Остросюжетный роман Вильяма Козлова «Поцелуй сатаны» охватывает период начала «перестройки», когда на смену оптимизму приходят отрезвление, разочарование, боль от содеянного в нашей стране. Неудержимо накатывается «девятый вал» жестокой преступности, пышно расцветают присущие всеобщему распаду пороки: проституция, наркомания, пьянство.
Герои романа пытаются в это смутное время отстоять свое достоинство, всячески борются со злом, свято веря, что Добро победит.
«Поцелуй сатаны» — второй роман тетралогии писателя, куда входят также романы «Карусель», «Черные ангелы в белых одеждах» и «Дети ада».
1.0 pusikalex.
1.01 вычитка, незначительные правки - HEO
Ревет ли зверь в лесу глухом,
Трубит ли рог, гремит ли гром,
Поет ли дева за холмом —
На всякий звук
Свой отклик в воздухе пустом
Родишь ты вдруг.
Ты внемлешь грохоту громов,
И гласу бури и валов,
И крику сельских пастухов —
И шлешь ответ; Тебе ж нет отзыва… Таков
И ты, поэт!
Столько милиции Николай Уланов еще никогда не видел. Люди в темно-серых шинелях, куртках с ремнями, синих фуражках с кокардами и в портупеях запрудили Невский проспект, окружили небольшую площадь у Казанского собора, сдерживая напиравшую на них толпу. Очередной митинг и, наверное, не санкционированный. Очень уж милиция настороже. У многих в руках опущенные резиновые дубинки. Два парня в теплых куртках взобрались на цоколь памятника фельдмаршалу Кутузову и, жестикулируя, что-то выкрикивали. Один из них, в вязаной шапке, размахивал трехцветным флагом. В толпе мелькали плакаты.
Несколько милиционеров пытались дотянуться до крикунов, но те ухитрялись увертываться: задирали ноги в кроссовках, укрывались за Кутузовым. Движение на Невском прекратилось, все больше прохожих напирало на жидкую цепочку блюстителей порядка. По лицам видно было, что они толком не понимают, что происходит, но стадный азарт уже охватывал даже случайно оказавшихся тут людей. Некоторые препирались с милиционерами, требовали пропустить их к памятнику, другие пытались силой прорваться. Слышались голоса: «Чей митинг-то? „Память“ или „Народный фронт“? „Народники“ с бородками, а эти из „Отечества“»…
Три парня и молодая розовощекая женщина бойко раздавали листовки, отпечатанные на ротапринте. С подписями, даже телефонами. Краем глаза Николай прочел: «Народный фронт»… Тут его кто-то сильно толкнул в бок и он резко повернулся, готовый дать сдачи. Толкнула высокая шатенка с папиросой в зубах. Глаза ее были устремлены на ораторов, выкрикивавших какие-то непонятные лозунги. По крайней мере, до Уланова они не доходили. Тем не менее, он почувствовал возбуждение, в нем поднимался протест против милиционеров, хотя они, в общем-то, вели себя довольно миролюбиво. Скорее всего, они и сами не понимали, что в данной ситуации нужно делать. Сцепившись руками, сдерживали напиравшую толпу. Много было молодежи, мелькали погоны и фуражки военнослужащих. Пожилые люди держались подальше от памятника.
— Почему не даете людям говорить?! — звонко прокричала шатенка, размахивая длинной рукой с папиросой, — Где же хваленая демократия, гласность?!
— Пусть бы лезли на собор, а они вцепились в Кутузова, — негромко проговорил Николай — Чего доброго опрокинут…
Шатенка метнула на него презрительный взгляд и не удостоила ответом. Нижняя губа у нее толстая и чуть оттопыренная, а карие глаза немного косят.
Март 1989 года был по-весеннему теплым, над Невским медленно проплывали голубоватые с желтой окаемкой облака, иногда скупые лучи невидимого отсюда солнца заставляли вспыхивать золоченый купол Казанского собора, песочного цвета высокие колонны мягко светились. На карнизах огромных окон топтались голуби, сверху вниз равнодушно поглядывали на гудящую и колышущуюся толпу. Милиционеры, наконец, стащили обоих ораторов с монумента и, всверливаясь в недовольную толпу, повели их к служебному «газику» с включенной мигалкой на крыше. Парни не сопротивлялись, но презрительно улыбались.
Уланову вдруг стало скучно, он вообще не любил толпы, и сюда его занесло совершенно случайно. Откуда-то из неведомых глубин его существа поднявшееся было стадное возбуждение постепенно исчезало, осталось ощущение какого-то самообмана: «Какого черта вдруг почувствовал себя недовольным, обиженным? Кем и чем? Уже готов был кричать, размахивать руками, ругать милиционеров, а сам толком и не знаю, что это за сборище? Может, разные ловкачи и провокаторы как раз и будят в толпе самые низменные инстинкты? Вот так, по-видимому, и совершаются разные перевороты, восстания, революции…»
Николай с трудом продрался сквозь густую толпу к Гостиному Двору. Стремящиеся к Казанскому собору молодые люди возбужденно спрашивали:
— Что, уже началось? Кого бьют?
Николай качал головой и усмехался: тоже — ничего не знают, а уже настроились воевать. Такие и раздумывать не будут — начнись заварушка — тут же, засучив рукава, ввяжутся. Этим нужно как-то утвердить себя в собственных глазах и показать другим, вот, дескать, какие мы смелые, отчаянные, никого теперь не боимся… На политику, идеалы им сейчас наплевать.
На пересечении Невского и Садовой толпа совсем поредела. Трамвай, звякая дребезжащим звонком и гремя колесами, медленно переползал Невский. Коренастый старшина в белых перчатках с раструбами и в сверкающих ваксой хромовых сапогах регулировал движение. Солнечный луч, вырвавшись из-за влажных железных крыш, пробежался по головам прохожих, бамперам машин, стеклянным витринам закрытых в этот воскресный день магазинов. Над Невским наискосок пролетели с десяток уток. С Фонтанки на Обводный канал. Всю эту теплую зиму провели они в Ленинграде, десятками, сотнями скапливаясь у мостов. А теперь полетят на свои родные гнездовья. Какая-то часть, может, останется в городе. Рассказывают, что летом, случается, мама-утка с десятком утят переходит проезжую часть в самом центре города.
Николай подошел к только что освободившейся будке телефона-автомата с разбитой стеклянной дверью — осколки весело посверкивали на тротуаре — набрал номер телефона. Несколько длинных гудков, и такой знакомый голос:
— Я слушаю.
— Через десять минут я буду у твоего дома, — сказал он.
— Я тебе уже сто раз говорила, я не хочу с тобой встречаться. Я выхожу замуж, Коля. Ты ведь не сделал мне предложения?
— За кооператора? Миллионера?
— Мне двадцать три года, и я хочу замуж. Я тебя два года, дорогой, ждала, пока ты был в армии, но ты вернулся и словом не обмолвился, что хочешь жениться на мне.
— Ты — ждала? — усмехнулся он — Не смеши!
— По крайней мере, замуж за другого я не вышла. И на письма твои отвечала.
— Послушай, Лариса, я хочу…
— Я знаю, чего ты хочешь, — перебила Лариса. — Не дави на меня, ради бога! Мы уже заявление в загс подали. У нас будет шикарная свадьба… — в ее голосе зазвучали горделивые нотки. Да, Лариска Пивоварова вся в этом: ей подавай шик, «бабки», «сладкую жизнь»…
— Я после свадьбы выкраду тебя у этого новоявленного буржуя, запрячу в нору подальше, а с него сдеру громадный выкуп! — пригрозил Николай.
— Решил заделаться рэкетиром? — смакуя словечко, поддела она. — Теперь это модно. Их даже в «Секундах» по телевизору показывают.
— Мы поделим с тобой нечестным путем нажитые деньги и счастливо заживем… — уныло балагурил он.
— Зачем мне с тобой делиться, если я и так все получу? — хихикнула она в трубку.
— Желаю счастья, Лариса — Уланов повесил черную трубку с изогнутым толстым проводом и, хрустя осколками стекла, вышел из кабины. Сколько он знает Ларису? Два года. Из них год он после института был в армии. Познакомились в какой-то неинтересной компании. До призыва Николай изредка встречался с ней, ходили в кино, на концерты приезжих знаменитостей, иногда, когда средства позволяли — в ресторан… Лариса предпочитала «Универсаль», где подавали ее любимые котлеты по-киевски. В армии было одиноко, и Николай стал писать ей. Лариса изредка отвечала. И письма ее были короткими и прохладными. После каждого письма у Николая портилось настроение. А вернулся в Ленинград и снова закрутил роман с Ларисой. У нее работали отец и мать, когда их не было дома, они занимались любовью…
Вот, как говорится, и вся любовь. Встречались раз-два в неделю, а как остальное время жили, что делали — это ни его, ни Ларису не интересовало. Да и зачем он ей нужен, когда подвернулся крутой мужичок? Неужели и впрямь кооператор? Николай слышал от многих, что ныне красивые девчонки перекинулись с продавцов, официантов и барменов на кооператоров. Эти сейчас у нас больше всех зашибают! Может, и ему, Уланову, податься в кооператоры? Государственный сектор разваливается, люди работают на предприятиях спустя рукава, а вот кооперативы процветают.
Нет, что-то было в этом уж слишком меркантильное. Николай закончил все-таки исторический факультет пединститута, поработал с год в школе, и его призвали на год в армию. Он еще в школе увлекался спортом: играл в футбол, занимался легкой атлетикой, борьбой, боксом. Попросился в десантные войска. Что это было: романтика или просто насмотрелся видеофильмов про крепких непобедимых ребят из разных спецподразделений? Ему нравился Сильвестр Сталлоне в фильме «Первая кровь», Чак Норрис, Чарлз Бронсон. Рост у него 185, натренированные мышцы. В институте занялся было каратэ, но скоро их шарашку прикрыли. Тренер оказался жуликом: его больше заботили червонцы учеников, чем сама борьба. Конечно, самым примитивным приемам он обучил, но все это так далеко от истинного искусства каратэ Брюса Ли — бывшего чемпиона мира.
Три месяца Уланов нигде не работает. Возвращаться в школу не хочется, после этого скандала… Николай отмахнулся от мрачных мыслей и прибавил шагу. Вот так всегда: как про школу вспомнит, так настроение сразу портится…
Он влился в бесконечную толпу праздных прохожих — в воскресенье магазины закрыты, а людей все равно полно! — и зашагал к Московскому вокзалу. Жил он в двухкомнатной квартире у бабушки на улице Марата, как раз напротив многоэтажной бани. Может, в сауну сходить? Вспомнил, что денег, как говорится, с гулькин нос, нечего шиковать! Билет в сауну вместе с простынями стоит два сорок, а у него всего за душой осталась пятерка. Конечно, бабка даст в долг, но как-то унизительно было здоровому парню клянчить деньги. Он сидит на мели, а некоторые люди не знают, как избавиться от денег! Сотни покупателей атакуют ювелирные магазины, хватают все, что лежит на витрине под стеклом. В стране инфляция, все дорожает, зарплату, пенсию увеличили, цены стремительно скачут вверх. Кооператоры за дефицитную рыбу заламывают цену до 13 рублей за килограмм. И берут! За кооперативной колбасой выстаивают по два-три часа, за водкой и того больше.
Люди не знают, куда деньги деть, а он, Уланов, с пятеркой в кармане! Вот они, гримасы перестройки…
То и дело в толпе прохожих мелькали розовые лица молоденьких девчонок с дымящимися сигаретами в зубах. Вроде бы, когда уезжал в армию, школьницы еще не осмеливались курить на улицах: покуривали на подоконниках в полутемных подъездах, на детских площадках, а теперь гордо вышагивают стайками, окруженные голубоватым дымком дешевых сигарет. Уланова это раздражало, он никогда не курил и не выносил сигаретного запаха. Наверное, с такими девчонками и целоваться-то было бы противно. С таким чувствительным носом, как у него, вообще приходилось туго. В казарме Николай задыхался от запаха пота, особенно ног. Если кто-либо из солдат ночью пускал «шептуна», ему снились выгребные ямы, помойки, не терпел он и дурной запах изо рта у гнилозубого старшины роты. Старался поменьше с ним сталкиваться, чтобы не выслушивать нотации.
Прекрасен, конечно, Ленинград, но почему так много людей на центральных улицах? В любое время суток. В рабочие дни и часы. Прямо какое-то столпотворение! Идут, идут и идут. Куда, спрашивается? Неужели вот так тупо двигаться в густой толпе приятно? Кстати, а куда он, Николай, идет? — На этот вопрос сразу и не ответишь. Куда двадцатипятилетний мужчина в воскресный день может направляться? В кино? Там очереди, в пивную — то же самое. Даже еще длиннее. Да и не тянет. К спиртному он, Уланов, равнодушен. Его раздражают длинные очереди в винные магазины. Иногда увидишь в толпе алкашей вполне приличного интеллигентного человека, который стоит с отсутствующим видом, будто его сюда случайно занесло. Стоят и миловидные женщины. Эти-то за что страдают из-за пьяниц? Наверняка выстаивают за бутылкой ко дню рождения или какому-либо семейному празднику. А без очереди не купишь.
Запах алкоголя и перегара тоже был невыносим для Николая Уланова. Он уже не раз клял свое обостренное обоняние, свой чувствительный нос. А гарь, выхлопные газы? Ей-богу, иногда хочется уехать из города в сельскую местность и заняться исконным русским делом: пахать и обрабатывать землю, выращивать телят, свиней или завести пасеку. Но Ленинград держит, не отпускает… Там, под Пермью, где проходил воинскую службу, вспоминал любимый Невский, Дворцовую площадь, Адмиралтейство, Петропавловку, Васильевский. И почему-то все эти архитектурные ансамбли представлялись без транспорта, без этой шумной, суетливой толпы…
Николай ловил иногда на себе взгляды молоденьких девушек, одной даже улыбнулся, но остановиться и завести банальный разговор не решился. Здесь срабатывало какое-то застарелое чувство стеснительности, хотя время наступило такое, что о стеснительности даже совсем молодые люди, школьники начисто позабыли. Теперь, наоборот, развязность, нахальство в ходу. Вон как нарочито громко гогочут парни в нелепых толстых синих в пятнах с сединой куртках и таких же штанах. На ногах — одинаковые кроссовки. Лица наглые, на всех смотрят свысока, задевают прохожих плечами и не извиняются. Да и девчонки ничуть не лучше. Когда парень в модной куртке небрежно сплюнул прямо Уланову на туфли, тот обернулся и ловко ухватил долговязого с прыщами на лбу парня за плечо.
— Вытри! — коротко сказал Николай, показав глазами на полуботинок.
— Чего еще? — удивился тот, — Поше-ел ты…
Уланов сдавил ему плечо, подтолкнул к ближайшей парадной, не доходя до входа в метро «Маяковская». Мимо шли и шли прохожие, не обращая на них внимания. Небольшие голубоватые глаза парня заметались: наверное, ищет дружков, но те уже по зеленому сигналу переходили Невский, по-видимому, направляясь в пивную, что на углу.
— Ну чего ты, лоб? — попытался вырваться парень; мягкий, поросший редкими светлыми волосиками подбородок его пошел пятнами — Пьяный, что ли?
— Ты, скотина, плюнул на меня! — сдерживая гнев, негромко заговорил Николай, — Нагнись, вытри хоть рукавом и извинись. Не то я вытру ботинок твоей прыщавой мордой!
Парень беспомощно озирался, но приятели уже исчезли.
Уланов поудобнее взял парня за грудки, напрягшись, оторвал его от тротуара и приподнял так, что голова того, простоволосая, с грязными длинными патлами, уперлась в дубовую коробку высокой двери.
— Я нечаянно, — пропищал парень, шныряя во все стороны глазами. — Ну ладно, ладно… я вытру. Подумаешь, делов-то…
Он нагнулся и рукавом куртки стер плевок с начищенного носка полуботинка, выпрямившись, взглянул в глаза Уланову и пробормотал:
— Гласность, демократия, а сами вон чего вытворяют!
Николай снова ухватил его за грудки:
— А как ты, пакостник, понимаешь гласность? Значит, демократия — это когда все позволено, даже плевать в ближнего, а гласность — это громко материться на улице и оскорблять людей? Так, что ли?
— Ну чего я тебе такого сделал? — вдруг захныкал верзила. — Вот ведь привязался! Будто я нарочно.
— В следующий раз будь аккуратней, — сказал Николай, отпуская его. Злость вдруг прошла, осталось легкое раздражение и еще запах немытого тела. Захотелось срочно руки помыть, но где это сделать? Если бы шел дождь, можно было бы подставить ладони под струю из водосточной трубы — Придешь домой, — прибавил Николай, — почитай в энциклопедии, что такое демократия.
— Я знаю…
— И еще один совет: сходи в баню, она тут за углом, и помойся, а то от тебя несет, как от помойки!
— Ненормальный! — пробормотал парень, шарахаясь от него. Он несколько раз оглянулся, прежде чем загорелся на переходе растопыренный зеленый человечек и толпа унесла его на другую сторону Невского.
«Может, поступить в милицию? — невесело подумал Николай — Не вышел из меня учитель — получится милиционер?».
И еще он подумал, мол, ладно, плевок на обувь — это пустяк, а вот когда тебе плюют в душу? Разве можно такое спускать всяким подонкам, которых вон как много развелось вокруг?..
У Московского вокзала мужчины и женщины торговали гвоздиками и гладиолусами, обернутыми в сверкающий целлофан. Николай машинально спросил, почем букет.
— Два пятьдесят, — с южным акцентом ответила женщина. — И не букет, а один гвоздик.
— Возьми у меня, дорогой, — гортанно заговорил черноусый мужчина в роскошной коричневой дубленке. — Девушка счастлива будет от такой подарок!
— Два пятьдесят… — пробормотал Николай. — Это же грабеж!
Запах вокзала, мелодичные гудки электричек, вид спешащих с хатулями и сумками на перрон пассажиров вызвал острую тоску по воле, чистому белому полю, лесу… Николай взял в кассе билет до Тосно и направился к электричке. Сунулся было к киоску купить газету в дорогу, но там, кроме нескольких безликих журналов, ничего не было. Ладно, он сядет в полупустой вагон и будет смотреть в мутное окно.
Грязный, обшарпанный город останется позади, а перед ним откроются белые заснеженные поля, будут мелькать зеленые перелески, а сойдет он на тихой станции, где виден высокий лес и пустынная обледенелая дорога. И пойдет он по ней куда глаза глядят…
Уланов лежал на застланной ковром тахте и бездумно смотрел в потолок. Длинные ноги его в шерстяных носках неудобно лежали на низкой деревянной спинке, на широкой груди покоился раскрытый зеленый том сочинений Владимира Соловьева. Он застрял на статье «Оправдание добра. Нравственная философия». Почему-то снова ставший модным дореволюционный философ давался с трудом, хотя некоторые его мысли и находили отклик в душе Николая. «Нравственный смысл жизни первоначально и окончательно определяется самим добром, доступным нам внутренне через нашу совесть и разум»… И дальше: «Разве вы не знаете, — говорит апостол Павел верующим, — что мы будем судить и ангелов? Если же нам подсудно и небесное, то тем более все земное».
Почему же тогда то, что совершил Николай Уланов в классе, обернулось для него злом? Он и сейчас убежден, что поступил правильно и во имя Добра, а не Зла. Если бы он в тот декабрьский день перед самыми каникулами сделал вид, что ничего не заметил, тогда бы и не было никаких неприятностей, но он, Уланов, все равно не простил бы себе этого. Где-то он вычитал, — разумеется, не у В.Соловьева — что добро должно быть с кулаками…
Снова и снова Николай прокручивал в голове происшедшее, пытался найти хотя бы какую-нибудь зацепку, чтобы обвинить себя и не находил…
До Нового, 1989 года оставалось всего три дня. Широкие окна двухэтажной средней школы выходили в заснеженный сквер. Чуть в стороне — спортплощадка. Толстые черные деревья шевелили костлявыми ветвями на ветру, унылые медлительные вороны лениво бродили возле стволов, чего-то выискивая. В восьмом «б», где заканчивался урок истории, было тихо. Николай Витальевич любил свой предмет и старался привить любовь к истории и школьникам, поэтому рассказывал им многое такое, чего не было в учебниках. Рекомендовал им читать некоторые книги В.Пикуля, В.Иванова. Директор даже сделал замечание, мол, не забивайте головы детям лишним материалом, им бы усвоить школьную программу…
Николай Витальевич в тот день рассказывал восьмиклассникам про царствование Екатерины Второй. Сидевший за третьей партой Миша Ляпин небрежно заметил: «Катя-то Вторая была великой блудницей… Имея столько любовников, как она успевала государством управлять?». У Ляпина продолговатая голова с рыжеватыми волосами, широкий приплюснутый нос и небольшие серые глаза. У носа на скулах рдели красные прыщи, возле подбородка — тоже. Рядом с ним за партой сидела в короткой джинсовой юбке и капроновых чулках Надя Силина. Круглолицая, улыбчивая, с вечно розовыми щеками и моргающими глазами. Училась она средне, однако у доски держалась вызывающе уверенно, крутила выпуклым задом, обтянутая свитером грудь у нее была не по годам полной. Нынешняя молодежь созревает рано, особенно девочки. Например, Людмила Барышникова — она сидела за первой партой — на вид совершенно взрослая девушка. Встретив ее на улице, никогда не подумаешь, что эта высокая, с фигурой взрослой женщины девушка — всего-навсего восьмиклассница.
На реплику Ляпина Николай Витальевич никак не реагировал, он знал, что Миша за свою жизнь не прочел и десятка книг. Историей он, как видно, тоже интересовался лишь в определенном смысле. Вызови его к доске, он наверняка начнет перечислять знаменитых деятелей той эпохи, делая акцент не на их заслуги перед Россией, а на любовную связь с императрицей.
До звонка оставалось десять минут. И тут Николай Витальевич заметил, как рука Михаила Ляпина полезла под юбку Нади Силиной. На наглой прыщавой физиономии мальчишки застыла этакая неприятная сладострастная улыбочка. Причем, видел, паршивец, что учитель смотрит на него, видел и продолжал своей лапой тискать толстые ляжки девчонки, которая тоже смотрела на учителя и глупо улыбалась вместо того, чтобы залепить наглецу звонкую пощечину.
Чувствуя, как нарастает гнев, Николай Витальевич спокойно сказал:
— Ляпин, встань и выйди из класса.
— А че я такого сделал? — огрызнулся тот — Сижу себе, помалкиваю и вас слушаю.
И хотя бы руку вытащил, так нет, продолжал держать ее под юбкой.
Силина попыталась рукой убрать его лапу, но тот еще выше задрал ей юбку. А наглая улыбка на его продолговатом невыразительном лице становилась шире. Соседи по ряду уже заметили происходящее и стали похихикивать. Уланов и раньше замечал, что некоторые ребята неловко и грубовато заигрывают со своими соседками по парте, но вот чтобы так нагло и безобразно — с этим он столкнулся впервые!
— Выйди из класса, Ляпин! — повысил голос Николай Витальевич.
— Я хочу еще про Катю-проститутку послушать… — осклабился Ляпин.
И тут самообладание покинуло Уланова, — наверное, для преподавателя это большой недостаток, — он подошел к ухмыляющемуся парню, схватил его за руку, как гвоздь из трухлявого дерева, выдернул из-за парты и почти на весу выволок в гулкий коридор, а там… не удержавшись, дал низкорослому пакостнику такого пинка, что тот, пролетев метра три, врезался прыщавой мордой в массивную доску объявлений… Как позже выяснилось, он рассек до крови скулу и набил несколько шишек на голове. Надя Силина у директора отрицала, что Ляпин залезал на уроке к ней под юбку, мол, преподаватель почему-то невзлюбил Мишу и вот сорвал на нем свое зло… Написали в гороно возмущенное письмо родители Ляпина. Были из гороно две комиссии, допрашивали Уланова, учащихся. Директор смотрел на него волком… В общем, Николай Витальевич вынужден был уйти из школы. Вот почему три месяца он без работы. Директор, Миша Ляпин, Надя Силина плюс педагогический совет начисто отбили у него охоту заниматься преподаванием. Кстати, в школе произошел незадолго до этого такой случай: учительница математики получила на уроке записку от семиклассницы: «Розалия Семеновна, что делать? Мне тринадцать лет, а я жду ребенка!». Учительница зачитала эту записку перед всем классом. Девочка, выйдя после уроков на улицу, бросилась под машину и только чудом осталась жива, но в школу больше не вернулась.
Нет, Уланова в школу не тянуло. Выходит, напрасно он заканчивал педагогический институт? После десятилетки хотел поступить в университет на отделение журналистики, но не прошел по конкурсу. Чтобы «заработать» стаж, два года служил в газете курьером. Последние полгода писал информашки и статейки на спортивные темы. Вроде, получалось. Но документы подал в педагогический. И был принят. После института всего и поработал-то в средней школе год. И после армии семь месяцев. А теперь вот безработный. В газетах утверждают, что в России нет безработицы… Может, он, Уланов, единственный безработный в своем отечестве?..
Николай полистал Соловьева и отложил в сторону: философ не ответит ему на простой вопрос, куда пойти работать, чем заняться. Вот скоро вернется бабушка из магазина, ничего не скажет, но во взгляде ее можно прочесть осуждение: дескать, сколько же ты, здоровенный мужчина, будешь слоняться без дела?..
Пожалуй, лучше уйти из дома. Натягивая брюки, свитер, Николай размышлял, куда пойти. К Ларисе? — Не стоит. Она, видно, всерьез решилась на замужество. Не надо ей мешать устраивать личную жизнь. На Ларисе Пивоваровой он не хотел бы жениться, да она и не пойдет за него. Лариса — девушка с запросами, зачем ей безработный, когда полно женихов с тугой мошной? Кооператоры… Наверное, есть среди них и честные люди, но больше жуликов. Бабушка дала ему семь рублей и попросила купить в кооперативном ларьке у Некрасовского рынка копченого палтуса. Так молодой разбитной продавец положил плоскую золотистую рыбину на весы, а сам за хвост придерживает, чтобы больше потянула… Уланов чуть было ему морду не набил. 17 рублей дерет за килограмм и еще жульничает!.. А другие? На Старо-Невском неподалеку от Московского вокзала — ярмарка. Когда Николай еще был при деньгах, купил Ларисе две коробки конфет — «грильяжу» и «птичьего молока». Все конфеты оказались с браком: «грильяж» — пережженным, а «птичье молоко» рассыпалось в руках.
У Ларисы хорошая фигура, пышные каштановые волосы, приятная улыбка. Она — приемщица заказов в ателье по ремонту верхней одежды на улице Жуковского. Там Николай тоже разок сдавал свои порванные джинсы в ремонт. Одно время, еще до армии, ему казалось что он влюблен, а когда вернулся и встретились, будто кошка пробежала между ними. Какой-то другой — деловой, озабоченной, меркантильной стала Лариса Пивоварова. Да и вообще за эти последние два года что-то в мире перевернулось: вдруг все вокруг заговорили о деньгах, вещах, видеотехнике, автомобилях, гарнитурах… И раньше это было, но не до такой степени. Многие знакомые Николая кинулись в предпринимательство. Историк, с которым на одном курсе в институте учились, продает с деревянного лотка сладкие кукурузные брикеты, другого — школьного приятеля — встретил в Апраксином дворе, где он бойко торговал пластмассовыми деталями к различным маркам автомобилей…
Из окна Уланов видел, как трое краснолицых мужчин, распаренных после бани, прямо на улице пьют из темных бутылок пиво. У гастронома выстроилась длинная очередь, наверное, сосиски выбросили. Накинув на плечи куртку, Уланов вышел на площадку. Замкнул дверь на два замка, рысью спустился с третьего этажа вниз. Небо низкое, пасмурное, под ногами слякоть, того и гляди опять дождь со снегом посыплется сверху. Вдоль тротуаров поблескивают лужи, прохожие держатся ближе к зданиям: машины, проносящиеся мимо, могут обдать грязными брызгами. Длинноухая серая собачонка сгорбилась у каменной тумбы и тоскливо смотрела на прохожих. Судя по всему, бездомная, даже ошейника нет. Увидев Николая, подняла голову, заелозила грязным хвостом по асфальту. «Свой свояка видит издалека…» — мрачно усмехнулся про себя Уланов. И впрямь, собачонка затрусила вслед за ним. Правда, на почтительном расстоянии. Опытный песик, знает, что можно и пинка схлопотать. Впрочем, Николай ко всем живым тварям относился доброжелательно. У животных, в отличие от человека, коварства и подлости нет.
Зайдя в будку телефона-автомата, опустил двухкопеечную монету в прорезь и набрал номер. Длинные гудки, наконец, чуть глуховатый недовольный голос Ларисы:
— Я слушаю. Але, але!
Он промолчал.
— Коля, это ты?
Сейчас бросит трубку. А что ей сказать? «Лариса, я тебя хочу»…
— Ну, хорошо, черт с тобой, я сейчас выйду. Где ты?
— Рядом, — улыбаясь, ответил он и насадил на рычаг черную трубку.
Собачонка подошла и, задрав лохматую голову со смышлеными глазами, посмотрела на него.
— Голодный, песик? — подобрел Уланов. — Сейчас что-нибудь придумаем!
Перешел дорогу и нырнул в гастроном, что размещался в полуподвальном помещении. Вскоре вернулся с куском вареной колбасы, про которую в газетах писали, что она колбасой и не пахнет. Однако бездомный песик с аппетитом сожрал стограммовый кусок, облизался и уверенно ткнулся влажным холодным носом в ладонь Николая. Вроде бы и глаза у него стали повеселее. Одно ухо в самом низу обкусано. Не иначе как на собачьей свадьбе…
Пивоварова жила на Разъезжей, неподалеку от комиссионного магазина «Мебель». Уланов минут пятнадцать пялился на обшарпанную дверь парадной, прежде чем оттуда вышла Лариса. Она была в короткой кожаной куртке и клетчатых брюках, широких в бедрах и сужающихся книзу. На ногах белые сапожки с блестящими пряжками. Вроде бы и прическа другая. Раньше длинные каштановые волосы свободно спускались на плечи, а теперь завязаны на затылке в пышный узел. Странная эта современная мода! У куртки широченные плечи с подкрылками, брюки мужские. Издали и не поймешь, девушка это или парень.
— Привет, — сказала Лариса и, зорко оглянувшись по сторонам, подставила щеку для поцелуя. Николай, нагнувшись, поцеловал, ощутив тонкий аромат духов и хорошего крема — А ты, Коля, настырный!
— Ты меня заинтриговала, — ответил он — За кого ты выходишь замуж? За жулика или нового советского бизнесмена?
В серых чуть выпуклых глазах девушки что-то мелькнуло, напомаженные губы тронула улыбка.
— Это ревность или простое любопытство?
— Мне интересно, кто теперь стал героем нашего времени, — сказал Николай. — За кого самые красивые девушки норовят поскорее выскочить замуж?
— Красивые девушки не любят неудачников, — ответила Лариса — Им не светит жить в коммунальной квартире, рассчитывая лишь на одну зарплату мужа-инженера, стоять в длинных очередях за разной ерундой и стирать в ржавой ванне пеленки.
Уланов хотел было разразиться длинной тирадой в защиту мужа-инженера, но промолчал: Ларису переубедить невозможно. Нужно было срочно придумать, куда ее повести. В ресторан? Отпадает… С его наличными и в мороженице делать нечего. В кино? В «Колизее» на Невском идет «Связь через пиццерию». В главной роли тот самый актер, который играл в «Спруте» честного комиссара полиции, выступившего против мафии.
— Куда мы пойдем? — спросила девушка.
— К тебе, — неожиданно сказал Николай — Твои ведь на работе…
— А ты нахал, Коля!
— Можно подумать, что я собираюсь жениться на кооператорше….
— А что? Это идея.
— Я не продаюсь… — многозначительно произнес Уланов.
— Сначала заскочим в магазин, — чуть поколебавшись, сказала Лариса. — У меня даже хлеба нет.
Серый песик проводил их до булочной, еще раз благодарно ткнулся носом Николаю в руку и деловито потрусил за следующим хозяином на час. На этот раз он выбрал низкорослого мужчину в резиновых сапогах с авоськой и зеленой шляпой на маленькой вертлявой голове.
Глядя, как разгуливает голая крутозадая Лариса по квадратной комнате, Николай снова подумал, что мода все-таки непостижимая штука! Иной раз вместо того, чтобы подчеркивать в молодой женщине женственность, стройность, она уродует ее. Кожаная куртка придавала Ларисе мужественность, свойственную юноше, а не девушке, бесформенные мешковатые брюки скрывали стройность фигуры. Куртки, брюки, свитера — все это одежда для молодых мужчин. Зачем же современная мода одела в мужское и девушек?..
— У тебя какие сигареты? — рассеянно спросила девушка, роясь в карманах своей куртки, брошенной на пол у тахты. Маленькие груди чуть заметно шевелились, распущенные волосы закрывали правую половину порозовевшего лица, укрыли круглое белое плечо.
— Я не курю, — буркнул Николай. Уж это-то она могла бы запомнить!
— Опять в городе хорошие сигареты пропали… — закуривая, произнесла Лариса.
— А как же твой… кооператор? Не обеспечивает американскими? — подковырнул Николай.
— Ты напрасно подтруниваешь над кооператорами, — выпуская голубоватый дым из обеих ноздрей, заметила Лариса. — Во-первых, все они большие работяги, во-вторых, мелочами не занимаются. Читал в «Комсомолке», как один кооператор-коммунист заплатил партийные взносы в размере девяноста тысяч рублей? Это значит — с трех миллионов.
— Фантастика! — вырвалось у Николая, — Я не могу в это поверить. Это какое-то надувательство.
— Газета надувает читателей, или кооператоры — государство?
— Издержки перестройки… — покачал головой Уланов. У него пятерка в кармане, а тут миллионами ворочают… И это была не зависть, а… А что, Николай и сам бы себе не смог ответить.
— Пусть даже в десять раз меньше он заработал, в сто — все равно это огромная сумма!
У девушки даже глаза заблестели от возбуждения. Она присела на край тахты, на которой под тонким клетчатым одеялом лежал Уланов. На бедро поставила хрустальную пепельницу с собачкой, разительно похожей на того самого песика, который нынче повстречался Николаю. Ноги у Ларисы полные, колени круглые с нежной гладкой кожей. Запах сигареты раздражал его, но приходилось терпеть. У него дома, на Марата, Лариса не курила. Там она вообще держалась скромнее и спешила поскорее в ванную одеться, подкраситься. Бабушка редкий вечер не ходила в театр, так что часа два-три после восьми у них было.
— Чем он занимается? — после затянувшейся паузы поинтересовался Николай.
— Павлик? — улыбнулась Лариса, — Он писатель.
— На кооперативных началах пишет книги? И сам их издает?
— Павлик пишет видеофильмы для любителей, — пояснила Лариса. — У него круглые сутки работают несколько видеомагнитофонов, накручивая десятки, сотни рублей. От клиентов нет отбоя. Он в сутки может заработать двести-триста рублей. Ты разве не знаешь, что трехчасовая кассета с видеофильмами стоит сто рублей?
— Вот, значит, какой он писатель! — рассмеялся Николай. — А что же ты будешь у него делать? Заряжать видеомагнитофоны кассетами?
— Посмотри, что мне Павлик подарил? — Лариса сунула ему под нос длинный острый палец с розовым ноготком и золотым колечком с маленьким бриллиантом, — Знаешь, сколько стоит? Три рубля!
— Рубля?
— Триста рублей, дурачок! — рассмеялась девушка, — А ты мне на восьмое марта преподнес букетик гвоздик.
Николай вспомнил, что за этот букетик из трех гвоздик он заплатил на Кузнечном ровно десять рублей пятьдесят копеек! А что делать? И люди, скрипя зубами от бессилия и злости, платили, сколько запросят. Это был самый настоящий разбой в Ленинграде! Продавцы цветов, наверное, собрали в Международный женский день самую богатую денежную жатву за весь год.
— Куда же мне с твоим Павликом тягаться, — вздохнул Николай.
— А ты и не тягайся, мой милый! — Лариса взъерошила ему густые русые с желтизной волосы на лобастой голове — Он будет моим мужем, а ты…
— Счастливым любовником? — продолжил он.
— Тебя что-то не устраивает? — серые глаза ее сузились и посуровели, — Может, это я тебе каждый день названиваю? Требую встречи?
— Извини… Я как-то еще не привык к роли отставного любовника.
— Как видишь, я тебя еще не отставила…
Она змеей залезла под одеяло, прижалась к нему, властно поцеловала. Ее проворные холодные пальцы заскользили по его телу. И эти легкие прикосновения были ему приятны. Что говорить, он привык к ней, к ее щедрому телу, требовательным ласкам, даже к равнодушию.
— У тебя гладкая кожа, — замурлыкала Лариса. Когда на нее в эти моменты накатывала грубоватая нежность, она всегда по-кошачьи мурлыкала и присюсюкивала, называя его лапой, котиком, пусей, барсиком, что коробило Николая — Если ты будешь паинькой, то твоя Ларисочка никогда тебя не бросит…
Женщиной она, конечно, была опытной и ласковой, ну а на дурацкие словечки, вроде пусика и барсика, можно и не обращать внимания…
Лариса как виртуоз-дирижер руководила Улановым в постели, в эти сладостные минуты у нее хватало благоразумия не сюсюкать и не произносить пошлых фраз, однако ее руки, движения красноречивее любых слов вели их обоих по проторенной дорожке к высшему пику наслаждения. А потом… потом опустошенный и тоже равнодушный, он лежал на смятой простыне и тупо смотрел на потолок, мечтая лишь об одном: чтобы Лариса, вернувшись из ванной, не заговорила и больше не дотрагивалась до него. Уж в который раз он ловил себя на мысли, что после бурного завершения их редкой в последнее время любви ему хочется поскорее одеться и уйти отсюда, но он знал, что женщина это почувствует и обидится. И он молча лежал и разглядывал на сероватом высоком потолке с простенькой рожковой люстрой пятнышко, напоминающее божью коровку.
— Коля, почему ты не захотел на мне жениться? — юркнув под одеяло, спросила Лариса. Ноги у нее холодные и влажные. — Ведь нам так хорошо вдвоем…
— Иногда, в постели… — про себя продолжил он — А стоит тебе ротик раскрыть, и мне становится тошно, дорогая… «кошечка».
А вслух произнес:
— Ты бы все равно от меня ушла. Ну кто я? Ты сама сказала — неудачник…
— Я не про тебя, вообще… — вяло запротестовала она.
— Меня турнули из школы… Да что нынче это за профессия — учитель? Когда любой кооператор в десять-двадцать раз больше зарабатывает, продавая на углу с лотка блинчики с саго или кукурузные брикеты… Да и учить по старым учебникам уже просто стыдно. А новых не написали. Чему ребятишек десятилетиями учили, что вдалбливали в головы — все это был бред сивой кобылы, ложь!
— А кто тебе мешает заняться бизнесом? — Лариса направила на него прищуренный серый глаз с коричневым пятнышком у самого зрачка. Глаза у нее небольшие, и она удлиняет их к вискам тушью.
— Ну, деньги — еще не самое главное в жизни…
— Про это я в книжках читала, — вставила она. — В старых лживых книжках, которые давно уже умные люди выбросили на свалку, вернее, сдали в макулатуру.
— Торговать я не буду, — сказал Николай, — Со школой, пожалуй, тоже все кончено.
— А дальше, что дальше? Не будешь ведь ты век раздумывать, чем заняться? — видя, что он замолчал, сказала Лариса. Она с интересом слушала его.
Что делать дальше — он пока не знал. Возможностей теперь открывается много. Кроме торговых кооперативов, есть ведь и научно-исследовательские, гуманитарные, даже изобретательские. Можно уехать из города в село и там попробовать себя в сельском хозяйстве. Уезжают ведь туда инженеры, даже кандидаты наук. Перспектива сменить городской удушливый климат на чистый сельский воздух и природу привлекала его, но, наверное, слишком он городской человек. Его родители и он сам родились в Ленинграде. Одно дело провести в деревне отпуск, а другое — поселиться там навсегда. Студентом он с приятелями и аспирантами института «шабашил» в совхозах Псковщины. Один раз за летний сезон заработали каждый по тысяче рублей. Построили вместительный скотник в Пореченском районе. Правда, и вкалывали с раннего утра до заката. Местные смотрели на них как на ненормальных. Сами-то работали в колхозе спустя рукава, иногда всей деревней запивали на неделю. Ревела некормленая, недоенная скотина, гибли телята, поросята… Эти шабашки оставили все-таки приятные воспоминания. Были и уловистые рыбалки, и купания в чем мать родила на тихих лесных озерах, и даже мимолетный роман с молодой агрономшей…
— Я уже один раз поторопился, поступил не в тот институт. Теперь не буду спешить, — уклончиво ответил он.
— У Павлика новенькая «девятка», — сказала Лариса. — А ты все ездишь на старых «Жигулях» с лысой резиной?
— Аккумулятор сел, а новый не достать. Так что пешком хожу.
— Хочешь, попрошу Павлика? Он все может.
— Как-нибудь без Павлика обойдусь, — проворчал Николай. Наверное, он сделал движение в сторону стула с одеждой, потому что Лариса резко приподнялась и спустила полные белые ноги на ковер. Он мельком отметил, что у нее желтые пятки, а костяшки больших пальцев немного оттопыриваются.
— Ты спешишь? — закинув вверх руки и поправляя волосы, спросила она.
— Куда мне спешить? — усмехнулся он, но и сам почувствовал, что в голосе прозвучали неискренние нотки. Уйти из этой душной и сумрачной комнаты с большой продавленной посередине тахтой ему уже давно хотелось. Его взгляд зацепился за безвкусную картину в позолоченной раме: растопыривший веером хвост с медалями павлин клюет из серебристого блюда вишни, причем каждая ягода размером с яблоко, сквозь павлиний хвост смутно вырисовывался кособокий терем, напоминающий китайскую пагоду. На широком облупленном подоконнике — несколько горшков с хилыми кактусами.
Они молча оделись. Лариса сложила простыню, одеяло и запихнула в светлый шкаф, поправила накидку на тахте, даже подняла с пола изогнувшееся серпом перо из подушки и сунула в пепельницу. За мутным в разводах окном виднелась желтая, с мокрыми потеками стена здания. Ни одного окна. Внизу громко мяукала кошка, урчал мотор, грохотали металлическими баками мусорщики. Из кухни доносился хриплый голос, занудливо выводящий: «Синий туман, синий туман»… Николай частенько слышал этот неприятный голос, глупые однообразные слова. Лариса не выключила репродуктор и дурацкая песенка все больше раздражала. Сколько бездарностей хлынуло в эфир, на телевидение! «Хрипачи» и поющие «хипачи» начисто вытеснили настоящее искусство. С утра до вечера завывают электронные инструменты, хрипят и сипят лохматые бородатые бездари в странных одеяниях, а иногда почти голые.
Николай поцеловал в темной прихожей Ларису. Губы ее были сухие и на поцелуй она не ответила. Опять чем-то недовольна! Всякий раз, уходя от нее, он чувствовал себя виноватым. По-видимому, Лариса Пивоварова принадлежала к тем людям, которые всегда морально давят на других, заставляя их чувствовать себя без вины виноватыми. На своем веку Уланов таких встречал немало.
— Я тебе позвоню, — произнес он на пороге дежурную фразу. Металлическая ручка держалась на одном винте. Мужчин в доме нет, что ли?..
— А может, не стоит? — возразила она. Четкий профиль ее отпечатался на фоне дверного проема кухни. Белая заколка едва сдерживала ее темные волосы, небрежно собранные в узел. На Ларисе стеганый сиреневый халат. Наверное, тоже подарок Павлика…
— Что-нибудь не так? — спросил он, сдерживая раздражение.
— Я тебе сама позвоню, — сказала она, нетерпеливо дернув плечом. Рот ее перекосился от сдерживаемого зевка.
— После свадьбы?
— Может, и до, — улыбнулась она. — Ты уж прости, Коленька, на свадьбу я тебя не приглашу.
— А я хотел величальную речь произнести… Твой Павлик лопнул бы от гордости, что ему такое сокровище досталось!
— Я рада, что ты обо мне такого высокого мнения, — произнесла она и зевнула. Глаза ее превратились в две щелки. Старая обшарпанная двустворчатая дверь захлопнулась. Со стены упал на цементный пол кусочек шпаклевки.
Казалось, небо совсем опустилось на крыши домов, на тротуары. Да и неба-то не было — сплошное туманно-серое колыхание. Проскочивший мимо «Москвич» обрызгал полу куртки и джинсы. Николай даже грозить кулаком шоферу не стал: кругом блестят лужи. Не по воздуху же им летать. У многих прохожих сумки в пятнах грязи. Это не от машин — от ног.
Встреча с Ларисой на этот раз не принесла большой радости. Конечно, ему было хорошо с ней, но вскоре снова вернулись апатия, скука. Если женщина уже не принадлежит тебе, то это чувствуется, даже если она и уступила. Надев свой стеганый сиреневый халатик, Лариса сразу отдалилась, тоже заскучала и даже не сделала попытки его удержать возле себя. Время-то до прихода ее родителей еще было. Пожалуй, это и к лучшему. Выйдя из парадной ее дома, он даже почувствовал облегчение. Может, не в женщине дело, а в погоде?..
Возле пятиэтажного с кариатидами дома на улице Марата собралась толпа. Она окружила лежащего в одном костюме на тротуаре мужчину. Одна рука неестественно завернулась за спину, ноги широко раскинуты. Николаю бросились в глаза новые красные туфли с желтой подметкой. От разбитой головы отделилась узенькая темная полоска крови. Она стекала на проезжую часть и растворялась в луже.
— Выпрыгнул из окна последнего этажа, — слышалось в толпе. — Вон, обе створки распахнуты! Коричневая штора торчит, видите?
— Может, выбросили?
— Говорят, сам. С минуту постоял на подоконнике, потом руки распахнул, будто с вышки в воду собрался прыгнуть, и а-ах! Я слышал сам вопль.
— Мог бы кому-нибудь на башку сверзиться… вон сколько народу!
— Не работают люди… Вот и шляются по городу.
— Последние товары скупают… Скоро гвоздя в магазине не увидишь.
С весело крутящейся синей мигалкой и сиреной резко затормозила милицейская машина, оттуда выскочили несколько милиционеров. Вскоре появился комментатор телевидения с оператором. Он решительно сквозь толпу направился к трупу. Зажужжала видеокамера, комментатор в кожаной куртке совал под нос прохожим округлый микрофон и задавал вопросы. Кое-кто коротко отвечал, а большинство отворачивались и отходили. Защелкал фотоаппарат, врач подоспевшей скорой помощи склонился над лежащим мужчиной, но, как говорится, и невооруженным глазом было видно, что тот уже покойник.
— Позавчера показывали в «Секундах» мужа и жену самоубийц, — глухо бубнил высокий мужчина в мешковатой куртке с капюшоном. Во рту — дымящаяся сигарета, глаза близоруко помаргивают — Взялись за руки и шарахнули с пятого этажа… Чего это они последнее время распрыгались?
— Кто? — неожиданно звонким голосом спросила молодая женщина в узком длинном пальто с широким кожаным поясом.
— Не воробьи же, — буркнул мужчина и неприязненно посмотрел на женщину.
— У человека, может, трагедия, а вы… распрыгались! — звонкий голос женщины прервался, она всхлипнула.
— Перепил он и все дела, — уверенно заметил другой мужчина — в зимней шапке и с покрасневшими глазами, — Я нагнулся, так от него алкоголем махануло…
— Это от вас разит, — заметила другая женщина.
— Граждане, разойдитесь, — сказал лейтенант, — К скорой помощи не пройти!
Самоубийцу уже положили на брезентовые носилки и понесли к задней дверце белого фургона.
Николай обошел толпу — она все увеличивалась — и зашагал к Невскому. Мимо проплыл роскошный синий «мерседес» с темными тонированными стеклами. За рулем сидел моложавый мужчина в клетчатой кепке, рядом — миловидная глазастая блондинка. Она улыбалась ярко накрашенным ртом. «Вот она, странная жизнь наша! — подумал Уланов — Одни кончают самоубийством, другие разъезжают на великолепных автомобилях…» Он успел заметить, что белый номер на пластмассовом бампере не дипломатический, а ленинградский. Есть же люди, которые за астрономические суммы покупают такие машины! Себя же он даже в самых фантастических мечтах не представлял владельцем современного «мерседеса». Ему даже наша давно устаревшая «Волга» недоступна. За нее южане, да и не только южане, готовы вдвойне-втройне заплатить.
«Надо съездить в автомагазин, — подумал Николай, — Может, аккумуляторы появились…»
Ему вдруг захотелось сесть на старенький «жигуленок» и укатить по мокрому шоссе куда-нибудь подальше от города, этой толпы, стелющегося по влажным крышам серого неба и насквозь пропитанного запахами города и выхлопных газов воздуха.
Николай старался не превышать скорость на Приморском шоссе, по горькому опыту знал — три дырки в талоне, — что здесь за каждым кустом может прятаться инспектор ГАИ. А шоссе здесь извилистое, сплошные повороты. И хотя придорожный лес насквозь просвечивает, а в низинах заметен грязноватый, весь в хвое и сучках, слежавшийся, обледенелый снег, милицейская машина могла быть в любом месте. Выскочишь из-за очередного витка шоссе, а инспектор с радаром тут как тут. Грачей не видно, а вороны разгуливают на обочинах. Умные птицы, не шарахаются от проезжающих машин, вот только непонятно, что они на мерзлой земле ищут?.
Аккумулятор Уланов купил, на удивление, без всякой очереди: сдал свой старый, вышедший из строя, и взамен приобрел новый. «Жигули» ему достались от деда, умершего два года назад. На спидометре сто тридцать тысяч километров, гараж у деда был металлический, рядом с домом, надо полагать, кузов не проржавел, дед покрыл днище антикоррозийкой, а порожки залил мовилем. Как бы там ни было, машина бегала, не требовала серьезного ремонта, так что до осени можно было в мотор и не заглядывать. Дед сам любил покопаться в машине, а Николай еще в студенческие годы с удовольствием помогал ему, так что немного в моторе и ходовой части разбирался, но раз в год ТО предпочитал все-таки делать на станции техобслуживания: слитком мудреные приспособления надо иметь, чтобы самому разобрать колесо или смазать подшипники.
Ехал Уланов в Сестрорецк, где на старой даче с зеленым забором круглый год жил его школьный приятель Виктор Чумаков. После десятилетки Чума, как его звали в школе, не стал поступать в институт, а сразу подался в торговлю. Несколько лет поработал продавцом в комиссионном магазине, в отделе культтоваров. Как и все в его возрасте Николай увлекался магнитофонными записями, а Виктор мог достать любые кассеты с самыми лучшими певцами и группами. И по довольно божеской цене. До армии Николай часто заглядывал в комиссионку на улице Некрасова, где Виктор работал. Тогда еще Чумаков жил у кинотеатра «Гигант», это позже продал свою однокомнатную квартиру, вступив в фиктивный брак, и обосновался в Сестрорецке. После комиссионки Виктор несколько лет в поте лица трудился официантом в ресторане «Приморский» в Гавани. Он не обижался, когда его называли «халдеем». В те годы начал заметно лысеть и сутулиться. При редких встречах Виктор хвастался, что зашибает за смену в ресторане иногда до ста пятидесяти рублей. Попутно он и подторговывал: скупал у загулявших моряков вещи, радиотехнику, а потом с выгодой для себя продавал. Виктор уже на третий год после школы обзавелся стареньким «Москвичом», затем сменил его на «Жигули», а теперь ездит на «восьмерке», мечтает о «форде» или другой какой-нибудь заграничной марке.
Уланов ехал к школьному товарищу по делу. На заднем сидении у него лежала завернутая в покрывало картина Коровина. Натюрморт. Дед очень гордился этой картиной, хотя Николай ничего особенного в ней не находил: блюдо, на нем яблоки, груши, сливы и каким-то образом попал туда огромный лиловый рак с растопыренными клешнями. Пришлось долго уговаривать бабушку, чтобы она разрешила снять картину со стены. Дело в том, что Николаю срочно понадобились три тысячи рублей, а Чума без залога и копейки не даст в долг. Картину эту Виктор у них на Марата видел и охотно согласился под нее дать три тысячи рублей. Понятно, подлинник Коровина стоил гораздо дороже, если Уланов не вернет деньги ровно через полтора года, то картина становится собственностью Чумакова. Бабушку Николай клятвенно заверил, что через год вернет деньги Виктору и картина снова будет висеть на стене над сервантом.
Перед Сестрорецком дорогу перебежал заяц. Он постоял серым столбиком на обочине, пошевелил чуткими с розовой изнанкой ушами и не очень поспешно, подрагивая белой пуховкой, пересек шоссе, углубившись в еловый перелесок. У Николая даже настроение поднялось: увидеть зайца утром на оживленном шоссе — это редкость! И он совсем не был похож на так знакомого нам по книжкам и мультфильмам пугливо-суетливого косого. В этом зайце даже чувствовалось некое достоинство. И уж трусом его никак нельзя было назвать.
Дача Чумакова с верхней надстройкой находилась на обсаженной высокими липами маленькой улице. Она обнесена ржавой проволочной сеткой с железобетонными столбами, крашеные металлические ворота с крепким запором. Узкая цементная тропинка вела к низкому крыльцу. Напротив — железный гараж. Николай поставил машину вплотную к воротам и услышал громкий лай. На цепи у забора металась низкорослая дворняга с добродушнейшей мордой. И действительно, когда Виктор вышел к калитке и повел гостя в дом, пес радостно набросился на него и стал ласкаться.
— Привез? — осведомился Виктор. Он был без шапки, в меховой безрукавке, на ногах — черные валенки с галошами.
Николай вернулся к машине, достал с заднего сидения картину в раме. Деловой человек Чумаков, ничего не скажешь! Сначала про картину спросил, а потом поздоровался. В просторной комнате с картинами на стенах и бронзовыми фигурками животных на полках Виктор первым делом развернул цветастое покрывало, извлек на свет божий натюрморт и, подойдя к окну, внимательно его оглядел, хотя не раз видел картину у Николая дома. Поставив ее к стене с выцветшими голубыми обоями, достал из резного деревянного шкафчика перетянутые черной резинкой потрепанные ассигнации.
— Пересчитай, — коротко бросил он.
— Я тебе верю, — улыбнулся Николай, запихивая деньги во внутренний карман куртки.
— Уговор — дороже денег, — сказал приятель. — Если в срок не вернешь деньги, картина моя.
— Верну, — ответил Николай. — Она бабушке нравится.
Потом они пили чай в другой маленькой комнате, примыкающей к кухне. Виктор сделал какие-то странные бутерброды: булку намазал маслом, а сверху положил малинового варенья и прикрыл тонким ломтем сыра. Николай впервые ел такие.
— Не скучно тебе одному? — поинтересовался он.
— Меня кое кто навещает, — со значением ответил Виктор — А мне в город теперь трудно выбраться: дом, собака. Синичек подкармливаю. Да и что в городе делать? Дождь, снег, слякоть. И дышать нечем. Не жалею, что продал квартиру.
— Хоть бы видеотехникой обзавелся, — сказал Николай. — Смотрел бы с «кое-кем» разные фильмы.
— Дорогая штука, — вздохнул Виктор.
— Это для тебя-то? — усмехнулся Николай. Он знал, что Чумаков патологически скуп. Прежде, чем решиться купить для себя какую-нибудь даже пустяковую вещь, он весь изведется, прикидывая, а не дорого ли заплатит и в будущем сможет ли ее продать с выгодой для себя? Вот приобрести по дешевке любой товар у моряков в ресторане, а потом втридорога продать знакомым — на это Виктор был большой мастак Тут он не колебался. Брал товар и оптом. Он чем-то напоминал Уланову бальзаковского Гобсека. Молодого современного советского Гобсека.
Виктор еще раньше рассказывал ему, что для того, чтобы шел трудовой стаж, он подыскал какого-то забулдыгу без паспорта, помог тому у знакомого человека оформиться кочегаром в котельную на его, Виктора, фамилию. «Негр», как называл пьянчужку Чумаков, топил котельную, получал за это бутылку и зарплату, а трудовой стаж шел Виктору.
— Зачем тебе понадобились деньги? — поинтересовался он, отхлебывая из фарфоровой кружки крепкий чай. Тут, надо сказать, он не скупился, заваривал всегда круто. И только индийский чай.
— Дом в деревне покупаю, — рассказал Уланов — В Новгородской губернии, дорога хорошая, рядом бор, озеро. Неподалеку от шоссе Ленинград — Москва. Брат подыскал, а у него — ни гроша.
— Пьет? — сразу смекнул Виктор.
— Было дело, — ответил Николай и нахмурился. Говорить на эту тему ему не хотелось.
— Зачем тебе дом? — поставив кружку, поинтересовался Виктор — Это же далеко от Ленинграда.
— А мне и хотелось подальше… Может, там возьму в аренду участок, разведу поросят или оборудую пасеку. Писали, что арендатор даже ссуду в банке может взять.
— И охота тебе со всем этим возиться? Ты же учитель?
— Бывший учитель, Витя, — сказал Николай. — Трудные, понимаешь, ребятишки пошли, а у меня, оказывается, нет терпения их воспитывать.
— Вышибли, значит? — Виктор все быстро схватывал. У него был математический ум. Ему не нужен и калькулятор, великолепно сам все считает!
— Я не жалею, современная школа тоже переживает кризис.
— Ты ведь такой всегда был правильный, — поддразнил Чумаков, — Вот и вытаскивал бы бедную школу из кризиса.
— Силенок маловато, — усмехнулся Николай, — Эта командно-административная система стоит на пути перемен, как скала.
— Взорвать ее надо…
Виктор облизал тонкие губы, отодвинул кружку с видом Петропавловской крепости, провел ладонью по розовой лысине. Светлые волосы у него когда-то завивались колечками, а теперь остались лишь на висках и затылке. В двадцатипятилетнем возрасте иметь такую обширную лысину — это редкость. Всегда сытое, розовое лицо Чумакова было круглым, большеротым, заметно выпирал живот, плечи по-женски покатые, движения плавные, неторопливые. Очевидно, и растительность на лице росла скудно, потому что даже синева не пробивалась на его всегда чисто выбритых крепких щеках.
— Да-а, я с тебя высчитаю проценты, как в сберкассе, — напомнил Виктор — Три процента. Это сто тридцать пять рубликов сверх той суммы, которую я тебе дал.
Чумаков своего нигде не упустит. Застраховался со всех сторон! И картиной и процентами.
— Денег у тебя много, Витя, а живешь ты скучно, — заметил Николай — Даже видео нет. Купил бы себе жену, что ли? Или арапчонка.
— Арапчонка? — круглое розовое лицо Виктора стало озадаченным. Глаза у него голубые и невыразительные.
— Это раньше петербургские аристократы покупали черных мальчиков, наряжали в ливреи и ставили их на запятки своих карет.
— Не верю я бабам, — помолчав, сказал Виктор. Меркантильные стали, наглые… Знаешь, что мне одна заявила? Говорит, это русские мужики придумали любовь, чтобы нам, женщинам, бабки не платить! Вот и женись на такой! Быстренько по миру с нищенской сумой пустит…
— Тебя не объегоришь! — усмехнулся Уланов, — Не все же такие, есть и порядочные женщины. На чем же тогда семьи держатся?
— Где они? Покажи хоть одну? Я имею ввиду молодых. Порядочных среди них днем с фонарем не найдешь. Читал про проституток, что ошиваются у гостиниц с иностранцами? Побольше академиков зарабатывают, причем валютой!
— Их тоже стали прижимать рэкетиры, — вставил Николай — И сутенеры.
— Слова-то появились у нас в обиходе, ну прямо из американских фильмов!
— Не то еще появится… — вырвалось у Николая, — Пока берем из-за границы все самое отвратительное.
— А чего ты, друг Коля, не женишься? — спросил Виктор. И глаза его хитро сощурились, как у сытого кота.
— Я?
— На честной, порядочной, которая тебе в карман не будет заглядывать?
— Карманы-то мои, дружище, пустые! — рассмеялся Уланов.
— Может, тут собака зарыта? Парень ты видный, рослый, а девочки нос воротят, ищут других, которые с бабками, машинами, дачами.
Чумакову не откажешь в логике! Вспомнилась Лариса…
— Любовь нынче подорожала, Коля, — продолжал Виктор, — Впрочем, как и все остальное… Где они, романтические девочки-комсомолки, которые влюблялись в метростроевцев, инженеров, стахановцев, лейтенантов из училищ? Куда они подевались? Погляди, какие телки бродят по Невскому, ошиваются у ресторанов и кафе? Наглые, курящие, могут запросто матом обложить, толкнуть и не извиниться… С такими при луне о звездах толковать не будешь! Веди в ресторан или выкладывай бабки, тогда снизойдет…
И в наблюдательности Виктору не откажешь. Подобное замечал и Николай, да что замечал! Сталкиваешься с такими девочками на Невском чуть ли не на каждом шагу.
— Может, врали нам писатели-поэты про чистую романтическую любовь? — разглагольствовал Чумаков, — Как врали и про многое другое? Была ли она? Или только в книгах? Мне вот в жизни ничего подобного пока не встретилось. Когда ишачил в ресторане, приходили к нам девочки… Плати «чирик», веди в закуток или в служебный туалет и делай с ней что хочешь. Иная пятерых за час пропускала. Были и такие, что за обед и рюмку водки собой расплачивались… А сейчас «чириком» не отделаешься — плати четвертак, а то и полтинник!
— «Чирик» — это сколько? — спросил Николай.
— Червонец, «рубль» — сотня, а «тонна» — тысяча, — пояснил Виктор. В его голосе звучали злые нотки, очевидно, очень не нравилось, что «любовь подорожала», он ведь привык все покупать по дешевке…
— Ну, а классики? — вяло возразил Николай, — Уж Шекспир-то не врал в «Ромео и Джульетте»? Или романтическая любовь Петрарки и Лауры? — Он вдруг подумал: чего он бисер мечет? Вряд ли Чумаков слышал про Петрарку и Лауру, а «Ромео и Джульетта» известны ему разве что по одноименному фильму. Вот что касается денежных дел, тут Витя — дока! Он без запинки скажет, какой сейчас в мире курс доллара, марки или фунта. Точно скажет, на сколько подскочили цены на антиквариат или на золото-серебро. Видно, сейчас он бизнесом мало занимается, боится вымогателей. Нагрянут на его тихую дачку, прижгут утюгом или паяльником и все накопленные ценности унесут. Теперь это часто случается.
— Не боишься тут один? — спросил Николай.
— У меня дом на охране, пара охотничьих ружей всегда заряжены, — неохотно ответил школьный приятель, видно, страх все же поселился в нем. Уж собаку-то мог бы позлее завести: овчарку или добермана-пинчера.
— Столько вокруг всякой мрази развелось, — заметил Уланов, — Грабежи, насилия, убийства! А по радио-телевидению взахлеб восторженно толкуют о демократизации правоохранительных органов.
— Скоро и до них доберутся, поглядим, как они тогда запоют!
— Кто «они»?
— А все, кто сейчас горло дерут про гласность и демократию, — махнул рукой Чумаков.
На крыльце Николая снова атаковал пес, прыгал на грудь, старался лизнуть в лицо. В нем прямо-таки клокотала неистребимая жажда ласки. Видно, хозяин не баловал его вниманием. На крыше железного гаража скучала под моросящим дождем рыжая кошка, ветер хлопал мешковиной, висящей на заборе. Тихо на улице, никого не видно, лишь стая воробьев расчирикалась на голом смородиновом кусте. На телевизионной антенне трепетал обрывок белого шпагата.
— Как пса-то звать? — спросил Уланов.
— Гарольд.
Не слишком ли благозвучное имя для обыкновенной дворняги? И где такую кличку Чумаков откопал для скромного, на редкость добродушнейшего пса? Однако спрашивать приятеля об этом Николай не стал. Поеживаясь на ветру в своей легкой синей куртке на молнии, протянул руку Виктору.
— Заезжай, — пригласил тот, — Иногда у нас выбрасывают в магазине кооперативный копченый палтус… Только подумать: четырнадцать рублей за килограмм! А ведь когда-то стоил полтора рубля.
— Ты тоже заходи, — сказал Николай. Хотя приятель и обложил его со всех сторон в смысле долга, он все же испытывал к нему чувство благодарности: деньги-то лежали в кармане, и дом в деревне Палкино Новгородской области уже завтра в это время будет принадлежать ему, Николаю Уланову…
Уже подъезжая к Ленинграду, он заметил, что дождь превратился в рыхлый пушистый снег. Он, правда, сразу таял на лобовом стекле, но обочины постепенно покрывались белизной, да и на стволах сосен появились белые пятна. Хотя зима 1989 года была на диво мягкой, все же в последних числах марта похолодало, вон даже снег пошел. Если ударит мороз, то ночью будет гололед на шоссе. Может, нынче же и махнуть в Палкино? Заехать на полчаса домой, попрощаться с бабушкой и — в Новгородчину?..
Идею купить дом в деревне подал старший брат — Геннадий, проживающий в Новгороде. Он был рыболовом и объездил всю Новгородчину вдоль и поперек, побывал почти на всех водоемах. Геннадию недавно исполнилось тридцать четыре года, по специальности он антеннщик — устанавливает на крышах коллективные телевизионные антенны. Может, конечно, соорудить и индивидуальную антенну, которая способна принимать ленинградскую и московскую программы. Он мог и телевизор починить, провести свет в дом, отремонтировать любую бытовую электротехнику. Так что на заработки Геннадий не жаловался…
Беда пришла к старшему брату с другой стороны: он еще лет десять назад пристрастился к алкоголю. Сначала выпивал, как и все, в выходные и по праздникам, потом втянулся, стал поддавать и на работе, тем более, что в халтуре недостатка не было. Начались прогулы, недельные запои. Два раза жена его отправляла лечиться в ЛТП, но не помогло. Жена с семилетним сынишкой ушла от него и, возможно, Геннадий совсем бы спился, но вдруг неожиданно для всех бросил пить. Правда, для этого пришлось ему съездить в Ленинград и полечиться у известного гипнотизера, а потом в довершение всего вшить «эспераль» на пять лет. Ему и бумагу вручили, что если запьет, то может быть смертельный исход. Правда, собутыльники брата утверждали, что все это — чистой воды обман: «эспераль» безвредна, и лечащегося алкоголика врачи просто запугивают, обманывают.
Геннадий и присмотрел в небольшой деревушке Палкино крепкий пятистенок. Дом стоял на берегу большого, вытянутого на несколько километров озера Гладкое. В пятистах метрах от берега виднелся небольшой, с двумя десятками высоких сосен, остров. Камышовые берега пологие, заболоченные, а повыше, на сухих местах, широко разбросали свои золотисто-зеленые ветви вековые сосны и ели. Боры в округе перемежаются березовыми рощами, еловыми и сосновыми перелесками, много заливных лугов. Геннадий говорил, что здесь есть грибы, ягоды, а в Гладком водятся судаки и угри. Вместе с домом, сараем и ветхой баней у воды Уланову досталась и еще довольно крепкая черная плоскодонка, на чердаке он обнаружил вершу и несколько садков. Из хлева они с братом решили сделать гараж. Для этого придется его немного расширить и удлинить. Николай видел, с каким энтузиазмом брат хлопочет на участке: спиливает на старых яблонях сухие ветви, вырубает выродившиеся смородиновые кусты, подправляет обвалившийся во многих местах забор из жердин. Наверное, у них с Геннадием одинаковая тяга к сельскому труду, к природе, к деревне. До института Николай, приезжая на каникулы в Новгород, часто бывал с братом на рыбалке. А вот как стал работать в школе, так и позабыл про рыбалку. Во время каникул ездил на Псковщину шабашить, а там на строительстве скотников было не до рыбалки…
В последних числах марта снова потеплело, солнце все чаще стало пробиваться из-за лохматых серых облаков, наполовину очистившаяся ото льда вода в озере начинала сверкать, так что глазам становилось больно. Пока лишь старый серый камыш шуршит на ветру у воды, а в мае все тут зазеленеет, поползут из глубины к солнцу на длинных лиловых стеблях листья кувшинок и лилий, поднимутся молодой камыш и светло-зеленая осока, закрякают утки в тихих заводях, над плесом закружатся озерные красноклювые чайки…
— В бане нужно пол перестелить, — нарушил приятные мечтания Геннадий. У него в руке лопата с отполированной ладонями рукояткой, железнодорожная фуражка — наверное, подарок деда — выгорела добела, на пластмассовом козырьке отпечатались пальцы.
— Когда топить будем? — спросил Николай. Он сидел на низкой скамейке у крыльца и чистил свечи от мотора. В консервной банке испарялся бензин. Напротив хлева стояли с поднятым капотом «Жигули». Металлический багажник на крыше пускал в глаза солнечные зайчики. На дверце красиво распласталась бабочка-крапивница. Длинные усики-антенны ее с крошечными шариками на концах изредка шевелились. Николай давно не испытывал такого спокойствия, умиротворенности, как сейчас. Серые облака передвинулись за сосновый бор, над головой плыли теперь пышные белые кучевые облака, а солнце светило совсем по-летнему. Светило, но пока не грело. Стоило налететь с озера ветру, как вода у берега подергивалась рябью, а обнаженным до локтей рукам становилось холодно. На сосне, что у бани, прибит скворечник, второй — на коньке крыши. Но скворцов пока не видно, лишь грачи бродят по кромке запущенного огорода. Стебли прошлогодних сорняков торчат из бурой земли, у забора приткнулся колодец под дырявым навесом. Брат утверждает, что вода в нем отменная, хотя Николаю показалось, что отдает болотом. Наверное, давно из колодца воду не брали. Дом-то два года после смерти старухи простоял без хозяина. Если не считать ласточек и ос, которые повсюду понастроили своих домиков.
— Надо будет к бане протянуть трубу, а в озеро опускать водяной насос, — озабоченно сказал Геннадий, — Включил — и потекла вода в котел и баки. Электричество я протяну сюда, в бане тоже нужно пару лампочек повесить.
— Крыша прохудилась, — кивнул на замшелую дранку Николай. — Нужно шифером покрыть.
— По-настоящему, надо бы всю баню перебрать: нижние венцы подгнили, печка растрескалась.
— Да-а, дел у нас, Гена, невпроворот, — вздохнул Николай. Обедали на кухне. Бревенчатые стены были оклеены зелеными обоями с серебристыми цветами. Во многих местах они прорвались и из прорех выглядывала серая свалявшаяся пакля. Самодельный крашеный стол шатался, скрипел, когда на него облокачивались. Половицы под ногами прогибались.
— Хорошо бы вагонкой изнутри все обить, — заметил Николай, — И пропитать олифой.
— Вагонка нынче стоит дорого, — вздохнул Геннадий, — Все подорожало в несколько раз.
— Я мечтал свою пасеку завести… Вон какие тут луга!
— Пожалуй, выгоднее сначала заняться телятами, — подумав, ответил брат. — А пчелы постепенно… Думаешь, такая простая штука? Я слышал, в этой местности какой-то клещ много пчелиных домиков погубил. Председатель дает нам заброшенный скотник, возьмем в банке ссуду, телят хоть сегодня бери в колхозе. Думаю, что к концу апреля уже можно будет их выгонять на подножный выпас. Трава уже вовсю лезет на солнечных полянках. Сколько штук возьмем?
— Возьмем? — удивленно взглянул на брата Николай — Тоже хочешь податься в арендаторы?
— А что? Заделаемся здесь первыми советскими фермерами. В стране жрать нечего, вот мы и будем поставлять городу мясо, овощи…
— Еще курочка в гнезде… — улыбнулся Николай, — Мясо, овощи! Когда это будет?…
— Мне здесь нравится, — улыбнулся Геннадий, глянул в окно, из которого открывался вид на заголубевшее озеро. — И потом, ты без меня не потянешь, Коля! Ты — городской человек, а я — сельский житель. У меня и в Новгороде на садовом участке конура стоит и два десятка яблонь. Я даже картошку там сажаю. Край наш запущенный, голодный, а тут мы всегда с рыбой будем. И потом — чем черт не шутит: договоримся с председателем и будем в Ленинград поставлять копченого угря и свежего судака. Там на эти деликатесы ой-ой какие цены! Сам говорил, что палтус холодного копчения стоит четырнадцать рублей килограмм. А это — угорь! Царская рыба. Я его буду ловить на переметы. Местные угря не ловят, да и судака берут сетями лишь для себя. Я знаю, это озеро богатое. Договоримся с председателем — озеро-то колхозное — браконьеров сюда не будем пускать. С удочкой — пожалуйста, а с сетями — от ворот поворот!
— А с работой как? Отпустят?
— Когда ты дал телеграмму, что дом берешь, я сразу же заявление подал, — усмехнулся Геннадий. Это на него похоже: решает в одиночку и все молчком! Может, брат все заранее продумал и его, Николая, незаметно подтолкнул к решению купить дом? После развода с женой Геннадий оказался на мели. Жена разменяла их трехкомнатную квартиру, пока он лечился в ЛТП, себе выменяла отдельную двухкомнатную, а ему досталась комната в коммуналке. Так что за жилплощадь брат держаться не будет. Ну что ж, вдвоем они горы своротят, конечно, если Гена не сорвется и не запьет, тогда все полетит к чертям… Когда у него был запой, он все пропивал, даже последнюю рубашку.
Будто прочитав мысли брата, Геннадий сказал:
— С водочкой я завязал. Накрепко и навсегда. В этом отношении, Коля, можешь быть спокоен. Десять лет я из жизни выбросил, теперь хочу по-человечески пожить. Пьяное скотство — это почти то же самое, что смерть. И не гипнотизер помог мне, я сам решил. Но зная, что человек слаб, а водка сильна, вшил ампулу в бедро. Уже год в рот не беру, и не тянет. А на пьяниц смотреть тошно! Как увижу у ларька бедолагу, так с души воротит. Даже не верится, что сам таким был.
Два дня спустя Николай, все обдумав, сказал брату:
— Ты, Гена, тут начинай разворачиваться. Я, конечно, во всем буду помогать, но ты прав — я городской человек и мне от города пока трудно оторваться, пуповиной прирос. Хорошо тут, душа радуется, а сердце вот уже щемит: Ленинград зовет! Дел там у меня еще много разных…
— На личном фронте?
— И это тоже, ответил Николай, — Так вот сразу все оборвать я не могу… И потом, мне перед самым отъездом сюда сделали интересное предложение: вступить в издательский кооператив «Нева». Буду книжки редактировать, прозаиков и поэтов. Понимаешь, это как-то ближе к моей гуманитарной профессии. В армии я в газету писал, даже в «Комсомолке» напечатался. И когда-то стихи писал…
— В стенгазету, — вставил брат.
— Штук пять опубликовал в армейской газете, — улыбнулся Николай — Ну, лавры поэта меня не прельщают, таких стихоплетов, как я, сейчас пруд пруди! Вот помочь талантливым людям поскорее выпустить на кооперативных началах книжку — это хорошее дело! По крайней мере, меня это привлекает.
— Летом придется здесь вкалывать, а зимой редактируй свои, то есть чужие книжки, — рассудительно заметил брат.
— Там видно будет, — уклончиво ответил Николай, — Может, у меня еще ничего и не получится. Дело-то для меня тоже новое. Обещали дать на пробу повесть молодого автора.
— У меня есть один алкоголик, который с удовольствием поживет тут с нами…
— Не хватало нам еще алкоголиков!
— Ну, он еще не совсем конченный человек, — усмехнулся Геннадий — Я умею его держать в руках. Он нигде сейчас не работает, а умеет делать все. Будет пять дней в неделю на трезвую голову ишачить на пару со мной, а в субботу и воскресенье придется его угощать. Зарплата ему ни к чему — он сразу бросает работу и пока все не пропьет, его не увидишь. Поэтому придется спиртное выдавать ему порциями в выходные дни. Так что ты из Питера привези ящик водки. Коляну или Чебурану — так его зовут — надолго хватит. После работы больше двухсот граммов я ему не буду выдавать.
— Паспорт-то хоть есть у него?
— Документы в порядке, даже квартира есть, но с семьей давно не живет, его туда и на порог не пускают. А руки золотые: печки кладет, маляр, штукатур, плотник. Да ты его знаешь… Помнишь, три года назад мы летом — шабашили под Невелем? Невысокий такой, красноносый парень? Ну, он еще в волчью яму провалился? Мы его веревками вытаскивали…
Теперь и Николай вспомнил Чебурана. Маленький, кряжистый, с темным улыбчивым лицом и типичным голосом пьяницы, Колян был услужливым, невзыскательным к еде и питью. Он пил водку, «бормотуху», самогон, брагу, уважал и одеколон. Причем если были деньги, то покупал даже дорогие духи…
Шабашники во время халтуры не пьют и Чебуран терпеливо дожидался своего часа: получал заработанные за два-три месяца деньги и ухитрялся с такими же, как и он, пьянчужками все пропить за неделю-полторы. Будь это 500 рублей или тысяча. А когда все работали, он не отставал и не надоедал, мол, дайте выпить. Этот странный тип современного пьяницы появился в середине восьмидесятых годов, когда с водкой в провинции стало трудно. Подобные чебураны нанимались шабашниками и трудились не за деньги, а за еду, кое-какую одежонку и главное — за водку. Пока водки нет и не предвидится, они работают наравне со всеми и в общении вполне нормальные, даже симпатичные, рассудительные люди, но как только на горизонте появляется бутылка, их будто подменяют: глаза загораются, движения становятся суетливыми, все у них из рук валится, ноздри раздуваются… Кончилась пьянка и они, переболев похмельем, снова становятся, как говорится, в строй.
Когда-то Геннадий на равных пил с Чебураном, а теперь вот берет над ним трезвое шефство…
— Работает Колян хорошо, — продолжал брат — Без него я как без рук. Я с ним прошел три или даже четыре шабашки. Нет такой работы, которую он бы не мог выполнить. Но за ним нужен глаз да глаз. Он не нахал и не клянчит: сколько нальешь, и ладно. Я ему не позволяю надираться…
Они сидели на опрокинутой лодке. Солнце клонилось к зубчатой кромке бора, облака будто замерли над озером, отчетливо отражаясь в золотистой воде. У берегов она была темнее, а на плесе сверкала, переливалась. Там играла уклейка. Скоро начнется нерест щуки. За одну ночь истончившийся ледяной покров у острова растаял, будто опустился на дно. Лишь в лесных оврагах можно еще было увидеть островки присыпанного прошлогодней листвой и трухой снега. На изгороди соседа Ивана Лукича Митрофанова висела подновленная верша. Слышался стук молотка, сосед что-то мастерил на верстаке у сарая. Озеро Гладкое простиралось вдаль, уже от острова надвигался вечерний голубоватый туман, к ночи он подберется к самому берегу, окутает прошлогодние поникшие камыши, ивы, выползет на луг. Метрах в пятидесяти стоит баня соседа, а дальше — бани других односельчан. В Палкино всего-то полтора десятка дворов. В трех километрах от деревни правление колхоза «Путь Ильича». Все мужчины каждое утро отправляются на велосипедах и мотоциклах в бригады на работу, пожилые женщины занимаются по хозяйству. Ранней весной и осенью слышно, как на полях работают тракторы и комбайны. Неподалеку от озера на той стороне — молочная ферма. Когда дойка, слышен вой моторов. У соседа Митрофанова они берут молоко. По 50 копеек за литр. А вот картошки сосед ни ведра не продал и вообще предупредил, чтобы они все съестное привозили из города, здесь, мол, даже яйцо не купишь. В сельмаге тоже не разбежишься: хлеб, кое-какая крупа, каменные пряники и ржавое венгерское сало в витрине.
Изредка забрасывают кооперативную колбасу по 8–9 рублей за килограмм.
Со стороны бора пересекал озеро ворон. Он летел медленно, лениво взмахивая широкими крыльями, повернул крупную отливающую вороненой сталью голову в их сторону, негромко каркнул. Огромный величавый ворон был весь облит солнцем. Черный клюв сиял бронзой.
— Наверное, его территория, — закуривая, сказал Геннадий. Серьезная птица. Гордая, людей сторонится, не то что вороны-сороки.
— Надо бы нам собаку завести, — произнес Николай. Он давно мечтал об этом, но бабушка была против, мол, от собаки шерсти много, грязи, потом, выводить ее нужно часто, да и вообще в городе собака ни к чему. Животному нужен простор, воздух, а в городе на собак все косо смотрят.
— Охотничью? — спросил брат.
— Мы же с тобой не охотники? — возразил Николай — Овчарку или лайку.
— Мне нравятся спаниели. И еще колли.
Николай и Геннадий совсем не похожи друг на друга: у них разные отцы. Геннадий еще выше брата, волосы у него каштановые, с седой прядью у виска, он сутул и длиннорук. Продолговатое лицо обычно хмурое, редко скупая улыбка тронет его сухие обветренные губы. Глаза темно-серые, небольшие, походка неторопливая, тяжелая. Геннадий предпочитает носить кирзовые сапоги, брезентовые куртки и темные рубашки. Сейчас он живет один и вид у него несколько запущенный, даже не побрит. Он признался, что домашнюю работу не любит: пуговицу там пришить, белье выстирать…
Николай, наоборот, выглядит рядом с братом щеголевато: он в джинсах, светлой куртке из плащевого материала, синяя рубашка с карманчиками и молнией. На ногах — красивые заграничные кроссовки. Николай строен, широкоплеч, движения у него стремительные, походка легкая. Он напоминает тонконогого джигита или танцора на сцене. Волосы цвета спелой ржи длинные, закрывают уши и спускаются на воротник куртки, глаза светло-серые, иногда становятся прозрачными, как озерная вода, крепкий подбородок с чуть заметной ямочкой, что придает Николаю добродушный вид. В нем ощущается физическая сила, спортивная закалка.
Если Геннадий сидит на лодке спокойно, пуская изо рта вонючий сигаретный дым, то Николай вертится, длинной ногой чертит на влажном песке поперечные линии, то взглянет на чаек, покачивающихся на плесе, то, сощурившись, вглядывается в узкую багровую полоску над бором. Красиво очерченные губы то и дело трогает задумчивая улыбка. Николай улыбается чаще брата, и улыбка у него светлая, белозубая.
Когда мать во второй раз вышла замуж, Геннадию было десять лет. Он остался с отцом Снеговым в Новгороде, а мать переехала к мужу в Ленинград, там и родился Николай. Старший брат после восьмого класса поступил в ПТУ, затем окончил техникум. Два года заочно учился в электротехническом институте, но пьянка не дала закончить.
Николай близко сошелся со старшим братом, когда проходил двухмесячную практику в Новгороде, он жил на квартире у Геннадия. Ему казалось, что у брата все хорошо: симпатичная жена, ребенок, отдельная квартира. А потом все рухнуло и Геннадий остался один. Жена его вышла замуж за артиллерийского капитана и уехала из Новгорода в Закавказье. С тех пор Геннадий ни разу не видел своего ребенка, алименты у него исправно высчитывали из зарплаты — об этом жена позаботилась. Даже из ЛТП по исполнительному листу высылали ей деньги. Геннадий одно время часто приезжал к Улановым в Ленинград, шлялся по пивным и кабакам, два раза попадал в медвытрезвитель, и Николай исправно вносил за него штраф. Бабушка ворчала, но терпела. Все это было в годы безобразной пьянки, а сейчас братишка держится. Хочется верить, что он покончил с этим страшным пороком навсегда. Для Николая выпивка никогда не была помехой в жизни. Пил он редко, неохотно, а если, случалось, перебирал, то потом надолго испытывал стойкое отвращение к спиртному. Николаю скучно было в пьяных компаниях: знакомые на глазах глупели, несли всякую чушь, задирались, возбуждались, начинали при женщинах материться — все это угнетало Николая. Особенно досаждали доброхоты, которые уговаривали выпить, мол, живем однова, гуляй, пока молод да красив…
Наверное, поэтому Николай стал избегать компаний, застолий. Начавшуюся к середине восьмидесятых годов борьбу с пьянством приветствовал, по нему, хоть бы ввели в России сухой закон. Его раздражали длинные очереди в винные магазины, разговоры о водке и вине: где, что и когда выкинули в продажу… Может, потому и друзей у него было мало.
В 1986 году в автомобильной катастрофе погибли мать и отец. Они поехали на «Жигулях» в отпуск к знакомым в Пярну. Неподалеку от этого курортного городка в них врезался тяжелый грузовик. Отец погиб сразу, а мать с тяжкими переломами и ушибами умерла в больнице.
Через год после этой трагедии умер дед-железнодорожник и Николай остался в двухкомнатной квартире вдвоем с семидесятилетней бабушкой Лидией Владимировной. Старая ленинградка, она пережила здесь блокаду, до 65 лет работала гримершей в Пушкинском театре. На всю жизнь осталась фанатичной театралкой. Не пропускала ни одной премьеры, на некоторые спектакли ходила по нескольку раз. В ее комнате были развешаны портреты известных артистов с размашистыми дарственными надписями, афиши, театральные программки, где указывалась и фамилия бабушки. К ней на чай, а Лидия Владимировна готовила замечательный чай, заглядывали театральные работники: гримеры, парикмахеры, бутафоры и старые актрисы. Бабушка считалась специалистом в своей области и иногда ее на неделю — две приглашали в театр поработать. Даже один раз взяли на гастроли в Чехословакию. Для нее это был праздник.
К внуку Лидия Владимировна относилась хорошо, не раз говорила, что с его внешностью надо было поступать не в педагогический институт, а в театральный. Глядишь, стал бы уже знаменитым артистом! Профессию артиста бабушка считала самой значительной в наш век. Никого так народ хорошо не знает, как своих любимых артистов. И никто такого сильного воздействия не оказывает на народ, как артист. Телевидение, кино сделали эту профессию самой престижной в мире. Не случайно же американцы на два срока избрали своим президентом бывшего голливудского артиста Рейгана.
Николай так не считал, но с бабушкой не спорил. Кстати, заядлым театралом он не стал, ходил, конечно, на самые популярные спектакли. Бабушка могла достать билет или контрамарку на любой спектакль. На трезвый взгляд Уланова, театр в Ленинграде переживает кризис: мало хороших пьес, а конъюнктурные постановки теперь привлекают разве что приезжих, ленинградцы остыли к своим театрам. И артисты хорошие, имена громкие, а спектакли слабые, примитивные… Однако с бабушкой спорить на эту тему было бесполезно: театр — ее последнее прибежище в этой сложной и беспокойной жизни.
Над головой раздался тонкий свист — низко пролетели три крупных утки. Смаху приводнились за спутанной стеной камышей, послышались кряканье, плеск.
Осыпавшиеся камышовые шишки закивали лысыми длинными головами, просыпая в тихую воду остатки коричневого пуха. Багровая полоса над бором все ширилась, узкие облака окрасились в желтый цвет, изумрудно засветились вершины сосен и елей, сиреневый туман уже до половины окутал остров. К вечеру стало прохладнее, а ночью вполне возможен небольшой мороз. Теплая, дождливая в этом году зима мстит холодом ранней весне. На плесе тяжело бултыхнуло, наверняка ударила щука. А может, и красавец судак. Брат пока в этом году еще не опробовал на Гладком свои снасти. Недавно лед сошел, даже цвет воды был холодно-леденистый. Без зелени-осоки, камышей и кувшинок — озеро кажется голым, холодным. Ни одна морщина не потревожит зеркало, каждое облако рельефно отражается в нем.
— И все-таки лучше, если бы ты до осени не связывался с издательским кооперативом, — произнес Геннадий. — Скоро все тут оживет, зазеленеет, скворцы прилетят, ласточки, трясогузки… А в городе гарь и газы… Я бы не выдержал долго в городе.
— Выдерживал же в Новгороде.
— Новгород — это не Ленинград, — возразил брат — У нас нет такой загазованности. Теперь у вас даже и радиационный уровень в городе объявляют.
— Съезжу в Ленинград, потолкую с председателем кооператива, а там видно будет… — ответил Николай, подумав, что и впрямь не худо бы остаться тут на все лето, помочь брату привести хозяйство в порядок: в доме нужно перегородку убрать, выбросить с чердака накопившийся хлам, разобрать хлев, а на его место поставить гараж с мастерской, не помешала бы на пригорке у забора летняя кухня. Дел, конечно, невпроворот.
— Завтра утром отчаливаю, — сказал Николай, — Составь список, что в Ленинграде купить. У меня еще триста рублей осталось…
— Я тебя разбужу, — поднимаясь с лодки, сказал Геннадий. — Небось, в городе привык поздно вставать, а я в семь вскакиваю, как штык!
— Сделай еще пару скворечников, — сказал Николай, — Да и эти… — кивнул он на домики у забора — Надо бы подремонтировать. Вон крыша у одного провалилась.
— Надо шифером дом крыть, — заметил брат, — На потолке после дождя появляется плесень. Не обратил внимания?
— Взялся за гуж, не говори, что не дюж, — вздохнул Николай, — Перелопатим мы тут с тобой все, Гена! Надо вот только деньжат подзаработать. Наши телята еще на свет не появились, а пчелы — не вывелись… А деньги нужны сейчас, немедленно.
— А бабушка? Неужели на старость не накопила?
— Бабушка живет в театральном придуманном ею мире, где деньги — не главное в жизни, — усмехнулся Николай. И потом, неудобно просить у нее, она и так меня третий, месяц содержит. И даже на карманные расходы выдает.
— Я тоже гол как сокол, — шагая впереди по тропинке к дому, сказал брат. Большая часть моей зарплаты уходит на алименты. Могу, конечно, подхалтурить на антеннах, но ведь и тут работы до черта. Не стоит разбрасываться.
— Жизнь — такая штука, что все рано или поздно поставит на свои места, — философски произнес Николай, — Я верю в это.
— Блажен, кто верует, — пробурчал, не оборачиваясь, брат.
Николай резко остановился у крыльца, точнее, это было даже не крыльцо, а цементная нашлепка перед дверью, взглянул на закурившего брата и торжественно продекламировал:
— Чьи стихи? — помолчав, спросил Геннадий.
— Николай Гумилев, бабушка принесла его сборник стихов.
— Привези почитать, — сказал брат.
Что за черт! — выругался обнаженный до пояса Николай, крутя никелированный кран в ванной, — Опять горячей воды нет?
В приоткрытую дверь ванной заглянула бабушка. Пепельные с голубизной волосы у нее забраны на маленькой голове в пук, длинный синий халат перетянут в талии махровым полотенцем. Бабушка ниже среднего роста, худощавая и выглядит моложе своих лет. А когда перед походом в театр наведет на себя лоск — у нее набор французской косметики — ей не дашь и пятидесяти.
— Соседка вчера говорила, что в подвале поселились какие-то комжи или домжи… Грязные, волосатые, и с ними девчонки.
— Бомжи, — пробурчал Николай, чистя зубы.
— Почему двери не закрывают? — продолжала бабушка. — Они ведь могут дом поджечь. Курят, пьют. И куда милиция смотрит?
— А дворник? — покосился на бабушку Николай. — Почему он эту бездомную шпану не выметет из подвала?
— У нас в доме не живет дворник. Анастасия раз в неделю приходит из соседнего дома. Потому и грязь на площадках, окурки и бутылки на подоконниках.
Лидия Владимировна по привычке заглянула в зеркало над раковиной. И Николай совсем рядом со своим запятнанным зубной пастой лицом увидел гладкое, ухоженное лицо бабушки. Глаза у нее светло-голубые, будто выцветшие, ресницы редкие, у глаз тонкие сетки морщинок, выдает и дряблая шея ее семидесятилетний возраст.
— Замок-то могла бы уж повесить на дверь?
В этот момент перестала течь и холодная вода. Выхватив зубную щетку изо рта, Николай вытерся полотенцем, сколупнул ногтем белое пятнышко пасты с верхней губы и, отстранив от двери бабушку, бросился в свою комнату. Быстро оделся, в прихожей набросил на себя куртку, надел полуботинки.
— Ты не очень уж, Коля, не расходись, — предупредила бабушка. — Они ведь хулиганы, а ты горячий… Наверное, у них и ножи есть… — она проворно юркнула на кухню, принесла оттуда столовый нож с мельхиоровой ручкой, — Для самозащиты.
Николай взял из ее маленьких рук тупой блестящий нож, положил на полку вешалки.
— Я думаю, мне понадобится обыкновенный ремень… — сказал он.
— Ты что, вязать их собираешься?
— Свари мне кофе, — пробурчал Николай, выходя на лестничную площадку.
Оцинкованная дверь в подвал была приоткрыта, забранные металлической кой решеткой окна лишь до половины выходили во двор. На Николая пахнуло теплом, застойной водой и еще какими-то незнакомыми тяжелыми запахами. Первое, что он увидел, ступив на цементный пол со света, — это огромную лужу, мрачно поблескивающую посередине просторного помещения с низким неровным потолком. У толстых труб в коричневой изоляции на ящиках из-под вина и какой-то ветоши расположились кружком человек пять. Когда глаза привыкли к полумраку, Николай разглядел их: три лохматых бледнолицых парня в грязной измятой одежде и две молоденькие девчонки в джинсах и капроновых куртках. За их спинами видны были чугунные водяные краны. Из одного бежала тоненькая белая струйка. В сыром подвале было тепло, даже душно. Все пятеро курили какие-то длинные коричневые сигареты, возле их ног была расстелена красочная афиша с портретом Аллы Пугачевой, на ней бутылки с «пепси-колой», алюминиевые кружки, открытые консервные банки с минтаем и начатая буханка круглого хлеба. Тут же валялось несколько темных бутылок из-под вина.
— Приятного аппетита, братцы-кролики, — сказал Николай, остановившись перед ними. Чтобы обойти разлившуюся на цементном полу лужу, ему пришлось двигаться боком, прижимаясь спиной к трубам. Он наступил на бутылку и чуть не растянулся.
— Вали отсюда, лоб, — небрежно посоветовал парень, глядя куда-то мимо Николая. — Помещение занято, а чужих мы не принимаем.
— Ну чего таращишься? Мы ведь можем и рассердиться, — растягивая слова, промямлил второй. На первый взгляд, у всех трех парней одинаково невзрачные, давно немытые лица, которые трудно даже запомнить И выражение на лицах одинаковое. Девушки тоже смотрели без всякого интереса на незваного гостя. У одной из них выделялись на бледном, почти прозрачном лице огромные опушенные густыми черными ресницами глаза, в них был какой-то неестественный горячечный блеск. Девушка, видно, невысокого роста, у нее маленький припухлый рот с обветренными ненакрашенными губами и чуть вздернутый нос. На вид ей лет шестнадцать-семнадцать. Вторая девица была долговязой, с помятым лицом и тонкими ярко накрашенными губами. Длинные тусклые пряди волос спускались на плечи, грудь. Она лениво пошевелила ногой и к луже покатилась бутылка из-под «пепси». Чмокнула и поплыла, поблескивая коричневыми боками.
— Чего вылупился-то? Может, курнуть травки хочешь? — хрипло произнесла она. Николай даже сначала не понял, что это к нему относится.
— Еще чего, — проворчал длинноволосый. — Травки… Ты добрая, Лошадь, за чужой счет… Он хочет в рыло! И дождется, если не отвалит отсюда.
— Зачем воду-то отключили? — сдерживая поднимающееся против этой грязной и наглой компании раздражение, спросил Николай, — На скандал нарываетесь?
Только сейчас он почувствовал какой-то незнакомый дурманящий запах сигарет, которые они курили.
«Марихуана, что ли? Или гашиш?» — подумал он, а вслух произнес:
— А ну, по-быстрому выметывайтесь отсюда, пакостники! Весь дом без воды оставили…
Трудно было даже предположить, что один из парней, безвольно привалившийся спиной к трубам, вдруг так стремительно, будто пружина, распрямится, схватит за горлышко винную бутылку и с силой запустит в Николая, тот даже не успел как следует отклониться, хотя на реакцию не мог пожаловаться. Бутылка вскользь зацепила щеку, оцарапала ухо и, ударившись о каменную стену, взорвалась осколками, будто граната.
— Не попал, — хихикнула длинная девица, насмешливо глядя на Николая. — А хвастал, Никитка, что бьешь без промаха.
В следующее мгновение Уланов уже был возле них. В каждую руку он сгреб по парню — они даже не успели вскочить — сильно стукнул их головами друг о дружку и отшвырнул к стене. Один из них соскользнул в лужу. Третий, который швырнул бутылкой, ужом проскользнул мимо и, разбрызгивая ногами воду, побежал к двери. Вслед за ним припустила и долговязая девица. Сзади на джинсах у нее была неровно пришита белыми нитками черная кожаная заплатка. Выбравшийся из лужи парень тупо смотрел на Николая и моргал.
— Ну чего ты? Сказал бы, что мешаем… — бормотал он, — Сидели себе тихо-мирно…
— Мальчики, куда же вы? — будто проснувшись и обводя подвал огромными глазами, спросила блондинка. — Вас же трое?
Совсем не к месту вспомнился недавний случай в бане на Чайковского, куда Уланов уже много лет ходил по пятницам. В парилку пришел мордастый мужчина с полным тазиком и веником и принялся париться. Ему стали говорить, что воду нельзя приносить на полок — и так влажности достаточно, но тот, ни на кого не обращая внимания, макал себе веник в таз и брызгал на всех водой. Высокий парень, поддававший ковшом на длинной ручке у раскрытого зева раскаленной печи, подошел и приложил металлический черпак к заднице нахала. Тот подскочил до низкого потолка, схватил тазик и уже у дверей выкрикнул: «Ну чего вы, ребята? Сразу сказали бы…».
Вот так же и этот патлатый бормочет. Есть люди, для которых лишь грубая физическая сила — действенный аргумент.
— Зачем, говорю, подонки, воду отключили? — приблизился Николай к нему — Все краны в доме перекрыли!
Парень закрылся руками и, согнувшись, метнулся в сторону, но Уланов и не собирался его бить.
— Мы же не знали, думали, что трубу прорвало… — буркнул парень, вылетая за распахнутую дверь.
Отворачивая все краны подряд, Николай натолкнулся взглядом на глазастую девушку, которая в прежней позе невозмутимо сидела у трубы с разлохмаченной изоляцией. Во рту у нее самодельная сигарета. Черные ресницы взлетали вверх и опускались, казалось, она толком не поняла, что тут произошло.
— А ты чего сидишь, пигалица? — грубовато сказал Николай — Беги, догоняй своих патлатых дружков. Сюда вам больше ходу нет.
— Какие они дружки, — чистым мелодичным голосом проговорила девушка. — Так, приятели по несчастью…
Николай повнимательнее посмотрел на нее. В трубах заурчало, послышался характерный звук льющейся водопроводной воды. Где-то наверху тоненько шипело. На девушке коричневая теплая куртка с капюшоном, неизменные протертые джинсы и кроссовки в белесых разводах. Еще длинный белый шарф с синими поперечинами на концах. Глаза у девушки голубые, спускающиеся в беспорядке волосы русые с рыжинкой. Наверное, она давно не причесывалась, да и не мыла свои, в общем-то красивые, густые волосы.
— Какое же у вас общее несчастье? — насмешливо заговорил Николай, — Никто вас не понимает, этаких подвальных умников, не хотят разобраться в ваших тонких душевных метаниях, осуждают за бродяжничество, посягают на вашу драгоценную свободу… Преследуют за блядство…
— Как грубо, — равнодушно вставила она.
— … за наркоманию, за тунеядство… — он неожиданно нагнулся и вырвал у нее изо рта сигарету, брезгливо понюхал и швырнул в лужу, — Что это за гадость?
— Откуда я знаю, что там намешано? — чуть приметно улыбнулась девушка. — А вы сердитый.
Эта скупая улыбка как-то сразу осветила ее прозрачное лицо, половину которого занимали огромные печальные глаза. В них не было ничего, пустые красивые глаза. Зубы у нее хотя и мелкие, но ровные, белые. В одном ухе в гуще волос сверкнула белая сережка, крошечная, как искорка.
— Поднимайся, принцесса, — сказал Николай, — Я дверь замкну, чтобы разные подонки сюда не забирались и не портили людям с утра настроение.
— Вы совсем не знаете, кто я, а так говорите, — не двигаясь с места, произнесла она своим тонким мелодичным голоском.
— Я не милиционер и разбираться, кто вы и что вы, не собираюсь.
— А надо бы, — вздохнула девушка, — Каждый человек — это вселенная. Так говорит Никита Лапин…
— Ваш пророк?
— Такой же… как мы все.
Видя, что она не собирается шевелиться, Николай подхватил ее под руки и поднял. Вроде бы худенькая, а тяжелая! Девушка была ему по плечо. В русых волосах запуталась белая нитка, Николай с трудом удержался, чтобы ее не выдернуть.
Как маленькую, взял за руку — ладошка у нее была грязная — и, стараясь не замочить ноги, повел за собой из подвального помещения. По пути выключил свет. Девушка зажмурилась на солнечном дворе, длинные ресницы затрепетали, ладошка ее все еще находилась в большой руке Уланова. «Сколько же ей лет? — подумал он, — На вид совсем школьница».
— Небось, родители разыскивают, — ворчливо заметил Николай. Возьми монету и позвони… — он начал шарить в кармане куртки.
— Мне некому звонить, — негромко произнесла она. Глаза ее немного приоткрылись.
— Студентка? — сообразил Уланов.
— Я — никто, — даже с какой-то гордостью сказала она, — Так, перекати-поле. Слыхали про такой колючий сорняк?
— Куда же ты теперь покатишься? — полюбопытствовал он. Что-то в этой невысокой девчушке привлекало его, а что, он и сам бы не смог себе объяснить. Может, огромные серые с синевой глаза? Или звучный детский голосок? Хотя на ней куртка и джинсы, видно, что фигура у нее стройная.
— Не знаю, — тихо произнесла она. И в глазах ее снова колыхнулась печаль. — Вам нравится испанский поэт Гарсиа Лорка? — неожиданно спросила она и, не дожидаясь ответа, прочла, будто прозвенела серебряным колокольчиком:
Уланову нравился Гарсиа Лорка, но этих стихов он не мог припомнить. Наверное, на его лице отразилось удивление, потому что она снова улыбнулась и сказала:
— Я там… — она кивнула на подвал, — читала ребятам стихи Ахматовой, Цветаевой, Блока. А тот мальчик, которого вы обмакнули в вонючую лужу, Никита Лапин, знает наизусть всю поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Смешно, правда?
— Что смешно?
— Заучивать наизусть Некрасова… Он давно устарел. Анахронизм.
— Значит, не для всех.
— А для вас? — она впервые с любопытством взглянула на него. — Какой вы высокий!
— Я люблю хорошую поэзию, а хорошие стихи никогда не устаревают, — сказал Николай и подумал, что это прозвучало несколько напыщенно.
— Вы меня не потащите в милицию? — спросила она.
— Зачем?
— Обычно нас из подвалов и чердаков отводят в отделение, а там подержат немного и отпускают.
— Даже если вы курите эту… гадость?
— А кому до этого есть дело? Как говорится, без разницы.
— Люди прыгают с пятого этажа… — вспомнив самоубийцу на тротуаре, проговорил Уланов.
— Значит, так надо, — помолчав, уронила она.
— До свидания, — сказал Николай, вспомнив, что ему нужно в магазин электротоваров. Гена просил купить десяток батареек к электрическому фонарику. В Новгороде уже полгода как их нет. В Ленинграде тоже нет, нужно каждый день заглядывать в магазины, может, иногда и выбросят. Все стало дефицитом: по талонам продают сахар, чай, мыло, стиральный порошок. Куда же все девается?..
— Я есть хочу, — сказала девушка — Вы даже не спросили, как меня звать?
— Ну и как? — равнодушно спросил он, про себя подумав, что зовут ее Лена или Оля.
— Алиса Романова, — торжественно представилась она и даже чуть присела. — Вообще-то родители… — по ее лицу скользнула тень, — назвали меня Акулиной… Представляете, в наш век и — Акулина! Я переменила свое имя на Алису.
— Николай, — буркнул он, соображая, где же ее накормить? После стихов Лорки и официально состоявшегося знакомства уже было как-то неудобно бросить ее и уйти.
— Ладно, — он снова машинально взял ее за руку. — Пойдемте ко мне, Алиса Романова, бабушка вас накормит. А если вы ей скажете, что любите театр, то и в ванне помоет… Если вода пошла.
— Обычно после «вы» переходят на «ты», а у вас все наоборот, — заметила девушка.
— Да, а почему твою подружку парень назвал Лошадью? — вспомнил Уланов.
— Длинной Лошадью, — улыбнулась Алиса. — А меня прозвали Рыжей Лисой.
— В индейцев играете? — усмехнулся Уланов.
Руку она не отняла, и они поднялись по широким каменным ступенькам на третий этаж. В ответ на безмолвный бабушкин вопрос — удивить Лидию Владимировну было трудно — Николай произнес:
— Алиса… из страны чудес! Она есть хочет, бабушка и… — он окинул взглядом вдруг оробевшую девушку, — помыться в ванной.
— Кофе или чай? — спросила Лидия Владимировна, с интересом рассматривая гостью. — У меня есть сосиски и клубничный джем.
— Я обедать не приду, — на прощанье сказал Николай, — Приятного аппетита, Алиса!
— Вы счастливый, Николай, — заметила Алиса, — У вас такая красивая и добрая бабушка. А у меня… — лицо ее снова стало печальным, — Никого нет.
— Я никогда не была красивой, но всегда была чертовски мила! — рассмеялась Лидия Владимировна. — Помните? Слова Раневской.
— Раневской? — округлила свои большие глаза Алиса, но, перехватив взгляд Уланова, прибавила: — Я такую не знаю.
Николай фыркнул и захлопнул за собой дверь. Глупышка, уж лучше бы промолчала…
Вернулся Николай домой поздно, было уже половина одиннадцатого. Дверь он открыл своим ключом, в прихожей его встретила бабушка в своем неизменном длинном синем халате. На голове тюрбан из махрового полотенца.
— Тс-с! — приложила она палец к губам. — Алиса спит…
— Спит? — удивился Николай. Он знал, что бабушка — действительно добрый человек, но зачем на ночь оставлять в квартире незнакомого, чужого человека? Правда, он тут же вспомнил, что сам за руку девушку привел сюда.
— Надеюсь, утром она покинет нас?
— Очень милая девушка… Ты обратил внимание, какие у нее глаза? То серые, то голубые. А голос? Я иногда улавливаю в нем нотки, присущие Татьяне Дорониной. С такой внешностью она могла бы стать актрисой.
— Ты ее не на мою кровать уложила?
— Я тебе постелила на раскладушке в моей комнате, — невозмутимо сообщила Лидия Владимировна. — Иди на кухню, я тебе подогрею пирожки с капустой.
В ванной Николай увидел на натянутых под потолком бечевках выстиранные джинсы Алисы, рубашку, шарф. С коричневой куртки, подвешенной на плечиках, капала в ванну вода. И еще несколько предметов женского туалета. Бабушка основательно взялась за девчонку!
— Коля, ты утром не шуми, пусть бедная девочка как следует выспится, — подсела на кухне к нему Лидия Владимировна. — Она, оказывается, такое в своей короткой жизни пережила…
— Не верю я этим… бомжам, — обронил Николай, уписывая горячие пирожки — Они наговорят… Ты б посмотрела на ее дружков: таким палец в рот не клади.
— Рассуждаешь, как твой дед-железнодорожник… Ты послушай, что с ней приключилось.
И бабушка рассказала, что Алиса Романова приехала в Ленинград из Ленинакана, где после института работали в больнице ее родители-врачи. Кажется, педиатры. Алиса — единственная дочь, закончила десятилетку с серебряной медалью, поступила в Ленинградский университет на филфак. Учится на втором курсе. Вернее, училась… И вот эта страшная трагедия в Армении: девочка в один миг лишилась дома, родителей всего. Две недели она бродила по разрушенному землетрясением городу, такого там насмотрелась! Думала, что с ума сойдет. Не только родители погибли, но и все ее знакомые. А вернувшись в Ленинград, не могла заставить себя пойти в университет, случайно попала в странную, как она выразилась компанию молодых людей, которым наше общество стало отвратительным. Ну, к этим… наркоманам. Они, видите ли, разуверились в цивилизации, презирают родителей, старших — их обвиняют во всех безобразиях, творящихся в стране, а сами не хотят палец о палец ударить, чтобы что-либо изменить… Слава богу, что она еще не стала колоться всерьез, курила какую-то гадость… Перед глазами у нее холм, напоминающий египетскую пирамиду, только сложенный не из камня, а из красноватых обломков кирпичей и разного хлама.
— Коля, мы должны помочь девочке, — сказала Лидия Владимировна — Это наш долг.
— Я через неделю еду к брату в деревню, — ответил тот — До осени. Ну, конечно, я буду приезжать в Ленинград, каждый месяц. Ребята из кооператива «Нева» нагрузили меня рукописями, мол, читай, пиши на них рецензии, редактируй! И зарплату мне положили четыреста рублей в месяц!
— У этих кооператоров дай бог заработки! — вздохнула бабушка и повернулась к внуку, — Возьми девочку с собой? Вырви ее из этого ада! Там, на лоне природы…
— Как это возьми? — опешил Николай, — Что она, вещь?
— Я тебе еще не все рассказала: Алиса с лопатой в руках работала со спасателями у руин своего дома. Она помогала вытаскивать из этой страшной братской могилы своих задохнувшихся родителей… Полуразложившиеся смердящие трупы! Ты можешь себе это представить?
— Захочет ли она? — заколебался Николай, подумав, что неизвестно еще, как Геннадий воспримет все это — И что она там будет делать? Гена с Коляндриком сколачивают кроличьи клетки: он заключил с какой-то торговой организацией договор, пообещал им к концу года сдать тысячу штук кролей. С телятами пока вышла осечка: председатель что-то темнит… И вообще, там с подозрением на нас смотрят… И от пчел Гена не хочет отказываться, толкует, что выгодное дело.
— Тебе понравились пирожки с капустой?
— Вкуснятина, — с набитым ртом ответил Николай. Люблю именно такие, поджаренные.
— Их испекла Алиса, — уронила бабушка, многозначительно глядя на него. Высокий тюрбан сполз ей на лоб. — Будет вам с братом готовить. Похоже, она не лентяйка.
— Ты, видно, с ней уже обо всем договорилась?
— Правда, есть одно «но», — улыбнулась бабушка. — Ты ей не очень понравился. Говорит, сердитый и грубый.
«Ну и нахалка! — подумал Николай, — Я ее привел к себе домой, накормил… Ну, пусть бабушка. Улеглась на мою постель, и я еще ей не нравлюсь!».
— Я ее, можно сказать, с помойки привел домой… А эти… ее дружки чуть было голову мне бутылкой не проломили. Пусть спасибо говорят, что не сволок их всех в милицию!
Лидия Владимировна хорошо изучила своего внука и ему можно было бы все это и не произносить вслух.
— Она умненькая, тонкая девочка, а ты там, в подвале, развоевался, знаю я тебя… Не всем женщинам нравятся громилы с пудовыми кулаками! Есть и такие, которые предпочитают грубой силе интеллект, мой милый.
Надо будет Гену предупредить, чтобы не сажал на грядки мак, — усмехнулся Николай.
— Мак в огороде — это очень красиво.
— Эти… наркоманы маком дурманят свои мозги, — сказал он, вставая из-за стола. — Если она втянулась, то все равно сбежит от нас. Эта подвальная братия живет по своим диким законам.
— Я думаю, она еще не до такой степени втянулась в этот ужас, — проговорила бабушка и даже плечами передернула, как от озноба. — Я эти ее противные сигареты выбросила в ведро, она и слова не сказала… И вообще, она не такая, как ты их расписываешь, я ведь не слепая?
Николай, пожелав бабушке спокойной ночи, направился было в свою комнату, но та остановила:
— Куда ты, Коля? Я же тебе у себя на раскладушке постелила.
— А почему не ей?
— Коля-я. — укоризненно протянула Лидия Владимировна. — Мне стыдно за тебя…
Его вытянутые ноги торчали в воздухе, в головах было низко. Ворочаясь на скрипучей раскладушке, Николай подумал, что, может, проснувшись утром, они с бабушкой не обнаружат в квартире Алису. И еще он подумал, что сигареты с марихуаной нужно было выбросить не в помойное ведро, а в унитаз и спустить воду…
Кооператив «Нева» размещался в бывшей трехкомнатной жилой квартире на Бассейной улице, всего в десяти минутах ходьбы от метро «Парк Победы». Председателем был Вячеслав Андреевич Селезнев, высокий худощавый с благородным лицом мужчина пятидесяти лет. Он кандидат филологических наук, много лет проработал в государственном издательстве, но был выжит оттуда новым заведующим редакцией, который тихой серой мышкой пробрался на эту должность при поддержке секретариата ЛПО — так называется Ленинградская писательская организация. Антон Ионович Беленький — новый заведующий художественной редакцией за два года ухитрился выкурить из редакции шесть опытнейших редакторов, в том числе и Селезнева, а набрал туда своих знакомых, которые ему в рот смотрели. Никто даже не подозревал, что худенький, черноволосый, с тусклым голосом и бесцветными глазами Антон Беленький окажется таким хитроумным интриганом! Подкапывался к неугодным ему редакторам осторожно, исподволь, выставлял их перед начальством в невыгодном свете, за мелкие провинности объявлял выговора, которые, морщась и кривясь будто от зубной боли, тем не менее подписывал полностью попавший под его влияние главный редактор издательства Букин. Помогал Беленькому в его подлых интригах Десяткин Леонид Ильич, сразу смекнувший, что лучший способ удержаться в издательстве — это пресмыкаться перед новым заведующим и наушничать на коллег. Стоило кому-нибудь опоздать на работу, как Десяткин тут же докладывал Беленькому, а тот поощрительно похлопывал его по плечу, давал выгодную работу…
Селезнев не мог без гнева вспоминать Антона Ионовича, ведь тот своими придирками чуть не довел его до инсульта. Несколько раз приходил в кабинет, когда там никого не было, и в открытую предлагал подать заявление об уходе, мол, все равно им вдвоем не работать в одном издательстве. И все это с гнусной улыбочкой на сухих губах. Выглядел он моложе своих шестидесяти лет, не курил и выпивал только в компании с начальством, когда нельзя было отказаться. Главным его пристрастием было стравливать своих врагов, будь это редакторы или литераторы. Распространял сплетни, сводничал. Не гнушался Беленький и на прямые подлоги при сдаче рукописей в набор: то выищет какую-нибудь «крамолу» — надо отдать должное Антону Ионовичу, он все досконально прочитывал — и пишет докладную начальству, обвиняя Селезнева. Очевидно, он чувствовал в старшем редакторе соперника — человека, который гораздо умнее его и опытнее. Кстати, хотели на должность заведующего редакцией назначить Вячеслава Андреевича, но он был беспартийным, а Беленький — член КПСС. Даже когда-то был секретарем партбюро. Это и перетянуло…
Испытательный срок Уланов выдержал. Дело в том, что, еще работая, в школе, он вместе со своим бывшим преподавателем Никоновым — доцентом пединститута — написал учебник по истории для средней школы. Учебник забраковали, не потому, что он не получился, а потому, что история менялась прямо на глазах: приоткрывались новые, когда-то и кем-то похороненные в архивах страницы, по-иному переосмысливались устоявшиеся десятилетиями догмы и факты, будто на фотобумаге в лаборатории, проявлялись запрещенные и не известные до сей поры крупные государственные личности и, наоборот, рушились воспетые историками колоссы на глиняных ногах, рассыпались в прах незыблемые авторитеты… Анатолий Васильевич Никонов и Уланов, не сговариваясь, пришли к мысли, что сдавать в печать новый учебник еще рановато. Необходимо и самим осмыслить все те перемены, которые принесла с собой перестройка. Да и к запретным архивам наконец допустили… А Селезнев и был как раз тем редактором, которому они представили первый вариант своего учебника.
Буквально перед самой покупкой дома в деревне Вячеслав Андреевич позвонил Уланову и предложил вступить в кооператив «Нева», который после многих месяцев проволочек наконец-то получил свой законный статус и помещение. Он при встрече на Бассейной вручил Николаю рукопись и попросил ее отредактировать. Это был сборник публицистических очерков. Уланов работу выполнил за две недели и сдал рукопись Селезневу. Через два дня тот заключил с ним договор на сотрудничество в кооперативе «Нева». На три года. Он хотел на пять, но Николай не согласился, тогда он еще окончательно не решил для себя, чем ему серьезно заняться: сельским хозяйством на Новгородчине или кооперативной издательской деятельностью?
Привлекло Уланова именно то обстоятельство, что ему предложили брать рукописи с собой и в деревне редактировать их, а в издательстве он может появляться лишь тогда, когда закончит работу. То есть, не нужно было каждый день ходить на Бассейную и просиживать там от и до. Да и оклад 400 рублей был как подарок судьбы, если учесть, что Николай несколько месяцев был на мели. Селезнев заверил его, что, дескать, когда дела кооператива пойдут в гору, а он в этом не сомневается, то и оплата членам кооператива значительно возрастет. «Нева» уже заключила с разными авторами 300 договоров, первые кооперативные издания выйдут к концу этого года. И срок прохождения рукописи здесь в несколько раз короче, чем в государственном издательстве. И у них в «Неве» нет таких типов, как Антон Беленький. Такие здесь просто не смогут существовать, они, как раковая опухоль, могут жить лишь за счет государства. Ведь Беленький не отвечает карманом за выпуск серой литературы — государство все спишет! Поэтому в мутной воде всеобщей неразберихи ему удобнее ловить жирную рыбку. Скорее всего, он берет взятки, но это трудно доказать: тот, кто дает взятку, не выдаст Беленького, потому что его книжка-то попадает в план и обязательно выйдет! В государственном издательстве больше половины выходит серой литературы благодаря таким дельцам, как Беленький. А вот «Нева» плохую книжку не имеет права выпустить: ее не раскупят, и кооператив понесет убыток, а за счет классики или популярных писателей этот убыток не будет покрыт, потому что «Нева» пока имеет мизерный тираж — всего 5–10 тысяч экземпляров. Правда, если книга разойдется, ее еще дважды можно переиздавать такими же тиражами, но это — капля в море. Выгодные книги государственное издательство старается брать само, а если и не может их издать, то все равно кооперативам разрешения не дает. Получается, как собака на сене: ни тебе, ни мне. Пока Уланов слабо разбирался в тонкостях издательского дела и многое было ему непонятно. Например, он не мог взять в толк: почему Беленького не турнут из издательства? Ведь он, Селезнев, не будет держать на такой высокой зарплате бездарного редактора-делягу?
— Я — не буду, — улыбнулся Вячеслав Андреевич, — А государственное издательство будет. Начальству наплевать, какие книги они издают: лично они не заинтересованы в качестве. И на их зарплате это не отражается.
Прибыль у них постоянная — книги-то, особенно классика и детективы, нарасхват, — а серая литература выпускается по инерции, нельзя же своих собратьев-писателей обижать… Дружков-приятелей Беленького. А убыток от их книг покроется общей прибылью… Вот и вся механика!
— И что же, никто не может обуздать этого Беленького? — удивился Николай.
— Я попробовал и… вылетел с работы! — засмеялся Селезнев. — Правда, теперь об этом не жалею! Писал письма в обком КПСС, в Госкомиздат СССР — и никакого результата. У нас, оказывается, сейчас никого не снимают, не наказывают! Никто ни с кем не хочет конфликтовать. Чем такие мерзавцы, как Беленький, и пользуются… Знаешь, что он мне заявил, когда я, доведенный его мелкими придирками, сказал, что пойду в обком КПСС? Иди, мол, меня там поддерживают от инструктора до заведующего отделом… И он оказался прав! Меня выслушали, посочувствовали, даже сказали, что на Беленького несколько десятков жалоб в обкоме от литераторов… И вот я здесь, а Беленький, похихикивая, творит свои черные дела в издательстве и на всех поплевывает!..
— Значит, и ты меня не уволишь, если я не буду справляться с работой? — улыбнулся Николай.
— Уволю! — воскликнул Вячеслав Андреевич — И без всякой волокиты. Я ведь не такой богатый, как государственное издательство, которое может держать в своем штате десятки бездельников и ловкачей, наживающихся за его счет!
Уланов без всякой расписки забрал у Селезнева четыре рукописи и пообещал их отредактировать к началу июня. Тот быстро что-то подсчитал в уме и заметил:
— Лучше бы к двадцать пятому мая? Сделаешь?
— А ты эксплуататор! — взвесив в руке папки с рукописями, рассмеялся Николай, — Договорились.
— И еще одно, — задержал его в дверях Селезнев, — Если какой-нибудь нетерпеливый автор захочет к тебе пожаловать в деревню, не будешь возражать?
— Бога ради, — сказал Уланов, хотя про себя подумал, что вряд ли автор рукописи решится совершить такое неблизкое путешествие, чтобы лицезреть его, Уланова, редактора художественного кооператива «Нева». Выйдя из метро на Невский, Николай не пошел домой, где его наверняка ждала к обеду Лидия Владимировна. Алиса исчезла, прожив у них четыре дня. Сказала, что пойдет в магазин за продуктами — бабушка отдала ей кошелек с пятнадцатью рублями — и не вернулась.
Впрочем, Николай не удивился: если бы все наркоманы так легко и быстро порывали со своей пагубной привычкой, то никакой и проблемы бы не было. Наркомания — это во сто крат похуже, чем курение и алкоголизм. Наркоманов тоже лечат долго и мучительно, но, вернувшись в нормальную жизнь, они через некоторое время снова начинают одурманивать себя наркотиками. Лидия Владимировна не была согласна с внуком, она утверждала, что Алису еще можно спасти. Она даже уговаривала его поискать девушку, походить по злачным местам, подвалам-чердакам, где курят марихуану юнцы. Николай заглянул в пару подвалов, но потом махнул рукой: подвалов в Ленинграде тьма, где ее искать? Один раз, проезжая на троллейбусе по Невскому, он вроде бы увидел в толпе молодежи знакомое глазастое лицо, даже вышел на первой остановке и вернулся к кафе-автомату, где чаще всего собирались молодые люди в странных одеяниях, иногда там можно было увидеть даже бритоголовых с разноцветными петушиными гребнями панков. Алисы он там не нашел. Решил, что ему показалось, хотя ее светлоглазое лицо трудно спутать с каким-нибудь другим, да и куртка на девушке была коричневая.
Подойдя к автомату, он набрал номер Ларисы Пивоваровой. Услышав густой мужской голос: «Кого надо?», повесил трубку. Выходит, Лариса правду сказала: к телефону подошел ее муж. «Писатель»! То есть человек, зарабатывающий деньги на переписи зарубежных боевиков для видеолюбителей. Настроение упало, Николай уныло озирался, наверное, по привычке: Лидия Владимировна каждое утро умоляла его поискать девушку… И чего она к ней привязалась? Надо, справедливости ради, отметить, что Алиса Романова на следующее утро, когда проснулась и села на кухне к столу, выглядела гораздо лучше, чем в подвале: густые русые волосы распушились, поблескивающими волнами спускались на узкие округлые плечи. Бабушкина старомодная кофта обтягивала круглую, не очень большую грудь, да и ножки у девушки оказались стройными. Николая, конечно, немного задело, ведь он сам предложил ей по настоянию бабушки поехать с ним в Палкино, расписал деревню, живописное озеро, приврал даже, что там поселились четыре лебедя. Об этом рассказал сосед Иван Лукич Митрофанов. Года три назад осенью на Гладком с месяц плескались два лебедя, а потом улетели. А цапли там постоянно живут. Алиса слушала, широко раскрыв свои голубые глазищи, задавала вопросы. В общем, проявила неподдельную заинтересованность.
И вот исчезла, еще хорошо, что, кроме кошелька, ничего ценного не прихватила. У бабушки на туалетном столике в резной шкатулке лежали драгоценности: золотые кольца с камнями, ожерелье, серебряный браслет. Ничего не было тронуто. Даже бабушкина шерстяная кофта была положена на ее кровать.
Начало апреля в Ленинграде было холодным. Светило солнце, но северный ветер леденил лицо, заставлял прохожих ежиться в куртках и пальто. Некоторые снова надели зимние шапки. Каждый день сообщали, что ночью температура в городе до семи градусов мороза, а днем будет потепление. В Москве еще холоднее, там выпал снег и на дорогах гололед. Поднялся в некоторых районах города радиационный уровень, об этом постоянно напоминали в программе «600 секунд». Участились кражи, убийства. Показали по телевизору тысячи неразгруженных вагонов с дефицитными товарами и продуктами, а порту — контейнеров. Самый типичный саботаж! В городе в магазинах пустые полки, а на железной дороге и в морском порту — завалы товаров! Сообщали, что мебель, другие так необходимые ленинградцам товары прямо с запасных путей увозятся в Прибалтику, южные республики. Никто ни за что не отвечал, никто ничего не хотел предпринимать. Страна ввергалась в самый разрушительный хаос. И никто не предлагал никакого выхода. Митинги уже надоели, на сессиях Верховного Совета — сплошная говорильня… Опять в толпе мелькнуло знакомое лицо. Николай чуть ли не бегом бросился вслед за невысокой девушкой в коричневой куртке. Это была не Алиса. И глаза у нее не серые с голубизной, а карие, туповатое выражение накрашенного лица, во рту дымящаяся сигарета. Этим все до лампочки! Рады, что могут открыто курить, хамить взрослым, путаться с кем попало…
И что это он дергается? Николаю стало смешно: что-то слишком уж ревностно он выполняет бабушкино поручение! Черт с ней, пусть живет как знает. Наверное, это в нем заговорил бывший педагог. Хочется наставить на путь истинный заблудшую овечку…
Порыв ветра с шумом и свистом пробежал по железным крышам, заставив их загрохотать, с воем устремился через арки в подворотни, вышвырнул из ближайшей квадратной уродливой урны сигаретную пачку и резво погнал ее по тротуару. Посередине дороги, сизым фитилем выставив вверх крыло, лежал раздавленный голубь. Автомобилисты объезжали его.
Из затормозившей рядом «Волги» выскочил толстенький мужчина в кожаной куртке и ворсистой белой заграничной кепке. Широко улыбаясь, он шагнул к Уланову.
— Привет, Коля! Как говорится, на ловца и зверь бежит! — Уланов сразу и не узнал Леву Белкина, с которым как-то познакомился у Виктора Чумакова. Лева тоже занимался магнитофонными кассетами, записями, подторговывал японскими часами, транзисторными приемниками. Потом расширил свою сферу деятельности и стал торговать одеждой, обувью, парфюмерией, калькуляторами и даже импортными презервативами. Виктор толковал, что у Левы можно все достать, он имеет родственника в Финляндии, и тот его обеспечивает любым товаром на заказ. Николай с Левой и всего-то раза три-четыре встречался. Раз купил у него часы «сейку», в другой раз приемник чуть побольше портсигара. Приемник до сих пор великолепно ловит станции, вот только пальчиковые батарейки стали дефицитом.
— Мне Чума сказал, что ты безработный, это в наше-то время расцвета частной инициативы, — тараторил Лева. У него широкое розовое лицо, короткая светлая щетина на голове, маленькие хитрые глаза, а голос басистый, густой. И вообще, он не оправдывал свою фамилию, больше походил на сытого кабанчика. И одевался Белкин по самой последней моде. Это ему, как торговцу дефицитом, просто необходимо было. Ходячая импортная реклама.
Уланов пожал ему руку, хотя его и покоробил фамильярный тон, но Лева торговец высшей категории и отлично знает, кто сколько стоит. Очевидно, в его глазах Николай сейчас стоил недорого…
— А ты что, хочешь мне предложить выгодную работенку? — улыбнулся Уланов, — Тоже создал свой кооператив? Или открыл фабрику?
— Я — кустарь-одиночка! — рассмеялся Лева, — Мне рабсила ни к чему. Да и свидетели лишние… Кстати, у меня есть для тебя одна вещичка… Телевизор «Тошиба», портативный… И всего за три с половиной тонны.
Это значит три тысячи пятьсот. Николай давно подумывал о цветном японском телевизоре и видеомагнитофоне. Кино он любил и обзавестись высококачественной аппаратурой было бы недурно, но где такие деньги взять? Телевизор, видеомагнитофон и хотя бы десяток кассет с фильмами потянут минимум на десять тысяч рублей! Дороже «Жигулей». И цены с каждым днем растут. Чем эти товары дешевле за границей, тем, как это ни странно, дороже у нас. Любой, кто имеет возможность ездить в капстраны, может озолотиться. И озолачиваются… Была мысль у Уланова летом вступить в бригаду шабашников и подзаработать денег в каком-нибудь колхозе на строительстве скотника или свинофермы. Но недавняя покупка перевернула все его планы: теперь нужно домом, участком заниматься, помогать Геннадию с его кроликами и пчелами…
— Откуда у меня такие деньги?
— Молодой, здоровый, красивый, а бабки не умеешь делать! — балагурил Белкин, — Да сейчас девчонки, что продают цветы у метро или сладкую кукурузу в брикетах, в день по сто-двести рублей зашибают. А кооператоры? Читал в газетах? Миллионы делают на пустом месте, — Лева потер чисто выбритый подбородок, на безымянном пальце блеснул толстый золотой перстень. Светлые хитрые глазки сузились, круглое розовое лицо посерьезнело.
— Плохой ты купец, — заметил он, — Вот чего я хотел тебе сказать, Коля, мой хороший приятель из кооператива по производству пластмассовых деталей для автомашин, попросил меня найти крепкого паренька с натренированными мускулами… — он окинул Уланова оценивающим взглядом. — Думаю, ты подойдешь… Чума толковал, что ты был в десантных войсках, знаешь разные приемы…
— Ему что, вышибала понадобился? — перебил Николай. Этот разговор стал забавлять его. Впервые ему предлагают такое…
— К нему стали привязываться эти… рэкетиры. Я думал, они только там, на гнилом Западе, водятся, а вон и у нас объявились! Приятель готов очень хорошо заплатить тому, кто отвадит от его конторы этих ублюдков. Дать адресок?
— Значит, не вышибалой, а телохранителем… — покачал головой Николай. Он еще больше укрепился в мысли, что для практичного Левы он всего-навсего наемник, которого можно использовать на самой грубой работе. Вон кто теперь господа нашей жизни — спекулянты, кооператоры, дельцы разного пошиба, а честные люди, кто не погнался за длинным рублем, — неудачники и лопухи, не умеющие жить. И «бабки» делать.
— Я видел у Виктора твою картинку, — понизив голос, сказал Лева. — Надумаешь продавать, дам тебе пять штук. А хочешь, совершим обмен: я тебе видеомагнитофон или телевизор, а ты мне картинку?
— Не моя она, — вздохнул Николай, — И потом, я ведь Виктору должен?
— Ну, это твои проблемы, — поскучнел Лева. — Надумаешь, звони… А к приятелю загляни — крутой мужик! Может, чего лучше предложит?.. Адрес, вернее, визитную карточку председателя кооператива Лева сунул Уланову в карман куртки, колобком закатился в свою светло-серую «Волгу», помахал короткой рукой, улыбнулся, сверкнул золотыми коронками и укатил в сторону Разъезжей улицы. В салоне у него новейшей марки стереомагнитофон, устройство, предупреждающее сигналом о приближении милицейской машины с радаром, и еще уйма всяких хитрых импортных приспособлений, даже есть черный блокнот на присосках с электронными часами и фломастером. От Виктора Чумакова Уланов слышал, что Лева тоже уже много лет не работает нигде, а занимается только подпольной торговлей. У него богатая клиентура, падкая до иностранных вещей. На службе он, конечно, где-то числится, но это фикция, наверное, тоже нанял какого-нибудь беспаспортного бродягу… Ветер посвистывал над головой, кряхтели на разбитой дороге легковые машины, шаркали по асфальту ноги молчаливых прохожих. Небо над крышами было серым, с редкими зелеными просветами: впрочем, в городе на небо люди не смотрят. Они смотрят на пустые витрины магазинов и под ноги, тот, кто смотрит вверх при таком интенсивном движении в городе, может запросто и попасть туда, на небо, если на самом деле существует небесное царство…
Уланов, дождавшись, когда две девушки закончат разговор в телефонной будке, снова набрал номер Ларисы и на этот раз услышал ее голос.
— Ты одна? — дипломатично спросил он.
— Опять ты… — с досадой произнесла Лариса, — Когда же это кончится?
— Я жду тебя на углу у гастронома, — сказал Николай и повесил трубку.
Он не был уверен, что она на этот раз выйдет. Решил, что подождет пятнадцать минут и уйдет.
Уволившись из школы, Уланов первые недели жил с какой-то щемящей пустотой в душе. Конечно, можно было бы уладить конфликт, но какой ценой? Директор просил его извиниться перед наглым и кляузным мальчишкой, но Николай никогда бы себе подобного не простил. Рослый прыщавый увалень издевался над ним, учителем, на уроке и извиняться перед ним — это значит потерять уважение к себе. Это понимал и директор, но вот в гороно не захотели понять. Как же, преподаватель поднял руку на ученика! Если уж быть точным, то не руку, а ногу… Приобретение дома как-то сразу наполнило смыслом жизнь Уланова, да и заключение долгосрочного договора с кооперативным издательством «Нева» укрепило его тыл. Теперь «Жигули» с новым аккумулятором наматывали километры между Ленинградом и Новгородом. От его дома на Марата до Палкино ровно сто пятьдесят километров. Не так уж и далеко. Иногда он это расстояние покрывал за два с половиной часа. От шоссе Ленинград-Москва до деревни было 12 километров. Не асфальт, конечно, но покрытая гравием дорога была вполне проходимой даже в ненастье. Сворачивал в Палкино направо, не доезжая до Новгорода тридцати километров. Деревня была как раз на границе Ленинградской и Новгородской областей. Их разделяло озеро Гладкое.
Геннадий с Чебураном мастерили клетки для кроликов, стройматериал им выделила та самая организация, с которой они заключили договор. В счет будущих доходов. За пакетами с пчелами они поедут в Витебск на «Жигулях». В конце апреля, так пообещал председатель, хотя слово свое не держал. Они уже это заметили. Геннадий познакомился с заведующим турбазой — это в пяти километрах от Палкино, тот, опытнейший пчеловод, пообещал помочь на первых порах советами, научить делать пчелиные домики. Пару штук они купили у него. Немного озадачил Геннадия завтурбазой, заявив, что в прошлом году у него клещ погубил шесть пчелиных семей. Пострадали и другие местные пчеловоды, но вроде бы, есть верное средство от клеща. Николай уже дважды наведывался в магазин «Пчеловодство» на Литейном проспекте, но нужных ядохимикатов против клеща там не было.
В общем, дел было по горло, работа в деревне все больше захватывала Николая, не мешало это и редактировать рукописи, вот только читать художественную литературу было некогда. Старенький телевизор, что он привез из Ленинграда, плохо показывал: мутное изображение и полосы. Да и всего одну программу. Вот бы привезти сюда японский телевизор и видеомагнитофон! После десятичасового рабочего дня вечером посмотреть бы какой-нибудь захватывающий фильм из американской жизни! Геннадий тоже любил кино. Они договорились, как только хорошо пойдут дела и появятся лишние деньги, так купят видеотехнику. Пусть даже советскую. Если на нее растет цена, то и на кроличье мясо подскочит! Брат почти каждую неделю выдавал очередную идею: предложил заказать в Новгороде коптильню и коптить разделанных кроликов, а из шкурок самим шить шапки. Чебуран хвалился, что умеет. Копченых кроликов Николай никогда не пробовал, а вот кооперативных копченых кур не раз покупал на Владимирском проспекте в «Кооператоре».
Перед самым отъездом в Палкино — уже загруженная всяким барахлом машина стояла во дворе — взволнованная бабушка сообщила, что ей только что позвонила Алиса Романова, у нее что-то там случилось: голос жалобный, кажется, плакала…
— Да ну ее к черту! — взорвался Николай — Стащила твои деньги, а ты все убиваешься по ней.
— У девочки трагедия, Коля, — взглянула на него расстроенная Лидия Владимировна. — Ну почему ты такой жестокий?
— Откуда она звонила? — сбавил он тон.
— Сказала, что она… в милиции. В Куйбышевском райотделении. Это близко, рядом с Пушкинским театром.
— Там о ней позаботятся, — сказал Николай. Он уже был одет, в руках тяжелая сумка с продуктами, только что выгруженными из морозилки.
— Коля? — умоляюще посмотрела на него бабушка. — Съезди туда, пожалуйста? Может, ей что-нибудь надо? — она метнулась на кухню, щелкнула дверца холодильника. — Девочка голодная, вот тут у меня два апельсина и ветчина…
Она сунула в свободную руку внуку полиэтиленовый пакет с провизией.
— Скажи ей, что я всегда ей рада, — говорила бабушка, не давая ему возразить. — Пусть, когда надумает, приходит ко мне.
Сунув пакет в сумку, Уланов вышел из дома. Усевшись за руль, секунду смотрел прямо перед собой: всплыло в памяти прозрачное бледное лицо девушки с огромными печальными глазами. Что толку помогать человеку, если он не нуждается в твоей помощи! Если человека тянет в подвалы, в дурную компанию?..
Она сидела на длинной бурой скамье в длинном коридоре, а у дверей прохаживался милиционер с кобурой на боку. Лейтенант в комнате дежурного по отделению сообщил, что Акулина Романова была задержана на чердаке пятиэтажного дома на улице Рубинштейна в компании подозрительных юнцов и девиц. Распивали там крепленое вино «Агдам» и запалили костер прямо на песке. Жгли ветошь, газеты. Жильцы заметили дым в чердачном окне и сообщили в милицию. Услышав сирену, все разбежались, а Акулина осталась. Впрочем, она и не собиралась убегать. Утверждает, что никого не знает, попала в эту «компашку» случайно. Ей позволили вам позвонить…
— Сказала, что ваша дальняя родственница, — заключил лейтенант.
— Родственница?.. — машинально произнес Уланов и спохватился: — Да, конечно, я ее знаю.
— Можете забрать ее, — разрешил лейтенант — Совсем молоденькая, а уже пьет! Да сколько их сейчас таких развелось…
«Если бы только это… — усмехнулся про себя Николай — Она еще и курит… марихуану».
— И охота вам шастать по чердакам? — взглянул на девушку офицер. Знаете ведь, чем все это кончается?
— Вы мне это уже говорили, — произнесла Алиса. Вид у нее сонный.
— А толку-то! — хмыкнул лейтенант. — Думаете, охота нам с вами возиться?
— Не возитесь.
И снова, как провинившуюся школьницу, Уланов ведет ее за руку к машине. И снова куртка ее измята, а джинсы в пятнах и вырван клок на брючине. В широко распахнутых глазах смертная тоска, волосы жгутами собрались на плечах.
— Мне стыдно перед Лидией Владимировной, — тихо произнесла она, когда уселись в машину, — Она такая добрая… Я пошла на угол Невского и Рубинштейна стрельнуть у ребят всего одну сигаретку… Ну и закрутилось: встретила Длинную Лошадь, Никиту, у них была травка…
— Послушай, Акулина…
— Не зови меня так! — тонким голоском воскликнула она, — Меня звать Алиса, слышишь? А-ли-са! Неужели так трудно запомнить?
— Куда тебя отвезти? К бабушке?
— У тебя замечательная бабушка, — зевнула она. — Такая интеллигентная… У меня нет денег и кошелька. Что я ей скажу?
— Она уже забыла…
— Когда у меня появятся деньги, я ей верну, а вот кошелек…
— Забудь ты про этот дурацкий кошелек!
У нее слипались глаза, голова со спутанными волосами клонилась то к одному плечу, то к другому. Уланов прижался к тротуару, вышел из машины и пересадил девушку на заднее сидение, где внизу лежали сумки, пакеты с гвоздями, инструмент.
— Тебе здесь будет удобнее, — сказал он, — Можешь поспать.
— Я вспоминала твое лицо… И никак не могла вспомнить, — произнесла Алиса. — Ты знаешь на кого похож? На американского артиста… как его? Роберта Рэдфорда! Он такой знаменитый. Только ты, по-моему, выше его… — она снова зевнула и откинулась на спинку сидения — Мне он очень нравится…
— Выдумщица ты, — улыбнулся Николай. Ему еще никто не говорил, что он похож на популярного артиста — Знаешь, куда мы едем?
— Мне все равно, — сонно пробурчала она, медленно сползая на сиденье. Теперь в зеркало заднего обзора Николай видел ее согнутые колени и белую щеку, залепленную русыми прядями волос. И еще опущенные длинные чуть вздрагивающие ресницы. На губах ее замерла чуть заметная грустная улыбка.
Геннадий стоял с рубанком в руке и молча смотрел на Алису. Он был до пояса обнажен, костлявые плечи уже немного загорели, невозмутимое продолговатое лицо ничего не выражало. На самодельном верстаке, приткнувшемся к сараю, необструганная доска, скрученные стружки белели вокруг, как снежные хлопья.
— Здравствуйте, — сказала девушка. Она стояла рядом с Николаем у машины — Меня зовут Алиса.
— Гена, — буркнул брат и перевел взгляд на Николая, — Привез гвозди?
— Пять килограммов, — улыбнулся тот, — И разных шурупов.
— У вас тут красиво, — произнесла девушка, оглядывая окрестности — А лебеди тут живут?
— Про лебедей не слышал, а вот гагары и утки гнездятся, — сказал Геннадий. Он смотрел мимо Алисы. И вид у него был озадаченный.
— Уток у нас и в Ленинграде полно, — тонким голоском произнесла девушка. Голубые глаза ее были устремлены на озеро, маленький припухлый рот тронула Улыбка. — Даже лебеди есть. У Летнего сада — Она повернула пушистую голову к Николаю: — Я пройдусь вдоль озера… Как оно называется?
— Гладкое, — ответил Николай.
— Лучше бы Голубое, — заметила Алиса, направляясь по узкой тропинке к кустам с набухшими почками. Эта тропинка приведет вдоль озера к деревне Заболотье. Километра два от Палкино. Две деревни разделяет на пригорке березовая роща. Издали кажется, что она окутана розовым дымком. Перед рощей и за ней — колхозные поля с озимыми. Яркая зелень блестит на солнце, клочками ваты выделяются на ней разгуливающие чайки, а на взрыхленной пашне, что через дорогу, бродят грачи.
— Где ты такую глазастую птицу поймал? — когда девушка скрылась за кустами, поинтересовался брат. — На дороге прихватил?
Николай подумал, что Алиса и впрямь похожа на птицу, скорее всего на трясогузку, такая же воздушная, легкая и изящная. И свободолюбивая, в любой момент захочет — и улетит…
— Птица без гнезда, — сказал он, — Можно сказать, птица с подбитым крылом, — Он коротко рассказал историю своей встречи с Алисой, ее трагедию, упомянул и про склонность к наркотикам. Брат закурил, хмуря загорелый лоб, долго молчал, потом изрек:
— Пока мы на ноги не встанем, нахлебники нам ни к чему. Если будет по дому заниматься: еду готовить, прибираться, белье стирать — пусть живет, а носиться тут с ней, цацой, нам недосуг. Чебуран три дня назад поехал с попуткой в Новгород по делу и вот пропал… Надо ехать разыскивать по кабакам да притонам. Видно, встретил старых дружков при деньгах и поплыл…
Они разгрузили машину, брат посетовал, что Николай не захватил хлеба. У них кончился, а в магазине бывает только по средам и пятницам. И надо идти в Заболотье. В Палкино магазина вообще нет, раз в месяц заглядывает автолавка, так на ней привозят промышленные товары, которые в Новгороде не продать… Дело в том, что Палкино — это умирающая деревня. Когда-то здесь и магазин был, и автобус ходил, а когда стали люди дома заколачивать, да от деревенской нищеты в город подаваться, так все и заглохло. В Заболотье крошечный поселковый Совет, так Геннадий говорит, еще ни разу не видел его работников, лишь бумажки шлют с почтальоном, мол, платите налоги, да оказывайте посильную помощь колхозу…
Николай обратил внимание, что за две недели, пока его здесь не было, брат и Чебуран сколотили с десяток кроличьих клеток, подготовили место для пасеки, огородили штакетником свой участок и даже запахали его. Были подвезены необрезные доски, толь, шифер, даже два газовых баллона. Гена молодец, если уж берется за работу, то все делает обстоятельно. И уж точно трудится от зари до зари. Вот что значит личная заинтересованность!
Брат рассказал, что соседи не очень-то рады их развернувшейся деятельности, мол, жили себе тихо-мирно, а тут понаехали, затюкали топорами, застучали молотками, да еще вон какой участок оттяпали! Особенно косится и плачется председателю колхоза ближайший сосед — Митрофанов Иван Лукич. Дело в том, что Геннадий по договоренности с председателем отмерил под распашку кусок целины с полгектара, на которой сосед рядом со своим домом пас корову, а теперь, видишь ли, его потеснили!
Хотя целины кругом полно. А чем же они будут кроликов кормить? Надо сказать, что в Палкино и жили-то почти одни пенсионеры — старики и старухи, а дети их приезжали из города на выходные да в отпуск порыбачить на озере. Не понравилось местным и то, что Гена стал забрасывать сети на судака и переметы на угря. Почти у всех деревенских были сети и лодки, но с Геннадием им было, конечно, не тягаться. Тот ловил рыбу с размахом, ставил сразу с пяток сетей и сотни метров переметов. Николаю тоже эта браконьерская жадность брата не нравилась, он полагал, что рыбу нужно ловить к столу, а куда лишнюю девать? Гена, правда, раздавал соседям, вялил на чердаке. Если судаки изредка и попадались, то угрей пока они не видели. Может, их здесь и нет. Однако брат надеялся к лету наладить отлов, толковал, что уже заказал знакомым мужикам в Новгороде коптильню. И даже договорился с кооперативным кафе, где у нею будут покупать копченого угря, им же пойдет и свежий судак. Первую партию — килограммов пятьдесят — брат уже выгодно продал кооперативщикам. Сами приехали на фургончике и тут же деньги выплатили из рук в руки без всякой канцелярщины. Это тоже не понравилось местным…
Если по ночам еще и бывали небольшие заморозки, то днем солнце грело по-летнему, пробуждая все живое вокруг. Запорхали бабочки, высоко в небе пролетали косяки птиц. Их далекие крики доносились даже по ночам. В сенях стояли запотевшие трехлитровые банки с березовым соком. Вот-вот деревья выбросят первые клейкие листья, зазеленели лужайки, правда, трава была еще мелкой и блеклой. Скворцы заняли все скворечники и наводили в них порядок. Из одного выбрасывали белые перья, они, будто семена одуванчиков, облепили ветви березы у забора. По утрам слышно было пение скворцов, а днем летали куда-то. Воспользовавшись этим, в скворечники ныряли нахальные воробьи. Эти чирикали с утра до вечера. Наведывались с озера чайки, ослепительно белые, с красными клювами, они расхаживали по огороду, что-то склевывали. А ласточек еще не было видно. Один раз Николай заметил на проводах несколько касаток, но вскоре они исчезли. По-видимому, еще мелкие насекомые не выбрались из-под земли на свет божий.
В озере отражались плывущие в голубом небе кучевые облака, солнечные лучи высвечивали у берегов воду до самого дна. Односельчане смолили лодки, конопатили днища. Прошел нерест щуки, теперь на плесе резвились плотва и окуни. Жужжали на окнах все более наглеющие мухи, еще вялые, со смятыми крыльями лепились к поленнице дров шмели. Отогревшись на солнце, распушившись, с воинственным воем улетали на поля. Боязливо приходили на участок низкорослые местные дворняги. Пугливо озираясь, выжидательно смотрели в глаза. Николай выносил им накопленное в банке из-под сельди угощение. Кошки наведывались чаще, особенно когда Геннадий чистил рыбу у колодца на широкой сосновой доске. Прилетали за отбросами и красавицы-чайки.
Брат пошел жарить на ужин судака, а Николай отправился разыскивать Алису. Глинистая тропинка вывела его к березовой роще. Его окутал нежный запах цветущих берез, розоватая дымка вблизи оказалась длинными сережками — это и были березовые соцветья. Черные родимые пятна на белых стволах блестели. Под ногами шуршали прошлогодние листья, из-под них выскочила пугливая длинноносая землеройка и, блеснув на человека бусинками круглых глаз, исчезла в норе. Цвиркали желтогрудые синицы, слышался дробный стук дятла. Девушку он увидел сидящей на корточках перед большим муравейником. Голубые глазища были широко распахнуты, на губах блуждала рассеянная улыбка. Длинные черные ресницы у нее были загнуты кверху. Алиса не заметила Николая, видно, все ее внимание было поглощено красными муравьями, суетящимися в куче. А он, прислонившись спиной к березовому стволу, смотрел на нее. Узкий солнечный луч, пробивающийся сквозь ветви, гладил ее волосы, свесившиеся до колен, насквозь просвечивало маленькое розовое ухо со сверкающей серебряной сережкой. И глаза ее показались Николаю не голубыми, а золотисто-зелеными, как у большой стрекозы.
— Ну и что муравьи тебе рассказали? — негромко спросил он.
— Я думала, они просто так бегают, суетятся, а на самом деле, все заняты своими делами, — вскинула Алиса на него глаза. Они снова стали голубыми с золотистой окаемкой, — Одни что-то тащат внутрь, другие, наоборот, выбрасывают мусор, третьи, построившись цепочкой, как солдаты, и трогая друг друга усиками, уходят по узеньким тропинкам в лес… Как все интересно!
Он увидел на черном пеньке длинную еще чуть дымящуюся сигарету, спички. Подошел, нагнулся и взял. Понюхал сигарету, даже затянулся один раз и, сморщившись от непривычного запаха, выплюнул. Затоптав в землю, сказал:
— В лесу курить нельзя… — и кивнул на муравьиную кучу. — Можешь устроить им пожар.
Ее коричневая куртка была брошена рядом с пнем, он поднял ее, вытащил из кармана завернутые в целлофановый пакет с десяток длинных с коричневым мундштуком сигарет и, раскрошив их, тоже затоптал. Она молча следила за его манипуляциями, длинные ресницы ее взлетали вверх-вниз, улыбка исчезла с губ.
— Вот они… — кивнула она на муравейник, — живут своим миром и ни до кого им нет дела. У них своя цивилизация, непонятная нам. А почему люди бесцеремонно вмешиваются в мир других людей? Учат их, указывают, как надо жить? А сами-то они разве без греха? Ладно, пусть их раньше самих обманывали Сталин, Каганович, Жданов, но зачем теперь нас-то, молодых, обманывать? Мы не хотим жить так, как жили они… Рабское существование.
— Кто это «они»? Я не настолько уж тебя старше, чтобы быть твоим учителем.
— А вот учишь, командуешь… — кивнула она на ворох ржавых листьев, где были похоронены ее сигареты с марихуаной, — Может, мне легче жить, когда я накурюсь?
— Врешь, — жестко ответил он, — Тебе хуже после этого. И ты не замечаешь, какое чистое прекрасное небо над головой, какие плывут белые облака, не слышишь пения птиц, гудения шмелей… Ты жадно прислушиваться к звону в задурманенной голове, перед твоими глазами мелькают уродливые рожи и серая пустота. Ты — красивая девчонка, ходишь в отрепьях, не моешься, не причесываешься, шляешься по чердакам-подвалам в компании таких же безвольных бездельников. Чем вы грязнее, отвратительнее, тем, думаете, больше отличаетесь от нормальных людей? Этакие непризнанные «гении» с помойки! Вы даже придумали целую философию: мол, мы не хотим быть как все, не хотим быть обманутыми. Не верим никому и ничему, все, что было раньше — это рабство и ложь… А сами палец о палец не ударите, чтобы что-либо изменить…
— Ты уже это говорил, — вставила она.
— Тысячу раз я буду тебе это повторять, пока не станешь нормальным человеком.
— Ты, оказывается, злой, — сказала она. — И… добрый.
— Пошли ужинать, — протянул он ей руку. Однако она свою не дала, сама поднялась с корточек, отряхнула джинсы, надела куртку.
— Гена совсем не похож на тебя, — шагая вслед за ним, сказала она.
— В каком смысле?
— Он лучше меня понимает, чем ты. И он нотаций мне не читает.
«А ведь она, чертовка, права! — подумал Николай — Генка тоже хлебнул алкогольного лиха. Но до наркомании не опустился…»
— Мне девятнадцать лет, — негромко произнесла Алиса, — а иногда кажется, что я старуха и прожила тысячу лет. Даже жить дальше не интересно.
— Для того, чтобы жить на помойке, наверное, тоже нужно изобрести какую-нибудь убогую философию… — стараясь, чтобы это не прозвучало назидательно, произнес Николай, — Когда кошка или бродячий пес лезут в помойку, они знают, зачем это делают, а человек? Ладно, спившийся алкоголик или одуревший больной наркоман, а если это юная красивая девушка? На глазах убивает себя… Пройти мимо и сделать вид, что ты ничего не видишь?
— Хватит болтать про какую-то дурацкую помойку! — чуть повысила голос Алиса. — Мне просто было хорошо с этими ребятами: никому ничего от меня не было нужно, никто настырно не лез ко мне в душу. Мы сидели, курили или пили и… молчали. И не рожи я видела и пустоту, а цветные сны наяву… Одному, конечно, жутковато, а в куче, вон как муравьи… как-то спокойнее. Я думала о своем, они — о своем, и мы ничего друг другу не рассказывали, не мешали. А чердак или подвал — это не имело никакого значения. Когда накуришься травки, то и подвал мысленно можно запросто превратить во дворец или средневековый замок с башнями… А себя увидеть принцессой в позолоченном наряде… Или феей.
— Феей?
— Кем угодно, хоть Мэрилин Монро. Можно даже вообразить себя на другой прекрасной планете, где нет лжи, грязи, нищеты.
— Ты не лечилась? — не оборачиваясь, спросил он.
— От чего, Николай? — удивилась она.
— Ну, от этой… наркомании. Тебя ведь тянет к этому.
— Мне это и в голову не приходило, — помолчав, ответила она. — А разве от этого лечатся? Мне казалось, что я могу в любое время перестать курить. Вот кто сидит на игле… Ну, колется, тех лечат. А укололась я только один раз и мне не в дугу… не понравилось. Белый порошок и таблетки тоже как-то не то… Мне лучше всего травка помогает. Сигареты. Зря ты их растоптал — они денег стоят.
— От чего тебе травка помогает? — наступал он. — От дурости?
— Хватит об этом, — резко оборвала она разговор.
Отчего она курит и шляется с компаниями по подвалам, он и так знает. Но у него тоже нет родителей. И он пережил трагедию, когда мать с отчимом погибли, но не кинулся же он во все тяжкие? И даже алкоголиком не стал.
До дома они дошли молча. Она — впереди, он — сзади.
Рано утром Геннадий разбудил брата. Еще солнечные лучи только что растолкали сиреневый туман над озером, а небо было блекло-голубое, но уже вовсю пели скворцы, приветствуя новый погожий день. В комнате, где напротив незастеленной койки брата Николай спал на узком диване, по деревянным половицам желтыми мячиками прыгали резвые зайчики.
— Я же говорил, что не поеду с тобой, — пробормотал Николай. Он еще с вечера сказал, что участвовать в браконьерских набегах на озеро не будет. Один сети и переметы Геннадий не мог поставить, нужно было кому-то на веслах управлять лодкой. Николаю и раньше не нравилось, что брат не знает меры: готов всю рыбу в озере выловить! А сколько раз приходилось ему выбрасывать побелевших, с душком, щук, лещей, судаков! Поставит, бывало, сети на каком-нибудь отдаленном озере, а потом запьет. Когда, наконец, соберется на озеро, вся попавшаяся в сети рыба уже испортилась. Правда, это было в прежние годы, теперь пойманную рыбу Гена сбывал в кооперативном кафе. Николай был против и этого. И так соседи косятся на них, тут ведь привыкли жить в тиши и спокойствии. Не нравится пенсионерам, что появились в деревне энергичные парни, с утра до вечера стучат, мастерят клетки, распахали изрядный кусок земли, полученный в аренду, да еще и из озера рыбу сетями черпают!..
— Ну, сволочи! — матерился брат. — Ночью все сети украли! Триста метров! Всю зиму вязал их, оснащал… Уж тут-то, думал, почти напротив дома, не осмелятся — и вон сбондили!
Такое уже тоже не раз случалось раньше. Браконьеры не только ставили запрещенные снасти на озерах, но при случае и воровали их друг у друга. Гена тоже иногда хвастался, что «конфисковал» чужую сетку. А теперь и сам пострадал…
— Я слышал, как наш сосед-пенсионер Митрофанов говорил бабке, у которой мы раньше молоко брали, что больно «заломно» ты взялся тут за свои дела! И еще сетовал, что лучших судаков сетями из озера повыловил…
— Сам Митрофан не снимал сети, — размышлял расстроенный Геннадий. — Научил кого-то, подсказал, где я поставил. Может, в кустах, гады, сидели, когда я их выметывал у того берега…
У Геннадия была нехорошая привычка считать, что все кругом принадлежит ему, он тут хозяин. И про озеро Гладкое говорил, что это «его» озеро, про деревню — «его вотчина»! Потому, наверное, и сети ставил не таясь. Благо, озеро принадлежит колхозу «Путь Ильича» и рыбинспекторы сюда не приезжают. Так вот, местные сами ощутимо наказали брата.
Честно говоря, Николай даже и переживать не стал, может, теперь Гене наука, не нахальничай с сетями! Ни у кого в Палкино столько снастей нет и никто по триста-пятьсот метров сетей не выметывает на озере. А переметы вообще не ставят.
— Пойду, потрясу за бороду старого лысого черта! Может, скажет, кого навел? — сказал брат и выскочил за дверь, забыв ее притворить. В комнату залетела крапивница, попорхала у белой русской печи, подлетела к окну и стала биться о нечистое стекло. Николай встал, надел брюки и, осторожно взяв бабочку за крылья, выпустил на волю. Умывшись прямо из ведра и почистив зубы, он спустился к сверкающему озеру и стал на берегу делать зарядку. Эта привычка осталась еще с армии. На плесе покачивалась на легкой зыби длинношеяя птица. Гена сказал, что это и есть гагара. Время от времени птица ныряла и, пробыв под водой несколько минут, выныривала довольно далеко от прежнего места. Молодой камыш еще не зазеленел, а прошлогодний, серый, все ниже клонился к воде. На крыше бани сидела сорока и смотрела на приседающего человека. Черные перья на ее крыльях радужно светились, будто смазанные нефтяной пленкой.
— Доброе утро, — услышал Николай тонкий голосок.
На тропинке стояла Алиса в одной длинной клетчатой мужской рубашке, босоногая, с розовым со сна лицом и растрепанными волосами. Щурясь от солнца, она с улыбкой смотрела на него.
— Уже встала? — пробормотал он, отводя глаза от ее обнаженных белых ног. В джинсах они не казались такими крепкими, полными. Алиса не походила на привычных в наше время высоченных акселераток с широкими плечами и узкими бедрами. Рост у нее средний, примерно 165 сантиметров, фигура стройная с тонкой талией, ноги не длинные, в самый раз. Небольшая крепкая грудь круглыми яблоками оттопыривает рубашку с низко расстегнутым воротником. Кстати, эта рубашка Николая. Наверное, достала ее из комода. И надо сказать, она ей идет, хотя и велика.
Алиса спала наверху, там на чердаке была еще одна маленькая комната с окном, выходящим на единственную улицу в Палкино. Ветви высоких лип торкались в окно. Николаю пришлось повозиться, чтобы запущенную комнатку привести в порядок: вымел мусор, одних синих дохлых мух было на полу, как в цеху металлических стружек, выбросил старые коробки с каким-то тряпьем, затащил туда железную кровать с сеткой. Алиса тоже помогала: обмела в углах паутину, вымыла полы, стекла, даже прикрепила к дощатой стене ветхий коврик, на котором выткано какое-то диковинное пернатое: не то павлин, не то жар-птица. Коврик в нескольких местах продырявила моль, одна дырка была как раз на голове птицы.
Николай попросил резкого и грубоватого брата быть помягче с Алисой, мол, она освоится и сама начнет кое-что делать по дому. Пока Геннадий сам варил на плите уху, жарил на сковороде судаков, чистил картошку. Николай помогал ему. На третий или четвертый день такой жизни девушка сказала, что рыба надоела, нужно чего-нибудь другого сварить.
— Вари, — хмыкнул Гена.
— Где у вас продукты?
— Мука, крупа, фасоль — в стеклянных банках в кладовке, а все остальное в холодильнике и подполе, — сказал Геннадий.
На обед Алиса приготовила пересоленный суп из фасоли и мясной тушенки, испекла блинчики. Вообще-то, скомканные куски поджаренного теста можно было блинчиками назвать с большой натяжкой. Алиса смущенно объяснила, что блины почему-то не захотели отставать от сковородки, хотя она ее смазывала и сливочным и подсолнечным маслом.
Молча пообедали, Геннадий даже выдавил из себя что-то вроде «благодарствую…». По молчаливому уговору, братья почти не обращали внимания на девушку, может, это ее даже и задевало. Они могли вести свои разговоры, которые ей были совсем неинтересны, но если она встревала, вежливо отвечали. Чаще всего девушка уходила гулять вдоль озера, навещала своих мурашей в роще, была и в лесу. Принесла оттуда старое аккуратное гнездо, похожее на связанную из крупной шерсти шапочку.
— Чье это? — спрашивала она.
Николай промолчал, он не знал, а Гена уверенно заявил, что поползня. Алиса гнездо унесла к себе наверх и положила на деревянную полку. Свою клетушку она скоро привела в образцовый порядок, изредка подметала веником пол в комнате, где спали братья. В доме было всего две комнаты, не считая чердачной клетушки. Одна — где они спали, а вторая — комната-кухня. Убогая мебель досталась им вместе с домом. Николай планировал кое-что из старья выбросить, а стол, шкаф, диван-кровать со временем приобрести. Диванчик, на котором он спал, свешивая длинные ноги с края, продавился посередине и явно был маловат.
Если раньше Алиса почти не смотрелась в зеркало и вообще мало заботилась о своей внешности, то в последние дни все изменилось: стала замысловато причесываться, то закалывая русые волосы белой заколкой, то вплетая в них красную ленту, которую отыскала в ящике комода. Три вечера вручную перешивала платье, а когда надела его после бани, братья не могли не отметить, что оно ей шло. Девушка хорошела на глазах, как распускающийся на клумбе цветок, однако они будто и не замечали этого, хотя и чутко перехватывали взгляды друг друга, обращенные на Алису. А как-то вечером Геннадий — он во всем любил полную ясность — завел довольно трудный разговор о девушке. Они сидели на берегу на почерневшем бревне, легкая волна ударялась в борт примкнутой цепью к железному колу лодки, крякали за мысом утки. Солнце уже касалось вершин сосен и елей, и бор казался охваченным огнем. В зеркальной вечерней глади отражалось синее небо с редкими высокими облаками, широкая багровая полоса на воде, постепенно меняющая свои оттенки.
Геннадий курил, а Николай увлеченно вырезал ножом из подобранного на берегу искривленного соснового сука гуся с раскрытым клювом. Позже он его ошкурит, покроет лаком и… преподнесет Алисе. Пусть поставит в своей комнатке на полку.
— Ты какие виды имеешь на девчонку? — в лоб спросил брат. Продолговатое лицо было в резких складках, придававших ему суровый вид. Брат выглядит гораздо старше своих лет, прошлые затяжные пьянки наложили на него свой отпечаток… Темно-серые глаза у него невыразительные, в них никогда не прочтешь, что на уме. Он немногословен, не умеет говорить женщинам комплименты, бросившая его жена как-то давно жаловалась Николаю, что никогда от него не слышала ласкового слова, а иногда и за весь день ничего не скажет. Придет с работы, поест, а аппетит у Гены всегда отменный, сядет у телевизора с газетой и вскоре засвистит носом. На детей тоже мало обращал внимания, а уж в их тетрадки-дневники вообще никогда не заглядывал.
Гену надо понять. Когда он не пьет, то работяга, каких поискать! Выкладывается до конца и вечером даже у телевизора глаза слипаются. Начальство всегда его держало на должности до последнего предела. А уж когда с неделю не показывается на службе, а потом еще три дня не может в себя прийти после запоя, как такого терпеть? Да еще работа на верхотуре? Один раз упал с крыши, когда устанавливал антенну, руку сломал и плечо вывихнул.
— Что ты имеешь в виду? — ответил застигнутый врасплох вопросом брата Николай.
— Не хитри… — ухмыльнулся тот — Раз привез девчонку, да еще такую симпатичную, чего же не спишь с ней? Или она того… с подозрением на СПИД? Вид-то у нее, когда сюда приехала, больно потрепанный был. А сейчас ничего, выправилась. Что же получается: в доме два здоровых мужика, рядом крутит задницей хорошенькая бабенка, а мы, как эти… евнухи?
— Я не знаю, что у нее на уме, — помолчав, ответил Николай, — Она — травмированная, понимаешь, Гена? Я не рассказывал тебе, где я ее подобрал? И эта трагедия в Ленинакане. Ни родителей, ни кола, ни двора. Она еще не отошла..
— Ну, а когда отойдет? — нажимал брат, — Женишься на ней или…
— Что или?
— Вот что, Коля, или ты с ней живи, а я поищу себе бабенку в Новгороде… Да есть там одна, только любит выпить, я ее боюсь сюда и привозить, без веселья и гульбы ей и жизнь не в жизнь… А мы тут живем, как монахи. Или давай я попробую к Алиске подбить клинья? Я готов хоть жениться на ней… Я ведь тоже травмированный… — он хохотнул, — Выходит, мы два сапога пара!
У Николая неожиданно шевельнулось чувство ревности. Нет, он не хотел бы, чтобы Алиса стала женой Геннадия… Но и самому к ней «подбивать клинья», как выражается брат, тоже пока не приходило в голову, хотя что толковать, девчонка симпатичная, на нее приятно и просто так смотреть… Он все же бывший учитель и, наверное, относится к девушке, как к ученице. К трудной ученице, которая благодаря твоим стараниям на глазах выправляется…
— Я тебя понял, — хмуро обронил брат, — Тогда не оставляй ее тут одну — увози с собой в Ленинград от греха подальше…
И вот сейчас, глядя на Алису в мужской рубашке с почти открытой грудью и полными белыми ногами, Николай впервые поймал себя на мысли, что девчонка ему не безразлична… Может, и раньше в глубине души он желал ее, когда она вертелась у плиты на кухне или поднималась по лестнице в сенях к себе наверх, сверкая голыми соблазнительными ногами… Но он гнал эти мысли прочь. И пока педагог перебарывал в нем мужчину..
— Какие у тебя плечи, мышцы! — откровенно разглядывала его Алиса. — Ты сильнее Гены?
В детстве они часто боролись с переменным успехом, а после армии, где Николай прошел солидную спортивную закалку, брат и не пытался оспаривать пальму первенства, хотя силой его бог не обидел. Да и водка изрядно подорвала здоровье Геннадия, он жаловался на приступы радикулита, иногда сердце прихватывало, а особенно донимал ревматизм. Не раз он на рыбалке по весне проваливался под лед, осенью переворачивался в озерах на лодке. Рыбалка у Гены была самой сильной страстью.
— Не соскучилась по Ленинграду? — перевел Николай разговор на другое. — Я в понедельник поеду туда. На неделю.
Алиса застегнула одну пуговицу на рубашке, прислонилась к березе. На фоне белой коры ее волосы казались бронзовыми и тяжелыми, а глаза были точно такого же цвета, как ясное небо над головой. Из-под подола рубашки выглядывали белые шелковые трусики, плотно охватывающие ее округлые бедра. Рассеянный взгляд ее скользил по берегу, остановился на зазеленевшем острове. Ступни у нее маленькие, с розовыми пятками и перламутровыми ногтями, на коленке — засохшая царапина.
— Мне здесь нравится, — сказала она. — Я вам еще не надоела?
— Живи, — сказал Николай, — дитя природы…
— Ты купи мне купальник, благодетель, — улыбнулась она — Я, конечно, могу купаться и в чем мать родила, но что скажут деревенские жители?
— Не хочешь со мной поехать?
— A-а, ты боишься, что мы тут с Геной…
— Мне бы это было неприятно, — признался он.
— Вы такие с ним… внимательные ко мне, — будто поддразнивая, заговорила она. — Оберегаете меня друг от друга, даже не смотрите в мою сторону… Коля, я тебе нравлюсь?
Хотя в голосе и звучали насмешливые нотки, чуть прищуренные глаза ее были серьезными. Когда она так смотрела на него, то была похожа на какого-то африканского зверька, очень симпатичного, большеглазого, но вот какого, он не мог вспомнить.
— Нравишься.
— Нет, это не то, — поморщилась она. — Так может мне сказать любой.
— А что же я должен сказать?
— Тебе не хочется поцеловать меня?
— Алиса, у тебя сегодня игривое настроение, — только и нашелся ответить он. Солнце ощутимо грело плечи, грудь, с лугов плыли запахи клейкой молодой листвы и вспаханной земли. Гагара совсем близко вынырнула у берега, посмотрела на них блестящими круглыми глазами и снова надолго растворилась в зеленоватой сверкающей воде. Со стороны соснового бора наползали заостренные, как веретена, узкие облака. Они были снизу подкрашены золотом.
— Зато ты такой серьезный, строгий…
— С чего ты взяла?
— Тебе же хочется меня поцеловать, обнять, повалить на траву… Где же твоя хваленая смелость, десантник?
— Ты этого хочешь? — ошеломленно спросил он.
— Господин бывший учитель, я уже давно не маленькая, — язвительно заговорила она. — Было бы вам известно, свой первый аборт я сделала в девятом классе, когда мне было пятнадцать лет. И, представьте, меня соблазнил в пионерлагере студент пединститута — наш старший вожатый.
— Подонок! — вырвалось у Николая.
— Я была в него влюблена, — рассмеялась Алиса, — Строила ему глазки, подкарауливала его вечером у палатки, так что скорее всего, я его соблазнила…
— И чем все это кончилось?
— Кончилась смена, он уехал в Ереван, а я вернулась в Ленинакан и довольно скоро поняла, что беременная. Ему даже не написала, Армен так никогда и не узнал, что у него мог бы родиться ребенок. Позже я написала ему три страстных письма, где клялась в своей вечной любви, но он не ответил… Больше я его никогда не видела..
— Неудачная у тебя была первая любовь, — заметил Николай. Он присел на борт лодки, но потом забрался в нее и удобно расположился на корме. Теперь солнце пекло в спину.
— Первая! — усмехнулась она. — Не любовь, а… нездоровое любопытство к противоположному полу! И не зеленые сверстники нас привлекали, а зрелые мужчины. Девочки в палатке после отбоя только и болтали об этом. Одна восьмиклассница привезла с собой заграничный цветной журнал, где все откровенно было показано. Она прятала журнал под пол. Как-то ночью пошел сильный дождь, и журнал весь размок и полинял.
— Однако дело свое сделал…
— Ваша большая ошибка, учителей, да и многих родителей, что вы современных школьников по установившейся традиции считаете за наивных несмышленышей. Дети очень рано узнают про половые отношения мужчин и женщин. Тут бы им умно и доступно все растолковать, но все делают вид, что ничего такого и не существует, мол, верьте, дети, лучше сказкам про капусту и аистов, которые приносят ночью в клюве детей… Смешно было мне, девчонке, слышать, как за тонкой стеной отец кашлем заглушал страстные стоны матери ночью.
— Я спорить с тобой не собираюсь, — сказал Николай. — Когда я учился в средней школе, старшеклассницы тоже беременели, даже рожали детишек от своих же одноклассников.
— А когда у тебя первый раз было?
— Откровенность за откровенность? — улыбнулся он, — Я рос нормальным мальчишкой, никогда не был сексуально озабоченным, не грешил онанизмом, в восемнадцать лет влюбился в красивую женщину, которая была старше меня на четыре года. Я хотел на ней жениться, но она предпочла меня мужчине, который был старше ее вдвое. У них хорошая квартира, дача в Сосново, «Волга». Муж ее — доктор физических наук, в прошлом году Государственную премию получил за какую-то фундаментальную работу. Был напечатан в газете его портрет. Кстати, он лысый.
— Ты встречаешься с ней?
— С тех пор как она вышла замуж, я ее ни разу не видел. И видеть ее нет у меня никакого желания.
— А у нее?
— Давно-давно как-то вдруг позвонила, приглашала к себе — муж был в заграничной командировке, но я не поехал.
— Ну, и правильно она поступила?
— Наверное, да, — неохотно ответил Николай — Она тогда была умнее меня и дальновиднее.
— Конечно! — рассмеялась Алиса. — Заполучить известного профессора с «Волгой», дачей, квартирой или бедствовать с советским учителем при его мизерной зарплате!
— Ты прекрасно ориентируешься в нашей жизни, — заметил он — Правда, она тогда еще не знала, что я буду учителем.
— Если бы ты знал, как мне сейчас хочется… травки! — вырвалось у нее — Может, выпьем чего-нибудь, Коля?
— Такая красота кругом, — обвел он глазами озеро, бор, остров, — А ты о выпивке! Я тебе говорил, что в этом доме есть лишь один горький пьяница — это Чебуран. Так и тот куда-то запропастился. Поехал в город на день и вот пропал.
— Столько слышала о нем, а еще ни разу не видела… Когда же вы покажете мне вашего знаменитого Чебурана, Коляна, Коляндрика? У него еще есть какие-нибудь прозвища?
— Вроде бы, нет, — улыбнулся Николай. Гена сказал, что если Колян до вечера не появится здесь, он поедет в Новгород за ним. Дел полно, а толковый работник где-то пьянствует, может, даже в милицию попал. На пятнадцать суток, хотя вообще-то он не буянит.
— Скучные вы люди, — покачала головой Алиса — Все о делах, о делах. Какие-то очень уж правильные, я думала, таких уже и не осталось на Руси. Выродились.
К ним подошел Геннадий. Он был тоже до пояса раздет, но на ногах — кирзовые сапоги.
— Лукич клянется-божится, что сетей и в глаза не видел… — сказал брат, глянув сперва на Алису, потом на Николая, — Теперь и концов не найдешь….
— Ловите удочками, спиннингами, как все, — сказала Алиса.
— Я поеду в Новгород за Коляндриком, — сказал Геннадий, — Нужно клетки ставить, а оцинкованные сетки кончились, придется побегать по организациям… Вот бы рыбка где пригодилась!
— Гена, а кроме кроликов, рыбы и пчел, есть у тебя еще какие-нибудь интересы.
— Есть, — глядя на нее, скупо улыбнулся тот. Складки на лице его еще больше углубились, — Ты меня заинтересовала… Выходи за меня замуж?
— А Коля? — бросила лукавый взгляд на Николая девушка.
— Он ведь не сделал тебе предложения?
Николай молча смотрел на озеро.
— Господи, сколько у меня женихов! — рассмеялась Алиса, — А кем я при тебе, Гена, буду? Кухаркой или кролиководом?
— Крольчихой! — не выдержав, буркнул Николай.
— Женой, — спокойно сказал Геннадий, — Может, даже любимой.
— Я подумаю, Гена, — очень серьезно сказала Алиса и застегнула еще одну пуговицу на рубашке.
На этот раз Уланов пробыл в Ленинграде всего четыре дня. Сдал Вячеславу Андреевичу Селезневу две отредактированные рукописи, поприсутствовал на двух совещаниях кооператива «Нева». В нем всего и было-то шесть человек, а объем работы такой же, как в солидном издательстве. Николай только диву давался, сколько же бездельников содержат государственные бюрократические аппараты! Кроме самого Селезнева, никакого начальства в «Неве» не было, да и сам Вячеслав Андреевич редактировал сложные рукописи, не было у него даже заместителя. Каждый делал свою работу на совесть, потому что знал: хорошо поработаешь, хорошо и заработаешь. На этот раз Селезнев вручил Уланову объемистую рукопись известного ленинградского прозаика, который не смог ее напечатать в государственных издательствах и передал в «Неву».
— Роман очень острый, актуальный, так сказать, суперперестроечный, писатель задел и нашу литературную мафию, ее «серых кардиналов», — так что, Николай Витальевич, будь внимательным и требовательным, а то обиженные на нас в суд подадут. И такое уже бывало.
Роман — пятнадцать авторских листов, это предел возможностей кооперативного издательства. Более крупные произведения им пока было не под силу напечатать даже небольшим тиражом. Сергея Ивановича Строкова Николай читал еще в детстве, его повесть «Пятачок» была одно время его любимой книжкой. Потом долгое время о прозаике ничего не было слышно, а три года назад вышел его новый роман «Все начистоту», который вызвал большой шум в прессе. «Леваки-авангардисты», как довольно мощную литературную группу при журнале «Огонек» именовали в печати, набросились на роман, как коршуны на падаль. Уланов прочел его; ничего не скажешь, роман был смелым, затрагивал такие стороны нашей интеллектуальной жизни, которых раньше почти не касались. Помнится, он «проглотил» роман за одну ночь. И вот у него в руках папка с рукописью нового романа острого, честного писателя. Роман назывался «Круг». Спешил в Палкино Уланов потому, что там осталась Алиса с Геннадием. Была великолепная погода, прилетели ласточки, и она не захотела уезжать. Всю эту неделю он ощущал какое-то непривычное беспокойство, глазастая русоволосая девчонка не выходила из головы. Может, приедет в деревню, а они уже, как голубки, вместе и воркуют?.. Он гнал эти мысли прочь. Ну и что такого, если Гена женится на Алисе? Брату не повезло с первой женой, впрочем, сам был виноват, может, теперь обретет свое счастье? Но себя, как говорится, не обманешь: не желал он такого счастья Алисе! Они с братом совершенно разные люди. Геннадий заземленный человек, начисто лишенный романтики, а Алиса — фантазерка, тонкая натура и вообще, довольно ломкое, хрупкое существо. С грубоватым Геннадием ей будет скучно, она не тот человек, чтобы насиловать себя. До женитьбы, конечно, у них дело не дойдет, а вот легкая интрижка…
Очень уж игриво вела себя Алиса там, на берегу озера… Про «травку» она все реже вспоминала, оказалось, и впрямь ей не так уж и трудно было отвыкнуть от «ширева», так называла она наркотики. Честно говоря, Николай не стал ее уговаривать поехать с ним в Ленинград еще и потому, что боялся: а вдруг снова сбежит к своим? И потом бегай по городу, ищи ее на чердаках и в подвалах!..
В своих чувствах к девушке он не мог еще разобраться: она ему нравилась, особенно, когда ожила на природе. Она была очень доброй ко всем живым тварям. Николай видел, как она ловила бабочек на чердаке и выпускала на волю, как рассыпала утром скворцам крошки, правда, те не обращали на них никакого внимания, скворцам нужны червяки. Алиса наотрез отказалась чистить полусонную рыбу. Этим делом не любил заниматься и Николай, а Гена мог запросто большущую трепещущую щуку или судака выпотрошить. Ему ничего не стоило отрубить курице голову или убить палкой кролика. Алиса уходила из дома, когда Геннадий на низкой скамейке располагался у колодца с пойманной рыбой в тазу. Она привадила всех деревенских собак, часто сразу по несколько псов увязывались с ней на прогулку. Чаще всего она навещала свой муравейник в березовой роще, приносила любимым мурашам в спичечном коробке дохлых мух и ночных бабочек.
В этот приезд Уланов даже не позвонил Ларисе Пивоваровой. Бабушка расспрашивала про Алису, напихала ей целый узел белья и платьев, которые можно перешить, велела передать импортный косметический набор в красивой коробке.
— Она хороший человек, Коля, — говорила бабушка — Я редко ошибаюсь в людях, у нее — доброе сердце, девушка с такими чистыми глазами не может быть плохой. Она столько пережила! Призналась мне, что хотела с Дворцового моста броситься в Неву, это когда вернулась из Армении. Как ты мог ее оставить с Геной? — упрекала она. — Он, конечно, работящий мужчина, но грубоват и бесцеремонен, а Алиса тонкая, чувствительная девочка, ее ничего не стоит обидеть, оскорбить…
— Я что же, при ней должен быть нянькой? — улыбнулся Николай.
— Когда ты женишься, Коля? — прищурившись, взглянула на него бабушка. — Скоро двадцать пять лет, а ты все в женихах? О том и кукушка кукует, что своего гнезда нет.
— Я знаю и другую пословицу: одинокому — хоть утопиться, женатому — хоть удавиться!
— Тогда запомни и еще одну пословицу: смерть да жена — богом суждена, — строго проговорила бабушка. — Мне противно смотреть на современную молодежь, особенно на тех, кто считает, что холостым легче на белом свете жить. Чушь все это! Семья в жизни нормального человека — это главное, Коля! Правда, теперь нужно большое искусство, чтобы семью сохранить и сделать живучей, здоровой. Может, молодые люди стали меньше читать, в театры ходить, слушать классическую музыку? Великие писатели, композиторы, художники создали гениальные произведения, воспевающие романтическую любовь, которая будила в человеке все самое благородное, возвышенное! Талантливый роман, гениальная картина или потрясающая симфония очищают душу, а что я сейчас слышу по радио, вижу по телевидению? Группы расхристанных юнцов с какими-то дикими инструментами, извлекающих из себя скрип и скрежет, безголосых, вихляющихся на эстраде, будто они членистоногие. Полуголые девицы для антуражу. Разве это музыка, искусство? А песни по радио? Вот образчик, перед твоим приходом слышала: «То уходит слишком рано, то приходит слишком поздно, то уходит слишком поздно, то приходит слишком рано…». И так без конца! Ни мелодии, ни чувства, ни смысла. Разумеется, нет и голоса — один хриплый вопль. И сколько теперь по радио гоняют таких песен, где одна фраза повторяется на разный манер без конца! Да что они там, с ума все посходили, что ли? После этого кошмара любая нормальная песня воспринимается как откровение. Зачем они тащат на радио такую муть? Что можно ожидать от молодежи, которая воспитывается на подобных эрзацах искусства? Можно понять Алису и ее дружков, курящих «травку» в сыром грязном подвале под эту так называемую современную музыку. Вытащить все это из подвалов и выплеснуть на головы несчастных людей через эфир, телевидение! Куда мы катимся, Коля?!
Трудно ему было возразить Лидии Владимировне. Ему нравились Биттлзы, зарубежные группы типа «Роллинг Стоуне» или «Пинк Флойд», а также популярные американские певцы Джимми Хендрикс, Клифф Ричалд, Элвис Пресли, Боб Дилан, Джонни Холлидей и, конечно, Джон Леннон, убитый на пороге своего дома каким-то ублюдком. Нравились итальянцы: Кутуньо, Челентано, Джанни Моранди, к самому сейчас популярному в мире певцу Майклу Джексону у него было двойственное отношение: как певец он казался ему слабым, но как танцор и хореограф — великолепен. В общем-то, когда по телевизору показывали выступления Майкла Джексона, когда он начинал вытворять чудеса пластического танца на сцене, то и тонкий голос его вполне гармонировал с движениями. Но Николай полностью соглашался с бабушкой, что наша современная музыка — группы и певцы — это убогое подражание Западу, а уж бессмысленные слова совершенно немузыкальных песен, в придачу исполняемых бездарными певцами, заставляли и его с отвращением выключать телевизор и радио даже в деревне, где нет никаких развлечений.
Случайно в кармане теплой куртки уже перед самым отъездом из Ленинграда Уланов обнаружил визитную карточку, сунутую ему еще в конце марта Левой Белкиным. Он повертел глянцевитую визитку в руках: «Павлов Вадим Леонидович, председатель кооператива „Пласт“. Телефон, адрес. Это недалеко от улицы Марата, рядом с кинотеатром на улице Достоевского. Интересно бы посмотреть на кооператора, который, по словам Левы, „бабки“ лопатой гребет! Николаю все равно нужно было зайти в магазин по продаже холодильников — у них в деревне стал барахлить у холодильника „Полюс“ контактный прерыватель, может, продается там, а если нет, то нужно будет в мастерские наведаться. Вот так за любой мелочью приходится бегать по всему городу!..
В Ленинграде только что прошел теплый весенний дождь с добродушным погромыхиванием грома, правда, молний Николай не заметил. Да и туча зацепила город краем. Асфальт влажно лоснился, из водосточных труб брызгали тонкие струйки. Ленинградцы одевались совсем по-летнему: девушки — в платьях, джинсах, легких цветастых куртках, солидные мужчины — в светлых костюмах, с ввернутыми зонтами в руках. После дождя не так сильно ощущается автомобильная гарь. Серые клочковатые облака торопливо убегали за рыхлой тучей, прорывающиеся солнечные лучи ударяли в витрины магазинов, заставляя их ослепительно вспыхивать, зайчики прыгали на никелированные бамперы автомобилей, резвились на троллейбусных проводах. За каждой машиной гналось небольшое влажное облако. Николая позабавила необычная городская картинка: на широком подоконнике третьего этажа старинного дома рядком лежали черная овчарка и белая кошка с изумрудными глазами. Они равнодушно смотрели на прохожих. Солнечный зайчик высветил на ошейнике собаки желтую медаль. Вот и говори после этого, мол, живут, как кошка с собакой…
Вадима Леонидовича Павлова он разыскал во дворе, тот стоял в глубокой задумчивости напротив полуподвального помещения с выбитыми окнами, осколки битого стекла сверкали везде. Даже дождь не смыл следы сажи и копоти, покрывающие снизу желтые стены здания. Обитая оцинкованным железом дверь была выломана и косо висела на одной петле. Неподалеку такой же закопченный металлический гараж с распахнутыми створками дверей. Из него гигантским серым языком вылилась какая-то масса, напоминающая жидкий асфальт. Масса еще дымилась. Уланов тронул за плечо высокого светловолосого человека с животиком в короткой черной куртке на молнии и сказал, что хотел бы увидеть Павлова.
— Вадима Павлова нет, — угрюмо взглянув на него, проговорил мужчина. — Павлов был и кончился. Остался один прах! — он окинул мрачным взглядом пожарище. Урон нанесен больше чем на миллион советских рубликов! Не так жалко девальвированные рублики, как станки, прессы, приборы, приспособления. Мы ведь их сами придумали, сделали и даже не успели запатентовать. Все сгорело синим пламенем: сырье, готовые детали, даже письменный стол с документами, компьютером, за который мы отдали пятьдесят тысяч рублей.
— Поджог? — спросил Николай.
— Наша советская милиция не уверена в этом… — мужчина повернул лобастую голову с желтыми растрепанными волосами к Уланову — А вы, собственно, кто такой? Следователь?
— Меня Лева Белкин попросил зайти к вам… — Николай протянул визитку.
— Раньше надо было, дорогой… Как вас?
Уланов назвался. Он уже понял, что перед ним сам председатель погоревшего кооператива „Пласт“ Павлов. От пожарища тянуло удушающим запахом расплавленной пластмассы.
Они присели на обожженные стулья, в беспорядке выставленные вдоль опаленной стены. Вадим Леонидович закурил „Кент“. Зажигалка у него электронная, заграничная. Глядя прямо перед собой, он стал рассказывать:
— Все произошло по законам американского боевика о гангстерах. Такие сейчас сотнями гоняют в видеосалонах. Пришли три атлета в одинаковых кожаных куртках и фирменных „петушках“ на головах. Рост за метр восемьдесят, плечи — во-о! Вели себя очень профессионально: закрыли дверь на запор, вырвали шнур телефона. Я один был в кабинете. Повели разговор о том, что осведомлены о наших делах, назвали точную цифру месячного дохода кооператива, назвали торговые точки, где наши люди с лотков продают пластмассовые детали ко всем маркам автомобилей, даже напомнили о завязавшихся наших связях с финнами, дескать, скоро будет у вас и валюта. — А потом предложили выплатить им ни много ни мало — сто тысяч рублей! Правда, пообещали оградить нас от других рэкетиров. Меня, конечно, подмывало послать их подальше, но по их рожам видно было, что они в любой момент готовы от слов перейти к делу… Кулаки, что кувалды, да и карманы оттопыриваются. Пистолеты или кастеты. За версту видно, что спортсмены. Я сказал, что переговорю со своими коллегами. Дали мне неделю на размышления. Я кинулся в милицию, вот тогда и Леве Белкину дал поручение подобрать мне крепких ребят… Ей-богу, каждому бы по куску в месяц платил, лишь бы защитили наше дело. В милиции сказали, что пока не будет совершено нападение, они заниматься ничем не могут. Рэкетиров расплодилось в Ленинграде полно, вон людей похищают и пытают за городом, как инквизиторы! За ноги к деревьям подвешивают, подпаливают на кострах… Через неделю телефонный звонок: мол, готовы бабки? Желательно в крупных купюрах. Сначала пожурили, мол, зачем я в милицию совался? — Павлов взглянул на Уланова: — Неужели у них и там свои люди?
Тот пожал плечами. В газетах писали, что некоторые работники милиции находятся на содержании мафии и сами участвуют в преступлениях против кооператоров. Писали, что бывший ответственный работник уголовного розыска организовал в провинции банду рэкетиров и зверски издевался над захваченными заложниками. Несколько человек убили.
— … Я сказал, что заработанные честным трудом деньги мы не собираемся отдавать бандитам — продолжал Павлов, — Я уже договорился кое с кем из спортсменов-борцов, чтобы они дежурили у нас, разумеется, за плату. Наняли сторожа. Тех трех лбов в кожанках я больше не видел, но расплата последовала незамедлительно: одного нашего продавца в Апраксином дворе после закрытия магазина избили до полусмерти и забрали выручку, а через три дня сгорело наше заведение. Думаю, и вы бы не смогли им помешать. Сторожа связали, подпалили ему бороду и положили на крышу гаража, а охотничье ружье двенадцатого калибра отобрали. Вот такие пироги, Николай Витальевич. Расскажи мне кто-нибудь про такое еще три года назад, я бы не поверил!
— А милиция? — спросил Николай.
— Походили, потолкались, составили протокол… По лицам видно, им наплевать, что с нами такое сотворили. Считают нас самих за жуликов. Я понимаю, что кооператоры разные бывают, есть и такие, которые только позорят кооперацию, нас, инициативных, честных работяг. Я про тех, кто скупают в магазинах государственные товары, кое-что приляпают к ним и продают втридорога. А мы ведь вкалывали по восемнадцать часов в сутки! У меня дома видео, музыка, так с год ничего не видел. Шутка ли, такое хозяйство поднять на ноги? Мы ведь обеспечивали тысячи автолюбителей дефицитными деталями из пластмассы, которые годами в магазинах не появлялись. И не по слишком дорогой цене. Люди из провинции благодарили».
— И других кооператоров эти подонки так прижали? — полюбопытствовал Николай. Ему искренне было жаль Павлова. Вот тебе и новые перспективные веяния! Люди поверили государству, взялись вытаскивать нашу легкую промышленность из зловонной застойной ямы, развернули инициативу, изобретательность, среди кооператоров много талантливых, предприимчивых людей — об этом тоже пишут! И вот на их головы свалился рэкет! В подавляющем большинстве своем советские люди и слова-то этого раньше не слышали, а теперь оно у всех на устах. Медлительная правовая машина, работающая на малых оборотах, только-только обнародовала первый закон против рэкета, точнее, самого вульгарного вымогательства. Хиленький такой закон — как же, мы теперь гуманисты! У нас если что и позаимствуют у Запада, так все это примет столь уродливые формы, что за границей только руками разводят!
— Слышали, одного музыканта похитили и требуют выкупа в пятьдесят тысяч рублей? — взглянул на Уланова кооператор. — Говорят, издеваются над парнем, как фашисты! Ухо и палец прислали жене в бандероли. Откуда это все у советских людей? Неужели все почерпнули из зарубежных фильмов? Если так и дальше дело пойдет, то бандиты задавят все кооперативное движение в стране. Или люди будут тайно вооружаться, сейчас на милицию плохая надежда. Там теперь свои проблемы. Да и отношение милиции к нам, кооператорам, негативное. Я с этим не раз уже сталкивался. И у меня нет никакой надежды, что они разыщут бандюг и взыщут с них за украденное и сожженное. — Павлов выкурил подряд две сигареты. Когда он чиркал своим «ронсоном», длинные пальцы его немного дрожали. Швырнув под ноги окурок, он поднялся со стула с подгоревшей сбоку мягкой обивкой, протянул руку Николаю. — А вам спасибо, что заглянули, правда, попали в неудачный час… Я пока не решил, как быть дальше: или на всем этом поставить крест и снова идти на производство, где мизерная зарплата и бардак, или все начинать сызнова. Деньги-то у нас на счету еще есть, и немалые…
Николай тоже поднялся. Ему было бы сейчас стыдно признаться, что пришел он сюда по пути в магазин из простого любопытства и вовсе не собирался предлагать свои услуги Павлову, тем более., что сам теперь работает в кооперативе.
— У вас есть мой телефон, Николай Витальевич, — вдогонку произнес Павлов, — Позвоните этак через месяц!
Когда Уланов подошел к магазину, продавец как раз закрывал дверь, уходя на обед. Впрочем, как он выяснил, прерывателей в продаже не было.
Над городом плыли тяжелые кучевые облака, солнце уже высушило асфальт, лишь под арками поблескивали лужи, снова остро пахло автомобильной гарью, где-то высоко из окна на головы прохожим яростно выплескивалась музыка. Видно, магнитофон был включен на полную мощность. Все еще размышляя о произошедшем с Павловым, Николай машинально подошел к телефонной будке, взялся за ручку металлической застекленной дверцы, но внутрь не зашел: перед глазами всплыло голубоглазое с маленьким ртом укоризненное лицо Алисы.
«Утром выеду, — подумал он, — А может, сейчас? Чего ждать утра?»
Уланов быстро принимал решения. В магазины нужно зайти, купить что есть из продуктов — и в путь! Что-то тревожно было у него на душе: как там у них? У Алисы и у Геннадия? И тут он вспомнил, что девушка просила купить ей купальник. На Литейном есть большой спортивный магазин, только есть ли там купальники?..
Последние километры он гнал по гравийке быстрее, чем обычно. В днище со звоном ударялись мелкие камни. Смутная тревога переросла в уверенность, что там, в Палкино, что-то произошло. Багровое и большое в этот вечерним час солнце уже укрылось за вершинами сосен — он ехал через бор — розовые облака причудливыми барашками табунились над лесом, в лобовое стекло непрерывно ударялись мелкие насекомые. Два зайца перемахнули через дорогу, а перед самой деревней на зеленой лесной лужайке Николай увидел рыжую лису. Та, облитая солнцем, спокойно смотрела на приближающуюся машину. Исчезла лишь когда поравнялся с ней. Он даже разглядел мелькнувшую меж кустов вереска черно-белую кисточку на ее длинном пышном хвосте.
Он еще издали увидел у калитки Геннадия. Высокая сутуловатая фигура с папиросой во рту. Их участок был обнесен трухлявой покосившейся оградой, кое-где она обвалилась. Брат уже приволок из леса сухие жердины для ремонта. Заехав мимо дома на лужайку перед сараем, Николай заглушил мотор и вылез из машины. Он ни разу за всю дорогу не останавливался и только сейчас почувствовал, что устал и ломит спину. Перехватив его взгляд, брат ухмыльнулся:
— Не встречает тебя красотка? Оцарапала мне рожу и ускакала, стерва, куда-то!
Только сейчас Николай заметил на продолговатом хмуром лице Геннадия свежие царапины: на щеке и на лбу, а на рубашке поблескивали рыбьи чешуйки.
— Вы тут не скучали… — пробормотал Николай, играя брелком с ключами.
— Чего выкобенивается-то, будто белены объелась? — скупо ронял брат — Не девочка… Раз сунулся ночью к ней наверх, твоей настольной лампой запустила, еле увернулся, а нынче прижал ее в сенях, так когти, как бешеная кошка, выпустила. В Питере с разными подзаборниками вожжалась, а тут корчит из себя прынцессу.
— Куда ушла-то? — угрюмо спросил Николай. На брата он не смотрел.
— Может, тебя встречать, — хмыкнул тот, — Частенько на дорогу зыркала, не покажется ли твой «жигуль»…
— Не надо было ее трогать, — упрекнул Николай, — Я же просил тебя!
— Часами загорает на раскладушке кверху попой, даже без этого… бюстгалтера. Мужик я или не мужик?
— Скотина ты, Гена, — сказал Николай и, бросив ключи на переднее сидение, вышел за калитку. От забора метнулись на дорогу две кошки. Наверное, Геннадий рыбу чистил.
— Куда зафинтилил-то? — окликнул брат — Я слышал, она веслами на берегу брякала: наверное, на озере у острова окуней ловит. Она тут заядлой рыбачкой заделалась. Пару раз помогала мне переметы ставить. Вчера полукилограммового подлещика выудила.
Лодки на месте не было, с того места, где стоял Уланов, ее не видно было и на озере. Он пошел вдоль берега в сторону Заболотья. Прибрежные кусты пышно зазеленели, в старом с красноватыми метелками камыше появились зеленые всходы, кое-где в заводях всплыли лиловые пятачки кувшинок. По обе стороны Гладкого в него опрокинулись сосны и березы, а посередине — голубая с багрянцем широкая просека отраженного вечернего неба. Пирамидальные кусты вереска вдоль тропинки в сгущающихся сумерках напоминали застывшие человеческие фигуры. Озимые уже высоко поднялись, среди яркой зелени желтыми светлячками вспыхивали одуванчики. Скоро, наверное, появятся и васильки.
Внезапно он резко остановился: на утоптанной песчаной тропинке, свернувшись в кольцо, дремал большой уж. Оранжевые пятнышки на голове горели, будто две маленькие лампочки. Николай нагнулся, дотронулся пальцем до гладкой, лоснящейся кожи. Уж приподнял точеную головку, несколько раз высунул и спрятал раздвоенный коричневый язык и негромко зашипел.
— Здравствуй, Коля! — услышал он знакомый тонкий голос — Какому ты богу поклоняешься?
Он распрямился и увидел у самого берега черный просмоленный нос лодки. Как она ухитрилась так неслышно подплыть? Алиса была в джинсах и его голубой спортивной куртке с подвернутыми рукавами. Волосы собраны на затылке в пук, даже издали видно, как ее голубые глаза радостно поблескивают.
— Рыбачка Соня как-то в мае, направив к берегу-у барка-ас, ему сказала: «Все вас знают, а я вас вижу-у в первый раз…»— неожиданно с хрипотцой пропел Уланов.
— Ты, пожалуйста, не пой при мне, — попросила Алиса. — Это совсем не твоя стихия.
— Хорошо, тогда слушай стихи:
— Опять Акулина? — с грозными нотками в голосе произнесла она.
— Из песни слова не выбросишь…
— Не знаю такого поэта, — помолчав, уронила Алиса.
— Борис Корнилов, — сказал Николай, — в «Авроре» прочел. Правда, там была не Акулина, а Серафима.
— Ты привез мне…
— Купальник? — перебил Николай. — Привез, только он странного цвета и не импортный.
— Я тебя хотела спросить про книжку стихов Анны Ахматовой, — сказала Алиса.
— И Ахматову привез, и Цветаеву и даже Гумилева! А если хочешь, то и сам сочиню для тебя оду?
Оду? — улыбнулась она. — По-моему, этот жанр безнадежно устарел.
— Что не сделаешь для хорошего человека! — Николаю вдруг стало весело. — Я когда-то сочинял стихи…
— Я — хороший человек? — странным голосом произнесла она. — Впервые такое от тебя слышу.
За спиной девушки в лодке виднелась длинная бамбуковая удочка с распущенной жилкой, красный гусиный поплавок нырял и вновь появлялся. Лодка медленно сама приближалась к берегу, заросшему камышом и молодой осокой. Закатный багровый отблеск играл на волосах девушки, ее глаза почему-то казались черными, а не голубыми.
— Я думала, ты приедешь в Ленинград и не вспомнишь обо мне. У тебя там… столько дел!
— Что у тебя с Генкой произошло? — он подтащил лодку поближе, забрался в нее, взял удочку: на крючке метался небольшой полосатый окушок.
— Отпусти его, — попросила Алиса. — Гена и так меня рыбой закормил.
— У него же украли сети?
— Он тоже у кого-то украл, только на другом озере.
— Я смотрю, у них, браконьеров, сети — как переходящее Красное Знамя.
— Коля, ты вправду скучал по мне? — она очень серьезно смотрела ему в глаза. Белая кожа ее приобрела смугловатый оттенок, маленький аккуратный нос покраснел, видно, пригорел на солнце. На тонкой шее у ключицы голубела жилка.
— Ты не ответила на мой вопрос, — выгребая на плес, сказал Николай.
— А-а, ты про Геннадия Ивановича, — улыбнулась она. — Он ко мне два раза приставал: один раз я его с чердака спустила, а сегодня оцарапала, чтобы руки не распускал… Дверь в свою конуру наверху я на ночь всякий раз после этого забаррикадировывала: придвигала стол, стулья, а в дверную ручку просовывала толстую палку. У вас даже запора не было.
— Идиот! — вырвалось у Николая. Он даже, выпустив весло, стукнул себя по колену.
— Я ему тоже что-то в этом смысле говорила…
— Я — идиот! — повторил Николай, — Надо было крючок на дверь привинтить!
— Неужели он, умный мужчина, не понимает, что силой ничего не добьешься? — Алиса подняла посветлевшие глаза на Николая, — Скажи, Коля, у него были сложности с бывшей женой?
— Он пил, вот она и ушла от него.
— Понимаешь, он плохо относится к женщине. Я имею в виду не себя, а вообще — Женщину. Или его очень обидели, или… Он вряд ли будет счастлив. Ведь любовь — это когда взаимно, верно? А он считает, что любовь — это только секс. И очень обиделся, что я ему дала отпор или, как он говорит, отлуп. Он знает много странных словечек, которые я никогда не слышала даже от своих дружков из… подвала. Он требует, а не просит. Не ухаживает за женщиной, не восхищается ею, по-моему, ему совершенно все равно, с кем спать. Он любой может сделать предложение, даже не поинтересовавшись, как к нему относятся.
— Ты как цыганка!
— Такие, как Гена, не умеют любить. И никогда не научатся.
— Больше он к тебе не будет приставать, — сказал Николай.
— Если бы ты сегодня не приехал, я переночевала бы в лодке, вон даже твою теплую куртку взяла и плед, — она улыбнулась. — Заснула бы под песни соловья, а утром бы меня разбудили чайки и я увидела бы, как из-за леса встает солнце. Гена говорит, что на зорьке лучше всего рыба клюет. Мне нравится ее ловить, а потом отпускать. Как ты думаешь, рыба благодарна за это?
— Чудачка ты, — улыбнулся и он, подавив в себе желание придвинуться к ней и поцеловать. На душе у него стало легко, празднично. С Геннадием он завтра же переговорит. Алиса права, брат после развода ни к кому сильно не привязывается, он, действительно, как-то сказал, что готов жениться на любой женщине, лишь бы пошла за него, но дело в том, что в Новгороде все знают, как он запойно пил и как развалилась из-за этого его семья. Более-менее разумная женщина не рискнет всерьез связать свою судьбу с алкоголиком. Пьяница, как и вернувшийся из заключения преступник, вызывает у окружающих подозрение, что рано или поздно снова возьмется за старое…
— Вы два брата, а такие разные, даже внешне не похожи.
— У нас разные отцы, — ответил Николай. — Я — Уланов, а он — Снегов.
— Красивая фамилия, — сказала Алиса.
Он не понял, какую фамилию она имела в виду, но уточнять не стал. Николай пристально всматривался вдаль, там за островом медленно двигалась серая лодка. Человек в брезентовом зеленом плаще нагнулся над бортом и что-то делал руками. Что делал? Сеть проверял! Издали невозможно было узнать, кто это, но скорее всего, Иван Лукич Митрофанов. Брата укорял за ловлю сетями, а сам перегородил озеро от острова до противоположного берега.
— Соловей! Он всегда в это время начинает, — негромко произнесла Алиса. Она сейчас точь-в-точь как зверек, который к чему-то прислушивается, наклонила набок голову с пышным узлом волос, прищурила глаза. На лице — отрешенная улыбка.
Начав довольно робко, будто пробуя голос, соловей вскоре развернулся во всю свою мощь: звонкие трели, мелодичные щелчки, затяжные стаккато следовали почти без пауз. Откликнулись было еще два соловья, но куда им до первого, оба вскоре умолкли. Будто прислушиваясь к прекрасной песне, затихло зеркальное озеро, даже рыба перестала всплескивать у берегов. Иногда в торжествующую песню любви вплетались грустные нотки. Не успел умолкнуть соловей, как тут же начал другой. Этот высвистывал оптимистическую мелодию, голос был сильный, звонкий, но не такой задушевный, как у первого.
— А соловьихи поют? — шепотом спросила девушка. Глаза ее, казалось, заполнили все лицо. Черные стрелки ресниц оттеняли яркую голубизну.
— Они слушают, — так же негромко ответил Николай — А победителя в этом турнире выбирают себе в мужья.
— Как у них все просто, — вздохнула Алиса — Кто лучше поет, тот и хороший… А у людей? И очень способные бывают подлецами.
— Ты рассуждаешь, как умудренная жизнью женщина…
— Не так умудренная, как ощутимо стукнутая по голове этой самой жизнью. Да и что за жизнь-то была у нас? Одни наверху, презирая народ, нагло врали о нашей счастливой жизни, а другие — внизу делали вид, что верят, и тянули свою лямку, как в старину бурлаки на Волге.
Соловьи объявили антракт. Николай снова взялся за весла. Даже жаль было раскалывать сплошное озерное зеркало. Сейчас в полной мере можно было оценить его название — Гладкое. Озеро и было гладким, черно-бархатистым, и в нем отражался весь окружающий мир.
В центральный райком партии Михаил Федорович Лапин пришел из обкома комсомола в 1984 году. Поработал пару лет заведующим отделом, а с 1986 года стал секретарем, ведающим вопросами идеологии. Считался он перспективным работником и в душе лелеял мечту рано или поздно (конечно, лучше рано!) стать первым секретарем райкома, а дальше… Карьера партийного работника иногда непредсказуема: из райкома можно попасть на высокую должность в обком КПСС, а оттуда — в Центральный Комитет! И примеров тому тьма. Способных ленинградцев охотно приглашали в Москву.
Но в последние годы этой самой перестройки раз и навсегда, как это казалось раньше, незыблемый образ жизни партийного работника стал вдруг круто меняться: закрылись распределители, где всегда можно было взять любые дефицитные продукты, промышленные товары, на глазах стал резко падать авторитет партийного работника и вообще со стороны масс отношение к партии в целом стало негативным. До чего дошло! На выборах в народные депутаты СССР большинство партийных лидеров не прошли даже первый тур голосования! Это был убийственный удар. А ведь раньше, как говорится, автоматом проходили в местные и высшие органы власти видные партийные работники. Кого келейно выдвинут в обкоме, горкоме, те и проходили. Старались не обижать пролетариат, преданную интеллигенцию. Кандидатуры планировались заранее, итоги голосования всегда были почти стопроцентными, а теперь?..
Как же так получилось, что ведущая роль партии заколебалась? Разоблачительные статьи в центральной прессе? Выступления Горбачева, в которых он подверг резкой критике действия партии в народном хозяйстве и вообще в жизни страны? Поначалу партработники успокаивали себя, что, дескать, партия настолько сильна и авторитетна в народе, что может себе позволить покритиковать себя за промахи, обнажить свои язвы, болячки… И вот обнажила! Почитаешь газеты, выступления лидеров перестройки и невольно сделаешь вывод, что, кроме огромного вреда, партия за семьдесят с лишним лет ничего не принесла народу… С такой точкой зрения Лапин никак не мог согласиться. А как же Ленин, которого в каждом своем выступлении цитируют все, кто поднялся на трибуну? Ладно, со Сталиным все ясно — этот оказался преступником, но Ильич, портреты которого висят в каждом кабинете, а бюсты и памятники есть в каждом населенном пункте?.. Ниспровергать такие авторитеты — это значило бы поставить под удар всю сознательную жизнь его, Лапина, партийного работника, карьеру, будущее. Ведь другой работы для себя он и не мыслит. Он с юношеских лет на руководящих должностях. Вся его жизнь отдана партии, народу… Вот тут нужно остановиться. Партии, партийной карьере — да! А народу… О народе, точнее, о массах Михаил Федорович меньше всего думал, как и его коллеги, знакомые партийцы. Народ — это было нечто аморфное, книжное, даже Ленин называл народ массой, толпой, а еще раньше — чернью. И эта толпа никогда не вызывала у Лапина теплых чувств. В ней всегда таилась какая-то опасность, угроза, ожидание чего-то непредсказуемого. Лишь стоя на трибуне на Дворцовой площади и глядя на медленно двигающуюся толпу демонстрантов с лозунгами и плакатами, которые партия начертала для них, Михаил Федорович испытывал гордость за вышестоящих товарищей, за себя, за строй, при котором он живет. Этот строй высоко вознес его над толпой. Он смотрит на нее с трибуны сверху вниз. Он — личность, индивидуальность, а толпа — безлика и безгласна, куда ей скажут повернуть, туда она и покатится… Организованная, с портретами сытых и надменных вождей в руках, толпа десятилетия была послушной, как укрощенная река, пущенная после революции по новому, специально для нее вырытому руслу канала…
Слушая здравицы в честь партии, которые надрывно выкрикивал в мощный микрофон горластый диктор телевидения, специально приглашенный на трибуну, Лапин даже с некоторой долей высокомерия взирал на толпу. Вот такая толпа, напоминающая солдатский строй, нравилась ему. Она текла точно в ту сторону, в которую ей определили на предпраздничных репетициях течь. И вдруг дотоле послушная воле многочисленных регулировщиков толпа неожиданно вышла из-под жесткого контроля, стала непредсказуемой, стихийной, злобной. Вместо подготовленных ораторов, неоднократно проверенных и утвержденных в партийных инстанциях, на самодельные трибуны, а то и прямо на памятники знаменитым людям полезли никому не известные люди и стали выкрикивать такие лозунги, за которые раньше без суда и следствия приговаривали к высшей мере или высылали на край света…
Нет, Лапин, конечно, не одобрял всех тех беззаконий и репрессий, которые творили от имени партии истинные враги народа, наоборот, он осуждал Сталина, Ягоду, Ежова, Берию, Абакумова… Да разве перечислишь их всех, кто уничтожал достойнейших людей, можно сказать, цвет нации. Он возмущался, читая описания преступлений века, негодовал по поводу инсценированных Сталиным и его кликой процессов против «врагов народа». Понимал, что именно враги народа судили и расправлялись с народом, причем, с лучшими его представителями.
Михаилу Федоровичу сорок два года. Он, естественно, не был очевидцем тех давних событий, для него, как и для многих советских людей, все то, что вскрылось за последние годы, было сенсацией и откровением. Даже не верилось, что подобное могло быть. Брежнев, как недалекий, бездарный руководитель, разбазаривавший страну, и при его жизни был неприятен Лапину. Особенно возмущала жадность его к наградам. Это при Брежневе ордена потеряли свое значение. Но о многом Михаил Федорович не знал. Ну а если уж быть совсем честным перед собой, то и не пытался узнавать, что его лично не касалось. Брежнев лояльных к нему партийцев не обижал. Сплетни про высших партработников Лапин знал, это было для него интересно. Вся его жизнь — это продвижение по службе, все выше и выше… Тут он все высчитывал, рассчитывал, с поразительной точностью угадывал, кто его обойдет на служебной лестнице, а кого он обскачет. Тут и жена ему помогала. И надо признаться, что эти вычисления отнимали много времени и душевных сил. Когда выдвигался в партийном аппарате человек, который явно уступает тебе в уме, знании партийной жизни, это всегда обидно. А еще обиднее, если такого человека назначат твоим начальником. Значит, нужно ломать себя, подлаживаться под него, поддакивать, кланяться… Невольно вспоминается грибоедовское: «Служить бы рад, прислуживаться тошно!..». Но прислуживались, угождали начальству все. Кто, как говорится, поднимал хвост, того быстренько убирали с партийной работы. Поэтому даже перед явными дураками, занявшими ответственное кресло, приходилось юлить, заглядывать в рот, восхищаться его «мудрыми» предначертаниями… А каково это делать? Изо дня в день, из месяца в месяц? Язву желудка немудрено нажить… Лишь дома или за накрытым столом в кругу проверенных друзей можно иногда отвести душу…
Михаил Федорович поднялся из-за письменного стола, подошел к огромному окну. По Невскому проспекту текла одетая по-летнему бесконечная толпа. И сейчас смотрел на этих людей он без всякой симпатии. Рабочий день, а они гуляют… Если раньше нужно было подлаживаться под вышестоящего начальника, то теперь еще и под эту чужую, далекую толпу. Нужно ей понравиться, а то может и освистать, выразить недоверие, потребовать уйти в отставку… Не хочешь потерять кресло — крутись, изворачивайся… Каково крупным партийным деятелям, никогда не снисходившим до толпы, теперь заигрывать с ней? Чуть ли не по-приятельски вливаться в нее, жать руки, как это делают американские сенаторы и президенты перед выборами? Вон, даже Горбачев беседует на улицах с народом. Та самая толпа, называй ее массами, которая десятилетиями не оказывала на жизнь партийных руководителей никакого влияния, нынче обрела свой вес, почувствовала силу. Обычно безразличные, равнодушные лица стали внимательными, осмысленными, а какие вопросы задают на собраниях даже самым крупным руководителям партии и государства!
И порой смешно видеть по телевидению, как старые партийцы, привыкшие десятилетиями сидеть в своих роскошных кабинетах, пытаются влиться в эту толпу, беседовать на равных с людьми, вникать в нужды рабочего человека, появляясь на фабриках, заводах, в совхозах и колхозах. Видно же, что они ничего в этом не смыслят, не умеют разговаривать с людьми, да и не нужно им все это! А чертов телевизор показывает миллионам все беспристрастно… И как с огромного вращающегося диска в комнате смеха, то один «вождь», то другой срывается и откатывается прочь… Так, народ требует к ответу тех, кто вместе с Брежневым разваливал, разграблял страну. Интересуется их пенсиями, дачами, доходами…. А сколько шуму по поводу привилегий? Неужели они, партийные лидеры, должны вместе с горластой недовольной толпой стоять в длинных очередях в магазины, высиживать в коридорах поликлиник, лежать в общих палатах больниц? Не было этого и никогда не будет! Даже легендарной скромности Владимир Ильич жил в Кремле и в роскошном дворце в Горках…
Глядя на текущую внизу толпу прохожих, обгоняющие друг друга машины, шипящие «Икарусы», медлительные троллейбусы, Михаил Федорович задумался о своей жизни…
Почти у каждого человека с детства закладываются кирпичики его будущего поведения, можно даже сказать, предназначения в жизни. Почему Мишу вдруг выбрали председателем пионерской дружины? Не кого-нибудь другого, а именно его? И учился не лучше многих, и особенно ничем не выделялся, разве что был уравновешен, не участвовал в мальчишеских потасовках, был уважителен с учителями, старался на уроках сидеть смирно и не списывать контрольные работы у соседей.
А когда стал маленьким пионерским начальником, сразу почувствовал преимущества: к концу последней четверти выбился в отличники, хотя особенно и не напрягался, учителя сами завышали ему отметки — как же, председатель дружины!.. Потом комсомол, институт. И там Миша Лапин быстро вошел в комитет комсомола — сыграла свою роль автобиография, где он указал, что был председателем пионерской дружины, потом секретарем школьного комитета комсомола, а на третьем курсе пединститута уже был заместителем секретаря комитета комсомола всего вуза. С ним считались доценты, профессора. Выпускники разъехались по всей России, а его, как ленинградца, оставили в городе, причем сразу назначили в английскую школу завучем, а как только проводили на заслуженную пенсию директора, он, Лапин, занял его кресло. А школа-то была привилегированной: в ней учились дети крупных партийных и советских работников. Кстати, он мог бы остаться и в институте, но карьера ученого его не привлекала. Быстро завязались крепкие связи с любвеобильными к своим чадам, всесильными в городе родителями… Директору звонили, заходили в кабинет. Каждому хочется, чтобы его отпрыск закончил школу с отличием или медалью… И тут Михаил Федорович сделал для себя открытие: не так уж нужно завоевывать расположение крупного начальника — отца школьника или школьницы, как внимание матери. Женщины, оказывается, могли сделать для молодого перспективного директора английской школы гораздо больше, чем их мужья. Задумал Лапин открыть в школе современный спортивный зал — жена ответственного работника обкома партии надавила на мужа, тот на крупного строителя — и зал был оборудован в рекордно короткий срок. Не было никаких проблем с ремонтом школы, помогли милые жены руководителей и с организацией поездки в Англию и США группы школьников в порядке обмена. Конечно, в группу вошли их ненаглядные чада, но это уже было не так существенно…
Не обошлось без протекции и его назначение в обком ВЛКСМ. Тут уж постаралась жена секретаря обкома по идеологии. И вот Михаил Федорович уже пять лет на партийной работе. И перспективы у него были лучезарные, если бы не эта чертова перестройка! За годы работы установились прочные связи с рядом партийных и советских работников в Ленинграде. Завязались полезные знакомства и в столице. Казалось, ничего теперь нет недостижимого для Лапина! Самые дефицитные книги со склада доставляются ему в кабинет, лечится в «Свердловке», ездит в роскошные цековские санатории, квартира на Суворовском проспекте дай бог! Четыре комнаты на троих. Дом после капремонта, улучшенной отделки. У Михаила Федоровича взрослый сын Никита… Впрочем, о нем сейчас не хотелось вспоминать… С сыном явно не повезло, хотя он и закончил ту самую английскую школу на Полтавской, которую он когда-то возглавлял. С четвертого курса университета Никита сорвался, связался с какой-то мерзкой компанией, а после серьезного разговора с отцом пропал из дома на все лето. Якобы был в геологической экспедиции, но Михаил Федорович доподлинно знал, что Никита в экспедиции продержался только два месяца, а остальное время пьянствовал, попадал в вытрезвитель, связался с бомжами… Если бы не жена, Лапин упек бы Никиту в закрытое лечебное заведение лечиться от алкоголя и наркомании… Это было страшной бедой для семьи. Вот тоже отрыжка перестройки! Ведь везде писали и говорили, что в СССР нет социальной почвы для проституции и наркомании… А эти пороки, оказывается, и без всякой «почвы» расцветают… Толкуют о генах, наследственности, а что же тогда произошло с Никитой? Отец, хотя и не убежденный трезвенник, но и не пьяница, мать тем более, да и среди родственников Лапина не было хронических алкоголиков и тем более наркоманов. Сейчас модно прикрываться недовольством молодежи существующими порядками, дескать, их столько лет обманывали, внушали ложные идеалы, воспитывали на лживой литературе, школьная программа тоже никуда не годится, комсомол оказался фикцией, а тут еще эти разоблачения деяний прадедов, дедов, отцов. Если последние и не участвовали в репрессиях, так создавали застойный период, душили инициативу масс, некомпетентно руководили народным хозяйством, в результате чего довели страну до крайней нищеты. А людям нагло врали, что уровень жизни советского человека самый высокий, у нас ведь все было самое-самое… Вспомнился студенческий анекдот про советского карлика, который самый большой в мире… Кляли заграницу, а теперь, оказывается, всему у «них» нужно учиться.
Может, все это и так, но почему же все эти перемены не оказывают на него, Михаила Федоровича, своего влияния? Почему он в идеалах коммунизма не разуверился? Наоборот, всей душой готов помочь партии, народу выйти из тупика… Лапин поймал себя на мысли, что слово «народ» употребил в расхожем, газетном смысле. Все-таки много демагогического, пустопорожнего насмерть въелось в сознание таких, как он, руководящих деятелей. Обратил внимание Михаил Федорович и на то, что в последнее время все меньше стало звонков к нему, да и не только к нему: об этом говорили коллеги из других райкомов, даже обкома КПСС. А чего ему, Лапину, звонить? Что он теперь может сделать? Приказать или отчитать? Это прежде, снимешь трубку, наберешь по вертушке номер и в приказном порядке скажешь, что нужно тому или иному деятелю на предприятии срочно сделать… А начнет возражать, оправдываться, бывало, и прикрикнешь, напомнишь, что можно и на бюро райкома вызвать, можно и попросить партийный билет на стол положить… Теперь этим не напугаешь, партбилеты сами сдают в райкомы, по почте присылают, по телевизору показывали, как в Прибалтике сжигали их перед зданиями центральных комитетов. Чего же теперь звонить партаппаратчикам — слово-то какое появилось в обиходе! — если они ничего не могут сами решить? Вот и перестали люди набирать номера их телефонов… Ведь пишут везде, что партия не должна вмешиваться в хозяйственную жизнь коллективов. Так что же тогда им, партийным работникам, в своих огромных апартаментах делать? Газеты читать и бумажки подшивать? На это инструкторы есть, технические работники.
Лапин сел за обширный дубовый стол, покрытый зеленым сукном, покосился на телефоны на тумбочке, пододвинул папку с бумагами. Из гороно, наверное, по инерции прислали бумагу, в которой сообщалось, что в январе 1989 года уволен из средней школы некий Уланов Николай Витальевич за то, что избил ученика девятого класса… Во время обсуждения коллективом его недостойного поведения Уланов Н.В. бросил на стол директора в присутствии секретаря райкома ВЛКСМ тов. Прыгунова A.Л. свой комсомольский билет. Выяснилось, что Уланов уже в течение шести месяцев взносы не платил. Комсомольская организация средней школы исключила Уланова Н.В. из рядов ВЛКСМ.
Михаил Федорович вертел отпечатанную на бланке директора школы бумагу и ничего не понимал: а он-то, Лапин, при чем тут? Вот чем теперь приходится заниматься секретарю райкома! В городах Прибалтики, говорят, на улицах поставлены урны, в которые бывшие коммунисты и комсомольцы бросают свои билеты…
Тем не менее, Лапин по вертушке позвонил первому секретарю райкома комсомола и поинтересовался, в чем там дело.
— Тут вот какая петрушка, Михаил Федорович, — довольно фамильярно заговорил Алексей Леонидович, — Выгнать-то Уланова из школы выгнали, он действительно школьнику дал пинка под зад, но тот оказался таким редкостным подонком, что ему нужно было не пинка дать, а… Дело в том, что школьник забран милицией: втроем на Рождество затащили в подвал девицу и изнасиловали… Мало того, так еще избили до полусмерти. Кстати, Уланов-то вытащил его из-за парты тогда, когда увидел, как этот школьничек щупает свою соседку. Та тоже хороша: лежит в роддоме, ждет ребенка! Это в четырнадцать-то лет!
— Да что же это у вас творится? — не выдержал Лапин, — И тоже, небось, комсомольцы?
— «У вас»?! — возмущенно воскликнул Прыгунов, — Это по всей стране творится, Михаил Федорович, вы что, газеты не читаете? Телевизор не смотрите? Кто сейчас преступники, хулиганы? Молокососы. И проституток малолетних пруд пруди.
Лапину захотелось одернуть молодого секретаря — годится ему в сыновья, а разговаривает… но он тут же себя сдержал: теперь командно-приказной тон не в моде.
— Ладно, а за что же тогда уволили Уланова? Я не вижу его вины.
— Так это еще было до Рождества.
Про себя Лапин отметил, что секретарь часто употребляет слово «рождество». И опять осадил себя: ну и что тут такого? Пишут опять в тех же газетах, что теперь комсомольцы совершают церковные бракосочетания, а коммунисты ходят в храмы… Вот они, перемены! Помнится, отца за то, что мать окрестила в церкви его, Михаила, чуть было не исключили из партии…
— Алексей, верните в школу Уланова, — сказал Лапин — Больно уж вы круто обошлись с ним!
— Не мы, а гороно.
— Я позвоню Петренко.
— Может, мне взносы за учителя заплатить и с поклоном комсомольский билет снова вручить? — язвительно ответил Прыгунов.
— А учитель-то он хороший был?
— Директор хоть сегодня готов его обратно взять, да не знает, как мы на это посмотрим.
— Я смотрю положительно, — заявил Михаил Федорович, — Разве можно так образованными людьми разбрасываться?
— Не надо было ему билет на стол швырять… — помолчав, ответил Прыгунов, — Чуть ли не в лицо мне!
— Из-за какого-то сексуального подонка молодого специалиста уволили… — недовольно проговорил Лапин — Ну и уйдет в кооператоры. А государство его пять лет учило.
— Четыре… Ладно, я его разыщу, — пообещал Прыгунов, — Только теперь народ-то стал больно строптивый, не знаешь, как к кому и подступиться.
Повесив трубку, Михаил Федорович снова задумался: а ведь в этой гнусной компании насильников мог быть и его сын Никита!..
Никите Лапину было сейчас не до девочек, он сидел у стены на корточках на углу Невского и улицы Рубинштейна и тупо разглядывал свои кроссовки. У одной подошва отстала — там, за границей, видно, тоже халтурят. Рядом галдели такие же юнцы, как и он. Среди них были двое панков с оранжевым и зеленым петушиными хохлами на бритых головах. Кожаные безрукавки, поверх них широкие ремни с пряжками и какие-то блестящие железки на груди. Была и девушка. Выбритая по бокам голова ее беззащитно зеленела. Мимо них текла равнодушная толпа. Правда, некоторое оглядывались на панков. А с голубого неба лился золотистый солнечный свет, было тепло, лишь долетавший сюда прохладный ветер с Фонтанки напоминал, что еще не наступило лето. Рядом на тротуар опустилась Длинная Лошадь, так звали долговязую светловолосую девицу с плоской грудью и тонкогубым широким ртом. Глаза у нее светло-голубые и безразличные.
— Маешься, Лапа? — спросила она. По ее виду не скажешь, что ей тошно, даже улыбается, стерва! Девчонкам легче достать денег на травку: предложила себя мужику и все дела. Правда, на Длинную Лошадь не каждый и клюнет — больно костлявая, — она на любителя. Зато может за бабки отдаться в лифте или прямо в парадной. Вот на маленькую Алиску обращали внимание многие, но Рыжая Лиса редко таким образом зарабатывала на гашиш, марихуану или анашу. Только уж в самом крайнем случае, когда жить на белом свете не хотелось или когда он, Никита, ее об этом очень уж попросит. Алиса нравилась ему, раза три они переспали в подвале, но оба были одурманены наркотиками и как-то все это не отложилось в памяти. И потом, когда накуришься, на секс не тянет. Погружаешься в какой-то нереальный мир, будто раздваиваешься. Тело твое в подвале или на чердаке, а ты паришь высоко над ним. А иногда и вообще отрываешься от земли и видишь иные миры. Иногда Никита ловил себя на мысли, что он живет вторую жизнь, когда-то все это было, только в другой стране, в незнакомом экзотическом городе, даже каменные скульптуры Будды запомнились. И страшная кара. Он сидит в одной набедренной повязке, погруженный в нирвану. Это, пожалуй, самые приятные видения, которые изредка посещали его в дурманном трансе.
Началось все это прошлой осенью. Никита учился в ЛГУ на третьем курсе факультета журналистики. Кстати, отец помог туда поступить. У него там полно знакомых. На журналистике преподают редакторы ленинградских газет, работники радио и телевидения, а отец уже много лет занимается идеологией. В их доме на Суворовском немало перебывало разных крупных шишек из научного мира. И вступительные экзамены принимали свои люди… Тут уж мать постаралась! Перед каждым экзаменом побывала у преподавателей дома. И факультет для него выбрала мать, сказала, что быть журналистом в наше время — престижно. А Никиту тянуло больше к истории и архитектуре. Он бы с удовольствием поступил в строительный институт или в институт киноинженеров, но мать не переубедишь! Она лучше знает, где ему учиться и кем быть…
— Зато ты веселая, — оторвавшись от невеселых дум, проворчал Никита и с вспыхнувшей надеждой заглянул ей в глаза: — Не выручишь, Ал? Сигаретку?
— Я тебя всегда выручаю, — доставая из кармана цветастой куртки сигарету, произнесла Алла Ляхова.
Что верно, то верно, Алка в беде не оставит: всегда поделится ширевом. Никита вмиг проникся к ней благодарностью. Он даже похлопал ее по тощей ляжке. После нескольких жадных затяжек немного полегчало, Уличный шум отдалился, Никита снова почувствовал себя личностью, отрешенной от этого суетливого бесполезного мира, где все куда-то торопятся, охваченные своими мелкими делами-делишками, жадно зырятся на витрины магазинов, а вот он не спешит, ничего ему не надо: ни красивых модных вещей, ни развлечений, не стремится он и брюхо свое набить вкусной жратвой… Разве не мудрее и не выше он всей этой тысячеглазой, жадной до мелких, низменных удовольствий толпы? Он снова как бы парит над нею, с презрением поглядывая сверху, как смотрят на копошащихся в куче муравьев…
— Не знаешь, где Алиска? — окончательно отрешившись от тоски и хандры, поинтересовался Никита. Он вспомнил, что давненько уже ее не видел.
Длинная Лошадь тоже не торопясь пускала пахучие струйки дыма, светлые глаза ее заволоклись голубоватой мутью. Пряди длинных нечесанных волос спускались на грудь, плечи. Рядом сидели и стояли такие же, как и они, парни и девушки. Примелькавшиеся лица, многих Никита не раз встречал здесь и в других местах, но не запомнил, как звать. У них своя компашка: Алиса — Рыжая Лисица, Длинная Лошадь, Толик Косой, Павлик-Ушастик. Но, кроме Алки, здесь никого из их компании нет. Самым ценным человеком считается Павлик-Ушастик: у него отец — народный артист, никогда в деньгах не отказывает единственному сынку. И у отца огромная библиотека, где собраны по нынешним временам ценные издания. Когда они оказываются на мели, Ушастик приносит из дома книги и продает их на Литейном у книжного магазина. Берут нарасхват, а народный артист — он носится на «Красной стреле» из Ленинграда в Москву и обратно на киносъемки — не успевает читать свои прекрасные книги, да и не помнит про все. Их у него тысячи. Но вот уже Ушастика не видно вторую неделю. Пропала и Алиска. Толик Косой иногда мелькает, но он тоже озабоченный, денег нет, сам спрашивал про Павлика-Ушастика.
По большому счету, Никите было наплевать на своих приятелей, просто одному остаться было иногда страшно. Особенно после кайфа, когда наступала расплата за удовольствие. Обязательно нужно было чувствовать, что кто-то, как и ты, страдает рядом. И в компании всегда найдется кто-либо более проворный, инициативный, кто обязательно снова раздобудет наркотики. Гашиш, марихуана, анаша — это роскошь! Приходилось курить и всякую дрянь из конопли, мака и прочего сырья, которое привозят юркие ребята из среднеазиатских республик. Самодельный, плохо обработанный наркотик и стоит дешевле, правда, эффект от него не тот, а вот «наркотическое похмелье» тяжелее…
— Все вздыхаешь о ней? — наконец отозвалась Алка. Она привалилась спиной к фундаменту дома, длинные тонкие ноги ее в джинсах синими макаронинами вытянулись на тротуаре. Прохожие, посмеиваясь, перешагивали через них.
— Алиска недавно курит, может, бросила? — предположил он, — Она ведь жить не хотела, после этого землетрясения в Армении. Бросила институт. Рассказывала, как помогала солдатам вытаскивать из котлована, разрытого экскаватором, изуродованные трупы родителей…
— Жуть! — передернула плечами Длинная Лошадь. Однако лицо ее оставалось равнодушным.
— На нее это, видно, сильно подействовало.
— Я своих предков раз в месяц если увижу и то хорошо, — хмыкнула Ляхова.
— Я тоже дома редко бываю…
— Я Лису недели две назад видела, знаешь, с кем? — Усмехнулась Алка — Помнишь, длинный парень выставил нас из подвала на улице Марата? Ты еще в него бутылкой из-под «Ркацители» запустил?
— Она же там осталась… Не убежала, — вспомнил Никита.
— Ишь ты, снюхались!
— Идут по Невскому, как голубки, воркуют… — с удовольствием рассказывала Лошадь, — Она даже меня не заметила. Чистенькая такая, причесанная.
— Значит, завязала, — равнодушно уронил Никита, хотя что-то тоскливое шевельнулось внутри: то ли зависть, что она вырвалась из этого кошмара, то ли сожаление, что больше ее не увидит. Надо сказать, Никита Лапин отчетливо осознавал, что его тяга к наркотикам — это самый короткий путь на дно. На дно еще более глубокое и страшное, чем то, которое описал в своей знаменитой пьесе буревестник революции Максим Горький. Но, как и многие наркоманы был убежден, что рано или поздно «завяжет». Он уже сделал несколько таких попыток. Два месяца, пока был в геологической экспедиции в Средней Азии, не прикасался к наркотикам. Да там их и не было. И уже уверился, что все кончилось. Мать чуть ли не за руку привела его к декану в университет, умолила восстановить на учебу. И тут черт его дернул послушаться студента, который знал о его пороке, и посоветовал написать в газету «Смена» о наркоманах, мол, у него, Никиты, это получится очень даже убедительно и для других заблудших овечек будет наука…
Статью он не написал, а встретившись с приятелями, снова начал курить и понеслось… Теперь если даже завяжет, то в университете не восстановят, пожалуй, и мать будет бессильна. Об этом Никита особенно и не сокрушался: журналистика ему не нравилась. Что-то в этих разоблачительных статьях, которые появляются почти в каждой газете, было злорадное, что ли? Особенно дружно нападали на руководителей, которым раньше в рот смотрели, писали, что прикажут, а теперь вот мы какие, дескать: любого можем замарать! И марают. Как говорится, дорвались до сладкого пирога, закидали бедных читателей сенсациями и разоблачениями. Было во всем этом что-то нечистоплотное, так по крайней мере казалось Никите. Столько лет лживую жвачку преподносили народу, а тут вдруг в одночасье «прозрели»! Не верил Никита журналистам и их статьи читать не любил. Когда жил дома, то по телевизору смотрел лишь «600 секунд», «Пятое колесо» и московскую программу «Взгляд». В этих передачах нет-нет да и про них, наркоманов, вспомнят… Где-то в глубине души было приятно, что он, Никита, не один такой на белом свете. Но видеть завернутые в простыню трупы отравившихся наркоманов было неприятно. Сильные наркотики Никита старался не употреблять, избегал и колоться. Этим в их компании грешила лишь Длинная Лошадь, ну и изредка Ушастик.
— Вчера опять на Исаакиевской площади митинговали, — рассказывала Алка. — Смехота! Царские хоругви несли, болтали что-то про монархию. Я послушала и ушла. Мне до фени все это.
— Детишек-то царских не нужно было убивать, — вставил Никита. — Зверство это.
— Сталин миллионы людей убил, причем, лучших, а с ним некоторые сталинисты расставаться не желают. Сама видела другое сборище, где его портреты даром раздавали.
— Царя убили, бога изничтожили, а что взамен нам дали? — вяло отвечал Никита. — Ложную идею коммунизма? Да кто верит сейчас в это? Не верили и те, кто придумал эту чушь…
— Я в политике — профан, — заметила Алла.
Постепенно все посторонние мысли ушли, Никита почувствовал то блаженное состояние после второй сигареты, которое приносил на первых порах дурман. Ему наплевать было на всякие сборища и митинги, вообще на политику и перестройку, лишь бы его никто не трогал, не беспокоил… И тут как раз перед его заблестевшими глазами замаячил Прыщ, так звали торговца наркотиками Леву Смальского. Худущий, с острой каштановой бородкой и длинными черными сальными волосами до плеч, он сам наркотики не употреблял, но предложить мог любые. И цены у него были самые высокие. Лева уже дважды понемногу сидел за торговлю наркотиками, последний раз попал под амнистию, но своего доходного занятия не бросил. У Левы была «девятка» со стереомагнитофоном, дома «видик» и уйма фильмов, больше всего про мафию и борьбу международной полиции с наркоманией. Так что Лева был подготовленным товарищем, его, как воробья на мякине, не проведешь. Он как-то хвастал, что у него есть великолепный адвокат, который всегда его из ямы вытащит…
Никита старался к Леве не обращаться даже в самые трудные минуты, знал, что к нему попадать в кабалу опасно. Потом вовек не рассчитаешься… Прыщ сам не бил, но у него всегда были на подхвате «шестерки», которые у любого вытрясут душу… Ушастик побывал в их лапах, еле рассчитался книгами с Левой…
— Кайфуете, детки? — улыбнулся Прыщ, постучав носком своего лакированного туфля в подошвы кроссовок Длинной Лошади — А на завтра запаслись травкой? Могу по дешевке предложить?..
По дешевке у него не купишь, однако Алка завела с ним пустой разговор, стараясь сбить цену. Условились, что Длинная Лошадь часов в восемь вечера подойдет к памятнику «Второй Кати» с бабками. Лева ей приготовит первоклассной расфасованной травки.
— Не вижу, бояре, промежду вас Рыжей Лисички? — с ухмылкой произнес Прыщ.
— Лисичка попала в капкан, — сострила Алка.
— Взяли? — удивился Лева.
— Ее взял в плен красавец с крепкими кулаками…
Лева улыбнулся и исчез.
— Где бабки-то достанешь? — лениво поинтересовался Никита. Спросил просто так, потому что прекрасно знал, каким образом она «делает» бабки.
— Это я тебе только, Лапушка, не нравлюсь, — сказала Алка, — мужики от меня с ума сходят.
Никита поморщился от «лапушки», скользнул рассеянным взглядом по ее длинным тонким ногам с костлявыми коленками, чуть заметной груди, длинному лицу с небольшими светлыми глазами и насурмлёнными ресницами. Разве можно ее сравнить с Алисой? У той стройная фигура, а какие глазищи! Грудь хотя и маленькая, но круглая и твердая, как теннисные мячики. Алиса к сексу относилась равнодушно: насколько Никита знал, из их компании только он два или три раза с ней переспал, но у него осталось ощущение, что ей было с ним хорошо. А может, и показалось. Никита знал, что наркотики притупляют половую активность, но как-то на свой счет это не относил. Не такой уж у него и солидный наркоманский стаж, всего каких-то полтора года, а у Алисы, дай бог, если полгода наберется.
— Поделишься? — спросил Никита, хотя и так знал, что Алка не жадная. Она охотно угощала своих и деньги легко тратила. Главным образом на наркотики.
— Что-то меня, Лапа, потянуло на секс, — глядя ему в глаза, сказала Длинная Лошадь, — Не составишь мне компанию? Я знаю тут неподалеку один симпатичный чердачок, даже со старинным плюшевым диваном.
— Лень подниматься, — уронил он.
— Я тебя подниму… — глаза у нее заблестели.
Никита переспал и с Алкой. Конечно, она гораздо опытнее Алисы, та вообще ничего не умеет, а накачанного наркотиками мужчину не так-то просто привести в боевое состояние… И хотя ему совсем не хотелось заниматься сексом с Длинной Лошадью, он не хотел ее обижать. Никита знал, что нравится ей, был убежден, что Алка никогда в беде его не оставит, вот он бы запросто оставил ее… Его ни к кому не тянуло, он ни к кому не привязывался. Как-то само собой получалось, что вокруг него собиралась их компания. Посторонних Никита не терпел, даже когда у них можно было поживиться травкой. И потом, надо было подумать и о завтрашнем дне: снова, как сегодня, маяться и клянчить у Алки травку как-то унизительно. До воровства из дома, как Ушастик, он еще не опустился, а у матери вымогать деньги противно… Из-за отца он старался пореже бывать дома.
— Туда водишь своих клиентов? — равнодушно спросил Никита. На чердачок с плюшевым диваном?
— А тебе-то что? — огрызнулась Длинная Лошадь. Не хочешь, другие найдутся… И еще капусты отвалят.
— Выпьем хоть пива? — предложил Никита. Проходя по Невскому, он заметил, как у пивного бара, что на Маяковского, разгружали машину.
Алка поднялась, протянула руку и рывком поставила его на ноги. Пошарила в кармане куртки, улыбнулась:
— Завалялся трюльник… Пошли, герой-любовник, трахнем по паре кружечке!
Алиса приспособилась наблюдать за муравьями, сидя на полусгнившем чурбаке, который она обнаружила неподалеку и прикатила к муравейнику. Если поначалу ей казалось, что жизнь этих суетливых насекомых беспорядочна и хаотична, то теперь она так не думала: мураши все делали со смыслом, движения их были целенаправленны, из дальних походов — у них были проложены от муравейника узкие тропинки — приносили добычу, иногда значительно превышающую их размер. Она уже научилась различать их: большеголовые с мощными челюстями — это солдаты, обычные — рабочие, есть даже муравьи-няньки, которые часами возятся на солнышке со своими желтоватыми яйцами. Видела она, и как муравьи на высоких травинках облизывали тлей, которые совсем их не боялись. Если первое время солдаты и покусывали ее ноги, обжигали муравьиной кислотой, то, очевидно, привыкли к ней и озабоченно пробегали мимо, пошевеливая усиками-антеннами. Усиками они пользовались непрерывно: постоянно ощупывали друг друга, поворачивали их во все стороны, даже прикасались к земле. Скоро она стала отличать и муравьев-разведчиков. Эти, как правило, отправлялись в лес по одиночке, найдя добычу, чаще всего мертвую козявку, тщательно обследовали ее и, поминутно приседая, деловито бежали за подмогой. Очевидно, про свою находку разведчики сообщали рабочим муравьям тоже усиками: скрещивали, как шпаги, кивали головами, затем рабочие спешили за разведчиками к мертвой гусенице или букашке. Оравой брали ее цепкими передними лапками и волокли домой.
В погожий день красные муравьи были энергичными, подвижными, а в пасмурный — вялыми, медлительными. Задолго до дождя закрывали отверстия сосновыми сухими иголками, глянцевитыми листьями брусничника и прятались внутри муравейника. Несколько раз Алиса сверху клала красный кленовый лист, и всякий раз муравьи его уносили прочь. Почему-то этот лист был им не по нраву, а вот березовые листья, похожие на пятачки, примерив несколько раз в разных местах, оставляли на куче. Спокойно ей в березовой роще, мерный лесной шум успокаивает, по мху и опавшим прошлогодним листьям прыгают юркие солнечные зайчики, небо в неровном просвете закудрявившихся пышной зеленью берез кажется не синим, а фиолетовым. Нет-нет, да и пролетит чайка, ворона или сорока. На обочине лесной тропинки голубыми огоньками горят подснежники. Они здесь крупные, бархатистые на ощупь, розоватые ножки в светлых волосиках. Жалко даже рвать. Растут семьями, голубые лепестки раскрывают навстречу солнцу, а к вечеру плотно закрываются, так что не видно желтых пестиков и тычинок.
Николай и Геннадий стучат молотками: вдоль забора они на столбах устанавливают кроличьи клетки, а Чебуран, которого Гена наконец нашел в Новгороде, перекладывает в бане печку. Смешной такой маленький человек, ростом почти с нее, Алису. Круглое смуглое лицо опухло, мутноватые глаза с красными прожилками то ли серого, то ли водянисто-голубого цвета, волосы темные, коротко подстрижены, спускаются на загорелый невысокий лоб. Характер у него легкий, покладистый, он все время улыбается. Зубы желтоватые, крупные. Голос сильно пьющего человека — сиплый, бесцветный. Николай сказал, что Колян — его звали так, Коляндриком, Чебураном и Чебурашкой — уже много лет нигде постоянно не работает, привык иметь дело с шабашниками. Геннадий его после шабашки и пригрел у себя. К деньгам Коляндрик равнодушен, особенно теперь, когда на них водки не купишь. Гена на выходные дни доставал ему что-нибудь выпить, иногда заваривал брагу в десятилитровой стеклянной посудине. И тут Коляндрик не жадничал, сколько нальют, на том и спасибо. В Новгороде он, как и предполагал Геннадий, встретил старых дружков, вернувшихся после выгодной шабашки, и широко и надолго загулял с ними…
При первом же знакомстве Алиса сразу почувствовала, что Чебуран совершенно равнодушен к женскому полу, наверное, поэтому у них сразу установились ровные товарищеские отношения. Он не пялился на нее, в отличие от Геннадия, когда она загорала на раскладушке. Все, что бы она ни попросила, Чебуран беспрекословно выполнял. Он как раз относился к тому разряду людей, которые рождены выполнять приказы других, тут не надо над чем-то ломать голову, чего-то придумывать. Любую работу он делал медленно, но обстоятельно. Единственное, чего он сторонился, — это стряпни. Мог рыбу почистить, картошку, печь затопить, но вот стоять у горячей плиты с кастрюлями — это было не по нему.
Глядя на муравьев, скопом тащивших на вершину конусной кучи ночную бабочку, Алиса подумала, что Коляндрик — это ярко выраженный рабочий муравей… Без разведчиков и солдат он как без рук. Не говоря уж о матке. Ему нужно точно указать направление, место, объект, над которым нужно трудиться. А вот Николая и Геннадия не сравнишь с муравьями. Мураши — это колония, сообщество, а эти двое — личности, индивидуальности. Непохожие один на другого. Алиса вспомнила про Никиту Лапина. Алка Ляхова звала его Лапой. Алисе не нравилось это сентиментальное прозвище. Лапа, Лапушка — какое-то сюсюканье! Никита высокий, как Николай, симпатичный, с серыми мечтательными глазами и девичьими розовыми щеками, на них даже трехдневная щетина не заметна. С Лапиным она познакомилась на третий или четвертый день после того, как вернулась из Ленинакана. Тогда ей и свет был не мил, как-то сразу стало ясно, что в университет она не вернется. После всего того, что она пережила в разрушенном страшным землетрясением городе, чего наслышалась от оставшихся в живых, мирные лекции в университете, семинары и сессии — все это показалось таким ненужным. К тому же все сместилось: даже профессора не знали, что говорить на лекциях, а тех, кто продолжал по старинке читать, никто не слушал. Вообще, студенты не ходили на такие лекции. В общежитии она провалялась на койке трое суток, потом поднялась, захватила с собой немудреные пожитки и ушла. Где-то подспудно билась мысль, что на одну стипендию она все равно не проживет: родственников у нее больше нет. Может, и есть где-нибудь, но она их не знает, даже адресов нет. Была мысль поступить куда-нибудь на работу. Она могла бы работать санитаркой, даже медсестрой, но постоянно видеть несчастные лица людей, у которых тоже все в этой жизни неблагополучно, было невыносимо, так же, как и рассказывать каждому, что случилось там, в Армении. Еще две ночи она переночевала в общежитии, а потом подвернулся Никита. Собственно, с него и началась ее довольно странная жизнь в огромном городе без работы, постоянного угла, прописки…
Это было уже в первом часу ночи, перед самым восьмым марта. Они вдвоем остались в трамвае, который, по-видимому, шел в парк, потому что пассажиры в него не входили. Он сидел впереди, привалившись к замороженному окну. Длинные темно-русые волосы выбивались из-под рыжей ондатровой шапки, на нем — модная черная куртка и мягкие нейлоновые сапоги на толстой подошве. Он ни разу не обернулся, не посмотрел на нее, хотя она и встретилась с его равнодушным взглядом, когда садилась в трамвай, идущий от Некрасовского рынка на Охту.
Конечная остановка, молодая в вязанной шапочке с помпоном вагоновожатая вышла из своей застекленной кабины, весело посмотрела на них:
— Вы тут решили заночевать, молодые люди? Выходите, я двери закрываю.
Они молча вышли из трамвая. Уличные фонари освещали десятка два столпившихся на запасных путях разноцветных трамваев, тусклый желтый свет скупо сочился из затянутых пушистым инеем окон, двери были закрыты. Переночевать было где у Алисы, но она не хотела туда идти. На улице Жуковского в коммуналке жил ее знакомый еще по Ленинакану, шофер «Автотрансагенства» Жора Мамедов. Она вместе с ним возвращалась в поезде из разрушенного города. У Жоры погибли два брата и сестра. Жора и посоветовал ей уйти из общежития, подруги уже косо на нее посматривали: приходит пьяная, а по ночам всех будит своими криками… Начали они пить с Жорой сразу по приезде из Ленинакана, но Мамедов быстро себя взял в руки, у него очень хорошая работа и терять ее из-за пьянки он не собирался. Жора уехал в очередной долгий рейс, ключи от комнаты отдал Алисе, которая у него с месяц прожила, но встреча с Никитой Лапиным заставила ее быстро забыть про Жору. Он был грубоватым, необразованным человеком и с ним можно было только пить и молчать, когда он открывал свой широкий рот, набитый золотыми зубами, Алисе становилось тошно и скучно. И Жора по ночам, особенно после выпивки, сильно храпел. Волосатый, кареглазый, кривоногий, он скоро стал вызывать у девушки отвращение. Даже общая беда не сблизила их. Лишь от того, что негде было ночевать, она еще какое-то время приходила к нему. Он молча выставлял бутылку красного портвейна, потом швырял ее на широкий диван и начинал грубо раздевать. Ее раздражали его колючие черные усики, густая поросль волос на впалой груди, но делать было нечего: за выпивку и место под одеялом нужно было расплачиваться… Мамедов обзывал ее сосулькой, фригидной бабой..
От Никиты не пахло алкоголем, однако серые глаза его были блестящими, а зрачки сильно расширенными. Лицо правильное, крупный нос, рельефный подбородок, слова Никита произносил чуть медлительно, округло. И вообще, вид у него был интеллигентный. Позже выяснилось, что они несколько раз встречались в университете, просто не обратили друг на друга внимания. Вернее, она, Алиса, не смотрела в его сторону, а Никита ее запомнил: такие глаза, как у нее, редко встречаются. Про глаза Алиса от многих слышала, ей уже это надоело. Как будто кроме красивых глаз, у нее больше нет никаких достоинств! Если на то пошло, у коров, ланей, оленей куда более красивые глаза…
А там, на конечной трамвайной остановке, они молча стояли под уличным фонарем и откровенно разглядывали друг друга.
— Куда это мы заехали? — наконец заговорил Никита, будто пробуждаясь ото сна. — Где мы?
— Не знаю, — пожала плечами Алиса. Дул холодный порывистый ветер, и ей было зябко в своей коричневой куртке на искусственном меху.
— Вот, черт, занесло… — пробормотал юноша, оглядываясь. — Тут и тачку не схватишь.
— Надо идти на остановку, — сказала Алиса.
— Идти куда — то надо, — согласился он.
Ей понравилось, что парень не стал сходу «клеить» ее, говорить пошлости. У него было лицо ошеломленного человека. Позже он признался, что не помнил, как сел в трамвай, сколько ездил по маршруту, привалившись к замороженному окну. Но Алиса ведь видела, что он посмотрел на нее, когда она вошла в вагон. И вполне осмысленно. Правда, ей бросилось в глаза, что красивое лицо у него странное, какое-то отсутствующее.
Выяснив, что ей ночевать негде, Никита предложил пойти в мастерскую к знакомому художнику, который снимал ее на Литейном проспекте. Добрались на метро, которое сразу же, как только они проскочили к эскалатору, закрылось. Пока шли от метро по улице Петра Лаврова, стали гаснуть уличные фонари.
Художник оказался в мастерской, там еще были люди: бородатые мужчины, девушки в толстых, с широкими воротниками свитерах и джинсах. На длинном деревянном столе, где были разбросаны кисти, скребки, фломастеры и еще какие-то приспособления, стояли высокие зеленые бутылки с вином, прямо на белом картоне розово светилась нарезанная вареная колбаса, на глиняной тарелке — брынза, в углу на залепленной красками табуретке шипел коричневый эмалированный чайник. Под высоким лепным потолком с двумя плафонами плавал синий дым с каким-то странным запахом…
В этой довольно сдержанной поначалу компании, которая безропотно приняла их, Алиса впервые попробовала сигарету с марихуаной. Никиту тут знали. Хозяин мастерской художник Слава, как он представился, единственный был безбородым. Невысокий, коренастый, с невыразительным плоским лицом, он говорил густым басом и первым громко смеялся. Конечно, не обошлось без комплиментов, мол, какие красивые глаза у Алисы, позже художник сказал, что обязательно напишет ее портрет маслом. Он оказался человеком слова и портрет позже действительно написал, но девушке даже копии не подарил. У него его почти сразу купил какой-то иностранец за валюту. По такому случаю они пили в мастерской купленное за доллары виски…
Сейчас все это казалось Алисе далеким, нереальным. Художник со своей выставкой куда-то уехал и даже ключи от мастерской Никите не оставил, хотя тот и умолял его. И начались хождения по злачным местам, подвалам, чердакам. И курили, курили, когда не было ширева, так назывались наркотики, пили что придется. Главное было — не отрезветь и не посмотреть на себя другими глазами, пожалуй, это самое страшное, а когда рядом сидят, лежат, дымят или пьют такие же бедолаги, как ты, как-то легче… И потом стали забываться разбитые лица мертвых родителей, перестали являться во сне и молча смотреть на нее, и не поймешь: осуждают они ее или жалеют.
Муравей-разведчик заполз по резиновому сапогу до колена, потом перебрался на руку, долго ощупывал усиками, поворачивал рогатую голову направо-налево, но не укусил.
— Надо было тебе поступать на биологический факультет, — услышала она голос Николая за своей спиной. Как неслышно он подошел!
В руках у него пучок подснежников, Алиса хотела сказать, что зря он их сорвал, на земле они смотрятся красивее, по промолчала: ведь он наверняка хотел сделать ей приятное.
— Что за гриб? — показала она глазами на странный, будто изжеванный бурый гриб на толстой белой ножке. Съедобный?
— Сморчок, — ответил Николай, — Гена их жарит и ест, хотя я ему твержу, что в них яд. Даже если отваришь, остается.
— В этом точно есть яд, — сказала Алиса. Мураши обходят его стороной… Видишь?
Его склоненная голова совсем рядом, Николай чисто выбрит, от него пахнет хорошим одеколоном, а Геннадий и Коляндрик бреются раз в неделю после бани.
— Не надоело тебе на мурашей смотреть?
— Думаешь, на тебя приятнее смотреть, да? — взглянула она ему в глаза. Он выдержал ее взгляд, улыбка тронула его красиво очерченные губы. Когда Николай разговаривал с ней таким тоном, ей не нравилось. Не так уж много и пробыл педагогом, а в его ровном голосе нет-нет, да и появляются назидательные, учительские нотки. Наверное, и сам не замечает?
Уланов знал за собой такой грех, но маленькая глазастая Алиса очень уж напоминала ему учениц-старшеклассниц, а с ними иным тоном и разговаривать нельзя, мигом спровоцируют на какую-нибудь вольность, а потом сами же за спиной будут зубоскалить…
— Когда ты поедешь в Ленинград? — спросила она.
— Хочешь со мной?
— Я даже не знаю, чего я хочу, — сказала она.
— На «травку» потянуло? — спокойно поинтересовался Николай. Соскучилась по подвальным дружкам?
Ее голубые глаза потемнели, так всегда случалось, когда она сердилась, левая черная бровь изогнулась.
— Я тебе не обязана, господин учитель, отдавать отчет, — отчеканила Алиса — Я — вольная птица: куда захочу, туда и полечу.
— Лети, — пожал он широкими плечами. Он был в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и синих брюках, на ногах — кроссовки. Геннадий и Чебуран одевались по-рабочему, а Николай и тут держал фасон. Правда, когда вместе с ними сколачивал кроличьи клетки, надевал старенькую куртку и зеленые брюки. А в солнечный день работал обнаженным до пояса.
Алиса смотрела на этого высокого сильного парня и пыталась подавить поднимающееся раздражение: вроде бы умный, а таких простых вещей не понимает… Уже несколько ночей она подолгу лежала на своей узкой койке наверху и ждала, что он придет, когда заснут Геннадий и Коляндрик, а те засыпали в десять-одиннадцать. Даже наверху был слышен их могучий храп. Но Николай не приходил. Один лишь раз она слышала, как он подошел к лестнице, даже ступил на скрипучую ступеньку, постоял несколько минут и вышел на двор. Наверное, подышать свежим воздухом. Втроем в одной комнате душно спать, а тут еще Геннадий привез из Новгорода три десятка инкубаторских желтых цыплят. Весь день они тоненько пищали в огромной прутяной корзине, умолкали, как по команде, когда гасили вечером свет. Алиса варила вкрутую яйца, мелко нарезала их и кормила цыплят. Банку с водой они все время опрокидывали. Просила, чтобы Гена сделал им загородку во дворе, пусть бы на солнце росли, но тот сказал, что еще прохладно, могут простудиться и околеть. Хорошо еще поросенка поселил в маленьком хлеву, который специально для него сделал. Поросенка звали Борей. Этот визжал и хрюкал, как оглашенный. И аппетит у него был дай бог: в мгновение ока съедал все из большой алюминиевой миски и задирал вверх розовый пятачок, требуя еще. Кроликов из райпо, с которым Геннадий заключил договор, обещали подвезти со дня на день. Скоро тут будет настоящий зоопарк!
Алиса без особенных мучений отвыкала от наркотиков, скорее всего, она по-настоящему и не привыкала к ним, ей было все равно, что курить или пить, лишь бы заполнить поселившуюся в ней после ленинаканской трагедии сосущую пустоту и боль. Два раза она с Коляндриком пила брагу на чердаке, но ее тут же вырвало. Желтоватая приторная жидкость с резким запахом дрожжей была отвратительной.
Николай однажды вечером открыл бутылку коньяка, втроем ее и выпили. Гена равнодушно смотрел на них и только посмеивался. Этот «завязал» намертво. А Чебуран — он быстро запьянел — разговорился, стал рассказывать, как он работал в Чернобыле и, чтобы дали водки, лез с приятелем под радиацию — тем, кто получал большие рентгены, выдавали дополнительно водку, якобы помогает от заражения… Алиса и не знала, врет он или говорит правду. Потом Геннадий подтвердил, что такое было. Коляндрика послали в Чернобыль от военкомата на два месяца. Он там много денег заработал, а приехав в Новгород, все пропил. Потом ему еще четыреста рублей прислали по почте, эти он ухитрился пропить за трое суток. Чебуран не гнушался и дорогим одеколоном или духами.
— Я с тобой поеду в Ленинград, — сказала Алиса, поднимаясь с чурбака. — Ваш телевизор показывает лишь вторую программу… Я, наверное, скоро выучу язык для глухонемых! Сто лет в кинотеатре не была.
— Бабушка тебя все время вспоминает, — сказал Николай.
— У тебя замечательная бабушка, она обещала меня поводить по театрам. Когда мы поедем?
— В следующий вторник.
— Как ты думаешь, можно уже купаться? — спросила она, глядя на расстилающееся перед ними озеро. Оно ослепительно блестело, в нем перемежались золотистые и серебристые полосы, а зеленый остров казался гигантским доисторическим ящером, забредшим по брюхо в воду.
— Рискнем? — улыбнулся Николай.
Солнце ярко светило, над островом пролетели три чайки, у дальнего берега в зазеленевших камышах виднелась лодка с рыбаком. Он ловил сразу на три бамбуковые удочки. Старый камыш полег, лишь растрепанные шишки все еще теряли на ветру желтоватую вату. У берегов из воды проклюнулись острые пики молодого камыша и осоки, лиловели всплывшие на поверхность кувшинки и лилии. В середине мая вроде бы и рановато купаться, но кто устанавливал сроки? Синяя озерная вода манила, да и солнце изрядно припекало.
Они подошли к своей лодке, до половины вытащенной на песок, Николай попробовал ногой — туфли он сбросил — воду, стал стаскивать рубашку. Оставшись в коротких трусах, он с разбега бросился в озеро. Такая ласковая с виду вода обожгла ледяным холодом, впрочем, скоро это прошло, но лучше всего было держаться на поверхности, чуть опустишься поглубже — снова обожжет! Он оглянулся, хотел крикнуть девушке, чтобы она постепенно входила в воду, но так и замер с открытым ртом и вытаращенными глазами: у самого среза воды стояла обнаженная Алиса. Мраморно-белая с круглыми стоячими грудями, узкой талией, красивыми ногами и руками. Она сейчас не казалась маленькой и худенькой. Длинные желтые волосы шевелились на узких девичьих плечах. Она с улыбкой смотрела на Уланова, глаза прищурены от озорного блеска. Вот она подняла стройную ногу, маленькой розовой ступней дотронулась до воды, ойкнула, затем, по-лебединому раскинув тонкие руки, бросилась в воду, подняв тучу сверкающих брызг.
Они плавали рядом, холод уже не ощущался, исчезли пупырышки с плеч Алисы. Мокрые волосы облепили ее розовое лицо, голубые глаза блестели, она что-то лопотала, но Николай почему-то слов не слышал. Он подплыл к ней, прижал к себе и поцеловал в холодные посиневшие губы, ее руки обвили его шею. Она прижалась к нему. На какой-то миг ему захотелось вот так в обнимку вместе с ней опуститься на холодное дно…
— Ты придешь сегодня ко мне? — спросила Алиса.
— Уже пришел, — вырвалось у него. Ее скользкое, по-змеиному холодное тело и впрямь увлекало его в глубину. Хлебнув воды, он оторвался от девушки, замолотил руками, потом, одной рукой обняв ее за плечи, поплыл к берегу. Ее мокрые волосы щекотали щеку, лезли в глаза. Она первой вышла на берег, отряхнулась всем телом, как кошка, и ее звонкий серебристый смех раскатился окрест.
— Мы открыли с тобой купальный сезон! — сказала она, поворачиваясь к нему. И он снова видел ее всю с головы до пяток, облитую солнцем. От холода маленькие коричневые соски ее вдавились в белые мячики грудей, губы посинели, а в глазах — синий бесовский блеск. Сверкающие капли круглыми бусинами скатывались с нее в песок. Он пожалел, что нет фотоаппарата, такой бы снимок получился! Хоть на фотовыставку.
— Какая ты… — вырвалось у него.
— Какая? — она чуть набок нагнула голову, тонкой рукой отводя со щеки мокрую прядь.
— Сивилла Ливийская… Помнишь, в Летнем саду есть такая мраморная скульптура?
— Там много скульптур, — зябко передернула она плечами. — Я помню только сидящего в кресле дедушку Крылова со зверюшками… — нагнулась и, схватив свою одежду, величественно ушла за баню. На золотистом леске остались лишь ее старенькие кроссовки.
Уланов лежал на железной кровати и смотрел на деревянный потолок. В незанавешенное низкое окно заглядывала любопытная яркая звезда, серебристый, будто струящийся лунный свет облил подоконник, на котором стоял прямоугольник репродуктора, высветил несколько крашеных половиц и огромные войлочные шлепанцы Геннадия. На лежанке у русской печки посапывал Чебуран, брат храпел заливисто, со всхлипами. Николай подумал, что нужно будет перебраться на сеновал. Храп ему мешал заснуть. Сам он не храпел, а если и случалось такое при простуде, то сразу просыпался, будто кто-то в бок его толкал. Завтра же перетащит на сеновал тюфяк, одеяло, постельное белье.
На крыше зашуршала дранка — наверное, сова прилетела, с озера доносился приглушенный птичий крик. Сонно хрюкнул боров. Было немного душно, но форточку не откроешь, сразу же налетят оголодавшие кусачие комары. Их с каждым днем все больше появляется. Вечером на берегу долго не высидишь, но стоит на лодке отплыть на плес, как комары отстают.
Николай, стараясь не задеть чего-либо, поднялся с кровати и по серебристой половичине направился к двери. Вспомнил, что нужно пригнуться, не то приложишься лбом о притолоку. В деревне у всех двери низкие, будто рассчитанные на маленьких людей. Куда ни пойдешь, везде при входе нужно низко кланяться. В бане он уже пару раз набивал себе шишки. Дверь протяжно заскрипела, Геннадий всхлипнул, почмокал губами и снова затянул свою однообразную волынку. Коляндрик «подпевал» на октаву выше. В коридоре он нашел крутую лестницу, осторожно поднялся на чердак, по двум широким доскам дошел до двери в верхнюю комнатку. Потянул за ручку — дверь была заперта.
— Алиса! — позвал он негромко. Молчание. Лишь возле уха противно загудел комар.
— Открой… — тихонько постучал он по сколоченной из обструганных досок тонкой двери.
Прошлепали босые ноги по полу, он слышал ее прерывистое дыхание, но дверь не открывалась. В щели на крыше проникали тонкие голубоватые лунные лучики, пахло сухими березовыми вениками. Пискнула птица: где-то под застрехой свили себе гнездо трясогузки.
— Ты не будешь ко мне приставать? — после продолжительной паузы прозвучал ее тонкий голосок, — Мы просто посидим… Ко мне в окно сквозь ветви заглядывает луна, она почему-то криво улыбается.
Защелка звякнула, и он переступил порог. Алиса была в длинной шелковой сорочке, которую ей прислала Лидия Владимировна, волосы рассыпаны по плечам. Глаз ее он не видел, потому что девушка стояла спиной к лунному голубоватому свету. Он прижал ее к себе, нашел теплые пухлые губы, поцеловал, но она мягко отстранилась, отступила к койке.
— Нет, Коля, — сказала она. — Сегодня нет… Понимаешь…
— Ничего не понимаю, — оборвал он, начиная злиться: он лежал внизу, терпеливо дожидался, пока заснут брат и Коляндрик, потом воровски лез наверх, а она теперь чего-то мудрит!
— Тогда уходи, — опустив голову, сказала она.
— Может, объяснишь? — сдерживая раздражение, спросил он.
— Такие вещи не объясняют, их чувствуют.
Он сел на кровать, она немного подальше от него. Запах здорового женского тела будоражил его, он чувствовал, как на коленях сами по себе сжимались и разжимались его кулаки. Сквозь тонкую ночную сорочку проступали очертания ее груди, бедер, маленькими босыми ногами она елозила по полу, будто наощупь отыскивала тапочки. Луна действительно уставилась в окно прямо на них. Серебрились вершины сливы, мерцали электрические провода, крик ночной птицы здесь был громче, отчетливее. В стекло нет-нет ударялись ночные бабочки. Его рука коснулась ее плеча, скользнула к груди, но она перехватила ее, отвела в сторону.
— У тебя это… самое? — сообразил он.
— Со мной все в порядке, — отчужденно проговорила она, — Я лежала и прислушивалась к темноте, ждала твоих шагов, а когда услышала их, что-то во мне оборвалось, стало страшно! Я даже не хотела дверь открывать.
— Чего же ты испугалась? — голос его прозвучал хрипло.
— Не знаю, — помолчав, ответила она. — Наверное, потому…
— Ну-ну, я слушаю!
— Еще не время, Николай.
— Ну и когда же пробьет мой час? — насмешливо осведомился он.
— Это будет наш час, Коля…
Злость прошла, но осталось раздражение. Ну чего ломается? Как будто он у нее первый… Сама его позвала, там, утром на озере, он впервые почувствовал, что эта свихнувшаяся девушка ему больше чем нравится. Конечно, в своих мечтах он видел любимую женщину совершенно другой. Может, ее образ был навеян романами, которые он в юности взахлеб читал, но суровая действительность вскоре доказала ему, что современные девушки мало чем похожи на целомудренных романтических героинь прошлых эпох. Тому доказательство — Лариса Пивоварова. Встречал Уланов и других девушек, но здравый смысл, расчетливость прямо-таки мужская напористость в достижении своей цели преобладали в них. Сейчас смешно себе представить девушку вроде бедной Лизы Карамзина, которая бы из-за несчастной любви бросилась в пруд… Теперь родившие в грехе ребенка иные молодые женщины даже не подкидывают его под двери, а просто, завернутого в тряпье, а то и в газеты, выбрасывают на помойку. Такие сюжеты уже не раз показывали в «600 секундах».
В школе, где работал Уланов, у него было начался роман с молоденькой учительницей-математичкой. Они даже вместе ездили на его машине «дикарями» в Прибалтику на Рижское взморье. Математичка таскала его по уютным, не чета ленинградским, юрмальским кабакам и ресторанчикам, по утрам пила шипучее шампанское и с сигаретой в руке разглагольствовала о том, что жизнь коротка, а удовольствий в нашей убогой и нищей стране так мало… Кляла профессию учителя, которая так низко оплачивается, а работать с распустившимися детьми все труднее и труднее… В этом он был с ней полностью согласен. А когда у него кончились деньги, осталось лишь на бензин и обратную дорогу, Алена, так звали математичку, сразу заскучала, стала уединяться, на вечерние прогулки все чаще уходила одна и кончилось все тем, что в один прекрасный день сообщила, что познакомилась на взморье с интересным, не очень, правда, молодым человеком, который предложил ей продолжить путешествие на его «Волге» в Палангу. Есть такое в Литве роскошное местечко. Деньги для него, видно, не проблема, а о таких пустяках, как бензин, он вообще не думает…
Алена на другой же день отчалила с интересным человеком в Палангу, — а он, Николай, налегке вернулся в Ленинград, сжигая в моторе последние литры такого дорогого в наше время бензина.
Осенью в школе математичка, как ни в чем ни бывало, сообщила, что богатые, но немощные «старикашки» ей изрядно надоели, и если он, атлет Уланов, не возражает, можно и дальше продолжать их в общем-то приятные отношения…
Может, они и продолжились бы, но вскоре Уланов был с треском уволен из школы. Туда он больше не ходил и Алену с тех пор не видел, хотя изредка она и звонила ему, пространно сообщая о школьных новостях и стараясь исподволь выведать, как складывается у него дальнейшая жизнь. Намекала, что в стране все ширится кооперативное движение и умные расторопные люди с высшим образованием толпами идут в кооперативы и зашибают умопомрачительные суммы. Выяснив, что он все еще без работы и не рвется в кооператоры, перестала и звонить…
Алису, в отличие от математички, совершенно не интересовали его финансовые дела, она была неприхотлива в еде, равнодушна к одежде, да и вообще мало интересовалась тем, что сейчас происходит вокруг. Такое ощущение, что она раньше не знала себя, а вот сейчас, будто проснувшись, с любопытством прислушивается к себе… Вся устремлена внутрь себя, и, видно, там, внутри у нее пока не все благополучно, потому что она сама не знает, чего хочет и чего не хочет.
Николай мужественно переносил даже самые жестокие удары судьбы, а их в его короткой жизни было уже предостаточно, поэтому ему трудно было понять, как нормальный человек может так сорваться, потерять себя, как это случилось с Алисой? Горе горем, но при чем тут вино, наркотики? Девушка редко заговаривала с ним о том, что случилось в Ленинакане, но раз у нее вырвалось, что, вернувшись оттуда, она вдруг поняла, что жизнь — это бессмысленная штука! Человек родился в муках, жил, рос, развивался, к чему-то стремился, о чем-то мечтал и никогда не думал о смерти, которой всем нам не миновать… Ладно, когда умирает старый человек, взявший от жизни все, что смог, а когда бессмысленно погибают молодые, полные сил люди? Ее родителям не было еще и по сорок лет… Она очень любила отца и мать — это все, что у нее в жизни было. И вдруг — ничего! Пустота. Какая учеба? Да и без родительской помощи она бы не смогла продолжать ее. Вон какая теперь на все дороговизна! Женские приличные сапоги стоят ровно полугодовую стипендию… Учеба! Ей жить расхотелось, вот в чем дело. Она не могла видеть равнодушные лица людей, которые поахали, попереживали о трагедии в Армении, многие помогли материально, а потом позабыли об этом и вернулись к своим повседневным делам, заботам, а она, Алиса, все время носит эту трагедию в себе. И вот когда жизнь перестала быть для нее ценной, когда, как ей показалось, у нее нет будущего, она, как это говорят, поплыла по течению… Ушла из мира живых, энергичных людей в мир пассивных и мертвых. Даже скорее призраков. Ведь все они: алкоголики, наркоманы, понимают, что они мертвые для общества люди. Поэтому они живут по другим, своим законам, а точнее, вне закона. Им наплевать на будущее, потому что у них его нет, день-ночь — сутки прочь! Они равнодушны ко всему, кроме удовлетворения своей порочной страсти. За наркотик или бутылку они пойдут на все, даже на кровавое преступление. И не потому, что ненавидят человечество, просто потому, что человечество мешает им, больным людям, жить так, как они хотят…
Она шевельнулась рядом, прижалась к нему худеньким плечом, ее волосы защекотали щеку. Он стал гладить ее пушистую голову, шею, напрягшуюся, с выступающими позвонками спину. Улыбающийся лунный лик отодвинулся, теперь в комнатку заглядывали лишь слабо мерцающие звезды, за крышу дома задевала липовая ветка, ее мягко светящаяся листва чуть заметно шевелилась, хотя ветра вроде бы не слышно.
— Я ведь, Коля, никого еще не любила, — сказала Алиса — То, что было в пионерлагере, это не любовь. А уж про то, что я читала в книжках, и говорить нечего. По-моему, это выдуманная писателями любовь, в жизни все проще, грубее, примитивнее…
— Каждый любит по-своему, — сказал Николай. Вроде бы, своя мысль, а произнес он ее вслух, как цитату из учебника.
— А ты любил?
— Я бы смог полюбить, — уклонился он от прямого ответа. Да и как на такой вопрос однозначно ответить? Любил ли он? Наверное, любил, но его любовь натыкалась на расчетливость, равнодушие, холодность. И любовь умирала…
— Все какие-то деловые стали, будто боятся продешевить… даже в любви, — отвечая его мыслям, произнесла Алиса. — Чистую романтическую любовь вытесняет продажная. Уж я-то насмотрелась, когда все это началось… Теперь много пишут о проституции, как на иностранцах тысячи «зарабатывают» валютные девочки… Так что, ты думаешь, молодежь осудила их? Выказала презрение? Наоборот, даже школьницы бросились в этот выгодный промысел. Посмотри, сколько вечерами молоденьких смазливых девчонок толпится у гостиниц, ресторанов? Нет иностранцев, сойдут знойные мужчины с юга, которые на ленинградских рынках торгуют всякой всячиной. У них тоже мошна тугая!
— Ты ведь не такая?
— Я и сама не знаю, какая я! Когда все внутри дрожит, перед глазами радужные круги я за эту травку готова все отдать…
— Сейчас-то не дрожит? Не тянет?
— Спасибо тебе, учитель! — улыбнулась она. — Ты, наверное, та самая соломинка, за которую утопающий хватается…
— Тянет все-таки или нет?
— Иногда тянет, — призналась Алиса — И даже очень. Сегодня мне вдруг захотелось закурить…
— Справишься.
— Наверное, — кивнула она. — Ты хочешь этого?
— Конечно, — сжал он ее плечи, — Очень хочу!
Внизу хлопнула дверь, кто-то вышел на крыльцо, потом прошелестел травой к калитке, откашлялся, сплюнул и вскоре послышалось характерное журчание. Снова кашель и звонкое «пук!». Когда дверь в сенях стукнула и стало тихо, Алиса негромко засмеялась:
— Я вспомнила, как мама рассказывала про бабушку, за которой ухаживал один интеллигентный молодой человек. Как-то летом на пикнике он попытался поднять ее и неожиданно громко пукнул. На следующее утро его чуть живого из петли вынули, так ему было стыдно… Она высвободилась, ящерицей юркнула под одеяло. Волосы рассыпались по подушке, руки закинула за голову, в разрезе сорочки матово белела грудь.
— Если ты очень хочешь, то иди ко мне… — тихо произнесла она. Он резко поднялся, слыша, как колотится сердце, хрипловато сказал:
— Нет, так я не хочу.
Уже у двери услышал ее тихий смех:
— Ты странный парень, Уланов!
— Спокойной ночи, — проглотив комок, сказал он и осторожно, будто она уже заснула, прикрыл дверь. В сенях он задел на лавке пустое ведро и оно с грохотом покатилось по полу. Смех сверху зазвучал громче.
— Кто там, — сиплым спросонья голосом спросил Геннадий. — Кошка, что ли?
— Крыса, — ответил Николай, укладываясь на свою жесткую кровать. Запах в комнате был тяжелый, зудели комары.
Это же твой родной сын! Как ты можешь спать спокойно, когда его дома уже которые сутки нет? — рыдающим голосом почти кричала жена. — Мальчик шатается бог знает где, подумать только, забросил университет, связался с какими-то подонками, подзаборниками, курит разную гадость, пьет, грязный, нечесаный… А ты, его отец, палец о палец не можешь ударить, чтобы ему помочь?!
Михаил Федорович Лапин сидел за белым кухонным столом и ковырял вилкой пережаренную яичницу с колбасой. Раньше-то Мила подавала на завтрак к бразильскому кофе в гранулах красную или черную икру, а теперь только по большим праздникам деликатесы можно получить в райкомовском буфете… Да и то поговаривают, что и эту лавочку прикроют.
— А кто трясся над ним? — чувствуя, как поднимается раздражение, проговорил Михаил Федорович, — Вбила в голову мальчишке, что он талантливый, чуть ли не гений! Оберегала от друзей, пылинки сдувала с модных костюмчиков, сама за него уроки делала до пятого класса, в школу за ручку водила… Вот теперь и расхлебывай плоды своего нежного воспитания!
— Как же, ты у нас вечно занят, государственный деятель — у тебя совещания-заседания… Привозили, бывало, далеко за полночь и твой шофер тебя под ручку пьяненького доставлял в квартиру… А ты еще любил и покуражиться дома. Разве сын всего этого не видел?
— Выходит, я виноват?
Людмила Юрьевна в длинном шелковом халате с какими-то дурацкими жар-птицами на пышной груди и спине нервно семенила по просторной кухне, обставленной финским гарнитуром. Она немного выше мужа, статная, дебелая, волосы красила перекисью водорода, они у нее дымчато-желтые. Холеное белое лицо, карие глаза, в уголках мелкие морщинки, чуть вздернутый нос. Лапин гордился своей женой, Мила неплохо играла на пианино, в компаниях всегда была жизнерадостна, первая запевала за столом, умела угодить высоким гостям — других Лапины к себе и не приглашали. С мужем она не любила танцевать, наверное, стеснялась, что выше его, а с другими — опасалась, потому что, подвыпив, Михаил Федорович становился ревнивым. Мог потом и скандал закатить…
— Не будем выяснять, кто больше виноват, — присела на табуретку напротив Людмила. — Мальчика надо спасать, он не на шутку втянулся в эту… проклятую наркоманию. Моя приятельница видела его у «Сайгона», околачивался там с какими-то лохматыми неопрятными девицами… Миша, все время трезвонят о СПИДе, у нас в Ленинграде уже много случаев заболевания этой страшной болезнью… Долго ли до греха? Может, его определить в какое-нибудь закрытое лечебное заведение? Ну, есть же такие у вас?
— Тут же всем станет известно, — вздохнул Михаил Федорович — Народ стал злой, только и ждут, чтобы чем-нибудь ткнуть партаппаратчику в глаза…
Мила выпила стакан кефира, на верхней губе у нее осталось белое пятнышко. Яичницу она есть не стала — бережет свою начавшую расплываться фигуру и старается есть поменьше, а вот он, Михаил Федорович, явно набирает лишний вес. Живот уже давно заметен, второй подбородок года три как появился, да и бритые щеки отяжелели. Вообще-то он был доволен собой: солидная фигура, властное породистое лицо, суровый начальственный взгляд, благородное серебро в зачесанных назад волосах. Вот только небольшая бородавка над верхней губой была лишней, раз в полмесяца он старательно состригал с нее длинную седую волосину.
Носил Лапин модные костюмы и светлые рубашки с галстуками в тон. Зимой надевал финское пальто с норковым воротником и цигейкой изнутри и пыжиковую шапку. Такие пальто, приобретаемые в закрытом торговом зале, называли «партийными». Дубленки считалось на службе неприличным носить. Скорее всего, потому, что дельцы разных мастей в них облачились. Ни один первый секретарь обкома партии не надевал дубленку. Это служило примером и для остальных. Дефицитные пыжиковые шапки тоже были в Ленинграде отличительной принадлежностью руководящих работников.
— Но что-то надо делать? — отхлебывая черный кофе из маленькой фарфоровой чашечки, говорила жена — Меня он не слушает: смотрит, как баран на новые ворота, и зевает.
— Зевает? — переспросил Михаил Федорович.
— Наверное, не высыпается в своих притонах и от него пахнет нехорошо.
— Может, выпороть его и запереть в четырех стенах?
— Говорят, когда у них… наркоманов, это их похмелье, могут в окно выброситься.
— Говорил, надо было его в армию отправить, но ты и думать об этом запретила.
— В армии, думаешь, лучше? — вздохнула жена. — Там тоже в казармах бог знает, что творится.
— Дожили… — покачал головой Михаил Федорович, — Уже в обкоме кое-кто знает про художества нашего Никиты. Не дошло бы до первого…
— Послушай, Миша! — осенило Милу, — Может, женить его? Глядишь, и образумится! Я видела раз его знакомую девушку, как-то приходил с ней сюда… Очень миленькая блондиночка с громадными глазами. У нее, кажется, родители погибли в Армении.
— О чем ты говоришь? — насмешливо посмотрел на жену Лапин, — Кто сейчас считается с родителями? Да он на смех нас подымет!
— Что же делать? — уж в который раз всплеснула полными руками Людмила Юрьевна.
— Не знаю, — признался Лапин. Не любил он этого слова, редко его произносил: партработник все должен знать.
Взглянув на часы, он поднялся из-за полированного стола. Шофер уже ждет у парадной с высокими дубовыми дверями. Сегодня у Лапина напряженный день: в десять бюро, в четыре должен быть в Смольном у секретаря обкома. Наверное, по поводу этой демонстрации на Исаакиевской площади… Нужно будет у начальника управления милиции взять справку. Распустили молодежь, а спрашивают все равно с руководителей! Горисполком дает разрешение на митинги и демонстрации, пусть и отвечает.
— Когда вернешься, Миша?
— Поздно, — поправляя галстук перед зеркалом, ответил Михаил Федорович. У него в восемь встреча со знакомым художником с Московского проспекта. Какой-то юбилей… Может, взять с собой и Милу? — В общем, я тебе позвоню, как сложится вечер.
— Мы ведь в театр собирались, на премьеру, — напомнила жена. — Или это завтра?
— Из Смольного звякну, — пообещал Лапин, забирая со стула кожаный дипломат.
— Ну, а как с Никитой?
— Ты знаешь, где он? — строго посмотрел на жену Михаил Федорович. Мила частенько скрывала от него местонахождение сына. В отличие от нее, он мог сорваться, раз даже надавал пощечин Никите, застав его в пьяной компании. — Не отводи глаза… знаешь. Я сам не поеду туда, пошлю секретаря райкома комсомола. Толковый паренек, кстати, самбист. Он не испугается хулиганья.
— Лешу Прыгунова? Он ведь учился в той же школе, что и Никита. Правда, гораздо старше.
— Прыгунов не болтун, попрошу его поговорить по душам с Никитой, из комсомола-то его еще не шуганули?
— Ты знаешь, как он относится к комсомолу. Год, наверное, как взносы не платил. А тут еще вышел на экраны этот ужасный фильм «ЧП районного масштаба»! Ну что подумает о комсомольских работниках наша молодело?
— Тоже зажрались… — вырвалось у Лапина, — Отъели мордашки, раскатывают на черных «Волгах» и на наши места метят…
— Ох, сейчас всем достается: и вам, и им…
— Прыгунов тебе позвонит, скажи ему, где разыскать Никиту, — сказал Михаил Федорович — Попытка не пытка, может, чего и получится. Все таки почти ровесники.
— У него вертушка? — озабоченно спросила Людмила Юрьевна.
— Вертушка, вертушка… — Лапин небрежно чмокнул жену в душистую розовую щеку и торопливо пошел к выходу. Время поджимало, правда, до райкома не так уж и далеко. За десять минут доедет.
Алексей Леонидович Прыгунов вышел из спортзала изрядно уставшим, даже холодный душ не освежил. Редко стал он заходить сюда, теряет форму, а когда-то занял по самбо призовое место в воинской части, где два года службу проходил. Тренер ему, наверное, специально подсовывает слабаков, своего противника Алексей победил, но удовлетворения не испытывал: больно уж легко все далось. И тем не менее попотел изрядно, да и мышцы заломило.
Он вышел на Невский проспект. День выдался облачный, ветреный. Хлопали полотнища торговых палаток. Ветер лохматил прически женщин. На углу Невского и Литейного дымила урна: кто-то бросил сигарету… Мимо шли люди, отворачивались от вонючего дыма. Прыгунов остановил пожилого мужчину с палочкой, вежливо попросил ее на минутку. Удивленный прохожий — мужчина лет шестидесяти — поколебавшись, протянул. Секретарь райкома комсомола палкой переворошил мусор и погасил еще не очень сильный огонь.
— Молодой человек, я эту палку из рук не выпускаю, а вы ею в плевательницу тычете? — недовольно произнес мужчина.
— Мы с вами предотвратили пожар, — с улыбкой ответил Алексей, возвращая палку — А палочка ваша ничуть не пострадала.
— Эх, молодежь… — вздохнул мужчина, но не выдержал и тоже улыбнулся — Тыщи прошли мимо и я бы прошел, а вот, гляди, один остановился, сделал доброе дело.
До назначенной встречи с Улановым оставалось еще десять минут. Не сразу разыскал он уволенного учителя, по телефону несколько раз отвечала старушка, она и сообщила, что Коля со дня на день должен приехать из Новгородчины. Уланов без всякого энтузиазма воспринял приглашение зайти по его «делу» в райком ВЛКСМ, заявил, что не хочет к этому вопросу возвращаться, но в конце концов согласился. Направляясь к райкому, Алексей обдумывал, что он скажет учителю. Судя по всему, тот занялся какой-то другой деятельностью, иначе с чего бы ему так часто ездить в Новгородчину? Не на рыбалку ведь? Старушка толковала о какой-то редактуре рукописей, дескать, он должен приехать и отдать в издательство материал… На досуге-то повесть или роман взялся писать, что ли?..
Уланов уже сидел на диване в приемной. Точный товарищ! Теперь далеко не каждый так пунктуален. Когда он встал, то оказался высоким, широкоплечим парнем и рукопожатие его было крепким, в светло-серых миндалевидных глазах — недоумение, мол, зачем я вам понадобился?..
И вот они, ровесники, сидят в небольшом кабинете с портретом моложавого Горбачева на обшитой под дуб панелями стене. Прыгунов сел не за письменный стол, а за другой, длинный, впритык к нему и покрытый зеленым сукном. За этим столом проводятся бюро, совещания. Поблескивают три большие вымытые хрустальные пепельницы.
— Не пойму я, — первым начал разговор Уланов. — Билет я вам отдал.
— Точнее, швырнул, чуть ли не в лицо, — улыбнулся Алексей. Он поглаживал пальцами бронзовый бюст Ленина, стоявший на письменном столе. Лицо у педагога мужественное, загорелое, русые волосы пожелтели от солнца. Он больше похож на спортсмена, чем на учителя.
Прыгунов и ростом был с Уланова, и тоже плечист… У него короткая прическа, волосы каштановые, глаза коричневые, на щеке у самого носа небольшой шрам — след от армейских учений…
— Не хотите вернуться в школу? — рассказав, в какую историю вляпался его бывший ученик, а также и про беременную ученицу, предложил Алексей. Директор готов хоть завтра принять.
— Я не вернусь, — ответил Николай. — Даже не из-за того, что произошло, просто неинтересно стало в школе работать… Я по образованию историк, а толковых учебников, правдивых, честных еще у нас не написали, по старым учить ребят — это безнравственно. Теперь ведь ни для кого не секрет, что нашу историю исказили, опошлили, подогнали под правителей-преступников, начиная с древнейших времен.
— И вы решили написать новый учебник?
— Я работаю в кооперативном издательстве «Нева»… Редактирую рукописи авторов, которым не пробиться в государственные издательства. Когда-то я с доцентом нашего института написал монографию о ссоре Ивана Грозного с Курбским. Ее напечатали, ну, наш бывший редактор — он председатель кооператива — и пригласил. Вроде, получается… И потом, эта работа не мешает мне помогать в деревне брату, который занялся фермерством.
— И для этого вы заканчивали педагогический институт?
— А вы что закончили? — спросил Николай.
— Университет, биофак.
— Чего же вы в экспедициях не изучаете наши загрязненные озера, не спасаете попавших в Красную книгу бедных зверюшек и рыб? — подковырнул Уланов.
— Кто-то должен и с молодежью работать, — с улыбкой ответил Алексей. Он ждал этого упрека. Не первый раз такое слышит, — Вы не хуже меня знаете и понимаете, что это сейчас проблема номер один.
— Я понял одно: перестройка обнажила не только умопомрачительные изъяны нашей социалистической системы, но и разбудила у молодежи самые низменные инстинкты. Появилась целая прослойка денационализированных молодых людей или, как их теперь называют.
У них самая низменная, скотская философия и полное отсутствие культуры. Эту дикую какофонию электронных инструментов, которой они восхищаются, и музыкой-то назвать нельзя! А их кумиры — бородатые, неряшливо одетые певцы… Ни голоса, ни смысла в их песнях. Работать можно только с теми, кто хочет, чтобы с ними работали, а хотят ли этого такие, как мой бывший ученик и ученица, которая, говорите, ждет ребенка? Они смеются, когда по телевидению умные дяденьки и тетеньки обсуждают проблемы их воспитания, какую музыку им лучше слушать, нужны ли дискотеки и что обязан делать комсомол?..
— А что должен делать комсомол?
— А что он делал последние семьдесят лет? — Николай поправился: Ну, не семьдесят, когда-то были Павки Корчагины… А пятьдесят? Комсомольские начальники разъезжали на черных «Волгах», устраивали свои дела, вкусно ели и пили, общались с молодежью только с трибуны, зато здорово гуливали с девочками на закрытых дачах и турбазах. И делали карьеру: из комитета комсомола института — в райком, из райкома — в обком, с первого этажа в Смольном поднимались на второй, третий, а оттуда — в ЦК! Не жизнь, а малина! Комсомольские «вожди» жили сами по себе, а молодежь — сама по себе…
— Уже посмотрели фильм «ЧП районного масштаба»?
— Даже не слышал про такой фильм, — удивился Уланов, — А что, про вас?
— Комсомольские работники тоже ведь разные… — уклонился Прыгунов. — Меня направили в райком два года назад. То есть, я здесь новый человек, так сказать, перестроечный кадр… И честно вам говорю, очень хочу сделать для нашей молодежи что-то хорошее, доброе… Не все же молодые люди — персонажи из последних кинофильмов и из сюжетов «600 секунд»?
— Как бывший учитель, я вам скажу: дети очень восприимчивы к дурному примеру, а последнее время им в нос тычут только ужасами и натуралистическими сценками из подворотни. Заговорили о проституции, конечно, это правильно, но зачем же писателям и журналистам соблазнять неокрепшие умы девочек сногсшибательными заработками проституток? Создавать фильмы, где проститутки прямо героини! Почитайте, что пишут? От иностранцев — валюта и самые модные вещи, «видики», «маги», все это легко достается, нужно только иметь смазливую рожицу и уметь крутить пухленьким задом… Ну и ринулись девочки из-за школьных парт в эту распрекрасную, богатую, заманчивую жизнь, которая даже их самым обеспеченным родителям не снилась…
— А мы, комсомол, предлагаем им скучные лекции о нравственности, доклады о героях-комсомольцах двадцатых годов… Есть даже песня такая? — вставил Алексей. — Это все верно, но и сидеть сложа руки мы не имеем права — должны бороться за каждую юную душу…
Зазвонил черный аппарат, стоявший отдельно на тумбочке. Прыгунов взял трубку. Поздоровавшись, стал отвечать односложно: «да», «хорошо», «нет».. Повесив трубку, весело взглянул на Уланова:
— Не хотите со мной прогуляться на Литейный? Тут рядом.
— А что там, сыр продают? Или батарейки выбросили в магазин?
— Полюбуемся на нашу «золотую» молодежь. Позвонила мать одного великовозрастного оболтуса, заметьте, не куда-нибудь, а в райком комсомола, просит помочь и даже адрес сообщила…
Прыгунов не уточнил, что звонок был от Людмилы Юрьевны Лапиной — жены первого секретаря райкома партии…
Людмила Юрьевна ждала их у арки старинного дома на Литейном проспекте неподалеку от магазина «Электротовары». Здесь сквозило сильнее, чем в центре, ветер с Невы заносил набок ее дымчатые волосы, миловидное лицо было сосредоточенным, карие глаза сощурены. Увидев их, она улыбнулась Прыгунову, бросила рассеянный взгляд на Уланова.
— Они там… — кивнула она на арку с обнажившимися красными кирпичами, — в мастерской какого-то художника-авангардиста.
Алексей представил ей Николая. Лапина небрежно протянула ладонью кверху руку и спросила:
— Вы из милиции?
— Николай Витальевич, скорее уж, дружинник, — улыбнулся Прыгунов.
— Их там трое, — торопливо сообщила Людмила Юрьевна. — Никита, Ушастик и эта пучеглазая девица… Они ее зовут Длинной Лошадью. А художника нет, я узнала, что он уехал в Чудово расписывать стены в кооперативном кафе, а ключ всегда прячет под резиновый коврик перед дверью.
Она проводила их до облезлой расшатанной двери, по-видимому, черного хода, сказала, что мастерская находится на последнем этаже, там к двери прибит дорожный знак «Въезд запрещен».
— Я подожду вас внизу, — вздохнула она. — Меня они ни во что не ставят, может, вас послушают?
— А что мы должны делать? — переводил взгляд с нее на Прыгунова Уланов.
— Ради бога, не бейте их! — попросила Лапина.
— Разве мы похожи на истязателей? — улыбнулся Алексей.
— Вы попробуйте их убедить… — начала было Людмила Юрьевна, но Николай — у него зрело раздражение против этой женщины — перебил:
— Вы не смогли переубедить своего сына за долгие годы, а хотите, чтобы мы это сделали за полчаса?
Ему не нравилась вся эта затея, он не понимал, зачем его привел сюда Прыгунов? Разговаривать с теми, кто в мастерской, было бесполезно, воспитывать их тем более. Глупость какая-то…
Они поднялись по узкой лестнице черного хода, металлические перила изогнуты, кое-где каменные ступеньки выщерблены, попахивало кошками. На крашенных бурой краской дверях — таблички с фамилиями проживающих и множество звонковых кнопок.
— Зачем вы меня сюда потащили? — спросил Николай, поднимаясь вслед за Алексеем. — Кстати, дружинником я никогда не был.
— Зато вы были чемпионом по борьбе в своей воинской части, — проявив завидную осведомленность, ответил секретарь райкома комсомола.
— Я вам понадобился как бесплатная наемная сила?
— Не думаю, что дело дойдет до драки, — заметил Прыгунов. — Мы ограничимся тем, что вернем несчастной мамочке ее беспутное дитя.
Действительно, к обшарпанной двустворчатой высокой двери был привинчен двумя болтами дорожный знак с «кирпичом», сбоку чернела кнопка звонка. Алексей брезгливо придавил ее, как клопа, большим пальцем. Никто не спросил, мол, кто пришел, одна створка вскоре распахнулась и перед ними предстал симпатичный стройный юноша лет двадцати. Модная с карманчиками и иностранными этикетками рубашка расстегнута, полотняные брюки стянуты красным ремнем с красивой латунной пряжкой, на ногах спортивные легкие туфли. Длинные русые волосы до плеч придавали ему несколько женственный вид.
— Какие гости! — с кислой улыбкой протянул он, — Собственной персоной Алексей Леонидович, — Он перевел взгляд на Уланова, и улыбка исчезла с его губ. — И… ты? Тебя-то я бы не хотел пускать в порядочный дом…
Но Алексей, отстранив его, уже вошел в полутемный узкий коридор, где тусклая лампочка освещала стену с красноватыми обоями, вслед за ним шагнул и Николай. Очевидно, здесь было несколько мастерских. На одной из дверей висел огромный амбарный замок. Никита нехотя повел их по коридору к последней приоткрытой двери, откуда сочился дневной свет. В мастерской с двумя огромными деревянными столами и потолочным в металлической раме окном обстановка была типичной для таких мастерских: продавленный диван у стены, десятка два тусклых икон в два ряда, множество странных сюрреалистических картин, на которых взгляд долго не задерживается, на нешироких полках — глиняные и керамические скульптурки, хохлома, обломки окаменелостей, несколько крупных гипсовых голов римских цезарей с пустыми глазами.
На деревянной скамье у одного из длинных рабочих столов сидели парень и худая растрепанная девица с удлиненным лицом. Они безразлично смотрели на вновь прибывших. По-видимому, сюда доступ был открыт для всех желающих. Николай сразу узнал эту компанию: оба парня и девица были на Марата в подвальном помещении, откуда он силой их выдворил. Они тоже признали его, стали недоуменно переглядываться друг с другом, Никита пожал плечами, мол, откуда я знал, что этот тип сюда пожалует?..
— Наш районный комсомольский вождь, — представил их Никита. — А это… это тот самый водопроводчик, который нас однажды спугнул с теплого местечка. И заарканил Рыжую Лису.
Алексей недоуменно взглянул на Уланова, потом обвел долгим взглядом всю компанию, стол, заставленный закусками, разложенными на бумаге, бутылками с вином. В большой пепельнице, вырезанной из березового капа, не так уж и много окурков. Видно, сегодня у них алкогольный день. У стены стояли желтые деревянные табуретки, у другой — длинная скамейка. Они на нее и присели. Теперь их разделяла лишь домотканая дорожка на грязном полу.
— Алеша, начинай, мы уже уши прочистили, — фамильярно обратился к Прыгунову Никита, явно демонстрируя перед приятелями свое насмешливо-презрительное отношение к комсомольскому функционеру.
— Чего начинать-то, Никита? — спокойно спросил Алексей. По лицу не видно было, чтобы его задели слова парня.
— Речугу толкай, что ли? — продолжал все в том же тоне Никита. — Воспитывай доходчивым ленинским словом. На большее-то вы не способны. Не выпить же вы сюда пришли?
— Никакие «речуги» вам уже не помогут, дорогие друзья, — ответил Прыгунов — Да у меня и нет никакого желания их произносить…
— Чего же вы приперлись? — процедила сквозь зубы Длинная Лошадь, — У нас с вами нет ничего общего.
— У нас с вами совершенно разное мировоззрение, — хмыкнул Никита.
— Нет у вас никакого мировоззрения, — не выдержав, вставил Николай, — Сплошной туман в головах.
— Скорее уж, дурман, — прибавил Алексей.
Павлик, по прозвищу Ушастик, пока помалкивал, бросая изучающие взгляды на пришедших. Он был невысокого роста, модно одет, белобрыс, небольшие глаза с прозеленью, нижняя губа толстая, нос с вмятинкой посередине, картошкой. Он почти совсем не походил на своего знаменитого папу — народного артиста. Разве что в овале лица и разрезе глаз иногда проглядывало некоторое сходство.
— Стоит ли нами заниматься, когда у вас самих дела швах… — начал было Лапин.
— Собственно, Никита, меня твоя мать попросила вернуть тебя в родное гнездо, — перебил Алексей, закуривая «Шипку». Быстро глянул на Уланова, мол, хочешь? Тот отрицательно покачал головой, — Сам понимаешь, не мог я ей отказать. Кстати, она на улице поджидает тебя.
— А если меня не тянет в отчий дом? — насмешливо посмотрел на него Никита. — Будет насилие? Для этого ты и прихватил с собой… верзилу-водопроводчика?
Длинная Лошадь демонстративно налила в захватанные мутные стаканы рубиновое вино. Если бы не длинные лохмы, ее можно было бы принять за юношу. Грудь почти незаметна под мужской черной рубашкой с большими белыми пуговицами.
Уланов начинал злиться: с какой стати этот пижон упорно называет его водопроводчиком?
— Николай Витальевич учитель, — сказал Алексей.
— А я думал, самбист-каратист, — наконец раскрыл широкий рот Ушастик. Кстати, как раз уши у него были в порядке, странно, что у него такое прозвище.
— Я его сюда затащил… — начал было Прыгунов, но девица перебила:
— Посмотреть на нас, да? Мы же не бомжи, у нас у всех ленинградская прописка.
— Оказывается, Уланов с вами уже знаком!
— Эй, ты, лоб! — грубо обратился к Николаю Никита. — Лучше оставь в покое Рыжую Лису. Она как та самая киплинговская кошка — сама по себе.
— И от бабушки уйдет, и от дедушки уйдет, — поддакнул Ушастик.
— И черт с ней, — обронила Длинная Лошадь.
Николай и не знал, что у Алисы такое прозвище. Никита смотрел на него с откровенной ненавистью. Ему в тот раз, в подвале, больше всех досталось. Остальные-то разбежались, а Никита пытался дать сдачи.
— Если ты имеешь в виду Акулину Романову…
— Алиска глаза бы выцарапала, если бы ты ее так назвал! — рассмеялась Длинная Лошадь.
— Я думаю, она к вам не вернется, — закончил Николай — Ей опротивела эта грязь и ваши немытые рожи.
На этот раз Алексей с неподдельным изумлением посмотрел на Уланова, но промолчал.
— Мы насильно никого не держим, — равнодушно сказала Алла Ляхова, она же Длинная Лошадь. И с любопытством посмотрела на Никиту. Николай понял, что ей наплевать на Алису: ей нравится этот стройный парень, и она наверняка считает, что для нее даже лучше без Рыжей Лисы.
— Ребята, у меня есть к вам одно деловое предложение…
— … от которого вы не посмеете отказаться… — в тон ему вставил Павлик. Так начинал свои грязные гангстерские дела Крестный отец, роль которого блестяще сыграл Марлон Брандо.
— Ну, ты, Павел, даешь! — улыбнулся Прыгунов. — Неужели я похож на Крестного отца?
— Ты похож на Чака Норриса, — сказала Ляхова — Только вряд ли умеешь так виртуозно укладывать своих врагов приемами каратэ, как это делает он.
— Да нет, — хмуро возразил Никита. — Умеет… Иначе бы не посмел сунуться к вам.
— Ну, с вами-то любой трезвый человек справится, — заметил Алексей, — Ваша сила ушла в вино и…
— Мы вообще противники всякого насилия, — вдруг напористо и горячо заговорил Никита, — Мало ваш Сталин убил честных людей? Причем лучших, цвет русской нации. Десятки миллионов! Гноили в лагерях, морили голодом, расстреливали. Да и потом было… Нам ничего от вас, отцы-родители, не нужно, лишь одно — не приставайте к нам. Не лезьте с грязными сапогами в наши души, не воспитывайте и не произносите пустопорожних, глупых слов… о комсомольской чести, нравственности, ожидающем нас светлом будущем… Вам давно уже никто не верит, да, пожалуй, вы и сами уже не верите изжившим себя догмам и идеям… Мой дорогой папочка — яркий пример тому. Болтает с трибуны одно, призывает к долгу, чести, совести, а сам только и думает, как бы кого по службе обскакать! Готов даже ближнему подножку подставить… Да и все там такие. Ну, кому, Алексей, мы мешаем? Даже с лозунгами-плакатами по улицам не ходим. Не митингуем. Поддерживаем Горбачева — молодец, что взялся за вас, партийных бюрократов… Зажирели в своих дворцах, все себе самое лучшее захапали, пользуясь лозунгом: партия — руководящая сила в стране! Вот и наруководили, что народ вас возненавидел. Да вы и народ-то не знаете, давным-давно отстранились от него. Спрятались в райкомах-обкомах с милиционерами. Народ вам красноречиво высказал свое отношение на выборах… Чего же вы лезете к нам? Сидите себе в роскошных дворцах, занятых под райкомы, райисполкомы, и строчите свои теперь уже никому не нужные бумажки! А мы будем по подвалам ютиться, «заживо гнить», как пишут в продажных газетах и показывают по телевизору. Не вам нас спасать… Может, мы и стали такими, потому что вы есть на свете…
Павлик уже несколько раз дернул за брючину приятеля, но тот отмахнулся. Лицо его порозовело, в глазах появился лихорадочный блеск.
— Теперь за это не забирают! — сказал Лапин. — Как это? Плюрализм мнений… — он снова повернулся к Алексею. На Уланова старался не смотреть, — И комсомол ваш сгнил, молодежь бежит из него, скоро одни останетесь в своих кабинетах. И раньше-то вы были сами по себе, а мы, молодежь, сама по себе. Вы себе карьеру делали, вам наплевать было на нас…
— Видишь, пришли к вам, — миролюбиво вставил Прыгунов, — Да еще и терпеливо выслушиваем…
— А что, я не правду вам говорю?
— В чем-то ты прав, а в чем-то нет. Нельзя в одну кучу все и всех смешивать.
Николай поражался его спокойствию, ему уже несколько раз хотелось заткнуть рот этому распоясавшемуся молокососу. Ведь все это он выплескивал им в лицо не потому, что болеет за молодежь, а просто, чтобы разозлить их, вызвать на скандал… И еще покрасоваться перед публикой. Неужели Алексей этого не понимает? Или, наоборот, очень хорошо понимает и не поддается на провокации?..
— Я не прав? — наступал молодой Лапин.
— Я же сказал: в комсомоле и в партии разные люди — и хорошие и плохие, карьеристы и подвижники, которые вам добра желают, петух! И я верю, что и комсомол, и партия скоро избавятся от балласта случайных людей. Да уже и избавляются, разве ты газет не читаешь? Там иногда и правду пишут. И люди выбирают на должности теперь того, кто им нравится, а не тех, кого им сверху навязывали.
— Я не верю, что будут глобальные перемены, — возразил Никита. — Что менять-то? Разве мой батя когда-нибудь переменится? Он подстраивается, ловчит, даже заискивает и заигрывает с рядовыми партийцами, но в душе-то как был барином, чинушей, так им и остался. Другие мозги-то не вложишь в эти головы? Опять начинают, как после революции, все разрушать, а реального нового никто ничего не предлагает, даже эти велеречивые экономисты-профессора. Все осуждают, замахиваются на всех и вся, будоражат народ, а толку ни на грош! И на смену старикам-застойщикам рвутся к власти молодые застойщики, которые не умеют ничего строить и мечтают теперь пожить так, как жили эти самые застойщики! И вот увидите, найдут для себя нового Брежнева.
— А ты — трибун! — сказал Алексей, — Пожалуй, из тебя получился бы комсомольский вожак.
— Такой же болтун, как и другие, — вдруг заявил Никита, взял со стола стакан с красным вином и одним духом выпил, — У вас научился демагогии… У бати. Чего-чего, а языком трепать вы все умеете! Сами-то хоть верили, что проповедовали? Сколько десятилетий бубнили, что у нас все о’кей, а там, на гнилом Западе и за океаном, — кошмарная жизнь и вообще полный упадок… А теперь выяснилось, что упадок-то — у нас, и разруха, и бесхозяйственность, и самый гигантский бюрократический аппарат в мире. Почти два десятка миллионов начальников, которые в сто раз больше вреда стране приносят, чем пользы. Где-то вычитал, что ни в одной стране за всю ее историю не было столько министерств и главков, сколько их расплодилось у нас. И все это сокращение бюрократического аппарата — липа, фикция. Сокращают в одном месте и тут же организуют новое ведомство в другом… Опять обман?
— А говоришь, не волнуют тебя никакие проблемы, — заметил Алексей. — Так и займитесь, ребята, наведением порядка в родном отечестве, а не прячьтесь по разным углам и не глушите дешевое винишко…
— И не курите вонючую травку… — ввернул Уланов. Никита заинтересовал его, вроде бы отстраненный от всего, а вон сколько вывалил критики…
— Может, это и есть наш протест против разваливающегося общества, — проговорил Ушастик. — Нам отвратительна ваша ложь, эта псевдодемократия, приспособленчество ловкачей и деляг под перестройку… Кто больше всех сейчас дерет глотку за перестройку? Как раз в первую очередь те, кто как сыр в масле катался в годы застоя!
— Так протестуйте, дорогие товарищи! — сказал Прыгунов. — Кто вам запрещает? Выводите на чистую воду всяческих хамелеонов. Это куда благороднее, чем по-змеиному шипеть в углах. Не нравятся вам порядки в структуре комсомола? Боритесь против них. Мне тоже многое не нравится и я не молчу. И к вам пришел не потому, что это моя работа, а просто жаль вас. Головастые ребята, а выбрали для себя самый удобный и легкий путь существования: я не я и моя хата с краю! Нам не нравится то и это, а расхлебывают для нас пусть другие, а мы подождем в сторонке, посмотрим издали, что у вас получится… Пока что-либо свершится, вы либо сопьетесь, либо погибнете от употребления разной губительной для здоровья гадости. И не надо прятаться за расхожие фразы, дескать, нас не понимают, общество враждебно относится к нам и тому подобное. Да плевать вам на общество и все перемены, лишь бы вас не задевали. Я ненавижу умненьких хлюпиков и подзаборных резонеров.
— Ну чего вы к нам прицепились? — плаксиво заговорила Алла Ляхова.
— Боритесь, перестраивайтесь, митингуйте, а уж мы как-нибудь сами по себе.
— Меня даже отец не отчитывает, — прибавил Павлик-Ушастик, — Боится, как бы его премии не лишили: он ведь вождей играл на сцене.
— Ты идешь с нами или нет? — посмотрел Прыгунов на Никиту.
— Силой отведете домой? — ухмыльнулся тот.
— Пожалел бы хоть свою мать.
Никита подмигнул приятелям, повернул лохматую голову к Уланову:
— Куда ты, водопроводчик, заховал нашу Алиску? Как Синяя Борода, держишь ее под замком?
У Николая даже кулаки зачесались, так захотелось ему съездить по красивой и наглой роже этому парню. А с каким злорадством, подлец, произносит «водопроводчик»! Кстати, сантехник на улице Марата — бесценный человек: его ждут в квартирах, как мессию. Кому нужно кран отрегулировать, кому подвести воду к стиральной машине «Вятка», у кого батарея протекает или унитаз шумит, да мало ли у жильцов разных мелких бед, а водопроводчик один.
— Я не водопроводчик и даже уже не учитель, — проговорил Уланов, — Так что выслушивать твои оскорбления больше не желаю, сопляк! — он подошел к Никите, сграбастал его за шиворот и поволок к двери. Алексей хотел было что-то сказать, но махнул рукой и тоже направился к выходу.
— Красиво говорили, а истину утверждаете кулаками? — ядовито заметил Ушастик, и попытки не сделавший помочь приятелю.
— Советую вам больше не попадаться мне на глаза, — обернулся к ним секретарь райкома. — Выволоку я вас из подвала на суд общественности!
— Мы не боимся, — хихикнула Длинная Лошадь, — Потому как мы плевали с высокой колокольни на вашу тупую общественность! У нас и общественности-то нет — одна толпа.
— Мы закон не нарушаем: сидим и празднуем день рождения Аллы, — развязно заговорил Ушастик, — А вы врываетесь в чужую мастерскую, начинаете нотации читать. Потом хватаете нашего друга и куда-то уводите… Где же тут демократия, свобода личности, товарищ секретарь райкома? Да мы на вас в суд подадим.
— Отец еще не хватился двухтомника «Мифы народов мира», который ты в субботу загнал по дешевке на Литейном? А собрания сочинений Конан-Дойля? — Павлик сразу скис, отвернулся, а Алла Ляхова сказала:
— Эти книжки отец ему на день рождения подарил.
На дворе к ним бросилась взволнованная Людмила Юрьевна:
— Сынок, с тобой все в порядке? — и подозрительно посмотрела на Уланова, все еще державшего парня за воротник.
— Я так и знал, что это твоя работа, — проворчал Никита.
Николай отпустил его и снова подумал, что зря он пошел сюда с Прыгуновым. Если тот хотел ему показать тунеядцев и наркоманов, так он еще раньше познакомился с ними…
— Ты ведь не хочешь, чтобы тебя выселили из Ленинграда? — плаксиво завела волынку Лапина. — Отец заявил, что больше не намерен терпеть твои художества! Ты ведь позоришь нас, Никита! Думаешь, приятно мне таскаться по чердакам-подвалам и искать тебя?! А эти ужасные девчонки, они ведь так неразборчивы…
— Не ищи, — буркнул сын, стараясь не смотреть на мать, у которой уже навернулись слезы и нос покраснел.
— Не забывай — я твоя мать! — она уже перешла на крик, — У меня все сердце изболелось… Ты не смотришь телевизор, а вчера показывали таких, как ты… Одного дружки за просто так бритвой зарезали! Ну что ты со мной делаешь, Никита?! — Лапина даже не взглянула на Прыгунова, когда тот, попрощавшись кивком, пошел с Николаем к арке. Пронзительный голос Людмилы Юрьевны преследовал их до Литейного.
— Вот с такими я теперь частенько имею дело, — сказал Алексей.
— А я-то тут причем?
— Какую ты у них Алису увел? — сбоку посмотрел на него Прыгунов.
Уланов нехотя поведал ему про ту давнюю встречу с этой компанией в подвале его дома на Марата, как он попытался вытащить из этого омута Акулину Романову, придумавшую себе имя «Алиса».
— И тобой руководили одни лишь добрые побуждения? — с улыбкой взглянул на него Алексей.
— Моя бабушка ее весь вечер отмывала. Вроде бы стала приходить в себя — у нее ведь родители погибли в Армении — а тут опять эти… пакостники хотят сбить ее с толку! — раздраженно заговорил Николай.
— Конечно, и одного человека вытащить из дерьма — это благородно, но сколько их расплодилось, Николай! И сам слышал: подводят под свое разложение «мораль», видишь ли, черствое, равнодушное общество виновато!
Оно их обманывало… А нас не обманывали? Ничего, не ударились в панику, выжили. И еще их спасаем.
— Я не хочу быть пожарником или ассенизатором.
— Не все же такие? — возразил Прыгунов — Возьми хоть твою Алису…
— Она не моя, — оборвал Николай.
— Никита — умный парень, и я его вытащу из этой клоаки.
— Меня вот что удивляет, Алексей, — сказал Уланов. — Молодые ударились не в панику, а в разврат, пьянство, наркоманию… Всем этим их бредням об обманутом поколении я и на грош не верю… Да ну их к черту! Меня беспокоит другое: почему не призывают к ответу тех, кто врал, искажал историю, прославлял негодяев в маршальских мундирах? Почему их не трогают? Сидят себе на дачах, на курортах, получают громадные пенсии, пайки да посмеиваются над всеми… Они не сомневаются, что все вернется на круги своя.
— Я согласен с тобой, — помолчав, ответил Прыгунов — Полагаю, доберутся и до них. И смешки их обернутся слезами. Горькими слезами! Ведь это они довели страну до полного развала.
— Чего же защищают их власти? Уж не потому ли, что и у самих рыльце в пуху?
— Перестройка уже обогнала тех, кто зачинал ее, — сказал Алексей, — И куда мы придем, сейчас, думаю, никто не знает.
На углу Невского и Литейного проспектов они остановились. Милиционер в форме и белых рукавицах с широкими раструбами стоял на разделительной полосе и зорко следил за пешеходами, норовившими проскочить под красный цвет светофора. Поток машин с нарастающим шумом срывался с места и катился к Аничкову мосту. А оттуда — встречный. С Огромной красочной афиши кинотеатра «Титан» смотрела на прохожих соблазнительная блондинка с тяжелыми, как пушечные ядра, обнаженными грудями. Маленький черный гангстер, держась обеими руками за пистолет, целился в нее.
— Не вернешься в школу? — спросил Алексей.
— Пока нет, — твердо ответил Николай.
— А эта… Рыжая Лиса — симпатичная?
— Очень даже, — с вызовом проговорил Уланов. Большой интерес проявляет секретарь райкома к Алисе. — Уж кого-кого, а ее я в обиду не дам этим… мерзавцам!
— Напрасно ты так… — возразил Прыгунов — Я знаю Павлика и эту… Длинную Лошадь. Оба из обеспеченных семей. И не глупые. Я думаю, перебесятся и станут нормальными людьми. И наркоманы-то они не настоящие.
— Я так не думаю, — сказал Уланов, — «Беситься»-то куда легче и приятнее, чем учиться, работать, приносить людям и стране пользу…
— В тебе все-таки крепко сидит педагог! — усмехнулся Алексей.
— А кто в тебе сидит? — покосился на него Николай.
— Бес… Я часто с ним спорю, воюю. Интересный экземпляр!
— Не очень-то ты, Алексей, похож на комсомольского функционера, — сказал Николай, — Вон, в бесов веришь.
— Спасибо, — церемонно поклонился Прыгунов, — Ты сделал мне комплимент… Я ведь на этой непрестижной сейчас работе недавно. Ты вот вытащил из дерьма Алису, а я постараюсь Никиту образумить. Говорят, кто дерево посадил, уже не напрасно живет, а мы с тобой двух ребят из большой беды выручим.
— Лучше уж деревья сажать, — проворчал Уланов. — Ей богу, больше пользы!
— Видно, крепко допекли тебя в школе…
— Не только в школе, — сказал Николай, — На улице этой шпаны пруд пруди. И с каждым днем все больше наглеют!
— Потому что отпора не получают, — помолчав, ответил Прыгунов.
Возвращаясь домой, Николай подумал, что у Алексея Прыгунова явно организаторский талант: умеет со всеми найти общий язык! И с ним, Николаем, и с Лапиной, и с этими тунеядцами…
У парадной его дома грузчики вытаскивали из серого фургона импортную мебель золотистого цвета. Молодая женщина с продуктовой сумкой остановилась на тротуаре и с завистью смотрела.
— Начальнику или кооператору привезли, — ни к кому не обращаясь, проговорила она, — Разве простому смертному такую купить? Люди годами стоят в очередях…
— Может, «простому смертному» как раз очередь и подошла, — проходя мимо, заметил Уланов. Ему уже стали надоедать нытики, завистники, ротозеи. Вон сколько их бродит по улицам, а ведь рабочий день еще не кончился.
— Вы, видно, тоже из этих самых… — окинула его неприязненным взглядом женщина. Губы у нее тонкие и с опущенными уголками, что придавало ее в общем-то симпатичному лицу недовольный вид.
— Да нет, я простой смертный, — улыбнулся Николай. Он ни капельки не завидовал счастливчикам, которым дюжие краснолицые парни на ремнях таскали в квартиру новую шикарную мебель.
В этот раз Алиса продержалась почти до самого отъезда из Ленинграда. Она три вечера подряд ходила с Лидией Владимировной в театр, дома они обстоятельно обсуждали просмотренные спектакли, чувствовалось, что девушку все это захватило. Николай в театры не ходил, он бегал по хозяйственным магазинам со списком в руке и покупал гвозди, шурупы, опрыскиватель, огородные химикаты. Долго искал петли для клеток и нашел на Охте в маленьком подвальном магазинчике. Алиса запасала продукты, помогала Лидии Владимировне по дому. И вот перед самым отъездом в Палкино снова исчезла! Бабушка сообщила, что она кому-то позвонила, долго разговаривала по телефону и лицо у нее при этом было очень расстроенное. Ей, однако, ничего не сказала. Долго сидела с книжкой на кухне, а потом, ничего вразумительного не сказав, куда-то ушла. Николай объездил на машине весь свой район, заглянув в подвалы и слазил на чердаки, даже наведался к художнику на Литейный проспект. Тот работал за мольбертом, сказал, что давно не видел этих бездельников, которые только гадят в его мастерской.
— Зачем же вы даете им ключ? — упрекнул Уланов.
— Я написал портрет Никиты Лапина, — ответил чернобородый, в длинном сером свитере художник. — У меня его купили немцы из ФРГ. За валюту. Никита — хороший парень, но вот дружки его… не очень-то мне нравятся… — низкорослый лобастый художник с чувственными красными губами пристально посмотрел на Уланова. Даже голову с намечающейся плешью набок наклонил, — Хотите, я вас напишу?
— Не хочу, — пробурчал Николай, — Не скажете, где я смогу найти Никиту?
Художник огромным фломастером начертал на куске ватмана адрес и телефон.
— Вы подумайте, я хороший художник, — сказал он. — Может, ваш портрет на выставке будет красоваться.
— Перебьюсь, — не очень-то любезно ответил Уланов. В этом человеке было что-то отталкивающее. Может, толстые красные губы, которые он плотоядно облизывал.
Дверь открыл Никита. Голубоватые глаза его блестели, черная бобочка с круглой иностранной бляшкой на груди расстегнута, он почему-то был босиком.
— Что-то мы последнее время довольно часто встречаемся, гражданин водопроводчик… — криво усмехнулся Никита, загораживая вход и явно собираясь захлопнуть так опрометчиво, без обычного «кто там», открытую дверь.
— Я тебе уже сто раз, говнюк, говорил, что я не водопроводчик, — бесцеремонно отстраняя его, проговорил Николай. В большой затемненной шторами квадратной комнате на тахте перед японским телевизором «Панасоник» сидели Длинная Лошадь, Павлик-Ушастик и Алиса по прозвищу «Рыжая Лиса». Весь зверинец в полном составе. Смотрели видеофильм про гангстеров. Когда Уланов шагнул в комнату, из цветного телевизора раздавались длинные автоматные очереди. Гнусавый переводчик комментировал события на экране. На журнальном столике стояла начатая бутылка коньяка, большая бронзовая пепельница была переполнена окурками. Голубоватый дым витал под потолком. И запах был в комнате не совсем обычный. Курили гашиш. У Алисы расширились и без того огромные с нездоровым блеском глаза, однако она не двинулась с места. Даже вида не подала, что удивлена. Все старательно глазели на цветной экран, делая вид, что увлечены трескучим фильмом. Там уже не стреляли, а схватились врукопашную с применением приемов каратэ. Слышались дикие вскрики, хлесткие удары, предсмертные стоны.
— Вы, Коля, без нас жить не можете… — соизволила бросить на незваного гостя равнодушный взгляд Длинная Лошадь. Она в голубом свитере и джинсах. Он вспомнил, что ее звать Алла Ляхова.
— На вас ему наплевать, — подала голос Алиса, по-прежнему не глядя на него. — Он не может жить без меня… Правда, Уланов?
Никита уселся на тахту рядом с ней, демонстративно положил руку ей на бедро.
— Ну, это сильно сказано, — ответил Николай, — скорее, Лидия Владимировна без тебя скучает.
— Это еще кто такая? — спросила Ляхова.
— Я, конечно, неблагодарная свинья, но… не могла же не навестить своих старых друзей? И потом, каждый день ходить в театр — это утомительно.
— Я даже на отцовские премьеры не хожу, — вставил Ушастик. Он взял рюмку с коньяком, понюхал и с отвращением отставил от себя, — Папаша жаловался, что такие дерьмовые пьесы подсовывают наши авторы, играть в них противно.
— Гражданин Уланов, вы не собираетесь нас покинуть? — придав своему голосу любезные нотки, осведомился Никита Лапин, — Я ведь вас не приглашал.
«Уже прогресс! — усмехнулся про себя Николай, — Водопроводчиком не обозвал…».
— Собираюсь, — спокойно ответил он, — Алиса, вставай и пойдем отсюда? Нам завтра рано уезжать.
— Я приду… попозже, — явно колеблясь, ответила девушка. — Мы еще фильм про террористов не досмотрели.
— Не надоело тебе глядеть на эту мельтешащуюся трескотню? — подойдя к ней, сказал Уланов. Опять поднялась стрельба, завыли сирены полицейских машин, которые в этих фильмах налетают друг на дружку, разбиваются вдребезги, горят, взрываются, как атомные бомбы… Сразу видно, что Америка богатая страна, не жалеет для трюковых съемок автомобилей!
— Тут есть и про любовь, — вяло сопротивлялась Алиса.
— Лиса, ты ведь обещала… — начал было Никита, сверля ее сузившимися глазами.
— Пусть уходит, Никита, — перебила Алла Ляхова, — Неужели ты не видишь, она втюрилась в этого верзилу? Вон, даже твой адрес дала…
— И телефон, — усмехнулся Николай, осторожно извлекая за плечи Алису из-за низкого полированного стола. Руку Никиты, как лягушку, он сбросил с ее бедра.
— Вообще-то фильм занудный… — пробормотала Алиса, особенно не сопротивляясь. — У них там все детективы на один манер.
— Сука ты! — грубо выругался Никита — Ну и мотай отсюда с этим…
— Если скажешь «водопроводчиком», — положил ему руку на плечо Николай, — я тебе в ухо дам так, что со смеху покатишься!
Никита секунду пристально смотрел ему в глаза, подергал было зажатым, будто в тиски, плечом, потом расслабился и негромко уронил:
— Убери… лапу!
Уланов отпустил его, помахал рукой всей честной компании и, пропустив вперед Алису, пошел к выходу. Она, конечно, забыла снять в прихожей с крючка вешалки свою куртку. Николай сделал это сам. Неотступно следовавший за ним Никита уже в дверях пробурчал:
— Сама ведь позвонила… И адрес мой не нужно было давать чужим.
— Какой же он чужой? — с улыбкой посмотрела на Уланова девушка. — Коля мне, как… брат родной!
— Ну вот, а говорила, у тебя родни не осталось, — хихикнула Алла.
— Не надо, — укоризненно взглянул на нее Ушастик — Не касайся больных мест.
— Я уже выздоровела… — негромко произнесла Алиса. — Почти выздоровела. Прощайте, братцы-кролики!
— Пошли вы!.. — Никита выругался и захлопнул обитую черным дерматином тяжелую дверь.
Неожиданно, едва одевшись молодой яркой листвой, в десятых числах мая на Новгородчине буйно зацвели яблони. Уродливые корявые деревца в одно раннее солнечное утро превратились в красавиц-невест в подвенечных бело-розовых нарядах. С восхода солнца до заката неумолчно гудели в яблонях пчелы, белые лепестки усеяли грядки с едва проклюнувшейся нежной зеленью. Непривычные к земным щедротам и изобилию даже пустоцвета местные жители озадаченно толковали, мол, это не к добру. Давно яблони так не цвели.
Алиса Романова радовалась редкостной весенней красоте, часами бродила простоволосая, в резиновых сапожках по окрестностям, не забыла навестить и своих муравьев в березовой рощице. Кто-то из приезжих — местным бы это и в голову не пришло — взял да и воткнул в муравейник кривой сосновый сук. Девушка осторожно извлекла его, заставив мурашей поволноваться, но они быстро успокоились, видно, сук не нужен был им. Через несколько дней от глубокой вмятины на вершине муравейника и следа не осталось. Геннадий и Николай все еще сколачивали клетки для кроликов. Их нужно было сделать больше ста. Дробный стук молотков, визг ножовок разносился окрест. Пока они были в Ленинграде, Геннадий за бутылку нанял тракториста, который распахал у озера с полгектара целины. Приезжал председатель колхоза — кто-то из местных нажаловался, — стал было укорять Геннадия Снегова за самоуправство, но тот сунул ему в нос газету с постановлением Верховного Совета по арендным делам, где было написано, что районные и сельские организации должны всячески помогать арендаторам, а не чинить им препятствия. Озадаченный председатель временно отступил, сел в свою желтую «Ниву» и укатил, а сосед Иван Лукич еще долго пенял Геннадию, что тот «оттяпал» у него кусок луга, на котором он пас корову. Это довольно странно было слышать от сельского жителя! Кругом столько заливных лугов и невспаханных полей, что на сотню коров пастбища хватило бы. Но сосед предпочитал пасти скотину рядом с домом, чтобы ее из окна видно было… Чем больше братья разворачивались, тем сильнее косились на них местные. Семидесятилетний Иван Лукич, бывший колхозный кузнец, поначалу встретивший их приветливо, изменил свое отношение: стал придирчив, сварлив, то стук молотков и тюканье топоров раздражало его, то пастбище «увели» из-под носа, то всех судаков-производителей Геннадий в Гладком повыловил. Отвыкшие от крестьянского труда односельчане ревниво относились к энергичным чужакам, пожаловавшим в их тихое Палкино. Восемь мужчин и женщин, работавших в лесничестве, возвращались к четырем домой и лениво ковырялись в своих огородах. Дома у всех были в запущенном состоянии, на крышах заплатки из рубероида, плетни покосившиеся, а то и вовсе упавшие на землю.
— Палкино — очередная вырождающаяся деревня, каких сотни на Новгородчине, — как-то сказал Геннадий, — Они медленно, но верно умирают… И местные жители, в основном-то старики, уже никогда не вдохнут в них жизнь — вся надежда на городских, приезжих… А они, аборигены, вон как на нас смотрят! Будто мы враги какие. Оккупанты. И что за люди. Ни себе ни другим! Геннадий грешил на Ивана Лукича, дескать, это он подговорил парней из совхоза, чтобы они украли сети. Они же и шины прокололи на его «Запорожце». В заброшенный, с заколоченными окнами и дверями дом, что неподалеку от них, неделю назад приехал из Москвы пенсионер Катушкин Леонтий Владимирович. Несколько дней он, не разгибая спины, выгребал накопившийся мусор из избы, выносил к сараю старую негодную мебель. Нанял двух местных мужиков, чтобы починили протекающую крышу и поставили забор вокруг его участка. Расплачивался водкой, которую захватил из столицы. Каждый день он наведывался к братьям. Присаживался на бревно у сараюшки и заводил длинные разговоры «за жизнь». Крыша снова подтекала, а мужики не хотят устранять брак. Был он среднего роста, белолиц, с заметно выпирающим брюшком. Пегие волосы далеко отступили ото лба, голубоватые, с красными прожилками на белках глаза часто щурились. Маленький нос с бородавкой и толстые, немного обвислые щеки. Леонтий Владимирович каждое утро тщательно брился, первое время надевал потертый, но еще довольно приличный костюм из синего сукна с орденскими колодками, но вскоре облачился в клетчатую ковбойку и зеленые хлопчатобумажные брюки. Так сказать, начальственный вид сменил на обычный, затрапезный. На голову в солнцепек надевал старую соломенную шляпу с выгоревшей лентой.
Катушкину шестьдесят три года, этой весной попал под сокращение в министерстве легкой промышленности. Всю жизнь был на ответственных должностях, дорос до начальника отдела. Мог бы стать и замминистра… Благодарит судьбу, что в свое время не продал старый отцовский дом, теперь вот пригодился! Когда работал в министерстве, летом жил на казенной даче в Подмосковье, а как сократили, так и дачу отобрали. Да сейчас и не у таких, как он, отбирают дачи… Родом Катушкин из Палкино, но наезжал редко, последний раз был на похоронах матери, которая пережила отца на пять лет. Чего ему теперь в столице делать? Жена и дочь с внуком приедут в конце мая, он хочет к их приезду привести дом в божеский вид.
— Умирает деревня, загибается, — говорил Леонтий Владимирович, поглядывая на работающих у клеток братьев, — И такая история по всему Нечерноземью.
— А кто довел село до такого состояния? — оторвался от работы Геннадий. — Вы — начальники! Ни уха ни рыла не соображая в сельском хозяйстве, совали туда нос, указывали, что и когда пахать-сеять…
— Старая песня! — усмехнулся Катушкин, — Об этом теперь только и трубят! Но сейчас-то не указывают, а не сеют — не пашут!
— Десятилетиями отбивали у крестьянина охоту…
— Что же у нас за народ, что терпел все это? — продолжал Леонтий Владимирович. — Привыкли начальству в рот смотреть, не перечить ему… Вот ругают Сталина, уже под Ленина подкапываются, а кто породил «вождя народов»? — Народ! Некоторые и теперь его боготворят. Всю жизнь только и орали «одобрям», а теперь, когда открыли шлюзы гласности, ударились в другую крайность, все теперь «осуждам»!
— Уничтожили в лагерях лучших российских хозяев, придумав им позорную кличку «кулак», отобрали обещанную в семнадцатом большевиками землю, обобрали до нитки русского крестьянина, миллионы уморили голодом, отучили выживших после всего этого дурацкими указами-приказами работать на земле, а теперь посыпаете головы пеплом, мол, дали маху, наворотили горы нелепостей, а в довершение всего еще распродали и разграбили страну! — вставил Николай, — Это все я вычитал в газетах, услышал по телевидению от видных ученых-экономистов. Я и не знаю, как партия отмоется от всего, что от ее имени натворили разные «вожди», «величайшие ленинцы», «архитекторы застоя».
— Я честно работал, — произнес Катушкин, — Мне даже на прощанье в торжественной обстановке цветной телевизор преподнесли.
— Ну и как? — спросил Николай.
— Конечно, я еще мог бы пяток лет поработать…
— Я о телевизоре: работает?
— Странно… — внимательно посмотрел на него Катушкин. — Может, я вам говорил?
— Что говорили? — спросил Николай.
— Он взорвался через две недели и поранил мою жену осколками трубки. Вспыхнула капроновая штора на двери, мы еле погасили.
— Что же мы такие телевизоры выпускаем, которые взрываются? — покачал головой Уланов, — Больше нигде такого нет.
— У нас в Новгороде в этом году четыре штуки взорвались, — прибавил Геннадий.
— Опять виновата партия? — усмехнулся Леонтий Владимирович.
— Система, — ввернул Николай. — У нас на все один хозяин — государство, которое ни за что не отвечает. И даже толком не знает, что у него есть. Античеловеческая, антихозяйственная система.
— Вчера по телевизору выступал политический обозреватель, он сказал, что у нас все хотят получать зарплату и жить, как американцы, — продолжал Геннадий, — Но вот работать, как квалифицированные американские рабочие, никто не хочет, да и не умеет.
— Я не спорю: развал идет по всей стране. Наши рабочие — самые неквалифицированные в мире, наша продукция самая отсталая и низкокачественная, зато мы громче всех кричали семьдесят лет, что у нас все самое лучшее, мы впереди всех в мире.
— В чем-то мы действительно были впереди всех, — сказал Геннадий. — Это в производстве кумача, в количестве министерств и министров и вообще начальников. Сколько их у нас? Восемнадцать или двадцать миллионов?
— Я не считал, — сказал Катушкин. — Одно скажу: паразитических командных должностей у нас, безусловно, много, тут вы правы.
— А как сокращают штаты? — снова заговорил Николай — В одном месте сократят, а рядом создадут новое учреждение, в которое перейдут сокращенные, да еще обслуживающий персонал наберут. И оклады себе прибавят.
— Тоже по телевизору слышали? — полюбопытствовал Леонтий Владимирович.
— Во вчерашней «Правде» прочитал, — улыбнулся Николай.
— Я не знаю, что еще придумает Горбачев, но сейчас мы в полном тупике. Народ уже ропщет, что, мол, при расхитителе народного добра Брежневе и то лучше жилось, — продолжал Катушкин.
— Вот мы и подошли к самому главному: хватит дурацких лозунгов, трепотни, демагогии, нужно не болтать, а всем за дело браться.
— Что мы с тобой и делаем! — рассмеялся Геннадий, забивая в необрезанную доску ржавый гвоздь.
— Это намек? — поднялся с бревна Катушкин.
— Заходите вечером, Леонтий Владимирович, — пригласил Николай, — Жареным судаком угостим.
— Под такую закусь…
— Мы завсегда гостям рады, — тут же откликнулся молчавший до сей поры Чебуран, у которого, оказывается, ушки были на макушке.
Алиса, лежа в купальнике на раскладушке за сараем, слышала весь этот разговор. Личная трагедия как-то отодвинула на задний план происходящие в стране события. На сборищах в подвалах, мастерской художника, у Никиты Лапина на эти темы не разговаривали. Всем, как говорится, все было до лампочки. Разговоры крутились вокруг выпивки, наркотиков, кайфа. Родители Никиты уехали на выходные на дачу в Солнечное, вот Никита и собрал приятелей у себя дома. Немного выпили, накурились гашиша, стали смотреть американский боевик по видео. После встречи с Улановым Алиса как-то по-новому взглянула на свою компанию: отупелые лица, безразличные реплики, пустые глаза… Да и дурман на этот раз не уносил ее на белых крыльях фантазии в неведомые дали. Павлик-Ушастик угощал всех — он взял из дома несколько зарубежных детективов и выгодно продал. Отец его включился в предвыборную борьбу за депутатский мандат, даже отказался от выгодного предложения сниматься на «Мосфильме» в современном советском боевике. На стенах зданий красовалась на листовках улыбающаяся физиономия известного артиста. Наряду с другими обещаниями, он уверял избирателей, что отныне будет сниматься только в правдивых фильмах, а мудрых партийных работников в роскошных кабинетах больше не будет играть, так как понял, что они привели страну к краху.
К Алисе постепенно возвращался интерес к жизни, происходящему вокруг нее. Вместе с Лидией Владимировной она часами просиживала у телевизора, смотря такие передачи, как «Горизонт», «Взгляд», «Монитор», «Пятое колесо». Слушала выступления ученых, экономистов, кандидатов в народные депутаты. В стране происходили такие события, о которых еще каких-то пять лет назад и помыслить никто не мог. Рушились незыблемые авторитеты, открыто критиковались крупные партийные и советские деятели, по-новому рассматривались исторические события, да и сама история представала перед народом в своем истинном свете. Сколько же лет его обманывали, дурачили! Какие чудовищные люди стояли во главе великого государства и каждый перекраивал историю на свой лад, подгонял ее, как костюм в ателье, под свой размер… Удивляло ее только одно: разоблачая крупных деятелей, журналисты и обозреватели почему-то упорно молчали о тех, кто непосредственно, сознательно искажал, фальсифицировал исторические события в учебниках, научно-популярных брошюрах, художественной литературе. В кино и драматургии. Всех этих придворных лакеев обходили стороной, как касту неприкасаемых. Может, смущали их ученые степени, высокие награды.
С яблони слетел и опустился на ее золотистый живот белый почти прозрачный лепесток, немного погодя на него уселась маленькая сиреневая бабочка. Она несколько раз сложила и раскрыла свои крылья в крошечных крапинках и замерла под солнечными лучами. Над головой медленно проплывали красиво очерченные голубой окаемкой облака. Небо было пронзительно голубым, над бором желтел месяц. Удивительно, что он в полдень появился на ослепительном небе, его золотое время — это ночь. А, может, ему тоже захотелось погреться на солнце?..
И вот сегодня, лежа на раскладушке и глядя в небо, Алиса дала себе слово больше не встречаться с Никитой Лапиным, Павликом-Ушастиком, Длинной Лошадью, которая ревновала ее к Лапину, не встречаться больше ни с кем из этой унылой и неряшливой компании. Никита, который делал вид, что неравнодушен к ней, мог за наркотик предложить ее первому попавшемуся продавцу этой отравы, а потом как ни в чем не бывало спать с ней. Мог то же самое проделывать на ее глазах с Алкой Ляховой, другими наркоманками, случайно забредшими к ним. В их среде не было места нормальным человеческим чувствам: ревности, привязанности, наконец, обыкновенной порядочности.
Как же она, Алиса Романова, могла почти полгода провести с ними? И этот балдеж после наркотика или вина, кайф, витание в облаках — все это ничто по сравнению с тоской и пустотой в душе, когда приходила трезвость. Другие, нормальные люди, проходящие мимо них, озабоченно спешащие по каким-то своим делам, казались Алисе пришельцами из другого мира, в который уже входа нет. Никита как-то сказал, что в стране 15 миллионов бомжей — целая республика! Они живут чуть ли не в помойках, не имеют паспортов, имен, фамилий. Их даже хоронят на кладбищах под номерами. Когда погибли родители и на всем белом свете не осталось никого из близких, Алисе было безразлично, кто она и что происходит с нею. И утешение в дурмане она искала не от того, что ее тянуло к наркотикам, просто пряталась от своих мыслей, от тех страшных картин, которые она увидела в Ленинакане. Разве возможно забыть искаженные, синие, распухшие лица отца и матери? Два мешка раздробленных костей и этот ужасный запах… И ведь убежать было не к кому — кругом такие же несчастные люди — живые трупы. Как они рылись в развалинах! И какие у них при этом были лица, глаза… Они смотрели на нее и не видели. Когда она упала от истощения — тогда не было хлеба, лишь можно было напиться у машин с цистернами, — никто не подошел к ней, никто не сказал ни слова. Скорее всего, приняли за мертвую. Там столько было мертвых, взрослых и детей, их не успевали хоронить. Это потом приехали со всех концов света спасатели. Но ее уже там не было, ее на улице подобрал Жора Мамедов и увез в Ленинград…
Еще один лепесток упал на грудь, набежавший ветерок сдул с яблонь сразу целый рой. Вскопанный Геннадием и Чебураном огород был усеян, будто снежинками, яблоневыми лепестками. Мимо прошел Катушкин, сквозь прищуренные веки Алиса видела, как он оценивающим взглядом окинул ее. У нее грудь почти обнажена, да и плавки слишком узкие, однако даже не сделала попытки натянуть на себя валяющийся рядом плед. От молодых-то мужчин не прикрывается, а этот ведь старик, а туда же смотрит…
Стук молотков и негромкий разговор работающих мужчин не мешал ей размышлять. Только что на небе были легкие прозрачные облака, а вот уже ветер пригнал целое стадо крупных, лохматых, с серыми подпалинами. Гудели пчелы на яблонях. Гена сказал, что в этом году от яблок деваться будет некуда. Хорошо Алисе с ними; после того, как она дала отпор Геннадию, он больше не пристает к ней, а про Чебурашку уж и говорить нечего — у этого одна радость в жизни — бутылка спиртного. А Уланов… это другое дело. О нем она много думала, опять каждую ночь ждала стука в дверь наверху, но он больше не приходил. Впрочем, в ее дверь и стучать не нужно — она не закрыта. Почему Алиса тогда оттолкнула Николая? Она и сама себе не смогла бы объяснить. С Геной все ясно: он вообще-то неплохой человек, на редкость работящий, умный, но в нем нет того, что нужно ей, Алисе. А именно — чуткости, нежности, постоянного внимания. Николай тоже в этом смысле не фонтан, но в нем ощущается сильный, волевой мужчина и он симпатичный. Может, нежности в нем в избытке, но он ее скрывает! Весь его мужественный облик не располагает к мягкости. Однако его неназойливое внимание она постоянно ощущает и знает, что ему нравится. Скорее всего, он не приходит к ней ночью лишь потому, что ему неудобно перед братом и Чебураном. Соблюдает мужскую консолидацию. И потом, не в характере Николая крадучись пробираться на чердак…
А как приятно лежать и смотреть на небо! Ученые толкуют, что в больших городах уровень загазованности и радиации столь велик, что становится опасным для жизни: повышается процент заболеваемости раком, сердечно-сосудистыми болезнями. Большая детская смертность, низкий уровень жизни… И эти озонные дыры. Трубы заводов и фабрик знай себе дымят… А тут, в деревне, воздух кристально чистый, леса вокруг, запах сосны, полевых цветов, озерная свежесть. И людей почти не видно.
Большое округлое облако вытянулось, стало похоже на горбоносую верблюжью голову, солнце спряталось за ним, сразу повеяло прохладой, длинные извилистые тени протянулись от берез и покосившегося телеграфного столба. Ласточки с лету ныряли в чердачное окошко, они слепили свои светло-серые пупырчатые домики у стропил. Иногда ночью Алиса слышала их тонкий писк. Интересно, ласточкам снятся сны?.. Снова жарко ударило ослепительное солнце, девушка скосила глаза на маленькие часы — подарок Николая. Ровно двенадцать. Со вздохом поднялась, бедра и грудь немного припекало, не слезла бы кожа. Впрочем, она уже не первый день загорает. Отодвинув раскладушку в тень к пристройке и бросив на нее тонкий плед, Алиса пошла в дом. Русскую печку на такой жаре нет смысла топить. В сенях стоит газовая плита, две электрические. Геннадий вчера принес с озера трехкилограммового судака. Почистил, выпотрошил, положил в холодильник. Надо будет мужчинам сварить на обед уху и поджарить на сковородке судака. Судак по-польски… Кто-то года два назад угощал ее в «Национале» этим вкусным блюдом. Может, попробовать самой приготовить?
Обедали в два часа. Мужчины с аппетитом хлебали деревянными ложками наваристую уху. Геннадий вытащил огромную белоглазую судачиную голову и стал ее разделывать. Кости и шелуху складывал рядом с тарелкой. Уха получилась прозрачной, вкусной. Интересно, что они скажут про судака по-польски?..
Вежливый Николай похвалил второе блюдо. Тут же с похвалами подключился к нему Чебуран, лишь Гена помалкивал. Не оттого, что ему не понравился обед — Снегову всегда все нравилось, аппетит у него был отменный и съедал он за столом больше всех. И потом, Геннадий как-то уронил, что судак — это такая рыба, которую испортить даже неумелой поварихе невозможно.
Завершили обед чаем. Эта привычка Гены заваривать чай прямо в огромном чайнике не нравилась Алисе, но мужчины предпочитали не возиться с маленьким заварным чайником.
— Я слышал, не только песок, а и чай будут выдавать по талонам, — заметил Геннадий. — Мыло пропало, одеколон весь алкоголики выпили… — он бросил взгляд на ухмыляющегося Чебурана. — Может, скоро и хлеб будут выдавать по карточкам, как в войну?
— Куда же все подевалось? — поинтересовалась Алиса.
Николай бросил на нее удивленный взгляд: обычно Алиса в их разговоры за столом не вступала.
— Говорят, все скупают кооперативщики, — продолжал Геннадий. — Денег им девать некуда, вот и скупают все, что на глаза попадется, а население страдает от этого.
— Уж одеколон-то могли бы почаще выбрасывать в магазинах, — вставил Коляндрик.
— Чтобы такие, как ты, его тут же расхватывали, — улыбнулся Николай.
— Магазин-то не близко, — заметил Коляндрик, — Да и хозяин… — он кивнул на Снегова, — валюту редко на руки выдает.
— Расчет, дружище, осенью, когда кроличью продукцию государству сдадим, — сказал Геннадий.
— Цыплята, считай, все у нас подохли, — стал загибать пальцы на руке Чебуран, — Теперь вся надежда на кролей… А вдруг какая эпидемия?
— Типун тебе на язык! — бросил на него сердитый взгляд Геннадий, — Еще накаркаешь!
— Пчелки наши что-то долго путешествуют, — загибал пальцы Коляндрик, — Кругом все цветет, а мы еще ни одной семьи не получили. И ульев нет.
Пчел ждали из Витебска со дня на день. Удобная площадка для них возле старой кузницы была уже приготовлена, обнесена дощатым забором. Геннадий, приезжая в Новгород, звонил в Витебск и там каждый раз клятвенно обещали выслать пакеты с семьями и готовые домики. Но почему-то не высылали. При нынешней-то бесхозяйственной неразберихе никому ни до чего дела не было. Сейчас в такое разноцветье пчелам на полях самое раздолье, а их все нет и нет.
— Помочь помыть посуду? — предложил Николай, когда все поднялись из-за стола. Коляндрик ушел курить на волю, Геннадий предпочитал полежать с полчаса, а Николай где-нибудь пристраивался почитать. Алиса днем не спала, она уходила гулять или купаться. Последнее время пристрастилась утром и вечером удить рыбу с лодки. Один раз поймала полукилограммового леща, а окуней таскала десятками. Мелкую рыбу отпускала, а что покрупнее, приносила в садке. Геннадий солил и закладывал ее в ведро с рассолом, а потом развешивал на чердаке вялиться.
— Если тебе делать нечего… — ответила Алиса.
Посуду мыли в сенях. Геннадий решил расширить помещение и разобрал заднюю стену, однако, когда с озера нахлынули комары, ему пришлось на скорую руку с Чебураном возводить из досок новую стену с большим окном. Помещение стало просторным и светлым. Здесь стояли два стола с электроплитками, холодильник, в углу умывальник, на стене — полки для посуды и чугунов.
В легком штапельном платье поверх купальника, с пышной прической, Алиса ловко орудовала капроновой щеткой, моя тарелки, вилки, ложки. Николай споласкивал посуду в алюминиевой чашке и протирал полотенцем. Длинные черные ресницы девушки взлетали вверх-вниз, тоненькая загорелая шея трогательно выглядывала в разрезе платья. Это Лидия Владимировна перешила ей из своего, наверное, еще довоенного.
Тонкие руки были обнажены до золотистых плеч. Лицо с маленьким крепко сжатым ртом было сосредоточенным, будто она не посуду мыла, а совершала некое таинство.
— Хочешь, прочитаю из Лорки? — вдруг сказала она и, не дожидаясь согласия, с выражением продекламировала:
Несколько раз взмахнув ресницами, подняла на него сияющие глаза:
— Нравится?
— Я тебе сейчас тоже почитаю стихи… — Николай повесил полотенце на крючок, принес из комнаты тонкий журнал, привезенный из Ленинграда.
— Я хорошие стихи на память помню, — заметила Алиса. Она усердно надраивала закопченную сковородку. Иногда на ее белый чистый лоб облачной тенью набегала легкая задумчивость. Глаза становились мечтательными, отстраненными.
Полистав журнал, Николай прочел:
Она взглянула на него, помолчала и уронила:
— Хорошо, что не Акулина… Чьи стихи-то?
— А вот еще, — перевернув несколько страниц, он с выражением прочел:
— Это специально для меня? — нахмурившись, кивнула она на журнал. — Кто это написал?
— Александр Вертинский… Когда-то его стихи-песни звучали в Европе и Азии.
— Поэт Печального Образа… — задумчиво проговорила Алиса.
— Хорошо сказано, — заметил Николай.
— Читая дореволюционных поэтов, я пришла к мысли, что раньше писали о том, что чувствовали, а сейчас пишут то, что надо, — продолжала она.
— Не все, — возразил Николай. — Возьми хотя бы Есенина, Рубцова…
— Дай мне журнал, я почитаю, — протянула тонкую руку девушка. Взяла и, больше ни слова не говоря, поднялась к себе наверх.
Михаил Федорович стоял у зеркального квадратного окна своего кабинета и смотрел на улицу: напротив здания райкома партии толпились люди с плакатами и лозунгами. На некоторых можно было прочесть: «Освободите старинный дворец для музея!», «Почему вы, партработники, захватили лучшие дворцы в городе?».
Один плакат даже позабавил Лапина. Его держали двое молодых людей в мешковатых брюках и одинаковых безрукавках: «Мир хижинам — война дворцам!». Ишь как повернули лозунг времен Октябрьской революции! И против кого повернули?..
В стране происходило нечто такое, что не укладывалось в голове Лапина, да и его коллеги пребывали в полной растерянности. Семьдесят лет партийно-командная машина катилась по хорошо смазанным рельсам — имеется в виду партаппарат — а с 1986 года ее залихорадило, повело в разные стороны, а сейчас вообще незыблемая махина сошла с рельсов.
Понятно, гласность, демократия, но кто мог догадываться, что в народе накопилось столько ненависти к партии? Партаппаратчика прокатывают на всех выборах, в открытую критикуют самое высокое руководство. Партия стремительно утрачивает свои исконные руководящие права, вроде бы теперь должна сосредоточить все свое внимание на идеологии, но и здесь ее авторитет пал. Почти полностью вышли из-под контроля средства массовой информации. В газетах, по телевидению все, кому не лень, критикуют даже первого секретаря обкома КПСС, не говоря уж о других. Творческие союзы тоже ни во что не ставят партию. Идет полный развал на всех участках. И этот хаос нарастает, ширится. Некоторые партработники всерьез подумывают, как бы уйти на другую работу, нащупывают ходы-выходы, но и тут им ранее послушные коллективы дают от ворот поворот! Два работника обкома КПСС не были выбраны даже на невысокие руководящие должности в издательстве и советском учреждении. Куда же «бедному христьянину» податься?
Некоторые высокие партработники стали ездить не на черных «Волгах», а на серых и белых… И вот пришли к окнам райкома партии и требуют, чтобы освободили дворец. Это что-то неслыханное!
Лапин снова уселся за письменный стол, бросил взгляд на столик с разноцветными телефонами: кому позвонить? В обком? Там ничего вразумительного не посоветуют, мол, думай сам… А что придумать? Освободить дворец? И потом: отдай им дворец, тут же загадят, а райком имеет возможность исторические памятники архитектуры поддерживать в приличном состоянии — и реставраторов всегда можно привлечь, и лучших фасадчиков, ремонтников. В Ленинграде, если и выглядят празднично дворцы и особняки, так как раз те, которые занимают райкомы, райисполкомы. Ему, Лапину, все равно, в каком здании работать, лишь бы зарплату прежнюю платили. Сокращения пока его не коснулись, вроде бы первых секретарей еще не сокращают… Но куда пойти работать? Прежняя специальность безвозвратно утеряна, два десятка лет побыв на руководящей комсомольско-партийной работе, трудно менять профиль. Ведь не он, Лапин, придумал всю эту партийную систему, он, как дисциплинированный коммунист, шел туда, куда его направляла партия… То же самое было и с другими.
Михаил Федорович снял было черную трубку вертушки, но снова положил. Если уж быть до конца честным перед самим собой, то и комсомольская работа и партийная ему нравились. Приятно было чувствовать себя значительным лицом, решать, как бы в последней инстанции, все вопросы по своему кусту или району. Приятно было ездить на черной «Волге», видеть, как тебя встречают на предприятиях и в подчиненных организациях. А народ?.. Народ он, в основном, видел лишь с высокой трибуны: сотни, тысячи лиц, мужских и женских. После его выступлений всегда хлопали. И пример массам подавали партийные работники, сидевшие в зале. Они точно знали, когда нужно аплодировать. И народ, масса, послушно вторила им. А что у них написано было при этом на лицах, он не всматривался, да это и не нужно было. Он произносил речь, подготовленную помощниками, ему аплодировали, он садился в «Волгу» и уезжал к себе в райком или обком.
Помнится, настроение ему подпортил коллега из соседнего района: он получил новейшую «Волгу» с телефоном и двумя антеннами, а он, Лапин, продолжал ездить на предыдущей модели. Сколько пришлось кланяться в управлении делами, чтобы шеф подписал приказ о выделении и ему, Лапину, новой «Волги» с радиотелефоном…
Жизнь продолжалась, люди по инерции работали, даже рапортовали о своих успехах. Хотя какие успехи? Дороги в городе разбиты, старинные здания в плачевном состоянии, транспорт не успевает обслуживать пассажиров. Иногда Михаил Федорович удивлялся, что вообще что-то в городе делается: хлеб пекут, трамваи ходят, заводы выпускают какую-то продукцию… В любой момент все может заклинить, остановиться, и тогда начнется хаос… Ему, как и другим секретарям, приходилось задерживаться допоздна в кабинете, а сколько было разных заседаний, совещаний, конференций? И везде его присутствие считалось необходимым. Если он сам не разбирался в том или ином вопросе, подсказывали помощники, заведующие отделами. Лапин искренне верил, что он делает большое государственное дело, двигает страну по обозначенному мудрой партией пути развитого социализма.
Как же случилось, что партийный экспресс вдруг сошел с накатанных рельсов? Кто в этом виноват? Маркс, Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев или…? Как бы там ни было, жизнь партработника очень осложнилась. Вместо былой незыблемой уверенности в правоте своего дела и предназначения пришли растерянность, сомнения, разочарование, одним словом — то состояние дискомфорта, в котором сейчас пребывал Лапин, да, пожалуй, и многие другие партаппаратчики. Как-то вдруг совершенно стало ясно, что они — ненужные люди. Или лишние в огромном организме государства. Смириться с этим было трудно.
Конечно, он что-то делал, ездил на предприятия своего района, выступал на партактивах, убеждал, отвечал на довольно резкие и непростые вопросы, но былой уверенности в своей непогрешимости больше не было. Вот наверху толкуют — будьте ближе к народу! А этот самый народ взял да и прокатил всех партруководителей на выборах в народные депутаты! Что же теперь, чтобы угодить народу, нужно плясать под его дудку? Так все равно со свистом прогонят со сцены… И такое уже не раз случалось!
На всякий случай Михаил Федорович позвонил по вертушке секретарю обкома, рассказал ему о стихийном митинге под окнами райкома.
— Подыскал новое помещение? — огорошил его секретарь, — Найди что-нибудь в своем районе поскромнее. А дворец отдайте под музей или выставочный зал.
Лапин повесил трубку и тупо уставился на карту города, висящую на стене. Такого ответа, вернее, совета он не ожидал…
Михаил Федорович даже вздрогнул, когда вошла секретарша.
— Вам звонит жена, — сказала она.
Он подозрительно взглянул на нее: вроде бы, и у секретарши тон изменился, стал фамильярнее, что ли. Нет в нем былого благоговения. Пожилую Ангелину Евсеевну он взял секретарем по настоянию жены. У его предшественника в приемной сидела молоденькая черноголовая девушка с тонким приветливым голоском. Ее с удовольствием взял к себе второй секретарь. Впрочем, жаловаться на Ангелину Евсеевну тоже было грех, она знала свое дело и заботливо оберегала шефа от назойливых посетителей, дотошно выясняла по какому вопросу звонят первому секретарю, частенько отфутболивала их в отделы райкома. Знала, что ответить на звонок по вертушке из обкома, если Лапин отсутствовал. Но вот последнее время секретарша стала позволять себе более свободный тон в разговоре с ним, часто стала соединять по телефону с людьми, с которыми он хотел бы избежать беседы. Наверное, это тоже веяния нового времени…
— Лапа, у нас неприятности, — взволнованно заговорила в трубку Людмила. — Никиту опять забрали в милицию, и не в нашем районе…
— Что он там выкинул?
— Драка в мастерской какого-то скульптора, перебили его изделия из стекла, одна девушка сильно порезалась…
Уточнив, в каком это случилось районе, Михаил Федорович постарался успокоить жену, пообещав все сделать, что в его силах. Позвонил в райком комсомола Алексею Прыгунову, тот, как это ни странно, принял все близко к сердцу и сказал, что сейчас же поедет в райотдел. В свою очередь, Лапин позвонил начальнику Управления внутренних дел, с которым был знаком, выяснил подробности: Никита швырнул в какого-то бомжа дорогое изделие из горного хрусталя, а когда художник возмутился, его избили. Девушка по имени Алла Ляхова получила легкое ранение в шею от осколка стекла. И самое неприятное, вместе с работниками милиции в мастерскую приехал корреспондент из «600 секунд» и все запечатлел на видеопленку, даже взял короткое интервью у бомжа…
С милицией еще можно уладить, замять этот скандал, скульптор был пьян, а вот с телевидением…
Весь день Лапин был занят этим неприятным делом, а вечером после программы «Время» они с женой увидели на экране телевизора разгромленную мастерскую и собственного полупьяного сына, пробурчавшего что-то нечленораздельное комментатору. Показали и бомжа в женской, с оборками, кофте. Скульптор потерпел убыток более чем на 10 000 рублей.
— Ну вот, — мрачно подытожил Михаил Федорович, — теперь весь город узнал, что представляет из себя сын Лапина — секретаря райкома.
— Ты только о себе и думаешь… — всхлипнула Людмила.
— Сколько у нас на сберкнижке денег?
— Придется продать мою каракулевую шубку…
— Он не только нас опозорил, но и разорил, — жестко проговорил Михаил Федорович. — Не бомж же будет рассчитываться со скульптором?
— Лапа! Ну почему он такой уродился? — зарыдала жена. — Такой милый смышленый мальчик рос… Когда все это началось? Как мы просмотрели?
— Мы много чего, Мила, просмотрели в этой жизни… — думая о другом, сказал Михаил Федорович. Он не сердился на жену, чувствовал и себя виноватым в том, что единственный сын стал таким.
Месяц спустя, в жаркий июньский день Алексей Прыгунов стоял с Никитой Лапиным на оживленном перроне Московского вокзала. Поток пассажиров обтекал их, слышались предупреждающие крики грузчиков, толкающих впереди себя тележки с чемоданами, сумками. Под металлическими сводами мелькали ласточки, чирикали на путях воробьи, гул людских голосов плыл над толпами пассажиров. Бесшумно трогались с места электровозы, вскоре их место у перрона занимали другие составы с чередой зеленых вагонов. Алексей и Никита стояли возле красного, с фирменными занавесками на окнах экспресса «Аврора». На покатой крыше одного из вагонов что-то делали двое ремонтников. Звякали гаечные ключи. Никита в зеленой брезентовой куртке с капюшоном и мятых, похожих на солдатские брюках. Обьемистый рюкзак он уже отнес в вагон, взгромоздил его на верхнюю сетчатую полку. Темно-русый чуб спускался на лоб, серые глаза были немного грустными. Алексей выше его, плечистее, под мышкой у него тонкая синяя полиэтиленовая папка с надписью золотом на английском языке. Коротко подстриженные каштановые волосы не закрывают загорелого широкого лба. Прыгунов в светлом серебристом костюме и синей рубашке без галстука. На скуле белеет небольшой шрам.
— Завидую я тебе, — заговорил Алексей. — Три месяца в Крыму, каждый день будешь видеть дельфинов, купаться с ними…
— И все-таки я не пойму, Алексей, чего ты возишься со мной? — проговорил Никита, елозя подошвой крепкого спортивного ботинка по перрону — Вытащил меня из милиции, уговорил скульптора, чтобы он забрал свое заявление назад… Какой тебе прок от всего этого? Небось, мамочка насела? И папашка?
— Не в этом дело, Никита, — помолчав, ответил Алексей. — Я просто верю, что ты хороший парень, что тебе необходимо сменить обстановку, набраться новых впечатлений. Ты ведь не законченный кретин. А эта страсть к куреву… Если ты захочешь, то избавишься от нее. А ты захочешь! В это я тоже верю. Сколько же можно оглушать себя? Вот, собственно, и все.
— Спасибо, — Никита протянул вялую руку. В глазах у него что-то мелькнуло. — А если я тебя подведу? Ну, потянет… не выдержу?
— Захочешь — выдержишь, а не захочешь… Да нет, Никита, я не могу поверить, что ты, умный парень, предпочтешь жизни долгую мучительную смерть. Дико это, противоестественно. В какое время живем-то, а? Это раньше пьяницы ссылались на брежневщину, мол, вся страна загнила сверху донизу и жить и работать противно, вот, дескать, и хлещем водку, чтобы забыться и не видеть весь этот кошмар… Ну а сейчас-то? Что ни день, то что-либо новое, неожиданное. Стыдно честному нормальному человеку в такое время прятать голову в песок, как страус. Или под крыло?
— В белый… песок! — горько усмехнулся Никита. — Кокаин — дорогая штука!
— Все сам прекрасно понимаешь.
— Неинтересно мне все, что сейчас творится… — раздумчиво сказал Никита — У людей вылезла наружу вся дрянь, что раньше скрывали внутри себя. В стране кризис, товаров в магазинах нет, а все жадно делают бабки! Любыми путями, вплоть до убийства… А мне на деньги наплевать! И на карьеру — тоже. Теперь никто не знает, что такое общечеловеческие ценности. Какой-то мир деляг!
— Мне все это тоже не по нутру, — признался Прыгунов.
— А твой друг из дельфинария… не будет за мной следить? — помолчав, спросил Никита. — Я этого не люблю.
— Ты думаешь, людям доставляет удовольствие заниматься такими, как… каким ты был? Все от тебя самого зависит, Никита. Если хочешь знать, я ему даже не сообщил, что ты грешил наркотиками.
— А есть теперь кто-либо без греха? — прямо взглянул ему в глаза Никита, — Разве что господь бог на небесах.
— Я не священник и грехи не отпускаю, — заметил Алексей.
Из тамбура выглянула яркая блондинка в железнодорожной форме, бросила взгляд на круглые привокзальные часы с зелеными цифрами и произнесла:
— Сейчас отправление. Пассажир, займите свое место!
Никита еще раз пожал руку Прыгунову, вошел в тамбур. Немного позже Алексей увидел его размазанное лицо в пыльном окне. Никита улыбался и шевелил пальцами в прощальном приветствии. «Аврора» бесшумно отчалила. Монолитный красный экспресс легко набирал скорость. Все чаще и звонче перестук колес. Вырвавшись на простор, он разовьет скорость до 160 километров в час. Шагая по перрону, который, казалось, никогда не был безлюдным, Алексей, хмуря черные густые брови, размышлял, как встретит в Крыму его ученый друг Вадим Селезнев земляка-ленинградца? После этой криминальной истории в мастерской скульптора Никита, кажется, всерьез задумался о смысле жизни. Много часов Алексей провел с ним. Они встречались в спортзале почти каждый вечер, там Прыгунов научил его нескольким самбистским приемам, необходимым при обороне. Никита с огромным интересом наблюдал за боями мастеров. В течение всего месяца парень ни разу не употребил наркотик, хотя, как он признался, и мучился поначалу. На него удручающее впечатление произвело то, что в пьяной драке пострадала Алла Ляхова. Ей наложили на шею пять швов. Хотя Никита и молчал, а девушка в милиции заявила, что не помнит, как ее зацепили острым осколком, Алексей подозревал, что виноват Никита. Его родители на пару с народным артистом заплатили за учиненный разгром в мастерской. Павлик-Ушастик тоже там был. Никита попрощался с отцом и матерью дома, не захотел, чтобы они его провожали на вокзале…
На Невском было жарко, каменные здания, казалось, источали зной и духоту. Небо над городом было белесым, чуть разбавленным голубизной, и ни одного облачка. Прохожие брели по тротуарам распаренные, с багровыми лицами, в толпе мелькали девушки в майках на голое тело и коротеньких шортах. С улицы Маяковского аж на Невский проспект выплеснулась разношерстная очередь в пивной бар. Рядом с забубенными похмельными забулдыгами дымили сигаретами совсем юные девицы и парни в джинсовых костюмах. А напротив высоченный желтый башенный кран раскачивал на стальном тросе контейнер с красным кирпичом. Здесь шел капитальный ремонт многоэтажного здания. Из амбразур окон выглядывали девушки-штукатуры в заляпанных раствором робах. Кабина башенного крана так ослепительно сверкала, что было не разглядеть крановщика.
— К черту работу! — вдруг подумал Алексей, — Сяду в троллейбус, доеду до Финляндского вокзала и на электричке на Финский залив!.
И решительно повернул к Литейному проспекту, где была ближайшая остановка.
Уланов проснулся будто от толчка в бок. Голова ясная, нет никакой расслабленности. Ущербная луна облила голубоватым мерцающим светом яблони под окном, слышно было, как на болоте стонали лягушки. После заката обычно из березовой рощи доносились соловьиные трели, а ближе к полуночи заводили свои гортанные песни лягушки. Похрапывали в комнате Гена с Чебураном, под полом шуршали мыши. Брат сказал, что с весны в четыре мышеловки попало 74 мыши. Деревенских дом полон ночных звуков и шорохов. Сколько же их тут обитает, ночных постояльцев!
Николай уже собирался повернуться на другой бок и постараться снова заснуть, как непривычный звук привлек его внимание: приглушенный кашель и скрип петель. Резко присев на кровати, он прислушался. Звуки доносились со стороны кроличьих клеток, протянувшихся метров на тридцать вдоль забора. На цыпочках подойдя к низкому окну с марлей на форточке, стал напряженно всматриваться в голубую тьму. Возле клеток двигалась смутная невысокая фигура, дверцы нескольких клеток были распахнуты. Звезды равнодушно смотрели с темного неба, легкий ветерок шевелил ветви яблонь. Человек в ватнике — Николай разглядел его — нагибался к клеткам, наверное, шарил щеколды.
Николай босиком метнулся к двери, осторожно отворил и выскользнул наружу. Он был в трусах и майке. Обошел дом с фасада, крадучись подобрался к клеткам с задней стороны. Высокая мокрая трава холодила ноги. С озера донесся резкий крик птицы, немного погодя у берега бултыхнуло. У клеток суетился человек, он одну за другой распахивал дверцы на ременных петлях, иногда засовывал внутрь руку и выбрасывал на землю кроликов, которые испуганно шарахались в разные стороны. Приподняв рубероид, спускающийся с клеток почти до земли, Уланов прополз на свой участок. Совсем близко увидел ноги в резиновых сапогах. Резко вскочив, он сгреб ночного злоумышленника за шиворот.
— Ах ты, сволочь! — вырвалось у Николая, — Ишь до чего додумался!
Не удержавшись, несколько раз наотмашь смазал ошарашенному человеку по физиономии. А когда тот попытался вырваться, врезал кулаком в подбородок, так что ночной гость снопом рухнул на мокрую траву. Подняв его за затрещавший ворот ватника, повел в дом. А оттуда уже выскакивали с ухватом и лопатой в руках Геннадий и Чебуран. Маленький Коляндрик на всякий случай держался за широкой спиной рослого брата.
— Ловите кроликов! — распорядился Николай, — Он, паскуда, успел только пять-шесть клеток открыть.
Бросив лопату, Геннадий бросился в огород. Чебуран, оглядываясь, затрусил за ним, наверное, ему этого делать не стоило, потому что вскоре он за что-то зацепился и с руганью шлепнулся прямо на грядку с луком. Николай привел вора в дом. Включил свет и увидел перед собой незнакомого белобрысого парня лет двадцати. Подбородок у него распух, нижняя губа отвисла, небольшие светлые глазки бегали по сторонам, он избегал смотреть на Уланова. Нос толстый, губы чуть вывернутые, а, может, просто распухли.
— Ты что же, гаденыш, творишь? — спросил Николай, силком посадив его на скамейку у русской печки. — Чем тебе наши кролики помешали?
Парень рыскал глазами по комнате, ни на чем долго не останавливаясь, не заметно было, чтобы он чувствовал себя сильно напуганным и виноватым. Один глаз превратился в синюю щелку, на вспухшем подбородке редкая белесая щетина, как у неопаленного борова.
— Все равно вас выкурим отсюда, — пробурчал он, облизывая нижнюю губу.
— Чем мы вам помешали? Ты, вроде, не из этой деревни?
— Больно заломно вы тут за все взялись, — развязался язык у парня. — Лучших судаков в нашем озере повыловили, луг митрофановский распахали, теперя прожорливых кролей, как саранчу, разводите. Народ недоволен вами.
— Это ты — народ? Или Митрофанов? Собаки вы на сене — вот кто! — гневно вырвалось у Николая, — Сами погрязли в лени и безделье и другим мешаете жить.
— И суседка жаловалась на вас, мол, траву рвете у ей прямо под окном, — гнул свое парень.
— Тут земли прорва! Кругом целина, а в Палкино всего-то пять-шесть дворов! Кому же мы на хвост наступили?
— Жили бы, как все дачники, — продолжал парень, — Никто бы вас и пальцем не тронул.
— Не боишься, что тебя посадят за вторжение на чужую территорию и нанесение ущерба?
— Теперя непросто посадить, — ухмыльнулся тот — Да я ни одного вашего кроля не украл. Надо они мне!
Вскоре вернулись Геннадий и Чебуран. Оба тоже в вымокших трусах и майках. Сверху спустилась разбуженная Алиса. На одной щеке алело красное пятно. Девушка была в халате с поясом, перетянувшим ее тонкую талию. Со сна ее глаза моргали, в волосах трепыхалось перо из подушки.
— Вора поймали? — полюбопытствовала она, разглядывая парня, — На что же он позарился? У нас и красть-то нечего.
— Двух только не поймали, — сказал Геннадий, натягивая брюки. Коляндрик забрался под одеяло на свою койку. Его черные глаза поблескивали, губы трогала усмешка.
— Не убегут далеко, — сказал он, — Утречком я их поймаю.
— Внук нашего соседа Ивана Лукича, — остановил свой недобрый взгляд на парне Геннадий, — Работает на том берегу механизатором в совхозе. Костя Бобров. Теперь я знаю, кто мои сети спер!
— Какие сети? — заморгал неподбитым глазом Костя, — И слыхом не слыхивал.
— Ты, гнида, и шины на моем «Запорожце» проколол у ручья! — все тем же угрожающим тоном продолжал брат.
— Он, кто же еще! — подал хрипловатый голос с кровати Чебуран, — По роже видно.
— Первый раз вижу вора, — вставила Алиса.
Бобров бросил на нее злой взгляд:
— Не пойман — не вор, — буркнул он.
— Ну и нахал! — покачал головой Николай. — Разве я тебя не поймал с поличным в нашем огороде?
— Я же кролей-то ваших не в мешок клал? — возразил Костя — Выпускал на волю…
— Иван Лукич подучил? — спросил Геннадий.
— Вы тут в деревне, как бельмо на глазу, — проговорил Костя. Первый испуг прошел и он все больше наглел, — Дождетесь, что избу подожгут!
— Раньше я тебя за разбой года на три посажу, — пообещал Гена. Он шагнул поближе к Боброву, потянул носом — Да он, скотина, нарытый!
— Чего делать-то с ним будем? — спросил Николай. — Стоит ли с таким засранцем всю ночь канителиться?
— Отпустите его, — сжалилась Алиса — У него глаз один совсем закрылся.
— А он ночью снова заявится и нагадит, — подал голос Чебуран — Я думаю, его нужно связать и до утра в хлеву подержать. С боровом Борькой. А потом сдать участковому.
— Так и сделаем, — решительно сказал Геннадий, положив тяжелую руку Боброву на плечо. — Вставай, урод!
— Вы за это ответите! — неожиданно визгливым голосом заговорил тот, — Чего я такого сделал? Уж и пошутить нельзя?
— Ты много мне пакостей сделал, — сурово заметил Снегов — И за все, Бобер, ответишь! Про сети уж не говорю, а четыре колеса ты мне как миленький выложишь! И еще неизвестно, сколько кролей убежало.
Он развернул парня спиной к Чебурану и велел тому связать ему руки.
— Какие вы жестокие, — сказала Алиса. В глазах ее явное осуждение.
— А ты добренькая! — буркнул Геннадий — Тут все жилы из себя тянешь, стараешься все наладить, и вот ночью приползает такая гадина и пакостит! Моя бы воля, я б ему башку напрочь свернул! Чем он лучше тех рэкетиров, что по телевизору показывали?.. За ноги невинных людей к потолку подвешивали и огнем пятки жгли? Вымогали деньги, которые другие своим горбом заработали!
Коляндрик старательно связал капроновой веревкой руки Боброва за спиной, достал с приступка печки замок с ключом, подтолкнул парня к двери:
— А в хлеву я тебе, паразит, и ноги свяжу! Нам этих кроликов аж из Вильнюса привезли на развод, а ты их в распыл хотел пустить, сука!
Они с Геннадием увели Боброва в хлев. Тот, видя, что дело приняло серьезный оборот, стал канючить, чтобы его отпустили, мол, он не будет отрицать, что был на их участке, готов даже любую бумагу подписать…
— Там ведь крысы в хлеву, — передернула худенькими плечами Алиса.
— Вот и пусть ему уши отгрызут, — усмехнулся Николай. Ему ничуть не было жалко этого негодяя. Действительно, люди стараются, с утра до вечера спины гнут на участке, второй месяц сколачивают клетки, а тут заявился подонок и чуть было все дело не погубил! Если бы кролики разбежались с участка, их в жизнь не поймаешь. Брат со временем собирался весь участок металлической сеткой огородить, а для молодняка сделать вольер.
— Почему они так вас ненавидят? — спросила Алиса.
— Потому что мы работаем, а они баклуши бьют, — ответил Николай — Отвыкли от крестьянского труда, у них яйцо не купишь, ведро картошки не продадут. Живут на берегу огромного озера, а ни одной утки не завели! Почти всех коров распродали… Вот самогон — гонят! На это у них смекалки хватает! И аппаратами обзавелись. Молодуха, что с сыном живет на берегу, каждый день по две трехлитровых банки гонит самогону. Сто двадцать рублей кладет в карман… Зачем ей на земле копаться, животину держать, когда деньги и так рекой текут?..
— А что вы тут измените? Только злите их…
— Если они объявят нам войну, мы тоже в долгу не останемся.
— Кто придет к нам с мечом, тот от меча и погибнет… — насмешливо произнесла девушка.
— До этого-то, надеюсь, не дойдет.
— Пришли-то все-таки вы к ним, а не они к вам, — улыбнулась Алиса.
— Что с нашими крестьянами сделали! — со злостью вырвалось у Николая. — Превратили за семьдесят с лишним лет в рабов и бездельников. Сами отвыкли от настоящей работы, так не нравится, когда другие на их глазах вкалывают! Земли пустуют, а им жалко ничейных полей.
— И все-таки не надо было его связывать, — негромко произнесла девушка. — Бесчеловечно это.
— Отпусти — утром от всего отопрется. Может, это послужит ему и другим уроком, — сказал Николай. — Я сам его отвезу в поселковый.
Алиса присела на разобранную койку Чебурана, ночная рубашка обтянула ее бедра, волосы рассыпались по плечам, она снизу вверх смотрела на Уланова огромными глубокими глазами и чуть приметно улыбалась маленьким ртом. В разрезе рубашки виднелась маленькая смуглая грудь — Алиса иногда загорала за сараем без бюстгальтера.
— Коля, я боюсь одна спать наверху… — тонким голосом произнесла она. — Тут воры по ночам шастают. Мне надоело ждать, когда ты придешь ко мне…
Встала и медленно пошла в сени, откуда крутая лестница вела на чердак. Николай какое-то мгновение стоял, прислонившись спиной к буфету с посудой, потом провел по лицу ладонью, будто смахивая с него паутину, улыбнулся и, забрав со своей койки подушку и одеяло, вышел вслед за Алисой в темный коридор.
Участковый выслушал братьев, протокол составлять не стал, а Косте Боброву велел идти к своему трактору и возить навоз на поля, мол, директор уже разыскивает. Старшему лейтенанту лет под сорок, широколицый, коренастый, на нем мышиного цвета китель и синие галифе. Сапоги кирзовые, в пыли.
— А как же возмездие? — поинтересовался Уланов — Вы его отпускаете, значит, все ему сходит с рук? Завтра можно снова начинать вредить людям?
— Он признался, что шины на моем «Запорожце» порезал, — сказал Геннадий, — А это, худо-мало, на пару сотен потянет. Бобров что-то промычал. Правый глаз его заплыл, нижняя губа вздулась.
— Твоя работа? — взглянул на него участковый.
— Резина-то лысая… — пробурчал Костя, — Она и сотни-то не стоит.
Ночь, проведенная в грязном хлеву, как-то отупляюще подействовала на парня. Он моргал сонным глазом — второй почти полностью закрылся, шмыгал толстым носом и больше не распространялся, что приезжие «заломно» взялись за дела тут в Палкино, тем более, что сам жил в соседней деревне.
— Взыщем, — пообещал старший лейтенант, — Ну чего стоишь, оболтус? — повернул он недовольное лицо к парню. — Топай по-быстрому в бригаду!
— Так дело не пойдет, старший лейтенант, — сказал Николай, придержав Костю, рванувшегося было к порогу маленькой комнатки в поселковом Совете, где размещался кабинет участкового — Вы явно покрываете преступника. Даже протокол не составили.
— Я их тут всех знаю, — возразил участковый. — На досуге разберусь…
— Пойдем, Костя, — подтолкнул к двери парня Уланов, — Мы тебя с комфортом доставим на «Жигулях» в райотдел. Товарищ старший лейтенант не хочет тебя везти туда на своем мотоцикле… — Участковый вслед за ними вышел на крыльцо. Лицо его с небольшими глазками стало озабоченным.
— В совхозе идет посадка картофеля, — сказал он, — А Бобров возит на прицепе навоз… Говорю, мы с ним потом разберемся.
— С моими шинами вы уже второй месяц разбираетесь… — заметил Геннадий. — Говорили, что это не местные.
— Досуг тут мне вашими шинами да кроликами заниматься! — вырвалось у старшего лейтенанта, — В Колдобине баба пьяного мужа топором зарубила… А в Лысковом в бане дачник насмерть угорел. Я тут на сто верст один! За каждым не уследишь.
— Вы хоть знаете, что я в долги по уши влез? — заговорил Гена. — Стройматериалы, комбикорм, семена да сами кролики — все это получено в долг от райпо, под будущую продукцию… А этот мерзавец, — кивнул он на Боброва — хотел окончательно разорить меня. Сделать банкротом! Если вы не выбьете дурь из этих кретинов с куриными мозгами, то мы сами за них возьмемся… Только не мешайте нам!
— Это самоуправство, — сказал участковый, — Вы уже взялись… — он посмотрел на перекошенную физиономию Боброва.
— Мы вам прямо на дом раскаявшегося злоумышленника доставили, а вы еще недовольны, — заметил Николай, — Кстати, не читали в «Огоньке» статью о том, как в каком-то городе правоохранительные органы ядовитым клубком срослись с преступным миром? Вместе воровали, вместе убивали. И деньги делили пополам.
— Не читал! — возмущенно отрезал старший лейтенант, — И откуда вы такие вумные взялись на мою голову? Ладно… — вдруг сдался он, — Будем протокол составлять… Ведите этого долдона ко мне!
Вернувшись домой, Николай перетащил свою разборную койку с бельем наверх. Чебуран застилал рубероидом крыши клеток, а брат колдовал в сенях у газовой плиты. Попробовав деревянной ложкой щи из щавеля, заметил:
— Алиска пересолила… Видно, и впрямь в тебя влюбилась! Перебираешься, женишок, в уютное гнездышко?
— Ревнуешь? — усмехнулся Николай. Он уселся на верхней ступеньке и поглядывал на брата.
— Сама выбрала… сказал Геннадий, — Чего уж тут ревновать… Только надолго ли это кукушкино счастье?
— Почему кукушкино?
— Не похожа она на примерную подругу жизни… — продолжал брат, — Думается, из тех, кто откладывает яйцо в чужое гнездо. Снесет и улетит в дальние края.
— Поживем — увидим, — уронил Николай. Он был не согласен с братом, Алиса — не кукушка. И про какие это он яйца толкует?..
Алиса ушла к озеру с мешком за травой для кроликов. Сказала, чтобы Геннадий доварил щи, а Николай нащипал на грядке укропа, зеленого лука и сварил два яйца вкрутую. Иногда ей надоедало стоять у плиты и она переключалась на другую работу. Особенно ей нравилось кормить кроликов травой. Просовывала через сетку пучок и смотрела, как голубовато-дымчатые с печальными глазами кролики задумчиво пережевывают сочную зелень.
— Это я так… — помолчав, заметил Геннадий, — Может, у вас и получится. Это мне не везет с бабами. И потом, видно, дурная слава пошла по городу: шарахаются, как от чумы, стервы! Даже на замужество не клюют. Восьми сделал предложение, и ни одна не согласилась. Моя-то бывшая, говнюха, на весь Новгород ославила меня.
— Положим, ославил ты сам себя, — вставил Николай. Он крошил на дощечке длинным столовым ножом лук. В кипящей алюминиевой чашке со стуком варились яйца. В окно тыкался жужжащий шмель. Николай не поленился, взял кухонное полотенце и, поймав в него рыжего шмеля, выпустил на волю.
— Худая слава, как ржа, долго держится, — вздохнул брат. Он присел на табуретку и закурил. Николая раздражала его привычка курить самые дешевые, вонючие сигареты, запах которых даже комары не выносили, но дымить брат не бросил. Говорил, что это для него труднее чем даже бросить пить. Когда весной он взял три десятка инкубаторных цыплят и первые дни держал их в корзинке у печки, то вскоре один за другим протянули тонкие ножки двадцать штук. Геннадий и Коляндрик не могли понять, в чем дело, лишь проконсультировавшись у совхозного ветеринара, узнали, что цыплят погубил сигаретный дым. Теперь они в избе старались не курить.
Пришла Алиса. Оживленная, в хорошем настроении. На ней короткий сарафан на тонких лямках. Босоногая, густые золотистые волосы стянула на затылке черной резинкой. Маленький нос у нее облупился и алел, как выпавший из печки уголек.
— Мальчики, что я видела! — затараторила она. — На большущую коричневую птицу с круглой головой напали три маленьких. Она летит себе и не обращает внимания, а те так и налетают на нее и кричат при этом.
— Наверное, коршун, — заметил Геннадий.
— Ой, уже третий час! — спохватилась она, взглянув на будильник, стоявший на подоконнике. — Зовите Чебурана, будем обедать!
— Он уже несколько раз сюда заглядывал, — усмехнулся Геннадий — Коляндрик и без часов время обеда знает, у него будильник в брюхе.
— Это точно, — ухмыляющийся Чебуран просунул в сени свою черную голову. — Обед ладно, а вот выпивку я за версту чую.
После обеда Николай поднялся на чердак, комната Алисы уже стала их общей: вторая койка стояла впритык к деревянному на козлах столу, за которым он правил рукописи и писал на них рецензии. Уланов уже две зарплаты получил по 400 рублей. Вячеслав Селезнев обещал после выхода книги Сергея Строкова, которую уже сдали в производство, начислить Уланову потиражные, а вот это будет около тысячи рублей. Правда, попенял, мол, некоторые авторы хотели бы почаще с ним встречаться, чем раз в месяц. Но это так, к слову. Вячеслав Андреевич не был формалистом, главное, чтобы работа шла, а Уланов с ней неплохо справлялся и рукописи сдавал в срок.
Он уже несколько раз слышал легкие шаги по лестнице, шуршание страниц, негромкое хмыканье, но и вида не подавал, что чувствует на чердаке присутствие Алисы. Она сидит у пыльного окна на деревянном ящике со стеклянными банками и листает номера «Литературки», которую уже много лет выписывает брат. Вот послышался тихий смех: что-то смешное обнаружила. Уланов эту газету редко брал в руки, очень уж она тенденциозная: хвалит только «своих» из «Апреля» и злобно поносит «чужих» из «Нашего современника», «Молодой гвардии». Николай на цыпочках, стараясь не скрипнуть крашенными половицами, вышел из комнаты: Алиса сидела к нему спиной, на коленях у нее разложен еженедельник. Солнечный зайчик, пробившийся в щель на крыше, играл с ее вспыхивающими в чердачном полумраке волосами. Под самым коньком гудела оса, тут много было налеплено их серых округлых домиков, напоминающих застывшие клубочки дыма. Самый большой Гена вечером ножом отлепил от стропилины в ведро с водой и вывалил за баней. Обнаглевшие осы дважды ужалили Алису, когда она проходила по чердаку в свою комнату.
— Как ты меня напугал! — воскликнула она, когда Николай, подкравшись сзади, обнял ее за плечи. От волос девушки пахло черемухой, золотистые плечи были горячими.
— Шуршишь тут, как мышь, — сказал он.
— Я могу уйти, — сделала она слабую попытку подняться. Он увлек ее в комнату, закрыл дверь на крючок, который сам сюда еще месяц назад приладил. Казалось, ее ситцевый сарафан сам соскользнул с загорелого тела. Бюстгальтер Алиса не носила, разве только когда купалась с ними на озере. Стройная, изящная, она навзничь вытянулась на кровати, ничуть не стесняясь его. Лишь две белые узкие полоски на ровно загорелом девичьем теле — это на груди и бедрах. Кожа у нее нежная, гладкая. Когда она одета, то кажется худенькой, а обнаженная не производит такого впечатления: узкие округлые плечи, твердая, мячиками, грудь, выпуклые бедра, в меру полные икры. Широко распахнутые ее голубые глаза с нежностью смотрели на Николая. По сравнению с ней он казался огромным, хотя лишнего ничего в нем не было. Широкие плечи, выпуклая грудь, отчетливо обозначенные мышцы делали его таким. Девушка сама стащила с него голубую безрукавку, закинула руки и, обхватив за шею, притянула к себе.
— Ты почувствовал, что я тебя хочу? — шепотом спросила она — Я сидела на чердаке и думала о тебе, а ты все шуршал там бумагами… Ну почему вы, мужчины, такие деловые?
— Какая у тебя грудь… — так же тихо сказал он.
— Какая? — подзадорила она. — Ну что, язык отнялся? Я уже заметила, что сильные, уверенные в себе мужчины всегда немногословны в постели и не любят произносить ласковых, нежных слов.
— И много у тебя было… сильных, уверенных мужчин? — спросил он, зная, что ей это не понравится.
— Не считала, — глаза ее будто погасли, а рука, гладившая его грудь, замерла.
— Послушай стихи:
— Знакомые стихи… — произнесла Алиса. — Неужели Вертинский?
— Твой любимый Лорка. А вот еще:
— Романтичнее и изысканнее, чем хорошие поэты, простой смертный не скажет о своей любви, — улыбнулся Николай.
— Я тоже для тебя кое-что выучила, — сказала Алиса. — Я лучше тебе спою…
Она оборвала заунывную песню, еще ближе притянула его голову к себе и, целуя, проговорила прерывающимся голосом:
— Час поэзии закончился, милый… Иди ко мне!
Глаза ее медленно, очень медленно сужались, маленький припухлый рот стал влажным, к гладким щекам прилила кровь. Куда-то отдалился эхом отдававшийся дробный стук молотка, оборвалась назойливая песня осы, замерло мелодичное журчание ласточек, сидящих напротив окна на проводах, казалось, само время остановилось. А когда вместе с вырвавшимся протяжным стоном снова распахнулись ее голубые глаза-колодцы, он ощутил такой мощный прилив одуряющего счастья, который, пожалуй, никогда его еще не посещал. Это было нечто выше удовлетворения, какое-то неуловимое прозрение в любви, смысле жизни. Мелькнула мысль, мол, Алиса — это его судьба, самим всевышним посланная ему. Благодарный за все это, он стал неистово целовать ее губы, щеки, шею, грудь… А ведь в первый раз, когда они стали любовниками в ночь нашествия Кости Боброва на крольчатник, ему захотелось уйти вниз, к ребятам, и он не ушел лишь потому, что побоялся ее обидеть.
— Ты сегодня какой-то… необыкновенный! — вырвалось у нее. — Боже, неужели я влюбилась в тебя?!
— В меня или в бога? — негромко засмеялся он.
— Коля, я, кажется, наконец, просыпаюсь, оживаю… Но мне почему-то немного страшно? Может, я просто отвыкла от счастья?
— Меня оно тоже не баловало, Рыжая Лиса!
— Ты все испортил! — она резко отвернулась от него и даже сбросила его руку с вздымавшейся груди.
— Но ты и вправду сейчас похожа на лисицу, — смеялся он, — На красивую голубоглазую Патрикеевну!
— А ты… — сердито ответила она, — на глупого, самодовольного осла!
Смеясь, он прижал ее к себе и стал отводить от порозовевшего лица пряди отливающих бронзой волос, она отталкивала его руки, но губы помимо воли улыбались, а из огромных глаз так и брызгали голубые искры.
— Хватит валяться в постели, — сказала она. — Иди, помогай брату и Чебурану, но… — она засмеялась. — Не растрачивай все свои силы, оставь немного и на ночь!..
Неожиданно подул северный ветер, еще какое-то время солнце боролось с медленно наползающими низкими серыми облаками, иногда прорывало их, даря земле тепло и яркий свет, но постепенно облака плотно заволокли все небо, превратившись в сплошную дымчато-серую пелену. Казалось, листья на деревьях съежились от холода, ранними утрами на них посверкивал иней, жизнерадостно щебечущие ласточки — они еще не закончили строить под застрехами свои гнезда — приуныли, будто нанизанные, молча сидели на проводах, втянув лакированные головки в острые плечи. Стрижи, ранее проносившиеся над лужайкой, вообще исчезли, лишь скворцы по-прежнему деловито таскали своим птенцам корм. Нет-нет, да прыскал холодный дождь. Озеро почти скрылось в туманной дымке. Погибли еще шесть цыплят. Чебуран закопал их у изгороди за клетками. Оставшиеся в живых тоненько пищали в большой прутяной корзине, поставленной к печке, которую Николай раз в день протапливал.
Алиса наведалась к муравейнику, красные мураши вяло ползали вокруг, не совершали своих обычных походов в глубь леса. Ветер раскачивал вершины высоких берез, мерный шум навеивал грусть. В ветвях изредка пискнет птица или где-то в стороне простучит дятел. Чайки почему-то с озера перекочевали на зеленое поле, будто кто-то белые комки ваты набросал на него. Сидя на черном пеньке, девушка вспомнила Никиту Лапина… Странно, не так уж мало времени они провели вместе, а что представляет из себя Никита, Алиса не могла бы определенно сказать. Так же, как и о Павлике-Ушастике, пожалуй, лишь Длинная Лошадь была ясна, как день. Какой это поэт метко сказал: кто слишком ясен, тот просто глуп? Эта тонконогая плоскогрудая дылда с лошадиным лицом была все время сексуально озабочена. Даже когда принимала наркотики. Прямо при ней, Алисе, лезла в брюки к Никите, да и вообще не отказывала никому. А за наркотики или спиртное готова была лечь даже под старика. Алке Ляховой нравилась такая пустая, бесцветная жизнь, которую они вели. Последнее время она нигде не работала, родители жили на Васильевском острове в благоустроенной трехкомнатной квартире с видом на Неву. Алка рассказывала, что ушла из дому, потому что настырный отчим стал приставать к ней… В это трудно было поверить: такие пустяки Длинную Лошадь не могли вынудить уйти из дому. Скорее всего, причиной послужила ссора с родителями, когда Алка взяла из шкатулки матери старинную брошь с камнем и задешево продала Леве Смальскому — постоянному поставщику наркотиков. Брошь стоила кучу денег, но дело было даже не в этом: мать получила ее в наследство от бабушки и очень дорожила ею. Алка умоляла Прыща, так звали Леву, чтобы он вернул брошь, а она, мол, отдаст ему старинные золотые часики — тоже подарок бабушки. Алиса видела эти часы на руке Ляховой, действительно старинные, с перламутровым циферблатом. Но жулик Смальский сказал, что брошь — тю-тю, уплыла за рубеж, и пригрозил: если она выдаст его, то месть его будет ужасной… Сам Лева ни с кем не связывался, но у него были дружки-наркоманы, которые за порошочек или травку готовы были для него на все. И Алка не решилась сообщить родителям, за какие океаны уплыла бабушкина брошь…
Уланов сказал, что Никита, которого хотели отдать под суд за драку у скульптора, клятвенно заверил милицию, что намертво завязывает с наркоманией и даже уехал в Крым в какой-то дельфинарий. Алиса даже не знала, что у нас есть такой. Вот про американский, что во Флориде, слышала, даже фильм про дрессированных дельфинов и белобокую касатку видела. Служитель ей в огромную зубастую пасть голову засовывал. Никита и дельфины! Чудеса. Ушастик и Алка вряд ли порвут с наркоманией, разве что их отправят на принудительное лечение, а вот Никита сможет вырваться. У него есть воля. И он не от слабости характера связался с наркоманами, скорее, от разочарования в жизни. Как-то, накурившись до одури, он на чердаке только что сданного после капитального ремонта здания немного приоткрылся: вдруг стал, правда, сумбурно, рассказывать про мерзости нашей сегодняшней жизни. Про царящую кругом ложь, лихоимство, разврат, саботаж, коррупцию! Ей врезались в память его гневные слова:
— Как мы живем, Алиска? — возбужденно, блестя расширенными глазами, говорил Никита — Огромная великая страна, а кругом нищета и серость! Эти проклятые очереди за любой тряпкой с иностранной этикеткой, рабская зависимость от любого начальства, которое, обожравшись дефицитами, плевать хотело на народ! А посмотри на лица начальников? Там и проблеска мысли нет! Вцепились мертвой хваткой в Маркса-Ленина и цитируют по каждому поводу и без повода. А лица людей? Пустые, равнодушные глаза, в которых глубоко запрятана рабская покорность судьбе. Ведь сразу после революции, а позже Сталин и Берия, далеко смотрели вперед, когда уничтожали русскую интеллигенцию и вообще под корень вырубали всех мыслящих людей. Не терпели никакого проблеска самостоятельности, оригинальности, личности. Стригли всех под одну гребенку, а кто чуть поднимал голос, возмущался — тут же и к стенке! И вот народились поколения рабски униженных людей, готовых проглотить любую ложь, которую им подсунут под нос. А засирали им мозги хитроумные лакеи, верно служащие этому прогнившему насквозь строю! Это они писали учебники, где врали про нашу жизнь, искажали историю, это они выливали нам на головы ушаты лжи, пичкали дешевыми лозунгами в газетах-журналах. Если людей натравливали друг на друга, сына заставляли писать доносы на отца, брата на брата, кого же они, выжившие, могли потом произвести на свет? Таких же! А эти потоки лжи о том, что там, за «железным занавесом», все плохо и гнило, а у нас великолепно и прекрасно. Да, им, таким, как мой отец, жилось в стране прекрасно, не спорю! Не по уму и заслугам жили широко и богато. Но ведь все покупали в распределителях и кладовых тайком, огромные сумки, набитые жратвой, которую простые люди уже десятилетиями не видят на прилавках, прикрывали газетами со своими статьями, дескать, где так вольно дышит человек, как не в Стране Советов… Для них в первую очередь импортные магнитофоны, телевизоры, видеомагнитофоны, лучшие вещи, гарнитуры… И все по божеским ценам, ничего общего не имеющим с черным рынком. Им японский телевизор за тысячу двести, а для простого смертного, вернее, для обеспеченного человека — за четыре-пять тысяч. Можно взять такой видик в закрытом магазине или дубленку за нормальную цену, а потом продать в пять раз дороже… И за границу ездили бесплатно, а оттуда привозили на десятки тысяч рублей разной зарубежной техники. Это рядовые партийцы, а высокопоставленные? На сотни тысяч.
И мне отец вбивал в голову, мол, дружи с детьми крупных руководителей, среди них и подбирай себе невесту… И в школе я учился английской, и репетитор ко мне приходил домой, и музыкальная школа для меня… А я видел кругом нищету, серость, вопиющую бедность, видел жестокость, пьянство, разврат. Кто поумнее да половчее, бросились в фарцовку и спекуляцию, а кто еще и язык выучил в английской школе или по словарю — те стали подбираться к заграничным туристам, даже к посольствам и консульствам. На работу все смотрели, как на барщину, которую поскорее бы отбыть и бегом за свои дела, которые доход приносят. А это воровство всесоюзное?! Когда все тащат с заводов и фабрик?! А эти толпы бездельников на улицах в рабочее время?! «Зато у нас нет безработицы» — орут газеты, вещает радио. А какой прок от такой работы, когда в продажу валом катится примитивная продукция? Кто имел японский транзистор, тот никогда больше отечественный не купит.
Кто же, Алиска, довел страну до такого состояния? До полного упадка? Кто же позволил назначать на высокие должности необразованных, бескультурных людей? А бывшие наши «вожди»? Это же позор на весь мир! По бумажке даже на прямые, вопросы отвечают. Я заметил, что при Брежневе к нам перестали приезжать руководители из цивилизованных государств…
Много чего еще тогда наговорил Алисе Никита Лапин. Может, тогда она и решила бросить университет. Там тоже разброд и брожение: по старым лживым учебникам студенты не хотят учиться, а новых еще не написали. Преподаватели в растерянности, ко многим ортодоксальным профессорам перестали ходить на лекции, на занятиях марксизма-ленинизма кроме известных зубрилок, никого не увидишь…
Серая, с радужными крыльями птичка, вдруг ловко заскользила по березовому стволу сверху вниз. Глаза у нее желтые, маленький клюв изогнут. Птичка пробежала по земле до муравейника, схватила с него сухую сосновую иголку и взмыла вверх, мгновенно растворившись в листве. Вместе с порывом ветра защелкали по листьям холодные капли. Одна клюнула девушку в щеку, другая запуталась в волосах. Даже в теплой куртке прохладно. Глядя на неприветливое серое, в рябых хлопьях небо, трудно поверить, что всего два дня назад она ходила в купальнике по участку и купалась в озере. Даже отсюда слышен стук молотка — Гена и Чебуран заканчивают сколачивать последние клетки. А Коля сидит в чердачной комнате и правит рукопись. У него под рукой справочник редактора, куда он то и дело заглядывает. Алисе непонятны хитроумные крючки с завитушками, которые он оставляет на полях каждой страницы…
Все, что тогда на чердаке говорил ей Никита, находило отклик в душе девушки, но почему же она никогда не задумывалась над этими сложными проблемами? Принимала жизнь такой, какая она есть. Ведь и отец, врач-терапевт, не раз дома сетовал на то, что медицина у нас на самом низком уровне в мире, что врачи зарабатывают гроши, в поликлиниках устарелое оборудование, в больницах люди лежат в коридорах, а в палатах их набито, как сельдей в бочке… Они жили в «хрущевском» доме, кухня была около пяти метров, комнаты по девять-одиннадцать. Отец рассказывал, как один врач-педиатр — он обслуживал детей партработников — недавно въехал в трехкомнатную квартиру в новом доме с улучшенной отделкой. И жена его каждую пятницу бегала с сумкой в закрытый гастроном, где покупала дефицитные продукты…
Все это знала Алиса, но как-то не пыталась анализировать, искать какие-то закономерности или аномалии во всем этом. Да и знакомые принимали это как должное. А вот Никита искал и мучился при этом… А ведь жил в очень обеспеченной семье. Казалось бы, живи и ни о чем не думай… Алиса не раз видела его ухоженную, нарядную мать с золотыми кольцами и перстнями на пальцах, знала, что отец у него — крупный партийный работник. И они очень болезненно реагировали на выходки сына…
Странно все-таки устроена жизнь! Геннадий, который был лучшим антенщиком в Новгороде, зарабатывал большие деньги, вдруг все бросил и занялся сельским хозяйством. И вкалывает, «как папа Карло», по выражению Чебурана, причем с удовольствием. Можно сказать, человек нашел самого себя. А Чебуран? Это ведь тоже порождение нашей отвратительной пьяной жизни. Ему ничего не нужно, даже денег. Он работает не то чтобы спустя рукава, но без того огонька, который присущ Снегову. Делает свое дело не торопясь, обстоятельно, часто прерывается и подолгу курит. Ближе к концу недели начинает проявлять некоторое беспокойство, намекает Геннадию, что надо бы съездить в город, проветриться… Впрочем, если тот обещает привезти бутылку, Коляндрик не настаивает, чтобы Снегов взял его с собой. Вся радость в его жизни — это бутылка. Нет водки, вина, он готов удовольствоваться самогоном, брагой, одеколоном. Не откажется даже от лосьона «Пингвин». А начнешь с ним разговаривать, рассуждает здраво, знает много разных смешных историй, правда, все больше связанных с его приключениями на пьяной почве. Нет у него никакого интереса к одежде, бреется лишь после бани — раз в неделю. Правда, растительность у него почти незаметна на круглом загорелом лице. Не интересуется Коляндрик и политикой…
Ее мысли прервал треск сучка под чьей-то ногой: наверное, Николай… Но это был их сосед Иван Лукич Митрофанов — грузный мужчина лет семидесяти со смуглым лицом, напоминающим старый растрескавшийся скворечник. Прямоугольная голова с редкими клоками седых волос была с маху насажена на квадратное туловище. Шеи не заметно, руки длинные с узловатыми почерневшими пальцами, неопределенного цвета глаза глубоко спрятались под нависшими седыми бровями. Он был в ватнике с прожженной в нескольких местах полой и кирзовые с порыжелыми голенищами сапогах, на голове — зимняя солдатская шапка.
— Ты чего тут, деваха, прячешься? — удивился Иван Лукич, останавливаясь напротив. — Убежала от этих… — лицо его искривилось, — Стукачей? День-деньской стучат и стучат, а будет ли прок, один господь бог знает.
Алиса знала, что Митрофанов недолюбливает пришельцев из города. До пенсии он был кузнецом, до сих пор на отшибе стоит его полуразвалившаяся кузня с разбросанным ржавым железом вокруг. Над ней распростер свои корявые ветви молодой дубок, а трава поднялась выше закопченных окон.
— Я слушаю лес, дедушка, — улыбнулась Алиса.
— Чего ево слушать-то? — хмыкнул Иван Лукич — Лес — он и есть лес. Одним словом, дерево. А ты что же, одна у них на двоих? Энтого шибздика Коляна я и за мужика не считаю!
— Я сама по себе, — ответила Алиса. Она вдруг подумала, что этот корявый, как дуб, мужик еще силен и крепок — в глубине его глаз вспыхнул тусклый огонек. Митрофанов жил в просторном доме с женой. Два взрослых женатых сына к нему годами не ездили, об этом рассказывал Геннадий, — Иван Лукич когда-то круто с ними обошелся. Слышала она и про то, что Митрофанов в сталинские времена был выселен в Сибирь, где работал тоже кузнецом. Оттуда и привез жену — маленькую проворную женщину. Алиса с ней несколько раз разговаривала, когда она приносила им молоко. Улыбчивая, приветливая старушка совсем не походила на своего угрюмого сурового мужа.
— Чего ж, женихи, как на подбор, — продолжал Иван Лукич — Правда, Генка-то раньше крепко пил, люди толковали, что ему в задницу какую-то ампулу врезали. Может и такое случиться: кончится действие энтой ампулы, у нее какое-то иностранное название, — и снова сорвется мужик в пьянство, да еще покруче, чем прежде.
— Не должен, — возразила Алиса. — Он ведь по собственному разумению решил больше не пить.
— A-а, знаю я этих алкашей! — махнул, как сосна веткой, загребистой рукой Митрофанов, — Суетятся, чего-то робят, землю топчут, а придет час — намертво вцепятся в бутылку и с ей и в гроб лягут.
— А вы не пьете?
— Я свое отпил, — ухмыльнулся Иван Лукич. — И сейчас могу, мне ампула не надоть! Меру знаю свою и никогда в алкашах не числился. А вот сынки мои жрут проклятую. Глаза бы мои их не видели!
— Дедушка, а зачем вы научили Костю Боброва, чтобы он кроликов на волю выпустил? — спросила Алиса, снизу вверх глядя на него большими глазами, — Гена влез в долги, чтобы их приобрести, а вы…
— Не твово ума дела, девка, — оборвал Митрофанов, — Я коня пас на лугу, а твой Генка луг-то под огород распахал!
— Разве мало тут лугов?
— Коня-то и корову я из окошка видел, а теперя отвожу пастись к самому озеру.
— И шины Геннадию прокололи…
— У Кости-то своя башка на плечах, — сказал старик, — Как я его могу научить? Видно, твои хахали намозолили тут всем глаза…
— Хахали… Слово-то какое противное!
— Жадность у них, у городских, — продолжал Митрофанов, — Дорвутся до земли, воды — давай все обеими руками хапать! Сколько Генка судаков сетью выловил? А зачем ему столько?
— Он ведь и вам давал и председателю…
— Жили мы тут, девушка, без них спокойно, никто нам не мешал.
— Не мешают они вам, Иван Лукич! — горячо возразила Алиса. — Просто вы — завистливые. Не нравится вам, что другие работают на земле, которую вы запустили.
— Гляди какая грамотная? — покачал головой Иван Лукич и, больше не обращая на нее внимания, достал из кармана темную бутылку из-под пива и сбоку сунул горлышком в муравейник. Потревоженные насекомые забегали, стали ощупывать усиками бутылку.
— И этим… — кивнула на муравейник Алиса, — вы мешаете жить.
— Не вздумай вытащить! — сердито глянул на нее сосед, — У моей старухи ногу свело, муравьиная кислота надоть.
— Дедушка, вы в бога верите? — спросила Аписа.
Митрофанов уставился на нее маленькими кабаньими глазками, поскреб корявыми пальцами с черными угольными крапинками рыжеватую бороду.
— Вона-а, о боге вспомнила, — протянул он, — Я-то, может, верю, а вот вы, пустые души, и не знаете, что такое бог!
— Где здесь церковь? Я бы с удовольствием сходила.
— Это ты обращайся к моей старухе, — ответил Иван Лукич, — Она там в часовенке прибирается. Церкви-то у нас поблизости нету, а часовенку старушки блюдут. Там иконы на стенах развешаны, свечи горят… На отшибе часовенка-то, у Черного ручья, а никто не балует — все там в сохранности.
— Где этот Черный ручей?
— Озеро обогнешь, тропинка по самому берегу, выйдешь к молочной ферме, а там через лесок, и в аккурат тропка к часовне и выведет.
— Спасибо, дедушка, — поблагодарила Алиса.
— Помолись спасителю за своих… — он запнулся. — Неча в чужой монастырь лезть со своим уставом.
— Вы тоже, дедушка, о боге помните, — скрывая улыбку, произнесла девушка. — Бог учит любить своего ближнего.
— Пусть и бог о нас, грешных, подумает, — пробурчал старик.
Тяжело ступая своими огромными сапогами по хрустящему мху, он ушел. Муравьи скоро успокоились, Алиса видела, как они вскарабкиваются на гладкий бок бутылки. Вынырнул сбоку солнечный луч и осветил сосуд, в нем уже ползали десятки набравшихся туда муравьев. «Неужели они такие глупые, что назад не смогут выбраться?» — подумала девушка, поднимаясь со своего пня. Луч погас, ветер раскачивал вершины берез, до ее слуха снова донеслись шаги. На этот раз быстрые, легкие, так мог ходить лишь Уланов. Прислонившись к белому, в черных веснушках стволу, Алиса ждала, когда в просвете появится высокая фигура Николая.
Послушайте, что говорят… — Сергей Иванович Строков подошел к старому приемнику «Сони», увеличил громкость. Диктор рассказывал, что в Москве состоялась демонстрация евреев, которые требовали открытия в стране синагог, еврейских школ, театров и в довершение всего призывали привлечь к ответственности антисемитов. И незамедлительно принять жесткий закон против них, — где же они их отыщут, антисемитов-то? А вот сионистов развелось у нас уйма. Открыто проповедуют свою расовую исключительность, а кто возражает — тот антисемит, шовинист и даже — фашист! Это русские-то, кто уберег мир от фашизма!
Я вот прожил на белом свете шестьдесят с лишним лет и ни одного антисемита в подлинном значении этого слова еще в глаза не видел, хотя меня и самого иногда обвиняют в антисемитизме, если, упаси бог, в повести и романе мелькнет еврейская фамилия у отрицательного героя. У нас ведь как? Привыкли, что все отрицательные типы в литературе — это русские. И убийцы, и растлители, и наркоманы, и маньяки, и кретины… А попробуй задеть еврея, грузина, узбека или представителя другой нации! Тут же в издательства полетят письма, мол, оскорбляют национальное достоинство! Вот и сделали из русского человека пугало на весь мир. Кто бы чего у нас ни натворил в стране — виноват только русский. Прибалтийцы требуют отделения от СССР, то же самое грузины, армяне, азербайджанцы, а вот что-то я ни разу не видел русских на демонстрациях с лозунгами «Россия для русских!». Самая крупная республика в СССР, а истинно русские не имеют ни одного своего театра, ни одной газеты, журнала… Ну, один-два московских журнала иногда помещают острые критические статьи в защиту русского человека, но это капля в море! Да и журналы-то беспрестанно клюют, обвиняют сотрудников все в тех же грехах. Русских все центральные газеты-журналы, а особенно телевидение поносят, унижают, а ответить почти невозможно. У русских изданий тиражи-то — кот наплакал.
— Кто же нас до такой жизни-то довел? — спросил Уланов. Он, честно говоря, как-то не задумывался на эту тему. Любые разговоры о притеснении русских тут же резко пресекались печатью, радио, телевидением. «Память» так заклевали, что ее не видно и не слышно. Да и то, говорят, в нее пробрались экстремисты и провокаторы, которые специально компрометируют это общество. Уж тут-то все органы массовой информации поработали!
— А ты подумай, — ответил Строков — Не знаю, как в других сферах, а в литературной русскому писателю, критику, литературоведу ой как трудно живется! На собственной шкуре все это испытал…
— Вы ведь известный писатель, — возразил Уланов, — Ваши книги и часа не лежат на прилавках, в библиотеках на них очереди, как на Пикуля. Вам ли жаловаться, Сергей Иванович?
— Каждая моя книга продирается к читателю с огромным трудом, — продолжал писатель. — А какие тиражи? Стараются как можно поменьше дать, а переиздания ждешь по пять-десять лет! Хотя твоя книга и вызвала у читателей огромный интерес. А для других — «своих», пусть и бездарей, и тиражи большие и переиздания, и гулкая пресса на каждую даже пустяковую книжонку! Вы много читали рецензий на мои книги?
— В ленинградских газетах и журналах не встречал, — признался Николай.
— То же самое и в Москве, — вздохнул Строков, — Как-нибудь приезжайте ко мне на дачу, покажу тысячи писем читателей со всех концов страны… Этим и утешаюсь.
— А я думал, у вас все хорошо, — сказал Николай.
— Было бы хорошо, не принес бы я новый роман в кооперативное издательство с пятитысячным тиражом, — улыбнулся Строков. — А в журналы уже двадцать лет не суюсь… Их тоже давным-давно прибрали окололитературные групповщики к своим рукам. Печатают только своих, правда, сейчас еще набросились на диссидентов, которые уехали из страны. В этих же самых журналах раньше поносили их на чем свет стоит, а теперь зазывают, афишируют, встречают, как героев! Ладно еще, если печатают Набокова, Солженицына — это крупные писатели, а сколько всякой дряни выплескивают на головы бедных читателей? Там-то беглецы перебивались крошечными тиражами, вещали по разным злобным голосам, подвизались консультантами в зарубежных издательствах, а тут их теперь объявляют чуть ли не классиками.
— Кто же это все-таки «они»? — спросил Уланов. — Невидимки?
— Пожалуй, точное определение, — рассмеялся Сергей Иванович, — Были невидимками, а теперь вот проявились… Верещат по радио и телевидению, заполонили своей графоманией газеты и журналы. Причем хитрые! Публикуют сенсационные вещи, но обязательно с душком! И так, чтобы хоть ненароком, но побольнее лягнуть русских патриотов!
— А русские что же? У нас ведь гласность, почему молчат?
— Так везде «они», милый человек! — стал горячиться Строков — Везде, все пронизали снизу доверху. Неужели вы этого не видите? Все у них в руках, проводят сугубо свою антирусскую политику. Они же десятилетиями захватывали средства массовой информации, журналы, издательства, типографии, книготорг! Попробуй теперь их оттуда выкурить — поднимут вой на весь мир. У них же гигантские связи с заграницей. Они диссидентов здесь печатают, а те их там поддерживают.
— Как-то не задумывался, — признался Николай. — Да я никого и не знаю. Фамилии все такие звучные, русские…
— Знаете, кому из русской интеллигенции хорошо у нас живется? Тем, кто к ним подлаживается, смотрит в рот и готов унижать в своих сочинениях русский народ, выставляя его на весь мир убогим, порочным, жалким. Тех они любят, тем предоставляют страницы журналов, хвалят в «Литературке», прославляют. Ставят спектакли и фильмы по таким книгам, мол, смотрите, люди, на русское убожество!
— Я слышал, в следующей пятилетке выйдет ваше собрание сочинений? — вспомнил Николай. Где-то он вычитал об этом. Кажется, в «Книжном обозрении». Там много фамилий приводилось, в том числе и Строкова.
— Зарезали они, — вздохнул Сергей Иванович. — Лишь два тома вместо шести оставили, да и то еще неизвестно, в каком году переиздадут. Ведь они во всех издательствах, редсоветах, коллегиях. «Демократическое большинство»! Ручки поднимут — и тебя вон из плана. Говорю же, все это я испытал на собственной шкуре! Знаю и других русских писателей, которые не лгали в своих книгах, не угодничали — писали только правду — так же замалчиваются десятилетиями, как и я… И что самое страшное — ничего пока нельзя изменить, ничего не сделать. Все буквально у них в руках. А высшие наши органы полностью поддерживают только их. Они и им диктуют свои условия: попробуй возразить, что-то изменить — тут же в своих органах опорочат, обольют грязью, устроят провокации и пригрозят, что и за рубежом авторитет такого руководителя пошатнется… Сунься в высокие инстанции — обзовут националистом, шовинистом, антисемитом… Какой-то замкнутый круг! Все народы СССР зашевелились в годы перестройки, чего-то требуют, добиваются, лишь русские тупо молчат, как привыкли тупо молчать за все семьдесят с лишним лет советской власти.
— Молчат — значит, довольны существующим положением… — иронически вставил Уланов.
— Негде высказаться, нет ни одного массового органа, который бы доходил до читателей, нет единства, нет лидера у русского народа, который бы за него болел, боролся. А стоит такому появиться, как на него набрасываются всей злобной сворой и рано или поздно затравят или так скомпрометируют, что уже больше и на ноги не подняться. Один мой знакомый художник рассказал, что в юные годы в доме у них на видном месте висел красочный плакат, на котором были изображены представители всех республик в народных национальных костюмах, а впереди гордо вышагивал в коротких штанишках полуголый, с горном в руке старший русский брат… Так вот таким он, русский брат, и остался для всех… Полуголый, нищий, но зато с безмолвным горном в руке… Трубу-то давно еще расплавленным свинцом залили…
Они сидели в небольшом кабинете писателя. У окна — письменный стол с массой бумаг, писем, все стены заставлены книжными полками. Очень много справочной литературы, энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, четырехтомник Даля, Брэм. Много и художественной литературы, в основном, классики: Пушкин, Лермонтов, Есенин, Толстой, Достоевский, Шолохов. Современная литература занимала самые нижние полки; кроме классики, поэзии почти не было. На столе — старинная лампа, две бронзовые шкатулки: на крышке одной — охотник с трубкой, а на другой — крестьянка в лаптях, с серпом в руке. Над дверью — поясной портрет писателя, написанный темными масляными красками. На портрете Сергей Иванович выглядел моложавым, но каким-то грустным. Поймав взгляд Уланова, улыбнулся:
— Вековая скорбь русского народа отразилась на моем лице. Так сказал знакомый художник.
Строков выше среднего роста, худощав, светловолос, наверное, по этой причине не заметно седины. Впалые щеки чисто выбриты, лишь на верхней губе поблескивают несколько волосинок. Прямые короткие волосы спускаются на выпуклый лоб, зеленоватые глаза умные, живые. Лишь глубокие морщины у уголков большого рта выдают его возраст. Николаю всегда нравились пожилые люди, сохранившие спортивную выправку.
Пришел он к нему, чтобы показать свою правку карандашом на полях рукописи. Сергей Иванович был опытным автором, и Уланов мог лишь высказать свои соображения по поводу тех или иных показавшихся ему неудачными фраз. Строков сразу согласился с замечаниями, присовокупив, что посторонний взгляд всегда зорче, сам автор подчас в своей рукописи огрехов не замечает. И тут же внес предложенную правку. Николай уже обратил внимание, что талантливые писатели меньше цепляются за каждое слово, фразу в своей рукописи, чем неопытные и не слишком одаренные. Щедрый талант не мелочен.
Закончив работу, они разговорились. Строков показал ему две полки в коридоре, уставленные его книгами. Их было что-то около шестидесяти с переведенными на другие языки и переизданиями. Сергей Иванович в голубой безрукавке и трикотажных брюках. Несмотря на жаркий день, в комнате прохладно, по-видимому, потому, что окна на север. Пятиэтажный дом, который Уланов отыскал без труда, находился напротив Каменноостровского моста на Приморском шоссе. Шум машин не был слышен — окна выходили во двор. Там была ухоженная детская площадка с деревянными фигурками животных, вздымались к самым окнам тополя и липы. На подоконнике белел липовый пух.
— Я читал некоторые полемические статьи о литературе, — заговорил Уланов — Чувствуется, что литераторы разных направлений скрестили шпаги…
— Нет никаких разных направлений, — строго заметил Строков. — Есть одна могучая литературная мафия, сложившаяся при Союзах писателей, и есть честные, порядочные писатели, которые не состоят в ней. Именно в силу своей порядочности, индивидуальности. А мафия любит усредненность, уравниловку. Там каждому Сеньке по шапке. Вот и пишут одинаково, загромождая прилавки магазинов макулатурой. А такие же члены мафии — критики подхваливают «своих», не дают в обиду. До революции такого не было, такого нет и ни в одной цивилизованной стране. Там издатель собственным карманом отвечает за брак. Попросту говоря, частный издатель не выпустит плохую книжку, потому что ее не раскупят. А мафия, в которую входят и издатели, миллионными тиражами выпускает бездарные книжки, потому что полностью за все расплачивается государство. Правда, государство никогда не бывает в накладе — страна огромная, книги у нас охотно раскупают даже дерьмовые, а потом, всегда можно покрыть убытки классикой, детективами, конъюнктурными изданиями. Вот такая петрушка, молодой человек! Уж эти-то азбучные истины вам следовало бы знать.
— Вот набираюсь опыта, — улыбнулся Николай. — Всего полгода, как стал работать в кооперативном издательстве.
— Хилое это дело, — сказал Сергей Иванович. — Для такой страны, как наша, что это за тиражи? Пылинка в пустыне. Да и государство не отдаст на откуп предпринимателям миллионные тиражи популярных книг. Это то же самое, как выбросить на ветер миллионы денег! Не хотят групповщики-мафиози, чтобы издательства стали независимыми, ведь тогда серятину не будут печатать, а так они, сидя в редсоветах и покупая с потрохами издателей, проводят свою собственную политику: печатают себя и оттирают все талантливое.
— Время сейчас суровое, — проговорил Уланов — Все течет, все меняется… Может, и в литературном деле что-то изменится к лучшему?
— Советский писатель получает за свои произведения меньше всех в мире, — хмуро ответил Сергей Иванович, — И тут мафия ищет свой интерес… Эти невидимки формируют планы переизданий, выпуск собраний сочинений, организуют для своих людей положительные рецензии, даже пролезли в книготорги, которые стали все настойчивее влиять на издание книг, переиздания, на тиражи… Не верю я, что будут у нас перемены. Любые позитивные перемены — это удар по литмафии, а она всесильна. Найдет лазейки для себя. Вон открыли у нас отделение Пен-клуба. Так кто туда вскочил в первую очередь? Опять же они, литмафия! У нее прочные связи за рубежом, разве мало там живет их приятелей-перебежчиков? Там их почти не печатают, а если и выходят книжонки, так мизерными тиражами, вот они и заторопились в Пен-клуб через нас вступить. Глядишь, побольше можно будет хапнуть! Мало того, наши журналы и издательства через эту же самую мафию стали массовыми тиражами издавать перебежчиков или, как их еще называют, «невозвращенцев»! А они по «голосам» только посмеиваются над нашей примитивностью, мол, на что нам, имеющим доллары, ваши вшивые рубли, которые ничего не стоят… Но согласие дают, пачками шлют сюда свою неизданную за рубежом графоманию. А у нас и рады! Как же, у нас теперь демократия: уехавших хулителей русского народа в первую очередь печатаем! А своим, даже самым талантливым, от ворот поворот: не мешайтесь под ногами…
— Мрачную картину вы нарисовали, — подытожил Уланов, завязывая тесемки на папке с рукописью.
— Как говорится, из песни слова не выкинешь, что есть, то и есть, дорогой Николай. «Жизнь писателя сурова, убивает наповал…»— как сказал на одном из собраний в Союзе писателей старейший русский литератор. Будь бы у меня сын-писатель, я его отговорил бы от этой профессии, честное слово!
Строков проводил его до двери, обитой изнутри синим дерматином. В прихожей — несколько пейзажей неизвестных современных художников, с потолка свисает китайский, расписанный иероглифами голубой фонарик.
— Когда роман-то выйдет? — спросил на пороге Сергей Иванович.
— Вячеслав Андреевич говорил, что осенью.
— Пять тысяч… — вздохнул писатель. — Разве это тираж?
— Потом можете где угодно переиздать, и то, что он вышел у нас, при оплате не имеет значения.
— Боюсь, что больше никто его не переиздаст, — с горечью в голосе сказал Строков, — «Демократия, гласность»… А вот человек написал честную, откровенную книгу о нашем литературном мире, и… все издатели в кусты! Гласность-то, оказывается, не для всех, мой дорогой. Да как такое можно? Все же узнают самих себя! И партийных деятелей затронул… Ох, как трудно людям отрешиться от прошлого рабского бытия! Слова-то легче произносить, чем дела делать.
— Я не смотрю на жизнь так мрачно, — сказал Уланов. — Вы написали замечательный роман и я верю, что его все прочтут! Заставят его переиздать и не раз, не два!
— Что-то должно измениться в нашей жизни, — пожалуй, впервые за всю встречу улыбнулся писатель и улыбка у него была очень приятной и моложавой, — Впервые слышу от своего редактора похвалу… Как-то не принято это было. Я уже давно пришел к выводу, что редакторы до последней страницы не знают, что они редактируют: талантливую книгу или очередной пустяк. Правда, их тоже можно понять: хорошая книга — хвалят писателя, могут даже премию дать, если писатель «свой», «удобный», а редактору — шиш! А уж очень плохая книга — несут в первую очередь редактора, а уж потом писателя…
— А нужен ли вообще редактор такому писателю, как вы? — задал Строкову давно мучивший его вопрос Уланов, — Я не знаю, были ли редакторы у Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого? По-моему, редактор необходим лишь плохому писателю.
— Были умные, образованные издатели, — улыбнулся Сергей Иванович. И они решали судьбу рукописи, ведь от ее издания зависел доход издателя. То есть издатель был заинтересован в авторе, а у нас… Редактору наплевать на автора, он материально в нем не заинтересован и поэтому творит с рукописью, особенно если автор слабохарактерный, что хочет. Чаще всего редактор страшнее любого цензора — он может запросто вместе с водой и ребенка выплеснуть из рукописи… Я думаю, институт редакторов появился у нас тогда, когда после революции в литературу хлынули малограмотные, необразованные люди…
— По призыву Максима Горького? — вставил Николай.
— Уж скорее — партии, которой захотелось руководить всем в стране, в том числе и литературой.
— Мне тоже порой кажется, что я не своим делом занимаюсь, — признался Уланов — Кому нужен писатель, за которого редактор переписывает рукопись?
— А вы не переписывайте, — улыбнулся Строков. — Возвращайте. Значит, к вам пришел не писатель, а ремесленник. Писателей — единицы, а ремесленникам несть числа.
Выйдя на Приморское шоссе, Уланов подумал, что впервые встретился с интересным человеком в литературной среде, до этого он имел дело с какими-то будто напуганными, безликими молодыми и немолодыми литераторами, скорее всего, с ремесленниками. Принесли книгу в кооперативное издательство и вроде бы чего-то боятся. А чего, спрашивается? Своей тени, что ли?.. Ведь за издание рукописи платят деньги из своего кармана. А Строков произвел на него впечатление умного человека, убежденного в своей правоте. И роман его «Круг» написан страстно, откровенно, с болью за национальную русскую литературу. Правда, Уланов как-то не обращал внимания, что существуют русская и советская литературы, а Сергей Иванович вот обратил… Почему-то русской литературой именуют дореволюционную классику, а советской — современные спекулятивные поделки разных лет, ничего общего не имеющих с настоящей художественной литературой, начиная от розово-сиропских сталинских и кончая лживыми брежневскими, про которые все уже забыли. А производители этой рабски угоднической макулатуры увенчаны высокими наградами, премиями, нет-нет, да и тоже вылезут в том или ином литературном журнале, где еще главенствуют их дружки-редакторы, клевавшие из одной кормушки, со статьями, в которых стараются реабилитировать себя…
Со странным, очень малоизвестным миром вдруг соприкоснулся Уланов. Раскрывая, бывало, какую-либо книжку, он никогда не задумывался, каким путем она пришла к читателю… Оказывается, путь иной книги очень извилист и непрост.
Над широко разлившейся здесь Невой плавно кружились большие белоснежные чайки. Они резко пикировали вниз, касались желтыми лапами-шасси глянцевитой поверхности и снова взмывали. У озерных чаек клювы красные, и они гораздо меньше морских. Солнце нещадно палило с жаркого голубого неба, красноватые камни старинных зданий казались раскаленными, асфальт серебристо блестел, и над ним зримо плыл, колыхался горячий воздух. Машины лениво ползли по дороге и замирали у красного светофора. В высокой будке сидел милиционер и зорко, орлом поглядывал вокруг. Уланов приехал к Строкову на автобусе, на такой жаре не хотелось и залезать в раскаленную машину. С замком на рычаге сцепления и баранке руля она стояла во дворе его дома. Какой-то оболтус уже успел на пыльном лобовом стекле пальцем написать матерное слово из трех букв. Заезжавший к Уланову Лева Белкин — он предложил купить карманный диктофон неимоверной дороговизны — сказал, что в Ленинграде сейчас каждый день угоняют по нескольку машин. В тайных гаражах быстро разбирают на запасные части и нарасхват продают автолюбителям. Ухитряются в мгновение ока снимать присосками стекла, за несколько минут оставляют автомобиль на обочине без колес, даже хитроумные секретки не помогают. Николай особенно не беспокоился за свои «Жигули»: машина старенькая, в ней нет стереомагнитофона и красивых чехлов, да и краска кое-где облупилась, не выправлены прихваченные ржавчиной вмятины на дверце и крыле. Вряд ли на такую разборчивые ворюги польстятся.
Легок на помине, остановился у тротуара Лева Белкин. Его белая «Волга» сверкает и блестит, чего только в ней не напичкано! У Левы теплый гараж с телефоном и секретным японским замком, он не боится воров.
— Садись, подвезу? — предложил он. Улыбка у него золотая: половина зубов из благородного металла.
Уланов забрался в машину, как ни странно, но в салоне было прохладно.
— У тебя кондиционер? — полюбопытствовал он.
— Будет! — рассмеялся Белкин, — У меня все будет, Коля! А вот диктофончик ты зря не взял. Мой клиент — киноартист — с громкими криками «ура» купил. И дал на полтинник больше. У меня есть кожаная куртка… — Лева бросил взгляд на огромную бело-розовую сумку на заднем сидении с надписью «Мальборо». — Твой размер. И всего тонна со стольником.
Это значит тысяча сто рублей. Николаю не по карману.
Лева тронул «Волгу», в открытое окно пахнуло зноем. «Сейчас стереомагнитофон врубит!» — подумал Уланов. Он не ошибся: Лева нажал две клавиши и просторный золотистый салон — у Левы финские эластичные чехлы — наполнился энергичной музыкой сразу из четырех динамиков.
— Майкл Джексон, — небрежно уронил Лева. — Говорят, в Питер скоро пожалует. На личном лайнере с турбодвигателями. Если нужен будет билет — скажи!
— Небось, тоже в копеечку обойдется? — улыбнулся Уланов.
— Знаменитости дорого стоят! — рассмеялся Лева — Помнишь, приезжал к нам Кутуньо? Так я сам заплатил за билет в партере рубль с полтиной.
На торговом языке — это сто пятьдесят рублей.
— Я его бесплатно по телевизору смотрел, — сказал Николай.
— Крутые ребята сидят в первых рядах партера, — весело болтал Лева. — И деньги они не считают, главное — форс!
— А я вот считаю.
— Да-а, у меня еще есть для тебя французская рубашка с крокодильчиком на кармане, чистый хлопок и стоит всего-то шесть рублей.
— Хлопчатобумажная рубашка — шестьдесят рублей? — изумился Уланов. — Ну и цены у тебя, Лева!
— В стране инфляция, дружище, об этом, вон, все говорят, а ты копейки считаешь! Бери, через месяц стольник будет стоить. Телеки были по две, а теперь самый маленький, даже гонконговский, тянет на три пятьсот — четыре тонны! Проснись, милый!
— Ты меня высади на Марсовом поле, — попросил Николай, вспомнив, что нужно зайти в Институт культуры и взять у декана рукопись, которую ему Селезнев дал на рецензирование.
— Готовь трояк, — весело предупредил Лева. — Бензин еще больше подорожал: на колонках шланги узлом завязаны, а спекулянты дерут за канистру два-три рубля сверху.
— Неужели и бензином спекулируют? — удивился Николай. По дороге из Новгородчины он спокойно заправился, даже без очереди.
— Подолгу, Коля, сидишь в своей деревне, — сказал Белкин — В следующий раз приедешь, чай и крупу будут выдавать по талонам… Мыла нет, зубной пасты — тоже, о стиральном порошке я уже не говорю. Кстати, в твоей дыре нет какого-нибудь дефицита? Если найдешь, хватай партиями! Я у тебя оптом куплю хоть ящик!
— Останови, Лева, — попросил Уланов. От этих разговоров у него стало тошно на душе. Только что беседовал с крупным писателем, толковали о литературе… и вот Лева Белкин с пастой и стиральным порошком! А впрочем, если подумать, литературная мафия, о которой говорил Строков, пожалуй, пострашнее таких спекулянтов, как Белкин!..
Михаил Федорович сидел в шезлонге с пахнущим типографской краской «Огоньком» в руках. С залива доносились резкие крики чаек, кружащихся над отмелью. По срезу пляжа, поблескивая умными глазами, неторопливо бродили степенные вороны. Негромко шумели сосны, по Приморскому шоссе шелестели машины. Небо белесое, раскаленное, на горизонте над водной гладью скользят редкие дымчатые облака. Две лодки с рыболовами, казалось, впаялись в воду сразу за серыми валунами, в изобилии усеивавшими мелководье. Незаметно было, чтобы у них клевало. Дача Лапиных находилась между Комарово и Зеленогорском, на песчаном берегу Финского залива. Невысокий зеленый забор из штакетника и с десяток приземистых сосен ограждали ее от шоссе. Песок на пляже чистый, желто-розовый, когда на него накатывается прозрачная, с лопающейся пеной волна, слышится мелодичный звон, будто кто-то легонько трогает струны невидимой небесной арфы.
Лапин в черных плавках и зеленой шапочке с целлулоидным козырьком. Даже через солнцезащитные очки трудно читать. Уже вторую неделю стоит жара, в городе не жизнь, а каторга. Михаил Федорович меняет по две сорочки за день, освежается дезодорантом, но все равно ощущает острый запах пота подмышками, да и рубашка все время мокрая. Иногда, если время позволяет, он вырывается из раскаленного Ленинграда на дачу, но чаще приходится ночевать в городе. А на выходные он взял за правило уезжать на дачу и лишь какое-нибудь чрезвычайное событие могло его заставить задержаться в пятницу вечером в городе. А события следовали одно за другим: митинги, демонстрации, хулиганские выходки распустившихся молодых людей. Все это нервировало, раздражало, тем более что любое вмешательство партийных органов, как правило, воспринималось людьми критически, а иногда и откровенно враждебно. Тут же «выстреливали» залпами ядовитых комментариев газеты. Много же «поработали» предшествующие поколения партработников, чтобы так обозлить массы! Еще кое-где на общественных зданиях висели примелькавшиеся лозунги, вроде: «Партия — ум, честь, совесть народа!» или «Решения партии одобряем!». Их не убирали, потому что руки не доходили, да и взамен ничего еще путного не подобрали. Правда, секретарь райкома комсомола Алексей Прыгунов предложил на бюро вообще никаких лозунгов не вывешивать. А как же наглядная агитация? Неформалы, вон, не дремлют: все стены облепили своими листовками и воззваниями, отпечатанными на ксероксе. Да и потухшие неоновые лампочки на зданиях в вечернее время всем будут бросаться в глаза, хотя, надо признаться, что дежурные лозунги и призывы никем уже давно всерьез не воспринимались. Глаза людей равнодушно скользили по ним, не задерживаясь. Алексей нашел электриков, которые кое-где самые уж, мягко говоря, устаревшие лозунги быстро и незаметно убрали с фасадов зданий. Лапин листал красочный «Огонек» и уже ничего нового и интересного для себя не надеялся найти. Когда критика лавиной обрушивается на все и вся, она тоже приедается. Долбят бюрократов, правоохранительные органы, прокуратуру, даже до КГБ добрались! Призывают не искать врагов среди своих, а лучше деятельнее бороться с преступностью. Раз в КГБ существуют группы захвата, значит, и пусть разоружают бандитов и рецидивистов. А для чего тогда вообще нужны группы захвата? Шпионов, как правило, накрывают с поличным, да и шпионы-то — все больше дипломаты и завербованные ими советские граждане, которые за деньги продались. Вон, печатают, что некоторые прямо-таки пишут в зарубежные посольства и консульства, предлагая за доллары и фунты любую доступную им по службе информацию. Для таких людишек не нужны группы захвата, они, как овцы в загон, сами идут в расставленные ловушки…
Солнце припекло шею, горячо стало между лопатками. Михаил Федорович встал, развернул шезлонг так, чтобы загорели грудь и живот. Журнал он небрежно кинул на песок, ветерок с залива перевернул несколько будто отлакированных страниц. Бросилась в глаза карикатура: бюрократ сидит за письменным столом, заваленным папками и с тоской смотрит на портрет Брежнева в маршальском мундире и при многочисленных регалиях… Тоскует ли он, Лапин, по бывшему государственному деятелю? Конечно, нет. Детская загребистость Генеральным секретарем званий и наград уже не смешила, а вызывала негодование: награды-то из-за этого катастрофически теряли свою цену. Награждать стали десятками, сотнями, списками. А разве не смешно было читать, что такой-то комбинат или даже ПТУ награждены орденом? Но при Брежневе статус партийного руководителя был непоколебим. Брежневское руководство очень беспокоилось и заботилось о том, чтобы партийные работники были сыты, обуты, всласть напоены-накормлены… Когда в магазинах, как говорится, шаром покати, номенклатурные работники тащили в сумках и пакетах икру, осетрину, твердокопченую колбасу, шикарно одевались и отоваривались в спецмагазинах, ездили в спецсанатории, лечились в спецбольницах… А теперь все это ушло в подполье. Конечно, подбрасывают по мелочи, но уже того разливанного моря больше нет. Перекрыли артерию. Кстати, в спецполиклиниках, как это ни странно, врачи-то были низкой квалификации, тут, видно, тоже срабатывала коррупция, блат, знакомства. На высокооплачиваемые должности попадали ловкачи, а не способные медики.
Появился полупрезрительный термин: партаппаратчики! Их ругают на собраниях, митингах, даже на съезде народных депутатов выступающие так называли партийных работников. Все недостатки, все промахи, просчеты, чуть ли не вредительство — все теперь валят на «партаппаратчиков»! Справедливо ли это? Вот он, Лапин, уже пятнадцать лет на партийной работе. В меру своих сил старается делать свое дело добросовестно. Не жалеет себя и своего времени. Взяток не брал, хотя некоторые и пытались купить, особенно из сферы обслуживания и торговли. Но в гости к ним ходил, вкусно ел-пил, закрывал глаза, если кто-либо и преподносил жене подарок… Бывал в закрытых финских банях с саунами, где за длинными деревянными столами, заставленными бутылками с импортным пивом и отменными закусками, просиживал допоздна. Случалось, там и решались некоторые служебные дела, назначения на престижные должности… Приятно было чувствовать себя властным римским сенатором, тем более, что белоснежные простыни, прикрывающие распаренное тело, напоминали тоги…
И он не считал это каким-то криминалом. Так жили все в то время. Все те, кто занимал ответственные должности. Все знали друг друга, помогали, выручали… Теперь это называется коррупцией. Если раньше по телефону можно было за две минуты решить важный вопрос, то теперь никто даже принятые на сессиях Верховного Совета постановления не выполняет… Разрушили великолепно отлаженную систему, а нового ничего не создали, кроме красивой говорильни, демонстрируемой на всю страну по телевидению. Наносил ли он, Лапин, вред народному хозяйству? Сознательно, конечно, нет. Но на бюро его слово было решающим. Правда, зачастую там обсуждались вопросы, в которых он был совершенно некомпетентен. Надеялся на референтов, помощников, так сказать, на коллективный разум. И пример в этом подавали вышестоящие руководители. Думали ли они о народе? Думали, но народ обособился для них в некую однородную массу, которая все время чего-то хочет, требует, всем недовольна. И успокаивали эту массу они, партийные работники, с трибун, слава богу, лозунгов и ленинских цитат на все случаи жизни хватало… Да и сейчас от них никто не отказывается. Даже самые рьяные перестройщики.
У него, Михаила Федоровича, совесть чиста: он, как и многие партийные работники, не знал о злоупотреблениях Рашидова, Кунаева, Алиева, Щелокова, Чурбанова и многих-многих других высокопоставленных деятелей. Таков был мир, в котором он и ему подобные вращались. Их одного за другим вытаскивают за ушко да на солнышко! Газетчики, будто с цепи сорвались, так и вынюхивают запах падали… А раньше горой были за тех, кого нынче так яростно разоблачают!
Сейчас дико было бы видеть, как первый секретарь обкома на черном ЗИЛе с эскортом мотоциклистов едет из Смольного домой на Кировский проспект отдохнуть, а на всем пути его следования офицеры ГАИ останавливают транспорт, теснят его к тротуарам, где глазеют на эту блажь тысячи ленинградцев. Высокопоставленному ленинградскому деятелю из Смольного показалось, что юные девичьи лица регулировщиц более благотворно будут действовать на его аппетит, и вот на перекрестках его маршрута появились молоденькие симпатичные девушки-регулировщицы. Они лихо выскакивали из своих стеклянных будок и отдавали честь надменному партийному вельможе…
Осуждал ли он, Лапин, это? Нет, не осуждал, наоборот, мечтал о том времени, когда сам вот так будет проезжать по улицам Ленинграда на комфортабельном черном ЗИЛе в сопровождении эскорта, а миловидные девушки из ГАИ будут ему козырять… Так же думали и его близкие знакомые, которые, разогревшись в саунах и накачавшись пивом и добрым коньячком, не стеснялись вслух высказывать и свои сокровенные мысли. Существующий порядок устраивал партийных работников, потому что он был нацелен главным образом лишь на их благополучие. А когда именно произошло отделение партийного аппарата от народа — это пусть высчитывают экономисты и историки. Он, Лапин, пришел в райком, когда все это уже было, вошло в кровь и плоть партийного работника.
Интеллигенция тоже хороша! Сколько приглашений он и жена получали от архитекторов, видных артистов, писателей, композиторов, художников. Каждому было лестно встретить у себя дома крупного партийного работника. Встретить и на славу угостить. Иные этим и удовлетворялись, мол, у меня был в гостях сам первый секретарь райкома, а другие — понахальнее — напоминали о себе, звонили, пытались что-то выгадать для себя, будь это открытие персональной выставки или поездка за рубеж… Кто ему нравился, помогал, проталкивал… У него дома на Суворовском висит с десяток картин ленинградских художников, две даже пристроены в туалете… А сколько стоит на полках непрочитанных книг с дарственными надписями! Дорогому и любимому… А сейчас тоже при случае в печати или по телевидению поносят партаппаратчиков! Быстро же забыли про свое собственное угодничество, подхалимаж, славословия! Как его, Лапина, обхаживал один известный поэт, намекнул про юбилей, к которому хорошо бы орденок получить. И ведь после нескольких встреч за столом помог ему, получил «Трудовика» поэт, а недавно его же, Лапина, обозвал зажравшимся чинушей в литературной передаче… Достойны ли были званий и премий знакомые деятели культуры, об этом как-то в те годы, да, пожалуй, и сейчас, особенно не задумывались. До сих пор государственные премии получают никому не известные литераторы. Кто-то же их двигает, протаскивает в комитетах? А читатели опять в стороне… Никто с их мнением не считается. Награждения, премии — все это решается, как и раньше, в кабинетах у высокого начальства.
Жена не раз говорила, что не пора ли ему, Лапину, уйти из райкома? Главное — сделать это вовремя, пока еще есть сила и влияние, подыскать себе другую работу с соответствующим окладом. Подобные настроения появились у многих, даже у инструкторов. Слыханное ли дело! На съезд народных депутатов приехали люди, про которых они, партработники, даже не слышали! И теперь, как и все рядовые граждане, не выбранные депутатами партийные работники слушают дебаты на съезде по радио и телевидению. В том числе и секретари обкома КПСС!
— Миша-а, обедать! — донесся до него звучный голос жены. А вскоре она в купальнике появилась перед ним. Мила немного загорела, бедра у нее полные, большая рыхлая грудь вываливается из бюстгальтера, белый живот с двумя глубокими складками отвисает, но все равно жена еще выглядит соблазнительной. Зря она лицо подставляет солнцу, сразу бледно высветились морщинки у глаз и на шее. — Огонек читаешь? Что там сенсационного? Опять кого-нибудь из Политбюро лягнули? У этого Коротича прямо-таки собачий нюх на жареное.
Михаил Федорович обхватил жену за талию, привлек к себе. От ее рук пахло луком, зато от изжелта-белых волос исходил запах хороших духов.
— Что у нас, птичка, на обед? — поинтересовался он. Иногда он ее так называл, хотя с птичкой рослую, дородную жену уж никак нельзя было сравнить. Разве что с курицей или индюшкой.
— Куриный суп и твои любимые котлеты… — Людмила Юрьевна, бросив взгляд в сторону шоссе, немного отстранилась, — Насмотрелся в журналах на хорошеньких женщин?
— Я тебя ни на кого не променяю, — проникновенно сказал Михаил Федорович, — А в журнале я наткнулся не на хорошеньких женщин, Милочка, а на самого себя… Вон, посмотри на этого типа! Похож?
Жена нагнулась за журналом, а он, не удержавшись, легонько шлепнул ее по пышному лоснящемуся заду.
— Ты у меня симпатичный… — разглядывая карикатуру, произнесла Мила. — А это какой-то носатый уродина! И чего он выставился на портрет Брежнева? Их, по-моему, давно отовсюду убрали.
Мила никогда не отличалась абстрактным мышлением, да и с юмором у нее было туговато, но зато было немало других достоинств, которые высоко ценил Михаил Федорович…
— После обеда… отдохнем? — ласково глядя на жену, спросил он.
— Я рада, что солнце, пляж так на тебя возбуждающе действуют, — улыбнулась Мила — Да, Миша, я написала Никите, ты тоже хоть немножко в конце припиши… Как я рада, что он вроде бы взялся за ум! Какой все же молодец Леша Прыгунов! И как он сумел нашего беспутного Никитку оторвать от этой гнусной компании? Если бы не он, я даже не знаю, чем бы все это кончилось…
— Только ли он? — усмехнулся Михаил Федорович — Мне тоже пришлось побывать у начальника управления… Слава богу, я его знаю десять лет.
— Старые связи обрываются, — вздохнула жена. — Новые люди приходят… Думают, сделают революцию, а не пройдет и года, как так же будут ловчить, приспосабливаться, угождать…
— Ты у меня умница!
— Леша звонил начальнику экспедиции, тот пока доволен Никитой.
— Ладно, напишу, — поднялся с шезлонга Лапин — Только вряд ли он обрадуется: последние годы мы как-то отдалились с ним друг от друга.
— Кто в этом виноват? — укоризненно посмотрела на него Мила.
— А кто виноват, что я прохлаждаюсь тут, вместо того, чтобы присутствовать на очередном съезде народных депутатов? — угрюмо обронил Михаил Федорович. — Кто виноват, что я сижу не в Смольном на удобном кресле, а вьюном верчусь в райкоме на горячей сковородке? Кто виноват, что наши знакомые именитые артисты, писатели, художники не звонят больше и не приглашают к себе на вечеринки? «Народ все помнит, народ скажет свое слово»… — в голосе Лапина прозвучали насмешливые нотки — Чего же тогда народ выбрал депутатами и тех, кто пресмыкался перед партийными и советскими руководителями, заглядывал им в рот, выпрашивая подачки?! Проглядел? Или народ опять околпачили? Раньше народ слушал одни песни, а теперь, развесив уши, слушает другие?..
— Кстати, песни… — перебила жена. — Я не могу слушать радио! Какие-то хрипачи весь день, особенно по «Машку», копят, повторяя по десять-двадцать раз одну и ту же фразу! Неужели нельзя это безобразие прекратить? Ведь все нормальные люди возмущаются!
— А молодежи нравится! Наш Никитка тоже таскал с собой магнитофон с этими дурацкими записями. У нас, мать, демократия, гласность, все теперь можно, даже… порнографию! Видела, что показывали по телевидению? Голых девчонок в кафе. Да и не только это…
— Ну, какие-то ремешки с тряпочками на них были надеты…
— У нас где-то бутылка хорошего вина завалялась… Ты поставила ее в холодильник?
— Какая идиллия! — рассмеялась Людмила Юрьевна — Мы с тобой вдвоем на даче без гостей будем на пару пить сухое вино… И мне не надо кому-то улыбаться, стараться понравиться твоему начальнику, играть на пианино… Да и соседка, которая у нас убиралась, что-то на глаза не показывается…
— Мир рушится на глазах, — заметил Лапин, окинув взглядом расстилающийся перед ними залив.
— Наш мир, Миша, — произнесла жена.
— Да нет, эта встряска никого не обойдет стороной… Многие еще не раз пожалеют о прошлом!
— Какое прошлое? — безнадежно махнула полной рукой Мила — Сталин? Хрущев? Брежнев? О прошлом лучше не вспоминать.
Лодки исчезли, зато на горизонте появился белый, с высокой надстройкой, пароход. Он медленно шел параллельно берегу. На палубе ни души. Шел в ту сторону, где в прозрачно-ясный день появляется смутный высокий остров, на котором расположен легендарный порт Кронштадт.
Уланов привинчивал шурупами неподатливые резинки-петли к дверце кроличьего домика. Он был в прохудившихся на коленях трикотажных брюках, до пояса обнаженный. Солнце то пряталось за кучными облаками, превращаясь в смутный желтый блин, то нещадно палило. Башнеобразные облака торжественно плыли над озером, гоня впереди полупрозрачную тень. Орудуя отверткой, Николай то и дело поглядывал на ласточек, строивших свой домик у конька крыши. Первое время они напоминали ему нерадивых строителей, которые годами ремонтируют старинные здания в Ленинграде. Чаще их можно увидеть курящими или беседующими на лесах, чем за работой. Так и ласточки, стремительно вылетая из-за сарая, прилеплялись к доскам, верещали и снова улетали, а на доме по-прежнему виднелась узкая серая полоска грязи. Иногда ласточки садились на крышу сарая и внимательно смотрели на людей. Стоило открыть какую-либо дверь, они сходу залетали туда, обследовали помещение. Николай полагал, что они все еще выбирают место для гнезда, но брат пояснил, что ласточки просто-напросто изучают все близлежащие помещения, чтобы наверняка знать, что им не будет грозить опасность. Существует поверье, где ласточка поселится, там никогда пожара не будет. Удивительно осторожные и вместе с тем любопытные птицы! Лишь убедившись, что все в порядке, они наконец всерьез взялись за строительство гнезда. Теперь они то и дело подлетали к дому с комочками грязи, соломинками. Прилепившись к шершавым доскам, подолгу колдовали. И гнездо стало заметно вспучиваться, расти. Теперь они не напоминали нерадивых строителей.
С озера с вымытыми алюминиевыми кастрюлями в тазу пришла Алиса. Она загорела даже больше Николая. Очевидно, чтобы не смущать мужчин, возвращаясь с озера, она стала надевать на себя длинную мужскую клетчатую рубашку. Однако ее полные бедра все равно смотрелись вызывающе. Волосы свободно рассыпались по плечам, яркие голубые глаза будто отражали летнее небо.
— Я утром рано проснулась и услышала, как плачет береза у колодца, — вернувшись из кухни, сообщила девушка.
— Как это плачет? — улыбнулся Николай. — В голос? Как на похоронах?
— Какой ты бесчувственный! — упрекнула она. — Ты хоть слышишь, о чем ласточки разговаривают прямо над тобой?
— О чем же?
— Они толкуют, что мы, люди из этого дома, не причиним им вреда, что они вырастят пять птенцов…
— А может, шесть?
— Пять! — упрямо сказала Алиса.
— Ну, ласточки ладно, они действительно что-то верещат, а береза? Она ведь молчит? И чего ей плакать? Кто ее обижает?
— Коля, ей больно, честное слово! — убежденно проговорила девушка. — Пойдем посмотрим, что с ней?
Николай приладил дверцу к клетке, задвижку решил позже прибить, ведь все равно Алиса не отстанет!
Молодая с нежной белой корой, испещренной черными родинками, береза взметнула свои тонкие ветви выше электрических проводов. Ветер чуть нагибал ее конусную кудрявую вершину в одну сторону, негромко шелестели листья. Каждый вечер вокруг березы вьются майские жуки. Набирая утром в ведро воды из колодца, Николай вытащил одного сонного жука — он свалился туда с нижней ветки. Скворцы таскали в домики корм своим прожорливым, дружно пищавшим птенцам. На взрыхленных грядках закудрявился укроп, поднялся чеснок, белесые стрелки лука были выше всех.
Уланов обследовал березу и увидел, что в белую кору на уровне его груди глубоко врезалась ржавая проволока, видно, когда-то привязали плетень к дереву, да и забыли.
— Вот видишь, а ты мне не верил, — удовлетворенно сказала девушка. — Эта колючая петля душит березу, и ей больно.
— Из тебя получилась бы знатная колдунья, — озадаченно проговорил Николай, — Надо же, услышала, как береза плачет!.. — он недоверчиво посмотрел на нее. — Признайся, что раньше заметила эту проволоку?
— Я никогда не вру, — серьезно ответила Алиса. — И тебе пора бы это давно уяснить.
— Я не понимаю…
— Многое, Коля, еще в нашем мире непонятного, — с улыбкой перебила она. — Я где-то читала, что цветы способны многое чувствовать, а это деревья! Живое, дорогой, дерево…
— Сдаюсь, — развел руками Уланов.
Он сходил в сарай, где Геннадий установил самодельный верстак с тисками, нашел кусачки и освободил березу от удавки. На коре выступили мутные капли сока.
— Теперь ей не больно, — сказала Алиса. — И она больше не будет плакать по утрам.
Еще один майский жук шлепнулся в железную бочку с водой. Белый пух одуванчиков плавал на поверхности. Алиса достала жука, положила на ладошку и стала смотреть, как он, быстро обсохнув на солнце, расправил красноватые жесткие крылья, выпустил из-под них слюдянистые подкрылки и, зажужжав, вертикально, как вертолет, взлетел, но тут же, откуда ни возьмись, вынырнул из-за березы проворный скворец, на лету подхватил жука и отнес своим птенцам, встретившим угощение хриплым писком.
— Видишь, как в природе все устроено: один другого ест… заметил Николай, — И у людей так же.
— Ты не слышишь, как плачет береза, разговаривают птицы, ты не знаешь жизнь муравьев, — грустно произнесла Алиса. — Ты даже, наверное, не замечаешь, что на небе ласковое солнце, красивые изменчивые облака, а воздух пахнет полевыми цветами?
— В городе я тоскую по всему этому, а в деревне через месяц начинаю скучать по городу, — сказал он и подумал, что Алиса наконец-то возвращается к нормальной жизни после многомесячной отрешенности, равнодушия, душевной опустошенности. И она, естественно, все сейчас в мире, особенно в природе, воспринимает обостренно.
— Там, где я родилась и жила, природа совсем другая… Там нет таких лесов, озер, лугов, зато там есть горы с белыми вершинами, пустыни и оазисы, различные фрукты и такая летом жара, что дышать нечем.
— И где же тебе больше нравится?
— Знаешь, почему я люблю Гарсиа Лорку? — ответила она вопросом на вопрос. — В его замечательных стихах ощущается дыхание жаркой страны Испании, где он жил и умер. Вернее, где его убили фашисты. Природа, которую он воспел в своих стихах, очень похожа на ту природу, которая окружала меня в Армении.
Алиса присела на железобетонное кольцо колодца. Загорелые колени у нее округлые, солнце высветило на икрах чуть заметные золотистые волоски. Николай уже обратил внимание, что большие глаза ее в яркий солнечный день светлеют, а в пасмурный будто наливаются синевой. Когда она, вот как сейчас, разговаривает, лицо у нее сосредоточенно-грустное, лоб нахмурен, а длинные черные ресницы чаще обычного взлетают вверх-вниз.
Уланов вообще-то скупо проявляет свои чувства, о чем ему не раз говорили знакомые женщины, но сейчас он испытывает нежность к этой хрупкой и такой чувствительной девушке, хочется сказать ей какие-то ласковые слова, но язык не поворачивается их произнести. Наверное, если бы люди говорили все то, что они испытывают к женщине, то вся накопленная нежность выплеснулась бы со словами…
— Молчи, — будто угадав его мысли, сказала Алиса, — я и так тебя хорошо слышу.
— А я тебя — нет, — признался он. Николай не знал, что еще, кроме физического влечения, испытывает к нему Алиса? Ни он, ни она еще ни разу не произнесли такое обычное слово «люблю»… Не мог он толком разобраться и в своих чувствах к ней. Приезжая в Ленинград, он больше не звонил Ларисе Пивоваровой. Не думал и о том, что хорошо бы завести постоянную девушку. Алиса как-то неожиданно вошла в его жизнь и сняла все эти вопросы. Вошла без обычных треволнений, любовной лихорадки, долгих ухаживаний и уламываний. Тех женщин, которые легко и бездумно шли на любовную связь, а таких стало много везде, Уланов сторонился. Может, тут сыграл свою роль СПИД, скорее всего, дело было в том, что он с юности ценил в девушках чистоту, целомудренность. Наверное, это было навеяно старинными романами в духе Вальтера Скотта, Фенимора Купера и других писателей, воспевавших романтическую любовь. Помнится, фильм «Ромео и Джульетта» он смотрел пять раз. Нравились ему и такие фильмы, как «Шербурские зонтики», «История любви». Некоторые его одноклассники начали спать с девушками еще в восьмом, девятом классах. Дымя сигаретами на переменах в туалете, со смаком рассказывали желающим про свои похождения. Уланову было неприятно их слушать. Не заводил он интрижек на вечеринках и со своими одноклассницами, хотя и получал от некоторых любовные записки с грамматическими ошибками.
— Пусть все будет так, как есть, — сказала Алиса — Я сейчас как птица в гнезде… Не вспугни меня, дорогой!
— Можешь улететь? — усмехнулся он.
— Ты мне уже подрезал крылья… — улыбнулась она — И пока мне никуда улетать от вас не хочется.
— От нас?
— Не придирайся, ну хорошо… от тебя.
К дому по разбитой дороге подрулил красный «Запорожец» Геннадия. Вернулся из Новгорода. Он помог — разгрузить багажник. Как всегда, брат привез несколько буханок хлеба, белых батонов, две синих замороженных курицы с длинными сизыми лапами. В довершение всего, извлек с заднего сидения плетеную корзинку с желтыми, похожими на теннисные мячики цыплятами.
— Какая прелесть! — нагнулась над корзинкой Алиса. — Их можно выпустить?
— Сделаю из сетки вольер и выпустим, — сказал Геннадий. — А на ночь нужно будет принести домой — простудятся.
Алиса понесла корзинку в дом. Как только сняли тряпку, закрывающую корзинку, цыплята дружно запищали, засуетились, стали карабкаться друг на дружку.
— Говорят, дохнут, как мухи, — сказал Гена. — Дай бог, чтобы выжила половина.
— Алиса с ума сойдет, — заметил Николай.
— Вот и пусть с ними возится.
К ним подошел Чебуран. К груди он прижимал охапку зеленой травы, на загорелом, с трехдневной щетиной лице явная заинтересованность. Глазами он ощупывал коричневую сумку, которую Геннадий выставил на траву у машины.
— Привез, привез, — добродушно ухмыльнулся брат — Две бутылки.
— Теперь и работа пойдет веселее! — расплылся в счастливой улыбке Коляндрик, — Что там на съезде? Разрешили народу свободно водку продавать? Да, еще две матки разродились. Больше десятка принесли крольчат.
— Не густо, — покачал головой Геннадий, — Я ожидал от каждой по десятку.
— Этих бы сохранить, — сказал Чебуран, — Когда ужин? В девять?
— Сто граммов к ужину, на большее не рассчитывай, — предупредил Гена, — Иди, корми кролей, я еще и не обедал, а он уже про ужин толкует!
— Бегу, шеф! — бодро проговорил Коляндрик. — Осталось десять маток накормить. Так как с водкой-то? Может свободный человек свободно бутылку купить? Или все по талонам?
— Говорят, сухой закон введут, — подзадорил Чебурана Николай.
— Шутишь! — ухмыльнулся тот, — Сухой закон — это не для России.
— В городе все сидят у телевизоров, идет прямая передача со съезда народных депутатов, — стал рассказывать брат, — Сунулся в банк насчет кредита, а они — дескать, не отвлекай — слушаем речи депутатов. А на кредит в этом году не рассчитывай — нет денег. Я пошел на почту — там тоже все уткнулись в телевизор или слушают радио — и послал телеграмму в секретариат съезда: болтают про арендный подряд, а министерство финансов кредитов арендаторам не отпускает… Ну разве это не вредители? Я в долгу, как в шелку, есть возможность «Москвич»-каблучок взять через райпо, а аванс от банка никак не могу получить!
Николай тоже слушал по радио речи на съезде, радовала активность депутатов, их смелость, дельные предложения, но не уходило бы это все в песок? Как голосование — так побеждают консерваторы, те, кто за старые формы хозяйствования. Политбюро позаботилось, чтобы послушных ему депутатов было большинство. Толковали о замене некоторых законов, а законы не изменяли, что-то много создавалось разных комиссий, хотя, казалось бы, чего проще сразу на съезде решить злободневные вопросы, тем более что они входили в компетенцию съезда, но опытнейшие председатели президиума уводили делегатов в сторону, опять ссылаясь на рассмотрение вопросов специалистами, которые войдут в многочисленные комиссии. Хотелось верить, что все же разумные зерна упадут в разрыхленную почву и со временем дадут дружные всходы — так, кажется, пишут в газетах? Поражало другое: простые люди стали говорить с трибуны правду, иногда такую горькую для правительства, что оторопь брала, хотя тут же находился правоверный депутат из партаппарата, который горячо защищал критикуемых членов правительства, возможно, защищал самого себя и таких же, как он. Чаще всего такие «защитники» были из числа тех депутатов, которые были назначены общественными организациями и ЦК КПСС. И таких оказалось явное большинство.
Были и чересчур нахальные депутаты, которые в день по три-четыре раза прорывались на трибуну или к микрофонам, игнорируя звонки председателя. Ладно бы, что путное сказали, а то видно ведь, что ради собственной славы стараются, хотят себя народу показать, благо вся страна на них смотрит. Встречались среди депутатов и молодые наивные люди, которые выдвигали себя в авторитетные комиссии, пространно расписывая свои достоинства. Этакий непосредственный инфантилизм… Новым было то, что вместо «попок», поминутно встающих и хлопающих членам правительства, пришли в кремлевский зал съездов живые, заинтересованные в судьбе погибающей страны люди. Не так уж их и много, нет у них и опыта в дискуссиях, иногда их сходу подрезали опытные, съевшие собаку в ведении собраний делегаты-партаппаратчики, — но свежий ветер перемен явно сквозил на съезде.
Пока еще было не ясно одно: как Верховный Совет думает вытащить страну из выгребной ямы, куда ее затолкали бездарные руководители типа Брежнева-Черненко? Последний, не успев взгромоздиться на политбюровский трон, поскорее нацепил себе третью звезду Героя. А еще до этого ухитрился по примеру своего бывшего шефа Брежнева заполучить Ленинскую премию! Намеревался освободить разоблаченных брежневских дружков-ворюг, вроде Щелокова.
— Хочется верить, что умные предложения некоторых толковых депутатов будут учтены, — сказал Николай, — Хотя видно, что не всем присутствующим они по душе… Самое обидное, если все это — пустая говорильня!
— Не похоже, — возразил брат, — Судя по той настырности, с какой иные депутаты прорывались к трибуне и вносили свои замечания, они не дадут руководителям спокойно жить! И потом, избиратели теперь другие: следят в оба за своими избранниками и будут за все спрашивать с них. А если не оправдают доверия, то и по шапке дадут. Такого ведь раньше не было? Депутаты были сами по себе, избиратели — тоже. Все понимали, что не они выбирают депутатов в Верховный Совет, а ЦК, обкомы, райкомы партии. Естественно, депутаты на «мертвых» сессиях и стояли на задних лапках перед высоким начальством.
— Стояли на задних лапках, а передними лапками непрерывно хлопали, одобряя даже такие дикие проекты, как поворот северных рек, уничтожение российских деревень…
— Я вот о чем подумал, возвращаясь из Новгорода, — задумчиво продолжал Геннадий. — Все на съезде отмечают, что пока ощупью приходят к новым формам власти, управлением страной. А нужны ли эти новые формы? Может, стоит отказаться от старых и взять напрокат те формы управления государствами, которые уже века существуют в развитых цивилизованных странах? Обогнавших нас по всем показателям на десятки лет. Пусть будет президент, парламент, многопартийность. Пусть народ выбирает правительство, а не кучки партийцев. Все это уже в мире давно есть! И жизнь доказала, что страны с современным парламентским управлением живут в тысячу раз лучше, чем мы со своим «самым передовым» строем. Чего темнить-то? Наша соцсистема завела народ в тупик. Об этом уже все открыто говорят. Чего же держаться-то за нее?
— Никак ты за капитализм?
— Дело не в названии, — отмахнулся брат, — Пусть наш строй продолжает называться социалистическим, лишь бы народу стало лучше жить, были бы товары в продаже, изобилие продуктов! Мне уже осточертели эти всякие «измы», придуманные век назад, я думаю, что только недалекие люди-догматики цепляются за эти «измы», потому что сами ничего нового не могут придумать и предложить. А того им и невдомек, что и классики марксизма-ленинизма могли сильно ошибаться. Пророки и те на сто-двести лет вперед не могут предсказывать. Может, кое-что для своего времени и было ценным, но потом безнадежно устарело и это естественно. За семьдесят лет советской власти у нас не появилось ни одного руководителя типа Ленина. Зато мертвой хваткой за него цеплялись все руководители. Продолжают цепляться, как за спасательный круг, и сейчас.
— Зато Сталин был… — вставил Николай.
— Такое чудовище могло править и творить жестокости только в нашей стране, — сказал Геннадий. — В цивилизованных странах его бы не потерпели. В революцию уничтожили цвет русской интеллигенции, а позже Сталин выкорчевал с корнем остатки мыслящих, высокообразованных сынов России и создал несколько поколений запуганных, оболваненных, впоследствии одурманенных алкоголем людей, я думаю, это для нынешней молодежи — детей алкоголиков — по радио такие песни, где одна и та же фраза повторяется по двадцать-тридцать раз. Даже осел сможет усвоить…
— Эк тебя разобрало! — удивился Николай, — Раньше ты только о выпивке с такой горячностью толковал, а теперь, гляжу, стал политиком!
— Жизнь заставляет, — усмехнулся брат, — Если власть и впрямь станет народной, то и народ станет политиком. Для кого было стараться? Для чиновников-бюрократов? Так они сами для себя старались. И еще как! Жрали в три горла в то время как люди за самым необходимым стояли и до сих пор стоят в длинных очередях. Партийцев-то в них не видно. Все получали на блюдечках с голубой, точнее, с золотой каемкой и почти задаром, а другим — народу — шиш! Даже без мака. Пишут, пишут, что чиновников у нас почти двадцать миллионов в стране, а значительных сокращений нет. Может, боятся, что безработные номенклатурщики выйдут с плакатами на демонстрации? Село погибает — пусть горожане прямо с демонстраций и шагают в деревню! Тут нет и никогда не будет безработицы, правда, нет и шикарных магазинов, хлеб продают три раза в неделю, нет благоустроенных квартир с ваннами и водопроводом, лишь одну программу ловят убогие телевизоры, иногда вырубают на сутки электричество, у кого холодильник — все портится, да и добраться до настоящих деревень нелегко — полное бездорожье, особенно в ненастье, а так — все хорошо-о, прекрасная-а маркиза-а!
— Не придут в деревню, Гена, бывшие чиновники из управленческого аппарата. Если их все-таки взаправду сократят, они скорее кинутся в кооператоры… Пишут же, что наша бюрократия и даже некоторые партаппаратчики разных рангов берут взятки у кооператоров. Вот к ним и пойдут на службу.
— Мужчины, стол накрыт, — позвала Алиса. — Крикните Коляндрика!
— Я уже тут! — появился из-за дома тот — Алиска, ты не забыла мне налить для аппетиту мои законные, пóтом заработанные сто граммов в зеленый лафитничек?
— Как красиво поет! — улыбнулся Николай. — Прямо соловей.
— На такой жаре пить? — пожала плечами девушка.
— У голодной куме одно на уме… — проворчал Геннадий, — Теперь не успокоится, пока все не выдует!
Ласточка низко, над самыми головами, со щебетом нырнула в гнездо. С озера донесся тяжелый всплеск, будто по крайней мере кит хлопнул мощным хвостом по воде. Наверное, сосед Иван Лукич, проверив сети, перевернул свою лодку, чтобы вылить набравшуюся воду. Небо понемногу затягивали высокие перистые облака. Они были нацелены заостренными носами на запад. У сарая в сетчатой загородке пищали цыплята. Они опрокинули банку с водой, перепачкали друг дружку. А над участком высоко в небе парил освещенный солнцем ястреб.
— Еще одна матка рассыпалась, — звеня соском умывальника, прибитого к столбу, сообщил Чебуран, — Семь штук принесла.
— Уже лучше, — заметил Геннадий, — Лишь бы выжили.
Алису вдруг неудержимо потянуло в Ленинград. Она даже себе не могла бы объяснить, что произошло. Еще вчера ей нравилось в Палкино, купалась в озере, загорала на лугу, работа по дому была ей не в тягость, а утром встала и захандрила. Николай три дня назад уехал. Почему она не поехала с ним? Он ведь предлагал? Правда, Гена просил ее остаться. Даже сказал, что без нее они тут как без рук. Крольчихи начали рассыпаться, как говорил Коляндрик, одна за другой, нужно было с ними возиться, рассаживать, усиленно кормить, менять подстилку. Алиса узнала, что зайчихи и крольчихи безропотно принимают в свою многочисленную семью сирот, потерявших мать. Мудрое правило… И Гена и Коляндрик, действительно, замотались, и заниматься еще приготовлением еды им было некогда. А нужно было накормить и боровка Борьку. Уедет Алиса, а кто будет следить за подросшими цыплятами? Еще три штуки погибли. Чебуран зарывал их, как и мертвых крольчат, у забора. Алиса не могла подойти к загородке, пока там лежал с поджатыми лапками скомканный желтый комок с закрытыми глазами. Зато его братьям и сестрам было наплевать: наступали на него, гадили. Накормив мужчин завтраком — утром они ели не так много, как в обед и ужин — Алиса взяла удочки и отправилась на лодке в загубину, что напротив острова. День выдался пасмурный, солнце тщетно пыталось растолкать низкие дымчатые облака, иногда яркий луч прорывался сквозь них, ударял в озеро и высвечивал на желтом дне ползучие водоросли и стайки мелких серебристых рыбешек. Ветер рябил воду, тоскливо поскрипывали камыши, точила свои узкие острые лезвия осока. В плоских блинах кувшинок и лилий вспучились лиловые желваки нераспустившихся цветов. Опустив два связанных кирпича вместо якоря, Алиса нанизала извивающегося червяка на крючок и забросила удочку поближе к лопушинам. Гусиный с красной вершинкой поплавок сначала лег набок, потом выровнялся. Алиса уже знала глубину в озере и безошибочно устанавливала поплавок на леске. Не то чтобы она очень уж полюбила рыбалку, просто ей нравилось находиться одной на лодке, чувствовать ровное дыхание озера, слышать шум прибрежных деревьев и кустов, видеть над головой изменчивое небо, облака, чаек — все это наполняло ее умиротворенностью, слитностью с живой природой. Она больше смотрела по сторонам, чем на поплавок. Вон в камышах плавает утка с коричневыми комочками — утятами. Она совсем не боится человека. Это осенью загремят на озерах раскатистые выстрелы и подросшие утки будут метаться между озерами, стараясь найти поспокойнее место. Ну как можно таких красивых безобидных птиц убивать? У зеленых лопушин будто кто-то бросил пригоршню серебряной пыльцы. Это крошечные дафнии резвятся. На камышине отдыхает личинка стрекозы, напоминающая дракона из детских книжек. Даже не верится, что из этой уродины вскоре получится красавица-стрекоза. Большой буроватый жук-плавунец притаился на листе кувшинки, терпеливо поджидает добычу. Алиса видела, как плавунцы ловко гоняются в прозрачной воде за мальками. Кругом такая красота, тишина, а вместе с тем здесь идет жестокая борьба за существование: хищники пожирают мелкую живность, красивая пятнистая щука подкарауливает плотву и уклею, окуни гоняются за мальками, пауки в камышах ловят в свои тенета мух, стрекозы на лету хватают мошек, у них беспрерывно двигаются маленькие челюсти. А какую тьму насекомых и червей таскают в свои гнезда птицы? И у них есть враги — это парящий под облаками ястреб, стремительный сокол, а в сумерки рыскает над полями бесшумная круглоголовая сова.
Неужели так уж устроен весь мир: сильные пожирают слабых, большие — маленьких? Может, и у людей так? Эти кровопролитные войны, государственные перевороты, убийства? И у людей есть хищники и жертвы. А уж в жестокости ни один самый страшный зверь не может сравниться с человеком! Об этом пишут, показывают по телевидению… Помнится, Алиса плакала, когда в программе «Время» показали десятки тысяч погибающих от голода овец на горных пастбищах. А какой вред нанес человек природе? Чего стоит один Чернобыль? Сколько вырублено и вырубается лесов, загрязняется рек, в крупных городах уже жить опасно. Люди уже не пьют из кранов сырую воду. Пишут, говорят, показывают, а ничего не меняется. Николай объяснял: вот все знают, что целлюлозные заводы отравляют водоемы, даже изгадили уникальный Байкал, но стоит попытаться закрыть такой вредоносный завод, как возникают десятки проблем: как быть с бумагой, которой к так в стране не хватает? Как быть с прибылью, которую давал завод? Это ведь минус для государственного бюджета, и главное — куда девать рабочую силу? Люди живут в поселках-городах при заводах и фабриках, там они родились, растят детей. И от всего от этого отказаться?..
Уланов близко к сердцу воспринимает все, что сейчас происходит в стране, Геннадий тоже, а вот она, Алиса, и Коляндрик равнодушны к этому. Перестройка, гласность, события — все это скользит мимо, не задевая их лично. Каждый вечер приходит к ним москвич-пенсионер Леонтий Владимирович Катушкин и заводит разговор о последних событиях. Национальная война в Азербайджане и Армении, вспышки насилия и погромы в республиках Средней Азии, выход Литвы из СССР. Алисе никак в толк не взять: по Конституции каждая республика выйти может, а вот на деле, оказывается, осуществить это не так-то просто. Выходит, Конституция — это фикция? И еще не понятно девушке: в России живут десятки разных народов и нет никаких национальных конфликтов, а там армянам с азербайджанцами никак не поладить. Бегут из Армении азербайджанцы, а из Баку — армяне. Бегут русские из обеих республик. Появились десятки тысяч беженцев. И все бегут в Россию…
Братья спорят с соседом до хрипоты, а Алиса зевает, уходит с книжкой к себе наверх. Тоску навевают на нее эти бесконечные разговоры. Хватит с нее программы «Время». Коляндрик же быстро засыпает на своей койке у русской печки под эти споры. Может, она и Чебуран чего-то не понимают? Или просто есть энергичные люди, неравнодушные, а есть вялые, безразличные? Конечно, Алиса рада будет, если все у нас будут жить в мире и лучше, а в магазинах все появится на прилавках, но как-то не верится в это. Помнится, еще отец говорил, что в нашей стране в последние годы на все только повышаются цены: на бензин, на продукты, на товары первой необходимости — и никогда не понижаются. И повышаются не на два-три процента, как за рубежом, а сразу в два-три раза. Таким было повышение цен на бензин, на такси, теперь вот налог на автомашины. Толкуют, что вообще все налоги возрастут настолько, что никто частной деятельностью и заниматься не будет. Даже творческих людей собираются ограбить, хотя они и так в СССР меньше, чем в развитых странах, получают за свой труд. Во много раз меньше. А Верховный Совет собирается еще больше их прижать…
Но и это мало волнует Алису. Она в своей жизни не заработала еще ни копейки, если не считать жалкую стипендию, на которую даже туфли не купишь! Не трогает это и Коляндрика. Она до сих пор не знает, как его фамилия… Он часто высказывается, что ему ничего не нужно, лишь была бы крыша над головой, чем тело прикрыть, хорошая еда да стояла хотя бы раз или два в неделю бутылка на столе…
Интересная личность этот Коляндрик! Как женщина, Алиса его совершенно не интересует, пожалуй, он вообще к женщинам равнодушен. В Новгороде у него одна любовь — это знакомая компашка, где всегда можно «надраться». Жены у него никогда не было. И вместе с тем Чебуран не производил впечатления неполноценного человека, он был рассудительным, толково отвечал на вопросы, знал много ремесел, не чурался никакой работы, в общежитии был веселым, покладистым человеком. Не любил лишь заниматься кухонными делами, хотя как-то признался Алисе, что в армии был поваром при общественном котле. Наверное, это и отвратило его от кухни. Паспорта у него не было: как-то по пьянке потерял, да так и не восстановил, постоянного места жительства тоже не имел, хотя был прописан в Новгороде у брата, который женился и не очень-то приветливо встречал вечно пьяного в городе младшего братишку. В городском вытрезвителе Чебуран побывал тринадцать раз, о чем сам с юмором рассказывал. Его там уже встречали как старого знакомца и никогда не обижали. Даже в сильном опьянении он был миролюбив, поэтому в скандальные истории не попадал. Был лишь очень говорлив. Впрочем, не обижался, что его не слушают, знай себе тараторил и тараторил, скорее для себя, чем для других. Даже с похмелья не впадал в затяжную хандру. Это самое похмелье потом выходило из него на работе. В отличие от многих, Коляндрик не любил маяться с больной головой на койке, глядя в потолок и мечтая, что добрый боженька пошлет ему бутылку пива…
Алисе нравилось разговаривать с Коляндриком, но почему-то все его смешные истории, приключавшиеся с ним на почве пьянства — в основном, Чебуран только об этом и говорил — быстро забывались. Вылетали из головы.
Бросив взгляд на поплавок, Алиса увидела его лежащим на боку. Обычно такой была поклевка подлещика или же грузило ложилось на дно. Она подсекла и почувствовала упругую тяжесть. Ощущая рыбацкий азарт, стала подводить добычу к лодке. То, что на крючке крупная рыбина, Алиса не сомневалась, такие поклевки уже случались. Скорее всего, подлещик, окунь бы уже начал метаться из стороны в сторону, чертенком выскакивать из воды. И тут солнечный луч ярко ударил в глаза, заставил зажмуриться, а когда открыла их, поплавок мирно качался на расходящейся кругами воде. Наверное, она случайно рванула леску и оборвала крючок. Так оно и оказалось. Тем и интересна рыбалка, что никогда не знаешь, кто клюнет: плотвица, окунь или лещ. У Николая раз взяла щука, но вытащить ее не удалось. У самой лодки полосатая хищница оборвала тонкую жилку. Сколько раз Алиса ругала себя, что не берет подсачек, вот и нынче забыла! С крупной рыбиной интересно повозиться, не то что с мелочью. Хотя крошечные ерши, бывает, клюют так же напористо, как и крупные окуни: уволакивают поплавок под воду, а вытаскиваешь коричневого, скользкого, с растопыренными жабрами и плавниками крохотулю с мизинец.
Серые рыхлые облака постепенно уступили место пышным, белым; солнечные лучи пронизывали их, вода стала спокойнее, в ней обозначились опрокинутые берега, перестал скрипеть камыш, лишь на острове тоненько поскрипывала на старой сосне обломанная ветром ветка. На толстых красноватых стволах заиграли желтые блики, а листья на высоких березах глянцевито засияли. На острове никого нет, он вообще необитаемый. Там даже рыбаки не останавливаются, не жгут по ночам костры. Иван Лукич говорил, что на острове много змей и свирепых комаров. Остров и называется Змеиным. Алиса недавно видела, как к нему плыла небольшая плоскоголовая змея. Оранжевых пятнышек на ее голове она не заметила, значит, не уж. Это было красивое зрелище: спокойная, с нежной голубизной вода и извивающаяся в ней серая в крапинку лента.
Удить расхотелось, да и время к обеду. Нужно будет подогреть на плите вчерашний суп, поджарить рыбу… А что делать потом? Закопал Коляндрик еще двух цыплят? Почему они умирают? Привез Гена из города чистеньких, желтеньких, а сейчас они грязные, белесые от вылезающих зачатков перьев. Не так сами растут, как длинные чешуйчатые ноги. После обеда нужно сходить в березовую рощу к муравейнику. Митрофанов больше не сует туда бутылку, наверное, вылечил свою жену от ревматизма. Муравьиная кислота пахнет резко и вместе с тем приятно. Коляндрик на полном серьезе поинтересовался, мол, нельзя ли ее разбавить водой и пить? Слава богу, что не додумался разворошить муравейник, кажется, Гена заверил его, что в муравьиной кислоте нет спирта. Чебуран, который пьет неразбавленный одеколон, никогда не пригубит сырую воду, говорит, что вода в реках и озерах отравлена удобрениями с полей…
Помыв посуду, Алиса сложила в сумку необходимые вещи и, сказав Геннадию, что поедет в город, отправилась на автобусную остановку. Старый разбитый автобус останавливался в километре от Палкино, где проходило гравийное шоссе на Новгород.
Автобус опоздал на двадцать минут. Сначала появилось на гравийном шоссе высокое желтое облако, а потом из него вынырнул синий допотопный остроносый автобус, каких в городах уже не встретишь. Алиса уселась на свободное жесткое черное сидение и стала смотреть в запыленное окно. Безлюдный длинный поселок, лишь белые куры роются на обочинах. Дома здесь добротные, много кирпичных, за штакетником — фруктовые сады, на крышах — телевизионные антенны. Вряд ли здесь живут колхозники, скорее всего, рабочие совхоза или близлежащего промышленного предприятия. У колхозников таких домов нет. В глухих деревнях избы бревенчатые, покосившиеся, с черной дранкой на крышах. Возле дома если и увидишь, то древнюю старуху или бородатого старика у хлева с вилами в руках…
Пожалуй, в Новгороде она сядет на другой, более комфортабельный автобус и поедет в Ленинград. Почему-то ее сильно потянуло туда, а почему, она и сама еще не знала. Но уж только не гашиш и марихуана… Просто захотелось увидеть Павлика-Ушастика, Длинную Лошадь и главное — Жору Мамедова… Он наверняка побывал в Ленинакане, может, что-нибудь новое расскажет. Хотя что он может рассказать? Родителей нет, они похоронены, родственников тоже нет, знакомые… Их было мало там, и потом, одноклассники разлетелись. Где они? Да и близких друзей среди них тоже было немного. Алиса близко мало с кем сходилась. И в университете не завела подруг. Пожалуй, сейчас самый близкий для нее человек — это Николай.
Не к нему ли ее так неудержимо потянуло сегодня?..
У кафе-автомата на углу Невского проспекта и улицы Рубинштейна Алиса разыскала Павлика-Ушастика и Длинную Лошадь. Они сидели прямо на грязном тротуаре и бездумно смотрели на двигающуюся и глазеющую на них толпу прохожих. День был жаркий, солнце заливало улицы и площади, в квартирах верхних этажей окна распахнуты, ни одна занавеска не шелохнется, грубо вытесанные розовые камни здания напротив казались раскаленными. Люди были одеты легко, молодежь разгуливала в майках и шортах — на груди и спине нарисованы портреты Высоцкого, Пугачевой, Леонтьева и еще каких-то бородатых певцов и музыкантов. Раньше носили безрукавки и фуфайки с ликами зарубежных знаменитостей, а теперь и своих не забывают.
По отсутствующему взгляду Алиса сразу поняла, что ее дружки пребывают в легком кайфе. Они ничуть не удивились, когда она остановилась перед ними, хотя давно не виделись. В общем-то в их компании не принято было ничему удивляться. Наркотики этому как раз и способствовали. Среди разомлевших наркоманов шнырял Лева Смальский. Этот не терял времени даром: предлагал молодым людям наркотики. Каштановая бородка у него аккуратно подстрижена, длинные черные волосы блестят. Прыщ в синей безрукавке с красной блямбой на кармане и мешковатых кремовых брюках, на ногах — легкие сетчатые кроссовки. Алиса знала, что дальше по улице Рубинштейна у него стоит новенькая «девятка», а там в укромном месте запрятаны наркотики, причем любой крепости. Соответственно и цена…
Алиса еще не успела и рот раскрыть, как подскочил Лева. На тонкогубом лице знакомая сладенькая улыбочка.
— Не вижу промежду вас болярина Никиту, — тихим вкрадчивым голосом произнес он — Куда пропал наш красавец?
Ударение Лева поставил на последнем слоге.
— Кажется, он с тобой полностью рассчитался, — лениво протянул Ушастик.
— Он-то рассчитался, а ты, дружочек, должен двустольник.
— Я достал тебе, что обещал, — сказал Павлик.
— Это другой разговор! — просиял Смальский, — Переплеты, надеюсь, старинные? Корешки в коже и с золотым тиснением?
— У меня рвани не бывает, — пробурчал Павлик.
— Когда расчет?
— Вечером здесь же.
— О’кей, — удовлетворенно кивнул Лева и перевел обволакивающий взгляд на Алису. — Сразу видно, девочка прикатила к нам с благословенной природы. Какой загар, цвет лица… — Карие глаза его стали бархатными, — Рыжая Лисичка, может, мотанем на моем лимузине на залив? В Комарово или Зеленогорск? Покупаемся, поужинаем в «Олене»?
В феврале прошлого года Лева из мастерской художника увез ее к себе на квартиру в Веселый поселок. От того вечера осталось самое неприятное воспоминание: суетливые движения, какой-то слюнтяйский лепет, — мокрый рот и жадные, шарящие по ее равнодушному телу липкие руки… Потом Алка Ляхова с удовольствием сообщила ей, что это Никита «продал» ее на ночь Прыщу за несколько пачек белого порошка… Впрочем, тогда Алисе все было безразлично. Она была в полном отупении. Лева еще несколько раз совался к ней, но получал решительный отпор. Да и Никите, по-видимому, потом было стыдно…
— Пригласи кого-нибудь другого, Левочка, — посоветовала Алиса. Настроение у нее было приподнятое, даже сладенькая Левина физиономия и его ужимки не испортили его. С прошлым было покончено, теперь надо постараться поскорее забыть про него, про это страшное, иногда вторгающееся в ее сознание мозаичное прошлое. Какие-то блики, вспышки, нереальные миры, головная боль, ломота в суставах, как при ревматизме. В такие моменты и Прыщ с его пакетиками казался отцом-спасителем. И сюда ее привело не желание «покурить», а просто захотелось увидеть бывших дружков, расспросить про Никиту. Она была рада, что он тоже вырвался из этого смрадного ада. Теперь было дико даже представить себе, что она когда-то сидела в затхлых подвалах с грязной водой, забиралась на пыльные чердаки с запахами кошек, где тускло мерцали крепежные провода коллективных антенн, сидела вот так же тупо на асфальте и готова была за дрянной наркотик на все… Даже на скотскую любовь с отвратительным сюсюкающим Левой.
— У меня такие стереозаписи, — уговаривал Смальский, — И по старой дружбе подарю дефицитный лак для твоих прекрасных рыжих волос.
— У меня русые волосы…
— Послушай, Лева, — подала голос Ляхова, дрыгнув длинной ногой, на ней потертые с черными заплатками джинсы, — за пачку сигарет с марихуаной я с тобой хоть на луну.
— У меня еще кое-что есть, — даже не взглянув в ее сторону, продолжал Прыщ. — Пара французских колготок или блузка от Кардена?
— Не трать свое красноречие, Лева, — сказала Алка. — У Алиски роман с верзилой-учителем, разве не видишь, что он ее уже перевоспитал? Скоро Лиса будет щеголять в красном галстуке.
— Ну, с учителем мне трудно состязаться, — кисло улыбнулся Прыщ — Он сеет доброе, разумное, а я — «белую смерть»… Так пишут в газетах.
Лева повернулся, чтобы уйти, но его остановил Павлик:
— Дореволюционный Карамзин стоит побольше двух сотен… Подкинь нам еще пачку? Не жмись, Лева!
Прыщ бросил на него рассеянный взгляд, на самом деле он быстро в уме подсчитал стоимость «Истории государства Российского» и сделал широкий жест:
— Через полчасика, будь добр, подгреби к моей машине… — он кивнул на улицу Рубинштейна. — И помни мою доброту… — отойдя на несколько шагов, снова вернулся, — А правда, ребята, что Никита Лапин поступает в духовную семинарию?
— Что? — вырвалось у изумленной Алисы, — Он ведь в экспедиции. В Крыму.
— В Крыму… — хмыкнула Алка. — Уже два экзамена в семинарию сдал. Приехал из Крыма с бородкой, волосы до плеч и тихий-тихий…
— Это что же, он решил замаливать грехи своего отца-партаппаратчика? — насмешливо спросил Лева. — Партийцы теперь в глубокой попе.
— Я бы тоже пошел в попы, если бы в бога верил, — вставил Ушастик.
— А кто тебе мешает? — усмехнулась Ляхова. — Иди окрестись в церкви, приложись к святым дарам и бог тебя примет. Вон, теперь архиепископы на съездах заседают, их депутатами выбирают.
— Никита верит в бога? — все еще не могла оправиться от изумления Алиса. — С каких это пор?
— Это его на Черном море дельфины надоумили… — улыбалась Алка. — Говорят ведь, у дельфинов мозг больше, чем у человека.
— Передайте Лапе, когда он станет отцом Никитой, я приду к нему в храм за отпущением грехов… — засмеялся Прыщ.
— Ты же веришь в другого бога, — заметил Павлик.
— Мой бог — деньги! Рубли, доллары, марки… — рассмеялся Лева и, помахав рукой, ужом вскользнул в толпу молодых людей, табунившихся у дверей кафе-автомата.
— Рубли-то подешевели, — сказал Павлик, — Лева доллары покупает.
— Уедет в Штаты, такой нигде не пропадет, — сказала Алиса.
— Чего ты пришла-то? — покосилась на нее Длинная Лошадь, — Посмотреть, как мы тут на солнцепеке разлагаемся? Или будешь нас уговаривать тоже «завязать»?
— Просто захотелось вас увидеть, — сказала Алиса, — По-моему, это так естественно.
Ушастик внимательно посмотрел на нее. Под нижней толстой губой поблескивали капли, зеленоватые глаза неестественно расширились и тоже блестели, нос был розовым. Обычно острый на язык, даже остроумный, он сегодня был молчалив и рассеян.
— Лапа вообще-то всегда уважительно высказывался о религии, боге, — заговорил он, — Но чтобы всерьез стать попом?..
— Священником, — поправила Алка. — Отцом Никитой. Или батюшкой? — Она взглянула на Алису. — Зря ты связалась с учителем. Вышла бы замуж за отца Никиту и стала бы матушкой…
— Он в городе? — спросила Алиса. — Где я смогу его найти?
— А как же учитель? — улыбнулась Алка.
— Уланов работает в кооперативном издательстве, — спокойно ответила Алиса, — Редактирует книжки.
— Конечно, ведь учителям мало платят… — продолжала раздражающе улыбаться Ляхова.
— Он не по своей воле ушел из школы… — старалась сдержаться Алиса, хотя ее так и подмывало ответить колкостью или резкостью. — Очень хороший человек, и я счастлива, что встретилась с ним.
— Окрутила бы Леву и с ним уехала из нашей засранной страны в Штаты, — подначивала Алка. — Там бы он тебя продал какому-нибудь богатому негру… Но все равно — мир бы посмотрела.
— Попробуй сама, — огрызнулась Алиса.
— И все же, в наше время стать попом? — гнул свое Ушастик, — Никита мне сказал, что бог всегда был с ним. И еще сказал, что без бога Россия погибнет. Раньше люди боялись суда божьего, блюли религиозные заповеди, а когда отняли у них религию, народились целые поколения безнравственных людей, не чтящих бога, мать родную и отца… Религия несла в массы нравственность, совестливость, призывала творить добро и бороться со злом… Религия учила людей самоусовершенствоваться. Великие люди всегда обращались к религии. Возьми хоть гениальных художников, композиторов, писателей… Все во все века использовали библейские сюжеты… А наши мазилы малевали сталеваров, шахтеров да вождей во всю стену.
— Павлик, чего доброго, и ты подашься в попы, — иронически сказала Длинная Лошадь — Уж ты-то сделаешь меня матушкой?
— Простит ли нас бог? — задумчиво посмотрел поверх ее головы Ушастик, — Я три раза бросал… наркоманию и снова начинал… Если уж мне и нести крест, так отшельнический… Идти в Печерский монастырь монахом.
— Ты с ума сошел, Павлик! — нарочито с ужасом воскликнула Ляхова — Черные монахи никогда не женятся. У них обет безбрачия. Как же это во цвете лет быть без женщин?
— Из меня и монах не получится, — лицемерно вздохнул Ушастик, — Видно, бог определил мне быть на этой земле великим грешником.
— У тебя мания величия, — бросила на него презрительный взгляд Алиса. — Великим… Ты не способен, Павлик, даже на великие грехи. Так, мелкий нарушитель.
— Не трави душу, Алиска! — сказал Павлик, — Ты хочешь знать, в какой святой обители прячется твой раскаявшийся грешник Никита? В Невской лавре. Там, в некрополе, окруженный тенями прошлого, он зубрит священное писание…
— Не нужна ты Никите, — вставила Алка. — Он даже не поинтересовался, где ты обитаешь…
— Неправда, — возразил Ушастик, — Спрашивал.
Алиса поняла, что от них больше толку не добьешься. Длинная Лошадь всегда была к ней настроена враждебно. Ревновала к Никите. А Ушастик не меньше ее, Алисы, огорошен решением приятеля поступить в духовную семинарию. В Невскую лавру она, конечно, заглянет, может, и впрямь там найдет Никиту, но прежде нужно забежать на Марата к Улановым. Она прямо с автобуса бросилась разыскивать своих… Свои ли теперь для нее Ушастик, Длинная Лошадь, да и Никита Лапин?..
Напротив букинистического магазина на Марата Алиса увидела Николая и статную молодую женщину с длинными каштановыми волосами, издали довольно симпатичную. На ней красные брюки и белая блузка, очерчивающая большую грудь. Наверное, пятый размер. Они стояли у витрины с книгами и о чем-то оживленно разговаривали. Высокий загорелый Николай улыбался, под мышкой у него продолговатая коробка. Русая, выгоревшая добела челка спускается на лоб.
Подчиняясь какому-то непонятному импульсу, Алиса зашла в телефонную будку и стала за ними наблюдать. В душе понимала, что это нехорошо, но ничего с собой не могла поделать. Сердце трепыхалось в груди, в голову лезли разные мысли. Николай говорил, что у него нет постоянной девушки, он вообще не любил рассказывать про своих знакомых женщин. Какое-то у него сейчас незнакомое лицо, отчужденная улыбка. Молодая женщина в красных брюках тоже улыбается, когда она двигает руками, грудь колышется. Прямо-таки влюбленные голубки! Мимо идут прохожие, но они, увлеченные разговором, ничего не замечают. В будке душно, от раскаленной металлической крыши пышет жаром, черная трубка жирно лоснится, а шнур по-змеиному изогнулся, под ногами испачканные помадой окурки. И запах застоявшейся мочи.
Сколько же можно болтать на такой жаре? Даже не отошли в тень, стоят на солнцепеке… Женщина приподнимается на цыпочки и целует Николая. В густых темных волосах блеснула заколка… Алису охватывает гнев: вот, значит зачем он ездит так часто в Ленинград! Встречается с этой модной сукой… Ей хочется выскочить из будки, подбежать и обоих отхлестать по щекам… Но она не двигается с места даже когда Николай тоже целует женщину, правда, вскользь, в щеку.
Женщина, покачивая полными бедрами, уходит в сторону Разъезжей улицы, а Николай довольно энергично на такой жаре вышагивает к своему дому. На его лице все еще блуждает странная улыбка. Она не очень нравится девушке. Алиса какое-то время идет за ним, но затем круто сворачивает в первый переулок. Нет, сейчас она не пойдет к Уланову. Подвернись в этот момент Лева Смальский на своей «девятке», она не раздумывая поехала бы с ним на Финский залив…
— Веришь ли ты в бога, сын мой? — спросил Никиту Лапина на собеседовании в Александро-Невской лавре моложавый профессор богословия — председатель экзаменационной комиссии.
— Я всегда верил в своего бога, — честно ответил Никита. — Может, он немножко отличался от канонического бога, но материалистическое учение, которое я изучал в университете, не дало мне ясного ответа про начало начал. Я больше верил фантастике, чем современной науке. Откуда все взялось в мире? Кто создал его и по каким законам? Если кто частично и ответил мне на эти вопросы, так это Библия.
— Похвально, что ты проштудировал Библию, — похвалил профессор. — А как ты считаешь: Иисус Христос — реальная личность или миф?
— Был такой богочеловек, — убежденно ответил Никита. — Ходил по земле и учил людей Добру, Справедливости, Миру.
Экзамены он сдал, с 1 сентября начнутся в духовной семинарии занятия. Пока ни с кем из поступающих он близко не сошелся. Бородатые задумчивые юноши с постными лицами не вызывали желания быть откровенным с ними. Да и они не проявляли желания сблизиться. Больше было приезжих, чем ленинградцев. Лишь принимавшему у него экзамен по философии Никита рассказал, как он в своих мучительных исканиях пришел к богу. Кстати, накурившись марихуаны, он больше беседовал с ангелами, чем с кикиморами и полтергейстами — эти чудища досаждали Павлику-Ушастику. А Длинной Лошади мерещились Содом и Гоморра. Еще школьником Никита ходил в церкви, ему нравились службы, запах ладана, он мог часами разглядывать фрески, иконы. Чаще всего он заходил в Александро-Невскую лавру, слушал проповеди высоких иерархов церкви, наслаждался будто бы и не земной органной музыкой, слаженным хором певчих. Стал брать в Публичке и университетской библиотеке книги религиозного содержания. Одолел двухтомник Владимира Соловьева, правда, с трудом, потом — Федорова. Навеянное в детстве школой враждебное отношение к религии сменилось глубоким уважением к ней. Он уже в десятом классе понимал, что революция, отвергнув религию, бога, ничего значительного взамен не дала народу. А на одних марксистских догмах и лозунгах далеко не уедешь. Впрочем, ряды верующих не редели. Некоторые молодые люди посещали церкви, крестились, верили в бога. Разумеется, не афишируя это. В духовные учебные заведения всегда были большие конкурсы. Конечно, после десятилетки у Никиты и мысли не возникало подать документы в семинарию. Тогда еще он находился под влиянием своего отца-атеиста. По-настоящему созрело решение круто изменить свою жизнь в Крыму. Младший дрессировщик дельфинов оказался глубоко верующим человеком. Ему было всего тридцать лет, но он знал все религиозные обычаи, свято соблюдал праздники, обряды, в пост и в рот не брал скоромного, всерьез утверждал, что, если бы в стране все были верующие и блюли обряды, всем бы хватало мяса и колбасы, не было бы такого разгула преступности, да и семья бы не разваливалась. Звали его Святославом Ивановичем Данилиным. У него на шее — православный крест, в комнатке над кроватью висела старинная икона в позолоченном окладе: Богоматерь с младенцем. Дельфины выделяли Данилина среди других дрессировщиков, охотнее выполняли его команды, азартно играли с ним в бассейне, даже верещали что-то на ухо, весело по-дельфиньи ухмыляясь. Никита читал, что дельфины никогда ее причиняют зла человеку, наоборот, тянутся к людям, известно множество случаев, когда они спасали утопающих, отгоняли в море акул от потерпевших крушение, тем не менее оставаться один на один с резвящимися в бассейне крупными животными опасался. Да и дельфины не особенно его жаловали на первых порах: равнодушно черными торпедами проплывали мимо, гораздо позже подружился он с ними. На Жане, так звали молодого дельфина, даже несколько раз прокатился. И все-таки осталось ощущение, что он сидит на холоднокровном удаве.
Никита — обычно он с людьми трудно сходился — сразу потянулся к Святославу Ивановичу. Поведал ему про свою беду, даже признался, что на всякий случай захватил с собой несколько пакетиков наркотического порошка. И только благодаря настояниям того развеял отраву в море со скалы, которую здесь называли Клык Дьявола. Данилин на полном серьезе пообещал попросить бога, чтобы тот помог Лапину избавиться от пагубной привычки. Их не тянуло на танцплощадку ближайшего санатория, до которого можно было доехать на автобусе за полтора часа и куда каждый вторник — это был у них выходной день — отправлялись молодые сотрудники дельфинария. Данилин растолковал ему непонятные места из «Нового завета», убежденно доказывал, что на Землю в древности прилетали инопланетяне, мол, тому есть достаточно доказательств, которые современная наука, не сумев опровергнуть, голословно тупо отрицает. Верил в чудеса, домовых, полтергейстов, в силу экстрасенсов, не сомневался, что существует потусторонний мир… И все это не только не отрицало религию, а наоборот, подтверждало веру в существование бога как создателя вселенной. Человек с высшим образованием, он легко оперировал научными фактами, пользовался специальной терминологией, с юмором опровергал дубовые атеистические догмы. Это от него Никита впервые услышал, что на диспутах образованный богослов без особого труда загоняет в угол профессоров-атеистов, наотрез отрицающих бога… В том, что преподавательский состав духовной семинарии высококвалифицированный, Никита убедился, сдавая вступительные экзамены. Более того, марксизм-ленинизм, материалистическое учение богословы знали глубже, чем те преподаватели, которых Никита слышал в университете. Один из абитуриентов пошутил: дескать, если из меня не получится священнослужитель, то после семинарии я смогу преподавать в любом светском вузе марксизм-ленинизм…
Богословы смело утверждали, что марксизм — это человеконенавистническое учение, Ленин, которого советские писатели хором изображали этаким дедушкой-добряком, был жестокий человек и лично отдавал своим комиссарам в обрядовых кожаных куртках приказы расстреливать неповинных людей, особенно священнослужителей, а слово «товарищ» — это «товар» и «щи»…
Россия была нечистой сатанинской силой выбрана для страшного эксперимента по уничтожению сущности человека, созданного по образу и подобию господа Бога. Все семьдесят лет властвовал Сатана на русской земле…
Как иначе можно назвать то, что происходило в России, если не сатанинским экспериментом? Тысячи лет люди верили в Бога — у них отняли веру, разрушили, люди всегда трудились на себя и тем самым способствовали поддержанию справедливой государственности — их обманули, все отобрали и заставили трудиться на одно лишь государство, а на самом деле — на прослойку правительственно-партийной бюрократии, за годы советской власти создавшей для себя рай, а для народа — ад…
Алису он увидел в Александро-Невской лавре в половине седьмого. Вообще-то он тут в это время оказался случайно: нужно было в деканат отдать справку с места жительства. Он уже привык, что знакомые не сразу узнают его с длинными волосами и бородой, Алиса тоже было сначала прошла мимо, но затем остановилась и радостно воскликнула:
— Никита! Я тебя ищу по всему городу!
— Уже рассказали… — улыбнулся он, сообразив, что Рыжая Лисица уже повидала их знакомых. Ушастик и Длинная Лошадь — как все это отдалилось от него! — поначалу всерьез не приняли его решение пойти учиться в семинарию, как и не поверили, что он ни разу в Крыму не затянулся сигаретой с гашишем. Посчитали все это очередным чудачеством. Интересно, что скажет Алиса?.. Она выглядела великолепно: стройная, загорелая, огромные голубые глаза чистые, в них плещется радость от встречи. Как же он в пьяном и наркотическом угаре просмотрел такую девушку? А когда спохватился, было поздно: у нее появился атлет с мужественным лицом и широкими плечами. Некурящий и непьющий.
Как же ему за столь короткий срок удалось приручить дикую Рыжую Лисицу?..
— Как тут красиво и торжественно, — произнесла Алиса, обводя глазами белокаменные строения, — И ты каждый день все это будешь видеть.
— Хочешь, покажу тебе некрополь восемнадцатого века? — предложил Никита. — Там много деревьев и прохладно даже в самое пекло.
По пути туда Никита рассказал, что когда-то здесь было старейшее в Петербурге Лазаревское кладбище, на котором хоронили придворную знать. Надгробия и памятники усопшим делали знаменитейшие скульпторы того времени: Мартос, Шубин, Козловский, Гордеев. В некрополе XVIII века более тысячи мемориальных памятников. Алиса однажды была в некрополе, когда еще училась на первом курсе. Как говорится, пробежали с экскурсоводом галопом по европам… Помнится, и тогда ее поразили монументальные надгробия, саркофаги, причудливые скульптуры ангелов. Больше времени экскурсовод уделила некрополю мастеров искусств, где погребены Карамзин, Жуковский, Глинка, Мусоргский, Чайковский, а много позже и современные писатели, композиторы, артисты, воспевавшие социалистический строй, за что щедро награждались при жизни, а после смерти были погребены рядом с великими художниками прошлых веков.
— Покажи мне могилу жены Пушкина, — попросила Алиса.
Никита взял в кассе два билета, и они вступили в довольно пустынный в этот час некрополь. Сразу замер городской шум, не слышно стало трамваев, автомашин; высокая серая каменная стена с трещинами наглухо отгородила их от мира живых людей. Такое скопище мраморных и чугунных памятников больше, пожалуй, нигде не увидишь. Как же раньше люди богато жили! Какие были замечательные скульпторы! И до чего же материально и духовно обнищала великая Россия, если нынешним знаменитостям ставят в лучшем случае уродливый бюст бездарного скульптора, а обыкновенным смертным — железобетонную плиту с доской.
Не Россия обнищала, а ее довели до такого состояния несколько поколений жестокосердых, невежественных руководителей — в полном смысле слова врагов всего прекрасного и народа.
Никита коротко называл наиболее известные исторические личности: Воронихин, Турчанинов, Росси. У надгробия Турчанинова Алиса задержалась. Ее поразила крылатая фигура старца, указывающего пальцем в мраморную книгу. Выразительна была и плакальщица с полуобнаженной грудью, а между ними отрешенно смотрел поверх других могил круглолицый Турчанинов. Высокая ажурная решетка с лавровым венком окружала композицию.
— Кто был этот Турчанинов? — спросила она, не отрывая взгляда от памятника.
— Уральский горнозаводчик, — ответил Никита. — Скульптура Мартоса.
— А этот старик с крыльями?
— Бог времени Хронос, он указывает пальцем срок человеческой жизни в Книге судеб.
— Ты веришь в Книгу судеб? — перевела затуманившийся синевой взгляд на него девушка.
— Я верю в судьбу, — серьезно ответил Никита. — А вон и могила Наталии Николаевны Ланской, жены Пушкина.
Они присели на гранитную, чуть провалившуюся в землю с одной стороны скамью. Над ними шумели могучие деревья. Некоторые от старости превратились в полуразрушенные временем памятники самим себе. В густых зеленых ветвях негромко журчали невидимые птицы. Потусторонняя тишина обволакивала, будто всасывала в себя. Может, это и есть преддверие вечности? Алиса, как зачарованная, смотрела на темный гранитный саркофаг Ланских. Она много читала про жену поэта. Одно время все девочки в 9–10 классе увлекались пушкинианой, собирали книги, альбомы, намеревались специально съездить в Святогорский монастырь и возложить цветы на могилу великого поэта. Глядя на прекрасное лицо Наталии Николаевны на портретах, Алиса не могла поверить, что только эта роковая женщина явилась причиной смерти Пушкина. Красота не может быть злом. Не верила и тому, что Натали всерьез отвечала взаимностью Дантесу и даже царю. Ведь никто еще не доказал, что она хотя бы раз изменила поэту.
— … как раньше люди заботились о памяти усопших, — дошел до ее сознания негромкий голос Никиты — А что теперь за могилы? Железобетонные скошенные плиты с надписями. Убожество! Что это? Умерло искусство саркофагов, монументальной скульптуры? Или, лишив народ религии, лишили его и искусства? А заодно и памяти?
— Но кому это было нужно?
— Слугам и приспешникам Сатаны, — ответил Никита, — Это они в семнадцатом слетелись со всех концов света в Россию и принялись все разрушать и уничтожать: храмы, дворцы, памятники и главное — людей.
— Никита, почему ты решил стать… — она чуть не сказала «попом», — священником?
— Ты не поймешь, — грустно улыбнулся он. Кружевная тень от покачивающейся вблизи тополевой ветки скользнула по его лицу, — Жить без веры, без идеалов, без бога в душе — это не жизнь, а прозябание. Так сейчас многие живут: день, ночь — сутки прочь. Мне стало интересно жить… Что я видел дома? Мещанку мать, озабоченную карьерой отца, приобретательством и желанием не ударить в грязь лицом перед другими женами партработников? Отца, который с трибун говорил одно, а в жизни делал совершенно другое? И он не лукавил, жил, как вся его каста. Мои родители — еще не самые плохие! Возьми отца Ушастика. Кого он, в основном, играл на сцене? Вождей, видных партдеятелей, а сейчас сменил амплуа и играет репрессированных мучеников сталинских лагерей… Еще десять лет назад на сцене истово утверждал монополию партийной власти, а теперь с этой же сцены так же истово разрушает ее. А ведь ему партия за верную службу дала все: звания, ордена, лауреатство.
— Он же артист, — вступилась за известного актера Алиса, — У него и должен быть разнообразный репертуар. И потом, не артисты пишут пьесы.
— Вранье, сплошное вранье! По телевидению-радио, вранье в газетах-журналах, в кино, театре… Вранье дома, в школе, университете… От этого потока вранья можно с ума сойти, превратиться в дебила! Некоторые и превратились… Или уйти в пьянство, наркоманию. Как мы… Знаешь, когда я первый раз выкурил сигарету с гашишем? Когда отца орденом наградили. Он привел домой заведующего каким-то сектором ЦК и поил его коньяком до утра, мать играла на пианино, они плясали, орали песни, целовались… Отец напрямую попросил его «устроить» ему орденок позначительнее. И через пару месяцев в «Известиях» указ за подписью Брежнева: «… за большие заслуги в деле партийного строительства наградить Михаила Федоровича Лапина…». А какие заслуги? Три бутылки коньяка и пьяные поцелуи? Ну, еще игра матери на пианино…
— Не всех же так награждают…
— Почти всех: партаппаратчиков, работников культуры, литературы, искусства, разве что лишь милиционеров за дело. Да и то чаще посмертно.
— Я как-то на это внимания не обращала, — призналась Алиса. — И потом, думала, награждают за заслуги.
— Грош цена всем этим орденам-наградам, — усмехнулся Никита, — кроме, конечно, тех, кто получил на фронте… Мой отец, да и другие, теперь и в праздники не нацепляют на пиджаки ордена и медали.
— И все-таки ты меня удивил… Так круто изменить свою жизнь?
— Только Бог вечен, — помолчав, продолжал Никита. — Тысячелетия люди верили в богов и эта вера и делала их людьми. Истинно верующие стремились к совершенству, чистоте, милосердию. Даже самые известные в истории злодеи рано или поздно раскаивались и всю оставшуюся жизнь творили добро, искупая причиненное людям зло. Всегда был на пути зла барьер — это религия. Сатане поклонялись немногие. Всякие там тайные общества. Христиане чтили Бога, блюли его заповеди. Наконец, страх перед Страшным Судом! И вот после семнадцатого ничего этого у нашего народа не стало… Открылась дорога ко Злу. Сатанинский разгул на десятилетия! Не дорога, а широкий проспект! Вот почему появились у нас сталины, берии, брежневы…
— Может, ты и прав, — сказала Алиса. — Но почему все это произошло? Кто в этом виноват? Ты мне можешь ответить?
— Я не берусь никого судить… Даже своего отца, — опустил голову Никита. — Я хочу служить Богу, хочу донести до сознания людей верующих его слова о Добре, Совести, Справедливости.
— А как дома? Родители?
— Отец в ужасе, — улыбнулся Никита, — а мать… Мать как увидела на съезде народных депутатов священнослужителей, так успокоилась, заявила, что теперь и на поприще религии можно сделать карьеру. Духовенство показывают по телевидению, они читают проповеди с экрана. Мол, архиереи и архиепископы ездят по всему свету и, наверное, зарабатывают побольше первого секретаря райкома партии… Мать моя — продукт этого самого застоя. Я считаю, что застой начался сразу после революционной разрухи. И продолжается до сих пор.
Никита отвернулся и замолчал. В ушах явственно прозвучали гневные слова отца: «Ты погубишь мою карьеру, щенок! Сын партработника стал семинаристом! Воспитал, скажут товарищи, наследника! Ты ведь без ножа меня зарезал! Я не удивлюсь, если меня завтра же вышвырнут с работы!..».
Вечерние солнечные лучи с трудом продирались сквозь густую листву, золотом вспыхивали завитушки на чугунных решетках, розово светился мрамор, казалось, в его жилах течет кровь, по песчаным тропинкам скользили легкие тени. Большая черно-бархатная бабочка с белой оторочкой на крыльях уселась на облитую солнцем решетку. Длинные усики-антенны с утолщениями на кончиках несколько раз вздрогнули, будто послали в космос сигнал, и застыли. С дальних лугов занесло в пропахший гарью и бензином город эту полевую красавицу? А может, это душа погребенного под памятником человека навестила свою могилу?..
— Ты сделал выбор… — произнесла Алиса, чертя босоножкой на тропинке крест.
— А ты? — взглянул на нее Никита. Немного защемило сердце, он знал, что потерял эту девушку, но теперь и палец о палец не ударил бы, чтобы ее вернуть. А впрочем, разве можно потерять то, чего и не имел? И он, и Алиса, и Ушастик с Длинной Лошадью никогда и не были по-настоящему близки. Так, терпели друг друга. О таких, как они, говорят: друзья по несчастью. И потом, балдеть в компании приятнее, чем одному. Ему нравилась девушка, но он мог за пакетик белого зелья отдать ее кому угодно. И не было раскаяния. Да и нравился ли он ей? Может, где-то в закоулках сознания, и нравился, но сознание-то было почти все время затуманено наркотиками. Они держались друг друга от страха остаться совсем в одиночестве. Жалели не других, а только самих себя. Трудно вспомнить, что он, Никита, чувствовал от близости с Алисой. Белое тело, упругая девичья грудь, тонкая талия… Ведь дурман притупляет все нормальные человеческие чувства и возбуждает совсем другие. Помнится, ему хотелось сделать ей больно, да и все происходило молча, как у животных…. Если бы можно было навсегда убежать от самого себя, в тот странный мир фантастических видений, которые возникают в воспаленном мозгу… Страшен возврат когда окружающая тебя действительность снова безжалостно возвращает тебя в только что покинутый мир…
— Что я? — улыбнулась Алиса. Прядь густых золотистых волос выгорела у нее на лбу добела, сквозь загар едва заметен румянец на нежных гладких щеках, — Я еще не сделала свой выбор…
— А как твой… супермен?
— Николай? Он совсем не супермен… И силой своей не хвастается, хотя здоровья у него на двоих. Я имею в виду душевное здоровье. Наверное, поэтому я к нему и потянулась, как тяжелобольной инстинктивно тянется к свету, природе…
— Любишь ты его? — пытливо заглянул ей в большие голубые глаза Никита.
— Не знаю, — вздохнула она. — Боюсь, что после того, что я пережила в Ленинакане, я разучилась любить… Но когда он рядом, мне хорошо и спокойно.
— Как раз то, что тебе сейчас и нужно. Выходи за него замуж, народи ему здоровых детей…
— Я еще не выздоровела, Никита, — грустно заметила Алиса. — Иногда просыпаюсь ночью и снова вижу ужасные лица родителей, знакомых, да так отчетливо… Вот тогда мне хочется поскорее оглушить себя наркотиком! Неужели это никогда не кончится?
— Помолись Богу, — посоветовал Никита. — И я за тебя помолюсь.
— Ты это серьезно? Я и молиться-то не умею.
— Я дам тебе молитвенник и маленькую икону.
— Как-нибудь в другой раз… — улыбнулась она. — А наркотик…
— Изыди вон, сатана! Сгинь! — перекрестился Никита. — Так отпугивали нечистого. Я с этим завязал навсегда, да думаю, и ты тоже. Просто разыгрываешь меня.
— Перекрестись еще раз, — попросила Алиса.
— Не поминай имя Бога всуе, — нахмурился Никита. — Твоя вера еще не укрепилась, ей нужно пройти серьезные испытания, закалиться… Меня поразили слова Екклесиаста: «Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все — суета и томление духа… Мудрость людская, глупость людская — суета сует. Веселье и добро, знание и радость — суета сует. Детство человека, юность его — суета сует. Мечты людские — так же суета и томление духа…». И еще Екклесиаст сказал, что Бог дает мудрость, знание, радость только тому, кто добр перед ним.
— Как все это странно… — тихо произнесла Алиса. — Какие возвышенные слова! Меня даже мороз пробрал по коже.
— Я тебе обязательно дам несколько интересных книжек про божественное.
— Я никогда таких книг не читала… — Алиса распрямила наманикюренные пальцы на правой руке и по-зверушечьи зубами откусила кусочек отлупившегося ногтя.
— Ты хоть знаешь, почему красным лаком красят ногти? — спросил Никита.
— Такая мода, — рассеянно ответила Алиса. Она смотрела на саркофаг Наталии Николаевны, — Она тоже красила ногти? И подводила глаза?
— Это от дремучей старины, от язычества, — продолжал Никита, — Люди приносили богам в жертву кровь. Даже пили ее, чтобы продлить жизнь, натирались ею, делали себе красную татуировку. А красную помаду наносили не только на губы, но и на лицо, грудь, шею… Вот откуда пришел к нам красный лак для ногтей, губная помада…
— Господи, кровь… — передернула плечами девушка. — Я впервые такое слышу.
— Все в этом мире уже было до нас, будет и после. И снова люди будут удивляться простым вещам, открывать и изобретать все то, что уже было раньше…
— Опять Екклесиаст? — спросила Алиса.
— Не совсем, — улыбнулся Никита — Я так сам думаю. Вернее, с помощью философских книг пришел к этой мысли.
— Никита, ты женился бы на мне? — неожиданно спросила Алиса. — Или Бог запрещает тебе это?
— Я об этом не думал… — растерянно пробормотал он, — Кто я, чтобы жениться? Когда закончу семинарию, приму сан…
— Я пошутила… — рассмеялась девушка, — Пошли отсюда, мне уже кажется, что души умерших витают над нами, шепчутся, мы мешаем им размышлять о вечном. Ведь мы в этом мире, как ты сказал… суета сует!
— Это Екклесиаст сказал, — поднимаясь с каменной скамьи, угрюмо ответил Никита.
Ну что же ты, Алексей? — стоя у раскрытого окна в своем кабинете, говорил Михаил Федорович, — Толковал: я его вытащу из ямы, он станет другим… Вытащил! Из одной ямы да в другую… Сын секретаря райкома КПСС будет учиться в духовной семинарии! Дожил! Мне что, заявление об уходе с партийной работы подавать?
— Из духовной семинарии выходят образованные люди, — вставил Прыгунов, — И потом, отношение к церкви изменилось…
— Попы? Батюшки? — обдал его гневным взглядом Лапин, — Я убежденный атеист, а сын? Жена толкует, что церковники нынче в почете, и ты в ту же дуду дуешь?
— Честно, я тоже не ожидал этого от Никиты — сказал Алексей — От дельфинов этой веры набрался, что ли?
— Каких дельфинов?
— Семинария — это не худший вариант, — продолжал Прыгунов, — Человек хоть во что-то поверил, может, религия — это та самая соломинка, за которую хватается утопающий.
— Ей-богу, мир на глазах переворачивается, — вдруг остыл Лапин, — Все смещается, летим ко всем чертям…
— Вот и вы помянули и бога и черта, — улыбнулся Алексей.
— Да ну тебя… в бога, сердце, душу — мать… — выругался Михаил Федорович. Впрочем, без всякой злости, — Я не знаю, что мне делать!..
Секретарь райкома комсомола стоял у другого окна. Он смотрел на Невский проспект, по которому текла бесконечная толпа прохожих. День выдался хмурым, небо заволокло плотными серыми облаками, но дождем пока не пахло, хотя и неплохо было бы смыть с тротуаров городскую пыль. После летнего дождя легко дышится. Несколько раз собиралась гроза, где-то вдалеке погромыхивал гром, но пока ни одна капля не упала на раскаленный город. Тяжело летом жить в окружении каменных зданий, где нет никакого движения воздуха. Алексей с завистью смотрел на парней в безрукавках, девушек в цветных тонких и коротеньких юбках, а вот ему приходится ходить на работу в костюме и белой рубашке с галстуком. И Лапин в костюме с галстуком. У себя в кабинете Алексей сидит в рубашке с расстегнутым воротом, а вот когда вызывает начальство, приходится снова облачаться в костюм. А почему? Ведь нет такого закона в жару потеть в костюме? Инерция, привычка…
— Никита очень изменился, — проговорил Алексей — И в лучшую сторону. Он стел терпимее, добрее и главное — порвал с наркоманами. А духовная семинария? Ну что ж, там тоже учатся люди. И конкурс есть. А быть священником всегда на Руси было почетно. Священники несли в народ культуру, просвещение… Возьмите хотя бы протопопа Аввакума. Или Иоанна Кронштадтского.
— И это я слышу от секретаря райкома комсомола? От коммуниста? — воззрился на Прыгунова Лапин.
— Пора, Михаил Федорович, пересматривать устарелые взгляды на жизнь, религию, молодежь, — твердо выдержал его суровый взгляд Алексей, — Пора нам всем отказываться от закостеневших догм. И пример нам тому подают некоторые партийные работники самого высокого ранга.
— Я о сыне, Алексей! — с горечью вырвалось у Лапина. — А ты мне читаешь лекцию!
— Я за Никиту спокоен, — ответил Алексей, — Он умный, ищущий человек с обостренным чувством справедливости. Я понимаю, что вам было бы по душе, если бы он пошел по вашим стопам… Но он не принимает ваш образ жизни, он два года назад вышел из комсомола, разочаровался в университете, думаю, что и в наркоманию ударился от разочарования в жизни. И если он теперь нашел свой путь, то нужно радоваться, а не осуждать его.
— Я буду выступать перед людьми с атеистической лекцией, а мой родной сын-богослов станет опровергать меня? — усмехнулся Лапин.
— Не исключено, — спокойно заметил Прыгунов.
— Я не одобряю заигрывания наших лидеров перед церковниками, — сказал Лапин, — Пока ведь никто из них публично не признал, что отделение церкви от государства было ошибкой. Все это — политическая игра, завоевание авторитета перед народом.
— Я внимательно слушаю выступления иерархов церкви на съезде народных депутатов, они гораздо умнее и по существу говорят, в отличие от многих светских депутатов, — вставил Прыгунов.
— Комсомол тоже трещит по всем швам, молодежь бежит из него. Может, и ты готовишься в церковники? — подковырнул его Михаил Федорович, — На пару с Никитой?
— Возраст не позволяет, — усмехнулся Алексей, — Да и в бога я пока не верю.
— Есть бог или нет его, но уж это точно, что от нас, партийных работников, он отвернулся, — вздохнул Лапин.
— Попросите сына — пусть за нас, грешных, помолится, — пряча улыбку, заметил Алексей. Было ясно, что старший Лапин уже смирился с «предательством» сына. Да и события в стране, Ленинграде так стремительно разворачивались, что личные неприятности казались лишь досадной мелочью.
Негромко задребезжал телефон на тумбочке, но Михаил Федорович даже не взглянул на него. Телефон вскоре умолк, наверное, секретарша сняла трубку. Хотя секретарь райкома и был недоволен Прыгуновым, на душе стало спокойнее: если так думает Алексей, то, может, и другие партийные коллеги не станут очень уж сурово осуждать его? По крайней мере, когда он сообщил про выходку сына секретарю обкома, тот, по-видимому, не придал этому большого значения. Времена меняются, раньше бы его в два счета сняли с работы и влепили по партийной линии строгача! Дескать, какой же ты партийный руководитель, если не смог воспитать собственного сына?! Сколько раз он сам произносил на бюро эту сакраментальную фразу! Правда, с некоторыми вариациями: жену, дочь, зятя! Когда же Никита успел окреститься? Наверное, там, в Крыму. Прыгунов рассказывал про какого-то верующего дрессировщика дельфинов, с которым Никита подружился. А сын и впрямь сильно изменился: бывало, спорил с отцом, язвил, даже грубил, а сейчас внимательно выслушивает, не обижается на резкие слова. И эта вьющаяся светлая бородка, длинные лохмы… Неужели все это всерьез, а не очередная блажь? Никогда еще Никита так упорно не занимался, как перед поступлением в семинарию. Чего греха таить, в университет он поступил без всяких треволнений: знакомый декан лично опекал Никиту. Знал ли он об этом? Людмила могла проговориться… Она во время вступительных экзаменов ходила в университет, как на работу. Бывала и дома у декана… И вот все ее ухищрения, как говорится, коту под хвост!
У жены легкий характер, она уже смирилась с решением сына, теперь ищет во всем этом благо. Вбила себе в голову, что сын выдвинется на религиозном поприще и будет заседать на всемирных конгрессах в черной шелковой рясе, высоком белом головном уборе и с серебряным крестом на толстой цепи…
Как же он плохо знал свою семью! Единственного сына просмотрел! Что бы ни говорила жена и Алексей, Никита нанес ему глубокую душевную рану и вряд ли она скоро зарубцуется… Сын отлично знал, чем все это может обернуться для него, Лапина. Знал и пошел на это…
— Может, отговоришь его? — с надеждой посмотрел на Прыгунова Михаил Федорович — Он, кажется, лишь с тобой и считается.
— Я не сделаю этого, — твердо сказал Алексей, — Именно потому, что он со мной считается. Не советую и вам давить на него, — Никита не отступится.
Снова зазвонил телефон. На этот раз Лапин поспешно отошел от окна и взял трубку. На потном лице его появилось почтительное выражение. Седой клок волос прилип ко лбу.
— Я сейчас же выезжаю туда, — сказал он в черную трубку обкомовской вертушки.
— У Казанского собора опять митингуют! — озабоченно проговорил Михаил Федорович, привычно поправляя галстук. — Поедем, Алексей. Руководство считает, что мы, партийные работники, должны принять участие в дискуссии. Но как с ними дискутировать, если они слушают лишь самих себя? И как сохранить спокойствие, выдержку, если лохматые молокососы в лицо тебе выкрикивают оскорбления?
На полном, чисто выбритом лице Лапина с коричневой бородавкой над верхней губой отразилась растерянность. Он суетливо собрал бумаги на столе, засунул их в ящик. Не любил Михаил Федорович эти митинги с неуправляемой толпой. Привыкнув произносить с трибуны в актовых залах учреждений и предприятий заранее написанные речи, когда все послушно внимают, трудно было переключиться на свободный разговор, отвечать на прямо поставленные вопросы, вступать в пререкания с атакующими трибуну возбужденными молодцами.
— Пойдемте пешком, — предложил Прыгунов, подумав, что черная райкомовская «Волга» с антеннами вряд ли вызовет теплые чувства к прибывшим на митинг.
— Машину оставим у канала Грибоедова, — разгадав его мысли, сказал Лапин. — Просили прийти туда побыстрее.
— Может, сбросим к черту галстуки и пиджаки? — предложил Алексей, чувствуя, что рубашка прилипла к спине, а под мышками течет пот.
— Нам не положено, Алеша! — улыбнулся Лапин, — Мы с тобой — представители власти…
— Партии, — мягко поправил Прыгунов.
— Разве это не одно и то же? — усмехнулся Михаил Федорович, вставая из-за письменного стола.
— Похоже, что нет, — ответил Алексей, промокая носовым платком щеки и шею.
— Ошибаешься, Алексей! — возразил Лапин, — Партия и власть неотделимы. Кто мы будем с тобой, если нас лишить власти? Пустое место! Да нас поганой метлой погонят из дворцов и особняков, сократят до минимума партийный аппарат. Не исключено, что и мы с тобой получим пинок под зад! Партия без власти! Это то же, что велосипед без колес! Слышал, уже в открытую говорят, что в стране будет многопартийная система! Из конституции собираются убрать статью, где говорится о руководящей роли партии… К чему мы придем, Алексей?
— А вы никогда не задумывались, Михаил Федорович, что партия взяла на себя все хозяйственные функции? — возразил Прыгунов. — Некомпетентные люди стали руководить страной. И вот результат: страна в хаосе и разрухе!
— Если мы все отдадим, то с чем останемся?
— Будем заниматься своей непосредственной работой, — убежденно сказал Прыгунов, — Партийной, воспитательной, а власть пусть осуществляют Советы народных депутатов. По-моему, так решили на съезде?
— Вот ты об этом и скажи им… — усмехнулся Лапин, — Если дадут тебе рот раскрыть…
Николай вел машину по Кировскому проспекту и вспоминал только что состоявшийся разговор с писателем Сергеем Строковым. В Палкино он полностью закончил правку романа «Круг» и снова встретился с автором у него на квартире. Сергей Иванович летом жил на Псковщине. В Ленинград редко наведывался, поймать его было не так-то просто. Говорил, что рыбачит на озерах да и работается в деревне хорошо.
В эту встречу он выглядел посвежевшим, загорелым и более оптимистичным. В квартире он был опять один. В прихожей стояли коробки, сумки, на журнальном столике свалены пачки газет и журналов. Сергей Иванович сказал, что в деревне на берегу живописного озера он живет в полной оторванности, даже телефона нет. Лишь вечерами смотрит программу «Время» в черно-белом изображении. Писательская голова так уж устроена, что любая нежданная информация, телефонный звонок — могут вывести из творческого состояния. Ведь рассуждать на любые темы гораздо легче, чем сидеть за пишущей машинкой и мучительно двигать роман. В деревне с ним живет внучка с ребенком. То есть с правнучкой. Внучка — художник-график. Иллюстрирует детские книжки. Жена недавно умерла, а внучка разошлась со вторым мужем. Нынешняя молодежь непостоянна… Он, Строков, прожил с Александрой сорок девять лет. Одного года не хватило до «золотой свадьбы».
Сергей Иванович заговорил о недавно прошедшем съезде народных депутатов, сказал, что наконец-то вспомнили и о коренном населении России — русских. Заговорили об их нищенском положении в СССР, а то ведь и слово-то «русский» забыли! Вон как яростно борются за свое национальное самосознание прибалтийцы, грузины, армяне, азербайджанцы, азиатские республики, а о бедственном положении русских в РСФСР помалкивают. Вспомнили, что нет своего ЦК КПСС, Академии наук и много чего другого… Если какой-нибудь русский громко заявит о неравноправии своего народа в Союзе братских республик или скажет, что национальные корни сознательно вырываются из почвы, все истинно русское предается осмеянию тенденциозной прессой, радио, телевидением, то его сразу же объявят националистом, шовинистом… Надо бы русским поучиться у других народов, как нужно отстаивать в своей республике свое национальное достоинство, самосознание, свою культуру, литературу.
И снова приводил примеры разгула литературной мафии в Ленинграде и Москве, удивлялся, что правительство не обращает на это никакого внимания! Посмотрели бы, кто работает в культуре, искусстве? Кто обрушивает на неискушенные умы молодежи эти жуткие бездарные песни, где одна фраза повторяется до бесконечности. Для дебилов, что ли?! Кто делает фильмы, развращающие молодых людей, кто смакует секс, тунеядство? Теперь чаще увидишь, как журналист берет интервью у вора, убийцы, бомжа, наркомана, чем у достойного, честного человека… Кто работает в газетах, журналах, в издательствах? Тысячи людей, далеких от национальных проблем, присосались к русским издательствам, газетам, театрам, кино, телевидению… Все русское подменяется антирусским. От имени русских — сейчас хоть это слово-то можно стало произносить, а ведь раньше за это били, преследовали! — выступают и пишут совсем не русские люди. Чем они пичкают молодежь? Куда тянут интеллигенцию? Дошло до того, что людям открыто стали внушать, мол, патриотизм, любовь к Родине, к своей национальной истории, традициям, культуре — это вовсе не интеллигентность, а махровое черносотенство! Что такое «черная сотня», уже несколько поколений советских людей и представления не имеют, но звучит тревожно… На съезде народных депутатов представители других национальностей поднимались на трибуну и говорили об утрате русским народом своего достоинства, жалели русскую интеллигенцию, преследуемую группами самозванных «радетелей новой России», из которой нужно окончательно выкорчевывать русские корни!..
Строков поведал, что сам много лет подвергался со стороны редакторов издательств правке всего, что касалось русской национальной культуры, больше того, его заставляли безжалостно вычеркивать из рукописей слово «русский». Вот если он описывал отрицательного типа, то тут, пожалуйста, можешь не жалеть черных красок! Вот и загуляли по страницам журналов, романов убогие, забитые, жестокие русские людишки. А кто в литературе злодеи, убийцы, уголовники? Все они же, русские… Тут недреманное око редакторов, издателей закрывалось. А писатели, очернившие собственный народ, награждались премиями, орденами, попадали в литературные обоймы… Но только попробуй встать на защиту русского человека! Тебя сразу смешают с дерьмом и публично заявят в печати, что ты никакой не писатель, а так, мелочишка…
Вот в таких условиях живут в России честные русские писатели, не имеющие за редким исключением ни своей периодической печати, ни журналов, ни издательств. А что и имеют, например, в Москве, так все подвергается средствами массовой информации беспощадной травле. Даже бумагу урезают, в типографиях задерживают выход таких популярных в России изданий, как «Наш современник», «Литературная Россия»… И заступиться-то за них некому, потому что все это захвачено не русскими, а так называемыми «советскими» гражданами, которые уже не раз поднимали вопрос о том, чтобы вообще русских лишить национальности, превратить в «советских»…
Строков был умным человеком, талантливым писателем, но то, что он говорил, вызывало у Николая сомнения. Не верилось, что такое может быть. Может, он, Уланов, еще только-только прикоснулся к литературе и многого не понимает? Надо будет почитать названные статьи в «Нашем современнике», «Молодой гвардии», где обо всем этом открыто пишут. Но Николай знает и другое: «Наш современник» клюют со всех сторон, пишут в газетах, что там как раз и окопались «черносотенцы». Ругают на чем свет стоит русских критиков даже с докторскими и академическими степенями, некоторых прямо называют антисемитами… И эта целенаправленная атака, дружная, напористая, особенно в «Огоньке». Не только в печати, но и по радио-телевидению… Получается, что прав Строков. Везде сидят люди, которым не хочется, чтобы голос русских писателей, критиков доходил до народа… Появился термин «русскоязычные писатели». Это как раз те, кто ненавидит Россию, русских, но претендует на верховенство. Русскую национальную литературу объявляют устаревшей, отсталой, провинциальной, а «русскоязычную» именно той литературой, которая якобы необходима людям. А то, что «русскоязычных» авторов не читают в России, их книги загромождают магазины и склады, идут в макулатуру — об этом помалкивают. Ведь все издательства, печать, типографии — все в руках «русскоязычных». А простой читатель — поди разберись, что происходит в литературном мире, кто прав, кто виноват? Он, читатель, выражает свое отношение очень просто: навязываемую ему критикой, печатью «русскоязычную» литературу не берет, а за классической и русской литературой гоняется, стоит в очередях, переплачивает в коммерческих магазинах… Но пока государство погашает убытки от «русскоязычной» литературы, она будет издаваться, навязываться читателям, а если и не продается, так не велика беда — богатое государство все спишет. Там, в правительстве, «русскоязычных» хватает, а свой свояка видит издалека.
Уланов проскочил через Кировский мост, его «Жигули» позвякивали, как консервная банка. Нужно будет в деревне подтянуть все гайки, крепления. Эта машина не рассчитана на многолетнюю эксплуатацию, да еще по таким разбитым дорогам. За границей машины меняют чуть ли не каждый год, а у нас только в очереди нужно отстоять много лет, чтобы купить новую машину… Снова солнце весело гуляет по городу, в нежно-розовый цвет окрасился на площади памятник Суворову, изумрудно блестела трава на Марсовом поле. Наверное, только что полили. В Лебяжьей канавке парами плавали утки. Не все весной улетели из города, но вот где они утят будут выводить?
Утром Николай уезжает в Палкино. Совершенно неожиданно оттуда заявилась в Ленинград Алиса. Опять что-то происходит с ней! Объяснить, почему не поехала с ним, а буквально через три дня примчалась в Ленинград, так и не смогла. Лидия Владимировна обрадовалась ей, вот уже четвертый вечер подряд обе пропадают в театрах. Вообще-то, Алису можно понять: что она видит в деревне? Близко даже клуба нет, не говоря уже о библиотеке. Наверное, соскучилась по городу. Главное, чтобы не встречалась с наркоманами. Стоило ей выкурить хотя бы одну сигарету с гашишем или марихуаной, как огромные глаза ее затягивала мутноватая пелена, а затем они светлели, расширялись и приобретали нестерпимый голубой блеск, так что и зрачков становилось не видно.
Странно Алиса ведет себя с ним: спит в бабушкиной комнате на раскладушке, хотя та уже давно догадалась, что они близки и стелила им на диван-кровати. Николай как-то поинтересовался, мол, какая муха укусила девушку, но та лишь странным долгим взглядом посмотрела ему в глаза и ничего не ответила. Он ломал себе голову, что на нее накатилось, но так ни до чего и не додумался. Однако ее холодность задевала его. Правда, издательские дела занимали весь его досуг: Вячеслав Андреевич Селезнев опять нагрузил двумя рукописями, нужно было их срочно прочесть и встретиться с авторами. Вечерами Уланов допоздна читал рукописи. Это, конечно, не Строков, но тоже было неплохо. Повесть о бомжах, которых, оказывается, в стране несколько миллионов, а роман — про молодого литератора, который так и не смог опубликовать ни одной своей книжки и ушел работать в магазин «Мясо-овощи» продавцом. Там познакомился с женой заведующего художественной редакции издательства, стал снабжать ее вырезкой и филе, и та через мужа помогла ему издать две поэтических книжки… Селезнев, смеясь, сказал, что узнал в заведующем редакцией Антона Ионовича Беленького…
Оба автора молодые, сердитые. Они тоже выражали недовольство существующим в Ленинграде положением русских литераторов… «С русской физиономией лучше и не соваться в наше отделение!» — заявил один из них. Оказывается, он автор уже двух книг, вышедших в Москве, но до сих пор не принят в Союз писателей. «Зарубают в секретариате… эти!» — со злостью вырвалось у Василия Чубакова. Это который написал про поэта-мясника.
Николай поставил «Жигули» во дворе, так, чтобы было видно из окна. Впрочем, украсть не украдут — у него замок на руле и педали сцепления — но хулиганье может поцарапать кузов, написать гвоздем матерное слово. В прихожей его встретила Алиса. Она была порозовевшая, в синем халате, на пышных волосах — тюрбан из махрового полотенца. Только что вылезла из ванны.
— Голодный? — коротко спросила она.
Бабушки дома не было.
— Я тебя съем! — сделал зверское лицо Николай и притянул ее к себе. Девушка оттолкнула обеими руками.
— На плите все стоит — разогрей и ешь, — холодно произнесла она. Повернулась и снова ушла в ванную комнату. Щелкнула задвижка.
Пообедав, он постучал, слышно было, как шумит душ. Во дворе громко хлопнула крышка мусорного бака. Иногда ребятишки — что за привычка залезать на вонючие ржавые баки! — хлопали крышками, орали на весь двор, прыгали по гулким бакам.
— Потереть тебе спину? — спросил Николай. Из ванной в щель пробивалась желтая полоска электрического света.
В ответ молчание.
— Я ведь могу дверь сломать, — пригрозил он, зная, что задвижка держится на честном слове.
— Ломай, — донеслось оттуда.
Он легонько нажал на тоненькую, покрашенную серой краской дверь, запор отскочил и он вошел в ванную. Алиса стояла к нему боком, запрокинув мокрое лицо с прищуренными глазами к маленькой белой чашечке душа. Стройное оливковое тело, две молочно-белые груди с крупными сосками, узкая полоска на бедрах — след от плавок. Длинные желтые волосы облепили узкие плечи, теплая вода струилась, хрюкала, воронкой вворачиваясь в отверстие на дне голубой ванны. Не долго думая, он сбросил с себя одежду и перешагнул через край ванны. Тело ее было горячим, а груди — прохладными. Она не отвечала на его поцелуи, отворачивала голову.
— Чем же я провинился перед тобой? — спросил Николай, моргая и отфыркиваясь.
— Я встретила Никиту, — сказала она.
Вчера ему позвонил Алексей Прыгунов и предложил возглавить ПТУ в их районе, заодно сообщил, что Никита Лапин поступил в духовную семинарию при Александро-Невской лавре. И еще секретарь райкома комсомола поинтересовался, как поживает Алиса Романова? От лестного предложения стать директором ПТУ Уланов отказался, а вот Никита удивил! Порвав с наркоманией, вдруг ударился в религию. Это для его папаши — секретаря райкома КПСС — большой удар! Что делается на белом свете!..
— Не предложил тебе стать попадьей? — спросил Николай. Он нагнулся и поцеловал ее в грудь. Ее маленькая рука чуть коснулась его мокрых волос и тут же отдернулась.
— Лучше быть попадьей, чем женой гнусного бабника, — сказала Алиса, пытаясь освободиться от его объятий и вылезти из ванны.
— Я, кажется, еще не сделал тебе предложения, — озадаченно произнес Николай, — И ты первая, кто меня так обозвал.
— Ты с кем, негодяй, целовался на улице Марата у книжного магазина? — гневно распахнула она свои глазищи, обдав его сгустившейся в них синевой.
— С Ларисой Пивоваровой, — улыбнулся он.
— Вот кто, значит, тебе пиво варит?
— Очень остроумно! — рассмеялся Николай. Она замужем за кооператором-миллионером и ей на меня наплевать.
— Зачем же ты целуешь на улице чужую жену?
— А ты что, подглядываешь за мной?
— Ты слишком высокого мнения о себе, — отрезала она. — Весь город любовался на вас… Это так современно — лизаться на улице.
— Выходит, отличная парочка… — разыгрывал он. Ему нравилось, что Алиса его ревновала. Все-таки он ей небезразличен.
— У нее лицо хищницы, — желчно заметила Алиса. — А взгляд змеи.
— Это был прощальный поцелуй, — улыбнулся Николай, вспомнив, что Лариса с торжеством сообщила, что с супругом — она так и выразилась — по приглашению едут в Париж на два месяца. Ее муж наладил какие-то торговые дела с владельцем небольшого магазина на Монмартре по продаже канцтоваров. Лариса была счастлива и даже поинтересовалась, дескать, что привезти из Парижа Николаю? Он сказал:
— Каштан с Елисейских полей.
— Это что? — удивилась Лариса. — Магнитола с наушниками или шампунь?
Оказывается, она не знала, что на парижских бульварах растут каштаны. И вообще про такое дерево не слышала…
Алиса перестала отталкивать его руки и теперь стояла вплотную, закинув вверх голову. Струи теплого душа ласкали их загорелые тела, журчала под ногами вода. Николай целовал ее пухлый рот, запах шампуня пьянил. Алиса обхватила тонкими руками его за шею, еще сильнее прижала к себе.
— Я соскучилась по тебе, — шептала она. — Почему ты не приходил?
— А ты?
— Коля, не целуй больше других женщин.
Он молча целовал ее, сегодня она была как никогда дорога и желанна.
— Ты что? — легонько оттолкнула она его. — В ванне?
— Алиса, — бормотал он, — Я… я…
— И я… — шептала она, прикрывая глаза длинными черными ресницами, — А почему бы нет? Ведь мы с тобой в озере… Помнишь?
— В озере, ванной, на небе… — говорил он, и впрямь чувствуя себя на седьмом небе.
Белые ночи докатились из Ленинграда и до Палкино. Бывало, после десяти вечера электричество включали, а сейчас в июне и в полночь можно было у окна газету читать. Небо в том месте, где солнце закатилось, было багровым, чуть ущербная с одного бока луна тоже ярко светила, обливая деревья серебристым призрачным светом, заставляя каждый лист сиять; пели в роще соловьи, крякали на озере утки, тут еще включились в сумеречный концерт и лягушки с ближнего болота. Дни стояли жаркие, приходилось каждый вечер поливать огород. Геннадий приспособил электрический моторчик с длинным резиновым шлангом. Маленький серебристый моторчик лихо гнал воду из озера, до которого было метров сто, не меньше.
В субботу днем к ним прибежал сосед Иван Лукич Митрофанов. Квадратное загорелое лицо возбуждено, глубоко посаженные маленькие глаза мечут гневные искры. В руках деревянные грабли. Видно, сено ворошил. Геннадий, Николай и Коляндрик крыли прохудившуюся крышу шифером. В последний еще майский дождь пол в избе залило водой. Дождь выдался мощный, прямой и лил весь божий день. Геннадий привез из Новгорода шифер, а когда Николай вернулся из Ленинграда, пользуясь погожими днями, дружно взялись за дело.
— Мальцы, выручайте! — задрал голову вверх Иван Лукич. Рот у него большой, зубы желтые. — Эти гады на мотоциклах барана увели.
— Как увели? — высунула светловолосую голову из сеней Алиса — она готовила обед.
— Всю ночь трещали на своих цикалках, орали песни, как оглашенные, добрым людям спать не давали, — даже не поглядев в ее сторону, продолжал сосед, — На лугу у озера водку жрали, плясали под музыку, как дикари со своими сучками… А тут вон чего надумали: барана прямо с луга увели!
С середины мая в Палкино каждую субботу и воскресенье стали наезжать мотоциклисты из Новгорода. По десять-пятнадцать мотоциклов зараз. Все в шлемах с темными плексигласовыми забралами, так что лиц не видно. Кто в коже, с железными побрякушками на груди, кто в брезентовых робах с иностранными этикетками: они с воем и ревом проносились мимо домов к озеру и обратно, галдели, кричали; девчонки — как и парням, им было лет по шестнадцать-семнадцать, — сидя на задних седлах, тоже визжали, хихикали. Этакие новгородские рокеры, как они себя величали. На местных не обращали внимания, будто их тут и нет. Устраивали попойки на берегу, загадили весь луг, вырубили кусты, пробили дно у лодки Геннадия и притопили ее у берега. Он пробовал их урезонить, но они послали его подальше. Николай был в Ленинграде, на Чебурана надежда плохая — и брат в тот раз не стал с ними связываться.
— Значит, и тебя, Лукич, допекли рокеры? — усмехнулся сверху Гена. Он приколачивал шиферными гвоздями с широкими блестящими шляпками тяжелые волнистые листы к жердинам, покрытым рубероидом Николай и Коляндрик подавали ему шифер.
— Сколь живу тута, никогда такой напасти не было, — жаловался Иван Лукич — Хуже слепней-оводов! А нас, деревенских, и за людей не считают. Рожи наглые, зубы скалят, а что делают со своими девчонками! Блядство сплошное прямо на берегу… Весь луг потоптали, одонок разорили, сожгли половину старой изгороди… Да что это такое делается-то? Куда власти смотрят?
— Обратись к участковому, — вставил Коляндрик.
— Где ево сыщешь? Небось, пьет самогон на хуторах. Да и то: один милиционер на всю округу. Во-о времена пошли! Никакой управы на хулиганье не стало: творят что хотят, а закон спит, будь он неладен! Демократия, мать твою… Кому же она выходит на пользу? Ворюгам, бандюгам, хулиганью?
— Где они прячутся? — спросил Николай. Ему тоже всю ночь спать не давали мотоциклы: треск моторов, дикие крики, визг, смех, пьяные песни.
— Прячутся! — хмыкнул Коляндрик, — От кого им прятаться-то? Они никого тут не боятся.
— Лукич, ты ведь мужик здоровый, — поддразнил Гена, — Неужто не справишься?
— Тут надо всем миром, мальцы, — ответил Митрофанов. Сегодня он был покладист и не заносчив, — Нынче меня наказали, а завтра, глядишь, и до вас доберутся.
— Ладно, пошли разбираться, — сказал Николай. — Мне эта шваль обнаглевшая тоже осточертела! Уехали, называется, в глубинку, а от них и здесь покоя нет!
— Золотые слова! — заулыбался Иван Лукич, отчего его щетинистое лицо поехало вкривь, видно, редко улыбается старик, — Житья ведь от них не стало! В городе-то милиция, ГАИ, а тут — твори что хочешь и нет тебе никакой управы.
— Вы идите, а мне надо еще кролей накормить, — озабоченно проговорил Коляндрик, прислоняя шиферину к стене дома.
— Какой с тебя боец! — презрительно хмыкнул Иван Лукич, проводив его взглядом.
Геннадий взял черенок от сломанной лопаты, Николай — он был раздет до пояса — натянул безрукавку с надписью на груди «Спорт».
— Может, Катушкина Леонтия позвать? — кивнул на дом москвича Митрофанов, — У ево двустволка.
— Не хватало нам еще пальбы, — сказал Николай, — Как-нибудь и без оружия отобьем твоего барана…
— Ежели его еще на шашлык не пустили… — хихикнул от клеток Чебуран.
— Побыстрее, мальцы! — засуетился корявый, похожий на шкаф Иван Лукич, — И впрямь зарежут, гады, мово молодого барашка!
Барана не успели зарезать. Он блеял, привязанный к сосне, а два парня, стоя на коленях, разжигали костер. Это было непростительной глупостью: стояла сушь, кругом сухой лесной мусор, прямо над кострищем покачивались нижние ветви толстой сосны. Чуть в стороне к другим соснам были прислонены пять или шесть мотоциклов со шлемами на высоких рулях. На опушке слышались девичьи голоса, там росла земляника. Кроме двоих у дымящегося костра, на поваленной бурей сосне сидели еще трое. Передавая друг другу темную бутылку, они пили прямо из горлышка. Сквозь низкие молодые елки синело вдали озеро Гладкое. На берегу дном вверх с золотистой заплаткой на боку лежала лодка Геннадия. Он не успел еще просмолить новую доску.
Парни, как говорится, и ухом не повели, увидев прямо перед собой троих мужчин. Двое, моргая и покраснев от натуги, яростно дули на тлеющие головешки, а трое продолжали тянуть какое-то пойло из темной бутылки без этикетки. Одеты пестро, но все в белых с синим кроссовках. Лица равнодушные, скорее всего они напустили на себя безразличие, все длинноволосые, за исключением одного у костра, тот был бритоголовым. Голова вытянутая с впадинами на висках, удлиненный подбородок.
Геннадий подошел к костру и, небрежно оттолкнув парней, затоптал его кирзовыми сапогами.
— Кто же в такую сушь в лесу огонь разводит? — спокойно проговорил он. — Разве одни лишь кретины! Вы что, не читали при въезде в бор плакат: «Берегите лес от пожара!»?
— Одна маленькая спичка может уничтожить сотни кубометров леса, — в тон ему присовокупил Николай.
Митрофанов помалкивал, глядя на своего барашка.
Парни, лежа на мху и сосновых иголках, снизу вверх смотрели на Гену мутноватыми с похмелья глазами. Трое стали неторопливо подниматься с поваленного, проточенного жуками дерева. Один из них, бритоголовый, поудобнее обхватил бутылку пальцами.
— Живой мой барашек! — будто очнувшись, кинулся отвязывать свою животину Митрофанов, — Вы что же это делаете, мазурики?! — но в голосе его уже не было прежнего гнева, — Увели, будто тати, с луга чужого барана!
— У нас теперь, батя, все общее, — нагло заявил длинноволосый, — У тебя сколько баранов? Десять? А у нас ни одного…
— Заткнись! — шикнул на него бритоголовый. — Животина, папаша, была тут кем-то привязана, когда мы пришли сюда.
— Да забирай ты своего барана, — смекнув, как надо себя вести, заговорил и другой, — Блеет тут, понимаешь.
— Я люблю животных, граждане, — прыская от собственного остроумия, тоненьким голоском проговорил тот, что был у костра, те двое тоже поднялись с земли — Мухи не обижу. Я подумал, что это тот самый заколдованный барашек, который ищет свою сестричку Аленушку…
— То был козленок, дубина, — заметил бритоголовый, по-видимому, он был у них за старшего.
— Сестрица, сестрица, дай мне из колодца напиться, — пропел тонкоголосый и захихикал.
Баран, волоча за собой веревку, блея, кинулся прочь из леса. Вслед за ним с граблями в руке засеменил и Митрофанов.
— Получил назад свою собственность — и привет! — заметил Гена.
Увидев, что в лесу у погасшего костра остались лишь двое, пятеро парней повели себя по-другому: окружили братьев, бритоголовый передал бутылку волосатику, а сам, ловко подпрыгнув, с треском отломил толстый золотистый сук с ближайшей сосны. Подобрали палки и остальные.
— Мы вас сюда не звали? Чего приперлись? — заявил бритоголовый, — У этого куркуля с десяток баранов… Может, мы его надумали раскулачить.
— Костер растоптали, — подогревали себя и другие. — Слова разные нехорошие говорите…
— Подумаешь, мироеда тряхнули… — вступил в разговор и тонкоголосый, — У него и на роже написано: кулак и кулак!
— А вы знаете, кто такие были кулаки? — не выдержал Николай. Учитель все еще крепко сидел в нем. — Великие труженики земли русской. На них вся Россия держалась, а кучка негодяев их уничтожила, чем и обрекли страну на разруху и голод.
— А нам в школе толковали другое… — хихикнул тонкоголосый.
Николай знал, что справиться с ними будет нелегко, но можно, если брат не отступит. Когда-то в молодости им приходилось драться, как говорится, с превосходящими силами противника… Он бросил быстрый взгляд на Гену, тот незаметно кивнул, мол, я готов. Он сделал два шага назад и уперся спиной в толстый ствол, отполированный ладонями черенок выставил перед собой.
— Мы не любим тех, кто сует нос в наши дела… — искривив губы в злой усмешке и играя толстым суком, произнес бритоголовый, — Мы таких дядечек учим уму-разуму.
Чувствуя, как напрягаются бицепсы под безрукавкой, как приходит знакомое возбуждение, которое он испытывал на соревнованиях в армии, Николай легко уклонился от свистнувшей близко от его уха сучковатой палки бритоголового и одновременно нанес ему сильный удар в солнечное сплетение. Бритоголовый выпучил покрасневшие глаза и, под прямым углом согнувшись пополам, жадно хватал воздух широко раскрытым ртом. Повернувшись к несколько ошарашенным двум парням с палками в руках, Николай одного за другим мощными ударами кулаков свалил обоих на землю. Геннадий черенком отбивался от наступающих на него двух парней. На скуле у него вздулся красный желвак. Брат не мог так быстро уклоняться от ударов, как натренированный Николай. Правда, одного он тоже задел черенком по руке.
Николай даже точно не мог бы сказать, сколько все это продолжалось. Скорее всего не больше трех-четырех минут. Его позабавил бритоголовый: отдышавшись, он вдруг подскочил вверх и попытался нанести ногой каратистский удар в лицо. Но, видно, тренер у него был липовый. Уланов легко перехватил его ногу за кроссовку, рванул на себя и немного в сторону и бритоголовый с размаху зарылся в седой мох лицом. Дергая вывихнутой ногой, он жалобно завыл. Двое валялись прямо на черных углях, а пара, ломая кусты, бросилась бежать напролом из леса. Вслед за ними, что-то бормоча себе под нос, поползли и те двое, что нападали на Гену.
Тяжело дыша, братья смотрели друг на друга. Скула у Гены наливалась синевой. Ногой он наступил на темную бутылку, которую Николай ребром ладони выбил из рук волосатика, когда тот замахнулся на брата.
— Я смотрю, ты не утратил былых навыков, — сказал Гена.
— Ты тоже молодцом, — улыбнулся Николай. Ему дважды попало палкой: один раз по плечу, другой раз по бедру. — Устоял против двоих!
— Реакция не та, — ответил брат. — Водочка, она много мне навредила…
— Да и я пропустил пару ударов, — сказал Николай.
— Моя нога-а… — стонал бритоголовый, бросая на них полные ненависти взгляды, — Ладно, сволочи, сегодня вы нас, а завтра…
— Завтра не будет, — сказал Николай и подмигнул брату, — Давай сложим их мотоциклы в кучу и подожжем! Они ведь хотели спалить лес? Да и чужого барашка чуть было не порешили…
Когда они стали валить тяжелые машины одну на другую, а потом обкладывать сухими сучьими, бритоголовый с трудом поднялся на ноги и, держась за ствол, испуганно сказал:
— За это вы ответите… Я… Мы в милицию заявим!
— Вы же не боитесь милиции? Ведь вам все можно? — усмехнулся Гена, доставая из кармана куртки спички — Чего и нам бояться. А потом не мы, а вы запалили костер в сухом бору… Долго ли было огню перекинуться на ваши паршивые драндулеты?..
— Дяденьки, не надо! — раздался из-за кустов жалобный девичий крик, — Мы больше не будем, честное слово!
— Слышу голос… мужа! — рассмеялся Николай.
— Ну что, поджигать? — подмигнув ему, спросил брат и достал из коробка спичку.
— Дяденька, ну, пожалуйста, не надо? — подошла к Николаю невысокая белобрысая девчушка лет шестнадцати. Губы припухлые, глаза серые. — На чем мы уедем домой?
Уланов повернулся к бритоголовому, кусающему посеревшие губы. Глаза его сузились, острый подбородок еще больше вытянулся. Это Николай его подправил, когда тот козлом с вытянутой ногой прыгнул на него.
— Чтобы больше в наших краях и духу вашего не было! Слышишь ты, Бритая Башка?!
— Дяденька, ну, пожалуйста, не надо! — наступала на него девчонка. — Ну, хотите, я на колени перед вами встану? — Она бросила взгляд на прятавшихся в кустах парней — Да они сроду бы не зарезали эту бедную овечку… Мы просто пошутили!
— Я не слышу, что ты там бормочешь, — не обращая на нее внимания, смотрел в глаза бритоголовому Николай.
— Мало в округе турбаз? — выдавил из себя тот — Будто свет клином сошелся на вашем озере…
— Тут и рыба-то не ловится… — вставила настырная девица. Глаза ее неестественно расширены и блестят. Наверняка чего-то нанюхалась… После встречи с Алисой Уланов безошибочно научился распознавать наркоманов.
— Валите отсюда и молите бога, что легко отделались, — сказал он — Рокеры… Слово-то красивое, а ведь вы даже и не знаете, что это такое на самом деле!
— А что это — рокеры? — снова высунулась белобрысая.
— Прикусила бы язык, Милка! — метнул на нее свирепый взгляд бритоголовый.
— Ублюдки! — проворчал Геннадий, щупая вспучившуюся скулу. Он нагнулся, поднял бутылку, понюхал и с отвращением отбросил — Самогон. И похоже, что у Ивана Лукича разжились.
— То-то он так быстренько отсюда смотался вслед за своим бараном, — усмехнулся Николай. Взглянул на бритоголового: — Сколько он содрал с вас за бутылку?
— Червонец, — равнодушно ответил тот, — Цена известная.
— А ты хоть знаешь, болван, что здешний самогон на курином помете замешивают? — серьезно проговорил Гена — Шофер из леспромхоза, что дрова ему привозил, чуть не отравился.
— Еле откачали, — подтвердил Николай. Подобный случай и впрямь произошел месяц назад. Правда, Митрофанов клялся-божился, что самогон для расплаты с шофером купил в соседней деревне, а он, дескать, это зелье не гонит..
— Мы вас предупредили, ребята, — сказал Николай, — Знаем, что и лодку проломили вы.
— Да что вы! — воскликнула девушка, — Все теперь на нас…
— Держитесь подальше от нашей деревни, — вставил Гена.
— Мальчики! — обернулась к лесу девчонка, — Хватит прятаться — домой поехали!
На опушке их встретила Алиса. Оказывается, она все видела из-за кустов, за которыми пряталась.
— Подразмялись немного, братики, — с улыбкой сказала она. — А теперь пошли обедать. Сегодня щи из щавеля с яйцом.
— А на второе? — полюбопытствовал Геннадий.
— Жареный судак… как в лучших домах Лондона… — рассмеялась Алиса. — А на третье компот из урюка.
— Царский обед, — заметил Николай, незаметно потирая плечо.
Они не дошли еще до дома, как на пригорке, где начинался сосновый бор, послышался треск мотоциклов и красные и черные машины одна за другой выскакивали из леса и устремлялись по проселку прочь от Палкино. Алиса насчитала пять мотоциклов. Позади пригнувшихся к рулям парней сгорбились девчонки в джинсах и в разноцветных шлемах. Скоро вся эта пестрая трескучая кавалькада скрылась за высокими соснами.
— Но каков Иван Лукич-то! — не мог успокоиться Геннадий, — Из-за распухшей скулы рот его скособочился, — Всем миром навалимся… А сам первым задал деру из леса!
— Коля! — шепнула Алиса. — Здорово ты их… Я горжусь тобой!
Николай от этой драки не испытывал удовлетворения: велика заслуга — двум здоровым мужчинам раскидать подвыпивших юнцов! Милиция все больше устранялась от борьбы с хулиганами, участковый жаловался, что задержанных тут же выпускают из милиции. Мол, соблюдаем законность. И что же получается? От соблюдения этой самой законности выиграли хулиганы, воры, бандиты?.. По радио-телевидению только и талдычат, как возросла в СССР преступность, называют такие цифры, которые западным странам, где, якобы имеются социальные условия для преступности, и не снились. А кровавые преступления боевиков-экстремистов в южных и среднеазиатских республиках на национальной почве? Десятки жертв!..
— Гена, ты знаешь, на кого сейчас похож? — весело щебетала Алиса — На обиженного дромадера!
— На кого? — удивился тот.
— На верблюда, — рассмеялась девушка.
— Зато ты что-то нынче очень уж веселая, — буркнул Геннадий.
— Я рада, что вы турнули отсюда этих хулиганов.
— Я думаю, они еще заявятся сюда с подкреплением, — сказал Николай.
Коляндрик, оседлав конек крыши, заколачивал гвозди в серый поблескивающий на солнце лист шифера. Несколько десятков кроличьих клеток протянулись вдоль забора. Вся трава вокруг была выщипана. В огороженном оцинкованной сеткой загоне прыгали подросшие крольчата. Что бы там в мире ни происходило, крольчихи одна за другой приносили обильный приплод, скворцы уже вывели птенцов и покинули скворечники, ласточки с резкими звонкими криками носились над крышей. Наверное, Чебуран потревожил их.
Над зеленой низиной, в которой расположилась деревня, и огромным синим озером медленно плыли сугробы белоснежных облаков. Жаркое солнце позолотило их края, озерные чайки низко парили над самой водой. А с зеленых приозерных лугов тянуло волнующим запахом сухого сена и ароматом распустившихся полевых цветов.
Когда секретарша доложила, что в приемной писатель Сергей Иванович Строков, Михаил Федорович удивился: давненько работники искусства и литературы не заглядывали к нему. Другие времена, и теперь они сами решают все свои проблемы. Партийные органы не вмешиваются в их дела: упаси бог, в прессе упрекнут, что снова партия навязывает свою волю творческим работникам…
Строков — известный писатель, автор многих книг, награжден двумя или тремя орденами за заслуги в области литературы… Ему, кажется, за шестьдесят, раньше ведь награждали к каждому юбилею. Строков писал на современные темы, когда-то давно Лапин прочел в московском журнале его повесть, но мало чего запомнилось… Пойдет речь о творчестве писателя — и название-то не вспомнить. Обычно перед встречами с крупными литераторами Михаил Федорович просил инструктора подготовить ему бумагу с краткой характеристикой писателя, перечнем его книг. Писатели, артисты да и вообще творческие работники любят, когда начальство осведомлено об их работе.
Что же, интересно, привело литератора к секретарю райкома?..
Строков вошел в кабинет стремительно, энергично пожал руку, присел на предложенный стул. Лапин выбрался из-за письменного стола и уселся напротив. Это как бы устраняло официальность встречи. Писатель выглядит моложе своих лет, загорелое лицо, умные светлые глаза, в русых волосах мало седины. Он в белых брюках и синей сорочке с короткими рукавами. Мог бы для встречи с первым секретарем райкома и костюм надеть.
Разговор начался с погоды, дескать, трудно в июне-июле жить в большом городе: духота, автомобильная гарь, толпы приезжих на улицах. Строков рассказал, что летом живет на Псковщине на берегу большого озера, но вот неотложные дела привели его в Ленинград…
Лапин терпеливо ждал, когда он перейдет к этим самым делам. Со Строковым ему доводилось встречаться на отчетно-выборных собраниях в Союзе писателей на улице Войнова, он слышал резкие критические выступления Сергея Ивановича. Признаться, не понимал писателя: известен, книги выходят во всех крупнейших издательствах страны, печатается в журналах, кажется, член Правления СП РСФСР и СССР, состоит в редсоветах и редколлегиях журналов — чего ему еще надо?.. И сейчас наверняка пришел с какими-нибудь обидами, просьбами.
— Михаил Федорович, чем вы сейчас занимаетесь? — вдруг задал ему неожиданный вопрос Строков.
— Как чем? — не сразу нашел ответ Лапин и невольно перевел взгляд на большой письменный стол, на котором лежали всего-то две отпечатанные на машинке бумаги, — Без работы мы, дорогой Сергей Иванович, не сидим. Иногда домой возвращаюсь после десяти-одиннадцати вечера… Как еще жена терпит… — коротко хохотнув, счел нужным прибавить он.
— Это не праздный вопрос, — продолжал Строков, — То, что вы, партийные работники, теперь не вмешиваетесь в хозяйственные дела трудовых коллективов, — это хорошо! Пусть этим занимаются специалисты. Но вы ведь совершенно перестали заниматься и своими прямыми обязанностями — идеологией, культурой, издательствами, даже партийной печатью… Я разговаривал с вашим заведующим отделом, так он мне сказал, что мы, партработники, теперь ни во что не вмешиваемся, ничего никому не навязываем… Вы считаете это правильным?
— Что-то мы и делаем…
— Что именно? Вот я составил альманах молодых русских писателей. Подобрал туда талантливых ребят, предложил издательству, и знаете, что мне ответили главный редактор и заведующий отделом прозы? А фамилии-то у них какие! Один Владимир Куприн, второй Анатолий Добролюбов. Нарочно не придумаешь…
— Что же они вам сказали? — спросил Лапин.
— Не нужен им этот альманах. Не нужны молодые русские литераторы. У них своих при издательстве достаточно. Я стал толковать, что альманах очень современен, писатели затронули глобальные проблемы перестройки и так далее, но напоролся на полнейшее равнодушие. Заверил, что альманах будет мгновенно распродан, принесет издательству прибыль… Но и этот аргумент не сразил равнодушных чиновников от литературы. «Мы всегда даем прибыль, — заявили они, — даже выпуская серые книжки, и хозрасчет не прибавил нам, издателям, ни зарплаты, ни других материальных благ». Что же получается? Если раньше можно было обратиться в райком партии, обком, наконец, в ЦК, то теперь везде слышишь один ответ: мы ни во что не вмешиваемся, мы ничего никому не навязываем! Невольно возникает вопрос: зачем же вы вообще нужны? Получается, издатели теперь будут издавать не то, что государству выгодно, что читателям нужно, а лишь то, что им лично выгодно. Талантливому писателю и в голову не придет предложить взятку, а бездарь лишь со взяткой пробьется в издательский план. И редактору выгоднее иметь дела с бездарями, потому что они получают деньги «в лапу», без налогов и вычетов… А вы, партия, остаетесь в стороне. Я уж не говорю об огромном идеологическом уроне, который наносит подрастающему поколению такая серая, бездарная литература, которая сейчас потоком хлынула в издательства! А сколько сейчас выпускается диссидентской литературы! И журналы, и издательства печатают такую муть, порнографию. Причем все почти серо, бездарно, я уж не говорю о растлевающем влиянии подобной антилитературы на умы молодых людей. Я ваше невмешательство расцениваю как уступку делягам, взяточникам, литературным мафиям. Посмотрите, кто попал в перспективные планы? В основном — бездарные серые литераторы-групповщики, ну а чтобы покрыть их убыточные книги, включены в план детективы, исторические романы, конъюнктурные книги… Я понимаю, сейчас переходный период, издательства еще работают по старинке, как в годы застоя, да и люди там, как правило, сидят некомпетентные, пишут, что издательства скоро перестанут выпускать убыточные книги, редакторы будут нести материальную ответственность за их выпуск, но это все пока на бумаге, а в жизни все, как было, так и идет… Впрочем, стало еще хуже, потому что нет никакого контроля, все идет самотеком. Никто никому не подчиняется, никто ни за что не отвечает… Директора заискивают перед коллективом, боясь, как бы их не прокатили на конкурсах. Это ведь полный развал, Михаил Федорович! Он нигде не допустим, а в идеологии тем более. Почувствовав свою безнаказанность, слабость руководства, полное отсутствие контроля, рядовые работники издательств, не все, конечно, стали этим пользоваться в своих личных целях. Не подумайте, что я ретроград! Ладно, если бы они отвечали за издательскую политику рублем из собственного кармана, но ведь за все пока платит государство! Издатели до сих пор материально не заинтересованы в выпуске талантливых книг. Они получают зарплату одну и ту же за талантливую книжку или за бездарную, а вот если бы за плохую, не распроданную книгу издатели несли материальную ответственность, а за талантливую, популярную у читателей получали бы вознаграждение, все сразу бы изменилось… Когда же это будет?
Строков говорил логично, убедительно, чувствовалось, что все это его глубоко волнует. Лапин все ждал, когда он перейдет к личным неурядицам, это как-то было бы привычнее слышать, но писатель пока и словом не обмолвился про свои дела. Ну, а что он мог ответить ему? Наверное, прав, даже безусловно прав, но никто ему, Лапину, не дал права решать подобные вопросы. Вон Москва не может их решить, а что сделает он, секретарь райкома? Да, пожалуй, и секретарь обкома ничего не изменит… Съезд народных депутатов выявил в стране столько всяких недостатков в народном хозяйстве, и в строительстве, и в промышленности, транспорте, особенно в экологии, что не знаешь, за что в первую очередь и браться. Да и есть ли в нашем народном хозяйстве хотя бы одна отрасль, где все обстоит благополучно? Куда ни кинь, везде клин. Что он, Лапин, может сделать? Вот если бы Сергей Иванович попросил для себя лично помощи, он, Лапин, мог бы еще позвонить директору издательства и попросить разобраться… Конечно, директор может «разобраться» и не в пользу Строкова, но хоть что-то сдвинется с места. Еще по инерции многие руководители самых различных организаций считаются с мнением райкома и обкома, но и это самое мнение ой как осторожно нужно высказывать, чтобы тебя тут же не обвинили в командно-бюрократическом методе руководства… В этом стало модно партийных руководителей обвинять! Знал бы Строков, как сейчас трудно работать в райкоме, обкоме, да, наверное, и в ЦК. Старые методы руководства публично осуждаются в печати, на митингах, а новых, разумных никто еще не предложил…
— Наверное, не нужно было мне к вам приходить, — проницательно заметил писатель. — Но я — член партии, тридцать пять лет состою в ней. Знаю, что трудно сейчас вам, партийным работникам, ой как трудно! Многие уже не верят, что партия выберется из этого кризиса… Боюсь, что невмешательство партии в идеологию не приведет ни к чему хорошему. Хаос и анархия! Крушение идеалов, разгул нигилизма у молодежи, безхозяйственность, националистические настроения, опорочивание русского народа и его денационализация — все это не приведет страну к добру. Неужели нет у вас умных голов, чтобы что-то изменить и в первую очередь вернуть веру людей в целесообразность вашего существования. Пока-то вы еще есть руководящая партия. Проснитесь, дорогие товарищи, оглянитесь вокруг! Оттого, что вы умыли руки и закрыли на все глаза, ваш утраченный авторитет не восстановится. А то ведь можно подумать, что вы снова, как в далекие предреволюционные годы, ушли в глубокое подполье.
— Я и сам многого не понимаю, — вырвалось у Лапина. — Будет отменена шестая статья Конституции о руководящей роли партии в стране, будет многопартийность, но новое цепляется за старое. Устарелые догмы, по-видимому, мертвой хваткой держат партию, не дают ей ходу.
— Да-а, нет у нас теоретиков, философов, — согласился Строков, — А может, стоит честно и открыто признаться, что зашли в тупик? Не туда пошли еще в семнадцатом?
— Сергей Иванович, а как ваши творческие планы? — перевел разговор на другое Лапин. Слова Строкова падали на него, как кирпичи. И ведь возразить было нечего.
Строков нехотя рассказал, что его новый роман о перестройке, о литературной мафии ни одно издательство не желает публиковать. Откровенно говорят, что не допустят сор из избы выносить! А Союз писателей СССР давно уже сам превратился в помойку.
— Отдайте в идеологический отдел обкома почитать, — предложил Михаил Федорович.
— Вы же ни во что не вмешиваетесь! — усмехнулся Сергей Иванович, — Зачем же вас отвлекать от… дела. Хочу издать его в кооперативном издательстве «Нева». Но разве это тираж для книги — пять-десять тысяч экземпляров?
— Есть такое издательство в Ленинграде? — вырвалось у Лапина.
Строков посмотрел на него, улыбнулся и ничего не ответил. Наверное, подумал, что такие-то вещи секретарь райкома должен бы знать… Но Михаил Федорович ни от кого не слышал про издательский кооператив «Нева». Позже он выяснил, что такой действительно существует, но не в его районе, а где-то в Купчино.
Сергей Иванович поднялся со стула, прошелся по кабинету, выглянул в окно. На широком белом подоконнике лежали желтые солнечные полосы. Сухощавый, с впалыми чисто выбритыми щеками, писатель производил впечатление уверенного в себе человека, однако в некоторой сутулости широких плеч угадывались усталость и разочарование…
Это тоже новое, что посетитель первым поднимается со стула, обычно он, Лапин, давал понять, что аудиенция закончена. Строков ему понравился, чувствуется, что это искренний человек, надо будет дома в прихожей посмотреть на полках, наверняка, есть его непрочитанные книги… Дело в том, что последние годы о Строкове почти не писали в литературных изданиях и ленинградских газетах и журналах. А читать необходимо было тех, про кого в «Литературке» хвалебные рецензии пишут, кому премии дают… Тут нельзя было ударить перед вышестоящим начальством в грязь лицом, вдруг спросят, мол, как понравился последний роман того или иного прославленного прессой писателя?.. Честно говоря, Михаил Федорович и не пытался разобраться в идущей уже долгие годы литературной борьбе, слышал, что существует в Ленинграде мощная группа, которая все контролирует, но как-то не принято было говорить о ней. Больше того, обкомовское начальство предупреждало, чтобы на писательских собраниях не поднимать эти вопросы, не давать слово литераторам, которые могут усугубить эти писательские распри. Да и потом как-то всерьез не верилось, что в Ленинграде есть литературная мафия… Ведь совсем недавно это словечко было применимо лишь к капиталистическому миру… Как же так получилось, что они, партработники, проморгали возникновение этой самой мафии? Ведь были сигналы от писателей, были письма и на тех же самых писательских собраниях выступали некоторые литераторы и откровенно говорили о засилье групповщины, которая переросла в мафию… Знали в райкоме, горкоме, обкоме про нездоровую обстановку в ленинградском отделении Союза писателей, знали, но предпочитали молчать, не задевать групповщиков. Может, потому, что как раз групповщики-то и входили в руководящие органы писательской организации. От них поступала в партийные органы вся информация о жизни этой организации, а уж секретари правления не скупились опорочивать неугодных группе людей. У главарей были имя, авторитет, о них писали, их награждали, они участвовали в общественной работе — возглавляли разные благотворительные организации. Была у них поддержка и в Москве. И постепенно в обкоме создалось мнение, дескать, лучше не трогать эту склочную организацию, пусть себе варятся в своем собственном котле… Менялись партийные руководители, а отношение к писательской организации оставалось прежним. Все, кто были против групповщины, ею же объявлялись склочниками, сутягами, а то и просто ненормальными людьми.
— Альманах должен выйти, — прощаясь, сказал Строков, — Поверьте, там отобраны талантливые произведения. Не за себя прошу — за них, молодых русских писателей. Ведь если так и дальше пойдет, то скоро молодые литераторы отучатся по-русски писать. Ведь прославляются в печати книги, написанные не русским языком, а суррогатом национального языка. Безликим, серым языком, как бы переводом с западно-европейских языков. Даже появился термин «русскоязычная литература». А то, что эти книги не читаются, издателей мало тревожит… Да я вам об этом уже говорил.
Лапин записал в настольный блокнот название альманаха, сделал пометку позвонить в издательство — оно находилось в его районе и распрощался с писателем.
Строков ушел, а Михаил Федорович, остановившись у окна, по привычке стал смотреть на медленно текущую мимо здания райкома толпу. Сколько их, людей, людишек! И у каждого что-то свое на уме. А что именно, теперь не так-то просто разобраться… Падает авторитет правоохранительных органов, новым сотрудникам приходится расплачиваться за страшные преступления сталинско-бериевских убийц. Преступность возрастает, а приговоры все мягче… Увидел он и Строкова, влившегося в многоликую толпу. Лицо озабоченное, редкие светлые волосы челкой спускаются на высокий загорелый лоб. Остановившись на краю тротуара, он поднял руку, но такси проскакивали мимо. Ленинградцы жалуются, что таксисты вконец обнаглели и везут лишь туда, куда им выгодно, кооператоров, которые платят не торгуясь. Больше того, арендуют на весь день машину и та иногда часами стоит у какой-нибудь захудалой конторы, а счетчик тикает… Наконец возле писателя остановились «Жигули». Нагнувшись, Сергей Иванович переговорил с водителем и быстро залез внутрь. Машина, помигав сигналом поворота, влилась в поток.
Лапину искренне хотелось помочь Строкову, но как это сделать, не нарушая указаний начальства? А указание таково: не лезть в писательские дела, не давать им повод упрекать нас в командном методе… Прав Строков, скоро на партийных работников плевать будут… Что же такое не сработало в этой перестройке, что она вышла из-под контроля и обратилась против партии?..
Он через секретаршу вызвал свою машину и без звонка поехал в издательство. Удивленный директор — они были знакомы давно, когда-то вместе работали в райкоме комсомола, — пригласил завредакцией Анатолия Ивановича Добролюбова и главного редактора Владимира Николаевича Куприна. Действительно редкое сочетание! Добролюбов был пенсионного возраста, худощав, черноволос, с тусклым невыразительным лицом и бегающими хитрыми глазками, Куприн — невысокого роста, лет пятидесяти, розоватое лицо его было чем-то недовольным, нет-нет он вдруг морщился, будто у него коренной зуб схватывал. Позже директор сказал, что у главного редактора такая уж привычка. Он морщился при беседах с авторами, правда, старался с ними как можно реже встречаться — с писателями любил общаться Добролюбов. Этот сам немного пописывал, был составителем альманахов и сборников, в общем, считал себя литератором, и ему нравилось заворачивать авторам рукописи, напористо критиковать их творчество. Было видно, что он от всего этого получал прямо-таки садистское удовольствие. Любил и подчеркнуть, что прохождение рукописи в издательстве и заключение договора зависит главным образом от него. Это заставляло рядовых литераторов заискивать перед ним.
А Куприн предпочитал получать высокую зарплату и ничего по возможности не делать. Должность у него номенклатурная, бояться ему нечего, особенно в нынешние времена; рукописи он не читал, полностью передоверяя всю работу по художественной редакции Добролюбову.
На вопрос директора — крупного мужчины с толстыми склеротическими щеками и выпирающим животом — как обстоят дела с альманахом молодых прозаиков, составителем которого является Строков, завредакцией приосанился, бросил на секретаря райкома пугливый взгляд и как по писаному затараторил таким же тусклым и невыразительным, как и он сам, голосом:
— Альманах «Русское слово» мы не будем издавать. Во-первых, в нем воспевается старая, дореволюционная деревня, заметно чувствуется ностальгия по раскулаченному крестьянству, критикуются колхозы, якобы отбившие у крестьян охоту к сельскому труду, естественно, осуществляются партийные методы руководства… Во-вторых, почти все авторы употребляют областнический, якобы, народный русский язык, ничего общего не имеющий с сегодняшним изысканным литературным языком, примеры которого нам дают такие яркие писатели, как Трифонов, Катаев, Рыбаков.
— И сопроводительная статья самого Строкова вызывает у нас большие сомнения, — тягучим сипловатым голосом вставил Куприн, — Слишком уж он нажимает, мягко говоря, на русский патриотизм, любовь к березкам, пространно толкует об утрате русского национального языка, засоренного, на его взгляд, современными крупными литераторами нерусской национальности.
— Мы, Михаил Федорович, интернационалисты и, особенно сейчас, когда так обострились национальные вопросы, не можем распространяться о русских, России, утрате национальных традиций, культуры… — подхватил Добролюбов — Интернационализм нам нужен, а не плач по утраченным национальным сокровищам.
Лапин вспомнил, с какой горечью Строков как раз и говорил о том, что в издательствах даже само слово «русский» безжалостно вычеркивается из рукописей, а выпячивается обтекаемый, аморфный термин «советский». Но никто ведь не предлагает латышам, эстонцам, казахам, грузинам писать на советском языке, а почему-то только русским писателям вменяется это в обязанность…
Директор издательства Леонид Ильич Балуев, взглянув на Лапина, счел нужным вставить:
— Я просмотрел альманах, по-моему, там все нормально. Кстати, теперь острой критикой застойных порядков никого не удивишь. А молодые писатели как раз и критикуют российскую безхозяйственность, раскрестьянивание крестьянина… Об этом много говорилось и на первом Съезде народных депутатов.
— Вы просмотрели, а я все внимательно прочел, — возразил Добролюбов, — Весь альманах пронизан настроениями, близкими журналу «Наш современник», а мы не должны допустить брожения в среде ленинградских литераторов. Зачем нам головные боли? Читали в «Огоньке» обращение руководителей творческих союзов? Они ратуют за интернационализм, критикуют все проявления русского национализма, которые тоже имеют место у нас. Возьмите хотя бы «Память»…
— А что, есть авторы альманаха, состоящие в «Памяти»? — поинтересовался секретарь райкома.
— Я не берусь этого утверждать… — замялся Добролюбов. Куприн при упоминании «Памяти» снова сморщился, даже глаза прикрыл, — Насколько мне известно, ни один ленинградский литератор не состоит в этом шовинистическом обществе.
— Еще нам этого не хватало! — выдавил из себя Куприн.
— Я был пару раз на митингах «Памяти», ничего криминального не заметил, — сказал Михаил Федорович — Говорят о памятниках, старинных зданиях, о национальном самосознании, а неуместные провокационные выкрики некоторых экстремистов сами же и обрывают. По-моему, «Память» как-то присмирела, стала покладистой, а вот сионистские группировки обнаглели куда больше «Памяти», сеют смуту в народе. Особенно среди интеллигенции. Рабочих-то им не сбить с толку. Хотя на выборах в Верховный Совет кое-чего и добились: порядочно протащили туда своих ставленников.
Добролюбов даже тонкогубый рот раскрыл, услышав такое от секретаря райкома: он привык слышать от партийцев совершенно другое. Вон как вся печать обрушилась на «Память», а сионистов очень редко задевают, разве что, как говорится, пощекочут нежно перышком под мышкой. У нас давно уже повелось: любое проявление у других национальностей национального самосознания приветствуется, поддерживается, а когда русские заговорят о своем праве на равенство в братской семье народов, о национальном самосознании — это сразу объявляется проявлением шовинизма, национализма, «ласкового» фашизма и другого «изма». Выходит, русским нужно сидеть как мышам под лавкой и в тряпочку помалкивать?..
Разговор со Строковым породил большие сомнения в правоте партийной политики в национальном вопросе в душе Михаила Федоровича. Работая в райкоме, он как-то привык себя считать вне нации и впрямь слово «русский» редко произносилось на собраниях, в докладах — все больше «советский». Но ведь он русский человек! И видит, как русская национальная культура приходит в полный упадок в Ленинграде да и не только в Ленинграде… Выходит, Строков прав: у нас существует мафия, которая всю культуру, литературу, искусство держит в своих руках? А куда же они, партийные деятели, смотрели? Тоже боялись слово «русский» произнести: как бы их не обвинили в шовинизме… И только на Съезде народных депутатов, где даже некоторые депутаты из других республик прямо говорили о бедственном положении русского человека в стране, о его полном бесправии, о денационализации целого народа, о подмене его национальной культуры суррогатами, для Лапина на многое открылись глаза… И если он в чем и мог себя всерьез упрекнуть, так это в близорукости. Видел, что творится в идеологии, культуре, искусстве, но закрывал глаза, как делали и все другие партийные руководители. И в благодарность за все это та же самая мафия, которая народилась на их глазах и при их негласной поддержке, набрала силу, она же и повела яростную борьбу против своих благодетелей…
Все это необыкновенно явственно открылось для Лапина. Конечно, многое разъяснил Строков, но разве раньше, в годы застоя не говорили ему об этом русские интеллигенты, которые приходили в райкомы, в обком, писали в ЦК, но их никто не слушал? А мафия быстренько приклеивала им ярлыки националистов, антисемитов, шовинистов… А какой партийный работник будет всерьез прислушиваться к мнению «анти»?
Вот и получилось, как в старой поговорке: за что боролись, на то и напоролись…
Глядя на равнодушные лица издателей, Михаил Федорович подумал, что выкладывать им свои — пожалуй, их можно назвать революционными, — мысли не имеет никакого смысла. Эти люди мертвой хваткой держатся за вбиваемые им в головы десятки лет замшелые догмы, а может, и сами куплены этой самой всесильной мафией, которая умеет через Москву влиять даже на высоких партийных руководителей. Теперь он вспомнил, что работали в отделах культуры райкомов, обкома люди, которые открыто говорили об опасном положении на идеологическом фронте в Ленинграде, но их как-то незаметно и быстро убирали с этих постов: переводили на другие должности, забирали вроде бы с повышением в Москву, а на их место приходили удобные мафии люди…
Не только Строков и Съезд народных депутатов перевернули многое в сознании Лапина — сын Никита тоже внес свою лепту… Подавив глубокую обиду, Михаил Федорович часто в последнее время беседовал с сыном и, кажется, стал его понимать.
— На съезде многие депутаты говорили, что в это тревожное время нам нужно объединяться, пропагандировать интернационализм… — дошел до его сознания голос Куприна — А такие писатели, как Строков, призывают к национальной розни… Мы ведь завернули его роман «Круг». И альманах близок по духу этому роману с националистическим душком.
— Если бы мы выпустили роман Сергея Строкова и этот альманах, — сипло вторил ему Добролюбов, — то потом было нам не расхлебать, нас заклевали бы другие писатели.
Директор Балуев сидел и молчал. Когда-то его слово было решающим, а теперь он предпочитал помалкивать, не ссориться со своими работниками, а то ведь могут и поставить вопрос о его пребывании на этом посту. Уже такие случаи были в городе. У коллектива теперь большие права, а вот у Строкова, оказывается, нет никаких прав.
— Дайте мне почитать этот альманах «Русское слово»? — попросил Лапин.
Он видел, как переглянулись Куприн и Добролюбов. Кислая гримаса уж в который раз исказила острое треугольное лицо главного редактора. Балуев сидел с непроницаемым лицом. Видно было, что ему на все наплевать, он с трудом сдерживал зевоту. Наверное, вчера крепко поддал… Выло известно, что Леонид Ильич большой любитель выпить. Вон и физиономия у него с багровым оттенком. А с выпивающим человеком всегда легче ладить. У пьющего нет идеалов. Еще и тогда в райкоме комсомола Балуев злоупотреблял спиртным. Хвастал, что может выпить «килограмм» и пройти по половице, не пошатнувшись… Тогда много выпить и уметь держаться на людях считалось в среде партийных и комсомольских работников особенно ценным достоинством. Такой руководитель вряд ли погорит, попадет в милицию или в вытрезвитель…
— У вас зубы болят? — спросил Лапин у сморщившегося, как соленый гриб, Куприна, — Лечиться надо, Владимир Николаевич.
На лице главного редактора промелькнул испуг, он заулыбался и проворковал:
— Здоров я, Михаил Федорович. И зубы в порядке…
— Толя, принеси первый экземпляр, — распорядился директор и перевел удивленный взгляд на секретаря райкома: «Неужели ты и вправду будешь читать эту муру?..».
С двумя толстыми папками под мышкой Михаил Федорович спустился с четвертого этажа на улицу, где его ждала черная «Волга». Ослепительное солнце сразу припекло обнаженную голову, проносящиеся мимо машины обдали запахом отработанных газов, да и матерчатое сиденье было горячим, как сковородка, — «Волга» стояла на солнечной стороне.
— В райком, — по привычке сказал Лапин, но когда машина тронулась, неожиданно для себя переиначил: — Поехали, Владимир Тихонович, в Зеленогорск, а? Может, найдем подходящее местечко и выкупаемся! Что, мы не люди?
— Тогда уж лучше на дачу, — резонно заметил пожилой шофер.
— Вот и всегда так, Владимир Тихонович! — рассмеялся Лапин, — Выскажешь какую-нибудь новую идею, а тебя тут же поправят… Валяй на дачу, только, пожалуйста, опусти стекло, а то спечемся на такой жаре.
Очередной налет мотоциклистов состоялся через две недели после той схватки в лесу. На этот раз они нагрянули в Палкино поздно вечером в субботу. Пронзительный вой и треск мотоциклов разбудил Геннадия и Чебурана. Николай с Алисой находились в Ленинграде, должны вот-вот вернуться. Мотоциклы рычали на разбитом проселке прямо под окнами, слышались хохот и пьяные выкрики юнцов. Когда они, наверное, в пятый раз прогрохотали мимо дома, Снегов не выдержал и в майке и трусах, разъяренный, выскочил наружу. Коляндрик сделал вид, что спит, даже повернулся лицом к стене. Была светлая лунная ночь, ярко сверкали голубые звезды, внизу серебристо блестело озеро. В нем отражалась луна. Он слышал, как на крыльцо своего дома вышел Иван Лукич, выматерился и снова исчез в сенях. Геннадий вернулся в избу, стащил Чебурана с кровати, сказав, чтобы вооружился ухватом. Очевидно, увидев Геннадия — Коляндрик держался в тени крыльца — мотоциклисты, притормозив напротив дома, закричали:
— Эй, кооператоры-арендаторы, выходите, мы с вами тут потолкуем!..
— Не связывайся с ними, Гена, — прошептал Чебуран. Он тоже был в синей майке и широченных сатиновых трусах. Ноги кривые, с большими ступнями, — Без твоего братика они нам морды запросто начистят.
Снегов, слушая крики и мат, соображал, что же делать. Ведь эти подонки могут слезть со своих трещоток и разгромить крольчатник. Маленькие кролики разбегутся по лугам, и их вовек не поймаешь! Коту под хвост весь полугодичный труд… Злость на молокососов волной поднималась к самому горлу. Ну почему он в прошлом году сдал в милицию свое охотничье ружье? А теперь беззащитен перед этим хулиганьем. Их носится по улице на мотоциклах не меньше десятка. В лунном свете блестят круглые шлемы, сверкают никелированные рогатые рули, наглых рож не видно. Что же делать?.. Он бросился к сараю, ухватил длинную жердь, приготовленную для забора, но что он один против этой шумной. пьяной оравы? На Коляндрика надежда плохая, он спрячется на чердаке, затаится, как мышь. Этот тихоня не любит драк, скандалов, да и изрядно трусоват… Эх, был бы дома Николай!
— Выходи-и, чертов каратист! — орали, сгрудившись у калитки, мотоциклисты, однако пока с машин не слезали. У некоторых сзади сидят девчонки. Их и отличишь только по выбивающимся из-под шлемов волосам… — Мы тебя ощипаем, как вшивого куренка…
И громкий смех. Видно, на этот раз они подготовились. Двое, что у самой калитки, размахивают какими-то лязгающими штуками, скорее всего велосипедными или мотоциклетными цепями. Геннадий слышал, что такое оружие у подобных банд давно в ходу. Насмотрелись, сволочи, иностранных фильмов в видеосалонах! И рядятся под заграничных рокеров, и вооружаются так же. Будь у них оружие, наверняка устроили бы пальбу, пьяным ведь море по колено. Показывают юных бандитов и убийц по телевидению, даже дают интервью с ними, мол, расскажите, как все было. «Ну, как было… ну, да, ударил ножом, мне его рожа не понравилась!». Или что-либо в этом роде. А юристы пространно рассуждают о социалистической законности, гуманных приговорах, а все это почему-то оборачивается против честных, пострадавших людей, а не преступников. Интервью у жертв не берут.
Затрещал штакетник, целая секция старательно поставленного ими забора рухнула прямо на теплицу с огурцами. Разодралась полиэтиленовая пленка, которую он, Снегов, не вдруг купил в Новгороде. Если это он еще стерпел, то когда два соскочивших с машин парня в касках бросились в огород и стали втаптывать пленку в грядки с таким трудом выращенных огурцов, Снегов не выдержал. Будто подброшенный пружиной, он молча кинулся с высоко поднятой жердью на мотоциклистов. Взревели моторы, но он успел двоих в шлемах с забралами свалить на дорогу. Под ними яростно ревели мотоциклы, крутились колеса, слышался мат, во всю эту трескотню вплелся звонкий девичий крик. И тут совсем рядом багрово полыхнуло, раздался оглушительный выстрел, точнее, дуплет. Мотоциклисты с ревом, сбивая друг друга, попытались удрать, но на узком проселке между домами трудно было всем разъехаться. Упали еще два мотоцикла. Снегов, с растрепанными волосами, тоже матерясь, размахивал длинной жердью, пинал ею парней. Упавшие мотоциклисты, бросив машины, уползали к изгородям, потом вскакивали и исчезали в ночи, только слышался топот. Убегали кто куда, в сторону старой кузницы и озера. На дороге остались два мотоцикла, под одним из них, который ближе к опрокинутому забору, лежал мотоциклист в кожаной куртке и негромко стонал. Оглянувшись, Геннадий увидел Ивана Лукича с дымящейся двустволкой в руках. Он был в длинном брезентовом плаще с капюшоном, из-под которого выглядывали босые ноги в кальсонах со штрипками.
— Из ружья? Неужто в них? — остывая, покачал головой Снегов. Хоть и было у него зло на этих негодяев на мотоциклах, но стрелять бы в них он, конечно, не стал…
— В луну я выпалил, — ухмыльнулся сосед, — Вижу, громят, паразиты, твой огород, ну и пульнул!
Из сеней выглянул Чебуран, зябко передернул узкими плечами, взглянул на дорогу, где, придавленный машиной, ныл мотоциклист.
— Че, никак, одного уложили? — равнодушно спросил он.
В ночи вдалеке трещали мотоциклы, желтые лучи фар шарили по проселку, выхватывали взъерошенные кусты, красноватые стволы сосен.
— Ну и времена пошли, — послышался встревоженный голос Леонтия Владимировича Катушкина. Он подошел поближе, в руке у него — грабли на длинной деревянной ручке. — Как в гражданскую… Правда, раньше банды выскакивали из леса на лихих конях, с саблями наголо… А теперь шпана на мотоциклах.
Еще несколько соседей стояли у своих домов, негромко переговаривались, кое-где попыхивали огоньки папирос.
— Пойду гляну, кто там помирает, — направился к мотоциклисту Чебуран. Вскоре послышался его удивленный хрипловатый возглас: — Люди добрые, да это, никак, девка!
Снегов подошел к мотоциклу, рывком поднял его, прислонил к столбу с заржавевшим отражателем никогда не горящей уличной лампы, нагнулся над девушкой в джинсах и смятом сбоку красном металлическом шлеме, всмотрелся в заплаканное лицо, присвистнул:
— Ба-а, знакомые лица!
Он узнал ту самую белокурую девушку, что готова была встать перед ними на колени, когда они грозились сжечь в лесу сваленные в кучу мотоциклы. Из-под шлема выбивались белые с лунным блеском длинные волосы, глаза казались глубокими и черными. Она перестала всхлипывать, пощупала придавленную ногу.
Геннадий поднял ее, девушка ухватилась за его руку, заглянула в лицо:
— Я говорила им, идиотам, что не надо все это затевать… — вдруг быстро затараторила она. Да разве послушаются? Налили глазища самогоном и помчались сводить счеты…
— А ты-то чего с ними прикатила? — спросил Геннадий. — Как тебя мать-то отпустила на ночь глядя с этой шпаной?
— Я сама мать! — с достоинством произнесла девушка. — У меня четырехлетняя дочь.
— Врешь ведь! — не поверил Снегов, вглядываясь в юное, с блестящими глазами личико девушки, — Ты что же, родила в пятом классе? Самая молодая мама в стране? Я слышал про таких, но вот увидеть довелось впервые!
— Не в пятом, а в десятом. Мне двадцать лет, арендатор-кооператор! — с нотками обиды в голосе произнесла девушка.
— Чего плакала-рыдала? — спросил Геннадий.
— Мне левую ногу придавило этой штукой… — кивнула она на лежащий на обочине мотоцикл. — Да не от боли я плакала — от обиды. Удрали, жалкие трусы, и меня бросили.
— На съедение арендаторам-кооператорам, — в тон ей ввернул Снегов. После благополучно окончившейся битвы он чувствовал себя победителем, вон, даже трофей есть.
— Ты не печалься, Гена, — заметил Леонтий Владимирович. За разоренную теплицу сдерешь с них, что полагается… И не вздумай трещотку отдавать. Это твой трофей. Пусть его забирает участковый, он с них и штраф за потраву получит.
— Это верно, только вместях, — поддакнул Иван Лукич.
— Говоришь, мама с дитем, а по ночам ездишь с хулиганами, — прищурившись, взглянул на девушку Катушкин.
— Среди них есть и хорошие ребята, — бойко ответила она. — Мутит воду этот… — она прикусила язычок, — Есть один у нас заводила.
— Спасибо, Иван Лукич, — поблагодарил Снегов — Не пугни ты их из ружья, кто знает, как бы все обернулось.
— Соседи все-таки, — буркнул сосед.
— С этой… напастью нужно вместе бороться, — прибавил Катушкин.
Все разошлись по своим домам, хлопнули двери, и снова стало тихо. Чебуран загнал мотоцикл в сарай, запер его на большой висячий замок.
— Что же с тобой-то делать, юная мама? — почесал голову Геннадий. — Ты ведь тут тоже вроде трофея…
— Есть у вас йод и бинт? — девушка высоко завернула штанину и рассматривала длинную царапину на тонкой белой ноге.
— Пошли в дом, сказал Снегов, — А если бы этот дядя из ружья в тебя грохнул? Во тьме не видно, кто хулиган, а кто… маленькая мама…
— У меня есть имя, дядя Гена, — осадила его девушка. — Меня звать Лена. А мамой пусть уж зовет меня дочь Ада.
Геннадий дал ей йод, упаковку с бинтом, помог перебинтовать ногу у колена и завязать тесемки, Коляндрик вынес в сени таз с водой, в котором она перед этим тщательно с мылом промыла царапину.
— У вас ведь живет синеглазая красотка из Ленинграда? — сказала Лена — Манекенщица или артистка? И этот высокий, который наших мальчиков, как котят, раскидал в лесу?
— Пойдем, я покажу, где тебе переночевать, — грубовато сказал Геннадий, — А утром сдам тебя участковому… Вы мне причинили урону минимум на сто рублей.
— Я тоже пострадавшая, — ничуть не испугалась Лена. — И потом, ты сам сказал, что я — твой трофей.
— Бойкая ты на язык…
— Неужели вы женщину обидите? — насмешливо произнесла она. — Воюйте с мальчишками, а я тут с боку припеку. Трофей и больше ничего!
В темноте Снегову пришлось взять ее за руку. Ладошка у нее была маленькой и теплой, да и вся она кругленькая, крепкая, как репка. Это он еще там, в лесу, заметил. И слишком уж говорливая… Неужели не врет? И впрямь у нее дочь Ада?..
На чердаке лампочка перегорела, а в комнатке на письменном столе была лампа. Здесь Николай вечерами работал. На столе остались папки, несколько рукописей, журналы и газеты. Включив Свет, Геннадий кивнул на широкий диван-кровать.
— Вот тут и располагайся на ночь, маленькая мама.
— Меня звать Лена, — сказала она. Впрочем, без всякой злости. Осмотрелась и заметила: — А комнатка уютная… Чувствуется женская рука. Здесь спит ваша синеглазка?
— Спокойной ночи, Лена, — буркнул Снегов и, притворив за собой дверь, спустился вниз.
— Я думал, ты останешься там… — хихикнул Чебуран. — С твоим симпатичным, завоеванным в честном бою трофеем.
— Не болтай, — оборвал Геннадий, укладываясь на свою жесткую койку, — И ляг на бок, герой, от твоего храпа не заснуть.
В комнате стало тихо, лишь слышно было, как ворочался Геннадий.
— А она ничего, — после некоторого молчания произнес Коляндрик, — Ну, не такая красивая, как Алиска, но тоже ничего.
Снегов не ответил.
Два дня Геннадий занимался оборудованием летней кухни, он прорезал широкое окно в приземистом сарае, где раньше лежали стройматериалы, настелил пол, обил стены древесной плитой, провел электричество. Ему помогал Коляндрик, когда не был занят кормежкой кроликов. Алиса почти каждый день ходила в лес за ягодами: щедро высыпали земляника и черника, малина еще не созрела. В саду поспевала черная смородина. В этом году будет много яблок, ветви уже сгибаются от пока еще небольших матово-зеленых плодов. Этого следовало и ожидать, видя, как буйно цвели в мае все яблони. После обеда Алиса затевала варку варенья. Душистый запах витал в доме, заглушая застарелую вонь сигарет.
Николай оборудовал себе место для работы прямо в саду на лужайке: поставил квадратный стол, табуретку, рукописи, чтобы не разлетались на ветру, придавливал гладкими камнями. Раздевался до плавок и в тюбетейке и солнцезащитных очках работал. По ходу солнца на безоблачном небе передвигал табуретку вокруг стола, чтобы загар распределялся ровно. Однако ноги плохо загорали. В яблонях чирикали воробьи, в скворечники с мелодичным журчанием влетали стрижи. Дождавшись, когда скворцы покинули с выводком домики, они тут же их заняли. Ласточки притихли, видно, сидят на яйцах. Июль был жарким, лишь несколько раз над Палкиным прошли грозовые тучи с дождем. Правда, ливень был столь обильным, что на глинистых дорогах до сих пор кое-где не высохли лужи с запекшейся по окраинам грязью. Разрушенную мотоциклистами теплицу брат так и не стал восстанавливать, лишь окопал грядки да снова посадил в землю выдернутые тонкие стебли огуречной рассады с небольшими листьями.
Участковый, которому отдали брошенный мотоцикл, обещал найти хулиганов и заставить их возместить нанесенный ущерб. Лену Гена почему-то не стал впутывать в это дело. На следующее утро после налета мотоциклистов он долго с ней разговаривал у клеток, после завтрака проводил до автобусной остановки. Вернулся задумчивый, больше курил у сарая, чем занимался делом. Видно было, что голова у него занята другим, отвечал невпопад. Николай в шутку спросил брата, не влюбился ли он в доставшийся после схватки «трофей», но тот не поддержал разговор. В пятницу он тщательно побрился у засиженного мухами зеркала, побрызгал на щеки одеколоном, который прятал от Коляндрика в кухонный шкаф за кульки с вермишелью.
— В город собрался? — поинтересовался Николай: обычно брат брился в субботу или воскресенье после бани.
— Одичали тут мы… — уклончиво ответил он, — Раз в неделю бреемся. Ходим в рванье.
Перед ужином надел новую рубашку с узким воротником, светлые джинсовые брюки и синюю полотняную куртку на молнии. На ноги натянул огромные кроссовки, которые он здесь еще ни разу не надевал. Причесался у зеркала и, ничего никому не сказав, ушел в сторону большака, где в поселке Заболотье останавливался рейсовый автобус.
Занятый рукописью, Николай и внимания не обратил на сборы и уход брата, а востроглазая и любопытная Алиса, выскочив из сеней с длинной деревянной ложкой, измазанной в горячем фиолетовом черничном варенье, сказала:
— Куда это наш Гена намылился? Весь такой чистенький, красивый… На свидание, что ли?
— Да вроде бы тут не к кому, — рассеянно ответил Николай, правя карандашом рукопись.
— Может, он в Новгороде завел подружку! — тут же откликнулся Коляндрик. Он кормил накошенной на лугу у озера травой кроликов. На круглом, загорелом до черноты лице хитрая улыбка. Чебуран почему-то очень близко принимал все, что касалось сердечных дел братьев. Никогда не имевший своей семьи, не испытавший женской ласки, он с болезненным любопытством наблюдал за развитием отношений Николая и Алисы. Кстати, девушка не стеснялась его и охотно рассказывала про свои прошлые приключения. А тот ей признался, что никогда в жизни не пробовал наркотиков. Алиса пообещала ему привезти из Ленинграда для пробы папирос с марихуаной, но Николай строго-настрого запретил ей это делать. Не хватало, чтобы законченный алкоголик стал еще и наркоманом. И тогда Алиса — она всегда старалась выполнять свои обещания — преподнесла Коляндрику флакон одеколона «Эра».
— А что? — сказала Алиса, облизывая ложку, — Наш Гена — завидный жених! Не пьет, работяга, каких поискать, умен, правда, молчалив, но говорят же, что молчание — золото?
— В тихом омуте черти водятся, — вставил Чебуран. Он открыл дверцу клетки и бросил кроликам охапку зеленой травы.
Геннадий вернулся через полчаса с Аленой и малолетней белокурой девочкой в коротеньком платьице и высоких белых сапожках. На пушистой голове у нее — голубой бант.
Коляндрик, прижимая к груди траву, стоял у клеток с разинутым ртом, Николай поднялся с табуретки и пригладил ладонью волосы, а Алиса тут же бросилась к ним навстречу, что-то сказала незнакомке и нагнулась к девочке, задравшей к ней белую глазастую головенку.
— Какая хорошенькая! — восторженно заговорила Алиса. — Как тебя звать? Уж не Красная ли Шапочка?
— Ада-а… — протяжно ответила девочка. — Покажи мне кроликов?
— Лена с дочкой поживут у нас, — скупо обронил Геннадий, закуривая.
Вот, значит, для кого он готовил помещение! Лицо у брата умиротворенное, серые глаза чуть прижмурены, глубокие морщинки у крупного носа разгладились — он и впрямь сейчас выглядел женихом.
Алиса с Леной и девочкой, повозившись у клеток, отправились к озеру. На правах хозяйки Алиса вызвалась первым делом показать им Гладкое. На ходу бросила Геннадию:
— А она ничего… эта Леночка!
— Ну, ты даешь! — подошел к нему Коляндрик, — А я-то думаю, чего он второй день в сарае колотит!
— Та самая? — спросил Николай. Он слышал от них про схватку при луне и про переночевавшую наверху девушку.
— Пусть поживут, — попыхивая папиросой, сказал брат, — В городе сейчас тоска несусветная.
— Тоска? — переспросил Николай. Мысли у брата явно разбегаются…
— Она говорит, ну, эта Ленка, что связалась с ними со скуки, — продолжал брат. — Этот Родион, которого ты приложил в лесу, ну, бритоголовый… Так она с ним была. А теперь, говорит, точка! Трус и балаболка. Кстати, его, Родиона, и дочка ее — Адка — не любит.
Николай вспомнил свою первую встречу с Алисой… Тоже была странная компания, был дружок Никита, была драка в подвале его дома. Как похоже все у них складывается с братом! Правда, его Лена не наркоманка и у нее уже дочь…
— Не ожидал я от тебя такой прыти…. — покачал головой Николай.
— Никак, осуждаешь? — покосился на него брат.
— Упаси бог! — рассмеялся Николай, — Наоборот, рад за тебя. Девушка…
— Какая она девушка? — перебил брат, — Маленькая мама…
— Я хочу сказать, она… мне понравилась. Симпатичная и все такое..
— Правда? — внимательно посмотрел ему в глаза Гена. — Ты же с ней и двумя словами не обмолвился.
— Первое впечатление не обманывает…
— Дочка сиротой растет, — сказал Гена, — Этот подонок, который ее соблазнил, как узнал, что беременная, ей тогда было пятнадцать, так из города удрал… Студентом, кажется, был. Она записала в метрику отчество деда.
— Ты что же, ей предложение сделал?
— А чего тянуть-то? — улыбнулся брат, — Женитьба — это всегда кот в мешке. Она мне приглянулась, вроде я ей тоже, чего же еще? Сказала, что деревню и сельский труд любит. Что у ней там в Новгороде за работа была? Вкалывала на трикотажке. Шила мужские трусы и нижние рубашки. Родители живут в Великих Луках, вообще-то она от них не зависит. Все время подчеркивает, что самостоятельная. И дочь вот воспитывает.
— И что же, она согласна за тебя?
— Не гожусь в женихи? — ухмыльнулся Гена.
— Как-то очень уж все скоро у вас…
— Зато ты не торопишься! — поддел брат. — Дождешься, кто-нибудь уведет под венец из-под твоего носа Алиску. Такие девочки на дороге не валяются…
Возможно ли такое? Слова брата заставили Николая всерьез задуматься о своих отношениях с Алисой. Пока она рядом, как-то не думалось о том, что может что-либо измениться. Несколько раз он заводил разговор о женитьбе, но как-то все это походило на шутку. Алиса заявляла, что замуж пока не стремится, ей и так хорошо с ним, да и вообще, что изменит штампик в паспорте? Теперь молодые люди легко сходятся и расходятся и брак — это пустая формальность… Вот раньше, когда он был освящен церковью, — это другое дело.
— Обвенчаемся в церкви… — помнится, шутливо заметил он, — И поп наденет нам на пальцы кольца.
— А вера? — спросила Алиса. — Церковный брак лишь тогда долговечен, когда муж и жена в бога верят, в таинство священного брака.
— Ты многого от меня хочешь… — рассмеялся он, — Мне с самого рождения внушали, что бога нет, а я, чтобы жениться на тебе, должен вот так сразу в него и поверить?
— Никита вот поверил… А он — умный парень.
— Ну и выходи за него замуж! — в сердцах сказал он, уязвленный напоминанием о Никите. — Станешь попадьей или как… там? Матушкой?
— А что? — поддразнила Алиса. — Это заманчиво.
После этого они ни разу не заговаривали о женитьбе.
Но Николай очень привязался к девушке, знал, что, если она снова исчезнет, он будет ее искать и обязательно найдет, а тогда… Что будет тогда, он не знал. Одно дело Алиса уходила к своим друзьям-наркоманам, а другое, если она уйдет совсем… Но и принуждать ее выйти за него замуж он не мог. Не в его это характере. Видно, так уж исторически сложилось, что предлагая девушке руку и сердце, юноша полагает, что одним этим делает ее счастливой…
— Ну так что? — проговорил Гена, — Может, сыграем сразу две свадьбы? При нашей бедности это будет не так накладно.
Снегов — человек практический. У него на первом плане дела, потом лирика. Если она вообще для него существует. Вон как деловито подготовился к встрече своей Лены! Ничего не забыл, даже раскладушку для маленькой Ады притащил в комнатушку. Кстати, она получилась вполне уютной.
— Алиса не такая покладистая, как твоя Лена, — уронил Николай, — На эту тему не хочет и разговаривать.
— Тут важно выбрать подходящий момент, — тоном умудренного опытом семьянина проговорил брат, — Что у Лены? Неустроенная жизнь — раз! Рано стала мамой — два. Паскудник, который ее обрюхатил, сбежал из города, даже институтом пожертвовал — три. Этот бритоголовый ублюдок на себя-то не может заработать, да и какой из него муж? И отец ребенка? У него ветер в башке и не сегодня-завтра в тюрягу за свои художества угодит. Лена все это понимает. Ну а я…
— Работяга, уже в возрасте, самостоятельный, да и мужчина из себя ничего, не урод… — стал перечислять Николай.
— Зато ты у нас красавчик! — обиделся Гена.
— Я тебе от всей души желаю счастья! — искренне сказал Николай. Гена действительно заслуживал счастья. Столько лет было выброшено на ветер! Уж теперь и Николай поверил, что он больше никогда не скатится в черное пьянство. И сам понимает, что это был бы конец. Полный крах всем его начинаниям. А женитьба на молодой женщине с ребенком еще больше укрепит его в раз и навсегда принятом решении больше не пить. Сколько раз при нем накрывали стол, бренчали стаканами, бутылками, а он потягивал лимонад и только улыбался на предложения захмелевших приятелей пригубить, размочить…
С озера вернулись Алиса, Лена и маленькая Ада. Девочка влезла в своих белых сапожках в болотную грязь, выпачкала платьице, даже на круглом белом лице появились коричневые пятна. Николай повнимательнее рассмотрел девушку, хлопочущую возле дочери. Она пониже Алисы, более округлая, полная, с высокой грудью. Совершенно белые волосы на концах завиваются в колечки, лицо круглое, с несколько удивленным выражением, небольшие серые глаза. Почему ему, когда он увидел ее впервые, показалось, что девушка накачена наркотиками? Светло-серые глаза у нее чистые, зрачки острые, ничуть не расширенные. Белые ресницы явно подкрашены, а припухлые губы придают ее юному облику детскость… Неужели ей двадцать лет? Или даже двадцать один? Николай никогда бы не дал больше шестнадцати-семнадцати. Да и Алиса выглядит моложе своих лет. Это что, свойство всех невысоких девушек?
Алиса мокрым полотенцем вытерла девочке лицо, сняла с нее сапожки, а потом и платьице. Ада вприпрыжку побежала к клеткам с кроликами.
— Можно я их травкой покормлю? — не оглядываясь, крикнула она.
— Тут травы-то вокруг не осталось, — заметил Геннадий, влюбленно глядя на Лену, — Эти молотилки… — он кивнул на клетки у забора — Весь день жрут… э-э, кушают!
Гена грубоват, неласков, может, Лена перевоспитает его? Наверное, и Алиса об этом подумала, потому что, переглянувшись, они улыбнулись.
— Как тут у вас хорошо! — сказала Лена — Я ведь тогда… толком ничего и не рассмотрела.
— С мотоцикла-то! — хмыкнул Геннадий. — Да еще ночью… Твои дружки почему-то, как летучие мыши, появляются тут в сумерки.
— Ты меня все время будешь ими попрекать? — бросила на него сердитый взгляд Лена.
— Да я так… к слову, — сконфузился Гена.
— И Коля такой же, — вступила в разговор Алиса. — Тоже частенько вспоминает моих бывших знакомых…
Николай промолчал. Он смотрел, как девочка, наклонив от усердия набок пушистую голову, просовывает через оцинкованную сетку пучки лука, сорванного с грядки. У нее даже ротик открылся. Кажется, прожорливым кроликам пришлось это не по вкусу: они фыркали и отворачивались от горького угощения.
Алиса явно была рада новой подруге. Они с Леной почти ровесницы и даже немного походили друг на дружку: обе невысокие, беленькие, подвижные. Вот только глаза разные: у Алисы огромные, синие, а у Лены небольшие, серые. Да и вид у Лены попроще.
Усевшись за свой стол — нужно было заканчивать правку рукописи и отвозить ее в Ленинград, — Николай, крутя шариковую ручку в пальцах, размышлял: почему так сложно стало найти подругу жизни? Слова-то какие старомодные! Теперь, пожалуй, так и не говорят: «подруга жизни!». Неужели для того, чтобы прийти к извечному своему назначению — стать женой, матерью, хозяйкой дома, современной девушке нужно пройти все то, что выпало на долю Алисы? Кто в этом виноват? Пишут, показывают по телевидению проституток-школьниц, которые предлагают себя за деньги, одежду, косметику… Может, те, кто читает про это, смотрит кино-телевизор, вместо того, чтобы осудить ровесниц, стремятся им подражать?.. Вон на экранах кинотеатров появился фильм про валютных проституток, так больше всего в очередях за билетами стоят совсем юные девушки. Посмотрят, наберутся опыта и станут тоже себя продавать?..
Кто же это наслал на современную молодежь самое настоящее проклятие? Попраны все законы чести, совести. Женственность, нравственность, чистота — все это стало отжившими символами, как рыцарство, благородство, достоинство. А тут еще эта страшная проказа XX века — СПИД! Может, он остановит так модную у молодежи всех стран свободную любовь? Об этом с тревогой пишут ученые, журналисты, литераторы. Почти в каждой повести, рассказе затрагиваются молодежные проблемы, но кто читает сейчас назидательные произведения? Юноши и девушки идут в кинотеатры, где показывают эротические, почти порнографические фильмы, валом валят в видеосалоны и там набираются опыта… Но то, что кажется заманчивым и красивым на экране, в жизни оборачивается грязью, венерическими заболеваниями и трагедиями. Обратил внимание Уланов и на то, что молодые люди в последние годы стали сбиваться в многочисленные группы, где личность, индивидуальность нивелируется, исчезает. В группах царят жестокие законы круговой поруки, коллективного насилия, хамства, пренебрежения к обществу. Кучей-то легче справиться с любым, кто встанет на пути, а почувствовав свою силу, юнцы еще больше обнаглели. В их среде вожаками и главарями подавляются все проявления человечности, нравственности, милосердия. В общем-то, неплохие ребята в организованной группе превращаются в стадо баранов, которыми жестокой рукой с кнутом управляли «пастухи». Чем ты раскрепощеннее, циничнее, наглее, тем ты достойнее в этой компании. Сталкиваясь с группами юнцов, Николай не раз убеждался в их духовной опустошенности, ничтожестве, у них даже лица одинаковые, пустые, незапоминающиеся… Зато в куче они — сила! И им нравится эту силу демонстрировать всем, кто не с ними. Не только нравится, они находят в этом садистское удовольствие. Уже не раз было, что западная мода или какие-либо другие веяния, докатываясь до нас, принимали самые уродливые формы, будь это одежда, музыка или иного рода искусство. Причем столь уродливые формы, что буржуазные идеологи, породившие эти явления, с негодованием открещиваются от них… Что это, отсутствие культуры? Или традиций? Кто-то уж очень сильно постарался, чтобы наша молодежь позабыла свою национальную культуру, свои корневые традиции. Но вот кто? Об этом пишут пока намеками… А может, и нет здесь никакого злого умысла? Просто весь мир изменился, изменились и мы, лишь наши набившие всем оскомину установки и догмы остались прежними? В них все зло? Отжившим, дряхлым истинам, навязанным народу убогими идеологами, давно уже никто не верит, а новых не придумали?.
Детский крик прервал размышления Уланова: Ада, вытянув вверх пальчик, рыдала:
— Меня-я кролик укуси-ил! Противный…
— Я ему покажу! — сорвался с места Геннадий — Который? Мы ему сейчас голову оторвем!
— Не надо! — сразу успокоилась девочка и подула на палец, — Мне уже не больно…
Гена подхватил девочку, высоко подбросил вверх, так что пухлые белые ножки мелькнули над его головой, и бережно поймал. — Еще раз! — весело потребовала Ада. — Высоко-о — высоко-о! До самого неба!
— Вот это мой громоотвод! — показала Алиса на высокую конусообразную кучу с деловито ползающими по ней рыжими муравьями, — Когда у меня на душе кошки скребут, тоска накатывает, я прихожу сюда, смотрю на суетящихся мурашей, слушаю лес, и все как рукой снимает.
— Они ведь кусаются, — брезгливо глядя на муравейник, заметила Лена.
— Меня не кусают.
Алиса уселась на поваленное, с отвалившимися ветвями дерево, а Лена опустилась на пенек, подальше от муравейника.
— Я маленькая разоряла их с мальчишками, — вспомнила она, — Разворошим палкой, они забегают как сумасшедшие, с желтыми яйцами, а мы смотрим и смеемся… Мальчишки говорили, что на муравьиные яйца хорошо рыба клюет.
— Это жестоко… — глухо произнесла Алиса.
— Что жестоко?
— Разорять чужие дома… Будто война или землетрясение.
— A-а, Гена говорил, что у тебя несчастье…
— Давай помолчим? — не глядя на нее, сказала Алиса. — Ты умеешь слушать лес, небо?
— Я умею молчать, — усмехнулась Лена.
Над березовой рощей по одному им известному маршруту небесными ладьями проплывали белые с темными подпалинами облака. Их легкие почти прозрачные тени касались кудрявых вершин берез и зеленых пик сосен и елей. Солнце не пробивалось сквозь густую листву, однако желтые разнокалиберные пятна были разбросаны повсюду: на бурых прошлогодних листьях, на белых стволах берез, даже на черных пнях. Солнечные зайчики шевелились, как живые, перепрыгивали с места на место, будто играли в пятнашки. С озера доносился негромкий плеск весел, наверное, рыболов ищет в заглубине уловистое место.
Девушки только что выкупались, и волосы их еще не обсохли. Поверх купальников на них почти одинаковые ситцевые сарафаны. Лена оказалась неплохой портнихой: привезла из дома материал, швейную машинку и часами строчила на ней. Ада со дня рождения носила платьица, сшитые матерью. Лена шила для себя, не отказывалась обслуживать и подруг. Похвасталась что сшила на продажу несколько пар летних джинсов.
— Теперь чем уродливее внешний вид, тем моднее, — сказала она — Посмотри, какие куртки из «варенки» шьют, брюки, рубашки!
Алиса ничего на себя из варенки не надевала. Ей эта мода не нравилась, а вот Ушастик и Длинная Лошадь охотились за костюмами из пятнистого белесого материала.
— Я рада, что у вас все хорошо с Геной, — сказала Алиса. Она подобрала с земли острый сучок и отколупывала им подопревшую кору на бревне. Муравьи, сновавшие рядом, тут же устремлялись на обнаженную часть ствола и обследовали его в поисках мелких насекомых.
— Хорошо? — усмехнулась Лена — Ты считаешь, что прозябать в глухой деревушке с арендатором — это счастье? Пока обхаживает меня, помалкивает, а потом запряжет в работу. У него ведь планы наполеоновские: заделать пасеку, взять в колхозе телят или поросят, развести гусей-уток… Да он меня скоро превратит в свинарку или доярку!
— Про коров он вроде ничего не говорил… — улыбнулась Алиса.
— Мужчина он будто неплохой и к Аде относится хорошо, — продолжала Лена. — Но ты же сама видишь — на первом плане у него работа! С раннего утра допоздна гнет спину на участке. Даже в праздники не отдыхает! Бывает, за день со мной и десятком слов не перемолвится.
— Коля тоже часами сидит над рукописями, — вставила Алиса.
— Николай — интеллигент, а Гена — мужик, крестьянин.
— Не скажи, Коля тоже сельской работы не чурается! Когда все у них наладится…
— Я таких мужиков знаю, — перебили Лена. — Одно наладит, за другое возьмется, потом за третье… У него какая-то жадность к земле, а ведь городской человек! С высшим образованием. А пашет и пашет… Вон высох весь, а руки как наждак.
— Зачем же ты согласилась за него замуж? — спросила Алиса.
— А, да надоело с этими молокососами вожжаться, — небрежно ответила, Лена. — У них вообще ничего за душой нет. Пустота! Носятся на своих трещотках и думают — они пуп земли. Гена — серьезный человек, работяга, а они — бездельники и тунеядцы.
— Ну а другие?
— Ты думаешь, так-то просто выйти замуж с ребенком? — взглянула на нее Лена. — Были у меня… разные. Женщиной-то я стала в пятнадцать лет. Никто не верил, что Ада моя дочь. А Снегов даже не спросил, чья она, говорит, беру тебя вместе с дочерью, и будет она мне как родная. Ты заметила, Адка не отходит от него? Он на озеро — она за ним, помогает кроликов кормить, за цыплятами ухаживать. Только и слышишь от нее: «Дядь Ген, дядь Ген!».
— Скоро будет папой называть, — вставила Алиса.
— Конечно, ребенку нужен отец, — вздохнула Лена. — Я это давно поняла.
— Ну, а любовь?
— Любовь? — уставилась на нее Лена. — А что это такое? Когда я в десятом классе таскала по городу брюхо, я возненавидела всех мужиков на свете! И с тех пор ни разу не влюблялась… Мужчины были, я знаю, что многим нравлюсь, хотя и не такая красивая, как ты… А с этими… что на мотоциклах, так это от скуки, честное слово! Люблю я прокатиться с ветерком. Да и сама могу за рулем. Родион научил. Пожалуй, этим и подкупил меня. Не боялся даже на шоссе давать руль…
— Я тоже не любила, Лена, — сказала Алиса, глядя, как муравьи вытаскивают из дырочки ствола белесого червячка с коричневыми ножками, — Не знаю и сейчас, люблю ли. Что-то заржавело во мне после смерти родителей. Жили люди, и вдруг за несколько секунд ни дома, ни людей, ни города. Страшно это.
— По телеку показывали, — покивала Лена. — Волосы дыбом… У меня старший брат по пьянке в позапрошлом году погиб. Свалился зимой с моста через Мету. Головой об лед… А ему и было двадцать три.
— А как тебе Коля? — вдруг спросила Алиса.
— Такого мужчину, как Николай, можно полюбить… — ответила Лена. — Только тоже весь в своей работе. Это надо же на солнцепеке просидеть весь день с ручкой в руке! Он что, писатель?
— Правит чужие рукописи. Готовит их для печати.
— И хорошо за это платят?
— Не знаю, я не спрашивала.
— Он тебя любит, — убежденно сказала Лена. — Это сразу видно.
— Наверное, и Гена тебя любит.
— Не думаю, — отмахнулась Лена. — Гена любит работу, а уж потом все остальное… Есть такие одержимые.
— Это хорошо.
— Кто знает, кто знает… — протянула Лена. — Очень уж он по-деловому предложил мне выйти за него. Да и какая может быть любовь после двух встреч? Я расплакалась перед ним, стала жаловаться на свою бабью долю — думала, ведь он меня вместе с мотоциклом сдаст в милицию… А он вон как все повернул! Мне и отступить уже было некуда…
Лена надолго умолкла, наблюдая за муравьями, волокущими в свой дом червяка. Алиса выковыривала из ноздреватой дырки второго. Тишина обступила их со всех сторон, не слышно птиц. Облака ушли, и ярко-голубое небо смотрело на них в прорехи меж вершинами высоких берез. Волосы на головах молодых женщин распушились, у Алисы рассыпались по загорелым плечам, а у Лены скрутились у шеи в тугие белые колечки.
— А и вправду твой муравейник будто завораживает, — нарушила затянувшееся молчание Лена, — Я тоже сюда буду приходить, ладно?
— Чудачка ты! — улыбнулась Алиса, — Тут муравейников полно.
— Послушай, Алиса, у тебя нет… этой травки? — спросила Лена — Чего-то покурить захотелось.
— Я больше в эти игры не играю, — помрачнела Алиса. Это ведь Коля меня вытащил из ямы… Скоро полгода, как не курю и таблеток не глотаю.
— Мы иногда у костра курили, — вздохнула Лена. Родион где-то доставал… В общем-то, гадость, но бывало и в охотку. Как-то все кажется в другом свете: мысли текут свободно, на все тебе наплевать, ничего не боишься.
— Не привыкай, Лена, — посоветовала Алиса. — Я знаю, что это такое. Всего на час удовольствия, а потом на неделю кошмара. Много и таких, которые стали калеками, инвалидами… И погибали, конечно.
— И ты все это прошла?
— Я не хочу об этом вспоминать, — помрачнела Алиса. — Если на то пошло, я чуть законченной наркоманкой не стала из-за ленинаканской трагедии. Мне жить не хотелось. И все равно: лучше петля, чем наркотики. Ну, ладно, у меня было горе, а тебе-то все это зачем?
— Да так, побаловаться… — смутилась Лена — Я даже толком и не запомнила, что мы курили. Маковую травку и всякую смесь, а Родион — у него бритая голова — даже натирал макушку дихлофосом! Ну, которым клопов травят. И балдел… И другие ребята брили макушки и прикладывали туда тампоны с разной гадостью, даже с клеем «Момент». Разводили в стакане зубной порошок, пасту и пили. Даже жидкий гуталин лакали!
— Такая красота кругом, а мы об этом… — Алиса даже плечами передернула от отвращения. — Выходи, Лена, замуж за Геннадия. За ним будешь, как за скалой. А остальное все приложится… И эта любовь придет. Хоть раз в жизни, но должен человек испытать это чувство.
— Странно… — вздохнула Лена — Столько мечтала о замужестве, уже и надежду потеряла — иначе не связалась бы с этой бандой на колесах, — а когда мне сделали предложение, заколебалась… Почему так?
— Ты меня спрашиваешь? — посмотрела ей в глаза Алиса — Я ничего не знаю, Лена! Я не знаю, кто я, зачем живу на белом свете. Я бы вышла замуж за Колю, но боюсь, что принесу ему только несчастье! В деревне я тоскую по городу, а в городе по деревне. По вот этой березовой роще, муравьиной куче! Озеру Гладкое… Был такой случай: я встретилась с одним из тех, с кем, как ты говоришь, балдела… Никита Лапин. Умный, начитанный паренек и из себя ничего. Он, кстати, тоже покончил с наркоманией, а употреблял побольше меня… Так вот, если бы он мне предложил выйти за него замуж, я пошла бы.
— А кто он?
— Студент. Учится в духовной семинарии.
— Попом будет? — ахнула Лена. — Ну и дура ты, Алиска! Надо было додавить его! Знаешь, сколько попы денег получают? Твоему Коле столько и не снилось. А как красиво они одеваются, и попы никогда своим… попадьям не изменяют. Это у них — великий грех!
Алисе вдруг стало скучно. Она встала с бревна, отряхнула подол сарафана, отшвырнула сучок Лена, широко раскрыв заблестевшие глаза, смотрела на нее снизу вверх. Из-под сарафана выглядывали ее круглые коленки. На маленьком чуть вздернутом носу несколько веснушек. Такая молодая и меркантильная… Возможно, жизнь у нее была трудная. Одна воспитывала дочь: родители у нее молодые, не захотели себя обременять ранней внучкой… Сразу после школы пошла работать на трикотажку, а когда Ада подросла, определила ее в детсад, лихорадочно стала наверстывать упущенное!
— Коля как-то мне признался, что только здесь, в деревне, он чувствует себя счастливым, — произнесла Алиса, провожая взглядом траурницу — большую черно-бархатную бабочку с желтой каемкой по краям крыльев.
— А ты? — спросила Лена, тоже вставая с пня и отряхивая сарафан.
— Мне с ним хорошо, — ответила Алиса.
— С ними со всеми хорошо сначала, — тоном умудренной женщины заметила Лена, — А потом — разочарование. Уже не таким и умным кажется, выявляются разные недостатки, а если еще и хамит, значит, пришла пора расставаться.
— Мне это не грозит, — улыбнулась Алиса.
— А мне? — сбоку взглянула на нее Лена.
— Не знаю, — честно ответила Алиса — Гену я меньше видела.
Они молча дошли по тропинке вдоль озера до дома: Алиса впереди, Лена чуть сзади. Узенький лоб у нее под белыми кудряшками был нахмурен. На скошенном лугу выросла небольшая копенка, на ней сидела ворона. При их приближении она с недовольным карканьем тяжело взлетела. И еще долго косила круглым блестящим глазом-горошиной. На озере виднелись две лодки с рыболовами. Их разделяла узкая коса с высоко поднявшимся камышом. Распустились лилии и кувшинки, на широких маслянистых листьях, будто впаявшихся в тихую кофейную воду, макая длинное туловище, отдыхали большие сиреневые стрекозы.
— Счастье в деревне?.. — за спиной Алисы проговорила Лена. — Это когда у тебя в городе квартира. Тут ведь с тоски подохнешь… Ладно, сейчас лето, солнце, озеро, а осенью, зимой? Наметет сугробы выше окон, не проехать, не пройти… Белое кладбище. И весь день крутись с ухватом у русской печи.
— Гена говорил, зимой тут красиво, тихо, и на лыжах можно кататься… И Коля толкует, что у природы все времена года прекрасны. Может, попробовать?..
— Отпуск проведу здесь, а там видно будет, — думая о своем, сказала Лена — Мне так хотелось замуж! Казалось, предложи — за черта бы выскочила, а как до дела дошло, так что-то засомневалась…
— Я тебе тут, милая, не советчик, — не оборачиваясь, ответила Алиса. У нее у самой точно такая же проблема.
Укрывшийся в густых прибрежных кустах парень в зеленой куртке с вышивкой на груди наблюдал, как Геннадий, Чебуран и Николай отплывали на лодке от берега. По тому, как у них не было удочек, он сообразил, что отправились сети проверять. Это надолго, часа на полтора-два. День был облачный, в той стороне, где пряталось солнце, клубились пока еще не созревшие до темной синевы разрозненные тучи. В разрывах между ними кроваво багровело небо. Чайки низко вились у косы. Порывистый ветер рябил воду, негромко плескалась в пологий песчаный берег накатывающаяся с плеса голубоватая волна. Снегов в болотных сапогах налег на корму, толкая осевшую лодку на глубину. Николай помогал ему веслом. Под ногами у них блестел большой полиэтиленовый мешок, на носу растопырилась изогнутыми ржавыми проволочинами кошка, которой на глубине зацепляют сеть, чтобы поднять верхний край на поверхность.
Парень лежал на траве, лениво отмахиваясь от комаров пахучей веткой, совсем рядом проскакала светло-желтая с черными пятнами на спине лягушка. У ног его валялись несколько окурков, один даже дымился. Тут же лежала пустая бутылка из-под вина. В нее заползли несколько муравьев и, наверное, опьянев, застыли на стекле, едва шевеля усиками.
Когда зеленая, видно, недавно покрашенная лодка отплыла от берега на порядочное расстояние, парень, прячась за баней, по колючей стерне направился к дому, на ходу он вырвал из сметанного стога клок сена и, присев, тщательно очистил почти новые кроссовки от налипшей черной земли. Стащил с бритой головы зеленую измятую панаму, которые носят на юге солдаты, и засунул ее в карман куртки. Толстогубое узкое лицо его с голубыми блеклыми глазами было хмурым. Озираясь, он толкнул низкую калитку и направился к крыльцу. Черно-белая кошка сиганула со ступенек к сараю.
— Родион! — услышал он удивленный возглас: в проеме сарая, где в загородке похрюкивал чистый золотистый боровок, стояла Лена с пустым ведром. — Ты? Здесь?
— Я — ладно, вот ты что тут делаешь? — грубовато спросил Родион, в сердцах пнул ногой алюминиевую миску с водой.
— Тише, Аду разбудишь, — сказала Лена, бросив взгляд на пристройку с одним широким застекленным окном, занавешенным желтой шторкой.
— Вот что, Ленка, — сказал Родион — Забирай девчонку и сматываемся отсюда, пока они… — он взглянул на узкую синюю полоску озера, видневшуюся сквозь кусты. — Браконьерничают! Эх, надо бы им сети порезать!
— А чего это ты командуешь?
— Никак в этого малохольного пьяницу Генку втюрилась? — хмыкнул Родион, — Он же тебе в папеньки годится.
— А ты мне — в сынки, — усмехнулась Лена. — Предлагаешь снова носиться с тобой на мотоцикле и людей пугать? Если бы ты знал, как вас все ненавидят. Дождетесь, что с палками и ружьями будут у околицы встречать, когда издалека услышат треск мотоциклов.
— Вон как ты заговорила… — протянул Родион. Он прислонился к крыльцу и, сузив светлые глаза, в упор смотрел на Лену. Толстые губы кривились в злой усмешке. — Значит, понравилось борову помои носить, за вонючими кролями прибираться… Что ты еще? Обеды им варишь? Рыбу жаришь? Или вкалываете на них в две смены с этой… лупоглазой из Питера?
— У Алисы красивые глаза, дурачок, — улыбнулась Лена. — Она скоро вернется — ушла за малиной.
— Разорить бы это осиное гнездо… — окинул усадьбу неприязненным взглядом Родион. — Павлик стольник штрафу в милиции заплатил из-за них. Высчитали за эту дурацкую теплицу! А так бы мотоцикл не вернули.
— Сначала штраф, а потом суд и тюрьма, — заметила Лена. — Ну чего ты, Родион, мутишь мозги этим желторотым балбесам? У тебя есть специальность — сантехник…
— Думаешь, мне доставляет радость ковыряться в чужих сортирах? Заменять ржавые батареи, чинить сопливые краны?
— Сантехники сейчас зарабатывают больше инженеров, — деловито продолжала Лена — Одна моя знакомая из Ленинграда рассказывала, что сантехники там тысячи зарабатывают. Гребут деньги лопатой. Чтобы кран переставить, берут десятку… Если бы ты захотел, мог бы накопить на кооперативную квартиру… А ты купил мотоцикл, кожаную куртку и носишься на этой трещотке с ребятишками, как угорелый! Как же, самый старший из них! Атаман!
— Раньше тебе нравилось с нами кататься.
— Дура была!
— И когда мы барашка заарканили, хихикала и в ладошки хлопала..
— Мне теперь стыдно, что я была с вами, — вздохнула Лена. — Какое-то затемнение в мозгах… Разве вы живете? Одни гадости людям делаете. Вот увидишь, когда-нибудь не в воздух выпалят из ружья, а в вас.
— Вот что, Ленка, хватит мне нотации читать, — еще больше нахмурился Родион. Но чем злее становился он, тем добродушнее становилась физиономия: толстые губы как-то не вязались с холодным выражением его голубоватых глаз. Но Лена знала, что Родион злопамятен и жесток. Даже в любви… Она не раз ходила с синяками на руках и ногах, с искусанными губами. Может, и решение остаться со Снеговым в какой-то мере было продиктовано желанием расстаться со своенравным, легко впадающим в бешенство Родионом. Скорый на расправу, он кулаками подчинил себе пятнадцати-шестнадцатилетних мальчишек, насмотревшихся заграничных фильмов в видеосалонах, где вооруженные американские рокеры и гангстеры лихо носились на мощных мотоциклах и терроризировали окрестное население…
— Тебе двадцать лет, Родион! — не сдавалась Лена. — Пора уже опомниться, взяться за ум..
Он неожиданно шагнул к ней, цепко схватил повыше локтя полную обнаженную руку и крепко сжал. Губастый рот его хищно приоткрылся, показав белые острые зубы.
— Ты заткнешься, сука, — прошипел он.
— Я сейчас закричу! — пригрозила она, морщась от боли — Отпусти, слышишь?!
— Ори, все равно не услышат… — коротко хохотнул он, но руку отпустил. На ней отпечатались его пальцы.
— Что тебе надо от меня? — кусая нижнюю губу, спросила она.
— Чтобы ты забрала свою девчонку и уехала отсюда со мной, — чуть смягчил он тон. — Все равно тебе скоро на работу. Я забуду про этого арендатора и все у нас будет по-прежнему.
— По-прежнему, Родя, уже никогда не будет, — возразила Лена — Я старше тебя почти на два года и у нас будущего нет. Да и какой из тебя отец Ады? Ты ее ведь ни разу по имени-то не назвал… Да и она тебя боится.
— На тебе никто и не собирается жениться…
— Почему никто? — прервала она. — Гена мне сделал предложение.
— Не смеши! — фыркнул он. Однако по лицу его пробежала тень — Ты отсюда нарежешь через месяц-два. Как будто я тебя не знаю!
— А вдруг не сбегу? От хороших людей не уходят, Родя. Я здесь себя человеком почувствовала.
— Ну, тогда я спалю их… фазенду, Изаура! — деланно рассмеялся он.
— Не советую связываться с ними, — сказала Лена. — Скорее, они тебя скрутят в бараний рог! Я немножко их уже знаю… Они и без милиции справятся со всеми вами. И потом вся деревня настроена против таких, как вы! Ну а если хочешь попасть за решетку — действуй! Только я им про твои угрозы расскажу…
— Тварь, сучонок! — прошипел он, с трудом удерживаясь, чтобы ударить. Но Лена даже не отодвинулась, продолжала бесстрашно смотреть ему прямо в глаза. И он нехотя отвел свои. Ковыряя носком землю на тропинке, он молчал, соображая, что ответить, на его лбу собрались неглубокие складки. Ленка явно вышла из под его влияния, раньше, бывало, стоило на нее шикнуть или замахнуться, и она умолкала.
— Это самое ласковое слово, которое я от тебя слышала, — усмехнулась она. — Ну, еще «сучий потрох», «шалава», «прошмандовка»… Кстати, я и не знаю, что это такое.
Да, сейчас бы он ее с удовольствием избил! До крови! Никогда еще эта потаскушка так нагло с ним не разговаривала. И что его привело сюда? От ее подруги с трикотажки узнал, что она снюхалась с каким-то мужчиной, кажется, арендатором и вроде бы собирается за него замуж. Та их видела на почте в городе. И тут у него взыграло, нет, не ревность — самолюбие! Как же его, Родиона Шмагу — грозу Советской улицы в Новгороде, отвергли! И кто, спрашивается? Ленка, которая бегала за ним, как собачонка!.. Мелькнула было мысль: разгромить все тут, разогнать по полям-лугам кроликов, вон их тут сколько в деревянных клетках! Вышибить дно у их лодки, растоптать грядки с зеленью… Но что это даст? Ленка наверняка донесет на него!
— Вот что, девочка, — подавив в себе злость, сказал Родион. — Ты подумай, хорошенько подумай, а я… Я еще приеду к тебе!
— Ты знаешь, что про таких, как ты, сказал Гена? — с вызовом посмотрела на него Лена. — Из гада рыбину не сделаешь… Боюсь, Родя, больше ничего у нас с тобой не получится…
— Моя бабушка говорила: «У того лопнет глаз, кто не любит нас». Помни про это, прошмандовка!
Шагая по стерне к спрятанному на опушке леса мотоциклу, Родион знал, что Лена никогда к нему не вернется. Она стала другой: уверенной в себе, смелой, независимой и, кажется, еще более красивой… Он еще не знал, что сделает, но обиды не простит: ни ей, суке,ни этим арендаторам… И гада, из которого рыбину не сделаешь, он запомнит!..
Проводив его взглядом, Лена повернулась к сараю, где визжал боров Борька, и увидела между двумя штакетинами ограды начатую коричневую пачку сигарет. Она взяла ее, вытащила одну и понюхала. Так и есть! Прощальный подарок Родиона Шмаги…
— Ты с кем это, Леночка, любезничала? — услышала она веселый голос. Алиса стояла на тропинке, ведущей от озера, с двухлитровой стеклянной банкой, полной крупной малины. Сверху банка была прикрыта лоснящимися малиновыми листьями. По ним ползала небольшая полосатая оса.
— С человеком из недавнего прошлого, — ответила Лена, пряча пачку в карман платья.
— Человек из прошлого… — проговорила Алиса. — Красиво звучит!
— Как похоронный звон колокола… — невесело усмехнулась Лена.
Вдалеке добродушно прогрохотал гром, будто телега прокатилась по булыжнику. Тучи слились и набухли густой синевой, впереди них наперегонки бежали к Палкину редкие клочковатые облака с багровой окантовкой.
Михаил Федорович положил две коричневые папки на сиденье рядом: с собой, захлопнул дверцу «Волги» и, не глядя на шофера, уронил:
— В райком.
Разговор с заведующим идеологическим отделом обкома оставил неприятный осадок. На даче под Зеленогорском он за субботу и воскресенье прочел повести и рассказы молодых литераторов, полученные в издательстве. Общее ощущение сложилось положительное: были интересные, крепкие, на его взгляд, вещи, но попадались и явно слабые. И по языку, и по теме. Никаких таких моментов, вызвавших опасения Куприна и Добролюбова, он не заметил. Писатели остро поднимали важные проблемы, писали об умирающей деревне, экологии, о бедственном положении русской культуры в России, о духовном нравственном кризисе молодежи. Никакого разжигания межнациональной розни Лапин не почувствовал. Может, где-то между строк и сквозило, что трудно жить и работать русскому литератору в Ленинграде, кто-то даже отметил, что в этом отношении город трех революций уникален в стране: нигде больше так яростно не преследуются инакомыслящие, как у нас. Инакомыслящие не в смысле диссиденты, а те, кто не состоит в литературной мафии… В конце концов, если издатели так уж боятся задеть всесильную мафию, то ведь можно эти места смягчить, наконец, убрать!..
С такими мыслями Михаил Федорович и поехал сегодня утром в обком к заведующему отделом. Секретаря обкома не было в городе, иначе Лапин зашел бы к нему. Заведующий — они были старыми знакомыми — выслушал его, потом встал из-за стола и несколько раз прошелся из угла в угол. Кабинет у него просторный, обитый светлыми деревянными панелями, с цветным телевизором на тумбочке в углу, портретом Ленина на стене. Напротив портрет М.С. Горбачева. Если встать сбоку, то такое впечатление, будто хитро прищуренный Ильич и чуть улыбающийся Генеральный Секретарь с пониманием смотрят друг на друга. И знают про то, что еще неведомо никому.
— Я не буду читать альманах, — после продолжительной паузы сказал заведующий. — Понравится он мне или не понравится — это не имеет никакого значения, потому что решать его судьбу будут в издательстве. Ты ведь знаешь, Миша, наши установки: ни под каким видом не вмешиваться во внутренние дела творческих Союзов, издательств, театров. Я позвоню Балуеву, он вызовет Куприна и Добролюбова и скажет, что был звонок из обкома, мол, запускайте альманах в производство… А те встанут на дыбы: опять обком на нас давит, навязывает свою волю… И мы же с тобой окажемся виноватыми! Зачем нам с тобой эти головные боли?
— Я окончательно убедился, что у нас в Ленинграде существует литературная мафия, — заметил Лапин, — И она всесильна. Помнится, я хотел предложить Балуеву дельного молодого инструктора — он попал под сокращение — так что поднялось! Звонки из Союза писателей, Союза журналистов, Союза театральных деятелей, пошли письма, мол, нам партийный функционер не нужен… И в результате взяли по их подсказке на работу этого самого Добролюбова, который верой-правдой служит мафии…
— Мафия, мафия… — поморщился заведующий отделом. — Ты, Миша, лучше такими словечками не бросайся… У мафии есть свой крестный отец, лейтенанты, солдаты… Я имею в виду капиталистическую мафию… А кого мы с тобой знаем как мафиози? Кому мы можем предъявить столь серьезное обвинение? Может, это тоже новое словечко, появившееся у нас за последние годы, как плюрализм, рэкет, рокер? Например, у меня язык не повернется назвать известного режиссера или писателя мафиози! Ну, групповщиком куда еще ни шло… Кстати, крупные руководители творческих Союзов, писатели, артисты, работники культуры — они коммунисты! Скажут нам: куда же вы раньше смотрели, дорогие товарищи? Ведь вы их утверждали на бюро обкома на высокие посты!
— Скажут… — хмуро заметил Лапин. — Обязательно рано или поздно зададут нам этот вопрос. И придется на него отвечать. И тебе и мне. Да и кое-кому, кто повыше нас…
— Вот пусть они и отвечают, — сказал заведующий — Я пришел в обком, когда все уже было… И менять что-либо или воевать с кем-либо уже не имело никакого смысла. Помнишь, на моем месте сидел Постников? Он тут было развил бешеную деятельность, заговорил о групповщине в творческих Союзах, о засилье групповщиков в газетах, журналах, театрах, киностудиях, радиотелевидении… Ну и чего он добился? Потихоньку перевели на советскую работу, где его не видно и не слышно. Потом вышел на пенсию, написал две или три критических книжки и, говорят, неплохих — он по образованию филолог — так его даже с таким багажом в Союз писателей не приняли! Припомнили его нападки на групповщину…
— Что же мне сказать Сергею Строкову?
— Скажи: пусть поборется, — улыбнулся заведующий отделом — Пусть отстаивает свою позицию… Я знаю, он принципиальный мужик! И не боится открыто выступать против мафии… — заведующий поморщился, — точнее, групповщины.
— Так все-таки, мафии или групповщины? — посмотрел в глаза ему Лапин.
— Послушай, Михаил Федорович, — не отвел взгляда заведующий — Не лезь ты в это дело! Строков — свободный художник, а мы с тобой — партийные работники или, как нас теперь обзывают, «партбюрократы», и разными такими словечками мы не вправе бросаться. Все эти творческие Союзы десятилетиями складывались, в газеты-журналы подбирались преданные групповщине люди, то же самое и в другие творческие организации… Я тоже, как и ты, один раз пытался предложить в журнал вместо ушедшего на пенсию главного редактора умного честного писателя. Что тогда поднялось? Во всех газетах началась кампания против нашей кандидатуры, и в результате назначили опять своего ставленника: серого, безликого литератора, который тут же превратил журнал в кормушку для таких же, как и он сам… Ну и что? Я, как говорится, схлопотал по носу, да еще получил нагоняй от начальства за близорукость… Как же, я пошел против общественного мнения! Не прислушался к голосу творческой интеллигенции… Они ведь хитрые, посылают в Москву хлопотать видных людей: академиков, лауреатов, Героев Соцтруда…
— Все это получивших с нашей помощью, — вставил Лапин.
— Их же поддерживали групповщики. Как же отказать в награде или звании?
— А один из этих… как ты их называешь, мафиози, — продолжал заведующий, — так прямо мне в глаза заявил, что если я хочу усидеть на своем месте, то лучше мне не высовываться… Вот так, Миша! Меня даже по телевизору несколько раз крыли почем зря… Думал, переведут куда-нибудь… с повышением, но, кажется, обошлось. Теперь-то мы мало куда нос свой суем и почти не влияем на политику печати, телевизионные передачи, издательства… Так что верни Строкову альманах, наберись мужества и признайся, что ты ничего в данном случае сделать не можешь… Я, например, так поступил.
— Он был у тебя?
— Был…
Лапин прокрутил в голове весь этот разговор. Заведующий не лукавил перед ним, все сказал честно. Может, в прежние времена, когда слово ответственного партработника было для всех законом, он бы и настоял на том, чтобы альманах напечатали, просто из принципа. Если уж быть честным перед самим собой, то проблемы литераторов мало занимали его и альманах он прочел лишь из уважения к Строкову, который произвел на него самое благоприятное впечатление. Но и Сергей Иванович, конечно, понимал — мужик-то умный, — что Лапин вряд ли поможет, это было написано у него на лице, когда они прощались…
Да, неинтересно стало работать в партийных органах! Сидишь, как попка, в кабинете и перебираешь пустые, никчемные бумажки, да поглядываешь на молчащий часами телефон. Ой как трудно избавиться от ощущения исключительности, полновластности, когда одного твоего звонка было достаточно, чтобы все закрутилось-завертелось…
Бывало, угроза исключить из партии действовала безотказно. А сейчас? Несут и несут в райкомы партийные билеты, заявления, а то и по почте присылают… Все больше ощущаешь всю бессмысленность своей работы, ее ненужность. Жизнь потоком течет в другом направлении, как в весеннее половодье, огибает цитадели партии — Смольный, райкомы, парткомы — мертвые островки былого величия… Все чаще по телевидению, в печати напоминают о том, что пришла пора освобождать дворцы и особняки, занятые под райкомы…
Жена толкует, что пора подыскивать другую работу… Но как уйти с руководящего кресла и сесть на стул, а может, и на жесткую табуретку школьного учителя?..
Михаил Федорович отпустил шофера на обед, а сам поднялся к себе в кабинет. Жара несколько спала, ночью над городом прогрохотала июльская гроза, утром на асфальте блестели лужи. Небо было мутным, привычным ленинградским, но если дождь и смыл пыль с мостовых и деревьев, то долгожданной прохлады не принес, наоборот, в городе парило, раскаленные каменные здания так и не смог охладить летний теплый дождик.
Усевшись за письменный стол, Лапин полистал настольный календарь, набрал номер телефона Строкова, втайне надеясь, что того нет дома, однако после нескольких длинных гудков трубку снял писатель. Поздоровавшись, секретарь райкома рассказал о своих безрезультатных хлопотах с альманахом «Русское слово». Сергей Иванович ни разу не перебил, слышалось лишь его ровное дыхание в трубку, несколько раз он коротко подтвердил, что слушает.
— Я не вижу причин, чтобы его не печатать, — в заключение сказал Лапин.
— Однако печатать Куприн и Добролюбов не хотят, — помолчав, ответил Строков.
— Если бы я был директором…
— Директор там ничего не решает, — не совсем вежливо перебил Сергей Иванович — Вы сами знаете, кто теперь решает судьбу произведений ленинградских русских писателей.
— Почему только русских? — возразил Михаил Федорович.
— Групповщики все без исключения широко печатаются в журналах, издательствах, на их безликие книги пишутся в наших и центральных газетах-журналах хвалебные рецензии, правда, их никто сейчас не читает, кроме… партийных работников.
— Я сделал все, что мог… — устало сказал Лапин. Как он и ожидал, разговор с писателем получался тяжелым…
— Не много же вы можете… — с издевкой заметил Строков, но тут же поправился. — Не сердитесь на меня, Михаил Федорович, мы живем в каком-то заколдованном круге, я не вижу никакого выхода. Знал, что не стоит вас беспокоить, но не удержался… Очевидно, по старинке. Раньше-то мы иногда находили в райкоме, обкоме КПСС поддержку… Хоть в чем-то, но шли нам навстречу…
— Нам? — усмехнулся Лапин. Значит, у вас тоже… группа?
— Мы — это то меньшинство, кто не хочет признавать господство мафии, подчиняться ей, плясать под ее дудку. Кто не хочет быть русскоязычным, кто хочет писать образным национальным русским языком, богатым своими великими традициями в мировой литературе.
— Неужели все так серьезно? — недоверчиво вырвалось у секретаря райкома.
— Более серьезно, чем вы предполагаете. Идет идеологическое наступление на все национальное, русское, неужели вы не чувствуете этого? — сказал Строков и, попрощавшись, повесил трубку.
Впервые Михаил Федорович почувствовал себя бессильным что-либо сделать, распорядиться, дать указание… Кому дать? Он попробовал повлиять на издательство, но с его мнением никто не посчитался. Даже те люди, которые раньше в рот смотрели и ловили каждое слово секретаря. Кстати, им это нравилось! Нравилось прятаться за широкую спину райкома, обкома… Достаточно было заявить строптивому автору, что обком против опубликования книги и вопрос автоматически закрывался, а автор искал иные пути для опубликования рукописи.
Дверь кабинета приоткрылась и секретарша сказала, что звонит жена.
— Коля, Никита сегодня уезжает в Оптину пустынь, — сообщила Людмила Юрьевна.
— А что это такое? — удивился Лапин.
— Я тут посмотрела в энциклопедии, это в Калужской области монастырь такой… Ну, туда еще ездили Лев Толстой, Достоевский…
— На экскурсию, что ли?
— Ну, вроде того… Сказал, что хочет поклониться святым местам.
— Господи! — вырвалось у Михаила Федоровича. Где он откопал эту Оптину пустынь?
— Там монахи восстанавливают старинный монастырь… — жена умолкла, видно, заглянула в энциклопедию. После революции его закрыли, комиссары разграбили, даже содрали позолоту с каких-то врат, а теперь вот снова восстанавливают на деньги верующих. И живут там монахи. Они и строят его.
Повесив трубку, Лапин задумался: неужели у сына все это всерьез? В глубине души он надеялся, что Никита вскоре охладеет к религии и займется каким-нибудь полезным делом. Не заказан ему путь и в университет. Можно ведь снова восстановиться. Отошел от мерзкой компании, наркомании и вот ударился в религиозный дурман!.. Увидев в его комнате над кроватью икону в позолоченном окладе, он в сердцах хотел ее сорвать и спрятать куда-нибудь подальше, но сын загородил собой и решительно сказал, что не позволит тронуть икону. Пусть лучше отец сначала его убьет. Пришлось отступить. Многие ведь старинные иконы собирают, особенно много их в мастерских художников, где раньше Лапин частенько сиживал за хлебосольно накрытым столом.
В одном Никита явно изменился — стал ровным, спокойным, не повышал ни на кого голос. Мог часами читать толстые старинные книги, которые приносил из Александро-Невской лавры. Он туда, как на работу, каждый божий день ходил. Экзамены он сдал, осенью пойдет в академию или семинарию — в этом Михаил Федорович не очень разбирался, — сказал, что, вероятно, будет жить в общежитии при лавре.
Оптина пустынь… Сроду про такую не слышал! Что-то в этом названии беспокоило его. Почему именно в Оптину? Позвонил Алексею Прыгунову, тот продолжал поддерживать дружеские отношения с сыном. Потолковав о студенческом отряде одного из институтов — там произошла драка студентов с вьетнамцами, живущими поблизости в общежитии, — спросил про Оптину пустынь, мол, что это такое?
— Я еду туда с Никитой, — огорошил его секретарь райкома комсомола — В шестнадцать с минутами отходит поезд на Москву.
— Решил тоже стать монахом? — хмуро хмыкнул Михаил Федорович.
— Оптина пустынь — это знаменитое место, — рассказал Алексей, — Великие люди посещали ее.
— Знаю, знаю, — вставил Лапин. — Толстой, Достоевский…
— Как у нас это водится, в девятнадцатом году монастырь преобразовали в сельхозартель… Кстати, монахи производили на своем подсобном хозяйстве сельскохозяйственной продукции в двадцать раз больше, чем разорившие монастырь колхозники… — спокойно продолжал Прыгунов. — В общем, коммунисты-активисты в несколько лет полностью уничтожили монастырь: разрушили шестидесятипятиметровую редкой красоты колокольню, снесли гостиницу, где жили великие люди, сорвали золоченые главы старинных церквей… И вот только в 1987 году государственные мужи спохватились, что натворили! Оптину пустынь передали церкви, и там снова открылся монастырь. Уже кое-что восстановили, но работы еще непочатый край.
— Ладно, Никита, но ты-то зачем едешь туда?
— Интересно, — коротко ответил Алексей. — И потом, я ухожу в отпуск. — И, извинившись, мол, времени в обрез, повесил трубку. Точно так же, как писатель Строков…
«К чертовой матери, плюну на все и тоже поеду в эту Оптину пустынь, — мелькнула абсурдная мысль в голове. — Что же мы наделали?! Столько всего наломали, разрушили, а теперь спохватились и восстанавливаем? А может, мы не только храмы и святыни уничтожили, а и душу русского народа? Да и не только русского… Об этом ведь и говорили на Съезде народных депутатов?.. И Сергей Строков все про то же!..».
Белые ночи в конце июля в Ленинграде еще полыхали багровыми зарницами, над Васильевским островом и Петропавловкой всю ночь пылало небо. По городу распространился слух, что в Сосновом Бору на АЭС специалисты никак не могут заглушить неисправный атомный реактор, комментаторы из «600 секунд» заверяли, что радиационный уровень в норме, однако на вокзалах и междугородных автобусных станциях заметно прибавилось уезжающих. Все еще помнили Чернобыль. После двухдневной свежести, вызванной грозами и проливными дождями, снова установилась жара, духота. В 1989 году лето было на редкость солнечным, теплым. Уже днем в пятницу из Ленинграда начинали тянуться потоки легковых автомобилей за город. У бензоколонок выстраивались длинные очереди, уже не первый год летом с бензином были перебои. Водители рассказывали, что на Псковщине, Новгородчине и в других областях иногда по неделям на колонках не продают ни капли. Будто черные змеи, обернулись вокруг колонок шланги, чтобы издали было видно, что бензина нет. Грузовикам выдавали по 10–20 литров в день. На багажниках личных автомашин уезжающих в отпуск ленинградцев громоздились зеленые и белые канистры с бензином. Как обычно, когда чего-либо не хватает, люди поскорее начинают запасаться впрок. Ввели талоны не только на сахарный песок, но и на чай, мыло. Поговаривали, что ограничат продажу мясопродуктов. Пропал в городе сыр, и опять пополз упорный слух, что прибалты перестали его поставлять в РСФСР. И что вообще они хотят отделяться от нас. Надоело жить в нищете, как живут русские.
Все эти грустные новости поведала Николаю, приехавшему на три дня в Ленинград, Лидия Владимировна. Заядлая театралка, она и летом не покидала город, каждый вечер отправлялась на спектакли гастролирующих в Ленинграде российских театров. Невысокая, подвижная, с живыми карими глазами, бабушка никогда не теряла своего природного оптимизма, даже приветствовала, что ввели талоны на чай, песок, мыло. Считала, что все это скупают спекулянты, самогонщики и кооператоры. Кстати, и по телевидению показывали машины из провинции, загруженные доверху этими товарами. Один спекулянт ухитрился набить в «Жигули» 1000 бутылок водки. Против кооператоров у бабушки было стойкое предубеждение, мол, это они во всем виноваты: скупают в магазинах разные товары, продукты, а потом, расфасовав, втридорога их продают населению.
— Дело в том, что жулики, фарцовщики, спекулянты тоже кинулись в кооперацию, — утверждала она — И заботятся они не о том, как угодить покупателям, а как обмануть их и набить почти дармовыми деньгами свой карман…
Николай не спорил, хотя и не раз рассказывал ей о нелегком хлебе ее другого внука — Геннадия Снегова.
Уже более полугода трудится на участке, выращивая кроликов, цыплят, поросенка, влез в долги в райпотребсоюзе, а еще ни копейки не заработал.
— Эка сравнил! — возражала бабушка. — Я толкую про жуликов, примазавшихся к кооперативному движению, а брат твой — работяга! Ты ведь тоже работаешь кооперативном издательстве? И что-то я не вижу, что бы ты разбогател!
Николай не жаловался на свои заработки в «Неве», меньше, чем пятьсот рублей в месяц, у него не выходило. Правда, львиную долю заработка он отдавал Геннадию. Разве можно сравнить с тем, что он получал в средней школе?
— Есть честные люди, а есть — жулики, — говорил Николай, — И так везде. И среди кооператоров, наверное, встречаются порядочные ребята.
— Они, кооператоры, породили и рэкетиров, — упорствовала Лидия Владимировна. — Да и сами занимаются вымогательством… Ты посмотри, каких толстомордых показывают по телевидению! Ну когда их с поличным поймают?..
Несмотря на трудности с продовольствием, недостатки, очереди, развал народного хозяйства, о чем теперь открыто говорят даже самые высокие руководители, люди старшего поколения все-таки проявляли терпимость ко всему этому, в отличие от молодежи. Уланову вспомнился разговор о сталинских репрессиях с умершим дедом — старым коммунистом, с гордостью носящим значок ветерана партии. Внук доказывал ему, что Сталин все знал, сознательно уничтожал народы СССР, лично составлял и подписывал с такими своими верными сатрапами, как Каганович, Молотов, Ворошилов, Берия, Жданов и многими другими, смертные приговоры, обескровил Красную Армию перед самой войной, преследовал всякие проявления достоинства, мысли, таланта. Почти все крупные военачальники, ученые, конструкторы побывали в лагерях. Дед соглашался лишь с самыми неоспоримыми фактами, но все равно брал под защиту Сталина, партию, ЦК.
— Тогда было такое время, — убеждал он внука. — Нужно было избавляться от врагов…
— А главным образом избавлялись от истинных революционеров, патриотов! — возражал тот. — Ты хоть читал про липовые процессы двадцатых-тридцатых годов? Невинных людей заставляли признаваться в шпионаже и преступлениях, которые они никогда совершали!
— Я помню эти процессы, — говорил дед. — Весь советский народ тогда поддерживал Сталина, ЦК и сурово осуждал врагов. Советские люди требовали расстрелов! Собирались на митинги и выносили решения: смертью покарать предателей Родины!
— Но они же не были врагами?!
— Мы этого не знали, а то, что читали в газетах, слышали по радио, считали истинной правдой. Ведь расследование вели специалисты. А враги, Коля, были! И немало. Об этом тоже надо помнить… Лишь началась война, сколько всплыло разной мрази на поверхность? Кто доносил на коммунистов немцам? Кто пускал в городах ракеты? Сеял панику? Я сам обезвреживал немецких диверсантов и шпионов! И кто они оказались на поверку? Дети бывших буржуев, кулаков и подкулачников.
— Да и кулаков-то не было! Их придумали. Сталин и его преступная шайка уничтожили самых лучших хозяев на земле! Тех самых крестьян, которые кормили Россию и Европу хлебом! Обеспечивали страну продовольствием. А сейчас на смех всему миру за валюту покупаем пшеницу!..
Но дед непоколебим, он не верил газетным и журнальным публикациям, разоблачающим сталинщину. Говорил, что если в те годы врала печать, то и теперь от нее правды не жди. Газетчики тоже конъюнктурщики и подделываются под новые веяния. Кто хулит прошлое? Те же самые, кто с пеной у рта восхвалял его. Его можно было понять: всю жизнь свято верил в непогрешимость партии, Ленина-Сталина, верил и поддерживал этот загнивший с самого семнадцатого года строй, а теперь вдруг признаться, что всё это было страшным всенародным обманом? Ужасным экспериментом политических авантюристов? Невольно такие, как дед, а их не счесть, должны хотя бы самим себе признаться, что прожили всю свою сознательную жизнь во лжи и обмане? Больше того, сами содействовали этому обману. Вырубая под корень умных, мыслящих людей, Сталин и его клика оставляли рабски покорных, молящихся на них! Учили детей доносить на родителей, жен отказываться от репрессированных мужей, соседей следить за соседями, доносительство стало нормой жизни, люди боялись рот раскрыть, таились друг от друга, за пустяковый анекдот, эпиграмму, стихотворение можно было угодить в лагерь, а то и встать к стенке. Какие же поколения в стране вырастили эти преступники? С какой моралью, совестью, гражданским мужеством? И после Сталина были процессы над инакомыслящими, и снова всенародно их осуждали, требовали суровой кары, изгнания из страны… Уже не деды и отцы, а их сыновья. То самое поколение рабски покорных людей, которое заботливо вырастили на удобренной ложью и обманом почве Сталин, Берия, Каганович!..
Николай старался не вступать в споры с такими людьми: их не переубедить… По-прежнему процветают ученые, советники «вождей», писатели, художники, композиторы, которые воспевали в своих творениях вождя народов, учителя и друга детей, введшего закон, позволяющий расстреливать малолетних детей. Некоторые из них встали в первые ряды перестройки и без зазрения совести осуждают сейчас то, что прославляли. Дед и ему подобные сталинисты гораздо честнее и порядочнее этих перевертышей. Они хоть искренни в своих заблуждениях.
Разговаривая с бабушкой, Николай улавливал знакомые нотки деда в ее голосе. Та же терпимость к недостаткам, попытка оправдать Сталина хотя бы за его твердый курс борьбы с преступниками, безхозяйственностью. И сейчас можно услышать от людей старшего поколения, мол, при Сталине был порядок, дисциплина, никто и не слышал про организованную преступность, а теперь?..
Николай больше склонялся к мысли, что серьезной ошибкой нынешнего руководства является то, что, честно обнажив сокрушительные недостатки в социалистической системе, в идеологии, в отсталости нашего строя, руководство ничего конкретно не предложило. Если уж система исторически не оправдала себя и довела народы до нищеты, отстав от цивилизованных стран на десятки лет, то стоит ли цепляться за устарелые догмы, завещанные нам теоретиками прошлого века?
Нужно отказаться от того бесперспективного пути, который привел страну, народ к тупику. И выбрать новый путь, использовав пример-развитых демократических государств. Казалось бы, все уже это понимают, но вот открыто, честно предложить новый путь никто не решается. Как деду было страшно признаться в ошибках сталинского курса, который он поддерживал, так страшно отказаться от чуждой народу, придуманной чужими философами теории построения коммунизма, и современным руководителям страны.
Трудно, но, по-видимому, придется. Сама жизнь заставит. Теперь не то время, когда черное выдавалось за белое… В годы перестройки советские люди стали жить еще хуже, но чего уж от них больше не отнимешь, так это глубокой убежденности, что к старому возврата не будет. Ни к формам правления, ни к философии, ни к покорности и самообману.
В это Николай Уланов свято верил.
Лидия Владимировна расспрашивала про дела в Палкине, особенно дотошно интересовалась Алисой. Уже несколько раз задавала вопрос: когда же он женится на ней? Бабушка считала Алису Романову самой подходящей женой для внука. А что он мог ответить ей? Он не прочь жениться на Алисе, но не тащить ее силком ее в ЗАГС? У него тоже есть своя гордость. Алиса и так его жена, нет только лишь записи в паспорте или, как говорят, «штампика». Николай рассказал бабушке и о Лене с Адой.
— Тут я не судья, — сказала Лидия Владимировна. — У Гены была семья, ребенок, да он их пропил… Как бы снова такого не случилось.
Николай заверил, что брат взялся за ум и возврата к прошлому не будет. Гена хочет жить, как все люди. И воля у него для этого есть.
— Дай бог, дай бог, — задумчиво произнесла бабушка. — Чего он к нам не приезжает… с этой Леной и Адой? Я бы хоть посмотрела на них.
— Он в Новгород-то лишь по важным делам раз в две недели вырывается, — ответил Николай, — Ты бы посмотрела, какое у нас там хозяйство! — Про схватки с мотоциклистами и распри с односельчанами он уж не стал рассказывать…
— На днях приезжает на гастроли английский театр, — сказала бабушка, — Привезут настоящего Шекспира.
— А то поедем к нам на недельку! — предложил Николай. — Алиса уже грибы приносит из леса, варит варенье из малины и смороды.
— Ты будь с ней поласковее, Коля, — попросила бабушка, — Я к вам, может, осенью выберусь, в сентябре, когда настоящие грибы пойдут. Когда-то я любила их собирать.
Бабушка сообщила, что несколько раз звонил какой-то Алексей Прыгунов, просил, как Коля приедет, обязательно ему позвонить. Зачем, интересно, он снова понадобился секретарю райкома комсомола?..
Прыгунов только что вернулся с Никитой Лапиным из Оптиной Пустыни, в отпуск ему так и не удалось уйти, пообещали отпустить осенью. Он предложил пообедать в кооперативном кафе на улице Марата. Николай много раз проходил мимо подвальчика с затейливой вывеской, но ни разу там не был. Он удивился: с какой стати комсомольский работник поехал в Оптину Пустынь? Он читал в газете, что монахи там восстанавливают свой загубленный в двадцатые годы знаменитый монастырь, может, секретаря райкома комсомола заинтересовало, что среди монахов много юношей?..
Шагая по теневой стороне улицы к кафе, Уланов подумал, что после деревни в городе тяжело вдыхать отравленный гарью воздух. Нужно несколько дней прожить в Ленинграде, чтобы привыкнуть к шуму автотранспорта за окном, духоте, запаху отработанных бензиновых паров. А как же чувствуют себя люди, которые круглый год не выезжают из города? Не шелохнется ни одна занавеска на распахнутых окнах верхних этажей, железные крыши блестят на солнце, не видно голубей, воробьев. Прохожие двумя разноцветными потоками текут по тротуарам, у пузатых цистерн с квасом выстраиваются очереди. У многих в руках эмалированные бидоны, трехлитровые банки с крышками. Пропеченный на солнце красноносый продавец в грязном белом халате неторопливо наливает в кружки пенистый коричневый квас. Николай тоже хотел было пристроиться, но подумал, что в кафе, наверняка, найдется холодный напиток.
Алексей ждал у входа. Голубая безрукавка обтягивала его широкие плечи, лицо загорелое, лишь у носа белел небольшой шрам. Пожав руку, он делал приглашающий жест: «Тут прилично кормят и не дерут три шкуры, как в других кооперативных забегаловках».
Николаю случалось на шоссе Ленинград-Москва останавливаться у шашлычной пообедать, но после того, как сильно отравился недожаренным шашлыком, стал проезжать мимо. И красочный щит, зазывавший с обочины автомобилистов, больше не прельщал его. Он слышал от знакомых, что предприимчивые кооператоры скупают у колхозников свинину, баранину, минуя санитарный надзор. Такое мясо обходится им дешевле.
Подвальчик был довольно прилично оборудован и обставлен: стены обиты светлыми деревянными панелями, бар с иностранными пустыми бутылками и картинками, стереомагнитола, квадратные столики с желтыми табуретками и без скатертей. На каждом прибор со специями. Два проворных, с серьезными лицами официанта быстро обслуживали посетителей. Правда, их было не очень много. С большого японского календаря смотрела обнаженная гейша с маленькой грудью и чуть смущенной улыбкой на лунообразном узкоглазом лице.
Алексей заказал салаты из огурцов и помидор, жареного судака и графин зеленого фирменного напитка, у которого почему-то оказался привкус мятной зубной пасты. Негромкая мелодия не раздражала, с улицы доносились приглушенные звуки транспорта. Плотные зеленые шторы закрывали низкие окна, кафе освещали три высоких торшера и несколько бра. Алексей рассказывал про свою поездку в Оптину пустынь. Больше всего его поразили одухотворенные лица молодых монахов, трудолюбиво восстанавливающих монастырь, а когда побеседовал с ними, то пришел к выводу, что это умные, в большинстве образованные люди. И истинно верующие.
— Ты, конечно, прочел им атеистическую лекцию? — усмехнулся Николай.
— Попробовал с одним поспорить насчет существования бога, так он меня в два счета загнал в угол, — признался Алексей — Что мы знаем о религии, боге? Из учебников средней школы? А они читают Библию, философские сочинения древних. Я лишь слышал про Аристотеля, Фому Аквинского, Томаса Мора, Томмазо Кампанеллу… А они читали их, изучали. Ты знаешь, кто такой Сирано де Бержерак?
— Драматург, кажется? Жил в семнадцатом веке. О нем написал пьесу Ростан — Сирано де Бержерак. Пьесу я не видел и не читал.
— Сирано де Бержерак — это ученый, писатель, философ, он, как и Леонардо да Винчи, триста лет назад предсказал многое, что у нас сейчас изобретено: радио, телевидение, знал про молекулярное и атомное строение материи, космические полеты…
— Я смотрю, тебя монахи просветили! — заметил Николай. Он вспомнил, где-то читал, что на редкость носатый француз — нос у него начинался со лба — был известным во времена кардинала Ришелье дуэлянтом и великолепно владел шпагой.
— Я еле Никиту уговорил назад возвращаться, он намеревался до начала занятий в семинарии там остаться, — рассказал Прыгунов. — Вот тебе и бездельник! Он освоил там за три дня работу каменщика. Причем, монахи совсем иначе кладут кирпич и раствор, чем наши строители. Возводят, как и прежде, на века!
К нему подошел грузный черноволосый бармен и что-то прошептал на ухо. Алексей бросил быстрый взгляд на входную дверь и кивнул. Бармен убавил звук на магнитоле и тоже нет-нет, да и посмотрит то на запястье, то на дверь. На руке у него красивые заграничные часы с браслетом.
— Если дело дойдет до драки, ты уж, Коля, не стесняйся применять болевые приемы, — негромко сказал Алексей. Лицо у него спокойное, однако в карих глазах — напряженность.
— Вот зачем ты меня сюда затащил, — покачал головой Уланов — А почему бы не пригласить милицию?
— Если Аркадий не врет, то скоро мы с тобой увидим настоящих рэкетиров, — еще больше понизив голос, произнес Прыгунов — А милиция? — Он окинул взглядом небольшое помещение — По-моему, за крайним столиком у двери сидят два тихих «опера».
В маленьком слабо освещенном зале были заняты всего четыре стола: две парочки и те у двери. Двое спортивного вида мужчин ковырялись в тарелках с салатом и потягивали из высоких голубых фужеров фирменный напиток. Лица у них были спокойными, но прямые неподвижные спины выдавали напряженность. Уланов заметил на столе у одной парочки — там сидели мужчина с коротким «ежиком» волос и молодая черноволосая женщина в белой блузке — бутылку сухого вина. Они больше чокались и улыбались друг другу, чем пили.
— Не нравится мне все это, — сказал он, однако если бы ему Алексей сейчас предложил покинуть кафе, он вряд ли бы ушел: спортивный интерес и просто обыкновенное любопытство удержали бы его на месте. Бармен Аркаша — полный молодой человек двадцати пяти в модной рубашке и летних джинсах, широких в поясе и сужающихся книзу — насыпал в «Эспрессо» кофейные зерна. Маленькие фарфоровые чашечки матово поблескивали на мельхиоровом подносе. На какой-то миг в кафе стало совсем тихо, и тогда Николай услышал сонное жужжание невидимой мухи. Наверное, она ползала за шторой. По тому, как бармен нервно дернул круглой головой и уставился на дверь черного хода, куда то и дело ныряли рослые официанты, Николай догадался, что рэкетиры пожаловали.
А дальше все разворачивалось, как в американском кинобоевике: трое в капроновых чулках, натянутых на лица, внезапно появились в кафе — они стремительно выскочили из распахнутой двери черного хода — в руках пистолеты. Один подошел к бармену и негромко, явно искажая голос, приказал:
— Всю выручку на стол!
Бармен, бросив испуганный взгляд на Алексея и Николая, открыл кассу и стал выгребать оттуда смятые бумажки, на пол просыпалась мелочь. Бандиты оказались неплохими психологами: дула пистолетов были направлены на Прыгунова и Уланова.
— Не советую вставать, лезть в карманы, — предупредил один из них. Капроновый чулок у него у носа спустил петлю. — Стрелять будем без предупреждения!
— И это все? — шепелявя, поинтересовался тот, кто запихивал в карманы синей плащевой куртки деньги.
— Сегодняшняя выручка, — проглотив комок в горле, сипло ответил побледневший Аркаша.
— Выворачивай, гнида, карманы! — приказал третий, — И не забудь про часы.
Бармен нехотя достал из заднего кармана джинсов пухлый бумажник. Открыв его, бандит удовлетворенно хмыкнул и сунул добычу в свой карман.
— Кофе, икру! — напомнил бандит, наставивший пистолет на Николая и Алексея.
— Ты слышал? — толкнул дулом в грудь бармена третий.
Аркадий нагнулся и стал выставлять на прилавок продолговатые коричневые стеклянные банки бразильского кофе и маленькие жестянки с красной икрой. Бандит быстро все сложил в большую иностранную сумку, которую извлек из-под прилавка.
— Ишь, нахапал! — вырвалось у него, — А доллары, марки?
— Откуда? — ответил Аркаша — Я ведь не в гостинице работаю.
— Знаем вас, грабителей, — сострил бандит и хмыкнул.
— Там мои документы… — пробормотал бармен. — Зачем они вам?
Бандит пошарил рукой в сумке и швырнул на пол паспорт в кожаном чехле, еще какие-то бумаги в целлофановом пакете. Еще раз заглянув под прилавок, открыл холодильник, побросал из него в сумку банки, бутылки, промасленные пакеты, даже позарился на бутылку кетчупа с большой металлической пробкой.
— Все деньги на стол! — окинув взглядом посетителей, скомандовал Третий, по-видимому, вожак. — Кому говорю?!
Двое спортивного вида мужчин торопливо выложили на стол бумажники, один из них даже выгреб мелочь из карманов. Уланов удивленно посмотрел на них. Ведь у «оперов» была возможность выхватить из карманов оружие… И тут он увидел прямо перед носом пистолетное дуло.
— А тебе, фраер, что, особенное приглашение?
В следующее мгновение Уланов ударом снизу выбил пистолет из рук бандита в капроновом чулке и опрокинул стол, заметив, как пружинисто отпрыгнул в сторону другого бандита Алексей. Но того уже свалила ударом по голове пистолетом блондинка в белой блузке, а ее партнер с коротким ежиком волос на крупной голове наставил свои пистолет на третьего, пытающегося выхватить из кармана свое оружие. Алексей свалил на пол обезоруженного Николаем бандита и заворачивал ему руки за спину. Подскочившая к ним блондинка ловко защелкнула на запястьях наручники. Она улыбнулась Прыгунову и сказала:
— Ваш друг чуть-чуть поторопился, но, кажется, все обошлось…
— И даже без единого выстрела, — ответил Алексей.
Обезоруженные, в наручниках, бандиты тупо смотрели на них. Третий — он стоял у двери черного хода — пробормотал: «Снимите чулки-то… Дышать нечем».
Коренастый мужчина с коротким ежиком волос содрал с них чулки. У двоих вполне приличные лица, встретишь таких на улице и в голову не придет, что это бандиты. Лишь третий, главарь, был с перебитым носом. Как выяснилось, он был профессиональным боксером в среднем весе. Но все произошло так быстро, что ему не пришлось воспользоваться своим умением, он даже не успел выхватить из кармана тесных брюк пистолет.
Женщина записала фамилии свидетелей. Мужчины спортивного вида, которых Уланов принял за «оперов», оказались командировочными из Харькова. Они совершенно случайно заскочили сюда перекусить…
— Спасибо вам, товарищи, — поблагодарила блондинка Алексея и Николая. Круглоголовый оперуполномоченный улыбнулся им, показав ровные белые зубы, и крепко пожал руки. Блондинка была тут старшей. Бандитов вскоре увели приехавшие на газике милиционеры. Аркадий разбирал свою красивую сумку: банки с кофе сложил под прилавок, а консервы и икру — в холодильник.
— Не посидите еще? — предложил он, когда Алексей стал рассчитываться с появившимся взволнованным официантом. — Может, шампанского или коньячку? С икоркой?
Они отказались.
— Вы не очень-то напугались, — заметил Николай.
— Привык, — улыбнулся Аркадий. — Уже третий раз… И надеюсь, последний?
Эти слова он адресовал молодой женщине, прятавшей блокнот и шариковую ручку в красную дамскую сумочку. Как она ловко стукнула бандита по черепу рукояткой пистолета! А ведь тот мог выстрелить в них. Когда Уланов выбивал из руки бандита оружие, он рассчитывал, что этим воспользуются двое мужчин за столом у двери, которых он принял за оперуполномоченных. И Прыгунов не узнал их. Высокая блондинка в белой блузке оказалась на высоте! Но кто бы мог подумать, что она из уголовного розыска?..
Они дошли до дома Уланова. Все еще разгоряченные схваткой, обсуждали произошедшее. Алексей уверял, что риск был минимальный: засада была тщательно подготовлена, Аркадий сообщил, что со дня на день ждет гостей. Он подозревал в связи с рэкетирами одного из официантов, поэтому специально сделал так, чтобы тот увидел у него бумажник с крупной суммой денег, якобы приготовленных для покупки у негра-студента видеомагнитофона. Приманка сработала, и бандиты нагрянули именно в тот день, когда их ожидали.
— А зачем я-то тебе понадобился? — спросил Николай.
— Давно не виделись… — улыбнулся Прыгунов, — И потом, ты владеешь приемами. Мы ведь не знали, сколько их нагрянет?
— А эта… симпатичная блондинка?
— Варя? Она старший лейтенант уголовного розыска, опытный работник. Кстати, член бюро нашего райкома комсомола.
Рядом что-то громыхнуло, послышался металлический стук, затем пронзительный скрип тормозов: «Москвич» угодил в глубокую рытвину на асфальте и оборвал глушитель. Водитель вылез из кабины и, нагнувшись, заглянул под машину. Дороги в Ленинграде отвратительные, многие улицы перекрыты, ремонт продвигается медленно. Лишь по главным магистралям более менее ездить нормально, а так — это не езда в городе, а одно мучение. Уланов предпочитал пешком ходить. Пока выберешься из Ленинграда на шоссе, бедный жигуленок трясется и кряхтит по разбитым дорогам, как паралитик. Скоро, наверное, придется переднюю подвеску перебирать: все время слышится металлический стук, да и амортизаторы никуда не годятся.
— Не надоела тебе сельская жизнь? — поинтересовался Алексей. — Гляжу, загорел, на руках трудовые мозоли. Может, в крестьяне хочешь податься?
— Три дня в городе, а уже тянет в деревню, — сказал Николай, — Только и там я, в основном, городскими делами занимаюсь.
— Как поживает твоя подопечная Алиса Романова?
— Моя подопечная в порядке, а вот твой Никита окончательно порвал с мирской жизнью? — ехидно осведомился Николай. Ему не понравилось, как Прыгунов произнес слово «подопечная».
— Никита, как барон Мюнхгаузен, сам себя вытащил из топкого болота за волосы! — рассмеялся Алексей, — Я ему совсем немного помог…
— Помог уйти из комсомола к богу?
— Я не осуждаю молодых людей, которые ищут своего бога… Это не худший путь в нашей жизни. Напрасно столько десятилетий преследовали религию, уничтожали храмы, выкорчевывали веру. Церковь несла людям нравственность, тысячелетнюю культуру, христианские заповеди Добра. Никита очень изменился, стал мудрее, что ли?
— А как эта… Длинная Лошадь? И Ушастик? — спросил Уланов. Каждый раз, приезжая в Ленинград с Алисой, он опасался, что она с ними встречается, но надо сказать, что его «подопечная» больше ни разу не закурила сигарету с травкой.
— Кажется, наш народный артист всерьез занялся пропащим сынком, — рассказал Прыгунов — С полмесяца назад Павлик-Ушастик, Алла Ляхова и еще несколько наркоманов уехали на роскошную дачу народного артиста и куролесили там несколько дней. Допились и докурились до того, что спалили двухэтажный особняк со всем добром. Один из них сгорел. Я его фамилии не знаю… В общем, следствие еще не закончилось, папаша держит своего сына под замком, а Ляхова куда-то исчезла из города.
— Вовремя Алиса и Никита ушли из этой компании!
— Не скромничай: мы им помогли уйти оттуда, — сказал Алексей — Послушай, Николай, должность директора ПТУ у нас все еще вакантная. Может, надумаешь, а?
— Со школой я порвал, — твердо ответил Уланов. — Моя новая работа мне нравится, так что вакантную должность не держи для меня.
— Сходим завтра с утра потренироваться в спортивный зал? — вдруг предложил Алексей. По лицу его незаметно, что ответ Николая разочаровал его.
— Завтра? — нахмурил тот лоб. — Это можно… А послезавтра я отчаливаю.
Условившись о встрече утром, они пожили друг другу руки и расстались. Поднимаясь по лестнице на свой этаж, Николай подумал, что Прыгунову все-таки нужно было его предупредить про рэкетиров. Правда, он не мог знать наверняка, что они заявятся именно в это время. И еще он подумал, что этот улыбчивый темноглазый парень с плечами борца ему нравится. Уйдя из школы, Уланов утратил связь со своими прежними знакомыми. Первое время ему часто звонили, а когда стал уезжать в деревню, и эта ниточка оборвалась.
Не успел он закрыть за собой дверь, как в прихожей появилась Лидия Владимировна с кухонным полотенцем через плечо.
— Тебе звонила какая-то Лариса… Голос довольно неприятный. Кто это такая?
— Наверное, из школы, — сказал Николай. — Обедать не буду: меня один хороший знакомый накормил в кафе…
Коля, скажи честно, ты счастлив? — спросила Алиса, глядя в ярко-голубое небо. Утопая в свежем пахучем сене, они лежали на недометанном стоге. Прямо над ними, все уменьшаясь, разливал окрест свою переливчатую трель жаворонок. Эта невзрачная птичка могла ввинтиться в небо и исчезнуть в нем.
— Когда ты рядом, — ответил он, не отрывая взгляда от огромного белого облака над головой, к которому приближался жаворонок размером уже со шмеля. Рваные края облака светились, а основная масса была светло-серой. Облако медленно двигалось, будто ощупывая вытянувшимся вперед толстым щупальцем пространство. На фоне другого облака разметались на ветру ветви большой березы. Вывернутые наизнанку листья матово светились, протяжный шум то затихал, то снова нарастал. Но это все вверху, а здесь, на стоге, ветер не доставал до них.
— Вы странные люди с Геной, — проговорила Алиса — Не можете без работы. Ни минуты! Мне даже как-то неудобно книжку читать, когда вы стучите и стучите у сарая.
— Ну, ты тоже не бездельничаешь.
— С тех пор как появилась Лена, работы по дому стало меньше, — продолжала Алиса — Ты знаешь, что я подумала: может, мне перейти в университете на заочное отделение?
Николай повернул к ней голову с взлохмаченными волосами, улыбнулся.
— Я ждал, что ты это скажешь.
— Если они меня не исключили.
— В августе поедем в Ленинград и все выясним, — сказал он, — Есть там у меня влиятельный друг… Алексей Прыгунов…
— Секретарь райкома комсомола? — перебила Алиса — С которым ты приходил в мастерскую художника?.
— Кстати, всякий раз, когда я с ним встречаюсь, интересуется тобой.
— Ты не допускаешь мысли, что я могла ему понравиться? — щурясь на солнце, с вызовом сказала она.
— Он страсть как любит помогать свихнувшимся молодым людям.
— На кого ты намекаешь?
— Я рад, что ты так решила, — серьезно сказал Николай. — Университет нужно закончить.
— Жена такого умного человека, как ты, должна быть образована, — в тон ему сказала Алиса.
— Жена? — скосил он на нее серые с зелеными точками глаза. В русых волосах запутались сухие травинки.
— Гражданская жена… — сказала Алиса. — Пока замуж за тебя я выходить не собираюсь. Посмотрю сначала, что получится у Гены с Леной.
— Получится, — откликнулся он.
— Кто знает…
— Должно и Гене повезти в жизни.
— Лена для него — находка? — скосила на него большой голубой глаз Алиса.
— Бабушка утверждает, что ты для меня находка — сказал он.
— У тебя умная бабушка, — улыбнулась она.
Облако заметно передвинулось к озеру, рыхлое щупальце втянулось в него, порывистый ветер стих. На миг исчезло солнце и небо стало еще глубже, синее. Над ними пролетела ворона, голова ее вертелась из стороны в сторону. А чуть позже просвистели крыльями две утки. Когда солнце снова все вокруг залило ярким светом, волосы Алисы вспыхнули тусклым золотом, глаза еще больше прижмурились, длинные ресницы подрагивали.
— Вот я вижу, что ты с удовольствием делаешь свою работу; за письменным ли столом, за верстаком… Гена тоже увлечен своим делом, а я…
— Что ты?
— Ну, не нашла себя в жизни… Беспокойно мне: время идет, а я будто остановилась на распутье и смотрю на циферблат. Не мое это время, Коля! Чужое… Поэтому я и об университете заговорила. Не потому, что хочется учиться, скорее, ради родителей, они очень хотели, чтобы я закончила ЛГУ. Они были так счастливы, что я поступила. Вчера сон приснился: папа просил закончить университет, а мама так грустно смотрела на меня…
— Алиса, тебе надо родить, — помолчав, сказал он.
— Родить? — изумилась она и даже приподнялась на локтях — Кого?
— Ну, мальчика или девочку.
— Да ты что! Какая из меня мать?
— Думаю, хорошая получится… Ты так любишь все живое! Ребенок сразу все поставит на свои места.
— А университет?
— Одно другому не помешает, ты же на заочный собираешься перейти.
— Ребенок… — вслух размышляла она — Маленький человечек… Я как-то об этом не думала…
Алиса надолго замолчала. Он видел, как пролегла узкая продольная морщинка через ее загорелый лоб, черные ресницы взлетали и опускались, глаза отражали синеву летнего неба, где снова зазвенела жизнерадостная песенка жаворонка. Коричневая стрекоза уселась ей на руку выше локтя, но она и не заметила.
Николай и сам не понял, как вырвались у него эти слова. Мысль, что ему тоже нужен ребенок, раньше не приходила ему в голову. И потом, когда он ляпнул про ребенка, он имел в виду не себя, а Алису. Ей нужен ребенок, а почему он так решил, и сам не мог бы ответить на этот вопрос. Бывает так, будто кто-то другой за тебя произнесет вдруг самые неожиданные слова…
Вокруг них расстилалось скошенное поле, из-под стерни уже набирала силу молодая трава. Геннадий говорил, что здесь, на заливных лугах, можно снимать два покоса. Со стога было видно озеро, за ним виднелся сосновый бор, а березовая роща совсем рядом. Слышно, как опять шумят березы, кивают друг другу. Облака идут и идут, иногда они ненадолго закрывают солнце и разметавшиеся на сене волосы Алисы гаснут, а тень на щеках от длинных ресниц исчезает. Хорошо лежать на душистом сене и смотреть на небо, на изменчивые облака. Прямо над ними затрепетал крыльями жаворонок, зажурчал, рассыпал музыкальную трель над скошенным лугом. Трепеща крыльями, он незаметно поднимался вверх, и незатейливая песенка его становилась все громче, красивее. Кому он пел? Тому, другому жаворонку, который, казалось, растворился в небесной синеве. Маленькая серая птичка — все хорошие певцы среди пернатых неброские на вид — наслаждалась жизнью, радовалась хорошей погоде. Она пела для себя и для всех, торопясь поделиться радостью бытия. Немного погодя над ними раз, другой пролетел хохлатый чибис, его писклявый жалобный крик резал ухо.
Красивая белогрудая птица удивила Николая: все с таким же плачущим криком она стала пикировать на них, причем пролетала так близко, что слышен был свист крыльев. Наверное, близко гнездо — они их сооружали прямо на поле. Чибисов здесь было много, и каждый из них вел себя по-разному: одни с криками летали над головой, другие опускались на песчаную дорогу и, мелко семеня тонкими ногами, бежали впереди, стараясь подальше увести от гнезда, третьи притворялись ранеными и, распустив черные крылья, тыкались головами в траву. А вот этот чибис с оттопыренной желтой лапой мужественно нападал, прогоняя от тщательно спрятанного гнезда, которое смогла бы отыскать только охотничья собака.
Услышав глухие шаги на дороге, Уланов приподнял голову и увидел Леонтия Владимировича Катушкина. Солидно неся свой выпирающий живот, тот неторопливо шагал в сторону Палкино. Николаю захотелось зарыться в сено, чтобы сосед его не заметил, но было поздно: Катушкин сдвинул соломенную шляпу на затылок, по-военному приложил свободную руку к шляпе — во второй была корзинка с грибами — и поздоровался. Алиса скосила на него глаза, но даже не приподнялась с сена.
— Денек-то нынче какой, а? — остановился напротив стога Леонтий Владимирович. — Душа радуется!
— Как улов? — кивнул на корзинку, прикрытую березовыми ветками, Николай, — Белые?
— Сыроежки… Пяток подберезовиков. Белые, наверное, пойдут к концу августа, так говорят старики.
Катушкин присел на копешку по другую сторону дороги, снял шляпу, пригладил седоватые редкие волосы, далеко отступившие от морщинистого лба. Рукава рубашки в полоску закатаны, поблескивают светлые волоски на толстых руках. Средний палец завязан бинтом. Последние дни Леонтий Владимирович тоже стучит молотком и тюкает топором у своего дома, что-то мастерит. Несколько дней назад долго толковал с Чебураном, потом тот сказал, что московский дачник советовался, как лучше протекающую крышу рубероидом покрыть. Шиферу в магазинах нет. По примеру Снегова оборудовал в сарае мастерскую, сам сколотил столярный верстак, настругал рубанком досок.
— Я вот смотрю, как работает сессия Верховного Совета, — завел разговор Катушкин — Все-таки еще по старинке! Много протащили в начальники главков и в министерства старых, из застойного времени, закостенелых руководителей. Будет ли толк в них? Кто-то верно сказал, что таким людям трудно будет работать по-новому: инерцию не так-то просто сломать! Зачем их Николай Иванович Рыжков тянет? Есть ведь много молодых, энергичных, готовых горы свернуть, а их обходят. А старики, хоть и некомпетентные, забюрократившиеся, а цепко держатся за свои теплые места. Уж я-то знаю, от них только вред один, шли бы на пенсию, чертовы старпёры…
Уланов знал, что теперь это надолго: Катушкин любил поговорить про политику, перемены. На пенсии он стал критически ко всему относиться… Лучше бы так рассуждал, когда занимал в Министерстве легкой промышленности ответственный пост! Нет, тогда он смотрел в рот начальству и говорил: «Бу сделано, шеф!». После сокращений в главках и министерствах много появилось таких критиков-пенсионеров. Послушаешь их, так будто бы они все знали, но им не давали развернуться и повести дело так, чтобы всем было хорошо… Может, оно и действительно со стороны виднее?..
— Крышу сами будете крыть или кого наймете? — попробовал перевести разговор на другое Николай, но Леонтия Владимировича было не так-то просто сбить с мысли.
— Крыша… Дожили, что говенного шифера не купить! Да и за рубероидом побегаешь. Опять без бутылки не обойдешься. Нет, что ни говорите, а порядка у нас нет в стране и, честно говоря, не знаю, когда он будет! Распустились за годы советской власти люди. Начальники думают лишь о том, как бы удержаться в своих креслах, а народ разучился работать, потому что настоящего хозяина над собой не чувствует. Кто-то на съезде очень правильно сказал: каждый хочет получать столько же, сколько рабочий на Западе, а вот работать так, как работают в капиталистических странах, никто не хочет! Да и не умеют. Вот где собака зарыта: до тех пор, пока наши рабочие не повысят свою квалификацию до мирового уровня, мы хороших товаров не получим.
— У нас сейчас и плохие расхватывают, — вставил Николай.
— Денег-то напечатали, как листьев на деревьях, вот люди и хватают все, что на полках лежит. До тех пор пока у нас рубль не конвертируют, не приравняют к валюте, ему цена — копейка! — Катушкин вытер пот со лба, почесал пальцем кривоватый нос с бородавкой — Как-то я был с группой писателей в Америке… Сидим в маленьком кафе, завтракаем, к нам подходит здоровенный негр и что-то лопочет по-своему. Подумали, что сувенир выпрашивает или милостыню. Ну, один писатель с бородкой, фамилия у него на «Ш», начисто забыл! Не читал ни одной его книжки, хотя он и подарил мне после поездки, что-то про Сибирь или БАМ пишет… Так вот, этот писатель достает из кармана червонец и протягивает негру, этакий широкий жест… Верзила закивал, заулыбался, схватил в свою черную лапищу десятку и к двери. Там, видно, разглядел, что это советские деньги, вернулся и врезал по бородатой харе писателю, бывшему сибиряку… Тот так со стула и покатился под стол. А десятку с Лениным в тарелку с салатам швырнул. Вот какое отношение к нашему рублю за границей, Николай Витальевич! С ним даже в туалет не пустят…
Алиса хихикнула и дернула Николая за рукав, мол, кончай разговоры. Но тот знал, что Катушкин сам не уйдет. Взглянув на облачное небо, он медленно сполз со стога, вслед за ним соскользнула вниз и Алиса. Леонтий Владимирович приложил два пальца к голове:
— Вас, девушка, я и не заметил… Хорошо здесь отдыхается? Вон как вы загорели, чистая негритянка!
— Пойду выкупаюсь, — поздоровавшись с ним, бросила Николаю Алиса и зашагала по дороге к озеру. На ходу она отряхивала с платья сено.
— Знаете, на кого похожа ваша жена? — проводив ее взглядом, сказал Катушкин. — На артистку Людмилу Касаткину. Вы, наверное, и не помните такую? Она гремела в шестидесятых…
Касаткину Уланов не помнил, в его время другие артисты и артистки гремели на всю страну. Это Кирилл Лавров, Папанов, Леонов, вечно молодая Гурченко, Соловей, Олег Янковский, Борисов, Леонид Филатов… А вот красивые лица наших артисток сливались в одно, не запоминающееся. Вспыхивали «звезды» и «звездочки» и вскоре гасли. У кинематографа свои жестокие законы: бездарная актриса может вмиг в удачном фильме прославиться и так же быстро исчезнуть из памяти.
— А почему бы вам не стать депутатом? — вдруг задал вопрос Катушкин.
— Депутатом? — удивился Николай.
— Вы молоды, активны, образованы. Если бы вы несколько раз выступили хотя бы на митингах, привлекли к себе внимание молодежи, наобещали бы им что-нибудь такое… И вас избрали бы. Разве мало таких попало в Верховный Совет? Помните телевизионные дискуссии? Чего только не обещали людям, вплоть до нелепостей… А как выбрали их депутатами, сидят себе на заседаниях и помалкивают. Ну, кто поживее, тот нет-нет, да и напомнит о себе избирателям, выскочив на трибуну с каким-нибудь незначительным замечанием… А есть нахалы, которые на дню по нескольку раз пробиваются на трибуну…
— Но зачем мне все это нужно? — покосился на него Уланов.
— Говорят, депутатам, заседающим в Москве, платят большую зарплату и такие суточные, которые командированным и не снились.
— Я не понимаю вас, Леонтий Владимирович, — сказал Николай — Наверное, кто рвется к политической жизни, есть к этому способности, наконец, просто желание… у меня ничего подобного нет. Мне не хочется нигде заседать даже за большую зарплату, выскакивать на трибуну, покрасоваться перед телезрителями… Кстати, я убежден, что в Верховном Совете наряду со случайными людьми много толковых, способных. А случайных, залетных со временем отзовут избиратели. Они ведь тоже следят за своими избранниками, пишут им, звонят, посылают телеграммы. Не думаю, что ловкачи и карьеристы долго просидят в Верховном Совете, обязательно отзовут.
— Дай-то бог, — улыбнулся Катушкин — Я думал, теперь у молодых образованных людей взыграло тщеславие, мол, как же, менее способного выбрали депутатом, а меня обошли?..
— Я думаю, вы ошибаетесь, — ответил Николай. — Я, например, считаю, что нужно как можно больше сокращать безмерно разросшийся командно-бюрократический аппарат, ужимать разбухшую надстройку. И это касается всех без исключения систем нашего хозяйства. Сколько у нас никому не нужных научно-исследовательских институтов? Да и сам Верховный Совет ни к чему раздувать. И я не очень уверен, что нужны эти многочисленные комиссии, которые растут, как грибы… Над нами же весь мир смеется: только в нашей стране такое огромное количество бюрократов! А какой мертвой хваткой они держатся за свои кресла? Не оторвать! Так кенгуренок в сумке не держится за материнский сосок, как иной начальник за свою должность.
— Разводить образованному молодому человеку кроликов в деревне. — покачал головой Леонтий Владимирович, — Это тоже не выход…
— И все равно это принесет больше пользы, чем сидеть на шее трудящихся… в уютном кабинете! И потом, я не только кроликами занимаюсь.
— Показали бы хотя одну книжку, которую вы издали, — поддел Катушкин.
— Обязательно покажу, — пообещал Уланов. Первая отредактированная им книга должна выйти в сентябре, если… чего-нибудь не случится. Может, типография отодвинет заказ, в бумаге откажут. Пока к кооператорам отношение плохое.
— Ну, идите, догоняйте свою милую жену… — улыбнулся Леонтий Владимирович, — А я в березовую рощицу загляну, может, подосиновик срежу.
Уланов с трудом удержался, чтобы не обругать продавщицу сельмага. Мало того, что полки в магазине были пустые, так и хлеба не отпустила.
— Вы у нас не прописаны, — заявила продавщица, толстая черноволосая женщина с грубым красноватым лицом. На халате — ржавые пятна неизвестного происхождения — мяса-то в сельмаге сроду не бывало, — волосы неряшливо вылезают из-под косынки. Николай не первый раз заходит в магазин, и продавщица его знает, но вот нынче чего-то заартачилась. Видно, с утра не с той ноги встала или с мужем поругалась. Кооператоров-арендаторов здесь не любят: на Снегова опять пришли в правление колхоза две анонимки, пишут, что без спросу запахал клин под корма для кроликов, под пасеку намеревается оттяпать кусок заливного луга у озера. Странный народ крестьяне! Земли тут полно, десятки гектаров пустуют, а вот если кто взялся ее обрабатывать, не нравится. Точь-в-точь по пословице: ни себе, ни людям. Пишут на Геннадия давно, вроде бы, перестали сети воровать и совершать набеги на крольчатник, так теперь взялись писать во все инстанции. Председатель колхоза изредка заезжает к ним на «Ниве», показывает письма, вроде бы сочувствует, но не скрывает, что на него на правлении здорово давят, дескать, укороти развернувшихся «заломно» арендаторов! Председателя можно понять он ведь от арендаторов ничего не имеет, хоть и не должен им чинить препятствий, наоборот, обязан помогать, но ведь не будешь ссориться со своими колхозниками, которые против?.. Если раньше на правлении было решено завести колхозную пасеку, за которой будет наблюдать Снегов, то теперь и против пасеки стали возражать, мол, пчелы дело ненадежное, часто погибают, все зависит от погоды, а городские, за все берутся, но опыта в этих делах у них мало… В этом, конечно есть здравый смысл. Гена горячо взялся за кроликов, много книг прочел, а вот первый приплод почти весь погиб. Или рано случил самок — у них не оказалось молока — или с кормами что-то не так. У большинства не сохранилось ни одного крольчонка, хотя каждая самка принесла не менее семи-восьми детенышей. Брат бросился в город за ветеринаром, повез на обследование крольчих и погибших крольчат. Пока результат неизвестен. С пасекой дело затянулось, когда можно было взять пчел, не оказалось домиков, а теперь предложили домики, но не было пчел…
Николай утешал брата, дескать, опыт приходит не сразу, кроме книжек необходимы какие-то навыки, вот он их и приобретает… через неудачи.
— Что-то неудач слишком уж много… — жаловался Гена. Действительно, денег они вкладывали много, а пока отдачи никакой. Да и райпотребсоюз забеспокоился, узнав про гибель крольчат. Гена их утешил тем, что, мол, первый блин комом, а следующее потомство будет нормальным… Только будет ли? Может, кроме комбикорма и зеленой травы маткам еще чего-то требуется? Или производители подкачали?
Выйдя из магазина, Уланов поехал в другой. «Жигули» на пыльной гравийной дороги вдруг зачихали, стали дергаться. Причина ясная — засорился карбюратор. Дома нужно будет насосом продуть жиклеры, прочистить бензоотстойник.
В маленьком сельском магазинчике у него паспорта для покупки хлеба не потребовали, но хороших конфет дали лишь триста граммов.
— У меня две коробки, а желающих много, — сказала продавщица. — А вы не наши…
Скоро полгода они здесь, а все не наши! На прилавке лежала разрезанная пополам палка кооперативной колбасы по восемь сорок. Полкило колбасы продавщица отпустила охотно. Ее тут не очень-то разбирают за такую цену! Впрочем, и вареная в сельских магазинах дешевле 5–6 рублей не бывает.
Пыля по дороге в Палкино, Николай размышлял о том, что деревня окончательно вымирает, об этом пишут, говорят по телевидению, но мер-то никаких не принимается! Одних лозунгов и критики мало, чтобы спасти деревню. И одни арендаторы не поправят дело, тут нужны какие-то кардинальные решения правительства. И потом, как сломить отчаянное сопротивление оставшихся в деревнях крестьян против арендаторов? Отвыкшие за последние годы работать и колхозах — толку-то от них ни на грош! — люди и на себя плохо работали. Например, в Палкино ничего не производилось на продажу — ни картошка, ни мясо, ни молоко, ни яйца. Все только для себя. Иван Лукич Митрофанов откровенно говорил, что люди разучились верить своему правительству, претерпев от него сплошные ущемления и разор даже приусадебного хозяйства. В колхозах давно никто из местных, палкинских, не работает, потому что там платят мало. Колхоз бедный, еле сводит концы с концами. Живет на дотации.
Снова мотор чихнул, машина дернулась. Доехать бы до дома. Не хотелось посередине дороги разбирать карбюратор. По обе стороны гравийки тянулись поля, перемежающиеся лугами, озерами. Кусты пожелтели от пыли. Видны были лошади, пасущиеся за скотниками. Слепни не давали им щипать траву, бедные лошади дергали головами, обмахивались хвостами, но зловредные кровососы роем налетали на них с всех сторон. В этом году старожилы сетовали, что слепней особенно много, видно, оттого, что лето жаркое. Людей у домов почти не видно, лишь долговязые белые курицы разгуливают на обочинах. Большинство домов в деревнях, мимо которых проезжал Уланов, бело-кирпичные. В Палкино ни одного кирпичного дома нет. Вон блестит оцинкованной крышей огромное помещение МТС. Возле него вразброс стоят несколько комбайнов и тракторов. Судя по их плачевному виду, давно не работающих. Густой синевой блеснуло из-за ивняка большое озеро. Мелькнула мысль подъехать к нему и выкупаться, но уж лучше потерпеть до дома. На лугу черными головешками мелькали грачи. Выводки свои вывели на кормежку. От старых родителей грачата отличаются длинными желтыми клювами, которые всякий раз широко разевают, когда взрослые грачи извлекут из земли червяка.
Пробираясь уже по разбитой дороге к Палкино — это в трех километрах от шоссе — Уланов видел у ветхих деревянных домов «Жигули», «Москвичи», «Запорожцы» с иногородними номерами. В отпуск приехали родственники. Некоторые приводят в порядок полуразвалившиеся усадебные постройки, но больше можно увидеть гостей на лодках с удочками на озерах. Лето жаркое нынче, тяжело на солнцепеке что-либо делать, да еще эти нахальные слепни. Николай теперь работает в душной комнатке наверху — кровососы выжили его с лужайки. Особенно докучают тихачи, как он прозвал узких серых слепней, неслышно садящихся на кожу. А волдырь после укуса огромный и долго чешется.
Алиса и Лена, приготовив обед, уходят в лес за ягодами-грибами. Вечерами в доме витает душистый запах варенья. Много земляники, черники, малины, а грибы в такую сушь не торопятся появляться на божий свет. Лишь Катушкин ухитряется находить в лесу сыроежки, рыжики и подосиновики. Приносит он из леса и связки березовых веток, потом на завалинке вяжет веники. Неглупый человек, но очень уж болтлив. И всякий раз критикует перестроечные дела. Катушкин пострадал от перестройки: на пенсию спровадили досрочно, министерских привилегий лишили, а теперь и на пенсию замахиваются — собираются пересматривать. Как бы плохо ни было раньше, но чтобы водку, мыло, стиральный порошок, сахарный песок, чай выдавали по талонам, этого не было, разве что в войну. Не понимал этого и Николай, хотя закрадывалась в голову мысль, что в стране орудуют саботажники, убежденные враги перестройки, которые всячески пакостят народу, чтобы оттолкнуть его от перемен, происходящих в стране. Полагал Уланов, что и кооператоры приложили ко всему этому руку: ведь не секрет, что они скупают партиями многие товары легкой промышленности и продукты. Теперь и дорогую кооперативную колбасу в магазинах не вдруг купишь! Опять же кооператоры и скупают ее. Денег-то у них, как говорит Гена, «как грязи!». Это у жуликов-кооператоров, которые ничего не производят, а лишь спекулируют дефицитными товарами. Пишут об этом, говорят, а «кот Васька» как из басни Крылова: слушает да ест.
У «Жигулей» с раскрытым капотом нагнулся к мотору широкоплечий загорелый мужчина в синих трусах с белыми полосами по бокам. Он поднял голову и глаза Николая встретились с его глазами. В этом месте травянистый проселок был изрезан поперечными канавками и машина еле ползла. Он нажал на тормоза и, высунувшись из кабины, спросил:
— Я могу вам чем-нибудь помочь?
Молодой мужчина атлетического сложения удивленно посмотрел на него, потом улыбнулся:
— Спасибо, но я как-нибудь сам все сделаю.
Чувствуя, как бухает сердце, Уланов поехал дальше.
Он не так уж часто последние три года вспоминал Виктора Большакова — своего единственного погибшего в Афганистане друга детства. Эти воспоминания были мучительными. Когда пришло известие, что лейтенант Большаков погиб под Кабулом смертью храбрых, Николай не поверил. Чемпион военного округа по боксу, Виктор не мог погибнуть! По крайней мере, это не укладывалось в голове. У него была завидная реакция, как офицер он был на самом лучшем счету. За год, проведенный в Афганистане, даже ни разу не был ранен. И письма его были полны оптимизма, хотя эта война и не нравилась ему, были сомнения в ее целесообразности, но он был кадровым военным и честно выполнял свой, как тогда назойливо писали, интернациональный долг. Имел несколько наград. Так вот — парень у «Жигулей» был вылитый Виктор Большаков! Правда, когда Николай увидел его вблизи, то поразительное сходство несколько потускнело, да и голос был совсем другой…
Узнав про смерть друга, Уланов несколько месяцев не находил себе места, пробовал даже водкой заглушить терзающую его душу боль. Вот тогда он впервые, может быть, подумал, что сколько на совести Брежнева, развязавшего эту непопулярную войну, смертей… Маршала ему было мало, захотелось генералиссимуса!..
С Большаковым Николай дружил с пятого класса. Они оба увлекались спортом, борьбой, мечтали поступить в университет, но неожиданно для Уланова друг подал документы в военное училище. У него отец был генералом артиллерии, гены сыграли свою роль в выборе будущей профессии. Сразу после окончания училища Виктор был направлен а Афганистан. Туда рвался и призванный в армию после университета Уланов, но к тому времени советские войска стали выводить.
Генерал Большаков рассказал, как погиб его единственный сын: Виктор попал со своим отрядом в окружение, сражался с душманами до последнего солдата, а потом подорвал себя и несколько душманов гранатой. Он знал, что такое плен… Был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Потерю лучшего друга Николай, пожалуй, пережил мучительнее, чем смерть своих родителей. Вот и сейчас больно сжало сердце… Наверное, у каждого человека, даже очень общительного, бывает лишь один настоящий друг, а остальные — приятели.
Уланов лишился такого единственного друга, а нового так и не приобрел.
У калитки его встретил расстроенный брат. Прямой большой нос у него был красным и облезшим, густые темные волосы слиплись на лбу, мозолистые руки беспомощно висели вдоль туловища.
— Еще два помета погибли, — сказал он, попыхивая вонючей сигаретой, — Да что же это за напасть такая?
— Рано случили мы их, Гена, — откликнулся Чебуран. Он кормил в загородке кур. — Нету у них этого… инстинкту кормить детенышей.
— Молока у крольчих нету, — буркнул Геннадий, — А почему? Даже ветеринар не может объяснить, мать твою!..
— Гена, прекрати ругаться! — высунула из сеней голову Лена.
Тот только посмотрел на нее и ничего не сказал. С молодой женой он не спорил. Скупой на ласку, иногда брал в лодку, когда ехал проверять сети, маленькую Аду. Девочка привязалась к нему, ходила по пятам, помогала кормить кроликов и тоже очень переживала, что умирают крошечные, меньше мыши, дымчатые крольчата.
Николай уже давно подумывал, что лучше бы брату взять в колхозе два десятка телят и выращивать их. Тогда и председатель колхоза и правление были бы заинтересованы в их работе, да и местные умолкли бы. Для колхозных телят дали бы пастбище, луга для сенокоса, выделили строительный материал для скотника. А уж построили бы они его сами. Чебуран в этом смысле незаменимый человек. Он все строительные профессии освоил. Но сейчас говорить об этом брату, пожалуй, не стоило… Телятами нужно будет заняться в будущем году. В пчел Уланов тоже не верил: с ними будет еще сложнее, чем с кроликами. Большой доход имеют от пасек люди, посвятившие этому делу долгие годы. Вот так на практике они убеждаются, что сельский труд — это не такое уж и простое дело! Одного желания крестьянствовать мало, нужны опыт, знания, чувство земли. Конечно, пройдет время и они с братом все это усвоят, а пока вот придется мириться с неудачами.
— Папа Гена, пойдем маленьких крольчат хоронить? — незаметно подошла к нему Ада и стала теребить его за мятую штанину — Скажи, почему они умирают?
— Если бы я знал, — без улыбки сверху вниз посмотрел на девочку Гена.
— А кто знает? — спросила Ада. Глаза у нее большие и печальные — Бог, да?
— Я бы ему огромную свечку поставил, если бы он меня научил, что делать, — с горечью произнес Геннадий.
— Где бы ты взял свечку? — усмехнулся Николай. — В наших магазинах, как говорится, шаром покати!..
— А эти… на сессии все рассуждают: отдавать в частную собственность землю или нет? — со злостью проговорил брат — И грозятся огромным налогом обложить арендаторов…
— Не отдавать землю, а продавать, — поправил Николай — И еще неизвестно, будут ли ее покупать.
— Так ведь ни копейки в банке ссуды не дали! Я уже во все места написал, а мне — пустые отписки присылают. А денег не дают!
— Папа Гена, — вмешалась Ада, — а ты пошли им в посылке дохлых кроликов?
— А что, это идея? — погладил большой шершавой ладонью девочку по голове Геннадий.
Озеро было зеркально-гладкое, оправдывая свое название, в нем отражались берега, голубое небо с редкими белесыми облаками, в такую прозрачную тишь и рыба не клюет. Гусиный поплавок неподвижно краснел возле глянцевой лопушины, на которой пристроились рядком две изящные стрекозы. Алиса сидела в купальнике на корме лодки, якорь — сетка с кирпичом — был опущен с носа, на натянутой веревке замерла красивая бабочка. С ее желтых крыльев на девушку смотрели два голубых глаза, будто подведенные тушью. В металлическом садке, опущенном с борта в воду, лениво шевелила темными плавниками крупная плотвица. Она не просила Алису отпустить ее. Иногда девушка внутри себя отчетливо слышала тонкий голосок пойманных рыб — они умоляли отпустить их на волю, — и Алиса, не задумываясь, отпускала, а эта лупоглазая трехсотграммовая плотвина не просилась на волю. Наверное, ей безразлично, где находиться.
Алиса вспомнила последний разговор с Николаем на этой же лодке. Они выехали порыбачить на вечерней зорьке. Тогда он на спиннинг поймал килограммовую щуку. Она тоже кричала, злилась, Хищные рыбы никогда не умоляли, чтобы их отпустили, они сердились, рвались на леске, а в лодке или в садке, наколотившись на дне, быстро засыпали. Николай смеялся над россказнями Алисы, что, дескать, она слышит голоса деревьев, животных, рыб. Говорил, что такого быть не может, хотя и не спорил, что в мире еще много таинственного и непознанного. В прилет инопланетян на летающих тарелках он верил, не отрицал, что в некоторых домах поселяются современные домовые — полтергейсты. Говорил, что раньше, особенно в средневековье, в замках обитали привидения. Как-то он вдруг стал рассказывать, что человек бессмертен: физически умирает, превращается в прах, а духовно продолжает жить, толковал о каком-то мыслящем энергетическом поясе, который опоясывает нашу планету, приводил высказывания академика Вернадского, открывшего ноосферу… Мол, жизнь на земле возникла благодаря космосу, инопланетянам, которые не раз и в глубокой древности посещали Землю. И обезьяны никакого отношения к людям не имеют. Разделял человечество на мыслящих и просто существующих. По его словам, гениальные люди с детства общаются с космосом: получают оттуда информацию, а туда мысленно посылают свою. Отсюда разные великие открытия. Иногда научно-техническая информация из глубин космоса приходит раньше, чем человечество способно ее усвоить. Так, Леонардо да Винчи, Сирано де Бержерак, Циолковский располагали знаниями, еще недоступными пониманию их современников. Да и в древности такое случалось, взять хотя бы Сократа, Платона, других великих философов…
Может, и ей, Алисе, кто-то из космосе нашептывает голосами рыб, животных, деревьев? Но они ничего научно-технического ей не рассказывают, лишь жалуются, когда им больно… Но даже Николай не верит ей, а уж о других и говорить не приходится. Как-то поделилась с Леной, так та ее на смех подняла, сказала, что в другое время она могла бы быть колдуньей… Все, что недоступно пониманию людей, как правило, отрицается ими. Еще в детстве родители говорили, что она, Алиса, обладает большим воображением и, мол, ей будет трудно жить. Так оно и получилось: подруг в школе у Алисы почти не было, в университете тоже ни с кем по-настоящему не подружилась. Ну а Никита, Алла Ляхова, Павлик — это все друзья по несчастью. Она редко их вспоминает. Правда, очень рада за Никиту. Он вырвался из этого ада, как и она… Оглушать себя наркотиками Алисе больше не хотелось. Она почувствовала вкус к жизни, наслаждалась окружающей природой, разговаривала с птицами, муравьями. Вот ведь тоже интересная штука!
Других красные муравьи кусают, а ее — никогда! Даже если она подставит им руку, обнюхают, дотронутся усиками и бегут себе дальше.
Кажется, все у нее сейчас хорошо, но почему же тогда последнее время все чаще накатывается какая-то непонятная тоска? Других, даже неодушевленные предметы она слышит, а вот себя услышать трудно. Что-то тревожит ее, смущает, а что, она не может понять… Она стала плохо спать, подолгу смотрела на похрапывающего рядом Николая — он спал голый — у него красивое тело, гладкая кожа, выпирающие на груди, руках, даже на спине мускулы. Проведешь рукой по нему, будто прикоснешься к деревянному вальку, которым здесь, в деревне, колотят у озера по белью. Иногда Уланов близок ей, как мужчина идеально подходит, но бывает, он для нее становится чужим, далеким, хотя ничего не произошло, даже никакой ссоры не было… И это тревожило Алису. Возможно, поэтому она и отклоняла его просьбы пойти в ЗАГС и официально оформить их отношения… Их в Палкине и так все считали мужем и женой. Вчера он все-таки добился от нее согласия пойти в ЗАГС. Можно в Новгороде, а можно и в Ленинграде, мол, где она пожелает. Согласен даже в церкви обвенчаться… Всю ночь она не спала, а он сразу уснул как убитый. Правда, они с Геной допоздна косили у озера траву, потом проверили сети, которые были поставлены километра за три от дома. Гена рискует, как бы опять не украли!
Взяв с собой грабли, мужчины после обеда ушли на сенокос, а она, написав Николаю письмо, уехала на рыбалку. Вернутся они к ужину, а ее уже здесь не будет… Да, такое решение ночью приняла Алиса Романова: уехать в Ленинград. Взглянув на ручные часики — подарок Николая — она вытащила якорь, выпустила ленивую рыбину на волю, хотя та и не просилась, и, перебравшись на середину лодки, погребла к противоположному берегу. Там на чужом причале она оставит лодку, письмо положено на подушку. Оно очень короткое: «Дорогой, не сердись на меня! Не знаю почему, но я не могу стать твоей женой. Я уезжаю, не ищи, пожалуйста, меня. Может быть, напишу тебе. Целую. Алиса».
Конечно, Уланов бросится разыскивать ее, но она не поедет в Ленинград на автобусе. Дня два побудет в Новгороде, а оттуда на поезде доберется. Что она будет делать в Ленинграде? Где жить? Пока она этого не знает… У нее двести рублей и никаких вещей. Николай простит, что она забрала его деньги, он не мелочен. Эх, забыла приписать, что к наркоманам она не вернется, может, лишь Никиту повидает.
Трудное решение приняла Алиса, но честнее, чем обманывать Николая. Не может сейчас Алиса стать его женой. А почему, и сама не знает, но чувствует, что не время… Этот внутренний голос подсказывает, а он ее никогда не обманывает! Наверное, дело еще в том, что она, Алиса, еще не определилась в жизни: она не знает, что ей делать, чем заняться и вообще, кто она такая? Да, ей нравится жить в деревне, но не вечно же? Не чурается она и работы по дому, не подумал бы Коля, что она работы испугалась! Нет, он так не подумает. Николай умница, он все правильно поймет, но будет очень переживать. Она ведь чувствует, как он к ней привязался! А она? И она любит его, но не настолько, наверное, чтобы навсегда связать с ним свою судьбу. Он как-то сказал, что он только один раз женится, но зато навсегда. Может, и это ее напугало? Лучше сейчас доставить ему горе, чем позже разрушить семью. Не готова она, Алиса, быть его женой. Вообще чьей-либо женой. Она должна разобраться в самой себе. Не хочет сделать Николая несчастным. Он, при всей своей мужественности, очень ранимый человек. Сколько он уже с ней намучился? Дрался из-за нее, вытаскивал из подвалов, несколько раз она поначалу срывалась и снова попадала в компанию к наркоманам, он находил ее и увозил с собой… И опять будет искать. Нужно из Ленинграда куда-нибудь уехать. Но куда? Только не в Ленинакан… Кажется, рана затянулась, родителей не вернешь, а душу травить воспоминаниями не стоит. Хватит с нее страшных снов и странных бесед с погибшими родителями…
Просмоленный нос лодки ткнулся в травянистый берег, неподалеку под ивами причал с двумя лодками на замке. Гена наверняка увидит со своего берега лодку. И заберет ее отсюда. На серых досках причала поблескивала крупная рыбья чешуя, в воде виднелись белесые потроха. Ивы макали свои изогнувшиеся ветви с узкими листьями в озеро, рыжие камышовые шишки горели на солнце фитилями, топорщились в осоке почерневшие сучковатые коряги. Алиса, сколько сил хватило, вытащила лодку подальше на берег, положила на дно удочку и по узкой травянистой тропинке зашагала в сторону шоссе, которое проходило сразу за последними домами незнакомой ей деревни. Над шоссе желтым облаком висела пыль. Ветра не было, и она, поднятая машиной или трактором, подолгу не оседала. Буланая лошадь нервно трясла беломордой головой, отгоняя навязчивых слепней. Не выдержав, опускалась на луг и каталась на нем, выбрасывая вверх сразу все четыре ноги.
Чувство свободы охватило девушку, отступили на задний план мысли об оставленном доме, Николае — все это теперь в прошлом, а будущее впереди. Неизведанное, таинственное, но манящее, она даже не знает, где будет ночевать… Автобусная остановка — столб с желтой доской — напротив огромного из гофрированного белого железа помещения. Что это? Скотник или склад сельхозмашин?
Автобус должен был прийти через полчаса, Алиса с Николаем дважды ездили на нем в Новгород. Это когда у «Жигулей» отвалился проржавевший глушитель и Коля ездил за ним на станцию техобслуживания. Но помог ему купить глушитель Гена через райпотребсоюз. На станции даже свечей зажигания не было.
Из клубов пыли неожиданно выскочила новенькая бежевая восьмерка с новгородским номером, она затормозила, приоткрылась дверца и усатый водитель в клетчатой безрукавке спросил:
— Вам далеко, девушка?
— До Новгорода, — ответила Алиса. На заднем сиденье сидели две женщины.
— Садитесь! — кивнул на место рядом с собой водитель.
Алиса обошла запыленную «восьмерку», уселась рядом с ним. У мужчины было потное лицо, длинные черные усы обвисли. На вид ему лет сорок.
— Три рубля, — сказал усатый, окидывая ее оценивающим взглядом — Вообще-то, учитывая дороговизну бензина, я беру пять, ну а с вас…
— Я это оценила, — улыбнулась Алиса. Уланов никогда с попутчиков не брал деньги. Но Николай — это в прошлом, как и Палкино, теперь она вступает в иной жестокий, меркантильный мир, в котором за все нужно платить.
Напрасно Алиса полагала, что Николай бросится в погоню за ней. Прочитав записку, он, сидя наверху на тахте, глубоко задумался. Если раньше им руководило желание помочь свихнувшейся девушке — все-таки он был учителем, то сейчас он был убежден, что Алиса ушла от него не потому, что ее потянуло к старому. Он, Уланов, не настолько ей нравится, чтобы связать с ним свою судьбу. Что ж, это ее право. Можно бороться с кем-то за любимую женщину, но бороться с самой женщиной? Он не такой чурбан, чтобы не чувствовать, что Алиса колеблется, не может решиться стать его женой. Напрасно он и настаивал? Даже назначил день. Со временем как-то все само бы собой уладилось. Но тут было задето его самолюбие: сколько можно уговаривать женщину выйти за него замуж! Он был уверен, что все это детская игра: Алиса согласится, но ей хочется поломаться, подразнить его.
В паутину на окне попала зеленая муха с металлическим блеском. Она громко жужжала, рвалась, но к ней уже спешил по тенетам большой паук-крестовик. Алиса давно хотела смести паутину, но Николай попросил этого не делать, дескать, паук будет ловить досаждавших в доме мух и комаров. И крестовик исправно нес свою службу. Вот он подскочил к мухе будто поцеловал ее в голову, а затем стал быстро-быстро крутиться вместе с ней. И скоро металлическая муха превратилась в серый неподвижный кокон. Крестовик неторопливо уволок его в щель в раме.
Мелькнула быстрая тень за окном, и тотчас послышался многоголосый писк: ласточка принесла корм своим подросшим птенцам. Вот-вот они разлетятся, а серый пупырчатый домик еще долго будет висеть под самой крышей, пока со временем не рассыплется в прах.
Снизу окликнул его брат, но Николай не отозвался. Гена, конечно, сочувствовал ему, но не подавал вида. Он не умеет утешать, да Уланов этого и не любит. Когда сунулась к нему с выражением сочувствия Лена, он сразу осадил ее, сказал, что на эту тему не желает разговаривать. Лена обиделась и замолчала. Алиса и ей не сообщила о своем решении уйти.
Николай считал ее поступок предательством чистой воды и злость и обида душили его. Все-таки не нужно было так унижать его перед братом, Леной и вообще перед всеми. Палкино — небольшая деревушка, и скоро все будут знать, что от Уланова сбежала невеста… Впрочем, это мало волновало его: общественное мнение и раньше-то его не трогало. К кому ушла Алиса? Уж не к Никите ли Лапину? Помнится, как-то обронила, что если бы бывший дружок сделал ей предложение, она пошла бы за него. Тогда Николай не принял это всерьез, Алиса часто его поддразнивала. Конечно, она уехала в Ленинград, наверняка разыщет своих старых знакомцев… Но вот в то, что снова начнет наркоманить, в это он не верил. Не потому она ушла от него, что потянуло к старому, была какая-то иная причина… Но какая? Честно признаться, что она его совсем не любила, было бы неправдой. Он чувствовал, что Алисе хорошо и спокойно с ним. Она сама признавалась, что в постели ей еще ни с кем не было так здорово, как с ним, толковала, что он разбудил в ней женщину… Раньше она ничего подобного не испытывала. И это были не пустые слова…
И тут он поймал себя на мысли, что ведь он не очень-то и задумывался: любит его Алиса или нет? Достаточно было, что он ее любит. А все ее отговорки в смысле замужества как-то и не принимал всерьез, считая обычной женской блажью. Алиса толковала что-то про свою интуицию, про какие-то голоса, которые только она одна слышит. Про вещие сны. Часто поминала Бога; даже уговаривала съездить в действующую церковь. Он подтрунивал над ней, не мог же он всерьез согласиться, что она слышит, как плачет береза или разговаривают рыбы и муравьи?.
Вспомнилось, как на рыбалке Алиса попросила его отпустить килограммового леща, которого он подцепил на вечерней зорьке. Лещ лег на бок на темной, будто глянцевой воде и золотым блином дал подтащить себя к лодке, а тут его Николай и подцепил подсачеком. Черные печальные глаза рыбины тяжело ворочались в глазницах, он лениво шевелил черным хвостом и вытягивал желтый рот в трубочку. Крючок сам выскочил у него изо рта в лодке. Радостно-возбужденный Николай — не каждый день попадаются на удочку такие лещи! — с удовольствием смотрел на редкую добычу и уже предвкушал, как похвастается перед братом и Коляндриком.
— Коля, отпусти его, — попросила Алиса, не спуская взгляда с рыбины.
— Что? — удивился он — В кои веков…
— Он очень страдает… Я слышу.
— Спроси лучше его, где жируют его приятели, — рассмеялся он — Я бы еще с удовольствием парочку таких лаптей вытащил!
— Ты можешь для меня это сделать? — настаивала она.
Он перевел взгляд с красавца леща на нее, овальное чернобровое лицо Алисы было странным: большие голубые глаза потемнели, маленький нос, наоборот, побледнел, губы дрожали. Золотистая прядь волос спустилась на лоб как раз посередине.
— Давай договоримся: ты со своей пойманной рыбой делай, что хочешь, а мою не тронь! — грубовато сказал он. Любой рыболов понял бы его. Поймать такого леща и ни за что ни про что взять и отпустить его? Из-за какой-то бабьей блажи!
— Ему больно, Коля, он хочет на волю, понимаешь ты или нет? — почти выкрикнула Алиса. — Я слышу…
— Не понимаю, — отрезал он и тут совершил еще одну глупость: в негодовании взял и наступил ногой в резиновом сапоге на треугольную голову леща.
— Какой ты жестокий! — вырвалось у нее.
— Это рыбалка, а не цирк… — огрызнулся он. — Зачем тогда у тебя удочка? Может, и червяки на крючке кричат: «Больно!». Чего же ты ловишь рыбу?
— Я многих рыбок отпускаю.
— Это твое дело, а я на рыбалке ловлю рыбу!
Алиса недолго умолкла на носу лодки, на поплавок она не смотрела. Не смотрела и на Николая. Лещи больше не клевали, да и рыбалка вдруг утратила для него интерес. Вытащив якорь, он направил лодку к берегу.
— Зря ты его не выпустил, — вылезая из лодки, сказала Алиса.
— Ты посмотри, какой красавец! — попытался он сгладить свою резкость и потряс поднятым за черный хвост лещом.
— Был красавец, — сказала она. — А сейчас он — труп.
И голос у нее был тусклый, без всякого выражения, а глаза — грустные-грустные. Скоро он позабыл об этом, но вот сейчас, сидя в маленькой чердачной комнате, все отчетливо вспомнил: слова, грустный взгляд, тягостное молчание. Может, здесь собака зарыта? Почему он не послушался ее? Плевать ему на лещей, щук, окуней? Вся радость рыбалки — это когда почувствуешь рывок и тяжесть на конце лески и ведешь к лодке добычу… Он не отпустил леща не потому, что было жалко, просто показалось это глупым. Алиса иногда и раньше просила, и он без сожаления выбрасывал за борт окуней, подлещиков, плотву. Ему даже нравилось, что она такая добрая.
Послышался скрип деревянной лестницы, дверь распахнулась, и показался Геннадий. Серая рубашка в масляных пятнах — брат возился со своим «Запорожцем», сцепление стало заедать, из нагрудного кармашка торчала отвертка. Присев на стул с прямой спинкой, он негромко кашлянул и произнес:
— Совсем развалилась моя колымага! Ручник не держит, тормоза вообще ни к черту.
Николай промолчал. Он смотрел в окно, видел черные корявые ветви старого вяза и кусочек синего неба. Ласточки то и дело сигали в гнездо, таская корм птенцам. Иногда они отдыхали на проводах. По дороге прокатила к озеру на велосипеде соседка с двумя пустыми ведрами. Железный грохот вскоре умолк вдали. Снова тоненько жужжала муха в паутине.
— В Питер поедешь? — спросил брат. Полез было в карман брюк за сигаретами, но, видно, вспомнив, что Николай не любит дыма, раздумал закуривать.
— Недели через две, — ответил Николай.
— Я думал…
— Я за ней по побегу, — оборвал Николай. — Ты бы побежал за своей Леной?
— Моя… не убежит, — ухмыльнулся Гена. — Уволилась с трикотажки. Будет тут жить, помогать нам, а девочку осенью в городе отдадим в детсад. Она уже с начальством договорилась.
— Рад за вас, — сказал Николай.
— С Алиской-то ей было полегче и веселее..
— Я не знаю, что на нее нашло, — признался Николай, — Странная она… Наверное, все это после гибели родителей. Надо было мне помягче с ней, я иногда срывался…
— Бабам тоже во всем волю давать нельзя, — убежденно заметил Гена.
— Вот и сама вырвалась на волю, — проводив взглядом вылетевшую из гнезда ласточку, проговорил Николай.
— Это ты правильно, что не сорвался за ней, — продолжал брат — Одумается — сама вернется.
— Одумается? — усмехнулся Николай.
— Городской девчонке, конечно, скучновато в деревне… — Гена посмотрел на брата. — Я думаю, она не нашла тут дела себе по душе. Каждый день бегала к муравейнику… Ленка как-то сразу вписалась в нашу жизнь, а твоя Акулинка тыкалась туда-сюда, а настоящего дела так и не нашла себе. Принцесса!
— Дело не в этом, — уронил Николай.
— Думаешь, к дружкам-наркоманам потянуло? Ты же сам рассказывал, был у нее какой-то Никита? Ну, что в попы подался.
— Не к другому она ушла, Гена, — с тоской в голосе произнес Николай, — Это было бы понятно… Она ушла, потому что мы… точнее, я ее не услышал. Оказался глухим, как пень. Она — тонкая натура — разговаривала с деревьями, животными, даже с рыбами…
— И ты веришь в эту чепуху?
— Они ее слышали, а я — нет! Не достучалась, дружище, она до меня. Слишком был занят своей работой, самим собой… А Алисе этого мало. И дело тут не в деревне или городе — дело в ней и во мне. Мои запросы к женщине оказались проще, примитивнее, чем ее — к мужчине.
— Слишком мудрено…
— У тебя с Леной все в порядке? — глянул на него Николай.
— Вроде бы… Она у меня без комплексов и с муравьями не разговаривает.
— Значит, тебе повезло…
— Живем, как все… сказал брат. — Я ее не обижаю.
— Что там у тебя со сцеплением? — спросил Николай.
— Зашился я с этой развалиной… Продать бы надо. Да кто купит не на ходу?
— Пошли, вместе посмотрим, — поднялся с дивана Николай. — Мне тоже нужно продуть карбюратор. Без машины мы здесь, как без рук.
— Уж скорее, как без ног… — сказал брат.
Выходя из комнатки, Николай забылся и с треском приложился лбом к притолоке.
— Чертов Коляндрик! — проворчал он, — Под свой рост и дверь рубил!
— Приложи какую-нибудь железяку, — посоветовал брат, — Не то будешь ходить с рогом!
— С рогами, — невесело усмехнулся Николай.
— Алло, алло! — спрашивал такой знакомый голос в трубке. — Кто это? Алиса, моя дорогая девочка, это ты?!
Нет, не могла Алиса и на этот раз взять и повесить трубку. В голосе Лидии Владимировны столько участия, нежности.
— Здравствуйте, Лидия Владимировна, — внезапно севшим голосом произнесла она, стоя на улице Чайковского в будке телефона-автомата.
— Что случилось, Алиса? — обрадованно заговорила старушка, — Ладно, ваши дела с Колей, но я-то тут при чем, дорогая? Уж мне-то могла бы сказать…
— Что говорить-то, Лидия Владимировна? — сказала Алиса. — Я жива, здорова… С прошлым покончено.
— Учишься? Или работаешь?
— Работаю…
— Где? Наверное, живешь в общежитии? Алисочка, у меня два билета на последний гастрольный спектакль МХАТа. Не хочешь прийти ко мне, давай встретимся у входа в театр, в семь часов.
— А как… Николай? — помолчав, спросила Алиса.
— О тебе ни слова… А так, как всегда: неделю в городе — месяц в деревне.
— С кроликами у них все в порядке?
— С кроликами? — удивилась Лидия Владимировна. — Ах да, кролики… Он мне ничего про них не говорил. Да, у тебя ведь тут кое-какие вещи остались…
— Лидия Владимировна, не говорите Коле, что я звонила, — попросила Алиса.
— Даже привета ему не передать? — вздохнула старушка.
— До свидания, Лидия Владимировна…
— Ты мне ничего больше не скажешь? — ахнула старушка. — А как же театр? Это же МХАТ, Лисочка!
— Я еще как-нибудь позвоню, — пробормотала Алиса и повесила трубку. Еще какое-то время стояла в будке, бездумно глядя на прохожих. День был пасмурный, моросил мелкий дождик. Разноцветные зонтики плыли, покачиваясь, над головами людей. К осени приток приезжих заметно уменьшился, в магазинах можно было с утра даже вареную колбасу купить, а сыр с прилавков безвозвратно пропал. Белые рыхлые глыбки брынзы не заменяли его, и покупатели ворчали на продавцов, срывая на них свое законное негодование.
Алиса вышла из будки. Если бы ее сейчас увидел Уланов, а она очень боялась этой встречи, он бы, пожалуй, ее и не узнал: девушка была в заляпанной разноцветной краской окостеневшей робе, безобразно широких брюках, на голове красная косынка, под которой прятала свои густые золотистые волосы. Лишь только очень внимательный взгляд мог разглядеть под этой грубой бесформенной одеждой стройную фигурку девушки. Впрочем, на работе она об этом и не думала.
Алиса Романова уже второй месяц работала маляром в организации, которая называлась «Ремонт квартир». Таких много в Ленинграде. Когда-то в студенческом отряде она освоила специальность маляра, вот и пригодилось. Жила она в общежитии в Ковенском переулке. Из окна своей комнаты видела шпиль кирпичного католического собора. В отличие от действующих церквей, вокруг которых всегда можно увидеть верующих и просто туристов, собор был безлюден и на вид неприступен. Он напоминал старинные рыцарские замки. Кирпичные стены высоко поднимались, лишь узкая лестница с фасада вела на верхние этажи, а главный вход почему-то всегда был закрыт. Алису притягивал этот таинственный собор, но как-то все не было случая попасть на богослужение. Собор был действующий. Иногда даже слышались изнутри звуки органа.
На работу по объявлению она устроилась сама, начальник конторы пообещал в будущем комнату, но честно предупредил, что нужно будет не менее двух-трех лет проработать в их тресте. В просторной комнате с общей кухней и ванной она жила с двумя девушками. Нина Семенова и Галя Рублева работали плиточницами, так называли специалистов по облицовке ванных комнат, кухонь и туалетов. Нина училась на вечернем факультете в Ленинградском электротехническом институте имени В.И.Ульянова-Ленина, на факультете электронной техники. Три раза в неделю ей приходилось ездить на автобусе на улицу профессора Попова, где находился институт. Галя после десятилетки нигде не училась, у нее была своя философия на этот счет: учись не учись, а когда выйдешь замуж, народишь детей, институт вряд ли пригодится. Так что нечего время терять и себя мучить понапрасну.
Заработки были приличные: Галя и Нина зарабатывали в месяц по 250–300 рублей, а Алиса пока 150–170, но в дальнейшем рассчитывала догнать их. Главное, что она обошлась без всякого блата и протекции, что ей претило. Очень повезло, что еще не кончилась ленинградская прописка, то ли по новым правилам, то ли по настоянию начальника конторы, который явно ей симпатизировал, но в общежитии на Ковенском ее прописали постоянно. В паспорте не было указано, что постоянно, но девочки разъяснили, что теперь такой штамп не ставится. А на получение отдельных квартир работники строительно-ремонтного треста имеют преимущества перед рабочими других специальностей. Был бы у нее ребенок — получила бы однокомнатную.
Взглянув на наручные часы, Алиса направилась к киоску на углу Чайковского и Литейного проспекта, купила три горячих пирожка с рисом, бутылку минеральной — это и весь ее обед. До квартиры, которую они ремонтируют уже третью неделю, ходу отсюда пять минут. Это на улице Каляева, третий этаж. Всегда приятнее работать, когда в квартире никто не живет и нет мебели. Хозяин отсюда выехал, а новые жильцы пока занимаются ремонтом. Завезли в большую комнату лишь интуристскую стенку с диван-кроватью, которую купили тут же неподалеку, на улице Пестеля. Пришлось секции накрыть старыми обоями и газетами, чтобы не заляпать краской, мелом. Алиса красила белилами с добавлением охры встроенные шкафы, окна, двери. Новый хозяин квартиры появился лишь один раз, зато его полная рыжеволосая жена заходила посмотреть, как идет ремонт, каждый день. Она совала нос в каждую мелочь, заставляла что-то переделывать. Алиса уже один раз покрасила двери, но хозяйке вдруг пришло в голову покрасить их под тон стенки. Пришлось перекрашивать… Галя и Нина умели разговаривать с капризными клиентами, могли настоять на своем, а уж если что нужно было переделывать, то требовали дополнительную плату, Алиса так не могла. Почувствовав ее покладистость, рыжая хозяйка совсем села ей на голову и лишь решительное вмешательство плиточниц положило конец постоянным придиркам. Алиса старалась все делать как можно лучше, качественнее. Конечно, такого опыта, как у Гали и Нины, у нее еще не было, но с каждым днем она орудовала малярными кистями все увереннее и быстрее.
С Никитой она встретилась лишь один раз, сразу после приезда из деревни в Ленинград. И опять в Александро-Невской лавре, только на этот раз Никита привел ее в некрополь мастеров искусств. Он сам предложил ей встретиться здесь, когда она ему позвонила, сказал, что через неделю перебирается в общежитие семинаристов при лавре.
Был конец августа, под ногами уже шелестела осенняя желто-красная листва. Огромные деревья теряли листья, за каменную стену еще цеплялись ползучие растения, обвивали они и надгробия писателей, композиторов, артистов. Народу в этот вечерний час было немного. Красноватые лучи предзакатного солнца высвечивали на черном мраморе позолоченные надписи на старославянском и современном языках. Здесь памятники и скульптуры были строже, чем в некрополе XVIII века. Меньше аллегорических скульптур. А какие имена! Жуковский, Карамзин, Крылов, композиторы Чайковский, Глинка, Бородин..
Никита выбрал садовую скамью напротив саркофага с фигурой лежащего человека, под ней стихи: река времен в своем теченье уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей.
— Эпитафия Державина, — заметил Никита. Он был немногословен и как бы отстранен от всего. Отпустил бородку, русые волосы уже спускались на воротник темной куртки. Алиса представила его в длинной рясе, с волосами до плеч и в клобуке. Молодые прихожанки будут ходить в церковь, чтобы только посмотреть на молодого симпатичного батюшку…
— А кто такой И.Т. Лисенков? — спросила Алиса, кивнув на саркофаг. Там много было еще других надписей.
— Книготорговец, держал лавку в начале девятнадцатого века на Садовой улице. У него собирались знаменитые литераторы: Пушкин, Батюшков, Гнедич, Державин, Жуковский…
— Какие имена, — вздохнула она. — А теперь и рядом-то с ними поставить некого.
— Плоды советской уравниловки, — откликнулся Никита. — Культура, литература, искусство — все было убито. Зато вывели массу приспособленцев, воспевающих гнилой строй, страшную систему и ее вождей…
Алиса ждала, что Никита спросит про ее жизнь в деревне, но он не спросил. Тогда она сама рассказала, что ушла от Уланова, а почему и сама себе не может объяснить…
Он и на это не отреагировал. Молча смотрел на красноватую тропинку, перечеркнутую длинными тенями от надгробий. С дерева упал ему на колени желтый лист с дырочкой посередине. Он даже не заметил.
— Ну а как ты? — поинтересовалась Алиса.
— Я счастлив, — улыбнулся Никита. — Великий историк Василий Осипович Ключевский утверждает, что самый верный и едва ли не единственный способ стать счастливым — это вообразить себя таким.
— Ну а… наших старых знакомых встречаешь?
— Прыгунов рассказывал, что у Павлика и Аллы Ляховой какие-то крупные неприятности. Уголовщина и все такое. В общем, этого и следовало ожидать… — Никита взглянул на нее из-под полуопущенных ресниц — они у него длинные, как у девушки — и прибавил:
— Мне сейчас страшно даже подумать, какую мы вели дикую, бесполезную жизнь! Столько в мире прекрасного, интересного — не хлебом же единым жив человек, — а мы прятались от всего этого в подвалах, на свалках.
— Я как-то проходила мимо нашего пятачка на улице Рубинштейна, — проговорила Алиса. — Их там не видно. Прыщ Лева Смальский по-прежнему крутится.
— Они теперь от меня так же далеки, как вот эти… — кивнул Никита на обступившие их могилы с надгробиями. — Царствие им небесное, — он перекрестился. Это впервые при ней.
— Ты веришь в загробную жизнь?
— Я не хочу об этом всуе толковать, — нахмурился Никита. — Но еще до поступления в семинарию я верил, что человеческий разум — это божественный дар и истлеть в могиле вместе с бренным телом он не может… Это не только религия утверждает, но и многие великие ученые. Слышала про ноосферу Вернадского?
— Что-то читала… — пожала плечами девушка. — Тоже богослов?
— Академик утверждает, что вокруг нашей планеты вращается мыслящий пласт. Как кольцо вокруг Сатурна.
— Надо же, — сказала Алиса.
И окончательно ее сразил Никита, когда снова привел слова историка Ключевского, которого Алиса никогда не читала, хотя в университете много говорили о нем, как и о Карамзине, Соловьеве. Никита вдруг сказал:
— Любовь женщины дает мужчине минутные наслаждения и кладет на него вечные обязательства, по крайней мере, пожизненные неприятности.
— Ты никогда не женишься? — спросила она.
— Не знаю, — помолчав и не глядя на нее, ответил он. — Есть вещи в мире более возвышенные, чем любовь к женщине.
— Неправда! — вдруг взорвалась она. — Любовь — это самое прекрасное, что твой бог подарил людям..
— Мой бог… — вставил Никита. — Наш!
— И кто не полюбит, тот — несчастный человек! Человек — смертен, а любовь вечна.
— Бог, религия — бессмертны, негромко сказал Никита. — И ради Бога истинно верующие отказывались от любви. Ты слышала про христовых невест?
— Кто это такие?
— Монахини, посвятившие себя Богу.
В общем, хорошего разговора не получилось и они расстались еще более чужими, чем были до сих пор. Никита проводил ее до остановки автобуса на площади Александра Невского, а сам вернулся в лавру. Ведь занятия у них начинаются первого сентября.
Обо всем этом думала Алиса, подходя к пятиэтажному жилому дому на улице Каляева. На углу стояли дружинники с красными повязками и следили за пешеходами. У парадной Большого дома, так в Ленинграде называли мрачноватое прямоугольное серое здание КГБ и МВД, дежурили два милиционера с рациями через плечо. Тонкие суставчатые антенны поблескивали. С Невы слышались негромкие гудки буксиров. Коротко рявкнула сигнальная пушка с другого берега: 12 часов. Обеденный перерыв закончился. Сегодня до пяти часов ей предстоит выкрасить два окна цинковыми белилами и серой краской кухонную дверь. Лишь бы рыжая фурия не толклась в квартире.
Нажимая на кнопку звонка, Алиса подумала, что нужно будет сходить в публичку и почитать сочинения Ключевского. Неужели он убежденный женоненавистник?
Листая дома журналы, Михаил Федорович вдруг наткнулся на большую статью о Сергее Ивановиче Строкове. Вспомнился разговор с писателем, где он жаловался, что на последние его романы не было вот уже несколько лет ни одной рецензии, мол, литературная групповщина мстит ему замалчиванием. А он один из самых популярных писателей в стране… Конечно, Строков так не выразился, но Лапин это и сам знал. Работники книготорга, библиотекари на своих совещаниях всегда говорили об этом. И вот в толстом московском журнале — большая статья… Перевернув несколько страниц, Лапин заинтересовался: неизвестный ему критик в пух и прах разбивал все творчество Строкова! Можно сказать, не выбирая выражений. Пытался доказать, что это вообще не писатель, хотя слово графоман не было употреблено, но бил он именно на это. Последовательно книгу за книгой раздраконивал так, что только перья летели! Сергей Иванович говорил ему, что независимый от групповщины, он употреблял слово «мафия», писатель практически беззащитен. Групповщина, контролируя почти все журналы в стране, всю печать, может, как он выразился, из дерьма сделать конфетку и талантливого писателя превратить в дерьмо… кажется, как раз это и произошло.
Он сидел в кресле перед выключенным телевизором, ждал девяти часов, когда начнется программа «Время». Они с женой только что поужинали. Никита уже с неделю как перебрался в общежитие. Не мог Михаил Федорович понять сына: чего ему дома не живется? Ладно, смирился он, что сын ударился в религию… Кажется, на его работе это пока никак не отразилось. У партийных работников сейчас своих проблем не счесть, на такие пустяки теперь, слава богу, не обращают внимания… Слава богу… Уже и в его лексикон входят религиозные словечки! Жена то и дело восклицает: «Бог ты мой!», «Прости, господи!».
Злобная, уничижительная статья оставила у Лапина неприятное ощущение. Если раньше он как-то не принимал близко беды ленинградских литераторов к сердцу, то сейчас обиделся за Строкова. Фамилия критика была ему неизвестна. Конечно, мало кто прочтет эту злобную статейку, но Сергею Ивановичу она наверняка надолго испортит настроение. Писатели ранимы, ведь их каждый мало-мальски грамотный человек может покритиковать, но чтобы вот так… Строков говорил, что злобный пасквиль на писателя недоброжелательно настроенный к нему издатель всегда может использовать против него: отклонить новую рукопись или не включить в план очередное переиздание.
— Нашел что-то интересное? — спросила Людмила Юрьевна, включая телевизор. Она тоже любила программу «Время» и «600 секунд». Нравились ей и другие публицистические передачи. Все время боялась, что и его Лапина, когда-нибудь обольют грязью…
— Строкова какой-то тип раздолбал…
— Хороший ведь писатель, — удивилась жена. — Я прочла все его последние романы. Кстати, достать их можно только по большому блату. Даже в библиотеках записываются в очередь. Ту книжку, которую он тебе подарил, у меня знакомые зачитали до дыр. Вот скажи мне, Миша, почему таких, как Строков, популярных писателей так мало издают, а всякой макулатуры на прилавках прорва?
— А вот критик, — кивнул на лежащий у него на коленях журнал Михаил Федорович, — утверждает, что Сергей Строков никакой не писатель…
— Он что, белены объелся?
— Да нет, пишет вроде бы убедительно…
— Для тех, кто не читал Строкова! — перебила Людмила Юрьевна. — Ты прочти хотя бы один его роман… Понятно, за что на него навалились продажные критики. Кстати, ее у нас ведь нет! Настоящей критики-то. Строков в последних романах кое-кого задел из этой… групповщины…
— Говори уж «мафии», — вставил Лапин.
Жена взяла журнал, полистала и с отвращением отбросила на ковер:
— Сволочь этот критик! Миша, что же это у вас творится в идеологии? Хороших писателей, которых любят читатели, обливают грязью, безъязыких, серых восхваляют? Какая же это перестройка?
— Как будто у твоего Строкова нет недостатков!
— Я рядом со Строковым поставила бы, дай бог, с десяток писателей в нашей стране! — горячо заявила Мила. — И никакой продажный критик меня не переубедит в обратном. Как и миллионы читателей.
— Может, читательниц? — поддразнил Михаил Федорович, — Строкова особенно почему-то любят женщины.
— За последний роман Строкова — он вышел в Москве — я отдала подруге зарубежный детектив.
По телевизору передавали репортаж о волнениях в Узбекистане и Прибалтике. Забастовки, митинги, экстремистские вылазки националистов. Появились первые беженцы, как в войну… Диктор довольно оптимистично заявил, что партийные органы проводят большую работу среди местного населения, правда, не везде дают им возможность высказаться, в одном райкоме выбили стекла и опрокинули всю мебель… В северной области на альтернативной основе избрали нового первого секретаря крайкома ввиду ухода старого на пенсию.
— Сказали бы честно, что с треском сняли за хищения, развал и беспорядки в крае, — заметила Людмила Юрьевна, устроившись на широкой тахте, накрытой мягким ковром. Ноги в блестящих капроновых чулках она поджала под себя. Шелковый халат с вышивкой распахнулся на полной груди. В этом году они не ездили на юг в цековский санаторий, но лето было солнечным, жарким и Мила хорошо загорела и под Зеленогорском. Она сама была против южного санатория, мол, там неспокойно, на партаппаратчиков косятся, да и с продуктами из-за нынешней неразберихи перебои. Слышала, что в Ессентуках выстраиваются с кружками за минеральной водой огромные очереди, как раньше в мавзолей Ленина, а на центральной площади у театра бесчинствуют молодые люди из южных республик, которых там десятки тысяч.
Фильм с незапоминающимся названием они смотреть не стали, давно остыл Лапин и к видеофильмам. Помнится, первое время с женой просиживали у цветного телевизора до часу-двух ночи, а теперь редко включали, да и кассеты с видеофильмами сильно подорожали. А со склада кассеты по номинальной стоимости, по которой были приобретены телевизор «Панасоник» и видеомагнитофон «Джи-Ви-Си», теперь опасно брать… Когда жил с ними Никита, он доставал для просмотра новые фильмы.
Людмила Юрьевна застелила в просторной спальне постели. У них финский спальный гарнитур из двух деревянных кроватей, тумбочек, бельевого шкафа и трюмо. На полу — вьетнамский синий с белыми выпуклыми цветами ковер. Лапин надел полосатую ночную пижаму, а Мила уселась перед трюмо накручивать бигуди. Если поначалу у него и шевельнулось желание, то как голова жены стала рогатой от алюминиевых трубочек с дырками, желание угасло.
Закончив с бигуди, Мила сходила почистить зубы, вернувшись, бросила на мужа многозначительный взгляд, но он сделал вид, что углубился в чтение статьи про Строкова. Хотя обширная статья и была явно тенденциозной, читалась с трудом, он решил ее добить до конца. Надо будет утром позвонить Прыгунову и попросить, чтобы и он прочел и высказал свое мнение.
Поворочавшись на кровати, Мила повернула к нему бесформенную, укутанную в светлую косынку голову:
— Помнишь, в прошлом году тебе предлагали институт?
Еще бы не помнить! Институт-то обком предложил и он бы согласился его возглавить, но воспротивился коллектив преподавателей, мол, у нас есть своя кандидатура…
— Чего это ты вдруг вспомнила? — сняв очки, сбоку взглянул он на жену. Она тоже держала в руках раскрытую книгу.
— Я же вижу, ты нервничаешь, не получаешь удовлетворения от партийной работы… Первый секретарь Зареченского райкома ушел на советскую работу, как его?
— Лопатин, — подсказал Лапин. — Он и раньше работал в горисполкоме.
— Может, стоит поговорить с Первым? Пусть подберут тебе что-нибудь? Разумеется, с сохранением оклада.
— Ты думаешь, из-за Никиты будут осложнения? — задал Михаил Федорович мучивший его вопрос. У Людмилы было на перемены конъюнктуры собачье чутье. Она часто угадывала, кого из партийных работников куда переведут, когда повысят или наоборот — понизят.
— Конечно, снова в школу возвращаться обидно, а вот институт тебе какой-нибудь могли бы дать.
— Кто мог бы, Мила? — возразил он. — Теперь коллективы сами решают кто будет у них руководителем. Выдвигают сразу несколько человек. Придумали какие-то конкурсы на замещение должностей… С моими рекомендациями в районе теперь мало считаются.
— Что же мы будем делать, Миша? — помолчав, негромко произнесла жена.
— Бог не выдаст… — горько усмехнулся он. — И потом, у нас дорогой сынок будет попом — проси его, чтобы побольше богу за нас молился.
— Мы же с тобой не виноваты, что все так получилось.
— А кто же виноват? — резко повернувшись к ней, выкрикнул Лапин — Носились с ним, как с писаной торбой! Все для любимого одаренного сыночка! В английскую школу устроили, потом в университет, а он нам вон чего выкинул за все это…
— Сейчас же отношение к религии вон как круто изменилось, — робко возразила Мила. — Я слушала по телевидению проповедь архимандрита…
— Ладно, спи, — отвернулся Михаил Федорович и, чуть не опрокинув пузатый фарфоровый ночник с шелковым абажуром, выключил свет.
Никто еще не придумал действенного средства бороться с глубокой тоской. Она, как морской шквал, накатывается на человека, погружает его в темную пучину душевного мрака и растерянности. И никуда от нее не уйти, не спрятаться. Нет желания работать, потому что любое занятие кажется бессмысленным, нет охоты читать, потому что ум не воспринимает написанное, нет спасения и в вине, потому что пучина становится глубже, а мрак — беспросветнее. Тоска сама приходит и сама уходит. Иногда быстро, а чаще всего не торопясь, оставляя после себя руины и развалины… Уланов пытался заставить себя поработать над рукописью, но все в маленькой чердачной комнатке напоминало про Алису: на этой тахте она лежала с книгой, когда он работал за шатким деревянным столом, утром, потягиваясь, стояла перед низким окном и смотрела на ухабистую дорогу, поросшую по обочинам красным конским щавелем, на этой табуретке сидела перед небольшим зеркалом, расчесывая свои густые золотистые волосы…
Он спускался вниз, без толку шатался по участку, не глядя на кролей, потом уходил с корзинкой за грибами или уплывал к острову на лодке рыбачить, но ничего не доставляло ему удовольствия. И дело было не в одной Алисе. От бабушки он знал, что с ней все в порядке, где-то работает, вроде бы переводится в университете на заочное отделение. Дело было в нем самом. Безусловно, перемена погоды влияет на наше настроение. В конце августа пошли затяжные дожди, кругом разлились большие сверкающие лужи, в Палкино стало не добраться на автомобиле. «Запорожец» Геннадия сиротливо мок во дворе, Николай накрыл «Жигули» стареньким выгоревшим брезентом. Сгорбились в клетках выжившие кролики. Что-то не ладилось с ними: из ста штук три десятка погибли, молодняк второго помета был редким и квелым, комбикорма из райпотребсоюза вот уже два месяца не завозили. Брат все более подумывал, не взять ли в колхозе телят или свиноматок? Прекратятся нападки односельчан, которые продолжали коситься на самозваного арендатора! От пчел тоже пришлось отказаться: на правлении решили, что это — пустая трата денег. Оказывается, в соседнем колхозе, где богатая пасека, зимой погибли две трети пчелиных семей.
Навеяло тоску и письмо Сергея Ивановича Строкова — Уланов редактировал альманах молодых литераторов, а писатель был составителем. Он пожаловался, что вокруг него началась откровенная травля: в журналах после двадцатилетнего молчания вдруг стали печатать злобные, уничижительные статьи против него, подвергали сокрушительной критике даже самые его популярные, известные романы… Чья-то мощная рука дирижировала этим злобным хором. И всю эту кампанию начали в преддверии его юбилея. Конечно, многомиллионных читателей Строкова это не собьет с толку, авторитет современной тенденциозной критики очень низок. Групповщики сейчас чувствуют себя а Ленинграде неуязвимыми, нет на них никакой управы, разве что только в суд можно подать, но это не для него, Строкова…
Уланов ни одной критической статьи о Сергее Ивановиче не читал, да и раньше-то не очень интересовался критикой. Хоть до хрипа ругай хорошую книгу, а ее все равно будут читать, охотиться за ней, плохую — хвали не хвали читать не будут. Эта истина уже давно всем известна. Придворные критики хором десятки лет хвалили литературных начальников-бездарей, а их книги нетронутыми лежали на полках библиотек, только теперь стали их сдавать в макулатуру. Так что Николай не понимал тревоги Строкова: его романы нарасхват, ценятся наравне с самыми популярными книгами в стране, чего еще надо? А ругань критиков только еще больше подстегнет интерес читателей к писателю, об этом сам же Сергей Иванович и говорил…
Дождь немного утих, Николай взял в сенях плетеную корзинку, сунул складной нож в карман, надел брезентовую куртку с капюшоном и отправился в бор. Гена с Коляндриком уплыли в дальний конец озера сети проверять. Последнее время две-три рыбины привезут и то хорошо. Листья на деревьях тронула желтизна, у клеток и ограды высоко вздымались сорняки. На яблонях наливались сочной краснотой плоды. В этом году яблок было так много, что ветви обламывались, несмотря на то, что брат подпер их досками и жердями. Под болотными сапогами зачавкала грязная коричневая жижа, с мокрой травы брызги летели даже в лицо. Плотные пепельные облака затянули небо, над озером колыхался белесый разреженный туман. Николай и не заметил, как очутился в березовой роще у муравейника. Присел на бревно, на котором всегда располагалась Алиса. Красные муравьи лениво ползали, мало их и на узких тропинках. На муравейник нападало много желтых и красных листьев, на паутине в ветвях сверкали прозрачные капли.
Он скучал по девушке, но дал себе слово не пытаться снова с ней встретиться. Она не посчиталась с ним, потихоньку ушла, оставив глупую записку, пусть живет как знает… В Ленинграде он снова стал встречаться с Ларисой Пивоваровой. Правда, не так часто, как раньше.
Дело до женитьбы у нее с кооператором так и не дошло, он вдруг перекинулся на финку, с которой познакомился в ресторане, проявил русскую широту, подкупил дорогими подарками. Договорился приехать в Финляндию к ней по вызову, Ларисе дурил голову, что у него чисто коммерческие дела с высоченной рыжей иностранкой, а после третьей деловой поездки женился на ней и теперь курсирует на «Вольво» по маршруту Ленинград-Хельсинки. Организовал какой-то советско-финский кооператив.
Впрочем, Лариса тоже не осталась внакладе: кооператор и ее не забывал, приодел во все импортное, иногда по недорогой цене привозил кое-что дефицитное из парфюмерии.
Лариса сказала, что всегда ей нравился он, Уланов, а кооператор — она никогда не называла его по имени — торгаш и мораль у него чисто торгашеская. Тем не менее выяснила, сколько Николай зарабатывает в своем издательском кооперативе. Кажется, его ответ удовлетворил ее. Побывав с ней в «Универсале», где оставил за скромный ужин с шампанским около ста рублей, он сказал Ларисе, что с кооператором пока не собирается тягаться, так что придется впредь ограничиться более скромными предприятиями общепита, если уж Лариса так любит ходить по кафе-ресторанам, а еще лучше поужинать у нее дома. Пивоварова поморщилась, но больше не подбивала его пойти в ресторан, а потом даже как-то обмолвилась, мол, разговоры с кооператором про деньги, валюту, дефициты ей уже изрядно надоели, а Уланов вносит в ее жизнь какое-то разнообразие… Читала Лариса мало, так что на литературные темы с ней беседовать было бесполезно, правда, про Сергея Строкова сказала, что он у ее знакомых девушек нарасхват, вот только достать его книги почти невозможно. И не поверила, когда Николай сообщил, что несколько раз встречался и разговаривал со Строковым… А когда убедилась, что это так, стала умолять выпросить для нее у писателя последний роман с автографом. И ясно было, что этот подарок для нее будет не менее ценен, чем французский шампунь или модная финская кофточка…
С озера прилетел порыв ветра, сбросил с ветвей на голову холодные капли и несколько желтых листьев. На сосновом стволе он разглядел прилепившуюся к коре большую ночную бабочку-бражника. Хотел потрогать пальцем, но раздумал, поднялся с бревна и пошел в сторону бора. Вскоре толстые стволы сосен, елей, берез и осин обступили его со всех сторон. В осеннем лесу было тихо, не слышно птиц, даже дятла. Много сверкало на ветвях летучей паутины без пауков, с нижних ветвей свисали длинные пряди седого мха. Их еще называют ведьмины волосы. А под ногами мох нежный, зеленый, с еловыми шишками и сучками. На редких полянках еще тянутся к солнцу, небу неяркие осенние цветы на длинных соломенного цвета стеблях. Вдоль узкой примятой грибниками тропы пышно цветет осенняя куль-баба, ее много и на лесных полянках, все остальные цветы полиняли, уже выбросили из своих коробочек семена. Во мху посверкивают брызгами крови кустики брусники и толокнянки. Сразу их и не отличишь с виду друг от друга, но стоит взять ягоду в рот — и отбросишь красную толокнянку с твердой белой начинкой. Самая сладкая осенняя брусника — на солнечных полянках.
Срезая тонконогие подберезовики, он неторопливо шагает по бору. Горожане в дождь не приезжают сюда, да и на озерах рыболовов стало меньше. Постепенно азарт грибника захватывает Уланова, куда-то отошли на задний план мрачные мысли, да и небо над вершинами сосен и елей стало расчищаться, иногда в голубой промоине сверкнет неяркий солнечный луч, скользнет по колючим ветвям, высветит изумрудом мох и снова исчезнет. Над головой уже не плотная серая пелена, а оформившиеся белые облака с темными подпалинами снизу и желто очерченными краями. Если долго смотреть вверх, то вершины сосен и елей начинают медленно кружиться и уже кажется, что не облака плывут над лесом, а лес куда-то бежит от облаков.
И тоска постепенно отпускает сердце Уланова. Глаза его зорко ощупывают мох, каждую кочку, шарят у пней, и вот в палой листве проступает бурая шляпка крепкого боровика. Тут уже обо всем забываешь! Опустившись на колени, он жадно оглядывается вокруг, если попался один белый, ищи рядом другой, третий… Боровики растут семьями. Но не надо забывать, что тут наверняка прошел рано утром Леонтий Владимирович Катушкин — самый заядлый грибник в деревне. Его жена вернулась в Москву, а он заявил, что уедет, когда грибной сезон закончится. Это значит, в конце сентября, а если осень выдастся теплой, с бабьим летом, то и октябрь с его первыми хрустящими заморозками прихватит. Интересный человек этот Катушкин! Кажется, если ты такой умный, то что же раньше-то молчал? Почему не спорил, не настаивал, не сопротивлялся застою? Уланов прямо и задал ему этот вопрос, на что Леонтий Владимирович со вздохом ответил, мол, время было такое… Это теперь любимая фраза многих с трудом выпихнутых на пенсию и крупных государственных деятелей, приведших страну к последней черте развала. Об этом самом «таком» времени толкуют даже дожившие до наших дней сталинские палачи, десятками тысяч расстреливавших невинных людей..
Значит, было то время, а теперь другое? А что, спрашивается, изменилось для честного, принципиального писателя Сергея Строкова? В то время он мог хотя бы добиться какой-то защиты от групповщины, когда его начинали травить — подобное случалось у него и раньше — можно было куда-то обратиться, доказать свою правоту, а теперь? Никто ни во что не вмешивается… Так заявляют имеющие отношение к издательствам, журналам чиновники, мол, сами разрешайте свои конфликты. А как их разрешать, если групповщина захватила все ключевые позиции в литературе, культуре, искусстве? Она теперь любой конфликт разрешит только в свою пользу. Ныне ей никто не указ. Получается, что от перестройки выиграли, по крайней мере, в сфере идеологии, пока только махровые групповщики, деляги от литературы и графоманы, из которых и состоит групповщина. Они теперь чувствуют себя хозяевами в издательствах, как издавали серых, бездарных литераторов, так и продолжают издавать. Издатели не несут за выход нерентабельной книги никакой ответственности. Все издательства в стране приносят постоянный доход, убыток с лихвой покрывается популярной классикой или детективами. Анатолий Добролюбов и Владимир Куприн — издатели, ставленники групповщиков — откровенно заявляют, что выпускали и будут выпускать не раскупающиеся читателями книги, потому что, дескать, того требует литературный процесс… Литературный процесс требует преследовать честных, принципиальных писателей, не групповщиков, травить их в печати и прославлять серых, бездарных, никому не нужных? Кому же выгоден такой литературный процесс? Только групповщинам! И никакой им хозрасчет не нужен: сейчас бумагой, типографиями, гонорарами, зарплатой их обеспечивает государство, а когда издательства сядут на хозрасчет, настоящий, а не липовый, то никто не станет печатать убыточную литературу. За выход плохой книжки придется собственным карманом расплачиваться, а групповщики, засевшие в издательствах, редсоветах, комитетах, редколлегиях боятся этого, как черт ладана, и все силы приложат, чтобы не допустить такого. Конкуренция, хозрасчет, права каждого издавать свои газеты, журналы, выпускать художественную литературу сразу выявит то, что нужно читателю, а от чего он отвернется. И то, что читателю не понравится, он не купит, а значит, газета, журнал, издательство потерпят убыток и быстро откажутся от убыточных, никому не нужных книг, миллионы которых сейчас валяются на складах, нетронутыми стоят на полках библиотек, книжных магазинов. А какая сразу будет экономия бумаги!..
Может, потому так мучительно трудно рождается в Верховном Совете закон о печати, что он не устраивает всесильную групповщину, а точнее, литературно-журналистскую мафию?..
Задумавшись, Уланов чуть было не наступил на белый гриб. Нагнулся, срезал ножом под корень и аккуратно положил в корзинку. Уже шесть белых! Надо будет показать Катушкину… Тот ходит в лес, едва займется рассвет, а Николай выбрался в одиннадцатом часу дня. И нашел столько белых, да каких! Один к одному. Катушкин еще вчера сетовал, что много в бору ложных белых, а вот боровики редко попадаются.
Где-то совсем близко оглушительно бабахнуло. Раскатистое эхо пошло гулять по бору, через некоторое время, испуганно вереща, низко пролетела сорока, за ней сразу три или четыре сизоворонки. Второй выстрел заставил Уланова поспешно зашагать в сторону лесного озера, с которого и доносились раскатистые выстрелы. Он не раз бывал на этом небольшом, сплошь по берегам заросшим камышом и молодым ивняком озерке без названия. Оно расположилось в сосновом бору, в болотистой низине. Здесь часто попадались первые молодые волнушки и много подберезовиков. Подходя к озерку, скрытому колючими ветвями елей и сосен, он невольно замедлил шаги, а вскоре стал ставить ноги осторожно, стараясь не наступать на сухие сучки. Липкая паутина мягко залепила ему лицо, он досадливо смахнул ее и тут увидел на берегу старого знакомца Костю Боброва, который как-то ночью по-лисьи забрался в их крольчатник. Грешил брат на него и кражу сетей, и порчу шин на «Запорожце». Участковый, которому они его тогда сдали, утверждал, что наложил на злоумышленника штраф, а вот доказать, что он порезал шины, не удалось. Про сети вообще разговору не было, это запрещенная снасть, и в вину Боброву кражу вряд ли поставили бы, хотя все в Палкине пользовались сетями.
Бобров, прижав приклад к плечу, целился в трепыхавшихся сразу за осокой нескольких подросших утят. Убитая мать-утка с окровавленной шеей виднелась среди лопушин. Глупые утята вместо того, чтобы спрятаться в осоку, плавали вокруг и жалобно крякали. Два или три из них были ранены. В несколько прыжков Уланов подскочил к браконьеру и рванул его за плечо на себя. Дуло задралось вверх, грянул выстрел, и дробь срезала несколько тонких ивовых ветвей на другом берегу. Вырвав двустволку, он с силой ударил ею по сосновому стволу, ложе треснуло, стволы отлетели в сторону, а обалдевший Костя Бобров, приоткрыв рот, смотрел на все это и тупо молчал. Светлые глаза моргали, нижняя толстая губа чуть отвисла.
— Ружье, гад, разбил… — потерянно выдавил он из себя — Оно же денег стоит!
— Только самые подлые люди в августе стреляют в маленьких утят, — успокаиваясь, сказал Николай. — Значит, это ты тут каждый вечер палил?
— Тебя не спросил, — пробурчал Бобров. Глаза его сузились и зло смотрели на Уланова. — Ты что, охотоинспектор? Это наше озеро, в кого хочу, в того и стреляю.
— Отстрелялся, подонок, — Николай отшвырнул носком резинового сапога куски расщепленного ложа, а стволы поднял и зашвырнул в озеро — В другой раз подумаешь, как палить в живых тварей. В этом году вообще охота запрещена, я сам читал в областной газете. Такие, как ты, почти начисто выбили еще не вставших на крыло утят.
— В милицию заявлю, — сказал Бобров, переступая с ноги на ногу — Ты мне за ружье заплатишь!
— А ты заплатил Снегову за порезанные шины? — спросил Николай. Про сети я уж не говорю. Кстати, ружье-то у тебя зарегистрировано? Теперь ведь с этим строго.
— Не твое собачье дело…
— Жалуйся, — усмехнулся Уланов — Еще штраф припаяют за злостное браконьерство и незаконное хранение оружия. А стреляные гильзы я предъявлю инспектору…
Не отвечая, Бобров поднял широкие голенища охотничьих сапог до бедер и по колыхающимся кочкам захлюпал к убитой утке и двум подранкам. Когда коричневая запузырившаяся вода дошла до пояса, вернулся, подобрал в кустах длинный шест, наверное, им ранее припасенный, и, подобравшись поближе, достал концом утку и трепыхавшегося утенка с подбитым крылом. Остальные утята попрятались в камышах. Николай молча отобрал подранка, утенок раскрывал широкий желтоватый клюв и негромко крякал, черные горошины глаз влажно блестели. Две дробины попали в плечевой сустав, и коричневое крыло с радужными перьями обвисло, других ран вроде бы не видно. Уланов засунул утенка за пазуху куртки, он немного повозился там и притих.
— За каждую травинку на лугу трясетесь, за каждый клочок пустующей земли готовы глотку перервать, — проговорил он, — а сами браконьерничаете, запустили землю, хозяйство, живете, как свиньи, в грязи и другим мешаете жить! Ну что вы за люди? Ты и твой дед Иван Лукич? Кто вам мешает развернуться? Послушай, Костя, отвяжитесь лучше от нас! Пора было бы убедиться, что нас с братом не запугаешь, а уж объявите подлую войну из-за угла и вам придется жарко! Мы и без милиции справимся с вами. Надо, так вызовем подкрепление. Вот-вот закон об аренде примут. А браконьерничать не дадим тебе, в этом уж ты будь уверен, Бобер!
— А сами? — волком глянул на него Костя. — Кто рыбу сетями гребет?
— У Генки всего две рваных сетки осталось, а у вас? У каждого по полкилометра! И потом, мы из Новгорода в бочке привезли двадцать тысяч мальков судака и выпустили в озеро. Снегову разрешили две сетки держать и бумагу дали.
— Надо было тебе ружье ломать, — сказал Бобров. — Из-за каких-то паршивых уток?! Мало их тут, что ли? Где я теперь другое достану?
— За ружье я тебе заплачу, — пообещал Уланов, подумав, что, пожалуй, он погорячился, не надо было двустволку разбивать, но тут у него за пазухой завозился пригревшийся утенок и тоненько крякнул. Злость снова вскипела в нем. Подавив ее, он прибавил: — Как ты мог в беспомощных утят палить? Они еще и летать-то не могут?
— Утят пожалел… — презрительно хмыкнул Бобров — А как же вы кролей будете резать? Шкурки с них сдирать?
— Мы их будем живыми сдавать в райпотребсоюз, — ответил Уланов. А про себя подумал, что Костя попал не в бровь, а в глаз: убивать на мясо пушистых кроликов у него бы рука не поднялась. Да и брат в этом деле не мастак. Лишь Чебуран хорохорился, мол, ему ничего не стоит любую животину приговорить, как он выражался.
— Алиска-то от тебя сбежала, говорят, — ударил по самому больному месту Бобров. Тут, в деревне, все про всех все знают! — И эта… Ленка из города долго с вами не выдержит. Виданное ли дело: с утра до ночи копошатся на своем участке! Какой бабе это понравится?
— Вот уж это тебя совсем не касается, Костя, — стараясь, чтобы его голос звучал ровно, проговорил Уланов.
— Когда деньги-то за ружье отдашь? — видя, что он нагнулся за корзинкой, угрюмо спросил браконьер.
— Отдам, — буркнул Николай и, не оглядываясь, зашагал к дому.
Он жил в двухкомнатной квартире на Литейном проспекте, все окна выходили во двор. Дом только что сдали в эксплуатацию после длительного капитального ремонта, квартиру он получил от Союза писателей. И решил, не въезжая, все внутри переделать: сменить обои, кабинет обить деревянными панелями под дуб, установить на кухне импортную, из нержавейки, раковину, финскую ванну, компакт. Ухитрялся все это где-то достать, первым на этаже установил себе телефон. У этого литератора был редкостный блат в коммунально-бытовых организациях, да и в райисполкомы, райкомы он обращался, находил там нужных людей, а те куда-то звонили, с кем-то договаривались и ему привозили домой дефицитнейшее оборудование.
Алиса проработала у него почти месяц. За это время квартира стала неузнаваемой: отциклеванные и трижды покрытые лаком паркетные полы девственно сияли, сверкали никелированные краны, голубая, облицованная черной плиткой ванна — точь-в-точь, как на иностранных рекламных проспектах. И это привозилось к нему на квартиру во времена страшного дефицита буквально на все.
Ему было сорок восемь лет, в рыжеватых волосах с просвечивающей плешью не заметно седины, рост средний, выпуклые глаза карие и всегда немного влажные, крупный нос чуть кривоват, толстые чувственные губы. Он всегда пребывал в хорошем настроении; когда улыбался, во рту сверкали золотые коронки. Хотя и говорил, что владеет приемами каратэ, был грузноват, с заметным животиком. Звали его Михаилом Семеновичем, а фамилия у него была вкусная — Крендель. Он был очень энергичным, подвижным, любил подолгу, развалясь на тахте, разговаривать по телефону, знакомых в Ленинграде у него была уйма, причем самых разнообразных: от писателей, ученых, власть предержащих, людей искусства до спекулянтов, фарцовщиков, кооператоров, продавцов и барменов. И со всеми он находил общий язык, голос у него мягкий, бархатистый, он часто произносил: «бу сдэ», «так гритца», «цалую», «душа лубэзный»! Напропалую коверкал русский язык, хотя и называл себя прозаиком, филологом, критиком. Будучи членом Союза писателей, он нигде в штате не работал. Однако раньше заведовал отделом критики в каком-то журнале, да и сейчас вел литературное объединение на фабрике детских резиновых игрушек. У него их была набита целая коробка из-под телевизора.
Фамилии его Алиса никогда не слышала, ничего его не читала, хотя от Уланова и почерпнула кое-какие сведения о многих российских литераторах. На специальной полке у Кренделя стояло десятка два не очень толстых книжек, изданных в разных издательствах. Для «Детской литературы» он писал научно-популярные книги о космонавтах, металлургах, тружениках села, для других — рассказы и повести об ученых древности. Как-то признался Алисе, что его книги не залеживаются, потому что он всегда знает, что нужно издательствам в данный момент. Алиса взяла в общежитие несколько его книг, но не смогла одолеть ни одной: скучно, неинтересно, много сносок, цитат, обедненный канцелярский язык. Лишь одна брошюра, изданная в Москве, ее заинтересовала — это о непонятных атмосферных явлениях и НЛО — неопознанных летающих объектах. Однако, когда углубилась в книгу, то вскоре обнаружила, что про все это она читала раньте в газетах, журналах. Необычное, таинственное, как, например, тунгусский метеорит или рассказ очевидцев о встречах с инопланетянами, привлекало Алису. Оказывается, Крендель обобщал известные факты, а иногда и попросту пересказывал их. Когда Алиса сказала ему об этом, рассмеялся и заметил, что компиляция — это дело доходное, выгодное… Подобных словечек она никогда не слышала от Уланова и его знакомых литераторов, изредка приезжающих в Палкино. Те все больше толковали о Михаиле Булгакове, Андрее Платонове, философах Соловьеве, Ключевском, историке Карамзине, вспоминали исторического романиста Валентина Пикуля.
У Кренделя были совсем другие симпатии, он называл фамилии совершенно неизвестных современных беллетристов, толковал, что они и есть цвет советской литературы. Восхищался Юрием Трифоновым, Анатолием Рыбаковым, Гроссманом, уехавшими на запад советскими литераторами, про которых Алиса никогда и не слышала. А вот Солженицына почему-то не жаловал, хотя про него сейчас много говорили и писали. Во всех журналах и издательствах собирались печатать. Как-то обронил, что «старик» там, на Западе, совсем свихнулся, ударился в богоискательство.
— Он ведь живет в Америке, — возразила Алиса.
— Я всех, кто за рубежом, называю западниками, — пояснил Михаил Семенович. — Там свет, развитая цивилизация, а у нас — скифское средневековье.
Алиса и сама не могла бы себе объяснить, как так получилось, что жирненький пройдоха литератор Крендель сумел задурить ей голову. Он не придирался к ее малярной работе, наоборот, всячески похваливал, подолгу наблюдал за ней, а когда она все закончила, устроил прощальный вечер с шампанским и хорошей закуской — к тому времени он уже в основном обставил комнаты мебелью, книжными полками — влажные карие глаза его возбужденно блестели, золотые зубы сверкали в широчайшей улыбке. Голос бархатистый, обволакивающий. Рассказывал разные забавные истории про известных писателей, с которыми он, по его словам, был накоротке, в подтверждение показывал их книги с дарственными надписями. Стол накрыл в своем кабинете с огромным старинным письменным столом, который ему привезли знакомые из комиссионки. Стоил он семьсот рублей. На нем они и пировали. Михаил Семенович накрыл зеленую суконную поверхность дубового стола политической картой СССР. Фужер с шампанским для Алисы стоял на австралийском континенте, а эмалированная миска с грушами плавала в Тихом океане. Кооперативная тонко нарезанная колбаса, копченая курица, дорогущая сырокопченая бастурма. Крендель похвастался, что килограмм стоит 18 рублей, а рыба клыкач холодного копчения — 16. На широком, ею покрашенном подоконнике стояла высокая желтая ваза с рельефно нанесенными на нее стволами диковинных деревьев. Квартира находилась на пятом этаже, слышно было, как во дворе играли на железных гулких баках ребятишки, они прыгали по ним, хлопали железными крышками, наконец кто-то догадался и, выйдя на балкон, призвал шалунов к порядку, пригрозив, что если не прекратят грохотать, уши всем надерет.
Михаил Семенович стал рассказывать, как жена его на теплоходе, совершающим круиз вокруг Европы, познакомилась с судовым механиком и вскоре насовсем ушла к нему. Они тогда еще жили на Звездной улице в Купчино. Механик купил ее дамскими шмотками, парфюмерией и перспективой устроить на теплоходе буфетчицей в валютный бар. И она, дурочка, клюнула!
— Как вам дали на одного двухкомнатную квартиру? — спросила Алиса. Ей не нравились эти разговоры про бывших жен.
— Я — писатель, — самодовольно улыбнулся Крендель, — Мне положен кабинет. И потом после размена старой квартиры, я жилплощадь сдал государству.
Про то, что у него есть дочь и она вышла замуж за грузина, он рассказал еще раньше. Дочь жила в Тбилиси. Даже когда там начались волнения, не вернулась в Ленинград. Муж ее участвует в каком-то неформальном объединении. Его там выбрали народным депутатом. С зятем он поддерживал хорошие отношения, из Тбилиси знакомые зятя ему частенько передавали посылки с фруктами. Эти замечательные груши тоже оттуда.
— Ваш зять не торгует фруктами на базаре? — спросила Алиса.
— Вано — инженер на станции техобслуживания автомобилей, — с достоинством произнес Крендель, — А это в Грузии очень престижная должность. Да и у нас тоже. Чтобы туда устроиться, нужно несколько тысяч выложить начальству.
На огромном письменном столе стояла портативная пишущая машинка «Олимпия», из каретки торчал начатый лист, он почему-то привлек внимание девушки. Наверное, потому, что там мелькнула знакомая фамилия: Сергей Строков.
— Я его знаю, вернее читала роман, — кивнув на машинку, сказала Алиса.
— Читала Строкова? — легко перешел на «ты» Крендель — Есть и получше него писатели.
— Мне он очень нравится, — продолжала Алиса. Она прочла в рукописи последний роман Строкова «Круг», который Николай редактировал в Палкино. Очень современный, прямо про сегодняшний день, есть там и любовь, интрига, правда, много было страниц, затрагивающих писательский мир, это было Алисе не очень интересно. Она не понимала, чего это литераторы спорят, ругают в периодической печати друг друга? Уланов пытался ей объяснить, но чувствовалось, что он и сам не очень-то разбирается во всех этих литературных скандалах.
Крендель стал снова распространяться про Гроссмана, Рыбакова, Трифонова, называл фамилии уехавших за границу литераторов, которых Алиса услышала впервые. Очень хвалил Михаил Семенович «Огонек», «Знамя», «Новый мир». Кроме «Знамени», Алиса тоже считала эти журналы самыми интересными. А когда Крендель принялся со злостью поносить «Молодую гвардию», «Наш современник», «Москву», Алиса даже не возразила. Она их не читала. Николай говорил, что в них публикуется интересные критические статьи. В университете некоторые преподаватели на лекциях по советской литературе тоже небрежно отзывались об этих журналах.
— Вы пишете рецензию на Строкова? — полюбопытствовала Алиса. Она вполуха слушала пространные разглагольствования Кренделя, — надо отдать ему должное, говорил он убедительно, красиво, приводил на память разные цитаты из прочитанных книг.
— На книги Сергея Строкова рецензий не пишут, — усмехнулся Михаил Семенович, — Я ругаю его творчество в целом. Мне позвонили из журнала и попросили разгромить Строкова вместе с его маниакальной идеей национального русского возрождения… Ишь чего захотел! Я это делаю с удовольствием. Русь, русские, объединяйтесь… Против кого? Мы им объединимся…
— А почему Строкова не печатают в журналах?
— Нам Строков и ему подобные не нужны, — осушив третий бокал шампанского, разоткровенничался Крендель. — Нам нужны русские покорные, которые нам в рот смотрят… Он не наш человек, в журналах мы печатаем своих людей. Мы можем создать рекламу любому… Главное, чтобы он служил нам.
— Даже бездарному? — вставила Алиса.
— Даже бездарному, — согласился Михаил Семенович. — Понятно, если он проводит в литературе и политике наши идеи, мысли…
— А читатели? Если читателям не нравятся книги, которые вы хвалите?
— Читателя нужно воспитывать, навязывать ему мнение ученых, филологов. Если появятся в «Литературке» несколько статей, где такого-то или этого, пусть даже бездарного, назовут талантливым, цветом советской литературы, то и читатель это проглотит, мол, профессор-филолог утверждает, что книга талантливая, а я — простой читатель, не соглашусь с ним, то меня посчитают дураком… А кому, милая Алиса, хочется в глазах знакомых казаться необразованным болваном? Проглотят любую установку. Лишь бы купили книжку, а будут ее читать или поставят на полку — это их, читателей, личное дело.
— Мне наплевать, что скажет ученый-философ про книгу, которая мне понравилась, — сказала Алиса.
— Ну и плюй! — весело рассмеялся Крендель — Но в литературный спор ты все равно не полезешь. Предпочтешь промолчать, когда при тебе ругают писателей авторитетные люди. Разве не так?
— Я маляр, — произнесла Алиса. — И далека от литературных споров. И чего спорить: книга может быть или хорошей или плохой.
— Так рассуждают и другие, — подытожил Михаил Семенович — Поэтому высказанное специалистом-филологом мнение на ту или иную книгу остается основополагающим. Обруганную книгу издатели вряд ли бросятся сразу переиздавать, даже если она и заслужила внимание читателей. Да и прежде чем книга дойдет до читателя, есть десятки способов «зарезать» ее еще в рукописи. Во всех редсоветах сидят наши люди… — на слове «наши» он сделал ударение. — И они решают, что можно печатать, а что нельзя. Больше того, если даже вредная для нас книга выйдет, у нас есть свои люди в книготоргах, которые всегда могут ее выслать.
— Как это — выслать? — удивилась Алиса.
— Например, отправить почти весь тираж на Колыму или в Воркуту, можно и на Землю Франца Иосифа…
— Кто же такие «вы»?
— Это я, — без улыбки заметил Крендель, — мои друзья, знакомые… Пусть наши имена не звучат дальше пределов Ленинграда, но нас много и мы, как говорится, правим бал… Мы — это советская интеллигенция, я подчеркиваю, не русская, а советская! А такие, как Строков, относят себя к национальной русской интеллигенции, а такой нет, Алисочка! Владимир Ильич Ленин и Иосиф Виссарионович Сталин в свое время под корень истребили ее, уничтожили! Русская интеллигенция в годы революции, эмигрировав за границу, подавала на подносах блюда в ресторанах «нам», возила «нас» на такси! Она давно вымерла, как динозавры, нет ее. Теперь есть единая советская интеллигенция и она никому себя не даст в обиду! А таких, как Строков и иже с ним, мы в порошок сотрем! У них нет ни одного органа периодической печати, где бы они смогли народу поведать правду о своем бедственном положении, везде в редакциях сидят наши люди, и они никогда не допустят этого… Тот, кто не с нами, тот против нас!
— Кажется, это Гитлер сказал?
— Так многие говорили, — усмехнулся Михаил Семенович, — Истина — она одна для всех.
— Сейчас только и слышишь: национальный вопрос, национальное самосознание, возрождение культурных традиций всех наций…
— Мы поддерживаем национальные меньшинства, они нам не опасны, но никому не даем даже рот раскрыть про русское самосознание, про русское национальное искусство, культуру, литературу… Мы это называем национализмом и шовинизмом, а идеологов всех времен, толкующих о русском самосознании — антисемитами! И даже фашистами. Хотят того русские или нет, но им придется смириться с тем, что в России существует только советское самосознание, только советская культура, литература, искусство… И делаем все это мы! Хотя, повторяю, наши имена и не звучат на всю страну… За нас это делают сами русские, которые верой и правдой служат нам. Таких русских из интеллигенции мы тщательно отбираем, проверяем, надо — так элементарно покупаем. Мы создаем вокруг них ореол славы, известности, не жалеем для них премий, наград… Это тоже все в наших руках! И русачки со звучными русскими фамилиями верой и правдой служат нам на всех постах, за нас, их кормильцев, чтобы родному брату глотку перегрызть… Слышала, как на сессиях и съездах народных депутатов русачки рьяно проводят в жизнь все наши установки и выгодные для нас законы?..
Крендель явно опьянел и ничуть не стеснялся девушки. А для нее такая откровенность, цинизм — были открытием. Все, что так четко и ясно сформулировал Михаил Семенович, говорили и Уланов, и его знакомые литераторы. Они тоже называли таких, как Крендель «они», «их», «им». И тогда Алисе все это казалось досужими домыслами и вот она слышит откровения Михаила Кренделя! Он все называет своими именами, он чувствует свою силу, а русские писатели, которые наезжали в Палкино и встречались с Николаем на квартире в Ленинграде, были беспомощны и не скрывали этого. Алиса сама слышала от них, что для того, чтобы печататься в журналах, издаваться в издательствах, нужно писать не по-русски, а по-советски. Там нравилась русскоязычная проза, а не национальная русская. И писать нужно было то, что нравится им, а им нравилось, когда русских людей показывают нищими, убогими, ущербными… Такую литературу они хвалят, а писателей поднимают в периодической печати на щит. А русскому убожеству противопоставляются горожане, которые якобы несут свет в темное сознание масс…
Крендель с гулким хлопком откупорил вторую бутылку шампанского. Прозрачный напиток пенился, шипел, ударял в нос. И не только в нос, а и в голову. Михаил Семенович весь порозовел, зрачки его плавали в маслянистой черноте крупных глаз, большой нос залоснился, он как-то незаметно приблизился вместе со своим стулом, несколько раз будто невзначай клал свою широкую ладонь с расплющенными большими пальцами на бедро девушки. Алисе не хотелось с ним спорить, возражать, хотя то, что он говорил, не нравилось ей. Будто прочтя ее мысли, Крендель перевел разговор на другое: стал красочно рассказывать про свою последнюю поездку в Штаты. У него там много знакомых в Нью-Йорке, Чикаго и Сан-Франциско. Его встретили, снабдили долларами: не имей сто рублей, а имей сто друзей! Правда, он эти деньги теперь отрабатывает здесь, в России… Проталкивает в журналы и издательства рассказы и повести наших эмигрантов, обосновавшихся в Штатах. Теперь модно их печатать, особенно тех, кто покинул Родину в застойные годы. Кстати, многие там переменили профессию: писатели стали издателями, журналистами, а то подвизаются в сфере обслуживания и бизнеса. Появились там и преступные советские мафии… А те, кого издадут в России, — приехав сюда, получат приличные гонорары. И он, Крендель, должен позаботиться об этом, организовать вызов, гостиницу…
Он захватывающе рассказывал про роскошную жизнь достигших благополучия советских эмигрантов, про их коттеджи, компьютеры, видеотехнику, автомобили, шикарную обстановку в квартирах — конечно, так живут лишь те, кто преуспел там, есть и такие, кто нищенствует. Но все равно, никого из знакомых Михаила Семеновича не тянет вернуться в Россию. Это то же самое, что с курорта угодить на проходную грязного завода…
— А почему же вы не уехали, — спросила Алиса. — При таких знакомствах-то.
— Алисочка, давай на «ты», — предложил он, снова мягко прикоснулся к ее бедру, — Видишь ли, дорогая, мне и здесь пока хорошо. Кто я тут? Член Союза Писателей, свободный художник, широко печатаюсь в журналах, издаю даже книги, все меня знают, всем я нужен, а там? Как литератор буду полным нулем, я свои возможности знаю… Заняться другим делом? Но я уже не мальчик, поздно переквалифицироваться. И потом, я часто езжу за рубеж, встречаюсь с умными, деловыми людьми, изучил английский язык. Кстати, я потом покажу тебе, меня напечатали там в одном частном журнальчике, так сказать, детишкам на молочишко… Всеми дефицитами я обеспечен: у меня японская видеотехника, две сотни кассет с фильмами, скоро будет компьютер. Знакомые снабжают меня всем, чего здесь нет… И для женщин могу заказать дефициты… Я в советские магазины не хожу. Даже продукты покупаю у знакомых торгашей… Вот многие советские литераторы кичатся, что они издавались в Штатах, ФРГ, Англии, других странах… А про тиражи свои помалкивают. А у некоторых вышло всего по сто-триста экземпляров… Тут один в «Литературке» расхвастался, что его роман, напечатанный в «Новом мире» издали в Нью-Йорке. Издать-то издали, но ни одного экземпляра не продали! И когда он разлетелся в Штаты получить кучу долларов, ему издатель из собственного кармана выдал, как нищему, двести зелененьких… Вот такие пироги, дорогая Алисочка! Это у нас стотысячные и миллионные тиражи, а читатели расхватывают всякую распропагандированную макулатуру! Там не проходят такие номера. Выбор-то огромен… Придешь в магазин, глаза разбегаются. Там конкуренция, бизнес. Плохую книжку не издадут, будь ты хоть внуком президента! Не напечатают, потому что не продать. Зато кому повезет, кто выдаст читателям бестселлер, тот и с одной книжки может стать миллионером! В него вцепятся телевидение, Голливуд… А у нас платят гроши! Миллионерами становятся лишь литературные начальники из мафии. Эти издаются непрерывно, печатаются сразу в нескольких журналах, запускают лапы в областные издательства.
Об этом Алиса тоже слышала от Уланова. Советским писателям платят меньше всех в мире, есть литераторы, у которых заработок ниже прожиточного уровня, но зато есть и такие — прав Крендель! — которые загребают миллионы — их теперь презрительно величают литературные генералы. Зато тоже самая настоящая мафия!
Крендель пел, как соловей, и Алисе интересно было его слушать. Еще и потому, что он был полной противоположностью тех литераторов, с которыми общался Уланов. Михаил Семенович был как раз из тех, кого знакомые Николаю писатели называли «они», групповщиной и мафией. И вот она сидит за огромным письменным столом, накрытым политической картой мира, с представителем этой самой могучей литературной мафии, сидит и пьет холодное шампанское, закусывает сочными грузинскими грушами… Знал бы об этом Уланов!
Крендель не вызывал в ней возмущения, протеста. Алиса была далека от литературных битв, правда, Николай утверждал, что и битв-то в Ленинграде никаких нет, потому что литмафия в городе владеет всем, у нее везде свои люди. От имени государства и за счет его гласно и печатно навязывает людям свою волю, свои идеи, формирует в своих интересах сознание молодежи. Под ее неусыпным контролем газеты-журналы, радио-телевидение, театры, кино. И все издательства. А лишившись власти и влияния, парторганы теперь пожинают горькие плоды своей конформистской деятельности. Их клюют свои же собственные печатные органы, травит телевидение и народу это нравится.
Кто-то поручил Михаилу Семеновичу написать разгромную статью про Сергея Строкова, и он напишет, а ее сразу напечатают. Он и не скрывает, что уже и место в журнале зарезервировано. Последнее время Строков много выступал перед читателями, опубликовал сердитую статью против групповщиков в «Литроссии», вот и нужно его одернуть, поставить на место.
— Я так одинок, Алиса, — сменил пластинку Крендель, — Кажется, все у меня в этой жизни есть, а вот женского внимания… Конечно, девушек у меня достаточно, но… если бы ты знала, Алиса, как мне надоели эти занудливые литературные дамы! Начинающие поэтессы, прозаики! Они готовы на все, лишь бы я их упомянул в газете или написал внутреннюю положительную рецензию в издательство… А мне разве жалко? Не я ведь отвечаю за выход слабой книжки? Никто не отвечает… Вот и лезут в литературу все, кому не лень. Страшный наш век, Алиса! Век деловых людей, даже любовь продается. Читали, небось, про валютных проституток? Да и других хватает… А теперь еще ужасный СПИД? Ох, надо срочно жениться… — он округлил свои влажные с сытым блеском глаза и многозначительно взглянул на девушку. — Но где найти порядочную, чуткую женщину, которая бы любила тебя не за деньги и за протекцию, а просто так, за то, что ты мужчина. Человек.
Его мягкая рука с рыжими волосками на тыльной стороне расплющенных пальцев сладострастно прошлась по ее ноге, задержалась на бедре. Косой луч вечернего солнца пронизал зеленоватую штору и высветил на чисто побеленном потолке круглую лепную розетку под люстру. Люстры пока не было, и с потолка криво свисал короткий белый шнур с забрызганной побелкой лампочкой. Алиса сделала слабую попытку оттолкнуть его, отвернуть лицо, когда он полез целоваться, но вдруг все ей стало безразлично. Шампанское расслабило ее, бархатные глаза Кренделя заворожили, проворные руки ласкали грудь под свитером, гладили колени, вызывая смутное желание. После бегства от Уланова она не целовалась ни с одним мужчиной, вот так близко не сидела рядом ни с кем. В другой комнате негромко играл магнитофон, предусмотрительный хозяин специально включил его там, чтобы не мешал беседе. В голове ее лениво шевельнулась мысль: «А почему бы и не он, этот сладкий Крендель?».
Она уже не противилась, когда он, прерывисто дыша, стаскивал с нее на широкой тахте узкую юбку, тонкий синий свитер, все сильнее тискал грудь, одновременно воюя со своими тесными брюками, рубашкой… Толстые губы его были сладкими и липкими от шампанского, скосив глаза, она увидела на своей белой груди с предательски вспучившимся розовым соском его расплющенный, как медный пятак, большой палец. Крендель дрожал, задыхался, от него остро запахло потом, нос его тыкался в ее шею, красной розеткой блеснула в гуще рыжеватых волос небольшая плешка…
— Алисочка, родная, — ворковал он, что-то делая внизу руками, — сейчас, одну секундочку… О, черт!..
У него что-то не получалось, глаза сузились, губастый рот ощерился блеснув золотом.
— Нет, не могу-у! — Протяжно вырвалось у нее. — Уйди, Михаил!
Она резко обеими руками оттолкнула его, вскочила с дивана, схватила с журнального столика, придвинутого к нему, свою скомканную одежду и ушла в ванную. Там под душем ладонью стирала с себя прямо-таки ощутимо горевшие на ее теле следы его рук, мокрого рта…
Когда она вернулась, он одетый сидел за громадным письменным столом и пил из фужера шампанское. Лицо у него было злым, багровым, он старался не смотреть на нее. Весь его нахохлившийся вид выражал возмущение, хотя возмущаться-то ему следовало бы самим собой…
— Я не могу так… Михаил Семенович, — сказала Алиса, остановившись на пороге. — Я хотела, но мне вдруг…
— Противно стало? — усмехнулся он, глядя прямо перед собой. Рубашка у него на пухлой бабьей груди вспучилась: впопыхах не так застегнул одну пуговицу. Алиса подошла к нему, застегнула пуговицы как надо, провела рукой по его жестким растрепанным волосам и еще раз сказала:
— Понимаешь, не могу… Не обижайтесь, Миша! Себя ведь не обманешь.
— Переживу… — пробурчал он и бросил тоскливый взгляд на красный кнопочный телефон. И будто сжалившись над ним, аппарат негромко заурчал. Крендель обрадованно схватил трубку своей короткопалой рукой, протяжно проворковал:
— Алл-ле-е… Я у аппарата.
Внезапно недовольное выражение с его багрового лица будто ветром сдуло, бросив на Алису торжествующий взгляд, он бодро заговорил:
— Викуля, ангел мой, приветик! Я тоже… Конечно, один… Как всегда. Я тебя тоже нежно цалую… Что? Шампанское? Бу сдэ. Груши из Тбилиси — пальчики оближешь. Викуля, ты гений! Стихи? — он метнул чуть разочарованный взгляд на все еще стоявшую на пороге его кабинета Алису. — Я знаю, крошка, что ты талантливая поэтесса. Конечно, не хуже Беллочки… Ну, ладно, бог с тобой, тащи папку…
Алиса повернулась и пошла к двери. Михаил Семенович даже с кресла не поднялся. В прихожей взяла с вешалки плащ, сумку, зонтик и вышла на лестничную площадку. Финский замок негромко щелкнул за ее спиной. Спускаясь по широким каменным ступенькам, сохранившимся после капитального ремонта, она улыбалась: молодец эта Викуля! Очень кстати позвонила. Пусть Крендель слушает ее стихи, угощает шампанским и грузинскими грушами, а ее больше и ноги в этом доме не будет!..
— Бежишь, как крыса с тонущего корабля? — зло сказал секретарь обкома, — Вот такие, как ты, Михаил Федорович, и подорвали авторитет партии!
— Судя по нынешним публикациям в печати, авторитет партии и советского государства стали подрывать изначально, сразу после революции, — отпарировал Лапин, удивляясь своей смелости. — Я всего лишь продукт нашей монопольной партийной системы. Ее порождение, как и вы. Я не расстреливал царскую семью, не уничтожал донское казачество, не подписывал проскрипционные списки на массовые расстрелы неповинных людей. Не душил и не морил голодом крестьянство, не врал народу, разве что по приказу партии… Не я довел великий Санкт-Петербург до нынешнего бедственного состояния. Ведь по городу проехать невозможно: грязь, разбитый асфальт, обрезы. Разве что улица Войнова, по которой обкомовские ЗИСы гоняли в Ленсовет, да Московский проспект — дорога в аэропорт для встречи заграничных шишек — более-менее в приличном состоянии. Почему же я должен за все это отвечать? Почему меня обвиняют во всех наших общих грехах?
— Наш святой долг, Михаил Федорович, сохранить партии, вернуть ей утраченный авторитет!
— Все это общие слова. Как это практически сделать? — Лапин уже не замечал, что повысил голос. Ни страха, ни почтения он больше не испытывал к этому коренастому светловолосому человеку, сидящему за большим письменным столом с шестью телефонами — Нас, партийных работников, не любят, совершенно не слушают, мы не знаем, что делать, что говорить, как отвечать на прямо поставленные вопросы? У нас ускользает власть из рук, как песок сквозь пальцы, нас не слушаются городские организации, даже комсомол наплевал на нас. Хотя у самих рыльце в пушку! Карьеристы и демагоги. Понимаете, я просто не вижу смысла в своей работе. Да и что это за работа — ничего не делать? Вы сами дали установку: ни во что не вмешивайтесь, ничего никому не навязывайте! И те люди, которые еще по инерции к нам обращаются за помощью, услышав это, резонно задают вопрос: «Зачем же вы тут сидите? Вообще, зачем вы нам нужны?!».
— Конечно, партия сейчас переживает кризис…
— Боюсь, что ей уже не вылезти из этого затянувшегося кризиса! — перебил Николай Федорович — И это никакой не кризис, а полный крах. И если я не могу больше приносить никакой пользы на своем месте, мне лучше уйти…
— Вы же номенклатура! — вдруг улыбнулся секретарь обкома. — Думаете, мы вам предоставим теплое местечко с большим окладом? Так ведь, дорогой Михаил Федорович, народ выступает не только против привилегий, но и против номенклатуры. Люди резонно считают, что если руководитель не справился на одной работе, нет никакого смысла ставить его на другую руководящую должность. Он и там напортачит.
— Спасибо партии! — чуть остыв, проговорил Лапин, — Она меня сорвала со школы и выдвинула на партийную работу, а теперь и позаботиться обо мне не желает?
— Возвращайтесь в школу, — усмехнулся секретарь обкома.
— Кем? Рядовым учителем? Теперь директоров тоже выбирают коллективы. И каково мне с должности первого секретаря райкома вернуться в школу рядовым учителем? Это ведь опять удар по партии.
— Работайте, Михаил Федорович, на старом месте, — устало сказал секретарь обкома. — До конференции осталось недолго…
— Я и так знаю, что нас никого не изберут, — вырвалось у Лапина — И вас не изберут! Вон каких не избрали во время весенней избирательной кампании в Верховный Совет СССР? А мы? Мы — пешки! И все равно, обидно отвечать за чужие грехи!
— Я думаю, мы с вами и сами не мало ошибок допустили, — заметил секретарь обкома. — Не сумели быстро сориентироваться в обстановке. Непривычно было нам выступать на митингах, давать отпор разным демагогам и экстремистам. Мы ведь привыкли сидеть в кабинетах и руководить по телефону… Разве не так, Михаил Федорович? Этот упрек я и на себя принимаю. Даже мы с вами не так уж часто встречались, все больше на совещаниях, накоротке, а обычно разрешали наши вопросы по вертушке!
— Не мы же с вами придумали такой стиль работы! — возразил Лапин, — Так было принято. И не год-два, а десятилетия. И со своим уставом лезть в чужой монастырь не принято. Кстати, что я заметил, и эти крикуны на митингах и ораторы на наших пленумах, критикуя нас, ведь не предлагают никакой альтернативы. Хорошо, мы уйдем, они сядут на наше место и будут работать и вести себя в точности так же. Они просто не умеют по-другому и никто их этому не научит. А любая наша вылазка в народ оборачивается насмешками и издевательствами, потому что и народ не привык видеть нас в иной обстановке. Он не верит нам… Народ, или, как Ленин его называл, массы, круто изменились за эти несколько лет перестройки…
— Минуточку, Михаил Федорович! — перебил секретарь обкома — Вы это, как говорится, в точку попали: народ очень изменился, а мы — нет. Остались точно такими же, какими были…
— Заколдованный круг, — вздохнул Лапин. — И я не знаю, как выбраться из него. Впрочем, никто не знает, даже Первый. Потому и прошу вас подумать о моем освобождении от должности. Пусть другой, молодой и энергичный покрутится в этом заколдованном круге!
— Насильно никто вас держать на партийной работе не будет, — напоследок сказал секретарь обкома, — Но «теплое местечко» я вам, Михаил Федорович, увы, не обещаю…
В длинном коридоре Смольного, на первом этаже, Лапин увидел громоздкую фигуру директора издательства Балуева. Багроволицый, осанистый, он только что вышел из столовой вместе с главным редактором Куприным и юрким, востроглазым заведующим редакцией Добролюбовым. Все трое тоже номенклатурные работники, ездят на директорской «Волге» обедать в смольнинскую столовую и пользуются поликлиникой, которая в городе известна как «Свердловка». Об этом ленинском любимце пишут в прессе, что на его совести миллионы загубленных крестьян, а город Екатеринбург по-прежнему называется Свердловском. Требуют возвращения старинного названия и калининцы. Всесоюзный староста тоже замаран в сталинские годы… И Куприн и Добролюбов по несколько раз в году отдыхают в отдельных палатах в «Свердловке», регулярно ездят в обкомовский санаторий «Дюны», что в Сестрорецком районе.
Увидев Лапина, Леонид Ильич закивал, заулыбался, подвились угодливые улыбки и на лицах его ближайших работников. Добролюбов — худощавый, черноволосый, с темными бегающими глазками и будто бы чуть смущенной улыбочкой. На самом деле улыбочка у него ехидная с подлинкой. Низкорослый Куприн светловолос, на лице у него чаще всего появляется страдальческая улыбка, вот, дескать, как меня умотала эта ответственная работенка, но сейчас улыбается широко, приветливо. Видно, вкусно и сытно покушал за льготную плату. Столовая не для всех, вон в дверях стоит милиционер и пропуска проверяет.
Михаил Федорович всем по очереди пожал руки — в столовую он идти не собирался — у Куприна спросил:
— Как с альманахом Строкова?
— Завернули, — выскочил вперед юркий Добролюбов — Понимаете, Михаил Федорович, они воду на чужую мельницу…
— Что вы имеете в виду под «чужой мельницей»? — не очень-то приветливо посмотрел на него Лапин — Я читал, хорошие рассказы.
— Вы не знаете наших писательских распрей, — ввернул Куприн — Там есть повестушка, которая бросает тень на наших самых уважаемых литераторов.
— И не только на них, — прибавил Добролюбов — Наш известный поэт в двух крупных издательствах почти одновременно выпустил два своих собрания сочинений… Так автор прямо слюну от зависти роняет на бумагу…
— Я читал, что при жизни автор может издать лишь одно собрание сочинений, а этот сразу два? — удивился Лапин.
— Это третье прижизненное, — авторитетно вставил Балуев.
— У него связи в Москве, он во всех комитетах… — хихикнул Добролюбов, — Всех сумел обойти, объегорить!
— Вот такие у меня работнички, — улыбаясь, покачал большой головой Балуев. — Творят, что хотят… И поэта запланировали в какой-то серии. Я им тоже толкую, что альманах можно напечатать, сейчас такие вещи печатают! — а они уперлись, и баста!
— А если Строков на вас в суд подаст? — спросил Михаил Федорович.
— Отобьемся, — улыбнулся Добролюбов. К лацкану серого пиджака приколот маленький рубиновый портретик Ленина. — Нам не привыкать. А вот от пройдохи-поэта со связями не отобьешься. Этот живьем съест, если что не по нему.
— На нас часто жалуются, — поддержал его и Куприн. Этот пришел в обком без галстука. Балуев как-то говорил, что с перестройкой его работники распустились вконец, тихонький соглашатель и лентяй Куприн, который вообще не читал рукописей, вдруг стал показывать зубы, а трусливый Добролюбов стал хамить авторам, заворачивать рукописи, как ему бог на душу положит, аж раздался от важности. Сам-то как писатель полный ноль. И Куприн во всем его поддерживает. Строков утверждал, что и Добролюбов и Куприн оба активные члены групповщины. Балуев помнил, как их обоих настойчиво навязывали ему секретари из Союза писателей… Вот оба верой и правдой и служат своим благодетелям.
Эти мысли промелькнули в голове Лапина, но разговаривать с двумя юркими и подобострастными людишками здесь, в обкоме, ему не хотелось. Будто угадав его желание, Леонид Ильич негромко сказал:
— Может, махнем в одно тихое местечко на Петроградской? Отдельный кабинет, чешское пиво, раков привезли!
— Откуда ты знаешь?
— Позвонили друзья, я с ними каждую субботу в сауне моюсь.
С Балуевым они когда-то вместе работали в горкоме ВЛКСМ и давно были на «ты», но последние годы Леонид Ильич подобных предложений не делал, как говорится, соблюдал субординацию…
— А что? Хорошая мысль! — улыбнулся Лапин, — Надоело торчать в пустом кабинете.
— Ты отпусти машину, поедем на моей, — предложил Балуев. «Молодец, не хочет подставлять старшего товарища…»
Подвальное кафе с отдельными тесными кабинками было и днем освещено розоватым светом настенных бра. На дверях табличка: «Свободных мест нет». Места почти все были свободными. Скучающий гардеробщик принял у них влажные плащи — в городе моросил холодный осенний дождь — но номерки не протянул. Встретивший их после звонка в дверь невысокий молодой человек в джинсах и белой рубашке с галстуком, очевидно, подал ему знак, мол, это свои люди. Он и проводил их в небольшой квадратный кабинет без окон. Два розовых бра мягко освещали стол, накрытый сиреневой скатертью.
— Как обычно? — осведомился молодой человек в джинсах. — У нас есть «Цинандали», копченая шейка.
— Как обычно, — подмигнув Лапину, распорядился Балуев, — И «Цинандали» с шейкой. И пива с раками. Не зажимай, я знаю, что привезли.
— Я смотрю, тебя избаловали писатели, — заметил Михаил Федорович, когда официант или распорядитель вышел, — И погребок нашли подходящий… Пройдешь мимо и не заметишь. Без пропуска не пускают?
— Зачем нам лишние уши и глаза? — хохотнул Балуев — С одиннадцати до двух наше время.
— А потом?
— Издатели и писатели не одни являются клиентами этого уютного погребка, — ответил Леонид Ильич. — Сюда заглядывают артисты, художники, а вечером широко гуляют кооператоры со своими очаровашками. Слово «очаровашки» он произнес округло, даже чуть завистливо. Лапин вспомнил, что Леонид Ильич в комсомоле славился своими победами над прекрасным полом. На каждой конференции прихватывал очередную «очаровашку» из области.
— Интересно, в моем районе тоже есть такой кабачок? — усмехнулся Лапин.
— Тебе лучше знать!
— Разве что знать… А ходить туда опасно: за нами, партаппаратчиками, теперь во все глаза глядят — вздохнул Лапин — Так и ищут, к чему бы прицепиться. Недолго и в «Шестьсот секунд» попасть!
— Волков бояться — в лес не ходить, — рассмеялся Балуев.
Пиво принесли в больших стеклянных кувшинах, две бутылки грузинского вина из холодильника аж запотели, а шейка, разложенная на длинном блюде с гарниром, аппетитно благоухала. Растопырились на большом коричневом блюде крупные красные раки. Официант, двигаясь неслышно, сам разлил в хрустальные широкие стаканы пенящееся пиво. Пузырьки лопались, собираясь в пену по окружности стаканов. Пиво было свежим и ароматным, под стать шейке. Незаметно под раков опорожнили оба кувшина. Балуев славился своим хорошим аппетитом, когда официант появился с очередными двумя графинами, заказал еще раков, пару шеек без гарнира и жареные колбаски с картошкой.
Михаил Федорович обедал обычно в два часа, а сейчас нет еще и двенадцати, но после первых же стаканов пива появился аппетит. Да и шейки он давно такой не ел, не говоря уж о сочных раках. После кампании против привилегий и распределителей для партийной элиты в райкомовском буфете стало бедновато, да и в Смольном теперь не очень-то разживешься дефицитными продуктами, не то что раньше, когда можно было килограммовыми банками брать икру и штуками осетрину…
Давно так просто в рабочее время не сидел за столом Лапин, как в добрые старые времена. Времена Брежнева, когда застолье с выпивкой и закуской считалось нормой жизни. Пили утром, вечером, в рабочее время, потому что питье с начальством считалось тоже работой… Все-таки руководителям непартийного аппарата легче живется: могут когда угодно отлучиться, вот так расслабиться, выпить в теплой компании… А он, секретарь райкома, на виду. В любой момент могут в Смольный вызвать. В ресторанах не был целую вечность, если где и доводилось бражничать, так это в своих узких компаниях, ну, еще можно было выпить и вкусно закусить в консульствах на дипломатических приемах. Но, естественно, меру необходимо было соблюдать, там тоже глаз хватало…
Леонид Ильич еще больше побагровел, серые глаза заблестели, толстый нос залоснился, дряблая шея в складках. Сколько ему до пенсии? Наверное, года два-три, а может, и того меньше. На его место уже целят молодого партийного работника из идеологического отдела. Партаппарат сокращается, правда, пока медленнее, чем все предполагали. И руководство твердо обещало каждому сокращенному подыскать приличное место. Кто поумнее, те сами себе подыскивают работу. Двое из орготдела ушли в советско-финский кооператив. По физиономии видно, что Балуев пьет, но пока как-то все ему обходится. Сам выходец из партийных кадров, свои ребята не дадут в обиду…
— Как тебе все это… что сейчас происходит? — начал больной для него разговор Лапин.
— Приспосабливаюсь, — сразу понял, о чем речь Балуев — Кручусь, как белка в колесе. Видел моих орлов? Были мокрыми курицами, бывало, в кабинет ко мне боялись войти без стука, а сейчас чувствуют себя хозяевами. Понимаешь, Миша, перестройка больнее всего бьет по нам, руководителям, а те, кто поменьше нас, быстренько стали якобы выражать волю коллектива, хотя они-то всем и заправляют на самом деле. Неужели я буду рукописи читать? Да у меня башка распухнет! Сколько мы выпускаем печатной продукции! Сотни наименований в год. Чувствую, что творится в редакции, особенно художественной литературы — какие-то темные делишки с изданиями и переизданиями некоторых авторов, с тиражами, гонорарами, а влезть во все это не решаюсь… Тут же меня подставят! Пробовал поначалу влезать, спорить, так сразу посыпались звонки из Союза писателей, из Госкомиздата, даже из обкома. Не тронь таких-то, лучше выбрось из плана других… Есть у нас неприкасаемые. Ну и махнул рукой, пусть все идет как идет… Ей-богу, так легче жить.
— Удобно ты устроился, — покачал головой Лапин. — У меня, брат, похуже дела! Не мне тебе говорить, что авторитет партийного работника низко упал… Разговариваю я с кем-либо из руководителей советских районных организаций и вижу в их глазах скуку, мол, болтай секретарь, а я все равно поступлю так, как найду нужным… Перестали люди ходить в райком, да и в обком тоже, даже на вас, подчиненных нам руководителей, теперь не жалуются, потому что знают: мы им никакой помощи не можем оказать… А раньше отбою не было! Тысячи писем! Записывались на прием.
— Не завидуй, Миша, — добродушно улыбнулся Балуев, отчего его толстые губы разъехались поперек багрового лица, как трещина в пустыне во время землетрясения. — Ой, как и нам сейчас трудно! В открытую грозят: будешь «взбрыкивать» — нового директора на альтернативной основе выберем, а тебя коленом под зад! А заметил, какие словечки сейчас в ходу: «альтернатива», «консенсус», «плюрализм», «популист», «спонсор»…
Лапин заметил, что с каждым выпитым стаканом Балуев становился все фамильярнее: сначала Михаилом назвал, теперь Мишей… Скоро «корешом» назовет. А впрочем, чего ему, Лапину-то, заноситься перед директором крупного издательства? Уже давно сместились понятия начальник-подчиненный! Кажется, так было сразу после революции, когда отменили все воинские звания и чины… Ну, и что получилось? Анархия! Потом все равно появились офицеры, генералы, маршалы. Даже генералиссимус… Не может государство существовать без крепкой власти, без аппарата насилия, полиции, то бишь, милиции… Так и эти, работники правоохранительных органов, стали проявлять свой норов! Правда, если по-честному, то их условия существования жалкие. Устаревшая техника, нет электроники, низкая зарплата. Взялись дружно за права преступников, а про права милиционеров забыли, как и про права пострадавших. В милиционеров стреляют, а они должны сто раз подумать, прежде чем оружие применять. В Америке, если преступник сунул руку в карман, полицейский имеет право первым выстрелить в него… Ну почему у нас столько разных перегибов, проколов, неувязок? И ведь во всем, опять же, сейчас винят их, партийных работников.
— …говорил же тебе, что кручусь, как белка в колесе… — дошел до его сознания сипловатый голос Балуева. — Посмотрел бы ты на мои директорские совещания: новгородское вече! Каждый несет, что в голову взбредет, а я все это выслушивай, кивай, улыбайся и подхватывай на лету, не то в «плохие» попаду. Ушел бы, к черту, да куда? Надо любым путем до пенсии дотянуть…
— Дотянешь? — испытующе взглянул ему в глаза Лапин.
— Не знаю, — честно признался Леонид Ильич — Конечно, если всем буду поддакивать да печатать графоманов, которых нам настойчиво навязывает ленинградский Союз писателей, то и продержусь… Но поговаривают, что скоро нас, издателей, будут бить рублем за каждую выпущенную плохую книжку. Как тогда мне быть? Мои работнички только и проталкивают в печать бездарей своих дружков. Пока за убыточные издания мы не отвечаем, а если будем отвечать? По-честному, я лишь десятка два писателей стал бы издавать из всей этой ленинградской оравы литераторов! Там же сотни бездарей! А каждый хочет печататься. Мой Куприн-то с Добролюбовым что толкуют? Мол, печатать надо всех, это есть литературный процесс, а читатель пусть разбирается: кто хороший писатель, кто плохой. Вот что значит не отвечать рублем за выпускаемую продукцию.
— А альманах Строкова зарезали, — вставил Михаил Федорович.
— Для меня давно не секрет, что Куприн и Добролюбов служат групповщине из Союза писателей, — признал Балуев, — Они их в наше издательство навязали, они их и защищают. Я хотел было Добролюбова спровадить на пенсию — ему уже шестьдесят три — так что тут поднялось! Звонки, угрозы, мол, не тронь нашего! То же самое и с Куприным. Пачками таскает мне на подпись договора бездарей, а я подписываю.
— Зачем?
— Не подпишу — слетятся защитники бездарей, как стервятники! Заклюют! Я же повторяю: платит им гонорар-то за их непроданные книги государство, а Куприн с Добролюбовым и копейкой и не рискуют!
— Может, взятки берут?
— Может, и берут, да разве докажешь? Кто издает из серых писателей, тот никогда не признается… Замечаю, что особенно Добролюбов настырно проталкивает в план серятину, заведомо слабые книжки, против которых и книготорг возражает. Значит, у него есть интерес!
— Как насмешка над классиками звучат их фамилии, — усмехнулся Лапин. — Куприн и Добролюбов! Небось, псевдонимы?
— А кто их знает, — махнул рукой Леонид Ильич — В Ленинграде каждый второй литератор с псевдонимом…
«Цинандали» поверх пива легло как-то тяжело. Как ни странно, но после пары бокалов сухого вина багровость понемногу исчезла с лица Балуева, а мутноватые с утра глаза прояснились. Он весит килограммов сто двадцать, для него эта выпивка — слону дробина. А вот непривычный к утренним возлияниям Михаил Федорович отяжелел, да и мысли что-то в голове тяжело стали проворачиваться. Теперь на постели бы часок поваляться. Вся эта непривычная обстановка как-то размягчала, даже несколько умиротворяла. Есть же люди, которые вот так сидят день-деньской за столом и «кайфуют»! И ни до чего им нет дела… Балуев еще раньше, в машине, сказал, что у него в три совещание в издательстве. Ему можно, никто и внимания не обратит, что он выпивши, привыкли, наверное! А если бы его, Лапина, кто-нибудь в райкоме увидел с такой воспаленной физиономией? Тут же первый секретарь обкома был бы извещен!
Белым призраком возник в дверях высокий молодой официант.
— Еще что-нибудь принести? — вежливо спросил он. Вышколен, знает, что с начальством приходится дело иметь.
Лапин отрицательно покачал головой, а Леонид Ильич распорядился:
— Еще графинчик пива и пяток раков, Жора!
Жора кивнул, улыбнулся и, прихватив блюдо с красной рачьей шелухой, как и положено призраку, испарился в полусумраке заведения. За стеной шумели машины, из соседней кабины чуть слышались невнятные мужские голоса, вдруг электрическая лампочка в настенном бра погасла.
— Если после выборов в местные Советы меня прокатят, возьмешь к себе? — не то в шутку, не то всерьез спросил Михаил Федорович.
Балуев прожевал шейку, запил остатками вина, посмотрел в глаза секретарю райкома.
— Если я досижу до выборов… Думаешь, я не знаю, кого из Смольного сватают на мое место? Только ничего у них не выйдет, как и с председателем телерадио, литмафия своего человека посадит в мое кресло. Такую развернут кампанию в прессе, что чертям станет тошно.
— Сколько тебе до пенсии?
— Полгода, — ответил Балуев, — Уж пусть как-нибудь потерпят ребята из обкома. Как стукнет шестьдесят, так сразу освобожу кресло. Но очень сомневаюсь, что кто-нибудь из наших займет его. Мафия уже готовится к бою.
— Я, наверное, в школу вернусь, — помолчав, сказал Лапин, — Учителем.
— Жора, запиши на мой счет, — сказал официанту, принесшему пиво и раков, на этот раз помельче, Леонид Ильич.
— У меня здесь счета нет, — проговорил Лапин, доставая из кармана десятку и кладя на стол.
— Убери, Миша! — строго сказал Балуев — Я тебя пригласил.
— Извини, Леня, но я за себя привык сам платить, — в тон ему произнес Михаил Федорович, подумав про себя: «Врешь ведь, Лапин! Ты привык, чтобы другие за тебя платили… Вернее, тебе много лет и в голову не приходило, что нужно доставать деньги из кармана… Сын Никита тебе однажды бросил в лицо: „Батя, ты ведь давно живешь при коммунизме! Ты даже денег ни за что не платишь!“. Это он, конечно, перехватил, деньги платил за дорогие вещи, но многое, безусловно, доставалось ему и даром…»
— Жора, лампочка перегорела, — кивнул на бра Леонид Ильич.
— Так еще уютнее, — улыбнулся официант, что-то записывая фирменной ручкой в свою книжечку.
Черная «Волга» директора издательства ждала их в переулке, что неподалеку от погребка.
Дела у Геннадия шли все хуже: всего пять маток сохранили приплод, остальные крольчата погибли. Их маленькие с мышь трупики Коляндрик собирал в жестяную банку из-под сельди и закапывал на отшибе, за баней. Вызванный из города ветеринар сказал, что крольчихи не обладают инстинктом сохранения приплода, путано объяснил, что родились они, видно, на потоке и столь могучий инстинкт, как ни странно, у них не привился. Крольчихи не хотят кормить детенышей, у них не накапливается молоко. Не исключено, что и питание имеет значения: не хватает каких-то витаминов.
Контора райпо, поставившая им кроликов, не торопилась списывать убыточное поголовье, не предоставляла и новых маток. Снегов мотался на своем красном «Запорожце» в Новгород и назад, но все без толку. Обещали завезти комбикорма, но так и не завезли. Чебуран вдруг на десять дней запил. С неделю гостили у них знакомые из Витебска, привезли с собой выпивку, да еще тут заварили брагу — ну, малый и пошел вразнос. Пытался косить, кормить кроликов, но все у него из рук валилось.
Николай, приехав из Ленинграда, и не касался рукописей: помогал брату, выполнял работу Чебурана. Лена тоже не сидела сложа руки, но кухня отнимала у нее большую часть времени. Да еще пристрастилась каждое утро за грибами ходить, иногда и завтрак приходилось самим готовить. Весь дом пропах сушеными грибами, в двух эмалированных ведрах солились волнушки и рыжики. В погожие дни нанизанные на проволоку грибы вялились на солнышке, в непогоду Лена сушила их на противне в русской печке и на плите.
Николай кормил кроликов, когда из города приехал брат. Он похудел, как-то весь съежился и будто ростом ниже стал. На хмуром длинном лице печеными яблоками торчали скулы, коричневые с сединой волосы были коротко пострижены, лоб избороздили морщины.
— Ссуду опять не дали, — присев на скамью у крыльца, сказал он. Во рту — неизменная папироса. Костюм смят, на коленях брюки оттопырились. Свой единственный серый костюм Гена надевал лишь когда нужно было идти в присутственные места.
— Первый блин всегда комом, — закрыв клетку на деревянную задвижку, подошел к нему Николай.
— Может, бросить все это, к черту? — выпустив клубок дыма, обронил брат. Добьюсь, чтобы убытки списали, пусть забирают клетки… Сволочь председатель, даже косить не разрешил! Чем будем зимой кормить животину? Да что же это делается? С трибун в Верховном Совете обещают нам, арендаторам, любую помощь, а местное начальство палки в колеса вставляет! Вредят ведь все! И нет сейчас никакой авторитетной власти, которая бы навела порядок в этом деле и решила хотя бы один жизненно важный вопрос для арендатора! Ни райком, ни райисполком, ни поселковый Совет — никто ничего не решает. Да что это — наступило полное безвластие? Анархия? Или саботаж? Вся власть Советам! — митингуем в городах, а нищие Советы не знают, что делать с этой властью. У них денег нет, зависят от всех. Не привыкли ничем командовать, ничего решать… Дай им средства, реальную власть — черт знает, как они ее будут использовать? Нет людей в глубинке, которые бы умели вершить дела. И где их взять? Эти же самые депутаты сидят в Москве, а на местах-то их нет? Ну, выбрали в глухомани в местные Советы тех же самых людей — других-то тут нет — и «править» они будут по-старому. Тут же к ним кинутся хитрые кооператоры, задарят подарками, засыплют обещаниями, урвут «кусок» и будут жиреть, обогащаться. А кто честно горб гнет на земле, никакой от них помощи не добьется.
— Я и сразу знал, что в первый год кроликоферма не принесет нам дохода, — сказал Николаи — Зачем тебе нужно было обещать райпо тысячу кроликов к концу года?
— По моим подсчетам так выходило…
— Обещали прислать комиссию и списать хоть убытки?
— Они знают, что мы по двенадцать часов в сутки вкалывали на участке, — проговорил брат, — Приезжали, видели, за сколько мы дней сколотили почти сотню клеток. А кролей привезли без родословной, я даже не знал, сколько маткам месяцев от роду? Нужно было двадцать самцов, а они прислали сорок! Хотел поменять на маток двадцать штук, отказались принять, мол, им некуда самцов девать, а маток больше нет… — Геннадий полез в карман пиджака и протянул брату измятый листок. — Почитай!
Председатель колхоза Шавлович сообщал, что никаких земельных угодий колхоз не предоставит тов. Снегову, а также отбирает у него по решению правления по ошибке отрезанный весной кусок пахотной земли.
— Что он, с ума сошел? — удивился Николай. — Говорил же, что для пасеки даст нам место, посадит рядом клевер, гречиху…
— Накрылась пасека, — махнул рукой брат, — Раздумал наш пред. Кому-то напел в уши, что вообще арендаторы в колхозе не нужны. Выживает нас отсюда, неужели не чувствуешь?
— В газету надо писать, — поразмыслив, сказал Николай.
— Плевал он на газету, райисполком и райком в придачу, — со злостью вырвалось у брата. — Нету власти, Коля? Неужели не видишь? Говорят красивые слова, обещают златые горы, а на месте все торпедируется. Это же саботажники! Им никакие перемены не нужны. Приспособились за семьдесят лет ни за что не отвечать, обворовывать государство, бить баклуши. Зачем им головные боли с нами?
— Я напишу в областную газету или даже в «Правду», — пообещал Николай.
— Каждый день в газетах о мытарствах арендаторов пишут, а толку? По-моему, теперь даже рубрики «По следам наших выступлений» нет. Да и никто не напечатает. У них тыщи таких писем.
К ним подошел Леонтий Владимирович Катушкин, наверное, специально сидел у окна и ждал, когда приедет Геннадий. Бывший министерский работник был на редкость любопытным, делал вид, что сочувствует им, но палец о палец не ударил, чтобы чем-нибудь помочь, зато бесплатные советы давал в изобилии! Это он любил. В сером ватнике, теплых резиновых сапогах и в пушистой кепке с козырьком, Катушкин присел на свое любимое бревно у сараюшки, достал крупное розовощекое яблоко из кармана, надкусил и одобрительно покивал головой, мол, сладкое… В этом году у всех уродился небывалый урожай яблок. По ночам ломались перегруженные плодами ветви, не помогали даже подпорки. Николай, лежа наверху, слышал, как с шелестящим шорохом шмякались яблоки на землю.
— Эх вы, арендаторы! — произнес Леонтий Владимирович. — В саду яблок прорва, а вы ни одного не продали! Говорил же вам, что в Москве яблоки нарасхват. У нас всегда так: в садах прорва фруктов, а в крупных городах шаром покати! Ни у кого голова не болит, чтобы туда подвезти. На двух машинах с прицепами махнули бы в Москву или Ленинград и вернулись бы с карманами, полными денег.
— Мы не торгаши, — не очень-то вежливо заметил Гена.
— Кроликами торговать, выходит, благороднее, чем фруктом? — бросил на него насмешливый взгляд пенсионер.
— Кроликов мы собирались сдавать в райпо живьем, — миролюбиво пояснил Николай.
— Ладно вы, а другие-то? — гнул свое Катушкин — Почему в такой урожайный год в столице нет яблок?
— А как вы думаете, почему? — спросил Николай. Геннадий с отсутствующим видом молча курил.
— Развал, хаос, безответственность, — рубанул рукой с надкушенным яблоком Леонтий Владимирович, — Бастуют, митингуют, чего-то требуют, угрожают, а жить становится все труднее, порядка все меньше. Прибалты отделяются, нам ничего не продают — вон сыр пропал — а из России все что можно вывозят. В магазинах пусто. И вы знаете, молодые люди, дальше еще хуже будет! Потому что это уже необратимый процесс! Союз распадается, и во всем обвиняют нас, русских, которым нерусские навязали этот строй в семнадцатом. Каждый теперь ищет свою правду, глядя с собственной колокольни, а не с государственной пирамиды. Вот где собака зарыта! — он снова откусил от яблока, перевел взгляд на Геннадия, — Вот ты ездил в Новгород, ну и что, добился у властей справедливости? Черта с два! А тут Иван Лукич с председателем днем обошли все твои владения, и Шавлович пообещал, что с весны распаханный тобой участок снова будет передан. Еще председатель сказал, что весной и вас тут не будет, потому что кроличья ферма потерпела крах — это уже и сейчас видно невооруженным глазом, да и колхозу от нее нет никакого проку. Вот такие пироги, господа арендаторы!
— Почему он, Шавлович, нам враг? — раздумчиво произнес Николай. — Никак не могу в толк взять.
— Напели ему местные… — пожал плечами Катушкин. — Кому с ними жить и работать, а вас тут считают чужими. Людишки-то в деревне отвыкли по-настоящему работать, а вы строите, косите, крутитесь на участке с утра до вечера, не нравится им это. В колхозе-то они работают шаляй-валяй, да и по дому ленятся. Раздражаете их, будите совесть, заглохшую тоску по настоящей сельскохозяйственной работе. Если бы у вас все пошло хорошо, они от зависти бы лопнули, а сейчас радуются, видя, что у вас идет кувырком… Ведь у нынешнего колхозника как? Ни себе ни людям. К чужой земле и отношение соответственное. Сидят на запущенной земле, как собака на сене, на жизнь хватает, а на продажу они здесь ничего не производят. Даже бычков, баранов, у кого они есть, сдают в колхоз, а не везут на рынок. Там нужно подсуетиться, побегать, стоять за прилавком и торговать, а тут все просто: приехала машина и забрала животину, тут же и деньги выплатят. А вы у них, братцы, как бельмо на глазу.
— А вы? — угрюмо взглянул на него Снегов.
— Я дачник, пенсионер. И тут мои старики родились, так что как бы свой. Ко мне они претензий не имеют. Я на колхозную землю рот не разеваю, кроликов не развожу, рыбу на озере если и ловлю, так удочкой… А вы, арендаторы, угроза для них, для их спокойствия. А председатель идет у них на поводу: они же выбирают его…
Катушкин бил, как говорится, в десятку, и возразить ему было трудно, вот только одного не мог понять Уланов: сочувствует Леонтий Владимирович им или злорадствует? И он напрямик спросил:
— Вот вы все правильно понимаете, что аренда — это единственное спасение нашей погибающей земли, это хлеб, мясо, продукты для страны. Объяснили бы председателю, другим, что они не правы, притесняют нас?
— Я? — округлил глаза Катушкин. — Мне как-то это и в голову не приходило.
— Что же толку от ваших разглагольствований? — усмехнулся Николай — Воры из соседского дома вещи выносят, а вы им советы даете, мол, как их лучше на телегу погрузить…
— Чего доброго и сам поможет погрузить — грабят-то не его, — ввернул Снегов, закуривая.
— Уели вы меня, братцы! — ничуть не обидевшись, рассмеялся Леонтий Владимирович, — А и верно, раз это меня лично не касается, чего и нервы зря трепать… Вот такие мы выросли в этом социалистическом обществе… Человек человеку враг.
— Мы вам не враги, — сказал Николай. — И на социалистическое общество уж не вам бы сетовать: оно дало вам все. Сами рассказывали, что как сыр в масле катались, когда в министерстве работали.
— Сейчас-то легко все и всех критиковать, — вяло возразил Катушкин. — А вы попробовали бы в те годы рот раскрыть? Были «герои», так их тут же били по заднице мешалкой — и как не было на свете человека.
— Значит, все упирается в нашу гнилую систему? — сказал Николай — Какого же черта и сейчас-то наши государственные деятели держатся за нее, если ей место, как сказал бывший президент США Рейган, на свалке истории?
— Я не держусь за нее, — улыбнулся Леонтий Владимирович, — Но у нас громко сказали «а», а «б» произнести все пока боятся.
Геннадий затоптал ботинком окурок, сплюнул на бурые кусты помидоров, гордо вскинул голову и прямо посмотрел в глаза пенсионеру:
— Если и приходили мне в голову капитулянтские мысли все бросить и вернуться в город на работу, то сейчас я твердо решил, что докажу этим… «деятелям» районного масштаба, что меня им не согнуть в бараний рог и не запугать. А с председателем мы еще поборемся! Обработанную целину я ему никогда не отдам… В конце концов есть ведь у нас какие-то законы? Я его носом ткну в постановление Верховного Совета и вырву у него пахотную землю под корма и сенокосные угодья. Столько кругом земли пустует, а он пасть разинул на наш огород! Не государственный он человек, а саботажник, враг всего нового, передового. Вот таких и надо гнать с руководящих должностей в первую очередь.
— Я интересовался, он здесь уже тридцатый председатель после войны, — сказал Катушкин. — Иван Лукич Митрофанов ведет записи в общую тетрадь: записывает, какая погода и какие приезжают к ним на недолгое царство председатели. Был даже разжалованный секретарь райкома. Говорил, что этот больше всех навредил колхозу и людям… С тех пор так из нищеты и не вылезают.
— И не хотят вылезать, — прибавил Геннадий — Охота им гнуть спины на земле.
— Их тоже винить нельзя, — заметил Леонтий Владимирович — Отучили от земли, отбили охоту на ней работать.
С березы, что у изгороди, порывом ветра швырнуло на них рой желто-красных листьев. Они уже усеяли все вокруг. Осенние сумерки быстро надвигались на Палкино. Небо было серым, с темными подпалинами. Когда ветер проносился над проселком, листья шуршали, поднимались в воздух и снова опадали. Все деревья теряли листву, лишь молодой дубок напротив окон был еще зеленым и не желал расставаться с листьями. Из кроличьих клеток послышалась барабанная дробь — это сиреневый самец колотил передними лапами в дощатый бок своей тесной тюрьмы.
Катушкин поднял с земли желтый лист, разгладил на широкой о огрубевшей ладони. За лето он немного похудел, не так стало выпирать брюшко, да и светлые глаза оживились, стали чище, исчезли красные прожилки на белках. Деревенская жизнь явно пошла ему на пользу. Уже по утрам иней прихватывал все еще зеленую у забора траву, а он по-прежнему с плетеной корзинкой и суковатой палкой ходил по грибы.
— Желаю успеха, — поднялся с бревна Леонтий Владимирович. — Я на вашей стороне. Хотя не верю, что вы победите. Новое всегда у нас встречают в штыки.
— Честно работать, стараться стране помочь выбраться из полуголодного существования — это новое? — презрительно заметил Гена — Насколько я знаю, уровень жизни в дореволюционной России был неизмеримо выше, чем сейчас. Выходит, при царе-то батюшке в старину люди умели работать? Всю Европу кормили хлебом.
— Работничков-то хороших повывели в революцию и после нее, — сказал Николай, — Колхозы не оправдали себя, это сейчас и слепому ясно, а вот поди ты, где-то и кто-то в верхах держится за колхозы, не хотят ничего менять!
— Говорю же, боятся нового, как черти ладана, — снова ввернул Леонтий Владимирович и тяжело зашагал к калитке. И уже с тропинки прибавил:
— Убили комиссары вместе с частной собственностью и инициативу народа. Нет ни у кого интереса к работе. Что и наработают, так прахом обернется. Слышали по радио, что больше половины любого нашего урожая теряется при доставке его на склады? Передавали, что владивостокские рыбаки десятки тонн икряной горбуши закопали в землю, потому что транспорта не было улов вывезти… И это при нашем-то продовольственном дефиците!
Когда затихли шаги соседа, Гена сплюнул и полез в карман за новой папиросой, закурил и, глядя прямо перед собой, тяжело уронил:
— Инициативу народа убили… Ишь как бывший бюрократ заговорил на пенсии! А кто убил-то? Как раз такие, как он, Катушкин! Сидели в кабинетах и сочиняли циркуляры во вред народу. И сейчас до черта их сидит на нашей шее… А того им невдомек, что народ-то за эти годы изменился и прозрел, как пишут газетчики. Не хочет больше закрывать глаза на творимые в стране безобразия.
— Честный народ, — прибавил Николай. — А жуликам сейчас раздолье! Вон как оживились. Все гангстерские капиталистические замашки взяли себе на вооружение: мафия, рэкет, шантаж, похищение детей, богатых кооператоров, запугивание людей, сращивание государственных деятелей с преступным миром…
Снова кролик простучал боевую дробь в клетке. Вершины деревьев уже слились с потемневшим небом, порывы ветра сотрясали ветви деревьев, падающие листья неслышно ложились на землю. В сенях вспыхнула электрическая лампочка, мелькнуло у плиты раскрасневшееся лицо Лены. С мешком накошенной травы мимо прошелестел Коляндрик. Чувствуя себя виноватым, он не подходил к ним. Раскрывая одну за другой клетки, принялся бросать туда траву. Его маленькая юркая фигура медленно передвигалась вдоль ровного ряда клеток.
— Мальчики, ужинать, — пригласила Лена. — И скажите Чебурану, чтобы сорвал укропу. Там, у изгороди, он еще растет.
Она отправила свою дочь к родителям, которых так еще и не удосужилась познакомиться с ее новым мужем. Впрочем, и Гена не рвался в гости к новым родственникам. Лена в месяц раза два навещала родителей и Аду. Сейчас даже трудно представить, как бы они обходились без нее. Перед мысленным взором Николая всплыло большеглазое лицо Алисы. От Алексея Прыгунова он знал, что девушка все еще работает в конторе по ремонту квартир. Маляром, кажется. Бабушка несколько раз встречалась с ней. Алиса иногда заходила в отсутствие Николая. При нем она ни разу не появлялась. Да и не звонила. Он гнал мысли прочь о ней, но они приходили, навевали грусть и тоску. Николай так и не мог понять, почему она так жестоко поступила с ним…
— Завтра пойду к председателю, — сказал Гена. Он никогда не спешил за стол — Выскажу ему, гаду, все, что о нем думаю!
— А я набросаю статью в газету, — откликнулся Николай. — Может, этим его проймем? Не напечатают, так хоть в райком бумагу пошлют?
— Тогда пошли вместе, — решил брат. — Тебе ведь нужен будет материал… И захвати с собой карманный диктофон. Когда закончим разговор, ты ему покажешь.
— Думаешь, испугается? Он ведь корчит из себя хозяина: мол, все могут короли… то бишь председатели!
— Для выявления истины все средстве хороши! — многозначительно изрек Гена, поднимаясь со скамьи после второго настойчивого приглашения Лены.
Чебуран серой мышью проскользнул мимо них на кухню. В отличие от Гены, он спешил за стол после первого приглашения. Но справедливости ради надо отметить, что Коляндрик как за столом, так и на работе был не последним. Разумеется, когда не пил.
Из леса вместе с порывом ветра прилетел тоскливый крик ночной птицы. И снова в памяти Николая всплыло улыбающееся лицо Алисы…
— Хочешь, я тебя познакомлю с настоящим рэкетиром? — нагнувшись к Алисе, прошептала Галя Рублева, показав глазами на высокого широкоплечего парня в короткой кожаной куртке с клепанами и джинсах. На ногах кроссовки, наверное, сорок шестого размера. Темные волосы редкими прядями спускались на широкий лоб, взгляд светло-голубых небольших глаз был ощупывающий, на чуть вывернутых красных губах играла добродушная улыбка.
Они сидели вечером в кафе «Гном» на Литейном и пили кофе с оладьями. Рэкетир за стол не стал садиться, подошел к официантке, стоявшей за никелированным шипящим «Эспрессо» и о чем-то негромко заговорил. Молодая женщина в белом халате вся подалась к нему, улыбнулась и кивала головой в белой косынке. Золотистые кудряшки завивались у нее на шее.
— Его зовут Турок, — шепнула Галя. — Футболист.
— Рэкет — это разве футбол?
Рублева фыркнула:
— Ну и темная ты, Алиска! Газеты не читаешь, телевизор не смотришь! Теперь то и дело пишут и показывают рэкетиров.
— A-а, это бандиты, которые на кооператоров нападают и вымогают деньги!
— Не только на кооператоров… — Галя вдруг осеклась, на лице ее заиграла приветливая улыбка: к ним вразвалку с улыбочкой подходил Турок.
— Привет, Галчонок! — небрежно поздоровался, нахально разглядывая Алису. — Девочки скучают одни? Может, составить компанию? — Без приглашения, небрежно зацепив ногой и придвинув стул, уселся за их столик центральный нападающий. Сразу видно, футболист!
— Мы уже заканчиваем, — жизнерадостно сообщила Рублева.
— Куда таким молодым и красивым спешить? — широко улыбнулся рэкетир. — За окном дождь, холодный ветер, а Тасюня, если мы ее попросим, найдет нам бутылочку марочного «сухаря».
Официантка согласно затрясла своими кудряшками и, нырнув под прилавок, извлекла длинную, с позолоченной пробкой, венгерского. Выйдя из-за своего закутка, поставила на стол.
— И двойного кофе три порции, — распорядился Турок. Глядя в глаза Алисе, уронил: — Меня звать Боря.
Алиса промолчала, тогда выскочила Галя:
— Алиса — моя подружка, — отрекомендовала она — Вместе работаем и живем в одном общежитии.
— Советским новоиспеченным буржуям ремонтируете квартиры? — добродушно улыбнулся Турок. Улыбка у него располагающая, а вот глаза холодные, они изучающе ощупывают Алису. Ей даже захотелось юбку пониже натянуть на колени. С трудом удержалась. Все равно ведь ее ног из-за стола не видно.
— Вы правда рэкетир? — с невинным видом спросила Алиса.
У Туркина медленно сползла улыбка с лица, он бросил тяжелый взгляд на Галину Рублеву, потом снова перевел на Алису. Официантка щелкала рычагами «Эспрессо» и делала вид, что ничего не видит и не слышит. Однако золотистые кудряшки ее подрагивали от разбирающего любопытства. Она то и дело бросала быстрые взгляды на единственный занятый в кафе столик.
— Кто тебе такую чушь сказал? — грубовато спросил Туркин. Глаза его совсем заледенели. Алиса обратила внимание, что у него густые черные брови вразлет, а ресницы редкие и короткие. — Ты, Галка, треплешь своим длинным языком?
— Что ты, Боря! — испуганно воскликнула Рублева. — Я даже не знаю, чего это на нее нашло? — она боялась посмотреть на Алису.
— Я вчера передачу смотрела по телевизору, — улыбнулась Алиса. — Один тип, который человека за ноги к дереву подвесил, очень походил на вас… У него такая же прическа.
— Веселая ты девочка, Алиса, — снова расплылся в улыбке Борис. — Разные дурацкие передачи смотришь…
Галка давила ей на ногу носком туфли, а глаза ее были прикованы к лицу Турка: поверил он подружке или нет?
Между тем тот разлил светлое вино в высокие фужеры, официантка принесла на подносе кофе и несколько оранжевых апельсинов, которые ловко разрезала на тарелке кривым ножом, причем так, что каждый апельсин раскрылся, будто лилия с лепестками.
— За что выпьем, девочки-малярочки? И охота вам такой грязной работой заниматься?
Галка подобострастно схватила фужер и потянулась с ним чокаться, но Турок медленно отвел свой в сторону. Он смотрел только на Алису.
— Я не пью, — сказала она.
— Ради знакомства, — настаивал Борис. — Ну хотя бы символически?
— Символически? — улыбнулась Алиса. — Ну ладно, первый раз в своей жизни я пью с таким.
Рублева изо всей силы надавила ей под столом на ногу, однако Алиса и глазом не повела.
— …с таким интересным человеком! — закончила она. Подняла фужер, чокнулась и чуть отпила.
— Вы считаете, что ваша… работа, — сделав выразительную паузу, произнесла Алиса, — чище, чем наша?
— Это только в нашем отечестве такие красивые девушки ходят в робах и махают кистями, — ответил Борис — Разве это женская работа?
— Лучше стоять у гостиницы и заманивать в постель иностранцев? — продолжала все в том же тоне Алиса.
— Не такая уж это простая профессия… — медленно тянул вино Борис.
— Самая древнейшая, — ввернула Алиса.
— Путанки-валютчицы за ночь зашибают столько, сколько иной труженик и за год не заработает, — усмехнулся Борис.
— Они зарабатывают, а сутенеры почти половину отбирают…
— На проститутках у нас многие зарабатывают, — добродушно заметил Борис.
— Тоже нашли тему, — осторожно вставила Галина.
— Ну, как советские буржуи живут? — помолчав, спросил Борис. — Богато? Бронза, хрусталь, видео?.
— Всех, у кого все это есть, вы, Боря, зачисляете в «советские буржуи»? — спросила Алиса, — Вы тоже буржуй?
Он взял с тарелки дольку апельсина, положил в широкий рот, пожевал и задумчиво посмотрел на девушку, на этот раз взгляд его был даже теплым.
— Отцы родные, вожди наши гениальные сулили нам всеобщую справедливость, равенство, сюциализьмь развитой, коммюнизьмь никому не понятный… — презрительно коверкал он слова, — А на деле что? Есть миллионеры, а есть несчастные бомжи, готовые за рупь не только отечество, но родную мать продать. Одни, значит, в золоте купаются, кушают икру, белорыбицу, заедают искристое шампанское тортом «птичье молоко», а другие ютятся в подвалах и роются на помойках в поисках выброшенных бутылок… Как это было в революцию-то? Грабь награбленное! Мир хижинам — война дворцам! А сейчас все лопочут: у нас революция, верно? Ну а какая революция бывает без жертв? Вот и показывают по телевизору народных мстителей, объявляют их преступниками и убийцами, а они и всего-то-навсего хотят награбленное отобрать, восстановить справедливость. Ну разве дело, когда какие-то вшивые кооператоры в месяц зашибают по пять-десять тысяч! А есть, кто и побольше. По стольку в день. Должны же они делиться с ближними?
— Очень убедительно звучит, — произнесла Алиса. — А я-то по глупости думала, что те, кто с отмычками забираются в чужие квартиры, похищают людей и подвешивают их за ноги… Да еще пытают током и прижигают утюгами и паяльниками, — это обыкновенные бандиты, а они, оказывается, «народные мстители»! «Робин Гуды»!
— Приятно разговаривать с образованной девочкой, — улыбнулся Турок. — Комсомолка? Передовик соцсоревнования? Небось, дома полно почетных, грамот?
— Алиса ушла из университета, — вступила в разговор Галина — И вообще, у нее был заскок…
— Запила-загуляла? — нагнулся к ней Турок, сверля глазами — Кушала наркотики? Или даже сидела на игле?
Ему не откажешь в проницательности.
— Это что, допрос?
— Я не люблю мусоров, — рассмеялся Турок, — Приятно с тобой беседовать, Алиса.
— У Алисы родители в Ленинакане погибли…
— Можно без адвокатов? — резко оборвала Рублеву Алиса.
— Я что? Я ничего, — вильнула та глазами. Она явно побаивалась Турка и всячески старалась ему угодить, чтобы загладить свой промах — Турку явно не понравилось, что она растрепала о нем подружке.
— Приглашаю в ресторан «Нева», — сделал широкий жест Борис. — У меня сегодня настроение гульнуть… — и многозначительно посмотрел в глаза Алисе. — В восемь ноль-ноль у входа, столик будет заказан. Обслуга по первому разряду. Только не опаздывать, красавицы, я этого не люблю.
— Боренька, там швейцар строгий не пустит, — заговорила Галя, польщенная таким вниманием. Хотя рэкетир и смотрел только на Алису, красавицами назвал обеих и в ресторан пригласил.
— Скажи, к Тур… ко мне, — небрежно ответил Борис. Глаза его неотрывно следили за Алисой. Ее эта его манера начала раздражать. В отличие от Рублевой, она совсем не боялась Турка. Может, потому что действительно впервые видела рэкетира и еще мало знала про них. Конечно, она слышала об этом новом явлении в нашей жизни, слышала про их вымогательства, издевательства над захваченными жертвами. Рэкетиры представлялись ей какими-то жуткими гангстерами, похожими на тех, которых в американских фильмах показывают. А перед ней сидел мужчина лет двадцати восьми, прилично одетый, даже без наколок на руках. Когда улыбается, так даже симпатичный, вон как пялит на него глаза официантка, видно, у них роман… А может, дела какие-нибудь? При любимой женщине так нагло не пристают к другим, тем более не приглашают в ресторан… — Спасибо за приглашение, — вежливо заметила Алиса, — но я не смогу пойти в ресторан, у меня на сегодняшний вечер другие планы.
Турок пристально смотрел ей в глаза. И она увидела, как зрачки у него медленно расширяются, такое бывает у наркоманов, когда они кайфуют.
— Я редко кого приглашаю… — медленно роняя тяжелые слова и не отводя от нее глаз, произнес Борис.
— Придем, Боря! — залопотала Галина, снова наступая Алисе на ногу — Я ее уговорю. В ноль-ноль во сколько? Да, в восемь будем, как штык!
— Другой разговор, — поднялся из-за стола Турок. — Не пожалеете, пташечки! Борис Туркин умеет угощать… Помнишь, Галчонок, ресторан «Олень» в Зеленогорске?
— Ты одного типа там выбросил из окна, а он потом у тебя прощения просил… — захихикала Рублева. — Я тогда перепилась шампанским.
— До вечера, пташки! — небрежно помахал им мощной рукой Турок и, кивнув официантке, вышел.
— Девочки, я закрываю на обед, — сказала та. — Вы мне ничего не должны: Борис рассчитался.
Они вышли на Литейный. Дождь перестал, но из водосточных труб брызгали струи, асфальт на проезжей части влажно блестел, из-под колес автомашин летели грязные брызги. Прохожих было не так много, как летом. И потом, как многие продукты стали в Ленинграде продавать по предъявлению паспорта и по талонам, многотысячные набеги моторизованных провинциалов из других городов стали меньше. Была суббота, Галина и Алиса уже посмотрели в «Колизее» старый фильм с Бельмондо «Одиночка». Шел еще какой-то итальянский полупорнографический, но там выстроилась длинная очередь. И потом, Алису не тянуло на такие фильмы: парни по-жеребячьи гоготали, девчонки хихикали, иногда кто-нибудь из молокососов, сидящих рядом, начинал давать в темноте волю своим ручонкам. Как быстро все у нас теперь перенимают заграничное! Правда, развязности там такой, как у нас, на улицах нет. Об этом писали даже в газетах. Как и о том, что наше подражание чуждым манерам и привычкам принимает у молодежи самые уродливые формы.
— Может, сходим в видеосалон? — предложила Галя.
— Мне надо зайти в одно место, — отказалась Алиса. Еще вчера она созвонилась с Лидией Владимировной, та пригласила ее в театр на премьеру. От кого-то Алиса слышала, что и в театре артисты стали раздеваться на сцене и укладываться с партнерами в постель. Вряд ли старушка пригласила бы ее на такой спектакль.
— А как же ресторан «Нева»? — спросила подружка. Подружка — это, пожалуй, сильно было бы сказано, Алиса близко так и не сошлась ни с Ниной Семеновой, ни с Рублевой. Но раз живешь в одной комнате, нужно поддерживать какие-то отношения. Вот она и поддерживает. И даже сегодня увидела Галкиного знакомого настоящего рэкетира.
— Я твоему Турку не обещала, что приду к ресторану, ноль в ноль, — ответила Алиса.
— Ты что? — всполошилась Галя, — Он рассердится. Я ведь видела, ты ему понравилась.
— А он мне нет, — отрезала Алиса.
— Лучше бы с ним не ссориться, — вздохнула Рублева. — И что я ему скажу?
— Скажи, что он не в моем вкусе, — усмехнулась Алиса.
Галя Рублева выше ее почти на голову, фигура у нее нескладная: бедра широкие, а ноги тонкие и немного кривые, волосы темно-русые, лицо продолговатое, глаза невыразительные. Галя много клала на лицо косметики, удлиняла к вискам глазе карандашом, сильно красила губы. За несколько месяцев, что они живут вместе, Рублева сменила трех парней: двое из их конторы — сантехники, а один — кооператор. Когда они приходили в общежитие, Алиса по договоренности с Рублевой уходила на весь вечер. Нина Семенова вечерами отсутствовала, у нее то занятия в институте, то торчит в «Публичке». У Нины тоже был парень — студент-заочник. Он часто заходил за ней или вызывал через вахту к телефону. Семенова нравилась Алисе. Она была натуральной блондинкой с живыми карими глазами и круглым улыбчивым лицом. Из-за склонности к полноте часто обедала бутербродом с сыром и бутылкой кефира. И дружок ее студент был грузным парнем лет двадцати пяти. Алиса с ним и всего-то перекинулась двумя десятками слов.
— Ну чего ты, Алиска? — уговаривала Галя — Выпьем, хорошо закусим на дармовщинку? Турок не жмот, деньги щедро швыряет.
— А расплачиваться с ним чем? Натурой? — сбоку по-птичьи взглянула на нее Алиса.
— Может, он меня выберет?.. — не очень-то убедительно проговорила Рублева.
— Я не хочу иметь дела с гангстерами, — сказала Алиса. — Они еще страшнее наркоманов.
— Он просил меня сообщать ему про богатые квартиры, — вдруг разоткровенничалась Галина — Ну про обстановку, вещи, картины, видео…
— И ты сообщала?
— Что я, дурочка? — рассмеялась Галина — Я ему сказала, что мы ремонтируем бедные квартиры. Богатые нанимают кооператоров.
— А я уж подумала, не сообщница ли ты его, — заметила Алиса.
— У него девчонок навалом… А на тебя вот клюнул!
— Держись от него, Галя, подальше, — посоветовала Алиса. — У него нехорошие глаза. И плюнь на его ресторан… с выпивкой и закуской!
— Что ты? — замахала руками Рублева. — Не приду — разозлится. Он может и гадость какую-нибудь сделать. Натравит пацанов, а те затащат в подвал и хором изнасилуют. Знаешь Лидку-кладовщицу? Вот с ней такую штуку в мае сотворили… И милиция никого не нашла. А может, Лидка испугалась и сделала вид, что не узнала, когда ей устроили очную ставку с хулиганами.
— И ты меня хотела с таким типом свести! — с упреком произнесла Алиса.
— Я? — смутилась Галина — Да он сам подошел к нам и сел за стол. Ты же видела.
— Я зайду к одной хорошей женщине, — сказала Алиса, останавливаясь у троллейбусной остановки. До Марата можно и пешком дойти, но ведь Галина не отвяжется, а Алисе уже надоело с ней толочь воду в ступе.
— Он ведь такой, может и в общежитие припереться, — не отставала Рублева.
— Не припрется, — ответила Алиса — Не такой он дурак, чтобы при его опасной профессии рисковать… Пусть в другом месте дурочку поищет.
— Выходит, я дурочка? — округлила светлые глаза Рублева.
Подошел троллейбус, Алиса улыбнулась и с толпой ожидающих поднялась в салон. Галина таращилась на широкое заднее окно, выискивая взглядом Алису.
Троллейбус отчалил, а возле Рублевой притормозили желтые «Жигули». Из приоткрытого окна на нее внимательно смотрел пожилой мужчина в плаще, вязаной шапочке с синим помпоном. В машине слышалась легкая музыка.
— Куда вам, девушка? — мужчина, улыбаясь, смотрел на нее.
— Близко, — отмахнулась Галина.
— Садитесь, я с вас денег не возьму, — сказал мужчина. На пальце у него золотой перстень, на запястье японская «Сейка». «Крутой мужик! — подумала Галина. — A-а, все равно до восьми делать нечего…».
— Куда, дядя? — обойдя машину и усаживаясь рядом, спросила она. В салоне витал запах хорошего мужского одеколона. Из стереомагнитофона лилась знакомая мелодия, пел Майкл Джексон.
— На Приморском есть отличный ресторанчик… племянница! — с улыбкой взглянул ей в глаза мужчина, для чего ему пришлось круто повернуть массивную голову на короткой шее.
— Вы ведь за рулем? Вам нельзя, — входя в роль простушки, заулыбалась и Рублева.
— Мне все можно, — сказал он — Меня звать Георгий. А вас?
— Галина, — она неловко сунула ему широкую ладонь с мозолями, свидетельствующую о ее рабочей профессии.
— Вот и ладненько, Галочка! — жизнерадостно продолжал Георгий — А может, наплюем на ресторанчик и ко мне, домой? Бар, видео, хорошие сигареты?
— Нет уж, фигушки! — сделала попытку, правда, слабую, Галина открыть дверцу.
— Как хотите! — воскликнул Георгий. — Ресторан так ресторан, тем более, я сам вам, Галина, предложил.
— А то какой быстрый! — сделала та вид, будто оскорбилась. — Раз — и в дамки.
— В дамки? — трогая машину, сказал Георгий. — Вы в шашки играете?
— В лапту, — буркнула Галина и небрежно прибавила звук в магнитофоне; пусть знает, что ей не в диковинку его заграничная техника…
— Ты должен с ней встретиться, Коля, — уж который раз заводила пустой разговор Лидия Владимировна. — Гордость его заела!
— Я никому ничего не должен, — вяло отвечал он. Спорить с бабушкой и доказывать, что все это бесполезно, не было смысла. У Лидии Владимировны были устарелые понятия о совести, чести. Она считала, что мужчина должен уступать женщине, завоевывать ее, мол, женщинам это нравится. А он, Николай, ждет, когда Алиса сама ему на шею бросится…
Они завтракали на сумрачной кухне. По окнам ползли извилистые струйки, над каменным колодцем двора плыли темно-серые лохмотья облаков. Слышно было, как внизу урчали водосточные трубы. Из репродуктора неслась какая-то дикая однообразная музыка, хриплый певец повторял бессмысленные слова про дорогу, на которой его должна ждать девушка. На тарелке — поджаренные ломтики белого хлеба, брынза. Вареную колбасу Николай не любил, она и колбасой-то не пахла — а за кооперативной нужно было постоять в очереди. Интересно, где бабушка раздобыла банку бразильского кофе? Теперь чая-то хорошего не купить.
— Она работает на Чайковского, я не знаю, как называется эта организация, но они ремонтируют квартиры гражданам. Девочка сама себе зарабатывает на жизнь. Живет в общежитии, хорошо выглядит, — Лидия Владимировна помолчала и не очень уверенно прибавила: — всякий раз передает тебе приветы…
— Бабушка, меня ее жизнь не интересует, — сказал он, прихлебывая из кружки с изображением памятника Пушкину душистый кофе. — Она несколько раз уходила от меня, я искал ее по всему городу. Но тогда она была больна, и я ей все прощал. На этот раз она ушла, все взвесив. Ну чего я добьюсь? Возьму ее за руку и приведу к тебе? Летом ей нравится в деревне, а зимой ее туда не затащишь! А я не могу бросить в такой момент Гену.
Лидия Владимировна пила кофе с бутербродом, горчичного цвета глаза ее с грустью смотрели на внука. Дымчатого цвета негустые волосы топорщились на морщинистом лбу, тонкая шея изрезана глубокими складками, на круглом подбородке завивались в колечки редкие седые волосинки. И все равно семьдесят пять ей не дашь. Лидия Владимировна следила за собой. Когда выходит из дома в театр, то даже губы подкрашивает и наводит кисточкой зеленоватые тени под глазами.
— Ты знаешь, сколько твой дедушка ухаживал за мной?
— Знаю, — скупо улыбнулся он — Два года.
— Но ты не знаешь, что он меня отбил у другого мужчины-артиста, который готов был на мне жениться.
— Прекратим этот разговор, а? — попросил Николай, вставая из-за маленького кухонного стола. — Каждое утро одно и то же.
— От своего счастья отказываешься, дорогой! — вздохнула Лидия Владимировна — Такие девушки теперь — редкость.
— Она от меня отказалась, — буркнул он.
— Это был минутный каприз, — возразила бабушка — Я уверена, она жалеет об этом.
— Не знаю, не знаю…
«Странный человек бабушка! — выйдя из дому, размышлял Уланов. — Неужели не понимает, что если я пойду к Алисе и стану ее уламывать вернуться ко мне, она меня будет презирать! Ни разу не пришла на Марата, когда я был в Ленинграде. Значит, избегает меня. Почему же я должен идти к ней?»
Злость на девушку притупилась в нем, но он не мог ломать свой характер: знал, что не простит себе, если унизится перед Алисой. Одно дело было вытаскивать ее из дерьма — это было его долгом по отношению к ней, а другое идти и просить вернуться к нему. Зачем же тогда ей нужно было таким подлым образом уходить от него? Николаю казалось, что он похоронил в себе все чувства к ней. В деревне иной раз накатывалась тоска по девушке, он готов был все бросить, сесть за руль и мчаться к ней… Один раз он так и сделал, но его решимости хватило лишь до Тосно. В Ленинград он приехал с твердым намерением не идти к Алисе. Сразу же позвонил Ларисе Пивоваровой и провел всю ночь у нее. Иногда он замечал на полных белых бедрах молодой женщины синие пятна, явно следы чьих-то жадных пальцев; поймав его взгляд, Лариса улыбалась и говорила, что ударилась обо что-то. Грудь у нее белая, пышная с крупными почти черными сосками. Пивоварова не была такой страстной, как Алисе, но зато более искусной в любви. В общем-то, они подходили друг к другу и оба знали это, но их любовь была привычной, без всяких взлетов и падений. И он сейчас больше нуждался в Ларисе, чем она в нем. У него никого больше не было, а у Пивоваровой был… Или были. И скорее всего, пасся тот самый кооператор, который из коммерческих соображений женился на страхолюдине финке, но по-прежнему не забывал и Ларису. Чисто по-женски, не удержавшись, она с гордостью показывала Уланову дорогие подарки… Как-то раз он завел разговор о СПИДе, что ученые к концу столетия предсказывают и у нас повальное заражением этой чумой XX века, как называют страшную болезнь в печати, но Лариса оборвала его, заявив, что ей это не грозит: у нее интуиция на такие беды. Она ни разу за всю свою жизнь не болела венерическими болезнями. И потом, не с каждым же она ложиться в постель? На эти темы Лариса не любила разговаривать, не интересовалась и его любовными делами.
Лариса, конечно, чистоплотная женщина, ну а ее кооператор?..
В райкоме комсомола Уланову сказали, что Алексей Прыгунов больше здесь не работает. Записав его новый телефон, несколько озадаченный Николай тут же позвонил ему. Прыгунов ничего ему не говорил о том, что собирается поменять работу. Алексей ответил.
— Сам ушел из райкома или попросили? — улыбаясь, спросил Николай. Он был рад услышать его басистый, густой голос.
— Ты где? — поинтересовался Прыгунов, — Ладно, давай встретимся… Знаешь, где? На набережной Кутузова, у Литейного моста?
— Недалеко от твоего офиса?
— Я звонил тебе, — сказал Алексей. — Совсем вернулся? С ягодами-грибами?
— С насморком, — ответил Николай. Насморк он, конечно, здесь подхватил после бани.
Уланов приоткрыл дверь будки телефона-автомата и выставил руку: вроде бы дождь перестал.
— Через десять минут буду, — сказал он и повесил трубку. Нужно было выйти с Невского на Литейный и сесть на троллейбус. На остановке, нахохлившись, стояли ожидающие. Троллейбусы что-то не торопились, впрочем, как и автобусы. Такси последнее время вообще не останавливались. Скоро все будут ходить пешком или ездить в метро, там пока движение бесперебойное.
Алексей радушно пожал ему руку, был он в синем плаще и светлой пушистой кепке с металлической пуговкой на козырьке. Светло-карие глаза весело смотрели на Николая, на правой скуле желтел приличный синяк, он как раз доходил до старого белого шрама у носа.
— Все понятно, — сказал Уланов — Ты с кем-то подрался и тебя «попросили» из секретарей комсомола. Ну, и куда же устроился бывший высокопоставленный хулиган?
— Я здесь работаю, — беспечно кивнул он на большой серый дом на Литейном проспекте.
— В милиции? — удивился Николай.
— В КГБ, старшим оперуполномоченным, ну, а чтобы яснее — в группе захвата.
— Шпионов ловишь? Террористов?
— У тебя устарелое понятие о роли нынешнего КГБ, — улыбнулся Алексей — Мы теперь боремся еще и с мафией, рэкетирами, бандитами… Кстати, они затесались и в милицию. Этот синячок, который ввел тебя в заблуждение, поставил мне проворовавшийся старший лейтенант милиции, которого мы брали с поличным.
— А зачем же глаз-то нужно было подставлять?
— Старшой-то владеет каратэ и самбо. И был вооружен.
— И… стрелял?
— Столько вопросов сразу… Если бы успел выстрелить, вряд ли бы мы с тобой сегодня встретились.
— Хорошая у тебя работенка!
С того берега Невы донесся глухой выстрел пушки. Полдень. А огромные часы на башне Финляндского вокзала показывали без трех минут. По маслянистой неприветливой Неве тянул за собой две огромные баржи маленький буксир. На палубе никого не видно, на барже тоже. Этакий Летучий Голландец. Правда, без парусов. И даже в такую промозглую погоду к парапету приткнулся с бочками одинокий рыболов в зеленом дождевичке. У ног его стояла черная сумка и трехлитровая банка с плавающими в ней плотвичками.
Они прогуливались по набережной Кутузова, под Литейный мост ныряли автомашины, а через мост с грохотом и звоном мчался трамвай. Его обгоняли легковые машины. Исполосованный мокрыми следами шин асфальт шипел, как гигантская рассерженная змея. Здесь, над Невой, неба было больше, кое-где на нем обозначились голубоватые окна. Шпиль Петропавловки матово сиял. Редкие деревья на набережной были голыми. Глубокая осень всегда порождала у Николая необъяснимую тихую грусть. И она никакого отношения не имела к Алисе…
И будто поймав его на этом имени, Прыгунов спросил:
— Как Алиса?
— Я ее давно не видел, — пробурчал Уланов.
Друг, видно, понял, что он не хочет говорить на эту тему.
— Никита учится в семинарии, стал такой рассудительный, спокойный. Вот уж никогда бы не подумал, что он найдет в религии утешение и счастье! Говорит, что программа обучения не в пример университетской насыщена философией, древней историей, они там даже изучают латинский, греческий и другие языки.
— А эти… Длинная Лошадь, Павлик-Ушастик? — поинтересовался Уланов.
— Немного притихли, но продолжают отравлять себя наркотиками, — помрачнел Алексей, — Их даже не судили. Помнишь, я тебе рассказывал, что на даче народного артиста случился пожар и там обнаружили обгорелый труп? Ну, к преступлению эта компания не имеет никакого отношения. После них на дачу проникли преступники и, погуляв, попьянствовав, свели там с кем-то из своих счеты, а дачу подожгли.
— Какое у тебя звание? — поинтересовался Уланов.
— Капитан.
— Может, до генерала дотянешь?
— Я так далеко не заглядываю, — вдруг помрачнел Прыгунов, — Видишь ли, дружище, в стране столько всякой швали развелось, раньше-то, в застойно-застольные годы, об этом помалкивали. Высокие чины покрывали преступников, сами состояли в мафиях… А сколько проникло преступных элементов в правоохранительные органы? Выгребать и выгребать! Вчера один припертый к стенке взяточник обэхээсовец из окна третьего этажа МВД выбросился прямо на улицу Воинова…
— На головы прохожим?
— Врезался в тротуар, увезли на скорой помощи.
— Жив остался?
— Пока жив… В общем, преступность выросла у нас за последние несколько лет в два-три раза по сравнению с прежними годами. Особенно организованная преступность. Денег у них много, вот и покупают с потрохами всех, кто им нужен, и покровительствуют. Такие шишки замешаны, не поверишь! Так что дел у нас по горло!
— Читал об этом… — протянул Уланов, — Пишут много, показывают по телевидению, а толку мало. Преступников-то защищают лучшие адвокаты. Вытаскивают, как говорится, из петли даже убийц! Как же, гуманность… Только почему она как раз в первую очередь коснулась не пострадавших, а преступников? Да что же это за законы у нас такие? Одно время давили невинных людей и закон давил их! А теперь закон защищает воров, взяточников, убийц? Грош цена твоей работе, Алеша, если ты с риском для жизни задерживаешь преступников, а их потом оправдывают? Небось, видел американский фильм «Жажда смерти»? В главной роли Чарлз Бронсон? Не надеясь на органы правосудия после зверского убийства его близких, он сам взялся отстреливать гангстеров, как уток в пруду! И вся Америка сочувствовала ему.
— Видел я этот фильм… Все три серии. В одном ты не прав, столько лет в нашей стране правил бал Сатана, что когда наконец мы начинаем жить по конституционным законам — а они для всех одинаковы — люди опять толкают органы правосудия на беззаконность. Раз выпускают взяточников, убийц, значит, на суде не сумели доказать их вину. Конечно, общественность недовольна, что не осудили зятька Брежнева Чурбанова за его дела, все ожидали, что ему не миновать расстрела, а он отделался минимальным наказанием. Получил лишь за то, что смогли неопровержимо доказать на суде. Так же и с другими. Ну, а адвокаты… Да, они лезли из кожи, чтобы помочь обвиняемым. Еще бы, такие баснословные гонорары были им обещаны!..
Из голубоватой прорехи неожиданно ярко сверкнул солнечный луч, рассек пополам Неву, ударил в окна приземистых старинных зданий. В душе Николая шевельнулась грусть: сколько на долю этого великого города выпало разных событий, бед, несчастий! Здесь начиналась революция, вон стоит на приколе «Аврора», которая один раз выпалила по Зимнему, чем и вошла в историю. В школьных учебниках писали, что революция была всенародной, а на самом деле, как пишут сейчас, она, скорее, была государственным переворотом. И поначалу почти бескровным, это потом начался «красный террор», когда расстреливали сотни тысяч лучших сынов России… И эти старинные здания помнят те времена, жестокость, наступление на национальную культуру, когда разрушались храмы, разграбливались в Зимнем, других дворцах накопленные поколениями царей и вельмож редчайшие ценности. Сколько было, мягко выражаясь, наломано дров!..
— Послушай, Алексей, не изначально ли задумывалось разграбление и уничтожение русского народа еще в семнадцатом году? — задал мучивший его последнее время вопрос Уланов, — Каким мы знали Ильича из истории? Этаким добреньким дедушкой: «Чай я выпью, а сахар отдайте детям!» А ведь Ленин породил первый концентрационный лагерь для саботажников, Ленин давал указания преследовать и даже расстреливать русскую интеллигенцию. Ленин поощрял «красный террор», даже дал нагоняй Зиновьеву, что тот медлит проводить карательные акции в Петрограде. Ленин призывал расстреливать священников, разрушать храмы. Об этом сейчас открыто пишут.
— Ты — историк по образованию, Николай, — помолчав, ответил Прыгунов, — Разбирайся. Меня сейчас волнует другое: как добиться того, чтобы мы все лучше жили, чтобы нам больше никогда не врали, чтобы люди не доносили друг на друга, не подличали. И главное, как поскорее покончить с бандами, убийцами, насильниками! Это похуже татарской орды. Что сейчас говорить, что было, как бы могло по-другому быть? Вон, на сборищах, митингах толкуют, что вообще всем лучше бы жилось, если бы революции не было и царя не трогали… Но мы-то с тобой знаем, что Николай Второй и его окружение довели Россию до революции. Первая мировая война, правительственная чехарда, Распутин, мистика, полная деморализация общества… Это же тоже было? Как были и другие партии, другие альтернативы, но победили большевики во главе с Лениным. И мы живем и по сей день под лозунгами развитого социализма. Да по-другому мы пока и не умеем жить! Всю жизнь нам вбивали в головы, что у нас самый лучший в мире строй, а капитализм — это гниль, смрад, безработица… А стали советские люди ездить за границу, увидели такой жизненный уровень в странах капитала, до которого нам и через сто лет не дорасти. Конечно, объективно разобраться, что все же произошло в семнадцатом в России, необходимо, но во сто крат важнее наладить жизнь сейчас. И путей к этой лучшей жизни предлагается много. Так вот, дорогой друг, главное для нас всех выбрать путь… Не ошибиться еще раз.
— Значит, революция все-таки была ошибкой? — сбоку взглянул на приятеля Уланов.
— Я же сказал: ты историк, думай, ломай над этим вопросом голову.
— Многие сейчас думают, ломают головы. И, наверное, поумнее наших, — сказал Николай, — И всем сейчас нам надо думать, изо всех сил напрягать мозги свои, а народ пьет, политикам больше не верит.
— А мне еще надо и работать, — взглянув на наручные часы, улыбнулся Прыгунов — Рад был тебя повидать, дружище. Телефоны мои у тебя есть — звони в любое время. Да, чуть не забыл! У нас есть зал, где можно потренироваться, придешь? Я поговорю с тренерами, выпишем тебе пропуск..
— А потом ты меня переманишь в свою фирму? — в тон ему ответил Уланов.
— Я пока не жалею, что сюда перешел, — посерьезнев, произнес Алексей.
— Ладно, созвонимся, — пожал руку ему Николай. — Я, наверное, через месяц основательно засяду в Ленинграде, а потренироваться не худо бы. В деревне было не до этого. Да и не с кем.
— А как твои кролики?
— Спросил бы лучше, как моя редакторская работа, — усмехнулся Уланов, — Ага, с продуктами в городе стало плохо, так все заинтересовались кроликами? С кроликами пока плохо, Алеша, мрут, проклятые от разных хворей, матки народят до десятка крольчат и не кормят их. Чебуран уже, наверное, сотни три закопал в землю.
— Чебуран? — удивился Прыгунов.
— Есть у нас третий арендатор… — улыбнулся Уланов, — Некий Коляндрик без роду-племени по прозвищу Чебуран. Работяга хоть куда, все умеет, но есть одна слабость…
— Всероссийская, — перебил Алексей — Водку пьет?
— Водку! Где ее там купишь? Пробавляется одеколончиком, брагой, а сейчас брат готовит ему бутыль яблочного вина. В этом году невиданный урожай яблок!
— Чего же не угостил?
— Приходи ко мне — полную корзинку насыплю, — пообещал Николай. Яблоки лежали в его комнате прямо на полу. Крупные, розовощекие и сладкие. От них по всей квартире витал волнующий дух. Лидия Владимировна, уходя в театр, набирала с собой полную сумку, угощала там приятельниц своих.
К парадному подъезду Большого дома подкатила черная «Волга». Из нее вышел пожилой человек в кожаном пальто, он неторопливо стал подниматься по широким каменным ступенькам.
— Генерал? — кивнул в его сторону Уланов.
— Я еще многих здесь не знаю, — уклончиво ответил Прыгунов. Они распрощались, и Уланов пошел к троллейбусной остановке. Тут недалеко было до метро «Чернышевская», но он не любил спускаться под землю без нужды. Втиснувшись в почти всегда переполненный троллейбус, выглянул в широкое окно, и сердце замерло: по тротуару шагали три девушки в широченных безобразных штанах, заляпанных, как мольберт, краской. И одна из них была Алиса Романова. Ее золотистые волосы выбивались из-под вязаной шапочки, маленький припухлый рот улыбался. На какой-то миг ему показалось, что их глаза встретились… но девушка тут же повернула голову к высокой шатенке и что-то произнесла. Да и трудно сквозь мутное стекло было бы узнать его, Уланова.
Он было рванулся к выходу, дверь еще не успела закрыться; но тут же одернул себя: зачем? И что он ей скажет? «Здравствуй, Алиса!» А она ответит: «Привет, Коля! Как ты поживаешь?». Нет, пусть Алиса живет своей жизнью, вон какая веселая, он, Уланов, желает ей всяких благ!..
В половине восьмого вечера два молодых прилично одетых человека встретились у бани на улице Марата. У них не было с собой сумок с бельем, веников под мышкой. Уже зажглись уличные фонари, во многих окнах домов тоже вспыхнули электрические лампочки. Холодный ветер гнал по черному небу клочья дымчатых облаков. Снизу они были желто подсвечены городскими огнями. Тускло поблескивали лужи у водосточных труб.
— Ушла? — спросил коренастый с плечами борца молодой человек в коричневой куртке с капюшоном и кроссовках.
— Села на первый троллейбус, — ответил второй, худощавый и высокий. На нем был темный плащ, явно коротковатый, на голове вязаная шапочка «петушок» с красной кисточкой, — Старуха, а губы накрашены!
— Этот здоровый мужик уехал в пять, — проговорил коренастый. У него круглое лицо, толстый нос картошкой. Он вытащил пачку «Кента», протянул приятелю.
Попыхивая сигаретами, они еще минут десять стояли у бани, глядя на улицу с многочисленными прохожими.
— Пора, — взглянув на часы, сказал коренастый — Народ торчит у телевизоров, сегодня «Спрута» показывают.
Два ничем не примечательных молодых человека не спеша перешли улицу Марата и скрылись в черном провале арки. Поднявшись по черному ходу на четвертый этаж, озираясь и прислушиваясь, немного постояли на лестничной площадке, затем коренастый спустился на этаж ниже, подошел к обитой коричневым дерматином двери, прижал к ней на миг ухо, прислушался и нажал большим пальцем на кнопку звонка. Внутри глухо прозвучало «динь-бом». Как он и ожидал, никто к двери не подошел. Кивнув напарнику, присевшему с сигаретой в зубах на низкий широкий подоконник напротив лифта, достал из кармана связку ключей и еще каких-то мудреных приспособлений для открывания квартирных запоров и принялся привычно орудовать ими. Внизу гулко хлопнула дверь парадной, загудел, опускаясь, лифт. Коренастый спокойно отошел от двери и поднялся к напарнику. Лязгнула дверь лифта и вскоре он прополз вверх мимо них. Когда снова все затихло, коренастый опять приступил к двери.
— Только бы не было второй там двери… — чуть слышно пробормотал он.
Удивительно, но высокий услышал.
— Одна, — прошептал он, не вынимая сигарету изо рта.
— А охрана? — тихо спросил коренастый.
— Да нет никакой охраны, — ответил высокий — И потом, на охрану ставят, когда надолго уезжают.
— Будто ты не знаешь старушек! — хмыкнул коренастый. — Бывает, спать ложатся и ставят на охрану.
Когда дверь чуть слышно скрипнула, высокий проворно соскользнул с подоконника и, внимательно оглядевшись по сторонам и вниз-вверх, подошел к напарнику.
— Все у телека… — негромко произнес он. — Мы утром посмотрим — будут повторять… для тех, кто в ночную работает.
— Как мы, — хмыкнул напарник.
Оба тщательно обследовали косяки, даже на всякий случай пальцами ощупал — никаких штучек не было.
— С богом, — тихо проговорил высокий. — Старушка придет из театра не раньше половины двенадцатого. Я узнавал, спектакль длинный. А этот мужик надолго укатил в деревню. У меня тут верняк.
— Не включай пока свет! — предупредил коренастый, увидев, что напарник потянулся в прихожей к выключателю. — У меня фонарик.
Такой невезухи у Уланова еще сроду не было: на Московском проспекте спустила задняя правая шина. Стараясь не сжевать покрышку, он тут же прижал «Жигули» к обочине и быстро поставил запаску. Сразу за Средней Рогаткой машину снова резко повело в сторону — спустило переднее колесо. Бывает, несколько лет ездишь и ничего подобного не случается, а тут всего за каких-то десять минут оба колеса! К счастью, автоаптечку он всегда возил с собой. Размонтировав колесо, заклеил камеру, помучился, монтируя покрышку на диск. Хорошо, что нашелся прохожий-автомобилист, который помог. Уже было около семи, когда все закончил. Уже подъезжая к будке ГАИ на Московском шоссе, вспомнил, что забыл на бордюре тротуара кривой гаечный ключ, которым заворачивают гайки на колесах. Такой редко продают. Выругавшись про себя, развернулся и помчался обратно. Перед самой площадью Победы остановил милиционер с трубой, определяющей скорость. И откуда он выскочил! После недолгих переговоров: «Сразу будете штраф платить или…» Уланов без всяких «или» заплатил десять рублей — теперь такие вот штрафы! — и, переполненный злостью на весь мир, поехал дальше. Ключа, как и следовало ожидать, на месте не оказалось.
Не хотелось грешить на добровольного помощника, но кто бы другой заметил вдали от тротуара гаечный ключ?..
Поразмыслив, Николай решил сегодня не ехать в Палкино: нужно завулканизировать обе камеры, где-нибудь раздобыть ключ, да и настроение было хуже некуда. Неприятности, как гуси, ходят цепочкой…
Ему бы сразу насторожиться, когда заметил, что один замок на двери открылся с первого оборота, а второй вообще не был закрыт… Прямо перед ним на пороге его квартиры стоял невысокий плечистый мужчина с наставленным пистолетом. И зло сощуренные узкие глаза его не сулили ничего хорошего. За его спиной появился другой грабитель — Николай уже сообразил, что за незваные «гости» орудуют в его квартире — у него под мышкой был завернутый в плед с бабушкиной постели тугой сверток.
— Отвали, малый, — негромко сказал коренастый, — и советую, пока мы не слиняли, шум-тарарам не поднимать…
Последнее слово он не договорил, потому что Уланов молниеносным движением локтя выбил пистолет, а второй рукой нанес сокрушительный удар в челюсть у самого уха. В этот удар он вложил всю свою злость, накопившуюся за этот вечер. Пистолет ударился о потолок в прихожей и упал за стиральную машину, стоявшую рядом с вешалкой. Коренастый мужчина отлетел вглубь прихожей, на какое-то время заслонив напарника. Уланов знал, что в серьезной борьбе нужно быть непримиримым, даже немного сердитым, но давать волю бешенству нельзя. Ярость ослепляет, ты теряешь ориентацию, да и реакция хуже… Коренастый упал на застланный красным вытершимся ковром паркет, а высокий, выронив длинный сверток, сумел проскользнуть к распахнутой двери между Улановым и лежащим напарником. Вытянутая рука Николая лишь зацепила его за плащ, который громко треснул. Видно, шум привлек внимание соседей: муж и жена из соседней квартиры заглядывали в прихожую, где над поднимавшимся с четверенек вором глыбой навис разъяренный Уланов. Ударом сверху он снова опрокинул коренастого на пол.
— Николай Витальевич, что случилось? — как сквозь вату услышал он встревоженный голос соседа — администратора какого-то промтоварного магазина.
— Вызовите милицию, — сказал Уланов, беря себя в руки. Ему хотелось еще хотя бы раз ударить бандита в его квадратное узкоглазое лицо, так, чтобы челюсть выскочила, и он разинул пасть, как вытащенная из воды рыбина.
— Он напал на вас, Николай Витальевич? — защебетала из-за спины мужа немолодая светловолосая женщина в синем халате. Из их приоткрытой двери слышался голос комиссара из кинофильма «Спрут».
— Я вас понял, — сказал администратор и, тесня жену, скрылся в прихожей.
— Сволочи, на картины польстились! — разворачивая сверток, выдавил из себя Николай. — Ножом вырезали из рам…
Картины были самым ценным в этой квартире. Доставшиеся по наследству бабушке, они хранились как реликвии. Лидия Владимировна даже в блокаду не сменяла их на хлеб.
Бандит, сидя на полу и прислонившись широкой спиной к встроенному в стену шкафу, вдруг длинно и витиевато выругался:
— Мать твою… Ты не должен был сегодня уехать? — тупо глядя водянистыми глазами на Николая, пробурчал он.
И только тут до Уланова дошло, что все его несчастья на дороге ничего не стоят по сравнению с тем, что он сейчас сделал: не дал бандюгам унести из квартиры ценные картины! Ни он, ни бабушка даже толком не знают, сколько они стоят, потому что никому из них и в голову не приходило продавать их. Ведь это подлинники известных русских художников. Но откуда эти типы узнали про картины?..
До приезда милиции он пытался это выяснить у бандита, но тот лишь презрительно отворачивал голову и нахально сплевывал на ковер. И плевки его были окрашены кровью. Щека от виска наливалась синевой. Два дюжих милиционера поставили вора на ноги, ловко защелкнули на запястьях блестящие тонкие наручники и увели в «газик» с зарешеченными окнами, а старший лейтенант уселся на кухне составлять протокол задержания. Сосед тоже присутствовал при этом, но оперуполномоченный к нему так ни разу и не обратился.
— Значит, приметы второго преступника вы не сможете обрисовать? — спросил старший лейтенант.
— Он мелькнул мимо меня, как серая тень… — усмехнулся Николай.
— Занимались… борьбой? Самбо? Каратэ? — с любопытством посмотрел на него офицер. — С двумя матерыми преступниками не просто справиться!
И тут Уланов вспомнил про оружие. Отодвинул круглую стиральную машину «Ригу» и поднял с пола новенький пистолет Макарова.
— Ого! — повертел его в руках старший лейтенант, — Да вы… — он заглянул в протокол: — Вы, Николай Витальевич, опасный для бандитов человек! Нам бы таких, как вы, побольше в милицию!
Он пощелкал затвором, и на стол выкатился тускло блеснувший медью патрон. Вынув обойму, офицер пересчитал патроны и тоже занес в протокол, который затем дал подписать Уланову.
— Сами понимаете, придется вас еще побеспокоить, — уважительно сказал старший лейтенант, поднимаясь из-за стола. Сверток он тоже забрал, правда, перед этим развернул, осмотрел полотна, что-то записал в протокол, а Николаю выдал расписку о временном изъятии «вещдока». Видно, пейзажи известных художников-передвижников не произвели на офицера особого впечатления, потому что он даже не поинтересовался, чьи это работы. А Уланов не счел нужным ему об этом сообщать.
— До свидания… — оперуполномоченный снова заглянул в протокол видно, память у него на имена-отчества не милицейская, — Николай Витальевич. Огромное вам спасибо за помощь…
— Помощь? — пожал плечами Уланов — Воры забрались в мою квартиру…
— Бандиты, Виталий Николаевич, — перепутал его имя-отчество старший лейтенант. — И, по-видимому, очень опытные и опасные… — он похлопал рукой по карману кожаной куртки, куда положил пистолет. — А этого, второго, мы найдем! Куда он денется?
Офицер ушел, вскоре за окном зафырчал мотор «газика».
— Какое счастье, что вы оказались дома, — сказал сосед. — Бедная Лидия Владимировна бы от страха умерла! И вам мой совет: поставьте квартирную охрану. Столько жулья в городе развелось… Говорят, южане целыми бандами орудуют у нас, даже город поделили на районы. И если кто из другой шайки сунется на чужую территорию, убивают. Господи, до чего же мы дожили!..
Администратору, видно, еще хотелось поговорить на столь интересную тему, но Николай бесцеремонно закрыл перед его носом дверь — сосед беседовал с ним на лестничной площадке.
Устало опустившись на стул на кухне, он оглядел костяшки пальцев: сбиты в кровь. С удовлетворением отметил, что этот квадратный тип еле-еле ворочал языком из-за разбитой челюсти!
Следователь с голубыми глазами и пухлыми, как у девушки, розовыми щеками, доброжелательно смотрел на Алису и задавал поначалу довольно странные вопросы: Знает ли она Лидию Владимировну Уланову? Что их связывает? Что больше всего запомнилось в квартире Улановых? Давала ли ей, Алисе, ключ хозяйка?
Вызов в следственный отдел на улице Каляева, конечно, сильно удивил девушку, однако когда голубоглазый улыбчивый следователь — на вид ему лет двадцать шесть — сообщил о задержанных в квартире Лидии Владимировны грабителях, она разозлилась:
— Неужели вы меня в чем-то подозреваете?
— Что вы, Алиса Петровна! — кажется, следователь даже смутился — Мне такое и в голову не могло прийти! Тем более, что вы в тот вечер были вместе с Л.Б.Улановой. Я просто выясняю: не говорили вы кому-нибудь из знакомых про картины в комнате Лидии Владимировны?
— Темные такие пейзажи? — наморщила лоб Алиса, вспоминая — Чуть ли не передвижников. Их, кажется, было три. Кому бы я могла про картины рассказывать, если даже не знаю, кто их написал? Лидия Владимировна что-то говорила, но у меня из головы вылетело… За этими картинами и залезли в квартиру грабители?
— Это подлинники, — пояснил следователь, — Написаны известными художниками в восемнадцатом веке. И очень высоко оцениваются. Вы даже не можете себе представить, сколько они стоят.
— А я думала, так… пустяки, — сказала Алиса, — Вот рамки красивые, старинные. Теперь таких не делают.
— Вы были в Эрмитаже, Русском музее?
— Конечно, была, — вспыхнула девушка — И не раз. Мне нравятся такие художники, как Ге, Суриков, Репин, Васнецов, а из современных я никого не люблю. По-моему, многие просто не умеют писать, как писали в старину. Вот и малюют разную ерунду! Смотреть противно.
— Вы очень категоричны в своих суждениях, Алиса Петровна, — улыбнулся следователь, — И среди современных художников есть очень талантливые люди. Есть, безусловно, и шарлатаны от искусства, но не о них речь…
И вдруг Алису осенило: ведь она приводила к Лидии Владимировне Галю Рублеву! А та якшается с такими темными типами, как Турок. И Галина очень тогда заинтересовалась картинами, даже спросила Лидию Владимировну, кто их написал, и та подробно ей рассказала… Алису эта живопись мало интересовала, и она не прислушивалась к их бойкому разговору… Неужели Рублева могла сообщить про картины своим подозрительным дружкам?..
— Вы что-то еще хотите сказать? — заметил ее смятение голубоглазый следователь.
— Да нет, ничего, — проговорила Алиса, подумав, что было бы нечестно подставлять Галину. Воры и просто так могли забраться к Улановым, без всякой наводки, кажется, такой термин употребил следователь?.. Сколько теперь квартирных краж в Ленинграде! А по телевидению сообщили, что в Ленинграде угоняют десятки автомобилей…
— Если вспомните еще что-либо, сообщите, пожалуйста, нам, — следователь быстро что-то написал на небольшом глянцевом листке, — вот по этому телефону.
— Что вспоминать-то? — проговорила девушка, но листок взяла.
— Это не случайная кража, — на прощание сказал следователь, — Эту квартиру пасли…
— Пасли? — не поняла она.
— Следили, высчитывали, когда наступит подходящий момент, — пояснил следователь, — Все было бы у них о’кей, если бы случайно не вернулся внук Лидии Владимировны Николай Уланов. Он и задержал в квартире вооруженного пистолетом бандита. Кстати, очень опасного преступника.
— А его… Уланова не ранили? — проглотив комок в горле, севшим голосом спросила она.
— Очень мужественный человек, — будто не слыша ее, продолжал следователь. — Рисковал своей жизнью. На счету этого бандита два убийства.
— Ну и времена наступили, — Алиса не узнала свой голос. Сердце колотилось в груди, перед глазами возникло лицо Николая, сжатые губы, суровый взгляд…
Выходя, ошарашенная, из кабинета следователя, она столкнулась в коридоре с Рублевой, та с повесткой в руке направлялась к этому же следователю.
— И тебя… замели? — удивилась ярко накрашенная Галина. Платье у нее короткое, коленки торчат.
— Замели? — переспросила Алиса. — Послушай, Галка, ты не рассказывала своему рэкетиру Турку про картины, которые тебе показывала Лидия Владимировна? Ну, когда мы были у нее?
— Ты ничего про это не сказала ему? — понизив голос, кивнула Рублева на дверь в кабинет следователя.
— Я-то не сказала, а вот ты…
Она не успела закончить, потому что дверь раскрылась и розовощекий следователь пригласил Рублеву, а на Алису оросил укоризненный взгляд, мол, не надо было ничего говорить подружке…
Выйдя из длинного двухэтажного здания с квадратными окнами, Алиса из ближайшей будки позвонила Улановой. Та обрадовалась ей, посетовала, что Алисочка давно не приходит к ней, затем, волнуясь, рассказала про налет на ее квартиру. И если бы не случайно вернувшийся Коля — у него сразу две шины лопнули — ее бесценные картины унесли бы… Негодяи ножом варварски вырезали их из рамок, теперь она не знает, как их туда снова вставить…
— А… Коля? Он уехал?
— На следующий же день укатил в деревню, — тараторила Лидия Владимировна — Договорился со знакомыми, что нашу квартиру срочно поставят на охрану, а я такая забывчивая! Буду путаться с этой охраной, забывать позвонить им…
— Я к вам сейчас приеду, — сказала Алиса. На сегодняшний день у нее из-за вызова к следователю освобождение от работы. Надо успокоить старушку.
— Лисочка, Коля задержал одного грабителя, — не могла уже остановиться Уланова. — Тот был с заряженным наганом…
— Мой троллейбус, — прервала старушку Алиса и повесила трубку.
Никакого троллейбуса не было. Она уже слышала про все это от следователя. Алиса пошла пешком по Литейному. Перед ее глазами неотступно стояло продолговатое лицо Николая с ясными серыми глазами, чуть виноватой улыбкой, — это когда он спрашивал ее, не хочет ли она родить ребенка… Может, это тоже заставило ее уйти от него. Алиса не хотела никакого ребенка. Она сейчас как перекати-поле, как говорится, нет ни кола, ни двора, нет специальности. Слава богу, в университете восстановилась на вечернем отделении. О каком ребенке может идти речь? Умный Уланов, а таких пустяков не понимает. Алиса не хочет от него зависеть, она уже поняла, что в этой сложной жизни в первую очередь нужно на себя рассчитывать, так сказать, утвердиться в жизни, а потом можно думать о семье, ребенке… Брак в наш век — дело ненадежное. Сколько ее знакомых, не успев выскочить замуж, уже развелись и кукуют с дитем… Хорошо, если есть кому подкинуть его на воспитание — матери или бабушке.
— Привет, хитрая Алиса! — услышала знакомый с хрипотцой голос. Голос, который она сейчас меньше всего хотела бы слышать.
Откуда он взялся, этот Турок?
— Зря тогда не пришла в ресторан, — примеряя к ее походке свой шаг, продолжал он. — Мы с Рубликом весело кутнули.
— Я рада за вас, — не очень-то вежливо буркнула Алиса.
Он шагал по тротуару рядом, высокий, уверенный в себе, на нем модная черная куртка с капюшоном и многочисленными молниями, высокие теплые сапоги на липучках, на голове пыжиковая коричневая шапка.
— Чего это тебя и Рублика вызывали в милицию? — вроде бы небрежно поинтересовался Турок.
«Знает! — мелькнуло у Алисы. — Наверное, следил за мной, поджидал…»
— Мы с Галкой были у одной моей знакомой, а вскоре ее обворовали, — не сочла нужным что-то скрывать Алиса.
— Вот развелось в нашем городе ворюг! — усмехнулся Турок. — И по «Шестьсот секунд» все время показывают. У меня один вчера ночью у дома шапку с головы схватил — и деру! Догнал гаденыша и так отделал, что теперь и родная мама не узнает.
Алиса покосилась на него: а сам-то кто? Рэкетир недалеко ушел от вора или бандита.
— Ты там про меня ничего не брякнула? — как бы между прочим поинтересовался он.
— Я вас, Боря, совсем не знаю, — ответила Алиса. — И потом, грабитель задержан и имущество возвращено хозяйке, так что вам нечего волноваться.
— Я и не волнуюсь! — рассмеялся Турок. — Просто знаю эту лавочку: если за кого зацепятся, так всю душу вымотают! Кого, мол, знаете, с кем встречаетесь, нет ли у вас на примете подозрительных личностей…
— А вы подозрительная личность?
— Эта же дура Галка обозвала меня рэкетиром! А я и сам только по телевидению увидел такое чудо. Какой я рэкетир? Работаю в кооперативе по производству резиновых изделий для автомашин. Зарабатываю по полторы-две штуки в месяц. Зачем мне еще чем-то заниматься? Какой резон? Я сам, как и наш председатель кооператива, побаиваюсь этих вооруженных подонков. Ну, со мной-то им сладить будет не так-то просто…
Говорил он довольно убедительно, да и не заметно было, что напуган. А Галина такая, может и насочинять! Что-что, а фантазия у нее сильно развита, да и язык держать за зубами не умеет.
На углу Невского и Литейного Алиса остановилась. Борис тоже прислонился к бурому зданию. Прохожие шли мимо, из сумок и подмышками торчали рукоятки зонтов. Утром подморозило, кое-где у тротуаров посверкивали тонкие льдинки. Небо над городом было пепельным, золотом сиял Адмиралтейский шпиль. Потоки машин замерли у красного светофора.
— Вы меня, Борис, не провожайте, — сказала Алиса и бросила на него нарочито безразличный взгляд. — А откуда вы узнали, что я была в милиции?
— Рублик сообщил, — широко улыбнулся Турок — Чуть ли не рыдала, когда получила повестку. Ну, а со страху человек чего угодно может наболтать! А в милиции только этого ждут — им надо план выполнять. Преступников вылавливать. Бывает, и из честного человека сделают ворюгу.
— Все-таки чего-то вы боитесь.
— Не очень-то у нас жалуют кооператоров, — продолжал Туркин, — Начнут привязываться, дело шить… Я же не знал, что вас вызвали по поводу какой-то дурацкой кражи! Нас могли с Галкой и в ресторане засечь, я ведь денег на… — он бросил на Алису выразительный взгляд, — красивых девушек не жалею!
Вечером Рублева ничего не сказала Алисе, что ее тоже вызывают на Каляева, а Алиса не успела с ней переговорить, потому что Галина быстренько оделась и, захватив с собой в сумке рабочую робу, ушла на всю ночь.
— Я не привыкла в рестораны ходить… Да и опасно стало появляться.
— Со мной-то? — пошевелил широкими плечами Турок — Мне швейцары, как генералу, честь отдают! — похвастался он.
— И вам это нравится?
— Мало ли что мне нравится! — рассмеялся он, сообразив, что сморозил глупость. — Ты мне нравишься.
— Я ничем вам не смогу помочь.
— Сможешь, если захочешь… — он вдруг угрюмо посмотрел ей в глаза. — Ну чего ты ломаешься? Думаешь, я не знаю про твои заскоки? За травку готова была любому отдаться… Чем я хуже других?
— Хуже, потому что… другие — их не так уж много и было — никогда со мной так не разговаривали.
— Извини, вырвалось… — лицо у Турка стало виноватым, а улыбка печальной. — Обычно мне девочки не отказывают. Только ты такая… отчаянная попалась!
— До свидания, Боря, — поколебавшись, Алиса протянула руку. Турок осторожно взял ее маленькую ладошку в свою огромную лапу, задержал.
— Не хочешь в ресторан, может, в киношку сходим? — предложил он, — В «Молодежном» идет какой-то эротический фильм… У меня есть видео!
— Я ведь учусь, — высвободила руку Алиса — Не до кино мне и ресторанов.
— До встречи, Алиса! — заглянул ей в глаза Борис. Сегодня он показался ей более симпатичным и человечным, чем тогда в «Гноме», где изображал из себя американского гангстера.
Ведя машину, Уланов посматривал по сторонам: уже кое-где на убранных полях белели грязноватые островки снега, а на деревьях еще трепыхались бурые листья, их много валялось на шоссе. Машин на шоссе Ленинград-Москва стало гораздо меньше, чем летом. Кончился отпускной сезон, нет-нет да и повстречается машина с ведрами и канистрами на багажнике. В ведрах — соленые грибы, а в канистрах — бензин. Уже несколько лет каждый сезон в стране перебои с бензином. В Ленинграде иногда приходилось по часу и два выстаивать в длиннющих очередях у бензоколонок. В магазинах ничего не стало. Нужно было купить эмалевой краски для полов, Николай обегал весь город, но краски нигде не было. Раньше на полках стояли навалом никому не нужные товары, сейчас и их разобрали. У людей стало много денег на руках, а в магазинах, как говорится, шаром покати. А тут еще вьетнамцы, работающие по найму, подчистую стали все скупать, вплоть до оцинкованных ведер и эмалированных тазов. Каждая крупная забастовка в первую очередь больно ударяла по людям: забастовали шахтеры — провинцию перестали снабжать газом. Как манны небесной, ждут в деревнях приезда машины с газовыми баллонами. Не купишь сразу и билет на поезд, не говоря уж о самолетах. Если за рубеж, вроде бы, стало выехать легче, так зато купить билет, например, в Америку, почти невозможно: на год вперед все билеты на самолеты проданы. Евреи стоят в очередях в посольствах за визами на выезд в Израиль.
Николай притормозил, заметив нацелившуюся перебежать шоссе кошку. Собаки хоть оглядываются, пропуская машины, а кошки прут напролом. На асфальте можно часто увидеть расплющенную колесами кису. Давят шоферы ежей, лягушек, других мелких животных. Можно ведь всегда пропустить перебегающее дорогу животное, но для некоторых водителей переехать зверька — удовольствие. Прямо перед ним расстилалось пустынное шоссе; казалось, с синего неба на него спускаются белые облака, стоило солнечному лучу вырваться из-за них, как на шоссе и обочинах начинали сверкать золотыми монетами палые листья. По утрам шоссе искрилось от инея, а к полудню влажно лоснилось. Кончается ноябрь, начнутся снегопады и по гололеду будет трудно ездить в Новгородчину, а он уже привык каждый месяц бывать там. Прогорев с кроликами, брат надумал взять бычков. Все говорили, что это дело верное: бычки не мрут, как кролики, да и в весе быстро прибавляют, если их, конечно, хорошо кормить. Сейчас Геннадий добывает сено, комбикорма. Бычков ему обещал председатель после нажима из райисполкома отдать в феврале. Геннадий и Чебуран уже начали строить скотник на двадцать голов. Раз пять съездил брат в город, прежде чем договорился насчет стройматериалов, ухитрился даже заполучить два списанных на железной дороге товарных вагона под корма и молодняк. Но вагоны еще надо трактором доставить в Палкино. Кролиководство он тоже не забросил, просто решил сохранившихся маток и приплод разводить и впредь на мясо и мех. Но уже не с таким размахом, как мечтал поначалу. Жизнь — она сама вносит коррективы.
Его обогнал «Москвич» с новгородским номером. Машина тяжело осела на задние колеса: прилично загрузился в Ленинграде товарищ! Несколько палок красноватых кооперативных колбас виднелись у заднего стекла. А в багажнике, наверняка, десятки килограммов мяса, вареных колбас, сыров, масла… И, конечно, водка, которая здесь по талонам.
Во всех крупных городах страны с утра до вечера толпятся, выстаивают в очередях люди, приехавшие из глубинки. Теперь у многих личные автомобили, садись и поезжай за продуктами и водкой! В городе купил по государственной цене, а дома алкаши и с наценкой возьмут. Странная штука получается! До революции крестьяне все везли в крупные города, читаешь старые книги и диву даешься: чего-то только не везли в Петербург и Москву! Говяжьи туши, телятину, свиные окорока, копчености, самую разнообразную домашнюю птицу, дичь, фрукты, овощи, клюкву, бруснику, соленые и сушеные грибы, вяленую рыбу, а с Волги и Каспия доставляли на подводах сонных осетров и белуг, которых поили водкой, чтобы сохранились. А теперь все из города везут: на машинах, автобусах, поездах, мотоциклах. Сотни тысяч варягов каждое утро атакуют городские магазины. Берут все подряд и пудами. Себе ли только? Вряд ли. Спекулируют ведь не только спиртным, но и продуктами.
До какого же тупика нужно было довести богатую страну, чтобы все поставить с ног на голову? Как нужно было извратить всю экономику, древний уклад жизни, чтобы прийти к тому, к чему мы пришли сейчас?..
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Уланов ткнул пальцем в кнопку приемника. Голос диктора монотонно вещал, что в Ленинграде раскрыта большая группа рэкетиров, которые не только грабили кооператоров, но и похищали детей высокооплачиваемых граждан. Пытали, истязали свои жертвы, заставляя их «надавить» на родителей, чтобы они заплатили огромный выкуп. И занимались этим не уголовные элементы, а работники милиции, известные спортсмены, студенты. Квартирные кражи, угоны личных автомашин, убийства, насилие, наркомания… Банды оголтелых юнцов хулиганят на улицах, избивают девушек и подростков, опасно стало в городах поздно вечером выходить на улицу.
Писатель Строков — Николай встречался с ним в кооперативном издательстве «Нева» — рассказал, как у них в лифте уже в который раз какие-то сволочи нагадили! Дворничиха отказалась убирать огромную кучу. И все жильцы безропотно поднимались аж на седьмой этаж по лестнице, потому что в лифт невозможно было зайти… Сергей Иванович говорил о хамстве, жестокости, особенно оно прогрессирует у молодежи, с которой так нянчатся сейчас, каждое утро и вечер развлекают ее по радио и телевидению дикими песнями для дебилов и кошачьими концертами юнцов из подворотен. А тут еще им подбросили десятки порнографических фильмов, демонстрирующихся по всей стране, сотни фильмов каждый день крутят в видеосалонах. Учитесь «свободной любви», насилию, жестокости, суперменству. И получилось, что сразу от обанкротившихся пионерской и комсомольской организаций, занимавшихся лживой пропагандой советского образа жизни, молодежь угодила в лапы киноуголовников, утверждающих вседозволенность, культ силы, хамство и безверие.
Может, писатель и преувеличивает, наверняка среди молодежи есть и порядочные юноши и девушки, которых дешевой пропагандой из-за рубежа не развратишь, но диких безобразий в нашей жизни стало много, тут уж спорить не приходится… Мысли перескочили на Алису. Нет, Николай не допускал, что Алиса в чем-то виновата. Кстати, следователь, который вел это дело, сказал, что Алиса Романова тут ни при чем, а вот новая подружка — Рублева, та могла навести грабителей на квартиру. Выяснилось, что у нее очень подозрительные связи, хотя с обезоруженным Улановым бандитом она никогда не встречалась. Это следователь выяснил. Но за каким чертом Алисе понадобилось приводить к ним в дом эту потаскушку Рублеву?..
Небо над шоссе совсем расчистилось, неяркое солнце сбоку освещало шиферные и крытые дранкой крыши деревянных убогих домов, когда он проезжал небольшие деревушки. Оконные стекла отбрасывали вспышки. Яблони и сливы стояли в садах почти голые, жирно лоснилась перепаханная земля, покачивались на ветру у заборов серые стебли сорняков, зеленела крапива. На обочинах, сразу за деревцами, виднелись одонки, прикрытые сверху полиэтиленовой пленкой и подпертые жердями. Сквозь стволы деревьев иногда вдруг возникала яркая синяя полоска озерной воды, опушенная серебристым камышом. На некоторых еще редкими стайками плавали утки. А вот грачей уже не видно, лишь вороны и сороки сидят на обочинах и, чуть отступив, провожают проносящиеся мимо машины круглыми блестящими глазами. Неприятно видеть, как птицы клюют на шоссе убитых машинами кошек.
Сразу за деревней, в низине, у стоявших на обочине «Жигулей» творилось что-то непонятное: двое рослых парней избивали немолодого мужчину в кожаном пиджаке — согнувшись пополам, он прятал лицо от их кулаков. Женщина в синих трикотажных брюках стояла на шоссе и отчаянно махала руками. Розовая косынка трепетала за ее плечами, накрашенный рот раскрывался и закрывался. Слов, конечно, было не слышно. Не раздумывая, Уланов нажал на тормоза, пронзительно завизжали колодки, машину даже немного повело в сторону. Когда он выскочил на шоссе, оба парня бросились через кювет в сторону придорожного леса. Будто беря препятствие, разом перемахнули через скамейку и низкий стол, поставленные здесь для отдыха автомобилистов. На столе лежали развернутые пакеты с едой, стояли две открытые бутылки пепси-колы. Одна из них опрокинулась и, брызгая коричневой шипучей струей, покатилась по столу, упала на скамейку и шлепнулась на землю.
— Они хотели украсть нашу машину, — подбежала к Уланову взволнованная женщина; косынка ее упала на асфальт, но она и не заметила. — Я кричала, останавливала машины, «Волга» и «восьмерка» проскочили мимо, и только вы… Спасибо вам, товарищ!
— Как это, украсть машину? — удивился Николай.
Но женщина, не ответив, кинулась к отрешенно прислонившемуся к капоту «Жигулей» мужчине и стала стирать носовым платком с его разбитой скулы кровь. Мужчина безучастно смотрел на нее, моргал и молчал, видно было, что он все еще в шоке. У него не только скула кровоточила, но и был разбит лоб, да и под правым глазом набухал здоровенный синяк. Воротник кожаного пиджака был до половины оторван.
— Подонки! — верещала женщина, — До чего дошло: среди бела дня нападают на людей! Витенька, тебе больно? Что же ты нож не достал из кармана? — Уланов уже сообразил, что на них было совершено нападение. Номер машины ленинградский. Возвращаются, наверное, из отпуска. Огромные яблоки розовеют у заднего стекла, на багажнике — чемоданы, узлы. И даже складной велосипед.
— Мы остановились поесть, — повернув темноволосую голову с блестящими, как ртуть, глазами в сторону Уланова, произнесла женщина, — Триста километров отмахали без остановки. Мы едем из-под Великих Лук… Сами-то мы ленинградцы, там на озере отдыхали… Слышали про санаторий «Голубые озера»? Красивое место… Так вот, только сели за стол, бутылки открыли, я еще порадовалась, что наши дорожники позаботились о нас, автотуристах, и тут выходят двое… Мол, не подвезете до Новгорода, спрашивают. Виктор, муж, — она кивает в сторону мужчины, — вежливо так говорит, что мы возвращаемся из отпуска домой в Ленинград. В другую сторону.
— Кто бы мог подумать, что это бандиты, — впервые подал хрипловатый голос мужчина. — На вид такие приличные. Еще ведь даже не темно. Нам и в голову не могло прийти, что у них на уме…
— Один с гаденькой такой улыбочкой, — перебила женщина, — спрашивает, нет ли у нас водки.
— Откуда, говорю? Едем из страны, где водка по талонам… — заговорил мужчина — Опять же, ничего дурного не беру в голову… Мимо машины едут, любая может остановиться…
— Как же, остановятся! — снова перебила жена. — Видит ведь, что на мне лица нет, кричу, машу руками, а они — мимо и мимо! Видели, что с Витей дерутся…
— Куда мне против них, — вздохнул пожилой рыхловатый мужчина. — Молодые, здоровые… А я и дрался-то последний раз в школе…
— У Вити одна почка удалена…
— Наденька? — укоризненно посмотрел на нее муж. — При чем тут почка?
— Не хочешь везти в Новгород, дяденька, — говорит тот, с улыбочкой, — тогда быстренько давай ключи — мы сами поедем! — женщина взглянула на Уланова. — Витя даже рассмеялся, мол, хватит дурацких шуток, идите, молодые люди, своей дорогой… И тут этот, с улыбочкой, ударил Витю в лицо, а второй, что помалкивал, стал выворачивать карманы.
— Ключи я им не отдал, — мужчина разжал кулак и показал ключи на брелке. — Одному успел вмазать, но куда мне против них? — Он потрогал свисающий на плечо воротник — Пиджак порвали…
— Спасибо вам, молодой человек… — женщина снова посмотрела на Уланова — Как хоть вас звать-то?
Он ответил.
— Сколько лет езжу, в такую глухомань забирались, — произнес мужчина, — но такое впервые… Видно, и впрямь от ворья и бандитов спасения нам нету!
— Ружье надо возить с собой, — ввернула женщина.
— Теперь не так-то просто купить его, — заметил муж.
— Не останавливайтесь нигде вечером, — посоветовала женщина, — и не сажайте никого в машину. Некоторые переодеваются милиционерами.
— Да, пишут, что и милиция участвует в этих шайках, — сказал мужчина.
— Где это я читал? Кажется, в «Огоньке».
— У первого же поста ГАИ остановитесь и расскажите про них, — в свою очередь посоветовал Уланов, — Сообщите приметы.
— Так они и кинутся искать их! — криво улыбнулся разбитым лицом мужчина, — Гаишники предпочитают прятаться в кустах, ловить нас, грешных, и штрафовать на червонец. Это куда безопаснее и прибыльнее. Сколько они за день насшибают этих червонцев?..
— Счастливого пути, — попрощался Уланов.
Отъезжая, он в зеркало видел, как супруги поспешно забрались в «Жигули» и тронулись с места. Теперь до самого Ленинграда не остановятся.
У первого же поста ГАИ он сообщил полному круглолицему сержанту о случившемся на шоссе.
— Это не мой участок, — улыбнулся тот, но, заметив, как гневно сдвинулись брови Уланова, добродушно прибавил: — Я позвоню ребятам на другой пост.
— И часто у вас такое случается? — спросил Уланов.
— У нас? — широкая, улыбка не слезала с лица сержанта. — Лучше расскажите, что у вас, в Питере, творится. Ворья, жулья, этих… рокеров-рэкиров черт знает сколько развелось! А мы даже багажник вашей машины без специального разрешения открыть не имеем права. А сколько спекулянты провозят водки из Ленинграда на село! И продают чуть ли не за двойную цену. Особенно цыгане. С лошадей пересели на автомобили и спекулируют вовсю.
— Вы все-таки позвоните, — напомнил Николай, подумав, что улыбчивый и разговорчивый сержант уже позабыл про происшествие на шоссе.
Он дождался, когда милиционер поднялся по каменной лесенке в свою высокую бело-розовую кирпичную будку и стал разговаривать с соседним постом по рации.
Сидя в мчавшемся по свинцовому шоссе «Икарусе», Алиса вспомнила свой последний разговор с Галиной Рублевой. Швыряя смятые вещи в большую нейлоновую сумку, Алиса зло бросала плиточнице:
— Пусть следователь думает, что ты не виновата, но я знаю — это ты кому-то рассказала про картины в квартире Улановых! Я ведь видела, как ты рассматривала их и выспрашивала у старушки про художников. У них если и есть какая фамильная ценность, так эти пейзажи. Как ты могла навести ворюг на квартиру, в которую я тебя привела?!
— Может, кому и рассказала, подумаешь, секрет! Так я не думала, что они залезут туда, — вяло оправдывалась Рублева, сидя на подоконнике и дымя сигаретой. Тонкие ноги ее в серых колготках елозили по паркету. Коленки острые, грудь плоская, темно-русые волосы взлохмачены. Сигарета в большом ярко накрашенном рту кажется тоненькой трубочкой.
— Попадешься, Галочка! — говорила Алиса — И сядешь за решетку, как сообщница.
— Я не знаю, кто залез к твоим Улановым, — бубнила Рублева — А этого хмыря в кожанке на очной ставке впервые в жизни увидела.
— Лидия Владимировна так дорожит этими картинами, — продолжала Алиса — Она не пережила бы эту кражу.
— Чего ты кипятишься, Алиска? — сказала Рублева. — Картины вернули, ворюгу будут судить, все, как говорится, о’кей. Была бы я виновата, заложили бы голубчики! А я чиста. Так что заткнись, распакуй свой баул и живи себе спокойненько, как жила. Подумаешь, цаца, взвилась: хорошие люди из-за нее чуть не пострадали! Не пострадали ведь? Нечего и горячку пороть!
— Тебе этого не понять, Галина, — спокойно ответила Алиса, задергивая тугую молнию — Я не могу больше в одной комнате с тобой находиться, видеть тебя… Следователя, может, ты и обманула, но меня не проведешь! Из всех зол я больше всего ненавижу воровство, хамство и ложь.
— И куда же ты? — усмехнулась крашеным ртом Галина.
— А уж это не твое дело, — отрезала Алиса.
— Турок все равно тебя отыщет, он такой…
— Он мне отвратителен, как и ты!
— Не очень-то заносись, принцесса! — наконец проняло Рублеву — Тоже мне, праведница! Вспомни, как таскалась с тухлыми подонками по Чердакам-подвалам и жрала наркотики… Небось, за сигаретку никому не отказывала? А тут Турок ей отвратителен! Да таких, как ты, у него тьма! И не выкаблучиваются. Сделай он мне предложение — я бы с радостью за него пошла. И видный из себя, и бабки умеет делать.
— Два сапога пара… Только не забывай про веревочку, у которой, сколько ни вейся, а будет конец.
— Я так далеко не загадываю, — презрительно фыркнула Галина.
Алиса схватила с кровати сумку, пулей выскочила из комнаты и лишь на лестничной площадке вспомнила, что позабыла на тумбочке подаренный Николаем маникюрный набор. Но не вернулась, не хотелось снова увидеть глупую рожу этой твари с кривыми тонкими ногами и наглым взглядом.
Заявление об уходе с работы она подала еще раньше, симпатичный моложавый начальник участка подписал заявление, хотя и выразил сожаление, что она покидает их. Даже пообещал к Новому году прибавить зарплату. А ведь мог по закону заставить ее отработать две недели или даже месяц. Засунув сумку в железный ящик автоматической камеры хранения на Московском вокзале, она позвонила Лидии Владимировне. Та после ахов и охов сообщила, что скучает одна дома — внук на днях снова уехал в Палкино — и стала звать к себе. Прожив у доброй старушки неделю, походив с ней по театрам и концертным залам, Алиса вдруг быстро собралась и пошла на автобусную станцию, сказав Лидии Владимировне, что уезжает в деревню к Николаю. Надо было видеть, как та обрадовалась.
— Хоть и не хочет разговаривать о тебе, но я вижу, что он мучается, — разоткровенничалась она. — Ночами плохо спит, ворочается, все вздыхает, иногда встает и работает за столом до утра… Любит он тебя, Алиса! Я же чувствую.
— Ни разу не пришел ко мне в общежитие, — сказала Алиса.
— Гордый он, девочка! Когда ты… — она запнулась, подбирая слово, — была нездорова и, ни слова не сказав, уходила от нас, он бросал все и разыскивал тебя по всему городу.
— Я знаю.
— Умница, что так решила, — заворачивая ей в фольгу бутерброды на дорогу, суетилась старушка. — И не думай, у него никого нет. Звонит какая-то, но по тому, как он с ней разговаривает, понятно, что ничего у них серьезного нет… Вот увидишь, он обрадуется тебе!
«А если нет? — грустно подумала Алиса. — Хорошо же я буду выглядеть незваным гостем!».
Но, вспомнив смуглое лицо Чебурана, решила, что уж этот-то точно ей обрадуется, как и Лена. Да и Коля не такой человек, чтобы прогнать ее из дома.
— А звонит эта… Пивоварова? — спросила Лидию Владимировну Алиса.
— Я фамилии не знаю, — ответила та. — Со мной она не разговаривает, а у нас дома ни разу не была…
И вот она трясется в автобусе, за широким окном проплывают голые, будто мертвые, деревья, сквозь них видны усыпанные палыми листьями лужайки с пожухлой, прихваченной морозами хрупкой травой. Летом, когда проезжала эти места с Николаем на «Жигулях», все было зеленым, на обочинах разгуливали птицы, а сейчас серо, уныло. Мелкий крупчатый снег ударялся в окно и отскакивал, не тая. Шоссе было сухим, чистым, а обочины побелели. И на крышах изб снег. Из динамика льется незнакомая мелодия. Теперь душа радуется, когда после визгливой какофонии современной музыки вдруг услышишь старинную классическую музыку.
Поразил Алису последний спектакль в знаменитом ленинградском театре, когда в пьесе какого-то современного автора известные артист и артистка стали раздеваться на сцене и полезли в кровать… Тут даже такая преданная почитательница театра, как Лидия Владимировна, не выдержала и зашептала на ухо Алисе: «Что же творится-то, девочка? Скоро они изобразят на сцене и половой акт? Увидели бы этот ужас Станиславский или Немирович-Данченко! И как актерам-то не стыдно такое делать? Я даже не знаю, как все это назвать! Сатанинское наваждение! Пожалуй, после антракта уйдем, дорогая…».
«Ну почему я такая дура? — глядя в окно, размышляла Алиса. — Зачем ушла от Николая? Я ведь ничего плохого от него не видела. И не ради другого мужчины… Тогда почему? Сколько раз он предлагал выйти за него замуж! Нет, я мечтала о чем-то другом. Не о ком, а именно о чем! Как будто за тысячелетия существования человечества люди ли, боги ли придумали что-то другое для женщины? Дом, муж, дети — вот три кита, на которых извечно зиждилась жизнь женщин. Можно все это назвать одним словом — семья. И ничего не изменилось и никогда не изменится, покуда существует человечество. „Свободная любовь“, матриархат, амазонки — все это было и не выдержало испытания временем. Сколько ни бейся, как бабочка о ламповое стекло, все одно, ничего мудрее не изобретешь, чем придумала сама природа-мать… Или Бог… Никита сказал бы, что все от Бога…»
И вот она возвращается к Николаю. Через три долгих месяца разлуки. Думала ли она о нем? Конечно, думала, но что мешало ей вернуться раньше? Тоже гордость? Полагала, кинется искать ее, умолять вернуться?
Да, так она думала, но ничего подобного не произошло, оттого она еще больше зауважала Уланова, если надо, она готова попросить у него прощения… Наверное, такая сейчас у нас беспокойная, бестолковая жизнь в стране, что бросает человека по воле волн, как щепку. А если он скажет, что не хочет ее видеть, если он нашел другую? Лидия Владимировна что-то толковала о Пивоваровой, той самой крупной крепкозадой грудастой женщине, с которой на улице Марата на ее глазах целовался Николай… И вдруг ее будто чем-то острым кольнула запоздалая мысль: а что, если она потеряла Николая? Навсегда. И от этой мысли заколотилось сердце, на глаза навернулись слезы. Сейчас это для нее было бы несчастьем, катастрофой… Почему мы порой так легко и небрежно отталкиваем от себя любимого человека, ну, пусть любящего нас? Как будто это надоевшая матрешка, которую всегда можно снова взять?.. Нет, она не хотела бы потерять Николая. И когда уходила от него, где-то в глубине души была уверена, что они снова встретятся… «Боженька, — зашептала она про себя, — сделай так, чтобы у нас снова все стало хорошо…». Она слезла у поворота на Палкино и пошла с сумкой пешком. Уже надвигались ранние осенние сумерки, «Икарус» отчалил с включенными габаритными огнями. Три километра идти сначала через убранное и со снежными островками овсяное поле, потом чуть побольше километра через смешанный лес. В деревню она заявится, когда уже станет совсем темно. Холодный ветер со снегом заставил ее поежиться, тяжелая сумка оттягивала руку. Мелькнула шальная мысль, что Коля сейчас выйдет из-за тех придорожных берез и встретит ее, говорят же, сердце вещает… Никто больше не сошел здесь.
Проселок был усыпан покореженными ржавыми листьями, над деревьями пролетали драные серые облака, шумели и постукивали голыми ветвями лиственные деревья. Пока их еще мало, они лишь у большака, а за ними расстилается поле со скирдами соломы. У дороги валяется продолговатый перевязанный крест-накрест белой бечевой пакет прессованного зеленого сена. Наверное, вывалился из тракторного прицепа. Навстречу ей по широкой колее бежал ежик. Алиса нагнулась над ним, дотронулась до беловатых иголок, ежик и не подумал съеживаться, обнюхал ее пальцы и затрусил дальше. Алиса догнала его, просунула пальцы под мягкую седоватую шерсть и перенесла ежика подальше от дороги. Ведь не ведает, глупыш, что запросто попадет под колеса первой же проходящей здесь машины. Впрочем, машины в это время уже сюда не ходят. Совхозные шоферы отдыхают, а дачники давно покинули деревни и вернулись в города.
Темнота наползала со всех сторон, и когда впереди, будто тоннель, замаячил приблизившийся сосновый бор, Алисе стало страшновато вступать в сгустившуюся черноту. Полезли в голову мысли о волках. Живешь в городе и в любое время дня и ночи не ведаешь страха — кругом люди. Пусть среди них есть и воры, убийцы, но у них на лбу это не написано. Человек в толпе не знает, что такое страх. А тут шум деревьев, скрип сухих сучьев, какой-то треск, будто кто-то невидимый в отдалении сопровождает тебя. И уже кажется, посверкивают зеленые глаза…
Алиса гнала от себя детские страхи, знает ведь, что в лесах почти не осталось зверья, повыбили охотники волков, а нехороших людей в такое время не встретишь, как и хороших… Но что это вдруг выдвинулось из-за ствола огромной сосны и замерло на обочине? Огромное, лохматое, с круглой головой… Мурашки высыпали на спине, руках. Дура она, дура, надо было дать телеграмму Уланову. Алиса знала, что если она сейчас остановится и будет озираться, то потом вообще будет не заставить себя идти дальше, в эту сгустившуюся таинственную тьму. И она, стиснув зубы и чувствуя, как мурашки сползают все ниже по спине, зашагала вперед. Сумка терлась о ноги. Огромное и лохматое оказалось выглядывавшим из-за сосны молодым дубком, еще не потерявшим свою побуревшую разлапистую листву. И поэтому, когда впереди снова, правда, на этот раз посередине дороги, замаячило в темноте что-то высокое и вроде бы движущееся навстречу, она не испугалась, решив, что это опять деревце, но тут в разрыве черных облаков неожиданно появилась полная луна и осветила фигуру человека в куртке с капюшоном и без головного убора. Блестели голенища болотных сапог. Чувствуя, как бешено заколотилось сердце, Алиса остановилась, а когда еще неясная фигура приблизилась, она выдохнула из себя:
— Неужели ты?
— Я тебя каждый вечер встречаю с автобуса, — улыбнулся он. И в серебристом свете блеснули его ровные зубы, в глазах отражались сразу две луны.
Они стояли друг против друга. Ни он, ни она не сделали и попытки обняться или хотя бы поздороваться за руку. Стояли и смотрели в глаза друг другу, в сумраке выражение глаз понять было невозможно, а лунный свет вдруг сделал их почему-то черными и глубокими, как колодцы.
— Я вернулась, Коля, — проглотив комок, тихо сказала она и облизнула пересохшие губы.
— Я ждал тебя, Алиса, — спокойно ответил он. Голос его звучал ровно — Давно ждал.
— Почему ты…
— Не надо никаких «почему», — властно перебил он — Ты устала с дороги, наверное, немного струсила…
— Мне показалось, что из леса вышел медведь, — улыбнулась она.
— Это было бы большим подарком людям, — ответил он. — Медведей здесь уже сто лет никто не видел.
— Я вернулась, Уланов, — повторила она, на этот раз громче, увереннее. — Вернулась к тебе навсегда.
— Я знал это… — в голосе его не было волнения, и это все больше настораживало девушку.
— Откуда ты мог знать?
— Ну, хорошо, чувствовал, — он кашлянул. — Сердце подсказывало. Я слышал твой голос ночью, когда все засыпали, звал тебя…
— Ты научился меня слышать?
— Услышать тебя… — проговорил он, — Да, это очень трудно. Может, труднее, чем услышать плач березы…
— Ты, правда, рад?
— Я всегда тебе рад, — сказал он, — И ты всегда была со мной…
— Это что-то новенькое!
— Что?
— Ты научился красиво говорить.
— Ты меня научила, — сказал он.
— Ну, что мы стоим, как на дипломатическом приеме? — сказала она.
— А ты бывала на них?
— По телевизору видела… Ты что, корни пустил в землю? Не можешь с места сдвинуться?
Она все-таки первой сделала шаг навстречу, он раскинул руки, будто собрался взлететь, и она вмиг оказалась в его крепких объятиях. Или она отвыкла от него, или поцелуи его были холодными, но она не почувствовала того, что чувствовала прежде: страстности, откровенного желания… Будто отвечая на ее безмолвный вопрос, он, не отрывая взгляда от ее огромных и чуть-чуть по-кошачьи светящихся глаз, сказал:
— Мне еще нужно привыкнуть к тебе, Алиса.
— Но ты хоть любишь меня? — чуть не выкрикнула она ему в лицо и, оттолкнувшись от его широкой груди сжатыми кулаками, резко отстранилась. Блеск в ее глазах погас, будто электрическая лампочка перегорела.
— Любишь — не любишь… — как-то странно проговорил он — А что такое любовь? Слова, поцелуи, лепет… Я ведь тебя ночью встретил? Услышал тебя не расстоянии… Что же меня заставило пойти к тебе навстречу?
— Ты сказал, что каждый вечер меня встречал…
— И вот встретил, — улыбнулся он и снова его зубы сверкнули.
— Я ехала к тебе и думала: какая я все-таки дура…
— Что надумала сюда приехать? — перебил он.
— Ты не даешь мне договорить, — она сделала вид, что рассердилась, но на него это не произвело никакого впечатления. Что-то изменилось в Уланове, а что, она пока еще не могла понять, и от этого ей было неспокойно, хотя и радостно билось сердце, она чувствовала, что грудь ее твердеет. Может, его сдержанность и вызвала в ней внезапное желание быть с ним, сейчас, немедленно почувствовать его снова в себе, только тогда она окончательно успокоится, когда Николай снова будет принадлежать ей, Алисе. А сейчас он пока чужой, далекий… Она схватила его руку и прижала к своей груди.
— Слышишь, как бьется? — прошептала она, глядя на него своими глазищами.
Не отпуская его руку, она сделала шаг в сторону, ноги ее в резиновых ботах продавили хрусткий мох, по лицу мазнула еловая ветка. Приподнявшись на цыпочки, она прильнула к нему, свободной рукой обхватила за шею и стала жадно целовать. Оторвавшись, потянула его подальше от дороги, шепча:
— Лес, ночь, я и ты… Коля, ну чего ты упираешься, как баран?
— Через полчаса мы будем дома, — пробормотал он, отступая под ее натиском в лес.
— Я не могу ждать полчаса, — властно сказала она, срывая с себя куртку, а затем и остальное. Ее крупные груди молочно засветились, будто теперь в них зажглись две лампочки. Огромные глаза не отрывались от лица Николая. Поколебавшись, он снял с себя куртку, хотел накинуть ей на обнаженные плечи, но она вырвала ее и расстелила на мху. Опустилась на нее и, подогнув колени почти к подбородку, колдовски блестя глазами, проговорила:
— Почти зима, но мне совсем не холодно…
А потом все закружилось перед глазами: он, казалось, готов был вбить ее в землю, но эта тяжесть была приятной, почти неощутимой, лицо его на миг спряталось между ее грудями, а когда она снова увидела его расширившиеся глаза с розовыми искорками, когда почувствовала его в себе, из нее вырвался протяжный первобытный стон. Слушая его прерывистое с хрипом дыхание, ощущая удары его сердца, она счастливо засмеялась и распахнула глаза:
— Ты мой! — прошептала она. — Мой! И мне никогда еще не было так хорошо, как сейчас!
— Алиса… — не разжимая губ, выдавил он из себя. Волосы облепили его высокий лоб, серые глаза сейчас казались бездонно-черными. — Это как сон… Самый счастливый сон в моей жизни.
— Ты научился красиво говорить… Ну, скажи еще что-нибудь?
— Зачем слова? — целуя ее в грудь, сказал он. — Разве я что-нибудь говорил? — и негромко, счастливо засмеялся.
— Мне послышалось, — в тон ему ответила она — В прекрасном сне…
И в этот момент луна снова выкатилась из-за засеребрившихся узких облаков и осветила их, раскинувшихся на седом мху, усеянном листьями и сосновыми иголками.
— Коля, еще! — шептала она, целуя его. — Ради одной этой лунной ночи стоило родиться на белый свет!
— Родиться, чтобы родить, — скаламбурил он и рассмеялся.
— Рожу, милый, рожу, сколько ты захочешь мальчишек и девчонок! — говорила она, усаживаясь на него сверху. Две маленькие луны бесовски плясали в ее глазах, груди как живые ворочались, глядя вспухшими сосками в разные стороны.
— Ты предлагаешь мне жениться на тебе? — стараясь быть серьезным, спросил он.
— Господи, неужели для того, чтобы тебя по-настоящему найти, нужно было сначала потерять?
Ее огромные глаза были устремлены на луну, джинсовая юбка жгутом скрутилась на талии, круглые белые колени сходились вместе и расходились, норовя задеть его по лицу. Такой жадной в страсти он еще Алису не знал.
— Уж больше-то я тебя не потеряю… — пробормотал он, чувствуя, что в спину упирается сук, с каждым ее движением этот проклятый сук впивался все сильнее, но он и не подумал переменить положение…
Последнее время Лапин пристрастился по вечерам после программы «Время» слушать голоса, как их раньше называли «из-за бугра». Многое, что происходило в стране, требовало глубокого осмысления. Однако бойкие политические и экономические комментаторы «голосов» охотно подсказывали, как СССР нужно поскорее избавиться от ярма социализма и вступить в капиталистическое содружество, об этом же толковали и наши журналисты, которым теперь предоставилась широкая возможность высказываться и там. Капитализм, если послушаешь эти передачи, представлялся панацеей от всех наших бед, но высшее партийное руководство и не помышляло ни о каком капитализме — вопрос шел о реставрации социализма, многопартийной системе, о действенной помощи со стороны богатых капиталистических стран. Но те не торопились помогать, предпочитали выжидать, зная, сколь ненадежным партнером является СССР. Придет новый руководитель и все повернет к старому. Но, пожалуй, эти опасения напрасны: к старому возвратиться уже невозможно, народ не позволит! После семидесяти с гаком лет глухого рабства и бесправия, почувствовав свободу, люди не потерпят былого насилия над собой. А как ни крутись, народ — сила, с которой невозможно не считаться. В этом Лапин на собственном опыте убедился, как и его коллеги.
По мнению Михаила Федоровича, страна находилась накануне полного краха — политического, экономического и нравственного. Как и следовало ожидать, на выборах в республиканские и местные Советы народ с треском прокатил почти всех партийных работников. В том числе и его, Лапина. Многие не набрали и одного-двух процентов голосов избирателей. Но, как говорится, на миру и смерть красна; он не особенно и расстроился, потому как было уже всем ясно, что люди проявляют ненависть и недоверие не лично к нему, Лапину, или кому-либо другому из партаппарата, а вообще к партии, советской власти. Вот и преподнесла подарочек партии хваленная ею гласность! Второй нежданный подарочек преподнесла демократия: прибалтийские республики решительно нацелились выходить из состава СССР, предупреждения ЦК КПСС о гибельности этого шага вызывали лишь еще большие волнения в республиках. Первой заявила о своем выходе Литва. Теперь все телепередачи «Время» начинались с сообщения о положении в Литве.
Расторопные комментаторы зарубежных «голосов» радостно подливали масла в огонь. Они не скрывали своего ликования по поводу кризиса в стране, хотя и рядились в тогу доброжелателей и радетелей за народ. Очень много посвящали времени «еврейскому вопросу», которого давно уж не существовало в СССР. Пространно толковали о «Памяти», антисемитизме, а никаких конкретных фактов не могли найти. Евреи теперь выезжали из страны, когда хотели и куда хотели. Фактов антисемитизма не было, на разговоры об этом назойливо велись каждый день. Уж не потому ли, что все радиокомментаторы «голосов», политические обозреватели и другие «специалисты» по России были сами евреями откровенно сионистского толка? Разглагольствуя об антисемитизме в СССР, они никогда не заикались о создании у нас сионистских организаций, еврейских общин… А как восторженно стали печатать во всех журналах бывших диссидентов! Планы издательств забили их книгами. Такое впечатление, что в СССР нет ни одного современного писателя, который мог бы тоже высказаться о происходящем в стране. Зато пространно высказывались те, кто по разным, а чаще всего по шкурным интересам выехали или просто убежали из России, они теперь считались пророками и совестью народа. Все отныне сваливали на строй, при котором невозможно было жить. А как же другие? Кто не захотел бежать, как крысы с тонущего корабля?
Сразу же после провала на выборах Михаил Федорович подал заявление, да и не он один, об освобождении его с должности первого секретаря райкома. Это сделать он посчитал своим долгом, никто его не подталкивал. Как это у нас и принято, на его заявление не отреагировали, из Смольного ответили, мол, пока работайте, а бумагу рассмотрим… И рассматривать ее могут месяц, два, а то и год. Там тоже полная паника и неразбериха. Никто из партаппаратчиков теперь не уверен в завтрашнем дне. А заявления о выходе из КПСС так и сыплются. Ладно, он, Лапин, пойдет работать хоть простым учителем, а как другие? Те, кто, кроме как «руководить», ничего делать не умеют? Таких тоже очень много. Большинство. Особенно среди людей старшего поколения, которым и до пенсии-то не так уж много осталось. Куда им податься? Толкать лозунги: «Коммунисты, на помощь селу!»? Это проще, чем самому из уютного кабинета, от «Свердловки» и других явных и тайных привилегий податься в серую, голодную глубинку! Туда, куда черная «Волга» по бездорожью без тягача и не проберется. Таких дураков нет. Но и громко выражать свое возмущение, как это делают рабочие и крестьяне, тоже нельзя. Партийные работники еще до забастовок не докатились, да и вряд ли можно им ожидать сочувствия от народа. Но разве он, Лапин, его знакомые партийные работники высшего и среднего звена виноваты в том, что их так учили работать, руководить людьми? Ведь никто не спрашивал, когда выдвигали в партаппарат, может ли он руководить. Считалось, что партийный работник «все может». Вот и «наруководили»! Если попал в орбиту, точнее, в номенклатуру, ты будешь в ней вращаться до пенсии, если даже раз за разом будешь заваливать любое порученное тебе дела А поручали всякое: руководство научным институтом, фабрикой-заводом, потом — банно-прачечным комбинатом, а то и хлебопекарней. Тут, имея и семь пядей во лбу, не сможешь все эти профессии освоить. А учили, что тебе и знать не обязательно: пусть на местах дело делают специалисты, а ты сверху — руководи ими! Но хитрые специалисты, видя, что директор ни в зуб ногой, обводили его вокруг пальца, творили на предприятии что хотели. Ради квартальной премии шли на приписки…
По инерции Михаил Федорович все еще рано утром приезжал на персональной черной Волге в райком, садился за письменный стол, но дел особенных не было. Перестали люди обращаться к нему за помощью, да и какую реальную помощь он мог им оказать? Жилья не было, с продуктами перебои, лишних талонов на мыло, сахар и чай он никому не даст. Сам получает эти товары по талонам… Вот и оставались лишь невеселые разговоры с коллегами, которые, как и он, чувствовали себя в своих креслах весьма ненадежно. Все понимали, что изменить существующее положение нельзя, нет такой силы, которая, как бы по мановению волшебной палочки, вдруг завалила прилавки товарами, вернула партии утраченный авторитет, смирила народное недовольство. Уйдет Лапин, придет на его место другой, а что изменится? Будет так же сидеть за письменным столом и тупо смотреть на вертушку, будто она даст ему ответы на все накипевшие на душе вопросы. Но и вертушка молчит.
В один из сумрачных дней черная вертушка зазвонила. Настроившись ответить начальству на поздравления с очередной, 72-й годовщиной Октября, Михаил Федорович вдруг услышал голос секретаря обкома, который коротко сказал, что его заявление рассмотрено на бюро и он освобожден от занимаемой должности. Даже не пригласили в Смольный. Больше ни слова. Секретарь обкома был новым человеком, его недавно избрали. Лапин и видел-то его два-три раза. Но почему он не сказал, что ему делать, куда пойти работать? Хотя бы из простой вежливости предложил что-нибудь… Ведь он, Лапин, номенклатурный работник. Номенклатура… Когда-то это вожделенное слово из лексикона высших партработников звучало в его ушах сладкой музыкой… А теперь о номенклатуре стараются не вспоминать, как и о привилегиях, дополнительных зарплатах, закрытых для посторонних магазинов-складов, про которые язвительно вещал с эстрады миллионер Жванецкий.
Положив враз потяжелевшую трубку на рычаг, Михаил Федорович уставился на портрет Ленина — он у него висел не над головой, как обычно, а перед глазами. Плешивый, хитро улыбающийся в острую бородку Ильич понимающе смотрел на него, мол, а ты как думал, товарищ Лапин? Мечтал вечно сидеть в этом мягком кресле? Посидел, уступи другому, дай и ему посидеть… Диалектика жизни, дорогой мой! И понять это тебе архиважно!
Николаю Федоровичу вдруг захотелось схватить со стола пустую бронзовую чернильницу, неизвестно зачем стоящую на нем, и запустить в великого вождя мирового пролетариата… А что? Он теперь не секретарь райкома, а частное лицо. Это он, Ленин, носился с партией, как с куриным яйцом. Говорил одно, а делал совсем другое, а Сталин, верный ленинец, свято выполнял до самой смерти клятву, данную всенародно перед гробом Ильича…
Первым делом он позвонил Людмиле и сообщил ей новость. Однако жена восприняла ее спокойно.
— Ты же сам подал заявление, — проворковала она в трубку — Думал, будут удерживать, уговаривать? Да там десять человек рвутся на твое место. Будто не знаешь, что в Смольном сокращение аппарата. Да и в райкомах скоро останутся одни секретари да секретарши…
— Дура, — грубо буркнул он и повесил трубку.
В дипломат свободно уместились все его личные вещи, находящиеся в кабинете. Бумаг он своему преемнику не оставит, их просто нет. В сейфе стопка новых партийных билетов. За последнее время очень мало принято в партию, зато другая стопка в несколько раз больше первой — это сданные бывшими коммунистами партбилеты. Некоторые присылали их без всяких приписок по почте. А сколько коммунистов не платят в районе партвзносы, дожидаясь, когда механически выбудут из партии. Но это уже не его забота. Может, и свой партбилет положить сверху? Но нет, этого Лапин никогда не сделает. Это было бы непорядочно. В самое трудное время для партии он ее не оставит, даже после того, как партия не очень-то ласково обошлась с ним… Впрочем, вся история партии грешит тем, что с ее создателями, борцами всегда обходились, мягко говоря, сурово… А попросту, их почти всех Сталин уничтожил и создал совершенно иной тип партийного работника, именно тот, который народ так люто ненавидит.
По привычке нажал на кнопку и тотчас в кабинет, неслышно приоткрыв дверь — он сам распорядился, чтобы петли смазали, — вошла пожилая, с дымчатыми волосами секретарша.
— Я вас слушаю, Михаил Федорович, — привычно произнесла она, доброжелательно глядя ему в глаза. Память у нее хорошая, никогда, по крайней мере у него на глазах, ничего не записывает в блокнот, но ничего и не забывает. Коллеги жаловались ему, что нынешние молодые секретарши с медоточивыми голосами больше занимаются собственным туалетом, чем делами, путают бумаги, забывают выполнять поручения. Лапин даже не спрашивал, мол, почему же тогда не увольняете? Знал, что смазливой секретарше многое прощается. Ведь почти при каждом кабинете первого секретаря имеется потаенная комната с умывальником и мягким диваном, якобы для отдыха. Но туда можно пригласить «отдохнуть» и симпатичную секретаршу, особенно если вместе с ней допоздна задержишься в райкоме…
— Хочу с вами попрощаться, — улыбнулся Лапин.
— В командировку? За рубеж? — в глазах секретарши все то же доброжелательное любопытство, дескать, не хотите говорить, куда уезжаете, ваше дело.
— В бессрочную командировку… Ухожу от вас совсем.
— Господи! — ахнула секретарша. — Повышают? В Смольный?
— Совсем ухожу с партийной работы, — проговорил Михаил Федорович, подумав, что она ведь знает, что он подавал заявление. Сама печатала на машинке. Или таким заявлениям нет и веры?
— И куда же вы, Михаил Федорович? — В голосе встревоженность и ожидание.
— Пока не знаю, скорее всего, вернусь в школу.
— Из-за сына, Михаил Федорович?
— Вы же знаете, я после выборов подал заявление Первому.
— Я думала, они вас не отпустят…
— Вот, отпустили, — попытался он улыбнуться, но и сам понял, что улыбка получилась неискренней.
В кабинете повисла тяжелая пауза. Слышно было, как на стене передвинулась стрелка электрических часов. А с Невского донесся вой милицейской машины или «скорой помощи».
— Мне очень жаль, что вы уходите, — сказала секретарша. И в голосе ее прозвучали искренние нотки. А Лапин вдруг подумал, что его внезапный уход, может, кое-кого и больно ударит! Кому-то он прочил повышение по службе, кто-то надеялся с его помощью улучшить свои жилищные условия, а кому-то, как его секретарше, просто было спокойно с ним работать. И он был ею доволен. А придет новый человек — как еще все повернется? Нужно приспосабливаться, и от этого никуда не денешься. Так же и он, Лапин, приспосабливался в начале своей партийной карьеры к вышестоящему начальству. Кто-то наблюдательный даже заметил, что он, Лапин, становился и внешне похож на своего непосредственного начальника…
— Спасибо вам за работу, — мягко сказал он. — Вы были для меня отличной секретаршей.
На ее глазах блеснули слезы, однако она взяла себя в руки и произнесла ровным голосом:
— Когда передача дел? Что мне подготовить?
— Ничего, — усмехнулся Лапин. — Передайте новому секретарю ключи от сейфа, — он протянул ей связку. Тут были ключи и от двери, и от потайного кабинета, где можно было отдохнуть, помыться. Эти комнатушки сохранились еще со сталинских времен, когда секретарям приходилось ночами торчать в райкомах, обкомах, потому что «гениальный вождь всех народов» предпочитал трудиться по ночам. Мог крупным деятелям и позвонить ночью по любому пустячному поводу. Развлекался он своей поистине божественной властью над людьми или и впрямь что-то его еще волновало?
— Машину? Я сейчас! — дернулась было к двери секретарша, но Лапин остановил.
— Пешком пойду, — усмехнулся он — Нужно привыкать теперь к общественному транспорту.
— Господи, куда мы идем? — сказала секретарша. Этот риторический вопрос теперь задают многие умным людям, задают его и самим себе.
— Я — домой, — пошутил он. Пожал вялую руку женщины и спустился по широким ступенькам вниз. Встречающиеся на пути к выходу райкомовцы издали выказывали ему знаки уважения, не каждый мог вот так подойти и пожать руку Первому. Это позволялось заведующим отделами, секретарям.
Толкнув высокую дубовую дверь, он вышел на заснеженный Невский. Завывал в арках холодный ветер, змеилась поземка. Немного отойдя, окинул взглядом монументальный, с лепкой и кариатидами дворец, окрашенный в темно-вишневый цвет, и с некоторой долей злорадства подумал, что его преемнику вряд ли придется долго здесь «царствовать». Понемногу в Ленинграде райкомы, исполкомы и другие влиятельные организации начнут освобождать «захваченные» в семнадцатом, как пишут в газетах, старинные дворцы и особняки. А ведь и верно, райкомы и райисполкомы в центре занимают самые лучшие дворцы, в которых в петровские времена жили вельможи. Как-то считалось это самим собой разумеющимся. Кому там находиться, как не господствующей в стране партии? Ее многочисленному аппарату? Интересно, кто будет так тщательно следить за внешним видом, как следили райкомовцы? У них и возможности для этого были. А если ворвутся во дворцы какие-нибудь общественные организации с десятком вывесок, что останется от этих дворцов и особняков? Превратят их в «Вороньи слободки»!
Непривычно было Михаилу Федоровичу с сегодняшнего дня чувствовать себя частицей этой безликой толпы прохожих. Идут, лица угрюмые, что у каждого на душе? Раньше он с «толпой» общался с какого-нибудь возвышения, будь это трибуна или даже кресло в кабинете. Да и из черной «Волги» толпа виделась в некотором отдалении. Так сказать, соблюдалась дистанция. Вот и он в мгновение ока стал таким же, как и все. Рядовым гражданином Страны Советов. О том, что ему больше не ездить на персональной машине и не иметь личную секретаршу, он прекрасно знал, да это было и понятно по ледяному тону секретаря обкома КПСС. Говорят, из этих, неформалов, или сочувствующих им.
А если уж быть честным перед собой, то Лапин больше и не рвался к власти. Власть сейчас в большом кризисе, и еще неизвестно, как все повернется в стране. Как бы не начали преследовать коммунистов, как это делается сейчас в соцстранах! Не верил он и в этих крикливых, дорвавшихся до трибуны велеречивых депутатов. Видно было, как им нравится красоваться перед всеми. Казаться смелыми, принципиальными, чувствовать за спиной высоких руководителей, которым до смерти надоела эта затяжная болтовня, греться в лучах юпитеров телевидения. Ох как много эта самая «толпа», в ногу с которой он сейчас шагает, выбрала в верховный орган власти пустомелей, карьеристов, думающих лишь о себе, а не о народе, опрометчиво отдавшем им свои голоса на выборах.
— Михаил Федорович, здоровья желаю! — услышал он сзади знакомый голос. На него сбоку смотрел догнавший его напротив заснеженного монумента Екатерины Второй Алексей Прыгунов — На митинг «Народного фронта»?
Еще вчера Лапин слышал, что на Исаакиевской площади состоится санкционированный митинг. Эта бойкая организация «чернобородых», как их звали противники, все больше набирала силу в городе. И на выборах они показали себя: чуть ли не силком заставляли людей голосовать за своих кандидатов. Но идти туда он совсем не собирался. Ораторы наверняка будут проезжаться по адресу партийных функционеров, без этого теперь нельзя, самая модная тема… А чего ему волноваться? Он больше не партработник. Обыкновенный гражданин. Даже пока безработный. Его «хозяева» не предложили никакой должности. Почему бы ему не сходить на митинг?
— Пусть митингуют теперь без меня, — сказал он. — Была бы охота…
Высокий, плечистый Прыгунов легко шагал рядом, на скуле у него белел кусочек пластыря, да и под глазом что-то подозрительно желтело.
— Я думал, секретарю райкома…
— Я не секретарь, Алеша, — перебил Лапин. — С сегодняшнего дня.
Прыгунов какое-то время шагал молча. Ледяной ветер покалывал лица сухими снежинками, на голове бронзовой царицы белела снежная корона. Наверное, за городом белым-бело, а в Ленинграде уж которую зиму снег долго не держится. Утром забелеют улицы, тротуары, а к обеду — сплошная слякоть. Лишь на железных крышах подолгу держится снег.
— Сами или?.. — рискнул задать трудный вопрос Прыгунов.
— Сам, Леша, — улыбнулся Лапин — Сразу после выборов подал заявление. И вот… удовлетворили.
— И куда теперь?
— Вот этого пока не знаю. Скорее всего, вернусь в школу. Учителем.
— Благородная профессия, — помолчав, ответил Алексей.
— А что у тебя, Леша, с физиономией? — полюбопытствовал Михаил Федорович. — Профессиональные травмы на новой работе? Шпионы или уголовники?
— Не видели, по телевидению рэкетиров показывали? Мастеров спорта? Я участвовал в их задержании в ресторане.
— Вроде бы, у вашей фирмы другие задачи?
— И в нашей «фирме» многое переменилось, — улыбнулся Алексей, — Завеса таинственности спадает, открыта часть архивов, идет реабилитация невинно пострадавших, наши руководители дают интервью журналистам, даже приглашаем их к себе, показываем свои видеофильмы про оперативную работу. Так что «Большой дом» тоже в ногу со временем меняет свой фасад.
— Приукрашивает или меняет? — пытливо взглянул на него Лапин.
— Иначе я не согласился бы там работать, — ответил Алексей.
— Скажи, Леша, только честно: ты доволен своей новой работой? — спросил Михаил Федорович.
— Именно работой, — подхватил Прыгунов — Я, наконец-то, получаю удовлетворение от своей работы, а раньше… Раньше — нет.
— Тебя и в комсомоле тянуло к заблудшим…
— Хотелось помочь хорошим, сбившимся с пути ребятам.
— Спасибо тебе за Никиту, — сказал Лапин.
— Я думал, вы на него сердитесь.
— Он сильно переменился: спокойным стал, рассудительным, много читает, а раньше только детективы и фантастику. Смотрю, у него в сумке Вольтер, Дидро, Гете, Ницше, Шопенгауэр… Я такие книги и в руках не держал в институте.
— Не держали, потому что они были запрещены, кроме французских энциклопедистов, — заметил Алексей.
— Я зайду в ДЛТ, — останавливаясь на перекрестке, сказал Михаил Федорович. — Что за жизнь у нас! Лезвий для безопасной бритвы не могу купить!
— Брейтесь электрической.
— Возьму и бороду отпущу, — пошутил Лапин. — А что? Мне теперь все можно.
— Я ни одного партийного работника старой закваски не встречал с бородой, — улыбнулся Прыгунов.
— Зато в семнадцатом все революционеры были при бородах, — заметил Михаил Федорович. — И в кожаных куртках, с револьверами на боку.
Прыгунов крепко пожал руку Лапину и вместе с толпой прохожих, ежившихся в своих пальто и куртках, зашагал дальше по Невскому. Он в толстой синей куртке, мягких нейлоновых сапогах, вязаной спортивной шапке. Такой же, как все, разве только ростом выше многих и плечи у него — косая сажень. Провожая его взглядом, Михаил Федорович подумал: «По службе, Леша, ты идешь на митинг или тебе это интересно?.. И почему ты мне ничего не ответил, когда я вспомнил про чернобородых комиссаров в кожанках?..».
Прыгунов и Уланов сидели в небольшом кооперативном кафе на Садовой. Коричневая штора немного отогнута, и была видна длинная галерея Апраксина двора. Вдоль тротуара впритык выстроились десятки легковых машин. Была оттепель, два-три градуса тепла, и асфальт влажно блестел, лишь небольшие грязные кучи снега на обочинах напоминали, что в Ленинграде зима. К машинам по двое, с безразличным видом подходили мужчины, зорко озирались и забирались туда. При желании можно было увидеть, как «купец» доставал коробки с видеокассетами, а покупатель рассматривал их и откладывал в сумку, в другой машине — «Жигулях» — купец проигрывал на автомобильном стереомагнитофоне аудиокассеты. Здесь шла деятельная торговля импортными товарами: видео- и аудиотехникой, кассетами, часами, заграничным тряпьем и обувью. Чаще других ныряли в машины приезжие из южных республик, их можно было узнать по модным финским пальто на меху, пыжиковым шапкам и тем более — по огромным ворсистым кепкам.
В кафе они заказали по шашлыку, графин гранатового напитка и по чашечке черного с пенкой кофе. Рослый официант намекнул, что можно организовать и бутылку сухого вина, но Прыгунов отрицательно покачал головой. Кроме них, за квадратными деревянными столиками сидели еще несколько человек, одна пара заинтересовала Уланова. Это были армянин в синем в полоску костюме и водолазке, с черными усиками и живыми блестящими глазами и высокая светловолосая девица с очень знакомым длинным лицом. Губы накрашены какой-то розово-голубоватой краской, черные ресницы удлинены, в ушах по тонкому золотому кольцу.
— Узнал? — усмехнулся Алексей. — Она, Алла Ляхова, или Длинная Лошадь.
— Вроде похорошела, — заметил Николай — В мастерской художника на Литейном, где я ее последний раз видел, показалась облезлой и с другой прической. Да и одета была победнее.
— Там она кайфовала в своей компании, а здесь на работе.
— На работе?
— Наша рядовая советская проститутка, — спокойно ответил Алексей. Он был в коричневой кожаной куртке, тонком сером свитере. Прямые каштановые волосы налезали на черную изогнутую бровь, маленький шрам у носа стал почти незаметным. Николай вдруг подумал, что Прыгунов — интересный мужчина, а вот ни разу не говорил, женат он или холост.
— Длинная Лошадь к иностранцам не клеится, знает, что там ей не обломится, да и конкуренция очень уж сильная. Там орудуют молоденькие красотки, хоть выставляй на конкурс «мисс Ленинград»! Алла отслуживает невзыскательных кооператоров низкого пошиба, приезжих торгашей и спекулянтов, не брезгует и курсантами военных училищ.
— Как ты осведомлен! — подивился Николай.
— Не разменяешь? — выложив полсотню на стол, попросил Алексей. Уланов достал из кармана твидового пиджака кожаный бумажник и отсчитал пять красных десяток. Когда он уже спрятал деньги в карман, приятель попросил его достать полсотню и внимательно ее рассмотреть. Николай повертел в руках ассигнацию и недоуменно посмотрел на приятеля.
— Фальшивка, — спокойно заметил тот, возвращая ему десятки и забирая зеленую ассигнацию.
— Ни разу фальшивых денег не видел, — Николай снова внимательно рассмотрел бумажку, — Погоди, Ленина не видно на просвет и… нет красного номера!
— Вот так умельцы и всучают людям фальшивые деньги, — сказал Прыгунов.
— Кому придет в голову рассматривать каждую ассигнацию? Даже продавцы в магазинах покупаются.
— Ты думаешь… — начал улавливать связь между Длинной Лошадью и фальшивой бумажкой Уланов. — Этим делом занимается Ляхова?
— Соображаешь, — улыбнулся Алексей и тут же снова посерьезнел. — Лошадь, конечно, этим не занимается, фальшивые деньги не делает, на это у нее ни ума, ни таланта не хватило бы, но может при случае сдать сдачу клиенту и фальшивыми деньгами. А откуда у нее они берутся, мне бы очень хотелось выяснить.
— Спросил бы… Вы ведь старые знакомые.
— Я не очень уверен, что она это сознательно делает, — негромко проговорил Прыгунов. — Неужели такая дура? Всучили фальшивки и велели их разменять, а она и старается..
— Не такая уж она дура, — возразил Николай — Заодно с ними.
Теперь понятно, зачем его пригласил в это кафе приятель: Прыгунов просто так ничего не делает! Еще летом, в другом кафе, где они встретились, он выслеживал рэкетиров. Тогда и ему, Николаю, пришлось вступить в схватку. И еще, там в кафе была молоденькая старший лейтенант уголовного розыска, которая тоже неплохо владела приемами силовой борьбы. Алексей очень уж откровенно любовался ею. Может, у них любовь? Потому он и вызвался им помочь? Но говорить с Прыгуновым на эту тему бесполезно: уведет разговор в другую сторону. По-видимому, потому и в КГБ пошел работать, что умеет язык за зубами держать, силен как лось, и отважен.
— Ты меня специально таскаешь по кафе, где всегда что-нибудь случается, — упрекнул его Уланов. — Сегодня я ни с кем драться не собираюсь, вчера только по случаю купил новый пиджак финского производства. Кстати, в прошлый раз, когда мы схватились врукопашную с хулиганами…
— Бандитами, Коля, бандитами! — с улыбкой перебил его Прыгунов. — Они получили по семь лет и отбывают срок далеко отсюда.
— Мне тогда порвали новую рубашку, — закончил Николай. — В двух местах.
— Не будь мелочным, дружище!
— А вам, операм, возмещают понесенные потери личного имущества? — подначил Уланов. — А за синяки и шишки получаете премиальные?
— Бывает, и головой в борьбе за социалистическую законность приходится расплачиваться, — заметил, впрочем, без всякой рисовки, Алексей, — Ты разве не знал этого? У нас как на войне, братишка.
— Читал, — ответил Уланов. — Теперь много пишут про ваши подвиги… А зачем ты сюда-то меня пригласил? Полюбоваться на Длинную Лошадь?
— Нам нужно, Коля, последить за ней…
— Ну, уж в постель к этой парочке я не полезу! — возмутился Николай.
— Мне бы такое и в голову не пришло тебе предложить! — рассмеялся Алексей — Я ведь знаю, как ты любишь Алису. Кстати, как она там себя чувствует в твоем Палкино?
— Ты что, и за мной следишь? — сердито глянул на него Николай. Он никому не говорил, что Алиса приехала к нему и сейчас живет в деревне, топит русскую печку, варит борову Борьке бураки с картошкой, кормит кроликов и перед наступлением ранних зимних сумерек с увлечением катается на лыжах. Причем, проложила лыжню прямо через озеро. Бор почему-то ее пугает. Брат рассказал ей, что как-то видел в лесу волка. Может, и пошутил, волков мало где теперь осталось, но Алиса упорно не желала ездить в бор, хотя там за просекой была гора. Лишь вдвоем с Николаем каталась с нее.
— Алиса ведь дружила с Ляховой и всей этой компанией…
— Когда это было! — махнул рукой Николай. — Она порвала с ними и ты это знаешь.
— У меня к Алисе нет никаких претензий, — сказал Алексей.
— Она, кажется, нас узнала, — негромко заметил Николай, перехватив быстрый взгляд Аллы Ляховой. Впрочем, на длинном, с острым подбородком лице ее ничего не отразилось.
— Случайная встреча, — беспечно ответил Прыгунов. — Для Аллы все мужчины делятся на две категории: выгодные клиенты и никто. Мы для нее — никто. Не похожи на кооператоров и торгашей с колхозных рынков. А знакомых у нее в городе много… Я не заметил, чтобы она забеспокоилась, заметив нас.
— Значит, у нее совесть чистая, — усмехнулся Николай.
— Совесть… Есть ли у таких девиц совесть?
— Профессия уже накладывает на тебя свою лапу: становишься подозрительным и в каждом видишь преступника, — подковырнул Уланов.
— Это было бы плохо, — Алексей сделал вид, что огорчился, однако глаза его смеялись.
Длинная Лошадь больше не смотрела в их сторону. Пила из бокала сухое вино, весело болтала с брюнетом, который нет-нет и прихватывал ее за выставленную специально напоказ тощую ляжку. Перед ним стоял маленький графинчик с коньяком. Когда он улыбался, его золотые зубы сверкали, а тонкая полоска будто нарисованных углем усов червяком извивалась над верхней сухой губой.
Наверное, все-таки Ляховой не понравилось их соседство: о чем-то пошептавшись с клиентом, она поднялась из-за стола и вышла из небольшого, с низким деревянным потолком зала. Клиент подозвал официанта, рассчитался и, посмотрев в сторону приятелей, поспешно вышел вслед за Аллой.
— А теперь что? За ними? По горячему следу? — спросил Уланов.
Алексей тянул из высокого фужера гранатовый сок и улыбался:
— Я ведь не из полиции нравов.
— Ты же чекист! — вставил Уланов — Дзержинец. Воин из гвардии железного Феликса.
— Я к этому слову отношусь с подозрением: чекистами и дзержинцами себя называли и сталинско-бериевские палачи. Сотрудник КГБ, так мне больше нравится.
— Я читал, они называли себя работниками органов. Служу в органах. Я из органов. И эти «органы» наводили на всех страх.
— Слово-то какое неприятное: «орган», — поморщился Прыгунов.
Они рассчитались, Алексей заглянул в подсобку, где, по-видимому, посмотрел на деньги, полученные от знойного клиента Ляховой.
На Садовой возле машин в открытую шла торговля культтоварами. То же самое и на Литейном у книжного магазина: прижимаясь к серой стене, десятки людей разного возраста предлагали любителям художественную и научно-популярную литературу по ценам черного рынка. И ни одного милиционера не видно. Николай два дня назад купил здесь за червонец французский детектив. Это еще по-божески. Правда, там были старые повести Сименона и других французских детективщиков. А вот книжка дневников Екатерины Второй стоила 60 рублей!
От снежных куч растекались по асфальту ручейки, капало с крыш. Иногда тяжелая глыба снега сползала по железу и с пушечным гулом обрушивалась вниз, пугая прохожих. Сосульки давно растаяли, лишь у водостоков труб поблескивала наледь. Обычная ленинградская погода. Скоро Новый год, а снег может и не выпасть. Небо было серым, и не поймешь, двигается эта серость над городом или стоит на месте. Звенели, проносясь почти вплотную к машинам у Апраксина двора, трамваи, громадный грузовик с прицепом перекрыл Садовую. Водители раздраженно сигналили, но грузовик не торопился освободить проезжую часть. Он с трудом втискивался в узкий переулок, ведущий к площади Ломоносова.
— Когда опять туда… в белые дали? — с ноткой зависти, произнес Прыгунов.
— Через неделю, — ответил Николай — Если не подморозит и дорога не превратится в каток. Боюсь, и там скоро начнет таять снег.
— Пригласил бы меня на лыжах покататься? — сбоку взглянул на него Алексей.
И Уланову стало стыдно: а ведь верно, он ни разу не пригласил в Палкино Прыгунова.
— Поехали, — с подъемом сказал он, — Там окуни берут в лунках, воздух хрустальный, а сосновый бор пока весь в снегу.
— Романтик! — улыбнулся Алексей — Чего бы тебе самому не писать книжки? Обычно все редакторы в издательствах рано или поздно начинают писать сами. То-то писателей развелось в стране!
— Нет, правда, поехали! — уговаривал Николай. — Честное слово, не пожалеешь!
— Разве что весной или летом, — думая о чем-то другом, рассеянно произнес Алексей. — Столько сейчас работы: удивляюсь, сколько гадов на белом свете живет! Кто они? Люди? Или животные в человеческом облике?
— Ты животных не обижай, — сказал Николай. — Я среди них кручусь скоро год. У них есть и разум, и свой язык, и они не гадят природе, как мы, люди. Да и отношения у них между собой куда более порядочные, чем у людей.
— Есть такие особи рода людского, что я не уверен, стоило ли им вообще появляться на белый свет? Один ублюдок убил семь девочек. Насиловал даже шестилетних и потом зверски расправлялся.
— У животных, дорогой Алеша, такого не случается! — вставил Уланов.
— Три рэкетира стали с одного кооператора из научного института с живого снимать кожу… Отрезали поочередно пальцы на ногах и руках, сняли скальп… А потом отрубили на плахе голову топором! И подбросили в мешке жене и детям!
— Раньше я и не подозревал, что у нас столько краж, убийств, пожаров, — признался Уланов.
— Девятым валом накатывается на страну преступность, — мрачно констатировал Прыгунов. — И особенно много среди воров-убийц молодежи. Вот что страшно.
— А как этот… Никита? — поинтересовался Николай — Старые грехи в церкви замаливает? Свои и отца?
— У Никиты все в порядке, — сказал Прыгунов, — Я иногда с ним встречаюсь…
— И ведешь с ним богословские беседы?
— Он нашел в себе бога и счастлив. Вспомни, какой он был? Нигилист, наркоман, ничего святого для него не существовало, и вдруг такая перемена! Тихий, спокойный, ему не откажешь в логике, даже когда рассуждает о вере, Боге. У них там, в семинарии, подготовка — дай бог!
— И папаша его смирился?
— Я тебе разве не говорил? — взглянул на него Прыгунов. — Михаил Федорович по собственному желанию ушел из райкома и сейчас работает завучем средней школы в Смольнинском районе.
— И тоже счастлив?
— Этого я не знаю. Он все-таки порядочный человек. После того, как его не избрали в районный Совет, первым подал заявление об уходе из райкома. А ведь посмотри, как другие цепляются за свои кресла? Руками и зубами! А уж если их «уходят», так требуют равноценной должности, чтобы была такая же зарплата и привилегии…
— Хороши наши партийцы!
— Не надо так, — сказал Алексей. — Не забывай, образ партийного функционера вырабатывался десятилетиями, кто не вписывался в этот образ, безжалостно изгонялся из партийной элиты. И даже умным людям приходилось приспосабливаться. Я знал одного секретаря горкома, который отказался от привилегий, еще когда эта тема была закрыта для всех. И что ты думаешь? Его обвинили в подрывах партийных устоев и перевели снова на завод. Кстати, он стал директором и его летом избрали депутатом в Верховный Совет.
— Выходит, честным, порядочным людям или нужно было уходить с партийной работы или ломать свой характер, приспосабливаться?
— Выходит, — кивнул Алексей — Слышал, в Прибалтике комсомол распустили?
— А кому он такой нужен? Раскормленные мальчики с рубиновым Ильичем на лацкане разъезжают на черных «Волгах» и делают себе карьеру. Какая молодежи польза от таких жеребчиков? И тоже вцепились зубами в свою кормушку! Сколько же у нас, Алексей, расплодилось паразитов на теле народа…
— Точь-в-точь говоришь, как пишут в «Огоньке»!
— Мне многое не нравится, что пишут в этом журнале, — сказал Уланов. — Не нравится, когда показывают молодых преступников по телевидению, суют им в нос микрофон и сладким голосом спрашивают: «Вам нравится драться? А убивать?». И те, сыто гогоча, нагло отвечают: «Ага, нравится бить морды жлобам, убивать фраеров…». Для кого это показывают? Для тех, кто еще не думал о том, что для самоутверждения нужно драться и убивать? А посмотрев, некоторые постараются перенять опыт у маргиналов из Казани или Набережных Челнов. Кажется, оттуда велся репортаж. Мне не нравится, когда показывают здоровенных спортсменов-рэкетиров и с нотками затаенного восхищения спрашивают, сколько они прибили, ограбили кооператоров и доходное ли это занятие? Показывают их развязными и наглыми, ничуть не раскаявшимися. Для кого это показывают? Для тех самых молодых людей, которые тоже загорятся желанием отбирать у людей деньги? Это ведь легче, чем работать и еще прослывешь героем телеэкрана. После телевизионного и кинематографического показа сладкой жизни наших валютных проституток и их колоссальных заработков, тысячи молоденьких девочек прямо из школы бросились к гостиницам и отелям продавать себя за деньги… Бойкие мальчики с камерой и микрофоном готовы людям в задницу заглянуть, ведь это для них самореклама, вот, мол, какие мы смелые, даже как делают аборты на весь телеэкран показали… Это что, гласность или разврат? Или откровенная провокация, мол, чем хуже в стране, тем кому-то лучше?..
— Чувствую влияние писателя Строкова, — вставил Прыгунов, — Он во всем, что сейчас происходит в стране, видит происки темных сил…
— Не он один, Алеша, — возразил Николай. — У многих глаза открываются. А не хотят видеть и слышать лишь те, кто повязан мафиями. Как ты думаешь, почему руководство Гостелерадио пропускает все это?
— Не знаю, — усмехнулся Прыгунов.
— Почему все средства массовой информации… почти все, — поправился Уланов, — прославляют только определенную группу людей, а русских поносят, клюют, настраивают против них не только народы союзных республик, но и мировое общественное мнение? Послушаешь радио-телевидение, так одни русские во всем виноваты! Ладно бы, жили как люди, так живут в нищете, хуже всех… И тут же есть готовый ответ: русские — бездельники, тупы, ленивы, консервативны! Тебе, Алеша, не обидно за русских?
— Обидно, но…
— Пробуждение национального самосознания в республиках, вообще у всех народов приветствуется, называется прогрессивным явлением, а стоит русским заикнуться о своем национальном самосознании, как на них сразу обрушиваются все средства массовой информации, в том числе и хитрые голоса из-за рубежа, обвиняя русских в национализме и шовинизме. Да еще почему-то сразу и в антисемитизме. Пока другие пробуждаются, вы, русские, сидите в норе и помалкивайте! Мы будем пробуждаться, а вы дремлите, как дремали все страшные годы после того, как мы вам учинили революцию. Как же это понимать, товарищ сотрудник КГБ?
— Что же ты предлагаешь, товарищ кооператор? — в тон ему ответил Прыгунов.
— Я ничего не предлагаю, потому что все предложения, касающиеся улучшения положения русских принимаются нашими партийными органами в штыки. Деятели с русскими фамилиями в руководстве. Вот они и лезут из кожи вон, чтобы всему миру доказать, что хотя они и русские, но в первую очередь давили и будут давить и разорять именно русских, чтобы другие нации, упаси бог, не подумали, что они к своему народу более благорасположены, чем к инородцам. Ты разве не заметил, что любое национальное движение, возникновение разных национальных обществ и общин, создание народных фронтов в республиках радостно приветствуется, а стоит русским в своей республике чуть заявить о себе — сразу насмешки, издевки, обвинения в национализме, шовинизме, антисемитизме, даже фашизме! Кому же это выгодно в нашей стране и за рубежом держать русских людей, как стадо баранов, в закутке и не давать им даже рта раскрыть? Слово сказать в свою защиту! Ведь русские требуют, точнее, робко заикаются лишь об одном — о равенстве с другими народами: например, с евреями, владеющими всеми средствами массовой информации в стране, заправляющими радио-телевидением, издательствами, почти всеми газетами, журналами, кинопродукцией, театрами, концертными бюро, капеллами, филармониями… Евреи десятками тысяч покидают СССР, а русские? Много ты знаешь русских, уехавших за границу? Единицы! У русских очень сильно развито чувство Родины. Русские любят и чтут свою Родину, кстати, давно ставшую для них злой мачехой. Благодаря советской власти, партийной политике и бывшим органам правопорядка. И те, кого партия, правительство, вы защищаете, всех вас в годы перестройки и отблагодарили…
Бросив взгляд на приятеля, Уланов понял, что тот его не слушает. Думает о чем-то другом. И действительно, после длительной паузы Прыгунов — они уже вышли на улицу Пестеля — вдруг сказал:
— Помнишь Павлика по прозвищу Ушастик? Ну, из этой же компании?
— Как же! Сынок народного артиста. Что же его папочка таким воспитал? На сцене, помнится, играл вождей…
— У меня есть сведения, что еще несколько лет назад он разрисовывал бумажки под червонцы. Ночью ловил таксистов, промышляющих продажей спиртных напитков, и в потемках всучивал им эти красные бумажки…
— Думаешь, он лепит фальшивки?
— Ушастик очень неплохо рисует, он подделывал приятелям за выпивку талоны предупреждения, когда они еще вкладывались в водительские права. И мог заменить на удостоверении фотокарточку, свести чернила и вписать другую фамилию… Но все это было до того, как он увлекся наркотиками. Ляхова могла получать деньги от него. Я сравнивал те десятки, что сдали в милицию таксисты, и нынешние фальшивые деньги — разница огромная. Там делалось наспех, в расчете на потемки, иногда бумажка разрисовывалась лишь с одной стороны. Ее комкали и отдавали таксисту, который, занимаясь незаконным промыслом, конечно, не разглядывал деньги… А эта полсотня, что я тебе показал, сделана мастером, художником-графиком.
— Может, Павлик повысил свою квалификацию? — предположил Уланов.
— Павлик ошивается у художника на Литейном, помнишь, мы были в мастерской? Художник вряд ли замешан, он продает свои картины за валюту иностранцам, часто в отъезде. Навострился писать эротику, почти порнографию. Сейчас ведь все можно. Художник в Норвегии. По вызову. А Павлик, Толик Косой пользуются его мастерской. Я пока не выяснил, что связывает в общем-то приличного художника с этой шантрапой?
— Может, курит гашиш?
— У меня к тебе просьба: загляни на правах старого знакомого в мастерскую… — он взглянул на часы. — Сейчас они там, кайфуют. Вряд ли они знают, что я работаю в КГБ, но лучше мне сейчас туда не соваться. Только спугну… А ты скажи, что разыскиваешь… Алису? — Заметив, как Уланов поморщился, прибавил: — Ну, Никиту?
— Я не умею врать..
— Выручи, Коля? — просительно заглянул ему в лицо приятель. И глаза у него были хитрыми, — Для меня это очень важно. Чем они там сейчас занимаются?
— Я же знал, что ты не просто так меня пригласил в кафе! — усмехнулся Николаи.
— Честно, я очень рад был повидаться с тобой, — на этот раз серьезно сказал Прыгунов.
— Ты и в комсомоле был таким же эксплуататором…
— Помочь молодым людям из дерьма вылезть — ты называешь эксплуатацией? — вывернулся приятель.
— Надоели они мне все, эти «молодые люди», — вырвалось у Николая, — Все носятся с ними как с писаной торбой, а они становятся все хуже и насмехаются над своими отцами-благодетелями. Только и слышишь: «Проблемы молодежи! Чем занять их досуг? Что для них еще сделать?». А они, молодежь, сидят в видеозалах и смотрят порнографию, учатся грабить и убивать, носятся на мотоциклах, пьют, развратничают уже со школьной скамьи, колются наркотиками или как это у них? Сидят на игле? И плевать хотели на старших, особенно на тех, кто лезет к ним с проповедями.
— Пожалуй, ты уж точно не вернешься в школу, — сказал Прыгунов.
— Как и ты на комсомольско-партийную работу, — усмехнулся Уланов.
После разговора с Прыгуновым Никита Лапин долго раздумывал: идти в мастерскую художника, где обитал последнее время Павлик Ушастик, или не стоит? Ну что ему, Никите, до добровольно заблудших овечек? Он еще не священник, и слова его вряд ли дойдут до бывших приятелей, только на смех поднимут. Они погрязли во грехе и Сатана направляет их тернистый путь в ад… Что сказано в соборном послании Иакова: «Ибо что такое жизнь наша? Пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий»… Об этом же творит и святой апостол Петр: «Ибо всякая плоть, как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал…». Многие толкователи Библии предсказывают приближение Армагеддона. Откровения Иоанна Богослова в книге Нового завета прямо указывают, что мир будет уничтожен и лишь праведные увидят новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, а побежденные будут брошены «в озеро огненное». И произойдет эта великая битва земных властителей на горе Магеддо, то есть, Армагеддоне. Это будет битва Антихриста с воинством Божьим. Иоанн по Божьему наущению предрекает: «Ниспал огонь с неба и пожрал их».
Все на земле суета сует… Он, Никита, читает великие божественные книги, познал главную истину Библии, нужно ли ему с высот, где обитает светлый Дух, снова спускаться на грешную землю и копаться в человеческом дерьме? Но он не мог отказать Алексею Прыгунову, которого очень уважал. Пожалуй, Алексей единственный, кто поддержал его в стремлении поступить в духовную семинарию. И он, Прыгунов, смягчил этот удар для отца. Может, потому отец и ушел с партийной работы, что сын его стал искать свой путь к Богу… Так вот, Алексей, придя к нему в Александро-Невскую лавру, попросил поговорить, чтобы они, пока не поздно, порвали с уголовниками. Бывший комсомольский секретарь не пояснял, в чем там дело, но было ясно, что Ушастик, Алла Ляхова и Толик Косой могут очень сильно поплатиться за дела других, которые используют их в своих целях. Косой уже был выслан на год из города на 101 километр. На какую-то «химию». Он участвовал в ограблении школьных учебных мастерских. Сам не забирался в разбитое окно, стоял на стреме. И вот, видно, недавно вернулся. И сразу снова принялся за старое.
Никита нашел их в мастерской на Литейном. Озираясь на пороге, он с ужасом подумал, что когда-то сутками сидел в этом прокуренном хлеву, курил гашиш, пил водку и вино, спал прямо на заплеванном полу и предавался нечистому блуду вот с этой Длинной Лошадью… У него было ощущение, что все это происходило в прежней жизни, когда душа его, Никиты Лапина, находилась в цепких лапах Сатаны! Ведь он слышал голоса, которые наущали его на совершение небогоугодных поступков. Эти голоса нашептывали слова Антихриста: «Пей, гуляй, прелюбодействуй, кури травку, все равно однова живем!..».
Кроме Ушастика, Толика, Алки, в мастерской находился еще один человек, которого Никита раньше никогда не видел. Это был рослый, плечистый мужчина лет двадцати семи-тридцати в толстой шерстиной с кожаным верхом куртке со стоячим воротником. Он сидел прямо на длинном деревянном столе художника, свесив ноги во внушительных зимних кроссовках на липучках.
— Кто к нам пожаловал! — заулыбался Павлик, однако со стула не поднялся — Я чую запах ладана и благодати!
— Наш милый попик, — протянула Алка, бросив взгляд на мужчину в куртке, — Как твой Бог? На небесах или на землю спустился? Молился ли ты за нас, грешных?
Никита про себя усмехнулся: идя сюда, он как раз думал об Армагеддоне, битве Господа с Антихристом.
— Никак, удрал из семинарии? — тонким голосом спросил Толик Косой. Действительно, когда он смотрел на кого-нибудь, казалось, что взгляд его направлен чуть вправо, на кого-то другого. У Косого длинные, почти до плеч русые волосы, почти такие же, как и у Никиты, он среднего роста, узкогубый, почти без подбородка. Когда он улыбался, то чем-то напоминал индюка. Может, потому еще, что его длинный нос всегда был красный, как мясистый нарост под клювом диковинной птицы.
— Выпьешь с нами, семинарист? — кивнул на стол с бутылками водки и раскрытыми рыбными консервами Ушастик.
— Он не может оскоромиться. У них, наверное, пост перед рождеством Христовым, — хихикнула Длинная Лошадь и снова бросила взгляд на мужчину в куртке, будто ожидала его одобрения. Но тот молча смотрел холодными светлыми глазами на Никиту и никак не реагировал на ее зазывные взгляды. Это что-то новенькое, обычно Алла Ляхова пренебрежительно себя держала с мужчинами, даже с ним, Никитой, который знал, что ей нравится. А тут то и дело посматривает на плечистого мужика, будто послушная собачка на своего хозяина!
— Познакомься, Никита, — спохватился Павлик. — Это Турок, пардон, мусье, Борис Туркин. Отчества не знаю.
Мужчина молча кивнул, но не встал и руки не протянул. Никита прошел к свободному стулу у стены под серой картиной в простой раме: море, волны с белыми гребешками, стелющийся туман и готовый лопнуть парус на горизонте. Раньше ее не было. Когда приезжал художник, они вмиг освобождали помещение, и приходили сюда только по его приглашению. Безбородый округлый художник с умными прозрачными глазами и широким бабьим задом почему-то предпочитал мужские компании и терпел у себя в мастерской лишь Ляхову и Алису, когда та еще находилась в этой компании. В огромных альбомах у него много эскизов обнаженной мужской натуры: зрелые мускулистые мужчины, юноши-акселераты и худенькие мальчики с пустоватым взглядом. Поговаривали, что он голубой, но никто из ребят не жаловался, чтобы Илья Власик, так звали художника, приставал к кому-нибудь. Правда, бывали у него другие мужчины, с которыми он ребят не знакомил. Стоя на пороге, говорил, что у него гости и он очень занят, мол, приходите в другой раз…
— У вас все по-прежнему, — произнес Никита, лишь бы что-нибудь сказать.
— Еще не конец света, — улыбнулся Павлик-Ушастик. И Никита снова поразился, как его слова отвечают его собственным мыслям!
— Ты слышал, Никита, — подал голос Толик Косой, — В Китае тысячи людей видели летающую тарелку и слышали гул мотора.
Об этом писали в газетах, сообщили в программе «Время» и даже без язвительных комментариев ученых. Писали про НЛО в газетах, сообщили, что в Пентагоне держат в камерах замороженных инопланетян, погибших в аварии.
— Может, это сам господь Бог на тарелках путешествует с планеты на планету? — сказал Павлик — Что вам попы-академики на этот счет в семинарии толкуют?
— Посещение Земли инопланетянами не противоречит божественному учению, — сказал Никита — В Библии об этом еще тысячу лет назад писали. И даже рисунки космонавтов сохранились на древних сосудах.
— Брехня все это! — густым голосом произнес Туркин, — Какая тарелка? Какой Бог? Обычная массовая галлюцинация. Может, вы верите и этим экстрасенсам, что по телевидению усыпляют людей и вытворяют какие-то чудеса? Я как дурак с вытянутым пальцем с бородавкой просидел на трех сеансах перед телевизором, слушая Кашпировского, и ничего… — он показал средний палец с черной бородавкой, — Брехня и обман трудящихся!
— Я — верю, — заявила Алла. — Кашпировский через три минуты усыпил меня во время передачи по телевидению. Он даже сказал, куда я упаду, когда засну. Все так и было.
— Что-что, а падать ты умеешь! — ехидно заметил Павлик. — Правда, в основном, на спину.
— А может, ты, Алка, просто травки накурилась? — ввернул молчаливый Толик. — Ты ведь быстро отключаешься.
— Я и без Кашпировского во время кайфа витаю в облаках, — улыбнулся Павлик. — И даже повыше.
— Никита, становись поскорее попом! — засмеялась Ляхова. — Я буду приходить к тебе на исповедь в церковь, а ты по старой дружбе будешь снимать с меня грехи.
— Это я тебе обещаю, — улыбнулся Никита. Ему стало скучно. Нет, он их, своих бывших дружков, не презирал, скорее жалел. И знал, что ничем им помочь не сможет.
Ушастик разлил по мутным граненым стаканам водку, поднял свой и провозгласил:
— Выпьем за нашего отца-спасителя Никиту Лапина! Он получит сан, отпустит нам все грехи и укажет путь к вечной истине.
Все, кроме Туркина, выпили и, морщась, поспешно стали тыкать вилками в консервные банки с селедкой иваси.
— А разве будущим священникам возбраняется выпить лафитничек? — вертя свой стакан в широкой ладони, спросил Туркин.
— Мне не хочется пить, — ответил Никита. — Не вижу в этом смысла.
— А я думала, Бог вам, семинаристам, не разрешает, — произнесла Алла.
— Не поминай имя Бога всуе, — посоветовал Никита.
— Прости меня, господи! — испуганно перекрестилась на висящую перед столом икону в окладе Длинная Лошадь. — Нет, правда, я немножко верю в Бога, когда совсем становится худо. Даже в церковь иногда хожу и Богу рублевую свечку ставлю в такую круглую медную штуку… Дароносицу?
— Дароносица — это ковчег для святых мощей, — поправил Лапин.
— Ты что, и вправду в Бога веришь? — глядя в глаза Никите, недоверчиво спросил Туркин.
— Верю, — ответил тот.
— И знаешь молитвы?
— Не все, конечно, но уже несколько раз в Александро-Невской лавре участвовал в службе и отпевании.
— Никита, когда еще будешь служить в храме? — спросила Ляхова. — Я обязательно приду на тебя посмотреть. Ты будешь в рясе и с крестом?
— Приходи, — сказал Никита.
Их насмешки ни капли не задевали его. Наоборот, ему было все больше жалко их, он бы и рад помочь, но как это сделать? И еще этот здоровенный парень с нехорошим взглядом… Понятно, Алкин очередной хахаль. Обычно неразговорчивая, она сегодня и рта не закрывает. Перед ним, Туркиным, выламывается?.. Боже мой, от какой геенны огненной он оторвался! Слава тебе, Господи, что вразумил! Мог бы вот так же тупо сидеть с ними за столом, глотать водку, курить гашиш, даже колоться… Это была не жизнь, а жалкое животное существование. А теперь для него, Никиты, открылся необъятный мир познания. И как они наивны, не знают тайн религии! Как не знал и он. Кому же это на руку было лишить русский народ его многовековой веры? Убить ее, растоптать, как уничтожили храмы — великие памятники русской культуры? И в школе, и в институте им, юным, внушали отвращение к религии, приводили дурацкие стишки из классики, высказывания атеистов-марксистов… Да, ему было жалко их, хотелось помочь, но как? Снова и снова задавал себе этот вопрос Никита Лапин. Вспомнились слова Иисуса по Евангелию от Матфея: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гоняющих вас… Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?».
Наверное, Никита еще не так сильно проникся верой в человечество: он не мог заставить себя полюбить этих людей в мастерской. Да и люди ли они? Проститутка Длинная Лошадь, обворовывающий собственного отца Ушастик, полудебил Косой и этот… незнакомый угрюмый парень с огромными кулаками. Разве их вернешь на путь истины? Тут и сам Иисус Христос ничего бы не сделал, разве что сотворил бы очередное чудо…
И будто отвечая его мыслям, заговорила Алла Ляхова:
— Ну что ты смотришь на нас, как на христовых овечек? Пришел сюда, чтобы перевоспитать нас? Да я, милый Никита, живу в сто раз лучше, чем ты в своей монашеской келье. Пока ты там поклоны бьешь и молишься, я гуляю, пью, веселюсь…
— Торгуешь своим телом, — вырвалось у Никиты.
Туркин метнул на него злобный взгляд, но промолчал, видно, хотел послушать дальше.
— Первая древнейшая профессия! — засмеялась Алла. — Про-фес-сия! Ты знаешь, сколько я зарабатываю за день? — она взглянула на Бориса Туркина — Иногда полторы сотни, значит в месяц больше четырех тысяч, мой милый попик! Даже твои патриархи столько не получают, хотя религия — дело доходное, как раньше писали в учебниках. А есть девочки-путанки, которые крутятся с иностранцами, зашибают в несколько раз больше моего. Раз вы, мужики, такие сластолюбцы, так платите за удовольствие!
— Ну, насчет удовольствия… — хотел было сострить Ушастик, но Ляхова метнула на него презрительный взгляд и оборвала: — А ты заткнись, малахольный… Погляди на себя в зеркало? С тебя надо брать двойную плату, потому что из тебя, импотента, сделать хотя бы на пять минут мужчину — нужно ой-ой как постараться! — она снова повернула растрепанную голову к Лапину: — Бог, Никита, всегда прощал проституток, вспомни Магдалину? Он ей все грехи отпустил… Вот когда я состарюсь и стану никому не нужна, я приду в церковь свои грехи замаливать, а пока молода и… — произнести «красива» она не решилась, — я буду доставлять вам, озабоченным сексом мужикам, платные удовольствия. Мне это ничего не стоит… Хочешь, при всех тебе дам, попик? И бесплатно. В отличие от Ушастика, ты был настоящим мужчиной.
Все посмотрели на Никиту, ожидая, как он отреагирует. Тот пошевелился на своем желтом стуле с высокой спинкой, улыбнулся:
— Тебя дьявол искушает, Алла.
— Ей Богу, какой-то цирк! Театр абсурда! — грубо хохотнул Туркин. — Какой дьявол, какой Бог? Посмотри, что вокруг делается? В стране инфляция, в магазинах — пустые полки, скоро жрать нечего будет, а вы тут с умным видом несете всякую чепуху! Страна катится в пропасть, замаравшая себя советская власть кончается, партия опозорилась, молодежь озверела, кругом преступность, мрак, зловоние… Куда же твой Бог смотрит с небес? Почему же он не наказывает виноватых? Не покарает мечом и огнем? Или уже в мире Сатана правит свой бал?
— А все, что сейчас у нас происходит, разве это не есть божье наказание? — мягко возразил Никита.
— А Советская власть — тоже божье наказание? — задал коварный вопрос Ушастик — Это она принесла все несчастья народу. Мой старик отказался в театре исполнять роль Ленина, сказал при всех, что вождь пролетариата тоже натворил много всяких бед. Не меньше Сталина.
— Церковь в политику старается не вмешиваться. Хотя она, пожалуй, больше всех пострадала от советской власти. Революцию совершили не христиане, не верующие разрушали храмы и распродавали за границу веками накопленные и не имеющие цены реликвии и драгоценности. Наша святая обязанность заботиться о душе. Спасать души заблудших, попавших под влияние Сатаны.
— Ты пришел спасать наши души? — хихикнул Толик Косой, глядя не на Никиту, а на картину за его спиной.
— Я бы рад это сделать, но не знаю как, — признался Никита.
— Слушай, я смотрю на тебя и все время думаю, что ты нас разыгрываешь, — произнесла Алла, закуривая «Шипку». — Не верю я, что ты и впрямь поверил в Бога! Вспомни, что мы вытворяли в этом сарае? И ты был заводилой, самым отчаянным из всех нас, ты понравился Илье Власику, благодаря тебе он и разрешил нам приходить в мастерскую…
— Власик, Никитка, положил на тебя глаз… — ввернул Косой. Он ковырял вилкой с желтой ручкой в консервной банке. — Ты же знаешь, он из этих… педиков.
— Я этого не знаю, — открестился Никита.
— Он даже на Алиску не клюнул, — заметил Павлик — А Лисичка всем нравилась… И тебе тоже.
— И вдруг Александро-Невская лавра! — продолжала Алла — Ты раньше никогда о Боге и не помышлял. И креститься-то, небось, не умел?
— Пути Господа неисповедимы, — сказал Никита. Он понял, что ничего сделать не сможет. Если бы не было этого Туркина с неприятным взглядом, он попытался бы поговорить по душам с ребятами. Сегодня они не очень-то и пьяны, да и не пахнет наркотиками. К вечеру наберутся… Борис Туркин занял его место здесь. Интересно, кто он? Спортсмен? Кооператор? Все они поглядывали на плечистого мужика уважительно, а Ляхова явно заискивала перед ним. Может, она и побольше бы поговорила про свою древнейшую профессию, но одним лишь движением темных густых бровей Туркин заставил ее заткнуться. И тут Никиту осенило: да этот Туркин просто-напросто сутенер! Он отбирает эти сотни у Ляховой. По ее внешнему виду не скажешь, что она живет очень уж шикарно. Если и есть у нее какие драгоценности, так это золотые серьги в ушах и пара тонких колец с камушками на пальцах. Ну, и одета модно, при ее профессии это необходимо, нужно произвести на мужчину должное впечатление… Никита отогнал эти мысли и поднялся со стула.
— Мир вам, — поклонился он всем, перевел взгляд на Павлика и попросил: — Проводи меня, если тебе это не трудно.
Ушастик бросил взгляд на Туркина и нехотя поднялся из-за стола. К его толстой губе прилепилась серебристая рыбья кожа. Широкий нос картошкой лоснился.
— Занятный ты малый, — провожая их взглядом до двери, проговорил Туркин. — Это правда, что твой батя секретарь райкома? Первый?
— Мой отец учитель, — спокойно ответил Никита.
— Так я загляну к тебе, Никитушка, — бросила вслед Длинная Лошадь. — Ты, наверное, и поешь на клиросе?
— Двери божьего храма открыты для всех, — сказал Лапин.
Выйдя на Литейный, Павлик с усмешкой покосился на бывшего приятеля:
— Будешь меня уговаривать к Богу приобщиться?
— Оставь Бога, — оборвал Никита и без околичностей предупредил: — Со мной один человек разговаривал, мой друг, так вот, Паша, ты можешь скоро в тюрьму загреметь, и с большим сроком. Подумай над этим?
— Что ты имеешь в виду? — запинаясь, с трудом выговорил Ушастик. Он даже побледнел. И нос стал белым.
— Тебе лучше знать, — сказал Никита. — Мне очень не понравился этот…
— Турок?
— Он — плохой человек.
— Лошадь привела его, — признался Павлик. — Он поставляет ей клиентов, а за это она отстегивает ему больше половины. Раньше-то она за пачку сигарет с любым ложилась, а теперь приоделась и обслуживает только клиентов Турка.
— Я так и подумал, что он — сутенер.
— Говорит, кооператор, — уныло вставил Павел. Он скис, зеленые кошачьи глаза его потускнели, толстая нижняя губа отвисла. — Он достает нам…
— Наркотики?
— Не жадный, — вяло говорил Ушастик — Не жалеет на выпивку, даже в ресторан иногда приглашает, когда Длинная Лошадь хорошую выручку приносит… Да, а кто этот человек? Ну, что тебе про нас накапал?
— Он просил не говорить, но я ему верю. Очень осведомленный человек.
— Книги? — пытался сам себя утешить Павлик — Или что-нибудь другое?
— Что-нибудь другое…
— Я… — Павлик испуганно оглянулся, будто за ним уже кто-то следил. — В общем, я мелкая сошка.
— Да нет, как я понял, дело серьезное, — сказал Лапин.
— Батя уехал в Англию на съемки совместного фильма, квартиру закрыл и поставил на охрану, даже ключей не оставил, а меня определил к тетке, что живет на Карла Маркса, неподалеку от гостиницы «Ленинград». Оказывается, я продал из дома книг больше чем на пять тысяч… Да и дачу мне простить не может, будто это я ее поджег! Нас и не было там, когда она загорелась.
— Сильно ты своему отцу насолил.
— А ты? — вдруг озлился Ушастик — Из-за тебя его с такой работы турнули!
— Вряд ли из-за меня, — спокойно ответил Никита. — И потом, он сам ушел.
— Рассказывай сказки! С таких постов сами не уходят!
— Все в нашей жизни — суета сует, — вздохнул Лапин. Глядя на снова понурившегося Павлика, он вспомнил понравившееся ему изречение философа и теолога Рейнхольда Нибура.
— Послушай, что говорят умные люди, — напрягая память, произнес он:
— Для меня это слишком мудрено, — помолчав, сказал Павлик. — И философа я такого не знаю… Но я догадываюсь, о чем речь… Фальшивые деньги?
Никита промолчал. Он пообещал Прыгунову не упоминать его фамилию и ничего не говорить про фальшивые ассигнации, но Ушастик сам об этом обмолвился.
— Я к этому не имею никакого отношения, — продолжал Павел. — Да мне бы так и не нарисовать. Алка показывала десятки и пятерки… Я бы их не отличил от настоящих. Она сказала, что один подонок щедро рассчитался с ней за ночь фальшивыми деньгами. Может, она сама их теперь всучивает на сдачу своим клиентам?
— А Туркин знает?
— Послушай, может, он и дает фальшивые бумажки Алке?
— Держись от всего этого подальше, Павлик, — сказал Никита, поеживаясь в куртке. Холодный ветер задувал под арку, возле которой они стояли, в лицо попадали мелкие капли. Темно-серое небо нависло над крышами, некоторые автомобилисты включили подфарники. Еще и трех нет, а на улице уже сумрачно. Литейный мост полускрыт туманом. Выскакивая на горбатый широкий мост, машины будто проваливались в Неву. Не видно шпиля с часами на башне Финляндского вокзала.
— Ты веришь мне? — приблизил свое лицо к нему Ушастик. От него пахнуло алкоголем и селедкой. С трудом удержавшись, чтобы не отступить, Никита кивнул:
— Конечно, верю! С какой стати меня-то обманывать?
— Так и передай этому человеку… — глядя на проплывающий мимо синий троллейбус с мокрыми окнами, сказал Павлик. — Закладывать их я не буду. Турок убьет меня. Я раз видел, как он Алкиного хахаля выбросил на лестничную площадку, тот все ступеньки пересчитал… Хотел зажилить часть денег, что обещал Лошади.
— Меня эти подробности не интересуют, — поморщился Никита. — Я буду прислуживать в церкви в субботу. Приходи, если хочешь. Можешь с Аллой и с этим… Туркиным, — подавив внутренний протест, закончил Никита — В храм божий никому путь не заказан: ни грешнику, ни праведнику.
Ушастик сунул ему нечистую руку с рыжими волосками и пробурчал:
— Эх, уколоться бы сейчас! Только Турок не разрешает: ни нам с Толиком, ни Алке. Ладно, она, — он из нее бабки тянет, — а мы-то зачем ему?
— Алиса не заглядывает к вам? — спросил Никита.
— Давно не была… Алка говорила, что она снова сошлась с этим… Улановым. Вроде, замуж за него собирается.
— Всего тебе доброго, — кивнул Никита и, незаметно вытерев ладонь о полу куртки, зашагал к троллейбусной остановке, у которой шевелилась мокрая очередь…
Николай скользил на лыжах впереди, за ним — Алиса. Ночью выпал пушистый снег, и лыжню до половины засыпало, зато не было в ней сучков, трухи, желтых сосновых иголок. Небо над головой ярко-синее, красноватое нежаркое солнце медленно катилось над заснеженным бором. Голубые тени падали от укрывшихся в сугробах молодых елок, тенькали невидимые синицы в зеленых сосновых ветвях, где-то вдалеке прострекотала сорока. Мороз был небольшой, и лыжи негромко поскрипывали. В сильный мороз они визжат, как поросята. Уланов уверенно углублялся в бор, там сразу за занесенным снегом ручьем — крутая гора, с которой он любил спускаться. Оттолкнешься палками — и… Совсем близко мелькают толстые красноватые стволы сосен, ветер свистит в ушах, вскоре проторенная лыжня выносит на чистое пространство, прыжок с естественного трамплина — берега, и дальше мчишься по белому ровному полю закованного в лед и укрытого снегом озера. Потом снова долго карабкаешься на гору, раскорячивая лыжи крест-накрест и вонзая палки в наст. Алиса скатывалась лишь с половины горы. И то часто падала.
Над ними пролетел ворон. Его широкие черные крылья радужно сияли. Хозяин леса негромко осуждающе каркнул и скрылся за остроконечными вершинами елей. Николай уже несколько раз видел ворона. Однажды он облетал свою территорию в буран. Неожиданно — Уланов стоял у подножия горы — из снежной круговерти возник показавшийся ему тогда огромным ворон. Бесшумно взмахивая крыльями и медленно поворачивая голову, он низко пролетел над лыжней. И даже не каркнул.
— Кто это? — спросила Алиса. Прищурившись, она проводила глазами птицу.
— Ворон, — останавливаясь, ответил Николай.
— Какой красивый, — произнесла девушка. — И одинокий. А как он сердито крикнул. Знаешь, что он сказал? «Я ищу подругу. Вы ее не видели?».
— Вороны вроде бы не летают парами, — заметил Николай.
Алиса была в лыжном шерстяном костюме и синей шапочке с красным помпоном. Глаза лучатся голубизной, золотистые пряди спускаются из-под шапочки на белый лоб, рассыпались по узким плечам. Лыжные ботинки ей немного великоваты, а алюминиевые палки почти с нее.
— Он найдет ее, — уверенно сказала девушка — Потому что ворона..
— Ворониха, — вставил Николай. — Это другой вид.
— Ворониха ждет его, — упрямо закончила она. — Там, где я жила, редко снег выпадал. Зато там высокие горы с белыми головами. И небо там другое, а таких красивых лесов просто нет. Ты знаешь, что я подумала: люди, живущие на природе, должны быть мягче, добрее городских. Я думала, здесь только летом красиво, а зимой, оказывается, еще красивее.
— Если природа делает человека мягче и добрее, как ты говоришь, то почему он тогда уничтожает ее? — произнес Уланов, впрочем, не надеясь на ответ. Этот вопрос он часто задавал сам себе. И снова, уже в который раз подумал, что человек — гость на планете Земля, прилетевший сюда из дальнего космоса. Не похож он ни на кого из истинных сынов и дочерей матери-Земли. Враг он на этой планете. И даже не желая этого, как бы против своей воли, готовит ей гибель. И красавица-планета защищается, как может, насылает на человека катастрофы, землетрясения, страшные болезни, эпидемии. Не исключено, что и СПИД — «подарок» людям — убийцам всего живого на земле… Кажется, наконец-то, на исходе XX века человек понял, что его ожидает, если он не одумается, не перестанет «покорять природу». Но спасать то, что еще осталось на Земле из ее природных богатств и животного мира, нужно всем вместе. Разве можно спасти поголовье синих китов, которые вот-вот навсегда исчезнут в океанах, если все еще есть китобойные флотилии у некоторых стран? У тех самых, которые не подписали соглашение о запрете на охоту этих самых огромных исполинов планеты?
— О чем задумался, милый, добрый мужчина? — спросила Алиса. Она улыбалась, и глаза ее посветлели. На щеках — румянец, припухлые губы и без помады розовые.
— О нас с тобой о людях, — ответил он. — Кто мы такие на этой земле? Что нас ожидает в будущем? Почему мы такие разные? Будто одних людей благословил на жизнь сам Господь Бог, а других — Сатана. Одни борются за мир на земле, другие готовятся к ядерной войне, одни стараются спасти природу, другие в тиши кабинетов создают сатанинские проекты вроде поворота рек или строительства очередных гидроэлектростанций, атомных реакторов. Одни сажают в землю семена, другие валят в тайге кедры…
— Мои мысли так далеко ее витают, — улыбнулась девушка — Сколько живет на земле человек мыслящий, столько он и пытается разобраться в себе самом.
— Ну, и разобрался?
— Наверное, это не так просто: люди-то разные, милый! Вот только почти через год я почувствовала, что ты — близкий мне человек.
— А раньше?
— То близкий, то далекий…
— А ты всегда для меня была близким человеком. Наверное, с первой встречи. Значит, кто-то есть во мне, который лучше меня знает, кто моя судьба, а кто — нет?
— А она?.. Пи-во-ва-рова? — она по слогам произнесла эту фамилию. — Близкий тебе человек?
— Ты же знаешь, что нет, — с упреком сказал он. — Ты слышишь голоса деревьев и животных, но не слышишь меня.
— Слышу, дорогой, — улыбнулась она, — но мне приятно еще раз это услышать от тебя самого.
— Я уже сто раз тебе это говорил.
— Ты знал, что я вернусь?
— Конечно.
— Зачем же тогда опять встречался с этой Пи-во-ва-ровой? Фамилия-то какая противная! — опять поддела она его.
— Назло тебе, — сказал он. — Ты ведь тоже с кем-то встречалась? Вспомни хотя бы Кренделя? Или жулика и сутенера Туркина?
— Это только здесь, в лесу, Коля, можно быть одному или одной, а в большом городе тебя, как на гребне волны, несет толпа… Мне иногда нравится чувствовать себя песчинкой в потоке толпы и бездумно плыть куда-то…
— Я не люблю толпы, мне всегда хочется встать поперек этого потока, но толпа безжалостна: кто против нее, того она сметает со своего пути.
— Мы говорим с тобой метафорами, — сказала Алиса. — Это, наверное, потому, что здесь и думается совсем по-другому, чем в городе.
— Сейчас мне даже страшно, что я мог тебя потерять! В толпе…
Девушка посмотрела на него, улыбка постепенно растаяла на ее губах, она отвела рукой в толстой перчатке прядь с огромного сияющего глаза и негромко спросила:
— А если бы я не приехала к тебе, ты стал бы меня искать?
Он помолчал, сбивая острием палки налипший на резинку лыжи лед, потом поднял голову и глаза их встретились.
— Нет, — сказал он — Я несколько раз тебя возвращал, вытаскивал из этой ямы… Тогда было понятно, что ты в беде. А в последний раз ты ушла не туда, не к ним, этим Длинным Лошадям, Ушастикам, Косым…
— Не трогай только Никиту, — прервала она — Никита раньше меня порвал с ними.
— При чем тут Никита?
— Он лучше их и нашел Бога.
— Как бы мне ни было больно, но я тебя не стал бы разыскивать, — продолжал Николай. — Даже не из-за гордости… Запомни, девочка, если ты когда-нибудь уйдешь от меня, я не буду тебя разыскивать. Это бесполезно, как сказка про мочало. Мое мужское самолюбие не позволит. Есть вещи посильнее любви…
— Ты не прав, Уланов, — серьезно произнесла она. — Сильнее любви ничего нет. Все смертно, лишь одна любовь бессмертна, как и душа праведного человека.
— Душа, дух, мысль… Они не умирают.
— Это ты от Никиты набралась?
— Я не уйду от тебя, Уланов, — проигнорировала его реплику Алиса. — За эти несколько месяцев мне многое открылось. Взрослее я стала, может, даже умнее. Если я твоя судьба, то ты — моя.
— Мы признались друг другу в любви, ни разу не употребив слова «любовь», — улыбнулся он.
— А говорят ли вообще молодые люди сейчас «люблю»? Видел репортаж по телевидению про ленинградских проституток? Сидят себе перед камерой и друг перед дружкой хвастают, сколько они зарабатывают за ночь! И не стыдно ведь! А некоторым и шестнадцати еще нет. Учатся в школе, читают «Бедную Лизу» Карамзина, «Ромео и Джульетту» Шекспира, пишут сочинения на тему «Первый бал Наташи Ростовой» по «Войне и миру» Толстого.
— И не боятся СПИДа, — вставил Николай.
— Да они и не знают, что это такое! — возразила Алиса. — У них же вместо мозгов — труха. Мне иногда стыдно за весь женский род, когда я слышу, что несут по телевизору на улице девочки и женщины, которым репортеры суют микрофон под нос и задают, кстати, тоже идиотские, вопросы. Это даже не инфантилизм, а маразм! Красивые мордашки, а как накрашенный ротик откроют, так плюнуть на них хочется!
— Алиска, в тебе пропадает учительница, — сказал Николай, — А давно ли ты…
— А вот об этом, мой дорогой, больше никогда не вспоминай, — нахмурилась она, — После того… землетрясения… я была какое-то время, ну, можно так сказать, больна. И огромное тебе спасибо, что ты меня вылечил! — она переступила на лыжах поближе и, обхватив его руками за плечи, поцеловала. — Только никогда не хвастайся этим, ладно?
— Черт побери, а я когда-то думал, что одному быть — это и есть в наше время счастье! — вырвалось у него.
— Иногда нужно быть одному, — сказала она — Даже обязательно.
— Когда я один, я думаю о тебе.
— Я точно так же, — эхом откликнулась она.
Их окружала белая прозрачная тишина, макушки елей и сосен были охвачены багрянцем, медленно передвигались по глубокому налившемуся синевой небу аккуратные круглые облака, напоминающие стадо курчавых барашков. От лыжни разбегались маленькие следы, рваные, размашистые, наверное, зайцев, и ровные цепочки лисьих. Мыши и птицы оставили на искрящейся белизне крестики, тире и точки. Звериную азбуку Морзе. Впереди виднелась лощина, к ней сбегали пушистые, до половины спрятавшиеся в снег с лиловыми свечками елки, а внизу сгустилась посверкивающая изморозью синева. И в тот самый момент, когда Уланов хотел оттолкнуться палками, чтобы спуститься в лощину, ее неспешно пересек огромный лось с широко расставленными в стороны коричневыми лопатами-рогами. Даже издали были видны его огромные опушенные черными ресницами глаза. Горбоносая морда с профессорской бородой медленно повернулась в их сторону, расширились заиндевелые ноздри, животное фыркнуло и, не прибавив шагу, величественно углубилось в бор.
— Господи, какой красивый! — прошептала Алиса. Она сегодня уже не первый раз это слово произносила. Глаза ее расширились, в них мелькали золотистые точечки, а маленький рот чуть приоткрылся, — Это олень?
— Лось, — негромко ответил Николай. Он отметил про себя, что при всей могучести зверя туловище у него короткое, а черные ноги с белыми отметинами неестественно длинные и прямые, как жерди. Он впервые так близко видел лося. Читал, что в это время года они бывают агрессивными, у них скоро гон, но этот исчезнувший, будто растворившийся в чащобе красавец был спокоен и миролюбив. А глаза вроде бы печальные. Тоже ищет подружку?.. Один раз только посмотрел он в их сторону, а когда легко и мощно поднимался из лощины, даже не прибавил шагу. Лыжню пересекли его глубокие, почти круглые следы.
И снова они скользят на лыжах по бору. Толстые деревья лесозаготовители давно вырубили, остались лишь тонкоствольные. Между ними бородавками вспухли пни, прикрытые пышными снежными шапками. Тонкие деревья, но высокие, тянутся в синее небо, разбросав ветви среди сосен, виднеются и березы, осины, редкие дубки. Дубкам трудно в росте угнаться за соснами и березами. Если все до единого дерева давно сбросили листву, то на дубках все еще шевелятся на легком ветру редкие побуревшие листья. Почему-то эти деревья не хотят даже зимой сбрасывать свою листву. Возле некоторых елок громоздятся золотистые кучи — это остатки от разгрызенных белками шишек. Видны маленькие кратеры и возле дубков, наверное, мышиные отдушины.
Скатившись с горы один раз — Алиса, присев на пень, смотрела на открывшееся перед ними озеро, — Николай увидел человека с ружьем, вышедшего из бора на опушку. Охотник был в ватнике, серой солдатской шапке с оттопыренным меховым козырьком и валенках, хитроумно прикрепленных ремнями к широким и коротким лыжам. Скорее всего, самодельным. Когда человек приблизился, Уланов узнал соседа Ивана Лукича Митрофанова. Он издали походил на передвигающийся старинный облупленный комод. Огромные рукавицы были заткнуты за ременный пояс с патронташем. Двустволка висела за спиной, дулами вниз.
— Катаетесь? — покивав огромной головой, ухмыльнулся Митрофанов. — Ну-ну, катайтесь… Только лет пять назад тут один приезжий из Новгорода, спускаясь с энтой горы, врезался башкой в сосну… Нашли сердешного только через неделю, уже и снегом почти всего занесло.
Уланов и не знал, что Иван Лукич еще промышляет и охотой. Геннадий жаловался, что у него он опять украл две сетки. Николай был в Ленинграде, он, Геннадий, уехал с Леной в Новгород, а Чебуран рыл яму для картошки. Митрофанов воспользовался этим и стащил последние две сетки. Больше некому, но когда брат сходил к нему, то Иван Лукич прикинулся больным, немощным, мол, и на озере-то с месяц не был. Но больше не на кого было грешить.
— На кого охотитесь-то? — полюбопытствовал Николай.
— Какая нынче охота, — достал из кармана пачку «Беломора» Митрофанов. — Баловство одно. Глухарей не видно уже сколько лет, зайцы есть, так без собаки ево не подымешь…
— А лоси?
— За лося штраф большой, — усмехнулся Иван Лукич. — Убьешь и трофею не обрадуешься!
— Чего же с ружьем ходите?
— Да так, захотелось старые кости размять… — Митрофанов остро взглянул на Уланова. — Да и время такое, что скоро всем добрым людям лучше будет оружию при себе иметь. Ворья да жулья много у нас развелось. Вот твой брат на меня грешит, что сетки своровал, а это наверняка — городские. Наезжают, как саранча, и гребут все, что плохо лежит. А потом, твой брательник — тетеря. Рази можно по нескольку дней дорогие снасти в озере держать? Уж коли поставил, так гляди в оба и ружьишко имей при себе, чтобы при случае пугнуть гадов…
Алиса, — она не любила Митрофанова, даже прозвала скворечником, — демонстративно отвернулась на своем пне. Она вытянула стройные ноги в трикотажных спортивных брюках, а палками тыкала в снег. Красный помпон на ее голове горел, как уголек.
— Иван Лукич, вы могли бы убить человека? — вдруг спросил Уланов. Он бы и сам себе не смог объяснить, почему задал старику этот странный вопрос. Впрочем, он и не ждал на него ответа. Просто было в грубом, некрасивом лице Митрофанова что-то первобытно-жестокое. Вот именно люди с такими лицами в старину выходили на большую дорогу с кистенем и грабили проезжих, позже в революцию радостно жгли усадьбы, разворовывали дворцы и поместья, а в войну служили у фашистов полицаями. И расправлялись с соотечественниками более зверски, чем даже эсэсовцы.
Иван Лукич внимательно посмотрел на него, смахнул снежную шапку с пня и уселся. Тут у берега озера было много широких пней. Папироса прилипла к его небритой губе. На седых бровях посверкивают капли.
— Небось, слышал, я был в лагере, — заговорил он — Так вот, там всякое было… Чтобы выжить в этой зловредной зоне, нужно было утвердить себя, поставить перед уголовниками. Политических-то они и за людей не считали, давили, как клопов, а лагерное начальство глаза на это закрывало… Убивал ли я? Было дело. И на лесоповале, и разок в бараке. Уважали меня арестанты: рука у меня была тяжелая, и на расправу скор. Там, милок, был волчий закон: или ты — или тебя. А кому с ножом в боку помирать охота? Даже там человек надеется на лучшее. Силенкой меня бог не обидел, да, вроде бы, и не трус… Конечно, пытались поначалу сесть мне на шею, да ничего не вышло. Я сам кое-кому из строптивых да нервных уселся на шею, да еще и вожжой погонял.
Рассказывал все это Митрофанов спокойно, даже с каким-то тайным удовольствием. Наверное, смотрит телевизор, слушает исповеди бывших палачей бериевских застенков. Те, не стесняясь, рассказывают, как расстреливали людей, как хоронили в ямах, как сжигали в крематориях…
— Интересная у вас биография, — только и сказал Уланов.
— У людей моего поколения у всех биография интересная, Витальич, — согласился Иван Лукич, бросая окурок в снег. — Поиздевалась над нами жизнь-злодейка! А особенно власть советская! Все жилы из людей вытянула, голодом морила, лучших людей России во враги записывала, деревню задушила, а в городах бандитов развела… Да еще и без стыда и совести на весь мир похвалялась, власть-то наша, что она самая лучшая, самая справедливая. Кто было за нами после войны пошел, вернее, Сталин заставил пойти, так сейчас не отплеваться, вон даже памятники Ленину сшибают… А сейчас что? Стар я, могу только про то, что было, рассказывать, а жизню теперь такие, как ты, делают. И что из этого получится, никто не знает, даже самые головастые люди. Стыдно признаться, что в старину-то до революции, все было хорошо… Ты вот чего-то пишешь, чиркаешь, твой брательник Генка с кролями мается, бросовую избу обустраиваете, а может, ничего этого никому уже и не нужно? Может, скоро конец свету, как обозначено в главной церковной книге? Где же это в мире было видано, чтобы новый строй семьдесят лет обманывал, терзал народ, довел великую державу до ручки? Уж не Бог ли определил погибель от сатанистов русскому народу? Мне-то что? Я худо-бедно свой век отжил, а вам-то, молодым, как жить дальше? Куда идете, к чему придете? Империя-то наша СэСэСэровская расползается по всем швам, как гнилая материя, братья-то наши из других республик вон какие клыки показали? Готовы друг друга без соли сожрать, а особливо русских… Толкуют, все беды от нас, русских. В лагере умные люди говорили, что все беды от коммунистов… С Ленина началось. Он дал волю сатанистам, ненавидящим нашу веру.
Митрофанов насмешливо поднял из-под лохматых бровей острые глаза на Уланова. — А может, и сам Ильич — Сатана? Ты тоже коммунист? Не отдал еще в райком билет-то свой с ленинским ликом?
— Вот и вы коммунистов не любите, — вставил Николай.
— А за что мне их любить-то? — аж потемнел лицом Иван Лукич — Рази не они отобрали землю у моего батюшки? Не раскулачили его? Знал бы ты, родимый, как тут жили раньше! Что ни дом, то — поместье! Всего было вдоволь. И товары покупали в городе, какие вам и не снились. Одних самоваров можно было выбрать один из сотни… Эх, да что говорить. Кажинный год возами возили в Питер продукту разную! А как земля родила! И не было никаких химикалий, которыми все на земле и в воде отравили, даже до людей добрался этот яд. А толку-то от этих химикалий? Теперь о нитратах все толкуют… Земля-то стала рожать во сто крат хуже, чем без них. Нам и навозу хватало. В озере-то нашем рыбка тоже отравлена. Моя старуха ее и в рот не берет. У нее от щук и окуней колики в животе бывают. Читал в газете, какой-то мериканец, Хамаммер, что ли, по сговору с Лениным всю страну отравил нитратами. Нам — отраву, а от нас — золото, брильянты, царские богатства. И до сих пор отравителя в Москве встречают как отца родного… В общем, за время советской власти все коммунисты загубили, все пустили по ветру, все распродали да разворовали… И я не боюсь говорить об этом, потому что теперь все говорят и пишут про этот шабаш… Вот вы тут приехали, кроликов разводите, пчел хотите завести, бычков растить… Сколько вас? Раз-два, и обчелся! Тут нужен истинный крестьянин, а ево нетути теперя в России! Каленым железом и пулей повывели его коммунисты, как зловредного зверя. Мало что коренного крестьянина уничтожили, закопали в землю, так и детишек крестьянских давили, душили, а потом издевались и над внуками, правнуками крестьянскими. Сколько лет крестьянину даже паспорта не давали! Чего же теперя хотите? Никто и не желает заниматься сельским хозяйством. А такие, как вы, — не спасение земли, а так, пустое ковыряние в ей… Надоть, мил-человек, новое поколение крестьян выводить в пробирках, как редкую инфузорию. Коренных-то, потомственных, я уж говорил, истребили за семьдесят два года советской власти. Начисто! Даже корни повыдергивали. Те, кто остались на истерзанной мудаками-правителями земле, немощны, стары, а весь подрост деревенских тянется к городу. У меня два сына, и оба живут в разных городах. Сюда в пять лет раз приезжают как дачники, да еще смеются над нами, бедолагами, кукующими в этой вселенской нищете. Эти в Африке, что голые и на деревьях спят, и то лучше нас живут. Да что вам толковать, сами грамотные!..
Алисе надоело сидеть на пне, она, бросив на Николая красноречивый взгляд, мол, кончай болтать, заскользила по озеру к другому берегу, где серебрились тонкие разукрашенные изморозью ветви высоких берез. Облако закрыло багровый лик солнца, и снег сразу перестал искриться, а тени от прибрежных деревьев укоротились. Прямо над головой скрипнула ветка.
— Долго же в вас, Иван Лукич, эта застарелая злость держится, — заметил Уланов, провожая взглядом девушку.
— Так с ей, злостью, на эту проклятую власть и помру, — угрюмо уронил Митрофанов. — Раньше был напуган, боялся, а теперя ничего не боюсь! Вон как прибалты несут эту сатанинскую власть! Всерьез надумали от ее отколоться. Жилось-то им при буржуях, оказывается, в тыщу раз лучше, чем при социализме! И уйдут, хрен их удержишь. Они такие! Сколько лет в СССР, а на русских всю жизнь косятся, будто русские виноваты! А того им невдомек, что русских-то самих объегорили в семнадцатом. А при советской власти жилось и живется русским хуже всех. А ума злиться на истинных виновников нашего горя, видно, не хватает…
— Ладно, зол ты на власть, которая тебя, может, и незаслуженно наказала, но чего ты на нас-то с Геннадием взъелся? Чего нам-то вредишь?
— А энто еще доказать надоть, — ответил Иван Лукич — Не пойман — не вор, старая поговорка!
— А все-таки, чем мы тебе мешаем, Иван Лукич? — чувствуя, что старик разоткровенничался, настаивал Уланов. Ему очень хотелось понять истоки этой необъяснимой вражды.
— Чужие вы нам, деревенским, — помолчав, уронил Митрофанов. — И живете не по нашим законам и больно уж вы шумные, беспокойные. Без вас было тихо, да и рыбу из озера местные так не черпали сетями, как это делаете вы.
— Сам ведь рассказывал, что осенью не раз наезжали промысловики на двух-трех машинах с неводом, лодками и вычерпывали всю рыбу до дна!
— То промысловики, чего с них взять? Они от государства, а вы — частники.
— Значит, когда при государственном хозяйствовании все кругом на селе разваливалось, вы помалкивали, терпели, а как приехали люди из города и хотят что-то поправить, наладить, вам это не понравилось?
— Мне то что? — вдруг отступил Митрофанов. — Ковыряйтесь, стучите. Был бы прок. Земли тут много, вон сколько целины уже лет двадцать не паханной! Понимаешь, Николаша, досада берет, что не знаете вы крестьянского труда, поверху скользите, то за одно хватаетесь, то за другое, а толку не видно… Городскому человеку ох как не просто понять нашу землю… Верно, пустует она, а когда чужие топчут ее, вроде бы и жалко. — он стащил старую ушанку, вытер ею взмокший лоб и, не попрощавшись, зашлепал на своих широких лыжах в глубь леса. Даже не оглянулся. Вынырнувший луч солнца зажег на стволах старого ружья будто две электрические лампочки. На зеленых ватных штанах Митрофанова Николай заметил торчащий из дыры клочок серой ваты. Когда он догнал Алису, та фыркнула:
— И охота тебе с таким противным стариком разговаривать?
— Может, и противный, но далеко не дурак, — раздумчиво сказал Уланов — Бьет точно, в самое яблочко, возразить ему нечего. А добрым ему и быть-то не с чего. Что он в своей жизни видел? Разор родной земли, голод, нищету, лагеря… Меня вот что, Алиска, мучает: кто такой есть человек? Две ноги, две руки, голова, а как непохожи человеки друг на дружку? Один умный, талантливый, думает лишь о том, как побольше пользы принести людям, земле. Другой — злобный, подлый, жестокий. Все его помыслы направлены на то, чтобы напакостить людям, природе! А живут рядом, ходят по одной земле, разговаривают друг с другом, а между ними — пропасть. Сколько писателей в мире с тех пор, как появилась письменность, копаются в человеческой душе и не могут ее до конца постичь. Иной человек всю жизнь проживет до старости, а так и не поймет, в чем было его предназначение в этом мире? Раз существуют добро и зло, то, видимо, из этих сосудов что-то перепадает и каждому человеку при рождении. У одних решительно побеждает Добро, у других — Зло. А кто тот великий и невидимый, кто награждает человека этими противоборствующими качествами? — он чуть приметно улыбнулся и посмотрел на узкую спину девушки. — Твой Никита Лапин поверил, что это и есть Бог.
— Мой? — не оборачиваясь, спросила Алиса. — Это очень любопытно. Ладно, продолжай философствовать, ты сегодня в ударе, мне интересно.
— Но раз есть Бог, значит, есть и Сатана, Дьявол, Люцифер? Вспомни «Божественную комедию» Данте или «Фауста» Гете. Бог сеет в людях Добро, а темные силы — Зло. И в мире происходит извечная борьба между ними. С тех пор, как существует человек. Принято считать, что Добро всегда побеждает Зло, но если Добро и Зло поровну сосредоточились в душе одного человека? Кто он тогда, этот Человек?
— Я где-то читала, что Иоанн Кронштадтский обладал даром видеть ауру над головой человека, — вспомнила Алиса. — Но аура была не у всех… Вот я и думаю, что осененный Богом человек — с аурой, а слуга Сатаны — без нее.
— Дар Иоанна Кронштадтского — редкое явление, — раздумчиво заметил Николай. Он тоже об этом слышал. — А как обыкновенному человеку разобраться, где Зло, а где Добро?
— Я знаю, ты — добрый, Никита — тоже, а вот Митрофанов — злой, нехороший. Почти на каждого хорошего человека приходится один плохой. Но ведь добро тянется к добру, а зло — к злу! — Алиса остановилась и ткнула палкой на возвышающуюся прямо перед ними огромную березу.
— Посмотри, как присосалась какая-то круглая штука к ветвям? Это омела, паразит, сосет соки из березы. Вон еще и еще! Наверное, так и у людей: есть труженики, творцы, создающие ценности, а есть паразиты, присосавшиеся к ним…
Действительно, на ветвях нескольких берез висели безобразные просвечивающие прутяные шары с колючками. Когда деревья выбросят листья, их не будет видно, а сейчас на голых ветвях они висели, как опустевшие птичьи гнезда.
Неожиданно громко грянул выстрел. И тотчас с негодующим криком близ кромки берега пролетел ворон. Немного погодя затрещали сороки, пронеслась над головами стайка каких-то сизых маленьких птиц. Лесное эхо вольно и раскатисто пошло гулять над заснеженным озером.
— Он убил кого-нибудь? — встревоженно спросила Алиса.
— Тишину, — ответил Уланов. — Он убил тишину и вспугнул красоту.
В городском суде шел процесс над фальшивомонетчиками. Зал был полон народу. На скамьях для подсудимых сидели Турок, Илья Власик, Павлик-Ушастик, Длинная Лошадь и еще несколько незнакомых Уланову человек, тоже проходивших по этому делу. Толика Косого не было, он к ним не имел никакого отношения. Ему просто боялись даже что-либо мелкое доверить — обязательно подведет.
— Они доставали Власику гербовую бумагу, — пояснил сидевший рядом с Николаем Прыгунов.
Судья задавал вопросы художнику Илье Власику. Невысокого роста, с широким тазом мужчина, в мастерской которого Уланов был не однажды, но увидел впервые лишь здесь, на суде, стоял перед судьей и угодливо отвечал на вопросы. Голос у него мягкий, бархатистый, глаза выпуклые, светло-карие, рот маленький, чувственный. На курчавой темной голове розовеет небольшая плешь. Бросая взгляды на сидевшего неподалеку адвоката, он бойко отвечал:
— Сначала я просто решил позабавиться, наказать жадных кооператоров… Сделал несколько полусотенных — сходу их приняли.
— Кто принял? — строго спросил судья, пожилой, с седым ежиком человек с розовым лицом и широкими бровями. Два заседателя, очень похожие один на другого, с интересом смотрели на подсудимого. Перед ними на столе лежало несколько фальшивых ассигнаций.
— Я же говорю, кооператоры, — взглянув на адвоката, сделавшего какой-то знак рукой, поспешно прибавил: — Я и мысли не имел нашести урон государству. Просто захотелось малость наказать этих хапуг. Я ведь слышал, читал, какие они бешеные деньги зашибают на нашем дефиците.
— Откуда у вас такая ненависть к кооператорам? — вставил адвокат.
— А кто их любит? — усмехнулся Власик. — Это зло, порожденное перестройкой.
— Чем занимались кооператоры, которым вы всучили, простите, вручили фальшивые деньги?
— У меня «восьмерка», так какие-то жулики ночью прямо под окнами вынули из нее лобовое стекло. Мне подсказали, у кого можно купить новое. Вы знаете, сколько содрали с меня за стекло эти рвачи? Восемьсот рублей! Я им и… Ну, я с ними и рассчитался фальшивыми ассигнациями.
— И вам не пришло в голову, что эти самые кооператоры пустят в оборот ваши фальшивки?
— Вы только подумайте? — будто ища сочувствия у зала, обратился к присутствующим Власик. — Почти тысячу за какое-то пустяковое стекло!
— Не отвлекайтесь, подсудимый, — остановил его судья.
После художника, изготовлявшего фальшивые ассигнации, стали допрашивать Павлика, Туркина, Ляхову…
Все это было неинтересно Уланову. Он все уже знал от Прыгунова, который разоблачил всю эту шайку. Главными преступниками были Туркин и Власик, остальные — лишь исполнителями. Художник в мастерской изготовлял фальшивые деньги, а исходный материал доставал и потом реализовывал через своих сообщников Борис Туркин. Ни Ушастик, ни Ляхова почти ничего не имели от сбыта фальшивых денег, с ними рассчитывались водкой и вином. Благодаря опытному адвокату, которого нанял Власик, не было доказано на суде, что Павлика и Ляхову одурманивали и наркотиками. Это делал Туркин. При обыске наркотиков не обнаружили, а подсудимые отрицали, что Турок доставал им наркотики.
Этот самый Турок нигде не работал, правда, числился в одном кооперативе уборщиком. На самом деле, выполнял обязанности телохранителя председателя кооператива, совмещая эту необременительную должность с рэкетом и реализацией фальшивых денег. Адвокат доказал, что их, фальшивок, было не так уж и много. Прыгунов был уверен, что Турок по наводке Галины Рублевой грабил и квартиры. Неудавшееся похищение картин из квартиры Улановых — это тоже его работа. Но хитрый адвокат отвел и это обвинение: находившийся в заключении бандит, которого разоружил Уланов, не стал выдавать своего сообщника. Но и одного того, что Туркин занимался распространением фальшивых денег, доставал гербовую бумагу, было достаточно для того, чтобы упечь его в тюрьму. В задачу адвоката входило как можно больше снизить Туркину и Власику срок заключения. На оправдание он не рассчитывал. Остальные подсудимые адвоката мало волновали. Он почти к ним и с вопросами не обращался, предоставляя это делать прокурору. Защитнику было бы даже выгодно свалить часть вины на Павлика и Ляхову.
Приговор был объявлен на следующий день: Илье Власику — восемь лет, Борису Туркину — девять, как ранее сидевшему за бандитизм, но выпущенному по брежневской амнистии, Павлику — два года условно и направление на принудительное лечение от наркомании. Алле Ляховой — год условно и лечение от наркомании в закрытом учреждении. Остальные участники преступления отделались двух-трехлетними сроками заключения.
— Гуманный у нас суд… — усмехнулся Алексей, когда они с Улановым шли по Невскому проспекту. Был небольшой мороз, но снега на тротуарах не видно. После последней оттепели он так пока и не выпал. Та часть неба, которая была за Невой, желтела. Адмиралтейская игла сияла, мягкий желтоватый отблеск играл на железных крышах зданий, а над Московским вокзалом набухала темно-серая мгла. Она несла с собой мокрый снег и дождь. Новый год Николай отпраздновал в деревне, а в конце января вернулся в Ленинград вместе с Алисой. Лидия Владимировна радовалась их приезду. Теперь лишь в начале марта они поедут в Палкино! На дорогах гололед, да и делать там в это время года нечего, раз с Чебураном вполне справляются с уходом за кроликами. К Новому году намеревались зарезать борова Борьку, но Алиса упросила не делать этого. И когда с длинным узким ножом на деревянной ручке пришел Иван Лукич в надежде на выпивку за работу, Гена сказал, что пока раздумал резать. Алиса кормила Борьку, привыкла к нему и говорила, что он очень сообразительный и ласковый. Ей и кусок в горло не полезет… Чудачка! Ну, уедут они, и брат все равно позовет Митрофанова. Такова уж судьба всех Борек и Машек свиного племени. Он где-то прочел, что свиньи довольно умные животные, по крайней мере, собакам в сообразительности не уступают. Умные, умные, а живут в своих тесных закутках всего год-полтора, а потом их безжалостно режут на мясо и сало.
— Ну, ты доволен, что твоим подопечным дали маленький срок? — спросил Николай.
Алексей был в модном китайском пуховике на молнии, ондатровой шапке, на ногах — теплые зимние кроссовки с легкомысленной расцветкой. Высокий, плечистый, на него иногда оглядывались девушки. Эти смешливые взгляды Уланов на свой счет почему-то не принимал, хотя был одет не хуже и выглядел даже моложе приятеля.
— Врачи утверждают, что наркоманов еще труднее вылечить, чем алкоголиков, — сказал Прыгунов. — Иногда просто невозможно. Может, Павлик и выскочит, а Ляхова вряд ли. На суд даже ее родители не пришли. Они давно махнули на нее рукой. Ты знаешь, кто ее отец?
— Кажется, генерал? — Алиса вроде бы говорила, но Уланов не запомнил. Длинная Лошадь как-то не вызывала у него интереса, впрочем, как и все остальные из этой компании.
— Бывший зампред горисполкома, — усмехнулся Алексей, — Папочка работал в сфере просветительства. Нес культуру в массы. Разве можно подобным людям доверять воспитание молодежи, если у них такая дочь?
— У нас все можно, — хмыкнул Николай, — Ты обратил внимание, что нет в стране ничего такого, чем бы мы могли похвастаться? Слушаешь депутатов на съездах, читаешь газеты-журналы и все больше убеждаешься, что советская власть все возможное сделала, чтобы довести страну до разрухи, а народ — до нищеты.
— Итог таков: из пятерых двое возвратились на праведный путь, один на перепутье, а двое будут лечиться, — подытожил Прыгунов, пропустив критику мимо ушей.
— Кто на перепутье?
— Толик Косой, — ответил Прыгунов — Он по тупости своей или по наивности вообще не замечал, что творилось в этой мастерской. Его даже свидетелем не вызывали. А когда все так повернулось, перепугался до смерти и забился в угол. У него родителей нет, живет с родной теткой по матери. Отца он не знает, а мать от него сразу отказалась. Еще в роддоме. А тетка — добрая душа взяла и вырастила на свою голову…
— Скоро ты разучишься жалеть заблудших овечек, — заметил Уланов, — Столько везде развелось всякой мрази: хулиганов, насильников, бандитов, воров! А кто с ними постоянно дело имеет, тот рано или поздно ожесточается и сам. Известная истина.
— Не знаю, — помолчав, ответил Алексей — Пока я в каждом человеке, с которым имею дело, ищу доброе начало, хочется помочь разобраться человеку в себе, осознать, что он сделал или собирался сделать… Я говорю банальные истины, но это так.
— Или мир перевернулся, или люди у нас стали хуже, злее, завистливее, — сказал Николай, — Я это еще в школе почувствовал. Алиса как-то мне заявила, что это Сатана нам мстит за то, что религию отвергли, Бога забыли.
— Это она от Никиты набралась, — улыбнулся Алексей.
На углу Невского и Рубинштейна внимание Прыгунова привлекла бежевая «восьмерка» с иностранными этикетками на заднем стекле, он даже не ответил на какой-то пустяковый вопрос Уланова. Проследив за его взглядом, Николай заметил в машине чернобородого мужчину в дубленке и замшевой шапочке. Рядом с ним сидела… Длинная Лошадь! Ее не подвергли аресту и она из зала суда сразу кинулась в то самое место, где всегда собирались наркоманы. Ушастика поблизости не было видно.
— Ну вот, — усмехнулся Уланов — Ляхова уже встала на путь исправления… Нашла очередного клиента!
— Да нет, — ответил Прыгунов, — Это некий Лев Смальский по прозвищу Прыщ. Он снабжает желающих наркотиками. Сволочь, каких поискать!
— И вы не можете привлечь его?
— Хитрый! С поличным не удается накрыть, а наркоманы его не выдают. Да и наркотики он продает незначительными партиями. Теперь без доказательств и улик ни один прокурор не даст ордер на обыск или арест. И Прыщ это отлично знает. Скользкий как угорь!
— Прыщ… Я слышал о нем, — вспомнил Николай. — Алиса что-то говорила про этого подонка. Он не раз приставал к ней, предлагал деньги, наркотики… Это было, когда она поддерживала связь со своей бедовой компанией.
Алла Ляхова сидела на переднем сидении рядом с Левой и никому бы в голову не пришло, что в машине идет горячий торг. Просто парочка влюбленных. А может, Алла рассказывала про суд? Только вряд ли, Лева наверняка был там. Смиренно сидел где-нибудь сзади, стараясь не попадаться на глаза бывшим клиентам.
Они прошли мимо, лицо Алексея было озабоченным.
— Скажи честно, ты недоволен приговором? — спросил Уланов.
— Понимаешь, старина, — нехотя проговорил Прыгунов. — Вся эта компашка вместе с Ильей Власиком — мелочь. Плотва. Ну разве что Турок — щука. Не акула, а всего-навсего хищная щука. Причем, среднего размера. Настоящие акулы пока гуляют на свободе. Много ли ассигнаций нарисовал Власик? Ну, штук тридцать-сорок, а в городе гуляют сотни фальшивых бумажек. И Власик не имеет никакого отношения к хорошо законспирированной группе фальшивомонетчиков, которые подделывают не только червонцы и полусотни, но и иностранную валюту, например, доллары, марки, фунты. И у них все поставлено на широкую ногу: хитроумный станок, подлинная бумага с водяными знаками. Я уже через неделю после того как вышел на Турка и Власика, разумеется, через своих подопечных, понял, что они даже не знают о существовании мафии настоящих фальшивомонетчиков… Слово-то это устарело: не монеты они подделывают, а ассигнации. Даже при беглом осмотре продукцию Ильи Власика можно отличить от настоящих денег, а вот бумажки другой преступной группы мало кто отличит. И действуют они гораздо осторожнее… Да, а чего Алиса не пришла на суд?
Алиса наотрез отказалась пойти, хотя Николай и приглашал. Ей не хотелось видеть своих бывших дружков на скамье подсудимых. Не хотелось слышать про их преступные дела. Она была убеждена, что Рублева навела воров на квартиру Улановых, что Турок тоже имеет к этому отношение. Ей было стыдно перед Лидией Владимировной и Николаем, что она привела плиточницу в их дом. Хотя, с другой стороны, откуда ей было знать, что у той на уме? Потом, началась зимняя сессия, ей нужно было готовиться к зачетам и экзаменам. Утром уходила в университетскую библиотеку, оттуда — на вечерние лекции и возвращалась к одиннадцати вечера. С собой брала приготовленные для нее Лидией Владимировной бутерброды, пирожки с рисом, которые старушка пекла для нее.
Уланов хотел было как-то все это объяснить приятелю, но тот и так все понял.
— Ей стыдно. — сказал он. — Не за них, а за себя. Алиса — совсем другой человек и в этой компании она была белой вороной, как и… — он с улыбкой взглянул на приятеля — Как и Никита Лапин. Может, зайдем к нему в Александро-Невскую лавру? Навестим примерного семинариста?
— Ты уж лучше один, — пробурчал Николай, — У меня с ним дружбы не было.
Никита первые два дня был на суде. Сидел на заднем ряду и внимательно слушал прения сторон. А вот когда выносили приговор, не пришел. Уланов видел, как в перерыве заседаний он подходил к Павлику с Ляховой и разговаривал с ними. Художник Власик и Борис Туркин были арестованы, и их после заседаний суда сразу увозили в КПЗ, а Павлик и Длинная Лошадь не были взяты под охрану.
Никита сильно изменился и совсем не напоминал того наглого взъерошенного юнца, которого Николай впервые встретил вместе со всей компанией в подвале своего дома. Заметно похудевший, с красивым светлоглазым лицом, он был спокоен, нетороплив в движениях, длинные темно-русые волосы спускались на плечи, он отпустил бородку и усы. Не такие, какие обычно носят молодые пижоны, а свойственные лишь лицам духовного звания. На суде он был в темном с искрой костюме, под ним — коричневая водолазка. Надень на него рясу, повесь на шею серебряный крест — и вылитый священник. Под водолазкой у него наверняка висит крестик на серебряной цепочке.
Прыгунов, попрощавшись с Улановым, направился в метро «Площадь Восстания», а Николай стал дожидаться своего автобуса. Ему еще нужно было поработать с молодым автором в издательстве. Автор, наверное, уже пришел и ждет его. В конце первого квартала выйдут сразу две книги, отредактированные Улановым.
Трехкомнатная квартира народного артиста была заставлена когда-то модной дорогой мебелью орехового дерева. Румынский гарнитур, который и в те времена стоил недешево. В одной комнате с письменным столом и старинной бронзовой лампой на толстом синем вьетнамском ковре стояли финский кожаный диван и два кресла. Павлик, как бы между прочим, обронил, что отец за эту тройку заплатил 13 тысяч рублей. Никита Лапин никак не отреагировал на это, а Алла подумала, что народному артисту, наверное, деньги девать некуда. Конечно, диван и высокие квакающие кресла удобны — натуральная кожа и все такое, — но чтобы заплатить такую сумму!
Ушастик осунулся, побледнел, суд не прошел даром для него. Сказал, что наркотики больше не употребляет, да и достать их стало труднее, в стране инфляция, вот Лева Смальский и повысил цены. Длинная Лошадь больше помалкивала и курила «Шипку». Она расположилась на кожаном диване, длинные тонкие ноги положила на кресло. Из-под короткой юбки виднелись тощие ляжки, обтянутые колготками. Хотя она и много наложила краски на лицо, но выглядела так себе. В руках у нее какой-то заграничный журнал с полуголыми девицами и загорелыми улыбающимися атлетами в плавках. Наверное, зубную пасту рекламируют или презервативы. Она лениво переворачивала глянцевые страницы, тонкогубый рот кривился в презрительной усмешке, волосы цвета полевой стерни, остающейся после укоса на полях, жидкими прядями спускались на кожаную короткую курточку с косыми молниями на груди, которая была на ней. На пальцах посверкивали несколько колец с дешевыми камнями.
Это была идея Никиты — зайти к старым приятелям, он позвонил Алисе, сообщил, что через несколько дней Павлика и Аллу отправляют на принудительное лечение от наркомании. Так определил им наш гуманный суд. Народный артист все еще был в Норвегии на съемках и ничего не знал о разительной перемене в судьбе своего непутевого единственного сына. С женой известный артист давно развелся, а молоденькая актриса из театра имени Ленинского комсомола, с которой он последние два года жил, вдруг собрала свои вещички и ушла из шикарной квартиры народного. Павлик обронил, что она нашла заслуженного артиста, не такого известного, как отец, но зато молодого.
— Вот живут! — попыхивая сигаретой, сказала Ляхова, кивнув на красочный разворот со всевозможными невиданными у нас товарами, — А тут в этой засранной стране за дешевые колготки да фирменную помаду нужно собственным телом расплачиваться.
— Не прибедняйся! Финны платили тебе тряпками и магнитофонными кассетами, — усмехнулся Ушастик. Он сидел на краю письменного стола и делал из чистого листа кораблик. Кораблик не получался, он комкал его и бросал к корзину, брал из кожаного бювара другой лист и начинал все сызнова — Да и на другое не скупились.
— Уважающая себя проститутка за границей швырнула бы им эти кассеты в рыло! — сказала Длинная Лошадь. — Там долларами да марками рассчитываются.
— Это зависит от товара… — хихикнул Павлик. — И у нас есть красотки, которые валюту гребут лопатой.
— На что ты намекаешь, ублюдок? — метнула на него злой взгляд Алла. — Да у меня отбою нет от разных жлобов…
— Именно жлобов, — не уступал Ушастик, — а приличные мужчины тебя стороной обходят…
— Где они, приличные мужчины? — фыркнула Лошадь — Я что-то их не вижу.
Алисе вдруг стало скучно, она бросила взгляд на молчаливо сидевшего Никиту и подавила зевок. Что нового она услышит от них? Подобные перепалки были у них и раньше. Утешать Павлика и Аллу было бы глупо, да они и не нуждаются в этом. Наказание они получили не такое уж и строгое. Не в тюрьму идут на отсидку, а в лечебницу для наркоманов. Может, и отучат их потреблять наркотики. Павлик по натуре мямля, всегда смотрел в рот Никите, а вот Ляхова — эта может и не поддаться. После десятилетки она поступила в медучилище, закончила его, поработала с полгода в больнице и попалась на хищении наркотиков, за что ее оттуда с треском и вышибли. С тех пор она и ведет такой образ жизни. И палец о палец не ударила, чтобы изменить его. Алке главное, чтобы были мужики, было выпить и закусить, а за наркотики — оказывается, она к ним пристрастилась еще в училище, — готова вообще на все. Алла единственная из них по-настоящему кололась. Если всех их иногда мучали сомнения, особенно в часы «кумарита», то есть наркотического похмелья, то Длинную Лошадь — никогда. Ей нравилась такая жизнь, даже хвасталась, что счет мужиков, с которыми она переспала, перевалил за вторую сотню. Когда ей напоминали про СПИД, отмахивалась, мол, через пять-десять лет, как утверждают ученые, половина земного шара будет заражена СПИДом, так стоит ли думать об этом? Рано или поздно все равно умирать, а отчего — это не имеет значения. В рай она уже не попадет, а в аду не спрашивают индульгенцию об отпущении грехов…
— Я узнавал, — заговорил Павлик, — нас больше полугода в профилактории не продержат, а два года условно… Это ерунда, главное, что в тюрягу не упекли! Я этого больше всего боялся…
— В тюрьме бы тебя, Ушастик, рецидивисты-гомосексуалисты быстро опетушили…
— Опетушили? — непонимающе наморщил белый лоб Никита — Как это?
— Ну, сделали бы педерастом, святая ты простота, — усмехнулась Алла.
— Ты-то, конечно, нигде не пропадешь! — бросил не нее презрительный взгляд Павлик.
— Отдохну хоть от всех вас… — Ляхова взглянула на Лапина. — Ну а ты, попик, что нам на прощанье скажешь? Может, воскресную проповедь прочтешь? Мол, Бог терпел и нам велел.
— Никита будет за нас молиться, — кисло усмехнулся Павлик, почесав скомканным корабликом свой толстый розовый нос.
— Я пришел с вами попрощаться, — мягко заметил Никита. — Грешили-то все вместе… Чего уж там! И на мне есть вина.
— Ты уже отмолил свои грехи, — вставил Павлик, — А я… — он бросил взгляд на Аллу, — а мы… Этот профилакторий, я слышал, тоже не рай. Охраняют, и все такое.
— Ты меня в свою компанию не записывай, — бросила хмурый взгляд на него Лошадь. — Я на свою жизнь не жалуюсь. И там, в «санатории», не пропаду. Думаете, там лечат? Да наплевать всем на нас! За деньги и в лечебнице все что угодно можно достать. И выпивку, и травку. О морфине я уже не говорю, он есть в любом лечебном заведении.
— Проповеди я вам читать не буду, — сказал Никита — Каждый ищет дорогу к Богу сам… Я вот нашел, а почему вы не сможете?
— Все дороги ведут в ад, — хихикнул Павлик.
— Верующие ищут своего Бога, а неверующие — Сатану, — прибавила Алла. — К тебе, Никитка, Сатана еще не являлся? Не искушал тебя? Как этого…
— Святого Антония, — подсказал Лапин, — Сатана многих искушал и искушает. В этом смысл его существования. И улавливает он души слабых, безвольных, не укрепленных в святой вере. А и как укрепиться в вере, если люди в храмы до последнего времени не ходили? Не ведают, что такое церковный обряд?
— Попы читают псалтырь, машут кадилом… — перебил Павлик.
— Вот так думают и другие, — Никита заговорил горячее, убежденнее — Вы слышали про умнейшего богослова Павла Флоренского? Он натерпелся от советской власти за веру… Вот что говорил в своих лекциях Флоренский: «В церкви есть много таинственного, непостижимого, загадочного… Религия есть прежде всего страх Божий, и кто хочет проникнуть в святилище религии, тот да научится страшиться… Культ страшен, потому что благодаря ему человек открывает дверь в нездешний мир. Культ — средство связи миров здешнего и тамошнего, временного и вечного, тленного и нетленного…»— Никита обвел их заблестевшими глазами. — А вы тут похихикиваете, шуточки отпускаете! Я вас, правда, не виню: откуда нам было знать тайны церковных обрядов, если мы с младых ногтей храмы стороной обходили! Да и мало было действующих церквей-то. У нас сознательно украли религию, хотели навсегда отлучить от Бога, но он не отвернулся от нас, грешных, обманутых, развращенных неверием, потому что не мы в этом были виноваты…
— А кто? — спросила Алиса.
— Дети Сатаны, — убежденно сказал Никита — Кто ненавидел нашу христианскую веру, кто разрушал храмы, убивал священников… Больше таких примеров в нашем цивилизованном мире не было. Но люди возвращаются к Богу. Когда у нас, в лавре, служба — яблоку упасть некуда. И очень много молодежи.
— Чтобы верить, нужно знать, видеть… — сказал Павлик.
— Я если в кого и поверю, так в Сатану или Дьявола, — сказала Длинная Лошадь, — Знаешь, Никита, я хотела, чтобы Сатана поцеловал меня.
— И ты бы родила от него волосатого черта с рогами и копытами! — ввернул Ушастик — Или инопланетянина с большой головой и тремя глазами.
— Поцелуй Сатаны… — Никита невольно сделал движение рукой, будто хотел перекреститься. — Он прожигает человека насквозь, Алла! Как луч лазера.
— Ты веришь и в Сатану? — не выдержала Алиса.
— Есть Бог, есть Дьявол, — ответил Никита. — Был на земле Христос, был и Антихрист.
— Есть и сейчас секты, которые поклоняются Сатане, — сказала Ляхова. — Я видела фильм про это… Верующие целовали рогатого вонючего козла с позолоченными рогами в зад, а потом все участвовали в свальном грехе: вырубали свет, и кто кого ухватит в темноте, тот с тем и трахается!
— Вступи в такую секту, — сказал Павлик.
— Может, и вступлю… Только где она?
— Туда не всех принимают, — заметила Алиса.
— Меня примут, — усмехнулась Ляхова — Вон как на меня смотрит Никита, будто я и впрямь поцеловалась с Сатаной.
— Ты со столькими целовалась, что туда мог затесаться и переодетый в человека Сатана, — засмеялся Павлик.
— Ты сходи, Алла, в церковь, — посоветовал Никита — Очисти свою душу от скверны.
— Смотрю я на тебя, Никитка, и у меня такое ощущение, что ты всех нас разыгрываешь, — посерьезнев, произнесла Длинная Лошадь. — Вбил себе в башку эту религию, бога, апостолов. Вспомнил какого-то Флоренского… Раньше-то ты ни в черта, ни в Бога не верил, а тут вдруг стал сразу таким набожным.
— Не сразу, — ответил Никита. Он был на удивление спокоен и невозмутим. — Я встретился на юге, когда ухаживал за ручными дельфинами, с очень хорошим верующим человеком, он мне и открыл глаза на смысл жизни… Великий русский ученый Павлов был глубоко верующим человеком, а ведь он как никто другой знал физическое строение человека. Каждую жилку, каждый нерв пощупал. О животных я уж не говорю. Наша земная человеческая оболочка ничего общего не имеет с духом, душой человека. Тело истлевает, превращается в прах, а душа бессмертна. Вот христианская церковь при жизни человека и заботится о чистоте его души. Религия во все века несла людям Добро, культуру, искусство, веру в высшую божественную справедливость…
— На том свете? — не выдержала Алиса.
— Ты веришь в Рай и Ад? — спросил Павлик.
— Я верю в Бога, а этим уже все сказано. Может, верил и раньше, но не знал этого. А в Крыму меня будто осенило… Не исключено, что и в вас дремлет вера. Ведь религия существует с незапамятных времен.
— Божественное сияние на тебя снизошло… — насмешливо заметила Алла. — Почему же тогда твой Бог так несправедлив ко мне и Ушастику?
— Ты же целовалась с Сатаной? — улыбнулся Никита. — Сатана сулит земные радости, а Бог — рай на небе. Сходи, Алла, в церковь, проникнись хотя бы уважением к древнейшим традициям религиозных обрядов. Богослов Симеон Солунский, как Павел Флоренский, писал, что в храмах верующим являются божественные силы, происходят чудеса, явления ангелов и знамения святых, исполняются прошения и даруются исцеления. А как торжественны и прекрасны богослужения! Ты отрываешься от всего земного и воспаряешь духом в божественные дали… Побывай на вечерне, полунощнице, литургии, послушай молебное пение с клироса, посмотри на священников во время молитвы. Какие у них просветленные лица, какие одухотворенные глаза! Мне даже не верится, что и я когда-то всего этого достигну…
— Солунский… — усмехнулась Лошадь. — У нас одну проститутку, она ошивается у «Европейской», прозвали «Давид Сосунский»… Говорят, большая профессионалка!
Никита обвел всех чуть затуманившимся взором, вздохнул и поднялся.
— Не мечи бисер перед свиньями, так сказано в Библии. Я не агитирую вас стать верующими, но мне больно видеть вас погрязшими и упорствующими во грехе. — Он повернулся к Алисе: — Пойдем отсюда?
— Будет желание — напишите, — глядя на Павлика, произнесла Алиса. Переписываться с Ляховой у нее не было никакого желания, да и вообще она не пришла бы к ним, если бы не Никита — Если что понадобится…
— Что мне понадобится, того у тебя нет, — заметила Алла.
«Не о тебе речь! — подумала Алиса. — Павлика жалко…».
— Прощайте, — подошел с протянутой рукой Ушастик. Вид у него был несчастный. — Мы где-то будем близко. В нашей области!.. — он посмотрел в глаза Никите — Я тут написал бате, — он кивнул на письменный стол, где под бронзовым прессом виднелся уголок конверта. — А ты лучше сам с ним поговори, ладно? Он тебя уважает, толковал, что и мне следовало бы поступить в семинарию, чтобы отцы-богословы выколотили из меня всю дурь…
— У нас не наказывают, — заметил Никита — И дурней не принимают.
— Только святых, да? — вставила Лошадь. — Теперь святых в мире нету, Никита. Все повывелись.
— Скорее, их повывели, — сказала Алиса — Я считаю, кто пострадал за Бога — все святые угодники.
— Спасибо, Алиса, — улыбнулся Никита.
— Когда у вас служба? — спросил Павлик. Он даже на «дурня» не обиделся, — Ну, ты будешь там… кадилом махать, что ли?
— Приходи завтра, — улыбнулся Никита — После семи, к вечерне.
— А меня не приглашаешь, Никитка? — снова подала насмешливый голос Длинная Лошадь, скрыв светлые глаза за густой завесой синего сигаретного дыма. — Мне туда и ходу нет?
— Храм Божий для всех открыт, — сказал Лапин.
Они вышли на улицу. Мелкий крупчатый снег побелил тротуары, крыши зданий, к лобовым стеклам машин он не приставал, лишь скапливался на покатых крышах троллейбусов. От одного подвального окна до другого степенно прошла серая с белым кошка, оставив аккуратную цепочку следов.
— Вижу, что ты счастлива, — с ноткой грусти сказал Никита, когда они остановились у автобусной остановки.
— Мне повезло с Улановым, — ответила девушка, — Наверное, это судьба.
— Возможно, он хороший парень, хотя мы с ним и поцапались, — сказал Никита. — Я ему завидую…
— Что? — удивилась Алиса, глядя в глаза Лапину, — Ты же, Никита, порвал с грешным миром, витаешь…
— Я нигде не витаю, — пожалуй, даже резко прервал он. — И порвал я не с миром, а с этой компанией, к которой и ты принадлежала.
— А ты мне очень нравился, Никита. И сейчас, конечно, нравишься, но…
— И ты мне. Но еще больше мне нравилось себя одурманивать и чувствовать свободным, независимым… Я знаю, что обижал тебя, Алиса.
— Чего уж вспоминать, — вздохнула она. — Мы ведь были не люди, а тени. Подвально-чердачные призраки.
— Может, это было предназначенное нам Богом испытание?
— Только не Богом, — улыбнулась она. — Уж скорее Сатаной.
Они помолчали, первым отвел глаза Никита. Ковырнул носком теплого коричневого ботинка ледяную голышку, бросил взгляд вдоль улицы. Автобус медленно подвалил к остановке. Будто нехотя, открылись с противным скрипом двери. Никита хотел пропустить вперед девушку, но та отрицательно покачала головой.
— Мне на другом, — сказала она.
— До встречи, — на ходу проговорил Никита.
— Я завтра приду в церковь, — в спину ему сказала Алиса и, согнув руку в локте, помахала ладонью в черной вязаной перчатке.
Горбатая дверь с черными резинками захлопнулась, «Икарус» фыркнул и, будто в тоннель, медленно вполз в надвигающуюся снежную мглу.
Если бы все это не произошло с ней, Алиса не поверила бы, что подобное, кроме как в американском кино, может случиться у нас, в Ленинграде. Еще до суда над художником Власиком, Туркиным и ее знакомыми ребятами, Алису два раза вызывали к следователю. Там в сумрачном коридоре она столкнулась и с Галиной Рублевой. Вежливый молодой следователь в сером с искрой костюме и при галстуке в тон подробно расспросил про все встречи с Туркиным, поинтересовался и ее отношениями с Рублевой, особенно подробно расспрашивал про тот случай, когда Алиса привела ее домой к Лидии Владимировне. Она ничего не скрывала, рассказала все, как было. Во время второго вызова неожиданно привели к следователю Бориса Туркина. Он был коротко пострижен, но не наголо, как постригают заключенных, и был прилично одет. Запомнилась его коричневая куртка со стоячим кожаным воротником. На вопрос следователя, знает ли Туркин Алису, тот, выразительно посмотрев девушке в глаза, отрицательно покачал головой и небрежно бросил:
— Впервые вижу эту глазастую красотку.
— Он врет, — вырвалось у Алисы. — Мы с ним познакомились… Вернее, Галя Рублева познакомила нас в кафе «Гном» на Литейном. И потом мы несколько раз встречались.
— Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее, — попросил следователь.
Пока Алиса все вспоминала и не очень связно излагала вслух, Турок пристально смотрел на нее прозрачными водянистыми глазами и кривил губы в недоброй усмешке. Алиса так и не поняла, почему она должна была скрывать от следователя свои редкие мимолетные встречи с Туркиным? Кстати, в этом не было, на ее взгляд, никакого криминала. Но рэкетир, наверное, думал иначе… Когда следователь с кем-то коротко переговорил по телефону, он сквозь сжатые губы процедил:
— Я тебе этого не забуду, хитрая, подлая лиса! А точнее, сука!
— Гражданин Туркин, зачем вы так? — строго посмотрел на него вежливый следователь.
— Ладно, кончайте эту бодягу… — огрызнулся преступник.
И позже, когда встретилась с Рублевой, та укоряла ее, что она «заложила» Турка. Ему почему-то нужно было скрыть, что он знаком с Алисой. И Галина толком так ничего и не объяснила. Наверное, и сама не знала.
А вот что произошло в середине февраля. Алиса в десятом часу после лекции вышла из университета и направилась к троллейбусной остановке на набережной Невы. Наросшие ледяные торосы громоздились у самых парапетов, Дворцовый мост содрогался и гудел от проходящего через него транспорта, Ростральные колонны на стрелке Васильевского острова багрово светились. В свете уличных фонарей искрились редкие снежинки. Они покалывали щеки: здесь, на набережной, свободно гулял завывающий ветер. Посередине Невы чернела полоска воды. По-видимому, ледокол прорубил во льду дорожку для буксиров.
Если бы она была повнимательнее, то заметила бы, что как только вышла из парадной, пересекла проезжую часть, направляясь к остановке, от тротуара оторвались синие «Жигули» с проржавевшим передним бампером и одним дворником на стекле. За рулем сидел молодой чернобородый мужчина в коричневой дубленке и замшевой шапке, опушенной золотистым мехом, на заднем сидении у самой дверцы расположился другой мужчина, в синем пуховике со стоячим воротником и ондатровой шапке, надвинутой на брови.
«Жигули» притормозили неподалеку от остановки, на которой топтались на холодном ветру несколько легко одетых в модные куртки молодых людей, скорее всего, студентов. Один был в летней плащевой короткой куртке и лыжной шапочке. Плечи приподняты, руки в карманах, подпрыгивает, как кузнечик, в своих кроссовках. К ленинградской погоде трудно привыкнуть: утром встаешь — на улице лужи, к обеду — гололед и снег валит.
— Рыжая Лисица, салют! — высунулся из-под приоткрытой дверцы Лева Смальский — Садись, подвезу. Чего на ветру мерзнуть?
Алиса заколебалась. Лева ей никогда не нравился, этакий липкий хлюст с бархатными влажными глазами и длинными сальными волосами. Хотя он и модно одевался, но восторга у девушек на углу Невского и улицы Рубинштейна не вызывал. Даже в самые тяжелые минуты «кумарита» Алиса не согласилась поехать с Левой к нему на «хату», где всего «навалом», как он выразился. Длинная Лошадь, которая не раз у него бывала, подтверждала, что Прыщ живет как падишах! Не квартира, а антикварный магазин. И «видик» у него самый лучший, и телевизор «Панасоник» последней марки, и видеофильмов сотни две.
— Спасибо, Лева, но я лучше на троллейбусе, — отказалась Алиса, зная, что тот опять начнет предлагать ей все «радости земные».
— Ты тут троллейбуса еще час будешь ждать, сама знаешь, как они теперь ходят… — уговаривал Лева.
Она двинулась было дальше по обледенелому тротуару, но Смальский остановил вопросом:
— Я слышал, всю вашу теплую компашку загребли? Только ты и Никита сухими выскочили? Говорят, ты их всех заложила?
— Ты дурак, Лева, — подавляя раздражение, сказала Алиса. — Я и Никита уже полгода как ушли из этой «компашки». И ты это отлично знаешь.
«Жигуль» полз рядом с ней. Изнутри слышалась негромкая музыка.
— Привет тебе от Бори Турка… — с непонятной ухмылкой произнес Прыщ.
— Пошел ты со своим Турком… — не очень-то вежливо вырвалось у Алисы. Она не успела закончить, как стремительно распахнулась вторая дверца, оттуда высунулась длинная рука без перчатки и мгновенно втащила ее в машину. Алиса и крикнуть не успела. Хлопнула дверца, взвыл мотор, «Жигули» несколько раз занесло на обледенелом асфальте, и помчались мимо Ростральных колонн по набережной к Петропавловской крепости.
— Отпусти, сволочь, — вырывалась Алиса, но мрачноватый здоровенный детина крепко обхватил ее за плечи и прижал к себе, в нос ударил запах хорошего одеколона и сигарет. Сбоку увидела синюю бритую щеку и холодный серый глаз, внимательно ощупывающий дорогу.
— Не рыпайся, сучонка! — негромко предупредил детина. — Не то быстро пасть заткну. Твои шарфик туда затолкаю.
— Попалась, Рыжая Лисичка, в капкан! — хихикнул Лева, однако смешок его сразу оборвался: впереди показалась прижавшаяся к обочине милицейская машина с вращающейся мигалкой. Детина пригнул голову девушки к самому сидению, коротко буркнул:
— Заорешь, стерва, шею сверну! — И на всякий случай ладонью зажал ей рот. От ладони противно пахло луком и жареным мясом. Передернувшись от отвращения, Алиса впилась зубами в мякоть у большого пальца. Бандит вскрикнул от боли, в следующий момент страшный удар обрушился девушке на голову, после яркой вспышки перед глазами все поплыло, и она потеряла сознание.
Еще не открыв глаза, она уже знала, что с ней произошло: эти подонки всадили ей в руку солидную порцию морфия или даже кокаина, когда она была в беспамятном состоянии; знакомое чувство остановившегося времени и безразличия ко всему еще не отпустило ее. Без всякого ужаса она подумала, что ее, кроме всего прочего, еще и изнасиловали: ныли бедра, щемило грудь. Наверняка на теле остались следы от их жадных лап. Она облизнула будто чужие вспухшие губы и распахнула глаза. Нет, она не в машине, лежит голая на широкой тахте со смятой простыней, голова на матрасе, а подушка подложена под зад. Постыдная поза, сколько же она так лежала, будто распятая? Низкий деревянный потолок с широкой поперечной балкой, черный провод тянется к электрической лампочке без абажура, бьющей неестественно-оранжевым светом в глаза. Нащупав край мягкого одеяла, Алиса машинально натянула его на себя, сползла с подушки и, окончательно придя в себя, резко села, свесив голые загорелые ноги на затертый, со следами пепла ковер. В комнате никого не было, на столе с полиэтиленовой скатертью — пустые бутылки из-под коньяка, тарелка с колбасой и сыром. Остро тянет из полупустой жестянки рыбными консервами. Пепельница переполнена окурками. Два окна зашторены плотными занавесями красноватого цвета, с кистями наверху. Печки нет, но в комнате тепло, наверное, включены батареи, что установлены под окнами. Одежды нигде не видно. И тут она увидела под тахтой носок своего сапога, нагнулась и потянула. Вместе с сапогами вытащила и бежевые колготки. Одежду вскоре обнаружила в пыли за тахтой у стены. Все смято, юбка по разрезу сбоку разорвана, у трусиков лопнула резинка.
Она лихорадочно оделась, отдернула занавесь и сквозь голубой сумрак увидела прямо под окном толстые стволы сосен, торчащие из ослепительно-белого снега. В городе такого снега не бывает. Теперь ясно, что она на даче, но в каком районе, убей бог, понять невозможно. Часы и серьги — это единственно, что на ней было. Взглянула на электронные часики — подарок Николая — семь утра. Стараясь не шуметь, крадучись, подошла к двери, толкнула, затем потянула на себя — дверь была с той стороны заперта.
Постепенно весь ужас происшедшего стал охватывать ее: где она? Зачем эти два ублюдка привезли сюда? Это не случайность: они ее выследили, дождались у университета, несмотря на риск — могли ведь прохожие увидеть, — силком втащили в машину. Кстати, это не «восьмерка» Смальского, чужая «шестерка». Какой уж Прыщ ни был негодяй, но никогда не позволял себе насильничать, по крайней мере, ни от кого из своих старых знакомых она про подобное не слышала. А этот мордастый, в пуховике, пропахшем табаком и одеколоном, кто он? Алиса никогда раньше не видела этого человека. Грудь саднило все сильнее, она оттопырила ворот свитера — бюстгальтер она так и не нашла — но, к своему удивлению, не обнаружила синяков от пальцев, а когда натягивала колготки, то и на бедрах не было их. Впрочем, зачем им было истязать ее, если она, отключившись, лежала как труп. Где-то в закоулках еще не окончательно прояснившегося сознания мелькали их мерзкие рожи, слышался жирный хохот, даже возникло отвратительное ощущение липких прикосновений к телу их похотливых рук, слюнявых ртов…
— Бр-р! — передернуло ее — Ну, мрази, вам это не сойдет, — она даже не поняла, вслух это произнесла или, или в голове прозвучало?
Снова усевшись на тахту со скрученной простыней, она обхватила растрепанную гудящую голову руками и с трудом удержалась, чтобы по-волчьи не завыть… Нет, она этим гадам больше не доставит радости! Будет сопротивляться руками и ногами, зубами рвать… Нужно что-то делать? Но что? Как отсюда выбраться? Дверь заперта, остается окно… Но она не знает, где они. Может, прячутся рядом. Зазвенят стекла, и они тут же прибегут снова… От одной этой мысли ее чуть не вырвало. Волнами накатывалась тяжелая головная боль и дикая звериная тоска. Она чувствовала себя грязной, испоганенной и даже не было кружки воды, чтобы хоть ополоснуть лицо. Она уже по опыту знала, что ей сейчас нужна хотя бы небольшая доза наркотика, но она эту мысль сразу же задавила в себе. Принять от них наркотик — значит смириться с тем, что произошло. Будет хорошо, мысли прояснятся, снова накатится безразличие ко всему, даже к их прикосновениям, возникнут странные видения, произойдет незаметный уход от действительности, воспарение в иной, причудливый мир…
Она бросилась к столу, схватила короткий нож с костяной ручкой, вытерла почерневшее тупое лезвие о бумагу из-под колбасы, но куда спрятать его? И тут ее осенило: за высокое голенище сапога, нужно только чуть приспустить молнию. Пока она не думала, как воспользуется этим ножом, но уже одно то, что она как-никак теперь вооружена, придало ей немного мужества и уверенности в себе. Вообще-то, страха не было. Она их не боялась. Было столь огромное отвращение к этим выродкам, что даже снова увидеть их лица было бы ужасно. Она снова заметалась по комнате, уже не думая о том, что стук ее острых каблуков будет услышан. На окнах двойные рамы, на одном — сквозная форточка. В форточку она не пролезет, вот если бы выбить стекла…
Время шло, она, сидя на стуле — сесть на тахту было противно, — прислушивалась к тишине. Впрочем, кое-какие звуки проникали сюда: неторопливый стук дятла по стволу, шум далекой электрички или поезда, щебетанье черноголовых синиц, подлетавших к форточке. Из этой проклятой западни ей самой не вырваться, кстати, нет здесь ее теплой, на искусственном меху куртки, а за окном мороз. Правда, если бы она убежала, то могла обратиться за помощью к людям, живет же кто-нибудь еще в дачном поселке? Но выбраться отсюда невозможно без посторонней помощи. Телефона, конечно, нет. Может, в другой комнате и есть… Но там они… Наверное, еще спят, подонки! Выпито немало. А когда продерут глаза, снова придут сюда. И неужели все начнется сначала? От этой мысли пробежали мурашки по спине, она пощупала пригревшийся нож в сапоге. Теперь-то она им окажет сопротивление, хоть одного, да пырнет ножом…
Услышав мерный скрип шагов снаружи, Алиса, будто подброшенная пружиной, вскочила со стула и подбежала к окну: мимо канареечного цвета забора прямо по подмороженному насту шагала высокая девочка в короткой беличьей шубке, сапожках, с поводком в руке. Впереди, уткнув нос в снег, трусил черный курчавый пудель. Взобравшись на узкий подоконник, Алиса непослушными руками раскрыла форточку и негромко позвала:
— Девочка! Подойди сюда, ради Бога!
Девочка завертела головой в вязаной красной шапочке, наконец увидела Алису.
— Тут сплошная изгородь, — произнесла она. — А калитка с той стороны. Я сейчас обойду.
— Перелезь, пожалуйста, здесь, — уговаривала Алиса. — Понимаешь, меня похитили…
— Похитили? — округлила глаза девочка и даже розовый ротик приоткрыла. Уже было светло, Алиса даже рассмотрела на ее шапочке приколотый блестящий значок. Сразу за забором начинался голый кустарник, а дальше виднелись огромные сосны и ели. И еще кусок высокого зеленого забора другой дачи.
— Только чтобы собака не залаяла, — сказала Алиса, видя, что девочка довольно ловко перелезает через штакетник. Она была в спортивных шароварах. Пудель исчез из ее поля зрения.
Девочка, озираясь и шмыгая носом, подошла к окну. Алиса еще раньше выключила свет. Не слезая с подоконника, вцепившись пальцами в раму и оглядываясь на дверь, торопливо обрисовала девочке положение, в которое она попала. У той были широко распахнуты глаза, опушенные длинными светлыми ресницами, еще не знакомыми с тушью.
— Как в кино… — восхищенно произнесла она — А меня никто не похищает… Правда, в прошлом году Бобку украли, а потом за вознаграждение вернули…
— Как называется этот поселок? — спросила Алиса. «Какой еще Бобка?» Ее била нервная дрожь: каждую минуту могли войти Прыщ с приятелем.
— Солнечное, — ответила девочка, не отрывая от нее изумленного взгляда. — Ой, не убежал бы Бобка! — спохватилась она, завертев головой в красной шапочке.
— А улица? Номер дачи?
Девочка назвала. Она хотела крикнуть пуделя, но Алиса прижала палец к губам.
— Подожди секунду! — она соскочила с подоконника, вытащила из сумки, валявшейся у батареи парового отопления, конспект, шариковую ручку, вырвала лист, быстро набросала короткую записку. Чувствуя, как бухает сердце в груди, снова вскочила на подоконник и выбросила в форточку записку.
— Ради бога, милая, срочно позвони по этому номеру и прочитай, что я написала в записке.
— Мне скоро в школу… — неуверенно произнесла девочка, сунув записку в карман. — Я вышла на пять минут погулять с Бобкой… — она снова завертела головой, ища взглядом пуделя.
— Они меня могут убить! — в отчаянии воскликнула Алиса и прикусила язык. — Неужели ты не понимаешь? — перешла она на шепот.
— Они рэкетиры?
— Преступники, подонки!
— Они тебя били? Утюгом прижигали?
— Господи, да, да!
— А маме можно сказать? — подняла на нее глаза девочка. Они у нее были круглые и светлые, а маленький нос чуть задран вверх.
— Как тебя звать? — спохватилась Алиса.
— Лена-а, — последний слог она произнесла протяжно.
— Леночка, милая, беги к ближайшему телефону-автомату и позвони! — чуть не плача, торопливо говорила Алиса — Они вот-вот войдут! Понимаешь, это бандиты, насильники!
— Я только забегу домой, возьму портфель и кошелек с мелочью, — заторопилась Лена. Видно, ей передалось волнение Алисы.
— Он дома! Не бросай трубку, если сразу не ответят… — Телефон в их комнате, а Николай еще спит, он сейчас допоздна работает над рукописями, потом читает. Алисе пришлось перебраться от него с тахты на кровать, что была в комнате. Коля всегда неохотно снимает трубку, сам говорил, что утром плохо соображает. Ей и в голову не пришло, что он места себе не находил, не дождавшись ее из университета, что провел всю ночь без сна, буравя тяжелым взглядом молчавший телефон…
— Леночка, моя жизнь в твоих руках… — прошептала Алиса, наблюдая, как девочка перекидывает длинные ноги в коричневых шароварах через острые штакетины. Тут же примчался пудель Бобка и оглушительно залаял, прыгая вокруг своей юной хозяйки. На курчавом чубе у него — снег, красный язык свесился.
Алиса слезла с подоконника, задернула штору и поспешно уселась на стул. Уже слыша, как скрипят половицы за дверью, скрежещет ключ в скважине, подумала, что забыла включить свет. Впрочем, это уже не имело никакого значения.
Прыгунов объявил Николаю, наверное, уже пятый мат, когда в пять минут девятого раздался пронзительный телефонный звонок. Опрокинув несколько фигур на шахматной доске, Уланов схватил трубку. Тоненький девчоночий голосок довольно внятно сообщил, что Алиса находится в Солнечном на такой-то даче, ее похитили какие-то бандиты и она в разорванной юбке сидит у окна и плачет. Они ее, видно, пытали горячим утюгом… Последнее девочка, очевидно, прибавила от себя.
— Ты разговаривала с ней? — спросил Николай, ощущая щекой дыхание Алексея, прислушивающегося к разговору.
— Я прогуливала Бобку, а она из форточки позвала меня. Я редко гуляю там, это Бобка затащил меня к их даче, — словоохотливо рассказывала девочка. — Когда я перелезла через забор, в комнате загорелся свет, я взяла кошелек с мелочью и побежала вам звонить… Дяденька, правда, что ее похитили рэкетиры? Или она наврала?
— Спасибо, девочка, — поспешно сказал Уланов — Повтори еще раз адрес.
Девочка повторила. Она еще что-то лопотала в трубку — видно, любительница поболтать — но Николаи с маху кинул ее на рычаг, бросился в прихожую одеваться. Всю ночь они с Алексеем звонили в больницы, отделения милиции, даже в морги, а когда их фантазия иссякла, тупо засели за шахматы. Прыгунову Уланов позвонил во втором часу ночи, когда понял, что с Алисой что-то случилось, тот буквально через полчаса уже был у него.
«Жигули» стояли во дворе, Николай даже на секретку не запирал их, так как не боялся, что воры позарятся на старенькую заляпанную грязью машину с треснутым лобовым стеклом и проржавевшими крыльями. Тронуть не тронули, но матерные слова кто-то нацарапал на капоте.
Стоял небольшой мороз, когда приходилось тормозить перед светофорами, то машину немного заносило. За городом гололед будет еще больше, но Уланов не мог заставить себя ехать медленно. Воображение рисовало самые ужасные картины: Алиса, связанная, истерзанная, какие-то подонки пытают ее… Впрочем, что им от нее нужно? Что она может им рассказать? Компания ее распалась, ни с кем из прежних знакомых Алиса больше не поддерживала никаких отношений, разве что с Никитой Лапиным. Была, кажется, два раза в церкви, когда он прислуживал на литургии…
— Ты хочешь, чтобы мы доехали целыми и невредимыми? — покосился на него Прыгунов, когда их в очередной раз чуть ли на 180 градусов не развернуло перед красным светофором уже на выезде из города на Приморском шоссе. — Не гони так. Перевернемся или налетим на кого-нибудь.
— Понатыкали везде этих знаков с ограничением скорости… — проворчал Уланов, сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели. Продолговатое лицо у него бледное, глаза провалились и неестественно блестят.
— За превышение скорости штраф минимум десять рублей, — усмехнулся Алексей — А вон и гаишник с радаром.
— Черта с два я остановлюсь, — буркнул Николай — Пусть за мной гонится.
— Тогда заплатишь в несколько раз больше… — подтрунивал Прыгунов — Могут и прав лишить.
— Ты все-таки в органах…
— Не произноси это противное слово, — поморщился Алексей. — Органы… В этом есть нечто физиологически-патологическое.
— Алеша, пошел ты в орган… — без улыбки выдавил из себя Уланов. — Помолчи лучше, а?
Сейчас, когда не нужно было в бездействии торчать в комнате у телефона и передвигать фигурки на доске — Уланов редко играл в шахматы, как и во все другие игры, — хотелось действовать, что-то немедленно предпринимать. И он вдруг подумал, что все-таки скорости в канун XXI века еще слишком недостаточны: в фантастических повестях и романах уже давно передвигаются на каких-то хитроумных приспособлениях. Скорее всего, будущее за небом — земля уже вся изборождена железными, шоссейными дорогами, а небо пока принадлежит лишь самолетам и птицам.
— Как ты думаешь, кто они, эти похитители? — серьезно спросил Прыгунов.
— Все время ломаю голову, но не могу ничего придумать, — признался Уланов, — Может, просто приглянулась каким-нибудь гадам, девчонка-то красивая… впихнули в машину и увезли на дачу.
— В Солнечном зимой живут лишь местные, — заметил Прыгунов. — Дачи, в основном, пустуют, разве что на субботу и воскресенье приезжают лыжники. И там много служебных дач.
— Ей грозил расправой какой-то Турок, — вспомнил Николай, — Он ходил к Рублевой, с которой Алиса жила в общежитии в Ковенском переулке.
— Борис Туркин давно уже сидит, — ответил Алексей, — А что такое могла сказать против него Алиса?
— Может, это связано с ограблением нашей квартиры? — сказал Уланов. — Я подозреваю, что Турок — это тот, второй ворюга, который убежал, пока я возился с вооруженным бандюгой. А эта потаскушка Рублева была близкой подружкой Турка.
— Возможно, и так, — подумав, согласился Прыгунов, — Теперь давай договоримся, как будем действовать.
— По обстановке, — небрежно уронил Николай, все прибавляя и прибавляя скорость на пустынном в этот час Приморском шоссе. Навстречу им прошли лишь два длинных грузовика-фургона «Вольво» с финскими номерами и заснеженный рейсовый автобус с включенными фарами.
— Как же, мы с тобой каратисты-самбисты! — усмехнулся Алексей, с неодобрением взглянув на спидометр — стрелка подползала к 100 километрам, а скорость здесь была ограничена до 60.— Это только в кино лихие каратисты, вроде Брюса Ли, укладывают десятками вооруженных с ног до головы террористов, а в жизни все не так: вооруженный бандит может запросто уложить наповал единственным выстрелом даже обладателя черного пояса.
— Ты думаешь, они вооружены?
— Люди, решившиеся на похищение человека, способны на все, — сказал Алексей.
— У тебя, конечно, есть пистоль? — покосился на него Николай.
— У меня есть, а ты безоружен, потому, дорогой Коля, будешь делать то, что я скажу. Понял?
— Да ладно тебе! — отмахнулся Николай.
— Нет, не ладно! — резко возразил Прыгунов. — Я не собираюсь рисковать ни своей, ни твоей, ни жизнью Алисы.
— Хорошо, Леша, — после продолжительной паузы произнес Уланов.
— Вот так уже лучше, — усмехнулся приятель. — Для начала сбавь скорость — впереди пост ГАИ… Сначала мы осмотрим дачу, а до того ты остановишься у первой будки телефона-автомата и мы позвоним в местное отделение милиции… Впрочем, не стоит, они могут и напортачить… Мы им позвоним позже. Во время схватки будешь держаться позади меня. В дверь мы ломиться не будем, поищем другой путь… Есть ведь чердак, второй этаж.
— Мы будем с тобой стратегию и тактику наводить, а они… эта сволочь, может, Алису… пытают, — со злостью вырвалось у Николая.
— Это опять же в детективных фильмах благородные рыцари спасают своих возлюбленных в самый последний момент, когда над ними уже занесена рука с кинжалом или кольтом… Мы же с тобой не знаем, что там сейчас происходит.
Николай скрипнул зубами, серые глаза его были устремлены на дорогу, на выпуклом лбу обозначились глубокие поперечные морщинки. Темно-русая прядь налезала на черную бровь, губы были крепко сжаты. Лицо его окаменело.
— Я не это имел в виду, о чем ты подумал… — мягко заметил Прыгунов, — Не напрягай себя, Коля, злость в нашем деле — плохой помощник. Ты спортсмен и прекрасно это знаешь.
— Как только я ее повез в Палкино, — совсем о другом заговорил Уланов, — все время наседал на нее, мол, выходи за меня замуж, а она отмахивалась, думаю, что из-за этого и сбежала тогда от меня… А теперь она тащит меня в ЗАГС, а я, как баран, упираюсь… А почему — и сам не понимаю.
— Освободим ее и, может, махнем прямо во Дворец бракосочетаний? — пошутил Алексей.
— Только прошедшей ночью я отчетливо понял, что для меня значит Рыжая Лисица, — будто не слыша его, продолжал Николай — Неужели должно обязательно случиться несчастье, чтобы мы поняли, чего можем лишиться?
— Не каркай… — помолчав, уронил Алексей. — Возможно, это просто глупая шутка…
— Ты сам в это не веришь, — заметил Уланов.
В Солнечном им пришлось остановиться и спросить у прохожего, где находится нужная им улица. Одноэтажная дача с огороженным желтым забором из штакетника участком стояла на отшибе. До следующей дачи было метров сто. Толстые ели и сосны росли на участках. Белый снег был испещрен трухой, сучками. У многих калиток наметены сугробы. Хотя уже было светло, в даче, где находилась Алиса, сквозь плотные шторы пробивался тусклый электрический свет. Следов от забора к окну не было видно, наверное, обледенелый снежный наст не провалился под ногами девочки. Все это они рассмотрели, когда, оставив машину перед какой-то дачей, приблизились к той, номер которой указала девочка, позвонившая по телефону. К крыльцу можно было подобраться незаметно, перемахнув через забор с той стороны, где не было окон, но дверь наверняка на запоре. Второго этажа нет, круглое чердачное окошко было высоко, и потом, по крутому скату обледенелой крыши вряд ли доберешься до него. Оставалось одно: вышибить окно и ввалиться в комнату, но рамы двойные с переплетами, пока будешь вырывать их из гнезд, а тут еще острые стекла, бандиты придут в себя от неожиданности и окажут сопротивление. Прыгунов хотя и не подавал виду, но был в растерянности, а Николай, наоборот, ощутил спокойствие, которое так необходимо при рискованной операции. Вокруг сосны, которая была ближе других к окнам дачи, были рассыпаны коричневые крошки. Это дятел насорил. На конек крыши опустилась ворона, посверкала в их сторону круглым блестящим глазом, негромко каркнула и перелетела на сосну. Вдруг отодвинулась красноватая штора, в примороженное снизу окно выглянуло чье-то бледное размазанное лицо. Помаячив несколько секунд, оно исчезло, а штору снова задернули. Приблизившись к окнам, Алексеи долго прислушивался, почти прижавшись щекой к обшивке. Вернувшись к приятелю, сообщил, что никакого подозрительного шума не слышно.
— Что будем делать? — Уланову надоело вот так рыскать вокруг дачи и ничего не предпринимать, — Может, вдвоем с разбега навалимся и вышибем дверь? В окна лезть — поранишься стеклами, да и они успеют чего-нибудь предпринять.
— Вышибем одну дверь, а если там их еще несколько? — возразил Прыгунов, — Нужно придумать что-то другое…
— Мне ничего в голову не лезет, — признался Николай, — Русские солдаты неприступные крепости брали, а мы не можем в паршивую дачу проникнуть…
— Ты как ребенок, — укоризненно посмотрел на него Алексей. — Наша задача — захватить их врасплох! А что если они в панике… Алису?
— Что — Алису? — сразу скис Уланов.
— Пырнут ножом или ухлопают из пистолета…
— Ладно, Леша, командуй, — сдался он, — У тебя в этих делах опыт…
Помощь пришла неожиданно: Алексей первым увидел идущую по дачной улице почтальоншу. Она была в стеганом ватнике, черных валенках, из тощей бурой сумки торчали корешки газет. Снег поскрипывал под ее неторопливыми шагами. Почтальонша свернула к соседней даче, просунула в ручку двери свернутую в трубку газету и пошла к калитке.
— Вся надежда на нее, — тихо сказал Алексей. Когда женщина обогнула забор, Прыгунов встретил ее на углу улицы и стал что-то говорить. Уланов видел, как почтальонша отрицательно покачала головой, хотела идти дальше, но приятель показал ей красную книжечку и загородил дорогу. Все это происходило за забором дачи, где был гараж с двумя свежими колеями, упиравшимися в зеленые створы незапертых дверей. Из дачи их никто не мог увидеть — окна выходили на другую сторону. На нижнем обломанном суку огромной сосны висела подвешенная за розовую гуттаперчевую ногу кукла с льняными волосами.
«В странные игры здесь играют», — вдруг подумалось Николаю.
Очень нехотя — это было видно по ее лицу — женщина в ватнике двинулась к калитке, на ходу она достала из сумки зеленый листок — телеграмму. Прыгунов прежним путем вернулся к Уланову. Движения его были по-кошачьи ловкими и вместе с тем стремительными.
— А теперь — к дверям! — шепнул он. Взгляд его стал острым, настороженным. Крадучись, стараясь не скрипеть на снегу, они чуть ли не ползком проскользнули под зашторенными окнами и стали по обе стороны двери. У Алексея в кармане куртки виднелась рубчатая коричневая рукоятка пистолета. Женщина с испугом взглянула на них, у нее даже круглые щеки побледнели от волнения, будто она их отморозила.
— Я же говорю, они газет и журналов не выписывают, — бормотала она. На толстых ногах у нее черные валенки.
— Скажите — срочная телеграмма, молния, — прошептал Прыгунов — Ну, мамаша, стучите! Ваша дело — отдать телеграмму, и все.
— Так телеграмма-то не им! — тупо возразила почтальонша.
— Получите вы ее назад, — с досадой сказал Алексей — Стучите!
Женщина неуверенно постучала, взглянув на них, забарабанила рукой в перчатке посильнее. Потянулись долгие томительные секунды. Слышно было, как у кого-то из них пискнуло в животе. Наконец, скрипнула дальняя дверь, послышались осторожные шаги.
— Что надо? — грубовато спросили из-за двери.
— Телеграмма, срочная, — хриплым голосом произнесла почтальонша.
— Подсуньте под дверь, — помедлив, послышалось из коридора.
— Расписаться надо, — увереннее заговорила женщина. — Что, порядка не знаете?
Прыгунов одобрительно покивал головой, мол, все так, правильно. Рука в серой кожаной перчатке с зажатой в пальцах телеграммой дрожала. В глазах у женщины страх. Она повернула округлое лицо с короткими ресницами к Прыгунову, уже было раскрыла рот, но тот яростно замахал рукой, дескать, молчите!
— Умер кто, что ли? Откуда телеграмма-то? — с раздраженными нотками в голосе произнес мужчина за дверью, однако залязгал железным запором. Дверь немного приоткрылась, мелькнуло недовольное лицо, в щель высунулась за телеграммой короткопалая рука с золотым кольцом на безымянном пальце. Отодвинув почтальоншу, Алексей вцепился в эту руку, а Уланов одновременно рванул дверь на себя. Мужчина не успел даже крикнуть, как уже лежал на заснеженном крыльце с вывернутой назад рукой. Он закусил толстую губу от боли, но даже не застонал, лишь расширившийся серый глаз яростно блестел. Алексей сидел на нем и доставал из кармана наручники, а почтальонша с раскрытым ртом и трепетавшим в руке зеленым листком смотрела на них. Николай проскользнул в дверь, в два прыжка оказался перед другой, рванул ее на себя и оказался в ярко освещенной квадратной комнате. За уставленным бутылками с пивом и тарелками с едой столом сидели Алиса и незнакомый чернобородый мужчина в толстом серебристом свитере с полосами на груди и рукавах. Если в выпуклых черных глазах мужчины и мелькнул испуг, то Алиса смотрела на Уланова отрешенно, будто не узнавая его. И огромные чуть мутноватые глаза ее с расширившимися зрачками были равнодушными. В руке она держала стакан с пивом. Чернобородый даже не успел подняться из-за стола, как от мощного удара в челюсть вместе с желтой табуреткой закувыркался по вытершемуся пыльному ковру. Его стакан отлетел к батарее и, ударившись об нее, со звоном разбился. Николаи быстро обыскал тупо моргающего влажными глазами мужчину, у того ничего похожего на оружие не было. На всякий случай еще добавил ему, связал руки за спиной вырванным электрическим шнуром от упавшей настольной лампы.
— Зачем драться-то? — с трудом шевеля языком, промычал мужчина. Он, привалившись спиной к разобранной тахте, уже чуть осмысленнее смотрел на Уланова.
— Заткнись, ублюдок! — обронил тот, вглядываясь в глаза Алисы. Да, он видел у нее такие далекие, чужие глаза с туманной дымкой. Видел тогда, когда впервые встретился с ней. Алису накачали наркотиками. Он бесцеремонно взял ее левую руку, засучил рукав тонкого свитера и увидел три маленьких синеватых пятнышка с дырочками — следы шприца!
— Я не хотела… они насильно меня… — с трудом проговорила девушка. — Они делали со мной, что хотели! Кололи, заставляли пить. Мне все было безразлично… Боже мой, как голова болит! Увези меня отсюда! Тут такой скверный запах… Пахнет покойником.
Он гладил ее по рассыпавшимся спутанным золотистым волосам, верхняя губа у нее была поранена или укушена, сквозь сгустившуюся синеву в глазах сочилась смертельная тоска.
— Врет, сама умоляла, чтобы ей дали уколоться, — усмехнулся Лева Смальский. Он уже сообразил, кто это, но не мог понять одного: как Уланов узнал, что Алиса здесь, за сорок километров от Ленинграда?
Николай медленно подошел к нему, одной рукой за ворот затрещавшего свитера приподнял на воздух, заглянул во влажные глаза:
— Мразь! Я тебя сейчас…
— Не надо, Коля, — услышал он голос Прыгунова, — Сейчас приедет наряд милиции, составят протокол.
— Ей плохо, — сказал Николай, переводя взгляд на Алису, уронившую растрепанную голову на руки. Локти ее попали в коричневатую лужу от пролитого пива, а прядь волос опустилась в высокий стакан. Он разжал руку, и Смальский мешком шлепнулся на ковер. Подобрал ноги и немного отполз к тахте. Оттуда он с любопытством смотрел на Прыгунова.
— Ба! Наш комсомольский секретарь! — криво усмехнулся он, — Чего этот тип распускает руки? Я ему не оказывал сопротивления. И вообще, я тут сбоку припеку… Приятель попросил подбросить до дачи с этой… Рыжей Лисой!
— Заткнись, Прыщ, — устало сказала Алиса. — Рыжей Лисы нет. Она умерла… А вот зачем ты живешь?
— Ты что, не просила наркотика? — визгливо заговорил Лева. — На коленях умоляла…
— Где наркотики? — поинтересовался Прыгунов.
— Какие наркотики? — сообразив, что сморозил глупость, нагло сказал Смальский, — Я ничего не знаю.
Выехали они из Солнечного лишь через два часа: дотошный высокий лейтенант в полушубке составил протокол, допросил Алису, обоих похитителей, дал показания и Уланов. Лишь Прыгунов, переговорив в сторонке с лейтенантом, ничего не подписывал. Алиса, бездумно глядя перед собой, сидела рядом с Николаем, Алексей сосредоточенно вел машину. Заснеженные деревья мелькали с обеих сторон, иногда открывался залив с беспорядочным нагромождением сверкающих, как лезвия мечей, торосов, на некоторых понуро сидели вороны.
Прыгунов ехал, не нарушая правил, из приемника лилась спокойная мелодия. Мелодия тридцатых годов, когда еще не было электронных инструментов и хриплых, безголосых бардов.
— Коля, увези меня в деревню, а? — тонким голосом попросила Алиса — Там так чисто и бело.
Уланов поймал в зеркало заднего обзора сочувствующий взгляд Алексея. Ему хотелось ответить Алисе поласковее, но вместо этого он вздохнул и пробормотал:
— Надо было придушить этого подонка…
— Это все Турок, — отчетливо произнесла Алиса. — Он попросил их отомстить мне за то, что я «продала» его следователю… Из-за меня ему якобы лишний срок «навесили». Я слышала, они говорили об этом. Они хотели меня держать на даче долго, чтобы я снова привыкла к наркотикам… А потом… потом вышвырнуть на панель! Так Прыщ сказал… Им и в голову не могло прийти, что ты их найдешь здесь. Если бы не девочка… Забыла, как ее звать…
— Ты умница, ты все сделала правильно, — гладил ее по голове Николай.
— А второй, здоровенный, почему-то называл меня профурсеткой и говорил, что после нескольких порций «джефа» я стану не Лисой, а ласковым котенком.
— Алиса, постарайся не думать об этом, — подал голос Прыгунов.
— Я знала, что ты ищешь меня, — она хотела улыбнуться Николаю, но вместо этого губы ее задергались, глаза наполнились слезами, и она уткнулась покрасневшим носом в его плечо.
Алиса две недели после всего случившегося не могла прийти в себя: на нее снова накатилась безысходная тоска, дважды Николай перехватывал ее на углу Невского и Рубинштейна, где собирались в любую погоду и в любое время года наркоманы. Врач-нарколог, к которому он отводил ее, сказал, что это рецидив. Девушку первые три дня ломало, или, как она говорила, выходил из нее «кумарит», в милиции она давала путаные показания, какие-то факты полностью выпали из ее сознания. Похитители не только кололи ее, но и заставляли курить марихуану, гашиш. Милиция не имела ордера на обыск и не искала на даче наркотики, соблюдая законность, а Леву Смальского, который не признавал себя ни в чем виновным и потребовал своего адвоката, вместе со Шпагой — так звали второго бандита — очень скоро выпустили. Таково теперешнее гуманное отношение к преступникам. И они уж постарались сразу же все следы на даче уничтожить. Алисе все было безразлично, на допросах она молчала и вздыхала, глядя на следователя огромными печальными глазами. Доказывать, что ее изнасиловали, она не стала, не позволила даже себя осмотреть врачу. Лишь исколотую руку показала. А Смальский и Шпага утверждали, что она остановила их машину и с удовольствием поехала поразвлечься с ними на загородную дачу. У него, Левы, были и раньше с ней интимные отношения. Если что там и было, то с полного согласия Алисы… А то, что она несет на следствии, так это от затемнения мозгов. Романова — известная наркоманка.
Уланов даже осунулся, он доказывал следователю, что это типичное похищение в духе рэкетиров, над девушкой издевались, ее накачивали наркотиками, как в фильме «Французский связной», потом изнасиловали. Следователь возражал, мол, сейчас невозможно доказать, она сама села в машину или ее затащили туда, насильно ей давали наркотики или она их требовала у них? И потом, мужчины не вымогали у нее денег, как это делают рэкетиры? И может, в возбужденном состоянии она и не противилась им…
Взбешенный Уланов все высказал невозмутимому следователю, что думал на этот счет, а гуманизацию наших законов назвал лазейкой для ворюг и бандитов, с которыми теперь носятся как с писаной торбой. Адвокаты защищают их интересы, милиция отпускает даже не на поруки и под залог, как в цивилизованных странах, а вообще на все четыре стороны… У нас в отечестве все доводится до абсурда: то безвинных сажали, казнили, теперь матерых преступников отпускают на свободу…
Алексей Прыгунов утешал друга, но тому все это было как мертвому припарки. И все-таки душу он отвел: когда в последний раз Алиса ускользнула из дома и он ее нашел на Невском у кафе-автомата, причем, разговаривала она у парадной с Левой Смальским, как ни в чем ни бывало разгуливающим на свободе и занимающимся, по-видимому, своим прежним бизнесом. Алиса просила у него наркотик, тяга к нему у нее оказалась сильнее отвращения к насильнику…
Улучив момент — Алиса отошла от Прыща к какой-то девице в короткой меховой жакетке — Уланов нахально уселся в машину к Леве, только что включившему мотор своей «восьмерки», и велел ехать по Рубинштейна прямо. Наверное, у него было такое лицо, что было заартачившийся Прыщ послушался и, озираясь, медленно повел машину по заснеженной и не очень многолюдной улице. Уланов велел повернуть под арку в самом конце улицы, почти упершись в железные мусорные баки, Лева остановился. Он полагал, что Уланов будет с ним «права качать», но вместо этого неожиданно получил мощный удар в скулу; рванув его на себя так, что рукоятка скоростей врезалась тому в бок, Николай молча бил его мордой о пластмассовую торпеду «восьмерки», так что вся машина сотрясалась. Когда Смальский, сначала пытавшийся вырваться или закричать, обмяк, кровь хлестала у него из носа, разбитого рта; Уланов, схватив его за отвороты дубленки, потряс так, что зубы залязгали, и бешеным полушепотом сказал:
— Чтобы ты, носатый гаденыш, и близко больше не подходил к Алисе! Слышишь? Застукаю — убью… У нас ведь законы теперь гуманные! Может, из-за такого слизняка и никакого срока не дадут… У меня тоже найдутся хорошие адвокаты.
Темные мокрые глаза Левы моргали, он слизывал с разбитой вспухшей губы кровь под носом, что-то невнятно мычал. Здесь, в конце двора никого не было, только две кошки шуршали бумагами и полиэтиленовыми пакетами в ржавом баке. Выйдя из машины, Уланов подошвой ботинка разбил на «восьмерке» обе дорогостоящие фары, вмял внутрь капот у лобового стекла, приоткрыв дверцу, с усмешкой сказал:
— Можешь в суд на меня подавать… Только учти, я был в перчатках и нигде «пальчиков» не оставил…
И лишь отойдя уже на порядочное расстояние, осудил себя за недостойный поступок: ладно, Прыщ, но машина-то при чем? Впрочем, этому жулику-торговцу наркотиками этот урон что слону дробина. И еще подумал Николай, шагая к Невскому, где осталась Алиса, даже не заметившая его присутствия, что мог бы убить Смальского и вряд ли испытывал бы муки совести. Зачем такая нечисть живет на белом свете? Кому от этого польза? Повсеместно убивали волков, а вскоре выяснилось, что они санитары лесов и способствуют улучшению популяций животных, зловредный комар, который так досаждает летом, появляется из мотыля, которым питается рыба в водоемах. И от него польза природе! А что несут людям такие, как Прыщ, Турок, Шпага? Горе, слезы, смерть… Неужели наше правительство не может издать закон, чтобы честные граждане могли приобретать оружие для личной защиты от воров, бандитов, рэкетиров? Если уж закон и милиция не в силах с ними сладить…
Даже мелькнула мысль: хорошо, если бы Смальский подал на него в суд, — там бы Уланов всенародно высказал все, что думает о положении честного и беззащитного человека в нашем обществе… Ладно, у него крепкие кулаки, может постоять за себя, а другие, кто не способен оказать сопротивление, дать сдачи? Как им быть? Сколько мрази теперь появляется на экранах телевизора в передаче «600 секунд»! И ведь почти никто из задержанных за продажу наркотиков, воровство, рэкет, убийство не раскаивается в содеянном, иной отвернет рожу от камеры, а многие даже с бравадой отвечают на реплики комментатора Александра Невзорова, ведущего эти передачи.
И вот наступил день, когда они с Алисой выехали по зимнему шоссе в деревню. Раньше никак нельзя было, хотя она и настойчиво просилась в Палкино: был сильный гололед, по телевизору и радио только и сообщали об авариях, смертях на дорогах. Был мартовский солнечный день, в городе снег сошел, но сразу за чертой города открылись белые, заснеженные совхозные поля. На обочинах намерзли грязные глыбы, а шоссе было дочиста вылизано шинами автомашин, лишь на взгорках поблескивала тонкая наледь. Снег прикрыл мусор у зданий и построек, сгладил неровности, даже придорожный кювет был почти незаметен. На деревьях рельефно выделялись круглые омелы-паразиты. Появится листва, и паразиты исчезнут в ней. Так же исчезают в толпе людей такие твари, как Прыщ и ему подобные. Да их и сейчас не сразу разглядишь, они умеют не бросаться в глаза посторонним…
Алиса сидела рядом, на бледных щеках ее чуть заметны два небольших, со сливу, розовых пятнышка. Под глазами темные круги, что еще больше подчеркивало их синюю глубину. Она в своей любимой коричневой куртке с круглым стоячим воротником, шапочку сняла, и отливающие бронзой при солнечном освещении густые волосы рассыпались по плечам. Молчит Алиса, Николай и не пытается ее расшевелить. Неужели наркотик так быстро переворачивает душу человека? Даже горький пьяница довольно скоро выходит из депрессии и начинает с удвоенной энергией трудиться, а наркоман неделями мучительно освобождается от мышечной боли, затуманенности в мозгах, неистового желания снова поскорее одурманить себя, чтобы от всего мирского отрешиться, все забыть и уйти, хотя бы и ненадолго, в иной, жуткий, но не столь болезненный мир…
— Я вчера была в церкви, — нарушила затянувшееся молчание Алиса. — Была служба, так красиво и торжественно… Почему у русского народа отняли религию, веру в Бога?
Этот вопрос он и сам не раз задавал себе: почему, зачем? Может, верили бы люди в Бога на небе, не так и грешили бы на земле?..
— Никита в церковном облачении выглядел совсем другим, не похожим на прежнего, которого я знала… По-моему, девчонки специально приходят в церковь посмотреть на него.
— Ну, и помог он тебе? — глядя на расстилающуюся дорогу, поинтересовался Уланов.
— У него ни на кого нет зла, — задумчиво проговорила она. — Я даже не знаю: хорошо это или плохо. Он мне на прощанье подарил иконку. Маленькая такая, современная. На ней изображены святые Вонифатий и Моисей Мурин. Сказал, что эти старцы избавляют человека от винного запоя. И от этого… Если бы ты не приехал, я, наверное, повесилась бы там, на даче. Одно дело, когда ты сама одурманиваешь себя ширевом и каликами, а другое, когда это делают с тобой насильно. Против твоей воли.
— Ширево? Калики? Что это такое?
— Так колотые называют наркотики. И еще джефом. Никита сказал, что неизлечимыми наркоманами и алкоголиками становятся лишь те, кто удостоился поцелуя Сатаны. Бог дал людям ладан, благовония, фимиам, а Сатана — вино, дурман. Кого поцеловал Сатана, тот пропащий человек. Он живым попадает в ад.
— А еще что сказал тебе Никита?
Алиса повернула к нему голову, огромный глаз ее просветлел, губы тронула улыбка.
— Он сказал, что ты — мой ангел-хранитель.
Действительно, Лапин сильно изменился, когда-то он видеть не мог Уланова, особенно после того, как тот сошелся с Алисой.
— И еще он сказал, что с удовольствием бы обвенчал нас в церкви.
— Долго ждать, когда он получит на это право, — усмехнулся Николай. — Он ведь еще пока семинарист. Ему учиться и учиться. Если хочешь, давай обвенчаемся в Новгороде. В Софийском соборе. — Уланов, как всегда, произнес эти слова шутливо.
— Хочу, — чуть слышно произнесла она. Неожиданно нагнулась к нему и поцеловала в щеку, до губ ей было не дотянуться — Вот ты, наконец, и сделал мне предложение… — Она снова внимательно посмотрела на него, взгляд цепкий, птичий и такой же настороженный: — Я думала… я думала, что тебе после всего этого кошмара будет неприятно со мной… Я так боялась этого.
— Ты мне стала еще дороже, девочка, — неожиданно даже для себя мягко, почти с нежностью сказал Николай. — Ну а это… несчастный случай, и ты ни в чем не виновата. И ради Бога, не казни себя! Обещаешь?
— Я постараюсь, — чуть слышно произнесла она.
— Это был дурной сон, кошмар, — сказал Николай.
Ее глаза снова затуманились, она несколько раз моргнула, отчего черные ресницы взметнулись вверх-вниз, на щеку скатилась крупная слеза, другая…
— Почему, Коля, путь друг к другу такой длинный и мучительный? — не глядя на него, произнесла Алиса. — Дорога, на которой тебя на каждом шагу подстерегают опасности. Ну что им от меня нужно было? Что? Какой-то Турок, Шпага, Прыщ! И прозвища-то нечеловеческие… Откуда они берутся, нахально влезают в чужие жизни, а с ними нянчатся, оберегают их, отчего они становятся лишь наглее и отвратительнее. Они, как вороны к трупу, слетаются к человеку, у которого горе, несчастье, беда… И клюют, вырывают куски мяса из живого тела… Ну почему Сатана не оставил свой след на их лбах, чтобы все люди видели, что они от рождения — меченные Сатаной?
— На каждого умного по дураку, на каждого доброго по злодею, — сказал Уланов. — Так было, наверное, так и будет…
— Пока ты был в издательстве, я прочла поэму Сергея Есенина, — будто не слыша его и напряженно глядя на шоссе, проговорила Алиса — Меня потряс его «Черный человек»…
— Я тоже люблю Есенина, — заметил Николай.
— Это самый честный, правдивый, талантливый поэт, которого я знаю. Я имею в виду советский период. И стихи его пронзительные, западают в душу… Но о нем редко вспоминают, мало издают, зато Ахматова, Пастернак, Цветаева, Мандельштам все заполонили, а на мой взгляд, они все вместе не стоят одного Есенина!
— Ты слишком уж категорична, — улыбнулся он. — Ахматова — прекрасная поэтесса. Кстати, ты ее очень любила.
— Теперь я люблю Есенина, — ответила она. — Взяла с собой его четырехтомник. Как жаль, что он так рано умер. Говорят, его завистники убили?
— Одного ли его? А Пушкин, Лермонтов, Рубцов?
— Почему талантливым людям так трудно живется?
— А кому легко?
— Дуракам, посредственностям и негодяям, — убежденно сказала она.
Только что было светло, солнечно, вдруг в лобовое стекло стала неслышно ударяться снежная крупа, по асфальту зазмеилась поземка, небо над шоссе набухло густой синевой, местами переходящей в черноту. Рваные белесые облака проносились, казалось, над самым асфальтом.
Снежная крупа превратилась в крупные белые хлопья, они плясали перед глазами, устремляясь прямо в лицо, но перед самым стеклом двумя потоками расходились в стороны.
— Господи, как красиво! — вырвалось у Алисы — Мы попали в снежную бурю, нас с головой занесет сугробами, как бедного барона Мюнхгаузена!
Глядя на снежную круговерть — шоссе просматривалось всего на каких-то метров пятьдесят — Николай, сбавив скорость, мучительно вспоминал что-либо из Есенина про снег, зиму…
Почему именно это четверостишие пришло на ум?..
Алиса широко распахнутыми глазами, казалось, вбирала в себя метель, бледное, с розовым ртом лицо ее омертвело, не вздрогнут густые ресницы, такое ощущение, что она перестала дышать.
— Коля, ты не будешь меня попрекать… прошлым? — каким-то безжизненным голосом спросила Алиса.
— Ты опять про это…
— Не только про это, я… вообще. У меня было бурное прошлое… Это проклятое прошлое аукнулось и в настоящем…
Он стал тормозить, яростная снежная свистопляска заполонила все вокруг, уже не видно стало дороги. Из лохматой бури вдруг выглянули два бледно-желтых глаза, обведенных фиолетовыми кругами, а затем смутно обозначились контуры огромного грузовика, который шпарил посередине шоссе. Съехав на обочину, Уланов включил подфарники, проехал немного по проселку и выключил зажигание. Повернулся к притихшей девушке, обнял ее и поцеловал. Сначала она была будто мертвой, затем стала неуверенно отвечать. Губы ее вспухли, были сладкими от неяркой помады, от волос пахло знакомыми духами. Он хотел с зарплаты купить ей французские, но не тут-то было, спекулянты драли за них двойную цену.
— Какое прошлое, Алиска? — бормотал он, чувствуя, как им все сильнее овладевает неистовое желание.
— Где мы? — как во сне доносился ее тихий грудной голос. — Почему ты остановился?
— Мы в снежном царстве, Алиска! Сам Бог прикрыл нас белым пуховым одеялом…
— Тут неудобно, Коля! А если кто-нибудь увидит?
— Я уже не различаю, где небо, а где земля, — шептал он. — Только ты и я…
— А Он? — шепотом спросила она.
— Он? Кто это, Алиса?
— Он все видит и слышит.
— В таком случае, Он нас благословил…
Николай ощупью нашел рукоятку, и спинка сидения вместе с девушкой опрокинулась назад. Он стащил с нее свитер вместе с рубашкой, стал целовать набухающую грудь.
— Ты сумасшедший! — шептала она. — И я — сумасшедшая… Ну, целуй еще, милый! Господи, мы с тобой как в облаке… И пусть я рожу тебе сына…
— Я согласен и на дочь… — счастливо засмеялся он.
Северный ветер с колючими снежинками покалывал щеки, слышался негромкий, будто стеклянный стук обледенелых ветвей яблонь, звучно похлопывал на крыше оттопырившийся кусок рубероида. Расстилавшееся внизу под снегом озеро почему-то представилось Уланову Млечным Путем, опустившимся с серого неба на землю. Непривычная тишина нарушалась лишь цвиканьем клевавших на фанере крошки синиц. Это Алиса каждое утро подкармливала их. Из труб тянулись клубки дыма. Ветер подхватывал их и разбрасывал над крышами, не давал подняться повыше.
Даже сквозь снежную побелку у изгороди безобразно чернели остовы кроличьих клеток с почерневшими сетками, да и забор местами выгорел. Кроличья ферма, как с гордостью называл Геннадий свое хозяйство, перестала существовать. Когда Николай с Алисой уже в сумерках три дня назад подъехали к Палкину, то старый дом их встретил слепыми окнами и тишиной. Ни одна тропинка в снегу не вела к нему. Хорошо еще, что брат оставил ключ от навесного замка под застрехой, а то пришлось бы раму выставлять, чтобы попасть в дом. Уезжал, здесь было оживленно: в клетках шуршали кролики, во дворе разгуливали по снежной пороше куры, хрюкал в закутке боров Борька, жена брата Лена крутилась на кухне, а сейчас все мертво, тихо. Сгорели только кроличьи клетки, до дома огонь не добрался. Тут и без следователя понятно, что был поджог…
Вскоре зашедший, как он выразился, «на огонек», сосед Иван Лукич Митрофанов прояснил обстановку. Сняв кроличью шапку, присел прямо на порог, выставив короткие ноги в серых валенках с кожаными напятниками, редкие седые клочья волос торчали над ушами, как рожки дьявола. Широкое смуглое лицо его с мясистыми бритыми щеками казалось несколько смущенным.
— Как в Питере? — начал он разговор издалека. — Народ бурлит? Всякие там митинги, забастовки… Не хочет отдавать партия власть Советам? Мы тут ленинградскую программу ловим по телевизору… Мужики жалуются, ничего теперь путного не купишь в Ленинграде. Все прибалты вывезли. Бывало раньше, подвалят туда в пятницу вечером или в субботу утречком и полные машинки набьют мясом, курями, колбасой, сыром, ну, само собой, вином-водкой, а теперя, говорят, набегаешься по магазинам, пока свой коробок набьешь! И эти какие-то визитки ввели. Что получше — только по им или по паспорту отпускают. Куда идем, братцы?
— Самим надо продукт производить, а не из города вывозить, — в сердцах вырвалось у Николая — Паршивое яйцо у вас не купишь!
Ему противно было смотреть в магазинах, как приезжие в Ленинграде скупали все подчистую, не только продукты, но и промышленные товары. Прямо какое-то татаро-монгольское нашествие! Крепкие, упитанные мужички и разбитные коренастые женщины всю неделю сновали по магазинам, увеличивая и без того длинные очереди, скупали все подряд и в огромных количествах. Сразу занимали по нескольку очередей. Даже сметану брали в жестяные бидоны…
Что и говорить, с продуктами питания, с товарами ширпотреба стало совсем плохо, где-то можно было и понять приезжих из других регионов, где, как говорится, шаром покати в магазинах, но и любоваться у себя на пустые прилавки и полки было обидно. Почему бы заготовителям из провинции не подумать о том, что испокон веков там даже в городках люди держали скотину, всякую живность, не только себя обеспечивали, но и в центр возили на продажу, а теперь все везут из города.
Иван Лукич как-то без особого интереса выслушал Уланова.
— Я не езжу в город, слава Богу, — обронил он — Мне харча хватает и со своего хозяйства. Сам диву даюсь: откуда у людишек столько денег стало, что скупают всякую всячину, что нужно и не нужно. Давеча заглянул в сельмаг, так за десятирублевой кооперативной колбасой давятся бабы! Про водку я уж не говорю, коли привезут, так готовы по десять бутылок хватать… И какая это гнида эту канитель с продажей спиртного в стране учинила? Вот она, настройка-перестройка! Деньги без меры печатают, а товару нет никакого. Куды же смотрят наши народные правители? Я уже и телевизор выключаю, как начинают показывать заседания Верховного Совета, одна пустая брехня. Иной вроде и красиво бает, правду-матку режет в глаза начальству, а толку никакого! Начальство слушает да ест, как тот самый кот Васька. И, наверное, вкусно ест и пьет, чего хочет. Начальство за водкой не давится в очередях… — он снизу вверх глянул на стоявшего у низкого окна Николая. — Чего же про брательника-то не спрашиваешь? По-моему, он после пожара махнул на все рукой и снова подался в городские пролетарии. Кстати, две курки и петуха я в свои курятник посадил, не то подохли бы…
— Пожара или поджога? — уточнил Уланов.
— Ты не подумай, что местные, — заерзал на порожке Митрофанов. — Наши тут, думаю, ни при чем. Это городские парнишечки по оттепели на мотоциклах нагрянули вроде бы на зимнюю рыбалку, а сами братану твоему красного петуха пустили. Я слыхал, он Ленку-то у одного из них отбил… Хорошо, что остатних кролей успел сдать своей заготконторе, сгорели пустые клетки и еще стройматериалы для свинарника, он как раз завез их… Тут участковый приезжал, глядел… На нас не надо грешить. Деревенские на такое злодейство не пойдут, приезжие учинили козу твоему братцу… Ну, он приехал из города — на субботу и воскресенье с женкой был там — увидел такое, аж лицом почернел весь, меня за грудки схватил, а я-то при чем? Бегал с ведрами на озеро, заливал пожар-то, могло и на мою пасеку перекинуться… В общем, зарезал борова, ликвидировал всю остатнюю живность и, не попрощавшись, укатил на «Запорожце» в город. Да, про курей забыл он… Ты можешь забрать их, коли надо.
— Доконали все-таки человека.
— Особой любовью твой братан тут, ясное дело, не пользовался, но чтобы клетки жечь? Тут нашей вины, Миколай, нету, самим господом Богом могу поклясться.
Может, и так. Бритоголовый рокер Родион подговорил дружков и отомстил Геннадию за Лену, которую тот увел у него.
— А может, эти? — кивнул Уланов в сторону озера. — Ведьма-мамаша со своим мордатым сынком?
— Вонючка? — покачал большой головой Митрофанов. — Поорать на человека, обхамить, дохлую кошку или ворону подкинуть в огород — это она могет, а поджечь чего-нибудь? Не-е, ни она, ни Герман не стали бы…
Хотя Иван Лукич и решительно рубанул рукой, однако в голосе его прозвучали нотки сомнения. Вонючкой звали в Палкине неряшливую, кривоносую и кривоногую старуху, живущую вместе с сыном-бобылем на самом берегу озера Гладкое. Изба покосившаяся, хлев крыт почерневшей соломой, на дворе грязь, битая посуда, мусор. Вонючка с самого начала стала пакостить им: то крик подымет, если Геннадий пройдет к озеру мимо ее дома, мол, траву топчешь; когда он свалил неподалеку кирпич для ремонта бани, заорала, чтобы убрал, дескать, вид из ее окна портит. Сын был поспокойнее, но никогда не одергивал скандальную Вонючку. А так ее прозвали потому, что они с сыном мылись в бане раз в году — в Троицу.
Когда немцы заняли эти места, в Палкино с неделю стояла моторизованная рота. Вонючка, по рассказам Митрофанова, девушкой была не столь уродлива, как в старости. В общем, от немца она родила сына, которого и назвала Германом, видно, в память об отце, по-видимому, за всю свою жизнь ни разу и не вспомнившего, что где-то в России вырос его сынок…
Вонючка воплотила в себе и деревенскую юродивую, и склочницу, и колдунью. В общем, ведьма и ведьма. Геннадий и Николай, несколько раз соприкоснувшись с ней, старались просто не замечать Вонючку, но та не могла пройти мимо, чтобы не облаять их:
— Ничаво у вас не выйдеть, — упершись обеими руками о суковатую палку, хрипло начинала она. — И кроли ваши подохнуть, и вы отседа покатитесь… Чаво сюды приехали? Нечистая сила вас сюды принесла… Тьфу, окаянные!
Выставив чуткое ухо из-под грязного платка, терпеливо ждала реплики, чтобы выпустить сразу целый фонтан ругательств. Материлась она для женщины виртуозно, даже Бога и мать поминала. Одним словом, Вонючка и Вонючка. Ее уже так и воспринимали, как неизбежное зло. Но ненависть ее поражала. Набрасывалась, как злобная шавка, и на приезжих, доставалось от нее Алисе и Лене. Но когда она назвала маленькую Аду выблядком, Геннадий не выдержал и обмакнул ее неумытую отвратительную морду с остатками желтых зубов в бочку, где была вода для поливки огорода…
— Вонючка, конешно, хуже злой собаки, одним словом, ведьма кривоносая, но на такое не решилась бы, а сынок у ее дурак. Был надзирателем в тюрьме, так и оттеля выперли. Пентюх, недоносок… — продолжал Иван Лукич. Видно, даже в нем проснулось сочувствие к соседям — Мы привыкли к этим ползучим гадам, да своих они не жалят… Я ведь могу и оглоблей по горбине огреть, а вы, городские, здеся чужаки, вас можно обижать… Вонючка сама рассказывала, что когда вы брали у нее молоко, так она плевала в горшок..
— И это русские люди! — покачал головой Николай. Его даже передернуло от омерзения, — Честно говоря, я не верю, что Вонючка — русская! Русские крестьяне всегда были добрыми.
— В любой нации есть хорошие люди и дерьмо, — усмехнулся Митрофанов. — Уж такую-то истину ты должон знать.
Конечно, сосед был прав, но плевки в молоко, которое, не исключено, что и он пил, вызвали у Николая прилив ненависти к этим отбросам человечества…
— Вонючка такая, она могла и наколдовать, — сказал Митрофанов — Еще до вас она уморила у меня всех пчел… Сам видел, как шептала что-то на моей пасеке и руками размахивала… Я и думать об энтом забыл, а весной открыл ульи, а там мелкая стружка в поддоне — мертвые пчелы.
— И что же, на эту тварь никакой управы нету? — вступила в разговор Алиса. — Это же не человек, а… — она запнулась, не найдя слова.
— Вонючка, ведьма, — пришел ей на помощь Иван Лукич, — В старину таких гадин на кострах сжигали или в пруду топили.
Лицо его посуровело, по-видимому, вспомнив про загубленных пчел, и он рассердился.
— Сколько лет-то ей? — спросил Уланов.
— Думаешь, скоро ли помрет? — проницательно взглянул на него из-под густых ершистых бровей сосед. — Дерьмо в воде не тонет и в огне не горит… Ей многие смерти желают, дык она только ухмыляется и говорит: «Я никогда не помру! Всех вас переживу…». Сам не раз слышал, а лет ей к восьмидесяти. Постарше меня будет. А точно когда родилась, и сама не знает.
— Сатанинское семя… — задумчиво произнесла Алиса. — Ее еще в детстве Сатана поцеловал.
— Это верно, — улыбнулся Митрофанов, поднимаясь с порога. — У них все не по-людски: сама никогда замужем не была, и сын такой же… Я не видел, но люди толкуют, что матка с сыном спят уж сколько лет…
— Какой ужас! — вырвалось у Алисы, — У нее точно ведьмино лицо. А у нечистой силы свои законы.
— В церковь не ходит, это точно… Да и не видел, чтобы осеняла себя крестным знамением.
— Когда с хамством и подлостью самим не справиться, всегда поминают черта, — заметил Уланов.
Сосед, уходя, обронил, что больше не претендует на распаханную Геннадием землю, мол, нашел для пастьбы своей коровы другой участок. Но Вонючка все равно не даст уродиться урожаю — сглазит или наколдует…
Глядя на припорошенные снегом черные жердины и столбы, на которых стояли сгоревшие клетки, Николай представлял себе, что сейчас на душе у брата! Он огромные надежды возлагал на свое фермерство, неужели и впрямь покончил с этим делом? Метель замела единственную дорогу, по которой можно выбраться на большак, а там, наверное, шоссе расчищено. После их приезда снежная метель завывала над домом еще два дня. Намело такие сугробы, что и дверь утром не сразу откроешь. А чтобы уехать, нужно ждать оттепели. Теперь Палкино от всего мира отрезано. Разве что Иван Лукич на лошади, запряженной в сани, проложит дорогу до магазина.
Синицы улетали, на коньке крыши соседнего дома сидела ворона — черно-серое пятно на ослепительно белом фоне. Откуда ни возьмись, спикировал на старую яблоню пестрый с красным хохолком дятел. Небрежно простучал ствол ближе к вершине, покосил на человека блестящим круглым глазом и упорхнул в соседский заснеженный сад, где яблонь было побольше. Хотя ветер со снежинками и покалывал лицо, однако в нем уже не было прежней лютости. Март — весенний месяц, и зимний холод долго не продержится. Уезжал из Ленинграда — было сухо, даже возле мусорных баков во дворе снег растаял, а тут вон какие сугробы намело!
— Коля! — окликнула Алиса, выглянув из сеней, — Затопи печку, я уже картошку почистила!
Он улыбнулся и направился к поленице дров, приткнувшейся к покосившейся сараюшке. «А то, что дороги не стало, может быть, и хорошо, — подумал он. — Впервые мы с Алисой вдвоем…».
Они сидели рядом на деревянной скамье и смотрели на огонь. Голубые сумерки медленно вползали через квадратные окна в небольшую комнату с низким, немного провисшим потолком. Сугробы вокруг яблонь сначала посинели, затем будто подернулись серым пеплом, на очищенном от облаков небе тускло замигали первые звезды. И блеск у них был почему-то металлический. Лишь одна над старой яблоней была яркой с голубоватым отливом и короткими лучами. Сосновые и березовые поленья горели ровно, дымоход удовлетворенно урчал, чугунная плита с кружками малиново заалела. Закипающий чугунок с картошкой тоже издавал свистящий, булькающий звук. Полусонная муха лениво ползала по побеленному боку русской печи. Николай специально приоткрыл дверцу плиты, несколько красных угольков после гулкого выстрела березового полена выпрыгнули на железный лист на полу.
Дрожащий багровый отблеск — свет еще не был включен — играл на округлом лице девушки, пышные волосы бронзово светились, в широко раскрытых глазах пляшут огоньки. Взгляд ее отстраненный и задумчивый. Голова по-птичьи наклонена вбок. Он понимал, что Алиса ушла в себя, и молчал. Впрочем, говорить и не хотелось, было приятно смотреть на играющий, изменчивый огонь, ощущать тепло на лице. Сгорая, полено постепенно превращалось в некое суставчатое щупальце, от которого раз за разом отслаивалась невидимая розовая пленка. Чем становилось темнее за окном, тем явственнее отражались на стенах и даже на потолке кружевные блики огня. Постепенно печка заворожила и Николая, мысли его текли спокойно, торжественно, даже скорее не мысли, а цветные картинки минувшего лета. Почему-то перед глазами возникла опаленная осенью, шумящая на ветру береза, щедро рассыпающая окрест золотые пятаки, утка с выводком утят на озере, пышная гряда кучных облаков, тяжело нависших над зубчатой кромкой соснового бора, багровое закатное солнце, распустившее по облакам разноцветные прямые лучи…
— Ты слушаешь, что он говорит? — дошел до него тихий голос Алисы. Она все так же завороженно смотрела на огонь. И естественный вопрос: «Кто говорит?» — не сорвался с его языка. Говорят, влюбленные понимают друг друга с полуслова, одного взгляда…
— Огонь рассказывает, что в мире тревожно, непонятно, что происходит у нас в стране, люди злые и алчные в предчувствии еще более тяжелых времен…
— …пророчит нам беды, чуть ли не голод, инфляцию, — в тон ему подхватила Алиса. — Горожане половину рабочего времени рыскают по магазинам, выстаивают за разной ерундой в длинных очередях, жулики и спекулянты жиреют, гребут лопатой миллионы, преступники все больше наглеют, убийцы и насильники становятся героями телепередач…
— Порнография заполонила все вокруг, в театрах на сцене чуть ли не совокупляются… — перечислял Уланов. — Молодежь ни во что, кроме рок-музыки, не верит, ни во что не ставит учителей, родителей. И такая вольная жизнь молодежи нравится.
— Совсем молоденькие девочки, начитавшись «интердевочек», рвутся в проститутки, наплевав на СПИД и венерические болезни…
— Семья разрушается, женщины не хотят рожать детей, некоторые выбрасывают их на помойку.
— Я хочу родить мальчика, — совсем другим тоном произнесла Алиса.
— Или девочку…
— И мальчика и девочку, — улыбнулась она.
— А дальше твоя фантазия не идет? — покосился на нее Николай. Одна щека его покраснела от жара. — Моя прабабушка имела одиннадцать детей… Раньше их не считали, а рожали почти каждый год.
— Ну, я не хочу быть родильной машиной, — запротестовала она. — Крольчихой!
— Раньше большинство россиян жили в деревне, а там каждый ребенок — это будущий работник, кормилец, а в городской квартире и с двумя детишками тесно.
— Ты намекаешь, что мы будем жить в деревне?
— А почему бы и нет?
— Здесь можно превратиться… в Вонючку, — с отвращением произнесла она.
— Ты не превратишься, — улыбнулся он. — Вонючка — это слуга Сатаны, как ты сказала…
— Я сказала, что ее в детстве поцеловал Сатана, — возразила она. — Я научилась различать людей, отмеченных Сатаной. Их в тысячу раз меньше, чем хороших людей.
— Сатана метит своих людей, а Бог?
— Бога люди забыли, вернее, слуги Сатаны, пришедшие к власти, заставили их забыть Бога. Разрушали церкви, убивали священников, преследовали верующих… Прикидывались атеистами, а сами верой-правдой служили Сатане. А сейчас люди снова возвращаются к Богу.
— Алиска, да ты, никак, стала верующей?
— Какая я верующая? — помолчав, ответила она. — Не знаю ни одной молитвы и толком креститься-то не умею. Но верю, что Бог меня не оставит.
— Я с детства всегда с большим уважением относился к религии, — сказал Николай, — Меня мальчишкой водила в церковь на богослужения моя бабушка. Она меня и окрестила тайком.
— Лидия Владимировна? — удивилась Алиса. — Я думала, она посещает только театры.
Николай нагнулся и подбросил несколько поленьев. В печке на минуту стало тускло, дымно, а затем снова ярко полыхнуло пламя и весело загудело в дымоходе. Они даже отодвинулись от огня.
— А что сейчас говорит нам огонь? — он сбоку взглянул на девушку.
— Не говорит, а поет печальную песню на слова Сергея Есенина, — улыбнулась Алиса — Клен ты мой опавший, клен заледенелый, что стоишь, согнувшись, под метелью белой…
— Я слышу другую песню, — серьезно сказал Николай — Огонь поет о вечности, о космосе, о смерти и любви… Все преходяще, а земля, воздух, вода — вот что дает жизнь всему сущему…
— А любовь?
— Любовь — это самое драгоценное, что дарит Бог людям, но не все это понимают.
— А ты понимаешь?
— Любовь не к каждому приходит, — все так же торжественно и несколько высокопарно продолжал он. — Это кому как повезет.
— Нам с тобой повезло, — уверенно сказала Алиса. — Я это знаю.
— Я — тоже, — улыбнулся он.
Чугунок с картошкой клокотал, брызги испарялись, не долетая до раскаленной плиты. Алиса ногой в мягком сером валенке чуть прикрыла дверцу. Запахло паленой шерстью. В доме становилось тепло, муха уже весело жужжала, перелетая с печки на дверь и обратно. У мух какой-то свои извилистый маршрут, которому они следуют с завидным постоянством.
— Может, и вправду переберемся в деревню? — негромко произнесла Алиса — К черту кроликов, раз они даже потомство свое не умеют сохранить! Заведем корову, поросят, кур, уток…
— …гусей, приманим тележным колесом на крыше аиста… — вставил Николай — Правда, тележное колесо теперь трудно найти.
— Аиста? — повернула к нему удивленное лицо девушка. Одна щека ее тоже алела ярче другой, а глаза прищурились — Я их только на картинке видела.
— Существует поверье, что аист, поселившийся на крыше, приносит дому счастье.
— После всего, что было… Я верю, Бог не допустит, чтобы мы были несчастливыми, — убежденно произнесла она.
— На Бога надейся, но сам не плошай…
Алиса, подавшись вперед, задумчиво смотрела на огонь. Маленький прямой нос сморщился, будто она собралась чихнуть, огромные глаза стали продолговатыми, в них снова плясали желтые огоньки.
— Мне соседка — жена Митрофанова — сказала, что Гена с горя снова сильно запил, — помолчав, сказала Алиса — На пару с Коляндриком. Пили брагу и самогон… — она повернула голову к Николаю. — Скажи, Коля, почему люди такие злые? Я уж не говорю про Вонючку. Ну зачем они подожгли клетки? Ведь Гена выращивал этих кроликов, чтобы сдать их в заготконтору на мясо, а из шкурок наделали бы зимних шапок. Я понимаю, когда кооператора-спекулянта ненавидят за то, что он в одном месте покупает государственные товары, а потом в другом втридорога их перепродает населению, а вы же с братом занимались тяжелым, неблагодарным трудом на пользу людям. Выходит, ты, Гена, Чебуран попусту работали все лето?
— Гена толковал, что должен заготконторе около двух тысяч рублей, да и за клетки с него взыщут. Вряд ли он их застраховал.
Они поужинали на кухне за маленьким столом, у окна на тумбочке стоял включенный телевизор, передавали хоккейный матч. Под гул толпы похожие на космонавтов игроки с клюшками гонялись друг за другом, иногда схватывались у барьеров. Судья в полосатой блузе на коньках вертелся в самом центре. Он напоминал юркого бурундука, попавшего в самую гущу схватки и пытавшегося спасти свои ноги от коньков и клюшек игроков. В доме было тепло, на подоконниках заблестели продолговатые лужицы — остатки белой наледи. Окна запотели, лишь наверху были чистыми. Видна полоска звездного неба. Будто старушечья рука, тянулась к форточке голая яблоневая ветка. В печке прогорели головешки. Николай помешал угли кочергой, вызвав сноп красных искр. Трубу еще рано закрывать, пусть исчезнет ядовитый голубоватый огонек, все еще витавший над раскаленными углями.
Помыв посуду и вытерев застланный клетчатой клеенкой стол, Алиса снова присела на скамейку у печки. Она, как магнит, притягивала ее. Русская печка занимала половину избы: сама печка с просторным кирпичным вместилищем под потолком, на котором можно вчетвером спать, плитой с духовкой, уютной лежанкой сбоку, выемками для посуды и сушки обуви. Геннадий летом побелил печку, и она царицей выглядела в избе. У самого потолка из щели торчал пучок зверобоя, на стене висела связка золотистых луковиц.
— Ты куда? — спросила Алиса, увидев, что Николай натягивает на себя куртку.
— Хочу на луну посмотреть, — улыбнулся он. В окно заглядывала голубоватая полная луна в окружении мерцающих, как снежинки в солнечный день, звездных россыпей.
— На луну? — снизу вверх посмотрела она на него и поднялась. — Я ее тысячу лет не видела.
Снег канифольно скрипел под ногами, от изгороди опрокинулись на сверкающий холодным голубоватым пламенем снег изломанные тени, ветви на яблонях блестели, а по чистому звездному небу царицей ночи плыла бело-золотистая луна, волоча за собой длинный серебристый шлейф. Млечный Путь наискосок перечеркнул звездное небо, пульсируя над головой и бледнея у линии небесного горизонта. Наверное, в такую ночь хорошо наблюдать за небом в телескоп.
Алиса переступила в своих огромных валенках, которые Николай достал с печки, сияющие глаза ее были устремлены на небо, белый лоб нахмурен, шерстяная вязаная шапочка с помпоном едва держалась на пушистой голове.
— Хочу вспомнить какое-нибудь стихотворение и не могу… — пожаловалась она.
— Разве луна, звезды, серебристый снег, белое озеро — это не поэзия? — негромко уронил Николай, не отрывая взгляда от сияющей луны.
— Если бы люди почаще смотрели на звездное небо, луну — они бы стали лучше, — в тон ему ответила Алиса.
— Глубокая мысль! — рассмеялся он.
— Я — серьезно, — сказала она.
Николай сбоку посмотрел на девушку: в широко распахнутых глазах ее отражались две золотые крошечные луны, припухлые губы упрямо сжаты, черным валенком она пропахала неглубокую борозду в снегу. В нем шевельнулась нежность к ней. Он знал, что на всю жизнь запомнит этот сказочный вечер, начавшийся у печки и заканчивающийся под звездным небом и луной. И еще он подумал, что, пожалуй, никогда еще не был так счастлив, как сейчас. Если бы это ощущение счастья сохранить подольше…
— Ты имеешь в виду Бога? — спросил он.
— Но кто же тогда… — она повела рукой вокруг, — сотворил все это? Почему ни в школе, ни в институте мне так толком и не объяснили, как произошел наш мир, космос, вселенная? Я в детстве верила мифам Древней Греции больше, чем учительнице. Кстати, она была верующей и тайком ходила в церковь. Директор узнал и уволил ее… — девушка схватила его за руку, заглянула в глаза: — Ты знаешь, где начинается Вселенная и заканчивается?
— Вселенная бесконечна…
— Но так не бывает! — упрямо сказала она. — Все когда-нибудь кончается, как и наша жизнь.
— Был Большой Взрыв, и Вселенная стала расширяться… — начал было он, но Алиса перебила:
— Я это слышала, читала… Но кто это видел? Был ли на свете хотя бы один свидетель? Что ни год, то появляется новая теория о происхождении миров. Никто этого не знает, кроме… — она снова запрокинула голову и уставилась в звездное небо.
— Ай да Никита! — насмешливо произнес он. — Сначала приучал тебя к наркотикам, а теперь внушил веру в Бога!
— При чем тут Никита! — сердито вырвалось у Алисы, — Никита нашел свой путь, а я… Я на перепутье.
— Ты со мной, — помолчав, заметил Николай. Хотя и произнес он эти слова ровным голосом, в них прозвучала скрытая обида, — А Бог… Может, он и существует, только обидно, что Он так мало занимается делами человечества. Почему Он допустил, чтобы люди так изуродовали сотворенную Им землю?..
Она резко отстранилась от него, даже отступила на шаг. Несколько раз взмахнула длинными черными ресницами, в огромных глазах отразилось все небо с луной и Млечным Путем, тихо, почти шепотом она произнесла:
— Ты — это все, что у меня осталось на этом свете. И Бог тому свидетель.
— Мало это или много? — он знал, что в его голосе звучат насмешливые нотки, раздражавшие его самого, но рвавшаяся из него нежность к этому единственному дорогому человечку не находила иного выхода. Не умел он произносить нежные слова. Не научился любовной грамоте. Наверное, мир стал более жестоким, чем был прежде, когда менестрели слагали песни в честь прекрасных дам, а рыцари сражались за них на турнирах, рискуя жизнью.
— Ты лучше помолчи, милый, — все поняла умница Алиса. — Смотри на луну, звезды и молчи, ладно? Слушай их, они уже давно с нами разговаривают, а мы не слышим…
Может быть, это была последняя настоящая зимняя ночь в марте — с полной желтой луной, до хрустальной прозрачности чистым звездным небом, голубоватым искрящимся снегом, под которым дремало готовое скоро пробудиться озеро Гладкое.
Мужчина и женщина рядом стояли на снегу и молча смотрели на неведомые миры, несущиеся в бескрайнем космосе к гибели своей или возрождению. Одновременно две зеленоватых звезды, как елочные игрушки, сорвались с небосвода и по изогнутой кривой понеслись вниз. Не долетев до серебристой зубчатой кромки соснового бора за озером, они разом рассыпались на мелкие сверкающие огненные брызги и погасли.