Она терпеливо ждала, когда я подпишу документы. Водила указательным пальцем, выписывая вензеля на подлокотнике, улыбалась чему-то своему. На всю жизнь я запомнил ее хрупкой мечтательницей с веснушками на носу и приветливой улыбкой. Невысокого роста, с длинной толстой золотистой косой, переброшенной на грудь и ладной, почти мальчишеской фигуркой в несколько мешковатой форме космофлота корпорации. И глаза у нее были не сияющие, а бархатные, укрытые частоколом густых ресниц. И выглядела она… Да обычной девчонкой и выглядела. Смущенной, взволнованной девчушкой, которая неожиданно получила в подарок звезду. Обыкновенной девушкой, которую я забыть уже не смогу никогда.

Когда она шла рядом со мной к служебному шлюзу корабля, везя за собой чемодан на колесиках, то чуть прихрамывала, и мне подумалось — ногу натерла. Молодняку по выпуску из училища положено все новое — и обувь, и форма, и белье. Я тогда из виду упустил, что стажироваться ей на мостике, а не где-то на палубах в качестве младшего персонала, стало быть, какой-никакой опыт, а иметься у нее должен, и не должно было быть этого новья. Но глаза мне отвели улыбка, походка и слегка растрепанная косища. Я рад был безумно. Рад, понимаешь! У меня вся команда болванчики с ИИ, только я и старпом — люди. Да еще вот практикантка эта.

Что у малых компаний, что у межпланетных корпораций политика одна — в штате держат минимум людей, так чтобы закрыть обязательные квоты и не нарушить трудовое законодательство, да не нарваться на штрафы. А так робот, даже самый сложный, обходится намного дешевле человека.

С людьми слишком много мороки, вот и предпочитают их держать на чистой работе в офисах. Все знают как, случись что, прокурорские начинают трясти всех и вся: на полгода если не больше деятельность компании могут парализовать инспекциями, проверками. Протоколами техники безопасности замордуют.

А стопроцентной, абсолютной безопасности в пространстве нельзя гарантировать никому. И хоть все это понимают, и в космосе случайных людей не бывает, однако и нести ответственность за чужую жизнь никому не хочется. Проще поставить робота — и вся недолга.

Помнится, в свое время я потратил кучу времени и сил, чтобы нотариально заверить, что осознаю риски и беру их на себя. Если бы не это, давно бы на грунте штаны просиживал, а мой борт водил по накатанной трассе ИИ. Но мне на грунт — нож острый. Паршиво сидеть бесцельно, бессмысленно, не принося никому никакой пользы. Я отпуска-то положенные едва переношу. Грунт в этом виноват или я сам — не знаю. Но на поверхности словно плесенью покрываешься.

Стремиться мне не к кому. По юности не влюбился, не женился и семьей не оброс. Вот и цеплялся за простор всеми четырьмя лапами. И был вполне счаслив. Глупость, наверное, но я действительно чувствовал себя счастливым, когда эта пичуга шла со мной рядом. Александра. Алекса. Сашка.

Месяц стажировки — три рейса. Я даже не подумал о том, как салага смогла в космос прорваться. Думал — упертая. Думал, еще немного и маятник качнется, и полезут изо всех щелей они — молодые, настырные, желающие что-то делать, а не только копить впечатления. А она — первая ласточка. Смена.

В общем, привел я ее на борт, каюту расконсервировал, в которой года три уже никто не жил. Обслуга — роботы — быстренько привела жилище в надлежащее состояние, системы жизнеобеспечения подключила: контур регенерации воздуха, подвод воды, ну и прочее активировали, капсулу для сна продезинфицировали, все как положено. Я пичуге этой показал что и как, и ушел, оставив обживаться. Ну а через пятнадцать минут она уже была у меня на мостике, в той же самой форме, только туфли сменила на легкие сабо без задников, да пластырь на пятку налепила. Я почему вообще это отметил — прямое же нарушение техники безопасности. Пришлось отчитать ее за нарушение правил и отсутствие здравого смысла. Отчитал, а Алекса губы сжала, покраснела, кивнула, попросила разрешения отлучиться и быстро вернулась — в тех клятых новеньких туфлях.

Старпом мой мне тогда еще пенял, мол, что ты, Николай Иваныч, за зверь… с первых минут пребывания салаги на корабле лютуешь. Сто лет же не случалось ничего, да и не случится. Мог и помягче объяснить.

Мог. Но Сашка нормально восприняла. А вскоре диспетчерская нам готовность номер два дала, и закрутилось: подготовка к старту, потом готовность номер один, старт, разгон, выход в гипер… В общем, обычная работая суета, все по протоколу, без отклонений. Практикантка только смотрела на это, да на ус наматывала.

Это рассказывается быстро. На самом деле разгон — это трое суток. Вход и выход в гипер часы, ну и на торможение, на пристыковку к следующей станции несколько суток клади. Там уже роботы что нужно выгрузят, что нужно погрузят. Но вот переговоры с диспетчерской, заполнение деклараций, разные юридические тонкости — все это на мне. Бортовой ИИ конечно же справился бы и с этим, грузы низкой приоритетности так и транспортируют — в автоматическом режиме. Но в некоторых случаях человек, со всеми его когнитивными искажениями и слабостями, с немыслимым несовершенством его — предпочтительнее. Ну да что я рассказываю о человеческом факторе? Роботы — роботами, протоколы — протоколами, а пару-тройку рюмочек в компании нужных людей пропусти — и приоритет борту повысят, и стоять в очередях не придется, и топливо получишь той же ценовой категории, но лучшего качества. Знаю, неправильно это, но такова природа человека.

За три дня разгона, Александра в нашу маленькую команду вписалась, словно всю жизнь с нами летала. Знаешь, бывают такие люди, с которыми встретишься раз, а кажется — ты до этого всю свою жизнь его знал; совпадаешь, словно и дышишь, и мыслишь в одном режиме. Внимательная девчонка была и въедливая. Во все нюансы вникала. Не ленилась. Этакий монстр с косищей. Она за три дня разгона не только протоколы пилотирования вызубрила, а по всему кораблю прошлась. И вопросами сыпала непрестанно: что, да как, да почему. Интересовало ее все, не только какие модификации тех или иных агрегатов стоят, но и как себя ведет именно эта модель на этом корабле: все плюсы и минусы. И так во всем.

В общем, во второй разгон она корабль уже сама вела. Мы со старпомом только присматривали. Молодые бывают или робки, или излишне самоуверенны, но Сашка… Сашка словно с штурвалом в руках родилась.

Но это сейчас у меня в памяти высветилось, а тогда, тогда я на другое смотрел. Видел как она волнуется, как губы в ниточку сжимаются, как образуется ложбинка между бровями, когда она их сводит. И выражение упрямства на лице, и то, как она втягивала ноздрями воздух. Вспоминаю сейчас, и зацепиться мне не за что. Не было в ней ничего нарочитого, искусственного, нечеловеческого. Не было, черт подери! Не было!

Я, конечно, знаю, что разработки в области развития Искусственного Интеллекта на месте не стоят, что прогресс идет семимильными шагами. Да вспомнить что было, когда я во флот пришел, с тем, что сейчас. Небо и земля. Я на это воочию три года назад посмотрел: во время плановой профилактики освободили мне в корабле кучу пространства. Ну и после той же самой профилактики экипаж значительно сократился. Если бы не государственная программа квотирования рабочих мест для людей, думаю, и мы со старпомом во флоте надолго бы не задержались.

Умом я все понимаю. Умом. Роботы быстрее, надежнее, безотказнее, не болеют, чинятся довольно легко. А которые не подлежат ремонту, без проблем списываются. Но горько и обидно — в наш век человеческого прогресса люди никому уже и не нужны, потому что беспроблемно списать нельзя. А потому большая часть предоставлены сами себе, кусок хлеба государство гарантирует. И чем хочешь — тем и занимайся. Путешествуй, твори, играй. Многие и играют. С полным погружением…

Некоторые назад не возвращаются. Половина моей старой команды, уйдя из флота, ушла в игру. Камнем в омут. Тела в идеальном состоянии, хвала медицине. А разум где-то. Не здесь.

Алекса, Сашка… Александра моя, чудо пушистое — молодое, теплое, любознательное Мне казалось — вот она новая поросль, что взломает любой асфальт, прорастет сквозь камень. Потому, что такие не ломаются. Что таким не нужна игра, трудности нашей реальности не кажутся им непреодолимыми, не лишают сил, не заставляют искать спасения где-то в никогда и в нигде. Просто потому, что они — настоящие.

И я не верю ни единому слову, что потом мне о ней сказали. Нужно было не видеть: ни улыбки ее, ни взгляда, ни того как в волнении она треплет кончик косы; нужно было не знать, не общаться, не видеть ее, чтобы поверить.

Да, знание — отрава. И я перебираю в памяти те дни, пытаясь то ли поверить, то ли проверить, то ли выжечь сказанное из памяти. Впрочем, я зачем-то забегаю вперед. Не оттого ли что, зная, вспоминать невыносимо?

Но вспоминаются отчего-то какие-то мелочи: то, как прошла, то, как она посмотрела, вздохнула, наморщила нос. Совершеннейшая чепуха лезет в голову — вроде того, как она расстраивалась, проиграв в шахматы, и как, отстояв у киберкока на это свое человеческое право, заваривала нам, всем троим чай: словно колдовала, сочетая мяту, мелиссу, душицу и иван-чай. Как мелкими глотками, смакуя, отхлебывала свое колдовское зелье из фарфоровой чашки, которую пронесла на борт в личных вещах.

А еще она читала стихи. Странно как-то читала — почти без выражения, того наигранного гипертрофированного выражения, которое меня всегда раздражало. Но в интонациях тихого голоса в ее сдержанности мне чудился океан едва удерживаемых эмоций. И забыть те стихи я никак не могу:

Вспоминаю, и мурашки по коже: глаза у Сашки и впрямь были зеленые и светлые. Как мох на болоте. И стихи эти проклятые, я до сих пор гадаю, почему она выбрала именно их?

Кто знает, не услышь я, как она их читает, и все было бы проще и однозначнее, и не рвало бы меня до сих пор на части. Кто знает…

И что это было — случайность? Или существует в этом мире то ли рок, то ли великий рандом, и случайность липнет к случайности, образуя странный конгломерат, соприкоснуться с которым и остаться прежним не получится?

Нам ведь только всего и оставалось — выйти из гипера, погасить скорость, пристыковаться к перевалочной базе, сдать груз, дел на четыре — пять дней. Даже если учесть необходимость заполнения бумаг — отчета о практике, и выдачу всех этих рекомендательных листов и тестов. Нам ведь оставалось всего ничего, только добраться до места и попрощаться. Собственно и отчет для корпорации я тогда уже составил, но…

Возможно, знай я, что сам стал объектом эксперимента, то внимательнее бы искал знаки, всматриваясь в ломаные линии узора судьбы и не выпустил бы из вида намеков-предвестников.

Ну вот, ты смеешься, вспоминая про когнитивные искажения и несовершенство человеческого рассудка, про логику, которая нам изменяет в моменты эмоционального напряжения, да…

Да, про человека можно много чего сказать нелестного. Только вот ни один ИскИн не копирует человеческий разум. Между нами и ими — тектонический разлом. Нет, больше — между нами бездна межгалактических пространств. Андроиды, роботы, ИскИны, насколько бы совершенны ни были — не осознают себя. Нет в них этой божьей искры — сложного, путанного, невесть зачем появившегося в людях осознания собственной индивидуальности и уникальной ценности своего «я».

ИскИн, при всех своих плюсах, при невероятной скорости обработки информации, при минимальном, для человека невероятном, количестве сбоев и ошибочных результатов способен лишь на имитацию осознания. С каждой минутой машинный интеллект все легче проходит тест Тьюринга, даром, что условия его прохождения непрестанно усложняются. Когда-то было достаточно текстовых сообщений — о, добрая милая, древняя эпоха — теперь же людей вводят в заблуждение все искуснее, учитывая множество нюансов. Как говорится, была бы необходимость…

В общем, не дошли мы спокойно до порта.

Оно, конечно, могло случиться или раньше, или позже, и все было бы как-то иначе, но случилось именно так. ЧП. Авария. Полный абзац, случившийся в доли секунды. И времени у нас не было. Были какие-то жалкие минуты до взрыва. Корабельный ИскИн с ума должно быть сходил рассчитывая в те минуты веера расходящихся возможностей, и не находя решения из области положительных значений. Смешная ситуация, да: совершенная техника еще считает, а человеку и так уже ясно — это все. Конец. Амба.

Приплыли.

Оставалось нам только одно — ныкаться по спасательным капсулам, активировать режим выброса, и тикать на автономных движках как можно дальше от корабля, да молиться — то ли пространству, то ли старым, почти забытым богам, чтобы обнесли чашей этой, и осколки от взрыва корабля траекторию капсул не пересекли. А потом терпеть неделю или две болтанки в узком ящике капсулы с ее автономной системой обеспечения — пока спасатели не подберут и на грунт не доставят.

В общем, вспомнил я о спасательных капсулах и похолодел. Капсулы на борту всего две. А людей трое: я, старпом мой и практикантка. Кажется именно тогда, в те клятые секунды я начал седеть. Капитан покидает вверенный ему борт последним: старое правило, пришедшее еще с планетарного, морского флота. Кажется, именно тогда, на самом краешке, я и понял, что это такое — жизнь. И стихи эти любимые Сашкины, в голову ударили, как тот самый метеоритный рой. «Уж сколько их упало в эту бездну»… Подумалось, настал мой черед, еще несколько десятков секунд и мир для меня кончится, но продолжит существовать далее, словно меня в нем и не было.

Как ни странно, я ясно и четко осознавал происходящее, хотя психологи и те мне до сих пор не верят, что это был не шок, а осознанный выбор, когда отдав приказ старпому эвакуироваться, я тащил Александру к площадке эвакуации, пребывая в холодном и трезвом рассудке.

Тем, кто не попадал в подобные передряги, может показаться, что эти несколько минут на корабле стояла тишь и гладь, как на полностью исправном судне. Разочарую, ничего подобного не было. Я как-то, проводя отпуск на море, попал в сильный шторм. Кораблик тогда ходуном ходил. Так вот, у нас на борту в тот момент творилось нечто подобное. Тогда я боялся только одного — что Александра может сама и не добраться до спасательной капсулы, что испугается, замнется, застынет, потеряет время и пропадет.

Мы бежали по полу, внезапно ставшему скользким словно каток, и когда пытались устоять на ногах, в момент когда он уходил из-под ног, я отчего-то вспомнил те легкие Сашкины сабо — словно молнией из темноты высветило. А потом откинул это и пошел дальше… Подтолкнул Сашку, когда она внезапно застыла, а потом на лесенке трапа, она, вцепившись одной рукой в поручень, второй удержала меня от падения. Как мы цеплялись тогда друг за друга и за все, что подвернется под руку, лишь бы удержаться на ногах и не упасть.

И… я помню выражение ее лица, когда она осознала, что капсула одна и как отступила от нее. Все это длилось едва ли пару секунд, но в память впечаталось намертво — как растерянно вздохнула, вздрогнула и отстранилась. Как ресницы ее дрогнули и как я, поймав ее, толкал к этой капсуле, надеясь, что если не удастся уговорить занять место добром, то найду силы запихать силком в спасательный кокон. В ней весу же было всего ничего, и была надежда, что не дурочка она, и должна понимать. И в какой-то момент мне показалось, что сопротивляться она перестала, видимо, вспомнив, что капитан покидает судно последним, ну или вместе с ним идет ко дну.

Только мне это лишь показалось.

«Николай Иванович, миленький», — прошептала она, когда где-то рядом как-то тихо и неопасно раздался не особо и громкий «бум». Это капсулу старпома выкинуло в пространство. Подумалось, она испугалась, но нет. Она посмотрела мне прямо в глаза и проговорила с убийственным спокойствием, совершенно ледяными какими-то интонациями. Такими что у меня мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю. «Николай Иванович, вы же не знаете. Я — не человек, я — андроид. Элитный робот класса „капитан“».

Сказала так, что не поверить было нельзя. И все равно я ей не поверил. И мы сцепились, но запихнула в эту спасательную капсулу, как новорожденного котенка она меня. И приказ на отстыковку и старт сама отдала, видимо решив, что у меня заклинило ручное. Не знаю, понимала она или нет, но дать приказ на старт я не мог. Я до последнего искал способ открыть капсулу и поменяться с ней местами. Очнулся, только когда меня просто вдавило в ложемент перегрузкой. А потом перегрузки возросли. И еще. И еще. Все четыре ступени разгона сработали — иначе от осколочной волны было бы не уйти. И в какой-то момент меня этими перегрузками попросту вырубило.

Очнулся я в сумраке — пара лампочек аварийного освещения мерцают, словно малые звезды, да звук дыхания доносится из динамиков — это старпом мой где-то в пространстве неподалеку крутится. Очнулся он позже меня. Молодец парень, там, в пространстве ни одного вопроса лишнего не задал. Байки еще пытался травить. Да и я старался духом не падать и на больные мозоли ни себе, ни ему не наступать. Так и болтались в пространстве — на дистиллированной воде, витаминах и шоколаде, развлекая себя, чем могли. Ждали помощь.

Дождались, спасли нас. Быстро нашли, не прошло и недели. И только на грунте старпом мой и спросил — как же так с Александрой-то вышло: что я спасся, а она на обреченном корабле осталась.

И что я мог ему сказать? Что практикантка наша не человек, а андроид? Повторить те нелепости, что сказала она напоследок? Признаться, что молодая девчонка справилась со мной как с котенком? Так ведь и расскажешь — неловко получится, словно оправдываюсь.

В общем, он подал рапорт руководству корпорации и перевелся на другой корабль. Как не узнал тогда, так, должно быть, и сейчас ни о чем не знает. А я…

А что я? Не первая лабораторная крыска у высоколобых умников и далеко не последняя. Компенсацию морального вреда мне, конечно же, выплатили. И пытаясь развеять мои, чисто человеческие иллюзии много чего рассказали, о чем бы иначе я никогда не узнал — о том, что роботы, ИскИны, нас, людей намного надежнее, но на пассажирских рейсах это достоинство превращается в недостаток. Для обывателя, команда из одних роботов на корабле, что метка прокаженного. Как знак предупреждения об опасности. Если среди команды нет места человеку, значит и сам корабль ненадежен. Такие вот когнитивные искажения.

Корпорация уйму денег вбухала, чтобы понять, почему одни корабли уходят от причала полупустыми, когда на другие рейсы бронирование идет более, чем за полгода. И решили проблему кардинально. Нет, не вернули людей во флот. Просто создали совершенную имитацию человека. Говорят, научный отдел с этим не один год бился — как научить робота имитировать проявление эмоций и эти самые, свойственные человеку когнитивные искажения, его несовершенство, уязвимость и осознание самого себя и своего места в этой вселенной.

Они убеждали меня долго и упорно. Знаешь, сколько я видел, этих Александр и Александров — защитников людских, невольных и непрошенных? То серьезных, то легкомысленных, имитирующих процесс и еды, и питья, и выделения…

И в какой-то момент я потерялся. Совсем потерялся, Сашка. Я теперь на людей смотрю и думаю — осознают ли они себя или это тоже только иллюзия?

А она… каждый день я ее вспоминаю. И хоть режьте меня на части — никогда она для меня не перестанет быть человеком, и не станет просто продуктом высоких технологий. Просто потому что знаю, если я в это поверю — оно станет началом Армагеддона.