Это происходит глубокой ночью. Никто не знает, во сколько и сколько человек причастны, но наутро все только об этом и говорят. Свидетельства случившегося видны по всей Вали-Аср: из бетона торчат десятки обрубленных стволов. Работники муниципалитета с бензопилами срубили более сорока сикоморов. Тегеранцы недовольны. Они шлют письма, звонят мэру, фотографируют. Пишут о произошедшем в Твиттере и заводят страничку на Фейсбуке. История попадает в газеты. Члены известной группы правозащитников утверждают, что деревьев срублено намного больше. Ассоциация защиты культурного наследия называет уничтожение «невинных» деревьев «ужасающим актом вандализма». Люди обрывают телефоны в прямом эфире ток-шоу радио «Фарханг» – национальной радиостанции. «Каждое из этих деревьев хранит воспоминания. Если их срубят, воспоминания погибнут. Их бензопилы вонзились в мою душу», – в слезах причитает слушательница с типичной иранской горячностью и драматизмом. Тегеранцы в гневе.

Безногий ветеран войны занимает свое обычное место на тротуаре у парка Меллат в северном конце Вали-Аср. Кладет рядом грязные костыли и раскладывает на земле товар: батарейки разных цветов и размеров. За его спиной по водостоку бежит гигантская крыса. Студент музыкального училища со скрипкой на плече услышал про срубленные деревья и пришел посмотреть своими глазами.

– Я-то был на войне, а бедные деревья – чем они заслужили такую судьбу? – шутит ветеран.

Юноша усмехается и идет на север в Баг-Фердоус – городской парк, раскинувшийся перед элегантным дворцом Каджаров. Сюда он приходит поразмышлять и понаблюдать за миром на Вали-Аср. Он садится на скамейку и открывает лэптоп; включает «Реквием» Моцарта в живом исполнении оркестра. Рядом садится старик в костюме-тройке и слушает прекрасную музыку, смешивающуюся со звуками города.

Там, где начинается центр города, у пересечения с улицей Джомхури бородатый мужчина в зеленых кроссовках и красной рубашке играет на аккордеоне. Он исполняет печальные персидские мелодии для застрявших в пробке горожан. Когда ему протягивают купюру, он достает из поясной сумки бумажку с адресом своего блога. Он пишет о зле в этом мире; главное зло – дьявол, материализм и наша одержимость сексом.

В самой южной точке Вали-Аср на дороге затор. Но сейчас не час пик, и это не пробка. Тысячи людей собрались на холоде и стоят на тротуаре и проезжей части у мечети; внутри нет мест. Похороны. Мужчины несут двухметровые венки из белых гладиолусов, перевязанных черной лентой. В мечети каари – Читатель Корана – читает строки из Корана, а после произносит эпитафию: «Она принадлежала к поколению, знавшему истинный смысл слова “честь”. Она обратилась к Богу и больше не оглядывалась, – говорит он. – Она была честной женщиной».

Скажи кто-то Дариушу два года назад, что он свяжется с МЕК, он бы рассмеялся. Политика никогда его не интересовала; по крайней мере, не больше, чем любого другого иранца в изгнании, чье детство прошло под аккомпанемент разговоров о революции. Его жизнь в Виргинии была спокойной. Все изменилось, когда он встретил Арезу.

Они познакомились в университете, где Дариуш учился на компьютерного инженера. После первого же разговора с Арезу оба ощутили неизбежность того, что должно произойти. Их многое сближало: серьезные молодые люди, покалеченные жизнью. Родителей Арезу, политических активистов, убили во время революции. В ответ даже на самые обычные вопросы о ее семье она настораживалась и становилась уклончивой. Другие студенты считали ее холодной, а Дариуша она заинтриговала. Они сближались осторожно. Когда она наконец ответила на его ухаживания, Дариуш был пленен. Он нашел родственную душу.

После того как они впервые занялись любовью, Арезу призналась, что состоит в группировке – в МЕК. Дариуш потрясенно вздрогнул. Ему говорили, что МЕК – сборище чокнутых, что они не лучше фанатиков и все их ненавидят.

Дариуш стал спорить с Арезу, но она пришла в негодование и накинулась на него, отстаивая организацию. МЕК – борцы за свободу, говорила она, все в Иране поддерживают их и это единственная группа диссидентов, заслуживающая доверие. И хотя Дариуш был не согласен с ней, его невольно поразила глубина ее осведомленности, знание истории и умение аргументированно высказывать свою точку зрения. С тех пор Арезу начала чаще говорить о сазман, и разговоры всегда заканчивались спорами. Она пыталась убедить его пойти на собрание, он наотрез отказывался.

Как-то вечером, готовя ужин, Арезу сказала, что уходит от него. Он разрыдался. Она заявила, что, если он не начнет уважать ее дело и не смирится с тем, что организация – часть ее жизни, она не сможет с ним оставаться. Она говорила очень хладнокровно.

– Это часть меня. Если ты любишь меня, то должен принимать меня целиком.

Дариуш был вынужден согласиться. Он пообещал попробовать.

Лишь через несколько месяцев Арезу открыла ему всю правду. Призналась, что ее родители не умерли, а живут в Ираке в лагере Ашраф. Что лидер МЕК Массуд Раджави вынудил их расстаться. Он устроил массовый развод в рамках «идеологической революции», призванной доказать верность членов группировки Массуду и его жене Марьям. Сотни людей разорвали узы с любимыми, в том числе оформили законный развод. Массуд даже потребовал от проживающих в лагере Ашраф сдать свои обручальные кольца. В то время Арезу было всего несколько лет от роду; она жила в лагере с родителями. Ее немедленно отослали в «общий дом» в Вашингтоне, где работал кто-то из ее дальних родственников. Родители Арезу оборвали все контакты с теми, кто не соглашался поддерживать сазман. Она выросла в большом доме в пригороде под присмотром троюродной сестры отца. Вместе с ней в доме жили еще трое детей – все жертвы массового развода.

Дариуш не рассердился за прежнюю ложь, напротив, он обрадовался, что Арезу поверила ему свои тайны. Признание сблизило их и помогло понять, как много для нее сделала организация.

Еще подростком Дариуш отверг свою религию: он считал ислам причиной революции, разрушившей жизнь его семьи, и видел в нем лишь перечень запретов, список того, что делать нельзя. Но Арезу представляла ислам совсем иначе: для нее он был религией истинной социальной справедливости и равноправия для женщин. Она сказала, что в лагере Ашраф были женщины-солдаты, которые ездили на танках и палили из орудий. Ее рассказы очаровывали Дариуша.

Все началось в столь же жаркий летний день несколько лет назад. Сумайе было семнадцать; она жила там же, где родилась, в квартале Мейдан-э Хорасан в южном Тегеране, восточнее базара, старого, как сам город. День начался, как любой другой, с молитвы в шесть утра. Сумайя позавтракала с любимым отцом Хаджи-ага: тот пил чай небольшими глоточками и читал консервативную газету «Кайхан», купленную по пути из булочной. Сангак (иранская лепешка) был еще теплым; поверхность лепешки покрывали рытвинки от горячих камней, на которых она выпекалась. Сангак намазывали домашним вишневым вареньем, кисло-сладким и красным, как свежая кровь. После завтрака Сумайя завернулась в черную чадру и пошла в школу с младшим братом Мохаммадом-Резой.

По лабиринту переулков они вышли на главную улицу. Город уже громыхал, очнувшись ото сна. В этой части Тегерана пробуждение всегда было внезапным: взрыв активности, вмиг заполоняющей улицы. Торговцы поливали из шлангов тротуар у входа в свои лавки. У табачного киоска прямо на земле лежали стопки свежих газет; с них смотрел Высший руководитель, а заголовки, как всегда, пестрели сообщениями о мучениках, зионистах, шантаже и США: «ЖЕЛЕЗНЫЙ КУЛАК ИРАНА БЬЕТ В ЛИЦО ИМПЕРИАЛИЗМУ»; «ИРАНСКИЕ ВОЕННЫЕ УЧЕНИЯ ВНУШАЮТ СТРАХ ВРАГУ».

Мейдан-э Хорасан похож на маленький островок. За годы на глазах у Сумайи его берега медленно размывали волны современности и новизны. На месте руин старых домов выросли глыбы блестящего мрамора и глянцевого камня; строительство вели, пренебрегая дорогостоящими мерами сейсмозащиты – взятка прорабу или чиновнику легко решала эту проблему. Но в сердце Мейдан-э Хорасан все еще сильны религиозные ценности, характерные для рабочего класса; жители квартала бьются за сохранение общественных структур. Для семьи Сумайи и других подобных ей религия означает жизнь согласно букве Корана и фетвам Высшего руководителя; только так можно заслужить место в раю. В лабиринте переулков вокруг дома Сумайи большинство женщин до сих пор носит чадру, как и несколько веков назад. Семья Сумайи живет здесь уже много поколений; другого мира Сумайя не знает.

В школе, как всегда, было скучно, и Сумайя замечталась, как станет актрисой, – абсурдная фантазия, ведь она, как и ее родители, считала актерство сомнительной профессией, которую выбирают лишь распущенные люди. На перемене девчонки обменивались последними сплетнями. Все смотрели мыльные оперы, одобренные мусульманским правительством: злодеями в них выступали гладко выбритые иранцы со старинными персидскими именами вроде Куруш и Дариуш, а герои носили бороды и мусульманские имена. У половины учеников дома было спутниковое телевидение; они днями напролет смотрели латиноамериканские сериалы по «Фарси-1», дубайскому каналу, совладельцем которого был Руперт Мердок. Спутниковые тарелки можно встретить по всему Ирану – от Тегерана до самых отдаленных деревень. Они висят на крышах домов любого достатка, ими пользуются миряне и духовенство. Недавно даже кто-то из правительства сообщил, что в Иране около 4,5 миллиона спутниковых приемников. Отец Сумайи считал иностранное телевидение баловством, негожим для мусульман, и никакие мольбы не могли убедить его в обратном.

В два часа, перед окончанием уроков, девочек вызвали к директрисе. Они называли ее Собакоутка: лицо у сердитой директрисы было бульдожье, а ходила она вразвалочку, как утка.

– Тахере Азими исключили из школы за неподобающие отношения с мальчиком! – рявкнула Собакоутка.

Девчонки ахнули. Все знали о произошедшем, Тахере с тех пор не появлялась в школе, но это был первый случай, когда ученицу исключили. Собакоутка успокаивала девочек целых пять минут. Вихляя толстым задом, она ходила по комнате и читала им лекцию о скромности и Боге, о том, что нельзя врать родителям, и о тлетворном влиянии спутникового телевидения. Не важно, что Тахере Азими все еще была девственницей, что она никогда не лгала, а у ее родителей не было спутниковой тарелки. Ее поймали, когда она выходила из дома мальчика, а его родителей в то время не было. Этого хватило, чтобы заклеймить ее шлюхой. Такого мнения теперь о ней были учителя, одноклассники и большинство жителей квартала. Вдобавок Тахере была красавицей, а этого никакой хиджаб и отсутствие косметики не скроют.

Вскоре у Собакоутки кончился запал: в окно проник аппетитный запах жарящегося на углях шашлыка, и приступ голода заставил директрису прекратить инквизицию. Девчонки взволнованно столпились у школьных ворот.

– Она дженде, всегда это знала, – сказала Мансуре, с неожиданной злобой выпалив это слово – дженде, шлюха. – По глазам видно. И по походке. А в комнате у нее коллекция красных платков, сама видела. Какая низость.

Все согласно закивали.

– Да она извращенка. Помните ее блокнот с порнухой? – сказала Наргиз, имея в виду карандашные наброски обнаженной натуры, сделанные Тахире.

Хотя большинство одноклассниц Сумайи были еще девственницами, у некоторых уже случались запретные игры с мальчиками – как правило, с двоюродными братьями, так как с другими им общаться не разрешали. В прошлом году Мансуре и ее кузен ласкали друг друга, после чего она вся истерзалась со стыда. Чтобы как-то оправдаться в собственных глазах, она стала яростно осуждать любое порочное поведение и теперь постоянно ходила недовольная.

– Мне всегда казалось странным, как упорно она повторяла, что не любит краситься. Как будто хотела нам что-то доказать или что-то скрыть, – заметила Ника.

На самом деле Нику звали Сетайеш, но она считала это имя некрасивым и старомодным. Почти все девочки в классе Сумайи придумали себе новые имена – более модные, чем свои.

Вскоре зависть сменилась гневом – более приличным и благочинным чувством. Тахере Азими нарушила правила, но не это было самым страшным. Она сделала то, о чем все они мечтали.

– Ни разу не видела ее в чадре. Так ее родителям и надо. Если им все равно, носит их дочь чадру или нет, стоит ли удивляться, что она стала дженде? – сказала Виста (на самом деле – Зухре), чей папа, базарный торговец, пообещал уменьшить ей нос на восемнадцатилетие.

Он торговал медными трубами, и, хотя не стоял за прилавком, его все равно причисляли к базаари – торговцам, твердо придерживающимся традиционных устоев. Базаари голосовали исходя из личных интересов и никогда не воспринимались иначе как средний класс, даже если зарабатывали миллионы.

Настал черед гардероба Тахере и ее манеры одеваться. Девчонки пришли к выводу, что для потаскушки, тайком пробравшейся в дома мальчика, Тахере одевается на редкость скромно.

– Но если у тебя красный платок и ты не носишь чадру, это вовсе не значит, что ты… дурная, – заметила Сумайя. Ей стыдно было произносить слово «шлюха». – У нее просто другие взгляды.

– Ага. Западные взгляды. – Мансуре употребила любимый эвфемизм девочек. «Западные взгляды» приравнивалось к «распущенности». – Ее родителям надо переехать в бала-шахр на север Тегерана. Там она сможет сколько угодно вести себя по-западному.

Девчонки рассмеялись. Шутка была жестокой, ведь семья Тахере жила бедно, а ее родители едва сводили концы с концами. Шансы переехать в модный район на севере Тегерана у них были примерно такие же, как купить дом в Париже.

Поведение Тахере беспокоило Сумайю не меньше, чем остальных: она была религиозна, благочестива и серьезно относилась к морали.

– Признайте, Тахере одевалась скромно, и вряд ли у нее был на это скрытый мотив. Но на самом деле не важно, как она одевалась. Добрачный секс – это грех. Страшный грех.

Девушки одобрительно закивали.

Сумайя умела быть толерантной, не ставя под сомнение собственную репутацию. Это делало ее популярной не только в своей компании, но и у других. Ее твердые принципы, сдержанный внешний вид и религиозное рвение расположили к ней девушек из «Хезболлы», а к ним всегда было сложнее всего подступиться. Приверженцы «Хезболлы» были самыми ярыми сторонниками режима, обеспечивая его выживание религиозными и политическими методами. Сумайя никогда не смотрела свысока на бедных. Даже девушкам, которые хотели выглядеть по-западному и подражали столичным красавицам – таких в школе было немного, – не казалось, что она их осуждает. Но это было не так. Она старалась не попадаться на глаза в их компании, так как стыдилась плохой репутации этих девушек. Боялась, люди подумают, что она сделана из того же (дурного) теста. Для Сумайи манера одеваться была лакмусовой бумажкой благопристойности. Чем ярче и уже платье, чем гуще слой косметики, тем выше ты располагаешься на шкале дженде.

Сумайя и ее подруги не сомневались, что носить хиджаб нужно обязательно. Они поддерживали закон, согласно которому женщины, чья одежда и макияж противоречили общественным приличиям и имели целью привлечь внимание, могли быть арестованы и доставлены прямиком в суд. Сексапильные аналоги хиджаба, в которых разгуливали на улицах некоторые женщины, лишь доказывали, что свободный дресс-код приведет к скорому моральному разложению и краху Тегерана. «Если бы некоторых женщин не обязали носить хиджаб, они ходили бы полуголыми. Мужчины не совладали бы с собой, и тогда нам всем бы не поздоровилось», – рассуждала Виста.

Но стоило ли винить девочек за мизогинию? С рождения их пичкали режимной пропагандой, навязывая ее посредством гигантских билбордов, расставленных по всему городу. Правительство применяло две основные тактики: предупреждение о физической опасности «неправильного» хиджаба (носишь «неправильный» хиджаб – сама напрашиваешься) и укоренение культуры стыда. Недавняя рекламная кампания изображала две карамельки: одну развернутую, вторую все еще в упаковке. Вокруг развернутой карамельки кружились три мухи, готовые сесть на нее. Подпись гласила: «Хиджаб – твоя безопасность». Другие лозунги звучали еще прямолинейнее. «Мы сами виноваты в домогательствах», – прямо заявлял один из рекламных слоганов. Некоторые плакаты претендовали на «научность». Например, под изображением двух девушек определенно западной внешности (кричащий макияж, светлые волосы, выпадающие из ярких цветных платков, лишь слегка наброшенных на голову, короткие, узкие манто) было написано: «Психологи утверждают: у тех, кто неподобающе одевается и слишком ярко красится, дурной характер».

Северный Тегеран напоминал Сумайе публичный дом, но она соглашалась, что едва ли все эти женщины распущенные. Да, возможно, они не так преданы Богу, как она. Но Тегеран так быстро менялся, что стало совершенно невозможно понять, кто настоящая проститутка, а кто нет. Неправильные хиджабы были повсюду. Сумайя знала, что и под чадрой могут скрываться грехи. Брат как-то показал ей место на улице Шуш в южной части Вали-Аср, где женщины в чадрах были настоящими проститутками. Бедняжки торговали собой по цене жареного кебаба. Впервые увидев их хмурые лица и мертвые глаза, она заплакала.

Сумайя любила свою чадру – та была частью ее сонат, культуры, и символизировала для нее гораздо больше, чем уважение к традициям. Простая черная ткань означала скромность и набожность, смирение перед Богом и духовным, упорядоченным миром, где правила оберегали людей от зла. Вот чем была для нее чадра. А еще – удобным безразмерным кардиганом, в который можно было спрятаться, когда у тебя месячные и ты вся отекла. Чадра была защитницей, скрывающей изгибы фигуры от похотливых взглядов мужчин. Больше всего Сумайя любила ходить в чадре, обтягивающих джинсах и кедах Converse – противопоставление старого и нового, двойной ансамбль, в котором она одновременно угождала и Богу, и моде. Но главной причиной, почему она носила чадру, был отец, Хаджи-ага. Для него чадра была единственной приемлемой формой хиджаба. «Девушка в чадре подобна розовому бутону: все прекрасное сокрыто внутри, отчего становится еще прекраснее и ближе к Богу», – повторял он.

В доме Хаджи-ага скромность ценилась превыше всего. Никто из мужчин, кроме отца и брата Сумайи Мохаммада-Резы, никогда не видел ее волосы и обнаженные руки. В мире Сумайи ее стройную фигуру непозволительно было видеть даже ее любимым дядям. Иногда вместо чадры она носила платок и манто – обычно из практических соображений, например когда ходила гулять в горы с друзьями или шла на семейный пикник. Но ее манто всегда были свободными, ниже колена и темного цвета. Под них она надевала обычную одежду из сетевых магазинов: Zara, Mango, Topshop, Benetton.

После школы некоторые девочки решили пойти к Мансуре: у нее была большая гостиная. В этой части города посидеть было негде. В парках собирались наркоманы; модных кофеен в квартале не было, а в традиционные чайные пускали только мужчин – те курили кальян и судачили.

Сумайя не пошла с остальными: ей надо было помогать матери готовиться к празднику. Сегодня был важный вечер: праздновали возвращение Хаджи-ага из паломнической поездки. Позвали всех соседей. Свернув за угол, она увидела Тахере Азими и ее пожилых родителей. Они стояли у маленького фургона, нагруженного скарбом. Им предстояло позорное возвращение в родную деревню.

Тахере Азими никогда не вписывалась в их компанию. Ее родители казались нормальными: беднота, рабочий класс. Они молились, мать всегда носила чадру. Мать родила Тахере почти в пятьдесят лет: тридцать лет ее считали бездетной. Семья Садека, отца Тахере, десятилетиями давила на него, принуждая оставить бесплодную жену и найти здоровую, помоложе. Садек не поддался. Он был хорошим человеком и никого не хотел обижать. Рождение Тахере сочли чудом – и ничего, что Абу-л-Фазл ответил на молитвы с такой большой задержкой.

Крепкие, выносливые крестьяне, родители Тахере переехали в Тегеран в молодости, но город высосал из них все соки. Землетрясение, всколыхнувшее твердые слои земли, превратило их родную деревню в груду щебня. Половина дома обрушилась меньше чем за шесть секунд. Целая жизнь рассыпалась в пыль, превратилась в кирпичные обломки. Погибли десятки людей, включая всех родственников Тахере. Их похоронили на кладбище под апельсиновыми деревьями. Деревня, некогда полнившаяся жизнью и стоявшая на плодородной равнине в окружении гор, в одночасье стала печальным, запустелым местом; теперь никто и не помнил, что прежде с этих гор стекали потоки воды и питали фруктовые сады, где гуляли дикие лошади.

Переезд в город оказался менее болезненным, чем они ожидали. Несмотря на свое грубое и уродливое урбанистическое лицо, дороги, бетонные многоэтажки и гниющее дно, Тегеран не был безликим мегаполисом: он так и остался большой деревней. Понятия приватности и анонимности, присущие западным городам, по-прежнему чужды Тегерану. Он весь держится на невидимых швах кровных связей и кланов; здесь соседи всегда готовы протянуть друг другу руку, но с не меньшим рвением вынюхивают и лезут в чужие дела.

Вскоре родные Тахере нашли в городе дальних родственников и знакомых. Но через некоторое время община распалась. Сердечные заболевания, рак, некомпетентность врачей сгубили многих из их круга. Жизнь семьи стала более замкнутой, они уединились, стали держаться друг за друга, а в центре всего была Тахере. Потом семью настигла череда несчастий. У матери Тахере случился инсульт. Медстраховки у них не было, Садек работал на трех работах. Тахере устроилась швеей в ателье, располагавшееся в небольшой подсобке за магазином в торговом центре на Вали-Аср. Работу дочери держали в секрете. Узнай соседи, что шестнадцатилетняя Тахере работает, поползли бы слухи – и не важно, что она проводила дни напролет за швейной машинкой, а вторым сотрудником ателье был портной-афганец далеко за семьдесят. С работой на Вали-Аср для Тахере открылся целый мир. Здесь такие же шестнадцатилетние, как она, собирались в кафе и фастфуд-ресторанах. «Супер Стар» и «Супер Стар Фрайд Чикен» кишели ребятами, юношами и девушками; они кокетничали, обменивались телефонами и приглашали друг друга на свидания.

Все свободное время Тахере гуляла по Вали-Аср, любовалась красотой улицы, все более роскошной по мере продвижения к северу. Теперь она отваживалась доходить до самого парка Баг-Фердоус почти в самом конце Вали-Аср. Тахере садилась на скамейку и наблюдала за городом. Здешние жители словно принадлежали к другому виду. В одну из этих прогулок она встретила Хассана, соседского парня. Он зашел за футбольной формой в спортивный магазин у площади Монирие. Вдали от родителей и шпионящих соседей они заговорили совсем иначе – оба почувствовали, что им любопытен мир за пределами южного Тегерана. За случайной встречей последовала еще одна, и вот они уже виделись каждую неделю и с нетерпением ждали свиданий. Тахере стала читать «Занан» – передовой женский журнал, который ратовал за равенство полов и освещал разные темы – от литературы до секса. Она ходила на выставки и в театр. Она была одаренной художницей, но школьным учителям было ни к чему развивать в девочках талант к живописи и графике. Лишь ее родители понимали, как талантлива дочь, но у них не было ни денег на обучение, ни достаточной широты взглядов, чтобы поощрять ее карьеру в искусстве.

Родители Тахере были верующими и придерживались традиционных взглядов, но происходили из либеральной деревни, где мужчины и женщины сидели вместе на свадьбах, чадры были белыми и никто не возмущался, если хиджаб случайно соскользнет с головы. Садек считал революцию большой ошибкой и до сих пор сожалел о свержении шаха. Он верил, что ношение хиджаба должно быть добровольным, делом выбора, а отношения человека с Богом – личным делом каждого. Он не употреблял алкоголь, но и не был его суровым противником. И не считал, что современность противоречит исламу. По мнению Садека, юноша и девушка должны были хранить девственность до брака, однако никто не имел права вмешиваться в отношения двух людей. Вскоре он понял, что его взглядам не место в Мейдан-э Хорасан, поэтому и не высказывал их вслух, а делился только с женой и дочерью.

Узнав о встречах дочери с Хассаном, он поверил Тахере, когда она сказала, что ее невинность не пострадала. Но ее репутация была уничтожена, и это стало для Садека тяжелым ударом.

Вернувшись домой и застав Тахере, мать Хассана пришла в такую ярость, что вызвала полицию, заявив, что у нее в доме проститутка. Тахере забрали в участок и вызвали ее отца. Садек сказал полицейским, что дочь непорочна, и умолял освободить ее. Те же насмехались над его деревенским акцентом и говорили с ним свысока, как с простым крестьянином.

– Твоя дочь ведет себя как шлюха, а ты ее защищаешь? Где твоя честь? Неужели в деревнях так принято? В твоей деревне ее бы давно камнями закидали!

Они смеялись, не подозревая о том, что жизнь в деревне Садека на севере не сильно изменилась со времен революции, что там действовали порядки более либеральные, чем в Тегеране, где за исполнением законов следила полиция. Что до Хассана, ему досталось несколько одобрительных хлопков по спине от приятелей. Правду знал лишь его лучший друг: что они с Тахере полюбили друг друга и в свободное время ходили по музеям и слушали «Пинк Флойд». Большее, на что у них хватило смелости, – поцеловаться.

Тахере не видела Сумайю, притаившуюся на углу в ожидании, когда ее соседи уедут. Впрочем, заметив ее, она бы не удивилась: после случившегося с ней никто не разговаривал.

В квартире витал аромат шафрана и сливочного риса; на плите кипели кастрюли с жирным рагу. Мать Сумайи Фатеме уже два дня не выходила с кухни. В ее мягких полных руках любой продукт становился изысканным блюдом. Фатеме наказывала Сумайе: если мужа вкусно кормить, он никогда не уйдет пробовать запретный плод. Сама Фатеме научилась готовить еще в детстве. Она славилась своим кулинарным мастерством, и на праздники дом всегда ломился от гостей. Она помешивала, жарила, мыла, а Сумайя расставляла на столе тарелки с фруктами, огурцами, фисташками и грецкими орехами. Стерла пыль с темно-красных искусственных цветов, расставленных по всей комнате. Даже с закрытыми окнами пыль – мелкая серая пудра – проникала в квартиры и дома по всему городу, тонким слоем оседая на мебели.

Мохаммад-Реза сидел за кухонным столом и играл в «Персидский квест» на компьютере. Хаджи-ага смотрел телевизор. Мулла в тюрбане, грозя указательным пальцем, делал то, что у мулл выходит лучше всего: читал нотации. В Иране муллы не только эксперты по исламскому богословию, они мастера находить моральное разложение там, где его нет. Сегодня предметом осуждения стал 3G-интернет. «Общественная мораль под угрозой! Это подорвет семейные устои!» – причитал мулла, возмущенный идеей видеозвонков. Уже четверо великих аятолл издали фетву, осуждающую нововведение. Интернет-оператор их проигнорировал.

Хаджи-ага всегда казался погруженным в раздумья. Вечно хмурый лоб и прищуренные глаза не оставляли сомнения: перед вами человек серьезный, сдержанный. С чужими людьми он держался молчаливо и почти никогда не делился мыслями. В молодости он был очень красив, но несчастливый брак и скучная низкооплачиваемая работа госслужащего преждевременно состарили его. Почти всю жизнь Хаджи-ага трудился, пытаясь свести концы с концами. Когда он женился на Фатеме, они стали жить вместе с его родителями. Вчетвером они ютились в трех комнатах, даже когда появились дети. Годами он страдал от недосыпа, работал на двух работах, а денег едва хватало, чтобы всех прокормить. А потом два события изменили его жизнь: умерли родители, а летом 2005 года в Иране избрали нового президента, Махмуда Ахмадинежада. Хаджи-ага голосовал за него по совету Высшего руководителя. С вступлением на пост Ахмадинежада учредили доступные низкопроцентные государственные займы, и Хаджи-ага, как и многие в Тегеране, присоединился к начавшемуся строительному буму. Он снес завещанный родителями маленький кирпичный домик и построил на его месте четырехэтажное здание. Одну квартиру продал, а две нижние сдал внаем. Теперь ему больше никогда не придется жить в ветхом кирпичном домишке и сводить концы с концами. Он мог позволить себе отправить детей в университет. С умножившимися доходами мужа Фатеме, у которой не хватало времени на дела религиозные, наконец смогла купить себе душевное спокойствие. После смерти своего отца она заплатила мулле миллион туманов – чуть больше трехсот долларов – за год ежедневных намазов (молитв) о нем – на случай, если при жизни он молился недостаточно. Ахмадинежад всем угодил.

Одновременно с доходами повысился и социальный статус Хаджи-ага. Кроме того, он заслужил почтение в глазах соседей своим религиозным рвением. Сегодняшний праздник устраивали в честь его второго паломничества в Мекку. За последние несколько лет он сделал целью своей жизни демонстрацию любви к Богу и имамам: совершил две поездки в Карбалу на юге Ирака к могиле Хусейна, самого почитаемого шиитского мученика, внука пророка Мухаммеда. Из Карбалы отправился в Наджаф поклониться могиле отца Хусейна имама Али, первого шиитского имама и, по мнению шиитов, прямого потомка Мухаммеда. А еще были две поездки в Сирию к месту захоронения дочери имама Али Зейнаб, внучки пророка.

Хаджи-ага не всегда был таким набожным. Фатеме винила себя: вскоре после замужества, в медовый месяц, она попросила его свозить ее в мавзолей имама Резы в Мешхед, самый священный иранский город. Имам Реза был единственным шиитским имамом, похороненным в Иране; по легенде, его отравили виноградом. Но Хаджи-ага отказался. Поездка была ему не по карману, а паломнические путешествия он считал излишеством. Он был упрям, и Фатеме не удалось его уговорить. Она сильно расстроилась, но боялась рассердить мужа и выплакала слезы матери. Та, в свою очередь, рассказала отцу Фатеме, а он переговорил с Хаджи-ага. Отказывать свекру было нельзя. Фатеме радовалась как ребенок – не потому, что Хаджи-ага согласился, а потому, что передумал в знак любви к ней. Ей никто никогда не сказал, что он был вынужден поехать.

Мешхед и самый популярный в мире мусульманский памятник были не тем местом, где Хаджи-ага мечтал провести медовый месяц, но, как ни странно, молодоженов в городе оказалось немало. На запруженных улицах с токсичными выхлопными газами их окружили афганские мигранты, паломники, бродячие торговцы, туристы, нищие. Огромный мавзолей работал круглосуточно и по ночам переливался огнями, как исламский «Диснейленд».

Хаджи-ага и Фатеме шагнули за ворота прекрасного комплекса с позолоченными куполами, сверкающей зеркальной мозаикой и живописными беседками, выложенными сияющей зелено-голубой плиткой. И где-то между просторным двориком в тени минаретов и ослепительной шестиярусной люстрой, сияющей под сводчатым потолком, их захлестнула волна эмоций. Фатеме ощутила любовь к Богу со всеми его дарами и к этому молчаливому сдержанному человеку, за которого вовсе не хотела замуж – они были едва знакомы и до свадьбы виделись лишь однажды. А Хаджи-ага пожалел о своей необразованности и лени. Но больше всего он жалел о том, что согласился жениться на Фатеме и теперь обречен на плохой секс до конца своей жизни. С такими мыслями Фатеме и Хаджи-ага двинулись к внутренним покоям, где находилось тело имама.

Шиитские святыни редко похожи на спокойное место для размышлений и медитации. Каждый обозначает веху на жизненном пути арабских калифов, шейхов и всадников, а жизнь их была неразрывно связана с войнами и смертью; это памятники убийству, предательству и самопожертвованию. Трагедии принято оплакивать. К счастью, иранцы умеют скорбеть, как никто. Печаль для нас – что дом родной. Мы умеем рыдать на заказ, черпая из бездонного источника любви и утрат, что находится в сердце каждого из нас. Поэтому в мусульманских святынях иранцы плачут и бьют себя в грудь, и мавзолей имама Резы не исключение. Войдя внутрь с женского входа, Фатеме словно оказалась на поле боя. Со всех сторон на нее навалились воющие женщины: все пытались пробраться к гробнице. Служители с перышками для чистки пыли отгоняли их прочь. Таких потасовок Фатеме не видела даже в своем местном банке. К ее досаде, она не смогла выдавить ни слезинки. Она начала проталкиваться вперед, и вскоре рыдающая толпа вогнала ее в транс. Она даже не заметила, как потекли слезы.

В восторженном смятении Фатеме вышла с другой стороны. Подойдя к перегородке из полупрозрачного пластика, разделявшей мужскую и женскую половину, она стала искать Хаджи-ага. И тут увидела его. Присев на корточки в углу, он безудержно рыдал, не в силах остановить слезы. Она оторопела. Хаджи-ага переплюнул всех плакальщиков; некоторые даже посматривали на него с завистью и нарочно начинали выть громче, чтобы их услышали за стонами Хаджи-ага. Тот же, казалось, не замечал происходящего вокруг. Его обуяла грусть об ушедших так рано. А Фатеме и не догадывалась, что у ее мужа столь чувствительная и набожная душа.

Поездка изменила обоих. Фатеме зауважала мужа. Хаджи-ага стал менее несчастным. Он словно познал мистическую силу религии, саму суть шиитского ислама, ускользающую от большинства. Что бы это ни было, Хаджи-ага хотел это повторить. Правда, следующую поездку он смог предпринять лишь через несколько лет: родились дети, и в первые годы лишних денег не было. Однако стоило им появиться, и Хаджи-ага начал ездить в паломничества, причем всегда один. Его религиозность стала одержимостью, и Фатеме это бесило. В браке Фатеме и Хаджи-ага сложилась четкая динамика: мрачный, необщительный муж и жена, отчаянно желающая ему угодить, вечно разочарованная, но смирившаяся со своей судьбой. Фатеме утешало лишь одно: что муж пристрастился к оплакиванию святых, а не к опиуму, как многие мужчины в их районе.

Хаджи-ага не выставлял свою набожность напоказ. Он редко говорил о Боге, редко читал священную книгу хадисов, редко ходил в мечеть. Казалось, что больше всего он предан телевизору. Но Фатеме грех было жаловаться, ведь она поднялась на волне паломничеств Хаджи-ага. Именно им они были обязаны взлетом по социальной лестнице – поклоняясь имамам, человек обретал среди соседей особый статус. С тех пор как Хаджи-ага заслужил почтительную приставку хаджи, то есть «посетивший Мекку», люди и к Фатеме стали относиться иначе. Она стала хадж-ханум, женой хаджи. Паломничества Хаджи-ага позволили ему накопить духовную валюту – единственную, которая в Иране никогда не обесценивалась, а в Мейдан-э Хорасан обеспечивала уважение и почет. Вскоре число его поездок превысило количество паломничеств местного муллы, и соседи стали обращаться к нему за советом по всем вопросам – от духовных до более приземленных, вроде жалоб на сварливых жен и дерзящих детей. Он принимал гостей, сидя на полу и облокотившись на подушки, а Фатеме подносила тарелки с фруктами и горячий чай. Хаджи-ага пил чай вприкуску с сахаром и отвечал на вопросы соседей коротко и практично, завершая любую сентенцию фразой, которую никто не понимал: «Богу верен лишь тот, кто верен себе».

Амир не включал свет до прихода Бахар. Ему хотелось как можно дольше не соприкасаться с реальностью. В горле пересохло. Перед внутренним взором постоянно всплывало лицо старика. Ему необходимо было поделиться своими переживаниями с Бахар, единственным человеком, с которым можно было поговорить по душам.

И вот Бахар появилась на пороге, улыбаясь до ушей. Улыбка ее, казалось, жила собственной жизнью и была готова бабочкой вспорхнуть с лица.

– Я получила, получила! – радостно воскликнула она.

– Что получила?

– Стипендию!

В горле у Амира защипало.

– Ты даже не улыбнулся.

– Извини. Это здорово.

Весь последний год мысли о получении стипендии американского университета нависали над ними, словно тучи.

– Ну… и что это значит для нас?

– А то, что ты поедешь со мной, дурачок. – Бахар сжала его лицо руками.

– Я же сказал, что не готов.

Она опустила руки:

– Что значит не готов? Не понимаю. Сам же повторяешь, как тебе противно тут, но боишься уехать.

– Бахар, что я там буду делать? И как я вообще получу визу?

– Мы можем пожениться, – сказала Бахар дрогнувшим голосом.

– Ты живешь в каком-то своем мире. Сейчас невозможно получить визу. И я собирался жениться не ради визы, а потому что мы вместе этого хотели.

Бахар заплакала.

– Но я не хочу терять тебя. Я не поеду.

– Нет, – почти крикнул он.

Бахар уже всхлипывала. Он крепко сжал ее:

– Это твой шанс. А какой у нас шанс тут? Я поеду, обещаю. Просто мне нужно время, чтобы подкопить средства, и я получу визу.

Приехал разносчик пиццы. Они едва дотронулись до нее. Бахар прервала молчание:

– Ты сказал, что хочешь что-то рассказать мне… они же не звонили тебе снова?

Амир помолчал. Бахар и без того расстроена. Плохие новости лишь усилят в ней чувство вины. К тому же какая ей разница? Она ведь уезжает.

– Нет, ничего особенного. Просто поехал прогуляться в горы и забыл телефон. Захотелось побыть одному.

Тогда он впервые соврал Бахар.

Когда за ними приходят, Амир играет в «Лего» в своей комнате. Раздается стук в дверь, и родители начинают перешептываться. Он выбегает из комнаты и стоит на лестнице, прислушиваясь. Снизу доносятся мужские голоса.

– Не забирайте их, умоляю вас, заберите только меня, – тихо, но решительно говорит отец.

Потом наступает тишина, прерываемая рыданиями матери. Выплакавшись, она поднимается наверх.

– Дорогой, собирайся, мы поедем кое-куда.

– Я не хочу никуда ехать.

Амир напуган. Шахла нежно поглаживает его по голове и снимает пижаму.

– А где папа?

– Он едет с нами. Мы все едем вместе. Тебе не нужно бояться, когда мама и папа рядом. Все будет хорошо. Мы не дадим тебя в обиду, понятно?

Амир кивает. Мужчины с автоматами выводят их на холодный ночной воздух. Фонари не горят, и Амир впервые видит улицу такой темной. Они молча усаживаются на задние сиденья пикапа. Амир держит за руку отца. Из окон за ними подглядывают соседи, прячась за занавесками. Друзья или враги – кто их разберет?

Их отвозят прямо в тюрьму Шираза.

Прошла неделя с тех пор, как Амир встречался с пожилым мужчиной; неделя с того момента, как Бахар объявила, что уезжает. Он погрузился в депрессию и беспокойно ворочался по ночам. Ему снились родители; снилось, будто он снова в тюрьме и его обнимает Шахла. Снилось, как отец несет его на плечах под деревьями на Вали-Аср. Снился и старик, умоляющий Манучера о прощении. Но Манучехр ничего не отвечал, потому что шея его была сжата веревочной петлей, а сам он покачивался, не доставая ногами до земли.

Днем стоит жара, а ночью царит холод. Повсюду удушающий запах пота и несвежего дыхания. Откуда-то издалека доносятся крики. Амир слишком мал и не понимает, что это звуки пыток.

С тех пор как их привезли сюда, прошло две недели. Охранник говорит, что их переведут в тюрьму Эвин в Тегеране. Шахла в ужасе. В Эвин перевозят самых опасных политических преступников. Об этом часто говорят пленники здесь, в Ширазе. Никогда еще их жизнь не была так полна слухов. Каждый заключенный старательно накапливает запас слухов и, словно жук-скарабей со своим навозным шаром, усердно переносит с места на место. Этих запасов хватает на то, чтобы занять свои мысли на много недель. «Они хотят казнить всех пленников в Эвине», – говорит монархист, услышавший об этом от мужа двоюродной сестры своей матери, который работает с человеком, сын которого служит у премьер-министра. Его слова встречают с тем же чувством, что и другие слухи, – со смесью ужаса и недоверия. Но в одном все уверены наверняка: в Эвин переводят только в самых серьезных случаях.

Шахла не понимает, как все дошло до такого. Еще более невыносима мысль о том, что изначально все они были, можно сказать, на одной стороне. Манучехр и Шахла встретили революцию с распростертыми объятьями. Невозможно было и представить себе кого-либо хуже шаха, и именно во время его правления Шахла с Манучехром впервые открыли для себя подполье. Шах поставил себе целью уничтожить всех коммунистов, исповедующих левые взгляды, как в угоду американцам, так и из искреннего страха перед угрозами Советского Союза в адрес Афганистана. С 1971 по 1977 год было казнено или замучено до смерти более 130 боевиков и членов вооруженных политических группировок. Некоторые утверждают, что всего за время своего правления шах приказал расправиться более чем с 3000 политических противников. Едва шаха свергли, как коммунисты торжественно вышли из подполья.

Шахла и Манучехр, разделяющие непоколебимое чувство справедливости, были преисполнены надежд. Их завораживали осуждающие империализм и неравенство речи Хомейни – человека приятной наружности, державшегося скромно и обладающего мягким, но убедительным голосом. После напыщенных разглагольствований шаха спокойные и уверенные интонации Хомейни казались глотком свежего воздуха. Его простые слова, произносимые со сведенными бровями, волновали весь народ. Его лозунги разлетелись по всему Тегерану, украсив стены домов:

Один за другим, руководствуясь практическими соображениями или верой в общее дело, протестующие запрыгивали в повозку ислама, устремившуюся навстречу победе. Они предпочитали забыть о том, что еще в 1960 году шиитский богослов и учитель Хомейни, аятолла Хаким, издал фетву, порицавшую коммунизм и запрещавшую любому шииту вступать в Коммунистическую партию. Многие коммунисты и представители других левых партий считали, что у них появился шанс. Но на самом деле у них оставался лишь год до разгрома. Похоже, единственное, что объединяло шаха и исламских диссидентов, – это страх перед коммунизмом.

А пока что Шахла и Манучехр полностью отдались революции. Шахла увлеклась кампанией по искоренению неграмотности, о которой так много говорил Хомейни (и основы которой были заложены еще при шахе). Она отправлялась в провинцию, вооруженная книгами, карандашами и таблицами с тридцатью двумя буквами персидского алфавита. Некоторые деревенские жители встречали ее тревожным молчанием. Из неграмотных мальчишек вырастало превосходное пушечное мясо, которое впоследствии отправляли на войну с Ираком. Шахла постепенно убеждалась в том, что ее терпение и доброта никому не нужны. За четыре года она оказалась полностью измотана и погружена в охватившую всю страну атмосферу всеобщей подозрительности. Манучехр также пал ее жертвой, сначала во время культурной революции, когда на два года были закрыты университеты и страна освобождалась от всего западного, неисламского влияния, а потом – когда его обвинили в принадлежности к коммунистам, из-за чего он потерял работу. Так постепенно их жизнь шла под откос.

Во время полуденного отдыха телефон Амира зазвонил, высветив надпись «номер не опознан». Сначала он подумал, что это «они», этелаат. Только этого ему сейчас не хватало. Но оказалось, что звонит пожилой мужчина.

– Нам нужно встретиться. Я хочу все объяснить.

Амир повесил трубку. Телефон снова зазвонил. И еще раз.

– Просто оставьте меня в покое, – апатично произнес Амир.

Следующие несколько дней Гассем продолжал названивать с разных номеров и даже на домашний телефон. В результате Амир перестал вообще отвечать на звонки. Но они продолжались, так что ему пришлось сменить номер.

Ему всегда хотелось узнать о последних минутах жизни родителей. Он несколько раз пытался выяснить, как их казнили, но либо его расследование ни к чему не приводило, либо его предупреждали оставить эту затею. Он ведь и так находится на подозрении, к чему привлекать к себе лишнее внимание? И вот наконец представился уникальный шанс. Казалось, бери и спрашивай. Но Амир вдруг почувствовал, что не готов узнать правду. По крайней мере, не из уст пожилого мужчины. При мысли о том, как тот мог выследить его, он содрогнулся.

Через неделю Гассем позвонил по новому телефону. Бахар обратила внимание на эти загадочные звонки и, подумав, что они из этелаат, решила приободрить Амира и оставалась на ночь у него. Они вместе смотрели фильмы, лежа в обнимку и покуривая травку. Амиру было больно осознавать, что Бахар, такая близкая и реальная, скоро окажется где-то далеко. Они занимались любовью самозабвенно, как в первые дни своего знакомства, с той голодной страстью, что проходит со временем и по мере того, как люди ближе узнают друг друга.

Однажды, когда Бахар ночевала у себя, в квартире Амира загудел домофон. Было уже поздно, двенадцатый час. Он выглянул на улицу. В оранжевом свете фонарей, безвольно сгорбившись, стоял пожилой мужчина. Амир слишком поздно отпрянул от окна.

– Просто впусти меня. Я долго не пробуду.

Мужчина старательно вытягивал шею, пытаясь говорить своим мягким голосом так, чтобы его услышали через стекло.

Амир распахнул окно:

– Ты что, не понимаешь намеков? Ты и так уже достаточно навредил! – закричал он во всю глотку, сам не осознавая того. – И так уже сказал все, что надо. Просто уходи.

– Ты не дал мне шанс… объясниться… попробовать… – едва преодолевали крик Амира его слова.

– Какого черта тут происходит! – послышался соседский голос. – Это же старый человек, прояви уважение! И хватит орать!

Амир бросился вниз по лестнице, сжимая кулаки, и распахнул входную дверь. Мужчина лишь вздрогнул, оставшись на месте. Усталый, подавленный чувством вины, еще более старый, чем казалось раньше. Гнев Амира немного утих, оставив лишь жгучую обиду от того, что этот старик лишает его даже права на ненависть.

В руках Гассем держал какую-то коробку в подарочной упаковке. Рядом с ним стояли большая канистра растительного масла и мешок с рисом.

– У меня тут золотые часы и кое-какие припасы, которые тебе могут понадобиться. Я знаю, ты живешь один.

– Я не жертва землетрясения! – прошипел Амир, пытаясь не повышать голос.

Мужчина достал из кармана чековую книжку.

– Я просто хочу помочь. Ты и без того настрадался в жизни из-за меня. Вот двадцать миллионов туманов, хотя бы что-то.

– Я в жизни не возьму от вас никаких денег. Думаете, меня так легко подкупить чеком и канистрой с маслом? По-вашему, этого достаточно, чтобы искупить вину? Такова цена моих родителей?

– Извини. Я не подумал об этом. Мне просто хотелось сделать что-то хорошее.

– А как насчет того, чтобы вернуть к жизни моих родителей? Вот вернете, тогда и приходите. Может, так и быть, прощу. – Он захлопнул дверь перед самым лицом пожилого мужчины.

Вернувшись в квартиру, Амир погасил свет и украдкой подошел к окну. Старик оставил свои подношения у двери и теперь, пошатываясь, шел вдоль переулка к главной дороге.

Больше на той неделе звонков от Гассема не последовало, и жизнь постепенно вернулась в нормальное русло. Бахар готовилась к поездке. Амир отдался работе и с удвоенной энергией занялся своим блогом.

Шахла и Амир так и не повидались с Манучехром, даже после того, как их перевели в Эвин. Через несколько дней первоначальное потрясение стихло, на смену ему пришел гнев. Но Шахла не сомневалась, что их должны отпустить, ведь они ни в чем серьезном не виноваты. Они не принадлежат официально ни к какой партии, о чем она напоминает при каждой возможности тем, кто ее допрашивает.

– Если ваша разведка знает все, то уж должна знать и это!

Амир скучает по отцу, и ему не нравится этот новый мир, где много сгрудившихся женщин, где все сильнее пахнет потом, дешевым мылом и грудным молоком. Он завел себе подругу, Марьям, но она старше и не всегда хочет играть. Он впадает в истерику. Манучер обещал подарить ему игрушечный грузовик. Мальчик топает ногой и кричит все громче и громче. Женщины взирают на него молча. Марьям с матерью смотрят со своей койки, широко распахнув грустные глаза. Его мать умоляет охранницу через крошечное окошечко в двери:

– Он так скучает по отцу. Прошу вас, позвольте ему увидеться с папой. Мальчикам так не хватает отцов.

При слове «папа» Амир заходится в рыданиях и, словно актер в трагической пьесе, бросается на пол. Тут раздается звяканье ключей, и все следят взглядом за тем, как отворяется дверь.

– Только. Один. Раз, – произносит женщина в зеленой форме, без следа улыбки на холодном лице под кепкой.

Амир вытирает мокрые глаза, ему и самому становится неловко от устроенной сцены. Шахла обнимает его и шепчет что-то на ухо, прежде чем довести до порога. С той стороны под сухим потоком ледяного воздуха слезы его быстро испаряются. Его ведут по бесконечным коридорам со сверкающей белой плиткой под моргающими желтыми лампами. Сквозь жужжание кондиционеров доносится шарканье подошв. Потом снова грохочут ключи, отворяются двери. Его заводят в комнату, полную мужчин, выкрикивают имя отца и толкают все дальше, пока его не обнимают знакомые горячие руки. Амир тихо смеется и трется носом о шею, вдыхая терпкий запах. Они, отец и сын, играют, как ему кажется, много часов.

– Как только нас выпустят, я сразу же куплю тебе тот грузовик.

Амир почти всю свою жизнь старался избегать политики и держаться подальше от всего, что напоминало антигосударственную деятельность. Но когда он переехал в Тегеран и поступил в университет, его увлекло подпольное студенческое движение. Впрочем, оно было плохо организовано, и многие выступления инакомыслящих, произносящих пламенные речи, собирали не более пяти увлеченных слушателей.

Во время подготовки к президентским выборам 2009 года он связался со своими университетскими товарищами в их старом излюбленном месте встреч, кафе «Прага», к западу от Вали-Аср. Оно находилось близко к университетскому району, и его часто посещали студенты, активисты, артисты, интеллектуалы и хипстеры. Тут встречались парочки, обменивались новостями друзья, читали свои стихи поэты и все обсуждали политику за бесчисленными чашками чая и кофе с сырными сэндвичами. Обсуждения часто проходили на повышенных тонах. Одним из главных вопросов было голосовать или не голосовать. У сторонников бойкота никак не получилось убедить противников, что их голоса только придают легитимности режиму. Сторонники голосования утверждали, что до сих пор существует возможность перемен и она находится в их руках. Они рассуждали об упущенных возможностях во время президентства Мохаммада Хатами, который занимал этот пост с 1997 по 2005 год и для многих оставался героем. Амир с друзьями шумно возражали и настаивали на том, что их всех ослепили мелкие реформы: немного сдвинутые с голов платки и несколько выпущенных новых фильмов, из-за чего никто не обращал внимания на трусость этого человека. Они напоминали всем, кто был готов их выслушать, что Хатами осудил антиправительственные выступления 1999 года, обвинив протестующих в том, что их возглавляют недостойные; и что он намеренно молчал, когда арестовывали студентов. И не забывали упомянуть о неблагодарности и желчности Хатами: когда правозащитницу Ширин Эбади выдвинули на Нобелевскую премию мира, он назвал это незначительной заслугой. Что же касается реформ, то он, Амир, как и все в Иране, прекрасно знал, в чьих руках находится реальная власть, – в руках одного человека, аятоллы Али Хаменеи, Высшего руководителя. Затем беседа переключалась на Мир-Хосейна Мусави, человека, которому Хатами проложил дорогу и с которым связывали очередные надежды на реформы. Амир ненавидел его и всякий раз прекращал обсуждения. Его товарищи кричали: «Мусави наша единственная надежда!», а он напускал на лицо совершенно пустое, ничего не передающее выражение, что у него прекрасно получалось после многолетней практики.

У Амира с друзьями наконец-то появилась возможность публично выразить свое мнение, когда после объявления сомнительных результатов выборов начались массовые протесты. Толпы народа высыпали на улицы и громко выражали свое несогласие. Посреди всего этого океана лиц Амира охватило радостное чувство, какое он не испытывал со смерти своих родителей. Он, подобно множеству других очевидцев, принялся снимать происходящее на свой мобильный телефон. Видеозаписи первых дней протеста изображали тегеранцев из самых разных слоев общества, стоявших плечом к плечу. Тысячи человек хором требовали повторных выборов; никто из них не верил, что Ахмадинежад снова победил. Они показывали пальцами знак мира и улыбались на камеру; на улицу выходили целыми семьями с маленькими детьми. Тогда происходящее напоминало скорее праздник, а не акции протеста. Дети хохотали и бегали наперегонки, а на лицах старших отображалась целая гамма простых человеческих эмоций – такое нечасто увидишь на улицах Тегерана. По Вали-Аср между деревьев устремился настоящий людской поток. У Амира было радостно на душе от того, что и он, как часть единого целого, причастен к происходящему. Но время шло, и выражения на лицах менялись. Теперь на них отражался страх. На улицах все чаще показывались полицейские и ополченцы из «Басидж». Амир, подобно многим молодым иранцам, боявшимся режима, стал носить бандану на лице и темные очки, чтобы его никто не опознал. На смену массовым акциям протеста пришли массовые аресты.

Амир встретился с товарищами на пересечении Вали-Аср с улицей Бехешти. Здесь собралась огромная толпа. Молодая женщина вывезла свою мать в инвалидной коляске. Рабочие стояли бок о бок с детьми из обеспеченных семей, студентами, домохозяйками. И все кричали хором: «РЕФЕРЕНДУМ! РЕФЕРЕНДУМ!»

Амир поднял выше камеру, чтобы запечатлеть, как девушки обмениваются поцелуями. Затем толпа стала скандировать имя человека, с которым связывала свои надежды и которого хотела видеть президентом, – Мир-Хоссейна Мусави. «МУСАВИ, МУСАВИ!» – не прекращались крики.

Никто не понял, откуда раздались выстрелы, и поначалу никто даже не осознал, что это выстрелы. Просто все вдруг завопили и забегали в панике. Снова послышались выстрелы. Амир тоже побежал и едва не споткнулся о лежащего на земле парня с капающей из уха кровью и кровавыми пятнами на лбу. Друзья пытались поднять его и оттащить в сторону.

В этот момент Амир почувствовал, что должен в память о своих родителях проявить смелость, как в свое время делали это они. Первым шагом он поставил себе вести блог и посещать мероприятия активистов.

Группа состояла из журналистов, блогеров, правозащитников, режиссеров и членов движения по защите прав женщин. Сегодня они договорились встретиться у Амира, поскольку он меньше всего привлекал внимание. Некоторые были убеждены, что их дома полны жучков и постоянно прослушиваются. Не так давно они встречались в кафе, порой в компании самих хозяев. Но хозяевам приказали установить камеры и вести записи, которые следовало предъявлять по требованию полицейских или других представителей власти. Владельцы кафе «Прага» отказались устанавливать камеры наблюдения, и его закрыли.

После выборов 2013 года прошло всего пару месяцев, но уже наступила ожидаемая реакция. Более десятка журналистов посадили в Эвин по обвинению в «контактах с иностранцами» – их друзьями и коллегами, которые уехали в Лондон и работали в Персидском отделе Би-би-си.

Когда начали прибывать первые товарищи, Амир открыл пластиковую бутылку с арак-саги – самогонкой, купленной на черном рынке у Эдвина, торговца-армянина, чьи волосы были завязаны в хвост, а руки стали мускулистыми от постоянного перетаскивания ящиков. Бизнес у Эдвина шел отлично. Он продавал свой товар всем, от государственных служащих до золотой молодежи. Спрос на вино в северном Тегеране был огромным; по большей части клиенты довольствовались дешевым «Франсуа Дюлак», но раз в год он распродавал и запасы восхитительного домашнего вина своего дяди. Производя его, они особенно не рисковали, поскольку были армянами-христианами, а христианам разрешалось делать вино для собственного употребления.

Амир разлил напитки, и все принялись вынимать аккумуляторы из мобильных, поскольку ходили слухи, что можно прослушивать даже выключенные телефоны. Одна из журналисток, Фереште, зачитала сообщение, которое ей переслали из «Эршада», Министерства культуры и исламской ориентации Ирана: «НАПОМИНАЕМ ВСЕМ ЖУРНАЛИСТАМ, ЧТО СРЕДИ НАС НАХОДЯТСЯ ШПИОНЫ. ВСЕ ПОДДЕРЖИВАЮЩИЕ СВЯЗИ С БРИТАНЦАМИ БУДУТ ПРИЧИСЛЕНЫ К ШПИОНАМ».

– В последнее время они там с ума посходили с этими сообщениями. Нашему редактору постоянно названивают то из разведки, то из министерства, – сказала Бита, сотрудница одной прогрессивной газеты, которую за последние несколько лет закрывали бессчетное количество раз.

По словам Биты, в редакции газет даже по ночам приходят факсы с указаниями, что издавать, а что нет. Министерство информации постоянно проверяет содержание статей перед публикацией.

– Нуризад написал еще одно письмо. Как всегда. Он делает вид, что сдается, а они – что не обращают внимания, – сказал Бехзад, инженер-строитель и по совместительству блогер, близкий друг Амира.

Мохаммад Нуризад, известный кинорежиссер и бывший журналист, сотрудник газеты «Кайхан», крайне консервативного рупора режима (ее главреда назначает сам Высший руководитель Хаменеи), некогда расточал настолько слащавые речи в адрес правящих кругов, что некоторые диссиденты в насмешку называли его членом внутреннего гарема Высшего руководителя. Но протесты все изменили. Нуризад написал на удивление смелое открытое письмо, в котором критиковал Хаменеи и призывал его извиниться перед народом. Его не заставили замолчать даже семьдесят дней заключения в одиночной камере. Как не заставили изменить свое мнение и жестокие допросы. Проведя 170 дней в тюрьме, он продолжил бороться единственным известным ему способом: письмами. Как бы строго с ним ни обходились, он всякий раз выступал с очередным обличающим режим посланием. Он не прекращал писать даже под угрозой смерти. Поэтому режим просто сделал вид, что не слышит его. И это оказалось, пусть и непреднамеренно, хорошей тактикой, поскольку люди вскоре потеряли интерес к его письмам, разочарованные отсутствием реакции. Подумаешь, очередное письмо, которое все равно ничего не изменит.

– А Хазали снова объявил голодовку, и на этот раз мы связались с ним с большим трудом, – сказала Мана, правозащитница, многих коллег которой за последние два года посадили в тюрьму.

Мехди Хазали был одним из самых рьяных критиков правительства. Вежливый и учтивый офтальмолог, посещавший клубы писательского мастерства и поэтические чтения, был заодно исламоведом и активным блогером. Еще большее противоречие заключалось в том, что он был сыном одного из самых консервативных и преданных сторонников режима. Аятолла Хазали входил в Совет экспертов – группу богословов-законоведов, осуществляющих надзор за Высшим руководителем и имеющих право смещать его. Аятолла публично осудил старшего сына, которого с тех пор постоянно избивали или заключали под стражу. Между тем младший сын аятоллы выпустил поп-видео. Такова жизнь в Тегеране.

Мана также рассказала об очередной волне арестов бахаи – религиозного меньшинства в Иране, которых считают «неверными». Несмотря на все заявления правительства о том, что бахаи не подвергаются дискриминации, их всячески ограничивали в общественной жизни, в том числе не разрешали поступать в университеты, занимать государственные должности и участвовать в политике.

Товарищи выпивали, беседовали и делились слухами допоздна. Посреди разговоров пришла Бахар. Она не слишком увлекалась политикой, но ей нравилась сама идея сопротивления, а также хотелось услышать последние новости. Она заметила, что в последнее время эти встречи стали более серьезными и сдержанными, непохожими на шумные вечеринки в университете, когда под конец сессии они отрывались и танцевали под «техно», заглатывая «экстази».

Амир прижимается своим носиком к щели под дверью, елозя щекой по твердым плиткам грязного пола. Рядом с ним тем же самым занята и Марьям, отчего они постоянно сталкиваются лбами. Поток ледяного воздуха щекочет кожу Амира. Вот это блаженство. Он закрывает глаза и высовывает язык, пытаясь поймать холодную струю, доносящуюся из коридора снаружи. Стоит удушающая летняя жара, и в переполненной камере горячо, как в кузнечном горне. Густой влажный воздух заставляет одежду прилипать к коже, и Амир весь покрыт крупными каплями пота, благодаря чему ощущать прохладный ветерок еще приятнее. Теперь это его самое любимое занятие. Они с Марьям лежат молча, прижавшись лицами к щели, просунув в нее пальцы и тихо дыша, пока их не замечает одна из женщин.

– Вот откроют дверь снаружи – костей не соберете! Вас же не видно. Наступят на вас, переломают шеи, и не сможете больше ходить! – следуют крики с типичной для иранских женщин преувеличенной озабоченностью.

Но Шахла никогда ничего не преувеличивает. Амир заметил, что она не так напряжена, как остальные, да и ведет себя сдержаннее, часто прощает его за все. Пока остальные отчитывают их с Марьям, он бежит навстречу ее распахнутым рукам, а она улыбается в ответ.

– Малыш, мальчик мой! Там и вправду прохладно? Теперь тебе не так жарко, ангелочек?

Ему до сих пор снится, как он лежит под дверью и жадно ловит холодные струйки воздуха снаружи. В моменты паники и стресса Амир закрывает глаза и переносится в прошлое, удивляясь тому, что его успокаивают воспоминания о тюрьме Эвин.

На следующий день после собрания Амир едва успел вернуться с работы, как зазвонил телефон.

– Тебе следует быть осторожнее. Приглашать правозащитника, за которым наблюдают двадцать четыре часа в сутки, да еще журналистов и известного блогера – не такая уж хорошая идея. Возникнут слухи, разные домыслы. Сам понимаешь, время сейчас, перед выборами, неспокойное. И не забывай, что ты из-за родителей уже на заметке. Если что, даже я не смогу тебе помочь. – Голос звучал строже и увереннее прежнего.

Амир не знал, что сказать пожилому мужчине.

– Ты еще там?

– Кто вы? Откуда вы все это знаете? – Впервые при разговоре с ним Амир не закричал.

– Я старик, который хочет объясниться.

Амир положил трубку. Но все же старик привлек его внимание.

Узкое, вытянутое помещение Чайного дома освещалось свисающими с потолка тусклыми голыми лампочками. Возле покрытых серой плиткой стен выстроился ряд небольших столиков, на полу возле серебристого самовара разместились кальяны из синего и зеленого стекла. Под стеклянной крышкой стойки у входа мозаикой были выложены старые банкноты эпохи Пахлави; за стойкой восседал владелец – крупный мужчина с комически огромными усами и татуировкой на руке. Своими огромными пальцами он перебирал тасбих – четки. На стене красовался плакат с имамом Али и львом у его ног, на двери висело объявление: «Вход наркоманам и лицам до 18 лет запрещен».

Завсегдатаи поднимали руки и кивками приветствовали Бижана и шефа, занявших свои обычные места позади. Разговор зашел об убийстве, случившемся в этом заведении несколько лет назад.

– Так что, ваши парни вчера нашли Бехруза? – повысил голос один молодой механик, обращаясь к шефу.

– Ничего от вас, сплетников, не скроешь.

– Курд рассказал.

– Не знаю, откуда Курд все узнает. Полагаю, ты тоже уже знаешь? – спросил шеф Бижана.

– Ну, не без помощи твоих ребят.

Они оба рассмеялись. Бижан принялся потягивать крепкий черный чай. Новости об аресте Бехруза – лучшее, что он слышал за последнее время.

Местный жулик Бехруз зарезал Хумана в споре по поводу одной героиновой сделки. Хуман еще с детства был близким другом Бижана, а заодно и менеджером его автомойки. Посетители заперли Бехруза в чайной и удерживали, пока не приехала полиция. Убийца заплатил братьям Хумана дию – откупные за убийство, равноценные сотне верблюдов, двум сотням коров или тысяче овец, что по текущему курсу соответствовало 114 миллионам туманов (около 30 000 долларов США). Если бы Хумана убили в священные месяцы, то плата за него была бы на тридцать процентов больше. Когда Бехруз попросил о помиловании, на что имел право, братья Хумана согласились и объявили в суде, что прощают Бехруза и что его следует освободить от казни и длительного тюремного заключения. Но на самом деле они не простили его. Они просто хотели убить его сами. Через три часа после того, как Бехруз вышел из тюрьмы, братья Хумана пригвоздили его к стене и перерезали горло. А потом стояли, курили сигареты и наблюдали, как он истекает кровью.

– Шеф, а правда, что Астоллу прижали? – спросил беззубый мужчина у двери.

Астолла, крупный торговец спиртным, жил неподалеку. И хотя не было сказано, кто именно мог его прижать, все понимали, что речь идет об этелаат, разведке. Всюду ходили слухи о том, как служба безопасности хватает дилеров и контрабандистов и заставляет их доносить о клиентах.

– Надо бы приказать своим ребятам прикусить языки, а то тут слухов больше, чем в салоне красоты.

Через руки Астоллы проходили тысячи литров алкоголя в год. Нет такого уголка в городе, где бы не продавалась и не покупалась выпивка. Наибольшим спросом пользовались водка и виски. Большинство алкоголя поступало из Эрбиля в Ираке, где бутылка «Смирнофф» стоила шесть долларов США. Астолла продавал ее в Тегеране за тридцать. Его и раньше ловили, но он всегда откупался от порки и тюремного заключения.

– Какие еще новости, шеф? – спросил шестидесятилетний силач, который до сих пор выступал, облачившись в черное трико и куртку и повязав кожаную ленту вокруг головы, – поднимал тяжести и тянул автомобили зубами.

Шеф всплеснул руками в насмешливом отчаянии, но на самом деле ему нравилось внимание, как и нравилось разносить новости и слухи.

– Поймали муллу – ну, того самого, чьи портреты были развешаны по всей Вали-Аср.

– Мальчики, как я понимаю? – спросил механик.

– Девочки. Одна забеременела, – ответил шеф. – Ставлю миллион туманов, что ничего ему не будет. Его уже в третий раз ловят. У этой скотины есть связи наверху, это точно.

Сторож мечети обнаружил, что приходящий мулла изнасиловал его дочерей прямо в помещении, где проживала его семья. Четырнадцатилетняя девочка забеременела. Полицейские сочувственно кивали, но говорили, что ничего не могут поделать. Духовные лица неприкасаемы. Сторож обращался в журналы и газеты, умоляя осветить его случай. Все боялись. Потом муллу поймали с другой девочкой. И еще одной. Полиция наконец-то согласилась арестовать муллу, хотя никто не надеялся, что его осудят.

– А чьих рук тот случай в мечети? – настала очередь шефа задавать вопросы.

– Его что, накажут?

– Наоборот. Я похлопаю его по плечу.

В последние годы количество посетителей местной мечети сильно сократилось. Бижан терпеть не мог ходить в мечеть и скрепя сердце пару раз в неделю выбирался в соседнюю с нею хусейнию – зал собраний, – где можно было отведать лучшую (и самую дешевую) во всем Тегеране хорешт-э горме сабзи – густую похлебку из баранины с травами, сушеным лаймом и фасолью. В попытке пробудить интерес мечеть стала передавать азан через установленные на минарете и врубленные на полную мощность дешевые китайские усилители, разваливающиеся от оглушающего звука. На шум поступали десятки жалоб. Его еще можно было бы терпеть, если бы голос муэдзина не походил на визг кошки, с которой заживо сдирают шкуру. Несмотря на полное отсутствие слуха, он выводил свои рулады с уверенностью Паваротти. Жаловался на него даже сам шеф. Мечеть напрочь отказывалась убавлять звук, так что некоторые из местных жителей перешли к более решительным действиям. Ответственным за такое «возрождение интереса» был желчный мулла, со злобным удовлетворением наблюдавший за тем, как ленивый район пробуждается от своей апатичной спячки. «Слово Господа нельзя заглушить» – следовал его неизменный ответ. Ничто не могло заставить муллу передумать, даже перевязанная красной ленточкой коробка с его любимыми жареными пирожками гуш-э филь, которую ему преподнесла одна отчаявшаяся домохозяйка.

Ранее утром того же дня один молодой мужчина, отец четырех детей, отличавшийся безупречной меткостью, выстрелил из духового ружья в усилитель из окна своей гостиной.

– Этот трус мулла больше не осмелится заводить свою шарманку, – пообещал он жене, пряча ружье в потайное место за раковиной.

На какое-то время в районе воцарилась тишина.

Жалобы на жизнь – любимое занятие тегеранцев, в котором они достигли совершенства. Богатые жалуются на политику Запада, мешающую их бизнесу, бедные жалуются на дороговизну продуктов, наркоманы жалуются на качество товара, от которого можно проститься с жизнью после первой же дозы. И все жалуются на дорожное движение, загрязнение, нехватку мест для парковки, очереди, инфляцию и политику. С каждым годом появляются новые поводы для жалоб и недовольства. Жалобы то и дело проскальзывают в повседневных разговорах – постоянное напоминание о том, что все прогнило.

В тот день, когда начальник Лейлы пожаловался на санкции, ее зарплата была сокращена на треть, с 800 000 туманов в месяц до всего лишь 500 000. Теперь она не могла позволить себе даже эту небольшую квартирку. Лейла пожаловалась матери, которая посоветовала позвонить отцу. Отец, чувствуя вину за то, что не уделял достаточно внимания детям, отдал ей половину своих сбережений на банковском счете, но это был всего лишь 1 000 000 туманов – едва достаточно, чтобы продержаться пару месяцев. Лейла могла бы переехать дальше на юг, где жилье еще дешевле, но ее пугала сама мысль о том, чтобы жить рядом с Шуш в конце Вали-Аср. Люди там сильно отличались от тех, что окружали ее до сих пор. Если уж на улице имама Хомейни ее осуждали только за то, что она развелась и живет одна, то страшно представить, что ее ждет в Шуш. Она позвонила Парисе – единственной подруге, которая жила сама по себе, – и спросила, можно ли пока пожить у нее.

Париза принадлежала к тем женщинам, которых называют палангами, или пантерами. Прозвище вполне соответствующее, поскольку эти накрашенные девицы выглядят так, будто в любой момент готовы прыгнуть на жертву и разодрать ее своими налакированными коготками. Они представляют собой усовершенствованный вариант «девушек Бист-о-Пандж-э Шахривар», более капризных и откровенно сексуальных. Они поддерживают образ порнозвезд девяностых: осветленные волосы, исколотая ботоксом кожа, бронзовый загар и пухлые губы, либо накачанные коллагеном, либо усердно подведенные контурным карандашом. Они носят туфли на высоких каблуках летом и высокие обтягивающие сапоги зимой, всегда заметные под их коротким подпоясанным манто с развевающимися полами. Вместе с другими тегеранцами они разделяют страсть к косметическим операциям, но в дополнение к обязательной коррекции носа вставляют себе груди и делают липосакцию. Десять лет назад паланги встречались в основном на севере Тегерана, но теперь эти накрашенные куколки цокают на своих острых каблуках по всему городу, как в богатых, так и в бедных районах.

Париса выросла в Тегеран-Парс, рабочем пригороде на востоке города, и переехала в маленькую квартиру в северо-западном Саадат-Абад, рядом с шоссе к западу от Вали-Аср. Из-за близости к университету Алламе-Табатабаи местные жители привыкли к студентам и домам хуне-моджаради со съемным жильем для одиноких. Тут селились молодые предприимчивые люди, пытавшиеся выбраться из рабочей среды, – в основном долати, государственные служащие и начинающие бизнесмены. В связи с недавним строительным бумом цены на жилье здесь также выросли; и на улицах Саадат-Абад стали даже появляться «порше»; люди победнее довольствовались тем, что брали напрокат «доджи» в Дубае. Живущие здесь придерживались разных идеологий и политических взглядов, хотя и разделяли одни и те же амбиции.

Париса сутки напролет делала татуировки с «голливудскими» и «бразильскими» бикини-эпиляциями в салоне красоты, предлагавшем также шише в качестве средства для похудения. Она зарабатывала больше Лейлы, но все же недостаточно, чтобы оплачивать ренту и расходы. Хотя она и сказала Лейле, что ей помогают родители, но это была ложь. У ее родителей не было денег. Через неделю разговоров допоздна, во время которых девушки делились историями о детстве и ругали мужчин, Париза открыла свою тайну. Она исполняла приватные стриптиз-танцы, чтобы оплатить расходы и косметические процедуры – недавно она подтянула щеки и подбородок. Она предложила Лейле подработку на выходных. Каждая могла заработать по 5000 туманов, не считая чаевых.

– О Господи. Мне что, придется раздеваться?

– Ну, если покажешь груди, получишь больше чаевых, а если покажешь сексуальное белье и будешь вести себя как в фильмах, заплатят вдвое больше. Парни там неплохие, никакой опасности. Все равно что сходить на вечеринку.

Мужчины среднего возраста в костюмах, по виду базаари, и в самом деле устроили вечеринку в честь дня рождения. На кухне они одну за другой пропускали рюмки с водкой и виски «Баллантайнс». Недостаток очарования они компенсировали грубоватым юмором. С девушками они вели себя развязно, подшучивая и отпуская анекдоты на религиозные темы с сексуальным подтекстом: «После долгой проповеди о достоинствах хиджаба к мулле подходит одна женщина и спрашивает: “Я настолько благочестива, что ношу платок даже дома. Какая мне за это будет награда?” Мулла отвечает: “Бог даст тебе ключи от рая”. Подходит другая женщина и говорит: “Знайте, что я ношу в доме чадру”. Мулла обещает ей: “Тебе тоже дадут ключи от рая”. Подходит третья женщина и признается: “А я дома вообще ничего не ношу”. Мулла говорит: “Вот тебе ключи от моего дома!”»

После того как все напились, они перешли в гостиную, где были расставлены вдоль стен стулья и установлена цветомузыка. Девушки начали танцевать под иранские поп-песни, перемежаемые европейскими хитами и шлягерами Бейонсе. Когда они стянули с себя верхнюю одежду, мужчины принялись подбадривать их громкими криками. Дальше все произошло само собой. Париса была права – это походило на очередную вечеринку, только в ускоренном времени. Париса исчезла в спальне с одним из мужчин – очередная тайна, которой она еще не поделилась с Лейлой. Девушки ушли незадолго перед рассветом. Лейла сжимала в руках конверт с деньгами.

На следующий день, страдая от похмелья и поглощая кофе, девушки делись подробностями вчерашнего и смеялись, вспоминая грубые шутки и анекдоты мужчин. Наконец Лейла осмелилась задать вопрос, ответ на который хотела узнать с самого начала.

– И как ты познакомилась с ними?

– Отгадай.

– Не на улице же?

– На улице. Это единственный способ расширить свою клиентскую базу. Много времени это не займет.

Лейла молчаливо размешивала сахар в латте, наблюдая за тем, как закручивается молочно-коричневая спираль.

– И где? – подняла она глаза.

– На Тахт-э Тавус. Да все будет в порядке, обещаю. Девушки там приятные, с ними можно познакомиться.

Место Лейлу не удивило. Как не особо и удивило признание Парисы, каким именно образом она зарабатывает на квартиру.

В Тегеране просто невозможно пройти мимо секса. Все прекрасно знают, на каких улицах работают девушки. Проститутки – обычная деталь местного ландшафта, сливающаяся с окружением. По всему городу через Блютуз распространяются порнографические фотографии – этим могут заниматься сидящие напротив вас незнакомцы в метро или кафе, а также прохожие на улицах. Чат-комнаты и социальные сети в Интернете забиты объявлениями интимного характера. За дополнительную плату телемастер всегда готов подключить вас к порнографическому ХХХ-каналу спутникового телевидения. Режим, конечно, ведет строгую борьбу с любыми проявлениями сексуальной активности, и иногда складывается впечатление, что он до безумия озабочен этой темой. Законоведы и богословы часами обсуждают секс, философствуют на тему секса, порицают секс, осуждают секс. Муллы издают бесчисленные фетвы, некоторые из них становятся настоящими легендами. Самые причудливые передаются из уст в уста. Так, например, вскоре после революции один богослов, аятолла Гилани, в своем телевизионном выступлении совершенно серьезно обсуждал следующую гипотетическую ситуацию: «Если молодой человек лежит на кровати в своей спальне, а его тетя спит в спальне непосредственно под ним, и если начинается землетрясение, и здание обрушивается так, что он падает прямо на нее, и при этом оба оказываются совершенно голыми, и у него эрекция, и он случайно проникает в нее, будет ли ребенок от такого соития считаться законнорожденным или незаконнорожденным?»

Уличная проституция, которой девушки начинают заниматься в среднем в шестнадцать лет, распространена настолько, что власти предлагают самые различные средства ее искоренения. Министерство внутренних дел предложило арестовывать женщин и отправлять их в специальные лагеря для перевоспитания.

Не успев родиться, Муртаза уже разочаровал своих родителей. Когда повитуха, подняв его на руках, слегка хлопнула по морщинистому личику, из крошечных розовых губ вырвался лишь едва слышный жалобный вздох.

– Какой он у вас слабенький. Не от мира сего, – сказала она, прикладывая его к груди матери.

Муртаза беспомощно ворочался в поисках соска, и даже когда его прижали ртом к заветной цели, ему не хватило сил, чтобы пососать молока.

Мужчины в его роду были невысокими, но широкоплечими и сильными. И у них рождались здоровые крепыши, невосприимчивые к любым болезням. Муртаза же рос худым и со временем только становился выше и стройнее. Женщины ворковали над ним, восхищаясь его своеобразной красотой – удивительно длинными ресницами и ангельским личиком. Почти все раннее детство Муртаза провел, не отходя ни на шаг от матери и цепляясь за ее чадру.

Революция стала настоящим благословением для семейства Каземи. Раньше бедность переходила из поколения в поколение, словно тяготеющее над ними проклятье. Имам Хомейни изменил их участь. Каземи всегда отличались религиозностью, и не только потому, что считались сайедами, то есть ведущими родословную от прямых потомков Пророка. Они посещали мечеть несколько раз в неделю и никогда не пропускали пятничных молитв. Когда недавно переселившийся в их район незнакомец установил на крыше своего дома спутниковую тарелку, мать Муртазы, Хадидже, первая отправилась в отделение «Басидж» в местной мечети и доложила об этом. Несколько часов спустя полицейский и двое молодых басиджи уничтожили тарелку, предупредив владельца, что в следующий раз уничтожат и его.

Семья проживала в небольшом кирпичном домике в ряду таких же кирпичных домов в пригороде имама Заде-Хассана на юго-западе, где единственными приличными зданиями были мечети, а из машин можно было увидеть лишь белые «прайды» или ржавые пикапы, в кузовах которых перевозили как разный хлам, так и людей. Впятером – Муртаза, его родители (Хадидже и Казем) и родители Казема – они жили и спали в двух комнатах, одна из которых днем служила гостиной. Узкие высокие окна закрывали грязные кружевные занавески, которые почти никогда не отдергивали. Вдоль голых, серых и отслаивающихся стен лежали персидские подушки, в углу стоял письменный стол из клееной фанеры. На нем теснились почти все их пожитки: телевизор, компьютер, бутылка туалетной воды, увеличительное стекло, щипцы, зубная паста и большой голубой тюбик крема «Нивеа». Под столом хранились сложенные одеяла и простыни. Кухней служил закуток в коридоре, где Хадидже готовила на переносной газовой плите, стоявшей рядом с холодильником с перекошенной дверцей, громко грохотавшим по ночам.

Многие мужские родственники Муртазы во время революции были настоящими хезболлахи, сражавшимися в составе небольших батальонов против неверных, левых и монархистов, получая за это уважение и хорошую работу. Им казалось, что они, представители крайне религиозных слоев населения, впервые за долгое время стали по-настоящему контролировать собственную жизнь и жизнь своих женщин. Но заодно вышло и так, что в результате революции женщины получили больше возможностей, чем раньше; впервые их родственницы могли продолжить образование после начальной школы, уверенные в том, что исламская образовательная система их не «испортит». В Тегеран устремился поток дальних родственников и родственниц из деревни в центральном Иране. Семья черпала силы в своей многочисленности. Один дядя, который следил за соседями и охотно выдавал недовольных исламским революционерам, заслужил должность в одном вновь образованном министерстве. Еще одним их преимуществом было кумовство, и вскоре многие представители рода Каземи устроились там помощниками секретарей, уборщиками и даже офисными сотрудниками. Но, в отличие от родственников Сомайи, Каземи, несмотря на обретенную власть и увеличившиеся доходы, продолжали ненавидеть и сторониться людей, не разделявших их религиозных и политических взглядов – особенно тех, кто изо всех сил пытался пролезть наверх, забывая о морали. Они отгородились от всякого чуждого влияния извне, и это было основной тактикой их выживания.

На пользу Каземи пошла и война. Муртаза был еще младенцем, когда двух его юных братьев, Али и Хади, вступивших в добровольческий отряд «Басидж», отправили на войну с Ираком. Это случилось ближе к концу внутренней междоусобицы, когда Хадидже заплатила одному изготовителю фальшивых документов с площади Тупхане, чтобы он исправил возраст в свидетельстве о рождении Али. Одним росчерком пера пятнадцатилетний Али стал старше на три года. Послать сына на войну для Хадидже было знаком благодарности и проявлением любви к святому Хомейни и Богу. Али с Хади тут же перевели на передовую, где они продержались около года, наблюдая, как погибают их товарищи – некоторые в ходе печально известных «человеческих волн». Это была самоубийственная тактика – солдаты под артиллерийским огнем противника шли на минные поля, чтобы расчистить их для последующих отрядов. В награду им обещали славу мучеников и девственниц в раю.

В конце концов Али погиб от взрыва ракеты; каким-то чудом он прожил достаточно, чтобы подобрать свои выпавшие из живота внутренности, запихнуть их с мусором обратно и, прежде чем застыть навсегда, прошептать слова предсмертной молитвы. Менее чем через неделю погиб Хади; тело его так и не нашли. После смерти о братьях стали слагать легенды, украшая их с каждым разом все более впечатляющими подробностями о том, как парни бесстрашно шли навстречу врагу, уклоняясь от пуль и бомб, убивая десятки солдат из автомата Калашникова, с возгласом «Аллах Акбар» на устах и с Хомейни в сердце. Они стали настоящими героями войны, и с таким активом род Каземи при новом исламском порядке поднялся еще на пару ступеней. Фотографии Али и Хади украшали не только полки в доме, но и стены местных учреждений.

Крохи мученической славы перепадали и живым. Отец Муртазы оставил работу офисного уборщика и с помощью фонда поддержки родственников мучеников открыл свою компанию такси.

Но гордость за своих героев не умаляла не утихавшей со временем боли родных от их потери. Кроме того, с каждым годом становилось все очевиднее, что Муртаза – полная противоположность своих храбрых братьев. В раннем детстве он предпочитал играть сам по себе или в компании тетушек. Самой любимой была игра в персидского принца – тетушки наряжали его в красивые одежды и красили ногти красным лаком; узнав об этом, Казем отхлестал пятилетнего ребенка по лицу.

Муртаза с ранних лет ощутил презрение к себе со стороны отца, переросшее в отвращение. Когда ему исполнилось десять, отец начал регулярно пороть его ремнем. По ночам Муртаза слышал, как отец всхлипывает и кричит на Хадидже: «У меня было два сына, а из-за тебя не осталось ни одного!»

Больше всего на свете Муртаза мечтал стать таким, как братья. Хадидже постоянно их вспоминала, надеясь возбудить в младшем сыне зависть рассказами о их доблести и заставить его подражать местным сорванцам, не боящимся ничего на свете. Муртаза и старался подражать – играл в футбол в переулках и даже немного преуспел в этом занятии, несмотря на иррациональный страх перед мячом. После школы он ошивался в компании хулиганов. Облачался в старую одежду Хади и Али, с затхлым запахом и слишком большую для него, надеясь, что через ткань каким-то образом ему передастся их доблесть. Даже если родители и не замечали этого, Муртаза стал самым целеустремленным и упорным ребенком, когда-либо рождавшимся у Каземи.

Даже по прошествии сорока лет Асгар продолжал удивляться силе своей любви к Пари. Сейчас ей было почти семьдесят, но когда он смотрел на нее, то до сих пор видел перед собой широкоглазую беззаботную красавицу. Никто из его друзей и знакомых не мог этого понять. Все они считали своих жен непривлекательными и скучными. Асгар единственный среди них хранил верность своей избраннице. До свадьбы он иногда встречался с другими, и Пари узнала об этом. Она послала мальчишку, чтобы тот передал, что она обвиняет его во лжи и никогда больше с ним не увидится. Вернуть ее удалось только через полгода. Это были самые худшие полгода в его жизни. Он неделю ночевал на пороге ее дома, умоляя дать ему второй шанс. Больше он так никогда не рисковал.

Пари и Асгар познакомились в кабаре-клубе «Мулен Руж» на улице Манучехри. Она была танцовщицей, а его ребята охраняли заведение. Снаружи парковались «мустанги», «шевроле» и «кадиллаки». В отличие от кабаре Гомрока, где большинство исполнительниц были из Франции или Германии, в «Мулен-Руж» все танцовщицы и певицы были иранками. Гардероб Пари представлял собой пеструю коллекцию бикини с бахромой, купальников с бусами и чулок в сеточку. Она скакала на сцене, а Асгар опрокидывал одну рюмку водки за другой. До этого он успел пошалить почти со всеми танцовщицами, как и его ребята, но Пари отличалась от всех. В ней ощущалась какая-то честность, которую он никогда прежде не видел. Он сказал своим ребятам держаться подальше от нее, и они слушались. Даже в те ранние дни было понятно, что Асгар на пути к вершине – что из него выйдет некто. Асгар прекрасно понимал, чем занимаются танцовщицы, но это для него не представляло проблемы. Один из его братьев был женат на танцовщице; он отвел ее на церемонию тобе – своего рода шиитского крещения, – и мулла очистил ее от грехов. Что случилось и с Пари, когда Асгар сделал ей предложение. Он отвел ее в часовню, где она покаялась в том, что занималась прелюбодеянием, и поклялась в верности Богу и имамам, пока мулла бормотал молитвы и обрызгивал у нее за ушами водой. Она снова стала чистой. Асгар никогда не напоминал ей о прошлом. Все делают ошибки, и всякий человек заслуживает второго шанса.

Пари было всего тринадцать, когда родители продали ее мужчине шестидесяти с лишним лет. Они торговались о ее тощем неразвитом теле минут десять, прежде чем договорились о цене. Покупатель как нельзя лучше подгадал момент для торговли – прибыл именно тогда, когда родителями овладела ломка, когда их тела тряслись от желания и когда они говорили короткими, отрывистыми фразами. Мать Пари уложила в синий пластиковый пакет вещи дочери – чадру, пару брюк, две блузки и белье. Пари плакала, но понимала, что умолять их бесполезно; то, что ее продают – это очень плохо, но еще более унизительно было бы, если бы ее начали бить по голове. Особенно в присутствии мужчины. Ее мужа, Ага Маммада. Передав Пари Ага Маммаду, мать поцеловала ее в лоб – в третий раз за всю жизнь. Никаких слез не было.

– Не плачь, Пари-джун, мы желаем тебе только добра. Каждой девушке нужен муж, – лгали родители знакомым тоном, лениво произнося слова, как обычно.

Они оба родились в Нази-Абад, бедном районе дальше к югу, где вырос Асгар. Образование, здравоохранение, регулярная работа – об этом там никто и не слыхал на протяжении многих поколений. Мужчины обычно зарабатывали на жизнь тяжелым физическим трудом и рано умирали. Многие становились наркоманами. Сначала город наводнил опиум, затем дешевые опиаты. Родители Пари быстро перешли на героин, как и их соседи.

Во время первой волны расширения Тегерана на юг Нази-Абад постепенно превратился в пригород с многочисленными магазинами и населением, стремившимся достичь в жизни чего-то большего. Из-за повышения цен на жилье и косых взглядов соседей родителям Пари пришлось переехать на четверть мили на север и поселиться в очередных трущобах – в переулках за Шуш.

Пари родилась красивой. В детстве ее острые скулы и выгнутые аркой брови придавали ей не по возрасту женственный вид. Люди принимали девочку почти за взрослую, обманутые ее чарующими зелеными глазами. Когда ей исполнилось двенадцать лет, предложения о замужестве потекли рекой, даже несмотря на то, что все знали о пристрастии ее родителей к героину. И почти всегда эти предложения поступали от старых мужчин. Пари дрожала от страха, когда они приходили, но родители пообещали не выдавать ее замуж, пока ей не исполнится по меньшей мере шестнадцать.

Муж Пари лишил ее девственности почти с той же осторожностью, с какой кузнец забивает гвоздь. Для Пари это не стало потрясением, и она не сопротивлялась. Она бывала в спальне, когда к ее матери приходили мужчины, и видела, как ее отец взбирался на мать по ночам.

Ее новый дом почти ничем не отличался от тех, в которых она жила до сих пор: одна комната с потрескавшимися грязными стенами, скатанные одеяла в углу и газовая печка. В качестве дополнительной роскоши – маленький красный телевизор на деревянном ящике, дешевый персидский ковер на полу и коричневые круглые пластиковые часы, приставленные к стене.

На следующий день к ним пришел мулла, чтобы официально освятить их брак в глазах Бога. Мулла был хорошим человеком; его не смутила красота Пари, и он видел перед собой испуганную девочку. Выведя ее из комнаты и попросив Ага Маммада подождать, он спросил, знают ли ее родители об этом браке и не обесчестил ли ее Ага Маммад? «Ты довольна, дитя?» Пари соврала, из страха и по привычке. Ей все еще хотелось защитить родителей, пусть они и поступили неправильно. Она не понимала, что мулла мог бы помочь ей, как помогал другим девочкам в районе, не осуждая их. Так Пари в тот же день стала супругой Ага Маммада.

Ее муж по профессии был каменщиком, но работал редко. В основном он занимался тем, что курил опиум. Иногда из-за опиума его эрекция длилась часами, и Пари привыкла подолгу лежать, ожидая, пока он не закончит свое дело. Он и ей давал опиум, удивляясь, сколько она может употребить, прежде чем ей станет плохо. Но родители давали ей опиум с ранних лет, сначала для успокоения боли при прорезывании зубов, втирая раствор в десны, затем чтобы успокоить ее, когда она плакала.

Ага Маммад по-своему заботился о Пари – даже так, как не заботились родители. Когда она расплакалась по дороге к новому дому, он пообещал, что вскоре они посетят родителей. И сдержал обещание. Правда, когда они пришли к ним три месяца спустя, родителей уже не было на прежнем месте.

Когда Пари исполнилось семнадцать, Ага Маммад продал ее хозяйке местного борделя. Он не хотел продавать ее, но у него скопилось слишком много долгов. Хозяйка убедила Пари не отлынивать от работы и сказала, что секс – это ее билет на свободу. Пари так и не привыкла к нему, но за время совместной с Ага Маммадом жизни притерпелась. Красота сделала Пари популярной, и вскоре ее заметил клиент, решивший, что она способна на большее. Он заплатил хозяйке и отвез ее в фешенебельное кабаре своего знакомого. Пари взяли на работу тут же и разместили среди других девушек, которые ее всему обучили. Там она провела два года, прежде чем познакомилась с Асгаром.

Асгар был джахелем – что в переводе с арабского означает «необразованный». Джахелями называли хулиганов, выходцев из рабочего класса на юге Тегерана. Они пытались поддерживать имидж благородных, вызывающих симпатию бандитов вроде мафии, только менее жестоких и более учтивых и великодушных. Они разработали особый кодекс поведения, своеобразные рыцарские правила, необычные для типичных представителей преступного мира. С ножом за поясом и с Богом в сердце джахели готовы были защищать честь своих женщин, хранить преданность друзьям и заступаться за слабых и угнетенных. Лучшие из джахелей были этакими Робин Гудами, грабившими богатых и раздающими добычу среди бедняков. В 1970-х годах этот феномен запечатлел ряд иранских фильмов, они стали героическими фигурами, а самые известные, вроде Асгара, обрели статус легенды.

Джахели и одевались по-своему: заломленная набок черная фетровая шляпа, накрахмаленная белая рубашка, черный пиджак с черными брюками и черные ботинки со смятыми пятками, носимые на манер шлепанцев. Иногда одну ладонь они обматывали красным платком или перекидывали платок через плечо. У джахелей была даже своя манера танцевать – поднять белый платок и поворачиваться вокруг него. Асгар с братьями отточили походку джахелей – нужно было широко расставлять ноги, покачивая бедрами. Их отец говорил, что они ходят так, будто наложили в штаны. У них был свой язык, и говорили они отрывистыми фразами с подчеркнутым ритмом – своеобразный тегеранский кокни-сленг. Чем уничижительнее, тем лучше.

– Я грязь на ваших подошвах!

– Я ваш раб!

– Я ваш осел!

Называли они друг друга кличками – единственными именами, которые следовало знать. Были среди них Мустафа Чокнутый, Мехди Мясник, Джавад Выскочка. И Асгар Храбрый. Сейчас воспоминания об этих кличках заставляли его улыбнуться, но тогда они наводили страх. Репутация была всем, а имя и было репутацией. Джахели любили дешевых проституток и вино почти так же, как свою религию, к которой относились серьезно. Асгар вытатуировал у себя на спине лицо имама Хусейна. На плече красовалась зороастрийская фраза: «Хорошие дела, хорошие мысли, хорошие поступки».

Во время религиозных праздников они раздавали еду сотням бедняков, усердно исполняя свой закят, то есть обязанность подавать милостыню. Если кто-то оказывался в тюрьме, что случалось частенько, джахели поддерживали родственников заключенного, пока его не выпускали.

Но даже если многие из них действительно пытались поддерживать образ благородного разбойника, то реальность была не настолько романтична. Они занимались рэкетом, азартными играми, охраняли публичные дома и регулярно дрались за территорию и женщин.

Никто в районе Асгара не удивился, когда он дошел до вершины, что случилось на удивление быстро. Он был прирожденным лидером, умеющим повести за собой, щедрым и убедительным во лжи. Бросив школу в тринадцать лет, он, несмотря на это, был самым умным парнем в округе и заодно самым бесстрашным. Еще в восемь лет Асгар обманывал местных торговцев и хулиганов, бегая среди чайных домов и прилавков на базаре. Ему удавалось идти по тонкой грани между обычным бандитом – лаат-о-лут, как их называли, – и джентльменом с претензией на джаванмарди, то есть сдержанность, благородство и честь. Балансировать бывало нелегко, но у Асгара это получалось. В этом и состоял секрет того, как быть джахелем. Все понимали, что ему уготовано большое будущее.

Родился Асгар в маленьком домишке, располагавшемся в грязном переулке позади улицы Насира Хосрова, к северу от базара, в семье сапожника. Помимо него в семье было еще тринадцать детей. Несмотря на низкий доход отца и огромное количество ртов, на столе всегда стояла еда, а одежда всегда была чистой. Асгар говорил, что в те дни все было по-другому; никто не голодал, и все заботились друг о друге. Ему нравилось повторять, что тогда нужно было работать один день, чтобы накормить двенадцать человек, а теперь приходится работать двенадцать дней, чтобы накормить одного. Так что теперь каждый сам за себя.

Едва мальчики научились ходить, стало складываться впечатление, что районом управляют только Асгар с братьями. Они были щедрыми и благодушными. Что важнее, они не боялись пускать в дело кулаки или ножи, соблюдая свои представления о чести. Начинали они с того, что выполняли различные поручения для бандитов и учились делам на примере старших. Они понимали, что если хотят зарабатывать по-крупному, то им нужно держаться вместе: сила в многочисленности. Это сработало. Ничто не связывает крепче крови, а так как братьев было девять, то старая гвардия стала постепенно уступать позиции.

Они приобрели прилавок со свежими соками на улице Нассир Хосрова, и это стало их первым большим достижением. Свежие соки они продавали галлонами. На вырученные деньги они купили лавку, где внизу продавали соки, а на втором этаже устроили игорное заведение. Регулярным клиентам они подавали бесплатный чело кебаб. Поток денег увеличился, и Асгар щедро раздавал их, покупая в обмен верность и преданность. И местные старались держать рот на замке. За пятнадцать лет этот притон ни разу не закрыли. Полиция им не мешала; Асгар подкупил всех полицейских в районе. Ему помогало то, что почти все здесь были родственниками или соседями. Парни расширили размах операций и начали охранять клубы, а заработанные деньги вкладывали в то, чтобы отвадить от них других бандитов. Бизнес шел великолепно, слава о них ширилась. Несколько лет начальник полиции пытался устраивать один рейд за другим, но так ничего и не добился. Под конец он сдался. Асгара с братьями поддерживали и защищали практически все вокруг, и начальник полиции не хотел бунта.

Драки были частью их жизни. Настоящий джахель – не какой-нибудь чагу-кеш, то есть хулиган с ножом в руке; он должен всегда соблюдать правила джаванмарди. Но границы тут были размыты. Драки на кулаках, групповые драки, поножовщина, сражения на бильярдных киях – Асгар участвовал в таком большом количестве драк, что вскоре потерял им счет. Обычно такие стычки заканчивались без особых жертв, разве что кто-нибудь отлеживался неделями со сломанным ребром и выбитыми зубами. Или кому-нибудь приходилось перевязывать ножевое ранение. Целью таких драк было не убийство, хотя убийства иногда и случались, когда нож втыкался слишком глубоко. И только в таких случаях вмешивалась полиция.

По мере того как росла слава Асгара, расширялись и его связи. Директора различных знаменитостей, актеры, артисты и представители светских кругов приглашали его на свои вечеринки и в свои дома. Но он не покидал пределов родного южного Тегерана, и им самим приходилось ездить на юг, дивясь по дороге грубости местных районов. Там эти гости пили вволю, встречались с проститутками, играли на деньги, пели и танцевали.

– Он знаком со всеми, кроме самого шаха! – говорили об Асгаре.

Это была пора, когда уважением пользовались самые сильные и честные. Под началом Асгара работали шестьдесят парней, и он считался одним из самых достойных и уважаемых джахелей во всем Тегеране. А сам он с Пари под боком считал себя неуязвимым.

А потом случилась революция.

Асгар, как и все джахели, хранил верность религии и думал, что неправильно было бы выступать против аятоллы, призывающего к социальной справедливости. Они вышли на уличные демонстрации против шаха. Никто из них и не подозревал, что при новом исламском порядке для них не найдется места. Либеральное отношение к религии джахелей – совсем не то, что готовили для своих соотечественников исламисты. По сути, за такое толкование ислама можно было угодить и за решетку, если не хуже.

Однажды за ним пришли, вскоре после революции. Его спас один из братьев, убедивший молодого исламиста с винтовкой G3 в том, что Асгар Храбрый не настоящий человек, а герой фильмов. Этого молодого революционера удалось заболтать в дверях, и он больше не возвращался. Пари с Асгаром прислушивались к разговору из комнаты этажом выше. Пари сжимала его руку и целовала; она не видела, чтобы он когда-то еще плакал за все эти годы после того случая, когда решила покинуть его.

Кое-каких джахелей казнили за аморальное поведение и уголовные преступления. Новый режим конфисковал их недвижимость и деньги. Некоторых танцовщиц тоже казнили, в том числе и лучшую подругу Пари. Некоторым удалось сбежать. Одна из них, ставшая известной певицей, настолько испугалась нового режима, что обратилась за прощением грехов к самому Хомейни. Он лично провел ритуал очищения.

Все источники дохода Асгара разом улетучились. Пятерых его братьев отослали на фронт, и трое не вернулись. Он продал все, что не было конфисковано, и этими деньгами платил по счетам и помогал семьям убитых братьев. Теперь он даже радовался, что у него нет своих детей. Через несколько лет брака выяснилось, что либо он, либо Пари бесплодны. Они договорились не выяснять, кто виноват. Асгар сказал Пари, что она единственная, кто ему нужен в жизни, и ей этого было достаточно.

Теперь уже Асгар не был Королем улиц, но по-прежнему ощущал себя большим боссом и жил по старым правилам. Только все вокруг него изменилось. Через несколько лет после революции он впервые попробовал героин.

Опиум ему нравился, как и всем им, – это было не вреднее выпивки. Время от времени и Пари покуривала с ним. Но ни опиум, ни водка уже не могли снять охватившего его напряжения.

Асгар всегда был против героина. Слишком часто он видел, как героин убивает его друзей – крупные, сильные джахели превращались в ходячих мертвецов. Поговаривали, что Хусейн Захра, один очень известный джахель, превратился в наркомана и живет в какой-то лачуге. Однажды Асгар встретил его на улице, когда тот покупал хлеб, и едва не расплакался при виде морщинистого лица и сгорбленного тела этого некогда сильного человека. Несколько недель спустя Хусейн Захра умер от передозировки. После революции некоторые его старые знакомые стали торговать героином, но это было рискованно. Несколько лет назад Шапура Убийцу Быков и Муртазу Четыре Члена поймали с килограммом героина и опиума. Обоих казнили за контрабанду и бандитизм.

По своему району Асгар знал, что наркотики повсюду. Один чиновник сказал, что во всей стране десять миллионов наркоманов, два миллиона из них хронических; все статистические данные говорили о том, что Иран занимает одно из первых мест в мире по наркомании.

Несколько лет Асгар держался особняком и почти не выходил из дома. Когда же выходил, к нему относились как к обычному старику. Если бы у него были деньги, можно было бы еще что-то поделать, но у него ничего не осталось.

Пари с Асгаром пришлось переехать в Шуш – в район, который некогда покинула Пари. В тот день, когда Асгар сказал, что у нет денег, чтобы оставаться на улице Шариати, она тихо проплакала несколько часов. Он знал, что означает для Пари Шуш, но никаких других вариантов не оставалось, и они погрязли в долгах. У одного друга там была комната, и он предложил им пожить в ней бесплатно.

Улица Шуш – длинная убогая дорога, вдоль которой выстроились автомастерские и по которой бродили дети в лохмотьях, – за последнее столетие почти не изменилась. Пари помнила, как на углу сидели старики, рассказывающие про легендарных обитателей района, как если бы те еще были живы. Помнила рассказы про Слепую Зейнаб – одну из самых дешевых проституток, глаза которой были такими маленькими, что она казалась слепой. Зейнаб отличалась тем, что занималась сексом только со стариками с густыми усами. Она носила шеелите – традиционную длинную красную юбку – и, когда дела шли плохо, поднимала ее, выставляя напоказ свой товар. «Подходи, не стесняйся! Я же не какая-то дешевая базаари, которая скажет, что будет только в темноте, и обворует тебя!» Зейнаб дружила с Длинноволосой Мунесс – проституткой, которая любила подраться и могла палкой побить десятерых мужчин.

На Шуш до сих пор полно проституток, но почти все они теперь наркоманки. Район стал еще более бедным и мрачным, чем во времена детства Пари. В его переулках полно нищих и мусора. Самые бедные его обитатели ютятся в разваливающихся домах, дворы которых усыпаны шприцами и покрыты испражнениями. Это район изгоев, афганских беженцев в заброшенных домах, однодолларовых проституток, зарабатывающих на хлеб и наркотики. Время от времени сюда приходят члены благотворительных организаций с презервативами, одноразовыми иглами и предложением посетить психотерапевтов. Но Шуш продолжает упрямо цепляться за свою нищету и уродство, несмотря на все усилия добрых самаритян. В Исламской республике не поощряется гражданская общность, и те немногие благотворительные организации, что посещают Шуш, стараются не привлекать к себе лишнего внимания. После того как одну клинику по лечению наркозависимости стали осаждать толпы героиновых торчков, терпеливо ожидающих, когда им выдадут пластиковые стаканчики с метадоном, двух работавших там врачей арестовали и осудили, в том числе и за то, что они после возвращения с конференции, проводившейся в США, «поддерживали связь с вражеским правительством».

Шуш – это еще и место, где берет начало Вали-Аср; просто поразительно, как такая великолепная улица может зарождаться в таком жалком окружении. Главный вокзал Тегерана выходит на площадь Рах-Ахан, которую пересекает Шуш и от которой на север ответвляется Вали-Аср, устремляясь прочь от нищеты и разрухи, тянущихся насколько хватает глаз. Шуш находится так близко от сердца Тегерана и одновременно на самой дальней границе общества. Пусть Шуш и располагается с другого края Вали-Аср, но для большинства этот район как бы не существует.

Асгар с Пари переехали в квартал, где кирпичные дома зияли провалами и дырами; гнилые полости заполняли груды мусора и обломков. Расползающиеся сетью переулки были похожи на ручейки; по некоторым из них с трудом проходили два человека плечом к плечу. Грязные дети с всклокоченными волосами играли на улицах рядом с усталыми проститутками, примостившимися на потрескавшемся асфальте.

Тут не было никаких плакатов или рекламы. Вместо них стены были испещрены надписями и предупреждениями, именами мертвых и рисунками. На боковой стене дома Асгара и Пари кто-то вывел синей краской: «ДА БУДУТ ПРОКЛЯТЫ ВАШИ МАТЬ И ОТЕЦ, ЕСЛИ ВЫ ТОЛЬКО ПОДУМАЕТЕ БРОСИТЬ ТУТ МУСОР».

Под надписью скопилась целая куча вонючего мусора, растущая с каждым днем. На соседней стене вывели предупреждение тем, кто осмелится припарковать тут мотоцикл: «ПРОТКНЕМ ШИНЫ».

Воздух в районе пах наркотиками. Почти все обитатели курили опиум. Половина пристрастилась к героину, кристальному мету и крэку. В соседнем с Асгаром и Пари покосившемся доме ютилась семья цыган коли из пятнадцати человек. Босоногие дети продавали на улицах нарциссы весной и круглый год фаал-э Хафез – клочки бумаги, на которых были записаны предсказания со стихами великого поэта Хафиза Ширази. Однажды Пари из жалости купила такое предсказание. В Исламской республике у цыган нет документов и почти нет никаких прав; ни один из детей ни дня не проучился в школе. Они делили двор с натянутыми бельевыми веревками с тремя семьями нелегальных мигрантов из Афганистана. Одну семью депортировали обратно в афганскую деревню, несмотря на то что их дети-подростки родились в Иране и никогда не были в Афганистане. Через два месяца они вернулись, пробравшись по пустынным горным перевалам. По дороге их маленькая девочка умерла.

Пари устроилась уборщицей, не сказав об этом Асгару. Она понимала, что он не вынесет позора. Каждый день она прокладывала путь по переулкам мимо дворов с иглами и шприцами, мимо десятков автомастерских и свалок, на которых грязные бездомные выискивали что-нибудь ценное среди тысяч коробок передач, тормозов, автомобильных дверей, проводов, двигателей, шин, колесных дисков и металлических панелей. У Рах-Ахан Пари садилась на автобус, направлявшийся на север Вали-Аср, и по пути, глядя в окно, вспоминала прошлое. Не было на Вали-Аср такого уголка, которого она бы не знала; танцовщицей она часто приходила сюда, на самую шикарную улицу города, чтобы потратить деньги. Некоторые из старых ресторанов и кафе находились на прежнем месте: «Найеб», «Пардис», «Шаттер Аббас»; закусочные с халимом и аашем; «Йекта», где подавали лучший в городе холодный кофе.

Пока Пари работала, Асгар курил героин, иногда вместе с жившим по соседству строителем-афганцем. Они сидели молча, пока вокруг них играли дети. Единственные слова, которые произносил афганец, были: «Утопленник дождя не боится».

Асгар устроил племянника продавать фрукты на базаре, но дела шли плохо. Из-за кризиса цены на продукты возросли. Пари иногда находила заначки Асгара, но после того как она выбросила пакет с героином в унитаз, он решил хранить порошок в нижнем белье. Чтобы утешить ее, он сказал, что запишется на встречу «Анонимных наркоманов»; центры АН в последнее время открылись по всему городу. И только узнав, что Пари работает обычной колфат, уборщицей, он стал умолять простить его и пообещал, что их жизнь отныне изменится. «На этот раз точно», – добавил он.

Но единственным способом поправить положение было вернуться к привычному занятию – организовать подпольный игорный дом. На этот раз ставки были совсем другими. За азартные игры полагалось шесть месяцев заключения и до семидесяти четырех ударов кнутом. А если выяснится, что он организатор, то его ждало куда более суровое наказание.

Иранцы обожают азартные игры. По всему городу семьи играют в карты на деньги; в закоулках бедных районов мужчины делают ставки на кости и петушиные бои. Не всякая азартная игра запрещена в Исламской республике. Некоторые аятоллы заявили, что ставки на лошадей и стрельбу не противоречат шариату. К западу от Тегерана, в Наврузабаде, расположен ипподром, где посетители официально делают «предсказания», и даже на электронном табло пишется: «Сделайте предсказание и получите приз». «Предсказание» можно сделать и на сайте федерации.

Но настоящие азартные игроки посещают нелегальные казино. На севере города это шикарные заведения в высотных зданиях, куда приходят клиенты в костюмах с галстуками, где их обслуживают учтивые крупье и охраняют мускулистые охранники и где можно проиграть целое состояние.

Асгар нашел заброшенное здание к северу от улицы Насира Хосрова, идеальное для его замысла. Район не слишком отличался от того, каким он был во времена его молодости. Да, сейчас на улицах продают больше незаконных препаратов, но дороги по-прежнему дрожат от рева мотоциклов, не обращающих внимание на огни светофоров и знаки одностороннего движения; словно бесконечные вереницы рабочих муравьев, мотоциклы снуют мимо пешеходов, уличных торговцев, владельцев лавочек и стариков, играющих в нарды перед витринами.

Асгар горделиво выступал по улице в своей армейской куртке Пуффа, с бриллиантовым кольцом (с которым, как он поклялся, его должны похоронить) на мизинце и с золотой цепочкой с подвеской в виде его имени на шее. Он находился в хорошей форме для мужчины своего возраста; героин еще не испортил его внешний вид. Не хватало нескольких зубов, выбитых в потасовках, но голову до сих пор украшала густая и седая шевелюра. На шумной улице Асгар ощущал себя на своем законном месте, посреди суеты, даже если уже и не заправлял ею. Проходящий мимо смазливый торговец скользнул взглядом по беззубому мужчине и тут же отвернулся, чтобы обратиться к миловидным девушкам: «Взгляните на мои запасы, дамы, у меня лучший ассортимент в городе». Между лавками электроники и аптеками Асгар замечал остатки того Тегерана, в котором родился, остатки былой роскоши, проступавшие сквозь грязь и запустение. На бетонной тумбе сидел пожилой мужчина в фетровой шляпе, перед ним на самодельном столике, подпираемом банками промышленного клея, лежали десятки ножниц разных форм и размеров. Он сидел как раз на том же месте, когда впервые прибыл в Тегеран из своего родного города Хамедана в поисках лучшей доли.

– Привет, шеф! – крикнул он Асгару, как в прежние дни.

Асгар бросил ему купюру в две тысячи туманов. Продавец отверток обедал. Рядом с ним женщина средних лет кричала: «Мокрощелки сделаны из золота!» Асгар усмехнулся. Никто не обращал на нее внимания, но она кричала это все время, насколько он помнил.

Асгар прошел мимо Дворца Шамсо-ол Эмаре, про который говорили, что сто лет назад сюда свозили рабов из Эфиопии и Занзибара. Мужчин кастрировали и заставляли охранять гарем, а женщин тренировали быть осведомительницами и шпионить. Он шел мимо переходов, ведущих на базар, петлявших между улиц и нырявших под землю; шел мимо открытых дверей, за которыми виднелись миски с горячей похлебкой; шел мимо прилавков со сладостями, резиновыми галошами и ножами. Несущий на спине коробки мужчина в черно-белом клетчатом тюрбане остановился у магазина, где рекламировались лотерейные билеты с обещанием оплатить все расходы на поездку в Мекку. Когда он свернул в переулок, один парень крикнул проходившей мимо женщине: «Эй, красотка, дай мне пососать молоко из твоих сисек». Впервые за много лет Асгар ощутил себя живым.

На деньги, занятые у владельца лавки электроники на улице Насира Хосрова, помнившего его по прежним временам, Асгар открыл свое заведение. В нем он развесил на стенах черно-белые фотографии борцов, умерших героев, относившихся к нему как к богу. Купил старые столы и стулья. Подавал чай и арак. Через несколько месяцев у него уже сформировалась своя база регулярных посетителей. Постепенно Асгар начал зарабатывать деньги.

Узнав об этом, Пари пришла в ярость. Она смирилась со многим, даже с героином, но азартные игры были харам, то есть грехом. Очищение изменило Пари. Она восприняла его очень серьезно, молилась каждый день и читала Коран. Асгара трогала ее набожность, и он гордился ею. Через несколько недель после революции она стала носить чадру и никогда ее не снимала. Асгар оплатил ей паломничество в Кербелу. Там Пари приснился такой правдоподобный сон, что ей казалось, будто это происходило на самом деле: она стояла перед гробницей имама Хусейна, и с ней заговорил Бог. Он сказал, что простит ей все грехи, но если Асгар не прекратит свое аморальное поведение, они никогда не встретятся в раю. Из Кербелы Пари вернулась преисполненная решимости спасти Асгара от ада.

Она умоляла его отказаться от игорного заведения. Асгар уважал религию, но всегда считал, что Бог понимает, насколько им важно заботиться о своем существовании. Узнав о заведении (расспросив с пристрастием его друзей), она стала регулярно вламываться в клуб, осыпая его упреками на глазах посетителей, которые к этому привыкли. Когда Асгар пытался урезонить Пари, она утверждала, что он не хочет видеть ее в загробной жизни, а ведь он – все, что есть у нее и все, что она хочет иметь после смерти.

На следующий день после закрытия танцзала Фарида собиралась пойти на свадьбу, но у нее не было настроения. К тому же эти пышные торжества напоказ всегда раздражали ее.

Сын главы многонациональной компании, получившей правительственный контракт, женился на английской модели, и празднество проходило в нескольких кварталах от дома Фариды. Отец жениха подергал за все веревочки и подмазал всех, кого нужно. Заплатил он и местным полицейским. Вечеринка обещала стать грандиозной. Были наняты диджеи, музыканты и съемочная группа для запечатления события. Ходили слухи, что на все потратили миллион долларов США. Сотни гостей в роскошных одеждах проходили мимо охранников, просивших их сдать мобильные телефоны, прежде чем войти в гигантский особняк. Тут во всем своем блеске представали северные тегеранцы, испорченные дармоеды, любители вечеринок и заядлые тусовщики. Мать жениха была чадори, и часть праздника собирались скрыть от нее. Таков новый Тегеран, где переплетаются традиции и шик, скрепляемые вместе властью денег.

В общем, торжество предстояло грандиозное. Все закончилось, не успев начаться, уже в девять часов, когда нагрянули спецназовцы. Испуганные гости разбегались, словно кролики, и прятались, где могли, а повсюду кружили на своих мотоциклах басиджи, выискивая себе жертву. Задержанных рассадили по грузовикам, отца невесты увезли в наручниках. Все наперебой предлагали свои объяснения: кто-то влиятельный затаил обиду; конкурент хотел расплатиться за перехваченный контракт; это был разменный ход в политической игре.

Услышав об облаве на свадьбе, Фарида не выходила из дома двадцать дней кряду. Она рисовала, занималась садом и принимала гостей. Но и дома она ощущала себя такой же чужой и одинокой, как на улицах. И она понимала, что нужно выйти, чтобы встретиться лицом к лицу со своими страхами. Фарида решилась прервать свое заточение, когда подруга Лилли пригласила ее на урок рисунка. Лилли познакомилась с одной выдающейся художницей Гольнар, проводившей занятия с натурщицами.

Фарида сидела с другими женщинами, пила чай и курила, пока не пришла Гольнар. Одна, без натурщицы. Сразу стало понятно, что что-то случилось.

– Они ворвались на урок подруги. Не знаю, как они об этом узнали. Моделью была Дена, – заплакала Гольнар. – Арестовали всех. Обвинили в производстве порнографии, а когда не нашли никаких записей, то заявили, что это была оргия. Я не хотела говорить о случившемся по телефону.

Гольнар рассказала, что они занимались на тринадцатом этаже отдельно стоявшего жилого здания, вдали от посторонних глаз, под изумительным светом солнечных лучей. Но кто-то шпионил за ними с биноклем в руках. И не важно, что все остальные, кроме модели, были одеты. Рисунки, конечно, только усугубили ситуацию. Их сочли порнографией, а за такое преступление грозила казнь.

– И где Дена сейчас? – спросила Лилли.

– У матери, но ее попытаются вывезти.

– И сколько это будет стоить?

– Тысяч десять долларов на турецкой границе. Родители дали четыре – все, что у них есть.

– Сообщи им, что все хорошо. Я дам остальное, – сказала Лилли.

– Я помогу тебе, Лилли, – шагнула вперед Фарида. – Дам половину.

В прошлом Фарида несколько раз помогала журналисткам и активисткам, оплачивая услуги адвокатов. Так она казалась себе хоть чем-то полезной. Многих обеспеченных женщин вообще ничего не заботило и не волновало, пока опасность не грозила им самим и их размеренной жизни; других сдерживал страх.

Фарида бралась за все, что помогало ей бороться с растущим чувством отчуждения. Например, занималась йогой, дыхательные упражнения которой успокаивали и придавали ощущение цельности, пусть даже и на несколько минут. Однажды она отправилась в медитационный центр Випассана за пределами Тегерана, где дала обет молчания. В центре было полно проходящих реабилитацию наркоманов, которым больше некуда было обратиться. Через десять дней она вернулась, более уверенная в своих силах, приободренная и восхищенная новыми концепциями, вроде «самоосознанности», помогающей отгонять плохие мысли. Но заряда энергии хватило ненадолго. После посещения ашрама в Гоа она почувствовала себя еще более опустошенной. Ее терзала депрессия от того, что даже такая страна, как Индия, в последнее время сильно продвинулась, в то время как ее собственная пятилась назад. Не успела она записаться еще на один подпольный семинар в Тегеране по личностному развитию, как его закрыли.

Фарида даже заинтересовалась христианством, скорее из любопытства, чем из потребности обрести Бога. Одна подруга, новообращенная христианка, убедила ее обратиться к Иисусу. Они отправились на ночную службу и трижды обошли квартал, оглядываясь через плечо, прежде чем зайти в переулок. В качестве пароля служило слово омид – «надежда». Пройдя через большой сад, они оказались в задней части дома со звукоизоляцией. Музыка здесь оглушала – до одури радостные песнопения, маниакальные хлопки и улюлюканье под дребезг расстроенного пианино и грохот бубнов. На стенах висели кресты, тинейджеры прыгали, как кенгуру. Почти все здесь были обращенными, рискующими жизнью, чтобы молиться тому же Богу, но другому пророку. Фарида сидела, словно убитая горем; она не могла объяснить самой себе, что печального в том, чтобы наблюдать за весельем людей, ничего не боящихся, рассуждающих о любви и счастье; давно она не видела настолько счастливых лиц. Позже она узнала, что эта подпольная церковь была организована одним христианским союзом, связанным с североамериканским университетом, расходующим средства на обращение в мусульманских странах. И даже пришла в ярость, почувствовав вдруг необходимость защищать свою веру, которая, по ее же мнению, ее ограничивала.

В целом Фарида никогда не отходила слишком далеко от своей религии. Она верила в Бога. Ей нравились драматизм и человечность шиитской жертвы, нравилась идея борьбы за свои убеждения. Она вовсе не ненавидела всех духовных лиц без исключения; некоторыми она даже восхищалась – их мудрыми словами и скромным поведением. Она продолжала искать духовного просвещения на занятиях эстехаре с местным муллой. У него было доброе сердце, и он всегда был прав, что не казалось случайным совпадением. Ее саму удивляла сила ее предрассудков.

Однажды на обеде с одним зороастрийским лидером, приятным мужчиной, интеллектуалом с довольно скабрезным чувством юмора и не пропускавшим ни одной женщины, Фарида призналась в своих духовных поисках. Он сказал, что каждый месяц отваживает десятки молодых людей, буквально детей, желающих обратиться в зороастризм. Они умоляют его, утверждая, что это их истинная вера, часть великого прошлого Ирана до того, как в него вторглись арабы, сожгли древние книги и дали им взамен Аллаха.

– Но зачем им отказывать? – спросила Фарида почти обиженно.

– Я не хочу ничьей смерти, а это, по сути, одно и то же. У них слишком романтическое представление о зороастризме. Они думают, что он решит все их проблемы, но это не так.

Год спустя зороастриец погиб в парижской квартире. Ему перерезал горло любовник его бывшей жены – кое-кто говорил, что иранский шпион. Власти следили за ним несколько лет. Однажды его даже похитили по дороге в Лондон, где он планировал прочитать лекцию в Школе восточных и африканских исследований. Представители иранской разведки, этелаат, держали его три часа, по его словам, постоянно угрожая. Но они должны были знать, что он не из тех, кого можно запугать. В Тегеран он вернулся, как всегда, бодрый и еще более полный решимости помогать своей зороастрийской общине.

ба-ба – «ням-ням».

«Басидж» – полувоенная добровольческая организация.

басиджи – член «Басидж».

Когда две недели назад я приехала в Бенгази, город только что освободили. Картина была мне знакома – так же выглядел Киркук после Саддама Хусейн и Кандагар после «Талибана». Пылающие дома, пустые тюрьмы, собственное правительство. Все были счастливы. Однажды я снимала мужчин, которые собрались в городе на военную подготовку. Это напоминало скетч Монти Пайтон: ливийцы стояли, выстроившись в ряд, и внимательно слушали инструкторов, маршировали, как солдаты, или в изумлении взирали на груду оружия. Это были самые обычные люди: врачи, инженеры, электрики. Они нашли в своих шкафах зеленую одежду, кожаные куртки, кроссовки, прыгнули на грузовики, загруженные ракетами «Катюша» и минами, и отправились воевать. У некоторых в руках я увидела ржавые «калашниковы», другие были вооружены только охотничьими ножами. У некоторых вообще не было оружия. Когда они по прибрежной дороге направились к Триполи, столице страны, все еще находившейся в руках Каддафи, журналисты попрыгали в свои объемистые четырехдверные седаны и последовали за ними – прямо на линию фронта.

Мы ехали рядом с ними, видели, как они загружают вооружение, и ждали. И вот однажды утром мы увидели в этой местности вертолет. Он пролетел прямо над нашими головами и выпустил пулеметную очередь. Он безжалостно нас расстреливал. Повстанцы принялись стрелять в воздух из «калашниковых». Один парнишка швырнул в вертолет камень, другой, обезумевший от ужаса, бросился за песчаную дюну. Я устроилась за нашей машиной, напоминавшей жестяную банку, и сфотографировала его. Я поняла, что война будет совершенно другой.

Линия фронта проходила вдоль пустынной дороги, окруженной бескрайними песками и уходящей за горизонт. В отличие от войн в Ираке или Афганистане здесь не было бункеров и зданий, где можно было бы спрятаться, не было бронированных машин, которые могли бы послужить хоть какой-то защитой. Когда мы слышали гул военного самолета в Ливии, то просто замирали. Мы останавливались, смотрели вверх и со страхом гадали, куда упадут бомбы и откуда прозвучат пулеметные очереди. Некоторые люди бросались на землю, другие прикрывали головы, кто-то молился, а кто-то бежал – бежал куда глаза глядят, хотя бежать было некуда. Под ослепительно-синим средиземноморским небом мы были совершенно беззащитны.

Я более десяти лет работала военным корреспондентом. Я снимала войну в Афганистане, Ираке, Судане, Демократической Республике Конго и Ливане. Но никогда не испытывала такого ужаса, как в Ливии. Фотограф Роберт Капа однажды сказал: «Если твои фотографии недостаточно хороши, значит, ты не сумел подобраться достаточно близко». Если ты не был достаточно близко в Ливии, то фотографировать было нечего. А когда подбирался достаточно близко, то оказывался на линии огня. На той неделе я видела, как лучшие фотографы мира, ветераны Чечни, Афганистана и Боснии, уезжали после падения первых же бомб. «Это не стоит того», – заявляли они. И порой я тоже так думала. «Это безумие. Что я делаю?!» Но потом наступали другие дни, и я ощущала знакомое возбуждение. «Я присутствую при настоящем народном восстании. Я вижу, как люди идут на смерть ради свободы. Я фиксирую судьбу общества, которое десятилетиями подвергалось угнетению». Пока тебя не ранили, не подстрелили и не похитили, тебе кажется, что ты неуязвим. И прошло уже несколько лет с того времени, когда нечто подобное случалось со мной.