В лучших традициях английского романа Кирил Бонфильоли подарил своему герою говорящую фамилию, и ее перевод заслуживает отдельного комментария. Изучив биографию Чарли и его славных предков, переводчик принял решение без потерь донести до русскоязычного читателя все намеки автора, и поэтому Mortdecai (очевидный кивок автора в сторону ветхозаветного героя Мордехая; фр. mort «смерть-распад») стал Маккабреем: в фамилии затаились прозвище ветхозаветных героев Маккавеев и пляска мертвецов, макабр (фр. macabre), танец о равенстве всех перед ликом смерти.

Издательство Livebook

Не тычьте в меня этой штукой

Don't Point That Thing At Me, 1973

В этой книге нет ни слова правды. Рад сообщить, что я не знаком с теми, кто напоминает кого-либо из персонажей, и даже не слыхал о них. Все они — плод моего разгоряченного воображения, все до единого. В особенности это касается вымышленного рассказчика, чье единственное сходство со мной залегает на широте талии.

Я приношу свои извинения за то, что он говорит о торговле произведениями искусства. Да что вы, кое-кто из моих лучших друзей… и т. д.

По-моему, к югу от Темзы существует некий образцовый околоток, но я его никогда не видел, разве что — мысленным взором, пред коим мне и хочется его сохранить. Единственная пивная под названием «Гроздь винограда» существует в бессмертной песне Грейси Филдз[1] об азиатских ландышах. Также полагаю, что в Ист-Энде некогда имелась лавка под названием «Электрика Мойхера», но свинобойни с таким названием мне не известны.

Трюк с использованием смотрового лючка в уборной для контрабанды героина действительно некогда применялся, но его давно «засекли», иначе я бы вам о нем не рассказывал. Он так же старомоден, как автомобильные покрышки, фотоаппараты из Коулуна, выдолбленные бумеранги из Бендиго (Новый Южный Уэльс), «беременные» дамы из Амстердама, долгоиграющие пластинки, отпрессованные из пластилина ганджи, и даже пыльные ковры из Кашмира, требующие чуточку внимания в некой химчистке у Лондонского порта перед доставкой грузополучателю. То же относится и к прочим методам шалостей, тут описанным: умоляю, не дайте им соблазнить вас и не ступайте на преступную дорожку. Вы, может, и заяц, но «Старый Билл»[2] — крайне искусная черепаха.

Приношу извинения компании «Эр Франс»: все ее стюардессы — превосходные лингвисты. Многие даже понимают мой французский.

М-да, ну что ж — вот и все. Вот и ага. Жизнь у меня — была.

Итак, я допил виски, окинул еще одним последним любящим взором нагую Герцогиню и пролил, быть может — я уж и не упомню, — слезу жалости к себе, допустил, так сказать, это прощальное роскошество, после чего неловко воздвигся на ноги. Тяжелый и дружелюбный старый-добрый «смит-и-вессон» всеми своими каморами был заряжен смертоносными боеприпасами из мягкого свинца. Я немного отвел курок, отчего барабан проворачивается. Я его и провернул, прислушиваясь к быстрому и густому хмычку собачки.

И снова сел.

Несколько минут — и уже слишком поздно: на донышке бутылки осталось чересчур мало скотча. Плещись там хотя бы одной жидкой унцией больше, я бы с ревом вырвался из своей вонючей берлоги, аки некий матерый гризли, однако ныне трезвость держала меня за глотку. Ибо я начал, изволите ли видеть, прикидывать, в какие именно части моего упитанного тела вопьются пули; какие кости треснут и какие осколки вышепомянутых костей разлетятся, вонзаясь в какие именно из моих нежнейших внутренних органов; а также сколь долго все это калеченье продлится, пока щедрая Смерть не отведет боль и не обмахнет своею дланью мои вежды, закрыв их навсегда.

Нет, секундочку, извините. Погодите-ка. Мне только что пришло на ум: вас может чуточку удивить, чего это ради Чарли Маккабрей — я — должен готовиться к смерти в какой-то вонючей пещере под призором одной лишь нагой Герцогини, крупного револьвера и пустой бутылки из-под виски. Я отдаю себе отчет, что некоторые сочтут подобные обстоятельства необычными, а то и крайне причудливыми.

Вот, стало быть, что происходило, пока вы не явились. Тут начинают голенькие новорожденные читатели. Вот этот приятель, Я, понимаете ли, — достоп. Чарли Маккабрей (меня действительно окрестили Чарли), — кой есть — или, скорее, есмь — мил, богат, трусоват, любит поразвлечься и торгует искусством; кроме того, он балуется преступностью, чтобы отвлечься от геморроя. А вот эта фантастическая картина Гойи — «Герцогиня Веллингтонская», коя в момент рисования себя по рассеянности забыла снова надеть трусики. Как и, вообще-то, все остальное свое облачение. Уважая чужую собственность настолько, что иногда я полагаю себя обязанным заботиться о ней собственнолично, я умыкнул сию картину из музея Прадо в Мадриде и лично же экспортировал оную в Нью-Мексико одному любящему искусство миллионеру. По прибытии я обнаружил любителя искусства свежеприконченным, а распутноокая вдовица уже раскидывала сети на его заместителя. Все пошло сикось-накось, как оно обычно и бывает, мои представления о развлечениях несколько поистрепались в манжетах, и потому я укоротил линии связи — как выражались раньше генералы — и направил стопы свои к Англии, дому и красоте[3] — в означенной последовательности.

К тому времени Маккабрея уже тепло невзлюбили разновидные люди, и, спасаясь от жаркой и чуть ли не смертельной погони, я вынужден был пройти по голове своего испытанного головореза Джока, коему суждено было еще более неприятным манером окончить дни свои в зыбучих песках залива Моркам, Ланкашир. Я — Маккабрей, то есмь, — забился в неиспользуемую охряную копь Уортон-Крэга (в том же Ланкашире), осознал, что гонители мои выследили меня и здесь, и пришел к выводу, что жизнь моя кончена. К тому времени я уже пребывал в достаточно расхристанном состоянии умственно и физически, а потому решился как можно крепче надраться, после чего с ревом выскочить из этой вонючей берлоги и прикончить, как минимум, Мартленда, у моих притеснителей — главного.

Ага? Вопросы есть? Вот, стало быть, я, готовый явиться на свет божий и встретить неряшливую кончину, коя частенько на моих глазах поджидала других людей. Себя в этой роли я, как ни верти, представить не мог.

Ах да — но. Что еще? Где тут ощутимая альтернатива?

Я перевернул бутылку и сцедил в рот еще три капли — или, быть может, четыре.

— Возьми себя в руки, Маккабрей, — сурово сказал себе я. — Ничто в жизни не подобало тебе так, как расставание с нею. Гораздо, гораздо лучше, что ты это делаешь сейчас. Ты готов, ты созрел для смерти. Тебе понравится там наверху.

«Наверху? — подумал я. — Где — наверху? Неужто обязательны в такое время шуточки?»

После чего я снова оглядел нарисованную Герцогиню: холст был прислонен к стене шурфа, и она улыбалась мне оттуда, точно целый хор Мон Лиз, сладострастно бесполая, эротичная лишь на том уровне, коего мне вовек не достичь. Хотя бог свидетель, я старался.

— О, ну что ж — очень хорошо, — сообщил ей я.

И подполз к устью шурфа. Снаружи не доносилось ни звука, ни движенья, но гонители мои — там, это уж наверняка. Где им еще быть?

Я возник.

Вспыхнул ярчайший свет, однако, необъяснимым образом, нацелен он был не в меня, а в противоположном направлении. И осветил, соответственно, не меня, а смертельно бледного и насмерть перепуганного Мартленда. Что ж, по крайней мере, эту часть программы выполнить я сумел. Мартленд вперился в меня вдоль светового луча, руками производя настоятельное мельтешенье.

— Мартленд, — произнес я. Раньше за собой такого голоса я не замечал, но осознавал, что более чем в одном слове нужды не возникнет.

Он открыл рот. Похоже, это ему далось не без затруднений. Вероятно, собирался мне напомнить, что мы с ним учились в одной школе. У меня в сердце не отыскалось склонности пристрелить того, кто выглядит настолько жалко, но мой палец на спусковом крючке жил собственной жизнью. Револьвер жестко подскочил в руке, и от Мартлендовых брюк поднялось облачко пыли — под самой ременной пряжкой.

Зачарованный, я не сводил с нее взора. Крови не было — даже входного отверстия не разглядеть. Мартленд озадаченно воззрился на меня — даже, я бы сказал, возмущенно. Шлепнулся на задницу и посмотрел сердито и разочарованно. После чего принялся умирать — это выглядело довольно ужасно, все тянулось и никак не заканчивалось, отчего мне стало хуже, чем было, и я просто не мог этого вынести, а потому выстрелил в него еще раз и еще, но, судя по всему, прекратить его умирания был не в силах.

Тот, кто управлял фонарем, наконец, оторвался от сего зрелища и пригвоздил лучом меня. Я щелкнул курком еще раза три-четыре — барабан был так же пуст, как сам Маккабрей, — три или четыре раза прямо в зияющее око света, потом что было мочи швырнул в него оружие; снова промазал.

— Мистер Маккабрей, — произнес вежливый американский голос.

Я резко развернулся — глаза мои раздирали тьму в клочья, а брюхо урчало, алкая прилета пуль.

— Нет, мистер Маккабрей, — продолжал голос. — Прошу вас, успокойтесь. Никто никого здесь сегодня больше не убьет. Все будет хорошо. Я не шучу — все действительно будет хорошо.

Вы даже вообразить себе не можете, какое это разочарование — собраться с духом перед смертью, а потом, в самый момент истины обнаружить, что сегодня не жарят. Я как-то вдруг поймал себя на том, что сижу и шумно рыдаю; всхлипы раздирали мне грудь, как пули, которым разодрать ее не довелось.

Мне дали фляжку виски, и меня стошнило — снова и снова, но в конечном счете хоть что-то удержать внутри мне удалось, — а потом со стороны Мартленда донесся тупой чпок глушителя, и звуки его умирания стихли, после чего женщина подняла меня на ноги и помогла спуститься по склону, перевела через дорогу, сквозь рощу Флигарт и к их палатке. Женщина была очень сильна и пахла старыми шубами. Я уснул, едва голова моя коснулась подстилки.

Женщина разбудила меня несколько мгновений спустя. Вообще-то мгновения, должно быть, растянулись в часы, ибо в палатку сочилась промозглая и замурзанная заря. Я рассерженно взвизгнул и снова зарылся в спальный мешок: он смердел гадкими полицайшами, но мне нравилось — в нем, по крайней мере, не было людей. Пробуждение мое женщина побудила, вцепившись мне в мочку двумя ногтями — трюк этот она, видимо обнаружила в трудах лорда Баден-Пауэлла[4]. (Не задумываетесь ли вы порой, чем бы зарабатывал Б.-П. на хлеб, живи он в наши дни? «Оксфам»? Корпус Мира?[5])

Свой скаутский шеврон за Еду на Костре она, без сомнения, заслужила, ибо в тряские мои пальцы была убедительно вдвинута кружка с чаем явно не для «неженок»[6]. Лично я не испытываю неприязни к Сгущенному Молоку — оно придает воодушевляющую крепкую густоту дешевому чаю, который время от времени согревает мне сердце.

Затем она заставила меня умыться и побриться (одолжив мне крошечную бритву с розовой пластиковой ручкой; такие называют «мяу» — интересно, почему?), после чего показала мне, где располагается «Элсан»[7], — и мы отправились — за ручку — через лесок туда, где у дороги был запаркован огромный американский трейлер. Мы взобрались внутрь. Внутри уже расположились двое. Один лежал на носилках, весь укрытый одеялом. Что ж, это, очевидно, Мартленд. К нему я ничего не испытал. Тогда, по крайней мере. Может, позже. Второй был американцем — нес какую-то околесицу в радиопередатчик, а тот что-то крякал ему в ответ. Американец, как неявно мне помстилось, терпеливо кому-то втолковывал, что нужно связаться с кем-то, и этот кто-то санкционирует кому-то еще я уж и не знаю что. С крякуном он был очень вежлив. Наконец, он исполнил белиберду «вас-понял-прием-конец-связи», выключил все маленькие рукоятки и развернулся ко мне, ощерившись совершенно неспровоцированно, если учитывать, какая у нас рань стояла. Он оказался человеком по имени полковник Блюхер, с которым мы уже встречались. Хотя бить друг друга нам пока не доводилось.

— Доброе утро, мистер Маккабрей, — произнес он, все так же неспровоцированно щерясь.

— Хрю, — ответил я. Со мною по-прежнему заведомо было что-то не так, ибо я намеревался проявить чуть больше вежливости, однако «хрю» — единственное, что у меня получилось.

Он поморгал, но, похоже, не обиделся.

— Мне очень, очень жаль, что пришлось поднимать вас ни свет ни заря, мистер Маккабрей, ибо, насколько я припоминаю, вы отнюдь не ранняя пташка. Должно быть, вы до сих пор утомлены?

На сей раз я был красноречивее.

— Хрюки-хрюк, — галантно произнес я. Ощущение — страннее не придумаешь: слова в голове высвечивались совершенно разборчиво, однако воспроизвести я мог лишь эту пародию на скотный двор. Озаботившись, я тяжело осел и поник главой на длани. Сочный чмок подо мной и некая комковатая мягкость заставили меня осознать, что уселся я на Мартленда. Взвизгнув, я снова подскочил. Блюхер показался мне встревоженным, поэтому я, естественно, попробовал его ударить, так? То есть, в тот миг это казалось наиразумнейшим поступком. Однако мой неистовый замах лишь низвел меня физиономьей в пол, и я снова расплакался. Нестерпимо хотелось к мамочке, но я знал, что она не придет, — она ни разу ко мне, знаете ли, не приходила, даже когда была жива. Из тех мамаш, кто полагает, будто Кристофер Робин[8] убивает все известные микробы. Эдакий литературный «Харпик»[9].

Приблизившись, Блюхер обнял меня и помог встать — и тут, полагаю, я несколько возопил: мне примерещилось, что это Джок восстает из своей зыбучей могилы в трясине. Поэтому полковник извлек нечто из заднего кармана брюк и с гримасой бесконечного сострадания аккуратно двинул меня примерно в ухо. Стало гораздо лучше.

«Вас понял, конец связи», — благодарно подумал я, и меня окутала славная тьма.

По сей день мне неведомо ни где я пришел в себя, ни вообще-то сколько времени провел я в разлуке со своими мыслительными способностями, господи их благослови. Но сдается мне, что в какой-то жуткой дыре на северо-западе Англии, вроде Престона, Вигана, а то и Чорли, упаси боже. Провал времени составлял недели три или четыре: мне подсказали ногти на ногах, которые никто и не подумал остричь. Ощущались они ужасно. Я сам ощущался в раздражении.

— У меня был Нервный Срыв, — раздраженно молвил я себе. — То, что бывает у тетушек к Рождеству.

Без движения я пролежал, как мне показалось, долго. Обмануть их, изволите ли видеть, кем бы ни были они, а себе — предоставить время, дабы все обдумать. Вскорости, однако, стало ясно, что никаких их в комнате не наблюдается, а мне для споспешествования мышлению потребна жидкость — побольше и поувесистее. Кроме того, я решил, что, поскольку меня оставили в живых, им, должно быть, от меня что-то нужно, и жидкость отнюдь не станет неразумным «квид про кво»[11], что бы им там нужно ни было, если вы следите за ходом моей мысли. (Сами убедитесь: даже воспоминания о том времени мутят мою широкоизвестную ясность мыслетока.)

Еще один приступ мышления убедил меня, что раздобыть жидкость можно, лишь призвав ту мелоликую, черноформенную, кафкианскую полицайшу, что стоит на страже меня. Звонка для трезвона я не обнаружил, а потому выбрался из постели и нелепо уселся на пол, всхлипывая от ничтожной в своем бессилье ярости.

Мой маневр, надо полагать, привел в действие некую боевую музыку, ибо вращающиеся двери завращались, иначе отвратились, — и возник призрак. Я пристально его осмотрел. Он, бесспорно, представлял собой фотографический негатив мелоликой и черноформенной полицайши.

— Вы, бесспорно, представляете собой фотографический негатив, — осуждающе вскричал я. — Изыдьте!

Лик ее, изволите ли видеть, был глубочайше черного оттенка, а форма — ослепительно бела: всё не так. Она хихикнула, явив, что парадоксально, около сорока восьми крупных белых зубов.

— Не-а, дядя, — парировало это существо. — Не гативно. Я не недопроявленная, я неимущая.

Я вгляделся — она рекла правду. Сгребя в охапку, она снова уложила меня в постель (стыд-то какой!), и я убедился еще крепче, ибо нос мой оказался расплюснут одним из ее великолепных 100-ваттных лобовых прожекторов. Невзирая на поистраченное состояние (ох, ладно вам, я знаю, что это не то слово, но вы прекрасно меня поняли), я ощутил, как старина Адам беспрепятственно вздымается в моих чреслах — и я не райского садовника имею в виду. Больше всего на свете мне хотелось выйти и убить ей дракона или двух: сама эта мысль была так прекрасна, что я снова заплакал.

Существо принесло мне жидкости — довольно жиденькой, но, бесспорно, алкогольсодержащей. Инок Пауэлл[12] навсегда потерял мой голос. Я еще немного поплакал, довольно-таки наслаждаясь. Слезами, не поймите меня неверно, не жидкостью, которая вкусом своим напоминала молоко дохлой свиноматки. Вероятно, бурбон или что-то из того же разряда.

Гораздо позже, неимовернейше улыбаясь, она вошла снова и встала спиной к открытой двери.

— А вот — к вам доктор Фарбштайн, — смачно хмыкнула она, словно все это — одна большая шутка. Огромный, жизнерадостный и бородатый малый просквозил мимо ее великолепного бюста (клянусь, тот зазвенел натянутой струной) и уселся на мою кровать. Малый искрился весельем.

— Ступайте прочь, — вяло пропищал я. — Я антисемит.

— Об этом надо было думать, пока вас не обрезали, — оживленно проревел он.

Заблудший солнечный лучик (быть может, мы все-таки и не на северо-западе Англии) высекал золотые искры из его бравой ассирийской бородки; Кингзли Эймис[13] немедленно признал бы в них потеки яичного желтка, потребленного на завтрак, но я — романтик, как вы, стоит думать, уже постигли, даже если не читали о моих предыдущих приключениях.

— Вы были изрядно нездоровы, знаете? — сообщил мне малый, стараясь не расплываться в улыбке, а говорить сурово и озабоченно.

— Я до сих пор изрядно нездоров, — отвечал я с достоинством, — а ногти у меня на ногах — позор Национальной службы здравоохранения. Сколько я пробыл в этом не ведающем лизола «гетапа́»[14], в подвалах этой квазимедицинской Лубянки?

— О! Похоже, целую вечность, — бодро сказал он. — Время от времени мне сообщают, что вы шевелитесь, я заглядываю и накачиваю вас паральдегидом[15], чтобы вы не гонялись за медсестрами, а потом забываю о вас на много дней кряду. Мы это здесь называем «пусть Природа следует своим милостивым путем».

— А чем же я питался, поведайте мне?

— Да, в общем, почти что и ничем, как я понимаю. Сестра Шибкоу мне докладывала, что пыль на вашем подкладном судне лежит толстым слоем.

— Тьфу! — изрек я. Тут я понял, что действительно иду на поправку, ибо лишь крепкому человеку под силу изречь «тьфу!» как полагается и с должным изгибом верхней губы.

Но осознал я и другое: передо мной — ровня мне, если только я не сведу его вскорости до уместного положения. Я призвал на выручку свой самый аристократический взор.

— Ежели вы и впрямь врач, как утверждает ваша, э, загорелая сообщница, — проскрипел я, — то, вероятно, вы будете любезны сообщить мне, кто ваши наниматели.

Он склонился ниже над моим одром и серафически просиял; борода его расступилась, явив ряд зубов, показавшихся мне случайной выборкой прославленного «Леденцового ассорти Бассетта».

— СМЕРШ[16]! — прошептал он. Чесночное дыхание обожгло меня, будто из ацетиленовой горелки.

— Где вы обедаете? — хрипло квакнул я.

— В Манчестере, — просияв, шепнул он. — В одном из двух прекрасных армянских ресторанов, наличествующих во всей Западной Европе. Второй, с радостью должен вам сообщить, также находится в Мэнчестере.

— Мне тоже потребно армянской еды, — сказал я. — И без дальнейших колебаний и проволочек. Удостоверьтесь, что в ней много «хумуса». Так на кого в действительности вы работаете?

— Вас кошмарно стошнит. А я работаю на профессора психиатрии в больнице университета Северо-Восточного Мэнчестера, если угодно знать.

— Меня не интересует, как меня стошнит, — это предоставит хоть какую-то занятость здешним медсестрам, которые, судя по всему, позорно недорабатывают. И я не верю ни единому слову этой белиберды про Северо-Восточный Мэнчестер: только Лондону позволено иметь стороны света, это все знают. Вы явно из тех самозванцев, кого давно вычеркнули из регистра за то, что брались за непростерилизованные пимпочки без перчаток.

Он снова склонился ко мне поближе.

— Задницы, — бормотнул он.

— И за них, вероятно, тоже, — подтвердил я.

Тут мы с ним как-то подружились — он бы назвал это «терапией отвращения»? — и он согласился, что, пожалуй, мог бы прислать сколько-то «хумуса» и горячего армянского хлеба, а также, быть может, чуточку славного салата из кислых бобов, в котором перекатывается турецкая горошина-другая. Кроме того, он сообщил, что ко мне, возможно, допустят посетителя.

— Кому это понадобилось меня посещать? — вопросил я, пролив еще одну сподручную слезу.

— Их там целые гурты, — осклабился доктор. — Сочные маленькие шиксы выстраиваются в очереди в вестибюле, ипсируют без роздыху — это уже представляет угрозу для здоровья.

— Ах, ересь, — сказал я.

— Но и на них хер есть, — согласился он. Просто соль земли эти врачи. Некоторые.

Покончив с прелестями, он стал менее гуманен и приступил к делу.

— Я даже не стану утруждать себя изложением того, что с вами случилось, — решительно начал он. — Поскольку вы лишь попросите меня записать это на бумажку, а я не умею. Это можно было бы назвать «обширной травматической неврастенией» — если б вы были сельским лекарем, отставшим от жизни лет на тридцать. Человек же вашего возраста скорее назвал бы заболевание «нервным срывом» — именно так ментально неадекватные индивиды описывают синдром, проявляющийся довольно скучным набором признаков и симптомов у людей, которые вдруг осознают, что откусили больше, чем способны эмоционально прожевать.

Я немного подумал.

— Ответ на это, — наконец ответил на это я, — снова будет вынужден начинаться на «е» и заканчиваться на «ь».

Он немного подумал.

— Знаете, я тут немного подумал, — рассудительно произнес он, — и вы можете оказаться правы. Тем не менее, суть здесь в следующем: я продержал вас довольно долго под успокоительным и теперь считаю, что с вами все в полном порядке — как бы то ни было, стало не хуже, чем было раньше, ха ха. Время от времени вы будете ловить себя на том, что плачете, но это пройдет. Сейчас я начну давать вам стимуляторы — один препарат из группы метедринов[17], — и они скоро вас опухают. А тем временем держите при себе «клинекс», ха ха, и плачьте сколько влезет.

Моя нижняя губа задрожала.

— Нет, нет! — закричал доктор. — Не сейчас! Потому что, — он распахнул дверь, как эксгибиционист распахивал бы полы своего макинтоша, — вот ваш посетитель!

В дверном проеме стоял Джок.

Я ощутил, как от мозга отхлынула кровь; возможно, я даже взвизгнул. Точно знаю, что лишился чувств. Когда сознание вернулось ко мне, в дверном проеме по-прежнему стоял Джок, хоть я отчетливо — слишком уж отчетливо — помнил, как топтался ему по голове несколькими неделями раньше, пока его стискивали клешни трясины.

Теперь же он неловко улыбался, будто не очень верил, что ему тут рады; голова в бинтах, на одном глазу черная повязка, а в редких, крепких и желтых зубах — новые лакуны.

— Вы нормально, мистер Чарли? — спросил Джок.

— Спасибо, Джок, да. — И я повернулся к доктору Фарбштайну. — Вы отвратительный ублюдок, — прорычал я. — Зовете себя врачом, а сами так ошарашиваете пациентов? Вы что — хотите меня прикончить?

Он с удовольствием хмыкнул — с такими звуками коровы испражняются.

— Психотерапия, — сказал он. — Шок, ужас, ярость. Вероятно, вам от этого масса пользы.

— Стукни его, Джок, — взмолился я. — Посильнее.

Лицо Джока вытянулось:

— Да он нормальный, мистер Чарли. Честно. Мы с ним каждый день в кункен играли. Я фунтами выигрывал.

Фарбштайн выскользнул из палаты — вне всяких сомнений, светить своим солнышком в других местах. Наверное, он очень хороший врач — если вам такие нравятся. Когда мне чуточку получшело, я сказал:

— Послушай, Джок…

— Не стоит об этом, мистер Чарли. Вы так сделали, потому как я вас попросил. Мамаша моя, будь она там, поступила бы точно так же. Хорошо, что на вас не сапоги были.

Я несколько поразился: то есть, мамаша у Джока в некий период жизни наверняка имелась, но я не очень ее себе представлял, а в сапогах — и того меньше. Внезапно я отчаянно устал и уснул.

Когда я проснулся, Джок благопристойно возвышался в изножье моего одра, алчно пялясь в окно, за которым хихикали — должно быть, мимо проходила стайка медсестер.

— Джок, — сказал я, — но как, во имя всего на земле, они…

— «Рейндж-ровер». С такой как бы лебедкой на бампере — ею они меня и выудили. Почти не больно. Вывихнуло плечо, треснула пара ребер, да в самом что ни на есть паху двойная грыжа вылезла. Но я уже очухался.

— А глаз твой, э-э… сильно болит?

— А глаза нету, — жизнерадостно сообщил он. — Вы ж ботинком прям по нему заехали, а на мне лимзы были. Сестрицам тут моя повязка нравится, говорят — романтия. Стеклянный я себе не хочу, ну его к бую, у моего дядьки такой был, так он его глотанул и больше уже не достал.

— Батюшки, — немощно вымолвил я. — Как это случилось?

— В рот положил, понимаете, чтоб согрелся и легче в глазницу входил, а тут икнул — по причине запоя днем раньше. Глаз и провалился. Икота пропала, а глаза своего дядька больше и в глаза не видел.

— Понимаю. — Вот как живет другая половина; само собой. Повисло долгое и счастливое молчание. — Так и не достал? — вслух поинтересовался я.

— Не-а. Дядька мой даже лепилу заставил себе в жопу заглядывать, а тот — ничего, дескать, разглядеть не могу. «Вот потеха, — говорит тогда мой дядька. — А я вас, доктор, наоборот вижу очень ясно».

— Джок, ты врешь как сивый мерин, — сказал я.

Сказать вам правду, отнюдь не тот случай, когда я наслаждался долгим и безмятежным отдохновеньем. Судите сами: вы помните, когда в последний раз вам сообщали, что жить вы будете и дальше, но при одном условии — вы женитесь на безумно красивой, сдвинутой на сексе миллионерше, которая — и в этом вы довольно-таки уверены — прикончила своего предыдущего мужа почти необнаружимым манером? Вам тогда удалось бы выкроить восемь часов здорового сна?

Подлинная же череда событий была такова: я пробудился, сел в постели и принялся грызть ногти, сигареты и шотландский виски — не обязательно в такой именно очередности. Час или два. (Едва ли мне следует останавливаться на том, что Джок контрабандой раздобыл мне бутылку господ «Хейга и Хейга» — наилучшую и наиярчайшую.)

Эти секретные агенты и малые, о которых вы читаете в книжках с картинками, расчислили бы все в момент до последнего пятнышка крови, я в этом не сомневаюсь, однако у меня не было ни их упругости мысли, ни их юности. Вероятно, к тому же, в те дни я не был и вполовину так умен, как нынче. Спустя некоторое время я изрек: «вот херь», «ну не знаю» и «дратих» — на сей раз именно в таком порядке, — и в конечном счете вновь отправился на боковую. Даже не знаю, зачем мне вообще потребовалось просыпаться, ибо и самому постороннему глазу было ясно, что старый анти-Маккабреевский заговор по-прежнему держит руку на штурвале, нос по ветру, а палец на пульсе, причем — по самый сустав. «Дратих», вне всякого сомнения, — лучшая фраза, которую я в тот день отчеканил. Я произнес ее снова. Кажется, помогло.

Вот, стало быть, мы какие — Блюхер, Джок и я, сидим за столом на террасе отеля под сенью одной из тех гор Озерного края, открытки с видами коей вы обычно получаете сами, попиваем чай (!) и наблюдаем, как компания идиотов готовится выступить в пеший поход вверх по склону. День стоит прекрасный для начала ноября в Поозерье — вообще-то прекрасный день для чего угодно в Англии в любое время года, только до сумерек остается часов пять, а восхождение, которое они себе запланировали, занимает три часа быстрым шагом в любую сторону. Горный спасатель умоляет их едва ли не со слезами на глазах, но они лишь с веселым презрением оглядывают его с ног до головы — так начинающая водительница автотранспорта смотрит на своего инструктора. (Она-то знает, что ручные сигналы — белиберда, которую мужчины придумали лишь для того, чтобы сбивать с толку женщин; да что вы, ее мамочка ездит уже много лет и ни разу не пользовалась ручными сигналами. И никаких травм. У кого-то другого — да, может быть, но не у нее.)

Горный малый в конце концов воздел руки и уронил их с видом крайней предельности. Отвернулся от компании и двинулся к нам, слышимо скрежеща зубами. Затем остановился, развернулся и нарочито их сосчитал. Меня бы такое перепугало до смерти. Они же просто захихикали. Пока спасатель к нам приближался, я скроил сочувственную гримасу, и он помедлил у нашего столика.

— Посмотрите на этих засранцев, — проскрежетал он. — В сандалиях! Мерзкие несчастные случаи так и ждут своего часа. А девять пробьет, мы с корешками по темени пойдем всю гору прочесывать да шеи себе ломать. И «Кино в полночь» я точно пропущу.

— Очень жаль, — сказал я, стараясь не меняться в лице.

— Зачем вы этим вообще занимаетесь? — спросил Блюхер.

— Оттяг такой, — буркнул спасатель, шествуя себе дальше.

— Пошел проверять оборудование, — со знанием дела заметил Блюхер.

— Или же лупцевать жену, — сказал я.

Мы продолжали попивать чай; то есть, вернее, попивали его мы с Блюхером, а Джок его скорее всасывал крайне изящным движением верхней губы, изгибавшейся наподобие шланга от «хувера». Меня чаепития средь бела дня не особо прельщают; по утрам вещество, приносимое Джоком мне в постель, подобно непенту, что супруга Тона дала рожденной Зевесом Елене[19], но после полудня мне от помянутого вещества на ум всегда приходит жижа Ганга, в которой совокуплялись крокодилы.

— Ну что ж, — произнес Блюхер.

Я натянул свое самое интеллигентное и восприимчивое лицо — такое я всегда приберегаю для тех случаев, когда клиент особой весовой категории, зависнув пером над чековой книжкой, принимается излагать мне свою философию коллекционирования шедевров искусства.

— Мистер Маккабрей, как вы считаете, зачем мне и моему начальству понадобилось э-э… предохранять вас от э-э… кончины, причем с немалыми трудностями и входя в немалые траты?

— Вы же мне сами сказали: вы хотите, чтобы я женился на Иоанне Крампф. Я не могу себе даже отдаленно представить, зачем. Кстати, что вы сделали с Мартлендовым э… трупом, он же — бренные останки?

— Насколько я понимаю, их выудили из Темзы на Старых Шлюзах Уоппинга. Э-э… морские организмы постарались на славу, и причина смерти зафиксирована как «неизвестная». Полиция подозревает смертоубийство из мести.

— Батюшки, — сказал я. — Ну и мозги у этих людей.

Полковник нетерпеливо заерзал. Я задавал неправильные вопросы. Таким малым, как он, не нравится выдавать информацию за здорово живешь, они любят, чтобы информацию вытягивали. Я вздохнул.

— Ладно, — сказал я. — Почему я обязан жениться на миссис Крампф? Она планирует свергнуть Конституцию Соединенных Штатов?

— Чарли, — веско сказал Блюхер.

— Без формальностей, пожалуйста, — прервал его я. — Знакомые зовут меня просто мистером Маккабреем.

— Маккабрей, — пошел он на компромисс. — Если в вас и есть какой-то недостаток, то он — прискорбная склонность к пустозвонству. Я — человек без чувства юмора и признаю это, а так поступают очень немногие люди без чувства юмора. Поэтому прошу учесть и это, и то, что нити вашей судьбы — у меня в руках.

— Слепая Фурья с Отвратительными Ножницами[20], — чирикнул я. Настал его черед вздыхать.

— Ах ты ж черт, — вот что вздохнул он. — Послушайте, я вполне отдаю себе отчет, что смерти вы не боитесь; на свой свихнутый манер, я убежден, вы — довольно храбрый человек. Однако смерть как неизбежность-концепция-ситуация очень, очень далека от медленного причинения смерти посредством БОЛИ. — Последнее слово он как бы даже гавкнул. После чего взял себя в руки, подался над столом ко мне и продолжал мягко, здраво: — Маккабрей, мое Агентство заинтересовано только в выигрыше. Мы не нормальные парни ни в каком значении этого слова: у нас нет кодекса поведения, который выдержал бы свет дня и меньше того — тщательное расследование «Вашингтон Поуст». А есть у нас определенное количество специализированных оперативников, натренированных причинять БОЛЬ. Многие занимаются этим долгие годы, они думают об этом постоянно. И я боюсь, что некоторым из них причинять боль даже нравится. Мне продолжать?

Я выпрямился на стуле, смотрясь обнадеживающе, полезно, полнозвонно.

— Я весь пристальное внимание, — заверил его я. Полковник со значением посмотрел на Джока. Я перехватил намек и предположил, что Джоку с нами, должно быть, скучно, а отель просто кишит горничными, чьи попки нуждаются в щипках. Джок зарысил прочь.

— Хорошо, — сказал Блюхер. — Итак. Миссис Крампф, судя по всему, с ума по вам сходит. Не скажу, что мне легко это понять, — видимо, тот случай, когда что бы человека ни возбуждало — хорошо. У меня в данный момент нет ясного представления, зачем вы нам нужны рядом с нею, если не считать того, что в этом должно что-то крыться. Что-то крупное. За несколько месяцев до того, как ее супруг э-э… скончался, наше э-э… бухгалтерское подразделение, как мы его называем, засекло тайное перемещение весьма значительных сумм в империю Крампфа и из нее. После его кончины мы рассчитывали, что эти движения прекратятся. Они не прекратились. Более того — возросли в объеме. Надо понимать, что мы говорим не о низкопробной халтурной растасовке денег — этим пускай занимаются парни из Налогового управления или Службы контроля за денежным оборотом. Мы говорим о суммах, на которые в одночасье можно купить центральноамериканскую республику — или две африканских, — и еще останется на карман, чтобы по ним погулять. У нас нет никаких зацепок, мы не понимаем, что происходит. Поэтому ступайте женитесь на миссис Крампф и разузнайте все.

— Лады, — деловито и нелитературно произнес я. — Первым делом с утра отправлю ей каблограмму и намекну на хорошие новости.

— Необязательно, Маккабрей. Она уже здесь.

— Здесь? — взвизгнул я, дико озираясь, как на моем месте поступила бы любая беременная монахиня. — Где это — «здесь»?

— Я имею в виду — здесь, в отеле. Полагаю, у вас в номере. Поищите у себя в постели.

Я исторг нечто вроде мольбы. Он похлопал меня по плечу, будто скаутский вожатый.

— За вторым завтраком вы съели полторы дюжины устриц, Маккабрей. Я верю в вас. Ступайте туда и возвращайтесь с победой, мой мальчик.

Я одарил его взором, исполненным чистой ненависти, и, хныча, пополз в отель и в свой номер.

Там она и оказалась, как обещано, — только не в постели, хвала всевышнему, и даже не обнаженная: на ней была штуковина, больше всего напоминавшая наволочку из кремового шелка с тремя прорезанными дырками, стоимостью, вероятно, несколько сот фунтов; миссис Спон повесила бы на нее ценник с лету. В таком облачении Иоанна выглядела еще обнаженнее. Подозреваю, что я залился румянцем. Секунду-другую она мешкала в этом мешке, начеку, упиваясь мною, как Уордсуорт пожирал бы взором поле желтых — да-да, желтых — нарциссов[21]. После чего рванула вперед, в мои объятия — с такой ударной силой, что человека помельче свалила бы с ног.

— О ЧарлиЧарлиЧарли, — вскричала она. — ЧарлиЧарлиЧарли!

— Да да да, — парировал я, — ну ну ну, — неловко похлопывая ее по чарующей левой ягодице. (То есть, я вовсе не хочу сказать, что другая, она же правая, ягодица была прелестна в неравной степени — левую я вычленил в целях воспевания лишь из-за того, что подробному рассмотрению в тот миг подверглась именно она, вы же понимаете.)

Иоанна экстатически заизвивалась в моих руках, и я, к своему глубочайшему облегчению, ощутил, как полторы дюжины устриц приступили к работе в допрежь дремавших железах Маккабрея. (Изумительно самоотверженные они ребята, эти устрицы, как я неизменно считаю: позволяют проглатывать себя живьем, даже не пикнув в знак протеста, а затем отнюдь не мстят, подобно угрюмой редиске, а выплачивают превосходный стимулирующий дивиденд. Какая у них, должно быть, чудесная жизнь, а?)

«Что ж, — подумал я, — поехали», — и совершил недвусмысленное движение к тому, что Дж. Донн (1573–1631) называет «верным истинным концом любви». Однако Иоанна, к моему изумлению, твердо оттолкнула меня и как бы навинтила платьице на подобающее место.

— Нет, Чарли, до свадьбы — ни-ни. Иначе что ты обо мне подумаешь?

Я разочарованным манером разинул рот, но, должен признать, ощутил некую отсрочку, если вы уловили намек. Это, изволите ли видеть, давало мне время предать себя рукам способного тренера: легкий галоп по выгулу каждое утро, а также диета из бифштексов, устриц и «Гиннесса» скоро выведут меня из той категории, где победители заезда сразу продаются с аукциона, и введут в хорошую среднеспелую форму.

— Чарли, дорогуша, ты ведь женишься на мне, правда, милый, хм? Твой прелестный доктор сказал, что женитьба окажется для тебя крайне терапевтичной.

— Это Фарбштайн сказал? Вот как? — противно уточнил я.

— Нет, дорогуша, кто такой Фарбштайн? Я имею в виду того миленького американского доктора, который здесь за тобой присматривает, — доктор Блёхэр? — Фамилию она произнесла очень красиво, с прононсом старой Вены.

— Ах да, Блёхэр. Доктор Блёхэр, да-да, конечно. «Миленький» — определение как раз для него. Только мне кажется, ему бы не очень понравилось, если бы ты его так называла, — он бы решил, что звучит слишком нацистски. Ему больше по душе именоваться «Блукером». Чтобы рифмовалось с «нукер», — глубокомысленно прибавил я.

— Спасибо, дорогуша. Но ты не ответил на мой вопрос. — Она очаровательно напучила губки. (Напучивать губки — вымирающее искусство; им владеет миссис Спон, а еще это умеет делать тот мальчик, что создает мне сорочки, но в наши дни оно так же редко, как подхихикиванье и прысканье. Однако сохранились, я полагаю, дородные пожилые джентльмены, еще способные хмыкать.)

— Дражайшая моя Иоанна, разумеется, я намерен жениться на тебе как можно скорее. Скажем, в следующем месяце. Пойдут, само собой, пересуды…

— Чарли, дорогуша, я вообще-то скорее думала про завтра. У меня для этого уже есть ваше безумное Британское Особое Разрешение[22]. Нет, это было просто — я лишь попросила посольского казначея отвезти меня к одному из ваших архиепископов, к такому славному глупенькому старичку. Я сказала ему, что вероисповедание у тебя, должно быть, называется «атеист», а он ответил, что таково же оно и у большинства его епископов, поэтому на бланке написал «англиканская церковь». Я правильно сделала, Чарли?

— Отлично. — Лицом мне удалось не дрогнуть.

— И еще, Чарли, у меня для тебя сюрприз. Надеюсь, тебе понравится. Я позвонила викарию твоей родной деревни — отсюда до нее, может, миль сорок, — и он сначала как бы сомневался насчет твоей церковной посещаемости: сказал, что не помнит тебя на службе с самой конфирмации тридцать лет назад, но я сказала ему, что архиепископ официально записал тебя «англиканцем», да и в конце он сам пришел в себя и сказал: ладно, суну голову в петлю.

— Так и сказал?

— Ну… нет, он сказал что-то грустное и безропотное на латыни, а может, и по-гречески, но сразу было ясно — это он и имеет в виду.

— Ну да, ну да, — пробормотал я. Много бы я дал, чтобы услышать эту латынь или этот греческий, ибо викарий наш — записной острословец.

— Ой, и еще он спросил, как насчет шафера, и я сказала, ох елки, а он сказал, что уговорит твоего брата лорда Маккабрея. Как это мило, правда?

— Довольно-таки, — тяжко выдохнул я.

— Ты же не сердишься, правда, Чарли? Правда? Ой, и еще он не сможет собрать хор утром среди недели, и очень по этому поводу извиняется. Ты же не будешь сильно возражать?

— Я снесу это мужественно.

— Ах, но у его жены есть целая артель подруг, которые поют Баха, и я ему сказала, что здорово.

— Великолепно. — Наконец-то я сказал что-то искренне.

— А органист будет играть «Паства, пасись спокойно» до начала церемонии, а когда мы будем выходить — «Amanti Costanti» из «Le Nozze de Figaro»[23]. Как тебе такое?

— Иоанна, ты блистательна, я люблю тебя чрезмерно, я должен был жениться на тебе много лет назад. — Я едва ли не был чистосердечен в этой части.

После чего она пришла и устроилась у меня на коленях, и мы изрядное время тыкались друг в друга носами и жевали друг другу лица, бормоча милые безделицы, и так далее. До какого-то предела это даже приятно, а потом мужской половине скетча становится чувствительно, не так ли?

Иоанна сказала, что хочет пораньше лечь, а сэндвичи закажет в номер, куда я ее и сопроводил, как только смог встать.

— Самое время, — сообщило мне по пути лицо горничной.

Вернувшись к себе, я устало рухнул в кресло и снял телефонную трубку.

— Обслуживание номеров? — спросил я. — Сколько у вас в отеле устриц?

Условленное заранее, как пишут в газетах, бракосочетание имело, как пишут в газетах, место на следующий день в полдень. Викарий проповедовал зрело и кратко, дамская вокальная артель пела Баха, как петушки-ангелочки, орган под пальцами органиста рыдал, как после луковицы Крафт-Эбинга[24] (простите), и, само собой, от братца меня чуть не вырвало. Тот факт, что его парадный наряд для утренних приемов был явным делом рук этого гения с Корк-стрит, а мою визитку взяли напрокат в Кендале у той фирмы, что некогда изготовила пару гетр для герцога Кембриджского, не имел никакого отношения к моему отвращению. Все дело в братцевом пафосе.

После церемонии, дабы наверняка удостовериться, что он окончательно загубил мне день, братец мой отвел меня в сторону и осведомился — с бесконечным тактом, — уверен ли я, что могу и впрямь позволить себе содержание жены, настолько хорошо одетой, и не может ли он мне здесь чем-либо поспоспешествовать. Спрашивая, он окидывал сострадательным взглядом мою мнимую визитку, коя морщила в плечах.

— О да, мне кажется, я справлюсь, Робин, но спасибо, что предложил.

— Значит, она, должно быть, и есть реликт Милтона К. Крампфа, который не так давно скончался при странных обстоятельствах, э?

— Предполагаю, так его и звали. А что?

— Ничего-ничего, мой дорогой мальчик, совершенно ничего. Но прошу тебя — всегда помни, что здесь у тебя есть дом, хорошо?

— Спасибо, Робин, — ответил я, мысленно скрежеща зубами. Ну почему у такого славного малого, как я, должен быть эдакий брат?

Потом ему приспичило тащить всех нас в «Зал» пить шампанское и все такое, но тут уж я воспротивился решительно: мне и так уже сегодня досталось, обнажать ягодицы для новых шпицрутенов было не с руки. Так он, глядишь, и жену свою отомкнет, где бы он там ее, будто в «Джейн Эйр», ни держал[25]. Бррр, подумал я.

И вот мы отправились в паб через дорогу и заказали «Старомодного» (Иоанна), мерзавчик «Рёдерера» (Робин), бурбон со льдом (Блюхер), стакан молока (я) и половинку горького (викарий). Конгрегация у нас за спинами — пенсионеры, безработные и несколько бездельных мойщиков окон и мастеров гробовых дел — забормотала «ишь ты поди ж ты», а хозяйка сообщила, что ничего из вышеперечисленного у нее в наличии нет, кроме половинки горького. В конечном счете мы уговорились на бренди с содовой для всех, кроме викария и безработных. (Боже святый, вы когда-нибудь пробовали дешевый бренди? Не вздумайте, не вздумайте.) Робин настоял на оплате — ему нравятся такие деяния, и он обожает подсчитывать сдачу, у него при этом сердце поет.

Затем я отправился в уборную, переоблачился и отдал наемные одежды Блюхеру, чтобы он вернул их честному кендалскому ремесленнику, — мне по нраву применять полковника таким образом. Вскоре после этого мы распрощались, едва не запутавшись в лапшовом клубке неискреннего панибратства, — все, кроме викария, который изо всех своих христианских силенок старался поверить, что мы славные ребята, — и отправились каждый своей дорогой.

Выпавшая мне своя дорога свелась к двухсот-с-лишним-мильной транспортировке в Лондон в аппарате, каковой Иоанна окрестила «миленьким британским автомобильчиком», — «дженсене-перехватчике». У нее не хватало терпения на нелепое английское жеманство — ездить по левой стороне; за эти четыре часа я, вероятно, выделил больше адреналина, чем Ники Лауда[26] за весь сезон «Гран-При».

Меня, белого и дрожащего, сцедили у отеля «Браун», Лондон, Дабль-Ю-1, где Иоанна твердой рукой уложила меня в постель подремать с огромным полу-галлоном бренди и содовой. Разумеется, на сей раз — достойным. Сон, добрый санитар Природы, сматывал нити с клубка забот[27] до самого обеда, когда я восстал — с нервными окончаньями, уже более-менее адекватно подштопанными. Отобедали мы, не выходя из отеля, что уберегает меня от трудов описывать, насколько хорош был обед. Официант, про которого мне достоверно известно, что он служит здесь с 1938 года, шепнул мне на ушко, дескать, особо рекомендует он горчицу; это утверждение неизменно меня чарует. Воистину, те же самые слова, нашептанные мне тем же самым официантом, впервые распахнули мой юношеский взор навстречу волшебному ландшафту гастрономии во время оно. (Немногие мужчины понимают толк в горчице, и почти ни одна женщина — должно быть, вы замечали. Они считают, если смешать горчичный порошок с водой за пять минут до обеда, уже получится приправа; мы же с вами знаем, что в этом случае выйдет лишь припарка для усталых ног.)

Затем мы отправились в «Речные покои», «Седельные покои» — или какой там ночной клуб вошел в том году в моду; моя душа к этому предприятию не лежала. Я капризно заказал блюдо редиски, чтобы швырять в проходящих знакомых танцовщиц, но меткость меня подводила, и я прекратил после того, как профессиональный борец предложил оторвать мне ногу и побить меня ее влажным концом. Иоанна пребывала в неистово прекрасном расположении духа и весело смеялась; ей едва ли не удалось своими чарами отогнать мое предчувствие неизбежного конца и собственной неадекватности.

Вернувшись в отель, никаких признаков усталости она не являла; а явила мне вместо нее ночное облачение, которое на почте приняли бы за открытку, если бы на нем хватало места для марки.

Лишь немногие из оставшихся во мне устриц поигрывали мускулами, но в первый раз я был пристойно хорош.

Мои ментальные часы на изумление точны: в 10:31 я приоткрыл недовольный глаз и проскрипел жалобу Джоку. О где же, где животворная чашка чаю, тот бальзам, что ровно в 10:30 приводит маккабреев мира сего к какому-то подобию членства в роде человеческом?

— Джок! — еще раз в отчаянии каркнул я. Хрипловатый девический голосок подле меня пробормотал, что Джока тут нет. Я крутнул налитым кровью глазным яблоком и уставил его в свою новобрачную. Она снова надела это абсурдное облачение — только, похоже, бретельки ночнушка уже утратила. Иоанна сидела и забавлялась с кроссвордом «Таймз»; описываемое одеяние сохраняло в себе скромность лишь потому, что соски поддерживали его, будто колышки для шляп в сельской церквушке. Я поплотнее зажмурился.

— Чарли-дорогуша?

— Грмблюмблегхрюк, — неубедительно отозвался я.

— Чарли-дорогушечка, тебе не приходит в голову слово из шести букв, начинается на «м», заканчивается на «э» и означает «дополнительное дневное представление»?

— Матинэ, — пробубнил я.

— Но разве matin — не утро, Чарли?

— Утро, да, но первоначальное значение было — «способ развлечься с утра пораньше», — показал ученость я. А мгновение спустя уже готов был откусить себе язык.

К счастью, одна разумная, альтруистичная устрица сберегла себя в резерве как раз на такой чрезвычайный случай.

Позднее той же ночью моя вера в укрепляющие силы витаминов Е и В₁₂ вновь упрочилась, и я уже погружался в заслуженный свинский сон, когда Иоанна ткнула меня в бок и сказала:

— Чарли, жеребчик мой, я хочу, чтобы ты ради меня кое-что сделал…

— Золотко, мы же только что… я хочу сказать, что уже не молод, как я объяснял выше… быть может, утром, э?

— Глупыш, я не об этом. Ты же не считаешь меня нимфоманкой или кем-то вроде?

Я пробурчал что-то как бы с облегчением и, вполне возможно, отнюдь не галантно, после чего сонно зарылся ей в теплые влажные груди снова.

— Я хочу от тебя кое-чего совсем-совсем другого.

Я пошелохнулся; слова сочились и цедились сквозь сито заслуженной сонливости, о коей речь уже шла. Опаска схватила меня за горло; я слышал, как стучат мои зубы.

— Дражайшая Иоанна, — ответствовал я голосом рассудительным настолько, насколько хватало сил. — Не уместнее ли будет заняться чем угодно, э-э, отпадным, имеемым тобою в виду сейчас, — завтра? То есть…

Она хихикнула:

— Да, Чарли-дорогуша, я знаю, что ты уже немолод — хотя на этот счет ты бы многих одурачил. — Я самодовольно осклабился. — В темноте, разумеется, — продолжила она, испортив мне всю обедню. — Нет, я не хочу, чтобы ты досуха выжимал свои чудненькие железы. Ну разве что адреналиновые. Я просто желаю, чтобы ты ради меня кое-кого убил. Ладно?

— Убить кого-то? — сонно бормотнул я. — Разумеется. В любое время. Прикончить дракона-двух — с удовольствием, когда угодно. После завтрака, то есть. А теперь мне нужно поспать, видишь ли.

Она потрясла меня за плечо, отчего я зарылся еще тверже и с большей решимостью заснуть. После чего она потрясла меня за более уязвимый член, и я с негодованием проснулся.

— Я тебе вот что скажу, — сказал я. — Больше так не делай! Малый может повредиться. И с чем тогда ты останешься, а? Не медовый месяц будет, а посмешище, ты же не можешь этого не понимать. Спок’ночи.

Она безапелляционно уселась в постели, прихватив с собою почти все покрывала. Больше ничего не оставалось — только проснуться. Я проснулся. Не стану и вида делать, что настрой мой был благодушен.

— Дорогая моя Иоанна, сейчас ни время, ни обстоятельства не подобают для капризов. По всему миру и вокруг мужчины и их очаровательные сопостельницы храпят без задних ног вне зависимости от цвета кожи или вероисповедания, свернувшись калачиками в восстанавливающих ткани восьми или девяти часах. Ты попросила меня, и я согласился это исполнить завтра. Не помню, что это было, но с восторгом повинуюсь твоей малейшей прихоти. Завтра. Чем бы она ни была.

— Ой, Чарли, как ты мог уже забыть? Я лишь попросила тебя кое-кого убить ради меня. Собственного молодого мужа в медовый месяц уже и попросить ни о чем нельзя? Однако, если это так трудно…

— Нисколько; не дуйся, золотко. Все мгновенно исполнится, в один миг. Только дай Джоку имя и адрес этого типа, и он проследит за этим послезавтра. Еще раз спокойной ночи, любимая.

— Чарли!

— Ох, ну ладно, может, и завтра вечером получится, но ему придется разыскивать пистолет без криминального прошлого, понимаешь? Я же не могу попросить его пустить на твоего типа его собственный «люгер». Сама знаешь. Правда ведь?

— Чарли, персона, которую нужно убить, — не… э… тип. Ты бы вообще-то, вероятно, счел неподобающим и персоной ее называть.

— Ты говоришь загадками, о Иоанна моего сердца, — вздохнул я. — Кто же эта августейшая «она» — чертова Королева Английская?

Иоанна захлопала в ладоши — довольная, как маленькая девочка:

— Ой, Чарли, угадал, угадал!

Костюм был гнусен, просто гнусен. Его явно пошили в 1940-х годах на румынского сутенера-дальтоника, а то и жиголо. Шашечки сине-оранжевого узора, должно признать, были немногим крупнее обычной пачки сигарет: вероятно, сутенер либо жиголо не желал сильно бросаться в глаза. Непристойных открыток в карманах не оказалось — равно как и отбракованных на фабрике «французских писулек»; меня это убедило в том, что, по крайней мере, в химчистке наряд побывал. Я приобрел его в заведении под названием «ГОСПОДСКИЕ ГАРДЕРОБЫ, СКУПКА», и в самом деле: складки пиджака ниспадали с моих плеч в манере, свойственной фанерным гардеробам. «ГОСПОДСКИЕ ГАРДЕРОБЫ, СКУПКА» также продала мне пару обуви подстать, хотя своим бело-коричневым великолепьем ботинки эти, похоже, выдавали происхождение подревнее: в них мог щеголять мелкий дворянчик, выйдя промышлять себе состояние где-нибудь в монте-карлианском «салоне-привэ»[42] году этак в 1936-м.

На себя в зеркало их примерочной я глянул лишь единожды. Под дубинкой костюма я мог поморщиться, но, клянусь, в голос не закричал.

Ресурсы «ГОСПОДСКИХ Г. С.» казались неистощимыми.

— Кте, — спросил я со своим лучшим миттель-европ-акцентом[43], — кте я моку приопрести топротный, крепкий, мусикально-инструментальный сакфояш тля моефо мусикально-инструмента? Мне потрепуется фот такой капарит. — Пока я очерчивал размер, подлый костюм нещадно вспарывал мне подмышки. — Такой, ф каких шикакские канкстеры раньше носили окнострельные афтоматы, ха-ха!

— Ну и в нужное же место вы зашли же! — шумно просиял мистер Г. Г. С. — Ступайте же сюда, сэр, и осторожно же — ступенька. Мы же отчасти специализируемся на влагалищах для музыкальных инструментов. Вот тут, я же уверен, вы же отыщете футляр своей мечты — среди этой небольшой коллекции!

Я подозрительно сощурился на него, ибо всем известно, что библейское «влагалище» ныне толкуется несколько игривее, но он, судя по всему, за отросток меня не водил. Передо мной действительно раскинулся превеликий ассортимент на совесть сработанных конурок для музыкальных инструментов — зрелище редкое и причудливое. Пред моим мысленным взором расстилались пропорции «маннлихера» (любой хоть чего-то стоящий торговец искусством может с первого взгляда на раму определить, подойдет ли она какой-нибудь картине из его запасников, а также можно или нельзя ее подогнать под размер оных картин, не жертвуя красотой резьбы), и я вскоре выбрал футляр — иначе «влагалище» — извращенной формы, разработанное, вне всяких сомнений, под баритон-саксофон. Пререкался я насчет него ровно столько, чтобы не возбудить подозрений в груди мистера Г. Г. С.

После чего запихал свой противный господский гардероб и со-ответные ему ботинки в футляр и медлительной стопой повлекся хмуро в шалаш спокойный свой, усталый, как любой селянин из Сток-Поджис[44], помедлив только в «Лиллиуайте», дабы приобрести клетчатую кепку для гольфа той разновидности, кою до сих пор я полагал существующей лишь в сочинениях П. Г. Вудхауса. В «Лиллиуайте» я воспользовался своим йоркширским акцентом, дабы сбить их, видите ли, со следа. Плащ тайного агента уже окутывал мне плечи так уютно, что я чувствовал себя плющом увитой башней[45]. Я не возбудил, смею надеяться, никаких подозрений; даже без акцента меня бы приняли за джентльмена с Севера — никто другой не стал бы покупать такую кепку.

По моем прибытьи в квартиру, Джок моргнул на инструментальный футляр злобным глазом. Второй глаз, не-злобный, стеклянный, был устремлен в эмпиреи либо к потолку так, что, умей он говорить, явно сказал бы: «Иже еси».

— Будь добр, водрузи этот гроб для банджо в гардероб моей гардеробной, — промолвил я величавым хозяйским голосом, — и попрошу тебя внутрь взглядов не бросать, ибо содержимое шокирует даже меня. А воздействие оного на честного кашцехлёба, подобного тебе…

— Вы имеете в виду — «хлебопашца», мистер Чарли.

— Быть может, может быть. Как бы там ни было, немедля мне поведай без экивоков и своими словами, не упуская самых незначительных примет[46], — что у нас сегодня на обед?

— Мадам нету, — чопорно отвечал он. — Играет в бридж.

— И? — высокомерно вопросил я. — Уж не пытаешься ли ты мне сообщить, что я должен посылать или — боже упаси — выходить за обедом? В кладовой ничего? Ты сам, Джок, кормишься хлебами и сырами? Мне трудно в это поверить, ибо кто, как не ты, всегда питался не по чину?

Взоры его опаляли: один — пол, другой — карниз под потолком: опять же, не по чину, с его-то статью и общественным статусом.

— Я только собрался чутка перекусить, — прогугнявил он насколько мог культурно.

— Да-да? — мягко просуфлировал я.

— Ну, эта… парочку «блинцов» с икоркой внутри и сметанкой сверху — это я остатки наскреб, немножко филеев лососинки, выдержанных в вине, которое я купил из своего собственного кармана и могу это доказать; потом всего-то ничего — тоненький бифштексик на скорую руку, чего добру пропадать, а в него завернуть уж мою собственную стряпню — куриную печеночку. Ну и все.

— Ты хочешь мне сказать, — ровно осведомился я, — что там едва хватит тебе одному?

Джок лояльно поразмыслил.

— Икры, наверно, маловато, — наконец отозвался он. Я протянул ему свои ключи.

— Десять минут ничего, мистер Чарли?

— Ты имеешь в виду десять минут после того, как ты предъявишь мне поднос с напитками?

— Еще б.

— Ну… стало быть, Джок.

— Ну, мистер Чарли.

И страшный день настал. У двери из квартиры Джок бессловесно вручил мне кепку и зонтик. Последний я отверг: не зонтик единый делает из наемного убийцы джентльмена. Тем не менее, ожидая лифта, я поймал себя на том, что мурлычу строфу Национального Гимна, где она — «врагам престола вечная гроза». Ясно одно: какие-то фрейдистские обрывки у меня в мозжечке чахли по грозе, изволите ли видеть, — с тем, чтобы Монаршая Особа перемещалась в отличном пуленепробиваемом лимузине, а не в открытом Государственном Ландо. Лондонская погода меня подвела — как обычно, впрочем: солнце сияло немилосердно, как улыбка управляющего банком.

Я перенесся по «трубе» — иначе подземкой? — к станции, что близлежала к моим пенатам в Сити, и вступил в Общественную Уборную. (День едва начался, видите ли, на Фондовой бирже все заняты, а у Парламента сессия, поэтому опасность приставаний невелика.) Я переоделся в костюм, ботинки, кепку.

Несколько минут спустя; ну вот я и у окна — надеваю телескопический прицел на «маннлихер», а пальцы мои подергиваются от трепета перед отвратительным актом, кой я готовился свершить. Кроме того, подергивались они от ярости и отвращения ввиду той манеры, которой моя костлявая домоправительница недвусмысленно задела меня на лестнице, предложив мне составить ей компанию за «стакашкой чёнть» у нее в будуаре.

— Постле, постле, — пробормотал я, старательно изображая ухмылку и превосходно зная — нет, надеясь, — что никаких «постлей» не будет.

Стало быть, вот: дивное ружейное ложе испанского красного дерева все больше скользило в моих пальцах от пота, сколько б я ни вытирал повинные руки о брючины ненавистного костюма. Моя браслетка с часами, хоть и была сотворена самим Патеком Филиппом, тикала все медленнее, словно ее обмакнули в наилучшее масло.

Наконец до слуха моего донеслось отдаленное ура, затем — какой-то топот, возвещавший явление конных экипажей, под завязку набитых монархами и гостями их, главами государств. Я еще раз вытер руки, дозволил ружейному дулу высунуться наружу еще на дюйм-другой (ибо завидеть идиотов по безопасности на крышах напротив мне не удалось) и пристроил у плеча приклад, а телескопический окуляр — у слезоточащего ока. Вот они — в чертовом Государственном Ландо, где ж еще, — и воспроизводят это дивное, неподражаемое мановенье, кое должным образом удается лишь Королеве-Матери Елизавете. Я, со всей очевидностью, на такое не способен: на убийство, то есть, не на мановенье. Должно быть, я лишился рассудка, решив, что мне это по плечу. (Когда Св. Петр у Жемчужных Врат даст мне заполнить формуляр, одно я смогу твердо заявить в свое оправдание: я никогда не стрелял в сидящих.) (Естественно, я не считаю крыс, черных ворон, экс-президентов Уганды и тому подобное.)

Вместе с тем, моя трусливая цареубийственная десница, судя по всему, жила своей жизнью: она передернула затвор «маннлихера», досылая патрон в казенник. Его заело. Затвор, я имею в виду — или, скорее, патрон. Я неистово дергал затвором назад, пока смятый патрон не выскочил на волю и, прожужжав у моего уха, не ударился в отпечатанную со вкусом литографию Ван-Гога «Двое анютиных глазок делят горшок». Я снова передернул затвор, и снова его заело. Кавалькада уже пересекала рубеж, за которым мой сектор обстрела окажется неэффективным. Я проклял Джока с любовью и уважением (патроны я проверил тем же утром — а кто еще мог их подменить?), однако, устремив все свои помыслы к выживанию, схватился с затвором врукопашную еще раз, дабы выстрелить хотя бы единожды и показать, что я старался. И вот когда я извлек третий патрон и вставлял новую обойму, я осознал, почему на крышах напротив не маячило никаких идиотов по безопасности. Потому что они выбивали дверь в мою убогую комнатенку. Прямо у меня за спиной.

Надо сказать, существует два способа выбивать двери. Первому меня научил один джентльмен в Филадельфии: метода сия быстра, аккуратна и почти бесшумна. Эти же ребята применяли второй способ. Будь я преданным своему делу негодяем, я б расстрелял их в порции на один укус, не успели бы они нанести филенке третий пинок, — но душа моя к такому не лежала. Когда они наконец ввалились сквозь дверные руины внутрь, я поднял их на крупные ноги и любезно отряхнул. Дверь была незаперта, но этого я им говорить не стал, чтобы не портить на весь день настроение. Каждый из них арестовывал меня снова и снова, понуждая говорить то, что может быть использовано против меня, и налепляя на все в виду ярлыки с надписями «улика». Худосочная домоправительница кудахтала и болботала у них за спинами, уверяя, что с самого начала подозревала во мне не прирожденного британца.

Голоса фараонов были яростны, суровы и горды. Это, видите ли, дельце, достойное Лондонского Тауэра; подлинное цареубийство никто не станет сдавать в убожество «Полынных кустов»[54], где злодею придется отираться с гоп-стопщиками, женобивцами, чадо-насильниками и обычными застройщиками. Я — дело особенное. (Об одном жалел я, когда запястья мне замыкали в наручники: я не разъяснил Джоку до конца недвусмысленно, что куропачьи грудки в желе ни к черту не годятся без свежего темного хлеба с маслом.) Фараоны едва ли били меня — однако обыскивали вдумчиво на предмет уличающих документов, вроде пятифунтовых купюр, золотых портсигаров и так далее. Удалось им найти одно: квитанцию за покупку костюма, который сейчас был на мне. Надеюсь, «ГОСПОДСКИМ ГАРДЕРОБАМ, СКУПКЕ» они не сильно испортили торговлю.

Шмон был позорно неэффективен: мне самому пришлось напоминать им о копчике, где злые дяди часто приклеивают «приправу» — сточенную бритву. Пока я хихикал, в дверях, разбрасывая обломки привередливыми ножищами, замаячили трое высоченных детин. Это вам не обычные британские лягаши — сами ноги их красноречиво сие утверждали. Фактически то были полковник Блюхер и пара его клевретов. Блюхер взметнул трехстворчатый пластиковый складень, весь засиженный отпечатками важных резиновых штампов. Фараоны прекратили меня арестовывать и принялись называть Блюхера «сэр». Кто-то велел домоправительнице заткнуться — за это вспомоществование великая моя благодарность, — и у нас образовалась некая живая картина. Затем Блюхер учтиво поблагодарил бобиков, однако голос его звучал несколько безапелляционно, что означало «теперь отъе█тесь».

Не знаю, кто компенсировал домоправительнице выломанную дверь и разбитые мечты, но это был не я. Когда мы уходили, она воспроизвела жест, которому ей никогда не следовало учиться, ибо она явно не собиралась участвовать в конкуре.

— Ф Хункарии, — сообщил я ей, — мы покасыфайт этот снак фот так. — И я продемонстрировал, задействовав гораздо меньше пальцев.

Необъяснимым образом Блюхер, казалось, был мною доволен. Необъяснимым же образом, казалось, его совершенно не интересует мой цареубийственный заговор, но я его все равно изложил, ибо покушение на покушение всегда развязывает язык: это все знают.

— И я полагаю, это ваши взломали мне патроны? — с благодарностью завершил я.

— Отнюдь, мистер Маккабрей, то были вовсе не мы.

— А, ну, стало быть, Джок столь патриотичен, сколь я все время и подозревал.

— Да нет, я бы не сказал, что это и Джок.

— Тогда кто же?

— Вот этого я бы сказать не мог.

Я знал, что это означает. То есть думал, будто знаю, что это означает.

Они высадили меня на не том конце Брук-стрит — наверняка из соображений безопасности. Прогулка пошла мне на пользу. Джок открыл дверь с безвыразительным лицом, а когда я проходил через кухню, с подобным же дефицитом эмоций сунул мне в руку крепкий стакан. Первый же глоток поведал мне: мой камердинер понял, что сейчас не время для таких церемоний, как содовая.

Иоанна была в гостиной; ее прекрасные глаза не отлипали от телевизионного приемника, в коем какой-то парняга наяривал нечто изумительно тоскливое на свистульке, отлитой из чистой платины.

— Послушай, Иоанна, — сконфуженно начал я.

— ШШШШ! — ответила она. (Существуют определенные инструменты, которые, похоже, вызывают необъяснимую зачарованность в особях женского пола. Вот вы знали, к примеру, что в древних Афинах был принят закон против ребят, играющих на флейтах под девичьими окнами? Против дарения девам охапок цветов, коробок шоколадных конфет или норковых шуб не принимали ничего, а игра на флейте полагалась нечестным преимуществом: ей поддавались даже умные девы. Я не сочиняю, ничуть, — спросите любого Греческого Историка. Осведомьтесь в промежуток здравомыслия между послеобеденным сном и часом коктейлей.)

Когда парняга завершил дудёж и принялся вытряхивать слюни из ценной свистульки, я смочил свою тем, что оставалось от ценного скотча и произнес:

— Послушай, Иоанна, мне ужасно жаль, но…

— Все в порядке, Чарли-дорогуша, прошу тебя — не продолжай. Я не вынесу объяснений того, как ты не оправдал моих надежд. Даже лучшие мужи ломаются под напряжением.

Над этим последним я задумался, ибо знал, что она не из тех женщин, кто кое-как употребляет слова. Множество горьких возражений и остроумных реплик пришло мне на ум.

— Ах, ну что ж, да, — вот что я предпочел произнести. И даже она не смогла придумать, как парировать это замечание. Позже мы отобедали рано, поскольку стоял тот вечер, когда приходит и «делает одолжение» наша прелестная итальянская кухарка, а заканчивать ей нравится пораньше из-за, как она выражается, «Бинко». (Вероятно, вы о «Бинго» не слыхали — это такая игра, в которой шансы у игрока чуть хуже, чем при поединке с «фруктовой машинкой», но не нужно стирать до крови ладонь, дергая за рукоять. Для экономики, меня уверяли, тоже великолепно: видите ли, если малый зарабатывает в неделю 80 фунтов и 20 из них отдает супруге на «Бинго», а сам таким же количеством дензнаков поддерживает борзых — что, разве станет он мириться с каким-то паршивым, паскудно-капиталистическим дифференциалом в чертовы 5 %, а?)

Итак, мы отобедали рано — простеньким «боллито мисто»[55], в круговерти искрящихся реплик, вроде «Передай соль, пожалуйста, дорогуша» или «Ох батюшки, жаль, что так с вином». Моим финальным «жёдэспри»[56] было: «Иоанна, дорогая, мне кажется, я отправлюсь на боковую пораньше, не возражаешь?» Она была готова к такому удару: одарив меня милейшей из улыбок, сказала, что не возражает ничуть, поскольку сейчас по телевизору как раз начинается фильм ужасов.

Должно быть, двумя часами позже она проникла в мою гардеробную и сообщила, что фильм ужасов перепугал ее до ужаса.

— Ну-ну, — сонно пробормотал я, похлопывая ее там, где должна была находиться ночная сорочка. После чего Иоанна осведомилась, что пошло не так при покушении, и я сказал, что патрон никак не желал залезать в казенник. Поначалу она, видно, не постигла, пришлось ей как бы демонстрировать. Несколько минут спустя она сказала, что поняла почти все, кроме действий затвора. Я спустился смешать нам выпить. Играем на время, вы же понимаете.

Заснула она, вероятно, минут тридцать спустя: баллистика — очень скучный предмет.

Незадолго до зари Иоанна снова потрясла меня. Я угрюмствовал. Я всегда угрюмствую в этот час.

— Чарли-дорогуша, — произнесла она. — Я не понимаю одного. — Я воспроизвел неубедительную фонограмму сна, но тщетно. — Слышишь, Чарли? В обойме должно было лежать три патрона, правда?

— Ох, ну что ж, — сказал я.

— И все равно, Чарли-дорогуша, — сказала она, пока я мотылял безжизненный ломтик бекона по тарелке для завтрака. — И все равно, тебе не чересчур удалось, правда? Покушение, то есть? Человек из ЦРУ наверняка бы проверил все патроны до единого — цээрушные шишки, говорят, никаких оправданий и слушать не желают.

Единственное остроумное возражение на это, пришедшее мне в голову, было таково, что подобное ему я бы ни за что не помыслил адресовать нежновзращенной миллионерше, и потому я придержал язык и с ненавистью пырнул жареное яйцо.

— Быть может, — продолжала она, — это задание оказалось для тебя крутоватым: как ты сам часто говоришь, ты уже не юноша, да?

Применив силу запястья и кисти — о продолжающемся наличии коей силы в себе я даже не подозревал, — я одним ударом ножа рассек ломтик хрустящего жареного хлеба, отправив половину в полет через всю комнату, словно тарелочку для стрельбы.

— Поэтому, — сказала Иоанна, — я придумала для тебя одно маленькое задание, которое ты сочтешь простым и восхитительным.

Я испустил череду осторожных недоверчивых звуков, которые могли или не могли быть слышимы за чавканьем жареным хлебом.

— Тебе понадобится лишь подружиться — очень крепко подружиться — с красивой молодой женщиной. Она — нечто вроде моего делового партнера в одном конфиденциальном предприятии, и у меня такое чувство, что она протекает. О перестань же воздевать так глупо брови, дорогуша, — ты отлично понимаешь, о чем я: она немного слишком разговорчива с нашими… э… конкурентами. Я хочу, чтобы ты подобрался к ней поближе — причем трать сколько влезет. Так, словно ты устал носить с собой всю эту кучу денег. От такого обращения она станет пялиться на тебя с обожанием. Затем начинай ухлестывать — и посмотрим, действительно ли она так болтлива, как я подозреваю. Можешь намекнуть, что ты журналист-расследователь одной из английских воскресных газет, хм?

Мои нож и вилка обрушились на тарелку — посуда поменьше просто раскололась бы напополам, — а сам я встал, излучая арктический взор, от коего женщина поменьше просто увяла бы.

— Есть вещи, — чопорно произнес я, — которых совершенно немыслимо требовать от мужчины. Покушаться на жизнь царствующей особы — да. Изображать журналиста воскресной газеты — нет.

— Прости меня, дорогуша, — торопливо залопотала Иоанна, — мне, быть может, не хватило э-э проницательности, когда я это предложила. Тогда, наверное, можно намекнуть, что ты крупный инвестор и слыхал, что у нее может оказаться некая инсайдерская информация по некой очень симпатичной сделке — как раз ее кусочек тебе очень хотелось бы приобрести, и в доказательство у тебя имеется бумажник. Но сначала подберись к ней поближе, завоюй ее доверие; я уверена, она сочтет тебя восхитительным. Да мама родная, я же тебя восхитительным считаю, разве нет?

Я снова уселся, но завтрак мой долее не чаровал меня: он выглядел жестокой пародией на Кандинского[58].

— Очень хорошо, — наконец вымолвил я. — Как и где я должен захороводиться с этой дамой?

— Сегодня вечером, дорогуша. Все уже улажено. Ее зовут Лоретта. Ты будешь ее партнером на приеме: это всего-навсего Нефтяное Арабское Посольство, поэтому не стоит охотиться за белой бабочкой и фраком, простой смок вполне сгодится. Извини, я имела в виду обеденный пидж.

Блямкли-Лог, несмотря на свое несообразное имя, оказался постройкой горделивой[68], насколько я мог разобрать в сумерках. Пока я рулил по горделивой дорожке, чрезмерное количество горделивых прожекторов заливало как ее, так и меня сиянием, почитай, в полмиллиона ватт. У подножья горделивых ступеней меня встретила коренастая девица в бриджах.

— Мистер Маккабрей? О, суперски. Теперь я могу выпустить собак, как только вы окажетесь в безопасности. Меня зовут Фиона, кстати. Ключи оставьте в машине, я загоню ее на место.

Я собственноручно взнес свой багаж по ступеням — туда, где против света высился силуэт пухловатого дворецкого.

— Добро пожаловать в Колледж, мистер Маккабрей, — произнес силуэт голосом, кой я счел женственным.

— Да, — ответил я.

— У вас как раз есть время принять ванну, сэр. К ужину мы не переодеваемся. Позвольте ваши пальто и шляпу.

Он и взял их, а также — мой зонтик. С благодарностью подступая к огромному пламени, горевшему в камине вестибюля, я заметил, как дворецкий напрыгивает на меня, вертя моим зонтиком в направлении моей же нижней челюсти. Я уклонился, разумеется, ибо уклоненье — один из самых отработанных моих навыков, — и отобрал у него зонтик, окрутив его вокруг дворецкого большого пальца, после чего кинулся (но стойте, позвольте объяснить: специалисты никогда не лупят людей палками, зонтиками и прочим, ибо движение это неуклюже, его легко отразить, и оно не способно причинить никакого ущерба, если палка по-настоящему не увесиста, а в таком случае маневр еще более неуклюж. Нет, верный способ применения такого импровизированного оружия — выпад жесткой рукой в середину корпуса противника: даже если наконечник не пронзит кожу, можно полагаться на то, что он сотрясет печень, селезенку или диафрагму мучительным или даже смертельным образом.). Итак, я кинулся, как и намерен был сообщить выше, выпадать с жесткой рукой в середину корпуса, что с хорошей точностью должно было нанести серьезный урон даже наикрепчайшему дворецкому, однако в распоследнейшую долю секунды, к своему вящему смятению, обнаружил, что он, дворецкий, — в действительности она, дворецкая, и острие мое дрогнуло, скользнув по ее бедру. Она перехватила зонтик «ан пассан»[69] и вывернула его еще дальше, поэтому я качнулся к ней ближе — в аккурат чтобы встретиться с подъятым коленом. Хронометраж колена был неудачен, и я сумел безобидно принять его на грудь, а пролетая мимо, ухватить дворецкую лодыжку и совершить бросок. Не отпуская оной лодыжки, я энергично крутнул ее — так, что нападавшая перекатилась еще и еще, и с удовлетворительным шмяком упокоилась у древесной стенной панели. Лицом вниз. Я разместил ногу у нее на копчике.

— Стоять, — рассерженно прорычал я, поскольку был рассержен. — Стоять или я начну топтаться по вашим почкам, пока они не лопнут, как гнилые томаты.

— О, прекрасно сработано, Маккабрей, вель’колепно сработано! — прогромыхал голос откуда-то с хоров. — Этель, можешь подняться — но на этой неделе, боюсь, у тебя дополнительные занятия по рукопашной, дорогая моя. Ты очень глупо провела эту атаку, не так ли?

К концу этой речи обладательница голоса уже спускалась по огромной лестнице — массивное существо, сплошная туша от макушки до лодыжек, вылитая маллингарская телка. Она двигалась ко мне, жовиально простерши руку. Я собирался было ее пожать, но рука скользнула вверх и ухватила мой большой палец в железные тиски, прежестоко отгибая его назад. Что ж, как справиться с таким, я, разумеется, помнил: нужно сесть, перекатиться спиной назад и пнуть оскорбительную длань обеими подошвами.

— Превосходно, превосходно! — загрохотала обладательница. — Вас многому учить на занятиях по грязным дракам не придется. Итак, вы видите, у нас тут исправный экипаж, и вам стоит все время быть начеку. Для вашего же собственного блага, понятно. Но поскольку сегодня у вас тут первый вечер, сюрпризов больше не будет до после завтрака утром. Честное благородное.

Я расслабился. Она заехала огромным кулаком мне в подбрюшье, и я, хватая ртом воздух, убыл на ковер.

— Урок Подрывных Действий Номер Один, — дружелюбно произнесла она. — Никому не доверяйте. Никогда. Нет, прошу вас — не стоит выражаться, как принято на нижних палубах. Некоторые девочки у нас ханжи. — Я осторожно поднялся, планируя следующий ход. — Нет, мистер Маккабрей, меня вам бить не позволяется, я Комендант. Обращаться ко мне вы должны «мадам». Есть ли у вас оружие?

Снобски я предпочел недопонять:

— Ружье? — тяжко переспросил я. — Нет, не захватил. Мне не говорили, что вы сможете предложить мне охоту.

— Я имею в виду, как вам отлично известно, личное оружие — пистолет, если угодно.

— Нет. Обычно я не отвечаю на приглашения в сельские поместья вооруженным. — Я говорил чопорнее некуда.

— Тогда мы должны вас снабдить. Что предпочитаете? Я, например, всегда пользуюсь вот этим. — И она выдернула кошмарную старую мортиру. — Но, с другой стороны, я старомодна, видите ли.

Я презрительно хмыкнул при виде оружия.

— Служебный «уэбли» 38 калибра на рамке от 45-го, — вот что презрительно хмыкнул я. — Должен храниться в музее. Отдача — как у… дворецкой.

— Возможно, — миролюбиво ответила комендантша. — Но меня устраивает. — И она рассеянно выпустила пулю, коя прожужжала у меня над ухом и вызвала пиротехнический пируэт полена в камине. Уши мои запели от грохота, а из всех пор моего организма хлынул адреналин. — Какое оружие вы бы предпочли, мистер Маккабрей?

Я взял себя в руки.

— «Смит-и-вессон», — ответил я. — 38-й, особый облегченный.

Она одобрительно кивнула и прошагала ко внутреннему телефону:

— Оружейная? А, Нэнси, — один облегченный, одну коробку графитовых патронов, одну твердых, четыре запасные обоймы, набор для чистки и карманную кобуру «тёрстон».

— Плечевую, пожалуйста, — с вызовом потребовал я, ибо фигура моя не позволяет носить пистолеты в брючных карманах.

— Нет, Маккабрей, здесь вы носите боевую форму, а времени рассупонивать гимнастерку у вас не будет, знаете ли.

К нам деловито подскочила коренастая матрона с двумя картонными коробками. Пистолет был еще в заводской смазке. Царственно я возвратил его матроне.

— Прошу почистить, — так же царственно произнес я. — И по ходу дела спилите эту глупенькую мушку.

— Мы сами тут ухаживаем за своими пушками, — рявкнула в ответ она. — И вы от мушки можете избавиться сами, когда утром явитесь в оружейную. То есть, в том случае, если я решу, что она вам и впрямь не нужна.

— Теперь почистите его, Маккабрей, — сказала комендантша, — и зарядите графитовыми патронами. Они распыляются при контакте, знаете, и вполне безвредны, если не попадет в глаз. До ужина успеете.

Дворецкая — Этель — провела меня в комнату и, когда я ставил чемодан на пол, запечатлела на моей макушке смачный поцелуй — в точности там, где волосы мои начали немного редеть. Я вытаращился на нее. Она показала мне язык.

— Мне было вовсе не больно, — напучила губки она.

— Мне жаль это слышать, — двусмысленно ответил я.

Комната была спартанской: железная койка, жесткий матрас, никаких простыней, никакого отопления, два грубых одеяла, дильсовый столик и кухонный табурет. В жизни мне выпадали тюремные камеры и поуютнее. Я скрутил крышку с одной из своих полубутылей и энергично сосал из нее, пока чистил оружие. Вскоре мы с пистолетом оба были «чисты, ярки и слегка намаслены», как мы выражались в Армии. Я вставил обойму с графитовыми патронами — однако предусмотрительно первым делом на дно обоймы вложил один из коробки с твердыми. Выйдя из душа, я услышал оглушительный скрежет из какого-то скрытого динамика:

— Маккабрей — движущаяся цель за окном — ОГОНЬ!

Пожав плечиком, я выхватил из-под подушки свой облегченный, откинул шторку, вздернул оконную раму — все во мгновение ока. И едва успел заметить смутный силуэт мишени в человеческий рост — дергаясь, она трюхала по газону. Сдвинув предохранитель, я нажал на спуск. Щелкнуло торжествующе.

— Урок Номер Два, Маккабрей, — произнес динамик. — Всегда держите пистолет заряженным и под рукой.

— Но он, черт возьми, был заряжен, — прорычал я.

— Я знаю. Я вытащила обойму, пока вы были в душе. Неосторожно — весьма.

— Как я, дьявол вас задери, должен мыться с пистолетом под рукой? — завопил я.

— Мешочек для мочалки, — сухо сообщил динамик.

Когда взревел гонг на ужин, я с опаской прошествовал вниз, счастливо осознавая отяжеленный пистолетом брючный карман. Ничто не сравнится со славным новеньким пистолетом в противодействии ощущению кастрации. Ни единой души на меня не напало. Выведя проекцию из заскорузлости моего жилья, я страшился ужина, однако меня поджидал приятный сюрприз. Суп из зайца, тушеный фазан в яблоках «а-ля Норман», суфле и остренькая закуска из тех, что любят готовить женщины, — и все запивалось парой децилитров того, что на вкус почти не отличалось от бургундского.

— Превосходно, — наконец изрек я. — Довольно вкусно. — И благодушно воссиял всему трапезному столу. За ужином присутствовали два-три безмолвных мужчины, но большинство персонала и учащихся были женщинами, шесть или восемь из которых выглядели, вне всяких сомнений, сексуально привлекательными и вполне достигшими брачного возраста. Проследив за моим взглядом, комендантша буднично произнесла:

— Не желаете ли девочку, чтобы не мерзнуть ночью?

Я сглотнул, а делать этого, если пьешь бренди, не следует: оно течет не туда. Большая часть моего оказалась на передке рубашки.

— Полагаю, — рассеянно продолжала комендантша, — кто-то из них будет в настроении для буйства… все это насилие по телевидению, понимаете. Не желаете? Что ж, вероятно, это мудро. Нужно беречь силы на завтра.

Я рьяно обратил все свое внимание на женщину средних лет, сидевшую справа. Она оказалась этакой астрологической занудой, которых нынче встречаешь где угодно, и незамедлительно спросила, под каким Знаком я родился.

— Ни малейшего понятия, — ответствовал я, изобильно фыркая и тьфукая.

— О, но вы должны это знать! В какой день вы родились?

Мне показалось цивильным это сообщить — тем паче, что она не интересовалась годом, — но я воспользовался случаем прочесть ей свою стандартную лекцию об отупляющей пагубе тех, кто в третьей четверти Двадцатого Века свято верит, будто факт рождения в определенном месте в определенное время способен управлять всем характером и будущим индивидуума.

— Как? — ораторствовал я. — Неужто сие означает, что всякий близнец из тройни будет сбит автобусом одномоментно с его сородичами? Роберт Льюис Стивенсон некогда написал фразу, ставшую путеводной звездой всей моей жизни: «Дорогие мои детишки, никогда не верьте тому, что оскорбляет ваш разум». Чтение сей фразы в нежном и восприимчивом возрасте, я уверен, вылепило мою натуру гораздо позитивнее, чем тот миг каких-то, э-э, кхрм, сорок лет назад, когда модный «акуше»[70] глянул на свой ненадежный хронометр и, осознав, что опаздывает на другой вызов, решил избавить мою матушку от дальнейших неприятностей и призвал к высокому наложению щипцов. Я уверен, вы это осознаете?

Она, эта астрологическая зануда, не спускала со своего лица тот зачарованно-внимательный взгляд, который женщины обычно приберегают для лести напыщенным идиотам. Будучи опытным напыщенным идиотом, я знаю: взгляд этот означает, что женщина вас совершенно не слушает, а лишь дожидается, когда вы прекратите издавать ртом шум, чтобы самой выступить с сольным номером устной речи.

(Так уж вышло — если вам угодно знать, — что родился я в последний день сентября, ибо папенька зачал меня в рождественскую ночь года, оглашать номер коего я не намерен; я убежден в истинности этой информации, поскольку оный папенька сам изложил мне это в присутствии маменьки и нескольких ее подруг: он у меня был такой. Увидев, как я спал с лица, он довольно-таки неверно интерпретировал мои чувства и пояснил извиняющимся тоном, что в означенное время был пьян. Маменька не разговаривала с ним после этого несколько недель, но заметили это немногие, ибо к тому времени она с ним вообще практически не разговаривала. Маменька была женщиной великой красоты и достоинства, хотя особой неприятной до крайности почти во всех остальных отношениях, каковые только можно себе представить, — а равно и некоторых, кои представить себе затруднительно.)

Когда я дошел до финала орации и соизволил раскрыть дату своего рождения, астрологическая дама, похоже, впала в экстаз.

— Так вы, стало быть, — Либра, как изумительно! А угадайте, какой у меня знак? Ой, угадайте!

Я поспешно обшарил свой ум в поисках зодиакальных обозначений.

— Вирго? — предположил я.

— Глупыш, — ответила она, легонько шлепнув меня по запястью. — Я баран — Ариес. А мы, бараны, предназначены для Либров.

Не мог же я исправить ей латынь, в самом деле, правда? Поэтому я лишь осторожно поглядывал на нее. Лицо ее сошло бы за старый, но некогда дорогой ридикюль, а за крокодилью шкуру на шее и груди предложили бы хорошую цену на багажной фабрике «Гуччи». «На борту нежелательна» — вот фраза, которая легко пришла мне на ум.

— Ну будет, будет, — застенчиво проговорил я.

— Нет-нет — не сегодня, мне уже пора, не так ли, комендант? Спокойной ночи, милая Либра. Меня зовут Китти, кстати… если вам небезразлично.

С тем она покинула стол, одарив меня улыбкой. Людям с такими зубами не следует улыбаться. На один тошнотворный миг мне помстилось, что она может отправиться ко мне в спальню и затаиться там, точно жертвенный баран перед закланием.

— Очень вас прошу — прекратите скрежетать зубами, мистер Маккабрей, — произнесла комендантша, когда Китти удалилась за пределы слышимости. — Она у нас одна из самых одаренных, за исключением астрологической чепухи.

Прекратить скрежет зубовный мне удалось не вполне.

— Если бы, — проскрипел я, — если б только такие одаренные люди соизволили уделить секунду на применение капельки логики к тому, что они считают своим мышлением; если б только…

— Если бы, — передразнила меня комендантша. — Если б! Тьфу! Это пусть детишки говорят своим плюшевым медвежатам. Если б только у вашего дядюшки имелись ролики, он был бы сервировочным столиком. И, если вдуматься, будь у вашей тетушки шарики, она была бы вашим дядюшкой.

Я зло покосился на нее — в конце концов, у нас тут не Австралийское Посольство.

— Мои тетушки, — с укором начал я, — яйцами обладают. Вообще-то на память мне почти не приходит тетушек, не щеголявших бы целыми гроздьями этих предметов. Не могу, конечно, утверждать, что лично обшаривал тетушку, но готов предложить любое количество семи-к-трем, что…

— Довольно! — скомандовала комендантша, воздевая командирскую руку. — Никакие ставки здесь не дозволяются — не забывайте, вы не в столовой Женской вспомогательной службы ВМС.

Я бы, вообще-то, не возражал и против пяти-к-двум, что это не совсем так, но отпраздновал труса и сказал, что мне ужасно жаль. После чего сообщил, что еще и ужасно устал, и попросил разрешения покинуть веселую трапезу. (Затычка, насколько я заметил, плотно засела в горлышке графина бренди.)

Я весь иссох по нескольким часам здорового сна, но для начала, судя по всему, мне следовало забрать свои «уроки» из кабинета комендантши — то была болезненно отяготившая мне верхние конечности кипа отксерокопированных брошюр о том, как Убивать / Калечить / Жульничать / Лгать / Вводить в Заблуждение / Подрывать / Налаживать Связь / Озадачивать / Терроризировать / Убеждать / Подделывать / Имитировать / Увиливать / Взрывать / Компрометировать и творить прочие кошмарные вещи с другими людьми. Вторая пачка посвящалась тому, как распознавать Летательные Аппараты / Виды Вооружений / Корабли / Ракеты / Агентов ЦРУ / Наркотики и Фальшивую Валюту, одновременно Передвигаясь По Пересеченной Местности / Выживая В Открытом Море / Выдерживая Методы Ведения Допроса и Овладевая Пятью Простыми Способами Самоубийства (из коих три почти безболезненны).

Себе под нос я пробормотал краткое слово, касающееся неочевидных свойств тетушек.

— Бодрее, Маккабрей, — взревела комендантша, — вы здесь всего на три недели, и — лишь первые двадцать дней мучительны! — Должно быть, она почерпнула это из какого-нибудь комикса «Гулянка»[71].

— Ха-ха, — вежливо отвечал я. — Доброй ночи, э-э, мадам.

— Доброй ночи… о, секундочку — ловите! — И с тем она швырнула в меня пресс-папье. Что ж, родился я отнюдь не вчера, как неоднократно и добровольно признавал. Я позволил ему упасть к моим ногам, даже не стараясь поймать, а сам выхватил свой облегченный и направил его приблизительно ей в экватор, не успела она выволочь свой старый «уэбли».

— Оч-чень хорошо, Маккабрей, — возликовала она. — Отличный показатель!

— Старье, — ответил я, закрывая за собой дверь.

Ближе к утру, в том полупробужденном состоянии, когда нас навещают самые плохие и самые хорошие сны, отдохновение мое было испорчено отвратными видениями разнообразных доминатрисс: Екатерины Великой, миссис Бандаранаике, Эриний, миссис Индиры Ганди, Лейлы Халед, Ульрики Майнхоф, Марион Койл, Фусако Сигенобу, Валькирий, Элинор Рузевелт, Эрминтруды с Окровавленным Мечом, миссис Голды Меир, Кэрри Нэйшн, императрицы Ливии[73]…

Все они прошествовали пред моим мысленным взором, нечленораздельно лопоча и ругаясь, размахивая руками, на которых кровь запеклась по самые локти. Я уже затягивал потуже пояс перед тем, как утешиться образом миссис Маргарет Тэтчер[74], ибо всегда был стойким тори, когда, к моему восторгу и облегчению, в полное бодрствование меня привели жужжание и щелчок дверного часового механизма.

— Подъёмушки, Маккабрей! — закудахтал ненавистный динамик. — Три минуты на душ, одна на чистку зубов, две на бритье. Через восемь минут выберете спортивный костюм у интенданта, через десять — быть в спортзале. Вопросы есть?

— А дренаж? — слабо поинтересовался я.

— Нет, Маккабрей, не дренаж, а тренаж. Неимоверно полезно. Можете пропустить, если пожелаете, но единственный вход в столовую — через спортзал.

Тренаж был адом. Меня заставляли нелепо гарцевать, ползать вверх и вниз по гимнастическим стенкам, метать себя через ненавистных коней и пытаться отжиматься. Затем в меня швыряли чудовищными медицинскими мячами. Я задыхался и кряхтел, пока не задребезжал звонок, и все мы строем не направились в душевые. Общие, несегрегированные душевые. Китти подмигнула мне, намыливая свое багажное тулово, а девушки помоложе учиняли мне проказы.

Завтрак, с другой стороны, был несравненен. Один из тех славнейших сельских завтраков, когда подымаешь крышки с серебряных блюд на буфете и обнаруживаешь под ними яйца и почки, отбивные и бекон, копченую селедку и пикшу, кеджери и румяную ветчину, рубленую индюшатину с острой подливкой, взбитые яйца и жареные помидоры, а когда садишься, перед тобой стоят два сорта чая, а также кофе, и джем, и три сорта конфитюра, и тебе подносят все больше и больше горячих тостов. Я ел, что называется, от пуза, ибо — хоть я такого и не люблю — понимал, что силы мне, изволите ли видеть, потребуются.

— Это последний раз, когда вы сидите во главе стола со мною рядом, — сказала комендантша. Я сокрушенно побулькал, что приглушилось куском тоста (отягощенного комками черного густого конфитюра, что так хорошо делают в Оксфорде), который я глодал в этот миг. — Да, — продолжала она, — перед ланчем к нам прибудет еще один гость, и, естественно, привилегия сидеть справа от меня предоставляется новоприбывшему.

Я раскрыл было рот, чтобы издать шуточку из тех, что издают малые вроде меня, но снова его закрыл.

— Вполне понимаю, — клекотнул я, промывая непокорный осколок тоста еще одной чашкой капитальнейшего кофе.

— Дамы! — неожиданно взревела комендантша, проигнорировав худосочных особей мужской принадлежности, сидевших за столом. — Дамы, капитан Маккабрей через пять минут должен прибыть в оружейную для пристрелки своего нового пистолета. По традиции Колледжа, выйдя оттуда, он становится на двадцать четыре часа Законной Добычей.

Люди за столом захохотали и закричали ура и прочее, но кусок тоста в утробе Маккабрея дернулся и замер намертво.

— ? — учтиво осведомился я.

— Это значит, — учтиво пояснила комендантша, — что с 1010 часов вы — Законная Добыча. Такова традиция для всех наших новых студентов вне зависимости от их возраста, пола или веса. Позвольте сформулировать иначе: с упомянутого часа на Ч. Маккабрея открывается охота. Ваши соученики будут прилагать любые разумные усилия, чтобы серьезно вас не изувечить, ибо все это делается в шутку, понимаете? Некоторые ваши предшественники пережили День Законной Добычи, утратив всего лишь зуб-другой.

Она всмотрелась в масло, таявшее на ее тосте и подавила вздох, должно быть, сожаления о тех счастливых днях, когда ни единый ломтик масла не осмеливался впитаться в кусок тоста без письменного приказа, заверенного ею лично.

— Удачи, Маккабрей, — сказала она, тем самым закончив разговор.

Ни один остроумный ответ не вспрыгнул мне на уста.

Утро Теории прошло хорошо; когда настал мой черед, я сумел довольно убедительно изобразить левантийца, ибо выпросил на кухне зубок чеснока. Инструкторесса смятенно отшатнулась, когда я подступил к ней, выпятив брюхо, заунывно ноя, размахивая руками, а равно изрыгая ядовитые пары, рожденные этим князем всех овощей.

Моя хорошенькая соседка по столу за ланчем тоже подалась в ужасе назад, но как раз на этот крайний случай я приберег дольку, и соседка послушно ее сжевала.

— Что такое? — вскричала она мгновение спустя. — Вы больше ничем не пахнете!

Я учтиво осведомился о ее синяке и выяснил, что он по-прежнему суавнительно ушшасен, но она собиуается натеуеть его ауникой, только не совсем моуэт до него достать. Мы умозрительно переглянулись.

Однако это не помешало ей во второй половине дня всеми силами постараться и пребольно обработать меня на учениях «Найти и уничтожить», проведенных на обширном участке лесопосадок и кустарников: моя соседка с менее чем двадцати шагов игриво всадила графитовую пулю прямо в пару свернутых шерстяных носков, которую я благоразумно разместил там, где крикетёр хранит свой гульфик.

— Ты за это заплатишь, — пробормотал я, созерцая алое пятно, расползшееся в промежности моих боевых штанов. (Я выступал за Белую сторону в этой конкретной стратагеме «кригшпиля»[77], изволите ли видеть, а она — за Красную, и наши пули были окрашены соответствующим образом.) Я исправно отрапортовался убитым ближайшей рефери, которая хихикнула, обработала мой алый знак доблести[78] детергентом из баллончика и снова отправила на бойню, введя меня в немалую краску. Искусно я прополз по газону к канаве или «хаха»[79], червяком протащился вдоль нее, пока не оказался за пределами кустарника, выскользнул наружу снова и занял позицию в малюсеньком неухоженном клочке сорняков на самом краю лесопосадок. (Давным-давно меня научили всегда выбирать самое маленькое прикрытие из всех возможных, какого едва ли хватит, чтобы, собственно, прикрыть вас; если вы таитесь за самой неадекватной кочкой или кустиком, на вас нападут в последнюю очередь, зато вы можете оказаться способны фланговым огнем скосить остальных, пока они штурмуют прикрытия помощнее. Не знаю, чему учат солдат в наши дни нейтронных бомб. Молиться, должно быть.)

Я хорошо выбрал точку: ни единая грешница не проскользнула в моем секторе обстрела большую долю часа, и я уже решил было, что задремываю, убаюканный ароматами хвои, мирта и прочим приятным смрадом, коим по теплым дням наслаждаются ботаники. От размышлений меня пробудил наислабейший шорох, донесшийся не откуда-нибудь, а со стороны «хаха». «Ха ха! — подумал я, — попалась!» — ибо я был уверен, что шорох издает моя сексапильная подружка; уверен я был и в том, что она либо сдастся мне и предложит осмотреть свой синяк, либо, если сие не удастся, предоставит мне полный обзор себя на фоне горизонта, чтобы я смог добавить к первому синяку парный в тон.

Ничего подобного. Студентка, явившаяся мне из «хаха», была мала, тоща и, противу всех правил, облачена отнюдь не в предписанную Колледжем форму. На ней было нечто вроде спортивного костюма с капюшоном, тускло-небесного цвета — скорее похоже на маскировочный оттенок, принятый во французской армии, — только он был весь диагонально исчерчен темно-зелеными полосами и мазками. Как и ее лицо. Но я не модистка — я просто выстрелил ей в грудь.

То был чудесный выстрел. Вы когда-нибудь вспугивали очень быстрого фазана и знали уже в тот миг, когда нажимали на спуск, что промахнуться никак не можете, и птица рухнет аккуратно, вполне замертво и так близко к вашим ногам, что собаке просто нечего будет делать, кроме как одобрительно стучать хвостом? Нет? Ой. Ну что ж — доводилось ли вам тогда за покерным столом тянуть карту к вашим 7, 8, 9 и 10 с абсолютной уверенностью, что она окажется 6 или вальтом? Тоже нет? Нет — в самом деле нет? Тогда вы — явный гольфер, и вам знакомо чувство, которое никогда не устают описывать все гольферы: в тот миг, когда заканчиваете замах, вы убеждены, что удар получится по-настоящему смачен, ваш мячик вылетит точно на лужайку, и вы пожалеете, что играете всего лишь на какую-то паршивую пятерку.

Это, как я уже сказал, был чудесный выстрел с такого расстояния: он попал девушке прямехонько в центральную вертикальную ось, в аккурат посередине между пупком и ключицами. Будь у меня настоящая пуля, она бы прихватила с собой добрый шмат ее грудины, мясорубкой протащила бы сквозь аорту и не прикончила бы девушку моментально, а, быть может, предоставила ей секунды полторы, за которые означенная девушка успела бы пожалеть, что не выбрала себе никакой другой карьеры.

Реакция раненой была медленной — или же девушка просто оказалась тупицей: она сбилась с шага и глупо уставилась на свою «рану», озадаченно потрогала кляксу белого порошка, поднесла пальцы к губам и полизала. Я поднял из-за кочки голову и жизнерадостно сообщил ей, что она убита. Девушка в меня выстрелила — что не по правилам. Я не стал тратить времени на протесты, ибо пуля ее ударилась о камень в кочке и с визгом унеслась «ан рикоше»[80]. Явно не графитовая. «Сука!» — сердито подумал я и выпустил пару патронов в ее закамуфлированное лицо — это было тоже не по правилам. Одна пуля, судя по эффекту, вступила в контакт с целью: девушка завопила и схватилась за лицо руками. Странно было то, что кричала она не на одном из слышанных мною европейских языков, и доносились до моего слуха эти крики посредством довольно низкого тенора. Мужским голосом.

Когда я выпрямился, с другой стороны последовал новый выстрел, и я почувствовал, как меня что-то крепко дернуло за гимнастерку в области талии: из «хаха» выбирался еще один азиат в сходном камуфляже. Я знал, что у меня в обойме остался последний патрон — твердая гильза, медно-никелевая пуля, — но я всегда ставил свою личную безопасность выше оной тех людей, которые пытаются меня убить. Я выстрелил ему в голову. Он умер, не жалуясь и никакой реплики мимоходом не бросив.

Тут выбрался из канавы третий человек, замаскированный точно так же. Это плохо — пистолет у меня опустел, а в запасной обойме — сплошной графит. Пока я шарил в кармане, от лесопосадок у меня за спиной долетел некий благовоспитанный звук — словно по столу забарабанили пальцы банковского управляющего. Человек выпрямился во весь рост, озадаченно уставился себе в грудь, как и первый парень, и рухнул бездыханно. Я развернулся, все еще пытаясь извлечь из кармана обойму.

Из-за деревьев показалась Иоанна. В руках она держала любопытной формы пистолет-автомат, подобных коему мне раньше видеть не доводилось.

— Что новенького, киска?[81] — доблестно проблеял я.

Она запечатлела на моей щеке супружеский, однако формальный поцелуй, после чего рысью направилась к «хаха» проверить, не осталось ли там других извергов в человеческом облике. Не обнаружила больше ни одного. Малого с подбитым глазом мы забрали с собой в Колледж.

За чашкой чая в кабинете комендантши — или «берлоге», как она предпочитала ее именовать, — мы болтали о том и об этом. Иоанна свою чашку чая называла «Генералом Монтгомери» — в ней содержался устрашающе сухой «мартини», а звался напиток так из-за того, что пропорция джина и вермута в нем была двенадцать к одному[82]. В моей чашке плескался с избытком заслуженный «Красный Гребень Делюкс» — жидкость, явно разработанная для сдергивания людей с самого края могилы, — а комендантша рассудительно потягивала неразбавленный флотский ром. Настоящий же чайник бурлил, нелюбимый, на своем подносе.

— Послушайте, — сказал я.

Они послушали — вежливо.

— Послушайте, но почему эти кошмарные люди хотели меня убить, а? Э?

— Не хотели, — твердо ответила комендантша.

— Ну что ж, а я уж чуть было вам не поверил.

— Чарли-дорогуша, они не хотели убивать конкретно тебя, — только это и хотела сказать Сибилла. Да, дорогуша, это Сибилла, но покуда ты здесь, к ней по-прежнему должно обращаться «мадам». (Ох, Чарли, дорогуша, прошу тебя, не отвешивай так челюсть.) Они пытались внедриться на Командный Пост, видишь ли.

Я не видел.

— Где это? — спросил я.

— Как? Здесь, дорогуша.

— Нет нет нет, ответ совершенно неверен. Здесь колледж Блямкли-Лог, спроси кого угодно.

— Ну да, дорогуша, но кроме того он и еще кое-что. Много чего, на самом деле.

У меня возникло противное ощущение, будто скоро кто-нибудь мне велит не забивать свою хорошенькую головку такой чепухой, поэтому я заткнулся.

— Вообще-то, — продолжала Иоанна с подобающей ей скромностью, — они, вероятно, надеялись убить меня. Я как бы даже этого ожидала — а ты как думал? Поэтому вчера на ужине я и не сидела на… ладно, по правую руку от Сибиллы. Я сюда приехала сразу же после рассвета, когда Фиона уже запирает своих собачек, и провела день в лесополосе, или как вы в Британии называете эти рощицы, — и вот как раз успела тебе спасти жизнь, правда, мой дорогой?

— В самом деле, — горько отозвался я. — Воистину так. Прости, что на сей раз не сказал тебе спасибо за этот раз сразу. Постой-ка — сколько раз это уже получается?

Иоанна метнула в меня долгий и ровный взгляд, острие которого вышло бы у меня между лопаток, но я не сконфузился, ибо за свою карьеру ловил немало таких взглядов. Потребен поистине очень долгий и очень ровный взгляд, чтобы сконфузить торговца Старыми Мастерами.

— Кем, стало быть, — отрывисто спросил я, — были эти ангелы-мстители? Простыми охотниками за состоянием? Отвергнутыми любовниками? У меня такое чувство, что я Имею право поинтересоваться, знаешь ли.

На сей раз она воздела бровь. С долгими ровными взглядами справляться я умею, но когда Иоанна воздевает бровь, мужи отважные, как известно, рвут на себе одежды. Я спасовал. Вопрос был задан от дурновкусия.

— Извини, — сказал я.

— Они были из 14К.

— Это Кё-д’Орсэ, номер 14[83]? — сообразительно уточнил я. — Правила покушений, «О-Кё»?

На меня посмотрели. Могу вообразить — я еще чуточку поспасовал.

— Нет, Чарли-дорогуша, это означает номер 14, По-Ва-роуд, Кантон, Китай. Там прежде располагалась штаб-квартира некоего «туна»[84] — нынче в газетах их называют «триадами», — образованного в 1945 году старым Националистическим правительством, а если точнее — мадам Цзян, внучкой Сунь Ятсена[85], что одно и то же, — как «оплот против коммунизма». Они по-прежнему антикоммунисты, но как бы разнообразили свою деятельность за последние лет двадцать. Теперь влезли в «Золотой треугольник» по-крупному.

Я как перепугался, так и покраснел — что было бы естественно для любого, кто частенько перешучивался со своей молодой женой насчет того, что она — натуральная блондинка. Она оделила меня еще одним своим взглядом; доброты в нем было мало.

— Чарли, даже ты должен был слыхать о «Золотом треугольнике» — это район, где выращивают опий, окружен горами Бирмы, Лаоса и Таиланда. Надо полагать, ты уже понял, из-за чего все эти гаденькие войнушки. Так вот, 14К отчаянно нужен уксусный ангидрид[86], а получить они его могут только от нас. Теперь видишь?

— Нет, — правдиво ответил я.

— Ох горе. Уксусный ангидрид — для рафинирования морфия. Очень нужен. После рафинирования в морфий объем опия уменьшается, а цена увеличивается. После рафинирования морфия в героин происходит то же самое — скачками. Килограмм Номера Три можно купить в Бангкоке за пару сотен фунтов; как героин в Гонконге он уже стоит, наверное, £6000 оптом, что означает £30 000 на улицах. Если довезешь до Амстердама, сумму запросто можно утроить, даже заплатив наркожандармам, у которых голодные любовницы и закладная дома плачет. В Нью-Йорке же…

— Да, да, — сказал я. — Я все это знаю, хотя цены, похоже, растут от недели к неделе. И я знаю про сержанта гонконгской полиции, у которого пятьдесят шесть банковских счетов. Говоря «нет», я имел в виду: «Нет, я не понимаю, кто такой этот мы — я о том мы, который захватил полунельсоном этот уксусный как-его-там». Кто такой, на самом деле, этот «мы»? — спросил я с прекрасно отточенным небрежением к финтифлюшкам английской морфологии.

Иоанна стремительно переглянулась с комендантшей.

— О, я понимаю, — сказала она. — Ну что ж, наверное, и тебе можно. «Мы» тот — ох, черт, ты и меня заразил — мы суть… или, скорее, мы — просто друзья «Во Син Во», вероятно, старейшего туна в Китае.

— О, а, — немощно отреагировал я.

— Да. Мы как бы с ними спелись. Сейчас это объяснить сложновато…

— Белые рабыни? — деловито спросил я. Иоанна уставилась на меня, после чего хихикнула своим серебряным колокольчиком.

— Нет, Чарли, ты все ставишь с ног на голову, дорогуша.

— Временами да, — чопорно ответил я, ибо мне очень не нравится, когда о моих спаленных причудах упоминают публично. — Но о чем ты? Вы — мы — против белого рабства?

— Ну да, можно сказать и так. Да, это очень проницательно сказано, Чарли. — И она снова закатилась этим своим серебристым смехом.

— Послушай-ка, — сказал я, пытаясь взять под уздцы знаменитый норов Маккабрея. — Я человек не любопытный, но не будешь ли ты любезна сообщить мне — между нами троими…

— Четверыми, — поправила меня она. Я пересчитал нас. Мы были троими.

— Э? — уточнил я.

— Нет, Хо, — раздался у меня за спиной голос. Развернувшись, я оказался в пресловутом просаке. Позади высился массивный китайский джентльмен в шелковом костюме. До сих пор не знаю, как он проник в кабинет.

— Чарли, это мой друг мистер Хо. Мистер Хо, мой муж.

Китайский дядька воспроизвел звуки одновременно как почтительные, так и недоверчивые. Я взял себя в руки и пустился на поиски красноречивой реплики.

— Как поживаете? — вот что у меня вышло.

— Удается, — ответил он.

Я улыбнулся, но зубов не показал.

Окутало нечто вроде молчания. Садиться мистер Хо не стал. Иоанна с комендантшей — никогда не выучусь звать ее Сибиллой — смотрели себе в подолы, словно у них там было по пяльцам. Отбивать мячи беседы выпало мне.

— Мистер, э-э, Хо, — начал я жовиально, сверхцивильно — как принято обращаться к ребятам, чей цвет кожи не вполне соответствует вашему.

— Нет, Хо, — ответил он.

— О!

— Нет — не о-хо, не э-хо. Хо, — стоял на своем он. Я заподозрил в себе простака из лингафонного курса; решил самоутвердиться.

— И какова, стало быть, ваша отрасль, мистер Хо? — по-прежнему жовиально осведомился я.

— Бо-бо, — ответил он. Этим замечанием я вряд ли мог бы воспользоваться, а потому дозволил ему упасть на пол — в надежде, что наутро горничная заметет его под кресло.

— Чарли-дорогуша, мистер Хо говорит, что делает людям больно. Этим он зарабатывает на жизнь, понимаешь?

— О, а, — изрек я.

— Чарли-дорогуша, фраза «о а» на кантонском диалекте — очень грубая.

Я произнес очень грубое слово по-английски, после чего повергся в капризное безмолвие.

— Мистер Хо, вы не введете, пожалуйста, пленного? — попросила комендантша. Китаец не ответил. Я кинул на него взгляд — китайца не оказалось. По моим прикидкам, я умею довольно бесшумно перемещать в пространстве тушку Маккабрея, но этот человек вселял жуть: он был еще лучше камердинера старины Вустера, который, как хорошо известно, ускальзывал за сборную Англии.

— Мистер Хо — Красная Палка «Во Син Во» в Англии, — торопливо пояснила Иоанна. — Это нечто вроде, э, правоприменителя.

Китаец вернулся, не успел я моргнуть, — пленника он тащил на плече так же небрежно, как вы или я могли бы нести пляжную сумку, если бы мы с вами были из тех, кому свойственно таскать пляжные сумки.

— Допросите его, — велела комендантша, — но прошу вас, ничего не пачкайте. Ковер дорогой.

Мистер Хо свалил пленника на пол, вытащил из кармана раскладной пластиковый дождевик и кинул своей ноше. Та развернула и аккуратно улеглась сверху. Пленник был довольно-таки наг, если не считать повязки на лице — там, куда попала моя пуля, — однако другой его глаз был открыт и насторожен. Признаков страха он не являл, если не считать того, что пенис у него как бы несколько съежился, словно он только что вынырнул из ледяной ванны.

— Если вы станете его пытать, — сказал я, — я ухожу.

— Вероятно, не обязатерьно, — ответил мистер Хо. — Есри профессинарь, знает, я его разговорю, наше время не тратит. Все пытки — чушь, разврекают мучитеря. Невиновный признаёт, виновный врет, групый сришком быстро мрет. Гестаповская дрянь… Профессинарьная пытка простая. Первое — бо-бо очень сирьно. Рюди не знают, как борьно от бори. Второе — ударить мужской чрен. Рюди говорят еще раньше… Третье — ударить зрение… Четвертое — обещать быструю смерть. Вот всё. Смотри.

Он извлек черный докторский саквояж. Я затрепетал от мысли о том, какие кошмарные инструменты сейчас оттуда появятся, но содержимое оказалось непритязательным. Один обычный электрический утюг, который китаец аккуратно установил у подошв пленника. Включать не стал. Пленник приподнялся на локте, бесстрастно за ним наблюдая. Затем Хо выложил моток тонкого провода с деревянными рукоятками на концах — такими бакалейщики режут сыр, — прямо на гениталии пленника. Лицо человека не выразило никакой эмоции, но пенис у него, похоже, съежился еще немного. После чего мистер Хо извлек из саквояжа чайную ложечку и положил на ковер на уровне оставшегося глазного яблока пленника, а трехдюймовый гвоздь разместил на его левой груди.

Пленник, судя по всему, оценил эти обычные бытовые предметы — как разумно со стороны мистера Хо не носить с собой ничего компрометирующего, — и пришел к выводу. Он издал череду вежливых возмущенных кряков — по всей видимости, это и был кантонский диалект.

— Ну вот! — любезно перевел мистер Хо. — Он профессинарь. Говорит, знает одно. Торько одно. Скажет, есри убью быстро. Итак. ОК?

Мистер Хо убрал в саквояж все, кроме длинного гвоздя, который оставил у пленника на сердце. Человек отбарабанил дробь слогов — так же вежливо и бесстрастно. Мистер Хо что-то записал на клочке бумаги и передал его комендантше.

— И что же, черт подери, все это должно значить? — проревела она. Иоанна взяла у нее бумажку, покачала головой и передала мне.

— Это ссылка на карту, — произнес я холодным тоном адъютанта, опытного в делах военных. — ЛСЕ64 — номер листа по артикулу Топографического управления. Х6 — квадратный километраж. 625975 — точка репера.

Комендантша выхватила у меня бумажку и нажала сосок на консоли своего интеркома, попросила «Библиотеку» и велела кому-то по имени Энни найти лист под номером ЛСЕ64 и в темпе. Мы подождали — немотствуя и в различной степени удрученности. За исключением мистера Хо самым невзбудораженным участником нашего чаепития был китайский пленник, который увлеченно таращился под юбку комендантши. Я с радостью обратил внимание, что пенис его заметно разъежился. Что ж, мало ли что нас возбуждает. Лично мне бы очень не хотелось отправиться к бесконечному блаженству с воспоминанием о мясницких панталонах эпохи Директории, отпечатанным на моей сетчатке на всю оставшуюся вечность, но именно из такого и состоит стипль-чез, не так ли?

Библиотекарша Энни принесла карту. Комендантша с Иоанной посмотрели на лист. Примерно так же, как прежде смотрели на меня.

— Ох мама, — сказала Иоанна.

— Ох срань, — сказала комендантша со свойственной ей невоспитанностью. — Они знают, где, э, наш человек, э, этот-самый.

Она попыталась разобраться в шестизначных координатах и взрычала. Я объяснил, что первые цифры — это вбок, остальные — по вертикали.

— Сперва бабу разлатай, а потом уж подымай, — поделился я с ними старой армейской мудростью мнемоники. Они на меня зыркнули, однако позволили отыскать точку самому. То был ДРЕВНИЙ ФОРТ, выходящий на большак в ничем не примечательной глуши йоркширских болот.

— Первый кандидат — Маккабрей, — деловито сказала комендантша. — Он трачимый.

— Э-эй! — воспротивился я.

— Сибилла не в этом смысле, Чарли-дорогуша, — встревоженно вмешалась Иоанна.

— Кроме того, он хитроумен; нацелен на выживание; немного умеет стрелять, — добавила комендантша, надеясь подольститься. И снова повернулась к консоли интеркома: — Сэндвичи на два дня, пожалуйста, кухня; высокобелковые, не эти ваши фантазии с яйцом и салатом; литровая фляга с крепким черным кофе, без сахара; литровая бутылка шотландского виски. Все это — в машину мистера Маккабрея, которая должна стоять у дверей ровно через пять минут.

— Откуда вы знаете, что я пью без сахара? — взбунтовался я.

— Ни один джентльмен не пьет черный кофе с сахаром. А кроме того, вам это вредно. Я не говорю о вашей позорной талии. Сахар, смешанный с алкоголем, вырабатывает инсулин и приводит к гипогликемии, а ее симптомы — неверное суждение, недолжная утомляемость, повышенная тревожность, внутренний трепет.

— Последние два у меня и так бывают, когда я получаю приказ через пять минут отправиться на поиски людей, которых зовут Этот Самый, в одинокие йоркширские болота, — сдерзил я. — Да и как вообще я узнаю этого малого, как он узнает меня, и что мне делать, если я его найду?

— Он будет на ногах, если нам повезет, — загадочно ответила она. — Отзывается на имя Фредди. Просто расскажете ему, что случилось, и он поймет, что вы не подсадной.

— Хвала небесам, что не придется приставать к совершенно посторонним людям и нашептывать им, что луна сияет ярко, а потом дожидаться от них сведений, что цены на рыбу и жареную картошку растут, — сострил я.

— Попробуй не болтать лишнего, Чарли-дорогуша.

— Если удастся, вывезите его оттуда как можно скорее и доставьте сюда целым и невредимым. Если поехать не сможет, передадите его сообщение. Если же он, э, окажется неспособен говорить, обыщите его.

— На предмет?

— Не знаю, — просто ответила комендантша.

— Понимаю.

— Теперь — мигом наверх, возьмите теплую одежду, крепкую обувь и пару обойм. С настоящими патронами.

— А что с этим? — Я показал на терпеливого пленника. — Он все это слышал; вероятно, понимает английский. И разве никто не должен заглянуть ему в больной глаз?

— Неуместно, — равнодушно бросила комендантша. — Ему обещали быструю смерть, а это любезность, потому что, если мы его отпустим, друзья подвергнут его смерти медленной и крайне мерзкой. Мистер Хо?

Она протянула китайскому джентльмену полстакана неразбавленной водки, которую тот передал голому парняге. Парняга засосал жидкость одним глотком и благодарно кивнул. Мистер Хо протянул ему зажженную сигарету. Тот сделал две глубокие и счастливые затяжки и примял сигарету прямо на ковре (на его месте я бы сказал, что бросаю, конечно; такого случая бы я не упустил). После чего снова улегся на пластиковый дождевик и не дрогнул ни мускулом, когда мистер Хо опустился с ним рядом на колени, отмерил ладонь ниже его левого соска и, нащупав точку между нужными ребрами, приставил к ней острие трехдюймового гвоздя, указательным пальцем придерживая шляпку. После чего Хо повернулся ко мне и вежливо спросил:

— Пожаруста — хотер убить вас, хотите убить его?

— Боже милостивый, нет, — пролепетал я. — То есть, спасибо, конечно, огромное, с вашей стороны любезно, и даже очень, но я уже сегодня одного убил, а я бросаю…

— Мистер Хо, — вмешалась комендантша. — Мне кажется, будет лучше, если вы займетесь этим снаружи. На псарне вы отыщете девушку по имени Фиона, она вам покажет, где могилы.

Мистер Хо вышел из комнаты подчеркнуто — слегка обидевшись, я полагаю, — а пленник аккуратно сложил пластиковый дождевик, вежливо кивнул всей компании и затрусил следом.

Надеюсь, когда на небесной «фруктовой машинке» выпадут три моих апельсина, я приму джекпот смертности с таким же достоинством.

— До свиданья, Чарли-дорогуша, — сказала Иоанна. — Осторожнее веди машину.

— Удачи, Маккабрей, — угрюмо вымолвила комендантша.

— Да. — Вот и все, что я сказал в ответ.

Должен сказать: чаек я одобряю. Большинство мелких преступников в наши дни так паршиво работает — вы согласны? — чайки же, меж тем, преданы своему делу, как инспекторы дорожного движения, и на избранной стезе гораздо жизнерадостнее. Они (чайки) собираются в сером свете зари, орут друг другу похабные шуточки и чуть не визжат от наглого хохота, поднимая с постелей таких сонь, как вы и я, а потом, уговорившись, чем займутся сегодня, улетают прочь — да и летать у них выходит здорово, не тратят ни одного лишнего эрга энергии, — улетают побираться, красть, кромсать и, в общем и целом, заполнять свои ниши в экосистеме. В обед, когда мы жуем свой первый бренди с содовой за день, они вновь слетаются на какое-нибудь поле попросторнее — животы по такому случаю набиты — и стоят на нем в молчании, благоразумно переваривая и бездельничая, пока не настанет время для следующего червячка-другого (у обыкновенных речных) или аппетитной дохлой собачки (у больших морских мерзавцев). Как изумительно вдохновляет наблюдение за их курбетами и виражами в кильватере парома, пока они дожидаются, когда же наконец эти идиоты приобретут фирменный сэндвич «Британских железных дорог» и швырнут его за борт в омерзении, отведав лишь кусочек! Воплощенная поэзия движенья!

Когда весь мир и я с ним вместе были молоды, и люди еще сознавали собственное положение в жизни, чайками считалось то, что случается в море, а к берегу пристает лишь время от времени, дабы нагадить вам на славную новую панамку только затем, чтобы Нянюшка вас хорошенько отчитала. Теперь их видишь повсюду: они совершают налеты на мусорные баки и выстраиваются в очереди к заведениям, торгующим рыбой с жареной картошкой, а вовсе не плещутся в своих красивых нефтяных пятнах и не жрут прекрасные свежезагрязненные селедочные потроха.

Вот и теперь разнообразные чайки, собравшиеся у подножия ДРЕВНЕГО ФОРТА, ничуть не воплощали собой поэзию движенья, да и, в общем, не бездельничали и, подобно избалованным малышам, не орали, как и полагается чайкам. Точнее будет сказать — они ждали. Ждали, кучкуясь вокруг узла старой ветоши. Когда я подъехал ближе, все они угрюмейшим макаром взмыли в воздух — за исключением Большой Морской (Larus Marinus), здоровенной, как гусь в Михайлов день[87], оставшейся сидеть на помянутом узле. Роясь в нем. Я перешел на бег. Клюв чайки вынырнул из лица тряпичного человека и всосал в себя нечто белое и блестящее, с чего свисали алые ленточки. Птица одарила меня убийственным взглядом ока с желтым кантом, затем кичливо захлопала крыльями прочь. Мне было нечем в нее кинуть.

Закончив тошнить, я перевернул тряпичного человека лицом вниз и побежал по заболоченному откосу к дороге. Мне, разумеется, следовало по инструкции обыскать его, но, сказать вам правду, меня переполнял ужас от мысли, что он может быть еще жив. На ваш слух это может прозвучать странно, но ведь вас там не было, правда? Свою машину, само собой, я оставил в нескольких милях оттуда, а до реперной точки, ДРЕВНЕГО ФОРТА и тряпичного человека шел по болотам пешком. Теперь я остановил проходящую машину и с немалым трудом убедил пропитавшегося телевидением водителя, что нет, он не попал в программу «Скрытой камерой» и нет, я не Роберт Морли[88]; лишь после этого он неохотно признал существование взаправду умирающего или уже мертвого человека и необходимость доставить меня к ближайшему телефону. Из которого я и позвонил секретарше Блюхера и сообщил ей все «ноости», годные к публикации.

— Ждите там, — распорядилась она. Поскольку у меня еще оставалось полтора сэндвича и одна почти полная карманная фляжка, я преклонился пред ее желаниями. Ночь преклонилась тоже. Сто лет и одну почти полную фляжку спустя из сумрака с ревом вылетел коктоподобный полисмен на мотоцикле[89], а еще через несколько мгновений за ним последовали «фургон плохих новостей» (это означает полицейскую машину, «ипокрит лектёр»[90]) и карета «скорой помощи». Я проводил их всех к ДРЕВНЕМУ ФОРТУ, «ан-рут»[91] по нескольку раз попереломав себе каждую ногу. Также случилось несколько мелких перебранок: когда сержант выбранил меня за то, что я перевернул тряпичного малого лицом вниз, «тем самым, вероятно, уничтожив улики». Я пояснил, что некие наши пернатые друзья занимались уничтожением улик с большей эффективностью. Он не верил мне, пока беднягу снова не перевернули на спину, по свершении чего лихого и бесстрашного моторизованного фараона стошнило прямо на сержантовы новенькие ботинки, и началась новая перебранка, коя, совместившись с горькой дискуссией санитаров насчет сверхурочных, забила в небосвод, аки в набат. На мой взгляд, все это выглядело несколько омерзительно.

— Троцкистская свинья!

— Они стоили мне целых девятнадцать фунтов девяносто пять только на прошлой неделе!

— С такой работой и дома, к черту, не бываешь, а? — Грязный маоистский ревизионист!

— С таким заработком я должен позволять себе такую обувь.

— Профсоюз по карманам у тебя шарится, а?

— Они должны выглядеть мокрыми и потертыми, а посмотри теперь на эти гондоны!

— Ну, по крайней мере, в карманы боссам я не лезу, могу прямо заявить…

— Наскипидарить их чуточку — и будут как новые…

— Нет, товарищ, не в карманы боссам ты залезаешь…

— Это меня ты подхалимом зовешь, братишка?

Я уполз прочь, бормоча под нос «батюшки, ох батюшки» и размышляя о диалектическом материализме и Величии Закона. Оказалось, я не ошибся: я действительно оставил почти половину сэндвича в телефонной будке. Мне пришло в голову снова протелефонировать Блюхеру — в надежде застать его на сей раз лично. Его все это не развлекло ни в малейшей степени. Обыскал ли я человека? Почему нет? Он умер? Что я имею в виду — не уверен? Почему я не рядом с ним и не не свожу глаз с малейшего движения малейшего легавого? Я уже ощутил себя Макбетом в Акте II, сцене 2, где его супруга произносит: «Безвольный! Дай же мне кинжалы»[92], когда дверь будки — или киоска — распахнулась и сержант потребовал доложить, с кем это я беседую по телефону.

— Сладеньких обнимабельных сновиденчиков тебе, мой масюпусенький пухлопопичек, — произнес я в трубку и с достоинством повесил ее, после чего обратился ликом к стражу порядка и воздел скобу ледяных бровей. (Я никому не уступлю в деле воздевания бровей; ибо меня этому учил мой папенька самолично, а он мог защищать в воздевании бровей честь Великобритании, не будь столь заносчив.) Сержант несколько пресмыкнулся, как пресмыкался и я под бичом Блюхерова голоса Снежной королевы. Это сержантово пресмыкательство дало мне минуту поразмыслить, какое давление мог приложить Блюхер — и к кому, — а также чем я должен, по его мнению, заняться — или стать.

Когда необходимое поспешное путешествие в мертвецкую свершилось, мы все стали лагерем в околотке столицы этого графства — не могу вспомнить название, но всегда буду вспоминать ее как Чертокульвик, — где мне понадавали огромных кружек чая, и я познакомился с уголовным инспектором, положительно пучившимся от прозорливости и хорошо разыгрываемого дружелюбия. Он задавал мне лишь самые естественные и очевидные вопросы, а затем любезно сообщил, что мне забронирована комната в том из местных подворий, что почище, куда меня и сопроводит подведомственный ему детектив-сержант. О да, и откуда он же и заберет меня завтра утром, дабы мы вновь встретились в мертвецкой.

— Похоже, это дело его не сильно заинтересовало, а? — как бы между прочим осведомился я у сержанта, когда этот последний декантировал меня перед строением, которое, видимо, я должен называть местным отелем.

— А чего — старый бродяга, делов-то, — ответствовал сержант.

— А, — промолвил я.

Ужин, разумеется, «не подавали», ибо уже вполне пробило восемь, однако озлобленная ведьма — после того, как я уплатил ей немалую мзду, — приготовила мне чашку супа и нечто под названием «яишня-со-тчиной». Суп оказался нехорош, но хозяйка, по крайней мере, любезно вытрясла его из пакетика перед тем, как заливать теплой водой. А «яишню-со-тчиной» я предпочитаю не обсуждать.

Тщетно будет делать вид, что спал я качественно.

Когда у вас забита кухонная раковина и нужно вызывать сантехника, потому что и она, и ваша кухарка исторгают угрожающие шумы, он — сантехник — откручивает такую штукенцию под дном ее — раковины, — изумительно уместно именуемую «сифонной ловушкой», и с торжеством демонстрирует вам массу донных отложений, им оттуда освобожденных; гордость, кою он при этом являет, сравнима с гордостью молодой мамаши, предъявляющей для осмотра злонамеренный расплющенный помидор, уверяя вас, что это и есть ее чадо. Сей огромный сальный ком мерзости (я, разумеется, имею в виду закупорку раковины, а не ошибку семейного планирования) оказывается плотно свалявшимся клубком овощных очистков, лобковых волос и безымянного серого жирового вещества.

Я здесь пытаюсь описать не что иное, как состояние обессиленного мозга Маккабрея на его — моем — обратном пути в Тренировочный Колледж, или на Командный Пост, или куда там еще.

— А, Маккабрей, — хмуро проворчала комендантша.

— Чарли, дорогуша! — вскричала Иоанна.

— Пить? — пробормотал я, оседая в кресло.

— Пить! — рассеянно рявкнула Иоанна. Комендантша подскочила к буфету выпивки и смешала мне напиток с поразительным проворством и довольно-таки чрезмерным количеством содовой. Я отложил «поразительное проворство» в загашник своего сознания, куда складываю то, над чем должен подумать, когда достаточно окрепну. Виски с с. после этого я заложил на хранение в наиболее конфиденциальный сектор Маккабреевой системы и попросил еще.

— Так ты, значит, нашел его, Чарли-дорогуша?

— Да. — В моем мозгу заерзала мысль. — Откуда ты знаешь?

(Я, как вы помните, не телефонировал никому, кроме полковника Блюхера.)

— Просто догадалась, дорогуша. К тому же, ты бы так быстро не вернулся, если бы до сих пор его искал, правда?

«Бойко, — горько подумалось мне. — Бойко, бойко». Мне часто думаются такие слова, как «бойко, бойко», после того, чтó мне сказали женщины; уверен, я в этом не одинок.

— А как ты сам, Чарли? Надеюсь, это не стало для тебя кошмарным переживанием?

— Отнюдь, — горько ответил я. — Изумительная встряска. Хороша, как неделя на взморье. Стимулирует. Освежает. — Я еще чуточку пополоскал горлом.

— Так скорей же расскажи нам об этом, — промурлыкала Иоанна, когда все шумы стихли. Я рассказал ей об этом почти все. От А до, скажем, Щ — выпустив Ъ, вы понимаете.

— И ты, конечно, записал номер прекрасной, новой и свежей десятифунтовой банкноты, Чарли?

— Естественно, — сказал я.

В меня вперились два панических взора.

— Но только, — самодовольно добавил я, — на скрижалях своей памяти.

Атмосферу загрязнили два выхлопа панического женского дыхания. Я вздернул бровь той разновидности, кою вздергивала моя маменька, если приходские священники на заутрене проповедовали сомнительные догматы. Пока я притворялся, что обшариваю закоулки памяти, дамы на меня выжидательно пялились; затем комендантша поняла намек и снова наполнила мой стакан. Серийный номер купюры я преподнес им в подарочной упаковке. Они его записали, после чего комендантша подошла к своему письменному столу, немного поиграла с дурацкими секретными ящичками (послушайте, в бюро довольно ограниченное количество мест, где может таиться секретный ящичек, — спросите любого антиквара), после чего извлекла тоненькую книжицу. Они сравнили номер, сообщенный мной, с той чепухой, что содержалась в книжице, и на лицах у них напечатлелись злость, суровость и беспокойство — именно в таком порядке: после чего я окончательно утратил терпение и поднялся на ноги. Игры в Секретную Службу скучны, даже когда в них играют мужчины.

— А теперь баиньки, — сказал я. — Устал, изволите ли видеть. Нужно в постельку.

— Нет, Чарли-дорогуша.

— Э?

— Я имею в виду, что тебе надо в Китай, а не в постельку.

Я даже не стал и пытаться переваривать эту белиберду.

— Чушь! — по-мужски вскричал я, вылетая из комнаты и на ходу сметая графин виски. Но далеко я его не умёл — Иоанна призвала меня назад тоном хозяйским и довольно не подобающим молодой жене.

— Тебе в Китае понравится, Чарли.

— Ничего, к дьяволу, подобного — там кинут на меня один взгляд и отправят на политическое перевоспитание в какой-нибудь Хунаньский колхоз. Уж я-то знаю.

— Так ведь нет же, дорогуша, я не имела в виду Красный Китай — пока, во всяком случае. Вообще-то, скорее, в Макао. Там независимость, или Португалия, или еще что-то — но это, наверное, одно и то же. Знаменитый центр игорного бизнеса, ты его полюбишь.

— Нет, — твердо сказал я.

— Полетишь первым классом на «джамбо». С баром.

— Нет, — сказал я, но она уже понимала, что я слабну.

— Апартаменты в лучшем отеле и толстые субсидии на игру. Скажем, тысяча.

— Долларов или фунтов?

— Фунтов.

— О, очень хорошо. Но сначала мне нужно в постель.

— ОК. Фактически — сладснов.

— Жаль, что не могу пригласить тебя разделить со мною эту брачную лежанку, — чопорно добавил я. — Постель моя — около двух футов шести дюймов в ширину, и в комнате столько электронных жучков, что хватит на эпидемию.

— Ага, — крайне смутно ответила она.

С получением подорожных я не стал задерживаться — даже для того, чтобы потерять свою тысячу фунтов за игорными столами достославного Макао; вместо этого запихал все, что у меня было, — ну, почти все, — в чемодан и спустился к стойке портье расплатиться по счету и забронировать билет на ночной рейс. Малый за стойкой — и как это все они ухитряются выглядеть такими одинаковыми? — сообщил, что у него в сейфе для меня кое-что есть. Будь мне куда бежать, осмелюсь выразиться, я бы — побежал. А так я издал индифферентное «о, а?». Малый за стойкой покрутил сейф и выудил из недр его толстый конверт; корявой рукою он был адресован «Другу бедных», и малый не удосужился снять пришпиленный клочок бумаги, на котором значилось: «Для слишком грузного парня, похожего на еврея, который носит воротничок задом наперед и очень много бухает». Я не гордый, я открыл конверт — в нем содержалась записка: «Уважаемый отец, я сыграл на ваши бабки в кости и сделал пять пасов подряд а потом принял против двух других игроков и мне повезло и я взял только 5 % себе за время и хлопоты и надеюсь что бедные помолятся за вашего покорного…» Помимо записки, конверт содержал неправдоподобный ком наличной валюты всевозможных стран мира. Отели вроде того, где остановился я, само собой, предоставляют круглосуточные банковские услуги, и я приобрел банковский чек на свой выигрыш (и большую часть тысячи фунтов своих карманных денег) и отослал его бедным, как требовала моя совесть. Единственный бедный, которого я в тот момент сумел припомнить, был Ч. Маккабрей, проживающий по Аппер-Брук-стрит, Лондон, Дабль-Ю-1. Всегда буду вспоминать того славного американца — единственного честного человека, которого я встречал в жизни.

Безболезненная добыча суммы, эквивалентной еще одному офорту Рембрандта для альбома, сберегаемого на черный день, всегда производит успокоительное действие на мои нервные окончания, но еще задолго до того, как такси вывалило меня у аэропорта, я вибрировал вновь. Это не обязательно плохо; окажись я способен на дерзкую личину, меня тут же задержали бы как явного злоумышленника, но поскольку меня всего корежило от ужаса, ребятки с таможни и громилы службы безопасности лишь отмахнулись от меня: явный случай пляски Святого Витта или болезни Паркинсона, хорошо известных профессиональных заболеваний среди секретарей курий.

Все колотилось весело, аки свадебный колокол, до последнего отрезка путешествия — из Парижа в Нью-Йорк посредством «Эр Франс». Чересчур весело вообще-то, ибо к тому времени я несколько назюзюкался — обедать-то надо, сами понимаете, а на обед у меня было несколько перемен шотландского виски, — и по пути в уборную, иначе туалет, присаживался, довольно непредумышленно, на колени нескольким попутчикам. Реакции их варьировались от «У-у, какой дерзкий» через «Ach, du lieber Augustine»[106] до «Pas gentil, да!»[107], хотя один бесстрастный китайский джентльмен проигнорировал меня совершенно, сделав вид, что колени его абсолютно свободны от каких бы то ни было Маккабреев. Запершись наконец в сортире — иначе дальняке, — я обнаружил, что не вооружился пассатижами, необходимыми для пассатирования смотрового лючка.

И я покантовался к своему месту — теперь под пристальным наблюдением стюардессы. Когда же она подошла поинтересоваться моим самочувствием, я уже решил прибегнуть к уловке: скажу ей, что у меня заело «молнию» на брюках, и потому ей следует добыть мне пассатижи, дабы я освободил Маккабрейскую сливную систему. Увы, мой обычно беглый французский бежал меня совершенно — послушайте, вот вы способны вспомнить, как по-французски будет «пассатижи», если назюзюкались? — потому пришлось прибегать к определенной доле языка жестов: я энергично указывал на свою ширинку, одновременно горланя слово «пассатижи» снова и снова. Английский стюардессы был несколько лучше моего французского.

— «Пюссать» жё пёнимэр, — рассудительно произнесла она. — Нё штёэсь этё «ижэр», ёэ?

— «Пассижэр», пассажировать! — необузданно вскричал я. — Это — да, это как «дирижёр», «кондюктёр», только наоборот! — И я еще раз показал на ту область брюк, где размещена моя личная дирижерская палочка страстей. Стюардесса в ликовании всплеснула руками — ее осенило понимание:

— Ах! Тюпэр жё пёнимэйи! Вю хотирэ пэрэдай лё пилёт, наш кондюктёр, штё жёларэ тот душ, котёр женераль де Голль[108], наш дирижёр, юстроилль франсэз насьон, нё так?

— Ох милостивый йисус и чипсы в томатном соусе! — вздохнул я, оседая в кресло. Стюардессу это выражение озадачило: она удалилась и привела с собой другую — полиглота темноватого оттенка и баритонального тенора.

— Аз реку великобританьски справнее онуй, — прорычала новая. — Истолкуй, коли чего испрашиваешь.

Тем не менее, она знала, что такое пассатижи (по-французски это «тэнай», как вам сообщит любой трезвый человек). Пятью минутами спустя опасный порошок уже был безопасно запассатижен за унитаз, а я брал себя в руки на полу уборной.

— Возьми себя в руки, — строго выговаривал я себе. — Ты должен не возбуждать подозрений. Ты не можешь позволить себе размещение на какой-нибудь иноземной киче с часовым механизмом на кварцевом распаде, уютно расположившемся рядом с твоими «ваз деференс»[109]. Роль поскромнее — вот что ты должен играть.

Потому я прогулялся по проходу до своего места, небрежно поигрывая пассатижами и насвистывая невозмутимый пассаж из «Кози Фан Тутти»[110], — после того как искусно оставил ширинку раззявленной, дабы поощрить наблюдателей к пониманию цели моей миссии. Полагаю, ни один более не удостоил меня ни взглядом.

Все продолжало идти изумительно гладко, и совсем, совсем скоро я уже оказался в дивном Чикаго — ощущая себя ничуть не хуже, чем в начале путешествия. (Подозреваю, что хваленый «синдром сбоя биологических часов» — не что иное, как обычное похмелье коммерции. Мне определенно было не гаже, нежели обычно можно ожидать в такое время суток.)

Ветреность Чикаго[111] сугубо преувеличена: я сам намного ветренее. По пути в отель я напрягал зрение сквозь окна такси, тщась хоть краем глаза поймать каких-нибудь гангстеров за пришиванием грязных продажных «светофоров» «кочергой», либо за «базаром» со своими «марухами» при помощи «апельсинов», но никто не соблаговолил. Когда я пожаловался на это таксисту, он лишь смачно хмыкнул.

— Никсон у нас уже есть, — бросил он через плечо. — Кому теперь нужен Капоне?

Я сделал вид, что понял: о Капоне я, само собой, слыхал — за ним останется место в истории, не так ли?

Отель мой на самом деле был тем же, в котором я останавливаюсь по всему миру, только чуть повыше остальных. Никогда не заменят они ни «Клариджа», ни «Коннота»[112], а тем паче — двухэтажные апартаменты пентхауса в «Бристоле» (это Париж, Франция), однако, по крайней мере, в этих новых вы всегда знаете, на что записываетесь. Вам точно известны размер и пружинистость кровати, вы наверняка знаете, каким окажется обслуживание в номерах, если вам удастся заставить их снять трубку, — и вы достаточно учены, чтобы не оставлять обувь в коридоре за дверью.

Я навестил сортир — иначе туалет — а кто б на моем месте пренебрег? — и обнаружил, что фаянсовый урыльник защищен обычной полосой «санированной» бумаги. (Это призвано заверить американцев, что садиться безопасно, ибо американцы, как всем хорошо известно, трепещут перед микробами. Гостиничное руководство обожает сие средство за «рентабельность»: обмотать приемное устройство бумагой и дунуть в него аэрозолем — гораздо быстрее, чем на деле его почистить. Это не обманывает только арабов: они на сиденье становятся.) После чего я принял проворный душ (запрограммированный либо вас ошпаривать, либо замораживать; под ним невозможно находиться долго — снова «рентабельность», изволите ли видеть) и, нацепив свежую тряпицу-другую, проворно подискутировал с собой. И в итоге перед звонком Иоанне я протелефонировал Блюхеру — по причинам, кои вскоре станут вам ясны. Блюхер, похоже, лучился весельем.

— Похоже, вы положительно лучитесь весельем, — кисло произнес я.

— Ну, мистер Маккабрей, сказать вам правду, мне только что позвонил один китайский джентльмен — он не вполне работает на меня, но иногда подкармливает новостями, просто смеху ради, понимаете? — и сказал, что вы сидели у него на коленях примерно сорок минут спустя после вылета из Парижа, Франция.

— Неожиданная воздушная яма. Я отчитал кондюктёра — простите, пилёта — за неуклюжее вождение.

— Воздушная яма на высоте 30 000 футов? Ну да, еще бы. И номер с пассатижами — только не говорите мне, что вы испробовали старый трюк со смотровым лючком за унитазом. Что, правда? Нет, в самом деле?

Если бы я не знал, что чувства юмора за ним не водится, я бы решил, что он подавил смешок.

— Эй, — продолжал он, — а вы попробовали вещество после того, как его изъяли? Иными словами, там ведь действительно может оказаться зубной порошок, а?

— Оно могло им оказаться с самого начала, насколько мне известно.

— Хм? О. Да, разумно. Что ж, я бы вам советовал сейчас позвонить своей старушке и сделать в точности то, что она вам скажет. Кое-кто из наших ребят будет как бы всегда под рукой со свежими подгузниками, но вы их не увидите. И больше не звоните мне, пока не вернетесь в ВБ, если не случится ничего такого, с чем по правде не сможете справиться сами. ОК?

— Вы имеете в виду — вроде смерти?

— Ох, господи, нет, — серьезно ответил он. — Если ненароком умрете, звонить нам не нужно ни под каким видом: нам придется вас денонсировать, таково основное правило, верно?

— Верно, — подтвердил я с равной серьезностью. После чего сказал: — Я полагаю, вам не хотелось бы сообщать мне, в чем вообще дело?

— Верно, — ответил он. Я повесил трубку. И позвонил Иоанне.

— Дорогушечка! — возопила она, когда я доложил ей новости. — Чудненько! Теперь посиди у телефончика со стаканчиком, я к тебе кого-нибудь пришлю.

— Тебе известно, сколько тут времени? — возмущенно провякал я.

— Я знаю, сколько времени тут, Чарли; а какое время у вас в Чикаго?

— Время ужина, — прорычал я, ибо лисица спартанского мальчика неумолимо глодала мои жизненно важные органы.

— Что ж, тогда посиди с двумя стаканчиками, дорогуша. Тот, кто тебя навестит, угостит тебя великолепным ужином, обещаю.

— Ох, ну так и быть, — сказал я, как частенько говаривал и прежде. Еще один бунт подавлен, еще один форпост сдался. Зачем нации платят такие огромные жалованья генералам, если женщинам эта работа удается гораздо лучше — и без всяких армий? Я решился на чистку зубов — ну и на стаканчик, само собой, одно не заменит другого.

— Почему, почему, ну почему Маккабрей? — спрашивал я себя, полируя оставшиеся дентикулы (инициалы мои вообще-то Г. С. Ч. Маккабрей, но что уж там, что уж там), — за что ты сносишь эти стрелы и каменья[113]?

Ответ был прост, ибо вопрос ставился лишь риторически: либо сносить эти стрелы и каменья, либо потерять свою долю в обмене жизнь-на-смерть, о котором мы уговорились с Блюхером. У меня не имеется особых возражений против смерти как таковой — она уплачивает по всем счетам и перекладывает на чужие плечи необходимость прятать порнограммы, незаконное оружие, уличающие письма: все это теряет в важности, когда на вас сверху вываливают шесть футов грязи. С другой стороны — я отчетливо помню, как сурово говорил «с другой стороны» своей зубной щетке, ее прополаскивая, — с другой стороны, вишь-ли, смерти в данный момент я не жаждую. Перво-наперво, на меня пока не снизошла господня благодать, а если говорить по существу — я весь пылал жаждой мести вероломной Иоанне, сыгравшей со мною такую кошмарную шалость с имплантатом капсулы кварцевого распада. (В аэроплане я уже собирался просить стюардессу прислушаться к моим «везикулэ семиналес»[114] и сообщить, не слышит ли она какого-нибудь тиканья, но меня снова подвело владение французским. Как бы там ни было, она, возможно, все равно расценила бы просьбу как очень странную.)

«Хей-хо!» — подумал я и быстренько порысил в гостиничную аптеку, где совершил покупку-другую. Не думаю, что когда-либо раньше у них спрашивали полкило детской присыпки. Кроме того, я приобрел конвертов покрепче и марок. Много марок. Краткое путешествие обратно в номер, еще одно — в почтовое отделение, и вскоре я уже развалился в кресле, а мои синдромы реактивного отставания прекрасно реагировали на лекарство, которым я их поил, хоть голод мой и оставался неутоленным. Только такой железный человек, как я, мог выстоять противу соблазна позвонить и заказать сэндвич-два, но я вверился Иоанне: если она говорит, что в недалеком будущем я съем хороший ужин, то недалекое будущее и есть то, где я упомянутый ужин съем.

Не сказать чтобы я не испытывал ни ёрза трепидации в ожидании принимающей стороны. К тому времени, когда блямкнули в дверь, я уже разложил в уме шансы: семь к трем говорили, что это будет мафиозо с набивными плечами, который «обшмонает» меня прежде, чем угощать «спагетти кои вонголе»[115] плюс прожаренными маленькими «дзуккини»[116] с неощипанными цветочками и кучами жареных «пиперони»[117] на гарнир; однако десять к семи утверждали, что явится изящная садистка, которая обшмонает меня лишь глазами, после чего заставит пригласить себя в «Сарди»[118] или куда-нибудь вроде, и там потребует заказать фазана под стеклом — самую тоскливую бакалею на свете.

Я оказался не прав — далеко не впервые. Ибо когда я ответил на блямканье, в номер ко мне просочился не кто иной, как дородный китайский джентльмен, на чьих коленях я некоторое время гнездился в «Боинге 747».

— Харроу, — крайне учтиво сказал он. Я взглянул на его галстук:

— Вы наверняка имели в виду Клифтон[119]? О, да, простите, я понимаю — и вам херро. Выпьете?

— Спасибо, нет. Я порагаю, вы городны? Кончайте сидеть.

Я и кончил. Вернее, встал.

— Как оно, Чарли? — вскричал Хамфри, когда меня сопроводили в его со вкусом обставленную святая святых — иначе кабинет — в Посольстве на следующий день.

— Как-оно, как-оно, Хамёныш! — учтиво парировал я. Мы обменялись еще рядом учтивостей, без зазрения употребляя полезную фразу «как оно». Позволяет не думать, изволите ли видеть, а также избавляет человека от рутины припоминания, женат ли собеседник, разведен, моносексуален либо иное. Но что лучше всего — спасает от опасности осведомляться о его родителях. Хамфри, видите ли, — отпрыск довольно древнего ирландского семейства, а это означает, что по крайней мере один из его ближайших и дражайших, закованный в цепи, сидит в подвале, питаясь сухими корками и для развлечения отгрызая головы пробегающим крысам.

Более того: все это «как-онотельство» предоставило Хамфри возможность извлечь из кармана визитную карточку, на которой были аккуратно отпечатаны слова: «ЭТО ПОМЕЩЕНИЕ ПРОСЛУШИВАЕТСЯ». Я энергично закивал — что он, вероятно, воспринял как понимание, но я имел в виду согласие; виновную заведомость, если угодно.

— Выпивать слишком рано, я полагаю? — спросил он, глянув на свои часы.

— Напротив, черт возьми, как бы не слишком поздно, — ответил я, поглядев без нужды на свои. — Вкатывай жизнетворные жидкости без промедления.

Он подошел к буфету, отомкнул его и вытащил два пухлых конверта, которые я ему посылал, сопровождая выемку воздеванием бровей и вопросом:

— Скотч или бурбон?

— Оба, — весело сострил я.

— Жадный подлец, — рассмеялся он, вручая мне оба конверта, за которыми последовал огромный стакан бренди с содовой: фактически, он знал, что именно это мне потребно в такое время суток. (Этих ребят в Разведку берут не за красивые глаза; что бы там ни утверждали изготовители лосьонов после бритья.)

Некоторое время эдак изящно мы вустерировали, безмолвно хихикая при мысли о мрачноскулых ФБР-овцах и суроволобых ЦРУ-шниках, которые в неистовстве рассылают «запросы на слежение, код Оранжевый-5» на таких жемчужин «Клуба Трутней»[124], как Хиха Проссер или Дурик Фунги-Фиппс. (Вообще-то есть надежда, что «Клуб Трутней» они примут за кодовое наименование новой конспиративной квартиры «Фирмы» в Лондоне — и, зная их, мы почти можем быть в этом уверены.)

Пока мы праздно перекидывались этими вустеризмами — а мы оба с ним убежденные кидуны подобными вещами, — он подвинул ко мне по столу блокнот для записей, и я накарябал на нем довольно новостей, чтобы ему щедро воздалось за его доброту. А точнее: я записал все мне известное о том, что, насколько я знал, знал полковник Блюхер, если я выражаюсь ясно, — вместе с парой других клочков информации, которые дали бы Хамфри фору и то, чем можно с полковником поторговаться. С крайним тщанием я отобрал и то, что следует опустить: он бы все равно не поверил, да и в любом случае подобное касалось прежде всего моей собственной безопасности. («Празден, разумен, нечестен; нацелен на выживание», — гласило резюме моей последней школьной характеристики, и я с тех пор не изменился: я вам не бабочка.)

Присосавшись еще разок к воодушевляющему соску с бренди, мы расстались, во множестве передавая дружеские приветы и пожелания Фредди Уиджину и Гонории Глоссоп[125]. Учтиво сопровождая меня к дверям, Хамфри помедлил у заурядного, но, как он без сомнения знал, отлично прослушиваемого торшера и хрипло прошептал:

— Чарли, не верь ни слову старика Маллинера.

Я тихо ахнул, но согласно забормотал, неслышно ухмыляясь.

Мистер Ри ожидал меня на «рандеву», как и обещалось в рекламе, вежливо пялясь в пространство с видом человека, решающего примеры на деление столбиком в уме. Либо планирующего надежный способ убийства супруги. Он предложил мне выпить, но душа к сему предложению у него, очевидно, не лежала, да и мне уж не терпелось перейти к делу, а не лакать пойло. Честно говоря, я бы предпочел носить с собой по улицам скорее бомбу с часовым механизмом ирландского производства, чем пакет с героином. Если там и впрямь был он.

Мы обошли квартал к точке, избранной мистером Ри, — там, как он надеялся, за нами не смогут надзирать глупые и неумелые долдоны из Британской разведки. (Прискорбный день настанет для мира, когда азиатский джентльмен осознает, что западное долдонство есть лишь восточная хитрость на иной манер. Ну, по крайней мере, немалая ее часть.) Мы проскользнули в парадное. Он распахнул вместительный портфель. Я сунул внутрь пухлый конверт. Он уделил мне порцию поклона и долгий немигающий взгляд, после чего вскочил в крупный и вульгарный черный лимузин, вхолостую урчавший мотором у пожарного гидранта под снисходительным взором хорошо оплаченного полисмена. Меня долгий немигающий взгляд мистера Ри не прельстил — подобный взгляд, казалось, рек: «Маккабрей, будет ручше, есри внутри окажется то, что и доржно там оказаться; у нас есть способы заставить вас повизжать». Я помахал на прощанье индифферентной рукой, уверенный, что урчащую в моем желудке кислоту невооруженным глазом не разглядеть. А затем присмотрелся к клочку бумаги, который мистер Ри втиснул мне в ладонь. То не была, как я надеялся, щедрая порция карманных денег: то было нечто лучше, причем — гораздо. Гласил клочок следующее: «СООБЩЕНИЕ ЖЕНЫ НЧ ИМПЛАНТАТ КВАРЦЕВЫМ РАСПАДОМ ПРОСТО ШУТКА ЗПТ НЕ БОЙСЯ ЗПТ ПОЖАЛУЙСТА НЕ СЕРДИСЬ ЛЮБОВЬЮ ХАННА ТЧК КЦ».

— И впрямь ЧК КЦ, — рыкнул я.

Не успел лимузин скрыться с глаз моих, к обочине подкатил еще один — гораздо вульгарнее и чернее, совсем как в книжках с картинками. Я удостоил его лишь кратким и надменным взором, покамест демонстрировал проезжавшим такси привлекающие оные такси жесты. Таксисты, похоже, не понимали моей британской жестикуляции. И вот когда мои страхи уже начали перековываться в честное британское раздражение, я осознал, что из лимузина — второго лимузина, длиннее и вульгарнее, как вы понимаете, — извергаются какие-то по виду респектабельные ребята. Но что за дело мне до них? — и я продолжал повелительно подманивать таксомотор. В этот миг меня и треснули по затылку.

Между тем, вам, кому — простите меня — больше делать нечего, кроме как читать повести об отваге и истинной любви, подобные той, кою я сейчас излагаю, должно быть, не раз доводилось знакомиться со множеством описаний того, что ощущает человек, будучи треснут по завойку. Изумительно расцветают звезды, заливаются щебетом синие птицы, лучезарно взрываются фейерверки и тому подобное. Все это неправда: ни одно из подобных описаний не было составлено теми, кто в действительности перенес такой удар по башке.

Итак — как человек, который в свое время получил не один и не два, а несколько подобных трусливых колотушек, я с полным правом могу зафиксировать результирующие явления в такой научной форме, коя может быть принята для публикации любым серьезным медицинским журналом.

(A) Получатель испытывает отчетливое ощущение тумака в задней части своей тыквы или черепа. Переживается мгновенная вспышка страданий.

(Б) Сие побуждает новичка произнести «Хрррыг!» либо сходные по значению слова, в зависимости от этнической принадлежности. Опытный же субъект, уже знакомый с тумаками, падает без лишних слов, дабы не получить следующего.

(B) После чего получатель проваливается в безмятежный сон, где сновидений меньше, чем за всю его половозрелую жизнь.

(Г) С неохотой он возвращается в себя и обнаруживает, что инфицирован сокрушительной головной болью и неодолимой жаждой. Более того: он окружен крупными некрасивыми мужчинами, созерцающими его пробуждение с хладом во взорах, ибо в данный момент они поглощены игрой, называемой «пинокль на троих». Получатель засыпает вновь. Теперь сон весьма прерывист.

(Д) Его снова будят — на сей раз это делает грубый некрасивый мужчина и настолько неучтивым образом, что я не могу описать его в повествовании, предназначенном для семейного чтения.

(Е) Посему, исполнившись негодования, желчи, злости и т. д., получатель метит смертельным выпадом карате в своего мучителя, не осознавая, насколько обессиливают последствия удара по кумполу, начисленного ему профессионально. С. В. К. пролетает в нескольких вялых дюймах от цели. Некрасивый малый даже не улыбается: он лупит лопатообразной ладонью пациенту по сусалам — вперед и назад, вдоль и поперек. В Бруклине, насколько я понимаю, это передается буквосочетанием «хло́пушки-хоп, шмяк, бац».

(Ё) Горько зарыдав от стыда и ярости, получатель валится на ковер. Некрасивый малый сострадательно подымает его на ноги, прихватив за клок волос.

Все вышеописанное произошло со мной в означенном порядке, и в доказательство могу предъявить парочку неврозов. Меня доставили в уборную, иначе туалет — нет, погодите, в США это называется «ванной» — и позволили стошнить, умыться и, как выражалась моя бабушка, «оправить вуальку». (В завещании я отписал свою коллекцию эвфемизмов Национальному тресту[126].)

Мне стало несколько получше, однако негодование мое не ослабло ни на йоту. Меня заверяли, что многие приемлют затрещины по барабану с невозмутимостью. Кое-кто, осмелюсь сказать, положительно рад эдаким карамболям, полагая их незаменимым средством медитации; иные упрекают себя за то, что недостаточно любили своих собратьев. Я таким никогда не был. Получение зуботычин и колотушек неизменно наполняет меня довольно иррациональным раздражением. Нам, тучным трусам, едва перевалившим за середину жизни, осталось крайне мало недорогих развлечений: яростное негодование — при условии, что кровяное давление у вас не хуже 120/80, — равно дешево и приносит удовлетворение.

Стало быть, перед вами возник разъяренный и неумолимый Маккабрей, коего физиономия утерта, а брюки подтянуты крупными некрасивыми мужчинами, и коего полувнесли в затемненную комнату и вывалили в изумительно удобное кресло. Он — я — смутно и роскошно поярился минуту или две, пока сон не подкрался к нему — мне — черной пантерой и не вонзил свои милостивые клыки в то, что осталось от Маккабреева мозга. Воспоследовали любопытно восхитительные сны с участием перезрелых школьниц — довольно неподходящие для сих целомудренных страниц. (Часто отмечалось, что мужчины перед лицом неминуемой смерти на поле битвы или даже на самой виселице истово ищут утешения в половом акте. То же применимо и к похмелью обыкновенному: сырое яйцо, взбитое с «табаско» или вустерским соусом, — полезное плацебо для похмельного новичка; пинта выдохшегося теплого эля — особое рвотное средство, живая или мертвая вода для обладателей чугунных желудков; а парочка крупных бренди отличает закаленного пьянчугу, которому известно, что для скорейшего возвращения к человечеству ему потребно проверенное и надежное средство. Можете, однако, рассчитывать, что единственное королевское средство, коего достойны мы, люди железные, — это энергичные пять минут того, что Джок невоспитанно называет «трахогузкой». Положительно гарантирует очистку даже самого инвазированного мозга от паутины; ни один дом не должен обходиться без этого средства. Попробуйте завтра же. Не стану делать вид, что его можно приобрести у почтенных аптекарей, но отдел записи актов гражданского состояния вы найдете в большинстве крупных населенных пунктов. Я отвлекся, я знаю, но с пользой: одни эти мои слова стоят тех денег, что вы уплатили за входной билет.)

Те любопытно восхитительные сны, о которых я говорю, внезапно оборвались потопом ослепительного света и парой-другой мягких встрясок за плечо. Я размежил неохотные веки, приподнялся и сел, обратив свой взгляд сначала на плечетрясца, который оказался самым маленьким и толстым из моих некрасивых гонителей. Выглядел он несчастным. Я грозно пожрал его глазами, затем обозрел свой фронт и за акром стола из черного стекла засек мерцание извиняющихся лицевых черт. Когда взор мой сфокусировался, в извиняющихся чертах я признал полковника Блюхера.

— Эй, мистер Маккабрей, с вами все хорошо? — спросил он, вроде бы — с тревогой.

— Гррр, — проворчал я, ибо ни «да», ни «нет», похоже, истинному положению не отвечали.

— Послушайте, мистер Маккабрей, мне в самом деле очень, очень жаль, что вас как бы, э-э, немножечко тряхнули…

— Гррр, — подчеркнул я, на сей раз влив в это слово побольше яда.

— …но, видите ли, мне нужно было убрать вас с улицы — и побыстрее, к тому же, следовало удостовериться, что на сторонний взгляд это выглядит не так, словно вас забирают друзья, а в данной части города квалифицированных помощников у меня нет, и я полагаю, что эти деятели, э-э, как бы получили распоряжения из вторых рук, а они, ну, в общем, враждебностно-ситуационно-ориентированы…

— Еще раз?

— …ориентированы на враждебную ситуацию, и, можно сказать, когда такие парни берут кого-нибудь, они берут его по-настоящему крепко, хм?

— Вы хотите сказать, полковник, что эти люди превысили свои полномочия?

— Ну-у, да, я бы так сказал.

— И вы, разумеется, устроите им нагоняй?

— О да, полагаю, что и устрою. Эй, Элмер… — Это относилось к некрасивому малому рядом с моим креслом. — Элмер, не сходить ли тебе и не найти ли что-нибудь пожевать?

Когда Элмер отвернулся к двери, я встал на ноги и мерзким скрипучим голосом, который выработал у себя много лет назад, служа адъютантом в Гвардии, проскрежетал слово:

— Элмер?

Он развернулся по часовой стрелке, тем самым встречая мой хук слева в печень и даже помогая ему. Как же тот впитался — еще как! Мы все слыхали о чудодейственных ударах, что «пролетают не больше четырех дюймов», не так ли? Так вот — данный удар пролетел, должно быть, дюймов двадцать и подкреплен был 180 фунтами Маккабрейской мускулатуры, жира и ненависти, приведшей все это в совокупное движение. Некрасивый малый издал «Урррггххх» или нечто удивительно на то похожее, и сложился, как плохо сделанные жалюзи. (Джок, изволите ли видеть, давно посоветовал мне, что «когда засаживаете хрюнделю в брюхо, не думайте ни о брюхе, ни о брюшной стенке: лупите сразу так, чтобы достать его хребет — спереди; ясно?» Джок в таких вещах петрит, сами понимаете.)

Блюхер, я полагаю, нажал звонок, ибо вошли двое других некрасивых мужчин и по мановению Блюхерова мизинчика выволокли своего поверженного соратника, пока тот не испортил ковер безвозвратно.

Я снова опустился в кресло, ощущая в себе несколько больше гармонии с бесконечностью. Блюхер не выразил ни одобрения, ни легкого упрека хотя, как мне почудилось, уголок его рта дернулся — у кого-нибудь другого такая гримаска сошла бы за веселье.

— Ну что ж — на чем мы остановились? — уютно поинтересовался я.

Блюхер любезно всплеснул руками, указывая, что весь обратился в слух и готов предоставить его мне безоговорочно. Я оглядел кабинет — явно не Блюхеров, но позаимствованный у какого-то мидасообразного предпринимателя, ибо все стены здесь были заляпаны дорогостоящей до чрезвычайности графикой Мунка, Брака, Пикассо, Леже и подобных им ребят — за пределами любых алчных мечтаний, если вам подобное нравится; определенно за пределами Блюхерова жалованья и Ведомости канцелярского оборудования его Агентства. Тем не менее, в Вашингтоне почти все помещения прослушиваются, это общеизвестно, не так ли? Я пустил второй тяжелый пакет порошка по замерзшему черному озеру его стола; пакет приземлился на колени Блюхеру, искупительно бумкнув, за чем сразу же последовал мужественный кряк неудовольствия от самого полковника.

— Я готов рассказать все, — пробормотал я, — но не в этих стенах. Я нацелен на выживание, изволите ли видеть, и в доказательство сего у меня имеется свидетельство моего старого директора школы. Давайте прогуляемся — чуточка свежего воздуха будет чертовски нам полезна.

Он посмотрел на меня безразлично, что, само собой, означало одно: он думает яростно. Я почти слышал, как потрескивают и пощелкивают его синапсы, точно питательные хлопья на завтрак. «Окажется ли ложь, которую мои парни могли бы выбить из него, ценнее той полуправды, которую он готов выдать?» — такой вопрос он явно скормил своему стриженному ежиком кочану. Полковник пришел к верному решению — в конце концов, этим ребятам платят за приходы к решениям, они вроде тех, кто «собирает морской укроп — ужасное занятье»[127].

— А ведь это великолепная мысль, Чарли! — ответил он. — Поехали.

В приемной двое некрасивых малых покрупнее по-прежнему играли в пинокль, но уже на двоих, поскольку из открытой двери уборной — иначе ванной — доносились ритмичные «урргх, урргх» Элмера. Я помедлил возле столика и откашлялся. Ни один игрок не повернул ко мне головы.

— Передайте Элмеру, — сказал я голосом избалованного гонорарами терапевта, — что ему следует делать зарядку и меньше пить. Крепкое в нем одно — его печень.

Один некрасивый малый не отрывал глаз от карт (и кто мог бы его упрекнуть, ибо даже одного назойливого взгляда в его карты хватило бы, чтобы подсказать ему: последней дамы довольно для сбора того, что игрокам в пинокль известно как «круглый дом»), но другой медленно перевел на меня взгляд и как мог разыграл убедительнейшего и хладнокровнейшего Эдварда Г. Робинсона[128] — предполагается, что такой взгляд напомнит вам о «волынах», цементных бушлатах и тротуарных плитах, сброшенных в Потомак с вашими лодыжками, прикованными к ним. Я, правда, видел, как такие взгляды исполнялись и получше.

— Что ж, покедова, ребятки, — сказал я, любезно воспользовавшись их диалектом. Никто из игроков в пинокль не отозвался, но Элмер сказал «уррргх» из своей уборной — иначе ванной.

Вашингтонский способ дышать свежим воздухом — поймать такси с кондиционером. Это я и сделал. И сел в первое попавшееся, что вызвало досадливый взгляд Блюхера. Что ж, очевидно, он счел, что я чересчур не вполне умен, если сажусь в первый же таксомотор; у него на содержании находился второй, именно поэтому, изволите ли видеть, я сел в первый. Господи, как же сообразителен я тогда был — а миновал едва ли год!

Таксист сощурился на нас из своей маленькой воздушно-кондиционированной утробы армированного стекла и стальной сетки (поскольку удары по голове — производственный риск, который недолюбливают даже таксисты) и учтиво осведомился, каким образом он сможет заработать себе удовольствие, оказав нам услугу. Вообще-то на самом деле он спросил «ну?», однако сразу было ясно, что это «ну» крайне воспитанно.

— Просто повозите нас по достопримечательностям, ОК? — сказал Блюхер. — Ну, сами знаете — могила Гранта[129], такие вот места?

— И в Национальную галерею[130], пожалуйста, — вставил я. — На самом деле сначала — в Национальную галерею. А, и если можно, остановитесь у какой-нибудь лавки, где можно купить переносной светильник.

— Он имеет в виду что-нибудь вроде фонарика в чем-нибудь вроде аптеки, — пояснил Блюхер.

Таксист даже не пожал плечами — он возит идиотов целыми днями, мы и фигурировать не будем в тех изможденных воспоминаниях, коими он наградит вечером супругу, когда та примется омывать его трудовые мозоли.

— Не будете ли вы любезны начать изложение? — спросил меня Блюхер. Я бросил на него взгляд, исполненный опаски и трусости, мигнув затылку таксиста. — …За каким чертом вам понадобилось в Национальную галерею, хм?

Я начал ощущать, что несколько овладел ситуацией: я могу ежиться в первых рядах, но дайте мне за что ухватиться — и я счастлив в ведущей роли.

— Во-первых, — ответил я, — я желаю там побывать. Во-вторых, я искренне желаю промыть себе глаза хорошей живописью после этой жуткой графики у вас в кабинете. В-третьих, НГ, этот «дворец услады величавый»[131], — вероятно, самая непрослушиваемая постройка в сем прекрасном городе. В-четвертых, у меня назначено давнишнее рандеву с малым по имени Джорджо дель Кастельфранко, чьей картины, размещенной в вышеозначенной галерее, я как домогаюсь, так и ее подозреваю. О’кэй?

— Само собой, — ответил он с полицейским простодушием. — Вы имеете в виду того паренька, что был учеником Беллини в Венеции? Примерно когда Колумб открыл Америку? Хм? Которого мы, придурки, тут зовем Джорджоне[132]?

— Его самого, — с горечью ответил я. — И можете оставить диалектизмы при себе.

— Елки-палки, да мне очень понравилась ваша статья о нем в «Giornale delle Belle Arte»[133] в прошлом году — вы в ней выставили этого Беренсона чуть ли не клоуном, настоящим Чарли… ох елки, простите, Чарли…

— Все в порядке, — ответил я. — Меня оскорбляли и похуже.

Но все равно я дулся всю дорогу до Национальной галереи и настоял на том, чтобы таксисту заплатить самолично. Тот изучил мои чаевые внимательно и заинтересованно, а потом вернул их мне с видом сугубой благотворительности.

В самóй Галерее я неколебимо прошествовал мимо той миленькой живописи, которую лорд Дювин продавал Крессу, Уайденеру[134] и им подобным в счастливые и безмятежные годы, когда лорд Маккабрей (да-да, мой папа) впаривал пустяшные пастиши мелким европейским монархам, чьи чеки имели столько же веса, сколько их титулы. Я значительно остановился перед Джорджоне и поиграл по нему светильником — сиречь фонариком. Через одно мгновение на меня напрыгнула смотрительница и вырвала инструмент из моей длани, испуская при этом клекот, аки стервятница, кладущая первое в жизни яйцо. Я протянул ей бумажник, раскрытый на моих верительных грамотах историка искусств, и побудил ее продемонстрировать их куратору. Еще через мгновение-другое она вернулась, брызжа извинениями, обращаясь ко мне «доктор Маккабрей» и сообщая, что я могу светить фонариками куда угодно. На все, что мне нравится.

— Благодарю вас, — отвечал я, игнорируя ее эксплицитность. Светильником я светил на ту часть картины и эту, при этом издавая типичные художественно-исторические междометия, вроде «ага», «гм-м» и «ох батюшки»; Блюхер исходил на мочу, переминаясь с ноги на ногу.

— Послушайте, мистер Маккабрей, — наконец не выдержал он. — Вы не могли бы сообщить, что именно ищете? В том смысле, что нам же надо…

Через плечо я метнул в него покровительственный взгляд.

— Я разыскиваю, — напыщенно произнес я, — работу кисти юного Тициана года приблизительно 1510-го. И не нахожу ее. Мнится мне, что я все же был не прав насчет этой картины.

— Но черт возьми, — вымолвил он. — Тут же на табличке ясно написано: произведение Джорджоне…

— Это на ней и может быть пока написано, — согласился я напыщеннее обычного, вздорно метнув переносной светильник — иначе фонарик — в ближайшую мусорную урну. (В СШ этой самой А корзины для ненужных бумаг называют «корзинами для газет», что служит прекрасным показателем тутошней системы ценностей. Мне нравятся американские реалисты. Американские идеалисты, разумеется, похожи на любых идеалистов: это люди, убивающие других людей.) — Но вот, — сказал я, — чего мы с вами ждали.

Блюхер вытаращился. В храм искусства, между тем, ввалился табунок хихикающих тринадцатилетних школьниц, рьяно пасомый одной из тех женщин, что рождены быть классными дамами, — вы, несомненно, знакомы с таким биологическим видом: у некоторых бывают приемлемые ноги, но их носительниц всякий раз выдают слишком толстые лодыжки, вялый бюст и тихая паника, что сочится из-под контактных линз. Я знаю малого, который на одной такой едва не женился; он и снабдил меня подсказками, как вычислять их в полевых условиях. Сейчас уже не помню, что именно сказал мне Блюхер, но, будь он англичанином, он сказал бы: «Э?»

Я взял его под руку и направил прямиком в кишащую массу. Девочки хихикали и даже щупали нас, пока учительница их сурово кудахтала, я же — о, я наконец чувствовал себя в безопасности: не бывает таких микрофонов направленного действия, что способны вычленить слова хитроумного Маккабрея из бессмысленной болтовни полового созревания. До Блюхера дошло, хоть и ясно было, что он считает мою предосторожность несколько натянутой. (Он — я не должен неосторожно обмолвиться «был» — из тех, кто с радостью отдаст свою жизнь за Пентагоновское представление о демократии, в то время как я — простой человек, который верит в естественный отбор. Поскольку сыновей у меня нет, естественно, самым отборным Маккабреем оказываюсь я; уверен, и вы это заметили.)

— Ну, — рыкнул он мне в ухо — громко в аккурат настолько, чтобы едва покрыть гвалт скворцов на привале — сырья для групповых изнасилований будущих лет. — Давайте мне дрянь, мистер Маккабрей.

— Вы сочтете меня идиотом, — начал я. Блюхер странно посмотрел на меня:

— Я не договорился бы до такой прямолинейности, даже если б речь шла о спасении моей души, — сказал он. Я сделал вид, что не расслышал.

— Видите ли, пакет порошка — ну, который я изъял из самолета… в общем, я как бы несколько застраховал себе жизнь. Изготовил такой же пакет, но с детской присыпкой — видели бы вы, как на меня смотрели в аптеке, — оба сложил в конверты и отправил срочной доставкой по надежному адресу. Когда же я убедился, что малый, который на меня вышел, — нужный малый, я забрал оба пакета из этого надежного адреса и, как уговаривались, отдал один пакет означенному малому. — Я не следил за лицом Блюхера, но клянусь — было слышно, как он сощурился.

— Который пакет? — спросил он сощуренным тоном.

— В том-то и беда! — убедительно взвыл я. — Этого я не знаю. Видите ли, я пометил их А и Б соответственно, но когда дошло до переломного момента, я просто не сумел вспомнить, какой из них А. Да и, если вдуматься, какой из них Б, — тоже.

Мы оба смолкли. Классная дама назидательно нудила что-то о Пальме Старшем, хотя картина, которую она взяла примером, была явно подписана Пальмой Младшим[135]. Безразлично — все равно ее никто не слушал. Нимфетки кучковались вокруг нас устрашающе: я начал понимать, какой ужас — быть популярным певцом. Блюхер одну руку прижимал к пиджаку, где у него живет плечевая кобура, а другой прикрывал «молнию» своих брюк — иначе штанов.

— Самое кошмарное, — продолжал я, — что первоначальный пакет, как вы, мне кажется, уже отмечали, мог изначально содержать всего лишь зубной порошок, поэтому существует немаленький шанс, что мой, э, контактёр…

— Мистер Ли, — услужливо встрял он.

— Или Ри, — согласился я, — …очень на меня рассердится, да и вы станете подозревать, что я играю кривой битой.

— Да, — сказал он. Вот и все, что он сказал.

Учительница меж тем перешла к следующей работе немалого предпочтения и мастерского духа, меча злобные взгляды в нас и умоляющие — числом поменьше — в своих учениц. Мы двинулись следом. Я набормотал на ухо Блюхеру почти все, что мне сообщил мистер Ри. Блюхер обернулся и уставился на меня.

— И вы этому верите? — недоверчиво осведомился он.

— Ну, это пока отвечает всем фактам, — рек я, отмахиваясь от подкравшейся со спины нежновыпестованной юницы, дерзко нахальничающей со мной электрическим вибратором. — Но если у вас есть более правдоподобный сценарий, я с наслаждением его выслушаю.

Он подумал, после чего вздрогнул — нет, подскочил, будто на него только что снизошло озарение.

— Озарение? — вежливо поинтересовался я.

— Нет, школьница. Прошу вас, давайте уйдем отсюда к чертовой матери, прошу вас, прошу вас? Я никогда не думал, что школьницы бывают такими, а вы?

— Ну а я думал; но я, опять-таки, читал, изволите ли видеть, неприличные книжки, полковник.

Такие замечания — ничто для таких ребят, как Блюхер. Он колебнулся, после чего повторил свою просьбу убраться отсюда поскорее. Я пошел у него на поводу. Мы убрались. А кроме того, поймали такси (в этот раз я предоставил право выбора ему) и отправились в заведение питания, где под видом еды подают дохлых полицейских на тостах. Блюхер, со всей очевидностью, размышлял, переваривая свою долю мусора (а вот кофе в подобных местах часто бывает хорош; еду запивайте им — и в больших количествах; он дьявольски воздействует на язву, но смывает вкус). Я тоже размышлял — рьяно, насколько вообще способен размышлять человек, ибо моему тренированному рассудку было ясно, что Слепая Фурья с Отвратительными Ножницами их как раз затачивает, дабы отчекрыжить остаток нити Маккабреевой жизни. Повторю еще раз: я не особенно боюсь смерти, ибо лучшие и авторитетнейшие источники уверяют нас, что она не постыднее и не болезненнее рождения. Но мне все равно кажется, что я имею право голоса в определении когда, где и как. В особенности — как.

— Блюхер, — сказал я, отталкивая прочь еле тепленькую и едва тронутую тарелку. — Блюхер, мне кажется, что на свете существует крайне мало — если вообще таковые существуют — ребят, заинтересованных в том, чтобы оставить меня в живых. А я желаю остаться в живых — по причинам, коими в данный момент отягощать вас не стану. Ваши соображения будут приняты весьма благосклонно.

Он повернул ко мне лицо, жеванул в последний раз то, что пребывало у него во рту, и сурово меня оглядел. По его подбородку стекал ручеек жирной подливы.

— По вашему подбородку стекает ручеек жирной подливы, — пробормотал я. Он стер.

— Будьте добры, еще раз? — спросил он.

— Я сказал, — сказал я, — что было бы мило остаться в живых, и не могли бы вы поделиться со мной парой-другой соображений.

На сей раз он глянул на меня тупо и даже почти дружелюбно. Повернулся к повару-подавальщику — или помощнику отравителя — и заказал еще кофе и зубочистку. После чего снова повернулся ко мне. Теперь лицо его сделалось милостивым — ни за что бы не помыслил, что ему подвластно столько выражений за столь короткое время.

— Знаете, мистер Маккабрей, вы мне нравитесь — в самом деле нравитесь. В этой стране нам бы не помешало несколько сот таких парней, как вы. — С этими словами он подался вперед и по-братски помял мне плечо. Рука у него была крупная и твердая, но я не поморщился и в голос не вскричал.

— А насчет остаться в живых?.. — уточнил я. Лицо его вновь посуровело, и он медленно и сострадательно покачал головой.

— Не выйдет, — сказал он.

Я не из тех, кто скулит, ибо обнаружил, что пользы в этом нет ни грана. Я даже не обмочился, хотя побуждение было интенсивно. Я воскурил невозмутимую сигаретку, употребив на это всего четыре спички и лишь слегка опалив свой ценный галстук от «Сулки». Блюхер, явно впечатлившись моим британским «сан-фруа»[136], предложил крепкое словцо-другое утешения.

— Пока я не выйду на связь с ревизором моего Агентства, — сказал он, — у меня не будет и приказов, э-э, вводить против вас в действие терминацию. Как я уже сказал, вы мне даже нравитесь. Еще я бы сказал, что у вас есть восемьдесят-девяносто минут, пока таковой приказ не поступит ко мне. До этого времени можете смело полагать, что любой стреляющий в вас — на стороне мандаринов бамбуковых побегов и ласточкиных гнезд.

— До свидания, — сказал я, вставая.

— Удачи, — ответил он.

Снаружи, оказавшись на тротуаре, я странным образом ощутил себя голым; никогда прежде не была так сильна во мне тяга к синим очкам, накладному носу и густой рыжей бороде, — но уже слишком поздно сожалеть о столь элементарных мерах предосторожности. Любезный таксомотор домчал меня до аэропорта чуть меньше, чем за сто лет. К тому времени, как я забрал свой чемодан и забронировал место до Лондона, волосы мои, я уверен, заметно поседели у корней.

На первый взгляд, ни единого китайского лица на борту не наблюдалось. И лишь перед самым взлетом в салон вошли мистер Ли и его юный соотечественник. Ни тот, ни другой на меня даже не взглянули. Если уж на то пошло, я после первого и единственного раза отвечал им тем же — пялился ровно вперед, как автомобилист, остановленный за превышение скорости, который не желает, чтобы инспектор унюхал, чем пахнет у него изо рта.

Я угощал себя всевозможными объяснениями. Они ведь не могли знать, что я лечу этим конкретным рейсом, правда? Или нет? Или, быть может, Иоанна попросила их быть мне телохранителем — как вам такое? Может, мистер Ли этим рейсом летает каждый день — или же спешит в Сохо праздновать китайский Новый год, и сумки его набиты плюшками для внучат. У такого малого явно может водиться любое количество внучат — и он их всех обожает. А может, он вообще не мистер Ли: хорошо известно, как эти ребята похожи друг на друга. Мое лихорадочное воображение фантазировало, себя не помня, пока мы полностью не оторвались от земли, и из динамиков громкой связи не задребезжал голос капитана воздушного судна с его обычными искренними пожеланиями приятного полета.

— Ха-ха, — горько вымолвил я, вызвав на себя мерзкий взгляд соседки, явной трезвенницы. Далее громкоговоритель известил, что наш полет будет проходить на высоте большого числа тысяч футов (водители самолетов — последний бастион против введения метрической системы), а скорость его будет исчисляться невообразимым количеством миль/час. Мне очень хотелось пожаловаться на чрезмерную скорость, ибо я не очень спешил к конечной точке своего путешествия: без всякой надежды лучше ездить, а не приезжать.

Когда стюардесса явилась принимать у нас заказы напитков, моя соседка попросила стакан воды со льдом; я же подтвердил ее худшие опасения, затребовав два крупных бренди, бутылку сухого имбирного ситро и никакого льда. С гордостью могу отметить, что дрожи в моем голосе почти не слышалось. Когда дева подкатила жизнетворное питье, я поймал себя на том, что осведомляюсь, не знает ли она часом дату китайского Нового года.

— Увы, нет, сэр, боюсь, не знаю. Но послушайте — вон там впереди сидят два китайских джентльмена; давайте я закончу разносить напитки и спрошу у них.

— Нет нет нет нет, — проквакал я. — Я и помыслить не могу…

— Никаких хлопот, сэр. Буду рада помочь.

Вскоре я увидел, как она склонилась над креслами двух китайских джентльменов, жизнерадостно показывая туда, где сидел и трепетал я. Оборачиваться они не стали. Стюардесса проскакала обратно и сообщила:

— Вам не повезло, сэр, они говорят, что Новый год уже три недели как прошел. И еще они просили передать, что им очень жаль, если вы его пропустили.

— Благодарю вас. Как любезно.

— Не за что.

Услужливая сука. Я с нарочитой индифферентностью развернул «Таймз», расстелил ее на своем портфеле и применился к кроссворду. Я не отношусь к числу тех, кто заканчивает кроссворды, пока яйцо на завтрак доваривается до состояния умеренной крутизны, но в хороший день умеренно крутая головоломка падает поверженная к моим ногам за полчаса или около того. Сегодня же был один из других дней. Я с готовностью раскусил «пользователя общественного транспорта — цель для стрельбы (8,6)» и с глухим хохотком вписал «пассажир мишень», но после сосредоточиться стало практически невозможно. Винил я в этом свой портфель, который, как мне казалось, не предоставляет мне поверхность привычной плоскости. Да и хоть сколько-нибудь плоским, вообще говоря, он не выглядел. Я капризно пальпировал его — и, разумеется, внутри, разместившись диагонально, явно пребывало пухлое цилиндрическое вздутие. Как бы неистово расстроен я ни был, меня, тем не менее, посетила уверенность, что я не владею никаким предметом такой формы и габаритов, а если и владею, то в моем портфеле очутиться он никак не мог. Я расстегнул защелку клапана и осторожно пощупал внутри; и точно — мои пытливые пальцы наткнулись на жесткий картонный цилиндр дюймов восемнадцати в длину и четырех в диаметре. Я закрыл клапан и — трепеща уже так, как никогда не трепетал прежде, — потянулся к неизрасходованной порции бренди. Та сразу метнулась мимо моей увулы, миндалин, гортани и глотки, не касаясь их стенок. После чего я откинулся на опускающуюся спинку кресла, постарался отрегулировать дыхание и принялся лихорадочно размышлять. Бомба или сходное с ней анти-Маккабрейское устройство? Это вряд ли: мистер Ли — в одном самолете со мной. Более того, металлоискатели парней из службы безопасности аэропорта сразу отыскали бы нечто подобное. Монструозный тюбик шоколадных бобов «Смартиз»[137] от доброжелателя? Но в голову не приходил ни один доброжелатель.

Глодаемый вульгарным любопытством и тягой к смерти, я снова открыл портфель и вытащил цилиндр. Легкий. Сделан из картона и выглядит в точности, как те цилиндры, в которых хранят и пересылают эстампы и рисунки — такой, в общем, товар. Я приложил один конец к глазу и, направив трубу на окно — иначе иллюминатор, — вгляделся. Обнаружилось, что я изучаю левостороннюю секцию бюста моей соседки-трезвенницы. Та шлепнула по трубе, издав при этом «пшик» выдохшегося сифона. По-моему, я сказал «Ой!», хотя не уверен.

В цилиндре, похоже, ничего не было, кроме свернутого листа плотной бумаги, поэтому я ввел внутрь два пальца, искусно ими крутнул и извлек лист, словно хорошенько намасленный «эскарго»[138]. В развернутом состоянии лист больше всего напоминал хорошую цветную репродукцию гуаши Руо[139]; более пристальный осмотр показал, что это крайне умная копия гуашью — исключительно ручная работа. Я говорю «копия», поскольку оригиналу выпало являться крайне знаменитой работой Руо под названием «Après-midi d’un Clown»[140] и храниться в коллекции Пегги Гуггенхайм[141] или где-то около. Скопировано было изумительно — скорее даже подделка, чем копия, ибо копиист выполнил ее на подложке из жаконэ[142] и даже добавил «каше дю вант»[143] и пару отметок коллекционеров вместе с музейным инвентарным номером. Я немного почмокал или поцокал, потому что работу свернули не той стороной — красочным слоем внутрь, хотя у всех торговцев искусством такая практика — что угодно, только не. Моя дородная соседка снова запыхтела сифоном, и я понял, что картина для нее, видимо, немножко чересчур откровенна: во времена Руо, изволите ли видеть, клоуны, похоже, проводили все свои «апрэ-миди» крайне причудливым манером. (Со своей стороны, я никогда не проявлял большого интереса к современному искусству; мне представляется, что тема эта требует намного меньших исследований.) Когда же я свернул гуашь и уже всовывал ее обратно в цилиндр, из противного его конца выпорхнул клочок бумаги. Отпечатанным на машинке на нем значилось: «МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ КРАЙНЕ ПОЛЕЗНЫМ В ХИТРОУ». Я разодрал клочок на столько частей, сколько в нем могло уместиться, не переставая мучительно при этом мыслить. Я вот к чему: совсем не часто копии знаменитых гуашей Руо незаметно пробираются вам в портфели, но еще реже оказываются они полезны в аэропортах. Мне бы очень хотелось сходить в уборную, но это значило миновать мистера Ли и его друга — а на обратном пути они запросто могут на меня посмотреть. Я же был совершенно не в форме, чтобы с этим справиться. Потому я предпочел праздник труса — ткнул соответствующую кнопку и попросил стюардессу принести «еще чуточку этого имбирного ситро и, да, быть может, капельку того бренди». Соседка моя — для меня она всегда останется Кэрри Нэйшн — настоятельно зашептала что-то стюардессе. Та глянула на меня озадаченно. Я ей разулыбался, но, боюсь, улыбка моя скорее походила на кривой оскал. Через несколько мгновений Кэрри Нэйшн переместили на другое место и, что гораздо уместнее, на-гора подняли мой бренди.

Я отужинал, поразмыслил, отужинал вновь. Никакого смысла. Я предпринял еще одну атаку на честь и достоинство кроссворда: его сотворил тот составитель, который всегда пытается вставить куда-нибудь слово «эдам» — подозреваю, что это Адриан Белл[144], — стало быть, у меня не возникло сложностей с «угрозой поглощения лидера партии тори[145]; популярной маркой пищевого продукта, получаемого свертыванием молока и дальнейшей обработкой полученного сгустка», но остальное меня одолело. Я сдался на милость дум о выживании, о пребывании в живых — о таких вот вещах. Единственный полезный результат этой мысли — иначе мышления — был порожден тем фактом, что служба безопасности аэропорта со своими металлоискателями не металлонашла у меня в портфеле копию Руо, но в долю секунды засекла мою карманную серебряную фляжку. Это неизбежно означало, что два китайских джентльмена едва ли имеют при себе что-либо смертельнее картонных кинжалов. Их «волыны», «приправы», а также иные принадлежности наведения шороха явно должны были остаться в чемоданах, размещенных в трюме воздушного судна. Стало быть, ясно, что по прибытии в Хитроу, Лондон, мне остается одно — не ждать, пока мой багаж выползет со скрипом из страдающего запором зева транспортера, а бросить его на произвол судьбы, проскочить таможню с одним портфелем и умчаться в спешном такси в Уолтемстоу или какое-нибудь иное маловероятное место, где у меня может оказаться друг. Китайские, между тем, джентльмены будут мучиться и злиться у багажной карусели, дожидаясь, когда прибудут их убийственные снасти.

Как же кристально ясно мыслит человек, стоит ему принять лишь на толику бренди больше, чем следовало бы. Я самодовольно сложил руки на той части своего тулова, что располагается чуточку южнее печени, и несколько вздремнул. А проснувшись, нашел самодовольство на посту; я схватил кроссворд «Таймз», бросил на него повелительный взгляд, и через двадцать минут он уже повизгивал о пощаде.

Адвокат мой разбудил меня извещением, что никто, в конце концов, не возжелал устраивать мне ночных допросов и не угодно ли мне чего-нибудь еще. Полупроснувшись, я дерзко сказал ему, что больше всего на свете мне угодно провести в этой самой камере — иначе «мориле» — как можно больше времени, ибо капризный перст судьбы уже нащупывает мое седалище и мне каким-то образом — пока меня отсюда не выпустили — насущно выяснить, кто на чьей стороне, при том, что единственная определенность — в том, что на моей нет никого. Когда я сказал, что сказал это дерзко, я имел в виду, что, будь я полностью в себе, я бы сообразил, что в помещении этом больше «клопов», чем в бичарне для матросов торгового флота. Адвокат значительно посемафорил мне бровями — похоже, только юристы в наши дни способны отращивать настоящие брови: даже управляющие банками, судя по всему, утратили это искусство, — и я заткнулся. Он сказал, что утром будет в суде, и с грустью — однако размашисто подмигнув — предупредил, что я должен готовиться к тому, что просижу под стражей еще очень и очень много недель. После чего пожелал мне спокойной ночи, а я переоблачился в пижаму и в одно мгновение ока уже спал сном неправедника, который так же лишен сновидений, как и сон праведника, если у спящего неправедника на тумбочке у изголовья размещается литр «Красного Гребня».

Пробудило меня прибытие еще одной огромной кружки оранжевого чая и тарелки яичницы с беконом. Рассвет рукою левой уж провел по небесам[154]. Я и Б не вызвали б улыбки на лице Эгона Ронэя[155], но я налег на дюжие вилку и нож, зная, что нужно поддерживать в себе силы. Из головы, естественно, у меня не шло путешествие в магистратский суд: маршрут в означенное место был несомненно усеян китайскими снайперами «фэзан ля ё»[156].

Как выяснилось, страхи были беспочвенны, ибо в этом делюксовом околотке имелся свой магистрат и мировой мини-суд. Уютная собралась там компания: плохо выбритый Маккабрей — одна штука — в сопровождении одного доброго вертухая, мировой судья (один) со всеми внешними признаками невыспавшегося мирового судьи, один адвокат, глядевший на меня невыразительно, что призвано было означать «держи рот на замке и во всем положись на меня», один изможденный детектив-инспектор Джаггард, пялившийся в свою записную книжку так, будто она ему наговорила грубостей, один пресытившийся жизнью ярыжка и — к моему вящему смятению — одна Иоанна, вполне сногсшибательная в костюме и шляпе цвета желтой примулы.

Ярыжка сколько-то времени юридически побубнил; Джаггард голосом полицейского из анекдота зачитал из своей книжки, как он проделал то-то и то-то на основании полученной информации… но не следует утомлять вас подобной рутиной: я уверен, вы и сами бывали в мировых судах. Однако в аккурат когда я ожидал благословенных слов о том, что обвиняемый Ч. Маккабрей остается под стражей на очень и очень много недель, наслаждаясь рыбными котлетами вдали от докучливых триад, почва ушла у меня из-под ног. Мой вероломный адвокат поднялся и доложил суду, что супругу обвиняемого, миссис Ч. Маккабрей, вчера навестил некто бр. Ф. Розенталь, ОИ, объяснивший, каким именно образом после некой смутной неразберихи в Службе иммиграции у него оказался паспорт на имя Ч. Маккабрея. И не мог бы он, пожалуйста, получить свой собственный. И нет, в суде предстать он не может, ибо удалился в Хейтропский скит, где только Предварительная Исповедь занимает около двенадцати часов, не говоря уже о последующей епитимье.

— Нелепая путаница, только и всего, — сказал мой маляр, избегая встречаться со мной взглядом. — Огромная заслуга бдительной полиции и т. д.

Я открыл было рот, дабы заявить, что я без всякого сомнения являюсь Международным Похитителем Шедевров и заслуживаю гораздо больше уважения, но тут вспомнил, что мне вменяют в вину всего-то навсего Незаконный Въезд во Владения Ее Величества. Ни слова о Руо либо его гуашах не сорвалось ни с чьих уст.

Мировой судья извинился передо мной, выразив надежду, что я не испытал чрезмерных неудобств, и освободил меня из-под стражи без единого пятнышка на моей репутации. Я был свободен.

Я неистово огляделся: вертухай дружелюбно мне кивал, Джаггард ухмылялся, а Иоанна излучала самую супружескую из улыбок, которые можно себе вообразить. Я знал: стоит мне лишь выйти на свободу улицы, я окажусь покойником, — к тому же, странное дело: мой разум немедленно оккупировала мысль о несравненных рыбных котлетах. Даже мои лучшие друзья не стали бы утверждать, что я соображаю быстро, — мне нравится мусолить отдельное соображение день-два, но сейчас было ясно: времени на мусоленье нет. Я совершил Фред-Астэровское[157] двойное скользящее па вокруг моего «цирика» — иначе тюремщика — и взбежал по ступенькам к мировому судье, простерши вперед десницу. По лицу «судака» было ясно, что у него нет времени на подобные изъявления чувств, принятые на Континенте, но после непродолжительной внутренней борьбы он протянул мне свою длань. Я ухватился за нее, выдернул его хрупкое тельце из-за стола и заехал пяткой ладони ему в сопельник. И раньше сонный, теперь он заснул по-настоящему. Из всех щелей понавыпрыгнули орды умелых людей и задержали меня (здесь «задержали» означает «побили»), но я не думал об ударах, ибо в следующий же миг оказался в своей уютненькой «торбе», твердо зная, что залог редко дозволяется тем ребятам, которые почем зря перекраивают личность оплачиваемому магистрату. Я разрешил себе понюшку виски, а остальное вылил в целлофановый беспошлинный пакет, буде какой-нибудь мстительный мусор попробует его у меня конфисковать.

Я не из тех, кто в минуты напряжения сидит на краешке кровати, грызя ногти и проклиная того дурня или же мерзавца, который сотворил этот мир; скорее я причисляю себя к тем, кто ложится на означенную кровать и мирно дремлет. Когда дверь в обеденный перерыв открылась, глаза свои я оставил плотно зажмуренными. Голос, могущий принадлежать лишь кому-нибудь из рьяных юных полисменов, произнес:

— Ланч!

Я оставался нем и подразумеваем. Я слышал, как он взял пустую бутылку из-под виски, потряс ее и со стуком отвращенья опустил на тумбочку. После чего вышел и запер за собой дверь. Досчитав до десяти, я открыл один глаз. Ланч, мне принесенный, состоял из трех белых картонок с фольгой вместо крышки, какими торгуют навынос китайские заведения. Из пакета я выдоил немного скотча, смешал его с водой и снова «сел на спину». Дохлая крыса могла бы выманить больше секрета из моих слюнных желез, нежели нечто с побегами фасоли и соевым соусом.

Вскоре меня навестил сержант Блэкуэлл; он посмотрел на нетронутый ланч и сказал:

— Ну и мамона!

— Тридцать девять дюймов, — сострил я. — В груди — сорок два.

— Не смешно и неправдоподобно, — ответил он. И то, и другое — разумеется, правда. После чего отконвоировал меня наверх, в обвинительную комнату, где обвинил меня в нападении без отягчающих обстоятельств, нанесении телесных повреждений, неуважении к суду и множестве других вещей, включая, как я предполагаю, неизобретательное противодействие приучению к горшку в раннем детстве; я уместным манером поник главой.

Вернувшись в камеру, я попросил чего-нибудь почитать; он вернулся через десять минут с замусоленной Библией.

— Мне кажется, это я уже читал, — сказал я.

— У нас больше ничего нет, — парировал он. — Энид Блайтон[158] — только для образцовых заключенных.

Книга Книг была отпечатана на китайской бумаге[159], и первые несколько страниц использовались святотатцами для кручения «штакета» (это такие сигареты), поэтому Книга Бытия начиналась с того куска, где Каин говорит: «…наказание мое больше, нежели снести можно; вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня»[160]. Я так и не выяснил, что приключилось с Каином, кроме того, что он отправился в землю Нод[161], что находится на восток от Едема; там я его и догнал.

Следующим утром я проснулся ранее привычного часа.

— Иоанна, — сказал я, — не могла бы ты на минуточку это прекратить?

— Мауоуеуавно, — ответила она — не очень разборчиво.

— Сколько тебе стоил этот задрота-мозгоправ с Вигмор-стрит?

— Тысячу, — сказала она, прочистив горло.

— А Руо?

— Ничего. Нет, в самом деле ничего — просто так вышло: я услыхала, что Герти Вельтшмерцер нужно было где-то найти очень серьезную сумму, чтобы заплатить своему предпоследнему супругу за неиздание его мемуаров, поэтому я позвонила ей и поздравила с таким удобным грабежом, а по ходу случайно упомянула фамилию президента одной страховой фирмы, который случайно оказался моим старинным приятелем, и она пустилась издавать такие звуки, как это делают богатые женщины, — ну, сам знаешь, вот такие…

— Потом, — сказал я. — Сначала историю.

— На чем я остановилась? Ах да, когда она прекратила кулдыкать, будто объелась бобов — так мы в Штатах называем вашу фасоль, — я как бы несколько напомнила ей, что ее Руо никак не могли украсть, потому что она сама продала мне его двумя днями раньше. Ей над этим пришлось некоторое время подумать, потому что она немножечко тупица, знаешь? — а потом она сказала: ну конечно же, само собой, она это помнит и надеется, что моему супругу понравится. Вот и все — только мне, по-моему, все-таки нужно убедиться, что моему супругу действительно понравилось.

Понравиться удалось, хотя, как я уже упоминал, час был непристойно ранним.

Вот странность: в разных местах людям свойственно пить разное. К примеру, я терпеть не могу коктейлей с шампанским, однако всегда принимаю парочку от одной конкретной хозяйки, ибо коктейль с шампанским, как вам скажет любой, способен доставить вас туда, где живете, очень быстро, а два позволяют мне совершенно игнорировать чрезмерную сопатку, коей наделена эта дама, и сосредоточиваться на иных ее чарах, отличающихся великой исключительностью. Если говорить об остальных примерах, существуют некоторые пабы, где я с сугубой естественностью заказываю черпак «Гиннесса» и «половинку» ирландского на гарнир; в Джёрзи есть один, где крупную порцию виски мне наливают в бокал свежевыжатого апельсинового сока, презрев воздетые брови прочих питухов; еще в одном месте, где я могу не бывать годами, мне без лишних слов нацедят пинту лучшего горького, а рядом положат шариковую ручку, потому что знают: я пришел сюда решать кроссворд. В Оксфорде имеется итальянское заведение, куда я имел обыкновение заглядывать спозаранку по пути домой: там слишком тактичны, чтобы со мной здороваться, — они просто мешают мне массивный бренди с содовой и сострадательно помогают обхватить стакан пальцами. Существует даже такое местечко — за много миль от чего бы то ни было, — где я пью то, что, как мне представляется, зовется «Маргаритой»: оно происходит из заскорузлой от грязи бутыли без этикетки и, похоже, является 140-градусным томатным кетчупом. Примеры можно было бы множить, но клоню я вот к чему: по некой причине, стоит мне оказаться у «Жюля» на Джёрмин-стрит — а это, вероятно, лучший паб на всем белом свете, — я всегда заказываю канадский ржаной виски с имбирным ситро. После чего посылаю пианисту бокал вина с учтивым посланием, он мечет в меня учтивый же взгляд и «играет еще раз». Ингрид Бергман[176] не приходит никогда, но уж и помечтать нельзя, что ли?

Выполнив ритуал и призвав вторую порцию, я проделал путь к телефону и набрал «безопасный» номер полковника Блюхера.

— Лавка отечественных и колониальных товаров, — пропел знакомый голос.

— Ну да, а мне яйца пучит, — прорычал я, ибо пребывал не в настроении для уверток.

— Вот как? — отозвался голос. — В таком случае я бы предложила вам обратиться в Королевский хирургический колледж, где вам смогли бы растолковать что-нибудь к вящему благу.

— Грррр, — ответил я. Она бросила трубку. Я нашарил еще монету, набрал снова. — Пазалюста, мозно мне Папоцьку? — проскрежетал я сквозь стиснутые зубы.

— Зачем, сэр?

Я припомнил остаток идиотского пароля.

— Мамоцьке оцень плёхо.

Послышались щелчки, включились скрамблеры связи, и наконец на линии возник Блюхер.

— Я хочу с вами поговорить, — сказал я. — Немедленно. Я сыт уже вот посюда.

— Покуда?

Я ему сообщил. Он прибыл «сюда» менее чем через пять минут, что указывает на одно: Агентство, каково бы оно ни было, транжирит изрядные суммы американских налогоплательщиков на адреса, где его служащим обитать далеко не по чину. Больше того: Блюхер имел при себе зонтик, отчего даже отдаленно не стал походить на англичанина.

Я заказал — хоть и против шерсти — ему выпить. В конце концов, он мой гость.

— Всего два вопроса, — тонкогубо пробурчал я. — На кого именно я работал? Закончил ли я это делать? И если да, остаюсь ли я в живых?

— Это три вопроса, мистер Маккабрей. — (Вы, вероятно, припоминаете, что еще в начале нашего знакомства я отчитал его за использование имени, коим меня нарекли при рождении.)

— Очень хорошо, три, — рявкнул я. — Стало быть, до трех вы считать умеете. Я знаю женщин, умеющих считать до девяти. Так начинайте с вопроса один и мягко перемещайтесь вниз по списку — своими словами.

— У меня авто… простите, машина снаружи. Давайте немного покатаемся, хм? После чего я отвезу вас домой.

Я немного подумал, затем согласился. В конце концов, я ему позвонил, ибо предчувствовал, что уничтожение его Агентством будет, по крайней мере, эффективным и гигиеничным; а это бесконечно предпочтительнее превращения в объект смертельных забав как для дам-террористок, так и для заточивших зуб китайских джентльменов.

Машиной его оказался отнюдь не огромный черный лимузин, на каких людей возят «прокатиться»; напротив, то был маленький «фиат-тополино», в котором не было ничего зловещего, кроме штрафной квитанции на ветровом стекле за незаконную парковку. Блюхер с оглядкой — словно благочинный, который потребил две порции пропитанного хересом бисквита, и теперь пребывает в ужасе: вдруг его попросят дыхнуть в трубочку, — покатил на Гроувнер-сквер. К номеру 24 по Гроувнер-сквер, если точнее. А там — Американское посольство, но это вы и так знаете.

— Я туда не пойду, — сказал я.

— Я тоже. Мой стол по шею завален бумагами, и на всех — пометка «срочно». Я просто здесь остановлюсь, чтобы полиция не чинила мне хлопот: номер этой машины — в привилегированном списке.

— Вот уж точно — как живет другая половина, — пробормотал я.

— Итак, мистер Маккабрей, — ваши вопросы. Во-первых, вы работали на Организацию объединенных наций. О’кей, смейтесь, приятного вам наслаждения. Но так оно и есть. Мое Агентство тесно сотрудничает с одним конкретным подразделением ООН, и я совершенно искренне могу сказать, что за последние несколько недель мы добились крайне, крайне впечатляющих результатов.

Я, вероятно, вякнул что-нибудь кислое, вроде «вот молодцы», но что бы я ни имел в виду, он мою реплику игнорировал и продолжал:

— На ваш второй вопрос: закончилось ли уже это все? — я могу ответить лишь неким обоснованным «да». Третий же ваш вопрос — тот, которым вы интересуетесь, остаетесь ли вы в живых, — немного сложнее. С точки зрения моего руководства, мне кажется, я могу сказать, что проблемы теперь нет. — Он повернулся и посмотрел на меня с таким видом, словно старался постичь, за каким рожном человеку вроде меня вообще захочется оставаться в живых. Я расправил плечи и постарался выглядеть высокомерно — насколько позволяло пассажирское сиденье крошечного «фиата». — Однако, мистер Маккабрей, я уверен, что вы понимаете: за сложной операцией типа нашей может волочиться много, очень много неувязанных хвостов, и на их подтирку и разглажку уйдет некоторое время. И, разумеется, в своем бюджете мы не сможем оправдать трат на защиту, скажем, вас круглосуточно в течение нескольких следующих месяцев. Я уверен, вы это осознаете.

— Я это вполне осознаю, — ответил я, не придавая значения кричащей мешанине метафор.

— Скажите, вы никогда не задумывались о Сейшелах? — спросил он. — Антилах? Самоа? Виргинских островах?

Я обратил к нему каменный взор, от которого ему самому следовало бы задуматься об острове Пасхи.

— Ну а как насчет Нормандских островов? У вашей жены там половина доли в очень красивом особняке.

Я этого не знал, но, с другой стороны, в те дни я вообще многого не знал об Иоанне.

— Откуда вам это известно? — придирчиво вопросил я.

Он пригвоздил меня тем взглядом сожаленья, коим люди часто пригвождают меня, решив, что я дурачок. И столь же часто, если обстоятельства к тому благосклонны, этот взгляд жалости я стираю с их физиономий агрегатом, который Джок именует «пятерней», однако пассажирское сиденье праворульного «тополино» я бы не назвал благосклонными обстоятельствами: единственным возможным ударом был бы наотмашь с левой, а на пути располагалось зеркальце заднего вида. Более того: мешали пятнадцать лет — не говоря о тридцати фунтах — потакания своим прихотям.

— Мне всегда хотелось посетить остров Джёрзи, — вот что я поэтому сказал.

Следует опасаться ненависти к людям и даже к вещам; очень легко стать тем, что ненавидишь. Победа при Энтеббе[177] уничтожит нас вернее разгрома под Курском. И я вовсе не ненавидел Блюхера, пока он вез меня домой, хотя стараться приходилось так, что дай боже.

К. Бонфильоли

Не тычьте в меня этой штукой

(Перевод с англ. М. Немцова)

ISBN 978-5-9905810-1-2

LiveLib.ru

Шедевр английского юмора

The Economist

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Грэйси Филдз (Грэйс Стэнсфилд, 1898–1979) — британская певица и комическая актриса. Имеется в виду ее популярная песня «Самый большой азиатский ландыш в мире». — Здесь и далее прим. переводчика.

«Старым Биллом» с 1950-х годов в Англии называли полицию — в честь персонажа популярного комикса периода Первой мировой войны, созданного художником Брюсом Бэрнзфезером (1888–1959).

Парафраз строки из патриотической песни «Смерть Нелсона», слова С. Дж. Арнолда, музыка композитора и певца-тенора Джона Брахэма (ок. 1774–1856), завоевавшего ее исполнением небывалую популярность.

Генерал-лейтенант Роберт Стивенсон Смайт Баден-Пауэлл (1857–1941) — солдат, писатель, основатель движения скаутов.

«Оксфам» — Оксфордский комитет помощи голодающим, благотворительная организация с центром в Оксфорде; занимается оказанием помощи голодающим и пострадавшим от стихийных бедствий в различных странах; основана в 1942 г. «Корпус мира» — американское агентство, созданное в 1961 г. по инициативе президента Дж. Ф. Кеннеди и с одобрения Конгресса США в рамках Государственного департамента в целях формирования положительного имиджа США в развивающихся странах.

«Неженки» — низший ранг в организации скаутов.

«Элсан Бристол» — марка самого старого и самого популярного походного санузла. В частности, предпочитается скаутами.

Кристофер Робин — персонаж детских произведений английского писателя Алана Александра Милна (1882–1956) о Винни-Пухе.

«Харпик» — фирменное название порошка для чистки санитарно-технического оборудования производства компании «Рекитт энд Коулман».

Пер. К. Бальмонта.

Компенсация (искаж. лат.).

Инок Пауэлл (1912–1998) — британский политик с крайне противоречивыми взглядами на вопросы иммиграции и вступления Великобритании в Европейский союз, граничившими с расизмом и шовинизмом.

Кингзли Уильям Эймис (1922–1995) — английский писатель.

Капкан, ловушка, западня (искаж. фр.).

Паральдегид — циклическая форма трех молекул ацетальдегида (тример), остро пахнущая бесцветная или бледно-желтая жидкость; употребляется как снотворное и успокаивающее средство при мании и неврастении.

СМЕРШ (сокр. от «Смерть шпионам») — главное управление советской военной контрразведки в системе Народного комиссариата обороны СССР в 1943–1946 гг., подчинявшееся лично И. В. Сталину.

Метедрин (метамфетамин) — синтетический стимулянт, используемый как в медицинских, так и в рекреационных целях, вызывает сильное психологическое привыкание. С 1971 г. (по 2006 г.) в Великобритании классифицировался как наркотик группы Б.

Перевод М. Виноградовой.

Аллюзия на драматическую маску английского поэта Джона Милтона (1608–1674) «Комус» (1634), посвященную непорочности. По одной из версий мифа о Елене Троянской, после падения Трои она была перенесена в Египет, где супруга правителя этой провинции Тона (Тониса) Полидамния напоила ее непентом, «нектаром забвения», чтобы Елена не думала о своих горестях.

Парафраз строки из элегии Джона Милтона «Люсидас» (опубл. 1638).

Уильям Уордсуорт (1770–1850) — английский поэт-романтик, представитель «озерной школы». Приблизил поэтический язык к разговорной речи. Здесь имеется в виду его хрестоматийное стихотворение «Нарциссы» (1802).

Специальное разрешение в Великобритании выдается архиепископом Кентерберийским на венчание без оглашения имен лиц, предполагающих вступить в брак, а также в неустановленное время или в неустановленном месте.

«Верные влюбленные» (ит.) — хор из третьего акта комической оперы В. А. Моцарта «Свадьба Фигаро» (1784).

Барон Ричард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) — немецкий невролог.

«Джейн Эйр» (1847) — роман английской писательницы Шарлотты Бронтё (1816–1855): его герой мистер Рочестер держал свою безумную жену в тайной комнате на чердаке.

Андреас Николаус Лауда (р. 1949) — австрийский автогонщик, трижды чемпион Формулы-1.

Парафраз строки из «Макбета» У. Шекспира (акт И, сцена 2, пер. Б. Пастернака).

Блошиный рынок (искаж. фр.).

Фарлонг — 1/8 часть мили, 201 м.

Сэмюэл Пипс (1633–1703) — английский государственный деятель, оставил после себя знаменитый дневник.

В действительности — Притчи, 20:14.

В действительности — Притчи, 28:20.

Гай Фокс (1570–1606) — наиболее активный участник Порохового заговора — неудавшегося замысла католиков взорвать английского короля Иакова I на заседании Парламента 5 ноября 1605 г.

«Де ла Ру» — крупный промышленный концерн, владеет предприятиями по производству различной полиграфической продукции, марок и игральных карт и т. д. Основан в 1813 г.

Перевод В. Лунина.

Роудин — одна из ведущих женских привилегированных частных средних школ близ Брайтона, графство Суссекс. Основана в 1885 г.

Порфирио Рубироза Ариса (1909–1965) — доминиканский дипломат, автогонщик «Формулы-1» и международный плейбой. Крупные перцемолки действительно называют «рубирозами» — в честь его члена, по свидетельству американского писателя Трумэна Капоте, «11-дюймового, толщиной в мужское запястье».

«Дом Кларенса» (Clarence House) — большое здание в Лондоне рядом с Сент-Джеймзским дворцом; резиденция членов королевской семьи. Построено в 1825 г., предназначался для герцога Кларенсского (1765–1837).

«Королевский Аскот» — четырехдневные скачки на ипподроме Аскот; проводятся в июне, считаются крупным событием светской жизни. На скачках обычно присутствует монарх, и доступ на Королевскую трибуну осуществляется по особым пропускам.

Парафраз строки из стихотворения американского поэта Генри Уордсворта Лонгфелло (1807–1882) «Деревенская кузница» (1842).

Перевод В. Лунина.

Частный салон (искаж. фр.).

От нем. Средняя Европа.

Парафраз третьей строки «Элегии, написанной на сельском кладбище» (1751) английского поэта Томаса Грея (1716–1771) в переводе В. А. Жуковского.

Отсылка к третьей строфе той же элегии.

Фраза неоднократно встречается в произведениях П. Г. Вудхауса (например, «Деньги в банке»); считается, что он заимствовал ее из канона произведений Артура Конан-Дойла о Шерлоке Хоумзе, однако сыщик ее никогда не произносил (как и знаменитую «Элементарно, Ватсон»).

Франциск Сальский (1567–1622) — епископ Женевский (с 1602 г.), один из ведущих деятелей католической Контрреформации.

Вполголоса (искаж. ит.).

Флит-стрит — улица в Лондоне, где до 1990-х гг. находились редакции большинства крупнейших газет, в переносном смысле — пресса и мир журналистики.

Шёрли Темпл (1928–2014) — американская актриса, позже — дипломат и общественный деятель. В кино начала сниматься в три года.

Власть (искаж. фр.).

«Придворный циркуляр» — ежедневный бюллетень об участии членов королевской семьи в официальных мероприятиях; рассылается редакциям газет и журналов. Введен королем Георгом III в 1803 г. Так же называется газетная рубрика о протокольных мероприятиях двора.

Алан Джордж Хейвуд Медли (1926–2007) — английский джазовый и блюзовый певец, писатель, кинокритик. Также читал лекции по искусству, в основном — по сюрреализму.

«Полынные кусты» (Wormwood Scrubs) — лондонская тюрьма для совершивших преступление впервые, открыта в 1874–1875 гг.

Смешанное рагу (ит.) — блюдо из тушеных овощей, мяса, курицы и колбас, подается с чесночно-анчоусной подливой.

Игра интеллекта, острота (искаж. фр.).

Перевод В. Лунина.

Василий Васильевич Кандинский (1866–1944) — русский живописец и график, один из основоположников и теоретиков абстрактного искусства.

Сколько заслужил (искаж. лат.).

«Зеленая карта» — документ, подтверждающий вид на жительство с правом на трудоустройство, выдаваемый иностранцу, получившему статус постоянно проживающего в США. Первоначально был зеленого цвета, позднее — розового. Официальное название — «форма 1-551».

Как прикажете (искаж. нем.).

Бонбоньерки (искаж. фр.).

Шестерка (или «фаг») — прислуживающий младший ученик в английской мужской привилегированной частной средней школе; оказывает услуги старшему ученику — будит его по утрам, чистит обувь и т. д.

Аристотель Онассис (1906–1975) — греческий миллионер, второй супруг вдовы президента США Джона Фицджералда Кеннеди Жаклин Бувье.

Военное министерство Великобритании было образовано в 1857 г.; в 1964 г. вошло в состав Министерства обороны.

«Лайонз» — сеть однотипных фирменных ресторанов, кафе и булочных-кондитерских одноименной компании.

Кеджери — жаркое из риса, рыбы и пряного порошка карри; было популярно во второй половине XIX и начале XX вв., первоначально — индийское блюдо.

Английские помещичьи дома или аристократические замки зовут «горделивыми» с легкой руки английской поэтессы Фелисии Хеманс (1793–1835).

Здесь: мимоходом (искаж. фр.).

Акушер (искаж. фр.).

«Гулянка» (Beano) — английский детский комикс, публикуется с 1938 г.

Пер. О. Михайловой.

Екатерина II Великая (1729–1796) — немецкая принцесса Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская, российская императрица с 1762 г. Сиримаво Бандаранаике (1916–2000) — премьер-министр Республики Шри-Ланка (до 1972 г. — Цейлон) в 1960–1965 и в 1970–1977 и с 1994 г. Эринии (евмениды) — в греческой мифологии богини мщения, обитающие в подземном царстве; преследуя преступника, лишают его рассудка. Индира Ганди (1917–1984) — премьер-министр Индии в 1966–1977 и с 1980 г. Лейла Халед (р. 1944) — участница нескольких терактов и угонов «черного сентября» 1969 г., организованных радикальным крылом Народного фронта освобождения Палестины. Ульрика Майнхоф (1934–1976) — немецкая журналистка, леворадикальная активистка, основательница «Красноармейской фракции» (РАФ), также известной как «группа Баадер-Майнхоф». Марион Койл (р. 1954) — член экстремистской «Ирландской республиканской армии», участница похищения голландского бизнесмена д-ра Тиде Херремы 4 октября 1975 г. Фусако Сигенобу (р. 1945) — руководительница террористической организации «Японская Красная армия». Валькирии — в скандинавской мифологии воинственные девы, решающие по воле бога Одина исход сражений; отбирали храбрейших из павших воинов и уносили в Валгаллу. Анна Элинор Рузевелт (1884–1962) — журналистка и публицист, общественный и политический деятель, жена президента США Ф. Д. Рузевелта. Голда Меир (Мейерсон, 1898–1978) — премьер-министр Израиля в 1969–1974 гг. Кэрри Нэйшн (Амелия Мур, 1846–1911) — американский общественный деятель, сторонница запрета алкогольных напитков. Ливия Друза Августа (Ливия Друзилла, Юлия Августа, 58 г. до н. э. — 29 г. н. э.) — жена и советница императора Августа, считалась самой могущественной женщиной Римской империи.

Маргарет Тэтчер (Маргарет Хилда Робертс, 1925–2013) — премьер-министр Великобритании в 1979–1990 гг., лидер Консервативной партии в 1975–1990 гг.

Телячье рагу (искаж. фр.).

Среда (искаж. нем.).

Военная игра (искаж. нем.).

«Алый знак доблести» (1895) — повесть о Гражданской войне в Америке, написанная под влиянием Л. Н. Толстого американским писателем Стивеном Крейном (1871–1900).

Канава с опорной стенкой или низкая садовая изгородь (искаж. фр.).

Рикошетом (искаж. фр.).

«Что новенького, киска?» (1965) — культовая эротически-абсурдистская комедия американского режиссера Клайва Доннера по сценарию Вуди Аллена. Также — заглавная песня оттуда (музыка Бёрта Бакарэка, слова Хэла Дэйвида).

Бернард Лоу Монтгомери Аламейнский (1887–1976) — виконт (1946), британский фельдмаршал (1944). Во Вторую мировую войну с 1942 г. командовал 8-й армией в Северной Африке, которая в боях под Эль-Аламейном нанесла поражение итало-немецким войскам. В 1944–1945 гг. командующий 21-й группой армий в Нормандии, Бельгии и Северной Германии. Его полководческий почерк отличался склонностью к большому перевесу сил.

На набережной Кё-д’Орсэ в Париже находится Министерство иностранных дел Франции.

Тун (тань или тонь) — братство или тайное общество в городских китайских общинах в США. В начале XX в. считалось формой организованной преступности.

Сунь Ятсен (Сунь Чжуншань, Сунь Вэнь, 1866–1925) — китайский политический деятель, создал в 1894 г. организацию Синчжунхой, в 1905-м — более массовую организацию Тунмэнхой. Вождь Синьхайской революции 1911–1913 гг., первый (временный) президент Китайской республики (1 января — 1 апреля 1912 г.). В 1912 г. основал партию Гоминьдан.

Уксусный ангидрид — бесцветная жидкость с резким запахом, температура кипения 139,9 °C. Применяют для ацилирования, например в производстве ацетилцеллюлозы, душистых и лекарственных веществ, а также наркотиков.

Михайлов день — 29 сентября, церковный праздник; по традиции, в этот день на обед подается жареный гусь.

Роберт Адолф Уилтон Морли (1908–1992) — британский характерный актер, часто игравший напыщенных британских джентльменов, олицетворение истэблишмента.

Имеются в виду образы полицейских на мотоциклах из фильма французского поэта, художника, драматурга и кинематографиста Жана Кокто (1889–1963) «Орфей» (1950).

Лицемерный читатель (искаж. фр.).

По пути (искаж. фр.).

Перевод С. Соловьева.

Быт. 1:22,28,9:1,7.

«Дидикоями» в XIX и начале XX веков в Великобритании называли «цыганствующих» бродяг без капли подлинной цыганской крови; настоящие цыгане считали их ответственными за криминальную репутацию ромалэ.

Дом Раутона — ночлежный дом для рабочих; первый был открыт в Лондоне в 1892 г. и назван по имени лорда Раутона, субсидировавшего его строительство.

Что и требовалось доказать (искаж. лат.).

На время (лат.).

Общество Иисуса — официальное название ордена иезуитов.

Роскошь (искаж. фр.).

Все современные удобства (искаж. фр.).

Имеется в виду довольно фривольное стихотворение «Улица тысячи мудней», в котором иронически обыгрываются «китайские» имена. Автор неизвестен.

Сэр Мэттью Нейтан (1862–1939) — британский солдат и государственный служащий, губернатор Гонконга в 1904–1907 гг. Улица в Коулуне была названа его именем в 1909 г.

Харли-стрит — улица в Вестминстере, Лондон, где находятся приемные ведущих врачей-консультантов, частные клиники и больницы; синоним частной врачебной практики в Великобритании. Была унаследована Эдвардом Харли, вторым графом Оксфордом и Мортимером (1689–1741), у его жены леди Генриетты Кэвендиш Холлиз (1694–1755); в 1715–1720 гг. Харли разрабатывал уличную планировку этого района. На Уимпол-стрит находится штаб-квартира британского Королевского медицинского общества, основанного в 1805 г.

Бастер Китон (Джозеф Фрэнк Китон, 1896–1966) — американский комедийный актер.

Сан-Квентин — тюрьма штата Калифорния, известная своими строгими порядками, открылась в 1852 г.

Ах, мой милый Августин (нем.). Зд.: ах ты душка-августинец.

Не, ну как нелюбезно, а? (фр.).

Шарль де Голль (1890–1970) — французский политический и государственный деятель, основатель и первый президент Пятой республики, уделял меньше внимания внутренней политике страны, нежели внешней и в 1969 г. вынужден был уйти в отставку после студенческих волнений 1968 г. и проекта о новом административном делении Франции и реформе Сената, провалившегося на референдуме.

Семявыносящий проток (искаж. лат.).

«Все женщины делают это» (1790) — комическая опера В. А. Моцарта, либретто Лоренцо да Понте.

«Ветреный город» — популярное прозвище Чикаго, для которого характерны сильные ветры с озера Мичиган.

Фешенебельные отели в лондонском Мейфэре.

Аллюзия на фразу Гамлета из пресловутого монолога (У. Шекспир, Гамлет, акт III, сц. 1, пер. В. Раппопорта).

Семенные пузырьки (искаж. лат.).

Спагетти с моллюсками (искаж. ит.).

Кабачки (искаж. ит.).

Сладкие перцы (искаж. сицилийский диалект).

«У Сарди» — известный ресторан на 44-й улице в районе Бродвея, в центре Театрального квартала; основан в 1921 г.

Харроу-скул — одна из девяти старейших престижных мужских привилегированных частных средних школ Великобритании, располагается под Лондоном; основана в 1571 г. Клифтон-колледж — привилегированная частная средняя школа в Бристоле; основана в 1862 г.

Договорирись. Пока, приятерь (фр.).

См. «Не тычьте в меня этой штукой», последние главы. — Прим. автора.

Кристофер Ишервуд (Кристофер Уильям Брэдшо-Ишервуд, 1904–1986) — англо-американский писатель; живя в начале 1930-х годов в Веймарской республике, дружил с сэром Стивеном Херолдом Спендером (1909–1995), английским поэтом и прозаиком. Spender (англ.) — транжира, мот.

Джон Китс, «Ода греческой вазе». Пер. И. Лихачева.

«Клуб Трутней» — фиктивный клуб по Дувр-стрит в Лондоне, придуманный П. Г. Вудхаусом и фигурирующий во многих его произведениях о Дживсе и Вустере, лорде Эмсворте и семействе Маллинеров. Его членами, в частности, были друг Берти Вустера скупец Хиха Поссер, Сирил Фунги-Фиппс по кличке «Дурик» и упоминающийся далее Фредди Уиджин.

Гонория Глоссоп — персонаж историй П. Г. Вудхауса о Дживсе и Вустере, фемина атлетического телосложения, периодически бывала помолвлена с Берти Вустером.

Национальный трест Англии, Уэльса и Северной Ирландии — организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест; финансируется за счет частных пожертвований и небольших государственных ассигнований; основана в 1895 г.

У. Шекспир, Король Лир, акт IV, сцена 6. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Эдвард Г. Робинсон (Эмануил Голденберг, 1893–1973) — американский киноактер румынского происхождения, часто играл опасных гангстеров.

Национальный мемориал генерала Гранта (Могила Гранта) — мавзолей в Нью-Йорке в парке Риверсайд, на холме с видом на р. Хадсон, где похоронены 18-й президент США Юлиссиз С. Грант (1822–1885) и его супруга. Воздвигнут в 1897 г. на средства 90 тыс. почитателей генерала.

Национальная художественная галерея — государственный художественный музей в составе Смитсоновского института в Вашингтоне; расположен в районе Эспланады. Открылась в 1941 г.

Аллюзия на строку из поэмы Сэмюэла Тейлора Коулриджа «Кубла Хан, или Видение во сне».

Джорджоне (Джорджо Барбареллида Кастельфранко, 1476/77-1510) — итальянский живописец, представитель венецианской школы, один из основоположников искусства Высокого Возрождения. Вероятно, был учеником венецианского живописца Джованни Беллини (ок. 1430–1516) вместе с Тицианом (ок. 1489/90-1576).

Журнал изящных искусств (ит.).

Джозеф Дювин (1869–1939) — английский арт-дилер и меценат. Сэмюэл Генри Кресс (1863–1955) — американский предприниматель, филантроп и поклонник итальянского искусства Возрождения, в 1929 г. основал «Фонд Кресса», призванного пропагандировать европейское искусство в США. Уайденеры — филаделфийская династия коммунальных и трамвайных магнатов и филантропов.

Якомо Пальма Старший (Негретти, ок. 1480–1528) — итальянский живописец, представитель венецианской школы. Джакомо Пальма Младший (1514–1628) — венецианский живописец.

Хладнокровие (искаж. фр.).

«Смартиз» — фирменное название разноцветного горошка с шоколадной начинкой компании «Раунтри Макинтош лимитед».

Улитка (искаж. фр.).

Жорж Руо (1871–1958) — французский живописец и график, представитель фовизма.

Послеполуденный отдых клоуна (фр.).

Пегги (Маргерит) Гуггенхайм (1898–1979) — американский коллекционер искусства, племянница Соломона Гугенхайма, основателя одноименного фонда, жена художника Макса Эрнста. Ее «Коллекция» — художественный музей Фонда Гуггенхайма, основу которого составляет ее коллекция; расположен в Венеции.

Жаконэ — легкая бумажная ткань типа батиста.

Штамп продажи (искаж. фр.).

Адриан Белл (1901–1980) — английский журналист и фермер, первый составитель кроссвордов газеты «Таймз» (со 2 января 1930 г.), разработавший фирменный стиль их вопросов, автор около 5000 кроссвордов (1930–1978).

Сэр Эдвард Ричард Джордж Хит (1916–2005) — английский политик и военный деятель, лидер Консервативной партии (1965–1975), премьер-министр Великобритании (1970–1974).

Ньюмаркет — город к востоку от Оксфорда, знаменитый своим ипподромом и скачками.

Ветреник, повеса, ловелас (искаж. фр.).

От нем. Weltschmerz — мировая скорбь.

Аллюзия на Иоан., XVIII:38.

Имеется в виду «Великое ограбление поезда» — знаменитое ограбление почтового поезда в графстве Бакингемшир в 1963 г., когда было похищено более 2 млн фунтов стерлингов. См. «Не тычьте в меня этой штукой».

«Юкрил» — торговая марка зубной пасты и прочих гигиенических товаров фирмы «Томсон-энд-Росс Лтд.».

Соус «Эйч-пи» — фирменный пикантный соус к мясу производства одноименной фирмы «Н. Р.» (от Houses of Parliament); на этикетке изображено здание парламента.

Перевод В. Лунина.

Аллюзия на стихотворение из «Рубайята» Омара Хайяма.

Эгон Миклош Ронэй (1915–2010) — английский ресторатор и ресторанный критик венгерского происхождения.

Стоящими шпалерами (искаж. фр.).

Фред Астэр (Фред Аустерлиц, 1899–1987) — американский танцовщик и актер.

Энид Мэри Блайтон (1897–1968) — английская детская писательница.

Китайская бумага — тонкая печатная бумага, имитирующая бумагу, сделанную по восточным образцам; чаще всего используется для печатания Библии и других религиозных книг.

Быт. IV:13–14.

Нод (Быт. IV:16) — название земли, в которую удалился Каин. Все попытки определить, какая это была земля и где именно она находилась на Востоке, остаются безуспешными. По мнению некоторых толкователей это слово означает не землю, но состояние бегства, блуждания, одиночества, в котором он оказался. В английском традиционно ассоциируется со «страной снов».

Перевод В. Лунина.

«Дочери американской революции» — женская общественная организация, объединяющая потомков участников Войны за независимость; создана в 1890 г. и выступает за «сохранение идеалов американизма».

Жан-Батист Жозеф Патер (1695–1736) — французский живописец эпохи рококо.

«Джейз» — фирменное название дезинфицирующих и моющих средств, а также предметов личной гигиены одноименной компании.

Палочка ботулизма (искаж. лат.).

Свинство (искаж. фр.).

Кассиус Марцеллус Клей-мл. (р. 1942) — американский боксер, многократный чемпион мира в тяжелом весе; в 1964 г., вступив в организацию «Черные мусульмане», сменил имя на «Мухаммад Али».

Уайатт Берри Стрэпп Эрп (1848–1929) — легендарная личность эпохи освоения американского фронтира, картежник и авантюрист. Был помощником судебного исполнителя в г. Додж-Сити в 1876 и 1878–1879 гг. Особую известность приобрел в 1881 г. после знаменитой перестрелки с бандой Айка Клэнтона возле скотоводческой фермы «О.К. Коррал» близ г. Тумстона, Аризона.

Военной хитрости (искаж. фр.).

Больница Св. Варфоломея — самая старая больница Великобритании, основана в 1132 г. при церкви Св. Варфоломея Великого.

Не перед прислугой (фр.).

Не хотите ли поспать (искаж. фр.).

Пожизненное пэрство и титул барона с 1958 г. присваивается королевой по рекомендации правительства за особые заслуги видным политическим (реже — общественным) деятелям, крупным бизнесменам; дает право на членство в палате лордов.

Перевод В. Лунина.

Ингрид Бергман (1915–1982) — шведская киноактриса, с 1938 г. работавшая в Голливуде. Сыграла главную женскую роль (Ильзы Лунд) в фильме американского режиссера Майкла Кёртиза «Касабланка» (1942). Популярная мифология приписывает главному герою «Касабланки» Рику Блейну (Хамфри Богарт) фразу «Сыграй еще раз, Сэм», хотя в фильме она не произносится.

4 июля 1974 г. израильские спецслужбы в международном аэропорту Энтеббе (Уганда) провели операцию по освобождению заложников, взятых палестинскими террористами при захвате самолета компании «Эр Франс». В ходе операции погиб ее командир Йонатан Нетаньяху, в честь которого она и была впоследствии названа.

Людовик XV (искаж. фр.).

Бенджамин Маклейн Спок (1903–1998) — американский врач-педиатр, педагог.