Ударные военные романы, написанные ветераном спецназа ГРУ. Реальные герои в реальных условиях для настоящих читателей. Суммарный тираж книг автора — более 4 миллионов экземпляров.
Вышедший в отставку подполковник ГРУ Виктор Кукушкин приноравливается к мирной жизни. Но в душе он по-прежнему офицер элитного подразделения, и выкованный за годы службы боевой характер не позволяет ему смириться с царящей вокруг несправедливостью. Виктор хочет посвятить себя достойному делу и обращается к своему куратору с просьбой найти ему работу по специальности. Но что можно предложить бывшему спецназовцу, который в совершенстве владеет всеми видами стрелкового оружия и приемами рукопашного боя? Да, вывод один: его предназначение — наемный убийца.
1.0 — создание
Тамара, сидя за валким, неуверенным в себе столом и положив локти на потертую клеенку, пересчитывала мелочь, собранную из разных карманов своей и моей одежды. Давалось ей это нелегко, потому что рука была стянута тугим бинтом и при шевелении пальцами ей приходилось невольно морщиться. Я смотрел на эту перевязанную руку и думал о том, что в пятьдесят семь лет кости уже становятся хрупкими и легко ломаются. Но я, человек, в делах различной тяжести переломов хорошо разбирающийся, после прощупывания костей на руке категорично заявил жене, что у нее только ушиб и не стоит даже тратить бензин и ехать в поликлинику ближайшего райцентра. Туда далеко, а другая, хотя находилась вообще не в нашей области, тем не менее была ближе, но медицинские услуги для посторонних там платные. Сам я привык на такие мелочи, как ушибы различной тяжести, внимания не обращать. Но Тамара — женщина, у нее руки иначе устроены, чем у мужчины. Они по большому счету вообще к ушибам не приспособлены.
— Болит ведь… — пожаловалась Тамара, когда я стянул ей кисть тугой бинтовой повязкой.
— А ты что думаешь, в больнице тебе кроме повязки еще что-то сделают? — спросил я. — Точно такая же повязка, и все… И домой отправят с шуткой, попросят больше мужа не бить.
Тамара принимать шутки в свой адрес умела без обиды и, посмотрев на меня, улыбнулась. Хотела, как я догадался, сказать, что врачи только глянут на меня и сразу поймут, что с таким шутки плохи. И догадаются, что руку она не о мужа ушибла.
В реальности все было так…
Возвращаясь в свою деревню, я заехал на заправку, потому что бензина оставалось уже совсем впритык — только до дома доехать. Вообще-то это называется ехать на «красном фонаре», хотя сигнал о проблеме с бензином у меня еще не загорелся. Тамара подсчитала деньги, строго на десять литров хватило. Она пошла платить в кассу, а я засунул заправочный пистолет в соответствующее гнездо своего старенького автомобиля и стал ждать. Честно говоря, я сразу обратил внимание на шикарную машину, подъехавшую к той же колонке с другой стороны. На такую машину, как ярко-красный «Шевроле Камаро», трудно не обратить внимание. Но у разных машин заправочные люки расположены с разных сторон. У моей, например, машины он расположен справа. А у кого люк расположен слева, должен заправляться с противоположной стороны. Потому заправочные колонки так и ставятся. Но в этом случае автомобиль должен был бы заехать на место заправки с той же стороны, с какой заезжал я. А он заехал с противоположной. Это иногда случается, если водитель или сильно спешит, или чересчур наглый. А таких сейчас на дорогах множество. И потому я не сильно отреагировал на появление неподалеку «Камаро». Отреагировал я только тогда, когда увидел, как из шикарной иномарки вышли два высоких и крепких представителя кавказских народов, затрудняюсь даже сказать, какого из этих народов, потому что для меня они все на одно лицо. Водитель остался стоять у своей дверцы, а второй шагнул к моей машине, долго не разговаривая, вернее, вообще не разговаривая, вытащил заправочный пистолет из моей машины и потянул за собой шланг, желая заправить свою. Если бы все дело сводилось к торопливости, я мог бы и подождать, когда они свой «Камаро» заправят. Но беда заключалась в том, что к машине уже возвращалась Тамара. Значит, она заплатила в кассу за бензин. И больше денег у нас с собой не было. Как не было и гарантии, что два гостя с Кавказа пожелают с нами расплатиться.
— Эй, парень! В чем дело! — шагнул я к тому, что тащил за собой шланг вместе с заправочным пистолетом, и наступил на шланг ногой.
— Сиди, дед!.. Сегодня пятница, а по пятницам я стариков не бью… Пшел в свою колымагу и не высовывайся!..
Он был не просто на полголовы выше меня, но еще и килограммов на тридцать тяжелее. И лет на сорок моложе… Под спортивного покроя рубашкой вырисовывалась целая гора мышц. Парень явно чувствовал себя хозяином жизни вообще и данного положения в частности. Считал, похоже, что человек с седой бородкой и такой же седой головой не в состоянии дать ему отпор. Наивный… Он не знал, что связывается с отставным подполковником спецназа ГРУ.
Парень с силой дернул шланг, желая вытащить его из-под моей ноги. Если бы я зазевался, то мог бы и упасть от такого рывка. Но я не зазевался, вовремя ногу поднял, и от собственного рывка, не получив сопротивления, упал парень. Но вскочил он быстро и разразился отборным матом. Я уже шагнул вперед, но тут за спиной парня оказалась Тамара. Я сам учил ее наносить удар раскрытой ладонью в ухо. Одной ладонью, собранной лодочкой, в одно ухо. От такого удара, от звона, идущего по всей голове, любой не сразу придет в себя. А она, согласно моему совету, должна была бы в этот момент убежать. Этот удар она под моим руководством отрабатывала на боксерском мешке, что висит у нас рядом с домом на турнике, упорно отбивая ладонь до красноты и боли. А когда боль становилась сильной, она меняла руку и била по мешку второй.
Не знаю, кто научил Тамару удару одновременно с двух рук. Вроде бы представителей уголовного мира в числе близких родственников у нас нет. А этот удар среди уголовников называется «варкухой». Именно так она и ударила, одновременно двумя собранными ладонями по ушам. И тут же у здоровенного парня брызнула кровь из носа — от этого удара в голове моментально подлетает давление. Он не ожидал атаки сзади, и это только усилило эффект удара. Парень резко обернулся, и Тамара, вместо того чтобы убежать и спрятаться за мужа, с размаху, с правильным доворотом тела и с достаточной резкостью нанесла резкий удар кулаком в самый кончик небритой челюсти. Парень рухнул рядом с заправочной колонкой. А из-за машины уже бежал второй. И я увидел, как в его руке что-то блеснуло. Скорее всего, он успел достать из кармана или из машины, дверца которой хлопнула, нож. Но, пока доставал, время потерял. И теперь было поздно.
— Заправь машину… — спокойно сказал я Тамаре, а сам шагнул к новому действующему лицу происшествия.
Она подняла заправочный пистолет и спокойно стала заправлять нашу машину. За меня она, отлично зная мои боевые навыки и способности, кажется, совсем не беспокоилась.
А я тем временем встретился с новым противником позади багажника «Камаро». Парень выставил нож перед собой, угрожая мне. И сделал два со свистом режущих воздух движения.
— Брось железяку! А не то… — серьезно произнес я.
— А то что? — наивно спросил он. Второй оказался еще глупее первого. У первого хотя бы ножа в руке не было. А этот полез, не только не понимая, куда суется, а даже не имея понятия, как с ножом следует работать.
— А то железяку отниму и ею же тебе, дураку, глотку перережу…
Парень мое предупреждение принял за попытку угрозы, а угрожают обычно те, кто слабее. Но я говорил серьезно. И пока парень хихикал над моими словами, я сделал обманный шаг, заставил его отмахнуться рукой с ножом, сам тут же переместился сначала вбок, захватил его за рукав, а потом, оказавшись у парня за спиной, готов был уже сломать ему вооруженную руку с одновременным разрывом связок в локтевом суставе. Но тут послышался шум двигателя, взвизгнули тормоза, и рядом с нами остановилась машина полиции, из которой выскочили два мента с поднятыми автоматами.
— Бросай нож! Стрелять буду! — крикнул старший по званию, кажется, старший лейтенант.
Мой противник уронил нож на асфальт, недобро усмехнулся и презрительно посмотрел на меня.
— Живи уж, дед, если такой везунчик… — сказал он с сильным кавказским акцентом. До этого говорил по-русски более чисто. Скорее всего, акцент вылез вместе с волнением, что для человека, не имеющего боевой практики, естественно.
Парень, похоже, так и не понял, что и без появления ментов он уже находился в проигрышной позиции и его фразу про везучесть должен был бы сказать я.
— Что тут произошло? — спросил старший лейтенант.
Тамара закончила заправлять машину и, подойдя к лейтенанту, стала коротко, почти по-военному, без эмоций и ненужных домыслов, объяснять происшествие. Я посмотрел на полицейскую машину, на которой красовалась надпись — «Вневедомственная охрана». А я-то подумал, что менты в кои-то веки оперативно сработали. Решил, что кто-то из сотрудников заправки нажал «тревожную кнопку» и полиция послала на объект ближайшую машину, как вообще-то и полагается. А машина вневедомственной охраны, скорее всего, приехала просто заправиться. Да и была ли «тревожная кнопка» на заправочной станции — вопрос оставался открытым.
— Старлей, будь другом, вызови побыстрее наряд из райотдела, — начал я командовать. — Я — подполковник в отставке.
Уточнять, что я подполковник спецназа военной разведки, а вовсе не полиции, я не стал. Не все сказать это не значит обмануть, как мне кажется…
В это время Тамара, завершая свой рассказ, потрясла кистью и скривилась от боли. Я подошел ближе и стал прощупывать кисть.
— Угомонись! Перелома нет. Только сильный ушиб. И связки, должно быть, потянула. Сколько раз тебе говорил, кулак необходимо доворачивать, а то ведь можно и всю кисть себе изуродовать.
— Что? — воскликнул вдруг мой второй противник. — Эта тетка вырубила мастера спорта по вольной борьбе в полутяжелом весе? Никогда не поверю… Да он ее одним мизинцем пополам сломает…
— А ты сам не видел? — спросил я.
Парень косо глянул на ментов, потом объяснил:
— Я нож, наверное, в это время из машины доставал.
— Если не веришь, она сейчас может и тебя вырубить… В свои пятьдесят семь лет она двоих таких уродов сломает.
Водитель ментовской машины и старший лейтенант тем временем подняли на ноги жертву маленького кулака Тамары. Парень, громко матерясь, сморкался, забрызгивая асфальт и заправочную колонку кровью, и грозил мне и Тамаре всеми бедами, которые мог придумать его потрясенный ударом маленькой женщины ум. А много он придумать после удара, кажется, не мог. И вообще он не сильно походил на умного человека. По крайней мере, впечатления такого не производил. Сильным был — это да, но проблесков ума в его глазах не проскальзывало.
— Я вызвал наряд из райотдела, товарищ подполковник, — повернулся ко мне старлей. — Сейчас подъедут…
Перед тем как ехать из райотдела домой, я вытащил из-под переднего сиденья своей «Волги» автомобильную аптечку, особенно богатую бинтами, в ущерб чему-то порой необходимому, и наложил Тамаре на кисть тугую повязку. Признаться, я испытывал за жену даже своего рода гордость. То, что она не испугалась, это было для меня естественным явлением. Она не пугалась и не терялась и в более сложных ситуациях, когда со всех сторон автоматные очереди звучали, а вокруг головы пули нимб рисовали. Не зря же она носила до отставки звание капитана спецназа ГРУ. И позывной у нее был красивый — Анаконда. Тамара очень хотела быть похожей на настоящую анаконду, по крайней мере, стремилась быть такой же опасной для врагов. А врагов тогда нас окружало немало.
Познакомились мы, когда она еще в лейтенантах ходила и служила в разведотделе бригады, а я в звании капитана командовал разведротой. То есть мы были смежниками. Это было в Первую чеченскую, когда из всех войск разве что спецназ ГРУ и десантура и сохраняли воинский дух русской армии. Форму мы, впрочем, носили с десантурой одинаковую, только нарукавные эмблемы у нас и различались. И с парашютом мы прыгали не намного меньше. У меня, к примеру, за все годы службы набралось тысяча триста тринадцать прыжков, причем четверть из них — «с принудительным раскрытием основного парашюта без использования вытяжного парашюта»[1]. Кто знает, что это такое, поймет. Анаконде тоже доводилось так прыгать, и не только на учебных прыжках.
В тот раз, когда я увидел ее впервые, нам была поставлена задача по уничтожению банды в одном из сел предгорной Чечни. Выбрасывали нас всей ротой с вертолетов на окраину села как раз «с принудительным раскрытием основного парашюта без использования вытяжного парашюта». При этом мне была дана конкретная жесткая установка: в самом селе незаметно для местных жителей получить из рук в руки пакет от агента Анаконды и доставить его в разведотдел бригады. Самому требовалось передать Анаконде другой пакет, с инструкциями командования разведотдела, который я должен был держать в левом кармане своей «разгрузки». Левый карман — это будет паролем. Выводить Анаконду с собой допускалось только по собственному желанию агента.
Меня, честно говоря, смутил позывной агента. Анаконда, насколько я знал, — это известный атрибут Южной Америки, в частности, Бразилии, где она и водится в водах реки Амазонки. Какое отношение может иметь эта громадная змея к чеченским горам, я не понимал, хотя отлично знал, что позывной не должен быть ни с чем связан и никак не характеризовать самого носителя позывного. Это непреложный закон конспирации, и потому я часто встречал среди агентов крепких физически мужчин, носящих женские имена. А змея даже к имени не имела отношения. Как при этом называют самца этой змеи, я даже не догадывался, хотя понимал, что, как есть самец и самка серой вороны, точно так же должны быть самец и самка анаконды.
Десантирование осуществлялось в так называемые в астрологии «дни Гекаты», которые приходятся на два дня до новолуния и два дня после него. В эти дни на небосводе совсем не видно луну, и потому ночи совершенно темные. Охрана банды пыталась перестрелять нас в воздухе. Но это было очень сложно при той высоте, с которой мы десантировались. Мы сами еще в падении открывали огонь по светящимся точкам, показывающим, откуда в нас стреляют. Часть автоматов и пулеметов банды имели пламегасители на стволах, но ни один пламегаситель не в состоянии полностью спрятать огненный мазок так, как это делает глушитель. А у нас у всех были автоматы с глушителями. И нас было вдвое больше, чем охранников. Кроме того, конечно, помогли наши бронежилеты. Мне лично пули дважды били в бронежилет. Словно специально именно в меня целились. Били под углом и рикошетили. А одна пуля умудрилась прорвать штанину на бедре, правда, само бедро только оцарапала. Тем не менее в роте, как потом выяснилось, оказались два бойца, раненных легко, и был еще один тяжелый, которого мы потом выносили к санитарному вертолету на руках. Но, слава богу, вынести успели, как сказал военврач, вовремя, потому что пуля, пробив горло, слегка задела и сонную артерию, что вообще-то смертельно опасно, и чуть-чуть повредила шейный позвонок. Впоследствии раненый почти полностью поправился, был комиссован из армии и отправлен на инвалидность как лишенный возможности внятно говорить и частично не имеющий возможности шевелить головой. Для молодого парня, которого мать доверила в руки армейских командиров, это было, естественно, большой жизненной трагедией. Сам парень говорил:
— Кому я теперь, кроме матери, нужен такой? Лучше бы убили сразу…
Тем не менее сразу после приземления мы начали бой и быстро уничтожили все охранение села, а затем попытались и в само село войти, что в общем-то и планировалось сделать. Но тут перед нами выросло неожиданное препятствие. Прямо на дрожащие от огненного нетерпения стволы по главной дороге села нам навстречу двинулась толпа чеченских женщин и детей.
— Не стрелять! — дал я резкую своевременную команду. — Соблюдать осторожность! За толпой могут идти бандиты…
Солдаты спрятали стволы — кто наставил свой автомат в небо, кто в землю, в зависимости от того, как кого учил командир взвода. Но пальцы все же оставили на спусковых крючках, и я не услышал, чтобы где-то рядом со мной щелкнул предохранитель, принимая нейтральное положение. Оружие было готово к бою. А в небо или в землю смотрел ствол — это был вопрос, о котором до сих пор спорят и военные, и полицейские. Я лично всегда считал и считаю, что ствол следует направлять в землю. И предупредительный выстрел делать не вверх, а в землю. Ведь полет пули не бесконечен. Если стрелять в воздух, сначала она летит вверх, а потом начинает падать. И неизвестно, куда она упадет. Вполне может статься, что упадет пуля кому-нибудь на голову за много километров от места стрельбы. Думаю, это никому не покажется приятной забавой.
Женщины тем временем всей толпой подошли вплотную и что-то громко кричали на своем гортанном, непонятном ни мне, ни моим солдатам языке. Особенно среди них выделялась идущая первой женщина среднего роста, с правильными чертами лица, хотя, может быть, для классики у этого красивого лица было излишне резковатое выражение. Она подошла первой. Эта женщина не вела с собой детей, как некоторые другие, она только принялась толкать меня руками в грудь и в бока, словно желала вытолкнуть меня с дороги на обочину и там уронить каким-то борцовским приемом. Я на эти толчки только улыбнулся и дал очередь в землю. Женщина шарахнулась в сторону, как и другие.
— В село проходим! — дал я громкую команду, понимая, что выход нам навстречу этой толпы женщин с детьми совершен специально для того, чтобы дать возможность банде сконцентрироваться и — или устроить засаду, или покинуть село так, чтобы мы не видели их «хвост» и не «сели» на него. — Прикладами работать! И локтями. Не стесняться! Контролировать боковые улицы!
Я первым подал пример, взмахнув прикладом автомата так, словно собирался ударить им стоящих поблизости женщин, а потом, в дополнение, дал вторую очередь в землю. Они шарахнулись в сторону. Мои слова они понимали, значит, знали русский язык, но говорить по-русски не желали. Не желали объяснить, чего они добиваются. Но это было и без слов понятно. Задача у толпы стояла одна — остановить роту хотя бы ненадолго. Но их было слишком мало, чтобы нас остановить. Два с половиной десятка взрослых и столько же детей. Работая прикладами и локтями, мы заставили толпу рассеяться — кое-кому особенно упорному или же просто бесстрашному, естественно, досталось прикладом или локтем — и прорвались в село. Там уже рассыпались веером. По дороге шел только я в сопровождении двух офицеров и нескольких солдат, которых я жестом отправил на обочину.
«Хвост» уходящей банды мы все же заметили на одной из боковых улиц в центре села. Туда и направили преследование. Это позже бандиты научились воевать, обрели собственную тактику и проявляли национальные хитрость и смекалку. В подобной ситуации они выставляли обманную засаду, которая привлекала к себе внимание преследователей, а основная часть уходила в другую сторону. Опасаясь этого, я направил в преследование только два взвода из шести, что числились в роте, а сам, ожидая хитрости, до которой бандиты тогда, в самом начале войны, еще не докумекали, двинулся проверять все село. Но командир одного из взводов по громкоговорящей связи сообщил мне, что, похоже, они преследуют всю банду. Не менее пятидесяти стволов, которые огрызаются по мере бегства. И только после получения сообщения я повел роту за двумя первыми взводами. Банду мои «волкодавы» догнали, загнали в тупиковое ущелье и уничтожили. А я все время думал, как мне встретиться с агентом Анакондой, где его искать. Решил было после уничтожения банды вернуться в село, где нам местные женщины постарались бы все физиономии исцарапать.
Хорошо, что мысли об Анаконде меня преследовали так настойчиво. Не знаю, с какой стати я сунул руку в левый карман «разгрузки» и не обнаружил там свернутого трубочкой пакета, который я должен был передать агенту. Карман сам по себе был очень узким, и потому пакет пришлось трубочкой свернуть. Признаться, я испугался! Потерять в боевой обстановке такой важный документ — для офицера разведки это недопустимо. Мелькнула мысль, что я левую сторону с правой перепутал. Стал в правом кармане искать, который сам к «разгрузке» пришил вместо такого же маленького, что и слева, и нашел там трубочку. Вытащил и сразу понял, что это не тот пакет, хотя это тоже был пакет. Тот пакет, что я получил в разведотделе, я сам сворачивал и хорошо помнил, что он был слегка зеленоватый. А новый был белым. Но у меня не было в кармане белого пакета, ему просто неоткуда было взяться! Присев на камень, я стал внимательно рассматривать пакет, удивленный его появлением в собственном кармане, куда я ничего подобного не клал.
— Что-то случилось, товарищ капитан? — спросил лейтенант Удавченко, командир второго взвода, останавливаясь рядом.
— Нет, ничего. Продолжайте движение. Ориентир я дал…
Ориентир был выбран по карте. И я даже не знал, насколько он удобен или неудобен для посадки вертолетов. Выбрасывали нас с парашютами, а забирать должны были вертолетами. Но район подбора роты определяли в оперативном отделе, куда меня не пригласили. Мне же только отметили точку на карте. И в эту точку я вел свою роту. При этом мы имели возможность пройти и минуя село, и напрямую, через само чеченское село, в котором только что уничтожили значительное количество молодых мужчин. Как идти, я еще не решил. А пока рассматривал пакет. Пакет был не запечатан, и я, заглянув внутрь, сразу увидел написанный мелким убористым почерком рапорт с оперативной сводкой, а рядом еще один свернутый вчетверо листок из школьной тетради в клетку. Тем же убористым почерком было написано обращение, как я понял, ко мне, прилагался от руки нарисованный план одного из концов села, где крестиком был обозначен дом, в котором прятался Валид, эмир банды, бывший капитан чеченской милиции. Уходить вместе с бандой он не намеревался, понимая, что мы все равно догоним бандитов и уничтожим — для того «волкодавы» и существуют, чтобы не позволить «волкам» спастись бегством. Это был вопрос оперативного характера, но меня интересовал вопрос более глобальный — как, каким чудом этот пакет оказался в моем правом кармане и каким образом у меня из кармана левого куда-то исчез другой пакет? Выронить его я не мог — карман имел закрывающийся на «липучку» клапан. И кто сумел незаметно для меня вытащить документ из кармана? Я искал и не находил ответа на свой вопрос. Но долго раздумывать у меня возможности не было. Рота подошла к селу. Я еще раз сверил свою зрительную память с нарисованным от руки чертежом, подозвал к себе лейтенанта Удавченко, временно командовавшего первым и своим вторым взводами, пока собственный командир первого взвода лежал в госпитале с травмой спины, показал ему чертеж:
— Берешь оба своих взвода, заходишь к дому через огороды, но дальше забора не выступаешь. Займешь позицию, сообщишь мне. Все понял?
— Так точно, товарищ капитан!
— Работай…
Первый и второй взводы убежали. Сообщение от Удавченко я получил через восемь минут по громкоговорящей связи:
— Товарищ капитан, мы на месте. Можете выступать.
Мы выступили, но, когда еще только подходили к дому, где прятался эмир банды, Удавченко сделал новое сообщение:
— Товарищ капитан, мы человека захватили. Бежал из того дома через черный ход. Он называет себя эмиром Валидом.
— Убежать хотел, гаденыш!
— Да куда уж ему бегать! Еле ноги переставляет. Штаны на ходу сваливаются. Ему далеко за восемьдесят.
Но эмир Валид, перед тем как возглавить банду, был капитаном милиции. Ему никак не могло быть восемьдесят лет. О чем я сразу предупредил лейтенанта Удавченко:
— Значит, не он…
Выставив бойцов контролировать окна, я с тремя офицерами подошел к двери и громко постучал прикладом. Дверь никто открывать не спешил. Тогда мы прикладами выбили ее и ворвались в дом, где в одной из комнат сидела на диване очень даже пожилая женщина и смотрела телевизор. Как мы сразу выяснили, она была полностью глухой.
Настоящего эмира Валида мы нашли быстро — он прятался в погребе сарая. А старик, который попал в руки солдат первого и второго взводов, на скверном русском языке пытался что-то объяснить лейтенанту. Я прислушался. И понял. Это был отец эмира Валида. Ведь слово «отец» на чеченском языке звучит именно как «валид».
Короче говоря, настоящего эмира мы забрали с собой, его престарелого отца оставили ухаживать за глухой женой. До места посадки вертолетов добрались нормально, в ближайшем лесочке дождались, когда за нами прилетят, и спокойно улетели. Двое легкораненых передвигались самостоятельно. Тяжелораненого погрузили первым в санитарный вертолет, который я вызвал по рации. Эмира повезли с собой. В аэропорту нас уже поджидало шесть грузовиков — как обычно, по одному на каждый взвод. Я поехал с первым взводом, воспользовавшись тем, что он был пока без командира и мне не требовалось выселять кого-то из офицеров, чтобы сесть самому в кабину, как и полагается командиру роты. И эмира Валида приказал загрузить в кузов той же машины — пусть на жестком полу поваляется, пусть его побьет телом о жесткий металл, которым кузов обит. Загружали его потому, что руки у эмира были крепко связаны фирменным для спецназа ГРУ способом — когда тыльные стороны ладоней притягиваются одна к другой крепко-накрепко, а потом точно так же притягиваются предплечья до локтей. Руки в таком положении очень быстро затекают и мучают пленника. Солдаты получили приказ хорошо караулить пленника, и, видимо, караулили они качественно, потому что при выгрузке из кузова уже на территории военного городка я совершенно случайно заметил под каждым глазом у эмира по внушительному синяку. Я решил не выяснять появление своеобразного макияжа, а сам он, не желая еще раз встретиться с чьим-нибудь кулаком, жаловаться не стал. Понимал, что бандиты, если солдат попадет к ним в руки, обращаются с ним несравненно хуже. Я передал пленника дежурному по штабу с тем, чтобы тот, в свою очередь, передал его с рук на руки офицерам ФСБ, которые должны были вот-вот подъехать — о пленнике им по своей рации сообщили пилоты вертолета, — а сам сразу поднялся по широкой лестнице в разведотдел.
Каяться пошел… Или, говоря более колоритным солдатским жаргоном, «пошел сдаваться». Признаться честно, я так и не разобрался с тем, что произошло с пакетами. Уже даже начал грешить на какие-то провалы в памяти, о чем предпочитал громко не говорить, поскольку какой может быть разведчик из человека с провалами в памяти!
Но в разведотделе вынужден был сказать, что пакет, который я должен был передать, непонятным образом исчез из моего кармана, а взамен в другом кармане оказался пакет от агента Анаконды. Меня подробно расспросили обо всех событиях того дня сразу после десантирования на окраине чеченского села. Особенно почему-то интересовались моментом, когда одна из женщин пыталась меня вытолкнуть с дороги. Офицеры разведотдела даже переглянулись и посмеялись над этим моментом, ожидая, похоже, смеха и с моей стороны. Но мне было, честно скажу, не до смеха. Потом офицеры приняли от меня пакет с донесением и восприняли при этом все загадочное происшествие так, словно ничего необычного не произошло. И вообще получалось, будто они думали, что я в курсе всяких чудес чудесных и должен был бы вместе с ними навесить на свою грустную непонимающую физиономию улыбку. А мрачное выражение моего лица было принято за высокий артистизм, не иначе.
Говоря честно, я ожидал какого-то серьезного разговора и конкретных мер против себя. Вплоть до снятия с должности командира разведроты. А как иначе, когда я потерял совершенно секретный документ. А основную причину случившегося я понял только месяца через полтора, получая очередное задание от подполковника Самохина, начальника разведотдела бригады и, по сути, моего основного шефа, хотя основным шефом для командира разведроты являются все же комбат с начальником штаба батальона, но и сам комбат, и его начальник штаба предпочитали давать задания Самохину, а он уже передоверял кому-то выполнение, в том числе и мне с моей ротой. Короче говоря, я сидел в его кабинете, когда раздался стук в дверь и в кабинет вошла женщина в форме лейтенанта спецназа ГРУ. Я сразу и безоговорочно признал в ней ту самую женщину, что выталкивала меня с дороги в чеченском селе и уступила мне путь только после того, как я дал очередь в землю, ей под ноги. А потом еще прикладом взмахнул так, что чуть полголовы ей не снес.
— Вот, познакомься, Виктор Вячеславович, это лейтенант Змиева, известная тебе по позывному Анаконда. Она только вчера вернулась с задания. Рад буду вас познакомить, если вы друг с другом еще не знакомы.
Признаться, я почему-то считал, что Анаконда должна быть мужчиной. Как-то так повелось, что в рядах спецназа ГРУ женщин можно встретить достаточно редко, да и то чаще всего на бумажной работе, типа оформления различных документов и прочее, или же в медсанчасти — врача или медсестру.
— Ты, Виктор Вячеславович, помнится, сильно недоумевал, как ловко Тамара Абдулгафаровна забрала у тебя пакет с заданием для нее и умудрилась подсунуть тебе другой пакет, со своим донесением. Я понимаю, что ты все видел, но виду тогда не подал и нас даже убедил, что Анаконда сработала так четко! Лейтенант Змиева у нас вообще считается крупным специалистом по подобным шуткам. В свое время мы специально во время ее подготовки привлекли отставного уголовника-«щипача»[2], который четыре месяца готовил ее. Уголовник потом говорил, что Тамара Абдулгафаровна превзошла его во всем… Ты, помнится, тогда сделал вид, что не заметил, как документ исчез из твоего кармана и в другом кармане оказался второй документ.
— Не заметил, — сознался я, не выйдя еще из оцепенения и введя своим признанием в полуоцепенение подполковника Самохина.
— Это качественная оценка моего скромного труда, — сказала лейтенант. — Если офицер спецназа ГРУ не уловил момента, когда я забралась к нему в карманы, я своими действиями удовлетворена.
Впоследствии, на различных занятиях для офицеров спецназа, мне приходилось многократно встречаться с Тамарой, которую я уже стал звать по имени, опуская труднопроизносимое для меня лично отчество. Мы тогда были молоды, у меня как раз заканчивался бракоразводный процесс с первой женой, у которой нервы не выдерживали моих боевых командировок, и она требовала, чтобы я ушел со службы. Предстоял третий, завершающий судебный процесс, но примирить нас он был уже не способен. Жили мы к тому времени уже раздельно и даже в разных городах.
А Тамара вскоре снова пропала из моего поля зрения. Просто исчезла, и все, как часто бывает с людьми, несущими службу в разведке. Они права не имеют сообщать посторонним, куда и на какое время уезжают. А потом и мне предложили новую должность. Сразу пообещали присвоить звание майора. А должность была подполковничья и называлась заманчиво — начальник отдела испытаний перспективных видов вооружения и оборудования. Говоря честно, меня не слишком прельщала штабная служба. А начальник любого отдела — это в первую очередь штабной человек. Но при этом я отдавал себе полный отчет в том, что любому офицеру, чтобы стать, к примеру, комбатом, необходимо предварительно пройти штабную службу, хотя бы начальником штаба батальона. И повышение в звании для каждого офицера — это немаловажное событие. Плох, как говорится, тот солдат, который не мечтает стать генералом. Поскольку генеральских званий в спецназе ГРУ не существует, у нас даже командующий — полковник, генералом я стать даже не мечтал, но отказываться от звания майора не собирался. Тем более уже в должности командира разведроты я имел возможность сталкиваться с испытанием перспективных вооружений и оборудования. И это мне было интересно. Кроме того, мой старший сын от первой жены был, как говорили, очень талантливым и перспективным специалистом в области ИИ-технологий[3] и занимался после окончания вуза как раз военной тематикой, работал над созданием разумных военных роботов. То есть в совместимой с моей области науки. И потому я согласился.
Правда, при этом подумал, что моя бывшая жена была бы рада такому моему решению и решила бы, что я остепенился, стал солидным, с ее точки зрения, человеком. Ей бы это пришлось весьма даже по душе. Но меня все эти вопросы уже не волновали так, как волновали раньше. Положение временно одинокого человека, который может полностью посвящать себя службе, меня вполне устраивало. К тому же в бригаде снова откуда-то появилась Тамара Змиева — видимо, вернулась с очередной операции, причем уже старшим лейтенантом разведотдела. Нас словно что-то толкало друг к другу, и мы иногда даже против своей воли искали общения. Примерно тогда же я узнал от нее историю ее фамилии. По национальности она чеченка, представительница влиятельного чеченского тейпа[4]. И фамилия у нее была — Эмиева. Но при получении паспорта пожилая женщина в паспортном столе районного отдела милиции забыла, видимо, надеть вовремя очки и записала вместо буквы «Э», букву «З». С пожилыми людьми это порой случается. Сама Тамара хватилась только через какое-то время, когда подавала документы в Рязанское училище воздушно-десантных войск, где служил ее отец и учился старший брат. Стала выяснять обстоятельства, хотела сменить паспорт, но оказалось, что проще сменить все другие документы, вплоть до свидетельства о среднем образовании, чем одну букву фамилии в паспорте, если только эта фамилия не относится к разряду неблагозвучных. В результате подать документы в училище ВДВ она не успела. А на следующий год в женский взвод набор решено было прекратить. Но тогда же она узнала, что есть недобор в знаменитую девятую роту того же училища, на факультет специальной разведки. Правда, в девятой роте не существовало отдельного женского взвода. Но кому-то из командования училища понравилась сама идея подготовить женщину-разведчика, может быть, отец вовремя кому-то что-то шепнул на ухо, и Тамару приняли в девятую роту с тем, чтобы жила она не в казарме роты, а вместе с женским взводом училища ВДВ, которому в общей казарме было выделено два отдельных кубрика.
Я к моменту выпуска Тамары из училища уже был командиром взвода. Кажется, в тот же год стал и командиром разведроты. Но все эти моменты были не очень важны для семейной жизни. Мы поженились через несколько месяцев и служили вместе до выхода на пенсию. В один год вышли…
Кисть у Тамары сильно опухла. Похоже было, что вылетел сустав в месте соединения пястной и головчатой костей кисти. Если до завтра не пройдет, придется мне самому вправлять кость. Делать это я умею, хотя это и больно, особенно женщине, которая иногда даже маникюр делает и вообще за ногтями следит, несмотря на свой возраст и частую работу в огороде с землей. А пока хорошо бы приложить к руке лед в целлофановом пакете, но взять лед было негде. Менты, как я догадался, лед у себя в отделении не держат. Но Тамара все же спросила у них, хотя мне ответ был известен заранее. Он и был озвучен равнодушным голосом:
— Йод или зеленку можем предложить. Кажется, даже бинт с ватным тампоном оставался. А больше ничего в наличии нет. Ах, еще есть корвалол… Не надо?
— Сами пейте! Хоть из горла`! — Этим возгласом Тамара показала, что сердце у нее здоровое, а нервы крепкие и она совершенно не волнуется.
Нас из полиции отпустили раньше, чем задержанных. Их, как я догадался, вообще задерживать не собирались, просто, похоже, хотели провести беседу без посторонних. Без нас то есть, хотя мы были и не совсем посторонними. К моему удивлению, попросили только подписать протокол допроса, но не попросили написать заявление. Сам я тоже не слишком настаивал, понимая, что, как только мы уедем, наши заявления будут выброшены в корзину для бумаг. Привычное дело! К чему тогда себя утруждать? Тамара этому почему-то удивилась — наивная, она еще верила, что в нашей стране существуют законы для всех, но я отнесся к этому хладнокровнее, понимая, что полиции ни к чему лишние дела, тем более и у нас, и у наших противников были на автомобилях номера других регионов. У них — так вообще какой-то отдаленной республики. Заплатят парни, и их отпустят, подумал я и шепотом на ухо попытался объяснить это жене. Объяснить-то объяснил, только она не поверила. А зря. Так, судя по всему, и произошло. Ярко-красный «Камаро» догнал нас уже на въезде в нашу область, когда над дорогой уже встала прочная предночная темнота, обогнал без проблем не только потому, что я ехал не спеша, но и потому, что ездить быстрее моя машина, в силу своего возраста, уже не умела, и резко остановился впереди. Неплохо бы произвести небольшой таран, но я слишком бережно относился к своей машине и знал, что ремонтировать ее мне будет не на что, поэтому тоже затормозил. Остановился в каких-то тридцати сантиметрах от его красивого бампера. И тут снова пожалел, что не совершил таран. Ну, помял бы себе бампер — потом исправил бы сам. Но моя машина значительно выше, и мой бампер ударил бы в их багажник. Ремонт багажника с финансовой стороны не сравним с ремонтом бампера.
Еще до того, как эти двое покинули спортивные кресла-«ковши» своей машины, я, по подсказке жены, успел положить в карман пластмассовый кастет с впаянными в него зубами акулы. Этот кастет подарил мне после окончания совместных антитеррористических учений американский спецназовец из состава «морских котиков». Сам по себе кастет не тяжелый и не делает удар значительно более жестким. И зубы акулы не слишком острые, хотя увечья нанести могут даже самой крепкой голове. Но при этом зубы акулы имеют уникальную в животном мире серрейторную[5] заточку. Точно такую же, как на ноже-«стропорезе» у десантников. «Морской котик» подсказал мне с помощью карманного переводчика в виде трубки обычного сотового телефона, что удар этим легким кастетом следует наносить по касательной линии, тогда кастет просто разрывает человеческое мясо вместе с костями. Было это за две недели до моего выхода на пенсию. И подарок я сохранил, хотя ни разу им не пользовался. Просто положил в карман дверцы машины, и там он у меня пылился уже больше трех лет. Сначала в городе, где мы жили больше года, а потом и в деревне, куда мы переехали по совету товарища, который сам обосновался после выхода на пенсию неподалеку от нас — всего-то в восьми километрах.
Я вышел из машины, предоставляя себе в случае каких-то осложнений возможность маневра. Вышла и Тамара, не пожелав оставить меня одного против двоих, хотя, думаю, в возможностях моей специальной подготовки не сомневалась. С двумя противниками я по идее должен был справиться, тем более меня предупредили, что один из них мастер спорта по борьбе. Значит, я свою задачу видел в том, чтобы не дать ему совершить захват. Избежать этого не сложно, если знаешь, куда следует бить. Но Тамара по нраву своему — воин. Если у обычных женщин в крови от ноля до ноль целых трех десятых промилле тестостерона[6], то у нее тестостерона, пожалуй, будет больше, чем у большинства офисных мужиков с пивным животиком, на который не грех и кружку с пивом ставить, и потому, несмотря на травмированную руку, она обязательно, чего я опасался, ввязалась бы в любую драку, что ставило меня по большому счету в невыгодное положение. Следовало не только самому драться и себя защищать, но и следить за тем, чтобы с ней ничего не случилось. Наличие такого партнера вопреки желанию самого партнера нежелательно. Но в одном Тамара, несомненно, права. Оставаться ей в машине нельзя, она была бы там в замкнутом пространстве, где вопрос возможной схватки решался бы только за счет общей физической силы. А у любого мужчины от природы силы больше, чем у даже тренированной когда-то женщины. Кроме того, противник мог бы и не забираться в саму машину, а наносить удары снаружи. А внутри не было бы возможности от них уйти или выставить блокировку. Сам я по той же причине из машины вышел, едва увидел, как два сильных парня покидают сиденья «Камаро». Но Тамара, как и полагается военному разведчику, даже отставному, здраво и адекватно оценила обстановку, она не двинулась навстречу противникам, а обошла машину, остановившись за моей спиной, и была готова в случае необходимости осуществить возможную поддержку. Например, подставить плечо, если меня толкнут и я, споткнувшись, начну падать на спину. Это нормальная страховка, нужная любому.
Противники тоже прибегли к подобному маневру. То есть второй, который был физически крепче и, видимо, намного сильнее, перешел за спину первому, предоставляя тому возможность вести разговор, на который сам он был не великим мастером.
— Ты капитально влип, мужик… — сказал водитель уже почти без акцента. Теперь, когда у него за спиной не было ментов с автоматами, он совсем не волновался. — У нас есть твой адрес. Менты дали. Ты думал, менты тебя защитят? Да нет в России мента, которого нельзя было бы купить. Все от цены зависит. Одни больше себя ценят, другие меньше. А как купишь, он уже будет полностью на твоей стороне, до конца. Так что менты теперь будут сами тебя гонять. Мы написали заяву за нападение на бензозаправке. Мент сам нам диктовал, что писать. И теперь против тебя дело откроют. Теперь платить замучаешься. А на днях мы к тебе приедем с друзьями-земляками, тогда и разберемся и с тобой, и с твоей бабой…
— Ты откуда такой храбрый взялся? — из-за моей спины спросила Тамара.
— Я с Кавказа. Приезжай к нам, если хочешь, мы тебе там хорошего мужика найдем, у нас таких много.
Я шагнул к нему, и парень шарахнулся ближе к багажнику своей машины. Кажется, вообще убежал бы, если бы его не придержали руки второго.
— Я сама с Кавказа! — заявила из-за моей спины Тамара.
— Змиева… Фамилия какая-то у тебя не кавказская.
— Эмиева… — сообщила она. — Я из известного чеченского тейпа. И знаю, что тебя и твоего друга засмеют нормальные мужчины. Одного женщина вырубила, второй вообще трус, убежать всегда готов… Приезжай к нам в деревню со своими земляками. Я расскажу им, кто вы такие, тогда и посмотрим, за кого твои друзья поднимутся. Может, каждому из вас дадут по пинку и уедут…
Она, кажется, нашла верный тон в разговоре с этими парнями. Да, честно говоря, ей, представителю одной из народностей Кавказа, лучше, чем мне, известно, что позор для мужчины бывает страшнее не только смерти, но даже страшнее мук и пыток. По крайней мере, она сумела их смутить и остановить немедленную атаку, хотя атака, на мой взгляд, все же должна была состояться. Просто ради того, чтобы нам угрожать и предупреждать нас, они не стали бы догонять «Волгу» на дороге. Но заминка все же произошла. Это дало мне возможность незаметно сунуть руку в карман и вложить пальцы в кастет. Кастет — мощное холодное оружие, и напрасно его многие недооценивают. Нанесенный в голову удар проламывает череп, а если противник закроется рукой, то рука будет гарантированно сломана. Правда, для этого еще требуется уметь наносить удар правильно. А я этому обучен.
Второй долго слушал, а потом все-таки решил, что и ему необходимо что-то сказать.
— Ты сзади меня по ушам ударила… — проговорил он с легким акцентом. По акценту я подумал бы, что оба они давно уже живут среди русских людей и с ними общаются больше, чем с земляками. — Когда не видишь удар, любого можно вырубить. А это как лопатой по голове со спины… До сих пор звон в ушах стоит.
— Но вырубила-то я тебя уже после этого — кулаком, — она показала свою перевязанную руку. — Когда ты уже повернулся ко мне лицом. Значит, не со спины била. Но у меня и вторая рука бьет так же. Могу повторить!
Тамара откровенно задиралась. Она, что называется, в раж вошла, и я лучше других знал, как в такие моменты ее трудно бывает остановить. В классической советской литературе это, кажется, называется: «Остапа понесло»…
Здоровый парень со спины водителя пошевелил волосатой лапой и отодвинул напарника, как какой-то тюк непонятно с чем. Он, кажется, даже усилий для этого не применил. С одной стороны, это могло говорить о его немалой физической силе, но, с другой стороны, это же могло бы говорить и о том, что водитель его желанию не сопротивлялся. То есть не горел желанием драться сам, предоставляя поле деятельности мастеру спорта по вольной борьбе и сильно, видимо, надеясь на его мышцы. Противник стоял напротив меня и, кажется, был настроен решительно, посчитав, что пора переходить от слов к кулакам. В самом деле, у меня рост всего сто семьдесят восемь сантиметров. Да и то — был когда-то, сейчас, в свои шестьдесят три года, я уже вниз, пожалуй, росту. А вес раньше был восемьдесят килограммов. Мастер спорта по вольной борьбе в полутяжелом весе на соревнованиях должен выступать в весовой категории до ста килограммов. Наверняка он вес гоняет, как все борцы и боксеры. Значит, сейчас весит как минимум около ста десяти килограммов. Может, только на пару килограммов меньше. И рост у него тоже явно выше ста восьмидесяти пяти сантиметров. Мышцы накачаны, буграми выступают из-под спортивной майки, которую он успел надеть взамен рубашки, забрызганной кровью. Возраст у него явно не достиг тридцати. Значит, более чем в два раза моложе меня. Наверное, имеет хорошую резкость и реакцию, так что в его глазах я не выглядел серьезным соперником. И правильно его напарник заметил, что Тамара ударила борца, когда находилась за его спиной. Неожиданно то есть. Поэтому показать себя во всей красе у него просто возможности не было. А он надеется это сделать. Хотелось, видимо, самоутвердиться на пожилых людях. С такой подготовкой и с такими мышцами просто грех проявлять слабость перед стариком с седой бороденкой — кстати, седеть волосы у меня начали уже после сорока лет, при нашей службе это не нонсенс. Но борец с высоты своего роста и спортивного звания этого не хотел брать во внимание. Он был уверен в себе так же, как я в себе. Но я отдавал себе отчет, что передо мной противник, как говорится, серьезный. А он был готов попросту смять меня, сровнять с дорогой без сопротивления. Вернее, готовился это сделать. Я повернулся к нему левым боком, чтобы не показать, как вытаскиваю из кармана правую руку с кастетом, и саму руку оставил за спиной. Борец принял мое движение за принятие стойки и ринулся вперед. Но совсем не так, как я предполагал. Он выбрал иной план, свой, борцовский, и, как натуральный борец вольного стиля, пожелал провести «проход в ноги»[7], чтобы приземлить меня на пятую точку и уже доломать в партере. Но моя седая бородка не помешала мне вовремя среагировать и нанести удар коленом ему в брегму[8], то есть туда, куда я привык бить рукояткой пистолета или прикладом автомата, а иногда доводилось и кулаком, нижней его частью, с кругового движения. Удар мой был не амплитудным, тем не менее достаточно резким и мощным. И оказался отключающим. Брегма в случае такого удара имеет способность смещать теменную кость и придавливать мозг как раз в районе двигательных центров. Так, видимо, и произошло. Противник потерял способность распоряжаться своим телом. Часто это бывает навсегда и означает обязательную инвалидность. Долго не думая, я шагнул ко второму, он тоже сделал шаг в мою сторону, чтобы помочь борцу, хотя там помогать уже было некому. Однако водитель «Камаро» этого еще не понял. Ножа у него на сей раз с собой не оказалось, и потому он просто ринулся вперед. Я остановил его движение левым джебом[9] и тут же нанес быстрый скользящий удар кастетом противнику по горлу. Я сам, признаться, такого не ожидал. Горло оказалось разорванным, как и обещал мне американский «морской котик». Кастет умел резать лучше любого ножа. Поскольку бил я с правой руки, то порвал левую часть горла, где по сонной артерии подается кровь к мозгу. С такими ранениями не живут, даже если человека сразу положить на операционный стол.
— Ты его убил? — спросила Тамара довольно спокойно, даже с каким-то равнодушием.
— Похоже на то, — кивнул я, тоже не сильно волнуясь.
— Второго… — сказала она сурово.
— Что — второго?
— Нельзя оставлять. Он свидетель…
Я сам это уже давно понял, но мне было важно, чтобы это сказала Тамара, потому что она без этого приказа тоже только свидетель, а не соучастник. Я шагнул к борцу, перевернул его на спину и еще раз взмахнул кастетом с серрейторной режущей кромкой.
И тут вдалеке сквозь листву деревьев показался свет фар идущей в нашу сторону машины. Убирать еще одного свидетеля, непричастного к происшествию, мне не хотелось, но хотелось обеспечить собственную безопасность. И потому я, кивнув Тамаре, схватил под мышки борца, она схватила его за ноги, и вдвоем мы легко затащили его в придорожные кусты. Водителя «Камаро» тащить так далеко у нас времени уже не было, мы просто сбросили его в кювет позади его собственной машины. Я сел за руль и торопливо вывел свою «Волгу» на дорогу. Тамара села в машину, по сути дела, уже на ходу.
— Как рука? — спросил я.
— Таскала тяжеленных мужиков и ни разу не вспомнила про руку.
— Состояние аффекта[10], — сделал я вывод, вдавливая в пол педаль акселератора, чтобы идущая за нами машина не смогла нас догнать. Но она, похоже, еле ползла, хотя дорога позволяла и разогнаться. Тамара часто оборачивалась, стараясь рассмотреть свет фар позади. Но его уже давно не было видно.
— Наверное, фура. Тяжело нагружена, не догонит… Нам еще километра три по этой дороге ехать. Всего-то три километра…
Через три километра на дороге был поворот в нашу деревню, и дальше нам предстояло стучать подвеской по пыльной грунтовке. Но мы к этой пыли уже привыкли…
— Соображай, какие следы мог на месте оставить? — сказала Тамара, едва мы вернулись, вошли в дом и сели на кухне.
Я тут же включил чайник. Когда я пью чай, неторопливо и со вкусом, мне обычно хорошо думается.
Вот уж никогда не предполагал, что доживу до времен, когда после пустякового, по сути своей, инцидента, если сравнивать его с тем, что я успел пройти за годы службы в армии, у меня может пересохнуть во рту. Но вот пересохло, потому я сразу и включил электрочайник. А вот Тамара держалась молодцом, и меня ее голос и манера поведения подбадривали.
На ее вопрос я задумался только на десяток секунд, потому что еще в дороге, держась за руль своей «Волги», обдумывал то же самое.
— Никаких…
— Тогда иди, умойся как следует, а лучше всего баню растопи, смой кровь с рук, особенно внимательно ногти прочисть. Прямо ножом, а потом металлической щеткой. Обычно кровь под ногтями остается. Экспертиза обязательно под ногтями скребки берет. Потом сожги одежду, в которой сегодня был. Стирать бесполезно. Следы крови все одно останутся. Лучше уж кардинально вопрос решать. В золе следов крови не будет. Ты только печку помешивать не забывай, чтобы все в золу превратилось. У тебя же, кажется, есть точно такой же костюм?
— Есть, — кивнул я. — Как и у тебя…
Эти камуфлированные костюмы остались у нас еще с армии. Как и тот, который решено было сжечь. Решено было Тамарой, но я понимал, что это необходимое действие, и не противился, даже при том, что расставаться с привычной одеждой не очень хотелось. Она командовала, хотя по званию я был старше.
— Что еще? Соображай, думай!
— Руль машины… — напомнил я. — Мог кровью испачкать. Но там только оплетку следует снять. Сам руль под оплеткой спрятан.
— Оплетку тоже сожги… И сапоги…
— Вонять будет — на всю деревню. Резина с вонью горит…
— Сегодня ветер — северо-западный, весь дым в лес унесет. Да и кто его нюхать будет! Дачники все разъехались. А кроме нашего в деревне четыре дома жилых осталось. Все старики уже спят…
Когда она успела все заметить и привычки местных узнала, хотя мы с ними почти не общаемся, — оставалось только удивляться. Одно слово — разведчица…
— Кастет тоже сожги. Он в крови.
— Ну уж нет, — не согласился я. — Это классное оружие. Я его вымою, заверну в тряпочку и в огороде закопаю. Под бочкой с водой. Или в грядке…
— Как хочешь… — пожала плечами Тамара. — В тайник увезти не успеешь?
— Скорее всего, не успею. И денег на бензин нет. Сколько до пенсии осталось?
— Пять дней.
— Вот через пять дней, как бензином разживусь, и отвезу…
Я налил себе чашку чая, радуясь хотя бы тому, что пальцы от волнения не дрожат, хотя отдавал себе полный отчет в том, что боевую форму я в определенной степени уже потерял — годы брали свое, а шестьдесят три для бывшего боевого офицера, имеющего несколько легких ранений и две тяжелые контузии, — это уже возраст, видимо, запредельный. Я неторопливо допил чай и под взглядом Тамары пошел растапливать баню…
Выполнив все, что было задумано и решено, отказавшись от длительного и многократного посещения парилки, что я обычно любил, я поставил лопату, которой закапывал в огороде отмытый от крови кастет, в сарай с садовым инструментом и вернулся в наш маленький одноэтажный домик. Тамара уже легла спать. А я снова удивился ее хладнокровию. Ведь она только совсем недавно стала, по сути дела, соучастником двойного убийства. И смогла спокойно заснуть. Конечно, степень участия в этом убийстве у меня и у нее разная. Тем не менее для женщины Тамара вела себя очень хорошо. Ничуть не истерила, все помнила, даже мне подсказки давала.
Стал и я укладываться на ночь. И тут только выяснилось, что Тамара не спит. Она села на своей кровати и произнесла:
— Давай согласуем линию поведения. Допрашивать нас будут, естественно, по отдельности. Чтобы лишнего не ляпнуть…
— А что тут согласовывать… — отмахнулся я, желая сам отдалиться от этой болезненной темы и ее в тему не углублять. — Из полиции сразу домой поехали. Приехали, попили чаю и спать завалились…
— Когда, думаешь, они приедут?
— Кто? — сделал я вид, что не понимаю, о чем разговор.
— Разыскники…
— Ты ведь сама по дороге часто одна ездишь. Когда видишь, машина у обочины стоит, ты всегда останавливаешься?
— Никогда.
— Вот и я тоже — никогда. Какая машина ни будь, хоть «Камаро», хоть «Роллс-Ройс»…
— А ты хоть раз встречал на наших дорогах «Роллс-Ройс»?
— Не доводилось. Это я просто к тому, что у «Камаро» тоже никто не остановится, — продолжил я свою мысль. — Хотя бы до завтра. Если кто проедет сегодня, а потом и завтра, может заинтересоваться — второй день машина без пригляда на одном месте. И место там не грибное. Так что вполне может и остановиться. А может и не остановиться. Все от него от самого зависит, сколько он в сердце равнодушия набрать успел. Если телесериалы часто смотрит, то не остановится. Если и телевизора дома не держит, остановится обязательно. Увидит труп в кювете и вызовет полицию.
— Теперь давай думать, какую полицию?
— Ну, наверное, не полицию нравов, да у нас в стране, помнится, таковой и нет отродясь, — ерничал я, тем самым отвлекая и себя, да и Тамару тоже. — Была когда-то налоговая полиция, но кому-то на «хвост» наехала, прикрыли ее.
— Я не про то. Полицию из какой области? Где убийство было?
— Прямо против столба с указателем на дороге. До сантиметров я не измерял. Хорошо бы, ни те ни другие не стали браться. Пусть дольше неразбериха тянется. Пусть стараются одни другим передать.
— Но в итоге к нам все равно обязательно приедут…
— Обязательно, — согласился я и громко зевнул, демонстративно показывая, что спать уже пора.
Может быть, Тамара удивилась моему хладнокровию, как несколько минут назад удивлялся я ее хладнокровию. Но мне действительно хотелось спать. Пока баню растапливал, пока сжигал вещи, время незаметно пролетело, и уже пошла вторая половина ночи. Самое время для крепкого сна. Хотя я и предполагал, что сказалась нервная нагрузка, от которой я уже успел отвыкнуть.
Нервная нагрузка — это вообще-то странная вещь. К ней привыкаешь так же, как к какой-то одежде, и она начинает казаться удобной. Но проходит время, в какой-то период своей жизни ты этой нагрузки не имеешь, и все, уже начинаешь от нее уставать. Это как новая одежда из магазина. Вроде бы и размер твой, и сидит на тебе хорошо, но все равно что-то непривычное ощущаешь…
Проснулся я привычно рано в прескверном состоянии духа. Хорошо себя зная и понимая, что своим ворчанием могу Тамаре на весь день настроение испортить, я предпочел подольше поваляться под одеялом, хотя обычно люблю вставать сразу, как только проснусь. Вообще-то я по природе своей конченый оптимист, но порой обстоятельства так придавливают, что даже сам себя переношу с трудом. Хочется в зеркало унитазом запустить. Хорошо, что у нас только раковина с водой в доме, а туалет во дворе. Да и тот унитаза не имеет, как и зеркала. А то, говорят, разбитое зеркало — к несчастью…
Но я в приметы стараюсь не верить. Тем не менее от зеркала обычно отхожу быстро, хотя за свое поведение обычно ответственность несу и резких телодвижений себе не позволяю ни с зеркалом, ни с чем-то или кем-то другим. Только если вынуждают. Моя выдержка, согласно моей собственной достаточно объективной оценке, полностью соответствует поведению офицера спецназа.
Утро в этот день тянулось особенно нудно и долго. Оно не могло не тянуться, потому что состояние было тягостным. В военном варианте жизни все гораздо проще. Там есть враг, которого убиваешь без жалости и сожаления. А в жизни гражданской все иначе. Здесь, оказывается, почему-то нельзя убивать негодяев. У меня, говоря честно, совершенно не было сожаления о совершенном двойном убийстве. Более того, я бы точно так же без сожаления убил бы еще и тех ментов в райцентре соседней области, что дали наш с Тамарой адрес двум отморозкам на «Камаро» и самолично продиктовали текст заявления о нападении на этих двух негодяев на автозаправочной станции. Это было бы справедливым. Но пока ничего не известно о моем собственном настоящем положении, я не думал о том, чтобы наказать и ментов. И даже в уме не прикидывал схемы, как это сделать. Хотя без продумывания такой схемы меня приучили никогда не начинать действовать. Вот я пока и не действовал. Тех ментов было двое: капитан Гудилов — дежурный по отделу и старший лейтенант Звягин — дознаватель. Особенно мне не понравился именно дознаватель, парень с излишне интеллигентным лицом, холеными руками и холодными расчетливыми глазами. У него на лице было написано предупреждение, что от этого типа стоит ждать подлости. Капитан был попроще. Таких я обычно относил к элементарным малограмотным хамам. И вообще ментам я никогда не верил, особенно во времена своей службы, хотя встречаться доводилось с ними не часто, обычно в командировках на Северный Кавказ, где менты, на мой вкус, мало отличаются от откровенных бандитов. И это даже включая чисто русские районы Северного Кавказа — Ставропольский и Краснодарский края и Ростовскую область. Там все менты, с которыми мне доводилось так или иначе встречаться, нацелены только на то, чтобы денег хапнуть побольше. И весьма беззастенчивы. У нас же в бригадном военном городке был только один участковый уполномоченный, которого постоянно побивали офицеры за манеру приставать к их женам. Он ни одну женщину не мог мимо себя пропустить, чтобы не попытаться пристать к ней. Потом, устав от постоянно битого, начальство этого участкового сменило его на какого-то старичка, которого было и не видно, и не слышно. Но всегда, где бы мы ни появлялись, менты вынуждены были считаться с бойцами спецназа военной разведки. Сейчас, когда я — человек гражданский, пенсионер, они могут вообще меня не замечать, поскольку я ничего не значу на социальной лестнице, как и другие пенсионеры страны. Да и вообще в срединной России, где мы поселились по выходу в отставку, менты не были приучены уважать армейский спецназ. Просто потому, похоже, что не знают, что это такое. Там, где знают, там даже с пенсионерами считаются. Но пока я не прорабатывал никаких действий против тех ментов, с которыми мне пришлось столкнуться. А как я мог их прорабатывать, если даже не знал, что мне грозит и какие против меня предпринимаются действия. Ведь противодействие всегда провоцируется именно действием. К тому же я не был уверен, что убитые парни из «Камаро» говорили правду о ментах, которых они якобы купили. Судя по разговору и по манере поведения парней, они оба, особенно водитель «Камаро», имели заметную склонность к хвастовству…
Тамару, как я заметил, тоже слегка придавливало состояние неизвестности. Это, кстати, бывает и в бою. Сидишь, случалось, в засаде на известной тропе где-то неподалеку от границы, ждешь, сам не зная толком, сколько человек попытается границу перейти и удалиться на зимние квартиры. В твоем распоряжении всего-то разведрота, то есть сто шестьдесят семь человек вместе с тобой. А бандитов может оказаться и тридцать стволов, и сто тридцать, и даже две тысячи триста. Но независимо от того, сколько их попытается прорваться, ты знаешь, что пропускать их никак нельзя, и ждешь в неизвестности момента, когда на тропе послышатся голоса или появятся походные бандитские колонны. И руки с силой, почти до посинения пальцев, сжимают автомат. Тогда тоже в голове сидит беспокойство, но ты твердо уверен, что готов принять бой, и принимаешь его, когда подходит момент. Потому что именно для этого ты сюда и поставлен, именно это ты умеешь и обязан сделать.
Тогда, когда сидишь в засаде и не знаешь, что тебя ждет, состояние бывает схожим. Я после происшествия на дороге тоже словно бы притаился в засаде. И ждал вместе с Тамарой. Во-первых, ждал, когда приедут вчерашние менты или хотя бы один из них, чтобы выяснить что-то относительно этого инцидента на дороге, в котором были убиты два человека на красивом и дорогом «Шевроле Камаро». Связать это убийство с ограблением никто не догадается. У парней в карманах наверняка было полно денег — это с точки зрения пенсионера полно, а с точки зрения тех же ментов может показаться, что «немного», если это «немного» не забрали себе другие менты, которых кто-то, обнаруживший тела убитых, вызвал. Это тоже обычное и почти привычное явление. Может бес попутать и того, кто обнаружил тела, — если это человек, которому хронически денег не хватает. А кому их в современном мире хватает? Не хватает обычно даже тем, кто на таких машинах, как «Камаро», ездит. Они всегда стремятся к тому, чтобы иметь больше…
Короче говоря, обрядившись в запасной, но уже поношенный костюм, я неторопливо занимался домашними делами. Насадил два черенка на лопаты взамен сломанных во время перекапывания грядок. За что был награжден одобрительным взглядом жены, которая уже несколько раз мне про эти лопаты напоминала. С новыми черенками было, наверное, приятно работать. И потому я без подсказки Тамары перекопал полностью всю грядку, в которой с краю спрятал накануне кастет. Теперь вообще никто не подумает здесь искать. А поскольку кастет из металлических частей имеет только тоненькую полоску свинца в рукоятке, то искать даже с металлоискателем бесполезно. Для маскировки и войдя во вкус, я перекопал еще две соседние грядки. Осенний сезон — подготовка огорода к будущей весне — дело естественное. Потом, работая в наклон, выбирал из грядок остатки корней растений и травы. В результате грядки оказались, как мне показалось, на загляденье. Подошла Тамара, посмотрела на мою работу и похвалила. Она даже не знала, где я спрятал кастет, и спросила об этом. Я показал пальцем. Она удовлетворенно кивнула, одобряя мое старание.
После этого я снял аккумулятор со своей старенькой машины и поставил его на подзарядку в своей рабочей будке-сарае. За неимением гаража и за неимением места, где его можно построить, да и денег на строительство не было, я из всякого подручного материала сколотил себе будку, где сумел поместить верстак и самостоятельно подвести туда электричество. Выставив силу зарядного тока на минимально допустимое значение, аккумулятор я оставил заряжаться до следующего утра. Теперь, если позвонят и предложат приехать в райотдел — а я оставил номер своей трубки у дежурного, — у меня есть честный повод никуда не ехать, поскольку аккумулятор на машине стоит на зарядке. Да и бензина в машине маловато. Конечно, соседний райцентр находится не слишком и далеко, бензина мне хватило бы на две с половиной поездки туда и обратно. Но тратить бензин на такую ерунду я не намеревался. Он мне сгодится и для других нужд.
Зайдя в дом, я посмотрел на свою трубку. Монитор показал мне пропущенный вызов. Звонили мне, когда я только-только в огород вышел. Скорее всего, это и был звонок из райотдела полиции. Но звонить по номеру я не стал. У ментов денег больше, пусть они сами звонят, не из своего кармана эти звонки оплачивают. Однако при этом я подумал, что звонок хоть что-то прояснит и пресечет неприятное ожидание. Ясность всегда лучше незнания ситуации. И я, выходя из дома, положил трубку в карман.
Позвонили мне примерно через час, который я потратил на работу с триммером[11]. Как раз бензин в бачке кончился, я пошел в свой сарай мешать бензин с маслом и услышал звонок в кармане. Может быть, звонили еще раньше, но я из-за работающего триммера звонок мог и не услышать. Номер на определителе высветился незнакомый.
— Кукушкин, — сказал я в трубку. — Слушаю вас…
— Добрый день, Виктор Вячеславович, капитан Родимцев из следственного отделения райотдела полиции беспокоит по поводу вашего вчерашнего инцидента. Едва-едва смог до вас дозвониться.
— Возможно. Я во дворе с триммером работаю. Траву выкашиваю. Из-за триммера звонок было не слышно… — спокойно объяснил я и сделал это вполне миролюбиво. Даже более миролюбиво, чем собирался раньше.
Подошла Тамара. Остановилась неподалеку, повернув голову, стала слушать. Но что толку слышать односторонний разговор! Потом начнутся вопросы и расспросы. А я не люблю возвращаться к пройденному. И потому я включил громкоговоритель, чтобы ей было все слышно.
— Вы не могли бы к нам в райотдел подъехать для дачи показаний, Виктор Вячеславович?
— Увы… Я невыездной. Машина старая, аккумулятор старый. Поставил его на зарядку. Сутки будет заряжаться… Никак не получится. Да и с бензином у меня проблемы.
— А на каком-то другом транспорте?
— Автобус у нас ходит два раза в день — утром и вечером. Утренний уже прошел. Вечерний приедет, когда у вас уже рабочий день закончится. Кроме того, у меня просто нет средств на автобус. Этого мой домашний пенсионный бюджет не предусматривает.
— Как тогда нам с вами увидеться?
— Приезжайте. Я вчера полный адрес предоставил.
— Возможно, я так и сделаю. Кстати, вы не знаете, что с этими людьми, с которыми у вас был конфликт на автозаправке? Они должны были утром приехать к нам, но по какой-то причине не приехали. Вы с ними не встречались?
— Мы вчера из райотдела уехали раньше, чем они. Они еще беседовали с дежурным и с дознавателем. А мы сразу домой отправились. Так что помочь ничем не могу.
— Беда в том, что у нас тут возникли разногласия по поводу вашего дела. И без этих людей разрешить разногласия не получается.
— А что за разногласия, капитан?
— Товарищ капитан… — поправил он меня.
— Я подполковник в отставке.
— Я в курсе. Вы своих подчиненных, младших по званию, тоже называли так же?
— Конечно. В армии так принято.
— Вообще-то в полиции — тоже… — отчего-то смутился Родимцев. — Но мне привычнее, когда гражданские меня называют товарищем капитаном. А вы, Виктор Вячеславович, теперь человек сугубо гражданский. Думаю, мы с вами договорились…
— Боюсь, привычка свое возьмет, и я нечаянно могу вас обидеть. Давайте лучше буду звать вас по имени-отчеству. У нас было принято и младших офицеров звать по имени-отчеству. Значит, вас зовут…
— Как и вас — Виктор Вячеславович.
— Мне будет легко запомнить. Итак, вы, Виктор Вячеславович, что-то говорили о разногласиях, которые надеетесь с моей помощью разрешить?
— И с вашей помощью тоже, и с помощью тех двух людей, с которыми у вас вышел инцидент, — Мамукаев и Таппасханов, кажется…
— Кажется, так.
— Мне тут многое непонятно. В деле не присутствуют ваши с женой объяснения, которые с вас должны были взять. …Это первое.
— Как так не присутствуют? Мы с женой одновременно отвечали на вопросы дознавателя, а потом все подписали, все происшествие описали в подробностях. А что тогда в деле присутствует?
— Присутствует заявление тех двух молодых людей по поводу вашего нападения на них с ножом в руках. Они говорят, что вы хотели заправить свою машину за их счет. Это можно инкриминировать как попытку ограбления…
— Даже так? — У меня, кажется, готов был пропасть дар речи. Это от возмущения.
— Мне утром, когда я в отделе появился, передали дело в таком виде от дежурного. Уже от дневного, который сам был не в курсе события. Когда я просмотрел документы, и ночной дежурный по отделу, и дежурный дознаватель уже ушли, и спросить мне было не с кого. Я вот нашел в документах ваши координаты и теперь пытаюсь дозвониться. Дело в том, что с таким обвинением вас должны были бы сразу задержать и до утра закрыть в «обезьяннике»… Извините… Так у нас в обиходе называется камера предварительного заключения. Вас почему-то отпустили. Я не понимаю почему. А вот полчаса назад мне принесли рапорт старшего лейтенанта Росгвардии Савельева из вневедомственной охраны[12], который и вызвал наряд полиции на автозаправочную станцию. Вызвал, кстати, как он пишет, по вашей просьбе. И в этом рапорте черным по белому, то есть синим по белому, написано что были задержаны два гражданина кавказской внешности, напавшие с ножом на пожилых мужчину и женщину на автозаправочной станции. Так что там в действительности произошло? Вы можете мне рассказать?
— По телефону? — переспросил я с некоторым недоверием. — Может, лучше вы приедете, мы посидим, поговорим за чаем. Я вам и расскажу все, что произошло. И моя жена расскажет — хоть со мной, хоть без меня. Как захотите…
— Лучше сначала по телефону. Чтобы я до приезда к вам уже составил собственное мнение. Тогда еще раз все расскажете, мы составим протокол, и вы свои показания подпишете. И жену попросите никуда не уходить, чтобы она тоже дала показания.
— Да бога ради, Виктор Вячеславович… Дело обстояло так…
Я честно все пересказал, не забыв упомянуть про травму Тамары и про то, что сразу из райотдела полиции мы поехали домой.
— Хорошо! — констатировал капитан Родимцев. — Очень все запутано, а поведение ночного дежурного и дознавателя вообще непонятно. Короче говоря, как только в моем распоряжении появится машина, я к вам выезжаю. Кстати, еще кто-то может подтвердить ваши показания? На автозаправочной станции должна быть дежурная, были там наверняка еще какие-то машины… Номер одной машины записал и упомянул в рапорте старший лейтенант Савельев. Но это машина иногородняя, большая фура. Искать долго…
— Да, там и фура стояла, и, кажется, пара легковых машин заправлялась.
— Попробуем найти, если дело того будет стоить. Короче говоря, ждите меня. Можете чайник поставить. От чая я не откажусь…
Просьбу о чае я воспринял всерьез и не пожелал угощать незваного гостя самогонкой. Самогонный аппарат у меня хороший, с сухопарником[13], с двойной перегонкой. Конструктивно позволяет во время перегонки добавлять для аромата и вкуса любые ягоды, плоды или травы. Сам я при этом не большой любитель крепких напитков и делаю самогон только ради того, чтобы редких гостей угостить. Но мента, подумалось сразу, я угощать не буду. Только чаем, причем чаем магазинным, тогда как сам всегда предпочитаю пить иван-чай или, как его иногда называют, копорский чай, к которому Тамара добавляет сушеные в тени листья смородины и малины. Такой чай и для здоровья полезен, и мне лично больше по вкусу, чем магазинная краска, перемешанная с чайной пылью и непонятно каким сеном.
Чай в заварочном чайнике едва успел настояться, когда я в распахнутую форточку услышал на дороге звук двигателя автомобиля. Выйдя из дома и выглянув за калитку, я увидел вдали медленно проезжающий по деревне полицейский «уазик». Видимо, водитель искал людей, у которых можно было спросить, где найти мой двор. Но людей на этой улице найти сложно. Здесь сплошь стоят красивые и ухоженные современные дома московских дачников. Мой домишко в сравнении с ними совсем неприглядный, старый и мало приспособленный для благоустроенной жизни. Тем не менее мы жили именно в нем, как и другие деревенские жители, и не рвались к жизни более комфортной. Тамара, как и я, умела адаптироваться к любым условиям существования. Иногда я думал, что нам с ней хватило бы и небольшой землянки, вырытой во дворе. Главное, чтобы был Интернет, без которого я, кажется, уже не мог обходиться. Но это решалось легко с помощью простейшего смартфона. Совместных детей у нас с Тамарой не было, а мои два сына от первой жены, один из которых уже взрослый и самостоятельный, а второй заканчивает институт, стали прожженными горожанами, которых деревенская жизнь интересует настолько мало, что они даже по моей просьбе приезжают ко мне неохотно. Чаще ждут, когда я в город к ним выберусь. У старшего сына своя семья, он живет отдельно от матери. У него я, когда приезжаю в Москву, и останавливаюсь. Со вторым сыном, живущим пока вместе с матерью, вижусь редко. Только когда мы, договорившись, встречаемся в Москве у старшего. Но и ездить мне приходится нечасто. Для каждой поездки необходимо целый год деньги копить. Хотя бы на дорогу. Простому пенсионеру она недоступна. Ладно хоть, у Тамары пенсия военная, но и она не намного превышает гражданскую. У меня же с пенсией вообще какая-то странная история. В отставку я уходил с формулировкой: «Без права ношения воинской формы и государственных наград». Я о такой формулировке слышал как о форме приговора военного трибунала. Но мне объяснили, что это результат моей работы с совершенно секретными материалами. Тогда же мне оформили фиктивные документы. Выдали солдатский военный билет. Я потом уже заглянул в него и обнаружил, что ношу звание старшины срочной службы, а не подполковника. Но я хорошо понимаю, что такое длительная работа в спецслужбах и постоянное соприкосновение с государственной тайной, которая, согласно уставам, перестает быть тайной только через двадцать пять лет, и потому не возмутился. Выдали мне на руки и фиктивную трудовую книжку, где я вроде бы работал во многих местах на разных должностях, часто в других республиках большого СССР, никакого отношения к моей армейской службе не имеющих. Проверить эти данные в настоящее время было невозможно, потому что там все переменилось, начиная с власти. Это, как объяснили, для оформления гражданской пенсии. При этом, понимая, что без проверки всех сведений из трудовой книжки нормальную пенсию, хотя бы близко похожую на военную, мне не дадут, мне настоятельно рекомендовали завести пластиковую банковскую карточку, на которую мне постоянно будет перечисляться доплата за сохранение режима секретности. Догадаться было нетрудно, это — подачка для того, чтобы заткнуть мне рот. Я согласился, поскольку понимал, что иного мне никто не предложит, и подписал все бумаги, которые мне приказали подписать, не слишком внимательно их читая. Тогда я еще не считал себя «отработанным материалом» и не думал, что ко мне будут относиться именно как к «отработанному материалу». Во мне еще жила гордость за свою прежнюю армейскую жизнь. Со временем все переменилось. И мелкие подачки, которые мне перечисляли на пластиковую карточку один раз в квартал, причем суммы всегда были разные и колебались от тридцати шести до тридцати восьми тысяч рублей, не могли решить моих финансовых проблем, точно так же, как и еще более мелкие подачки со стороны Алексея Алексеевича Мягкова, нашего с Тамарой куратора в областном центре, к которому мы должны были время от времени обращаться для подтверждения того, что мы еще существуем, — это примерно то же самое, что условно-досрочно освобожденный уголовник, который обязан отмечаться в полиции по месту жительства. Но я понимал суть своей предыдущей службы и потому не роптал. Вообще куратор существует для всех сотрудников ГРУ, вышедших в отставку. Вернее, для тех, кто или имел соприкосновение с совершенно секретными документами, или же участвовал в каких-то секретных операциях. У любого может наступить момент саморасконсервации, когда уже невозможно держать внутри себя хотя бы часть какой-то информации. В такие моменты бывший разведчик обязан обратиться к куратору, который, как правило, напоит допьяна, даст возможность выговориться, а потом и спать уложит, и не забудет утром похмелить. Основной костяк кураторов составляют бывшие агенты-нелегалы, вернувшиеся в свою страну после длительной работы за границей. И часто кураторы имеют высокие звания, вплоть до генеральских, только никто об этом не знает, разве что по слухам. Куратор, точно так же, как и я, не имеет права на ношение воинской формы и государственных наград. Поэтому о настоящей его сущности приходится только догадываться. И, сколько я слышал, всегда кураторами были убежденные холостяки, часто сварливые старикашки, много знающие, но никогда не выказывающие своего мнения по какому-то вопросу вслух. По большому счету мне с этим происшествием на автозаправочной станции следовало бы обратиться к куратору, который через головную контору Службы вполне в состоянии замять вопрос. Хотя я уже решил, что если обратиться к куратору все же придется, то он узнает только то, что произошло на самой автозаправочной станции, а о происшествии на границе областей я, естественно, словом не обмолвлюсь. Но до разговора с куратором, доехать до которого я не в состоянии из-за недостатка бензина и денег на бензин, я должен был встретиться с капитаном Родимцевым и выяснить, чем мне все это грозит.
И я вышел от калитки на дорогу, чтобы водитель полицейского «уазика» увидел меня. Он увидел. И, не зная, у кого еще спросить, где находится мой дом, поднял облако пыли, газанув в мою сторону. Я терпеливо ждал, а при приближении машины вообще поднял руку в приветствии или в приглашении, кому что больше понравится. «Уазик» резко затормозил, увеличивая пылевое облако вдвое, водитель-сержант высунулся в дверцу, чтобы задать мне вопрос, но я его опередил:
— Капитан Родимцев?
Капитан, узкоплечий человек небольшого, если не сказать мизерного, роста, вылез с переднего пассажирского сиденья с кожаной папочкой в руке и шагнул ко мне. Люди такого роста обычно бывают болезненно настроены в вопросах уважения собственной персоны, и я понял, почему Родимцеву так хотелось, чтобы я произносил «товарищ капитан» вместо простого и привычного мне еще по армии «капитан».
— Виктор Вячеславович Кукушкин? — на ходу спросил капитан, чихнув от пыли.
— Он самый, — ответил я. — Виктор Вячеславович Родимцев, я полагаю?
— Он самый, — моими словами отозвался мент, но мне не показалось, что он меня передразнивает. По крайней мере, выражение лица у капитана было серьезным и сосредоточенным до хмурости и до повышенного самоуважения.
Я жестом показал на калитку и распахнул ее:
— Чай готов. Вы как предпочитаете, покрепче или…
— Или… Чтобы сердце не надсаживать… — Родимцев шагнул вперед, а водитель остался в машине.
За калиткой нас встретила Тамара. Я сразу ее представил:
— Познакомьтесь, отставной капитан спецназа военной разведки Тамара Абдулгафаровна Змиева. Серьезный человек, рекомендую ее никак не обижать. Бьет очень жестко с любой руки…
Последняя фраза была, понятно, шутливой, но в каждой шутке есть доля правды. И ментовский капитан, как мне показалось по его глазам, понял меня правильно. Тамара была чуть-чуть выше его ростом, и это должно было внушить Родимцеву уважение. Ну, если и не уважение, то хотя бы опасение. По крайней мере, шагнув к крыльцу дома, капитан слегка съежился, словно ожидал, что отставной капитан спецназа военной разведки накатит ему с любой руки, а еще, чего доброго, и лопатой, которую она держала в руках.
Однако Тамара каким-то чудом, проявив идеал терпения, сдержалась.
Кухня у нас располагалась сразу за входной дверью. Я показал капитану место — единственный стул в доме предоставил уважительно гостю, а сам сел на табуретку. Стул я ему уступил еще и потому, что он был высокий, а табуретки низкие. На высоком стуле ему было сподручнее за столом сидеть. На другую табуретку села Тамара.
— Чаю нам налей, хозяйка. Гость не любит крепкий…
Она всплеснула руками, словно только что вспомнила о своих обязанностях хозяйки. Это было единственным признаком ее волнения. И заметил этот признак только я один. Тамара разлила чай по чашкам. Мент поднял свою чашку и только после этого осмотрелся.
— Да, живете вы явно не в стиле лакшери[14]…
— Мы привыкли удовлетворяться малым, — ответила Тамара. — Почти вся жизнь прожита в скромной обстановке, зачем же под старость лет стараться, из кожи вон лезть… Все равно на тот свет с собой ничего не унести… Нам жить-то немного осталось…
— Ну, насчет «немного», этого никто не знает, — показал Родимцев свою склонность к высокой философии. — А обрести комфорт — это естественное человеческое желание.
Чай он выпил неприлично быстро. Видимо, дорожная пыль плотно осела в горле и требовала промывки. Но много жидкости для промывки ему не потребовалось, капитан удовлетворился двумя чашками. И, не допив до конца вторую, задал нам вопрос:
— Итак, как вы расстались с вашими вчерашними оппонентами? И сразу следующий вопрос: где и как вы провели вчерашний вечер?
— Как расстались, как провели… — проворчала Тамара, забирая разговор в свои руки. Женщины всегда склонны считать, что они умеют общаться лучше, чем мужчины. — Они, эти парни, у вашего дознавателя в кабинете сидели. И дежурный там же был. Нам сказали домой ехать. Вышли из вашего райотдела и поехали домой. Попили чаю и спать легли. Вот и все…
— И больше с ними не встречались?
— Мы — люди немолодые, спокойные, — произнес я, перебивая желание Тамары что-то ответить. — Никого не преследуем, желанием рассчитаться не горим, поскольку рассчитываться нам не за что. Не нам попало, а им. А они, хотя молодые и горячие, тоже, мне кажется, не настолько дураки, чтобы снова на побои нарываться. А чем, простите, Виктор Вячеславович, ваш вопрос вызван?
— Дело в том, что мне позвонили из нашего райотдела, когда я уже к вам ехал. В самом начале вашей области, почти на границе, была обнаружена машина «Шевроле Камаро» ярко-красного цвета. А неподалеку — два трупа. Согласно документам, которые были у убитых с собой, это и есть те люди, с которыми вы имели конфликт на автозаправочной станции.
Капитан Родимцев говорил так, словно на заседании суда предъявлял обвинения. Я глянул на Тамару — она сохраняла полное спокойствие, как и я сам, и невозмутимо пожал плечами:
— Парни паршивые, говнистые, видимо, еще с кем-то повздорили. Этого исключить нельзя…
— А что им нужно было в вашей стороне?
— Это вы нас спрашиваете? — Тамара тоже пожала плечами. — Спросите у своего дознавателя. Может, он интересовался, куда они вообще едут…
— Ехали… — поправил капитан.
— И приехали, — завершил я мысль. — Так что, насчет вчерашнего случая будем составлять протокол?
— Да, конечно. — Виктор Вячеславович с великим трудом расстегнул заедающий замок-«молнию» на своей кожаной папочке, вытащил оттуда разлинованные для удобства стандартные листы с «шапкой» поверху, которую необходимо было заполнить, и ручку. Приготовился писать.
— А как их убили? Застрелили? — спросила Тамара. — В таком случае вы должны послать запрос в Министерство обороны, где хранятся все баллистические и трасологические данные на наше наградное оружие.
— У вас есть наградное оружие? — удивился Родимцев. — А вчера оно было при вас?
— Нет, мы не брали с собой оружие, — объяснила Тамара. — Наши пистолеты находились в оружейном сейфе. Так каким оружием были убиты те люди?
— Честно говоря, я не знаю. Я как раз поехал сначала к вам, а от вас в ваше районное отделение Следственного комитета. Если происшествие на автозаправочной станции входит в нашу компетенцию, то двойное убийство по тяжести совершенного — это уже работа Следственного комитета. Есть здесь некоторые сложности в передаче данных, но из моего отдела уже направили в ваш райцентр телефонограмму с просьбой о подключении меня к следствию. Надеюсь, возражения не последует.
— Итак… — поторопил я. — Давайте составлять протокол…
— Еще один вопрос из другой сферы, но по существу дела. У вашего наградного оружия патроны учтены?
Я только усмехнулся. Демонстративно. Такая усмешка всегда бывает более действенной, чем долгое объяснение. Но и объяснение к усмешке я тоже приложил.
— Могу ответить предельно честно, хотя это можно будет трактовать не в нашу с Тамарой Абдулгафаровной пользу. Не понимаю, как можно учитывать подобные расходные материалы. Мы имеем право стрелять в тире из своего оружия, имеем право устроить в лесу собственный тир, естественно, с соблюдением всех мер безопасности и при условии неиспользования его в коммерческих целях. Только тир в этом случае подлежит регистрации в местных органах МВД. В разрешительном отделе. Кроме того, мы служили, по сути дела, в действующей армии, где патроны легко списываются в естественный расход, и могу дать вам гарантию, что нет ни одного пенсионера, имеющего наградное огнестрельное оружие, который оформил бы отставку, не имея в кармане горсть неучтенных патронов. Это общепринятая норма. У нас та же самая история.
— Где оружие храните?
— В оружейном сейфе, как и полагается.
— Можно посмотреть?
— Вопрос принципа! — сказал я с резким вызовом, не позволяя этому капитану сесть себе на шею, а то потом, чего доброго, еще чего-то захочет, что не входит в его компетенцию. Я вообще не пожелал давать ему права считать нас не то что виновными, а даже подозреваемыми. Нападение — лучший вид защиты. — А вы кто такой? Проверять условия хранения оружия имеет право только начальник разрешительного отделения отдела МВД по нашему району и наш участковый инспектор. Другие люди, в погонах или без них, тем более из соседней с нами области, на это права не имеют. Это согласно закону об оружии. Или я что-то путаю?
— Нет, вы ничего, Виктор Вячеславович, не путаете. Я просто хотел по-мирному пообщаться. Но вы мирного общения, как я вижу, не желаете. Тогда ждите приезда оперативной группы с обыском.
— Пусть только ордер на обыск предоставить не забудут. В противном случае мы с женой их здесь всех уложим, и вам придется присылать другую машину, чтобы их забрать.
— Не много ли вы на себя берете, Виктор Вячеславович?
— Я не приучен брать на себя лишнее и всегда готов отвечать за свои слова. А вообще, мне уже надоела эта болтовня. Вы приехали составить протокол, давайте составлять, и не будем терять время. Меня во дворе работа ждет.
Мне пришлось заново рассказать все, что происходило минувшим вечером на автозаправочной станции. Капитан Родимцев мои слова старательно записывал. Пару раз вставляла свою правку Тамара. Тогда капитан зачеркивал записанное и писал заново. Таким образом мы обошлись одним протоколом допроса, тогда как вчера вечером дознаватель в райотделе составлял два — отдельно моего допроса и допроса Тамары. Видимо, просто получал удовольствие оттого, что приходилось писать от руки и задавать вопросы. Но, как я понял со слов Родимцева, ни того ни другого протокола в материалах дела не оказалось, поэтому потребовался другой, отдельный. А составлять два протокола, допрашивая по отдельности меня и Тамару, Родимцеву, кажется, было просто лень…
Когда, завершив всю надоедливую процедуру, мы вышли во двор, Тамара сразу направилась в огород, я же по дорожке пошел к калитке, чтобы быстрее выпроводить капитана Родимцева. По дороге поднял с травы триммер и набросил себе на шею и плечо его ремень, показывая, что намерен продолжить прерванную работу. Родимцев чутко понял, что его выпроваживают. Вышел и сел в машину. Я же принялся дергать за шнур пускача, запуская двигатель своей техники. На это пришлось потратить много энергии, и я связал нежелание триммера заводиться с визитом капитана, ведь перед этим хватало одного движения, чтобы двигатель, что называется, «схватился». Но, по мере удаления звука двигателя «уазика» от наших ворот, триммер стал проявлять признаки оживления и, наконец, соизволил позволить себя завести. Я нацепил на лицо сетчатую маску и принялся докашивать то, что докосить не успел…
Завершив работу перед домом, я сменил леску и перешел в огород, где намеревался выкосить траву между грядками и вдоль забора. Тамара как раз возилась на грядках, вычищая перекопанную уже землю от корней и травы, и потому я свою деятельность отложил, скорее всего, аж до весны, так как после выкашивания травы триммером ошметки этой травы летят во все стороны, разумеется, и на грядки, и их пришлось бы вычищать заново. В поисках работы я взялся за молоток, чтобы подправить стену сарая, где необрезные доски были сколочены внахлест и начали отходить. Однако древесина уже основательно подгнила, и вколоченные мной гвозди проваливались в гниль. Требовалось доски менять, но купить их пока было не на что. Оставалось дожидаться пенсии, которая, чаще всего, полностью и уходила на постоянный мелкий ремонт. И так круглый год. А еще требовалось купить дрова и переколоть их, потому что зима была уже не за горами и дровам следовало хотя бы немного подсушиться. Хорошо еще, что дачники неподалеку недавно построили целых три дома. Там было собрано в кучи множество обрезков различной древесины, от бревен до лицевых досок. Я еще летом договорился с хозяевами, что заберу эти обрезки. Вспомнив про дрова, я бросил взгляд на почти пустой дровяной сарай, сообщил Тамаре, куда отправляюсь, захватил с собой старенькую полуразвалившуюся садовую тележку-тачку и пошел.
К моему удивлению, уже в первом дворе среди строительного мусора мне удалось найти даже вполне приличные доски, которые могли бы сгодиться мне в хозяйстве. Нагрузив тележку обрезками, которые помещались в печи по длине, хотя и их стоило еще расколоть, но это было делом не трудным, я отложил хорошие доски в сторону и покатил тележку к своим воротам. Там быстро разгрузил привезенное в дровяной сарай и отправился в следующий рейс. А когда завершил четвертый, услышал вдалеке звук автомобильного двигателя. Хотя слух у меня отнюдь не музыкальный, сам я всегда считал, что мне еще в детстве «медведь на ухо наступил», но еще в бытность свою командиром сначала взвода спецназа, а потом и командиром разведроты я научился по звуку различать количество стреляющих автоматов. И даже различал, какие автоматы стреляют, поскольку у нас на вооружении стояли автоматы «АК-12» с глушителем и «АЕК-971». Автоматы с глушителем вообще различить и подсчитать количество стреляющих можно было только по звуку щелкающего затвора, а не по очередям. Но автомат «АЕК-971» можно было и услышать, и выделить по звуку. Но главное состояло в том, чтобы подсчитать оружие противника, а следовательно, и количество бойцов. А бандиты чаще всего использовали или «АК-47», или «АК-74», или какую-то модификацию американской штурмовой винтовки «М-16», чаще всего карабин «М-4А1».
Понять, что слышу звук трех различных автомобилей, мне вообще труда не составило. Я не стал опережать события и катить тачку быстрее. Если кому-то есть необходимость поторопиться, пусть торопятся. Уже в тридцати метрах от дома я остановился и оглянулся, хотя давно узнал звук двигателя полицейского «уазика», который сегодня уже приезжал ко мне. Я не ошибся. Первым ехал именно он, за ним легковая машина, кажется, «Лада», а замыкал небольшую автоколонну белый микроавтобус, знак на капоте которого я из-за легковой машины не видел, но почему-то принял его за «Фольксваген».
Оглянувшись для приличия, я снова взялся за ручки тачки и поехал дальше все так же неторопливо, сделав вид, что ментовскую машину то ли не узнал, то ли меня она совершенно не волновала. «Уазик» меня догнал, открылась дверца, и из нее высунулся капитан Родимцев.
— Еще раз здравствуйте, Виктор Вячеславович. Мы опять к вам.
— Ну, тогда милости прошу… — Я поставил тачку и оглянулся, чтобы удостовериться, что слух мне еще не отказал. Не отказал. Микроавтобус свернул на боковую улицу в десяти метрах позади, но я успел его заметить и даже успел увидеть синюю полосу по всей длине корпуса, а на синем красная надпись «Следственный комитет». Я догадался, что микроавтобус тоже ко мне, но по какой-то необходимости еще и в сторону поехал. Может, просто кому-то из офицеров приспичило в кусты сбегать — мой хилый дощатый туалет утруждать лишней нагрузкой не захотелось. Хотя, скорее всего, мой туалет никто из Следственного комитета и не видел. А зря. У меня чувство юмора иногда бывает своеобразным. Я сам туалет покрасил кузбасс-лаком, то есть сделал его полностью черным, а поверху обил покрашенными белой краской резными досками, купленными еще во времена, когда у меня сразу после переезда в деревню деньги были. Получилось красиво и своеобразно. А главное, весьма даже нестандартно. Сделал я это потому, что рисунок на резьбе сильно походил на рисунок резьбы на наличниках моих окон, только был чуть более крупным. Мне тогда подумалось, что это будет смотреться комплексом. Наверное, со стороны так оно и смотрелось. По крайней мере, сосед, московский дачник, которому с крыльца его дома видно было весь мой двор и огород, так и сказал. А он человек умный, какой-то там профессор…
Тачку я закатил через распахнутую калитку, загодя подложив под саму калитку кирпич. Капитан зашел за мной следом, но я не стал ставить тачку у крыльца, а как человек, во всем уважающий порядок, провез ее по дорожке до дровяного сарая с решетчатыми стенами — это специально делалось для продува, чтобы дрова лучше сохли, — и сразу стал раскладывать доски в поленницу, оставив Родимцева дожидаться меня у крыльца. В калитку вошел, осматриваясь, высокий и худощавый старший лейтенант полиции с насмешливым, лукавым и даже чуть-чуть, как мне показалось вначале, самодовольным взглядом. Потом, правда, это впечатление исчезло, самодовольства в старшем лейтенанте не было. Он остановился рядом с капитаном. И не успел я выложить из тачки все обрезки досок, как у ворот встал догнавший две другие машины микроавтобус. Но во двор никто пока больше не вошел.
Тамара, видимо, привлеченная звуком автомобильных двигателей, решила тоже прийти к крыльцу. Но пришла она с вилами в руках. Вообще-то это был обычный сельскохозяйственный инвентарь и никого своим видом не должен был бы смутить. Но я-то знал, что мы используем вилы только когда картошку копаем, все другое время они стоят в углу, прислоненными к забору. И сейчас Тамара работала, как я видел недавно, естественно, без них, но принесла с собой, видимо, в качестве оружия. Если вилами орудовать с пониманием, то они могут оказаться страшным оружием.
— Угости гостей чаем, — крикнул я из дровяного сарая. — Я сейчас подойду…
Я еще на дороге, когда оборачивался, обратил внимание, что у легковой машины номер был нашей области. Значит, капитан Родимцев привез с собой какого-то коллегу из нашего райотдела. Номера микроавтобуса мне было не видно, но если дело о двойном убийстве расследуют наши районные сыскари, то и эти должны были бы быть оттуда же. Именно к ним отправлялся от меня капитан Родимцев. Обрезки досок я укладывал с чувством, толком и расстановкой, так, чтобы их и продувало — сушило и чтобы они не наклонялись вперед, роняя поленницу. То, что доски были разнокалиберные, только помогало мне.
Но любая, даже самая тщательная и кропотливая работа, требующая старания, имеет способность заканчиваться. Закончилась и моя. Да и, честно говоря, я не желал оставлять Тамару одну с двумя ментами — не потому, что она может что-то не то сказать, а просто не желал, чтобы ей трепали нервы. Так что я быстро завершил работу и прошел в дом. Капитан Родимцев снова сидел на единственном стуле. Старший лейтенант уселся на моем табурете, но я сгонять его не стал. Они пили чай. Пила чай и Тамара, сидя на другом табурете, прислонившись спиной к холодной печке — сезон отопления еще не пришел, и мы дрова экономили, традиционно оттягивали начало отопительного сезона. Да и осень в этом году выпала теплая. Правда, зиму обещали самую лютую за последние сто лет, но до зимы еще предстояло дожить. И дровами мы надеялись до наступления холодов запастись. Пенсия могла выручить, если дрова в очередной раз не подорожали.
— Чем обязан? — спросил я с порога, хотел добавить выражение «господа менты», но удержался. Это сразу могло вызвать конфликт, а к конфликту тоже следует переходить постепенно, чтобы он выглядел естественным нервным срывом и давал возможность для дальнейшего маневра в поведении.
— Вы, Виктор Вячеславович, некоторое время назад не позволили мне поинтересоваться вашим наградным оружием. Вот я и привез к вам вашего участкового инспектора, который имеет право проверять условия хранения оружия. Познакомьтесь, если не знакомы…
Старший лейтенант протянул мне руку и представился:
— Илья.
Я руку пожал, поскольку конкретно против этого старшего лейтенанта ничего не имел, и представился ответно:
— Кукушкин. Подполковник спецназа ГРУ. В отставке подполковник…
Я сначала хотел потребовать со старшего лейтенанта документы, подтверждающие, что он наш участковый, но вовремя спохватился, что Илья может потребовать и с меня документы, а у меня солдатский военный билет, где указано звание старшины. Правда, в лицензии на оружие указан номер приказа министра обороны о награждении. И в приказе, копия которого у меня тоже имеется, я назван подполковником. Но объяснять старшему лейтенанту полиции вещи, которые сам не слишком хорошо понимал, я считал лишним. И вообще, подумалось, что в управлении кадров ГРУ много недоработок с увольнением в запас или в отставку таких, как я. Если уж делать что-то, то со всеми документами. Каждое дело следует доводить до логического конца, а не только документы, которые идут куда-то за границу. Там все продумывается и просчитывается. При этом я еще понимал, что никто не будет ходить к министру обороны, чтобы подписать второй приказ, фальшивый. И подделывать подпись тоже не будут. Это чревато наказанием…
Короче говоря, документы у Ильи я не спросил. Не спросила и Тамара, решив в этот раз доверить весь разговор с ментами мне.
— Ну что, будете оружие смотреть?
— Если вам не сложно… — вежливо попросил Илья.
— Пойдем, старлей, в комнату… Там сейф…
Оружейный сейф у нас был большой, охотничий. Стоял у стены, привинченный к полу мощными саморезами вместо стандартных анкеров. На анкерах он у нас держался в городской квартире, но, когда переезжали и квартиру продавали, новый хозяин попросил пол не ломать. Пришлось просто срезать «болгаркой» анкера, вбетонированные в пол и торчащие из линолеума. В деревенском доме тоже пол разбирать не хотелось. И потому я просто купил мощные саморезы и ввинтил их в деревянный пол через отверстия в полу сейфа.
Я вытащил из кармана связку ключей, открыл сейф и показал рукой старшему лейтенанту, предлагая посмотреть.
Внутри была полочка, на которой лежали два пистолета Макарова в подмышечных кобурах. Под полочкой располагалось еще одно отделение с собственной дверцей, закрываемой на ключ. Там полагалось хранить обоймы с патронами и запасные патроны. Но у нас обоймы были в пистолетах. Илья то ли закон не знал, то ли посчитал это нормальным — если вдруг появляется необходимость спешно вооружиться, чтобы кому-то противостоять, доставая обойму из второго отделения, только время теряешь. Это явная недоработка закона, делающая само владение оружием, по сути дела, бесполезным, потому что применить его не имеешь возможности. А если применишь, потом, как говорят, замучаешься доказывать правомерность применения. Многие по этому поводу уже отправились в места не столь отдаленные…
Половицы не скрипнули, просто я почувствовал движение за спиной и сразу обернулся. Оказывается, в комнату вошла Тамара, а следом за ней и капитан Родимцев.
— Документы на оружие посмотреть можно? — вежливо и без обычного ментовского напора спросил участковый.
— Да бога ради… Тамара, предъяви свои…
Я полез в карман и вытащил из-под обложки гражданского паспорта, который уже много лет выдается офицерам вместе с удостоверением личности военнослужащего, сложенную вчетверо бумажку с моей фотографией. Это и была лицензия на право ношения оружия. Пока Илья читал документ, имеющий отметку в местном райотделе, я достал и сложенный вчетверо лист копии приказа министра обороны о награждении меня именным оружием. Точно такие же документы передала ему Тамара.
— Опасные вы, наверное, люди, — заметил старший лейтенант, просмотрев документы, но пока еще не возвращая их нам.
— Без оружия мы более опасны, чем с оружием… — сказала в ответ Тамара.
— Почему? — не понял капитан Родимцев.
— Про себя я промолчу, — показала она свою скромность, хотя тоже была способна на многое, — но Виктор Вячеславович является ходячим оружием. У него руки как оружие. Может одними руками убить!
— Это как? — с излишней заинтересованностью спросил капитан.
— Просто, — ответил я. — Удар на «отключку», после чего захват одной рукой челюсти, другой затылка, и резкий рывок влево. В результате — гарантированный перелом шейного позвонка. Это самый простой вариант. А есть и еще множество…
— Например… — не унимался капитан. Ему, похоже, не давали покоя две рвано-резаные раны на горле двух вчерашних отморозков на «Камаро». В этом я его понял легко, но попадаться в такую ловушку желания не проявил, поэтому ответил иначе:
— Слышали вы, тезка, что-нибудь про «отложенную смерть»?
— Слышал и даже читал, что это все ерунда, рекламный трюк различных школ восточных единоборств.
— В восточных единоборствах это может быть и рекламным трюком, а в реальной схватке удар ногой в область мочевого пузыря обладает как раз нужным эффектом. Не в гениталии, как бьют обычно, а именно в область мочевого пузыря — выше. Боль после получения резкого и сильного удара будет тупая и ноющая, непроходящая, хотя и не имеющая влияния болевого шока, но редкий мужчина сразу решит обратиться к врачу. Просто постесняется. А зря, потому что у него произошел разрыв мочевого пузыря. И если человеку в течение приблизительно десяти — двенадцати часов не сделать операцию, потом уже будет поздно. Боль превратится в привычную, и будет казаться, что она уходит. Но наступит гангрена, и человек быстро умрет. Это и есть «отложенная смерть» в реальности. Существует еще несколько вариантов применения различных ударов, вызывающих одинаковый результат. Например, удар в селезенку, которая, если бить правильно, со стороны спины, легко отрывается.
— С возрастом, наверное, резкость и сила удара катастрофически теряются… — предположил старший лейтенант. — Это естественный процесс. По крайней мере, мне именно так говорил один бывший боксер, примерно ваш ровесник.
— Для выхода на ринг вполне может оказаться и так. В жизни ситуация несколько иная. Главное все же — правильная, отработанная траектория удара, умение использовать вес собственного тела, способность перекладывать его с пятки на кулак. И про тренировки забывать не следует. У нас за домом под навесом стоит турник, висит боксерский мешок, по которому мы время от времени бьем и руками, и ногами. Есть в доме и перчатки, и боксерские лапы.
— А различные рваные раны чем наносятся? — не унимался капитан, и я понял, куда он клонит и откуда у его вопроса ноги растут.
— А зачем они нужны, рваные раны? Нужна или немедленная смерть, или «отложенная», о которой мы только что говорили. Рваные раны обычно чреваты большой потерей крови, которая брызгает в разные стороны. Если вам хочется стирать свою одежду, можете наносить и рваные раны, но это, грубо говоря, на любителя. При рваных ранах кровь, как правило, не ручьем льется, как при резаных, а брызжет во все стороны, и трудно бывает не испачкаться.
— А чем такие раны наносятся?
— Обычно любыми подручными средствами. Но чаще всего это бывают не порезы, а рваные проколы в слабое место человеческого тела. Например, удар острой веткой дерева или щепкой в область горла. — Я умышленно приблизился к теме двойного убийства на дороге, где удары наносились именно в горло, чтобы показать, что не боюсь таких разговоров. По крайней мере, не избегаю их целенаправленно. Но заострять излишнее внимание на горле я тоже пока не стал. — Да и в живот, не защищенный бронежилетом, или даже в пах острую ветку легко воткнуть. Если бить с левой руки снизу в живот, то можно угодить в печень, что вызывает такой болевой шок, от которого получивший удар сразу теряет сознание, хотя это удар не смертельный. Даже наполовину удаленная печень имеет способность регенерировать и восстановиться со временем полностью. Пробитые кишки — более конкретный способ убийства. Да что о ветке говорить, если удар в горло можно наносить двумя пальцами.
— Это как?
— Прочно сжатые большой и указательный пальцы правой руки, и очень резкий удар в сонную артерию. Но такой удар требует долговременной тренировки. Я лично знал отдельных людей, которые могут так бить. Да что далеко ходить, вот Тамара так умеет…
— На ком продемонстрировать? — с вызовом спросила она, шагнув вперед.
— Не хотел бы я ночью пристать к такой женщине… — заметил старший лейтенант, сверяя номера пистолетов с номерами, указанными в наших документах.
Меня это нисколько не волновало. Там придраться было не к чему.
— К женщинам ночью вообще не стоит приставать, — резко ответила Тамара. — Ни к каким… Одни могут испугаться, другие могут сами испугать… А третьи могут и жизни лишить…
Она забрала из рук старшего лейтенанта свои просмотренные документы и вышла на кухню.
— Кстати, а что там у вас с третьей машиной? Что, парни из Следственного комитета стесняются? Они всегда такие скромные?
В это время с кухни вернулась Тамара, услышавшая мою фразу, и сообщила:
— Идут… Ведут с собой почему-то стариков Николаевых.
— Они хотели произвести обыск в доме и во дворе, — объяснил капитан, — и искали понятых из числа местных жителей.
Тамара вышла за дверь. Как, должно быть, поняли присутствующие, скорее всего, чтобы встретить приехавших людей. Но я понял иначе — зная мой вредный от природы характер, она решила меня подстраховать.
Старик со старухой Николаевы — одни из немногих жителей нашей деревни, что еще оставались здесь. Но им уже, похоже, под девяносто лет — по крайней мере, далеко за восемьдесят, это точно. Они за свои слова отвечать не могут, какие уж из них понятые! Однако возражать я не стал — это не вопрос моей компетенции. Я только догадался, что кто-то искал понятых, а машина в это время подъехала к дому и ждала за воротами. Да, к дому стариков Николаевых с этой стороны и подъехать невозможно. Там только тропа через овраг идет. Чтобы к ним попасть, следует всю деревню по кругу объехать.
— Обыск? — переспросил я.
— Обыск… — подтвердил Родимцев.
— А на основании чего? Я что — подозреваемый?
— Они сейчас все сами объяснят…
Скрипнула дверь на кухню. Дверь в комнату у нас заменяла занавеска, закрепленная на веревке, протянутой от печи к стене. Тамара, перед тем как выйти, распахнула занавеску, и я увидел, как в маленький наш домик вошло сначала пятеро людей. Один был в синем мундире с погонами подполковника, таком же мундире, какие носят в прокуратуре и в Следственном комитете. Второй был в белом халате, это, как я понял, специалист по судебно-медицинской экспертизе — эксперт. А трое были в черных костюмах, в бронежилетах, в масках «ночь» и с автоматами на груди — бригада силового сектора. Мне приходилось иметь дело с представителями Следственного комитета на Северном Кавказе. После уничтожения каждой банды следственная бригада обязательно прибывала, чтобы исследовать место боя. Только на Северном Кавказе было больше следователей и экспертов и, как правило, вообще не было собственной силовой поддержки, чью роль приходилось выполнять или нам, или местным бойцам Росгвардии, которые прилетали вместе со следаками, но обычно отдельным вертолетом. В основном, как чаще всего и случалось, следственная бригада рассчитывала на поддержку спецназа ГРУ. Здесь же им надеяться было не на кого, поэтому и таскали с собой собственных автоматчиков. Из-за плеч парней с автоматами выглядывали два старческих лица Николаевых, которые даже порог не переступили, смущаясь своей ролью.
На маленькой нашей кухне сразу стало тесно, но расширять дом ради того, чтобы принимать в нем ментов, в мои намерения не входило.
Я шагнул навстречу прибывшим и произнес стандартную фразу, которую уже произносил несколько десятков минут назад:
— Чем обязан?
В это время последний из парней с автоматами стволом подтолкнул в кухню стариков Николаевых. Они вошли и прикрыли за собой дверь. Тамара в дом не вошла. Видимо, она стояла в сенях за дверью, и пришедшие ее не видели.
— Вы в курсе того, что произошло на дороге прошлым вечером? — строго, как отпетого преступника, спросил меня следователь с подполковничьими погонами.
— Если вы говорите о двойном убийстве на границе областей, то я в курсе.
— Откуда?
— Мне об этом рассказал, кажется, капитан Родимцев.
— А точнее вы не помните?
— Точнее не помню. — Мне откровенно не нравился тон, которым начал разговаривать со мной этот подполковник, и я стал отвечать намеренно жестко и недоброжелательно. Подчеркнуто недоброжелательно. По крайней мере, никакого уважения к представителям следствия не демонстрировал, хотя и на оскорбления не переходил.
— А зря… Если бы вы вспомнили, от кого слышали о происшествии, вы могли бы, возможно, дать нам новый след.
— Поиск следов — это ваша работа. А я сегодня утром просто никого из посторонних кроме капитана Родимцева не видел, потому и думаю, что сообщение получил от него. И что дальше?
— А дальше то, что вы вместе с женой вчера вечером на автозаправочной станции имели столкновение с убитыми, следовательно, автоматически входите в число подозреваемых. И мы прибыли сюда, чтобы провести в вашем доме и в вашем дворе обыск.
— Пожалуйста, обыскивайте… — легко согласился я. Но, увидев, что подполковник готов уже отдать приказ сопровождающим его людям, остановил его маленьким добавлением: — Однако вы представляете здесь закон и должны соблюдать его. Следовательно, обязаны предъявить мне сейчас постановление на производство обыска. Извините, я не в курсе: постановление выносится сейчас решением суда или просто выписывается в прокуратуре района…
— Постановление об обыске выписывается следователем. Я могу прямо сейчас его выписать, и, если у вас есть необходимость ознакомиться с документом, я вам такую возможность предоставлю.
Я отрицательно покачал головой и посмотрел через плечо. За нами с интересом наблюдал старший лейтенант Илья, словно проверял мое знание законов. Видимо, капитан Родимцев в его присутствии предупреждал этого следователя о моем строптивом характере, но тот махнул на такое обстоятельство рукой. Следаки не привыкли, чтобы им возражали. Тем более не будет возражать человек, у которого совесть не чиста. Следовательно, в мою задачу входило доказать обратное — что моя совесть как прозрачное стеклышко под ясными солнечными лучами…
— Нет… Так не пойдет, товарищ подполковник. Вы лучше меня знаете, что ваше постановление ничего не стоит без решения суда… С ним вы можете только лично меня обыскать, но никак не дом вместе с двором. Я только сейчас это, кстати, вспомнил. Приходилось как-то сталкиваться. Поезжайте к себе, в спокойной обстановке решите, какая есть необходимость в проведении у меня обыска, и, если найдете ее, напишите постановление и поезжайте с ним в суд. Я не буду возражать против ваших действий, если вы предоставите мне все необходимые документы.
Честно говоря, я толком не был знаком с этими законами, только краем уха слышал об отдельных разделах уголовно-процессуального кодекса. Тем не менее я говорил уверенно, а следователь сам, кажется, законы знал не слишком хорошо и потому «плавал».
— А вы в это время спрячете или просто выбросите орудия убийства… Так вы рассчитываете? Неужели вы думаете, что мы будем слушать ваши бредни…
— Придется, товарищ подполковник, слушать. Иначе я просто не позволю вам работать в моем доме.
Подполковник самонадеянно усмехнулся, не понимая, скорее всего, с кем имеет дело. Многие не желают понимать, что такое спецназ ГРУ в реальности, пока не столкнутся.
— А что вы сможете сделать? Мы просто будем работать, вас не спросив. Приступаем!
Последнее слово я воспринял как команду себе и даже в какой-то степени ждал эту команду, хотя следователь не понимал, что именно мне командует, и, резко повернувшись, легко выхватил из рук растерянного участкового оба пистолета, которые он рассматривал до этого, сверяя номера на оружии с номерами, указанными в документах. А я, уже на следующем скользящем полушаге, захватил согнутой в локте рукой следователя сзади за горло, закрылся от автоматчиков его телом, а к уху следователя приставил один из пистолетов.
— Никому не суетиться! — Вместе с заложником я сдвинулся к печке, прикрыв себе тылы от возможных действий капитана или старшего лейтенанта. — Я не шутник и запросто вашему следаку голову разнесу…
— Автоматы на стол… Аккуратно класть, не бросать, а то еще стрелять начнут от удара, окна нам перебьют… А сами — на пол. Лицом вниз, — услышал я спокойный и деловой голос Тамары. Она вошла неслышно и незаметно. В руках держала вилы. Встала за спиной трех автоматчиков и легонько ткнула одного из них вилами в зад. Бойцы силового сектора все же сначала обернулись, потом замерли, ни на что не решаясь. Им было стыдно выполнить команду женщины. Но я помог им это сделать.
— Не стесняйтесь, парни, вам приказывает отставной капитан спецназа военной разведки. Она шутить не любит. Поднимет на вилы первого, кто шевельнется. А я успею подстрелить второго и третьего, и вашего следака заодно…
Я поиграл стволом пистолета в руке, которая была переброшена через горло следователя. Давил на горло я при этом достаточно серьезно. Подполковник даже захрипел.
Так вот, с хрипом в горле, он и дал команду своим бойцам:
— Разоружайтесь. Не то эти психи нас перебьют…
Автоматы аккуратно, один к другому, легли на стол, не задев ни заварочный чайник, ни чашки, стоящие здесь же.
— На пол! Лицом вниз, руки за голову, пальцы переплетены! — продолжала командовать Тамара.
И как только они оказались в лежачем и беззащитном положении, она забрала со стола автоматы и профессиональными отточенными движениями поочередно из каждого вытащила затворы. Только после этого я ослабил хватку на горле подполковника. Он это почувствовал и спросил уже почти без хрипа и даже с легкой насмешкой:
— Что дальше?
— Дальше все проще. Своих бойцов оставляете здесь. Садитесь в свой микроавтобус и едете к себе в Комитет. Думаете. Если есть необходимость, пишете постановление об обыске, едете в суд, берете решение суда. И снова появляетесь здесь. Когда вы появитесь со всеми документами, я не буду возражать против обыска. А ваши люди гарантируют вам, что я ничего не припрятал, поскольку буду постоянно находиться с ними рядом.
— Так отпустите меня…
Я отпустил.
— Кстати, я тоже, вслед за вами, вспомнил, что в соответствии со статьей сто шестьдесят пятой Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в исключительных случаях отдельные следственные действия могут быть произведены без судебного решения, на основании только постановления следователя…
— Ну, так и производите, а то мне это уже начинает надоедать, — сердито сказал я и сел на диван, по-прежнему держа оба пистолета в руках.
— Так вы что, позволяете нам произвести обыск? — спросил подполковник.
— Если вы считаете настоящий случай исключительным, то это ваше право.
— Кстати, насчет прав… Вы имеете право вызвать своего адвоката.
— У меня нет своего адвоката. Не по карману содержать. Мне может предоставить и даже оплатить услуги хорошего адвоката Главное управление Генерального штаба Министерства обороны, как сейчас стало называться ГРУ, но я не думаю, что вы будете ждать несколько дней, пока Москва начнет шевелиться. Приступайте без адвоката…
— Еще… Согласно тому же закону, я обязан вам предложить добровольно сдать орудия преступления, которые мы надеемся найти, и другие возможные улики…
— Деньги, что ли? Так у нас денег даже на бензин для машины нет. Заправить не на что по нынешним ценам. А много у убитых денег с собой было?
— Сколько было, нам знать не дано. Деньги могли храниться где-то в укромном уголке машины, но их могли взять. А осталось в карманах у двоих более двухсот тысяч баксов. Кроме того, в багажнике нашлись две большие упаковки какого-то порошка. В каждой большой упаковке по двенадцать малых упаковок. Порошок мы отправили на экспертизу в областной центр, поскольку сами с таким не встречались. Однозначно можем пока сказать, что это не героин и не кокаин. Хотя и есть подозрения, что это какой-то еще наркотик, но определить в своих условиях мы не в состоянии. Вот деньги пересчитать мы смогли. Жалеете, что не взяли?
— Жалею, что у меня таких денег нет… Но считать чужие деньги не люблю. И вообще баксам по привычке не доверяю. Привык, что у бандитов на Северном Кавказе они почти всегда фальшивые.
— Так что, сдадите вы нам орудие преступления, которым убитым разорвали горло? Странное, должно быть, орудие… Какое-то экзотическое…
— Откуда у меня орудие преступления, которого я не совершал? Конечно, кто-то мог и подбросить, скажем, перебравшись через забор от соседа, но для этого необходимо обладать большим объемом информации.
— Например…
— Например, знать о том, что между нами и убитыми Мамукаевым и Таппасхановым произошла стычка на автозаправочной станции. Об этом знали в подробностях только дежурный по райотделу капитан Гудилов, такая, кажется, у него фамилия, и старший лейтенант Звягин — дежурный дознаватель. Знал еще старший лейтенант вневедомственной охраны Савельев, но его кандидатура из числа подозреваемых сразу выпадает, поскольку он не мог знать ни моего адреса, ни моей фамилии.
— Ладно, товарищ подполковник, — тяжело вздохнул следователь. — Меня предупреждали, что вы человек опасный и тяжелый по характеру, я не поверил. И сам нарвался на неприятность. Оружие моим бойцам силового сектора вы вернете?
— Тамара! — только и сказал я, и она тут же уложила на стол автоматы и на каждый из них положила затвор, без которого автомат, по сути дела, можно использовать в боевой обстановке исключительно как дубинку.
— Я отменяю обыск, — распорядился следователь. — Мы можем уехать?
— Бога ради…
— Если возникнут проблемы, обращайтесь ко мне смело, — улыбнулся следователь. — Меня зовут подполковник Лихарев. Если смогу быть полезным, помогу… Вот вам моя визитная карточка, — протянул он мне кусочек картона. — Вставайте, супергерои, хватит пол протирать, поехали, нам еще до дома тридцать километров мотать…
«Супергерои» поднимались с пола осторожно, оглядываясь на стоящую у них за спинами Тамару, опирающуюся на вилы, упертые в пол. Вилы были очень острыми. Это уже привычка, что ли, — все точить до идеала. У меня в доме нет ни одного тупого ножа. Если что-то от природы должно быть острым — кухонный нож, или лопата, или столярная стамеска, я обязательно это наточу. Характер у меня такой, не позволяет терпеть в доме тупые предметы. Это, кажется, называется умным словом «перфекционизм». Мне слово, честно говоря, не сильно нравится, но сам я вот именно такой и другим быть не стремлюсь…
Тамара, чтобы не пугать «детей», вышла вместе с вилами во двор. Ее отсутствие подстегнуло автоматчиков сильнее, чем окрик подполковника-следователя. Парни быстро подхватили автоматы, затворы к ним и выскочили вслед за подполковником. Тамары, как я понял, рядом с крыльцом уже не оказалось, иначе они бы так не спешили и вообще поумерили бы собственную прыть. Последним дом покинул эксперт.
— Вы врач? — спросил я его в спину.
— Я — патологоанатом и судмедэксперт.
— Посмотрите у Тамары руку. Она вчера повредила кисть…
Патологоанатом обернулся на пороге и обиженно проговорил:
— Я ставлю диагнозы только трупам…
Я ему в ответ даже счастливого пути не пожелал. А простое «спасибо» напрочь забыл, как произносится.
Заработавший на низких оборотах дизельный двигатель микроавтобуса подсказал, что следственная бригада благополучно удалилась. Вместе с ней наш дом покинули старики Николаевы, но их домой отправили пешком, подвезти не додумались. Со мной в комнате остались капитан Родимцев и участковый. Участковый смотрел на меня почти с восхищением, а капитан Родимцев с удивлением.
— Ну, Виктор Вячеславович, крутой вы мужик… Вам еще сильно повезло, что подполковник Лихарев по характеру человек мягкий. Другой засадил бы вас вместе с женой в каталажку.
— Не существует такой каталажки, которая смогла бы нас двоих удержать. Подполковник Лихарев, видимо, что-то слышал о спецназе ГРУ и потому провести задержание не решился. Кроме того, он сам только что побывал в роли задержанного. Наверное, не понравилось…
— Ну, ладно, — протянул мне руку на прощание капитан, — не будем, Виктор Вячеславович, вам мешать заниматься хозяйственными делами. Вы же, кажется, из-за нашего приезда отвлеклись от них.
Я рассовал по карманам пистолеты, которые все еще держал в руках, — свой в правый карман, пистолет Тамары — в левый, руку капитану пожал не из уважения к ментам, а только потому, что так его можно было быстрее выпроводить.
Старший лейтенант Илья вышел из дома вслед за капитаном, но оба пока молчали. Обсуждать происшествие, случившееся на их глазах, видимо, намеревались по ту сторону калитки. Под крыльцом участковый подобрал щепку.
— Товарищ подполковник… Вопрос разрешите?
— Да хоть полтора…
— Если вам на темной улице нож к животу приставят, вот так… — Он упер мне в живот щепку, которую подобрал. — Что вы будете делать?
— Отниму нож и им же горло бандиту перережу.
— А как? Извините, Виктор Вячеславович, это не вздорный вопрос. Мне четырнадцать лет было. Мы тогда в областном центре жили. Я проводил свою девушку и домой в темноте возвращался. Меня двое остановили, один нож вот так приставил — и деньги забрал, и куртку с меня снял. Все деньги, что у меня с собой были. С тех пор я ножей боюсь. Как тогда испугался, так ничего не могу с собой поделать. Потому даже пошел в милицию служить. Сначала в милицию, потом в полицию…
— Когда нож так подставляют, — объяснил я, — вопрос решается проще простого. Сначала следует убрать живот с направления ножа, повернуться к лезвию боком. Одновременно следует не захватывать, а просто прижать кисть правой руки к руке с ножом — в области соединения кисти с предплечьем — и с силой надавить, чтобы нож своей плоскостью к животу прижимался. И не стесняться живот выпячивать как можно сильнее. На красивость собственной фигуры в таком случае внимания обращать не стоит. Можно даже корпус разворачивать, если живота не хватает. Тогда лезвие само станет рычагом, который кисть выворачивает. Тут же следует подсунуть левую руку, в нее нож и упадет. И после этого следует нанести неамплитудный режущий удар в горло. — Объясняя это, я одновременно и показывал. Так щепка оказалась у меня в руке, после чего она легла на горло старшему лейтенанту полиции. — Только этот прием отрабатывать надо, чтобы все действия синхронно выполнять. А отрабатывать можно с любым напарником, даже с женой. И ее заодно научить.
— А все остальные действия против ножа, когда его не приставляют, когда им, предположим, бьют или просто размахивают, уже сложнее и требуют длительных занятий, — сказала Тамара, выйдя из-за угла дома. — И самостоятельно такими приемами не овладеть. Требуются занятия с инструктором.
— Спасибо, я учту, — заулыбался старший лейтенант и заспешил к калитке, возле которой его уже дожидался капитан Родимцев…
Я дождался, когда совсем стихнет удаляющийся звук двигателей двух автомобилей, после чего повернулся к Тамаре и спросил, кивнув на тугую бинтовую повязку:
— Как рука?
— Разрабатывается. Когда вилы хватала, совсем про боль забыла. Как вчера, когда тела оттаскивали с дороги.
— Молодец… — Не снимая повязки, я прощупал руку. Мне показалось, что сустав сам собой встал на место. Я слегка подавил на него большими пальцами обеих рук.
— Больно! — вскрикнула Тамара, но руку не отдернула. Это уже говорило о том, что с рукой все будет в порядке.
— Главное — золотую середину поймать. И нагружать руку, но и не перегружать.
— Я так и стараюсь. А что ты сегодня так раздухарился?
— Захотелось ментов на место поставить. И все обошлось как нельзя лучше!
— И слава богу… Но постарайся с ними отношения не портить. Мало ли что? Они вроде бы к тебе неплохо отнеслись. Может, еще сгодятся…
— Они ко мне неплохо отнеслись только потому, что у них ничего на меня нет. Ничего найти не могут. Они даже отпечатки пальцев с меня не сняли, не посчитали нужным. В самом-то деле, кто будет так себя со следственной бригадой вести, если чувствует за собой грех? Все будут предельно вежливы, как китайцы. И под ногтями у меня тоже не ковырялись. Посчитали, что я — не тот вариант… Вернее, они посчитали, что, случись мне встретиться с этими парнями, им бы еще больше досталось. Но, думают, парням повезло — не встретились. Их просто убили, и все, и не изуродовали. Не доехали они до места, хотя неизвестно, куда они вообще ехали. Я следаков попросту своей наглостью задавил. На грани риска работал, но расчетливо. И ты, как обычно, вовремя вписалась. Вошла в ситуацию. А в целом, мне кажется, это такие же точно менты, как те, что за нами вслед этих парней на «Камаро» вчера послали. Только одним случай подвернулся денег стрясти, другим не подвернулся. Первые считают, раз не подвернулся, значит, жить не научились. А вторые, пока им случай не подвернулся, честными себя считают. Кстати, ты не знаешь, сколько могут заплатить за невозбуждение уголовного дела? Им ведь уголовное дело светило — нападение с ножом, попытка ограбления на заправке. Я не думаю, что парни легко отделались. Они, судя по машине, не на нашу пенсию живут…
— Не знаю, ни разу с подобным не сталкивалась, — ответила Тамара.
А я шагнул к своей машине и присмотрелся внимательнее к загибу переднего бампера с водительской стороны. Вообще-то на обычной «Волге» стоит родной металлический никелированный бампер. Первый владелец машины металлический бампер снял и спереди и сзади, а вместо них спаял пластиковые бампера непонятно от каких машин, из двух сделал по одному спереди и сзади. Причем так аккуратно спаял, что на первый взгляд это было незаметно. Пластиковый бампер оказался более практичным. Его нетрудно было поправить после легкого столкновения, надо только хорошенько прогреть, и точно так же можно было при необходимости заменить отдельный кусок при невозможности правки или при сколе. Кроме того, пластик не имеет способности ржаветь. А это для российских дорожных условий важный аргумент. Но сейчас я заметил на покрытом пылью бампере несколько кривых потеков. Они тоже были покрыты пылью, но чуть-чуть выделялись над другими участками по высоте. У меня это вызвало подозрение. Впечатление складывалось такое, что нечто довольно густое, более густое, чем вода, капало сверху на бампер и оставило следы — потеки.
Заглянув в свой сарайчик-мастерскую, я проверил, как идет зарядка аккумулятора, после чего захватил нож и вернулся к машинке. Тамара внимательно, хотя и молча, наблюдала за моими действиями. Легонько, совсем без нажима, чтобы сам бампер не оцарапать, я сделал маленький скребок в подставленную бумажку. Так и оказалось. Вчера вечером кровь одного из парней брызнула на бампер моей машины. Хорошо, я сам вовремя хватился, а могли бы это обнаружить и менты. Но не обнаружили, к моему счастью.
Я посмотрел на Тамару.
— Кровь…
— Сейчас вымою. Выставляй свою технику. — Она умела все понимать без объяснений. Наверное, потому, что мы прошли одну армейскую школу военной разведки, и мыслила Тамара точно в том же направлении, что и я.
Пришлось вытаскивать из мастерской переносную автомойку высокого давления «Каршер», соединять ее с огородным поливочным шлангом и подключать к мойке электричество. Дальше Тамара уже работала сама. Она любила мыть нашу машину. Даже говорила, что получает от этого удовольствие. Я пошел было за своей тачкой, чтобы снова отправиться за дровами, но в кармане у меня зазвонила трубка. Я вытащил ее. Определитель показал номер капитана Родимцева, который я легко запомнил еще после его утреннего звонка. Ответить меня заставило простое человеческое любопытство. В самом деле, капитан уехал совсем недавно, что могло измениться за это время? Он, скорее всего, только-только успел добраться до своего райотдела, если ехал без превышения скорости. Но старый полицейский «уазик» серьезно превысить скорость не в состоянии. Хотя он может позволить себе не обращать внимания на ограничивающие скорость знаки, которых на данной дороге выставлена куча. Раз капитан звонит, значит, появились какие-то новые обстоятельства, и эти обстоятельства должны напрямую меня касаться, иначе звонка бы не было.
— Слушаю вас, Виктор Вячеславович… — ответил я не слишком добрым тоном. По крайней мере, не излишне добрым, без подобострастия. С ментами я предпочитал вести себя в прежней манере. Исключение мог составить разве что наш участковый старший лейтенант Илья, который сразу вызвал у меня симпатию своей непосредственностью.
— Товарищ подполковник, я вам уже сообщал, что не понял действий ночного дежурного капитана Гудилова, который возбудил против вас и вашей жены уголовное дело, тем не менее не стал вас задерживать, хотя обязан был бы это сделать.
— Да, кажется, был такой разговор, — согласился я не слишком уверенно. На самом деле я никогда на память не жаловался и помню абсолютно все, что со мной происходило. Даже в мелочах. Но сообщать ментам о профессиональной памяти разведчика я не желал. Не желал заострять на этом внимание. Потому что могут возникнуть какие-то моменты, когда мне может понадобиться слабая «старческая» память, на которую будет не грех сослаться. — И что дальше?
— Дальше только то, что по дороге от вас я хотел заехать домой пообедать. А тот ночной дежурный, капитан Гудилов, живет в соседнем со мной доме. Я в пятиэтажном, а он в частном, что стоит с торца моего дома. Последний частный дом, который не снесли в нашем районе. И я пожелал к нему заглянуть, чтобы задать пару вопросов. Мы с ним, честно говоря, в слегка натянутых отношениях, но служебные вопросы обычно решаем. Про Николая у нас в отделе поговаривают, что он на руку нечист, но пока его никто не поймал, обвинения предъявлять несерьезно. Тем не менее ваше, Виктор Вячеславович, дело, если учесть рапорт старшего лейтенанта Савельева из вневедомственной охраны, как раз дает подобный намек. Зашел я, значит, к Гудилову, а он после ночной смены отсыпается. Я попросил разбудить, чтобы не пришлось его в райотдел вызывать. Капитан спросонья ничего не сообразил, с трудом вспомнил, о чем речь. Про вас сказал, что вы были сильно возбуждены и вели себя агрессивно, потому он и не стал вас задерживать. Не рискнул, памятуя ваше боевое прошлое.
— Я вел себя агрессивно? — не смог я сдержать удивления.
— Капитан Гудилов так утверждает и, говорит, было это в присутствии старшего лейтенанта Звягина, который может все подтвердить. А он, капитан Гудилов, мог бы и наряд пригласить для вашего усмирения, но делать этого не стал, то есть по большому счету, как он говорит, просто вашу жену пожалел и не стал оформлять задержание, решил, что я вас вызову и все оформлю в присутствии пострадавших, которые должны были утром в райотдел приехать. Мне пришлось рассказать, что с пострадавшими случилось и где, чтобы объяснить, почему дело в производстве не в нашем районе. Это Гудилова почему-то сильно возбудило. Он даже, как я заметил, резко проснулся. А когда я, пообедав, вышел на балкон своей квартиры, увидел, что во дворе Гудилова уже нет машины. Может, он сам куда-то укатил, может, жена — она у него тоже ездит. А когда я приходил к нему, машина еще во дворе стояла. Это я точно помню…
— И что, Виктор Вячеславович, все это может означать для меня? Я по поводу возбуждения против меня уголовного дела…
— В связи с гибелью пострадавших, я думаю, это дело будет закрыто. Кстати, ехали они куда-то в вашу область, так что оказались на месте своей гибели не случайно. Но дело против вас с женой я закрою, не переживайте. Тем более нет никакой возможности выяснить, что там на заправке произошло. Существуют два варианта трактовки событий. Ваш вариант косвенно подтверждается рапортом старшего лейтенанта Савельева. Но я хочу вас предупредить, что капитан Гудилов и старший лейтенант Звягин — они одного поля ягоды, могут написать заявление по поводу сопротивления действиям полиции, возможно, даже припишут вам какие-то насильственные действия или угрозу оружием. Тем более если до них дойдет каким-то образом слух про сегодняшний инцидент со следственной бригадой в вашем доме. Я Гудилову, естественно, ничего не рассказывал. Просто продумайте свое поведение на этот случай. У меня все! Мне пора. Я из дома звоню. Поехал в райотдел. Время подпирает…
— Спасибо, капитан, за заботу… — серьезно произнес я, умышленно не сказав «товарищ капитан». Без этой официальной фразы Родимцев становился мне ближе и понятнее. Наверное, он даже неплохой парень. И ему, возможно, тоже иногда не хватает денег на бензин…
Я зашел в дровяной сарай, выкатил тачку и покатил ее по дорожке мимо крыльца, рядом с которым все еще стояла Тамара, уже взявшая в руки пистолет от мойки высокого давления.
— Родимцев звонил? — спросила она.
— Да.
— И что ему еще нужно?
— Предупредил…
— О чем?
Я не большой любитель разного рода повторений. Тем не менее Тамаре предупреждение тоже следовало передать. И я передал все, что сообщил мне Виктор Вячеславович о капитане Гудилове. Тамара задумалась, все так же держа в руке пистолет от автомойки. А у меня в голове сразу сработала ассоциация: пистолет от автомойки — наградные пистолеты у меня в карманах. Наградное оружие оттягивало карманы моей куртки, как-никак каждый из пистолетов в снаряженном состоянии весит восемьсот десять граммов. Я вытащил пистолет из левого кармана и передал Тамаре:
— Положи в сейф. Это твой.
— Сначала машину помою… — возразила она, но оружие из моих рук все же приняла и убрала себе за пояс под широкую полу куртки.
Мой правый карман, где лежал мой собственный пистолет, сильно перевешивал, из-за чего куртка сдвигалась с одного плеча на другое, и я, глядя на Тамару, тоже переложил оружие за пояс, только не спереди, как она, а привычно за спину. Так носить оружие мне казалось более удобным.
И только после этого я отправился вместе с тачкой в тот чужой двор, где набирал дрова и где уже отложил в сторону доски, непригодные для хозяина участка, но вполне пригодные для меня, уже несколько лет как отпетого деревенского жителя.
Признаться, первое время после переезда сюда я еще чувствовал себя жителем большого города, областного центра, и сам ощущал некоторое превосходство над простыми и неприхотливыми сельскими жителями. К тому же я был не просто отставным военным, а старшим офицером спецназа военной разведки и, несмотря на возраст, способен был на многое, что простым людям и не снилось. Даже мог продемонстрировать некоторые свои способности. Например, когда житель нашей деревни, сейчас, после смерти жены, он уже уехал жить в райцентр к дочери, пожаловался, что придется вызывать трубочиста, потому что труба не тянет. Год назад он точно так же вызывал, трубочист на крышу залез и вытащил из кирпичной трубы сорочье гнездо. Сама сорока, напуганная недавним дымом, уже сбежала. Трубу чистить не пришлось, но заплатить трубочисту пришлось почти половину пенсии хотя бы за вызов и за ту работу, которую он выполнил. А на законное возражение старика трубочист ответил просто:
— Я и время, и бензин тратил… И с крыши чуть не свалился. В следующий раз сам лезь…
И вот речь снова пошла о вызове трубочиста.
Тогда я попросил веревку, перебросил ее через всю крышу, закрепил за дерево на другой стороне дома. По веревке забрался на крышу и тоже вытащил из трубы тщательно сплетенное из веток и травы гнездо. Не знаю уж точно, сорочье или воронье.
— Ну ты спец! — с восхищением сказал сосед. — Верхолаз!..
Разговорились. Оказалось, он мой ровесник. Но он, как сам признался, не был способен на такие, я бы сказал, пустяковые физические упражнения. Мне нравилось его восхищение, в этом я могу сознаться без стеснения. Но Тамара потом, когда я все ей рассказал, моего поведения не одобрила.
— Надеюсь, о военной разведке ты ничего не рассказывал?
— Не ребенок…
— Тогда постарайся понять, подумай и пойми, почему ты ушел в отставку с этой формулировкой: «Без права ношения военной формы и государственных наград». Это же не случайно… Тебя просто спрятали, я думаю. Спрятали, надеясь, что ты все понимаешь и сумеешь затихориться, адаптироваться к новой жизни. А ты пытаешься высовываться, выпендриваться!
— Понял! — легко согласился я. — Больше такого не повторится.
И я в самом деле стал чувствовать себя почти деревенским стариком, забытым миром и детьми. И не пытался как-то выделиться. Даже старые доски научился ценить как новые. Так же вела себя и Тамара. Например, когда одна из московских дачниц, женщина лет на двадцать моложе ее, пожаловалась, что толстеет и не может влезть в свое старое платье, и потому решила подарить его Тамаре, та была неподдельно рада, как мне показалось. Но с тех пор, как дачница уехала, ни разу это платье больше не надевала, предпочитая армейский «камуфляж» любой другой одежде, причем костюм носила мужской, и, я бы не сказал, что он ей к лицу, но самой Тамаре казался более удобным для жизни в деревне. По крайней мере, он не стеснял ее в работе. При этом многие жители деревни и дачники откуда-то знали, что я отставной подполковник, но никто не догадывался, что Тамара — отставной капитан спецназа. Воинскую форму она, как и я, не надевала даже по армейским праздникам, как и не надевала свои ордена и медали, которых имела большее количество, чем я.
Между тем я продолжал начатую работу. Сначала отвез к себе во двор доски, уложив их относительно ровной стопкой рядом со своей мастерской. После чего совершил несколько рейсов за дровами, пока все не вывез. И тогда перешел на следующий участок, через четыре двора. Однако на следующем участке на калитке висел замок. Замок был простейший, мне ничего не стоило открыть его с помощью кусочка проволоки, который валялся на дороге почти под моими ногами. Этому меня хорошо и качественно обучали. Наверное, не хуже, чем Тамару обучали забираться в чужие карманы. Но я отлично помнил, что преподаватель говорил нам, как трудно бывает после открывания закрыть замок этим же куском проволоки. Хотя у меня, кажется, получалось. По крайней мере, преподаватель меня хвалил. Но практики у меня не было, и потому я не решился использовать проволоку сейчас. Оставить замок открытым было не страшно. В деревне просто некому воровать. Да и штакетный забор не настолько высокий, чтобы через него трудно было перебраться. Сейчас мне не перед кем было рисоваться и не от кого было прятаться и маскировать свои настоящие возможности. Поэтому, взявшись двумя руками за штакетины, я легко, как не каждый молодой парень сможет, перепрыгнул через забор. После чего, за неимением гаечных ключей, пальцами свинтил гайку с болта, закрывающего ворота, и распахнул их. Путь к куче строительного мусора был открыт, и я прокатил тачку во двор. Здесь досок не было. Не только подходящих мне для дела, но вообще не было никаких, зато были обрезки бревен, что меня устраивало не меньше. Переколоть их на дрова — любому физически крепкому мужчине доставит только удовольствие.
Обрезки бревен я вывез за четыре с половиной рейса. В последний рейс удалось набрать только половину тачки дров. После чего закрыл ворота точно так, как они были закрыты, и покинул двор тем же способом, которым посетил его. Остался только последний двор, стоящий в стороне, и, выгрузив тачку, я отправился туда. В третьем дворе были и обрезки бревен, и обрезки досок, и множество опилок, которые тоже хорошо горят в печке, только, чтобы привезти их, требовался мешок и совковая лопата. Выложив свой груз, я попросил Тамару принести мне какой-нибудь мешок под опилки. Она принесла мешок из-под сахара, сшитый из стеклоткани. Меня всегда это удивляло — почему сахар продают в таких мешках. В моем понимании, любая стеклоткань должна быть богата микроскопическими осколками стекла, которые в сахаре и не увидишь. Тем не менее в других мешках сахар давно уже не продают. Продавцы оправдывают выбор производителей:
— Такой мешок воду не пропускает, и потому сахар сухой…
Но опилки, долго лежащие во дворе, были сами по себе влажными, и их требовалось сжечь в первую очередь, пока не успели загнить. Так что я сразу занес мешок в дом и поставил рядом с печкой.
Тамара наблюдала за мной, стоя у крыльца. Она только что закончила мыть машину, причем, как обычно, вымыла ее не только снаружи, но и изнутри. И сделала это все с привычной для себя тщательностью, хотя, как всегда, неторопливо. Но ее неторопливость во всем обычно многократно перекрывалась качеством выполненной работы.
— Четверть сарая заполнил. На месяц топки хватит, — заметила она, бросив взгляд на дровяной сарай.
— Хватит, — согласился я. — Но дрова все равно купить надо, чтобы успели высохнуть.
— И опять без денег останемся…
— Ну не воровать же! На работу мне устроиться некуда. Кто пенсионера возьмет? Да и нет в деревне работы… — вздохнул я.
В минувшую холодную зиму, когда не было ни денег, ни дров, я с санками ходил в лес, распиливал бензопилой старые свалившиеся березы и таким образом забил себе весь сарай. Конечно, можно было бы и в эту зиму так же прожить и не замерзнуть, однако в этом вопросе существовало много «но»… Это когда-то раньше лесной кодекс позволял сельским жителям распиливать и убирать упавшие деревья. И лесники даже деньги за это платили людям, как за работы по очистке леса. Согласно современным законам, за такие действия полагается солидный для пенсионеров штраф. Штрафа я, конечно, не сильно боялся, пусть попробуют мне его предъявить! Пусть найдется человек, который «поймает» меня в лесу за пилкой дров! Могу пообещать, что он не захочет оформлять на меня никакой протокол…
Я отправился вместе с тачкой в следующий рейс. Когда нагружал тачку, услышал, как по деревне проезжает машина, но по звуку определить дорогу, по которой она ехала, было сложно. Из-за высоких берез и елей, растущих тут и там, порой казалось, что машина едет в одном месте, потом казалось, что в другом. Звуки гуляли по «коридору» между деревьями и умело маскировались. Тем не менее я поспешил домой, подумав, что, возможно, подполковник Лихарев из Следственного комитета изменил свое решение и все же проявил желание провести в доме и на участке обыск. Однако различать по звуку дизельные двигатели и бензиновые я могу. Проехала, скорее всего, машина с бензиновым двигателем. А микроавтобус, на котором приезжал Лихарев утром, был дизельным. Вполне могло статься и так, что просто кто-то из дачников решил навестить свой дом и что-то забрать с собой в Москву. Мало ли у кого какие могут быть дела! Просто банку соленых грибов решил из погреба вытащить на закуску на день рождения жены. Или же кого-то из родителей решил навестить сын — и приехал из областного центра на своей машине. Но я предпочитал не гадать, а знать наверняка, и, опасаясь того, что приехали ко мне, поспешил. Наполовину незагруженную тачку катить было легче, чем полную. По крайней мере, не приходилось по несколько раз останавливаться, чтобы поднять вывалившееся полено или обрезок доски. Но когда я выкатил ее на свою улицу, то оставил в высокой траве, а сам легким бегом двинулся в сторону своего дома. Причина для этого у меня была одна — рядом с моими воротами стояла старенькая и «побитая» в области багажника «Ауди-100». На такой машине ко мне никто не должен был приехать. А те люди, что посещали мой дом сегодня, ездили на других автомобилях. Добраться до ворот было делом недолгим. Еще метров с десяти я увидел, что в «Ауди» никого нет. Значит, кто-то приехал сам, без водителя. Но если этот человек приехал не с добрыми намерениями, он едва ли может оказаться в единственном числе. А с какими намерениями появился визитер, я не знал, поэтому предпочел не «рисоваться» сразу за калиткой, а перелез через высокие металлические ворота в соседний двор. Ворота были сделаны из профилированного стального листа, довольно тонкого. Через такой забор перебираться очень неудобно. Но в воротах были две прорези, через которые торчали петли, а на петлях висел серьезный амбарный замок. Этот замок вполне можно было использовать в качестве ступеньки, что я и сделал. Конечно, верх листов на воротах я слегка помял, даже не помял, а просто подогнул, но это потом нетрудно будет выправить плоскогубцами, зато теперь я имел возможность через полутораметровый деревянный забор наблюдать сквозь листву боярышника и желтеющих кленов все, что происходило в моем дворе. А во дворе ничего не происходило. Вернее, ничего не происходило для постороннего взгляда. А я, например, сразу обратил внимание на то, что дверь в дом распахнута. Мы с Тамарой всегда держим эту дверь закрытой. Беда в том, что больше всего на свете я ненавижу мух и комаров. Если дверь открыть, их в дом набьется видимо-невидимо. Места у нас такие — болотистые, где насекомым настоящий простор и все удобства для жизни. Половина леса стоит в болотах. Следовательно, раскрытая дверь — это признак особой ситуации. Сигнал Тамары мне. И я этот сигнал принял. Но при этом я за нее и беспокоился, хотя понимал, что капитан спецназа военной разведки Тамара Змиева никогда не даст себя в обиду, тем более она имеет при себе пистолет, который сразу показать наверняка не пожелает. Принцип спецназа — оружие следует демонстрировать или в критический момент, чтобы затормозить развитие какой-то нежелательной ситуации, или при желании применить его. Но как-то так уж повелось, что люди всегда на себя, если они имеют качественную подготовку, надеются больше, чем на тех, кто слабее физически, оттого и происходило мое беспокойство. Правда, Тамара многократно выходила из самых сложных ситуаций невредимой. Об этом мне говорили и в разведотделе бригады, да и сама она кое-что рассказывала. Но она обычно использовала свои женские методы, хитрость и расчетливость, тогда как я предпочитал, как правило, силовые, то есть использовал свои преимущества спецназовца.
Забор между двумя дворами, как я уже сказал, не превышал полутора метров, а местами был и еще ниже. Перебраться через него — дело нескольких секунд. Я просто положил на забор обе руки, подпрыгнул и перебросил ноги на другую сторону. При этом у меня из-за пояса на спине едва не выпал пистолет, который я тут же засунул назад, прочно прижав его брючным ремнем. Честно говоря, я не слишком большой любитель посылать пули, когда можно действовать кулаками. В работе руками и ногами я с любым противником чувствовал себя увереннее. Но это все вовсе не говорило, что я плохо стреляю. Из того же своего пистолета с десяти шагов я легко сделаю из туза девятку, стреляя просто с пояса. Из чужого, даже из пистолета Тамары, мне потребуется для этого две попытки. Чужой пистолет всегда не так «сидит» в руке и порой не посылает пулю именно туда, куда я думаю ее послать. А со своим пистолетом я всегда общаюсь на «ты». Я только смотрю на точку, в которую должна попасть пуля, а все остальное пистолет сам делает. И стреляет, и попадает точно в нужную точку, на которую я смотрю. Этим пистолетом меня наградили еще до выхода в отставку. До этого личным оружием у меня, кроме обязательного автомата, числился пистолет Стечкина[15]. Именно из него я учился так стрелять. Вернее, меня учили. Хороший специалист-инструктор. Потом переучивался стрелять так же из пистолета Макарова. Сумел переучиться, хотя прежний более тяжелый пистолет мне лично нравился больше. Особенно в боевых условиях, когда им можно было огреть противника по голове не слабее, чем ломом.
Тамара, кстати, тоже стрелять умела неплохо, хотя и не на моем уровне. Но в ростовую мишень с допустимой для пистолета Макарова дистанции в пятьдесят метров она не промахивалась никогда. Иногда попадала и с более дальней дистанции. Пуля этого пистолета сохраняет убойную силу на дистанции в триста пятьдесят метров, хотя говорить о прицельной стрельбе из короткоствольного пистолета на таком расстоянии невозможно. Можно только надеяться на случайность или стрелять в толпу. Тогда допустимо в кого-то реально попасть. Но тоже не факт — можешь стрелять в одного, а пуля угодит в другого.
Скрадывая шаги, я подошел к углу дома со стороны огорода. Крыльцо у нас как раз на углу расположено, со стороны фасада, если можно назвать фасадной стену, которая лишь обращена в сторону улицы и больше ничем от других стен не отличается.
— И когда твой мужик появится? — спросил голос, который я сразу узнал. — Мне уже ждать, честно скажу, надоело…
— Мне тоже, — согласился второй мужской голос. И этот голос был мне знаком. Значит, в гости к нам пожаловали капитан Гудилов и старший лейтенант Звягин. — Да что с ней говорить, дать ей по башке и искать. В таком доме деньги и спрятать-то некуда, только в шкаф под постельное белье…
В шкаф под постельное белье мы обычно кладем свои пенсии. Я без труда догадался, что старший лейтенант имел в виду то, что так поступает большинство людей, а вовсе не проявил чрезвычайную, почти экстрасенсорную догадливость.
— Учти, дура старая, — снова заговорил капитан Гудилов, — мы знаем, куда от нас поехали Мамукаев и Таппасханов. Убить их и ограбить могли только вы.
Меня, говоря честно, возмутила форма обращения к Тамаре. Ее обозвали старой дурой. А я знал, что она совсем не дура. Отсюда и возмущение. Но ее саму в этом обращении больше задело второе слово. «Дуру» она как-то или мимо ушей пропустила, или согласилась, но вот слово «старая» ее просто-напросто оскорбило. В свои пятьдесят семь она на пятьдесят едва ли выглядела. Обычно ей давали не больше сорока — сорока пяти. Особенно люди, которые знали о ее кавказских корнях. Женщины на Кавказе обычно стареют рано. И она своим внешним видом с полным правом гордилась. Я не увидел, я просто представил, а скорее, понял или прочувствовал ее дальнейшее поведение.
Со словами: «Сам ты старый козел!» — она шагнула вперед и дала капитану звучную оплеуху. Может быть, даже в ухо ему врезала, как я учил ее.
— Ты понимаешь, что ударила сейчас человека, который ведет следствие… — процедил старший лейтенант Звягин. — Мы с ним ведем, стару…
Он не договорил последнее слово до конца, которое заглушил звук смачной оплеухи.
Я решил, что пора мне вмешаться, и шагнул за порог. Менты стояли ко мне спиной, но Тамара меня увидела.
— Кто тут следствие ведет? — спросил я насмешливо.
Сказать, что они обернулись в испуге, значит, ничего не сказать. Испуг, скорее всего, был вызван не моим появлением, которого они ждали, а тем, что кто-то посторонний видел, как их бьет женщина.
— Я веду! — проведя ладонью по щеке, словно ощупывая ее на предмет внешних повреждений, сказал капитан Гудилов.
— И я веду… — добавил старший лейтенант Звягин, трогая пальцами свою полыхающую щеку, и положил руку на кобуру. Он только один из этой пары был в форме, капитан был в гражданской одежде.
— С каких это хренов? — мягко и неназойливо улыбнувшись, спросил я. — Насколько мне известно, следствие по происшествию на автозаправочной станции ведет капитан Родимцев. И он дело закрыл, как сам сообщил мне недавно, в связи с кончиной одной из сторон конфликта и невозможностью доказать, как там развивались события.
— Мы ведем следствие по факту двойного убийства на дороге граждан Мамукаева и Таппасханова, жителей города Нальчика, — заявил старший лейтенант.
— А кто вам, двум дуракам, доверил такое дело? — поинтересовался я. — Во-первых, ни дежурный по райотделу, ни, конечно же, дознаватель не имеют права вести следственные действия. Это вообще не круг ваших вопросов. А во-вторых, убийство вообще произошло не в вашей области и ведет его следственное отделение нашего района. А вы просто пытаетесь присвоить себе чужую прерогативу. С какой целью, мне интересно было бы узнать?
— Попробую объяснить… — сказал старший лейтенант Звягин, пытаясь расстегнуть кобуру.
Но я не позволил ему это сделать и резко выполнил что-то похожее на бэкфист. Правда, чтобы произвести настоящий бэкфист, следует сделать шаг вперед, затем совершить поворот на триста шестьдесят градусов и в развороте ударить предплечьем в голову, желательно в верхнюю часть, чуть выше виска, — тогда удар в черепную коробку передается в область мозга, отвечающую за координацию движений, и человек падает. Достается той же области мозга, что и при ударе коленом в брегму, только там удар приходится спереди, а здесь сбоку. Я же после разворота ударил тем же жестким предплечьем в руку, в месте соединения бицепса, трицепса и дельтовидной мышцы плеча, что сразу заставило его руку бессильно повиснуть.
— Что такое! — воскликнул капитан Гудилов, выхватывая из кармана и наставляя на меня свой пистолет. — Физическое сопротивление органам полиции при исполнении! Нанесение побоев!..
Но тут же прозвучал выстрел Тамары, и был он точен. Пуля ударила в ствольный кожух пистолета Гудилова и выбила оружие из рук капитана. При этом сама пуля срикошетила и ударилась в потолок, отчего мне на голову посыпалась штукатурка и несколько мелких кусочков дранки. Пистолет Гудилова отлетел к порогу. Он бросился было за ним, но я шагнул параллельно, и моя нога, резко выпрямившись, ударила его в лицо. Я не целился непременно в нос, но попал точно. Нос моментально посинел и расплылся в половину лица, побежали на пол струйки крови, а сам капитан, откинувшись от удара, сел на пятую точку в стороне от пистолета и оперся о пол растопыренными за спиной руками.
— Что этим козлам здесь надо? — спросил я Тамару.
— Они хотели забрать деньги, которые якобы были у тех парней на «Камаро». Эти два урода думают, что это мы убили Мамукаева и Таппасханова и ограбили их.
— Двести тысяч баксов находятся у подполковника Лихарева в Следственном комитете, — сказал я избитым ментам. — И два мешка наркоты. Двести тысяч баксов — это где-то, — мысленно подсчитал я, — около тринадцати миллионов. Нормально козлы заработать хотели. А нас потом просто убили бы… Может быть, оформили бы это как попытку к сопротивлению или попытку к бегству… Они умеют это делать — бумаги оформлять лучше, чем убивать. Только не поняли сдуру, что такое спецназ военной разведки. Катите отсюда к себе и готовьтесь к увольнению. Я сейчас позвоню, сообщу о ваших подвигах. Будете счастливы, если против вас не возбудят уголовное дело…
Я заметил, как шевельнулась левая, еще здоровая рука старшего лейтенанта, пытаясь незаметно сместиться в сторону кобуры.
— Тебе вторую руку «отсушить»? — спросил я старлея. — Ведь допросишься…
— Может, ему просто отстрелить ее? — предложила Тамара. — Например, в локтевом суставе. После этого никакая хирургия не поможет руку восстановить…
Чтобы не доводить дело до нового обострения, я шагнул к порогу и подобрал пистолет капитана, продолжавшего сидеть на полу с окровавленным и посиневшим носом. Гудилов вел себя спокойно, видимо, понимая, что он проиграл эту большую партию, но на что-то сильно надеясь. Тамара, словно прочитав мои мысли или по взгляду догадавшись, уперла свой ствол в пах Звягину и молча вытащила из его кобуры и пистолет, и запасную обойму, которая обычно в стандартной ментовской поясной кобуре имеет свой кармашек. Оба мента были теперь обезоружены.
Я вытащил смартфон, одним нажатием послал вызов капитану Родимцеву и тут же включил громкую связь, чтобы оба мента слышали разговор.
— Виктор Вячеславович, тут у нас такое дело неприятное произошло… — Я рассказал о визите ночного дежурного и ночного дознавателя и о цели их визита.
— Выходит, они знали, что Мамукаев с собратом поехали за вами? Откуда?
— Я думаю, что ваши коллеги дали им наш адрес и парни отправились расквитаться. А по дороге с ними что-то случилось.
— А эти… мои коллеги… пришли к вам с оружием?
— Да. Оружие мы у них отобрали. Их я сейчас отправляю по домам, а за оружием пришлите машину.
— Хорошо, товарищ подполковник, я сейчас доложу ситуацию начальнику отдела. Он у нас к таким вещам строго относится. Только Гудилова со Звягиным пока не отпускайте. За оружием к вам приедет сотрудник отделения нашей собственной безопасности и возьмет с собой наряд, который доставит «моих коллег» прямиком в районный «обезьянник». И заодно, чтобы не было ни у кого желания спустить дело на тормозах, а то у капитана Гудилова теща работает в районной администрации и обязательно постарается оказать давление, я позвоню подполковнику Лихареву. Пусть он, в свою очередь, позвонит нашему начальнику, а заодно и прессу пусть подключит. Если статья об этом происшествии появится даже в вашей районной газете, обратный ход делу никто дать не сможет. Как машина выйдет, я вам позвоню и на всякий случай сообщу фамилию сотрудника отделения собственной безопасности. Кстати, если есть возможность, не давайте никому из «коллег» разговаривать по телефону.
— Найдем такую возможность… Я у них трубки отберу.
— Тогда у меня пока все… — Родимцев отключился от разговора.
— Трубки! — требовательно произнес я и похлопал по карманам, отыскивая трубку капитана Гудилова. Тамара провела ту же операцию со старшим лейтенантом Звягиным.
— Садитесь, пожалуйста, — вежливо показал я старшему лейтенанту на табурет. — Привыкайте к образу жизни сидельца. Вам теперь долго сидеть придется. Можете помочь подняться с пола своему другу, если он сам не в силах. Чай я вам не предлагаю — считаю, не заслужили…
Капитан Родимцев позвонил уже вскоре. Сообщил не только фамилию сотрудника отделения собственной безопасности, которому мне предстояло рассказать все о происшествии, составить протокол, а потом и написать заявление на имя начальника райотдела полиции, но, во избежание возможной подставы, сообщил мне и номер машины, которая выехала к нам. Как найти дом, он лично объяснил водителю. Обрисовал забор. Он у меня единственный такой старенький и дощатый среди современных заборов дачников, чаще всего сделанных или из штакетника, или из сетки-рабицы. Весьма даже дырявый забор, из досок которого давно уже вывалились все сучки, и теперь через образовавшиеся отверстия проросли ветки шиповника. Весной это особенно красиво, когда цветет шиповник. Складывается впечатление, что цветки кустарника растут прямо из забора. Но сейчас уже подступила осень, тем не менее заблудиться в деревне трудно. После объяснения найти меня будет легко, если только никуда не поворачивать, как в деревне окажешься. Сам дом от привычного вида дачи отличается и внешне, и по качеству почерневших от времени материалов. Обычный одноэтажный деревенский домик, достаточный для проживания двух человек. И даже гостя есть где разместить. А зимой можно еще два лежачих места оборудовать на стандартной русской печке, Где я и устраивал старшего сына, когда он в кои-то веки надумал навестить отца и приехал с женой. Поместились… А их лыжи мы всегда оставляли на крыльце. У нас в деревне не воровали. И не принято это, и жителей зимой не было.
Старший лейтенант Звягин заявился к нам, видимо, для солидности и для подтверждения своих следственных полномочий, на которые он права в действительности не имеет, в полной форме. У нас в стране отчего-то принято считать, что человек в полицейской форме олицетворяет собой и власть, и следственные органы, и вообще порядок. Так, в соответствии с формой, у него на поясе со стороны спины находился чехол, который я по-армейски назвал бы «подсумком», как раз с двумя парами наручников, которые мы с удовольствием и защелкнули на руках ментов, предварительно заведя им руки за спину. Для меня лично снять наручники, даже не имея под рукой ключа, не проблема — я бы незаметно взял со стола вилку и загнул бы ей один из зубьев, сделав ключ. Но для них это, видимо, казалось невозможным явлением, и потому ни капитан, ни старший лейтенант даже попытки не предприняли к подобному действию. Зная, что Тамара в мое отсутствие будет за ними хорошо присматривать, может быть, даже более жестко, чем присматривал бы я сам, и даже прикоснуться к вилке не позволит, я пошел за своей тачкой, оставленной в высокой траве. Прикатил тачку к дровяному сараю, однако выкладывать обрезки досок пока не стал, потому что услышал звук двигателя автомобиля. Как я и предположил по звуку, это был «уазик». Пользоваться таким транспортным средством мне во время службы в армии доводилось много раз, конечно, реже, чем бронетранспортером или боевой машиной пехоты, тем не менее звук двигателя «уазика» я выделял среди других звуков уверенно и безошибочно. У него особый звук. Собственный диапазон. Я двинулся к калитке, против которой машина и остановилась.
— Старший лейтенант Логинов! Василий Анатольевич меня зовут, — козырнув, представился мне сотрудник службы собственной безопасности райотдела. — Подполковник Кукушкин?
— Точно так… Проходите в дом.
— Со мной дежурный наряд. Разрешите их пригласить? Они только задержанных в машину посадят. А мы с вами бумажной работой займемся…
Старлей был предельно культурен и вежлив, причем настолько, что мне это сразу не слишком понравилось. От него просто веяло какой-то холодной правильностью комсомольского работника. Обычно кто мягко стелет, у того спать жестковато бывает. Меня это, признаться, слегка насторожило. Я вообще не люблю излишнюю вежливость.
— Да, конечно, приглашайте, — кивнул я. Пока у меня не было причин для возражения.
Старший лейтенант сделал рукой знак себе за спину, и из машины вышли четверо ментов с автоматами. Командовал ими, видимо, сержант, который таким же вежливым кивком поздоровался со мной и остановился за спиной Логинова.
— Задержанные в доме. Забирайте! — подсказал я.
Логинов посторонился, пропуская сержанта и трех последовавших за ним ментов в дом. Посторонился и я, ступив ногой с бетонной дорожки на газон и раздавив каблуком несколько стеблей лилий, за которыми Тамара тщательно ухаживала уже несколько лет. Но сейчас это не показалось мне важным.
Гудилова и Звягина вывели почти сразу, по крайней мере, раньше, чем мы успели войти в дом. Но если капитан Гудилов гордо шмыгал разбитым и сильно сплющенным носом, то старший лейтенант Звягин смотрелся затравленным зверьком. От природы он был на полголовы выше капитана, своего подельника, но сейчас так ссутулился и сжался, что стал ниже Гудилова ростом. Очень, видимо, боялся ответственности, в то время как капитан полагался, скорее всего, на работающую в районной администрации тещу. Я не знал, кем она работает, но хорошо понимал, что в современной России значит быть при власти. И понимал, что, окажись мы жителями какой-то другой деревни, расположенной километров хотя бы на десять южнее, то есть в соседней области, нам бы с Тамарой пришлось трудно. Но мы всю свою предыдущую жизнь шли сквозь опасности и трудности и потому новых испытаний не боялись.
Мы вошли в дом, и Логинов, без приглашения усаживаясь за стол, произнес:
— А теперь приступим к разбору ситуации по существу. Начнем с оружия…
Я положил перед ним два пистолета — капитана и старшего лейтенанта.
— Нет, вы меня не поняли, с вашего оружия, с правомерности его применения. Сразу прошу учесть, что угроза оружием в судах обычно рассматривается как применение оружия. По сути дела, это правильно. А тут еще и выстрел присутствует. И не столь важно, куда пуля была направлена…
Мне, честно говоря, не понравился сам смысл, который пытался вложить в обсуждаемые вопросы старший лейтенант Логинов. Даже подумалось, что он пытается выгородить своих коллег. Все сводилось к вопросу, применяли они оружие или нет, угрожали им или нет. Тон изменился только после моего рассказа о том, как капитан Гудилов вытащил пистолет и наставил на меня, но Тамара пулей выбила оружие у него из руки.
— А если бы она в руку ему попала? — спросил старший лейтенант.
— Лучше бы в голову. Это на мой вкус. Но она, к сожалению, попала в ствол, — показал я место на кожухе, куда попала пуля.
Старший лейтенант взял в руки пистолет капитана Гудилова, рассмотрел выбоину от пули.
— Рикошет был? — спросил и, кажется, сам себе ответил множественными кивками головы. Внешний вид пистолета капитана говорил сам за себя.
Я же, подтверждая его догадку, молча указал пальцем в потолок, где остался след от пули и где сама она ушла в бревенчатое перекрытие. А на полу и у меня на плечах остались следы мелкой обвалившейся штукатурки и несколько мелких щепок дранки.
— Хорошо хоть в вас не попала…
— Тамара умеет просчитывать возможный угол рикошета.
— А разрешение на оружие у нее имеется?
— Конечно.
— Попросите предъявить… И вы свое разрешение предъявите…
— Сегодня утром у нас все документы на оружие проверял наш участковый, старший лейтенант Илья, фамилию я, извините, не знаю. Он удостоверение не предъявлял, а я не догадался спросить его фамилию. Все было очень быстро.
— Тем не менее я хотел бы тоже посмотреть.
— А вы уверены, что имеете на это право? Приходите с нашим участковым, я предъявлю.
— Если бы я пожелал посмотреть условия хранения, тогда мне необходимо было бы присутствие вашего участкового. А документы на оружие у вас имеет право проверять любой полицейский в любое время дня и ночи и в любом месте. Так говорит «Закон об оружии».
В этом он был прав. Я вспомнил это, как только начал высказывать свои претензии. И потому вытащил из кармана свой паспорт, достал лицензию на право обладания оружием и заверенную начальником штаба бригады ксерокопию приказа о награждении боевым оружием. Старший лейтенант долго любовался документами, потом переснял их на трубку своего смартфона.
— Тамара… — позвал я жену. — Принеси свои документы на оружие. И пистолет тоже захвати…
Шторка отодвинулась сразу. Тамара, похоже, все это время стояла за ней и сразу достала из своего паспорта требуемые документы, чтобы положить на стол перед старшим лейтенантом.
— Капитан спецназа ГРУ! — удивился старший лейтенант.
— Капитан военной разведки, многократно награжденный государством за выполнение боевых заданий, — добавил я.
— Вы сами как считаете, — спросил Логинов, глядя на Тамару с подозрительным прищуром глаз, — вы правомерно применили оружие?
— Не сомневаюсь…
— А если бы в руку ему попали?
— К сожалению, не попала. Попала только туда, куда стреляла.
— Чтобы так утверждать, следует иметь высокую квалификацию стрелка.
Это была, на мой взгляд, слегка провокационная фраза.
Даже я не заметил, как пистолет оказался в руке Тамары. Это было какое-то скользящее неуловимое движение. И тут же последовал шаг в сторону, за которым сразу прозвучал выстрел, опять с уровня пояса. Старший лейтенант шарахнулся назад вместе со стулом и чуть было вместе с ним не вывалился в окно. Перед этим он держал в правой руке ручку, а в левой прижимал большим пальцем к сгибу указательного колпачок от ручки. Этот колпачок Тамара и расколола пулей. Если бы она стреляла с того места, где стояла до этого, то пуля пробила бы окно. А после шага в сторону пуля угодила в бревно стены и завязла там.
— Я не понял намека… — только и сказал сильно покрасневший старший лейтенант.
— А это и не был намек. Это была демонстрация стрельбы…
— От пояса?
— Так меня муж учил стрелять…
— А вчера, на автозаправочной станции, вы оружие не доставали?
— Нет. Вчера у нас не было с собой оружия. Оружие оставалось в сейфе.
— А если бы дом ограбили? В первую очередь унесли бы сейф. Может быть, даже не вскрывая. Сейчас мода такая пошла — сейфы увозят куда-то, в гараже вскрывают с помощью «болгарки», а потом выбрасывают на кладбище. Почему на кладбище, никто не может сообразить. Но дворник кладбища ругался сильно. За лето пять сейфов выбросили.
— Дворник со сторожем и вскрывают их. А далеко носить им просто лень. Кроме того, так легче в металлолом сейфы сдать…
— Вскрывали… — поправил меня старший лейтенант. — Это действительно они. Вдвоем работали. Вскрывали в гараже у сторожа. Дело это уже раскрыто. Суда, правда, еще не было. Документы только готовятся.
— У нас сейф унести сложно. Он привинчен к полу…
— И такое в практике той парочки уже было. Так они бензопилу с собой взяли и кусок пола выпилили. И вместе с куском пола сейф увезли.
— Ну, это бизнесменов грабят. А мы, пенсионеры, кому нужны… — заметил я.
— Может, кому-то оружие понадобится. Ведь кто-то убил ваших «друзей» Мамукаева и Таппасханова, но при этом двести тысяч долларов не взяли.
— Не трави душу, старлей, — сердито заметил я. — У кого-то денег куры не клюют, а у нас с женой на бензин не хватает… Дом вот падать собирается, видел, наверное, подходя, что крыша просела. Фасадная стена с угла под землю уходит. Не знаю уж, что там… Может, грунтовые воды промыв сделали, может, еще что-то. А ремонтировать не на что. Вот зимой угол провалится, куда нам деваться? К себе на время жить пустишь?
— Да… — согласился Логинов с нашей заметной небогатостью. — Но у вас с женой хотя бы пенсии военные. А как остальные люди живут, ума не приложу. Вот у меня мама — одна, а пенсия у нее…
Он не успел договорить, так как дверь неожиданно широко распахнулась и в кухню ворвались трое ментов с автоматами наперевес.
— Что случилось, сержант? — строго спросил Логинов.
— У вас тут стреляли… — растерянно проговорил сержант.
— Ну и что? Хотя… Ты правильно поступил, что прибежал. Благодарю за службу. А с задержанными кто-то остался?
— Конечно, товарищ старший лейтенант. Один человек караулит.
— Ладно. Иди в машину. Ждите меня там. Я скоро.
Сержант хотел было развернуться, но я поднял руку, останавливая его:
— А на будущее — учти, что так врываться в дом, где слышались выстрелы, ни в коем случае нельзя. И не обязательно, чтобы выстрелы звучали. Даже просто в подозрительный дом. При необходимости мы с женой вас перестреляли бы, как неразумных утят на болоте. Каждому по паре пуль досталось бы…
— А-а… А к-ак н-надо? — Сержант вдруг стал заикаться.
— Распахивается дверь, стволы наставляются наискосок один к другому, почти буквой «Х», если стволы удлинить. Но никто в дом не врывается до того, как что-то прояснится. Третий должен в это время окно контролировать. В окно может кто-то выскочить и попытаться убежать. Кроме того, в окно можно с улицы при необходимости и очередь дать. При этом следует внимательно смотреть за окнами по всей стене. Побег возможно совершить из любого окна. И даже с противоположной стороны, но там у вас для контроля просто людей не хватает, потому что на дверь обязательно как минимум двое требуются. У дверного проема два косяка, встречная очередь может раздаться из-за любого. Оба косяка тоже следует контролировать. До момента, пока третий боец, с позиции у окна, не даст команду к входу в дом.
— А вам самому-то приходилось когда-то в дома врываться? — с улыбкой спросил сержант, перестав заикаться. — Нас не так учили. Нас учили напором идти. Распахнули дверь, и сразу вперед. Можно с очередью, можно с прыжком на пол…
— Дали бы мне на пару месяцев на воспитание того, кто вас учил… — проворчал я.
— Слушай, сержант, товарищ подполковник спецназа ГРУ, у него большой опыт в подобных делах, — наставил командира наряда Логинов. Кажется, он даже уважение ко мне проявил, хотя раньше мне казалось, что старший лейтенант настроен меня в чем-то обвинить, а своих сотрудников из райотдела полиции обелить. Представить их «белыми и пушистыми» жертвами жестокого подполковника спецназа ГРУ, которому некуда девать свои силы, а продемонстрировать собственную боевую подготовку на других людях, видимо, хочется до жжения в заднице. Только я с таким отношением к себе готов был не согласиться. Эти люди, местные менты, просто не знают, что такое спецназ военной разведки. Не понимают, что, да, нас прекрасно обучили, научили убивать, но при этом из нас делают не убийц, а надежных защитников Отечества. Более того, у нас образуется в последнее время практика, когда не присваивают звания старших офицеров или, по крайней мере, задерживают присвоение, если в дополнение к военному образованию не получишь второе, и обязательно гуманитарное. Хотя я и слышал, что в разных бригадах спецназа на этот вопрос смотрят по-разному, а единого взгляда сверху, который мог бы систематизировать это действие и сделать его обязательным, не существует. Вот у меня второе высшее образование есть — по гражданской профессии я преподаватель истории. А Тамара гражданского высшего образования не получила. Может быть, именно поэтому она и не стала майором, а уволилась в звании капитана. Я, правда, сомневаюсь в том, что гуманитарное образование способно изменить человека, хотя, наверное, изменения идут на внутреннем уровне и несильно самому человеку заметны. Я вообще считаю, что высшее образование в том виде, в котором оно у нас в стране существует, ничего практически не дает. Именно практически, потому что все необходимые для профессии знания человек может получить из практики. Или при собственном стремлении к расширению своего кругозора. Но это все спорный вопрос. Поспорить я готов с любым, но к каждому спору необходимо основательно готовиться, как, скажем, к военной операции. Проводить разведку, собирать факты и цифры.
А пока мне и спорить было не с кем, да и повода особого не было для спора. Что-то доказывать этому молоденькому старшему лейтенанту я не видел необходимости. А если он действительно пытается защитить своих сослуживцев, я могу это даже понять и принять, хотя готов одновременно этому противоборствовать. Но ведь и я в подобной ситуации встал бы на защиту своих сослуживцев по спецназу. Это однозначно. А уж потом сам бы с ними выяснил степень их вины.
Однако старший лейтенант Логинов не собирался защищать исключительно честь полицейского мундира. Я и это понял. Другого случая, когда кто-то предъявит обвинения против двух сотрудников полиции, возможно, и не появится. Это была работа старшего лейтенанта, и он к ней относился вполне серьезно. Был составлен протокол моего допроса. После этого Тамара написала заявление на имя начальника райотдела полиции, поскольку Гудилов и Звягин ворвались в дом, когда там была одна Тамара, а я появился уже позже, чувствуя себя обязанным защитить жену.
— В прокуратуру вы нам обращаться не посоветуете? — спросил я старшего лейтенанта.
— В нашу прокуратуру обращаться бесполезно. Прокурор района — брат жены Гудилова. А здесь, в сельской местности, все повязаны в той или иной мере родственными связями или просто дружескими отношениями. Кстати, вы можете обратиться в прокуратуру своего района. Гудилов и Звягин совершили противоправные действия на территории соседней области, и ваша районная прокуратура имеет полное право обязать Следственный комитет начать расследование. Тем более прокуроры наших районов друг с другом, мягко говоря, «на ножах». Однажды дело чуть не дошло до перестрелки. Так что действуйте. Нам с вами это только поможет.
Совет был дельный, и дал его старший лейтенант, как мне показалось, от души.
— А если я сразу в Следственный комитет обращусь? Мне кажется, у меня сложились неплохие личностные отношения с подполковником Лихаревым.
— Лихарев — грамотный и честный офицер. Он не поддастся никакому давлению извне, тем более административному. Можно, думаю, и напрямую к нему. А документально он все дела с прокуратурой сам оформит. И с районной газетой, как советовал капитан Родимцев, сам свяжется. Главное, время не терять. Чтобы все по горячим следам пошло…
— Хорошо, — согласился я. — Как только вас провожу, сразу позвоню Лихареву.
— Тогда я почти прощаюсь. Только напишу вам расписку в получении от вас оружия Гудилова и Звягина, и на этом мы расстанемся… Рад был познакомиться с вами и с вашей женой… Но лучше бы она в мою сторону больше не стреляла. А то у меня желудок слабый…
Подполковник Лихарев, как мне показалось, отчего-то сильно обрадовался моему звонку. Больше, чем я обрадовался необходимости общаться с ним.
— А я, Виктор Вячеславович, только-только собирался вам звонить.
— По поводу? — поинтересовался я.
— По нескольким поводам… Начну с основного и самого серьезного. Я же вам рассказывал, кажется, про белый порошок, две большие упаковки которого мы нашли в багажнике «Камаро»… Лежали, прикрытые сельхозпродукцией.
— Да, в каждой большой упаковке по двенадцать малых. Я помню.
— Так вот, я не помню точно, говорил вам или нет, но мы отправляли этот порошок на экспертизу в областной центр. Там собственного мнения сильно испугались и для верности самолетом отправили на экспертизу в Москву. А оттуда уже мне через районное управление МВД пришла шифротелеграмма, в которой говорится, что порошок, возможно, идентифицирован как мощное отравляющее вещество под названием «Месть уйгура». Но это пока еще не точно. Проводится дополнительный анализ, и послан запрос в Китай, чтобы выяснить аналогию.
— Странное название, — заметил я. — О таком боевом отравляющем веществе никогда прежде не слышал. Хотя думал, что все боевые отравляющие вещества знаю.
— Дело в том, что «МУ», так сокращенно вещество называют, пока еще не классифицировано как боевое отравляющее вещество. Оно очень редко встречается и не представлено в ОЗХО[16] ни одним государством. Синтезировали «МУ» в Синьцзяне[17] только шесть лет назад.
— То есть еще до введения в Синьцзяне системы тотальной слежки[18]?
— Возможно, сама активность уйгуров и стала причиной тотальной слежки. «МУ», насколько известно, впервые испытывали именно на китайцах, причем на противоположном конце страны, в Шанхае. Тогда в Шанхае были арестованы четыре уйгура, но данные о том, что смогло «накопать» китайское следствие, нам не предоставили. Там порошок добавили в пищу в интернате для престарелых, в результате чего многие из них поубивали друг друга, а остальные просто тихо сошли с ума. Тогда еще никто не знал, что это такое. И только ИГИЛ, где уйгуры играют не самую последнюю роль, официально взяло на себя ответственность за произошедшее и назвало порошок полным именем. Второе применение зафиксировано в рабочей столовой в Киргизии, где, кстати, живет значительное количество уйгуров. Если я не ошибаюсь, они составляют чуть меньше десяти процентов общего населения страны. Там порошок нашли во время обыска в доме, где укрывались вербовщики ИГИЛ в республике. В каком-то горном кишлаке на юге республики. И почти одновременно произошло отравление в рабочей столовой одного из автотранспортных предприятий Оша. Предприятие занимается автобусными перевозками. Видимо, террористы надеялись, что водители после столовой сразу сядут за руль и отправятся в маршрут. Тогда последствия были бы более значительными. Но у тех было еще больше часа до пересмены. И опять действие было точно такое же, как в Шанхае. У части людей проявилась повышенная возбудимость и агрессивность, что привело к массовой драке и убийству трех человек. А часть просто сошла с ума. Задержанные вербовщики ИГИЛ тогда признали свою вину в массовом отравлении. Третий случай произошел около года назад уже у нас, в России, не так далеко от нас, в Нижегородской области, в школьной столовой. Хорошо, что тогда заболел один учитель, а замещающий его преподаватель был просто не готов к новой теме и провел только половину урока, после чего класс повели в столовую на обед. В результате после обеда были убиты классный руководитель и пятеро учеников старших классов. Остальные, похоже, на всю оставшуюся жизнь переселились в сумасшедший дом. Другие классы в столовую уже не повели, иначе трагедия стала бы более обширной. Анализ показал отравление всего приготовленного обеда, в том числе того, что повара готовили для себя.
— Страшная вещь, судя по всему… Я, к сожалению, не владею никакой информацией по «МУ», — признался я честно. — И вообще от вас впервые об этом отравляющем веществе услышал.
— Да, я понимаю, — кивнул подполковник Следственного комитета. — Данные были засекречены. И даже мне передали шифротелеграммой с грифом «секретно», а я вам рассказал как человеку, имеющему допуск к подобной информации. У вас же есть допуск?
— Был, по крайней мере, — успокоил я Лихарева частичной правдой. Допуск оформляется сроком на год, а я уже намного больше года на пенсии. — Только напрасно мы ведем об этом разговор по телефону. Телефон легко прослушивается…
— Да, но мне по этому вопросу уже больше нечего сообщить. Могу только добавить по другим вопросам, тоже вас касающимся. Из Москвы по данному вопросу выезжает целая следственная бригада. Вероятно, они будут и вас заново допрашивать. Это я к тому, чтобы вы не удивлялись и подготовились к новому допросу… Это второе, что я имел вам сообщить. Теперь третье…
— А третье, видимо, связано со звонком капитана Родимцева… — догадался я.
— Приятно иметь дело с военным разведчиком. Он понимает даже то, о чем только подумаешь… Но опасения капитана полиции, я надеюсь, совершенно беспочвенны. Дело дежурного по их райотделу и дознавателя мы передадим московской следственной бригаде. Очень подозрителен интерес этих двух офицеров к содержимому автомобиля «Камаро»… И вас тогда оставят в покое. По крайней мере, будут меньше донимать. Следственная бригада едет с самыми современными средствами поиска и экспертизы. Думаю, они смогут что-то найти… У нас же вся наука в Москве в основном и сконцентрирована. К нам в провинцию мало что и редко добирается…
Хотя подполковник Лихарев и предупредил меня о секретности данных, но он передавал их по телефону, следовательно, уже частично рассекретил, кроме того, Тамара имела когда-то точно такой же допуск, как я, к «секретным» и «совершенно секретным» данным, и даже к данным с грифом «особой важности»[19], поэтому я передал ей содержание нашего разговора.
— Я слышала, что вы про «МУ» разговаривали, — перебила она меня. — Можешь не объяснять, что это такое, я с этим сталкивалась…
— Когда? Каким образом?
— Незадолго до отставки. Кажется, предпоследняя моя операция. Тогда в Дагестан прибыла из Ирака банда, в которую входили трое уйгуров. У них был порошок «МУ». Я в банду прибыла как бывшая приближенная Доку Умарова[20]. Именно таковой меня знал эмир банды. Банду уничтожал взвод спецназа из другой бригады. Я же, по просьбе эмира выводя троих уйгуров, вывела их на бойцов нашей бригады. Уйгуры шли как раз с грузом «МУ». Три рюкзака. Груз тогда захватили. Захватили и раненых уйгурских бандитов. Мне за эту операцию дали последний орден. Куда уйгуры несли груз, кому хотели передать, я не владею информацией — в допросах раненых я участия не принимала. Слышала краем уха, что потом захваченных передали в ФСБ, а оттуда уже отправили в Китай, где за ними много чего числилось. Но рассказывай дальше.
— Дальше самое неприятное…
— Что у нас называется «самым неприятным»?
— Приезжает следственная бригада из Москвы, вооруженная различными приборами. Какие у них могут быть приборы, я не знаю, но опасаюсь, что они смогут найти кастет и старые следы крови на машине. Даже после мойки…
— Выбрось кастет. В реку с моста. Не останавливаясь, открой окно и вышвырни.
— Вдруг под мостом будет лодка проплывать или какая-нибудь баржа?.. Рискованно выбрасывать, не глядя.
— Тогда в небольшую речку, где никого рядом нет и никто не увидит. Остановись на мосту, посмотри по сторонам. И выбрось… И не жалей.
— Все равно жалко. Хороший рабочий инструмент. Я даже, честно скажу, не ожидал, что он настолько хорош. Лучше простого кастета в несколько раз!
— Тогда отвези его в тайник…
Тайник с кое-каким оборудованием, которое удалось забрать с собой из армии, и нигде не учтенным трофейным оружием у меня находился, по сути дела, в деревне недалеко от областного центра, рядом с областным психоневрологическим диспансером. Там я купил старенький маленький домик с участком, прилегающим к забору диспансера. Купил за бесценок у Аркадия Хилкова, у человека, который тогда уже был готов к отбыванию срока, поскольку находился под следствием и под подпиской о невыезде. При этом я оставил дом оформленным на него. Получалось, что я взял дом в аренду, но никак эту аренду не оформлял. Оформлять на себя я вообще ничего не хотел, даже наш деревенский дом был оформлен на Тамару. Современный закон, конечно, никому не запрещает иметь и два дома, и даже пять! Но мне не хотелось «засвечивать» то место, и потому мы договорились с хозяином «на словах». Через два года этот человек, официальный хозяин строения и участка, должен выйти на свободу. Полностью полагаться на уголовника с третьей ходкой я не намеревался. Я вообще не люблю ни от кого зависеть. Кроме, естественно, жены, в которой уверен на сто пятьдесят процентов. И потому следовало бы подумать о переносе тайника в более надежное место. Но пока не хватало финансовых возможностей. Когда я покупал у Аркадия этот хилый домишко, у нас еще оставались средства от продажи квартиры в городе, и я мог себе это позволить. Сейчас времена другие. Сейчас денег на бензин порой не хватает, о чем я и сказал Тамаре.
— У меня бензина едва-едва хватит только до места доехать. Да и то едва ли. А уж об обратной дороге и речи нет…
— Обратись к куратору. Пусть помогает. Их вина, что у тебя гражданская пенсия. Это-то Мягков сам должен понимать.
— Я уже обдумывал этот вариант, видимо, придется. И вообще следует его поставить в известность обо всем, что у нас произошло.
— Ну, не обо всем, конечно…
— Это понятно… Все ему выкладывать необходимости никакой нет.
— Я думаю, появление в деле порошка «МУ» — это подходящий повод для обращения. Если не сам куратор, то специалисты в Службе знают, что это такое.
— Возможно, — согласился я. — Буду собираться и готовить машину…
Сборы и подготовка машины к поездке заключались в том, чтобы до конца вывезти остатки обрезков с участка дачников. Я вообще не люблю никакое дело оставлять наполовину выполненным. Это заняло у меня полчаса. После чего я снял с зарядки аккумулятор и поставил в машину. Попробовал завести. Аккумулятор работал нормально. Тогда я вернулся в дом, где подключил Интернет, для чего пришлось трубку смартфона перевести в режим транслятора сигнала Wi-Fi, что доступно в любой версии операционной программы «Андроид», и загрузить свой ноутбук. Через мессенджер «ICQ» я вызвал куратора. К моему удовольствию, он ответил сразу. Я сообщил, что намереваюсь его навестить с некоторыми насущными проблемами, хотя и сомневаюсь, что у меня хватит бензина доехать до него.
— Попроси у Никифорова. Если хочешь, я сам ему позвоню. Он поможет с бензином.
— Если вам нетрудно, позвоните. А то мне как-то неудобно…
— Хорошо. Я позвоню. А потом буду тебя ждать. Никуда не уйду, разве что в булочную сбегаю. Никифоров сам позвонит тебе.
Майор в отставке Никифоров и уговорил нас с Тамарой переехать жить в деревню. И даже нашел нам дом, который продавался по подходящей цене. Сам он жил неподалеку, в заброшенной деревеньке в восьми километрах от нас, где был единственным постоянным жителем. В деревеньке даже электричество, за исключением летнего дачного сезона, было отключено, будто единственному живущему там человеку оно было и ни к чему, и потому майор держал у себя дизельный генератор, чтобы время от времени пользоваться благами цивилизации. Заряжал трубку или аккумулятор своей старенькой машины, иногда слушал в ней радио. Телевизора в доме Вячеслав Петрович не держал принципиально, не желая поддаваться навязываемому с экрана предвзятому мнению пропаганды, так как предпочитал всегда и обо всем иметь собственное мнение.
Наш куратор, как я понял, просто желал проверить, где я нахожусь, и только потому сам взялся позвонить майору Никифорову. Такая простая хитрость легко читалась.
Звонок раздался сразу, как только я отключил ноутбук и вышел из режима трансляции сигнала Wi-Fi. При работе в этом режиме трубка не может работать как телефон.
— Здравствуй, Виктор Вячеславович, — раздался голос майора Никифорова. — У тебя опять какие-то проблемы с машиной?
— Здравствуй, Вячеслав Петрович. Не с машиной, а с бензином. Бензина нет. Но есть необходимость к Алексею Алексеевичу съездить. Требуется кое-какие вопросы обсудить…
— Понял. Я сейчас подъеду. Канистры тебе хватит? Это десять литров.
— Хватит. Буду тебе премного благодарен.
— Сочтемся…
— Тогда я тебя жду.
Восемь километров — это совсем рядом даже для внешне разваливающегося на ходу старенького «уазика» Никифорова. Да и звонил он, судя по звуку двигателя, что доносился в трубке, уже с дороги. Не успел я даже чай выпить, как услышал в форточку звук того же двигателя. И, поставив недопитую чашку на стол, вышел к калитке встретить его.
Вячеслав Петрович у нас в бригаде слыл большим специалистом по автотехнике, хотя сам служил в оперативном отделе штаба бригады. Но порой, когда возникали проблемы с какой-то техникой в гараже, предположим, с двигателем какой-то из БМП, автомеханики приглашали майора себе в помощь. Он никогда никому не отказывал. И свою списанную со службы машину не просто восстановил, но и ездил на ней там, где и танку было впору застрять. Другой машины я у майора не видел, только слышал, что раньше он ездил на простеньком «жигуленке». За иномарками Никифоров не гнался, как и я. Моя «Волга» тоже уже много лет находится на колесах во многом благодаря стараниям того же Вячеслава Петровича, которого я порой привлекаю для текущего ремонта. Он никогда не отказывается.
«Уазик» остановился. Никифоров вышел из машины, деловито и, как обычно, без улыбки пожал мне руку, открыл заднюю дверцу и достал канистру с бензином, устроенную между передним и задним сиденьями.
— Верну полную, — пообещал я.
— Естественно. У тебя же пенсия побольше моей будет…
Майор не знал, какую я получаю пенсию, и вообще не представлял, должно быть, на каких условиях я вышел на пенсию. Однажды он, помнится, приглашал меня в честь Дня Победы выступить в райцентре перед школьниками, пообещав познакомить их с настоящим боевым офицером военной разведки. Сначала я дал согласие, но потом, подумав, что выступать перед детьми придется в гражданском костюме и без боевых наград, которые тот же майор Никифоров носит с гордостью, я позвонил ему и отказался, мотивировав вполне подходящей причиной — старая контузия, дескать, обострилась, спина отказывается подчиняться, едва-едва по дому ноги переставляю. Как в таком виде боевой разведчик может перед детьми предстать!..
Спина меня в самом деле время от времени беспокоит, но не настолько, чтобы я испытывал затруднения с передвижением. Однажды товарищ по службе отвез меня к своему тестю, который держал пасеку. Тот лечил людей пчелами. И мне тоже сажал на поясницу специально разозленных пчел. Шесть укусов я выдержал, не дрогнув, но на седьмом по-настоящему взвыл.
— Все! Большего и не надо, — сказал тогда пасечник. — В нерв попало…
После этого лечения я два года о спине даже не вспоминал. Позже время от времени болевые симптомы стали возвращаться.
Никифорову я о своем лечении никогда не рассказывал. Как не рассказывал и о болячках. Но опытный офицер разведки обязан знать, что такое застарелые раны и контузии, и понимать, что они в состоянии порой доставлять множество неудобств.
В этот раз Вячеслав Петрович даже от чая отказался, поспешив домой к каким-то собственным делам. Я же воспользовался воронкой с длинным гибким гофрированным носиком и сразу перелил бензин из канистры в бензобак, аккуратно выкопал из грядки кастет, потом, завернув его в тряпочку, убрал подальше под сиденье. Грядку выровнял до идеала, коротко переговорил с Тамарой, попросил ее в случае чего звонить мне, и уехал…
Дорога моя проходила рядом с райцентром. И я, направляясь в областной центр, надеялся, что мне навстречу не попадется микроавтобус следственного отделения, в котором будет сидеть подполковник Лихарев. Не хотелось объяснять ему, с какой целью я отправился в областной центр и как мне удалось добыть бензин на поездку, хотя его по большому счету это никоим образом не касалось. Тем не менее, проезжая мимо поворота на райцентр, я невольно повернул голову, и мне показалось, что вдалеке я увидел тот самый микроавтобус. Не зная, тот это автомобиль или другой, и не зная, в какую сторону он повернет, я добавил газа и поехал быстрее, на пределе допустимого знаками. Там, где знак предлагал снизить скорость до семидесяти километров в час, я не разгонялся больше девяноста, помня, что превышение допустимой скорости на двадцать километров в час не наказывается со стороны дорожной полиции. И в этом вскоре убедился. На обочине стояла патрульная машина. Знак перед этим предлагал снизить скорость до пятидесяти километров в час. Я ехал чуть медленнее семидесяти и не стал сбрасывать скорость при виде машины ДПС. Патрульный офицер поигрывал своим жезлом-указателем, агрессивно постукивал себя им по раскрытой ладони, отчего складывалось впечатление, что он готовится дать жезлом по башке тому, кого остановит. Но на меня инспектор не обратил никакого внимания. Наверное, моя голова его дубинку не вдохновила. Или он просто заметил какую-то другую «добычу» позади меня. Там меня нагонял и, кажется, желал обогнать шикарный «Лексус».
Таким образом, я старался не нарушать правила, но при этом ехать достаточно быстро, чтобы меня не догнал микроавтобус, если он свернул в эту же сторону, что было для него, говоря честно, вовсе не обязательно — основная часть нашего района лежала в противоположной стороне и тянулась достаточно далеко. А вскоре мне уже можно было и не сильно торопиться, потому что я миновал стоящую у дороги стелу, показывающую, что начался уже другой район области. Микроавтобус со следственной бригадой мог выезжать куда-то на происшествие только в свой район. В чужом ему делать было нечего.
В одной из деревень у дороги голосовала какая-то, как мне показалось, пьяная девица с маленькой лохматой собачкой на руках. Я проехал мимо без остановки, за что был награжден вслед, как мне показалось, продолжительной репликой с отборным матом. Но этим меня было не пронять. Я только улыбнулся собственному отражению в зеркале заднего вида, хотя себя в это зеркало и не видел. Но когда мы улыбаемся кому-то другому в реальной жизни, мы ведь тоже себя не видим.
По дороге мне еще дважды встречались машины ДПС, но на меня никто внимания не обратил. Как ни странно, но меня это обстоятельство не обижало. Я помнил, что находится у меня под сиденьем. Этот кастет я много лет возил почти открыто в кармане дверцы, и, когда меня дорожные патрули останавливали, бывало даже, что просили багажник открыть и туда заглядывали, в дверцу они не заглянули ни разу. И под сиденье тоже не заглядывали. А там у меня обычно хранились различные гаечные ключи, домкрат, знак аварийной остановки и автомобильная аптечка.
Так я достаточно спокойно преодолел сто тридцать километров, доехал до поворота в пригородную деревню, где находился областной психоневрологический диспансер, и без труда отыскал дом, в котором давненько уже не бывал. Оставив машину перед воротами, я вытащил из-под сиденья кастет, завернутый в тряпочку, и убрал его в карман куртки. Потом долго ковырялся с ключами на связке, никак не мог вспомнить, какой ключ подходит к замку на калитке двора. На моем участке есть навесные замки на крышке погреба, на бане, на электрощитовой, расположенной в кирпичном пристрое к дому, но там они висят для проформы на дверных ручках. Хотя ключи от этих замков находятся у меня на связке.
Пришлось выйти из машины, чтобы посмотреть на замочную скважину, и только после этого я нашел нужный ключ. Замок был без хитростей и легко поддался моим усилиям, хотя внешне он и выглядел заржавелым. Это и неудивительно. Уже несколько лет его никто не смазывал. Замки, как некоторые люди, чем дальше держатся от общества, тем лучше себя чувствуют. Если говорить про людей, то я, например, именно такой. И именно потому я бросил город и уехал жить в неблагоустроенный деревенский дом.
Понимая, что за мной могут наблюдать люди из окон соседних домов, я сначала прошел в дом. Ключ от дверного замка, как учил меня прежний хозяин, всегда лежал под крыльцом, стоило только надавить ногой на доску завалинки, как появлялась возможность сунуть руку под крыльцо. Это я сделал легко и дверь открыл легко, даже без ожидаемого скрипа, что меня, признаться, слегка смутило. Тем не менее в дом я вошел. Дом был старый, весь прогнивший и когда-то напрочь прокуренный. Запах крепкого сгоревшего табака как стоял здесь раньше, так и продолжал стоять. На табачный запах у меня нос натренирован. Когда-то, когда я еще взводом, а потом ротой командовал, этот нюх многажды выручал меня. Так, входим в ущелье, впереди кусты. Я чувствую запах и даю команду двум своим пулеметчикам «причесать» эти кусты, а то и полностью «сбрить». Потом оказывается, что в кустах сидела засада, нас дожидалась. А ведь расстояние до кустов однажды было, помнится, больше двадцати метров. Это сейчас у солдат автоматы с тепловизионными прицелами, у офицеров бинокли с функцией тепловизора, которые видят засаду даже через кусты. А тогда ничего похожего у нас не было. Только нос и интуиция. Когда они совмещали свои действия, успех был гарантирован.
Но в этом доме у меня сработал только нос, интуиция не дала сигнала об опасности. И потому я спокойно выложил кастет в тряпочке под подушку дивана, решив заглянуть в тайник с наступлением темноты, когда никто не будет иметь возможности видеть меня, а сам, закрыв дом и калитку, сел в машину и поехал дальше. Областной центр был уже под боком. По сути дела, я почти въехал в него, а через пару минут миновал и пост ДПС на въезде. И снова меня никто не попытался остановить. День, что ли, выпал такой удачный? Бывают дни, когда все получается без усилий с твоей стороны, как бывают и такие, когда только чрезвычайные усилия помогают переломить ситуацию.
Несколько сотрудников ГИБДД останавливали только большегрузные фуры, проверяя у водителей документы. Сейчас, когда у меня в машине уже не было кастета, мне даже хотелось, чтобы меня остановили и машину бы обыскали. Естественно, ничего не нашли бы…
Но меня не остановили. Я спокойно выехал на знакомую улицу и сразу направился к дому, где проживал мой куратор…
Я поднялся на четвертый этаж, перед металлической дверью прокашлялся, после чего позвонил. Но сам звонка не услышал, хотя помнил, что он был раньше громким. Не услышал и шагов за дверью. Тогда негромко постучал. Однако металл двери с внешней стороны был, видимо, тонким, и потому звук все равно оказался солидным, слегка громыхающим. Почти сразу за дверью раздались шаркающие шаги, и она открылась настежь.
— Заходи, Виктор Вячеславович! — произнес куратор из темноты прихожей. — Вон там, в углу, на обувной полке, гостевые тапочки стоят, себе впору подбери. — Это была его стандартная фраза, которой он встречал, наверное, не только меня.
Алексей Алексеевич тут же включил в прихожей свет. В дверной «глазок» он не выглядывал, значит, выглядывал в окно и видел мою старенькую «Волгу». И потому дверь открыл сразу нараспашку, но об осторожности все же не забыл, оставив меня на свету, а сам при этом стоя в полумраке, почти вжавшись в стену. Это на случай, если в него будут стрелять. Разведчик, даже бывший, об осторожности не забывает никогда.
Мою догадку о том, что он только что в окно выглядывал, Мягков тут же сам и подтвердил:
— Машину ты, вижу, так и не сменил. А мог бы себе позволить и что-то более современное приобрести.
— Рад был бы, но не на что, и без того концы с концами едва-едва свожу… Гражданская пенсия — сами, наверное, представляете, какая…
— Не только представляю, но и сам получаю такую же… Может быть, только чуть-чуть побольше твоей. У тебя же, кажется, четырнадцать с копейками…
— Так точно. — Я лишний раз убедился, что куратор знает обо мне много, непростительно много. Больше, чем я ему рассказывал. Или чем рассказывала ему обо мне Тамара, поскольку она тоже иногда навещает его вместе со мной.
А он, как мне показалось, умеет даже мои мысли читать. Только я подумал про Тамару, как он задал вопрос:
— Ты без жены приехал?
— Один. Она огородом занята. Осень — надо о весне заботиться, грядки подготовить. Сегодня, кажется, собиралась еще и чеснок на зиму посадить…
— Ты не помогаешь?
— А как без этого. Она одна со всем не справится…
— Ладно. Чай я уже заварил, сейчас только кипяточек подогрею. Будем пить, и ты расскажешь о своих проблемах.
Электрочайником Алексей Алексеевич никогда, насколько я помнил, не пользовался. Разогревал чайник на газовой плите. С одной стороны, это выглядело анахронизмом, с другой — было даже мило и приятно наблюдать, что у кого-то сохранились старые добрые традиции. Я и сам зимой, когда печь топилась в доме, любил греть чай не в пластмассовом электрочайнике, а на печи. Точно так же делал в своей деревне и отставной майор Никифоров. У него во дворе, кстати, стояла и летняя кухня, где он для готовки топил печку. Там же и чайник кипятил. Чайник у него был большой, армейский, шестилитровый. Можно было одним чайником всех нечастых у него гостей напоить. Но у Мягкова, как и у меня, чайник был обыкновенный, рассчитанный на семью, трехлитровый. Но чай куратор, надо сознаться, всегда заваривал вкусный и пить его предлагал с медом вместо сахара.
За кухонным столом мы с ним и сели беседовать. Для начала чайком побаловались и только после этого перешли к делу. Мне пришлось коротко, как в армейском рапорте, пересказать все перипетии двух последних дней. Назвать их приключениями после того, с чем мне приходилось сталкиваться в армии, у меня язык не повернулся. Но Алексея Алексеевича все это мало трогало, тем более я не рассказал ему, естественно, о главном, о том, что сам про себя называл не двойным убийством, а банальной ликвидацией. Однако куратор сразу проявил живость и начал расспрашивать подробности о препарате «МУ». Знал, судя по всему, что это такое.
— Две больших упаковки, говоришь… И в каждой по двенадцать малых упаковок. Вообще-то так обычно упаковывают афганский героин. А большие упаковки были? По весу… Хотя бы приблизительно…
— Я же их в глаза не видел, — ответил я предельно честно.
— Ах да, тебе же только следак по телефону рассказал…
Вот и пойми его, была это хитро подстроенная ловушка, проверка или просто возрастное непонимание и отсутствие у куратора памяти, хотя в последнее верилось с трудом.
— А что Тамара Абдулгафаровна по этому поводу говорит?
— А что она может сказать? — ответил я встречным вопросом. — Она о таком препарате тем более ничего не слышала…
— Разве? — удивился Алексей Алексеевич.
— Мне, по крайней мере, она ничего про него не говорила.
Так я выдержал с честью еще одну проверку…
— Наверное, я что-то путаю… — легко согласился он.
— А что она могла мне рассказать? — спросил я, искусно разыгрывая подозрительность.
— Не знаю. Я же говорю, что, скорее всего, что-то путаю. Но сам этот порошок — любопытное явление. Когда одна из партий с Северного Кавказа попала к нам в руки, наши специалисты в химической лаборатории пробовали его самостоятельно синтезировать, но не смогли добиться никакого вразумительного результата. Считают, что использовался какой-то экзотический катализатор, без которого сделать это невозможно. Поэтому, не зная, что это за катализатор, не взялись за исследование.
— Значит, «Месть уйгура» — известная вещь?
— Не слишком известная. Про популярность говорить преждевременно, тем не менее порошок спецслужбам знаком. Мало приятного иметь дело с такой гадостью… Но я так и не понял, что от меня в данной ситуации требуется? Разложи по полочкам, если можешь, Виктор Вячеславович, чтобы я понял, что к чему и в чем тебе требуется моя помощь. А то уже слабо, понимаешь, соображаю…
— Мне подполковник Лихарев…
— Это следователь, что ли? — умышленно напирал куратор на слабость собственной памяти. Настолько умышленно, что мне это стало сразу понятно.
— Он самый. Так вот, подполковник предупредил меня, что следственная бригада из Москвы, я думаю, это будет следственная бригада из ФСБ, намеревается сильно моей личностью заинтересоваться.
— Ну и что? Ты где-то наследил?
— Не имею такой привычки. Но мне и негде было наследить. Просто в чужие головы ведь не заглянешь, еще, чего доброго, заподозрят, что я эту парочку ликвидировал, и запрут в СИЗО. Вы представляете, что может произойти, когда человека с моим уровнем информированности поселят в камере среди уголовников…
— Представляю. Этот вопрос, я думаю, можно решить полюбовно. Не переживай. Сумеем помочь. Еще что-то есть? Вопросы ко мне…
— Традиционный… Финансовый! Так уже жить становится невозможно. Или пусть меня переведут на нормальную военную пенсию, или помогите мне на работу устроиться. Хотя я и понимаю, что работы в деревне не найти, но я мог бы куда-то в соседний район ездить, даже в соседнюю область. Машина, слава богу, еще на колесах, и я не настолько стар, чтобы опасаться за руль садиться…
Алексей Алексеевич на несколько секунд задумался, потом спросил:
— А что ты вообще умеешь делать? И что умеешь делать лучше всего?
— Делать я умею все, что потребуется, — криво усмехнулся я. — А лучше всего умею убивать…
— Ну, знаешь, такой работы у меня для тебя нет, — ответил куратор и по-стариковски сгорбился, стал намного ниже ростом. Он шмыгнул носом, с которого норовила скатиться капля. Насморк у Алексея Алексеевича был, кажется, хроническим. И одна капля традиционно висела на кончике носа, как звезда на погоне. — Это вообще не мой профиль. Я про вторую часть твоего ответа говорю. Где-то на зонах наверняка существуют должности палачей, хотя смертная казнь у нас в стране официально считается «замороженной». А палачей используют, когда требуется кого-то с пожизненным сроком на тот свет отправить. И его медленно уничтожают. Унижением, какими-то медикаментами. Но я к такой системе никакого отношения не имею. Могу только свое руководство запросить. Тебя устроил бы переезд в такое место, где есть «зоны» для «пожизненных»?
— Это не мой профиль. Я не могу убивать того, кто не сопротивляется. Тем более не могу медленно травить людей… Вот охранником к какому-то серьезному человеку я бы пошел. Наверное, сгодился бы и в начальники охраны. Главное, чтобы мне платили нормальные деньги, на которые можно жить…
— Охранником, говоришь… Ну, у меня самого выхода на какие-то подобные структуры нет. Есть только сомнения. Какой из тебя охранник! Ты же по природе своей и по службе — типичный диверсант. Ты обучен охрану обходить, а не самому охранять.
— Охранник, который знает все возможные уловки диверсантов, лучше других должен справляться с делом, — здраво рассудил я.
— Может быть, и так, — легко согласился Алексей Алексеевич. — Но у меня и на такие структуры выхода тоже нет. И все же я доложу по инстанции, может быть, командование чем-то тебе поможет. А я, в свою очередь, слегка помогу тебе деньгами. Материальную помощь выдам. Но в традиционно ограниченном размере. Пиши пока расписку на двадцать тысяч рублей…
Он взял с кухонной полки общую толстую тетрадь в клетку, неровно вырвал листок и положил передо мной. Ручка у меня была своя, и она торчала из кармана, что Алексей Алексеевич, естественно, давно уже заметил.
А сам он прошаркал ногами в дальнюю комнату и долго гремел там ключами на связке и металлической дверцей сейфа. Мне даже показалось, что куратор с кем-то там разговаривает, хотя, скорее всего, он просто вслух считал деньги.
Но я, хорошо понимая и самого Мягкова, и вообще этот тип людей, предполагал, что больших денег он в сейфе не держит, а ключами на связке и дверцей сейфа гремит намеренно, сбивая меня с толку. А сами деньги прячет где-то или среди белья в шкафу, или внутри матраца, на котором спит, или вообще под подкладкой старой засаленной фуфайки, что валяется под вешалкой в прихожей, прикрывая сверху обувную полку.
Предложенные двадцать тысяч никаких проблем решить не могли, но хотя бы позволяли оттянуть их решение. По крайней мере, теперь хватало на бензин, чтобы ездить за продуктами или за чем-то другим необходимым в ближайший город, где все можно купить дешевле, чем в деревенском магазине, ориентированном на московских дачников. Да и сейчас было на что вернуться к себе в деревню. Можно машину заправить полностью, под крышку бензобака. По крайней мере, я был благодарен за эту подачку и своей прежней Службе, и лично Алексею Алексеевичу Мягкову…
Передвинув куратору свою расписку, я забрал четыре пятитысячных купюры, которые в настоящий момент являлись для меня почти несметным богатством, и сунул деньги в бумажник. После чего, поблагодарив Алексея Алексеевича, поспешил с ним расстаться. За окном активно темнело. А мне предстояло еще проехать достаточно немалую дорогу, кроме того, навестить домик в пригородном селе и спрятать в тайник кастет.
От дополнительной порции чая я отказался, хотя чай у Мягкова всегда был вкусный. Чай он выписывал, как сам однажды рассказал, через Интернет и смешивал три или четыре различных сорта, создавая собственный коктейль. Но к этому, видимо, необходимо было иметь склонность. У меня же такой склонности не было. Правда, дома я иногда добавлял в заварочный чайник немножко листьев мелиссы или простой мяты, но делал это редко…
Машина дожидалась меня внизу, неподалеку от подъезда. Когда я занимал место, рядом был припаркован только один «уазик» с военным номером. Сейчас же к нему добавились целых три неплохих иномарки. Причем поставлены они были так близко к моей «Волге», что я с трудом сумел открыть дверцу и сесть за руль, не поцарапав своей дверцей чужую машину. Так же аккуратно я выехал сначала задним ходом, потом развернулся и, покидая двор, выбрался на улицу, где в потоке машин чувствовал себя более уверенно, чем во дворе, рядом с играющими детьми. Когда у меня зазвонила в чехле трубка, я решительно принял вправо, прижался к бордюру и остановился. Сработало армейское отношение к дисциплине. Мне никто не помешал бы разговаривать во время движения, но я подчинился правилам дорожного движения.
Определитель высветил незнакомый номер.
— Кукушкин. Слушаю… — осторожно отозвался я.
— Виктор Вячеславович? — спросил густой и весомый голос.
— Да-да, я слушаю вас. Кто говорит?
— Можете называть меня Генераловым. Это не по званию, а по фамилии, хотя фамилия, я сразу предупреждаю, выдуманная. И вообще, я, честно говоря, не рекомендую вам пытаться узнать, кто такой Генералов.
— Вообще-то я на своем веку знавал одного Генералова, но до генерала он так и не дослужился. Вышел в отставку, как и я, подполковником, — стал я говорить на отвлеченные темы, напряженно соображая, кто это звонит и по какому поводу может быть такой звонок.
— Виктор Вячеславович, у меня к вам есть деловое предложение.
— Если оно действительно деловое, то я готов не только выслушать, но и, возможно, согласиться.
— Мне тут сказали, что у вас возникли серьезные финансовые затруднения…
— Кто вам сказал такую чушь! — возмутился я. Я вообще не любитель жаловаться и всегда имею склонность свои затруднения или полностью скрывать, или сильно преуменьшать.
— Кто сказал — это не важно… Я вам все равно этого человека не назову. Но я готов войти в ваше положение и помочь вам финансово. Причем помочь основательно. Значительными средствами.
А вот это меня уже сильно насторожило. Я хорошо знаю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, даже другим люблю эту фразу говорить. А если мне хотят предложить значительные средства, значит, от меня потребуют значительной отдачи. Но я еще не знал, что от меня потребуют. И обычно я не берусь за дела, выполнить которые не в состоянии.
— Значительные средства я всегда уважаю. Но при этом имею и голову на плечах, которая время от времени привыкла работать. Так вот, именно сейчас она включилась в работу и говорит, что помощь, тем более значительная, не бывает бескорыстной. И чем больше средств предлагают, тем больше с меня спросят… Так?
— Ну, вообще-то, говоря честно, можно и так рассуждать. Но это только рассуждения. А учитывая вашу квалификацию, вам будет нетрудно выполнить одну просьбу. Есть в нашем городе один человек, который многим очень мешает. Это некий уголовный авторитет, к которому направлялись два ваших знакомых, позавчера вы имели с ними конфликт на автозаправочной станции…
— У вас хорошие информаторы. Не опасаетесь, что я, с моей, как вы говорите, квалификацией, смогу вычислить вашего информатора, а из него вытрясти ваши данные? Для начала буду вычислять просто путем умозаключения. Я не думаю, что это слишком сложно.
Он хохотнул в ответ, и по этому хохоту я понял, что человек разговаривает со мной с помощью компьютерного модулятора голоса. То есть говорит через прибор, который голос изменяет до неузнаваемости.
— Это нереально. Я тоже имею высокую квалификацию и потому знаю, что говорю. Вы можете подозревать многих, вернее, не многих, но несколько человек, однако никаких доказательств у вас не будет. А тридцать тысяч долларов на дороге вам найти не удастся. Я готов вам заплатить именно столько. К тому же у вас имеется собственная заинтересованность в этом вопросе.
— Какая заинтересованность? — спросил я напрямую.
— Дело в том, что Мамукаев и Таппасханов везли «Месть уйгура», как я уже сказал, именно человеку, про которого я вам говорю. Его кличка Полковник. Может быть, слышали про такого?
— Я стараюсь держаться подальше от всего криминального и потому ничего про него не слышал. Но у меня есть встречный вопрос.
— Я понимаю, о чем вы хотите спросить, Виктор Вячеславович, но опасаюсь, что не смогу ответить вам честно.
— Тем не менее я спрошу. Я даже два вопроса задам. Первый. Откуда вы вообще знаете про препарат «МУ»? И сразу второй. Зачем господину Полковнику такое количество препарата?
— Это не совсем то, что я ожидал услышать. На первый вопрос я вам отвечу так. Когда вам в армии давали задание, вы, уходя на выполнение, не спрашивали, зачем это надо. Не интересовались, откуда поступили сведения о конкретном человеке или даже банде. Вы шли и уничтожали их. Что касается второго вопроса, то я, пожалуй, смогу дать ответ более развернутый. В течение двух месяцев ожидается, что в городе появится еще один уголовный авторитет, Жорик Балаклавский, который с Полковником живет, что называется, на ножах. Пока еще этот человек находится на зоне, но его срок подходит к концу. Вы можете себе представить, сколько людей, никак не причастных к уголовному миру, может пострадать, когда в городе начнется война двух группировок! Вот Полковник представляет. Но он в своих силах не уверен и потому ищет варианты. Он разработал операцию, подкупил кучу людей, закупил препарат «МУ» и намеревался в недалеком будущем подсыпать препарат в тюремную баланду для целого отряда. Это должно было произойти в ужин. При этом обязательно погиб бы соперник Полковника в борьбе за криминальную власть. Жорик Балаклавский живет по воровским законам, питается вместе с отрядом и проживает в общем бараке. Это опять куча смертей. Но такое отравление неминуемо привело бы к большой буче на зоне, возможно, к бунту, который привел бы, как обычно, к множественным жертвам и среди охраны, и среди заключенных. Полковник хотел этим воспользоваться, чтобы помочь в побеге нескольким людям, которые были бы ему преданы до последнего издыхания. Он для них уже подготовил и документы, и жилье и считает, что эти люди ему необходимы. Если Полковник узнает, кто сорвал его задумку, он очень обозлится. В результате к вам в деревню заявятся два десятка бандитов с автоматами и гранатометами. И вы с женой, вооруженные только наградными пистолетами, не сумеете с ними справиться. Так что я настоятельно рекомендую вам хорошенько подумать над моим предложением. Кстати, Полковник не случайно носит такую кличку. Он — бывший старший прапорщик спецназа ВДВ, участник боевых действий и потому не может стать вором в законе, хотя очень к этому стремится. А вы, Виктор Вячеславович, как настоящий мужчина просто обязаны заботиться не только о своей безопасности, но и о безопасности своей жены. Поэтому советую вам хорошо подумать над моим предложением.
Я решил попытаться вычислить его.
— Если я надумаю, как я смогу вам это сообщить? Мне позвонить по номеру, который высветился на моей трубке? Кого я должен спросить?
— Позвоните и спросите господина Генералова. Тогда я вам передам сведения, как найти Полковника и как лучше к нему подобраться. Вообще подготовлю для вас целое досье. Но меня радует ваш вопрос. Он уже говорит о том, что вы почти согласились. И это правильно. О жене обязательно следует заботиться. Я вам сейчас перечислю на счет аванс — половину обещанной суммы. Остальное получите после выполнения.
— Я еще не дал своего согласия… — сказал я, думая о том, откуда этот человек может знать мои банковские реквизиты. Но он, судя по всему, знал многое.
— Дадите. У вас нет выбора… — хмыкнул в трубку собеседник и отключился от разговора.
Мне, конечно, требовалось подумать над ситуацией. Я не могу себе представить, что государство вкладывало средства в мое обучение для того, чтобы сделать из меня наемного убийцу, киллера. Но я же не проявил сомнения, когда на дороге два жителя Нальчика пожелали остаться лежать там же. Откуда же сомнения сейчас? Тем более что в голосе Генералова, когда он говорил, пусть и через модулятор, что будет, если Полковник узнает, кто остановил ехавших к нему людей, звучала откровенная угроза. Да, я чувствовал ответственность за безопасность Тамары. И уже одно это толкало меня на согласие. Но в тот раз, при встрече на границе областей, я действовал спонтанно и, конечно же, не за деньги. Но ведь мало кто знает, насколько мне нужны деньги. А если зимой угол дома все же провалится… Где тогда нам жить? В машине?
Решение, кажется, было принято. Я повернул ключ зажигания, включил двигатель и направился к выезду из города, не забыв о том, что мне требуется посетить свой тайник.
После того как я повернул в сторону нужной мне деревни, трубка в моем кармане пискнула, объявляя о том, что мне пришло эсэмэс-сообщение. Я снова остановился и посмотрел на экран. Сообщение было от мобильного банка и говорило о том, что на мой счет перечислено девятьсот восемьдесят пять тысяч пятьсот рублей. Поскольку у меня открыт только рублевый счет, видимо, банк перевел пятнадцать тысяч долларов в рубли. В строке «сообщения» были только две фразы: «Возвращение половины долга. Остальное верну скоро». И тут же пришло еще одно сообщение, что с моего счета снято сто двадцать рублей — шестьдесят рублей долга и шестьдесят рублей за обслуживание мобильного банка в текущем месяце. В общем-то заработок был достаточно неплохой. Тем более за работу, которую я умею выполнять…
Дальше я окончательно понял, что день этот был для меня точно на редкость счастливым. Сначала на меня не обращали внимания машины ДПС, когда им бы следовало обратить его, потом куратор «подбросил» небольшую сумму, затем этот звонок неизвестно от кого и следом такой солидный перевод.
Я подъехал к нужному мне дому, остановился перед воротами, не собираясь въезжать во двор. Улица, как и большинство деревенских улиц, по которым не проходят автотрассы, не освещалась. Небо было скрыто тучами. Но даже в темноте я увидел припаркованный на противоположной стороне улицы солидный крупный внедорожник. Рассмотреть марку было сложно, а по очертаниям мне показалось, что это «Шевроле Тахо». Но мало ли какие машины можно встретить на дорогах. Меня это мало касалось.
В темноте мне трудно было сразу нащупать нужный ключ. Пришлось вернуться в машину, включить свет и уже со светом приготовить нужный ключ от замка в калитке, зажав его между большим и указательным пальцами. Но едва я засунул ключ в замок, как почувствовал, что в спину мне уперся металлический предмет. Опыт позволил без труда определить, что это ствол пистолета.
— Куда лезешь, дед? — сказал мне сипло-хриплый сорванный голос. Видимо, его обладателю доводилось часто истерично вопить…
— Домой я, сынок, приехал, — ответил я, спокойно поворачиваясь, словно и не понял, что в руках у человека пистолет. Моя седая бородка, похоже, давала парню возможность заблудиться в мыслях, и он тут же сунул руку с пистолетом за спину. Видимо, убрал оружие за брючный ремень, поскольку посчитал меня немощным и безопасным стариком, не ожидая от такого «старика» неприятностей силового характера. У меня в голове вдруг возникла мысль, что седина в бороде не всегда означает беса в ребре, для меня, например, она чрезвычайно полезна.
Я в темноте оценил своего оппонента. Весь иссушенный, жилистый, наверное, даже сильный и резкий, но какой-то с виду недокормленный.
— Перепил, что ли? Это не твой дом. Здесь Арканя Хилый живет.
— Аркаша Хилков мне дом и продал. А сам он сейчас на государственных харчах…
— Он вчера еще откинулся по УДО[21]… А ты, стало быть, тот отставной военный, что деньги Аркане по дурости подарил…
— То есть как это так — подарил? Мы с ним «на бережку» договорились…
— Ну, так и гуляй на свой бережок. Арканя сейчас занят. Он с солидным человеком беседует…
— Я к себе домой пришел… — проявил я упрямство и поднял связку ключей, словно намеревался продолжить дело, которое начал, то есть хотел замок открыть…
— Ты чего, дед, не понял, что тебе объясняют? — В хриплом голосе прозвучала откровенная угроза. А я очень не люблю, когда мне угрожают. Но этот тип с сиплым голосом, впрочем, как и сам Аркадий, не знал, что имеет дело с отставным офицером спецназа военной разведки, иначе не стоял бы передо мной так беспечно. Знай он это, возможно, и седина в бороде мне не помогла бы.
— Позови мне Аркадия, если меня сюда не пускаешь, — потребовал я серьезно.
— Ты, лох, не понял еще, что тебя кинули как мальчика!
— Так ты говоришь, Хилков по УДО вышел? И ему очень нужно новое судебное разбирательство?
— Ты что, еще и угрожать, дед, думаешь?
Парень явно ничего не боялся. Он, похоже, был из тех, кто криво ухмыляется ртом, полным крови, когда его бьешь. Но Аркадий, насколько я его помню, не из таких.
— Позови Аркадия! — решительным тоном повторил я.
— А если с тобой пожелает Полковник поговорить?
Я внезапно понял, куда меня привело. И понял, с каким солидным человеком беседует Аркадий Хилков. Но вида, как и полагается, не подал. Внешняя выдержка — это составная часть моей воинской профессии. Сразу сориентировавшись, я продолжил играть в типичного правдолюбца.
— С Полковником мне будет легче договориться. Я сам подполковник.
— Ну-ну, смотри, как бы потом жалеть не стал… Наш Полковник — человек серьезный. Вашим полковникам не чета… Звать?
Он вытащил из кармана трубку, предупреждая, что готов позвонить, и словно угрожая мне этим.
— Зови… — Отказаться от встречи — значит отказаться от тайника с оружием и кое с чем другим, то есть отдать свой кастет в руки бандитов. Одновременно это было равнозначно отказу от без малого миллиона рублей, что были недавно переведены мне на пластиковую банковскую карточку. А я уже даже подумал, что смогу на эти деньги дом подремонтировать. Но это была не главная причина, понимал я, утешая себя этим, хотя сам не был категорично уверен в правильности своего понимания. Главное все же — потеря доступа к тайнику. Нет, отказываться от нечаянного знакомства с Полковником я не желал, если это знакомство само двигалось мне навстречу.
Сипловатый нажал на трубке кнопку вызова…
— Михаил Венедиктович, тут какой-то тип пытался во двор войти. И ключ от замка у него имеется. Говорит, что купил этот дом у Аркани. Считает, что Арканя еще срок тянет. На «Волге» прикатил. Сам за рулем. Важняка из себя строит. Говорит, что он подполковник и хочет найти общий язык с Полковником. Что с ним делать? Пристрелить? Или просто морду набить? Понял, жду…
Сипловатый убрал трубку от рта и сообщил мне:
— Сейчас Полковник с Хилым договорит и тебя позовет…
Ждать мне пришлось около пяти минут, разве что чуть-чуть меньше, и ловить при этом насмешливые взгляды сипловатого. Потом я услышал, как без скрипа раскрылась дверь в дом и послышались торопливые шаги по ступеням крыльца. Еще через три секунды кто-то изнутри отстучал в калитку мелодию «семерки» — «дай-дай-за-курить»[22]. Сипловатый придвинулся к двери и вытащил из кармана ключ.
— Полковник зовет вас обоих. Заводи… Я за тебя пока на улице покараулю… — узнал я голос Аркадия Хилкова, хотя давно уже его не слышал.
Сипловатый тут же вставил в замок ключ и повернул его настолько торопливо, что замок, открывшись, упал на землю. Видимо, Полковник не приучил своих людей заставлять себя ждать. Аркадий выскочил на улицу, осмотрелся в окружающей нас темноте по сторонам, кивнул мне так, словно мы только сегодня расстались, и быстро затолкнул сначала сипловатого, а потом и меня во двор. А сам, как я успел заметить, перехватил из руки внешнего охранника ключ и наклонился, поднимая замок. Подходя к крыльцу, я уже услышал, как закрывается на калитке замок. Все в окружении Полковника делалось, похоже, излишне торопливо, даже в чем-то суетливо. А в приличной компании суету не любят.
Сипловатый пристроился за моей спиной, хотя Аркадий затолкнул его во двор первым. Он, видимо, хотел толкнуть меня, стоящего к крыльцу вполоборота, в плечо, направляя к двери, но я плечо легко убрал, из-за чего сам сипловатый едва удержался на своих тощих ногах. Хотя он, скорее всего, пытался ударить меня в плечо, а не толкнуть, как я определил по движению его тела, удар все равно выглядел как толчок, из чего я сделал вывод, что бить сипловатый не умеет. И своим телом во время нанесения удара не слишком хорошо владеет. Конечно, объяснять ему суть происходящего я не стал и никак не выразил своего отношения к попытке удара. Впрочем, выразил сам он, крепко и длинно выругавшись. Но я все же не целиком увлекся сипловатым и успел заметить, что из-под плотно закрытых ставен кухонного окна, выходящего во двор, пробивается луч электрического света от слабой лампочки, мной лично некогда и вкрученной в патрон. Я не слишком большой любитель яркого света, тем более что работа моя преимущественно была ночная. Не случайно на эмблеме спецназа военной разведки на фоне земного шара изображена летучая мышь — ночное рукокрылое млекопитающее. Естественно, как человек, я не могу ничего видеть в полной темноте. Но в полной темноте, я слышал, не способны ничего видеть даже кошки и совы. Им требуется хоть какое-то количество света. Свет луны и звезд в окно, свет отдаленного фонаря, что будет подсвечивать, котам и совам безразлично… Но небольшого количества света, порой даже света одних звезд, бывает достаточно и мне, чтобы нормально ориентироваться.
Света из других окон дома я не видел. Даже со стороны фасада. Это говорило о том, что Аркадий Хилков разговаривал с Полковником в полумраке, если только они не на кухне сидели. И что это означало? В первую очередь то, что Полковник чего-то опасается. Чего-то или кого-то, чьих-то действий, направленных, видимо, против него. Этим объясняется и выставление внешнего часового рядом с домом, и беседа в полумраке с Хилковым. Или же Полковник тоже из «ночных» людей, то есть привык жить в полумраке. Если он служил когда-то старшим прапорщиком в спецназе воздушно-десантных войск, то это вполне допустимый вариант. Но все же первый казался мне предпочтительнее. Такой вывод я сделал из того, что господин Генералов обратился именно ко мне, к специалисту. Ведь можно было бы нанять за достаточно небольшие средства какого-нибудь отпетого уголовника, которому легче втереться в доверие к Полковнику. Но выбор пал именно на специалиста, каковым я себя считал всегда и продолжаю считать сейчас, несмотря на то что вышел на пенсию, или, как говорят некоторые, «выпал в осадок».
— Проходи, — сказал сипловатый намеренно громко, желая, чтобы кто-то там, в домике, его услышал. — Михаил Венедиктович ждать не любит…
Я послушно прошел в дом, миновал раскрытую дверь на кухню, не поворачиваясь, увидел там еще одного человека, как две капали воды похожего на сипловатого, только возрастом постарше, но решил, что это не Полковник. И не ошибся. Полковник сидел в большой комнате за круглым столом. Стол, как и раньше, был накрыт ажурной скатертью, на которой лежал пистолет Макарова, стояла бутылка какого-то, судя по скромной этикетке, хорошего красного вина, а перед ней пустой высокий бокал. Полковник, видимо, время от времени прикладывался к нему.
— Здравствуйте, — произнес я достаточно спокойно, прошел через всю комнату и сел на диван, чтобы иметь возможность при необходимости достать из-под диванной подушки кастет, который я туда сам и положил днем.
— А я тебе предложил присесть? — напористо и грубо спросил меня Полковник.
Сипловатый остановился в дверном проеме, положив руки на косяки.
— А я в этом доме чувствую себя хозяином. И я решаю, как и в какой позе мне принимать гостей, — ответил я спокойно, но без хамства в голосе, просто как уверенный в своей правоте человек. Это, как правило, остужает горячие, излишне самоуважительные головы.
— Даже так… А я думал, что хозяина дома я только что принял к себе на работу водителем. Жену мою будет возить… Но ты мне тоже нравишься. Я люблю людей, которые не особенно склонны смущаться авторитетами. Ты же, кажется, бывший военный… Расскажи мне, как живешь, чем занимаешься на пенсии…
— Плохо живу. Денег никогда не хватает, — признался я сразу. — Ездил вот из своей деревни в областной центр, работу искал.
— Нашел?
— Нет.
— А что ты умеешь делать? Какая у тебя воинская профессия?
— По профессии я — диверсант. Хотел устроиться куда-нибудь начальником охраны. С этим я справился бы.
— Коллега, значит, — оживился Михаил Венедиктович. — Я тоже по воинской профессии — диверсант. Только я, как человек серьезный, отлично понимаю, что диверсант — это не охранник. Диверсант умеет охрану обходить… А охранник должен этого не допустить.
— А как не допустить, если не знаешь основные методы работы диверсантов? — уже второй раз за сегодняшний день вступил я в один и тот же спор.
— Ну, рациональное зерно в твоих размышлениях присутствует. Только мой начальник охраны с тобой не согласится. А он парень серьезный. И убить может. А что ты еще умеешь делать?
— Драться умею, убивать умею. Голыми руками…
— А не стар ты для этого?
— Проверьте, — просто предложил я.
— Гоген… — позвал Михаил Венедиктович, естественно, не французского художника-постимпрессиониста, а сипловатого, так и стоящего в дверном проеме. — Проверь…
— А не слишком он стар для меня, Михаил Венедиктович?
— Просится человек. Сам просится… — Полковник посмотрел на меня с усмешкой: — Гоген — это мой начальник охраны. Не обижайся, если он тебя сейчас убьет.
— Тогда и вы не обижайтесь, если я его убью.
— Ну-ну… Убей его, Гоген, я тебе приказываю… — Полковник, будто бы не сомневаясь в конечном результате, налил себе в бокал остатки вина из бутылки и сделал большой жадный глоток. Мне его жадность на вино показалась противной, и я принял наконец-то окончательное решение. До этого я еще не знал, как мне относиться к Полковнику, но когда он так вот просто желает распорядиться чужой жизнью, не вдаваясь в то, что это жизнь человеческая, к тому же жизнь пожилого человека, — это наказуемо. А я как раз из тех, кто умеет наказывать. А наказывать человека, который тебе еще и противен, вообще не сложно.
Сипловатый принял якобы боксерскую стойку. Но уже по тому, что держал кисти прямо, я понял, что он не боксер. Боксеры кулак подгибают. Я тоже принял стойку, только кулаки не сжал, а держал ладони раскрытыми, с поднятыми кверху пальцами. По конституции тела сипловатого я легко понял, что он предпочтет бить прямыми ударами, потому что боковыми бьют, как правило, люди широкоплечие, с мощной спиной. Не ожидая от меня, в силу моей заметной седины, проявления мало-мальской реакции, сипловатый шагнул вперед и довольно резко, хотя и неумело, пробил классическую «двойку» — прямые левой и сразу же правой. От удара левой руки я голову отклонил чуть влево, словно подставляясь под правую руку. А правая рука уже полетела вперед. Я же тыльной частью своей правой ладони просто отвел его руку вправо от себя, сделал скользящий подшаг вперед, за спину противнику, ухватил левой рукой его за челюсть, а правый локоть упер в затылок и совершил резкий рывок головы в сторону. Послышался хруст шейного позвонка. Но я свою левую руку тут же просунул сипловатому под подбородок, удерживая его уже безжизненное тело от падения. А правая моя рука уже легла на рукоятку пистолета за поясным ремнем на спине сипловатого, и большой палец успел нажать на предохранитель.
— Что с ним? — словно бы не понял ситуацию Полковник, глядя в закрытые глаза своего уже бывшего начальника охраны.
— Мертв… — спокойно ответил я. — Я его убил, как и обещал. Вы не обиделись?
Наши взгляды встретились, несмотря на полумрак комнаты. И он, в эту минуту представший передо мной откровенным слюнявым поросенком с довольно мерзким взглядом мелких поросячьих глаз, словно бы что-то почувствовал, прочитал в моем взгляде приговор себе. Наверное, Полковник был очень чувствительным человеком, и только потому его еще не убили. Он бросился к столу, где у него лежал пистолет, успел схватить его, но я в это время уже оттолкнул от себя тело сипловатого и послал пулю Михаилу Венедиктовичу в затылок. Пуля прошла навылет, снеся ему заднюю часть черепа вместе с мозгом. На выстрел в комнату тут же ворвался человек с кухни. Но он был без оружия, и я сразу свалил его вторым выстрелом. Прямо в сердце. После чего шагнул в сторону, сунул руку под подушку дивана, забрал свой кастет и, сунув его в карман, вышел на крыльцо.
— Аркадий! — позвал я, памятуя, что калитка закрыта снаружи на замок.
— Что случилось? Кто стрелял? — раздался растерянный и испуганный голос Аркадия Хилкова. Принимать его за противника я не собирался, тем не менее и свидетелей оставлять не хотел.
— Пистолет у кого был? Михаил Венедиктович меня пугал и нечаянно ранил Гогена. Иди, Полковник тебя зовет. Гогена перевязать нужно. Быстрее…
— Сейчас…
У Аркадия, видимо, сильно дрожали руки, и он никак не мог попасть ключом в замочную скважину. А я уже услышал громкие шаги еще двоих, перебегающих дорогу. Видимо, они сидели в «Шевроле Тахо» и среагировали на звук выстрелов. Потом до моего уха донесся громкий шепот. Хилков передал кому-то, что от меня услышал, и ключ, принятый, видимо, в другие руки, начал проворачиваться в замке. Я беззвучно, легко спружинив ногами, спрыгнул за крыльцо. Само крыльцо было сделано из бруса «сто пятьдесят на сто пятьдесят миллиметров», а в дополнение еще обито досками. Брус, хотя и старый, прогнивший местами, все же должен был выдержать пулю, если еще кто-то вздумает стрелять, и потому я чувствовал себя укрытым. Калитка распахнулась. Трое побежали к крыльцу. Один из них был с автоматом Калашникова. Ствол неосторожно смотрел в землю. В него, в этого человека, я и выстрелил в первого, чтобы избежать очереди в свою сторону. Хотя крыльцо и укрывало меня, да еще я спрятался в темноте, а противников слабо освещал свет из-за ставни кухонного окна, я все-таки хорошо понимал, что такое шальная пуля, и не желал под нее угодить. Двое других по инерции продолжали бежать к крыльцу. Но я тут же уложил и второго, косолапого и кривоногого, видимо, водителя, и Хилкова. Оба они упали на жесткое крыльцо лицом вниз. После чего я уже полностью выпрямился, проверил двумя пальцами биение сонной артерии на горле у всех троих — биения не было. Я же, легко ориентируясь в темноте, ушел за дом, перешагнул через низкий заборчик, нашел в огороде кирпичный столбик ограды психоневрологического диспансера, натянул на руки оказавшиеся в кармане рабочие тканевые перчатки с резиновыми пупырышками и, не оставляя отпечатков пальцев, вытащил сначала нужный кирпич, потом предохранительный крепежный штырь и открыл свой тайник. Будь у меня возможность, я бы весь тайник унес вместе с содержимым. Это же почти сейф, не зря я когда-то четыре ночи потратил на его сооружение. Но сам столбик был прочным и крепко вделанным в землю, к тому же крепился к металлическому забору. Все содержимое я вытащил, схватив в охапку, и вывалил рядом, потом вернул столбик в естественное положение, чтобы никто не заподозрил наличие здесь тайника, который я когда-то так старательно сооружал. После этого снова собрал содержимое тайника и вынес к своей машине. Открыв багажник, перегрузил все туда, раскладывая аккуратно и осторожно. Пистолет сипловатого я оставил при себе, убрав его за спину так же, как это делал его прежний владелец. Это на случай, если меня кто-то остановит и пожелает багажник проверить — хоть патрульная машина полиции, хоть инспекторы ДПС. С места я выехал легко, но сразу быстро не погнал. И обратил внимание, что в окнах соседних домов справа и слева горел свет. И даже в нескольких домах по обеим сторонам. Не было света только в доме через дорогу, но это не давало никакой гарантии, что из дома, сдвинув в сторону тюлевую занавеску, не смотрит из темноты кто-то особенно любопытный. Я бы сам, желая что-то увидеть, в первую очередь выключил бы свет. Тем более когда я подъехал сюда, свет в окне дома напротив горел, что и позволило мне рассмотреть стоящую на той стороне машину «Шевроле Тахо». Но время было еще не позднее, и свет имел право быть включенным в любом доме.
Однако стрельбу многие должны были бы услышать. Сейчас все практически имеют сотовые телефоны и обязательно вызовут полицию, встречаться с которой я особого желания не имел.
Я благополучно добрался до выезда из деревни на главную дорогу. Там остановился, включил в машине свет, словно умышленно выставляя себя напоказ, и вытащил свою трубку. Номер господина Генералова в трубке сохранился. Я смело нажал на вызов…
Ответила мне, к моему удивлению, женщина. Да и то только после серии продолжительных звонков, когда я уже намеревался отключиться от вызова:
— Алло. Слушаю вас.
— Добрый вечер! — проявил я приличную вежливость.
— Поздний вечер. Уже почти ночь. Что вы хотели? — Женщина откровенно ворчала, но я на это внимания не обратил. По крайней мере, заострять его не стал.
— Я бы хотел пообщаться с господином Генераловым.
— А до утра вы подождать не можете?
— Извините… У меня срочное дело.
— Хорошо. Я разбужу его. Что сказать? Кто его спрашивает?
— Подполковник Кукушкин.
— Подождите пару минут… Генералов тяжело просыпается, и ему всегда требуется перед разговором умыться…
Пара минут растянулась на добрых пять. За эти пять минут я старательно вслушивался в голоса, которые доносились в трубку, но разобрать не сумел ни слова. Должно быть, далековато было, может, даже в другой комнате разговаривали. В это время мимо меня в деревню кавалькадой проехало три автомобиля. Первый — гражданский люксовый седан, скорее всего, с каким-то большим начальством, следом за ним — «уазик» характерной раскраски, машина полиции, а третьим ехал микроавтобус с синей полосой по длине, на которой было написано «Следственный комитет». Успели как-то вместе собраться! На меня они внимания не обратили. Я же стоял на месте и разговаривал по телефону. Тем более включил в салоне свет, значит, не убегал и не прятался. Это даже дурак поймет…
— Слушаю вас, Виктор Вячеславович. Что-то случилось? — спросил тот самый смодулированный низкий голос. Но оттенки голоса были уже другие. Видимо, пришлось сменить модулятор, прежнего под рукой, скорее всего, не оказалось. Но модуляторы голоса — вещь не редкая и не дефицитная. В Интернете полно различных схем, и простой радиолюбитель сможет собрать и продать такую штуку, кому потребуется, а уж про различные силовые ведомства и речи нет. Там и специалистов полно, да и готовые, промышленного изготовления, купить они могут себе позволить. А у меня почему-то сложилось устойчивое впечатление, что господин Генералов представляет именно одну из силовых структур. Скорее всего, на меня произвело впечатление обилие фактов, которыми он в состоянии оперировать. Короче говоря, его информированность. Но я не знал в силовых структурах, с которыми имел дело, человека по фамилии Генералов. Не только на местном уровне, который был мне практически незнаком, но и на более высоком, на федеральном. Впрочем, с силовиками на местном уровне я контактировал вообще очень мало, а фамилия Генералов — это, скорее всего, псевдоним, или, говоря языком разведки, позывной, как и кличка у уголовного авторитета Полковника.
— Я только поторопился вам сообщить, что деньги пришли и задание я выполнил. Полковник получил пулю в затылок. Вместе с ним погибли и пятеро его подручных.
— Так… так быстро? Но я же не успел передать вам никакой информации по Полковнику. Как вы его нашли?
— Я же не спрашиваю у вас, как вы нашли меня. И вы меня не спрашивайте о моих методах работы. Так будет справедливо.
— Ну, вы, Виктор Вячеславович, меня радуете. Не убирайте далеко трубку. Я сейчас все уточню и перезвоню вам. — Генералов отключился от разговора.
Я так и остался сидеть за рулем с трубкой в руке, ожидая его звонка. Мимо меня проехал еще один микроавтобус с надписью «Оперативная ФСБ». Похоже, туда же направлялся, что и предыдущие машины. Да, видимо, Полковником интересовались серьезные люди, и не зря он проявлял такую осторожность при своем появлении на незнакомой территории. На своей территории, скорее всего, меры были более строгие, но там Полковник должен был чувствовать себя более расслабленным.
Говоря честно, не хотел бы я быть уголовным авторитетом и постоянно жить под угрозой нападения и расстрела. Такую жизнь можно сравнить с жизнью в аду. Только сегодняшнее утро мне прилично нервы потрепало, когда я ожидал каких-то действий со стороны ментов. Да и вообще, не хотел бы я быть ни крупным миллиардером, ни высоким государственным чиновником. Им всем, окруженным охраной, завидовать было сложно. Когда контролируется каждый твой шаг, когда ты под постоянным присмотром, когда обязан во всех своих желаниях и потребностях просить разрешения на действия, должен подчиняться чужой воле — это не просто трудно, это еще и весьма даже, на мой вкус уже несколько лет вольного человека, неприятно. А если еще и живешь под страхом по какой-то причине, то это неприятно вдвойне или даже втройне.
Но долго стоять на месте в мои планы тоже не входило. Я же не видел из дома, может, кто-то в темноте проходил по деревенской улице, лишенной фонарей освещения, и видел мою машину. Это иномарку деревенские люди могут с чем-то спутать, а «Волгу» определит каждый. Любая деревенская старушка знает этот автомобиль, на котором ездили чиновники даже районного масштаба. Так что могут сказать, что видели у дома «Волгу». Кто-то, проходя рядом, мог и номер запомнить. К тому же местные должны знать, где находится или, по крайней мере, недавно находился Аркадий Хилков, и все считали его дом необитаемым. А тут против дома сразу две машины, одна из которых вообще стоит у ворот. Это не может не привлечь внимания.
Конечно, далеко не все из местных жителей поймут, что такое выстрелы. Мало ли, какой шум может прилететь из ночи. Но кто-то обязательно поймет и сообщит в полицию. Но даже из тех, кто поймет, что в деревне стреляют, не каждый высунется на улицу. А кто-то может и высунуться, например, какая-нибудь соседская бабушка, которая ждет поздно гуляющую с ухажером внучку. Такую бабушку выстрелами не напугаешь. Она обязательно выйдет на улицу, презрев любую опасность. Бабушки не умеют думать о шальных пулях. И позже выйдет, даже если внучка уже вернулась. Выйдет, как только увидит, что приехала полиция. И сообщит, что у ворот стояла «Волга» темного цвета. И такую машину будут искать. Посты ГИБДД будут тормозить все проезжающие «Волги» вне зависимости от цвета — и темные, и светлые. И будут записывать всех, кто удаляется из города на «Волге». Простая логика подсказывает, что убийца должен убегать, уезжать. Особенно будут интересоваться теми, кто едет на скорости, даже не превышая допустимую ограничительными знаками. И кто ведет себя при встрече с ментами неадекватно, предположим, сильно нервничает. Менты таких обычно легко определяют.
Ну, нервничать я, предположим, не буду и вести себя сумею правильно. Но лучше в поле зрения следственных органов вообще не попадать. Ни под каким соусом! Если кто-то из местных жителей скажет, что у дома стояла «Волга», то проверять могут всех владельцев «Волг» по всей области и в соседних регионах. А человек, который, как я, обучен за счет государства, обязательно будет проверяться многократно. Проверки я, конечно, не опасаюсь, поскольку на месте ликвидации Полковника я никак не наследил — мне конкретные факты предъявите, тогда может быть хоть какой-то разговор, но нервы все же мне потреплют.
Генералов позвонил, как и обещал. Определитель высветил его номер.
— Ну ты, Виктор Вячеславович, меня радуешь и удивляешь! — неожиданно перешел он на «ты», хотя до этого постоянно обращался на «вы», из чего я сделал вывод, что он представляет какие-то властные структуры и занимает в них не самый последний пост. Подобные люди привыкли другим «тыкать». Привыкли настолько, что сами порой этого не замечают. — Так оперативно отработал! Мне сообщили, что в последнее время Полковник скрывался от всех. Говорил, что едет в одно место, а сам ехал в другое. И вычислить его было предельно трудно. За оперативность тебе дополнительная премия полагается. Не удивляйся, когда получишь. Ты сам как чувствуешь, не наследил там? Отпечатки хотя бы подтер?
— Я их практически не оставлял. Я в перчатках работал, в рабочих, тканевых с пупырышками, такие в каждом хозяйственном магазине продаются. А если и оставил, то только на предметах, с которых отпечатки пальцев снять невозможно. Например, на челюсти человека, которому я шею свернул, — это был начальник охраны Полковника, некий уголовник по кличке Гоген. Только машину могли засечь — она на улице стояла, когда я в доме был. Проходил кто-то в темноте и увидел.
— Так ты и Гогена ликвидировал? Вот этого я не знал. Он, кстати, находился во всероссийском розыске за пару убийств. Это тебе еще один плюс. Гоген считался особо опасным при задержании.
— Для ментов — может быть, но для меня он опасности не представлял. Меня больше всего волнует вопрос с машиной, на случайности прогореть проще простого.
— Да, машину тебе надо бы сменить, хотя пока мне про машину ничего не сказали… Если бы кто-то видел, уже, думаю, сообщили бы следственной бригаде. Но это особого значения пока не имеет. Современные киллеры редко передвигаются пешком. Кстати, дороги из города в настоящий момент перекрываются для проверки всех машин и водителей. Операция «Перехват»… Будет проводиться до наступления светлого времени суток, как обычно. Тебе хорошо бы до утра где-то залечь на дно, а утром купи себе другую машину. «Волгу» поставь на платную стоянку на пару дней. А через пару дней за ней вернешься на автобусе. Денег я тебе подброшу, сможешь хорошую машину приобрести. Пусть это будет твоя, грубо говоря, служебная.
— Красная «Шевроле Камаро»? — шутливо предположил я, проверяя его реакцию. Он ведь еще во время первого разговора просматривал связь между двойным убийством на дороге и мной, то есть подозревал, что это именно я расправился с Мамукаевым и Таппасхановым.
— А почему бы и нет! — неожиданно согласился Генералов. — Не только же для бандитов такие машины создаются…
— Я на такую машину, господин Генералов, еще, говоря честно, не заработал.
— Заработал! Так оперативно и чисто сделал дело. Полковника неделю целая спецбригада ФСБ найти не могла. А ты сразу, за пару часов… Я, честно говоря, думал, что тебе недели две понадобится. И, возможно, снайперская винтовка нужна будет. Я даже заказал для тебя винтовку. Но такое сложное дело ты выполнил самостоятельно, без моей помощи. За это я тебе обещаю предоставить возможность заиметь «Камаро». Естественно, при условии дальнейшего сотрудничества.
— Я, честно говоря, рассчитывал потратить деньги на ремонт дома. И относительно дальнейшего сотрудничества у меня нет конкретных планов.
— Но могут возникнуть. А на ремонт дома хватит. Но, пока суть да дело, я тебе рекомендую остановиться на ночь в гостевом доме «Белая лошадь». Это недалеко от центра города. Но, главное, там есть надежная парковка, и ты сможешь оставить там свою машину. На парковке в охране, как и в самом гостевом доме, работают бывшие солдаты-десантники. Если возникнут проблемы с устройством, скажи дежурному администратору, что ты приехал по рекомендации господина Генералова. Это все решит. У тебя в машине навигатор присутствует?
— Откуда он может быть в старенькой «Волге»? Но у меня есть на смартфоне.
— Тогда запоминай адрес…
Уже из того, что Генералов не предложил записать адрес, я понял, что этот человек имеет понятие об офицерах спецназа ГРУ, которые обычно всегда готовы продемонстрировать состояние своей памяти. Если человек понимает это, к чему скрывать и ломать перед ним комедию с записыванием, которое мне в реальности не требуется.
— Говорите.
Он назвал адрес, который я легко запомнил.
— Я лучше сейчас сам позвоню туда. Машину можешь смело там оставить дня на три. В нее никто не заглянет. Завтра купишь себе «Камаро» — по крайней мере, три дня назад одна машина в нашем городе стояла, хотя и не помню, в каком салоне, и поезжай домой. Как отдохнешь, вернешься на автобусе за машиной…
— Кстати, если у меня вдруг спросят про «Камаро» — те же менты из райцентра спросят, что я должен им сказать? А спросят они обязательно…
— Так и скажи, что нашел себе спонсора, который подарил машину. Спонсора зовут, естественно, господин Генералов… Менты в нашей области, да и в соседних тоже, знают такого человека. По всем лишним вопросам предлагай напрямую ко мне обращаться. Номер телефона, понятное дело, не давай. Кто хочет, кому будет необходимо, тот сам найдет.
Все мои попутные вопросы оказались бы лишними.
— Понял. Тогда у меня все.
Я отключился от разговора и поехал, на ходу настраивая на смартфоне навигатор, хотя, кажется, знал место, где находится «Белая лошадь». По крайней мере, улицу знал…
Там меня, оказывается, уже ждали. Генералов позвонил, как и обещал. И место для машины на охраняемой стоянке подготовили, и номер для ночевки дали вполне приличный… По дороге в гостевой дом мне пришло на трубку эсэмэс-сообщение, но я не стал выходить из программы навигации, хотя меня и сильно интересовала сумма, которая пришла на мой счет. Я не рискну назвать себя человеком меркантильным, тем не менее к деньгам я привык относиться как к своего рода разновидности энергии, без которой человек не в состоянии существовать. Конечно, существовать человек может и при минимально необходимом количестве денег, не может только жить при полном их отсутствии. Я, в частности, как и моя жена Тамара, умею адаптироваться к любым жизненным условиям существования. Но любое существование тем и отличается от жизни, что человеку свойственно существование считать временно необходимым для чего-то явлением и ждать, когда же оно закончится и начнется нормальная жизнь. А нормальная жизнь как раз и осуществляется при наличии такого рода энергии. И чем больше запас энергии, тем жизнь лучше. Я не скажу, что насыщеннее. Она может быть насыщенной различного вида удовольствиями, отдыхом, но не событиями, которые в таких людях, как мы с женой, поддерживает наша реальная жизнь. А это, последнее, как раз и соответствует условиям существования. Но все равно хочется не просто существовать, а жить по своему желанию. Так, видимо, устроен человек.
Когда я осматривал свой компактный однокомнатный, тем не менее имеющий все удобства, включая душ и ванну, номер, мне пришло еще одно эсэмэс-сообщение. Я посмотрел сразу оба, и новое, и предыдущее. И начал, удовлетворяя любопытство, с предыдущего. Сумма была в самом деле впечатляющей, что заставило меня недвусмысленно хмыкнуть — меня явно пытались купить. Второе сообщение тоже было от Генералова. Он был лаконичен, назвал только автосалон и прислал его адрес. Я догадался, что это тот автосалон, где я мог купить «Камаро». Оставалось удивляться тому, как Генералов ночью сумел узнать, есть ли машина в наличии и где. После этого я позвонил Тамаре, чтобы не ждала меня сегодня ночью.
— По бабам понесло? — спросила она в ответ на мое сообщение. — Только учти, они сейчас дорогие…
— Я умудрился сегодня хорошо заработать… — ответил я. — Не удивляйся завтра, когда я на «Камаро» приеду.
— На том самом?
— Нет. Но, надеюсь, такого же цвета. Мне цвет понравился.
— Главное, чтобы не металлик был. Меня металлик нервирует.
— Мне тоже простой цвет больше по душе… Но если будет другой цвет, я тоже не откажусь. Дареному коню в зубы не смотрят. У меня все в порядке. До завтра.
— А кто подарил-то? Не бабы же…
— А почему бы и нет? Я разве того не стою?
— Ладно. Завтра разберемся… Сильно твои бабы рисковые. Я ведь могу до них и добраться! Не забудь предупредить.
— Обязательно. Пока…
Я думаю, что Тамара во мне не сомневается. А разговор про женщин — это так, безобидная пикировка словами…
Утром, оставив свою «Волгу» на стоянке, я на такси, которое по моей просьбе вызвала дежурная, поехал в автосалон по адресу, присланному Генераловым. Меня, оказывается, ждали уже и там, в том числе и капитан областного ГИБДД, и представитель страховой компании. Причем машина была уже с номером, мне осталось только расписаться в нескольких документах, в местах, отмеченных капитаном галочками, произвести оплату и услуг автосалона, и ГИБДД, и лично капитана, оформить страховку, и можно было ехать. Неудобств в управлении автомобилем с автоматической коробкой передач я не предвидел, хотя сначала, в первые десять минут поездки, нога постоянно сама собой искала педаль сцепления. Потом искать перестала, я начал привыкать. А на «приборке», что тоже сначала сбивало с толку, спидометр располагался слева, а тахометр справа, хотя на мониторе в центре приборной панели был и электронный спидометр, и еще куча разных дополнительных указателей. В моей же привычной «Волге» все было наоборот — спидометр справа, а тахометр слева, а монитора вообще не было. Но я быстро к новому привык — за пару минут. К хорошему привыкаешь всегда легко. С самим вождением проблем не возникло. К тому же у меня есть права на вождение всех наземных транспортных средств, включая танк, бронетранспортер и боевую машину пехоты, грузовик, мотоцикл и любой трактор — хоть колесный, хоть гусеничный, и даже есть лицензия на право управления вертолетом. Так что вождение мощного спортивного купе меня не затруднило. Для привыкания к габаритам новой машины я проехал по центральным районам города, иногда умышленно протискиваясь между двумя тесно стоящими машинами, и вскоре решил, что в состоянии справиться на «Камаро» с любой сложной дорожной ситуацией, тем более габариты мало отличались от «Волги» — длина была даже короче на одиннадцать сантиметров и один миллиметр, хотя ширина была на девять с половиной сантиметров больше. Это в принципе не играло большой роли, за рулем я чувствовал себя уверенно. При этом отдавал себе полный отчет в том, что такие мысли, как правило, возникают у человека, проехавшего после получения прав первый десяток тысяч километров. Водитель начинает чувствовать себя асом на дороге, и результат часто бывает плачевным. Но я при этом хорошо знал себя, свою реакцию и умение ориентироваться в сложных ситуациях и потому уже вскоре решил поехать домой. Увидев в городе отделение Сбербанка, я заехал туда и снял с пластиковой карточки почти все деньги, оставив только необходимую сумму для двухмесячного обслуживания мобильного банка. Я не тот человек, который не доверяет государственным банкам, тем не менее предпочитал держать деньги в кармане в виде наличных средств. Мало ли когда и на что они могут понадобиться, а расплатиться карточкой не всегда представляется возможным, особенно в сельской местности. Например, заказывая дрова, надо расплатиться напрямую с водителем и за дрова, и за доставку. А он уже сам расплатится с продавцом дров. Та же ситуация с досками, которые я решил закупить на лесопилке, чтобы подправить стену сарайчика. Да и в ближайших от нас больших деревнях, где имеются магазины, только в одном возможно бывает расплатиться с помощью карточки. Правда, другие магазины без проблем могут продавать что-то «под запись» в общей тетради. Но это опять долг, а долги я не люблю.
Заехав в «Белую лошадь», я заплатил за ночлег, за место на охраняемой стоянке, где на три дня оставил свою «Волгу», и переложил в багажник «Камаро» только пустую канистру, которую по дороге домой требовалось наполнить девяносто вторым бензином, которым и заправляется «Волга», тогда как для моей новой машины требуется девяносто восьмой бензин. Разница в цене при моем бюджете огромная. Это было бы невыносимо дороже для меня прежнего, но вполне устраивало меня с моим нынешним заработком. Я как-то невзначай для себя самого уже почти согласился, что господин Генералов будет «подкидывать» мне время от времени возможность подзаработать. Тем более что волею случая я так удачно зарекомендовал себя в его глазах. Но где-то в глубине души все же жила надежда, что все обойдется, Генералову я больше не понадоблюсь, правда, тогда придется как-то покрутиться, чтобы обернуть деньги, что у меня еще остались, и за счет этого обеспечивать себя потом дорогим бензином. А можно, покатавшись несколько месяцев в полное свое удовольствие, и продать машину…
Едва удалившись от областного центра и проехав без сомнения мимо нескольких дорожных патрулей, даже не попытавшихся меня остановить, я, кажется, миновал зону ограничения скорости знаками и попробовал свою новую машину на разгон. Если «Волга» разгонялась до сотни больше чем за тринадцать секунд, что порой вызывало затруднения при совершении обгона, то «Камаро» разгонялся быстрее чем за шесть секунд и на обгонах показывал себя великолепно. Про заправочную станцию я не забыл. Заправил свою машину, что называется, под завязку и залил бензин в канистру, чтобы вернуть долг отставному майору Никифорову, а заодно спросить, слышал ли он что-нибудь про господина Генералова. Порой Вячеслав Петрович знал что-то, что до меня по каким-то причинам не доходило. Этот мой вопрос должен был бы стать ответом на его естественный вопрос, откуда у меня появился «Шевроле Камаро» стоимостью без малого три миллиона рублей.
Там же, на заправке, у меня промелькнула в голове еще одна мысль: Мамукаев и Таппасханов свою «Камаро» почему-то желали заправить девяносто вторым бензином. Это что, сверхжадность или сверхбережливость? Или у них в двигателе стоит какое-то приспособление, позволяющее машине использовать топливо с более низким октановым числом? Что-то я про такие приспособления слышал. Надо будет спросить об этом Никифорова. Странно, что раньше ни я, ни кто-то из ментов или следователей не обратил внимания на этот факт. Хотя, может быть, лучше им и не напоминать, иначе сочтут это доказательством того, что мы с Тамарой пытались этих двух здоровенных парней ограбить. Дескать, они и не думали заправляться на одной колонке с нами, потому что у них бензин другой. Но, насколько я помню, на той автозаправочной станции вообще нет девяносто восьмого бензина. В глубокой провинции держать такую колонку нерентабельно.
Сильно я не гнал, но ехал так, как позволяла дорога, богатая ямами, в которых мой автомобиль с достаточно низким клиренсом вполне имел возможность за что-то зацепиться и потерять, скажем, одну из пары своих выхлопных труб, а то и обе сразу. У «Волги» только одна выхлопная труба, но однажды на этой же дороге я ее, прогнившую, потерял, однако останавливаться даже не стал, потому что видел, как едущий следом «КамАЗ», который я только что обогнал, на нее наехал. Но это было бы еще не самым страшным. Гораздо хуже было бы зацепиться коробкой передач и разбить ее. Ремонт коробки передач вылетит не в копеечку, а в большущую сумму. Да тут ремонт, скорее всего, и не поможет, потребуется замена. И потому, зная коварную дорогу, я старался ехать аккуратнее.
Тем не менее приближался к дому я достаточно быстро. В той же придорожной деревне, что и при поездке в областной центр, опять голосовала пьяная девица с лохматой собачкой на руках. Я опять проехал мимо, не останавливаясь. Не думаю, что она уже почти сутки не может остановить ни одну машину. Скорее всего, ей и ехать никуда не требуется. Но направление движения она уже для чего-то сменила. Я даже в зеркало заднего вида смотреть не стал, чтобы не видеть, как из ее разевающегося рта вылетают матюки. Мне это было неинтересно.
Около поворота на райцентр находился пост ДПС. Там меня остановили, проверили документы, но никакого досмотра машины не проводили. Видимо, если операция по поиску убийцы Полковника продолжалась, я показался ментам не подозрительным. Правда, номер автомобиля и права сфотографировали на трубку сотового телефона. Это не жалко, пусть фотографируют. На правах у меня фотография девятилетней давности, где я еще в военном мундире с погонами майора и, естественно, без бороды. Но узнать меня там трудно: шрам на лбу на фотографии сильно красный, да и сам лоб основательно припухший, что даже на мелкой фотографии заметно. Это сейчас шрам побелел и затянулся почти полностью, и опухоли на лбу, естественно, давно уже нет. Заработал я этот шрам во время командировки на Северный Кавказ, когда на испытаниях нового костюма для оснастки «Ратник» ехал на броне БМП, и под гусеницей взорвалась мина. Мина была, видимо, самодельная, фугасная, начиненная вместо осколков болтами и гайками, которые дробно простучали по днищу БМП, но пробить его не смогли. Гусеницу мина, конечно, повредила, но не больше. А я, хотя и держался одной рукой за специальную десантную ручку, все же чуть не вылетел на дорогу. Но, совершив некое круговое движение тела, ударился лбом о ствол тридцатимиллиметровой автоматической пушки. Голова удар выдержала, как потом оказалось, я избежал даже сотрясения мозга, а вот кожа выдержать такой удар не смогла. Рассечение было мощным и сильно кровоточило. Но зашить рваную рану в полевых условиях было некому, в группе санинструктор отсутствовал, пришлось обойтись простой бинтовкой головы и продолжить выполнение задания. И только по возвращении на базу я обратился в медсанчасть, где рану обработали и все же зашили. Но из-за несвоевременной медицинской помощи шрам на лбу долгое время оставался красным и выделяющимся.
Сейчас воспоминания об этих событиях фантомной боли, слава богу, не принесли и только напомнили мне, что через год мне предстоит менять водительское удостоверение. Я уже, честно говоря, и не помню, сколько раз его менял. Ездить я, как сам когда-то думал, научился раньше, чем ходить. Еще малышом, сидя на коленях отца, держался за руль и считал, что рулю. А потом в детском садике, где я долго не задержался — решив, что мне это не нравится, взял и ушел домой, — хвастал тем, что умею ездить на машине. Воспитательница рассказала об этом отцу, и он, посчитав, что хвастаться нехорошо, стал меня обучать. Так, ко времени, когда пришла пора идти в школу, я уже умел управлять машиной. Но только управлять, то есть руль крутить, пользоваться педалями и коробкой передач я научился намного позже, когда ноги выросли и я мог легко доставать педали, а в руках появилась сила, чтобы при отжатой педали сцепления еще и передвигать в нужное положение рычаг коробки передач. Когда и куда его передвигать, я уже знал давно. Ни о какой автоматической коробке в те времена речи и быть не могло. Автоматические коробки даже на Западе в те времена еще, наверное, не появились. Но к моменту, когда возраст уже позволял получить водительские права, я ездил, кажется, вполне уверенно. И получил права, будучи курсантом Рязанского военного училища воздушно-десантных войск. Мой отец в этом училище и преподавал. Но я тогда выбрал девятую роту, то есть поступил на факультет специальной разведки, чтобы стать офицером спецназа ГРУ. В те времена это было единственное военное училище, где готовили офицеров для наших войск. Это позже в Новосибирском высшем военно-командном училище появился факультет «Применение подразделения спецразведки». Мы же, «рязанцы» из девятой роты, формировались часто особым образом. Порой командиры других рот переводили в нашу тех курсантов, кто им мешал, кто нарушал дисциплину или своевольничал. В итоге девятая рота всегда была худшей по дисциплине, но лучшей по учебному процессу. В год, когда я выпускался, в нашей роте было три золотых медалиста, а в простых десантных ротах только один на всех. Я только по какой-то случайности не дотянул до золотой медали, хотя преподаватели изо всех сил тянули меня, может быть, из уважения к моему отцу, своему коллеге, к тому времени уже вышедшему в отставку. Но медаль за окончание военного училища, по сути своей, ничего не давала. Впоследствии все три медалиста нашего выпуска погибли — двое в Анголе, один вообще попал под машину в Забайкалье, где тогда командовал ротой во вновь созданной бригаде. Погиб совершенно нелепо. Был он человеком непьющим, но друзья уговорили отметить внеочередное получение звания в ресторане. Отказаться постеснялся, опасаясь прослыть жмотом. Друзья еще остались сидеть за ресторанным столиком в Улан-Удэ, а он, расплатившись с официантом, пошел ловить такси. И попал под машину. Этот случай удостоился особой директивы, которую зачитывали всем офицерам спецназа ГРУ по всем бригадам. На многих, насколько я знаю, это подействовало так, что вообще бросили пить даже те, кто пил лишь изредка. А еще я не мог себе позволить выпивать потому, что почти каждодневно находился за рулем. Пьяный за рулем — это не только потенциальный самоубийца, как любил говорить мой отец, это еще и потенциальный убийца ни в чем не повинного человека.
Вспоминая обо всем этом, я как-то незаметно доехал до поворота дороги к своей деревне. Я бы мог проехать и дальше, в деревню к отставному майору Никифорову, чтобы вернуть ему канистру с бензином, но ямы на дороге к нему были такие, что машину порой скрывало целиком. На своем новеньком «Камаро» я рисковал просто туда не доехать. Потому я поехал домой, к тому же и Тамара заждалась и наверняка волновалась. Я, конечно, неосторожно сообщил ей о новой машине по телефону. Она будет думать об этом до момента, когда я все ей расскажу.
Я уже подъехал к своим воротам и открыл дверцу, чтобы выйти, когда у меня в чехле зазвонила трубка. Думая, что это Тамара, я быстро вытащил ее, но на определитель номера все же глянул. Звонил опять господин Генералов. Подумалось, что у него появились свежие новости с места гибели Полковника. Это мне следовало бы знать.
— Кукушкин. Слушаю вас.
— Виктор Вячеславович, ты когда планируешь в город вернуться?
— Рассчитывал на послезавтра…
— Ты будешь нужен уже завтра. Постарайся приехать до обеда. После обеда у меня дел много. И вообще могу в Москву уехать.
— А что за срочность?
— Новое задание.
— Буду до обеда, — коротко пообещал я, и Генералов сразу отключился от разговора.
Я вдруг осознал, что господин Генералов просто так деньги не платит. Вообще-то это произошло не вдруг. Честно говоря, я предполагал такое развитие событий. А теперь Генералов решил прочно сесть мне на шею. То есть желает использовать меня и мои возможности по полной программе. При этом я понимал, что в случае моего отказа прозвучит угроза повысить уровень раскрываемости тяжких преступлений в местном управлении МВД. Значит, господин Генералов сделал из меня штатного киллера.
— Я — киллер… — сказал я сам себе и громко засмеялся.
Заскрипела калитка. Тамара в доме услышала шум двигателя машины и вышла меня встретить.
— Что ты говоришь? — переспросила она.
— Я — киллер… — повторил я громко и снова захохотал, понимая, что мой хохот звучит слегка истерично.
Но при этом я отдавал себе полный отчет в том, что внутренне был к этому готов сразу, и Генералов это, видимо, прочувствовал…
Прыжки «с принудительным раскрытием основного парашюта без использования вытяжного парашюта» — то есть прыжки с предельно малых высот без запасного парашюта с принудительным раскрытием основного с помощью вытяжного тросика, зацепленного за главный трос в самолете с помощью карабина. При таком прыжке очень важно в начальной фазе правильно управлять своим телом в воздухе и обязательно требуется избежать кувыркания, что свойственно начинающим парашютистам. (
«Щипач» — вор-карманник, считается элитой в уголовном мире, высшей воровской кастой.
ИИ-технологии — область науки, занимающаяся искусственным интеллектом.
Тейп — единица организации нахских народов (ингушей и чеченцев), определяющаяся общим происхождением входящих в нее людей.
Серрейторная заточка — заточка по волнистой линии, внешне напоминает пилу, хотя, если заточка произведена правильно, такой нож режет несравненно лучше любого другого ножа. По крайней мере, парашютную стропу этот нож перерезает одним движением. Акула, вопреки сложившемуся мнению, имеет весьма слабые челюсти. Но природная серрейторная заточка зубов делает акулу способной перекусывать самые твердые предметы, вплоть до металлических. Наиболее часто серрейторная заточка встречается в любом кухонном наборе поварских ножей.
Тестостерон — мужской половой гормон, отвечает не только за половые возможности мужчина, но и за агрессию, за рост и взрывную силу мышц.
Самый элементарный и распространенный прием в вольной борьбе. Основан на захвате обеих или одной ног противника с тем, чтобы уронить его.
Брегма — шов костей на черепе, место соединения теменной кости с лобовой. В этом месте, под черепом, находятся двигательные центры мозга человека.
Джеб — прямой удар передней рукой в боксе, кикбоксинге, муай-тай и в смешанных единоборствах.
Аффект (
Триммер — переносная косилка для травы. Бывает бензиновым двухтактным и четырехтактным и электрическим. Бензиновые триммеры, особенно двухтактные, имеют при работе звук, как у мотоцикла, гоняющего по стенкам колодца.
Раньше Вневедомственная охрана входила в состав МВД, но не так давно ее передали в ведомство Росгвардии.
Сухопарник — элемент некоторых самогонных аппаратов, удаляющий из напитка сивушные масла и их запах.
Лакшери — в переводе с английского означает роскошь.
Пистолет Стечкина — «АПС» (автоматический пистолет Стечкина). В современной армии практически снятый с вооружения, пистолет калибра девять миллиметров, позволяющий вести автоматическую стрельбу с помощью пристегнутого к рукоятке деревянного или пластикового кожуха-кобуры, используя кобуру вместо приклада. Имеет двухрядный магазин на двадцать патронов. В настоящее время признан морально и конструкционно устаревшим.
ОЗХО — Организация по запрещению химического оружия, одна из структур ООН, коллективный лауреат Нобелевской премии мира.
Синьцзян — административный центр Синьцзян-Уйгурского автономного района на западе Китая.
Синьцзян был выбран для пилотного эксперимента — здесь установлена большая часть из 20 миллионов видеокамер, работающих в Китае. Устрашающее их количество, видимое даже невооруженным глазом, подтверждается официальными источниками — к 2016 году расходы на внутреннюю безопасность превысили оборонные расходы Китая на 13 процентов. Между 2014 и 2016 годом Синьцзян истратил на слежку вдвое больше, чем тратили другие районы; в 2017-м — втрое больше. Сегодня китайской полиции требуется не больше семи минут, чтобы вычислить и задержать в толпе любого подозреваемого, черты лица которого совпадают с данными, указанными в грандиозной центральной базе.
Успешно внедрив систему слежения в Синьцзяне, Китай приступил к экспорту прорывной технологии. Два года назад отделение CEIEC — госкомпании, которая обеспечивает инфраструктуру слежки, — открылось в Эквадоре. Китай, крупнейший импортер эквадорской нефти, выделил этой стране многомиллионный кредит на проект, в рамках которого камеры установили в двух десятках эквадорских провинций. В январе 2018-го агентство «Синьхуа» сообщало, что благодаря этому преступность в стране упала на 11,8 процента; в рамках нового соглашения CEIEC внедрит в Эквадоре геолокационную систему, позволяющую отслеживать мобильные телефоны граждан. Отделения CEIEC появляются на Кубе, в Бразилии, Боливии и Перу, компания разработала систему интернет-цензуры для правительства Уганды и пытается расширяться в Африке. В разделе «Европа» на сайте CEIEC значится пока только одно представительство. Находится оно в Москве.
Введение баллов лояльности, официально именуемых «системой социальных кредитов», было анонсировано в Китае четыре года назад. Как именно работает система, точно не знает никто, но известно, что рейтинги рассчитываются, исходя из всего массива информации, который государству удается собрать о гражданине. На результат влияют банковские задолженности, дорожные штрафы, предосудительное поведение онлайн (включая «неправильный» шопинг) и курение в общественных местах. Очки можно поднять, став донором крови, приняв участие в благотворительном проекте или написав оду Коммунистической партии. Но их также легко потерять — для этого достаточно слишком много играть в видеоигры или слишком часто ходить в мечеть; принимаются в расчет и поездки в неспокойные регионы и зафиксированное видеокамерой общение с нежелательными лицами.
Высокие баллы позволяют снимать гостиницу без депозита, получать скидку на коммунальные услуги и меньший процент на кредит в банке. С низким баллом труднее найти работу и снять квартиру. Когда баллы падают еще ниже, проблемы становятся серьезнее: ограничивается свобода перемещения, закрывается доступ в хорошие магазины и даже регистрация на сайтах знакомств. Известны случаи, когда детей не принимали в хорошие школы из-за низких социальных кредитов родителей. В полную силу система заработает к 2020 году, но уже на сегодняшний день миллионам отказывают в покупке билетов на внутренние рейсы — из-за низкого рейтинга.
В Российской армии существуют три основных грифа секретности — «секретно», «совершенно секретно» и «особой важности».
Доку Умаров — чеченский сепаратист-исламист, террорист. С октября 2007 года амир провозглашенного им же виртуального государства «Кавказский эмират», в России запрещенного и признанного террористической организацией. До этого с 2006 года президент непризнанной Чеченской Республики Ичкерия, вице-президент и директор Службы национальной безопасности, министр государственной безопасности, командующий Западным фронтом Вооруженных сил ЧРИ. В 1997–1998 гг. секретарь Совета национальной безопасности ЧРИ. Бригадный генерал. Умер в сентябре 2013 года.
УДО — условно-досрочное освобождение. Обычно применяется к заключенным за примерное поведение.
При обучении радистов традиционно учат запоминанию не череды знаков, точек и тире, а мелодию какой-то фразы. Так, цифра «семь» звучит всегда как «дай-дай-за-курить».