Существует большой свод литературы о Великой Революции, включая воспоминания почти всех лидеров, доживших до Новой Эры, так что еще одна книга о социальном катаклизме и возрождении может показаться лишней. Однако «Дневник Тернера» предоставляет уникальную возможность узнать подоплеку событий, что имеет важное значение по двум причинам:

1) Это довольно подробные записи о годах борьбы, предшествовавшей Революционному взрыву, которые автор делал постоянно, изо дня в день. Поэтому здесь нет неточностей, часто сопровождающих мемуарные сочинения. Другие участники великих событий тоже публиковали свои дневниковые записи, но далеко не столь полные и подробные.

2) Записи сделаны рядовым членом Организации, и хотя они отчасти страдают близорукостью, это, вне всяких сомнений, правдивый документ эпохи. В отличие от некоторых лидеров Революции, автор этого дневника писал, не задумываясь о том, каким будет его место в истории. «Дневник Тернера» лучше, чем другие источники, помогает нам понять истинные мысли и чувства тех мужчин и женщин, чьи борьба и жертвенность спасли наш народ во времена величайшей опасности и подарили нам Новую Эру.

Эрл Тернер, автор дневника, родился в 43 г. ДНЭ[1] в Лос-Анджелесе, как называли во времена Старой Эры довольно большой район метрополии на западном берегу Североамериканского континента, где теперь располагаются общины Эскартсвил, Весселтон и много деревень. Он вырос в Лос-Анджелесе и выучился на инженера-электрика.

Получив образование, Эрл Тернер поселился недалеко от города Вашингтон, который был столицей Соединенных Штатов Америки, и нашел работу в одной из исследовательских фирм, занимавшихся электроникой.

Активным членом Организации он стал в 12 г. ДНЭ. Первые записи в «Дневнике» относятся к 8 г. ДНЭ,[2] когда Тернеру уже исполнилось тридцать пять лет, но он еще не имел подруги.

Дневниковые записи рассказывают всего о двух годах жизни Эрла Тернера, но позволяют нам близко познакомиться с одним из тех людей, чьи имена занесены в революционный Мартиролог. Хотя бы по одной этой причине его записи имеют особое значение для всех нас, получавших в школьные годы задание выучить наизусть имена всех Мучеников из священного Мартиролога, завещанного нам предками.

Рукописный дневник Тернера состоит из пяти полностью заполненных тетрадей в тканевом переплете и нескольких страниц в начале шестой тетради. Во всех тетрадях много вклеек и отдельных листков с заметками, очевидно, относящихся к тем дням, когда Тернер отсутствовал на базе, и разложенных им на соответствующих местах.

Тетради вместе с множеством других материалов, ценных с исторической точки зрения, были найдены в прошлом году той самой командой из Исторического института под руководством профессора Чарльза Андерсона, которая, исследуя вашингтонские руины, обнаружила Восточный Командный Центр Революции. Примечательно, что «Дневник» становится достоянием широкой публики именно теперь, в сотую годовщину Великой Революции.

Э. М.

Новая Балтимора 100 г., апрель

16 сентября 1991 г.

Сегодня наконец-то началось! На нашем счету первое дело после стольких лет болтовни — и ничего другого, кроме болтовни. Мы объявили войну Системе, и это уже не словесная война.

Не могу заснуть, поэтому попробую записать мысли, не дающие мне покоя.

Разговаривать здесь небезопасно. Стены тонкие, и соседи могут заинтересоваться ночной беседой. Кроме того, Джордж и Кэтрин уже спят. Бодрствуем только мы с Генри, но он уставился в потолок и молчит.

А я взвинчен. Нервы до того расходились, что едва могу усидеть на месте. Да и вымотан — дальше некуда. На ногах с половины шестого утра, когда позвонил Джордж и предупредил о начавшихся арестах, а сейчас уже за полночь. Весь день на нервах и в беготне.

И все же у меня прекрасное настроение. Наконец-то мы начали действовать! Никто не знает, сколько времени мы сможем сопротивляться Системе. Не исключено, что все закончится завтра утром, но об этом нельзя думать. Начало положено, значит надо идти дальше в соответствии с планом, над которым мы постоянно работали с тех пор, как два года назад начались Ружейные Рейды.

Ну и удар это был для нас! Стыд и позор! Столько патриотической болтовни: «Правительству никогда не отнять у меня мое оружие» — а на поверку, все молча покорились.

С другой стороны, расстраиваться тоже не стоит, ведь многие из нас и тогда были вооружены, хотя прошло уже почти полтора года после принятия Закона Коэна, сделавшего преступниками всех граждан Соединенных Штатов, которые имеют огнестрельное оружие. Только потому, что многие из нас не подчинились и припрятали свои ружья и пистолеты, вместо того чтобы их сдать, правительство не смогло показать всю свою жестокость во время Ружейных Рейдов.

Никогда не забуду тот отвратительный день: девятое ноября 1989 года. В пять утра к нам постучали. Ничего не подозревая, я встал с постели.

Когда я открыл дверь, четверо негров ворвались в комнату, прежде чем я успел им помешать. У одного в руках была бейсбольная бита, у двоих за поясами торчали длинные кухонные ножи. Тот, с битой, затолкал меня в угол и сторожил, держа ее наизготовку, пока остальные трое переворачивали все вверх дном.

Первой моей мыслью было, что меня грабят. Слишком часто после принятия Закона Коэна банды негров стали врываться в дома белых, грабить и насиловать, зная, что жертвы, даже если у них есть оружие, не посмеют им воспользоваться.

Потом тот, который стерег меня, на секунду сунул мне в глаза какую-то карточку и заявил, что он и его бандиты называются «специальными представителями» Совета Гуманитарных Связей Северной Виргинии. Они искали оружие — по крайней мере, так он сказал.

Я не поверил. Такого просто не могло быть. А потом разглядел зеленые повязки у них на левых рукавах. Выбрасывая все из ящиков на пол, опустошая шкаф, они не обращали внимания на вещи, мимо которых не прошли бы грабители: ни на новенькую электрическую бритву, ни на золотые карманные часы, ни на молочную бутылку с десятицентовиками. Они искали оружие! Сразу, как был принят Закон Коэна, все члены нашей Организации спрятали оружие и патроны подальше от чужих глаз. В моей ячейке все хорошенько смазали винтовки и пистолеты, упаковали в ящик, и в один из скучных выходных мы закопали их на глубине в восемь футов за двести миль от дома в лесу Западной Пенсильвании.

И все-таки один револьвер я оставил себе. В дверной раме между кухней и комнатой ждет своего часа «Магнум-357» с полусотней патронов. В случае нужды, вытащив два гвоздя и одну доску, могу достать револьвер буквально за две минуты. Я проверял.

Но полицейским его ни за что не найти. И черномазым олухам он не достанется, ищи они хоть миллион лет.

После того как трое, занимавшиеся обыском, облазили все, что можно, они принялись резать матрас и подушки на диване. Я заорал на них и даже подумал было — не сбежать ли.

Как раз в это время зашумели в коридоре. В комнате молодой пары нашли под кроватью винтовку. На обоих сразу же надели наручники и силой потащили к лестнице. И мужчина, и женщина были в одном нижнем белье, и женщина громко рыдала из-за оставшегося без присмотра младенца. Пришел еще один мужчина — смуглый кавказец. У него тоже была зеленая повязка, а в руках он нес портфель-атташе и дощечку с зажимом.

Негры почтительно приветствовали его и доложили о безрезультатном обыске: «Оружия нет, мистер Теппер».

Теппер пробежал пальцем по списку фамилий и квартирных номеров, прикрепленному к дощечке, и нашел мою фамилию. Он нахмурился. «Этот из худших, — сказал он. — Замечен в расизме. Дважды упомянут в списках Совета. За ним числятся восемь штук несданного огнестрельного оружия».

Теппер открыл портфель и достал что-то черное размером с пачку сигарет, присоединенное к электронной системе в портфеле. Широкими движениями он принялся водить этим предметом по стенам, а из портфеля донеслось глухое урчанье. Урчанье превращалось в писк, когда прибор приближался к выключателям, но Теппер был убежден, что это изменение тембра показывает наличие в стене металлической коробки с оружием. И он продолжал искать.

Когда он провел прибором над левой стороной двери в кухню, урчанье сменилось пронзительным воем. Теппер довольно хмыкнул, а один из негров вышел в коридор и почти тотчас вернулся с кувалдой и рычагом. Этому негру и двух минут не потребовалось, чтобы достать мой револьвер.

Без лишних разговоров меня заковали в наручники и вывели в коридор. Всего в нашем доме арестовали четверых. К паре из соседней квартиры прибавили пожилого мужчину с четвертого этажа. Оружия у него не нашли, зато в шкафу на полке обнаружили четыре пулеметных ленты. Это тоже считалось противозаконным.

Мистеру Тепперу и его «представителям» надо было произвести еще несколько обысков, и с нами на улице оставили трех огромных негров с бейсбольными битами и ножами.

Нас заставили просидеть на холодном тротуаре, хотя все мы были почти голыми, больше часа до появления полицейского фургона.

Когда остальные жильцы нашего дома выходили, чтобы ехать на работу, они не сводили с нас любопытных взглядов. Все мы заметно дрожали, а молодая женщина с моего этажа непрерывно рыдала.

Один из жильцов остановился и спросил, что произошло. На это страж порядка ответил, что мы все арестованы за незаконное хранение оружия. Уставясь на нас, мужчина неодобрительно покачал головой.

Потом негр показал на меня со словами: «А этот еще и расист». Все еще качая головой, мужчина отправился дальше.

Герб Джонс, который был членом Организации и до принятия Закона Коэна одним из самых хвастливых «им-не-найти-мою-пушку», торопливо прошел мимо нас, пряча глаза. Его квартиру тоже обыскали, но Герб был чист. Он практически одним из первых в городе отнес оружие в полицейский участок, испугавшись того пункта в Законе Коэна, по которому его могли приговорить к десяти годам заключения в федеральной тюрьме.

Именно это должно было ждать нас четверых, сидевших на тротуаре. Однако получилось иначе. И причиной стало то, что в результате проведенных по всей стране рейдов в сеть попало куда больше рыбы, чем рассчитывала Система: всего было арестовано более 800 000 человек.

Поначалу средства массовой информации не жалели сил, чтобы науськать на нас общественное мнение и продолжать рейды. Отсутствие достаточного количества тюрем по всей стране не должно было стать помехой, потому что газеты предлагали держать нас за колючей проволокой и без крыши над головой, пока не построят дополнительных помещений. Это в мороз-то!

До сих пор помню заголовок в «Washington Post», вышедшей на другой день: «Фашистско-расистские организации уничтожены, незаконные оружейные склады ликвидированы». Но даже американская публика, как ей ни промывали мозги, не поверила, что почти миллион сограждан могли состоять в тайных вооруженных организациях.

Выяснялись все новые и новые подробности, и недоверие людей крепло. Больше всего обеспокоил население тот факт, что рейды, как правило, не затронули районы, где жило много негров. Сначала это объясняли тем, что в хранении оружия в первую очередь подозревались «расисты», поэтому не было необходимости обыскивать дома негров.

Заявления, основанные на этой странной логике, не выдержали критики, когда стало известно, что рейдеры арестовали довольно много людей, которые едва ли могли считаться «расистами» или «фашистами». Среди них были два журналиста из солидной либеральной газеты, в первых рядах ратовавшие за поход против оружия, четыре черных конгрессмена (они жили в белом окружении) и поразительно большое количество правительственных чиновников.

Список людей, которых предполагалось обыскать, как потом выяснилось, составляли на основании документов о продаже оружия, которые торговцы обязаны были сохранить. Если покупатель сдавал оружие после принятия Закона Коэна, его фамилия вычеркивалась. Если нет, фамилия оставалась, и девятого ноября он был подвергнут обыску — конечно, не в черном районе.

Кроме того, в список проверяемых попали определенные категории людей, независимо от того, покупали они оружие или нет. Попали в него и все члены Организации.

Правительственный список подозреваемых был столь велик, что пришлось задействовать в рейде представителей «надежных» гражданских объединений. Полагаю, планировавшие эту акцию думали, что большинство в их списке или продало свое оружие в обход магазинов еще до принятия Закона Коэна, или избавилось от него каким-то другим образом. Скорее всего ожидалось, что будет взята под стражу примерно четверть от реального числа арестованных.

Как бы то ни было, власти вскоре пришли в замешательство и, не в силах справиться с ситуацией, в течение недели многих освободили. Ту группу, в которую попал я, примерно человек 600, три дня продержали в школьном гимнастическом зале в Александрии, прежде чем отпустить. В эти три дня нас кормили всего лишь четыре раза и мы почти совсем не спали.

Но полицейские, тем не менее, всех до одного сфотографировали, у всех взяли отпечатки пальцев и всех допросили. Отпуская, они предупредили нас, что мы практически остаемся под арестом и в любую минуту нам может быть предъявлено обвинение.

Какое-то время средства массовой информации еще громко требовали возмездия, но постепенно все сошло на нет. Система не справилась с задуманным.

Несколько дней нас обуревали лишь два чувства — страх и радость свободы. Очень многие именно тогда вышли из Организации, не желая вновь попасть в руки полиции.

Другие остались, но под предлогом Ружейных Рейдов не проявляли активности. Они говорили, что в то время, когда патриотическая часть народа разоружена и все мы отданы на милость Системы, надо соблюдать максимальную осторожность. Они требовали, чтобы мы прекратили вербовочную деятельность и «ушли в подполье».

Как вскоре выяснилось, они хотели, чтобы Организация свела свою деятельность до «безопасных» акций, то есть до оплакивания, желательно шепотом, ужасного состояния общества.

С другой стороны, более воинственные члены Организации настаивали на том, чтобы немедленно выкопать оружие и начать реализацию террористической программы против Системы, казня судей, редакторов газет, законодателей и других ее представителей. Им казалось, что пришло время подобных действий, на фоне Ружейных Рейдов мы могли бы таким походом против тирании завоевать симпатии населения.

Сейчас трудно сказать, были они правы или нет. Лично мне кажется, что нет — хотя в то время я был одним из них. Вне всяких сомнений, мы могли убить многих, ответственных за беды Америки, но на длинной дистанции наверняка проиграли бы.

Во-первых, об этом говорит хотя бы отсутствие достаточной дисциплины, необходимой для проведения кампании террора против Системы. В Организации хватало трусов и пустозвонов. Информаторы, идиоты, слабаки, безответственные ничтожества привели бы нас к гибели.

Во-вторых, и теперь я в этом уверен, мы слишком оптимистично судили о настроениях американцев. За всеобщее возмущение Ружейными Рейдами, которые нарушают права граждан, мы принимали пассивную неловкость из-за волнений, неизбежных при массовых арестах.

Как только средства массовой информации убедили американцев, что им ничего не грозит, что правительство преследует только нежелающих расставаться с незаконным оружием «расистов, фашистов и другие антисоциальные элементы», общество успокоилось и вернулось к своим телевизорам и страничкам юмора в газетах.

Увидев это, мы были, как никогда, обескуражены. В основу наших планов — на самом деле, и Организации тоже — была заложена твердая уверенность в том, что американцы внутренне против тирании, и когда Система перегнет палку, их будет легко повести на ее свержение. Мы глубоко заблуждались, недооценивая, насколько материализм разъел души наших сограждан и насколько средства массовой информации могут манипулировать их чувствами.

Пока правительство держит на плаву экономику, как бы она ни задыхалась и ни хрипела, народ принимает любой произвол. Несмотря на постоянную инфляцию и постепенное снижение уровня жизни, большинство американцев еще в состоянии набить живот, и мы не должны отворачиваться от того факта, что это для них главное.

Несмотря на разочарование и сомнения, мы все же начали строить планы на будущее. Первым делом было решено не отказываться от программы вербовки новых членов. Более того, мы бросили на нее дополнительные силы и намеренно сделали ее максимально вызывающей. Нашей целью было не только привлечь новых боеспособных членов, но также избавить Организацию от трусов и случайных людей — «болтунов».

Еще мы занялись дисциплиной. Исключали пропустивших два собрания подряд. Исключали не выполнивших задание. Исключали нарушивших запрет болтать об Организации.

Мы решили создать Организацию, которая в следующий раз была бы готова воспользоваться шансом. Нас безжалостно мучил позор из-за нашего провала в 1989 году, нет, нашей неспособности действовать. Возможно, это был самый важный фактор, который закалил нас в стремлении сделать Организацию боеспособной, несмотря ни на какие препятствия.

Помогло еще и то — во всяком случае, мне — что нас в любую минуту могли опять арестовать и бросить за решетку. Даже если бы мне захотелось все бросить и присоединиться к толпе телезрителей и читателей юмористических страничек, я не смог бы. Какие там планы на «нормальное», цивильное будущее, если понятия не имеешь, что Закон Коэна готовит тебе на завтра? (Конституционную гарантию быстрого правосудия, естественно, «переинтерпретировали» в судах, пока она не стала столь же бессмысленной, как конституционная гарантия права покупать и иметь при себе оружие.)

Итак, я и, насколько мне известно, Джордж, Кэтрин, Генри без остатка отдались работе на благо Организации и строили только те планы на будущее, что были с ней связаны. Никакой личной жизни.

Насколько Организация в самом деле «готова», думаю, скоро станет ясно. Пока все хорошо. Наш план, как избежать массовой облавы, подобной той, что была в 1989 году, вроде бы сработал.

В начале прошлого года мы начали внедрять наших новых членов, неизвестных политической полиции, и в полицию, и в различные полуофициальные организации типа Совета Гуманитарных Связей. Это была наша осведомительная сеть, которая информировала нас о планах Системы.

Нас самих удивило, с какой легкостью удалось создать сеть и оперировать ею. С ней нам не грозило вернуться во времена Дж. Эдгара Гувера.

По иронии судьбы получилось так, что Организация долгое время внушала американцам, как опасна расовая интеграция в нашей полиции, и эта самая интеграция обернулась нашим благословением в деле маскировки. Мальчики, получившие «равные возможности», поработали на славу, разрушая ФБР и другие подобные учреждения и сводя на нет их эффективность. Все же нам не стоит быть очень уж самоуверенными или беззаботными.

Бог ты мой! Уже четыре часа. Надо немного поспать!

18 сентября 1991 года.

Последние два дня — сплошная комедия ошибок, а сегодня эта комедия едва не стала трагедией. Когда меня в конце концов разбудили, мы стали все вместе соображать, что делать дальше. Первым делом было решено вооружиться, а потом поискать укрытие получше.

Наша ячейка — четыре человека — примерно полгода назад сняла эту квартиру по подложным документам, чтобы иметь укрытие на случай нужды. (Мы отразили атаку нового закона, требующего от домовладельца ставить в известность полицию о номере социального обеспечения каждого нового жильца, как если бы он или она хотели открыть счет в банке.) Так как мы тут до сих пор не появлялись, то, уверен, политическая полиция не связывает нас с этим адресом.

Однако квартирка слишком тесная, чтобы мы все могли жить тут долго, да и легко попасться на глаза соседям. Нам слишком хотелось сэкономить деньги, когда мы снимали ее. Сейчас главная проблема — деньги. Мы позаботились о еде, лекарствах, оружии, одежде, картах, даже о велосипеде — и забыли о наличных деньгах. А два дня назад, когда нам сообщили, что опять грядут аресты, у нас не было возможности взять деньги в банке — сообщение пришло на рассвете. Теперь наши счета, наверняка, заморожены.

Мы остались с тем, что было у нас в карманах на тот момент: на всех немного больше семидесяти долларов.[3]

И никаких средств передвижения, кроме велосипеда. Согласно разработанному плану, мы все бросили свои машины, так как полицейские должны были искать их. Даже если бы мы оставили себе автомобиль, у нас возникли бы проблемы с горючим. Поскольку карточки на бензин имеют магнитный код с номером социального страхования, то, сунув их в компьютер на заправочной станции, мы бы узнали, что наши расчеты заблокированы, а на центральный компьютер федералов мгновенно поступила бы информация о нашем местонахождении.

Вчера Джордж, поддерживающий связь между нами и Ячейкой 9, взял велосипед и отправился потолковать с ними. У них получше с деньгами, но ненамного. На шестерых примерно $400, зато все теснятся в дыре, еще менее пригодной для жилья, чем наша, судя по словам Джорджа.

Правда, у них четыре автомобиля и довольно много бензина. Карл Смит, который состоит в Ячейке 9, сделал вполне убедительные документы для своих товарищей. Наверно, и нам надо было бы поступить так же, но теперь поздно об этом думать.

Ребята предложили Джорджу один автомобиль и $50, которые он с благодарностью принял. А вот бензином они делиться не захотели, разве что отдали машину с полным баком.

Все равно у нас нет денег на другое жилье, не говоря уж о поездке в Пенсильванию за припрятанным оружием и обратно. У нас нет денег даже подкупить продукты на неделю, когда наши запасы подойдут к концу, а это случится дня через четыре.

Сеть заработает через десять дней, а до тех пор надо продержаться. И не только продержаться, потому что, пока мы не присоединились к сети, нам необходимо решить наши проблемы со снабжением и быть готовыми к совместным действиям с другими ячейками.

Будь у нас больше денег, не было бы проблем, включая проблему с бензином. На черном рынке есть все, естественно, и бензин, который стоит $10 за галлон, то есть почти в два раза дороже.

До сегодняшнего дня мы только и делали, что обсуждали наше положение. Больше нельзя терять времени, поэтому решили покинуть квартиру и достать деньги. Это ложится на меня и Генри, потому что мы не можем допустить арест Джорджа. Он единственный знает код связи.

Но сначала Кэтрин немало потрудилась над нашим гримом. Она играет в любительском театре, поэтому умеет по-настоящему менять внешность.

Я предлагал зайти в первый же винный магазин, стукнуть продавца кирпичом по голове и взять деньги из кассы.

Но Генри это не нравится. Он сказал, что мы не должны использовать методы, противоречащие нашим целям. Если мы начнем грабить людей ради собственной выгоды, на нас будут смотреть как на банду обычных уголовников вне зависимости от того, насколько возвышенны наши идеалы. Но самое плохое то, что и мы вскоре станем думать о себе то же самое.

Генри рассматривает все с точки зрения нашей идеологии. Если что-то не укладывается в нее, значит надо об этом забыть.

Конечно, это может показаться непрактичным, но, я думаю, наверно, он прав. Лишь день за днем претворяя наши идеалы в жизнь, мы обретем моральную силу, которая поможет нам одолеть все препятствия и трудности, ожидающие нас впереди.

Как бы то ни было, Генри убедил меня, что если мы собираемся грабить винные магазины, то должны делать это как социально сознательные люди. Если уж бить кого-то кирпичом по голове, то заслуживших это негодяев.

Сравнив список винных магазинов в телефонном справочнике со списком вспомогательного состава Совета Гуманитарных Связей Северной Виргинии, который нам достала девушка, засланная нами в эту организацию, мы остановили свой выбор на Соле И. Бермане, хозяине магазина «Вино и виски Бермана».

Поскольку кирпичей под руками не оказалось, мы вооружились дубинками из нескольких больших кусков мыла «Слоновая кость», вложенных в длинные и плотные носки. Генри засунул за пояс нож в ножнах.

Мы припарковались за полтора квартала от магазина Бермана, за углом. Когда мы вошли, покупателей не было. За кассой сидел негр.

Генри попросил у него бутылку водки, стоявшую на верхней полке позади прилавка. Когда негр отвернулся, я ударил его по голове моей «Особой слоновой костью». Не произнеся ни звука, он упал и больше не шевелился.

С завидным спокойствием Генри опустошил кассу и сигарный ящик под прилавком, где лежали крупные купюры. Выйдя из магазина, мы направились к автомобилю. В карманах у нас было больше $800. Все получилось на удивление просто.

Когда мы миновали три магазина, Генри вдруг остановился и показал на надпись над дверью «Дели Бермана». Ни секунды не раздумывая, он толкнул дверь и вошел внутрь. Подчиняясь неожиданному безрассудному порыву, я последовал за ним, даже не попытавшись его остановить.

За прилавком был сам Берман. Генри вынудил его выйти из-за прилавка, спросив цену вина, стоявшего возле входной двери, Берман не мог рассмотреть цену издалека.

Когда он проходил мимо меня, я изо всех сил ударил его сзади по голове и почувствовал, как раскололся кусок мыла.

Берман упал, крича что было мочи. Потом он быстро пополз назад, продолжая кричать так, что проснулся бы и мертвый. От страха у меня ноги как будто примерзли к полу.

Зато Генри не подвел. Он прыгнул Берману на спину, схватил его за волосы и одним быстрым движением перерезал ему горло от уха до уха.

На мгновение стало тихо. А потом толстая уродливая старуха лет шестидесяти — наверно, жена Бермана — прибежала из смежной комнаты, размахивая мясницким ножом и пронзительно вопя.

Генри запустил в нее большим кувшином с кошерными маринованными огурцами и попал. Она упала — вся в огурцах и битом стекле.

Тем временем Генри очистил кассу, поискал под прилавком коробку из-под сигар, нашел и вытащил из нее купюры.

Тут я очнулся от транса и бросился следом за Генри на улицу, а старуха опять завопила. Генри пришлось положить руку мне на плечо, чтобы я не бежал.

Пятнадцать секунд — и мы были возле автомобиля, но мне они показались пятнадцатью минутами. Я не мог прийти в себя от страха. Мне потребовалось больше часа, чтобы унять дрожь и не стучать зубами. Вот тебе и террорист!

Всего мы взяли $1426 — достаточно, чтобы купить бакалейных товаров для всех четверых больше, чем на два месяца. Тогда же было решено следующее: если придется грабить магазины, это будет делать Генри. У меня кишка тонка — хотя я считал, что все делал правильно, пока Берман не начал орать.

21 сентября 1991 года.

У меня болит все тело. Вчера мы десять часов шли, копали и тащили по лесу груду оружия. Сегодня вечером мы перевезли все из старой квартиры в новую.

Вчера незадолго до полудня мы подъехали к Беллефонту и свернули на проселочную дорогу. Хотели поставить машину как можно ближе к тайнику, однако дорога, по которой мы ехали три года назад, оказалась заваленной примерно за милю до того места, где мы намеревались остановиться. Обвалился высокий берег, и без бульдозера ничего нельзя было сделать.[4]

Соответственно надо было прошагать примерно две мили туда и обратно, вместо полмили, а то и меньше. К тому же ходить пришлось, чтобы перетащить все. Мы захватили с собой лопаты, веревку и пару больших почтовых мешков (спасибо Почтовой службе Соединенных Штатов Америки), однако, как оказалось, они не подошли по размеру.

После долгого сидения в машине первая прогулка с лопатой на плече была поистине освежающей. День стоял приятно-прохладный, осенний лес был красив, и идти по старой, хоть и заросшей дороге по большей части было легко.

Даже копать, пока мы не наткнулись на промасленный ящик с оружием (пятидесятигаллоновое вместилище для химикатов со съемной крышкой), было не так уж трудно. Земля оказалась довольно мягкой, и меньше, чем за час, мы вырыли пятифутовую яму, после чего привязали веревку к ручкам на крышке ящика.

Вот тут-то и начались наши беды. Сколько мы двое ни тянули за веревку, ящик не сдвигался ни на дюйм. Его как будто замуровали.

Хотя ящик весил почти 400 фунтов, опустить его в яму три года назад не составило большого труда. Правда, в то время яма со всех сторон была на несколько дюймов больше ящика. За три года земля осела и зажала его.

Оставив мысль вытащить ящик, мы решили открыть его на месте. Пришлось копать еще около часа, расширяя яму и освобождая от земли крышку, чтобы снять защитный обруч. Для этого мне пришлось лезть вниз головой в яму, а Генри — держать меня за ноги.

Хотя снаружи ящик был покрыт асфальтом для защиты от ржавчины, обруч все-таки проржавел, и я сломал единственную отвертку, пока мы пытались его взломать. В конце концов, как следует поколотив, я сумел его снять с помощью лопаты. Но крышка все равно оставалась на месте, по-видимому, приклеенная асфальтом.

Работать в узкой дыре вниз головой было, мало сказать, утомительно. У нас не было подходящих инструментов, чтобы подцепить крышку. Наконец, почти отчаявшись, я опять привязал веревку к одной из ручек на крышке. Мы с Генри потянули, что было сил, и крышка поддалась!

Потом пришлось опять спускаться вниз головой, упираясь одной рукой в стенку ящика, и осторожно поднимать завернутое оружие повыше, чтобы Генри мог подхватить его. Связки побольше — включая шесть жестянок с боеприпасами — оказались слишком тяжелыми, и их пришлось поднимать на веревке.

Не стоит даже говорить, что к тому времени, как ящик опустел, я совсем выдохся. Руки болели, ноги подгибались, одежда пропотела. И все же нам еще надо было протащить больше трехсот фунтов груза полмили по дикому лесу, потом вверх по дороге, а потом еще больше мили обратно к машине.

Если бы можно было как следует упаковать оружие, то, водрузив его на спину, мы управились бы за один раз. Чтобы не особенно напрягаться, нам хватило бы двух ходок. Но у нас были лишь дурацкие почтовые мешки, которые надо нести в руках, и нам пришлось трижды повторить мучительный путь.

Каждую сотню ярдов мы останавливались и на минутку клали наш груз на землю, а две последние ходки мы и вовсе проделали в полной темноте.

Не сомневаясь в том, что управимся засветло, мы не захватили фонарика. Если мы не научимся в будущем лучше планировать свои операции, нас ждут тяжелые времена!

На обратном пути в Вашингтон мы остановились возле маленького придорожного кафе недалеко от Хегерстауна, чтобы перекусить сэндвичами с кофе. В кафе было не больше дюжины посетителей, когда мы вошли и по телевизору за стойкой начались одиннадцатичасовые новости. Этого мне до конца жизни не забыть.

Главной новостью дня стала так называемая акция Организации в Чикаго. По-видимому, представители Системы убили одного из наших людей, а мы в ответ убили троих и потом вступили в эффектную — и успешную — перестрелку. Почти вся передача была посвящена этому.

Мы уже знали из газет, что на прошлой неделе в Чикаго были арестованы девять наших товарищей, и, очевидно, им нелегко пришлось в окружной тюрьме Кука, где один из них и скончался. Из сообщения диктора невозможно было понять, что там произошло, но, скорее всего, Система сработала, как всегда, и тюремные начальники по обыкновению бросили наших ребят по одному в камеры к неграм, а потом закрыли глаза и заткнули уши.

Долгое время Система пользовалась этим особо законным способом наказания наших людей, когда они не «вешали» на себя то, с чем можно «загреметь» под суд. Это куда отвратительнее и чудовищнее того, что происходило в средневековых пыточных камерах или в застенках КГБ. И все было шито-крыто, потому что средства массовой информации обычно молчали об этом. В конце концов, если стараешься убедить народ в том, что нет расового неравенства, как же можно признать, что лучше быть запертым в камере с белыми, чем в камере с черными?

Что бы там ни было, но на следующий день после убийства нашего товарища — в новостях сообщили, что его звали Карл Ходжис, но я никогда о нем не слышал — чикагское отделение Организации выполнило обещание, данное больше года назад, когда одного из наших товарищей чуть не отправили на тот свет в чикагской тюрьме. Кукского шерифа подстерегли дома и из пулемета снесли ему голову. На трупе оставили записку: «За Карла Ходжиса».

Случилось это в субботу вечером. А в воскресенье власти поставили всех под ружье. Шериф был политической шишкой, одним из первых шаббиз гоев, вот и пошло-поехало.

Хотя воскресные новости с этим сообщением вышли только по чикагской программе, несколько столпов общества предприняли попытки опровергнуть убийство и очернить Организацию в специальных телевизионных выпусках. Один из выступавших был «важным консерватором», другой — главой чикагской еврейской общины. Для них Организация была не чем иным, как «бандой расистов-фанатиков», и они призывали «всех законопослушных чикагцев прийти на помощь политической полиции в поисках „расистов“, которые убили шерифа».

Ну а на другое утро важный консерватор потерял обе ноги и получил еще несколько тяжелых ранений, когда взорвалась бомба в его автомобиле. Еврею повезло еще меньше. Когда он ждал лифта на первом этаже дома, в котором был его офис, кто-то подошел к нему, вытащил резак из-под полы пальто и разрубил умную еврейскую голову от макушки до плеч, а потом испарился в обычной для этого часа толпе. Организация без промедления взяла на себя ответственность за оба акта.

После этого началось. Губернатор Иллинойса приказал Национальной Гвардии отправиться в Чикаго и помочь местной полиции и агентам ФБР в охоте на членов Организации. Сегодня на улицах Чикаго останавливали тысячи людей и требовали у них документы. Безумие Системы налицо.

Днем трое мужчин были заперты в меблированной квартирке в Сисеро. Войска окружили весь квартал, пока пойманные в ловушку люди перестреливались с полицейскими. Повсюду были телевизионщики, боявшиеся упустить убийство.

Очевидно, у одного из мужчин в квартирке была снайперская винтовка, потому что два черных копа, находившиеся за квартал от того дома, были сражены, прежде чем стало ясно, что стреляют только в негров. Однако о неприкосновенности белых, очевидно, политическая полиция не догадалась, потому что агент ФБР был застрелен из автомата, когда попытался бросить в окно гранату со слезоточивым газом.

Затаив дыхание, мы наблюдали по телевизору за происходившим, но настоящая кульминация наступила, когда квартирка была взята, но оказалась пустой. Немедленный обыск во всем доме тоже ничего не дал.

В голосе тележурналиста послышалось разочарование, однако мужчина, сидевший за стойкой с противоположной от нас стороны, засвистел и захлопал, когда он объявил, что «расистам» удалось бежать. При этих словах улыбнулась официантка, и нам стало ясно, что если в Чикаго и не было единодушного одобрения действий Организации, то единодушного осуждения тоже не было.

Словно в предвидении такой реакции на события, на экране возник Вашингтон, где министр юстиции Соединенных Штатов Америки созвал специальную пресс-конференцию. Министр юстиции объявил народу, что Федеральное правительство направляет все силы полиции на уничтожение Организации. Он назвал нас «отвратительными преступными расистами», которые действуют исключительно из ненависти и хотят «помешать продвижению к истинному равноправию», в чем Система добилась прогресса за последние годы.

Всем гражданам было сделано предупреждение, чтобы они не теряли бдительности и помогали правительству в борьбе с «расистским заговором». Каждый, заметивший что-то подозрительное, особенно со стороны чужака, должен немедленно сообщить об этом в ближайшее отделение ФБР или Совета Гуманитарных Связей.

Потом министр юстиции неосторожно добавил кое-что еще, выдав, насколько серьезны опасения Системы. Он сказал, что любой гражданин, уличенный в сокрытии информации о нас или предоставлении нам приюта и помощи, будет наказан «по всей строгости закона». Это были его собственные слова — такое неудивительно услышать в Советском Союзе, но для американских ушей прозвучало слишком грубо, несмотря на все усилия прессы оправдать несдержанность министра.

Рискованные действия наших товарищей в Чикаго были более чем вознаграждены психологическим просчетом министра юстиции. К тому же они доказали важное значение неожиданных вылазок для раскачивания Системы. Если бы Система сохраняла спокойствие и тщательнее продумала ответ на чикагские события, она не только избежала бы просчета, который приведет к нам сотни добровольцев, но и, возможно, нашла бы способ завоевать поддержку широких слоев населения в борьбе с нами.

Новости закончились сообщением о том, что часовой «специальный» выпуск, посвященный «расистскому заговору», можно будет увидеть во вторник вечером (то есть сегодня). Мы только что посмотрели его. Ну и топорная работа — сплошные ошибки, отсебятина, причем не очень убедительная, — это мнение всех. Но одно очевидно: с замалчиванием покончено. Благодаря Чикаго наша Организация завоевала статус знаменитости, и теперь мы № 1 в разговорах людей по всей стране.

Наконец вечерние новости закончились, и мы с Генри, дожевав очередную еду, поплелись прочь. Я чуть не лопался от переполнявших меня чувств: возбуждения, бурной радости из-за успеха наших товарищей в Чикаго, опасений из-за объявленной по всей стране охоты и на меня тоже и досады от того, что ни одна из вашингтонских ячеек не додумалась до того, до чего додумались в Чикаго.

Мне не терпелось что-то совершить, и первое, до чего я додумался, это установить контакт с парнем из кафе, который как будто сочувствовал нам. Почему бы не взять листовки в машине и не сунуть по одной за дворники всех автомобилей на стоянке?

Но Генри, никогда не терявший головы, немедленно отмел мою идею. Когда мы уже сидели в машине, он объяснил мне, что было бы сущей глупостью привлекать к себе внимание, пока мы не выполнили возложенную на нас миссию и не доставили оружие в целости и сохранности на место. К тому же, напомнил он, для члена действующей в подполье ячейки было бы нарушением дисциплины вести агитационную работу, разве что в самых минимальных дозах. Это функция «легальных ячеек».

Подпольные ячейки состоят из людей, известных властям и внесенных в списки разыскиваемых. Им надлежит прямым воздействием разрушать Систему.

В «легальных» же ячейках — неизвестные властям члены Организации. (В самом деле, было бы непросто доказать их членство. Это мы взяли из коммунистической книжки.) Их роль — снабжать нас информацией, деньгами, легальной защитой и так далее.

Если «нелегалу» попадается возможный новобранец, он должен передать сведения о нем «легалу», который познакомится с этим человеком и прощупает его. Легалы также ведут пропагандистскую работу, не связанную с большим риском, например, печатают и распространяют листовки. Строго говоря, при нас вообще не должно было быть листовок.

Мы подождали, пока парень, аплодировавший нашим ускользнувшим от чикагской полиции ребятам, вышел из кафе и сел в пикап. Проследив за ним и записав номер его машины, мы выехали со стоянки. Когда сеть заработает, информация уйдет, куда надо, для дальнейшей работы.

Дома нас ждали не менее взволнованные Джордж и Кэтрин. Они тоже смотрели телевизор. Несмотря на утомительный день, нам с Генри было не до сна, так что мы все перебрались в машину (Джордж и Кэтрин сели на заднее сидение, где лежала часть промасленного оружия) и отправились на всю ночь кататься. В машине, по крайней мере, можно было свободно говорить, не боясь соседей, и мы говорили и говорили — до самого утра.

Перво-наперво было решено перебраться на квартиру, подысканную накануне Джорджем и Кэтрин. Прежняя квартира нас не устраивала. Из-за тонких стен нам приходилось перешептываться, чтобы не услышали соседи. И я не сомневался, что наш необычный образ жизни уже вызвал любопытство на счет того, каким образом мы зарабатываем себе на хлеб. Так как Система требовала от своих граждан доносить обо всех подозрительных личностях, оставаться на прежнем месте становилось опасным.

Новое жилье во всех отношениях подходило нам больше прежнего, за исключением цены. В нашем распоряжении оказался целый дом. Это было блочное строение нежилого типа. На первом этаже располагалось нечто вроде гаража, где продавали машины, а на втором — офисы и склад.

Магазин был обречен из-за своего местоположения, так как находился в стороне, где предполагалось проложить новую дорогу с выездом на магистраль, но эта дорога уже четыре года переходила из плана в план. Подобно всем правительственным проектам, этот тоже оставался лишь на бумаге — наверно, так и останется. Хотя сотни тысяч людей получают деньги за строительство новых дорог, на самом деле никто ничего не строит. За последние пять лет многие дороги пришли в негодность, и хотя то тут, то там можно видеть ремонтные бригады, от этого ничего не меняется.

Правительство пока еще даже не купило землю под новую дорогу, оставив местных бизнесменов с носом. Официально владелец дома не имел права сдавать его, но он, по-видимому, договорился с кем-то из городских чиновников. А нам было даже на руку то, что дом не числился в аренде — не надо было предоставлять номера социального страхования в полицейский участок, не надо было ждать инспекторов из стройнадзора или пожарников. Раз в месяц $600 наличными хозяину — и все.

Джордж считает, что владелец, старый морщинистый армянин, говоривший с сильным акцентом, убежден в том, будто мы собираемся использовать его дом или для производства наркотиков, или для хранения краденых вещей, и не желает лезть в наши дела. Пожалуй, это неплохо, потому что он не будет шнырять вокруг.

Дом в самом деле стоит на отшибе. С трех сторон его окружает провисшая и проржавевшая железная сетка. На земле повсюду валяются разобранные радиаторы, моторы, ржавеющие детали всех видов. Залитая бетоном стоянка перед домом вся потрескалась и почернела из-за вытекшего когда-то из картеров бензина.

На фасаде огромная надпись, которая чудом не обваливается с одного конца. Надпись гласит: «Сварные работы. Д. Т. Смит и сыновья». Половина окон на первом этаже без стекол, однако они забиты изнутри.

По соседству грязный мелкий бизнес. В непосредственной близости небольшой гараж с грузовыми машинами и склад. Грузовики уезжают и приезжают всю ночь, и это значит, что у копов не возникнут подозрения, если они увидят нашу машину разъезжающей в неурочные часы.

Итак, решив перебраться, мы не стали откладывать это в долгий ящик. Поскольку на новом месте не было ни электричества, ни воды, ни газа, то мне пришлось заниматься этим, пока остальные перевозили вещи.

Восстановить подачу воды оказалось делом нетрудным, поскольку всего-то и надо было, что найти трубу и повернуть кран. После этого я натащил всякого хлама и забросал им кран на тот маловероятный случай, если кто-нибудь придет с проверкой.

Электрическая проблема оказалась куда более трудноразрешимой. Проводка, правда, сохранилась, но счетчик на внешней стене дома оказался отключенным. Пришлось аккуратно продолбить дыру позади счетчика и заново подсоединить провода. Это заняло большую часть дня.

Остальное время я тщательно заделывал щели в досках на окнах нижнего этажа и навешивал тяжелый картон на окна наверху, чтобы ни один луч света не проник вечером или ночью наружу.

Оставалась проблема газа и кухонного оборудования, если не считать электрической плитки, которую мы привезли с собой. Но, по крайней мере, уже работал сортир, и наши жилые комнаты были довольно чистыми, разве что пустыми. Некоторое время мы могли пользоваться спальными мешками и спать на полу, но в ближайшие дни необходимо было купить пару обогревателей и кое-какое другое оборудование.

30 сентября 1991 года.

В последнюю неделю было столько работы, что не хватало времени на дневник. Наш план по установлению сети был прост и прямолинеен, но в реальности потребовал от меня адского напряжения сил. Мне пришлось одолеть трудности, которые в очередной раз подтвердили, что самый лучший план может стать смертельно опасным, если тщательно не продумать решения возможных проблем.

В первую очередь, все ячейки Организации соединяет связь двух видов: курьеры и радиопередачи (на определенной частоте и в определенное время). Я отвечал не только за наши приемники, но и за приемники еще одиннадцати ячеек в Вашингтоне, а также за передатчики Вашингтонского Полевого Штаба и Ячейки 9. Все бы ничего, если бы не принятое в последнюю минуту решение ВПШ снабдить передатчиком Ячейку 9. Мне надо было обеспечить их оборудованием.

Несмотря на радиосвязь, все, что требовало обсуждения, анализа, могло затянуться, сообщалось устно и во время личной встречи. В наши дни, когда телефонная компания с помощью компьютеров фиксирует не только местные звонки, а политическая полиция прослушивает телефонные разговоры, мы исключили телефоны из нашей жизни и пользуемся ими только в чрезвычайных случаях.

А вот стандартные короткие послания, которые легко зашифровать, обычно передавались по радио. Организации пришлось всерьез поработать над «словарем», включающим почти 800 стандартизированных посланий из трехзначных чисел.

Таким образом, скажем, число «2006» можно перевести как: «Операция Ячейки 6 откладывается до следующих указаний». В каждой ячейке должен быть человек, который помнит весь словарь наизусть и знает вносимые в него изменения. В нашей ячейке таким человеком был Джордж.

На самом деле все не так уж трудно. Словарь имеет строгий порядок, и если запомнить основу, то нетрудно запомнить и все остальное. Цифры менялись раз в несколько дней, но это не значит, что Джорджу приходилось запоминать все заново. Он должен был усвоить новый порядок цифр в одном послании и по нему изменить все остальные.

Шифр обеспечивает нам надежную радиосвязь, для которой требуется очень простое и транспортабельное оборудование. А так как выход в эфир длится не более секунды и случается нечасто, то политической полиции пока не удалось ни засечь передатчик, ни расшифровать хотя бы одно сообщение.

Приемники у нас еще проще передатчиков, что-то среднее между карманным транзистором и карманным калькулятором. Они постоянно включены, и если появляется цифровой сигнал на нужной волне, его тотчас отлавливают и прочитывают вне зависимости от того, есть кто-нибудь рядом или нет.

Как раз разработка этой техники была моим главным вкладом в дело Организации и, признаюсь, мне есть, чем гордиться.

Первая серия посланий ВПШ всем ячейкам Вашингтона пришлась на воскресенье. Мы получили приказ прислать по одному человеку в определенное место, чтобы получить инструкции и отчитаться о положении ячейки.

Вернувшись с воскресного инструктажа, Джордж тотчас выложил нам новости. Суть заключалась в том, что, несмотря на относительное спокойствие в Вашингтоне, ВПШ обеспокоен сообщениями информаторов из политической полиции.

Система намерена сделать все, чтобы заполучить нас. Сотни людей, подозреваемых в симпатии к Организации или отдаленных связях с нами, были арестованы и допрошены. Среди них оказалось несколько наших «легалов», однако, по всей видимости, властям было нечего предъявить им и допросы ничего не дали. Все же реакция Системы на события в Чикаго неделю назад, очевидно, была более энергичной и всеобъемлющей, чем нам казалось.

Прежде всего власти взялись за компьютеризированную, универсальную внутреннюю паспортную систему. Каждому человеку двенадцати лет и старше будет вручен паспорт, который под страхом жестокого наказания он должен будет постоянно иметь при себе. И дело не ограничивалось тем, что полицейский агент мог остановить любого прохожего и потребовать паспорт, так как в ближайшем будущем паспорт должен был стать необходимым документом в ежедневной жизни: для покупки билета на самолет, на автобус, на поезд, для регистрации в мотеле или отеле, для получения медицинской помощи в больнице и поликлинике.

Все агентства по продаже билетов, мотели, больницы и т. д. будут оборудованы компьютерами, соединенными с национальным банком данных и компьютерным центром. Закодированный паспортный номер американца автоматически попадет в компьютер при покупке билета, оплате счета, регистрации в отеле. Если возникнут сомнения, загорится предупредительная лампочка в ближайшем полицейском участке, показывая, где произошел сбой и находится несчастный.

Несколько лет власти вынашивали эту систему и продумали все до мелочей. Единственная причина, почему ее до сих пор не внедрили, — протесты либералов, увидевших в этом гигантский шаг в сторону полицейского государства, в чем они были совершенно правы. Но теперь Система сочла, что сможет одолеть сопротивление сторонников предоставления широких гражданских прав, используя нас в качестве жупела. Все допустимо в борьбе против «расизма»!

Потребуются, по крайней мере, три месяца, чтобы установить оборудование и запустить систему, но они уже торопятся с нею, намереваясь объявить о ней как о fait accompli[5] при полной поддержке прессы и телевидения. Позднее границы системы будут постепенно расширяться, и компьютеры станут неотъемлемой частью любого учреждения до последней лавки. Нельзя будет пообедать в ресторане, постирать белье в прачечной или купить продукты, не зафиксировав паспортный код в компьютере рядом с кассой.

Когда дойдет до этого, Система будет крепко держать в руках своих граждан. С современными компьютерами в ее распоряжении политическая полиция сможет проследить в любое время за любым человеком и точно знать, где он был и что делал. Нам надо крепко подумать, как обмануть паспортную систему.

Из того, что нам известно от информаторов, совсем не просто сделать фальшивый паспорт или подделать номер. Если центральный компьютер уловит подделку, в ближайший полицейский участок тотчас поступит сигнал тревоги. То же самое случится, если Джон Джонс, который живет в Спокейне и использует свой паспорт для покупки продуктов, вдруг начнет покупать продукты и в Далласе тоже. И в том случае, если компьютер показал, что Билл Смит преспокойным образом занимается боулингом на Мейн-стрит и одновременно он же пришел в химчистку на другой улице.

Все это не внушало радости — конечно, мы давно подозревали о чем-то таком, но нам в голову не могло прийти, что Система все-таки посмеет сделать решительный шаг.

Кроме того, Джордж сообщил, что мне надо немедленно побывать в Ячейке 2, чтобы решить возникшую техническую проблему. Естественно, в обычных обстоятельствах ни Джордж, ни я не должны были знать, где прячется Ячейка 2, и в случае нужды мы встречались на нейтральной территории. Однако теперь мне предстояло побывать у ребят, и Джордж дал точный адрес.

Они жили в Мэриленде за тридцать миль от нас, и так как я должен был прихватить инструменты, то поехал на машине.

Устроились они неплохо, в большом фермерском доме с несколькими дополнительными постройками на сорока акрах лугов и лесов. В ячейке восемь человек, больше, чем в других, и ни один из них не отличает вольт от ампера и не знает, с какой стороны браться за отвертку. Это как-то необычно, потому что, когда организовывались ячейки, в общем-то старались разумно распределять людей.

Ячейка 2 располагалась довольно близко к двум другим ячейкам, но слишком далеко от девяти других в вашингтонском регионе — особенно от Ячейки 9, у которой, единственной, был передатчик для контактов с ВПШ. Именно по этой причине ВПШ решил предоставить Ячейке 2 передатчик, а они не смогли его наладить.

Мне сразу стало все ясно, как только меня привели в кухню. Там на столе я увидел передатчик, автомобильный аккумулятор и куски проволоки. Несмотря на точные инструкции, которые я сам писал к каждому передатчику, несмотря на четкие знаки на клеммах, они умудрились неправильно подсоединить аккумулятор.

Вздохнув, я отправился с парой из их ребят за инструментами, которые привез с собой. Потом проверил аккумулятор и обнаружил, что он почти совсем разряжен. Тогда я попросил подкачать аккумулятор, пока сам буду заниматься передатчиком. Подкачать? Как это подкачать? Даже такую ерунду они не знали!

Из-за нестабильной подачи электричества в наши дни, все наше оборудование, от которого зависит связь, питается от аккумуляторных батареек, а те подзаряжаются от другого аккумулятора. В этом случае мы не зависим от скачков напряжения и даже отключений, которые теперь происходят каждую неделю, если не каждый день.

Как в большинстве других отраслей в нашей стране, чем выше плата, тем хуже обслуживание. В августе, например, Вашингтон вообще четыре дня оставался без электричества, а четырнадцать дней вольтаж был ниже более чем на 15 %.

Правительство старается сдержать слухи, предпринимает расследования и делает сообщения, однако, если что и меняется, то в худшую сторону. Ни один политик не желает видеть истинные причины, одна из которых заключается в гибельных последствиях произраильской внешней политики Вашингтона за последние два десятка лет, сказавшихся на зарубежных поставках нефти.

Я показал товарищам, как подключать аккумулятор к автомобилю, и занялся передатчиком. Источник подзарядки для их батарей еще предстояло найти.

Самая уязвимая часть передатчика, то есть кодирующее устройство, которое генерирует цифровой сигнал от клавиатуры карманного калькулятора, оказалась в порядке. Ее защищал диод от возможных электрических сбоев. Но в самом передатчике вышли из строя три транзистора.

Я почти не сомневался в том, что ВПШ хранит про запас хотя бы один передатчик, однако, чтобы выяснить это наверняка, мне надо было послать сообщение. Это означало, что курьер встретится с представителем Ячейки 9, передаст просьбу, а потом кто-нибудь от ВПШ доставит передатчик. Мне не очень хотелось лишний раз связываться с ВПШ, особенно если учесть, что мы старались свести обратную связь, полевая ячейка — ВПШ, до минимума, до не терпящих отлагательства сообщений.

Поскольку Ячейке 2 все равно нужно было подзарядное устройство, я решил купить в магазине и его, и транзисторы и своими руками все установить. Купить, однако, оказалось труднее, чем я ожидал, и обратно до фермерского дома я добрался уже после шести.

На показателе уровня бензина был «0», когда я въехал на подъездную аллею. Не рискуя использовать карточку на бензин на заправочной станции и не зная, где искать черный рынок, я был вынужден попросить членов Ячейки 2 дать мне несколько галлонов, чтобы я мог доехать до дома. Так вот, господа, мало того, что в их грузовике не было ни одного галлона топлива, так они еще и не знали, где брать левый бензин.

Оставалось только дивиться, как такая неподготовленная группа собиралась выжить в условиях подполья. Похоже, в ней были собраны люди, которых Организация сочла неспособными к партизанской войне и соединила в отдельную ячейку. Четверо из них были писателями из издательского отделения Организации, и они занимались на ферме своим делом, сочиняя пропагандистские листовки и брошюры. Еще четверо им помогали, доставали еду, делали домашнюю работу.

Поскольку никому из них не требовалось никуда ездить, то они и не волновались насчет бензина. В конце концов один из них вызвался поехать попозже и купить бензин на соседней ферме. Как раз в это время опять отключили электричество, и я не мог работать паяльником. Пришлось все отложить на другой день.

Почти весь следующий день и часть вечера я возился с передатчиком, пока не наладил его, к сожалению, не предусмотрев сразу кое-каких поломок. Закончил я с ним около полуночи и предложил перенести его в более подходящее, нежели кухня, место, например, на чердак или хотя бы на второй этаж.

Подыскав удобное место, мы перетащили все наверх, а тем временем я умудрился уронить аккумулятор себе на ногу. Поначалу мне показалось, что нога сломана. Я не мог ступить на нее.

В результате пришлось остаться еще на одну ночь в фермерском доме. Какие бы у меня ни были претензии к ребятам, они были по-настоящему добры ко мне и благодарны за все мои усилия.

Как они обещали, краденого бензина я получил вполне достаточно для возвращения домой. Более того, они едва ли не против моей воли загрузили машину большим количеством консервов, которых у них как будто имелось без счета. Я спросил, где они берут их, но в ответ они лишь заулыбались и сказали, что достанут еще, когда им потребуется. Возможно, они более приспособленные, чем мне показалось сначала.

В десять часов утра я вернулся домой. Джорджа и Генри не было, зато Кэтрин, открывая мне гаражную дверь, помахала рукой. Она спросила, не хочу ли я позавтракать.

Я ответил, что ел с товарищами из Ячейки 2 и не голоден, но меня беспокоит левая нога, она очень болит, противно пульсирует и распухла чуть ли не вдвое. Кэтрин помогла мне подняться по лестнице в мою комнату и принесла большой таз с холодной водой.

Пульсация почти сразу прошла, и я с благодарностью откинулся на подушки, которые Кэтрин подложила мне под спину. Сначала я рассказал, как повредил ногу, а потом мы обменялись рассказами о прошедших двух днях.

Вчера все трое целый день занимались прибиванием полок, мелким ремонтом и закончили с уборкой и покраской, отнявшими у нас больше недели. Когда расставили кое-какую мебель, купленную нами заранее, дом стал выглядеть более или менее жилым. Теперь он совсем не походил на пустой, холодный, грязный автомагазин, в который мы въехали.

Накануне вечером, как сказала Кэтрин, Джорджа вызвали по радио на встречу с представителем ВПШ.

И сегодня пораньше с утра он и Генри уехали вместе, предупредив, что их не будет до вечера.

Наверно, я задремал на пару минут, потому что, когда очнулся, был один и моя ванночка согрелась. Однако и боли сильной не было, и опухоль заметно уменьшилась. Я решил принять душ.

У нас был самодельный душ, только холодный, который еще неделю назад устроили мы с Генри в большой уборной. Подвесили распылитель, провели свет, а Кэтрин обклеила стены и пол водонепроницаемой пленкой. В душ можно пройти из комнаты, в которой спим Джордж, Генри и я. Наверху есть еще две комнаты, в одной, что поменьше, спит Кэтрин, другая — общая, она же — кухня и столовая.

Я разделся, взял полотенце и открыл дверь в душ. А там Кэтрин, мокрая, голая, красивая, стоит на свету и вытирается. Она смотрела на меня, не выражая удивления и ничего не говоря.

Я тоже как будто прирос к полу, а потом, вместо того чтобы извиниться и закрыть дверь, неожиданно для самого себя протянул к ней руки. Нерешительно она подалась ко мне. Природа брала свое.

Потом мы долго лежали в постели и разговаривали. В первый раз я по-настоящему разговаривал с Кэтрин. А она чувствительная, любящая и очень женственная за своей холодной профессиональной маской члена Организации.

Четыре года назад, до Ружейных Рейдов, она была секретарем у конгрессмена. Жила в Вашингтоне и снимала квартиру вместе с девушкой, служившей на Капитолийском холме. Однажды вечером, вернувшись с работы, она обнаружила свою подружку на полу в луже крови. Ее изнасиловал и убил какой-то негр.

В результате Кэтрин купила пистолет и не сдала его даже после принятия Закона Коэна. В 1989 году вместе с миллионом других людей она была арестована во время Ружейного Рейда. Прежде у нее не было контактов с Организацией, но там, куда ее привезли и где какое-то время держали, она познакомилась с Джорджем.

Кэтрин не интересовалась политикой. Если бы, когда она работала на правительство или раньше, когда училась в колледже, ее спросили о политических взглядах, она, скорее всего, сказала бы, что считает себя «либералкой». Однако ее либерализм был неосознанным, как у большинства. Не думая и даже не пытаясь анализировать, она поверхностно воспринимала противоестественную идеологию, которую насаждали средства массовой информации при поддержке правительства. Она не была фанатичкой, не чувствовала себя виноватой и не ненавидела себя, чтобы стать настоящей либералкой.

Когда полицейские освободили их, Джордж принес ей книжки о расах, истории и заодно несколько брошюр, опубликованных Организацией. В первый раз в своей жизни Кэтрин всерьез задумалась о расовых, социальных и политических причинах, лежащих в основе сегодняшних проблем.

Она узнала правду об обманчивом «равноправии», предлагаемом Системой. Осознала уникальную роль евреев как элемента, способствующего распаду народов и цивилизаций. Но важнее другое: она начала ощущать свою расовую принадлежность, преодолевая многолетнее промывание мозгов, из-за которого она ощущала себя изолированным человеческим атомом в космополитском хаосе.

Естественно, после ареста она потеряла работу в Конгрессе, а еще через два месяца стала работать на Организацию машинисткой в издательском отделе. Кэтрин — умница и работяга, так что вскоре ее сделали корректором, а потом и редактором. Она написала несколько статей для Организации, в основном, о роли женщин в политическом движении и в обществе вообще, а в прошлом месяце она стала редактором нового ежеквартальника Организации, который рассчитан на женскую аудиторию.

К сожалению, с редакторской карьерой покончено, во всяком случае временно, и самое полезное, что она может делать теперь, это потрясающим образом менять нашу внешность, чему она научилась в любительском театре еще студенткой.

Хотя Кэтрин познакомилась сначала с Джорджем, она не увлеклась им. К тому же в те времена Джордж еще был женат. Позднее, когда жена Джорджа, не одобрявшая его работу на Организацию, бросила его, а Кэтрин стала членом Организации, они оба были слишком заняты работой в разных отделах, чтобы иметь время на свидания. Собственно, Джордж, в задачу которого входило добывание денег и организация переездов, редко засиживался в Вашингтоне.

Чистая случайность, что Джордж и Кэтрин попали в одну ячейку, однако Джордж явно относится к Кэтрин по-хозяйски. Ни разу Кэтрин не сказала и не сделала ничего такого, чтобы подтвердить мои предположения, и до сегодняшнего утра я принимал на веру, видя отношение Джорджа к ней, что между ними что-то все-таки есть.

Поскольку Джордж числится у нас главным, то я не позволял себе показывать, что Кэтрин мне нравится. И теперь, боюсь, положение несколько осложнится. Если Джордж не справится с собой, мы не сможем жить под одной крышей и нашу ячейку придется расформировать.

Однако пока у нас куда более важные проблемы — еще какие важные! Когда Джордж и Генри в конце концов добрались вечером до дома, мы узнали, чем они весь день занимались: думали, как взорвать главное национальное управление ФБР. Нашей ячейке поручено снести его с лица земли!

Приказ был отдан Революционным Штабом, и из Восточного Командного Центра был послан представитель в ВПШ, куда вызвали в воскресенье и Джорджа, чтобы провести смотр лидерам ячеек и выбрать одного для выполнения задания.

Очевидно, что Революционный Штаб решил нанести удар по политической полиции, прежде чем опять начнутся аресты среди наших «легалов» или завершится компания паспортизации населения.

После собеседования в ВПШ вторая встреча была назначена Джорджу на вчерашний день. Лидер Ячейки 8 тоже присутствовал. Его люди будут нам помогать.

План в общих чертах таков: Ячейка 8 должна достать много взрывчатки — от пяти до десяти тонн. Наша ячейка угоняет грузовик, который может законным образом въезжать на территорию управления ФБР, потом мы встречаемся в некоем месте, где Ячейка 8 будет ждать нас со взрывчаткой, и берем груз. После этого едем на стоянку грузового транспорта ФБР, поджигаем фитиль и уходим.

Пока Ячейка 8 решает проблему со взрывчаткой, мы должны продумать детали, включая местоположение стоянки и время прибытия и отбытия транспорта. На все про все у нас было десять дней.

В мою задачу входило разработать и сконструировать механизм самой бомбы.

3 октября 1991 года.

Работу над планом взрыва ФБР я прерывал на обустройство нашего жилища. Вчера вечером я закончил с охранной системой по всему периметру участка, а сегодня занимался тяжелой и грязной расчисткой туннеля на случай крайней необходимости.

Вдоль боковых и задней стен здания я проложил чувствительный к давлению материал, который проводами подсоединил к электрической и сигнальной системе внутри дома. Нечто подобное обычно кладут в магазинах у входа, чтобы узнавать о покупателе. Это металлические полоски длиной в два фута, проложенные эластичным непромокаемым материалом. Если сверху положить на дюйм земли, то обнаружить их невозможно, однако стоит наступить на них, и сигнал сработает.

Перед нашим домом такое сделать нельзя, потому что почти все пространство забетонировано, так как здесь въезжали и выезжали грузовики и была стоянка.

Подумав, я отказался от ультразвукового детектора и остановился на фотоэлектрическом луче между двумя металлическими столбами по обе стороны бетонки.

Чтобы спрятать источник света и фотоэлемент, необходимо было поместить их внутрь столба на одной стороне, а очень маленький и безобидный с виду отражатель — на другой. Пришлось просверлить несколько дырок на столбе и немного попаять, причем все надо было сделать очень аккуратно.

Мне очень помогла Кэтрин. Она держала отражатель, пока я налаживал свет и фотоэлемент. И это была ее идея изменить сигнальную систему внутри дома так, чтобы она не только тотчас сообщала нам о человеке, ступившем на защитную полосу или попавшем под световой луч, но и передавала эту информацию на электрические часы в гараже. Таким образом, даже если нас всех не будет дома, мы все равно узнаем, не приходил ли кто к нам — и узнаем, в котором часу это было.

Избавляясь от вонючей коллекции пустых канистр из-под бензина, сгнивших половиков и всякого прочего барахла, скопившегося в ремонтной яме, которая использовалась для смены масла и ремонтных работ, мы обнаружили в цементном полу выход в коллектор, закрытый железной решеткой.

Когда решетка была поднята, внизу оказалась труба четырех футов в диаметре, по которой можно было доползти до водосборника. Через четыреста ярдов была большая дренажная яма. Параллельно нашей трубе шла примерно дюжина труб поменьше, которые забирали воду из уличных водостоков. С другой стороны над коллектором — зацементированная решетка из железных прутьев в полдюйма диаметром.

Сегодня я взял ножовку и перепилил все, кроме двух, железные прутья. Внешне с решеткой как будто ничего не случилось, однако, приложив усилие, стало возможным отогнуть прутья и влезть внутрь.

Я влез и огляделся. По одну сторону подземной ямы была чуть ли не гора мусора, за ней легко спрятаться от людей на ближайшей дороге, с которой не виден ни наш дом, ни другие дома на нашей улице из-за расположенных между дорогой и нами строений. Вернувшись в коллектор, я, чертыхаясь, с большим трудом вернул прутья в изначальное положение.

К сожалению, люди, работавшие в гараже и державшие магазин, прежде чем мы переехали сюда, в течение многих лет сливали ненужное масло в водоприемник, и труба ближе к нашей яме была дюйма на четыре покрыта плотным черным слоем масла. Когда я полз обратно, то весь вымазался.

Генри и Джорджа не было дома, и Кэтрин заставила меня раздеться, а потом долго поливала из шланга прямо в ремонтной яме, прежде чем разрешила подняться наверх и принять душ. Она объявила, что ботинки и одежда теперь никуда не годятся, и выкинула их.

Каждый раз, принимая ледяной душ, я горько сожалел, что мы с Генри не позаботились о горячей воде.

13 октября 1991 года.

Вчера в 9.15 утра наша бомба отправилась в путь. Все наши опасения насчет относительно малого размера бомбы оказались беспочвенными — разрушения огромные. Нам удалось остановить почти всю работу главного управления ФБР, по крайней мере, на несколько недель, и, похоже, мы достигли нашей главной цели и уничтожили новый компьютерный комплекс.

Моя вчерашняя работа началась незадолго до пяти утра, когда в гараже Ячейки 8 я взялся помогать Эду Сэндерсу смешивать кухонный керосин с селитрой. Мы подтаскивали поближе один за другим стофунтовые мешки, отверткой проделывали сверху маленькую дырочку, но достаточную, чтобы просунуть внутрь запальный шнур. Я держал мешок и шнур, а Эд наливал внутрь галлон керосина.

Потом мы закрывали дырку клейкой лентой, и я переворачивал мешок, чтобы перемешать содержимое, а Эд в это время перезаполнял канистру из трубы, проведенной к плите. Нам потребовалось на все про все три часа, и я жутко устал за это время.

Тем временем Джордж и Генри пытались украсть грузовик. Имея всего лишь две с половиной тонны взрывчатки, мы могли обойтись чем-нибудь небольшим и решили, что нам подойдет фургон фирмы, развозящий офисное оборудование. Они следовали в нашей машине за понравившимся им фургоном, пока он не остановился, чтобы выгрузить товар. Когда водитель — негр — открыл заднюю дверь и вошел внутрь, Генри прыгнул за ним и быстро и тихо расправился с ним с помощью своего ножа.

Потом Джордж ехал на нашем автомобиле, а Генри в фургоне — в наш гараж. Они появились, когда мы с Эдом заканчивали со взрывчаткой. У них не было ни малейших сомнений в том, что прохожие ничего не заметили.

Еще полчаса ушло на то, чтобы выгрузить из фургона около тонны бумаги и всякой офисной мелочи, а потом аккуратно поставить ящики с динамитом и мешки с нашей заготовкой. Потом я вывел шнур и включатель через щель в кабину. Труп шофера мы оставили в фургоне.

Мы с Джорджем ехали на легковушке, а Генри следовал за нами в грузовике. Нам предстояло остановиться недалеко от ворот на Десятой улице и ждать, когда они откроются для очередной машины. В двух кварталах от нас Генри сидел в «нашем» грузовике, прислушиваясь к переносной рации, с помощью которой он должен был получить от нас сигнал к действию.

Проезжая вдоль здания, мы заметили, что ворота открыты и рядом нет ни одного человека, поэтому тотчас просигналили Генри, а сами продолжили движение еще кварталов семь-восемь, пока не отыскали удобное место для парковки. Потом мы медленно пошли назад, поглядывая на часы.

Нам оставалось идти еще два квартала, когда под нашими ногами закачался тротуар. Мгновением позже нас ударила взрывная волна — оглушительное «ка-вумп», за которым последовал немыслимый грохот разрушения, сопровождаемый звоном бьющегося кругом нас стекла.

Зеркальные витрины в магазине рядом с нами и дюжины других, которые мы могли видеть, повылетали из рам. Блестящий смертельный дождь из стеклянных осколков несколько секунд падал с верхних этажей ближайших домов, а впереди в небо поднимался столб агатово-черного дыма.

Мы бегом одолели последние два квартала и в ужасе уставились на то, что, судя по всему, было никак не поврежденными офисами ФБР, естественно, не считая окон. Тогда мы бросились дальше к воротам на Десятой улице, мимо которых проехали всего несколько минут назад. Вытекая из фургона, густой едкий дым заполнял подвал, и у нас не было ни малейшей возможности войти внутрь.

Десятки людей сновали туда-сюда по центральному двору, направляясь к въезду и выходя из него. Многие обливались кровью, вытекавшей из порезов, и у всех на лицах были страх или изумление. Набрав полную грудь воздуха, мы с Джорджем шагнули во двор. Однако никто не задал нам ни одного вопроса, даже не взглянул на нас.

Внутри картина была совсем другая. Все крыло здания, располагавшееся на Пенсильвания-авеню, насколько нам было видно, рухнуло, частично внутрь, во двор, частично на Пенсильвания-авеню. Здесь же, во дворе, рядом с грудой обломков, зияла огромная дыра, и из нее-то как раз и поднимался черный дым.

Повсюду были перевернутые грузовики и легковушки, разбитая офисная мебель, кучи кирпичей и щебня — и немыслимое множество тел. А над всем этим стоял черный дым, разъедавший глаза и легкие и превращавший солнечное утро в сумерки.

Мы сделали несколько шагов во двор, чтобы получше оценить разрушения, и по пояс утонули в бумажном море, которое излилось из груды каталожных ящиков справа от нас, их было не меньше тысячи. Похоже, каталожные шкафы выпали en masse во двор с одного из верхних этажей разрушенного крыла и теперь, разбитые, покореженные, представляли собой бесформенную кучу 20 футов в высоту и от 80 до 100 футов в длину, из которой сыпались карточки, заполонившие собой почти весь двор.

Пока мы в ужасе и восторге глядели на дело своих рук, неподалеку вдруг появилась голова Генри, который пытался выкарабкаться из трещины в горе разгромленного каталога. Это было для нас полной неожиданностью, так как предполагалось, что Генри припаркует грузовик и, немедленно исчезнув, будет ждать нас в условленном месте.

Генри тотчас сообщил, что на стоянке все прошло очень гладко, поэтому ему захотелось подождать взрыва. Таймер он включил, когда въезжал в здание, чтобы никакие обстоятельства не помешали ему исполнить свой долг. Однако ничего такого не случилось. Никто ему не помешал, разве что черный охранник махнул рукой, когда Генри въезжал в подвал. Два грузовика разгружались недалеко от ворот, но Генри проехал мимо них и постарался поставить фургон поближе к центру того крыла здания, которое, по его расчетам, находилось на Пенсильвания-авеню.

У него было с собой вполне достаточно документов, чтобы предъявить любому, кто их потребует, но никто не потребовал. Миновав безразличного черного охранника, Генри вернулся к воротам и вышел на улицу.

Подождав возле телефонной будки, за квартал от ворот, пока до взрыва осталась одна минута, Генри позвонил в отдел новостей «Washington Post» и сделал короткое заявление:

Это наверняка потрясет их клетку, и они выдадут хотя бы несколько приличных заголовков и первостраничных материалов!

Оказавшись возле здания ФБР меньше, чем на минуту, раньше нас, Генри и эту минуту провел не без пользы для дела. Показав на серые колечки дыма, поднимающиеся от каталожных ящиков, из кучи которых он появился, Генри с едва уловимой улыбкой опустил в карман зажигалку. Он один стоит целой армии.

Когда мы уже двинулись в обратный путь, я услыхал стон и увидел девушку лет двадцати, прижатую к земле железной дверью и кирпичами. У нее было симпатичное личико, все в синяках и царапинах, и она как будто не совсем сознавала, где она и что с ней. Я убрал дверь и мне бросилось в глаза, что одна нога у нее подогнута и, видно, сломана, а из раны на бедре вовсю течет кровь.

Не раздумывая, я стащил с ее талии ремешок и использовал его как жгут. Крови стало меньше, но не намного. Тогда пришлось оторвать кусок от ее платья, который я сложил и прижимал к ране, пока Джордж вытаскивал шнурки и закреплял тряпку. С максимальной осторожностью мы с Джорджем подняли девушку, чтобы отнести ее на тротуар. Едва сломанная нога разогнулась, девушка громко застонала.

Если не считать ноги, никаких других серьезных повреждений не было, и я подумал, что девушка обязательно поправится, увы, в отличие от многих других. Когда я начал перевязывать ей ногу, то в первый раз услыхал стоны и крики раненых, которых во дворе было несколько десятков. Меньше, чем в двадцати футах от нас, еще одна женщина лежала, не двигаясь, с залитым кровью лицом и зияющей раной в голове — жуткое зрелище, которое до сих пор мерещится мне, стоит закрыть глаза.

Согласно более поздним подсчетам, было убито взрывом и погибло под обломками около 700 человек, включая находившихся в подвале 150 человек, чьи тела не были подняты наверх.

Потребовалось больше двух недель, чтобы расчистить завалы и подобраться к подвальной части здания, как сообщил телерепортер в новостях. Судя по вчерашним и сегодняшним репортажам, очевидно, что компьютеры с их базой данных были уничтожены или очень сильно повреждены.

Весь вчерашний день и большую часть сегодняшнего мы смотрели по телевизору, как спасательные команды выносят из здания мертвых и раненых. Тяжело сознавать свою ответственность, ведь в основном жертвы были всего лишь заложниками, не больше причастными к извращенной философии и расистской политике Системы, чем мы сами.

Но никто еще не придумал способа разрушить Систему так, чтобы не пострадали тысячи невинных людей — нет такого способа. Рак слишком глубоко поразил нашу плоть. И если мы не уничтожим Систему, прежде чем она уничтожит нас, если не обезвредим живое тело, вся наша раса до единого человека сгинет.

Мы уже проходили через это и твердо убеждены, что наши действия оправданны, тем не менее, тяжело видеть, как люди страдают по нашей вине. Из-за того, что американцы много лет не желали принимать неприятные решения, теперь мы вынуждены принимать решения, но уже не просто неприятные, а жестокие.

Разве не в этом ключ к проблеме? Еврейско-либерально-равноправно-демократическая чума привела к явному разложению в нашем народе, что с очевидностью и в первую очередь проявляет себя в нашей мягкотелости, в нашем нежелании признавать реальную жизнь.

Либерализм, в сущности, женский, подчиненный взгляд на мир. Наверно, лучше сказать не женский, а инфантильный. Это мировоззрение людей, которым не хватает этической принципиальности и духовной силы, чтобы сразиться с жизнью, которые не желают признать, что настоящий мир — не большая розово-голубая детская, где львы мирно возлежат рядом с овцами и все счастливы.

Да и душевно здоровые представители нашей расы не хотят, чтобы мир был таким, даже если это возможно. Для нас это чуждый, по сути, Восточный взгляд на жизнь, который отличает рабов от свободных людей Западного мира.

Но он проник в наше общество. Даже те, кто якобы не принял либеральные доктрины, на самом деле развращены ими. Десятилетие за десятилетием расовая проблема в Америке становилась все более острой. Однако большинство тех, кто жаждал ее разрешения, кто хотел сохранить Белую Америку, не находило в себе сил на единственно возможное решение.

Либералам и евреям только и надо было делать, что кричать о «негуманности», или «несправедливости», или «геноциде», а почти все, кто так или иначе говорил о решении, вдруг встали на задние лапки и притихли, как испуганные кролики. Так как нет такого решения расовой проблемы, которое было бы «приемлемо для всех» или, скажем, которое могло бы быть принято всеми без лишнего шума, без особого недовольства, то с ним продолжали тянуть, надеясь на авось. То же самое происходило и с еврейской проблемой, и с проблемой иммигрантов, и с проблемой перенаселения, и с проблемой евгеники, и с тысячами сходных проблем.

Да, неспособность смотреть прямо в лицо реальности и принимать трудные решения есть главный симптом либеральной болезни. Вечное желание избежать малых неприятностей сегодня, которое приводит к тому, что в будущем неотвратимыми становятся большие неприятности, а также вечное отодвигание ответственных решений на потом — вот так ведут себя либералы.

И все-таки каждый раз, когда телевизионная камера показывает не разрушения, а жалкий, изуродованный труп какой-нибудь несчастной девчонки — даже труп агента ФБР, — у меня сжимается все внутри и я не могу дышать. Ужасная, ужасная задача стоит перед нами.

И совершенно очевидно, что подконтрольные средства массовой информации стараются убедить всех, будто совершенное нами ужасно. Они нарочно останавливают внимание на причиненных нами страданиях, перемежая залитые кровью трупы душераздирающими интервью, взятыми у родственников пострадавших.

Репортеры задают одни и те же вопросы типа: «Как вы думаете, что за бесчеловечные звери совершили подобное с вашей дочерью?» Вне всяких сомнений, они решили представить взрыв здания ФБР как самое жестокое преступление века.

Но это и вправду беспрецедентная акция. Ни в какое сравнение с ней не идут прочие взрывы, пожары, резня, совершенные левыми в этой стране.

Правда, отношение прессы теперь совсем другое! Я еще помню серию террористических актов, предпринятых марксистами двадцать лет назад, во время Вьетнамской войны. Тогда были взорваны некоторые правительственные здания, и погибло несколько прохожих, однако пресса писала об идеалистических актах «протеста».

А банда революционно настроенных и вооруженных негров, которые называли себя «Черными пантерами»! После каждой перестрелки с полицией газетчики и телевизионщики публиковали и показывали душераздирающие интервью с родственниками убитых членов черной банды — не с вдовами полицейских. А когда негритянка, член Коммунистической партии, помогла спланировать беспорядки в зале суда и даже достала оружие, из которого был убит судья, пресса встала за нее горой и даже попыталась сделать из нее народную героиню.

Что ж, Генри ведь вчера предупредил «Washington Post» о нашем намерении свести счеты. Когда-нибудь в этой стране будет настоящая Американская пресса, но сначала придется перерезать глотки многим редакторам.

21 октября 1991 года.

После нашей с Кэтрин поездки в Мэриленд сегодня утром у меня в первый раз выдалось немного свободного времени, чтобы засесть за дневник. За последние шесть дней наша ячейка участвовала в трех акциях.

Судя по сообщениям репортеров, Организация взяла на себя ответственность за более чем 200 отдельных инцидентов в разных частях страны. Пожалуй, партизанская война разгорелась не на шутку.

В понедельник вечером Генри, Джордж и я нагрянули в «Washington Post». Всех дел там было на пару минут, и особых приготовлений не потребовалось, хотя мы все же поспорили лишние несколько минут.

Генри настаивал на акции с человеческими жертвами, но было решено сломать один из прессов. Идея Генри состояла в том, что мы трое должны пробиться в офис, где работают над новостями, и редакторские офисы на шестом этаже здания «Washington Post» и убить максимальное количество людей, используя осколочные гранаты и пулеметы. Если мы объявимся там в семь тридцать вечера, когда наступает крайний срок сдачи материалов в очередной номер, то почти все сотрудники будут в сборе.

Так как у Генри не было детально разработанного плана, Джордж счел предложение слишком рискованным и отверг его. В здании «Washington Post» работают сотни людей, и многие из-за грохота гранат и пулеметов непременно выскочат на лестницы и в коридоры. Если мы попробуем спуститься вниз на лифте, кто-нибудь, не исключено, остановит его, и мы окажемся в ловушке.

С другой стороны, комната журналистов отлично видна в большое окно, выходящее в коридор. Итак, я, не долго думая, присоединил ручную гранату к маленькой противотанковой мине. Это странное на вид изделие весило около шести фунтов, и его можно было кинуть на пятьдесят футов как утяжеленную гранату.

Мы припарковались за сто ярдов от главного входа в «Post». Как только Джордж разоружил охрану, Генри своим ружьем проделал дыру в стекле между коридором и комнатой журналистов. Тогда я вынул чеку из гранаты, соединенной с миной, и положил ее на вращающийся цилиндр ближайшего пресса, который как раз изготовлял гальваноклише для ночной работы.

Мы спрятались за тяжелыми перилами во время взрыва, а потом Генри и я торопливо бросили полдюжины гранат в комнату журналистов. На улицу мы выбежали, когда не появился еще ни один зевака, так что никто не видел наш автомобиль. Естественно, Кэтрин сотворила чудо с нашими лицами.

На другое утро «Post» появилась на улицах примерно на час позже обычного, подписчики же ее и вовсе не получили, поскольку первые тиражи не успели распечатать, однако во всем остальном «Post» справилась с неблагоприятными обстоятельствами. Нашей бомбой мы испортили только один пресс и немного испачкали все кругом дымом от своих гранат, одна из которых подожгла баррель чернил, но в остальном «Post» сохранила в неприкосновенности все для своего вранья, ставшего еще злее после нашего нападения.

Мы были очень раздосадованы. Нам стало очевидно, что мы предприняли идиотски рискованную акцию, никак не соответствующую результатам, которых можно было ожидать, если бы мы тщательно все обсудили.

Решили, что в будущем мы не предпримем ничего по собственной инициативе, если не обдумаем все до последней детали и не убедимся в оправданном риске. Нельзя наносить Системе удары всего лишь ради самих ударов, или мы станем армией комаров, пытающихся закусать до смерти слона. Каждый удар должен быть тщательно просчитан с точки зрения результата.

Идея Генри напасть на зал новостей и редакторские офисы по прошествии времени стала казаться нам куда удачней, чем вначале. Надо было всего лишь несколько дней поработать над ней, и мы смогли бы не свалять дурака с прессом, а нанести по-настоящему серьезный удар газете. Чего мы добились, так это введения охраны в «Post» и, естественно, осложнения наших будущих рейдов.

Тем не менее, утром нам удалось отчасти вознаградить себя. Предположив, что редакторы и журналисты провели ночь в своих офисах за писанием новых статей, а теперь спят у себя дома, мы решили нанести одному из них визит.

Просмотрев газету, мы остановились на авторе передовиц, который написал о нас особенно гнусную статью. Его слова были проникнуты талмудической ненавистью. Такие расисты, как мы, не заслуживают, говорил он, внимания полицейских и законопослушных граждан. Нас надо убивать, как бешеных псов. Ничего общего с его обычной заботой о черных насильниках и убийцах в тирадах против «полицейской жестокости» и «превышения служебных полномочий».

Поскольку его передовица была недвусмысленным подстрекательством к убийству, нам показалось логичным, если он свое лекарство испытает на себе.

Генри и я на автобусе доехали чуть ли не до окраины, а там взяли такси с черным шофером. К тому времени, как мы приблизились к аллее, что вела к дому редактора в Силвер-Спринг, негр уже лежал в грузовике — мертвый.

Я подождал в такси, пока Генри позвонил в дверь и сказал вышедшей на крыльцо женщине, что у него пакет из «Post» для хозяина, который должен расписаться в получении. Когда через несколько секунд заспанный редактор в халате вышел на улицу, Генри буквально разрезал его пополам двумя выстрелами из обреза, который он прятал под пиджаком.

В среду мы все четверо (Кэтрин сидела за рулем) до основания разрушили самый мощный телевизионный передатчик в Вашингтоне. Это было рискованно, и время от времени мне казалось, что нам не выбраться.

Однако непонятно, что думают о нас люди. Большинство из них, как обычно, продолжает заниматься своими делами.

И все же кое-что есть. Национальная гвардия из дюжины штатов была призвана для усиления местной полиции, и теперь мы имеем блокпосты у дверей всех правительственных зданий в Вашингтоне, у офисов самых крупных газет в ряде городов, а также у домов сотен государственных служащих.

В течение недели, полагаю, все конгрессмены, все федеральные судьи, все высокопоставленные бюрократы от заместителей и выше обзавелись телохранителями. Однако все эти мешки с песком, оружие, форма цвета хаки, которая мелькает повсюду, лишь повышает недовольство граждан — хотя, не сомневаюсь, что, скажем, в Айове ситуация менее драматичная, чем у нас в Вашингтоне.

Хуже всего то, что люди узнаю́т о нас и о наших делах только через средства массовой информации. Если мы в состоянии добиться признания и журналисты не в силах игнорировать нас или преуменьшать наше значение, они используют другую тактику и засыпают аудиторию искаженной информацией, полуправдой и откровенной ложью. Последние две недели они только и делали, что поливали нас грязью, стараясь убедить всех, будто мы — инкарнация зла, угрожающая всему доброму, благородному и достойному.

Средства массовой информации обрушились на нас со всей своей мощью; в ход пошло не только вранье в новостях, но и длинные якобы теоретические и биографические статьи в воскресных приложениях с неведомо откуда взявшимися фотографиями собраний и акций членов Организации, а также дискуссии «экспертов» по телевизору — ничего не упустили! Некоторые из придуманных о нас историй просто-напросто смешны, но, боюсь, американская публика в целом достаточно легковерна.

То, что происходит теперь, напоминает газетную кампанию против Гитлера и немцев в сороковых годах: когда Гитлер впадал в ярость, он грыз ковер, немцы лелеяли дурацкие планы напасть на Америку, содранная с живых ребятишек кожа шла на производство абажуров, а из самих ребятишек варили мыло, похищенных девушек отправляли на нацистские «племенные фермы». Евреи убеждали американцев, что все это правда, и в результате разразилась Вторая мировая война с миллионами лучших представителей нашей расы, уничтоженными нами, когда вся Восточная и Центральная Европа превратились в огромный коммунистический концентрационный лагерь.

Похоже, теперь Система вновь погружает народ в военную истерию, демонстрируя нас в качестве куда большей опасности, чем мы собой представляем. Мы — новые немцы, и страна взвинчивается психологически, чтобы пресмыкаться перед нами.

Таким образом, Система помогает нам куда активнее, чем мы ожидали, в пробуждении интереса к нашей борьбе. Меня лично беспокоит сильное подозрение, будто верхние эшелоны Системы на самом деле не боятся нашей угрозы и цинично используют нас как оправдание собственных программ, например, программы внутренней паспортизации.

Нашей ячейке было поручено — сразу после взрыва здания ФБР — сосредоточиться на открытой борьбе против средств массовой информации, тогда как другим ячейкам определили другие виды оружия Системы в качестве целей. Однако очевидно, что одна открытая борьба не приведет нас к победе; их слишком много, а нас слишком мало. Мы должны убедить большинство американского народа, что наши действия необходимы и правильны.

Это пропагандистская задача, а нам до сих пор ничего подобного не удавалось. В первую очередь за пропаганду в Вашингтоне отвечают Ячейки 2 и 6, и я знаю, что товарищи из Ячейки 6 разбросали на улицах не меньше шести тонн листовок; Генри поднял одну вчера с тротуара. Но боюсь, одни листовки не могут соперничать с масс-медиа Системы.

На среду был назначен наш самый захватывающий пропагандистский трюк, но он закончился трагически. В тот же день наша ячейка взорвала телестанцию, три товарища из Ячейки 6 захватили радиостанцию и стали призывать население присоединяться к борьбе Организации против Системы.

Они заранее записали свое послание на пленку и повесили магнитофон на двери, позаботившись запереть служащих в шкафу с оборудованием. Запустив пленку, они намеревались выскочить на улицу, рассчитывая, что полицейские этого не заметят и пустят внутрь слезоточивый газ — таким образом, дав им около получаса крутить пленку.

Однако полицейские приехали раньше, чем их ожидали, и сразу же пошли брать штурмом станцию, отчего наши товарищи попали в ловушку. Двоих забили до смерти в последовавшей драке, да и третий скорее всего не выживет. Послание Организации звучало меньше десяти минут.

Такими были наши первые неприятности, однако Ячейке 6 пришлось убираться со своего места. Те, кто выжил, две женщины и один мужчина, ненадолго перебрались к нам. При условии, что если один из их товарищей оказался в руках полицейских, им, естественно, придется как можно быстрее покинуть свое убежище.

Итак, мы потеряли один из двух печатных станков, принадлежавших Организации нашего региона, хотя у нас была возможность забрать оборудование полегче и всякие печатные материалы. И еще мы забрали пикап, который пригодится, если они останутся с нами.

4 ноября 1991 года.

Сегодня вечером опять суп с хлебом, да и этого маловато. Деньги почти все вышли, а от ВПШ опять ничего. Если через пару дней ничего не изменится, нам опять придется идти на вооруженный грабеж — неприятная перспектива.

У Ячейки 2 как будто не прекращается нелимитированное снабжение едой, и мы были бы сейчас в гораздо худшем положении, если бы месяц назад они не снабдили нас большим количеством консервов — тем более что мы должны продержаться на них семь месяцев. Слишком опасно ехать в Мэрилэнд за нашими запасами. Исключительно велик риск напасть на блокпост.

После начала нашей террористической кампании это самое заметное новшество, и обычных людей должно сильно раздражать. Поездки на частных машинах стали — по крайней мере, в Вашингтоне — настоящим кошмаром из-за постоянных длинных пробок, связанных с проверкой документов. В последние несколько дней полиция резко активизировала этот вид своей деятельности, и, похоже, это теперь если не навсегда, то на необозримое будущее.

Однако полицейские как будто не останавливают пешеходов, велосипедистов, не останавливают и автобусы. Что ж, все не так плохо, хотя, конечно же, будет менее удобно.

Черт, опять неполадки со светом. Сегодня уже второй раз приходится зажигать свечи. До нынешнего года хуже всего было летом, а сейчас ноябрь, и у нас до сих пор временное — на пятнадцать процентов пониженное — напряжение в электросети, объявленное в июле. Но даже это постоянное безобразие не спасает нас от учащающихся отключений.

Ясно, что кто-то наживается на этом. Когда на прошлой неделе Кэтрин повезло купить свечи в бакалейном магазине, ей пришлось заплатить за каждую по $1,50. Цена на керосин стала заоблачной, но его все равно нет в продаже. Когда у меня появится свободная минутка, я посмотрю, что можно сделать.

Всю последнюю неделю мы продолжали досаждать Системе, но ограничивались одним человеком и малым риском. Например, в Вашингтоне примерно сорок гранат повредили федеральные здания и собственность прессы, и наша ячейка ответственна за одиннадцать покушений.

Поскольку ни в одно федеральное учреждение, кроме почты, невозможно было пройти без полного досмотра, нам пришлось призадуматься. Один раз Генри просто-напросто вытащил чеку из осколочной гранаты, а потом толкнул ее между двумя картонными коробками на стоянку грузовых машин перед «Washington Post», закрепив ее так, чтобы она не взорвалась между коробок. Ждать он не стал, а чуть позднее в новостях сообщили, что взрыв произошел внутри здания «Post», один служащий убит, трое ранены.

Гораздо чаще мы использовали переделанные ружья и стреляли из них гранатами. Максимальная дальность — 150 ярдов, однако гранаты всегда взрываются ближе, если не модифицировать взрыватель. Все, что нужно для их эффективного использования — это укрытие примерно в ста ярдах от цели.

Мы стреляли с заднего сидения ехавшего автомобиля, из окна туалета в соседнем доме и — ночью — из-за кустов в маленьком парке, который находился через дорогу от нужного нам здания. Если повезет, можно разбить окно и устроить взрыв в офисе или коридоре. Но даже если промахнешься и граната ударит в стену, взрыв все равно будет, значит повылетают стекла и шрапнель свое дело сделает.

Если заниматься этим долго, то не исключено, что Федеральное правительство закроет все окна в учреждениях ставнями, и это, естественно, повысит недовольство федеральных служащих. Но понятно, что рассчитывать на какой-то долгий срок не приходится. Вчера мы потеряли одного из наших лучших активистов — Роджера Грина из Ячейки 8 — и потеряем еще многих со временем. Система неизбежно выиграет позиционную войну, поскольку на ее стороне численное преимущество.

Много раз мы обсуждали между собой эту проблему и каждый раз приходили к одному и тому же: революционный дух совершенно отсутствует в Америке вне Организации и все наши действия оказались не в силах это изменить. Естественно, многие люди недолюбливают Систему: факт, что ворчать за последние шесть-семь лет они стали больше, так как условия жизни ухудшаются, — тем не менее, они все еще живут вполне комфортабельно, и им даже в голову не приходит бунтовать.

А, кроме этого, самое ужасное то, что Система сама формирует наш образ, подаваемый общественности. От наших «легалов» мы постоянно получаем информацию о том, что о нас думают люди, и многие искренне поддерживают представителей Системы, которые называют нас «гангстерами» и «убийцами». Не завоевав сочувствия у народа, мы не сможем находить новобранцев и восполнять свои потери. А так как Система контролирует все до одного каналы связи, трудно представить, как это сочувствие завоевывать. Ни листовки, ни случайные, на пару минут, выходы в эфир не могут всерьез противостоять безостановочному промыванию мозгов Системой, чтобы держать людей в повиновении.

Опять зажегся свет — когда я уже собрался спать. Иногда мне кажется, что слабости Системы сами приведут ее к быстрому падению без нашей помощи. Остановки в системах, которые должны работать беспрерывно, всего лишь одна трещинка в ряду тысяч других, которыми мы отчаянно стараемся обрушить рассыпающегося колосса.

9 ноября 1991 года.

Ну и денек! Сегодня в два часа дня на внеочередной сессии Конгресса должен был выступить Президент с просьбой принять закон, который даст возможность правительству уничтожить «расизм» и более эффективно противостоять терроризму.

В первую очередь он собирался просить Конгресс, если верить прессе, о долгожданном внутреннем паспортном законе. Несмотря на то, что мы месяц назад уничтожили компьютер с базой данных, правительство настаивало на принятии закона.

Капитолий был окружен от 3000 до 5000 секретных агентов и вооруженных солдат в форме. Повсюду стояли джипы с прикрытыми пулеметами. Было даже два танка и несколько ракетных пусковых установок.

И пресса, и конгрессмены проходили через три баррикады с колючей проволокой, и каждый раз их тщательно досматривали, по-видимому, искали оружие.

Над головами кружили вертолеты. Никакие партизаны, даже если бы хотели кого-то убить или что-то взорвать, не смогли бы прорваться сквозь кордоны, будь они даже смертниками.

На самом деле правительство перемудрило с охраной, чтобы внушить населению сверхсрочность мер, предлагаемых президентом. Шоу с войсками и танками возле Капитолия, несомненно, запало в души телезрителей, которые решили, что положение в стране требует решительных мер со стороны правительства.

И в то самое мгновение, когда телеоператоры уже собрались показать людям не улицы, заполненные толпами, а кафедру спикера, где должен был стоять Президент и произносить речь, примерно в двухстах ярдах к северо-западу взорвалась минометная мина — хотя никто не понял, что это было. Телевизионщики услыхали взрыв, но не увидели ничего, кроме облака серого дыма, летящего над Капитолием.

Еще несколько секунд прошли во всеобщем смятении. Солдаты с противогазовыми масками бежали в одном направлении. Секретные агенты с мрачными лицами и пистолетами в руках бежали в другую сторону. Телекомментаторы, едва переводя дух, сообщали, что кто-то взорвал бомбу на одной из автомобильных стоянок, принадлежащих Капитолию.

Меньше минуты он лепетал нечто несусветное о том, кто это сделал, как им удалось протащить бомбу, несмотря на силы безопасности, сколько людей пострадало от взрыва и т. д. Потом начался второй раунд.

Опять удар и пламя, но теперь уже в пятидесяти ярдах от телевизионной камеры. Удар был направлен прямиком на пулеметный расчет, хоронившийся за мешками с песком на восточной стоянке.

— Это наш миномет! — крикнул я.

Все наблюдавшие это, у кого был минимальный военный опыт, поняли, что оба выстрела произведены из миномета.

Минометы — великолепное небольшое орудие, особенно для партизанской войны. Они почти не издают шума, когда выпускают свои смертельные заряды, которые падают почти вертикально на свои цели. Из них можно стрелять, будучи в непроницаемом укрытии, и те, в кого они направлены, никогда не скажут, откуда летят снаряды.

В тот раз я сразу же догадался, что наши люди засели в небольшой роще на западном берегу Потомака, примерно в двух милях от Капитолия. Некоторое время назад мы с Генри делали замеры как раз с этой целью и выяснили, что все федеральные учреждения Вашингтона находятся в радиусе действия 81-миллиметрового миномета.

Через сорок пять минут третий снаряд ударил в крышу южного крыла Капитолия и взорвался внутри здания. Теперь-то и началось самое главное. Снаряды стали падать, как дождь, с интервалами от четырех до пяти секунд. Практически все, включая телевизионщиков, бросились в укрытия, и только один неустрашимый оператор остался на своем посту.

Повсюду мы видели восхитительные цветы пламени, куски алого металла, пляшущие по асфальту, вылетающие из домов, падающие на мгновенно загорающиеся автомобили, скачущие внутри и снаружи Капитолия, наносящие смертельный урон рядам защитников тирании и предательства.

Все закончилось минуты за три, но это было самое прекрасное шоу, какое мне только довелось смотреть. Наверно, оно произвело неизгладимое впечатление на всех, кто видел его по телевизору!

Но это была не единственная радость в тот день, потому что то же самое случилось в Калифорнии и Нью-Йорке. Городской совет Лос-Анджелеса был созван, чтобы выслушать обращение Президента, прежде чем проголосовать за их собственные «антирасистские» законы. Примерно в то время, когда фейерверк начался у нас, четверо из наших товарищей, воспользовавшись фальшивыми полицейскими удостоверениями, вошли в зал и стали бросать гранаты. Восемь членов городского совета были убиты, а нашим людям удалось скрыться.

Часом раньше, в Нью-Йорке, Организация использовала базуку, чтобы расстрелять самолет с грузом отправляющихся в отпуск сановников, в основном евреев, который взял курс на Тель-Авив. Все погибли.[8]

Короче говоря, это был насыщенный день для Организации! Мне лично эта демонстрация способности Организации предпринимать одновременные выступления против Системы придала уверенности, и я не сомневаюсь, что то же самое произошло со всеми нашими товарищами.

Несмотря на грохот, дым, разрушения, причиненные нападением на Капитолий, погиб всего шестьдесят один человек, как мы узнали из дальнейших сообщений. Среди них были два конгрессмена, один правительственный чиновник, четыре-пять служащих Конгресса. Однако истинное значение всех наших сегодняшних выступлений — психологическое.

Могу сказать, что наши нападения на Систему уже не вызывают отрицательной реакции. Но важнее то, что мы даем уроки политикам и чиновникам-бюрократам. Сегодня они узнали, что никто из них не отмечен неприкосновенностью. Они могут прятаться в городе за колючей проволокой и танками или у себя в поместьях — за высокими стенами и охранными системами, но мы все равно отыщем их и убьем. Никакие вооруженные телохранители, никакие бронированные лимузины не в силах гарантировать их безопасность в Америке. Этот урок им никогда не забыть.

Теперь они все в ярости на нас и торжественно обещают народу уничтожить нас, однако когда они немного подумают, кое-кто из них будет готов позаботиться о «страховом полисе». Слабость Системы главным образом заключена в полном моральном разложении. Они могут убивать и уничтожать нас, но ни один из лидеров нации не действует из каких-либо побуждений, нежели собственных интересов. Все они готовы предать Систему, едва это станет им выгодно.

Нам нельзя дать им знать, что все они пойдут на гильотину. Пусть думают, что они смогут договориться с нами и спасти свою шкуру, когда падет Система. Только евреи не тешат себя иллюзиями.

Что до народа, то пока еще рано делать выводы относительно спектра его реакций на события сегодняшнего дня. Большинство, конечно же, поверит, во что ему будет сказано поверить. На самом деле люди хотят, чтобы их оставили в покое с их пивом и телевизором. Они заимствуют свои мысли из журналов, кино и телевизионных «ток-шоу», с помощью которых Система подвергает их массированным атакам.[9]

Тем не менее, нам надо тщательно контролировать, что́ люди чувствуют по отношению к Системе и к нам. Хотя большинство будет поддерживать Систему, пока не опустеют их холодильники, все же новые члены Организации, которые встанут в наши ряды вместо погибших, могут прийти к нам только из нашего народа.

Сейчас у нас не получается с агитацией, и для всех это забота номер один. Говорят, что в Вашингтоне за последние два месяца к нам не присоединился ни один человек. А за это время мы потеряли примерно 15 % наших людей. Надеюсь, в других местах дела обстоят не так плохо.

Из всех сегментов населения, из которых мы рассчитывали набрать новых членов, «консерваторы» и приверженцы «правого крыла» оказались самыми твердолобыми. В мире нет более продажных тварей — и худших трусов тоже. Их трусость сравнима только с их глупостью.

В среде консерваторов сейчас ходит слух, будто на самом деле Организация состоит на довольствии у Системы. Мы якобы нанятые Системой провокаторы, в чью задачу входит прибавить хаоса в жизнь страны, чтобы оправдать репрессивные контрреволюционные и антирасистские меры, предпринимаемые Системой. Если мы перестанем раскачивать лодку, все само собой уладится. Верят они в это или нет, но не найти лучше предлога, чтобы не вступать в Организацию.

С другой стороны, теперь, когда мы стали радикалами, либералы с коленным рефлексом напрочь забыли о своем «модном радикальном» энтузиазме, которым гордились всего несколько лет назад. Свои идеологические лекарства они черпают из «глянцевых» журналов и у популярных обозревателей, и их «инь» в данный момент полностью просистемный. Несмотря на претензии казаться изощренными и утонченными, либералы безмозглы и ими так же легко манипулировать, как консерваторами.

Христиане — разные по своей сути. Некоторые из них самые преданные и смелые члены Организации. В их ненависти к Системе — помимо общих причин — осознание роли Системы в подрыве авторитета и искажении Христианства.

Однако все, кто все еще не может оторваться от главных церквей, настроены против нас. В наше время трудно переоценить еврейское влияние на Христианские церкви и коррупцию священников. По воскресеньям с церковных амвонов рукоположенные в сан проститутки внушают своей пастве то, что необходимо Системе, и собирают свои тридцать сребреников в виде правительственных «учебных» грантов, пенсии «братии», платы за, например, лекции, а также хорошей прессы.

Защитники гражданских прав тоже были расколоты. Примерно половина их поддерживала Систему, а половина была против. И все были против нас. Те, которые выступали против Системы, видели в ней большую опасность, чем в Организации. Чем больше людей выразят доверие нам, тем рьянее защитники гражданских прав будут поддерживать Систему. Не похоже, чтобы нам удалось привлечь этих людей на свою сторону.

Да, мало надежды проникнуть в эти идеологические сегменты. Если и привлекать новых членов, то надо работать с теми, кто еще не сделал свой выбор.

Промывание мозгов, которым занимается Система, коснулось не всех. Еще остаются миллионы и миллионы нормальных людей, которые не верят официальной пропаганде и не позволяют низвести себя на животный уровень, когда люди существуют только ради удовлетворения своих потребностей. Что надо сделать, чтобы они присоединились к нам?

В наши дни жизнь становится все уродливее, все более и более еврейской. Однако она все еще вполне комфортная, а комфорт — великий совратитель, это он в первую очередь плодит трусов. Похоже, что на сегодняшний день все настоящие американские революционеры уже в наших сетях. Теперь надо учиться, как создавать других революционеров, и чем быстрее, тем лучше.

16 ноября 1991 года.

Ответная реакция Системы на нашу акцию, предпринятую на прошлой неделе, обретает форму. Во-первых, стало труднее передвигаться по городу. Полицейские и солдаты патрулируют улицы и останавливают пешеходов и автомобилистов. По радио каждый час предостерегают вашингтонцев, что они могут быть арестованы, если не предъявят документы, идентифицирующие их личность.

Организация успела снабдить некоторых из нас фальшивыми водительскими правами и другими фальшивыми удостоверениями, но нужно время, чтобы всех в Вашингтоне снабдить ими. Вчера Кэрол чуть было не попалась. Она пошла в супермаркет за продуктами для нас на неделю, а тут полицейский патруль, да еще когда она стояла в очереди в кассу. Возле всех выходов началась проверка документов.

Кэрол уже подходила к одной из дверей, как неподалеку началась заварушка. Полицейские допрашивали мужчину, у которого, по-видимому, не было с собой документов, и тот полез в драку. Когда копы попытались надеть на него наручники, он ударил одного из них и бросился бежать.

Не сделал он и нескольких шагов, как его схватили полицейские, стоявшие у других выходов. И Кэрол с продуктами вышла через временно не охраняемую дверь.

Патрулирование мешало полицейским в их основной работе, а негры и другие криминальные элементы этим воспользовались. Некоторые армейские части тоже участвуют в патрулировании и других полицейских операциях, однако их главное дело — охрана правительственных зданий и прессы.

Самое интересное то, что Советы Гуманитарных Связей тоже участвовали в полицейской акции, они «делегировали» в патрули довольно много негров из состоятельных семей, как поступили прежде во время Ружейных Рейдов. В нашем Округе и в Александрии некоторые из этих делегированных негров уже расхаживают с важным видом по улицам и останавливают белых граждан.

Ходят слухи, что они требуют взятки от остановленных ими людей и угрожают арестом, если те не заплатят. Еще они уволокли несколько белых женщин в свои «штаб-квартиры» на «допрос». Там этих женщин раздевали, насиловали всей командой и избивали — во имя законности!

Пресса, естественно, не обмолвилась об этом ни словечком, но людям рты не закроешь. Народ боится и злится, но не знает, что делать. Не имея оружия, что можно сделать? Люди отданы на милость Системе.

Трудно понять, зачем Системе понадобилось вновь задействовать негров, ведь два года назад из-за них было много шума. Мы обсуждали это в ячейке, и наши мнения разделились. Все, кроме меня, считают, что события прошлого понедельника испугали Систему и она опять переиграла.

Возможно, они правы, но я думаю иначе. У Системы было два месяца, чтобы привыкнуть к идее партизанской войны. Прошло пять недель с тех пор, как мы в первый раз всерьез побили ее, взорвав штаб-квартиру ФБР.

Представителям Системы известно, что подпольщиков у нас по всей стране не больше двух тысяч — и им также известно, что нас становится все меньше. Думаю, они натравили черных на белых в качестве превентивной меры. Испугав белое население, они затруднят нам привлечение новых членов в Организацию и таким образом ускорят наше исчезновение.

Билл считает, что, наоборот, отношение белых к возобновившейся деятельности Советов Гуманитарных Связей и их «банд» облегчит нам привлечение новичков. В определенной степени так и было в 1989 году, однако за последние два года белые американцы настолько привыкли ко все более откровенной тирании Системы, что я уверен, последняя акция послужит скорее устрашению, нежели пробуждению людей. Поживем — увидим.

Тем временем у меня скопилась гора работы. Вашингтонский Полевой Штаб потребовал, чтобы я обеспечил их тридцатью новыми передатчиками и сотней новых приемников до конца года. Не знаю, как мне это удастся, но пора браться за дело.

28 ноября 1991 года.

Сегодня вечером случилась неприятность, которая для всех нас могла иметь трагические последствия. Раскатывавшие на машине молодые наркоманы попытались ворваться в наш дом, очевидно считая, что в нем никто не живет, и нам пришлось избавляться и от них, и от их автомобиля. Такое случилось с нами в первый раз, однако запущенный с виду дом может грозить нам такими же набегами в будущем.

Мы все собрались наверху за ужином, когда во двор въехала машина и подняла тревогу. Мы с Биллом спустились в темный гараж и в глазок смотрели, кто к нам пожаловал.

Когда погасли фары, один из ребят выскочил из машины и подбежал к нашей двери. Он стал отдирать доски, прибитые поверх глазка. Вскоре к нему присоединился другой парень. В темноте нам не удалось рассмотреть их лица, но мы слышали, как они переговаривались между собой. Несомненно, это были негры, и им во что бы то ни стало требовалось войти в дом.

Билл попытался отговорить их. Он отлично имитировал речь гетто и крикнул, не открывая двери: «Эй, парень, тут занято. Вали отсюда, пока цел».

Не ожидавшие ничего подобного, негры отскочили от двери. Они пошептались, и после этого к ним присоединились еще два парня. Потом последовал диалог Билла и одного из негров. Звучал он примерно так:

— Приятель, мы не знали, что тут живут. Нам нужно где-то шарахнуться.

— Теперь знаете, так что катитесь подальше.

— Чего ты такой злой, брат? Впусти нас. Мы поделимся с тобой дурью, и с нами девочки. Ты тут один?

— Не один. И не нужна мне ваша дурь. Лучше езжайте своей дорогой.[12]

Однако Биллу не повезло, и нарушители нашего покоя никуда не уехали. Теперь уже второй негр принялся ритмично стучать в гаражную дверь, произнося нараспев: «Открой нам, брат, открой нам, брат». Кто-то в автомобиле включил радио, и нас оглушила негритянская музыка.

Поскольку меньше всего нам требовалось внимание полиции или служащих автомобильной компании по соседству, мы с Билли быстренько выработали план действий. Дав обеим женщинам в руки по ружью и поставив их за ящики, скопившиеся по одну сторону гаража, я взял пистолет, выскользнул в заднюю дверь и стал медленно огибать здание, чтобы зайти нападавшим в тыл. Тут Билл сказал: «Ладно, ладно. Я открываю, приятель. Заводи свою тачку».

Билл начал поднимать гаражную дверь, и один из негров вернулся к машине, чтобы завести мотор. Билл стоял, низко опустив голову, чтобы, когда он попадет под свет фар, его белая кожа никого не спугнула. Автомобиль въехал в гараж, и Билл стал опускать дверь. Однако автомобиль въехал недостаточно глубоко, и дверь не закрывалась, но водитель проигнорировал просьбу продвинуться немного вперед.

Вот тут-то один из негров, который не был в машине, разглядел, что Билл не черный, и поднял тревогу. «Это не брат», — заорал он.

Билл включил весь свет, и девочки, которых до тех пор не было ни видно, ни слышно, повыскакивали из машины, когда я скользнул внутрь под частично закрытой дверью.

— Всем выйти из машины и лечь на пол, — приказал Билл, распахивая дверцу со стороны водителя. — Выходи, ниггер, шевелись!

Рассмотрев направленные на них четыре ствола, наши пленники задвигались, но не без громких протестов. Двое из них не были неграми. Когда все шестеро растянулись лицом вниз на бетонном полу, мы увидели трех черных мужчин, одну черную женщину — и двух белых проституток. Я с отвращением покачал головой при виде белых девиц, которым наверняка только что исполнилось восемнадцать лет.

Мне не понадобилось много времени, чтобы принять решение. Мы не могли позволить себе стрелять, поэтому я достал тяжелый лом, а Билл взял лопату. Мы начали с противоположных сторон, пока наши девушки держали их под прицелом. Работали мы быстро, но аккуратно, и каждому хватало по одному удару в голову.

Так было, пока мы не подошли к последним двум. Лопата соскользнула с головы черного парня и ударила лежавшую рядом с ним белую девушку, при этом рассекла ей плечо, но не сильно. Прежде чем я успел пустить в ход лом, чтобы прикончить ее, сучка вскочила на ноги, словно ее подбросило.

Когда я входил в гараж, то опустил дверь, насколько сумел, однако остался зазор в шесть дюймов, мерзавка протиснулась в него и помчалась на улицу — а я следом, отстав на пятнадцать ярдов.

Я похолодел от ужаса, когда увидел свет в виде арки над тротуаром прямо перед девчонкой. Большой грузовик сворачивал на улицу, выезжая с соседней парковки. Если ей удастся добежать до улицы, она попадет в свет фар и водителю будет трудно ее не заметить.

Больше не сомневаясь, я поднял пистолет и выстрелил, положив беглянку возле самого забора, заросшего сорняками и отделяющего нашу парковку от соседней. Выстрел оказался на редкость удачным, и не только потому, что достиг цели, но еще и потому, что грохот двигателя на приближающемся грузовике заглушил его. Покрывшись холодным потом, я согнулся в три погибели и так прождал, пока грузовик не исчез вдали.

Мы с Биллом положили шесть трупов в автомобиль негров, и Билл уехал, за ним следом уехала Кэрол на нашей машине. Билл припарковал машину с жутким грузом возле ресторана для негров в Александрии. Пусть полиция разбирается!

Работа с новым оборудованием для связников пошла отлично. Девушки собрали так много блоков еще до ужина — до неприятного события — что я не смог проверить все, хотя это входит в мои обязанности. Будь у меня осциллограф и еще кое-какие инструменты, я бы сделал больше.

4 декабря 1991 года.

Сегодня я ездил в Джорджтаун, чтобы поговорить с Эльзой, маленькой рыжей «бродяжкой», с которой познакомился пару недель назад. Причиной моего визита стало желание получше оценить потенциальные возможности друзей Эльзы как борцов против Системы.

На самом деле некоторые из подобных людей — или, скажем, люди в похожих обстоятельствах — уже вовлечены в свою собственную войну с Системой. В прошлом месяце случилось поразительное множество выступлений, в которых Организация не принимала участия. Взрывы, поджоги, похищения людей, жестокие публичные выступления, саботажи, угрозы смерти в адрес известных людей, даже два широко разрекламированных убийства. Ответственность за разные инциденты приняло на себя такое множество групп — анархисты, противники налогов, «либеральные фронты» всяких видов, полдюжины нетрадиционных религиозных культов, что запомнить их всех было невозможно. Похоже, остаться в стороне не пожелал никто.

Хотя большинство этих людей настоящие беспомощные любители, расистскому ФБР пришлось очень постараться, чтобы навести хоть какой-то порядок, тем более обнаружить их. Общая атмосфера революционного антиправительственного насилия, за которое ответственна Организация, предпринявшая некоторые действия, очевидно, виновата в появлении на свет многих из любительских групп.

Самое интересное из всего этого — подтверждение не абсолютной власти Системы над умами американских граждан. Большинству, естественно, все еще нравится мысленно маршировать следом за верховными жрецами телерелигии, однако растущее меньшинство сбивается с шага и начинает воспринимать Систему как врага. К несчастью, в основании их ненависти ложные ценности, и почти невозможно скоординировать их действия.

В самом деле, в подавляющем большинстве случаев нет никакого разумного обоснования бунтарской деятельности. Это, так сказать, громадная отдушина для разочарованных людей в форме вандализма, а не политического терроризма. Людям хочется что-то сломать, кого-то покалечить, тем более если они считают свою жертву виноватой в бесчеловечности мира, в котором они вынуждены жить. Тот вандализм в большом масштабе, который мы наблюдаем сейчас, политическая полиция не сможет долго покрывать. А за ним стоят нищие.

Помимо политических вандалов и сумасшедших, еще два сегмента населения сыграли важную роль в недавних событиях: черные сепаратисты и организованные преступники. Еще несколько недель назад никто не сомневался, что Система наконец-то откупилась от последних черных националистов семидесятых годов. В действительности же они просто-напросто лежали на дне и занимались своими делами, а теперь осознали возможность получить свой кусок. В основном они громили офисы «простых парней» и стреляли друг друга, но на прошлой неделе они неплохо организовали выступление в Новом Орлеане, во время которого было побито много окон и взято много добычи. Силенок у них пока маловато!

Мафия, то есть два или три профсоюза, которыми они владеют, и парочка других преступных группировок получают большой доход на беспорядках и всеобщих страхах, постепенно активизируя свою вымогательскую деятельность. Когда они говорят бизнесмену или коммерсанту, что взорвут его предприятие, если он не заплатит якобы за «защиту», им верят больше, чем несколько месяцев назад. И похищение людей стало выгодным бизнесом. Копы слишком заняты теми, кто по-настоящему страшит Систему (то есть нами), чтобы думать об убийцах, а тем только того и надо.

Если хладнокровно обдумать происходящее, мы должны быть благодарны даже за это увеличение преступлений, поскольку оно помогает разрушать доверие к Системе. Однако обязательно наступит день, когда мы возьмем всех этих мерзавцев, которых «купленные» Системой судьи так долго балуют, и без лишних разговоров поставим их к стенке — вместе с судьями.

Я нашел дом, адрес которого Эльза дала мне, и постучал в дверь — это был подвал когда-то элегантного здания — и когда назвал Эльзу, заметно беременная молодая женщина с малышом на руках пригласила меня войти. Постепенно привыкнув к полумраку, я увидел, что весь подвал приспособлен под коммунальное жилье. Привязанные к проходившим под низким потолком трубам одеяла и простыни служили перегородками между полудюжиной «углов», так сказать, частными спальнями. Помимо этого несколько матрасов лежали в неразделенной части подвала. Еще я обратил внимание на карточный столик рядом с раковиной, в которой две молодые женщины мыли посуду, больше никакой мебели не было, даже стула.

Древняя печь, в которой огонь поддерживается деревяшками, стояла возле стены и была единственным источником тепла. Как я узнал позднее, из всех благ цивилизации у маленькой коммуны был только водопровод, а чтобы поддерживать огонь в печи, приходилось обшаривать окрестности или отправлять бригады наверх за дверьми, перилами, оконными рамами, даже паркетинами. Другая коммуна, более многочисленная, занимала верхнюю часть здания за забаррикадированной железной дверью на верхнем пролете подвальной лестницы, но так как там частенько случаются вечеринки с большим количеством наркотиков, то потом у обитателей верхних этажей нет сил противостоять набегам за топливом.

Жители подвала отвергают крепкие наркотики и считают себя выше своих соседей. Тем не менее, они предпочитают подвал, потому что его легче обогреть и еще легче защитить, чем верхние этажи, ведь окошки внизу, хоть и под самым потолком, но крошечные и грязные, слишком крошечные для любого враждебного вторжения. Кстати, летом в подвале прохладнее.

Когда я пришел, семь-восемь человек лежали на матрасах и следили за какой-то идиотской «игровой» программой по телевизору на батарейках, куря сигареты с марихуаной. В подвале стоял, по-видимому, неизбывный запах несвежего пива и марихуаны. (Они не считают марихуану наркотиком.) Два мальчика лет четырех, оба совершенно голые, катались по полу и дрались возле печки. Удобно устроившаяся на теплой трубе под потолком, серая кошка с любопытством смотрела на меня.

Те, кто лежал на матрасах, на мгновение оторвавшись от телевизора, больше не обращали на меня внимания. Среди них не было Эльзы. Но когда впустившая меня девушка позвала ее по имени, одеяло в одном из углов неожиданно было отдернуто, и моему взгляду тотчас явились голова Эльзы и ее голые плечи. Узнав меня, она взвизгнула от радости, нырнула обратно за одеяло и мгновение спустя вышла в «бабушкином» платье. Меня слегка встревожил взгляд человека, который лежал в полутьме на матрасе, когда Эльза вышла ко мне из-за одеяла. Неужели ревность?

Не долго думая, Эльза от чистого сердца обняла меня и предложила горячий кофе, который налила из мятой посудины на печке. Я с благодарностью принял кружку, потому что замерз, пока шел от остановки автобуса. Мы уселись на незанятый матрас возле печи. Кричащий телевизор, хныкающий младенец и два воюющих парнишки позволили нам разговаривать, не боясь подслушивания.

О чем только мы не переговорили, ведь мне не хотелось сразу ставить ее в известность об истинной цели моего визита. Она рассказывала о себе и о людях, с которыми жила под одной крышей. Кое-что меня огорчило, а кое-что всерьез шокировало.

Огорчила меня история жизни самой Эльзы. Она была единственной дочерью людей, принадлежавших к верхушке среднего класса. Ее отец пишет речи (может быть, писал, так как она уже больше года не видела родителей) для одного из самых могущественных сенаторов в Вашингтоне. Мать — адвокат в организации левого толка и в основном занимается тем, что покупает дома в пригороде, заселенном белыми, для состоятельных негров.

До пятнадцати лет Эльза чувствовала себя очень счастливой. Тогда она жила в Коннектикуте и посещала привилегированную частную школу для девочек. (Такие школы — только для девочек или только для мальчиков — теперь, естественно, считаются незаконными.) Лето она проводила с родителями в их доме на морском берегу. У Эльзы светилось лицо, когда она рассказывала о лесах и тропинках вокруг их летнего дома и долгих прогулках, которые она совершала в одиночестве. У нее была небольшая парусная шлюпка, и она часто уплывала на крошечный островок, устраивая для себя пикники и много счастливых часов нежась в полудреме на солнце.

Потом семья переехала в Вашингтон, и мать настояла на том, чтобы они сняли квартиру в негритянском районе рядом с Капитолийским холмом, не желая ехать в белый пригород. В новой школе оказалось всего четыре белых ученика вместе с Эльзой.

Девочка рано развилась физически. Из-за своей естественной доброжелательности и открытого прямолинейного нрава в сочетании с поразительным внешним очарованием она в свои пятнадцать лет была уже необыкновенно привлекательна для мужчин. В результате черные мужчины, которые изводили в школе белых девочек, не давали покоя и Эльзе. Вдобавок черные девочки, видя это, возненавидели Эльзу с особой силой и мучали ее, как только могли.

Эльза не смела появиться в комнате отдыха и даже не позволяла себе ни на мгновение выпасть из поля зрения учителя, пока она была в школе. Но вскоре выяснилось, что нет смысла ждать защиты от учителя, когда черный заместитель директора школы прижал девочку к стене в своем кабинете и попытался запустить руку ей под юбку.

Каждый день Эльза возвращалась из школы в слезах и просила родителей перевести ее в другую школу. В ответ мать кричала на нее, била по лицу и называла «расисткой». Если черные парни докучают ей, виновата она, а не они. И с черными девочками она должна подружиться.

Отец тоже не пришел ей на помощь, даже когда она рассказала ему о приставаниях заместителя директора. Естественно, его это возмутило, но он ничего не хотел знать. Его либерализм был более пассивным, чем у матери Эльзы, и он был настолько запуган своей «либеральной» женой, что не входил ни в какие дела, связанные с вопросами расы. Даже когда три юных черных мерзавца остановили его на пороге его дома, отняли бумажник и часы, сбили с ног и нарочно раздавили его очки, мать Эльзы не разрешила вызвать полицейских и сообщить об ограблении. Даже мысль о том, чтобы заполнить полицейский бланк против негра, казалась ей «фашистской».

Эльза держалась три месяца, а потом сбежала из дома. Ее приняла небольшая коммуна, с которой она оставалась и поныне, а так как от природы у нее был веселый нрав, то она научилась быть относительно счастливой в своем новом положении.

Потом, примерно месяц назад, начались неприятности, приведшие к нашему с ней знакомству. В их коммуне появилась новая девушка, Мэри-Джейн, и между ней и Эльзой не складывались отношения. Парень, с которым Эльза в то время делила матрас, был знаком с Мэри-Джейн прежде, до того как оба пришли в коммуну, и Мэри-Джейн смотрела на Эльзу как на незаконную захватчицу. Эльзу в свою очередь возмущали попытки Мэри-Джейн отнять у нее парня. В конце концов они подрались — с криком, царапаньем, вырыванием волос, и Мэри-Джейн, будучи сильнее, победила.

Два дня Эльза бродила по улицам (тогда-то я и встретил ее), а потом она вернулась в подвал. Тем временем Мэри-Джейн не поладила с еще одной девушкой, и Эльза, воспользовавшись этим, заявила в ультимативной форме: или я, или она. Мэри-Джейн в ответ стала угрожать ей ножом.

— И что же было дальше? — спросил я.

— Мы продали ее, — как ни в чем не бывало, ответила она.

— Продали? Как это? — ничего не понимая, воскликнул я.

Эльза объяснила:

— Мэри-Джейн отказалась уйти после того, как все стали на мою сторону, вот мы и продали ее Каппи Еврею. Он дал нам за нее телевизор и двести долларов.

«Каппи Еврей», как оказалось, и в самом деле был евреем по фамилии Каплан, который зарабатывает тем, что занимается белой работорговлей. Он постоянно ездит из Нью-Йорка в Вашингтон, где покупает сбежавших девиц. Его постоянными поставщиками являются «волчьи стаи» типа той, от которой я спас Эльзу. Эти хищники хватают девушек на улицах, держат их у себя неделю-другую, а потом, если за их исчезновением не последовала газетная шумиха, продают их Каплану.

Что происходит с девушками потом, никто не знает наверняка, однако ходят слухи, будто большинство поступает в особые эксклюзивные клубы Нью-Йорка, где богачи удовлетворяют свои странные, противоестественные желания. Других, как говорят, продают сатанистам, и их расчленяют во время отвратительных ритуалов. Как бы то ни было, в коммуне кто-то слышал, что Каплан приехал «покупать», поэтому, когда Мэри-Джейн не захотела уйти по доброй воле, ее связали, потом нашли Каплана и совершили сделку.

Мне казалось, что меня уже ничем нельзя пронять, но я пришел в ужас от рассказа Эльзы о судьбе Мэри-Джейн. «Как, — спросил я в ярости, — вы могли продать белую девушку еврею?» Эльзу смутило мое очевидное неудовольствие. Она признала, что они поступили ужасно и что иногда, думая о Мэри-Джейн, она чувствует себя виноватой, однако в то время это показалось им счастливым разрешением всех проблем. Эльза сделала слабую попытку оправдаться тем, что подобное происходит постоянно и властям об этом известно, но они не вмешиваются, так что это больше вина общества, чем отдельного человека.

Я с омерзением покачал головой, однако этот поворот в нашей беседе дал мне возможность заговорить о том, в чем я был больше всего заинтересован. «Цивилизация, которая терпит существование Каплана и его отвратительного бизнеса, должна быть стерта огнем с лица земли, — сказал я. — Нам надо сжечь ее и начать жизнь сначала».

Сам того не замечая, я повысил голос, и был услышан другими обитателями подвала. Покачивающийся субъект поднялся с матраса перед телевизором и сделал несколько шагов.

— Что мы можем сделать? — спросил он, не ожидая ответа. — Каппи арестовывали не меньше дюжины раз, но копы всегда его отпускают. У него есть связи среди политиков. Какие-то большие евреи в Нью-Йорке — его постоянные посетители. И еще я слышал, что один из его клубов постоянно посещают два или три конгрессмена.

— Значит, кто-то должен взорвать Конгресс, — сказал я.

— Насколько мне известно, такая попытка уже была, — рассмеялся он, имея в виду акцию Организации.

— Что ж, будь у меня бомба, я бы попытался. Где бы мне достать динамита? — спросил я.

Парень пожал плечами и вернулся к телевизору. Я попытался выудить информацию из Эльзы. Какие группы в Джорджтауне устраивают взрывы? Как я могу с ними связаться?

Эльза и хотела бы мне помочь, однако она ничего не знала. Это ее совсем не занимало. Наконец она обратилась к мужчине, который подходил к нам: «Гарри, а ребята с Двадцать девятой улицы, которые называют себя „Четвертым Мировым Освободительным Фронтом“, разве не взрывают свиней?»

По всему было видно, что Гарри недоволен ее вопросом. Он вскочил, окинул нас обоих горящим взглядом, ничего не сказав, вышел из подвала и громко хлопнул дверью.

Одна из женщин, стоявших возле раковины, обернулась и напомнила Эльзе, что ее очередь готовить обед, а она еще даже не почистила картошку. Я пожал Эльзе руку, пожелал ей всего хорошего и ушел.

Думаю, я плохо повел дело. С моей стороны было наивно думать, будто стоит мне прийти в коммуну «отверженных», и они любезно укажут мне на людей, вовлеченных в жестокую и противозаконную деятельность. Очевидно, что то же самое мог бы проделать переодетый коп. Наверно, теперь поползет слух, что я тоже коп. Это сводило на нет все шансы познакомиться с борцами против Системы в этом регионе.

Конечно, мы могли послать кого-нибудь другого на розыски «Четвертого Мирового Освободительного Фронта», чем бы он ни был. Однако у меня появились сомнения, стоит ли это делать. Мой визит к Эльзе вполне убедил меня, что люди, разделяющие ее образ жизни, вряд ли найдут в себе силы на конструктивное сотрудничество с Организацией. Им неведомо, что такое самодисциплина, и у них нет цели. Они сами поставили на себе крест. Чего они действительно хотят, так это лежать целый день, сворачивая и куря сигареты. Я почти уверен, что если правительство удвоит их содержание, даже взрыватели лишатся своей агрессивности.

Эльза, в принципе, милое дитя, и, наверно, есть много других, у которых все в порядке с инстинктами, но которые не могут жить в нашем кошмарном мире и поэтому выпадают из него. Хотя и она, и я отрицаем мир в его сегодняшнем виде и оба как будто выпали из него, разница между членами Организации и приятелями Эльзы состоит в том, что мы можем справляться с этим, а они — нет. Не представляю себя, Генри или Кэтрин, или любого другого члена Организации сидящими перед телевизором и не обращающими внимание на мир, который очень нуждается в нас. Вот такая между нами разница.

Однако нам важна не только эта разница. Большинство американцев так или иначе справляются, одни — с трудом, другие — вполне успешно. Они не выпали из жизни, потому что не потеряли чувствительности — той чувствительности, которая есть у членов Организации, у Эльзы и у лучших из ее друзей — чувствительности, которая позволяет нам чуять вонь разлагающегося общества и делает нас обманщиками. Справляющиеся с нашей жизнью и не справляющиеся с ней или чуют вонь, или она не мешает им. Евреи могут жить в любом свинарнике, и пока в нем много помоев, они довольны. Эволюция научила их мастерски выживать, но она лишила их другого.

До чего же ненадежна человеческая цивилизация! До чего она поверхностна по отношению к природе человека! И до чего же среди множества людей мало таких, жизнь которых имеет смысл и которые поддерживают ее существование.

Без наличия, скажем, одного-двух процентов сильных индивидуумов — наиболее агрессивных, умных, работящих — я уверен, никакая цивилизация не выдержала бы долго. Она бы постепенно разлагалась, возможно, несколько веков, и люди не имели бы сил, энергии или таланта заделывать прорехи. Постепенно все вернулись бы к изначальному, доцивилизованному состоянию — к тому состоянию, которое мало чем отличается от состояния джорджтаунских беглецов.

Но даже энергии, воли и таланта недостаточно. В Америке до сих пор хватает сверхумников, которые заставляют колеса вертеться. Однако эти сверхумники, кажется, не замечают, что их машина уже давно сошла с пути и мчится в пропасть. Они нечувствительны к уродству и неестественности так же, как к опасности того направления, которого они придерживаются.

Лишь меньшинство из меньшинства вело нашу расу из джунглей и понуждало ее делать первые шаги по направлению к истинной цивилизации. Мы всем обязаны тем немногим из наших предков, которые чувствовали, что надо делать, и умели это делать. Без чувствительности никакое умение не приведет к истинно великим достижениям, а без умения чувствительность может привести только к мечтаниям и разочарованиям. Среди огромного количества людей Организация выбрала тех из современного поколения, кто обладает и тем, и другим. И теперь мы должны сделать все необходимое, чтобы победить.

1 марта 1993 года.

Сегодня начинаю все сначала. По удивительному совпадению — в первый день весны. Для меня это как воскрешение после 470 дней смерти. Снова я рядом с Кэтрин, рядом с моими товарищами и снова готов к борьбе, забыв о зря потраченном времени, — все это наполняет меня неописуемой радостью.

Так много всякого произошло, пока я не писал в дневнике (Какое счастье, что Кэтрин удалось сохранить его для меня!), что не знаю, с чего начать. Ладно, начну с начала.

Было воскресенье, около четырех часов утра и еще совсем темно. Мы все крепко спали. Первым мне вспоминается, как Кэтрин трясет меня за плечо, стараясь разбудить. Как будто издалека слышу беспрерывный трезвон, который в полусне принимаю за будильник.

— Еще рано, — бурчу я.

— Сработало охранное устройство внизу, — встревоженно шепчет Кэтрин. — Кто-то рядом с домом.

Тут уж я проснулся, но не успел вскочить, как раздался грохот, и в спальню через надежно забаррикадированное окно ворвался поток искр. Тотчас в комнате появилось газовое облако, и, задыхаясь, я мучительно закашлялся.

Все, что происходило в следующие несколько минут, я помню плохо. Каким-то образом, не зажигая света, мы натянули на себя маски, Билл и я побежали вниз, оставив Кэтрин и Кэрол сторожить верхние окна. К счастью, пока еще никто не сделал попытки войти в дом, однако когда мы с Биллом спустились на первый этаж, то услыхали, как кто-то с мегафоном приказывает нам с поднятыми руками выйти на улицу.

Я торопливо посмотрел в глазок и вместо ожидаемой тьмы увидел снаружи яркий свет, как дневной, благодаря дюжине прожекторов, направленных на наш дом. Из-за них ничего нельзя было разглядеть, но и так было ясно, нам придется иметь дело с несколькими сотнями вооруженных до зубов солдат и полицейских.

Не могло идти речи ни о какой попытке пробиться сквозь ограждения с оружием в руках, тем не менее, мы все же немного постреляли — каждый сделал примерно по шесть выстрелов — из верхних и нижних окон, фасадных и задних, чтобы находившиеся снаружи люди призадумались и отвергли идею штурмовать дом. После этого мы отошли от окон и дверей, и тотчас начался ответный шквал огня, но нам было важно уйти в туннель с максимальным количеством вещей. Блочные стены гаража защищали нас от стрельбы со всех сторон.

Билл, Кэтрин и Кэрол занимались нашим отходом в туннель, тогда как я, оставаясь в магазине, собирал вещи, которые считал необходимым спасти. За те сумасшедшие, оставившие меня без сил, три четверти часа в дренажной яме в дальнем конце туннеля сложилась целая гора из оружия и боеприпасов.

Мои товарищи все перетаскали без меня, но, по крайней мере, им не грозила опасность попасть под пулю. А вот вокруг моей головы пули летали без перерыва, и много раз в меня попадали цементные осколки со стен. До сих пор не могу понять, как меня не убило там. Мне даже удавалось отстреливаться через дверь, ведь гараж атаковали каждые пять минут, чтобы держать нападавших на расстоянии.

Наконец мы вынесли все наше ручное оружие, патроны, примерно половину взрывчатки и тяжелого вооружения и все собранные приемники. Удалось спасти инструменты Билла, благо он был человеком аккуратным и держал их все вместе в специальном ящике, но мои инструменты пропали, так как были раскиданы по всему магазину.

Собравшись ненадолго в грязной яме, мы решили, что Билл и девушки украдут машину и погрузят в нее наши вещи, пока я подготовлю взрыв, который помешает обнаружить вход в туннель. Я давал им тридцать минут, после чего должен был зажечь фитиль и тоже бежать следом за ними.

Кэтрин сорвалась с места и помчалась наверх за какими-то личными вещами — и моим дневником, — и мне чуть ли не в последний момент пришлось гнать ее вниз.

К этому времени двери и ставни на окнах первого этажа были уже почти совсем раскрошены, и от прожекторов стало так светло, что любое передвижение грозило мне смертельной опасностью. Работая с отчаянной быстротой, я сложил в яме двадцать фунтов тротила, прямо над входом в туннель, и зажег фитиль.

Потом я пополз к стене, возле которой небольшими порциями было сложено еще сто фунтов тротила, чтобы подсоединить их к запалу в масляной яме и взорвать весь дом одним ударом. Тогда копам пришлось бы потратить не меньше двух дней на разбор завалов, прежде чем они догадались бы, куда мы делись.

Однако до стены я не добрался. Почему-то (до сих пор не понимаю, как это могло случиться) раньше времени взорвался тротил в яме. Наверно, пуля рикошетом ударила в запал. Или искра от все еще летевших в дом гранат с газом сыграла свою роль. Как бы то ни было, я потерял сознание и едва не умер. Очнулся уже на больничной койке.

Следующие несколько дней были чудовищными. Даже от воспоминаний меня корежит. Из отделения «скорой помощи» я сразу же попал на допрос в подвал ФБР, еще не вполне расчищенный за семь недель после нашего взрыва.

Хотя я еще не совсем пришел в себя и раны сильно болели, обращались со мной жестоко. Наручниками туго стянули запястья за спиной, толкали и пинали каждый раз, стоило мне запнуться или не сразу исполнить приказ. Я стоял посреди камеры, и полдюжины агентов ФБР со всех сторон выкрикивали свои вопросы, тогда как я, даже если бы захотел, все равно не был способен ни на что, кроме нечленораздельного бормотания.

Но даже в этом состоянии я почувствовал прилив радости, поняв из вопросов следователей, что остальным удалось спастись. Снова и снова окружавшие меня парни кричали мне в лицо: «Где остальные? Сколько вас было в доме? Как выбрались другие?» Очевидно, масляно-бензиновая яма надежно скрывала вход в туннель. За вопросами почти обязательно следовали удары, пока я в конце концов не повалился на пол и не избавился от мучений, лишившись чувств.

Придя в себя, я обнаружил, что все еще лежу там, где упал, на голом цементном полу. Свет не выключили, но меня оставили одного, и я слышал гул отбойного молотка и другой шум из ближайшего коридора, в котором шел ремонт. У меня болело все тело, особенно мучили наручники, но голова была почти ясной.

Первым делом я пожалел, что у меня нет яда. Найдя бесчувственное тело среди обломков, агенты тайной полиции, конечно же, немедленно сорвали с моей шеи цепочку с капсулой. Оставалось только ругать себя за то, что я не взял капсулу в рот до взрыва. Наверно, во рту ее бы не нашли, и я бы разгрыз ее еще в больнице, как только ко мне вернулось сознание. В последующие дни мне не раз пришлось пожалеть об этом.

Потом я опять пожалел и отругал себя. Мне было до того мучительно думать, будто на мне самом из-за дурацкого визита к Эльзе лежит ответственность за мое теперешнее положение, что я почти убедил себя в этом. Наверно, кто-то из Эльзиного окружения проследил за мной на обратном пути до дому и потом сообщил куда надо. Позднее эти подозрения были косвенным образом подтверждены моими тюремщиками.

Всего несколько минут я пробыл наедине со своей болью и своими мрачными мыслями, прежде чем начался второй этап допросов. На сей раз два агента ФБР пришли в мою камеру в сопровождении врача и еще трех мужчин, два из которых были черными накачанными гигантами. Третий показался мне сутулым и седым стариком лет семидесяти. Мерзкая улыбочка играла в уголках его толстых губ, время от времени раздвигавшихся в зловещей усмешке, так что становились видны золотые пломбы в желтых от табака зубах.

После того как врач более или менее обследовал меня и, заявив, что я годен к допросу, удалился, два агента ФБР поставили меня на ноги и заняли позицию возле двери. Этот допрос должен был провести дьявольского вида старик с золотыми зубами.

Говорил он с ярко выраженным еврейским акцентом и с обезоруживающей профессиональной мягкостью представился полковником Солом Рубиным из Израильской военной разведки. Прежде чем я успел удивиться, с чего бы представителю зарубежного правительства допрашивать меня, он сказал:

— Мистер Тернер, поскольку ваша расистская деятельность противоречит Международной конвенции по геноциду, вас будет судить Международный трибунал, в котором будут представители вашей и моей страны. Однако сначала нам необходимо получить от вас информацию, чтобы одновременно отдать во власть правосудия и ваших приятелей-преступников. Я знаю, что прошлой ночью вы не захотели сотрудничать с нами, поэтому позвольте предупредить вас, что, если вы не пожелаете отвечать на мои вопросы, это будет дорого вам стоить. За последние сорок пять лет я накопил немало опыта в получении информации от людей, которые не хотели сотрудничать со мной. В конце концов, они рассказывали мне то, что я хотел знать, и арабы и немцы, вот только упрямцам приходилось немного помучиться.

Он умолк, а потом после недолгой паузы добавил: «Да уж, среди немцев в 1945 и 1946 годах — особенно служивших в SS — были очень упрямые».

По всей видимости, приятное воспоминание побудило его вновь усмехнуться, и я не справился с собой и задрожал всем телом при виде его зловещей усмешки. Я вспомнил жуткие фотографии, которые много лет назад мне показывал один из наших товарищей, бывший армейский разведчик: на них были немецкие пленники с выдавленными глазами, выбитыми зубами, отрезанными пальцами, раздавленными половыми органами, причем все это было учинено садистами-следователями, как правило, в американской военной форме, прежде чем жертвы признавались судом «военными преступниками».

Ничего мне так не хотелось, как стереть зловещую усмешку с еврейских губ, но с закованными в наручники руками такой роскоши себе не позволишь. Тогда я решил плюнуть ему в лицо и одновременно ударить по яйцам, но удар пришелся ему по ноге, отчего он лишь немного попятился.

Меня тут же схватили негры-ординарцы. Следуя инструкциям Рубина, они устроили мне кровавую, по всем правилам науки, баню. Когда они оставили меня в покое, на мне не было живого места, и я корчился на полу, не в силах даже стонать.

Следующие допросы были еще хуже — намного хуже. Так как для меня собирались устроить «открытый процесс» по типу процесса Адольфа Эйхмана,[14] то Рубин не вырвал мне глаза и не отрезал пальцы, дабы не попортить мою внешность, однако применяемые ко мне методы были не менее болезненными.

Пытки надолго лишали меня разума, и, как предсказывал Рубин, я в конце концов рассказал ему все, что он хотел знать. Ни один смертный не устоял бы.

Во время пыток агенты ФБР, которые постоянно присутствовали в камере, иногда бледнели, а когда Рубин приказал своим черным подручным засунуть длинный толстый прут мне в задний проход, так что я вопил и извивался, как насаженная на кол свинья, одного из них, похоже, чуть не вырвало, но они ни разу не замолвили за меня ни словечка. Полагаю, так же было после Второй мировой войны, когда американские офицеры немецкого происхождения спокойно наблюдали, как еврейские заплечных дел мастера мучили их братьев по крови, служивших в германской армии, и считали нормальным, если чернокожие солдаты насиловали немецких девушек. Неужели евреи настолько промыли этим американцам мозги, что они возненавидели своих соплеменников? Неужели наши американцы превратились в бесчувственных ублюдков, готовых выполнить любой приказ, пока им платят жалованье?

Несмотря на уникальную компетентность Рубина, я абсолютно убежден, что тактика допросов, принятая Организацией, намного эффективнее той, что принята на вооружение Системой. Мы используем науку, а Система — грубую силу. Хотя Рубин сломил мое сопротивление и получил ответы на свои вопросы, к счастью, он не задал мне много других, более важных вопросов.

Когда он закончил со мной, почти через месяц сплошного кошмара, я назвал ему имена почти всех членов Организации, которые знал, назвал места их пребывания, назвал товарищей, участвовавших в тех или иных операциях против Системы. Самым подробным образом я рассказал о подготовке взрыва в штаб-квартире ФБР и о своей роли в нападении на Капитолий. И, конечно же, не скрыл, как члены моей ячейки избежали ареста.

Естественно, в связи с этим у Организации были трудности. Но так как руководители могли предвидеть, что политическая полиция узнает от меня, то они сумели свести возможные потери к минимуму. В основном это свелось к спешным перемещениям наших товарищей из нескольких отлично законспирированных квартир.

Однако тактика Рубина подразумевала лишь информацию в виде ответов на прямо поставленные вопросы. Так как ему не пришло в голову спросить меня о системе связи, то он и не узнал о ней. (Позже мне стало известно, что наши легалы в ФБР докладывали Организации о той информации, которую извлекали из меня во время допросов, так что мы были уверены в надежности нашей связи, осуществляемой по радио.)

Ничего Рубин не узнал ни о нашей организации, ни о нашей философии, ни о наших конечных целях, короче говоря, о том, что помогло бы Системе понять нашу стратегию. Ну а Рубин добивался от меня признаний тактического ряда. Мне кажется, причина заключена в очевидной самонадеянности Системы, считавшей ликвидацию нашей Организации делом нескольких недель. Нас рассматривали как важную проблему, но не как смертельную опасность.

После того как закончились допросы, меня продержали в здании ФБР еще три недели, очевидно, чтобы я был под рукой и опознал членов Организации, которых вот-вот арестуют на основании полученной от меня информации. Однако никого не арестовали, и тогда меня перевели в специальную тюрьму в Форт-Бельвуар, где содержались примерно двести членов нашей Организации и столько же наших легалов.

Правительство опасалось размещать наших товарищей в обычных тюрьмах, чтобы у Организации было меньше шансов освободить нас — и еще, подозреваю, потому, что они боялись, как бы мы не привлекли на свою сторону других белых узников. Со всей страны свозили в Форт-Бельвуар членов Организации, которых содержали в одиночных камерах в зданиях, окруженных колючей проволокой, танками, вышками с охранниками, вооруженными автоматами, и двумя ротами военной полиции — и все это располагалось посреди армейской базы. Там я провел четырнадцать месяцев. Не знаю, что случилось с планами устроить «показательный процесс».

Для многих нет ничего тяжелее одиночного заключения, а для меня оно стало благом. Мой разум все еще был в угнетенном ненормальном состоянии — отчасти из-за пыток Рубина, отчасти из-за моей вины, приведшей к этим пыткам, отчасти из-за того, что я был заперт и не мог принимать участия в борьбе, но мне нужно было провести некоторое время в одиночестве, чтобы вновь стать самим собой. Ну и конечно же, приятно было не думать о неграх, которые стали бы для меня настоящим проклятием в любой другой тюрьме.

Ни один человек, не подвергшийся, подобно мне, страданиям и отчаянию, не в силах даже представить, как долго и мучительно приходится избавляться от их последствий. Физически я опять совершенно здоров, и меня уже не терзает странное сочетание уныния и нервного возбуждения, оставшееся у меня после допросов, но все равно я уже не тот человек, каким был. Сейчас я более нетерпеливый, более серьезный (даже мрачный, наверно), более целеустремленный, чем когда бы то ни было.

И я больше не боюсь смерти. Во мне не прибавилось безрассудства — совсем нет, но как будто не стало ничего такого, что могло бы напугать меня. Я могу быть более жестким с собой и, если нужно, с другими тоже. Горе нытикам, соглашателям, «важным» персонам, которые встанут на пути нашей революции, когда я буду рядом! Никакие объяснения не помогут этим себялюбивым коллаборационистам, и они не избегнут моей пули.

Все время, что я и мои товарищи находились в Форт-Бельвуар, мы должны были быть отрезаны от внешнего мира и друг друга, нам даже не разрешалось читать, будь то газеты или что-то другое. Тем не менее, вскоре мы научились переговариваться, и у нас появилась «устная газета» не без помощи симпатизировавших нам охранников.

Самыми главными для нас тогда были, конечно же, сообщения о войне Организации и Системы. Нас особенно радовали известия об удачных акциях против Системы — очередное «зверство» на языке прессы — и на нас нисходило уныние, если затишье продолжалось дольше нескольких дней.

Время шло, известия об операциях действительно приходили все реже и реже, и пресса с возрастающей уверенностью начала предсказывать скорую ликвидацию остатков Организации и возвращение страны к «нормальному образу жизни». Нас это тревожило, однако тревога смягчалась тем, что все меньше новых узников привозили в Форт-Бельвуар. Когда я появился там, обычно привозили по узнику в день, а к августу прошлого года было уже не больше одного нового узника в неделю.

Потом были знаменитые взрывы в Хьюстоне одиннадцатого и двенадцатого сентября 1992 года. В те два очень важных дня прогремело четырнадцать больших взрывов, в результате которых погибли четыре тысячи человек, а от большинства промышленных и судостроительных предприятий остались лишь кучи мусора.

Все началось с того, что в предрассветный час одиннадцатого сентября военный корабль с грузом авиационных мин для Израиля взлетел на воздух в Хьюстонском канале. Вместе с ним ушли на дно еще четыре корабля, полностью заблокировав канал и предав огню большой очистительный завод на берегу. В течение часа прогремели еще восемь мощных взрывов, на четыре месяца вышел из строя второй по грузообороту национальный порт.

Еще пять взрывов закрыли Хьюстонский аэропорт, разрушили главную городскую электростанцию, ничего не оставили от двух стратегических эстакад и моста и привели в непригодное состояние две ключевые автострады. Раз-два, и Хьюстон стал районом бедствия, так что правительству пришлось перекинуть сюда тысячи солдат, чтобы держать под контролем взвинченную и запаниковавшую толпу и противостоять Организации.

Хьюстонская акция не прибавила нам сторонников, но и правительству не пошла на пользу. Она развеяла слухи о том, что наша революция задохнулась.

А после Хьюстона были Уилмингтон, потом Провиденс, потом Расин. Акции стали более редкими, чем прежде, зато намного-намного мощнее. Мы поняли, что революция вошла в новую и более решительную фазу. Об этом я еще напишу позже.

Прошлой ночью была проведена самая важная для узников Форт-Бельвуар акция. Незадолго до полуночи, как всегда, два зелено-коричневых автобуса остановились перед воротами тюрьмы. Обычно они привозили ночную смену из примерно шестидесяти полицейских и увозили вечернюю смену. На сей раз все было иначе.

Первая мысль о налете пришла мне в голову, когда меня разбудила стрельба из автомата с одной из вышек, которая тотчас прекратилась после донесшегося до меня выстрела из 105-мм пушки, установленной на одном из танков. После этого были еще отдельные выстрелы и много криков, а потом топот бегущих людей. Наконец деревянная дверь моей камеры упала внутрь под ударами кувалд, и я оказался на свободе.

Мне повезло стать одним из примерно ста пятидесяти заключенных, втиснувшихся в два автобуса военной полиции и покинувших в них тюрьму. Еще несколько дюжин узников выехали на четырех отбитых танках, невнимательные экипажи которых стали первой целью наших освободителей. Остальным пришлось выбираться пешком под ливнем, к счастью, удерживавшим армейские вертолеты на земле.

Всего мы потеряли убитыми восемнадцать заключенных и четырех участников освободительной операции, да шестьдесят один заключенный был вновь водворен в тюрьму. Тем не менее, 442 человека — согласно сообщению по радио — добрались до ожидавших снаружи грузовиков, пока танки держали наших преследователей на расстоянии.

Но и это еще не все. Достаточно сказать, что к четырем часам утра мы без потерь рассеялись по более чем двум дюжинам заранее подготовленных, надежных квартир в Вашингтонском округе. Проспав несколько часов, я переоделся в обычную рабочую одежду, получил полный набор фальшивых документов, тщательно и заботливо подготовленных для меня, взял газету и сверток с бутербродами и отправился в толпе трудяг на место назначенной мне встречи.

Через две минуты рядом со мной затормозил пикап, в котором сидели мужчина и женщина. Дверца распахнулась, и меня втащили внутрь. Когда Билл въехал в колонну спешащих машин, я опять обнял мою милую Кэтрин.

24 марта 1993 года.

Сегодня меня судили по обвинению в нарушении Клятвы — это самое серьезное обвинение, которое только может быть предъявлено члену Ордена. Тяжелое испытание, но ведь я знал, рано или поздно мне его не миновать, и необыкновенно рад, что оно осталось позади, каков бы ни был итог.

Все месяцы, что я провел в тюремной камере, у меня из головы не выходил вопрос: неужели, не сумев убить себя, прежде чем меня схватили, я нарушил Клятву? Сотни раз я перебирал в голове обстоятельства своего ареста и последовавшие за этим события, стараясь убедить себя в том, что мое поведение было безупречным, что не по своей вине я попал в руки моих мучителей живым. Сегодня я изложил все происшедшее товарищам, облеченным властью решить мою судьбу.

Вызов пришел сегодня утром по радиосвязи, и я сразу понял, зачем меня вызывают, разве что удивился, узнав адрес, куда мне было приказано явиться: в одно из самых новых и больших административных зданий в деловой части Вашингтона. Когда привлекательная секретарша привела меня в конференц-зал мимо большого количества кабинетов, я чувствовал и страх, и благодарность за то, что мне были дарованы три дня для восстановления сил.

Едва я натянул на себя балахон, ожидавший меня на вешалке, как открылась другая дверь, в зал вошли восемь человек в балахонах с капюшонами, и, не говоря ни слова, заняли места вокруг большого стола. Последний из этих восьми человек откинул капюшон, и я узнал знакомые черты майора Уильямса.

Вся процедура не заняла много времени и несла на себе оттенок формальности. В течение часа мне задавали разные вопросы, после чего попросили подождать в смежной комнатке. Я ждал около трех часов.

Когда обсуждение моего дела наконец закончилось и было принято решение, меня вновь пригласили в конференц-зал. Я встал напротив сидевшего за столом майора Уильямса, который объявил мне вердикт. Звучал он, насколько мне запомнилось, примерно так:

— Эрл Тернер, мы взвесили ваши поступки как члена Ордена, разделив их на две части, и в обеих частях нашли их неправильными.

В первую очередь, что касается вашего поведения непосредственно перед полицейским рейдом, во время которого вас схватили, то оно, судя по вашим показаниям, говорит о вашей чудовищной незрелости и очевидном безрассудстве. Ваш неосторожный визит в Джорджтаун — хотя подобный поступок не был особо оговорен и запрещен, но все же не входил в круг ваших обязанностей — непосредственно привел к тому, что вы сами и члены вашей ячейки оказались в большой опасности, не говоря уж о дорогостоящем оборудовании, которое потеряла Организация.

Из-за проявленной вами неосмотрительности мы продлеваем вам как члену Ордена испытательный срок до шести месяцев. Время, проведенное вами в заключении, не засчитывается. Поэтому вам не разрешается присутствовать на ритуале Единения, по крайней мере, до марта следующего года.

Тем не менее, мы пришли к выводу, что ваш поступок, предшествовавший полицейскому рейду, не является нарушением Клятвы.

Я громко и с облегчением вздохнул, услышав эти слова. Однако после этого Уильямс продолжил куда более мрачным тоном:

— Намного более серьезным является тот факт, что политическая полиция схватила вас живым и вы оставались живым целый месяц, пока шли допросы.

Дав Клятву Ордену, вы посвятили свою жизнь служению Ордену. Долг перед Орденом должен быть выше всего остального, включая сохранение собственной жизни. Вы согласились на это по доброй воле, зная, что, пока продолжается наша борьба, нельзя исключать обстоятельства, в которых приходится жертвовать жизнью, чтобы сохранить верность Клятве.

Вас особым образом предостерегали насчет того, что нельзя попадать живым в руки политической полиции, и для этого вам было дано соответствующее средство. И все же вас взяли живым, и вы сохранили жизнь. Информация, полученная от вас, серьезно осложнила работу Организации в нашем регионе и подвергла ваших товарищей смертельной опасности.

Мы, естественно, понимаем, что вы не принимали решения нарушить свою Клятву, так как тщательно изучили обстоятельства вашего ареста и прекрасно знаем методы допросов наших людей, принятые в политической полиции. Будь вы всего лишь солдатом в любой другой армии мира, вам не предъявили бы никаких претензий.

Однако Орден есть Орден. Мы взяли на себя право решать судьбу наших товарищей и, возможно, управлять миром в соответствии с нашими принципами. Если мы достойны этого права, тогда должны быть готовы нести и ответственность, без которой его не может быть.

Каждый день мы принимаем решения и осуществляем акции, в результате которых гибнут белые люди, многие из которых не виноваты ни в чем таком, за что их следовало бы наказать. Нам приходится лишать жизни этих невинных людей, потому что куда большие беды в конце концов обрушатся на наш народ, если мы окажемся неспособными действовать сейчас. У нас один критерий — будущее благо нашей расы. И этот критерий распространяется и на нас тоже.

На самом деле мы должны быть намного строже с самими собой, чем с другими. Мы должны держать планку выше не только в сравнении с нашими согражданами, но и в сравнении с рядовыми членами нашей Организации. В частности, нам не следует мириться с мыслью, рожденной нашим болезненным веком, что объективная причина может быть достаточной для невыполнения своего долга.

Никаких причин и объяснений не может быть для нас. Или мы исполняем свой долг, или не исполняем. Если не исполняем, то и причины не важны; мы просто берем на себя ответственность за провал. И если за это нужно понести наказание, то мы принимаем и его. Наказание за нарушение Клятвы — смерть.

В зале было совершенно тихо, разве что у меня звенело в ушах и пол уходил из-под ног. Я был, как оглушенный, пока Уильямс не заговорил опять, на сей раз несколько смягчив тон:

— Эрл Тернер, долг трибунала ясен. В вашем случае нам следует действовать так, чтобы члены Ордена, в будущем попав в положение, подобное вашему, знали, что смерть неизбежна, если нельзя избежать ареста — или благородная смерть от своей руки, или презренная смерть от рук товарищей. Нельзя, чтобы было искушение не исполнить долг в надежде на «объективную причину», которая может спасти и в настоящем, и в будущем.

Сегодня некоторые из нас были за то, чтобы это соображение — жестокий пример для других — стало единственным фактором, определяющим вашу судьбу. Но другие спорили с ними, потому что на момент ареста вы еще не были полноправным членом Ордена — вы еще не участвовали в ритуале Единения, — и ваше поведение следует мерить другим мерилом, нежели тем, который приложим к человеку, прошедшему испытательный срок и участвовавшему в обряде Единения.

Решение далось нам нелегко, так что слушайте и повинуйтесь. Во-первых, вы должны с честью выдержать новый испытательный срок. Потом, через некоторое время, вам будет разрешено пройти через ритуал Единения — но с одним условием, чего мы не практиковали прежде. Условие будет заключаться в том, что вы выполните миссию, для успешного завершения которой вам придется пожертвовать своей жизнью.

К сожалению, нам слишком часто приходится принимать на себя нелегкий труд и назначать нашим членам подобные «самоубийственные миссии», если мы не можем найти другой способ добиться поставленной цели. В вашем случае такое решение убивает сразу двух зайцев.

Если вы успешно выполните задание, то условность с вашего членства в Ордене будет снята. Тогда, даже погибнув, вы навсегда останетесь жить в нас и наших преемниках, по крайней мере, пока будет жив Орден, в точности так же, как любой другой член Ордена, достигший Единения и расставшийся с жизнью. А если, благодаря удачному стечению обстоятельств, вы останетесь живы, то займете место в наших рядах, и в вашем послужном списке не будет никаких темных пятен. Вы все поняли, что я сказал?

Я кивнул и ответил: «Да, я понял и безоговорочно принимаю ваше решение. Оно справедливо во всех отношениях. Тем более я никогда не думал о сохранении своей жизни в борьбе, которой мы все отдаем себя без остатка, и я благодарю вас за то, что вы позволяете мне и в будущем внести в нашу борьбу свой вклад. И еще я благодарен вам за то, что вы не отказываете мне в ритуале Единения».

28 марта 1993 года.

Наконец-то я полностью в курсе дела. В субботу и воскресенье Кэтрин ответила на мои многочисленные вопросы и посвятила в подробности, в первую очередь, насчет местных событий, о которых я ничего не узнал от Генри в пятницу.

Пока я был в заключении, работа над оборудованием, необходимым для связи, естественно, продолжалась, и теперь в нашем районе есть еще два высококвалифицированных товарища, занятых этой задачей. Тем не менее, мне тоже работы хватало. Билл — отличный механик и оружейный мастер, но мало что смыслит в снарядах, ибо для этого нужны знания химии и электроники. Он дал мне длинный список требуемых особых устройств, который пришел в ячейку, когда я был в тюрьме, и который ему пришлось отложить до лучших времен.

Прошлой ночью мы внимательно изучили список и отметили устройства, в первую очередь необходимые для текущих нужд Организации. Тогда же я составил список инструментов и оборудования, необходимых мне для работы.

В списке Билла первое место занимали детонаторы, управляемые по радио, пролонгированного действия и воспламенители. С ними Организация много импровизировала, но получала большой процент осечек. Нам требовались детонаторы пролонгированного действия, которые могли бы быть установлены на несколько минут и на сутки, а то и дольше, и которые были бы стопроцентно надежными в работе.

Организации также требовались замаскированные бомбы и зажигательные устройства. Сейчас почти невозможно пройти в правительственное учреждение или в здание средств массовой информации, чтобы тебя не пропустили через металлоискатель; вся почта обязательно просвечивается рентгеновскими лучами. Над этим надо было всерьез поразмышлять, но у меня уже появилась пара идей.

Кроме того, был собственный проект Билла, для которого ему требовалась техническая помощь. Речь шла об изготовлении фальшивых денег! Билл сказал, что Организацией на Западном побережье уже печатались фальшивые деньги, и в большом количестве, и теперь руководство хотело, чтобы он наладил такое же производство у нас.

Тогда-то я понял, почему за последний год Организация так укрепилась с экономической точки зрения! На самом деле, с тех пор как начались широкомасштабные акции, мы стали разрабатывать новые финансовые источники — я полагал, что жирные коты покупали «страховку», но наверняка мы все еще находим необходимым печатать какое-то количество денег.

Операция по печатанию фальшивок на Западном побережье была тщательно разработана, и Билл показал мне подробную инструкцию. Автор, наверно, работал на разведку или в Управлении по печати. Он и вправду знал свое дело.[15]

Билл уже сделал почти все; у него действительно отличная типография. Но у него проблема со свечением. В инструкции сказано, какие химикаты добавлять в чернила, но не сказано, где их брать. К тому же он не совсем уверен в том, что правильно проводит ультрафиолетовый анализ готовой продукции. Что ж, с этим мы справимся.

Место, где мы теперь жили и работали, было совершенно непохоже на прежнее. До этого мы старались быть как можно незаметнее, а теперь живем на виду. В окне типографии горит неоновая вывеска, а адрес напечатан в «желтом справочнике». Днем мы открыты для всех желающих, и клиентами, сидя за конторкой, занимается Кэрол. Однако Билл непомерно завысил цены и заказов у нас ровно столько, чтобы не вызывать подозрений. Настоящая же работа начинается позже, обычно в подвале, где у нас мастерская.

Вся наша четверка живет над конторой, как прежде над магазином, но только теперь окна у нас не закрыты ставнями. И свой пикап Билл паркует прямо на улице перед домом. Для всех в округе мы представляем собой две молодые пары, связанные типографским бизнесом.

Фокус был в том, чтобы заиметь документы, которые прошли бы проверку, но наши товарищи уже здорово наловчились изготавливать безупречные фальшивки. У всех четверых есть карточки социального страхования, а у двоих — водительские удостоверения. И карточки, и удостоверения идеальные (мне пришлось выслушать несколько неприятных историй, как Организация добывала их), так что мы можем открывать счета в банке, платить налоги и делать все остальное, что положено делать обычному гражданину.

Мне лишь надо запомнить, что теперь меня зовут — фу ты! — Дэвид Д. Блум. Надо мной все время подшучивают из-за этого. К счастью, фотография на водительских правах не очень четкая, разве что приходится красить волосы.

У Организации не было выбора — пришлось выправлять документы всем подпольщикам. Без документов в нашей стране стало невозможно жить. Нельзя купить продукты, нельзя даже проехать в автобусе, не показав водительское удостоверение или удостоверение личности, недавно введенное правительством.

В большинстве случаев пока еще есть возможность провести Систему, однако через несколько месяцев, когда все будет компьютеризировано, обман мгновенно раскроется. Поэтому Организация решила не тянуть и снабдила нас «настоящими» документами, хотя они делаются не быстро и не легко. Несколько специально подобранных ячеек выполняют эту задачу хладнокровно и жестоко, однако потребность в «настоящих» намного превышает их поступление.

Но и Система стала еще более жестокой в своей борьбе с нами. Много наших товарищей — примерно пятьдесят человек по всей стране — было убито профессиональными киллерами за последние четыре месяца. Трудно сказать точно, потому что несколько человек из тех, кого мы считаем убитыми, попросту исчезли, и их тела не были найдены.

Когда поначалу наши товарищи стали исчезать или их находили в реке со связанными за спиной руками и шестью-семью дырками в голове, среди членов Организации было распространено мнение, что эти убийства суть внутреннее дело самой Организации. И вправду был такой не лучший период, когда мы теряли больше наших товарищей вследствие наказаний за их просчеты, чем по каким-либо иным причинам. Тогда моральное состояние членов Организации было очень низким, и пришлось использовать экстремальные меры, чтобы дрогнувшие вновь обрели мужество и остались верны Организации.

Когда же к этой картине прибавилось нечто новое, Революционный Штаб немедленно узнал об этом, а вскоре узнали и все остальные. Благодаря нашим контактам внутри полиции, нам стало известно, что наших товарищей убивают две группы киллеров: специальная израильская команда убийц и «мафиози» по договору с правительством Израиля. Когда было очевидно участие этих людей в преступлении, ФБР приказывало американской полиции держаться подальше.[16]

Все жертвы были из наших «легалов». Очевидно, что имена людей, подозреваемых в членстве в нашей Организации, но пока еще не арестованных, кто-то из ФБР передает кому-то в израильском посольстве, откуда их получают киллеры.

Мы провели несколько акций возмездия — в частности, в Новом Орлеане. Через полтора месяца после того, как двое наших «нелегалов» — один из них был известным адвокатом — были убиты, судя по почерку, «мафиози», мы взорвали ночной клуб, служивший местом встреч местной Мафии. Когда в день рождения одного из «теневых боссов» пожар охватил здание и боссы выбежали на улицу, их встретил беспощадный огонь пулеметов, установленных на крышах домов напротив двух выходов из клуба. В ту ночь было убито больше четырехсот человек, включая примерно шестьдесят членов Мафии.

Однако с этой угрозой не покончено, и она жестоко уродует моральный облик наших товарищей, которые постоянно чувствуют ее — то есть тех, кто, сохранив положение законопослушных граждан и действуя под своими именами, не может укрыться от нее, как мы, в подполье. Однако очевидно, что очень скоро мы направим свой удар на источник этой угрозы.

10 апреля 1993 года.

В первый раз на этой неделе у меня есть немного свободного времени, и можно чуть-чуть расслабиться. Сейчас я в чикагском мотеле и мне совершенно нечего делать до завтрашнего утра, на которое у меня запланирована экскурсия на «Иванстон Пауэр Проджект». Я здесь с пятницы, со второй половины дня, и у меня две цели: осмотреть «Иванстон» и передать фальшивые деньги одной из наших чикагских ячеек.

Билл запустил печатный станок в понедельник вечером, как только мы получили необходимые ингредиенты для чернил, и не останавливал его до раннего утра пятницы, всего пару раз смененный Кэрол ради нескольких часов сна. Только использовав всю имевшуюся в его распоряжении бумагу, он выключил станок. Мы с Кэтрин помогали ему тем, что резали бумагу и поддерживали рулоны с обеих сторон. От этой работы мы устали до смерти, но Организация срочно требовала денег.

Теперь они есть! Мне и во сне не снилось столько денег. Билл напечатал больше десяти миллионов долларов в десяти- и двадцатидолларовых купюрах — тонна новеньких хрустящих банкнот. Выглядели они что надо! Я сравнил десятидолларовую банкноту Билла с новенькой настоящей десяткой и не заметил никакой разницы, кроме серийных номеров.

Билл — настоящий мастер своего дела. У него на каждой банкноте свой серийный номер. Этот проект наглядно демонстрирует, чего можно добиться, если все тщательно спланировать, действовать самоотверженно и много трудиться. Вот и Биллу понадобились полгода на подготовительную работу еще до того, как появился я и помог ему с химикатами и ультрафиолетом. У него все было проверено-перепроверено, прежде чем он включился в свою трех с половиной дневную гонку.

Пятьдесят тысяч долларов новенькими двадцатками я привез с собой и вчера передал чикагскому товарищу. Его ячейка «отмывает» фальшивки, чтобы такая же сумма чистых денег попала в распоряжение членов Организации в этом регионе. Это требует большей ловкости и куда больше времени, чем их изготовление.

В то время как я летел сюда, Кэтрин направлялась в Бостон с $800 000 в своем багаже. На этой же неделе мы должны доставить наши деньги в Даллас и Атланту. В аэропорту каждый раз нервничаешь, проходя с опасным грузом проверку, но пока нет ничего, кроме рентгена, можно не бояться. Сейчас как будто особое внимание уделяется взрывчатым веществам. Но что будет, когда наши деньги разлетятся по всей стране?

Пока я летел из Вашингтона, у меня было время кое-что обдумать. Находясь на высоте в 35 000 футов, по-другому смотришь на вещи. Глядя на бескрайние поля, на дороги, на фабрики внизу, начинаешь осознавать, как велика Америка и за какое страшно трудное дело мы взялись.

В сущности, наша программа стратегического саботажа ускоряет естественное падение Америки. Мы сносим изъеденные термитами опоры экономики, чтобы вся система рухнула на несколько лет раньше — и более трагически, нежели без нашего вмешательства. Ужасно сознавать, сколь малое влияние оказывают приносимые нами жертвы на естественный ход вещей.

Например, наши фальшивки. Нам надо печатать и распространять за год по крайней мере в тысячу раз больше банкнот, чем Билл напечатал на прошлой неделе — как минимум десять триллионов долларов в год — прежде чем национальная экономика что-то почувствует. Американцы тратят в три раза больше только на сигареты.

Конечно же, у нас есть два станка на Западном побережье, и мы собираемся установить еще в ближайшем будущем. А если я найду способ вывести из строя «Иванстон Проджект», то одним ударом нанесу убыток примерно в десять триллионов долларов — не считая удара по экономике из-за отсутствия электрической энергии на всех промышленных предприятиях в районе Великих Озер.

Но мы делаем кое-что еще, и более важное, чем борьба с Системой. На длинной дистанции это несравнимо важнее. Мы куем ядро нового общества, новой цивилизации, которая восстанет из пепла прежней. В основе нашей новой цивилизации будет совершенно другое мировоззрение, и поэтому мы сможем прийти к ней революционным путем. Другого пути нет у общества, которое основывается на арийских ценностях и арийском мировоззрении, оно не может мирно заменить общество, ставшее жертвой еврейской духовной развращенности.

Итак, без борьбы не обойтись, даже если оставить в стороне тот факт, что это не наш выбор, что мы были втянуты в нее Системой. Рассматривая события последних двух лет и семи месяцев с этой точки зрения, то есть имея в виду нашу конструктивную задачу закладывания ядра будущего общества, а не разрушительную войну против Системы, я решил, что наша изначальная стратегия, когда мы наносили удары по лидерам Системы, а не по ее экономике, вовсе не была такой уж плохой для начала, как я стал было думать.

С самого начала это определило характер борьбы как мы vs Система, а не мы vs экономика. Система ответила репрессивными мерами, чтобы защитить себя от наших нападок и таким образом до определенной степени отделила себя от народа. Когда мы были сосредоточены на убийстве конгрессменов, федеральные судьи, агенты тайной полиции, журналисты, обычные люди не чувствовали себя в особой опасности, однако их раздражали меры, которые принимала Система, чтобы защитить себя.

Если бы мы с самого начала стали наносить удары по экономике, Системе ничего не стоило бы обозначить войну как мы vs народ, и журналистам было бы легче убедить народ в необходимости сотрудничать с Системой перед лицом общей опасности, то есть против нас. Выходит, наша первоначальная ошибочная стратегия счастливо сказалась на сегодняшнем притоке новых членов, когда мы делаем все, чтобы жизнь народа стала хуже некуда.

И не только Организация стала численно больше в последнее время. Орден тоже за последние сорок восемь из шестидесяти восьми лет своего существования беспрецедентно увеличил число новых членов. Когда я встретился вчера с нашим чикагским товарищем, я подал ему тайный Знак (теперь я всегда так делаю, когда встречаюсь с незнакомыми мне членами Организации) и был приятно удивлен, когда он ответил мне тем же.

Он пригласил меня на официальную церемонию приема новых членов на испытательный срок, которая состоялась вчера вечером. Я с радостью принял приглашение и с удивлением насчитал шестьдесят человек, которые присутствовали там, и примерно треть составляли новички. Это в три раза больше общего числа членов Ордена в Вашингтоне. Церемония тронула меня почти так же, как мое собственное вступление в Орден полтора года назад.

20 апреля 1993 года.

Сегодня прекрасный день, когда можно отдохнуть и ни о чем не думать после целой недели напряженной работы. Мы с Кэтрин с утра пораньше поехали на машине в горы, и целый день провели, гуляя по лесу. Было прохладно, солнечно, тихо. После ланча мы любили друг друга на маленькой полянке под открытым небом.

О чем только мы ни говорили — счастливые и беззаботные. Единственное, что расстраивало Кэтрин, — большое количество поездок за пределы города, в которые меня отправляла Организация, хотя не прошло еще и месяца, как я вышел из тюрьмы. А у меня не хватало смелости сказать ей, что в ближайшем будущем мы еще меньше времени будем вместе.

Мне и самому об этом стало известно только вчера. Когда, возвратившись из Флориды, я отчитался перед майором Уильямсом, он сказал, что в следующем месяце мне придется много попутешествовать. В подробности он не посвятил меня, но намекнул, что организация планирует на лето грандиозную акцию в национальном масштабе и я буду кем-то вроде разъезжающего военного инженера.

Однако сегодня мне не хотелось об этом думать, и я от души наслаждался жизнью, свободой и близостью любимой девушки на лоне прекрасной природы.

Когда мы возвращались домой, то услыхали по радио новость, которая подвела итог счастливому дню: наши товарищи атаковали израильское посольство в Вашингтоне. Лучшего дня для этого Организация не могла бы выбрать!

В течение нескольких месяцев израильский отряд убийц действовал по всей стране, убивая наших людей. Сегодня мы сравняли счет — одним махом.

Мы нанесли удар из тяжелых минометов во время приема, который израильтяне устроили для своих послушных слуг из американского Сената. Там же собралось и довольно много израильских чиновников, так что всего в посольстве было больше трехсот человек, когда наши 4,2-дюймовые минометы засыпали их снарядами.

Атака продолжалась минуты две-три, судя по сообщению в новостях, и выпущено было сорок снарядов, оставивших от посольства лишь кучу пепла. Выжило всего несколько человек. Значит, стреляли, по меньшей мере, из двух минометов. Это подтверждает то, что мне было сказано на прошлой неделе о наших новых источниках вооружения.

Чудовищная подробность инцидента проникла в репортаж о нападении, и ее по какой-то странной случайности не вырезал цензор: один из посольских охранников расстрелял группу туристов. Во время нападения, весь объятый пламенем, он выбежал из обваливающегося здания на улицу, не выпуская из рук автомата, и стал стрелять по группе из дюжины туристов, по женщинам и маленьким детям, которые глазели на грозную картину разрушения. Крича от ненависти на своем гортанном языке, он одной очередью уложил девять человек и тяжело ранил еще троих. Естественно, полицейские его не задержали. Ваш день близок, евреи, ваш день близок!

Сегодня надо было бы лечь пораньше и выспаться перед тяжелым днем, но радость так велика, что я все еще бодрствую. Организация еще раз продемонстрировала, что минометы — лучшее оружие партизана. Сейчас у меня еще больше оптимизма насчет операции в «Иванстон», и я готов к преодолению сопротивления нашего профессора во Флориде.

В прошлую субботу, когда я обсуждал свой план с Генри и Эдом Сэндерсом, они убедили меня, что минометы надежнее и что теперь мы отлично обеспечены ими. В итоге я все переделал и вместо трости задействовал 4,2-дюймовый миномет.

В трех снарядах вместо фосфора будет радиоактивное вещество. И после обыкновенных снарядов, с помощью которых определится траектория, мы выпустим наши, естественно, точно такой же массы.

В этом плане три преимущества по сравнению с первоначальным. Во-первых, он надежнее; гораздо меньше шансов, что что-то пойдет не так. Во-вторых, мы можем задействовать в десять раз больше радиоактивных веществ, которые к тому же заразят куда большую территорию, чем в самом лучшем случае при использовании трости. И, в-третьих, не требуется исполнитель-самоубийца. Можно защитить себя от опасных веществ до самого последнего момента, и команда не получит смертельную дозу радиации.

Моей главной заботой было, сможем ли мы доставить вещество внутрь электростанции, чтобы оно не осталось на крыше. Здание такой мощной постройки, что у меня были определенные сомнения даже при условии использования мин замедленного действия. Но Эд Сэндерс убедил меня, что пристрелянные 4,2-дюймовые минометы не дают сбоя и у нас все прекрасно получится, если стрелять со стороны берега, где вся стена машинного зала представляет собой едва ли не одно большое окно в десять этажей в высоту и более двухсот ярдов в ширину.

С этим новым планом я отправился на переговоры с Харрисоном, нашим флоридским химиком. Ему я сказал, что его заботой будет радиоактивное вещество в достаточных количествах, которое он же поместит в снаряды, которые я привезу ему.

Харрисон запаниковал. Он стал говорить, что обещал Организации поставлять радионуклиды и другие труднодоступные материалы в небольших количествах. У него, мол, нет желания лично заниматься снарядами, и особенно он возмущался тем, что надо доставать так много материалов. Не так уж много людей в стране имеют доступ к радиоактивным веществам, и он испугался, что его могут быстро вычислить.

Я попытался его успокоить. Объяснил, что если мы сами попробуем перенаполнить снаряды, не имея защитного оборудования, то наши товарищи непременно получат смертельную дозу радиации. Еще я сказал ему, что он волен выбирать материалы по своему усмотрению, чтобы не навлечь на себя подозрений — лишь бы они годились для нашей цели.

Однако он ни на что не соглашался. «Не может быть и речи, — сказал он. — Я рискую карьерой».

«Доктор Харрисон, — стоял я на своем, — боюсь, вы не понимаете, что происходит. У нас война. Будущее нашей расы зависит от исхода этой войны. Как член Организации вы обязаны ставить общие интересы выше личных. Вы должны подчиняться дисциплине».

Харрисон побледнел и стал что-то мямлить, но я безжалостно продолжал: «Если вы отказываетесь, я готов убить вас прямо сейчас». Естественно, у меня не было при себе оружия, ведь я летел на обычном самолете, но Харрисон об этом не знал. Он сделал пару судорожных глотков, после чего вновь обрел голос и обещал сделать все, что в его силах.

Мы опять обсудили цифры и утрясли сроки. Прежде чем уйти, я заверил Харрисона, что если он боится, как бы эта операция не поставила под удар его деятельность в качестве «легала», мы можем после ее завершения перевести его на нелегальное положение.

Хотя он все еще нервничал и не находил себе места, не думаю, что ему пришло в голову обмануть нас. Организация не бросает слов на ветер. Однако ради безопасности мы пошлем к нему другого курьера, когда наступит время перезаряжать снаряды. Для этого не нужно техническое образование.

Мне не нравится делать вид, будто я «крутой», и пугать людей; это непривычная роль. Но у меня нет добрых чувств по отношению к таким, как Харрисон, и не сомневаюсь, откажись он сотрудничать, я бы бросился на него и задушил бы его голыми руками.

Полагаю, найдется много людей, которые считают, что они очень умные, если отсиживаются в безопасности и предоставляют нам рисковать своими жизнями и делать всю черную работу. Они думают, что получат все, если мы выиграем, и ничего не потеряют, если мы проиграем. Так было в других войнах и других революциях, но вряд ли пройдет на сей раз. Мы стоим на том, что люди, наслаждающиеся жизнью в то время, когда под угрозой существование их расы, не заслуживают жизни. Пусть умрут. Когда идет война, нам уж точно наплевать на их благополучие. Чем дальше, тем очевиднее — кто не с нами, тот против нас.

23 мая 1993 года.

Моя последняя ночь в Далласе. Я здесь уже две недели и надеялся завтра утром вернуться в Вашингтон, но сегодня пришел приказ лететь в Денвер. Похоже, там мне придется делать то же, что я делал тут, то есть учить.

Только что закончил аварийный курс технологии саботажа для восьми здешних активистов, и «аварийным» я назвал его не зря; в первый раз отдыхаю после самого приезда, и даже голова не настолько устала, чтобы я совсем не мог думать. Мы работали каждый день с восьми утра до восьми вечера, делая недолгие перерывы, чтобы поесть.

Я научил их практически всему, что знаю сам. Начали мы с того, как самим собирать детонаторы, таймеры, воспламенители и все прочее. Потом перешли к изучению различных характеристик тех механизмов, которые имеются в армии и доступны нам и которые можно приспособить для той или иной цели. Все мои ученики сегодня могут с закрытыми глазами разобрать и собрать взрыватель любого типа, и взрыватель замедленного действия тоже.

После этого мы рассмотрели большое количество предполагаемых объектов и разработали подробные планы разрушения каждого из них. Речь шла о накопителях воды, системе водоснабжения, нефтехранилищах, железнодорожных путях, аэропортах, телефонных станциях, электрических линиях, электростанциях, дорожных развязках, зернохранилищах, складах и разном оборудовании.

Наконец мы подобрали подходящий объект и разрушили его — центральную телефонную станцию Далласа. Это было вчера. Сегодня у нас был post mortem,[17] и мы подробно обговорили все детали проведенной операции.

В сущности, все прошло на редкость удачно; мои ученики блестяще сдали «выпускной» экзамен. Но и я сделал все возможное, чтобы у них не было досадных промахов. Три полных дня ушло у нас на подготовку.

Сначала мы получили подробную информацию от одного из наших тамошних товарищей, который в прошлом работал на телефонной станции оператором. Эта женщина рассказала нам об оборудовании и о расположении комнат, в которых оно находится. С ее помощью мы нарисовали план здания с лестницами, служебным входом, помещением охраны и т. д.

Потом мы занялись нашим оборудованием. Я решил, что эта операция требует хирургической точности, а не грубой нахрапистости, для которой в нашем распоряжении было недостаточно взрывчатых веществ. У нас были три пятисотфутовые катушки бикфордова шнура и чуть больше двадцати фунтов динамита.

Я разбил восемь человек на четыре команды — по два человека в каждой. Один из них должен быть с автоматом, другой — с подрывным оборудованием. Три команды отвечали за три этажа, где было телефонное оборудование, и одна команда — за первый этаж. Каждая из трех команд получила по катушке, по пятигаллоновой канистре самодельной, похожей на напалм, смеси из бензина и жидкого мыла и по детонатору замедленного действия. Четвертая команда получила двадцатифунтовую сумку с взрывчаткой и самодельную термитную гранату и была послана к трансформатору в подвал. Динамит должен был разрушить трансформатор, а термит — поджечь его.

Около десяти часов вечера мы припарковали две машины на темной боковой улочке в двух кварталах от телефонной станции. Через несколько минут грузовик телефонной компании появлялся на перекрестке прямо перед нами.

Наконец случилось то, чего мы ждали: грузовик остановился на красный свет, и рядом не было ни транспорта, ни пешеходов. Мы быстро выехали и перегородили ему дорогу вперед и назад, а двое из наших товарищей распахнули дверцы кабины и под угрозой оружия приказали шоферу перебраться назад. Потом мы отвели все три машины на боковую улицу, закинули в грузовик все наше оборудование, после чего залезли в него сами.

Это заняло всего несколько секунд, но еще полчаса мы вели переговоры с похищенным ремонтником. Получив пару тычков, он ответил на все вопросы, которые еще оставались у нас о размещении телефонного оборудования, а также о системе охраны и численности охранников.

Нас приятно удивило то, что ночью на станции остается всего один вооруженный охранник, но у него прямая связь с полицейским участком, расположенным в пяти кварталах от станции, — на случай тревоги. Забрав у ремонтника форму, мы не забыли о магнитной карточке, с помощью которой собирались открыть вход для сотрудников. Потом надежно связали парня проволокой, заткнули ему рот кляпом и поехали на грузовике к телефонной станции.

Форму надел я. Следуя указаниям ремонтника, я подошел к служебному входу, а остальные тем временем оставались в грузовике. Мне потребовалось меньше минуты на то, чтобы отобрать у ничего не ожидавшего охранника винтовку и впустить внутрь моих товарищей. Пока наши четыре команды занимались своим делом, я нашел подходящий шкаф с ведрами и тряпками и, взяв у охранника ключ, запер его там.

После этого вся операция заняла меньше пяти минут. Три команды, занимавшиеся телефонным оборудованием, действовали быстро и споро. Пока один, с автоматом, сгонял служащих в кабинет и присматривал за ними, другой занимался оборудованием.

Бикфордов шнур разматывался и укладывался между длинными «ящиками» с электронными панелями. Потом их поливали напалмом, насколько его хватало, из пятигаллоновых канистр, и после этого к шнуру крепился детонатор.

Едва товарищи сбежали вниз, три оглушительных взрыва потрясли здание без окон. Через мгновение примчалась четвертая команда из подвала.

Не теряя даром время, мы бросились к грузовику. Не успели мы выехать со стоянки, как прогремел взрыв в подвале, так что фасад сначала перекосило, а потом он рухнул на улицу, открыв внутреннюю часть здания, всю в огне и дыму.

Судя по заметке в местной вечерней газете, две дюжины сотрудников, остававшихся в здании, сумели спастись — все, кроме охранника, которого я запер и который умер от удушья. Я почувствовал себя виноватым, но что поделать — мы очень торопились.

Хотя разрушения были значительными, телефонная компания объявила, что самые необходимые телефонные линии будут восстановлены через сорок восемь часов, а полное восстановление телефонной станции займет не больше двух недель.

Нас это не удивило. Мы знали, что телефонная компания может закупить новое оборудование, а бригады ремонтников быстро устранят повреждения. Наше нападение на телефонную станцию имело бы смысл как удар по Системе, если бы было частью более крупной операции.

Конечно же, Система и сама это просчитала и, не зная, что это всего лишь учебная акция, приготовилась к худшему. Почти на каждом перекрестке в деловой части города появились танки, а войска и полиция установили так много пропускных пунктов на дорогах, что о нормальном движении оставалось только мечтать. Если бы не это, я поехал бы в Денвер сегодня, а не завтра.

27 июня 1993 года.

Наконец-то пришел приказ! Во время летних операций мне предстоит быть в Калифорнии. Поначалу я очень расстроился из-за невозможности побывать в Вашингтоне, но чем больше я думаю о сообщении, полученном мной сегодня, тем больше убеждаюсь, что главные акции предстоящих недель будут на Западном побережье. Похоже, я буду в гуще событий, и это прекрасно после затянувшейся учительской деятельности.

Денверский Полевой Штаб пригласил сегодня меня и шесть моих учеников на совещание, уведомив о нем за два часа. Нам почти ничего не сказали, кроме того, что я и еще четыре человека должны быть в Лос-Анджелесе не позже вечера в среду. Еще двоих отправили в Сан-Матео, что недалеко от Сан-Франциско.

Я не стерпел: «Эти товарищи обучены подрывной работе в здешних местах. И их обучали работать в команде. Какой смысл разбивать команды и отправлять их в Калифорнию, если от них больше пользы тут? Без них вся программа, намеченная для Роки-Маунт, ставится под угрозу».

Оба представителя ДПШ заверили меня, что ими движет не пустой каприз и что они понимают мои возражения, но обстоятельства диктуют свои условия. В конце концов мне удалось вытянуть из них, что они получили срочный приказ из Революционного Штаба немедленно отправить на Западное побережье всех активистов, без которых худо-бедно можно обойтись. Очевидно, в других штабах получили такие же приказы.

Больше они ничего не сказали, однако по волнению, с которым они отказывались отвечать на мои вопросы о калифорнийских планах Организации, я понял, что скорее всего акция назначена на следующую неделю.

Только одного мне удалось добиться сегодня: Алберта Мейсона, который должен был ехать в Сан-Матео, но без которого успех здешней акции ставился под вопрос, заменили на другого человека. Но и на это потребовалось много сил. Я настаивал на том, чтобы меня поставили в известность, по какому критерию отбираются люди для Калифорнии. Оказалось — естественно, это не имело отношения ко мне — критериев два: практическое знание рукопашного боя и умение пользоваться винтовкой. Следовательно, требовались снайперы и защитники баррикад, а не эксперты-подрывники.

Ала и вправду характеризовали как «эксперта» в стрельбе из винтовки, пока он служил, а он три года командовал отрядом в Юго-Восточной Азии.[19]

Но он также был моим лучшим учеником. На него одного я тратил время, рассказывая о новейших видах оружия, которое мы намеревались получить в результате нападений на здешние арсеналы. Он один, я уверен, сумеет справиться, например, с новыми лазерными дальномерами М-58 и обучить минометчиков, как ими пользоваться. И он также единственный тут, кому я преподал курс базовой электроники, так что только он справится с управляемыми по радио детонаторами, очень важным элементом нашего плана, касающегося вывода из рабочего состояния здешней дорожной сети и поддержания ее в нерабочем состоянии.

Только когда я привел эти аргументы, представители ДПШ пошли на уступку и оставили Ала. Еще полчаса мы обсуждали список других активистов, прежде чем я отыскал того, кого можно послать в Калифорнию вместо Ала, — его отсутствие не повлияет на здешние акции и он удовлетворяет заданным критериям.

У меня сложилось впечатление, что запланированное нами не отменяется и все еще рассматривается как очень важное, однако главная часть летнего наступления на Систему будет на Западном побережье. Мы явно удваиваем численность наших вооруженных людей там, учитывая последние перемещения, однако делаем это так, чтобы большинство акций, запланированных в других регионах, тоже были осуществлены, пусть даже меньшими силами.

Итак, у нас всего сорок восемь часов, чтобы одолеть больше тысячи миль, к тому же, никто не знает, сколько нас ждет блокпостов. За мной приедут через два часа, и еще четыре часа у меня есть, чтобы подальше упрятать свои причиндалы в машине на случай осмотра. А пока я, пожалуй, немного подремлю.

7 июля 1993 года.

Похоже, я пробуду тут до утра, так что могу потратить часок и записать, как все было последние несколько дней.

Здесь отлично. Я в пентхаузе, откуда виден почти весь Лос-Анджелес — вот почему мы используем его как командный пост. Но роскошь тут невероятная: атласные простыни, настоящие меховые покрывала на кроватях, позолоченные краны, ручки в ванной комнате, во всех комнатах бары с бурбоном, шотландским виски и водкой, на стенах огромные порнографические фотографии в рамах.

Пентхауз принадлежал некоему Джерри Сигельбауму, агенту местного Объединения Муниципальных Служащих и звезде здешних грязных фото. Похоже, он предпочитал нееврейских блондинок, хотя на одной из фотографий с ним негритянка, а на другой — юноша. Вот уж действительно народный представитель! Надеюсь, его скоро уберут из коридора, а то с понедельника не работает кондиционер и уже чувствуется вонь.

Сегодня огромный город выглядит совсем иначе, чем когда я в последний раз видел его вечером. Главные улицы больше не сверкают огнями. И вообще все было бы погружено во тьму, если бы не сотни пожаров в разных частях города. Знаю, что на дорогах тысячи машин, но они ездят с выключенными фарами, чтобы не попасть под обстрел.

Последние четыре дня сирены на полицейских машинах и машинах «скорой помощи» выли практически беспрерывно, и на их фоне слышались выстрелы, взрывы и шум вертолетов. Сегодня остались только выстрелы, да и тех немного. Похоже, битва достигла решительной фазы.

В понедельник, в два часа пополуночи, больше пятидесяти наших боевых отрядов ударили одновременно по всему Лос-Анджелесу, и еще сотни отрядов выступили по всему пространству от Канады до Мексики, от одного побережья до другого. Мне пока еще неизвестно, чего мы добились в других местах, потому что Система ввела тотальную цензуру в средствах массовой информации, которые не были взяты нами, а у меня не было возможности поговорить с людьми, которые поддерживают связь с Революционным Штабом. Но в Лос-Анджелесе у нас все на удивление хорошо получилось.

После первого же взрыва была отключена подача воды и электричества во всем районе, нарушена работа аэропорта и основных автомагистралей. Мы вывели из строя телефонную станцию и взорвали все склады горючего. Порт представляет собой один большой пожар уже четыре дня кряду.

Мы захватили как минимум пятнадцать полицейских участков. В основном брали оружие, выводили из строя коммуникационные линии и весь транспорт, не задействованный в патрулировании, и исчезали.

Но наверняка наши товарищи все еще удерживают некоторые здания, принадлежащие полиции, и используют их как местные командные посты.

Поначалу полицейские и пожарные бегали кругом, напоминая петухов с отрубленными головами, повсюду выли сирены и вспыхивали лампы. Однако в понедельник вечером связи уже почти не было, зато пожаров и других происшествий стало так много, что полицейским и пожарным пришлось действовать выборочно. Во многих местах нашим отрядам удавалось практически без помех выполнить свою задачу. Сейчас, понятно, многие полицейские и пожарные машины, не получив бензина, не могут двинуться с места. А те, у которых бензин есть, предпочли залечь на дно.

Ключом к нейтрализации полиции — и всего остального — была наша работа в армии. Уже во второй половине дня в понедельник всем стало ясно, что в военном ведомстве происходит нечто необычное. Во-первых, помимо войск и танков, охраняющих электростанции, телепередатчики и так далее — как всегда — других военных соединений на нас не бросили. Во-вторых, было очевидно, что на самих армейских базах имели место вооруженные столкновения.

Нам были видны и слышны взрывы, из-за которых черный дым стелился над городом, однако нас никто не атаковал — по крайней мере, в лоб. Бомбили примерно дюжину арсеналов Калифорнийской Национальной Гвардии. Такой же дым шел с юга с гидроаэродрома в Эль-Торо. Позже мы видели несколько воздушных боев над Лос-Анджелесом и слышали, что Кэмп-Пендлтон, большая база военно-морских сил, расположенная в семидесяти милях к юго-востоку от города, была уничтожена тяжелыми бомбардировщиками с базы военно-воздушных сил в Эдвардсе. Короче говоря, случилось нечто невероятное.

Но в понедельник же, правда, вечером, я неожиданно столкнулся с Генри, и он немножко просветил меня насчет положения в армии. Милый старина Генри — до чего же я обрадовался, увидев его снова!

Мы встретились в передающем центре, где я помогал нашим связистам налаживать работу после того, как мы его захватили. Этим, кстати, я и занимался все четыре дня: чинил передатчики, устанавливал частоту передач, придумывал замену необходимым запасным частям. Теперь у нас один частотный передатчик и два амплитудных, и оба работают от аварийного генератора. Во всех трех случаях мы отрезали студии от проводов и посадили наших людей в непосредственной близости к передатчикам.

Генри приехал на ревущем джипе. На нем была форма полковника американской армии, и его сопровождали три солдата с автоматами и противотанковыми гранатами. Он привез текст для передачи, предназначенной в первую очередь для армии.

Как только я наладил оборудование и подключил микрофоны, мы с Генри отошли в сторонку и поболтали, пока наш диктор читал послание, адресованное белым солдатам и офицерам, которых призывали поддержать революцию, если они еще этого не сделали, и предостерегали насчет последствий, если они не пожелают внять призыву. Послание было отлично написано и, уверен, произвело большое впечатление на военных и гражданских слушателей.

Генри, как выяснилось, уже год занимался агитацией в воинских частях и набором новых членов в Организацию и с марта, когда его перевели на Западное побережье, сосредоточил свои усилия на этом регионе. Его история была долгой, и кое-что я узнал уже потом, но суть ее такова:

С тех пор как сформировалась Организация, мы работали в армии на двух уровнях. На более низком уровне работа велась полуподпольно-полуоткрыто до 1991 года и нелегально — после 1991 года. Она предполагала пропаганду среди срочнослужащих и сержантов, в основном, с глазу на глаз. «Но, — сказал Генри, — мы также в полной секретности работали на более высоком уровне».

Стратегия Революционного Штаба оказалась успешной, и нам удалось привлечь на свою сторону несколько высокопоставленных военных, а в понедельник мы разыграли этот козырь. Вот почему против нас не была задействована армия, и военные подразделения стреляли и бомбили друг друга все четыре дня.

Внутриармейский конфликт разгорелся между частями, которыми командовали симпатизировавшие нам офицеры, с одной стороны, и частями, лояльными Системе (их было намного больше), с другой. Еще один конфликт вскоре затмил первый — черные vs белые.

Военные части под командованием верных нам офицеров стали разоружать всех черных военнослужащих, как только стало известно о начале нашей акции. Предлог, который они использовали, заключался в том, что негры будто бы подняли мятеж в других частях, поэтому они получили приказ свыше разоружить всех негров во избежание худшего. Как правило, белые военнослужащие верили этому, или хотели верить, и им не приходилось повторять приказ дважды. Тех же, кого либеральные взгляды заставили усомниться в этом, расстреляли на месте.

В других частях наши срочнослужащие попросту стреляли в каждого негра в форме, а потом уходили в части, которые были на нашей стороне. Негры, что вполне естественно, реагировали так, что рассказ о черном мятеже стал правдой. Даже в лояльных Системе частях были кровопролитные драки между черными и белыми.

Именно потому, что в этих частях черных и белых почти поровну, сражения были долгими и кровавыми. В результате, несмотря на то, что поначалу симпатизировавших нам военных было всего пять процентов от лояльных Системе подразделений, многие из них оказались парализованными внутренними разборками между черными и белыми. И теперь из-за этих разборок все больше белых идет к нам.

И наши передачи тоже этому очень помогли. Мы, конечно же, преувеличивали свои возможности и подсказывали белым, которые хотели быть с нами, где нас искать. А чтобы наш призыв звучал еще убедительнее — да и напустить тумана на негров, связать их по рукам и ногам, — мы запустили фальшивку по одному из передатчиков и стали призывать негров к революции, подсказывать им, чтобы они убивали белых офицеров и сержантов, прежде чем белые разоружат их.

Из военных нам могли противостоять только военно-воздушные силы — и база в Эль-Торо. Они-то и бомбили военные части, думая, что внизу мы. Судя по словам Генри, поработали они на славу, не хуже нас.

Генри хмыкнул, рассказывая мне, что Организация не сумела завербовать достаточно национальных гвардейцев в Калифорнии, чтобы рассчитывать на безопасность с этой стороны, поэтому незадолго до акции в качестве превентивной меры было совершено похищение командира местных гвардейцев, генерала Хауэлла.

Когда представители Системы начали его искать, стало очевидно, что они испугались, как бы он не переметнулся на нашу сторону. И у них появились основания для этого после сообщения, что генерал Хауэлл спешно покинул свой дом в сопровождении трех неизвестных мужчин через час после полуночи, то есть за час до начала акции. Утвердившись в своих подозрениях, еще в понедельник они приказали лояльным частям разбомбить арсеналы Национальной Гвардии.

И что касается Кэмп-Пендлтон, то мы даже не мечтали приблизиться к нему, но власти сами помогли нам, впав в панику и приказав его бомбить. Там все еще кровавая бойня, но мы берем верх.

Не знаю, с какой базы пришла целая колонна танков, нейтрализовавшая сегодня штаб-квартиру лос-анджелесской полиции, но она была для нас божьим даром. Без нее у нас бы ничего не вышло.

С самого начала лос-анджелесские копы были единственной организованной силой, которая противостояла нам. Мелкие полицейские участки в регионе не представляли для нас проблемы. Некоторые мы уничтожили, в других царила тишина, потому что их обитатели решили переждать грянувшие события. А вот десять тысяч полицейских из ЛАПД были очень активными еще несколько часов назад, и борьба с ними далась нам нелегко. За четыре дня с нашей стороны погибли сто бойцов — а это 15–20 % наших военных сил в этом регионе.

Не знаю, почему нам не удалось сделать с полицейскими то же, что так хорошо получилось с военными. Возможно, свою роль сыграл недостаток кадров, и работе с армией было отдано предпочтение перед работой с полицейскими. Как бы то ни было, но штаб-квартира полиции почти тотчас стала центром антиреволюционного сопротивления.

К лос-анджелесским копам присоединились некоторые шерифы со своими людьми и дорожная полиция, а штаб-квартиру они превратили в неприступный форт, который не боялся нашего оружия. Более того, нашим товарищам было смертельно опасно подходить к нему хотя бы на пару кварталов. У них было много горючего, больше тысячи машин, отличная связь и гораздо больше людей, чем у нас.

Используя вертолеты для разведки, они засекали наши расположения, занятые нами здания и устраивали против нас рейды, посылая до пятидесяти машин и двести-триста человек. Так как дороги с нашей помощью стали непроезжими, это очень осложняло их работу, однако небесные наблюдатели подсказывали им, где и какие их ждут препятствия.

Нам удавалось защитить жизненно важные объекты, включая радиоцентр, лишь благодаря хорошо замаскированным командам автоматчиков, оборонявшим все подъезды к зданию. К счастью, у копов нашлось лишь несколько бронированных автомобилей, потому что наши товарищи не могли им противостоять. Только сегодня они получили противотанковое оружие.

Если бы лос-анджелесские копы сумели связаться с армейскими частями, лояльными Системе, нам пришел бы конец. К счастью, дюжина М-60, которая перешла к нам, сначала побывала в штаб-квартире. Им ничего не стоило одолеть блокпосты, которые полицейские поставили вокруг здания, и забросать здание взрывчаткой и гранатами, после чего автоматным огнем уничтожить сотни полицейских машин.

Полицейские остались без связи и бензина, да и здание начало гореть сразу в десятках мест. Пришлось им покинуть здание, ну а мы стали поливать автомобильные стоянки и ближайшие улицы огнем из 81-миллиметровых минометов, пока не выгнали их и оттуда. Сейчас там пусто, разве что все горит. Многие копы, по-видимому, разбежались по домам и переоделись в гражданское.

Теперь, когда сопротивление сломлено, все зависит от того, насколько эффективно мы сумеем воспользоваться ситуацией, прежде чем до нас доберутся армейские части из других регионов. Не понимаю, почему их до сих пор нет.

Пару часов назад мне было приказано сделать утром сообщение группе наших инженеров, перед которыми будет поставлена задача составить план частичного восстановления электросети, подачи воды, дорожного движения, а также подсчета и строгой охраны всех имеющихся запасов бензина и дизельного топлива. Это больше подходит для гражданского инженера, чем для меня.

И еще это кажется мне немного преждевременным, но приятно сознавать, что Революционный Штаб как будто уверен в будущем. Наверно, завтра мне будет больше известно о нашем положении.

11 июля 1993 года.

Сумасшедший день! Наконец-то получили немного электроэнергии с северных гидроэлектростанций. Ее придется строго распределять, и я весь день занимался тем, что делил город на секторы, а потом подбирал команды, которые будут включать и выключать ток. Потом, если все пойдет успешно, мы сможем подключать другие секторы.

Вчера вечером я узнал, почему Вашингтон не рискнул прислать сюда армейские части из других регионов: потому что тут Ванденберг с ракетными установками!

В первые сорок восемь часов после начала акции на прошлой неделе Система была в такой панике, а военное положение до такой степени неустойчивым, что о передвижении войск нельзя было даже подумать. Хотя мы располагали немногими людьми и не могли бы захватить и удержать никакую другую территорию, кроме Западного побережья, нам удалось добиться огромных разрушений, беспорядка и смятения практически повсюду.

Наши товарищи в армейских частях по всей стране получили приказ делать все, чтобы парализовать свои части. Это включало взрывы, поджоги, разрушения, но самое главное — убийства. Если в воинских частях было большое количество не-белых, наши товарищи убивали первых попавшихся им под руку негров, выкрикивая лозунги типа «Власть белым!», чтобы спровоцировать на беспорядки других негров. Ну, а за этим следовало то, что очень успешно мы воплотили в жизнь тут: захват средств связи и внушение неграм, будто бы им необходимо повернуть оружие против белых офицеров.

В некоторых частях с помощью захваченных средств связи передавались послания, которые создавали впечатление, будто они перешли на нашу сторону.

Но больше всего мы преуспели в создании хаоса среди населения. Электростанции, средства связи, дамбы, ключевые дорожные развязки, цистерны с горючим, нефтепроводы и все остальное, что можно было взорвать или сжечь, подверглось нападениям в понедельник утром, когда началась широкомасштабная акция по всей стране с целью ввергнуть население в панику и хотя бы временно связать Системе руки насущными проблемами.

Узнал я также, что в понедельник утром было предпринято нападение и на «Иванстон Проджект», и мне тем более было приятно слышать о его полном успехе.

Итак, в результате к тому времени, когда Система опомнилась и убедилась в лояльности армейских частей, которые могла бы бросить против нас, мы уже разобрались с Ванденбергом и выставили свой ультиматум: как только мы заметим передвижение войск, сразу же выпускаем ядерные снаряды на Нью-Йорк и Тель-Авив. Вот почему в эти дни нас никто не трогал!

Теперь я понимаю стратегический план Революционного Штаба, из-за незнания которого долго не мог отогнать от себя неприятные мысли. С самого начала РШ осознавал, что с нашими силами нам не удастся нанести Системе широкомасштабный удар и достаточно продолжительное время удерживать свои позиции, чтобы свалить ее. Конечно, мы могли и дальше вести партизанскую войну с экономическим саботажем и психологическим давлением, но время в конечном итоге было на стороне Системы. Нам было необходимо совершить нечто по-настоящему значительное, чтобы увеличить свои ряды, а иначе полиция с ее растущей мощью полностью парализовала бы нашу деятельность.

И мы это совершили. У нас ожидается большой приток новых членов; только в Лос-Анджелесе под нашим контролем двенадцать миллионов людей. Каково вообще население в регионе — пока неясно из-за ненормального положения в северной части Калифорнии.

Сегодня под контролем Организации часть Калифорнии от мексиканской границы до стопятидесятимильной отметки к северо-западу от Лос-Анджелеса и от побережья внутрь суши миль на пятьдесят, а где-то и на сто. Сюда входят Сан-Диего, Лос-Анджелес и все ВВБ Ванденберга. Горы и пустыня служат отличной природной границей на востоке.

В другой прибрежной полосе, которая доходит почти до Орегона и включает в себя Сан-Франциско и Сакраменто, кажется, верх взяли военные силы, настроенные против Системы, но, насколько я понимаю, Организация еще не укрепилась там. Орегон и Вашингтон, похоже, все еще под контролем Системы, хотя слухи ходили всякие.

В других местах беспорядки, продолжаются нападения наших товарищей на те или иные объекты, однако пока еще Системе не грозит крах. Самой большой проблемой правительства как будто стало доверие или недоверие к своим вооруженным силам. В результате в некоторых регионах воинские части остаются на своих базах, хотя без них совершенно невозможно восстанавливать порядок.

В самых неблагополучных районах с населением, бунтующим в первую очередь из-за отсутствия еды, правительство использует специальные воинские подразделения, состоящие полностью из не-белых солдат. Несколько таких подразделений переброшено в пограничный с калифорнийским анклавом район.

Самый близкий пункт дислокации — Барстоу — примерно в ста милях от нас. У нас есть белые беженцы оттуда, которые приносят неутешительные вести: массовое насилие со стороны черных военных, которые получили власть над белым населением. Жутко слышать о подобном, однако действия негров нам на пользу. И прекрасно, что мы вынудили Систему показать свое недоверие к белому населению и свою зависимость от не-белых элементов.

Однако самое главное для нас то, что правительство не пытается ввести на нашу территорию войска. Пока ядерная угроза удерживает его от каких-либо действий, хотя вряд ли такое положение может сохраняться вечно. Но все же это дает нам шанс взять под контроль местное население.

В городе хаос! Пожаров становится все больше, беспорядки усиливаются. Нам не хватает людей, даже с учетом симпатизирующих нам военных, чтобы обеспечить порядок, пока мы восстанавливаем жизненно важные объекты и налаживаем снабжение продуктами.

В нашем распоряжении около сорока тысяч вооруженных людей, причем две трети из них в городе, а одна треть распределена по всей территории от Сан-Диего до Ванденберга. Ситуация не совсем однозначная, потому что членов Организации здесь в двадцать раз меньше — что не так плохо, как я считал прежде, но все-таки довольно плохо! Большинство этих людей не имеет отношения к Организации и даже не сознает, что получает приказы от нас.

Пока они заняты день и ночь, у них нет времени на вопросы. Члены Организации прикомандированы к каждой воинской части, они есть среди солдат и офицеров, и Генри, с которым мы вчера опять ненадолго встретились, похоже, считает, что они у нас в руках. Будем надеяться!

У меня была возможность поболтать с солдатами, которые помогали нам брать под контроль горючее и проводить ремонтные работы. Как мне показалось, на них произвели впечатление три вещи: то, что правительство в Вашингтоне полностью утратило контроль над положением дел тут; то, что негры в армии и на гражданке опасны и ненадежны; то, что с оружием и едой они сейчас устроены куда лучше, чем гражданское население.

Однако идейности от них ждать не приходится! Некоторые более или менее на нашей стороне, другим Система так хорошо промыла мозги, что они все еще не пришли в себя, и третьи — ни то ни се. При нас они держатся, потому что нет никакой другой власти.

Система даже не наладила радиосвязь, чтобы напомнить о присяге нашим военным — возможно, чтобы не показать остальной стране, какую победу мы тут одержали. Официальная версия Системы в настоящий момент — ситуация в принципе под контролем и «расистские гангстеры» в Калифорнии (то есть мы) скоро будут схвачены и ликвидированы. Но, поскольку мы день и ночь вещаем на их воинские части, побуждаем их к восстанию и расписываем здешнюю обстановку в более радостном цвете, чем она есть на самом деле, то Система проигрывает нам в пропаганде. Вместо того чтобы опровергать наши притязания, Система глушит нас, поступая очень недальновидно.

19 июля 1993 года.

В последние пять дней я был свидетелем, скорее всего, самого массового переселения людей в истории; я имею в виду эвакуацию негров, метисов и «лодочников» из южной Калифорнии. Мы отправляем их на восток больше, чем по миллиону в день, а им нет конца.

Однако сегодня на собрании я узнал, что завтра как будто последний день такой массовой эвакуации. Потом будем переправлять за пределы нашей территории всего по несколько тысяч за раз, тем временем продолжая обследовать нетронутые нами районы и заканчивая процесс разделения рас.

На меня и моих людей возложена обязанность обеспечить транспортом тех, кто не может идти на собственных ногах. Поначалу нам приходилось использовать большие грузовики и трейлеры, способные перевезти пару сотен людей за один раз, а потом стали брать все, что оказывалось поблизости, для эвакуации негров и чикано, составляя колонны из шести тысяч машин.

В первое время мы старались проследить, чтобы горючего во всех машинах было ровно столько, сколько надо на дорогу в один конец, до вражеской территории, но на это уходило слишком много времени, и мы стали исходить из того, что горючего должно хватить на поездку.

Вчера нам стало не хватать грузовиков, поэтому сегодня мы весь день ездили на легковых автомобилях. Свои триста человек я разбил на тридцать отрядов. Каждый отряд подбирал для себя примерно по пятьдесят молодых добровольцев из негров (обещая их накормить), которые заявляли, что умеют заводить машину.

После этого наши отряды начали перегонять любые припаркованные машины от «фольксвагенов» до «кадиллаков», которые удавалось завести и в которых была хотя бы четверть бака бензина, на места погрузки. Там наши добровольные угонщики машин из негров сажали беременную негритянку или старого калеку за руль и набивали салон таким количеством хромых, больных, увечных не-белых, сколько автомобиль мог увезти (иногда клали их друг на друга на крышу и на крылья), и отправляли в путь. А сами возвращались за следующей партией машин.

Меня поразило, до чего грубо наши черные добровольцы обращаются со своими соплеменниками. Некоторые старики, которые не могли постоять за себя, были на краю смерти от истощения и обезвоживания, тем не менее добровольцы пинали их и битком набивали в машины, так что мне становилось не по себе, когда я видел это. Сегодня, не успел переполненный «кадиллак» двинуться с места, как древний негр, не удержавшись, упал с его крыши и так ударился головой о землю, что его череп раскололся, как яйцо. А негры разразились хохотом, словно ничего смешнее не видели в жизни.

У нас опасная работа. Мы ужесточили все правила безопасности, но рисковали сверх всякой меры. Сотни раз негры могли перебить нас, потому что нас очень мало и нам часто приходится работать в окружении черных, не имея надежного тыла на случай опасности.

У меня нет достаточно людей, чтобы исправно выполнять свою работу, к тому же нам приходится работать по восемнадцать часов практически без перерывов, пока мы не свалимся с ног. Хорошо, что завтра последний день, потому что у моих людей силы уже на исходе — а может быть, и удача тоже!

Пока что мы потрудились на славу. Нам удалось перевезти около полумиллиона не-белых, которые не могли идти сами. Теперь за каждого из них отвечает Система — а их надо накормить, одеть и куда-то поселить, да еще обеспечить им медицинскую помощь. Вместе с семью миллионами здоровых негров и чикано, которых мы тоже выслали, они доставят немало хлопот властям!

Эта эвакуация — тоже одна из форм войны: демографическая. Мы изгоняем не-белых с нашей территории на вражескую и тем самым достигаем еще двух, дальних целей — перегружаем уже подорванную экономику Системы и создаем невыносимые условия жизни для белых на приграничных землях.

Даже после того, как переселенцев расселят по стране, они на двадцать пять процентов увеличат не-белое население вне Калифорнии. А «братство» в таких объемах будет трудно переварить даже самым идеологически обработанным белым либералам.

Примерно час назад по дороге на собрание я посмотрел с высоты на главную дорогу, по которой осуществляется эвакуация не-белого населения из Лос-Анджелеса. Солнце уже зашло, однако еще не стемнело, и меня привело в ужас зрелище чудовищного потока, движущегося на восток. На сколько хватало глаз, растянулась мерзкая людская река. Попозже мы включим освещение, и эвакуация будет продолжаться всю ночь. Утром, думаю, количество идущих самостоятельно сократится, и тогда опять возобновится движение транспорта. Уже в самом начале мы обнаружили, что, если перегонять людей днем, они мрут, как мухи.

Зрелище черной движущейся людской массы пробудило во мне всепоглощающее чувство радости оттого, что она движется прочь, вон с нашей территории. Но стоило мне подумать, что я мог бы оказаться на другом конце пути и вся эта масса приближалась бы ко мне, и меня охватила дрожь.

Будь у властей выбор, они повернули бы ниггеров обратно, загородив им дорогу при помощи автоматов. Но границу охраняют в основном не-белые войска, которым не дашь приказ стрелять в не-белых переселенцев. С тех пор, как мы начали эвакуацию негров и чикано, власти так и не нашли способа остановить ее.

Они попались в ловушку собственной пропаганды, объявляющей всех этих существ «равными», имеющими «человеческое достоинство» и т. д., вот и приходится соответственно обращаться с ними. Да, сэр, у нас полный порядок, зато в других местах становится чернее с каждым днем!

Доказательством этого является поток белых беженцев с востока в наши места. Десять дней назад их было около ста человек в день, а теперь стало несколько тысяч. Наши пограничники пропустили за все время около двадцати пяти тысяч белых на нашу территорию.

Большинство из них бежит от черных солдат и выселенных нами негров и чикано, которые наводнили приграничную зону. Если им легче бежать на запад, а не на восток, пусть бегут на запад.

Однако около десяти процентов беженцев не из приграничной зоны. Это белые добровольцы, которые сочли для себя необходимым присоединиться к нам. Некоторые добирались с самого Восточного побережья — целыми семьями и поодиночке, приняв решение, едва стало очевидно, что у нас здесь и в самом деле революция.

1 августа 1993 года.

Сегодняшний день был Днем Веревки — мрачный, кровавый день, но неизбежный. Вечером же, в первый раз за много недель, во всей южной Калифорнии стало мирно и спокойно. Зато ночь наполнена ужасом, он исходит от десятков тысяч фонарных столбов и деревьев, на которых покачиваются жуткие трупы.

На освещенных местах их видно повсюду. Даже светофоры на перекрестках не остались незадействованными, и на каждом углу, который я сегодня вечером проходил мимо по дороге в нашу штаб-квартиру, тоже было по трупу, по четыре на каждом перекрестке. На единственной эстакаде всего в миле отсюда висят тридцать трупов, и у каждого на груди плакат со словами: «Я предал мою расу». Два или три — в профессорских мантиях, и все, по-видимому, из университетского кампуса.

В кварталах, где мы пока еще не восстановили электроснабжение, трупы менее заметны, но ощущение витающего в воздухе ужаса там даже сильнее, чем в освещенных местах. После собрания мне пришлось пройти два неосвещенных квартала между штаб-квартирой и моим домом, и как раз посередине мне привиделся человек, якобы стоявший напротив меня. Он молчал, и его лицо скрывала тень от кроны большого дерева, нависавшей над тротуаром. Пока я приближался к нему, он не сделал ни одного движения, хотя загораживал мне дорогу.

Опасаясь нападения, я вынул пистолет из кобуры. Когда же я был уже на расстоянии десятка шагов, человек, который как будто смотрел в другую сторону, начал медленно поворачиваться. Что-то неописуемо страшное было в этом, и я застыл на месте, пока он продолжал медленно поворачиваться. Легкий ветерок зашумел в листьях над нашими головами, и неожиданно лунный луч, найдя лазейку между ветками, упал прямо на молчавшего человека передо мной.

Первое, что мне бросилось в глаза, был плакат, на котором большими печатными буквами было написано: «Я осквернила мою расу». Над плакатом я увидел распухшее багровое лицо молодой женщины с выкатившимися глазами и открытым ртом. И наконец мне удалось разглядеть натянутую тонкую веревку, исчезавшую в листве. Очевидно, веревка немного соскользнула вниз или ветка согнулась, отчего труп касался тротуара и складывалось впечатление, будто он, как живой человек, стоит на своих ногах.

Меня передернуло, и я поспешил уйти. Сегодня вечером таких женских трупов в городе можно насчитать много тысяч, и у всех одинаковые плакаты на груди. Это белые женщины, которые были замужем за неграми, евреями и другими не-белыми мужчинами или просто жили с ними.

Мужчин с плакатами «Я осквернил свою расу» тоже хватает, но женщин в семь-восемь раз больше. С другой стороны, около девяноста процентов трупов с плакатами «Я предал свою расу» — мужские, так что в результате число тех и других примерно одинаковое.

Те, что с плакатами «Я предал свою расу», политики, адвокаты, бизнесмены, телевизионщики, репортеры, судьи, университетские преподаватели, школьные учителя, «общественные деятели», чиновники, священники и все прочие, кто из карьерных, статусных или каких-либо еще соображений помогал в осуществлении расовой программы Системы. Система заплатила им тридцать сребреников. Сегодня мы тоже им заплатили.

Все началось в три часа ночи. Вчера было особенно много беспорядков, спровоцированных евреями, которые, вооружившись мегафонами, подстегивали толпу на наших товарищей и подстрекали ее забрасывать солдат камнями и бутылками. В толпе кричали: «Покончить с расизмом!» и «Вечное равенство!» — и другие пропагандистские лозунги, которым этих людей научили евреи. Мне припомнились массовые демонстрации времен Вьетнамской войны. Что-что, а это евреи умеют.

Но к трем часам ночи толпе надоела эта оргия насилия и зла, и все разбрелись по своим постелям — все, кроме особенно твердолобых, которые включили на всю мощь репродукторы с вражеским вещанием — от концертов рок-музыкантов до призывов к «братству».

Отряды наших солдат, которые заранее сверили часы, одновременно и неожиданно появились сразу в тысяче кварталов, в пятидесяти районах, и у каждого начальника отряда был длинный список с фамилиями и адресами. Музыка тотчас стихла, и вместо нее послышался шум проломленных дверей, когда в них ударили крепкими ботинками.

Это походило на Ружейные Рейды четырехлетней давности, но только теперь все было наоборот — и результат более драматичен для другой стороны. У тех, кого солдаты вытаскивали из домов на улицы, выбора не было. Если они не были белыми (в эту категорию входили и евреи, и все, кто хоть немного отличался от белых по виду), то их спешно строили в колонны и отправляли — без возврата — в расположенный к северу от города каньон. Даже самое слабое сопротивление, попытка что-то возразить или отстать от колонны немедленно пресекались пулей.

Что же до белых, то почти все из них были без промедления повешены. Один из двух видов заранее подготовленных плакатов вешался на грудь, руки связывались за спиной, один конец веревки закидывался на ближайший столб или удобную ветку, а другой затягивался на шее, после чего без лишних разговоров человека отрывали от земли и оставляли исполнять пляску смерти в воздухе, а солдаты шли к следующему по списку.

Вешание и составление колонн смертников продолжалось около десяти часов без перерыва. Когда солдаты покончили с этой страшной работой и направились в свои казармы, дело уже было к вечеру и в Лос-Анджелесе наступил мир и покой. В тех кварталах, где еще вчера мы могли чувствовать себя в безопасности только в танках, жители трепетали в своих квартирах в страхе, что их могут увидеть за задернутыми шторами. Утром у наших войск не было организованного и сколько-нибудь значительного противника, а к вечеру ни у кого не осталось даже желания стать на противную сторону.

Весь день я с моими людьми был в гуще событий, осуществляя материально-техническое обеспечение. Когда у экзекуторов закончилась веревка, мы срезали несколько миль электрических проводов. На нас же лежала ответственность и за лестницы.

Мы доставляли прокламации из Революционного Штаба в городские кварталы, предостерегавшие жителей, что любой акт возмущения, саботажа, неподчинения приказу солдата будет караться немедленной смертью. Такое же предостережение было адресовано тем, кто попытается спрятать у себя еврея или какого-нибудь не-белого, дать ложную информацию или скрыть информацию от наших полицейских. Наконец, там сообщалось, что в каждом квартале есть особый пункт, куда в свой день и час должен приходить каждый житель, чтобы пройти регистрацию и получить направление на работу.

Сегодня утром около девяти часов я чуть не подрался с командиром экзекуторов возле Городской Ратуши. Там вешали наиболее известных деятелей: знаменитых политиков, популярных голливудских актеров и актрис, нескольких телевизионщиков. Если бы их кончали возле дома, как всех остальных, то никто не видел бы этого, а нам хотелось сделать их примером для широкой аудитории. По этой же причине многие священники из наших списков были отвезены в три большие церкви, где операторы с телевидения снимали их казнь.

Неприятно было то, что многих из этих людей доставляли к Городской Ратуше скорее мертвыми, чем живыми. Над ними успевали поработать солдаты, пока везли их в грузовиках.

Одна знаменитая актриса, известная своими антирасистскими взглядами, участвовавшая в крупнобюджетных межрасовых «любовных» эпопеях, потеряла почти все волосы, глаз и несколько зубов (не говоря уж об одежде), прежде чем ей на шею надели веревку. Она была вся в синяках и крови. Мне бы и в голову не пришло, что это она, если бы я не спросил. «Зачем же, — удивился я, — устраивать публичную казнь, если никто не узнает ее и не свяжет ее прежнее поведение с наказанием?»

Мое внимание привлекло движение возле одного из подъехавших грузовиков. Очень толстый старик, в котором я тотчас узнал федерального судью, ответственного за некоторые чудовищные постановления последних лет — включая право на арест, дарованное Советами Гуманитарных Связей их делегатам, сопротивлялся попыткам солдат стащить с него пижаму и облачить его в судейскую мантию.

Один из солдат повалил его на землю, после чего четверо взялись его избивать, стараясь попасть прикладами по лицу, животу, мошонке. Он был без чувств, скорее всего, мертв, когда у него на шее завязали веревку и его безжизненное тело подняли чуть ли не до середины фонарного столба. Оператор с телевидения снимал всю сцену с самого начала, и ее сразу передавали в эфир.

Мне очень не понравилось это, к тому же подобных эпизодов оказалось много, и я отыскал офицера, командовавшего солдатами, чтобы выразить ему свое негодование. Я спросил его, почему он не следит за дисциплиной, и твердо заявил, что избиение арестованных приносит нам только вред.

Мы должны показывать публике, что сильны и бескомпромиссны, когда дело касается врагов нашей расы, но нам непозволительно вести себя так, словно мы банда угандийцев или пуэрториканцов.[22] Кроме всего прочего, мы должны показать себя дисциплинированными, если требуем соблюдения строгой дисциплины от гражданского населения. Нам ни в коем случае не следует давать волю чувствам, будь то усталость или ненависть, наоборот, всем своим поведением мы должны демонстрировать, что служим высокой цели.

Капитан буквально взорвался и заорал, чтобы я не лез в его дела. А когда я возразил, что это мое дело, он побагровел от ярости и стал кричать, мол, не я, а он отвечает тут за все и не в его силах сделать больше в трудных условиях.

Потом он совершенно справедливо заявил, что Организация в последний месяц заменила половину его людей на необученных новичков, вот и не стоит удивляться такой дисциплине. А он отлично знает психологию своих людей и не зря позволяет им кое-что, так как, избивая арестованных, они убеждают себя в том, что имеют дело с врагами, заслужившими повешение.

Ну, как ему возразить? Однако я с удовлетворением отметил, что, оставив меня, он направился к солдатам, которые безжалостно избивали длинноволосого женственного юношу в нелепом «ультрасовременном» одеянии — популярного «рок»-певца, и приказал им остановиться.

Немного подумав, я на многое начал смотреть с точки зрения капитана. Естественно, нам необходимо как можно скорее подтянуть дисциплину, однако на сегодняшний момент в солдатской среде надежность важнее дисциплинированности. Сколько могли, мы оттягивали применение жестоких мер против гражданского населения, и правильно делали, ведь нам удалось разоружить довольно много ненадежных военнослужащих и заменить их людьми, которые пришли к нам с вражеской территории.

Точно так же нам нужно время, чтобы солдаты привыкли к новому порядку, а мы смогли внушить им самые необходимые идеологические максимы. Мы намеренно позволяли гражданским лицам больше вольностей, чтобы у солдат не возникало чувства вины из-за применения крайних мер, а не полумер, которые еще очень долго не решили бы наши проблемы.

Еще одной причиной промедления, как я узнал сегодня, было то, что составление арестных списков требовало времени. В течение нескольких лет наши здешние товарищи так же, как наши товарищи в других местах, составляли досье на лизоблюдов Системы, на еврейских прислужников, на теоретиков равенства и других белых преступных посягателей на права нашей расы, помимо адресов всех не-белых обитателей преимущественно белых районов.

Позднее нам очень пригодились адреса, которые мы бережно сохраняли до последнего дня, и в них даже не пришлось вносить изменения. Зато досье потребовали существенной доработки. И первым делом их оказалось слишком много.

Например, на белую семью завели досье, потому что сосед однажды видел негра на их вечеринке или потому что они повесили плакат «Даешь равенство!», постоянно распространявшийся Советом Гуманитарных Связей. Но если не было ничего другого, таких людей не вносили в арестные списки. Иначе нам пришлось бы повесить больше десяти процентов белого населения — совершенно невыполнимая задача.

Но даже если бы мы были в состоянии повесить такое количество людей, в этом не было бы никакого смысла, потому что большинство, составляющее эти десять процентов, не хуже большинства, составляющего девяносто процентов. Им промыли мозги; они оказались слабыми и эгоистичными; в них не воспитали преданность своей расе — однако это присуще очень многим в наши дни. Люди есть люди, и мы должны принимать их такими, какие они есть — в первое время.

В самом деле, трудно спорить с историческим фактом, подтверждающим, что человек редко бывает исключительно хорошим или плохим. Повальное большинство нейтрально с точки зрения морали — не в состоянии отличить абсолютное добро от абсолютного зла — и ориентируется на мнение тех, кто в данный момент наверху.

Если во главе хорошие люди с человеколюбивыми взглядами, то это отражается и на обществе в целом, и на отдельных людях, которые, не имея собственных взглядов и моральных ценностей, с жаром поддержат высокие устремления социума. Но если во главе плохие люди, как это было много лет в Америке, большая часть населения с радостью вываляется в грязи и ничтоже сумняшеся проникнется любой самой отвратительной и разрушительной идеей, какую только ей будут внушать.

Вот и в наше время многие судьи, многие учителя, актеры, общественные деятели и т. д., в сущности, неплохие люди и даже не циники, хотя верно служат евреям. Они считают себя «законопослушными гражданами», какими будут считать себя и в том случае, если им придется вести себя диаметрально противоположным образом, если во главе страны будут хорошие правители.

Таким образом, нет смысла убивать всех. С нравственной незрелостью надо бороться воспитанием, и уйдут сотни поколений, прежде чем раса станет иной. На сегодняшний день нам достаточно убрать тех, кто сознательно выбрал зло — плюс несколько сотен тысяч наших морально искалеченных «законопослушных сограждан» по всей стране в качестве примера для остальных.

Повесив несколько отъявленных негодяев, совершавших преступления против своей расы, мы попробуем спасти большую часть американцев и потом переориентировать им мозги. Собственно, мы не попытаемся, мы должны это сделать. Людям нужен психологический шок, чтобы они избавились от привычного образа мыслей.

Все это понятно, но должен признаться, сегодня кое-что произвело на меня неприятное впечатление.

Когда аресты только начались, люди еще не осознали, что́ происходит, и многие вели себя дерзко, даже оскорбительно. Незадолго до рассвета я стал свидетелем того, как солдаты вытащили из большого дома недалеко от университетского кампуса около дюжины молодых людей, которые вместе с их неарестованными товарищами выкрикивали оскорбления и даже плевались в наших солдат. Все арестованные, кроме одного, были евреями, неграми и разного сорта помесями, и двух, самых крикливых, тут же застрелили, а остальных построили и повели прочь.

Последней была девятнадцатилетняя девушка, уже немножко потрепанная, но еще симпатичная. Выстрелы успокоили ее, и она перестала кричать «Расистские свиньи!» на солдат, но когда она увидела приготовления к повешению и поняла, что ее ждет, то впала в истерику. Ей сообщили, что это расплата за осквернение расы, так как она жила с черным любовником, и девушка завопила: «Почему меня?»

Когда у нее на шее завязали веревку, она заплакала: «Я не делала ничего такого, чего не делали все. Почему же вешают меня? Это нечестно! А Элен? Она тоже спала с ним». Услышав ее последние слова, прежде чем у повешенной навсегда оборвалось дыхание, одна из девушек в группе молчаливых свидетелей (скорее всего, Элен) в ужасе отпрянула.

Естественно, никто не ответил на вопрос: «Почему меня?» Хотя ответ простой — ее фамилия была в нашем списке, а фамилии Элен не было. Ничего «честного» в таком деле ждать нечего — и нечестного тоже. Повешенная девушка получила по заслугам. Наверно, Элен заслужила того же — наверняка теперь она здорово мучается, боясь, как бы не обнаружился ее проступок и ей не пришлось бы заплатить ту же цену, что и ее подруге.

Этот незначительный эпизод преподал мне урок политического террора. Важными предпосылками его эффективности являются произвольность и непредсказуемость наказания. В положении Элен оказалось очень много народа, и со страху они теперь будут сидеть тише воды, ниже травы.

Печально в этом эпизоде то, что́ девушка выразила словами: «Я не делала ничего такого, чего не делали все». Конечно же, она преувеличила, и все же, не получи она дурного примера от других, наверно, и сама не совершила бы преступления против своей расы. Пришлось ей заплатить не только за свои, но и за чужие грехи. Теперь я лучше, нежели когда бы то ни было, осознаю, как важно то, что мы закладываем в наших людях новую мораль, внушаем новое представление о фундаментальных ценностях, чтобы ими никто не мог крутить, как несчастной девушкой — как большинством современных американцев.

Такое отсутствие здоровой или естественной морали мне пришлось вновь увидеть еще до полудня. Мы вешали группу из примерно сорока брокеров, занимавшихся землей и крупной собственностью, перед Лос-Анджелесской Ассоциацией Равноправных Собственников. Все они принимали участие в специальной программе снижения налогов для смешанных пар, которые покупали жилье в районах, заселенных преимущественно белыми. Один из риэлтеров, крепкий симпатичный парень лет тридцати пяти, блондин, со стрижкой «ежик», отчаянно оправдывался: «Черт подери, мне никогда не нравились такие программы. Меня самого передергивало от отвращения, когда я видел смешанные пары с их полукровками-детьми. Но инспектор из головной конторы сказал, что, если я не буду работать по этой программе, меня замучают придирками».

Сам того не понимая, он признался, что в его системе ценностей на первом месте был доход, а уж потом верность расе — и это верно, к сожалению, для очень многих, кого сегодня не повесили. Что ж, он сам сделал свой выбор и вряд ли заслуживает сочувствия.

Естественно, солдаты не спорили с ним. Когда подошел его черед, они повесили его с тем же беспристрастием, с каким и остальных, молча принявших свою судьбу. У них был приказ ни с кем не вступать в споры и никому ничего не объяснять, разве что объявить преступление, за которое человек расплачивается жизнью. На них не производили впечатления даже самые убедительные вопли о невиновности, и они не медлили ни секунды, слыша заявления типа «здесь какая-то ошибка». Наверняка ошибки сегодня были — ошибки в фамилиях, в адресах, в обвинениях, однако с началом казней ни о чем подобном даже речи быть не могло. Мы намеренно создавали образ непреклонной власти в умах городских жителей.

И, кажется, у нас это получилось. Едва наши отряды вернулись сегодня в казармы, как мы начали получать донесения со всего города о, скажем так, неожиданной волне убийств и избиений. Трупы, как правило, с синяками и ссадинами стали находить в переулках, на аллеях, в подъездах домов. Довольно много покалеченных людей — всего несколько сотен — было подобрано на улицах нашими патрулями.

Хотя среди жертв оказалось несколько негров, мы быстро определили, что повальное большинство — евреи. Их по каким-то причинам пропустили наши отряды, зато жители были начеку.

Допросы избитых евреев показали, что некоторые из них прятались в нееврейских домах. Однако после того, как мы развесили свои прокламации, бывшие защитники выкинули их на улицу. Бдительные жители, вооружившись ножами и дубинками, позаботились об остальных, которых не оказалось в наших списках.

Уверен, что без жестокого урока, преподанного в День Веревки, нам не удалось бы так быстро добиться помощи от населения. Казни способствовали немедленному решению, на чьей стороне быть.

Завтра товарищи из моей команды начнут создавать гражданские рабочие батальоны, которые будут снимать трупы и переносить их в подобранное мной место. Наверно, понадобится три-четыре дня, чтобы убрать все трупы — примерно пятьдесят пять-шестьдесят тысяч — и это будет очень неприятно в теперешнюю жару.

Однако какое облегчение сознавать, что наконец-то выполнена негативная часть задачи! Отныне настоящий труд (в хорошем смысле) — преобразование, переучивание, перестройка общества.

8 августа 1993 года.

Последние четыре дня я исполнял роль начальника вновь организованного Департамента Народных Ресурсов, Коммунальных Услуг, Связи и Транспорта (НРКУСТ) в южной Калифорнии. Эта должность временная, и максимум через десять дней ее займет другой инженер, один из добровольцев, с которыми я работал последние две недели. Ему будут помогать местные жители, которые прежде работали на государственные или муниципальные агентства или частные компании, и я уверен, ему удастся избавить наш департамент от последних «клопов».

Теперь, когда больше половины местных работников, занимавших ключевые посты, вернулись к своим обязанностям, дела идут почти нормально. Мы восстановили энергосистему, водоснабжение, канализационную систему, сбор мусора, телефонную связь на всей нашей территории — хотя подача электричества строго нормирована. Вновь работают пятьдесят бензозаправок, и те гражданские лица, чья работа дает право на привилегии, могут заправлять там свои автомобили.

НРКУСТ несет ответственность за всю территорию от Ванденберга до мексиканской границы, и мне пришлось немало поездить, чтобы определить нужды и ресурсы отдельных районов и все скоординировать. Я по-настоящему доволен тем, что́ нам удалось сделать за столь короткое время. По важности НРКУСТ занимает третье место после Военного Департамента и Продовольственного Департамента и дает работу большему количеству людей, чем все остальные агентства, которые мы тут учредили.

Одним из самых интересных аспектов моей работы было взаимодействие с Продовольственным Департаментом. Они производят еду; мы транспортируем ее, складируем и распределяем. У нас возникло несколько проблем, в основном, потому, что некоторое количество продовольствия не поступало сразу на распределительные пункты, а шло в переработку. Следовательно, Продовольственному Департаменту пришлось подумать о хранении и транспортировке урожая с полей на завод, прежде чем мы брали на себя ответственность за переработанный продукт. Кроме того, ПД требовался специальный транспорт для перевозки рабочих на место работы и обратно.

Пришлось мне детально ознакомиться с работой ПД, чтобы определить, кто за что отвечает. Меня поразило то, что я увидел. ПД мобилизовал шестьсот тысяч рабочих — примерно четверть всего рабочего населения, которое мы контролируем, — для производства продуктов питания. От десяти до пятнадцати процентов этих белых рабочих и прежде держали фермы или ранчо. Треть составляли юные добровольцы от двенадцати до восемнадцати лет. Остальные — горожане, которые прежде работали не на жизненно важных объектах и были определены в рабочие бригады под надзором ПД.

Многие из этой последней группы впервые занимались настоящим делом. Это означает, что важной функцией ПД является также социальная реабилитация, поэтому наш Департамент Образования работает в тесном сотрудничестве с ПД. Каждую неделю все рабочие должны прослушать десятичасовой лекционный цикл, таким образом они меняют в лучшую сторону отношение к эффективности своего труда, но также становятся более ответственными и на занятиях.

Воспитательный процесс продолжается и в бригадах, которые составляются на основании того, как рабочий проявляет себя в труде и учении. И надо сказать, что из общей массы уже формируются первые группы лидеров, из которых будут отбираться кандидаты в члены Организации.

Несколько раз во время моего знакомства с работой ПД мне приходилось беседовать на полях с рабочими. У разных групп, сформированных из прежних социальных паразитов и из теперешних лидеров, моральное состояние было, естественно, разным, однако его никак нельзя было назвать низким. Уже никто не сомневался, что, несмотря на трудности, неизбежные для революционных преобразований, мы уверены в производстве достаточного количества продовольствия для продолжения борьбы — однако кто не работает, тот не ест.

Самое глубокое впечатление на меня произвело то, что все лица, которые я видел на полях, были белыми: никаких чикано, никаких азиатов, никаких негров, никаких помесей. Воздух становится чище, солнце — ярче, жизнь — веселее. Всего одно преобразование, совершенное нашей революцией, а какие потрясающие перемены!

Рабочие тоже чувствовали перемены, были они идейно или не были на нашей стороне. Появилось новое ощущение солидарности, братства, неэгоистического единения для выполнения общей задачи.

Вести из других регионов очень обнадеживают. Хотя Система еще не сдалась, существует она только за счет откровенных и жестоких репрессий. В стране объявлено военное положение, и у правительства одна надежда на наскоро вооруженных негритянских головорезов в армии, которые должны держать белых в страхе. Половину своих регулярных войск из-за «неблагонадежности» Система держит в казармах.

Почти везде условия жизни изменились к худшему. Электричество выключают, на транспорт и связь трудно рассчитывать, то и дело что-то взрывается, еды не хватает, убийства, массированный саботаж на промышленных предприятиях расшатывают Систему и мешают ее спокойному существованию. Наши товарищи в ячейках, ответственных за исполнение акций, настоящие герои, но у них большие потери. Сейчас у них одна цель — давить на Систему и на население, еще, еще и еще взрывая, разрушая, убивая, лишь бы не дать передышки.

От новых добровольцев, переходящих через границу во все большем количестве, мы имеем информацию о том, как хаос действует на население. Белые либералы и меньшинства истерически вопят, требуя от правительства «сделать что-нибудь»; консерваторы стонут, заламывают руки, пеняют на «безответственность»; а «обыкновенные американцы» все более и более недовольны всеми: нами, Системой, неграми, всеми либеральными и консервативными ораторами. Все, чего они хотят, это возвращения к «нормальной жизни» — к привычному комфорту, и как можно скорее.

Пропагандисты, представляющие Систему, раздули, как могли, форсированную эвакуацию не-белых, ликвидацию преступников против расы и других враждебных и дегенеративных элементов у нас тут. Однако желанный эффект достигнут не был, разве что среди либералов и меньшинств. Основное население сейчас слишком занято своими проблемами, чтобы лить слезы над «жертвами расизма».

Самый большой улов — северная Калифорния. Там черт знает что творится. Генерал Хардинг[23] испортил все, что мог. Нам это на руку — пусть помучаются из-за консерватора; ему, как всем остальным, мозги прочищали за закрытыми дверями, вот он и получил двойную дозу тупоумия, чтобы соответствовать своему положению.

Если положение в Сан-Франциско и Сакраменто не улучшится в ближайшем будущем, похоже, нас втянут в гражданскую войну с войсками Хардинга. Системе это понравится. До сих пор Хардинг только одно сделал правильно — порвал с Вашингтоном в первую же неделю после событий Четвертого июля, как только стало ясно, что Система не контролирует Калифорнию. По собственной инициативе он назначил независимое военное правительство в северной Калифорнии и заставил практически всех офицеров на своей территории (естественно, кроме наших легалов) поддержать его.

Революционный Штаб принял единственно возможное решение — позволить генералу Хардингу действовать, как ему заблагорассудится, и наши товарищи получили приказ не выступать против него. В результате мы существенно снизили наши потери, так как военным пришлось претерпеть много больше неприятностей в северной Калифорнии, чем в южной. А все потому, что Хардинг не сумел предпринять достаточно жестких мер для утверждения своей власти и изоляции негритянских солдат.

И еще он потерпел полную неудачу, не сумев взять под контроль население — опять потому, что не сумел осознать необходимость радикальных мер. Евреи и другие большевистские элементы в Сан-Франциско гонят на него волну, да и чикано в Сакраменто вот уже месяц более или менее постоянно бунтуют против него.

Когда делегация наших товарищей, посланная Организацией, приехала к Хардингу и предложила объединенное правление в северной Калифорнии, чтобы войска Хардинга осуществляли охрану границ, а Организация занималась внутренними проблемами, включая полицейские функции, Хардинг арестовал ее и отказался освободить. С тех пор он печатает идиотские прокламации, в которых высказывается за «восстановление Конституции», за уничтожение «коммунизма и порнографии» и за проведение выборов для «воссоздания республиканской формы правления, взлелеянной Отцами-Основателями», что бы это ни значило.

Наши радикальные меры на юге он обличает как «коммунистические». Его пугает то, что мы не устроили всеобщего референдума, прежде чем изгнать не-белых с нашей территории, и не судим каждого отдельно взятого еврея и преступника против расы, которых взяли скопом.

Неужели старый дурак не понимает, что американцы сами выбрали для себя то, что теперь имеют? Неужели не понимает, что евреи захватили страну, не нарушая Конституцию? Неужели не понимает, что простые американцы уже попробовали поиграть в самоуправление и остались ни с чем?

Куда, по его мнению, приведут выборы с поколением, привыкшим выбирать по указке телевизора, если не обратно в еврейский свинарник. И как, по его мнению, нам следовало решать здешние проблемы, если не радикальными мерами?

Неужели Хардинг не понимает, что хаос на его территории будет только усиливаться, пока он не определит категории людей, ответственных за него, и не разделается с ними категорически — что, принимая во внимание количество евреев, негров, чикано и других возмутителей спокойствия, физически невозможно иметь дело с каждым по отдельности?

Очевидно, нет, потому что этот дурак все еще взывает к «ответственным» негритянским лидерам и еврейским «патриотам», чтобы они помогли ему восстановить порядок. Подобно всем консерваторам, Хардинг не может сделать то, что должно быть сделано, потому что тогда наказанию подвергнутся «невиновные» наряду с «виновными», «хорошие» негры и лояльные евреи наряду со всеми остальными — как будто эти слова что-нибудь значат в сегодняшних условиях. Таким образом, боясь быть «несправедливым» по отношению к отдельным людям, он совершенно беспомощен, когда все летит к черту и жители на его территории мрут, как мухи, от голода. Генералам нужно быть из более прочного материала.

Положение на севере выгодно нам в одном — у нас не иссякает поток белых беженцев. В последние две недели больше людей бежит от анархии в Сан-Франциско, чем от Системы из других частей страны.

И пока это продолжается, интересно изучать живые, дышащие примеры трех одновременно существующих типов правопорядка: консервативный режим на севере; либерально-еврейская демократия на востоке; совершенно новый мир, поднимающийся на руинах старого, у нас.

4 сентября 1993 года.

В Вашингтоне я уже целую неделю, но только сейчас выкроил время записать, как все было. После нашего лихорадочного путешествия по стране мы провели несколько не менее лихорадочных дней, размещая две из наших бомб. И последняя ночь стала первой после моего ночного приезда, когда мне никуда не надо было бежать и я смог побыть наедине с Кэтрин до самого утра. А завтра опять надо заниматься бомбой. Сейчас же только дневник.

Наше путешествие из Калифорнии в Вашингтон было словно дурацкое кино. Хотя все события еще свежи в моей памяти, мне с трудом верится, что они происходили на самом деле. Страна до того изменилась за последние девять недель, что мы как будто завели машину времени и попали в совершенно другую эпоху — в эпоху, когда все прежние правила, заученные нами назубок в течение жизни, перестали существовать. К счастью, не только мы, но и все остальные пребывают в полной растерянности.

Я удивился тому, с какой легкостью нам удалось пересечь границу нашего анклава. Вражеские войска концентрируются в нескольких местах вдоль главных магистралей, да дополнительные небольшие группы стоят на блокпостах на других дорогах. Эти группы совсем не занимаются патрулированием, и проскочить мимо них не составляет никакого труда — вот почему так много белых беженцев сумели просочиться на нашу территорию после Четвертого июля.

На военном грузовике мы ехали на север до Бейкерсфилда, потом еще двадцать миль на северо-восток, пока в полумиле от нас не оказался блокпост с неграми. Мы видели их, и они видели нас, однако даже не попытались воспрепятствовать нам, когда мы съехали с главной дороги на ухабистый тракт Службы Леса. И вот мы уже у подножия горной цепи.

Примерно час прыгаем на крутой, но проезжей горной дороге, после чего опять спускаемся на шоссе — к счастью, оставив позади блокпост, но уже прилично углубившись во вражескую территорию. В горах мы не очень боялись ненужных встреч; нам было известно, что войска, лояльные Системе, концентрируются возле Чайна-Лейк, на другой стороне горной гряды, а мы собирались, не доезжая, повернуть на север на шоссе 395. В случае, если бы в обратном направлении, в сторону блокпоста возле Бейкерсфилда, ехал снабженческий грузовик, мы бы попросту сбросили его с узкой горной дороги, прежде чем солдаты догадались бы, что мы «враги». Мы пятеро держали наготове наши автоматы, и еще у нас были гранатометы, но нам не встретилась ни одна машина.

Однако мы знали, что, несмотря на неестественное отсутствие транспорта в горах, интенсивное движение будет на шоссе 395, главной магистрали, соединяющей север с югом, к востоку от гор. Наша разведка смогла дать нам лишь общее представление о размещении войск в этом радиусе, и мы понятия не имели, какие блокпосты и другие контрольные пункты ждут нас дальше.

Однако нам было известно, что в приграничных районах войска Системы лишь на десять процентов состояли из белых солдат. Система постепенно восстанавливала доверие к белым частям, но пока еще не осмеливалась использовать их на границе, где они могли поддаться искушению и перейти к нам. К немногим белым в этом регионе, хотя и убежденным сторонникам ассимиляции, негры относились подозрительно и с презрением, которое они заслужили. От наших разведчиков поступили донесения о нескольких случаях, когда эти белые ренегаты подвергались унизительным оскорблениям со стороны своих черных сослуживцев.

Принимая это во внимание, мы решили, что у нас будет больше шансов прорваться сквозь заграждения, если мы притворимся не-белыми. Пришлось подтемнить кожу на лице и руках и прицепить карточку с соответствующим именем на солдатскую форму. У нас была надежда сойти за метисов — по крайней мере, пока не встретим настоящих чикано. Четыре дня я был «Езусом Гарсией».

Наш шофер, «капрал Родригез», отлично играл свою роль, салютуя левой рукой, сжатой в кулак, и белозубо улыбаясь каждый раз, едва показывалась очередная праздная группа черных солдат на дороге, и в двух случаях, когда нас остановили на блокпостах. Мы предусмотрительно настроили наш транзистор на мексиканскую волну и включали на полную мощь душещипательные песни чикано, как только подъезжали поближе к солдатам.

Один раз, когда нам понадобилось заправить машину, у нас появилось недолгое искушение сделать это на военной заправке, однако, увидев длинную очередь из грузовиков и лениво бродивших кругом негров, мы решили не рисковать. Вместо этого мы остановились на заправочной станции с ресторанчиком в тени горы Уитни. Нам показалось, что там никого нет, поэтому двое из нас занялись бензином, а я с остальными отправился в ресторан посмотреть, нельзя ли там разжиться какой-никакой едой в дорогу.

В ресторане за столиком, уставленным пустыми бутылками и стаканами, сидели четыре довольно пьяных солдата. Трое — негры и один — белый. «Есть тут кто-нибудь взять деньги за бензин и еду?» — спросил я.

— Никого нет, приятель, бери, что хочешь. Уже три дня, как мы прогнали хозяев, — отозвался один из негров.

— А сначала неплохо повеселились с их дочуркой, — хохотнув, крикнул белый и толкнул локтем своего черного приятеля.

Наверно, я мрачно посмотрел на него или он обратил внимание на голубые глаза «капрала Родригеза», а может, краска стала сползать с наших лиц от пота, как бы то ни было, белый солдат вдруг посерьезнел и зашептал что-то неграм. Одновременно он откинулся назад и потянулся за автоматом, который лежал на соседнем столе.

Он не успел даже прикоснуться к автомату, как я скинул свою М-16 с плеча и выпустил очередь, повалившую всех четверых на пол. Три негра умерли сразу, а белый ренегат, хоть и раненный в грудь, умудрился приподняться и даже сесть, прежде чем жалобно спросил: «Эй, парень, какого черта?»

«Капрал Родригез» покончил с ним. Он вытащил штык из ножен, схватил умирающего белого за волосы и приподнял его с пола, приставив штык к горлу. «Полукровочное дерьмо! Отправляйся к своим черным „братьям“!» И одним беспощадным ударом «Родригез» практически обезглавил парня.

Когда мы проехали миль пять, на перекрестке, где мы собирались повернуть на восток, нас ждал джип Военной Полиции, в котором сидели два негра. Третий негр регулировал движение транспорта, направляя все машины, которым надо было на север, дальше по главной дороге. Мы проигнорировали его сигналы и повернули направо, постаравшись по возможности не приближаться к джипу. Негр-контролер изо всех сил стал дуть в свисток, и все трое полицейских свирепо замахали на нас, однако «капрал Родригез» лишь белозубо улыбнулся и отсалютовал им, крича: «Siesta frijole! Hasta la vista!» — и еще какие-то испанские слова, которые пришли ему в голову. Одновременно он многозначительно показывал на главную дорогу и жал на акселератор. Обсыпав негров пылью и гравием, мы скрылись из виду.

Негр со свистком продолжал размахивать руками, пока мы делали поворот, и таким он остался в нашей памяти. Очевидно, и он, и его напарники не сочли нужным преследовать нас, тем не менее три наших товарища, прятавшиеся в кузове, довольно долго не снимали пальцы со спусковых крючков своих автоматов.

После этого и до самых предместий Сан-Луиса нам больше не встречались военные патрули. Правда, мы старались не появляться на оживленных трассах и в больших городах, держась в основном незаметных дорог. В течение семидесяти пяти часов нас болтало и трясло в горах и пустынях Калифорнии, Невады, Юты и Колорадо, потом на равнинах Канзаса и холмах Миссури, где мы останавливались только чтобы подзаправиться и справить естественные надобности. Пока двое находились в кабине, а третий следил за дорогой из кузова, еще двое пытались поспать, правда, без особого успеха.

Добравшись до восточного Миссури, мы по двум причинам изменили тактику. Во-первых, по радио сообщили о взрывах в Майами и Чарльстоне и об ультиматуме Организации, предъявленном Системе. Фактор времени стал еще важнее, чем прежде; мы больше не могли позволить себе проволочек, кружа по стране. Во-вторых, опасность того, что нас остановят между Сан-Луисом и Вашингтоном уже не была столь серьезной, если учесть, что творилось в стране. И это дало нам возможность избрать другую тактику.

Во время поездки мы слушали обычное радио и ловили военные сообщения, и, когда мы были в восьмидесяти милях западнее Сан-Луиса, вечернюю сводку погоды прервал специальный выпуск. Накануне днем в Майами была без предупреждения взорвана атомная бомба, как сказал диктор, убившая, по предварительной оценке, шестьдесят тысяч человек и ставшая причиной колоссальных разрушений. Вторая бомба была взорвана неподалеку от Чарльстона (Южная Каролина) всего четыре часа назад, так что число убитых и ущерб пока не назывались.

«И за то, и за другое ответственность взяла на себя Организация», — сказал диктор, прежде чем прочитать текст ультиматума, который я записал на листке бумаги почти слово в слово, как слышал его по радио:

18 сентября 1993 года.

Так много всего случилось за последние две недели, так много потерь, что мне было трудно взяться за записи. Я жив и здоров, и все же бывают моменты, когда я завидую тем десяткам миллионов, которые погибли в последние дни. Моя душа умерла, и я всего лишь ходячий труп.

Все, о чем я был в состоянии думать (и это вновь и вновь возникает в моей голове), — одно-единственное и неодолимое — Кэтрин умерла! До сегодняшнего дня, пока я не был абсолютно уверен в ее участи, это мучило меня и ни на минуту не давало покоя. Зато теперь, когда все известно, я больше не мучаюсь, просто внутри меня пустота и ее невозможно ничем заполнить.

Я занят важным делом и знаю, что должен выкинуть из головы мысли о прошлом и сосредоточиться на работе. Но сегодня я позволю себе записать свои воспоминания и свои мысли. В хаосе последних дней миллионы сгинули, не оставив следа — навсегда забытые, навсегда безымянные, а я могу, по крайней мере, заполнить эти страницы моими воспоминаниями о Кэтрин и о событиях, в которых участвовали она и другие товарищи, надеюсь, что мой дневник переживет меня. Надо отдать хотя бы этот долг нашим погибшим товарищам, нашим мученикам: мы не должны забыть их и их дела.

Седьмого сентября, в среду, мы закончили с установкой третьей бомбы. Вместе с еще двумя товарищами из нашего отряда я забрал ее в понедельник из тайника, где осталась последняя из четырех боеголовок, и повез в Мэриленд. У меня уже было подобрано место, где я хотел ее установить, однако на той неделе движение войск вокруг Вашингтона было до того плотным, что нам пришлось просидеть в Мэриленде почти три дня, прежде чем мы нашли возможность приблизиться к нашей цели.

Движение гражданского транспорта было довольно долго затруднено из-за блокпостов, запретных территорий, контрольно-пропускных пунктов и так далее, но на той неделе оно стало почти совсем невозможным. По дороге назад в нашу типографию мы видели много машин, которые ехали в противоположном направлении и были сверх меры нагружены домашним скарбом, привязанным к дверям, капоту и крыше. А примерно в полумиле от нашего дома я наскочил на блокпост, которого не было, когда я уезжал. Поперек дороги лежала свернутая в кольца колючая проволока, а за проволокой стоял танк.

Я повернул и попытался проехать по другой улице, но она тоже оказалась заблокированной. Тогда я крикнул солдату, что еду домой, и спросил, на какую улицу лучше свернуть. «Вы нигде не проедете, — ответил тот. — Это запретная зона. Все эвакуированы еще утром. Любой гражданский, замеченный там, должен быть застрелен на месте».

Я похолодел. Что с Кэтрин и остальными?

Очевидно, что военные власти без предупреждения расширили запретную зону вокруг Пентагона до трех миль. Наш дом находился в полумиле от прежнего периметра, и нам ни разу не пришло в голову, что может что-то измениться. Тем не менее изменилось, очевидно, чтобы не дать Организации шанса разместить ядерное оружие вблизи Пентагона. В общем-то я считал, что и прежнего периметра достаточно для защиты от наших 60-килотонных боеголовок, поскольку Пентагон уже давно обзавелся противовзрывными ставнями и поставил вокруг здания противовзрывные преломители. После возвращения из Калифорнии мне так и не удалось придумать, как протащить бомбу внутрь.

Я поехал на запасной пункт связи нашей ячейки, устроенный на случай чрезвычайных обстоятельств в нескольких милях к югу от Александрии, но там никто не появлялся и не было никаких сообщений для меня. У меня не было возможности связаться с Вашингтонским Полевым Штабом, чтобы узнать насчет Кэтрин, Билла и Кэрол, потому что все наши приемники и передатчики остались дома. Однако отсутствие моих товарищей говорило о том, что они почти наверняка арестованы.

Уже было за полночь, но я опять помчался на север, туда, где находились эвакуированные. Я думал, что, может быть, отыщу кого-нибудь из наших соседей и узнаю, что случилось с моими товарищами. Дурацкая и опасная мысль, рожденная отчаянием, и, наверное, мне повезло, что дорога оказалась заблокированной военным грузовым конвоем, из-за которого мне пришлось съехать на обочину и проспать до утра.

Когда я наконец добрался до лагеря беженцев, то быстро убедился в почти полном отсутствии шансов раздобыть информацию. На автомобильной парковке у пригородного супермаркета и прилегающем поле поднялось море армейских палаток. На границе лагеря встали ряды биотуалетов рядом с автомобилями, все еще забитыми домашним скарбом, и здесь же были толпы беженцев и солдаты.

Почти три часа я ходил в толпе, но за это время не увидел ни одного знакомого лица. Кое-кого я пытался расспрашивать, однако безрезультатно. Запуганные люди отвечали уклончиво или вовсе не отвечали. Попавшие в беду, растерянные, они не хотели дополнительных трудностей, а вопросы об арестах, свидетелями которых они, возможно, стали, грозили еще худшими бедами.

Когда я проходил мимо палатки, показавшейся мне раза в два больше остальных, то услышал доносившиеся изнутри приглушенные и истерические рыдания, прерываемые громким мужским смехом и вульгарными шутками. У входа выстроилось с дюжину черных солдат.

Я остановился, не понимая, что там творится, как раз когда два усмехающихся негра, растолкав толпу перед палаткой, вошли внутрь, таща за собой испуганную плачущую белую девочку лет четырнадцати. Очередь насильников вновь сдвинулась.

Я подбежал к белому офицеру с майорской нашивкой, который стоял ярдах в пятидесяти от палатки, и принялся с возмущением что-то говорить, но он, не дослушав до конца даже первую фразу, с виноватым выражением на лице отвернулся и торопливо зашагал прочь. Два белых солдата, стоявшие поблизости, стыдливо потупили взоры и тоже исчезли между палаток. Никому не хотелось быть заподозренным в «расизме». Мне стоило немалого труда не выхватить пистолет и не расстрелять всех, кто попадет под руку.

Я поехал в Джорджтаун, где в старом магазине подарков должны были быть товарищи из Организации. Магазин располагался неподалеку от новой границы Пентагона. Уже наступили сумерки, но все-таки я решил остановиться возле задней двери.

Не успел я выйти из машины и подойти вплотную к дому, как вдруг на мгновение кругом стало светло, словно в солнечный полдень. Сначала меня почти ослепило, потом свет стал менее интенсивным, появились тени, да и сам свет за несколько секунд из белого сделался желтым, а потом красным.

Я бросился на улицу, чтобы получше разглядеть небо. От того, что я увидел, у меня в жилах застыла кровь и волосы встали дыбом на голове. В северной части неба поднималась вверх огромная светящаяся рубиново-красная луковица с темными полосами, ярко-оранжевыми и желтыми пятнами, окрашивая все кругом в мрачный кроваво-красный цвет. Видение, достойное ада.

Пока я смотрел, гигантский огненный шар продолжал расти и подниматься, и появилась черная колонна, напоминавшая ножку громадной поганки. Над колонной извивались в чудовищной пляске ярко-синие языки пламени — молнии, но без грома, который нельзя было услышать на таком расстоянии. Наконец тишину нарушил глухой и все же всепоглощающий шум: такой шум, наверное, можно ожидать, если мощное землетрясение случится в большом городе и тысяча стоэтажных зданий одновременно обратится в руины.

Я понял, что присутствую при разрушении Балтимора, расположенного в тридцати пяти милях, но почему взрыв такой силы? Неужели это одна из наших 60-килотонных бомб? Но такого можно ждать разве что от мегатонной бомбы.

В правительственных сообщениях в тот вечер и на другой день говорилось, что ответственность за взрыв боеголовки, стерший с лица земли Балтимор и убивший более миллиона человек, а также за разрушение взрывной волной около двух дюжин больших американских городов лежит на Организации. В них также говорилось, что правительство предприняло контратаку и уничтожило «змеиное гнездо расистов» в Калифорнии. Как выяснилось позже, оба заявления оказались фальшивкой, но лишь через два дня мне стало известно, что произошло на самом деле.

А тогда в нестерпимом отчаянии я и еще полдюжины товарищей, поздно ночью собравшихся перед телевизором в темном подвале магазина подарков, слушали злорадное сообщение об уничтожении свободной зоны в Калифорнии. Диктор был евреем, и он дал волю своим чувствам; никогда прежде мне не приходилось слышать и видеть что-то подобное.

После торжественного перечисления большинства разрушенных в тот день городов, с предварительной оценкой человеческих потерь (например: «…и в Детройте, где товарищи-расисты взорвали два снаряда, они принесли смерть 1,4 миллионам невинных американцев, мужчин, женщин, детей всех рас»), он перешел к Нью-Йорку. В этот момент слезы вправду навернулись ему на глаза и у него дрогнул голос.

Между рыданиями он все же сообщил, что восемнадцать ядерных взрывов уничтожили Манхэттен вместе с окружавшими его районами и пригородами в радиусе примерно двадцати миль и уже убили примерно четырнадцать миллионов человек, а еще пять миллионов умрут вскоре, в течение нескольких дней, от ожогов и лучевой болезни. Потом он перешел на иврит и затянул что-то непонятное, тягучее, в то время как слезы бежали по его лицу и он бил себя кулаками в грудь.

Через несколько мгновений он очнулся, и его лицо стало совсем другим. Страдальческое выражение сменилось сначала жгучей ненавистью к тем, кто разрушил его любимый еврейский Нью-Йорк, а потом выражением злорадства, которое через некоторое время обрело торжествующее словесное воплощение: «Но мы отомстили нашим врагам, их больше нет. Так всегда было в истории — проходит время, и то один, то другой народ поднимается против нашего народа, пытается нас изгнать или уничтожить, но мы всегда в конце концов одерживаем победу. Никто не может устоять против нас. Все — Египет, Персия, Рим, Испания, Россия, Германия — сами были побеждены, а мы каждый раз триумфально поднимались из руин. Мы всегда выживали и благоденствовали. Вот и теперь мы окончательно сокрушили тех, кто поднял на нас руку. Подобно Моисею, покаравшему Египет, мы покарали Организацию».

У него язык был влажным, а черные глаза, поблескивая, злобно горели, когда он возносил славу якобы ядерному уничтожению Калифорнии: «Драгоценное расовое превосходство не спасло их, когда мы послали сотни ядерных снарядов на расистскую цитадель, — заходился от радости диктор. — белые вредители дохли, как мухи. Нам остается только надеяться, в последнее мгновение они поняли, что многие верные правительству солдаты, нажавшие кнопки и отправившие в путь смертельные снаряды, были неграми, чикано или евреями. Да, белые с их преступной расовой гордыней стерты с лица земли в Калифорнии, и теперь настало время уничтожить всех расистов во всех концах нашей страны, чтобы в Америке вновь восторжествовали расовая гармония и братство. Мы должны убить их! Убить их! Убить! Убить!..»

После этого он вновь перешел на иврит, и его голос стал тверже, набрал силу. Потом он встал со своего места и буквально прильнул к камере (живое воплощение ненависти), вопя что-то непонятное на чужом языке и брызжа слюной, стекавшей ему на подбородок.

Это экстраординарное действо, наверно, привело в замешательство кое-кого из менее эмоциональных собратьев диктора, потому что его выключили на полуслове и заменили неевреем, который продолжал подсчеты потерь до раннего утра.

Постепенно, в течение последующих сорока восьми часов, мы узнавали правду об ужасном четверге из более точных теленовостей и из собственных источников. Первая и самая важная весть пришла рано утром в пятницу как зашифрованное сообщение Революционного Штаба всем ячейкам Организации по всей стране: Калифорния не уничтожена! Уничтожен Ванденберг, и еще два больших снаряда попали в Лос-Анджелес, причинив большие разрушения и унеся много жизней, но не меньше девяноста процентов населения свободной зоны выжило, отчасти благодаря предупреждению, полученному буквально за пять минут до взрывов, которое позволило им укрыться в убежищах.

К сожалению, в других местах такого предупреждения не было, и смерть настигла — включая умерших от ожогов, всякого рода ранений и радиации за последние десять дней — примерно шестьдесят миллионов человек. Снаряды, которые их убили, не были нашими, если не считать Нью-Йорка, который был сначала подвергнут обстрелу из Ванденберга, а потом из Советского Союза. Балтимор, Детройт и другие разрушенные американские города — даже Лос-Анджелес — стали жертвами советских ракет. База в Ванденберге стала единственной американской целью, пораженной правительством Соединенных Штатов Америки.

Трагической цепи событий дало начало отчаянно болезненное решение Революционного Штаба. Полученные РШ в первую неделю месяца донесения подтверждали постепенное, но неуклонное ослабление военных, которые стремились избежать ядерного столкновения с нами, и усиление евреев, требовавших немедленного удара по Калифорнии. Евреи боялись, как бы патовая ситуация, в которой оказались свободная зона и остальная Америка, не стала постоянной, что рано или поздно закончилось бы нашей победой.

Чтобы предотвратить это, они прибегли к своим обычным закулисным методам: стали спорить, угрожать, подкупать, давить на своих оппонентов, выбирая по очереди то одну, то другую жертву. Им уже удалось сместить нескольких высших военачальников и заменить их своими ставленниками, и РШ понял, что исчезает последний шанс избежать полномасштабного обмена ядерными ракетами с правительственными войсками.

Итак, мы решились. Мы ударили первыми, но не по правительственным войскам. Все наши ракеты из Ванденберга (кроме полудюжины, направленной на Нью-Йорк) полетели в две стороны: на Израиль и Советский Союз. Как только они были выпущены, РШ сообщил об этом в Пентагон, использовав открытую телефонную линию. Естественно, в Пентагоне тотчас подтвердили это сообщение с помощью радаров, и им ничего не оставалось, как массированной ракетной атакой поддержать наш удар по Советскому Союзу в попытке максимально ослабить его ядерный потенциал.

Ответ Советов был страшным, но не безупречным. Они использовали все, что у них осталось, однако этого оказалось недостаточно. Несколько самых больших американских городов, включая Вашингтон и Чикаго, отделались легким испугом.

Своим жестом, за которым последовал ряд неизбежных событий, Организация добилась четырех вещей. Во-первых, ударив по Нью-Йорку и Израилю, мы полностью вывели из строя два еврейских нервных центра, и им потребуется время, чтобы восстановить цепочку и начать вновь действовать.

Во-вторых, заставив их принять решительные меры, мы опять основательно укрепили позиции военных в правительстве США. Что касается непосредственных практических целей, то страной сейчас управляют военные.

В-третьих, спровоцировав советскую контратаку, мы достигли куда большего в подрыве Системы в нашей стране и разрушении упорядоченной жизни масс, чем если бы ударили сами по американским объектам — к тому же, мы сохранили большую часть своих 60-килотонных боеголовок! Они еще послужат нам в будущем.

В-четвертых, мы устранили важную угрозу, которая могла помешать нашим планам: угрозу вторжения Советов после того, как закончится наша война с Системой.

Конечно, мы очень рисковали: во-первых, Калифорния могла быть уничтожена в результате советской контратаки; во-вторых, американским военным могла изменить выдержка, и они отправили бы ракету в Калифорнию, хотя, кроме Ванденберга, там нет ни одного ядерного объекта. В обоих случаях военное счастье, хоть и скромное, было на нашей стороне — хотя угроза со стороны американских военных никоим образом не исчерпана.

Потеряли мы тоже немало: примерно восьмую часть членов Организации и почти пятую часть белого населения страны — не говоря уж о миллионах наших братьев по расе в Советском Союзе. К счастью, самые большие потери пришлись на большие города, жители которых были в основном не-белой расы.

В общем, стратегическое положение Организации соотносительно с Системой значительно улучшилось, а ведь только это и имеет значение. Мы за столько потерь, сколько потребуется — лишь бы у Системы этих потерь было больше. В затяжной войне важно лишь одно: когда рассеется дым после последней битвы, тот батальон, который останется живым, должен быть нашим.

Сегодня я наконец отыскал Билла и узнал, что случилось в типографии во время эвакуации жителей. У него тоже случилась беда, он тоже очень страдал, и его рассказ был коротким, но горьким.

Эвакуацию из расширенной территории Пентагона проводили без предварительного оповещения. Седьмого сентября около одиннадцати часов утра на улицах неожиданно появились танки, и солдаты принялись стучать во все двери, давая жителям всего десять минут на сборы. Вели они себя с беспримерной грубостью по отношению к тем, кто двигался недостаточно быстро.

Когда появились танки, Билл, Кэрол и Кэтрин печатали пропагандистские листовки на прессе, и им хватило времени только на то, чтобы спрятать улики под брезент, прежде чем солдаты ворвались к ним. Поскольку у солдат не было времени на обыск, все сошло бы неплохо, но один из негров сделал непристойное замечание Кэтрин, пока она торопливо собирала свои вещи.

Кэтрин ничего не ответила негру, лишь холодно посмотрела на него, чем, очевидно, ранила его чувство «собственного достоинства». Он же принялся канючить: «Что это с тобой, крошка? Не любишь негров?» — что у негров отлично срабатывает с якобы виноватыми белыми девушками, отчаянно боящимися быть обвиненными в «расизме», стоит им отвергнуть нежелательные сексуальные притязания черных самцов. Когда Кэтрин попыталась выйти из дома, неся два тяжелых чемодана, любвеобильный негр загородил ей дорогу и попытался запустить руку под платье.

Кэтрин отскочила от него и больно ударила его пониже живота, что немедленно остудило его пыл, но, увы, он успел нащупать кобуру. Он крикнул своим, и две стороны начали стрелять одновременно. Кэтрин и Кэрол стреляли из пистолетов, Билл — из самозарядного обреза.

Все четыре негра были смертельно ранены, но и они успели ранить троих белых. Когда один из негров перед смертью выполз на улицу, Биллу, который был ранен легче женщин, хватило времени лишь на то, чтобы убедиться в смерти Кэтрин, прежде чем он и Кэрол бежали через задний ход.

Они спрятались на чердаке соседнего дома, и их не нашли. Кэрол быстро теряла силы из-за ран, да и Билл тоже был не в лучшем состоянии. Дождавшись следующей ночи, Билл с трудом выполз из их укрытия, чтобы добыть воды, еды и медикаментов в опустевших домах.

Кэрол умерла на четвертый день, и прошло еще пять дней, прежде чем у Билла появились силы покинуть чердак и попытаться отыскать своих.

Я знаю, что Билл не стал бы врать, и мне осталось одно утешение — Кэтрин не попала живой в руки врагов. Теперь я должен полностью посвятить себя нашему делу и доказать, что Кэтрин умерла не напрасно.

28 октября 1993 года.

Только что вернулся, проведя больше месяца в том, что осталось от Балтимора. Я и еще четверо товарищей привезли кое-какое портативное оборудование для измерения уровня радиации в Силвер-Спринг, где связались с товарищами из Мэриленда и отправились дальше на север, в Балтимор. Поскольку магистрали были совершенно непроезжими, нам пришлось больше половины страны одолеть пешком, и лишь последнюю дюжину миль мы проехали на грузовике.

Несмотря на то, что после обстрела ракетами миновало больше двух недель, в Балтиморе, когда мы добрались до него, царил неописуемый хаос. Мы даже не пытались посмотреть на выжженный центр города, но и в пригородах, и в деревнях на десять миль к западу сгорела половина домов. Даже деревенские дороги были заставлены сгоревшими машинами, а почти все люди, которых мы встречали, передвигались пешком.

Повсюду шныряли мародеры, обыскивавшие разрушенные склады, с рюкзаками бродившие по полям, таскавшие на себе награбленные или спасенные товары — в основном еду, но также одежду, строительные материалы и все прочее — туда и обратно, как армия муравьев.

И везде трупы! Это была еще одна причина, почему стоило держаться подальше от дорог. Даже там, где сравнительно мало народа погибло от взрыва и радиации, трупы тысячами лежали на дорогах. Это были по большей части беженцы.

Ближе к городу на трупах было много ожогов; эти люди не могли пройти больше мили, прежде чем умереть. Дальше лежали трупы людей, меньше пострадавших непосредственно от огня. Чем дальше от города, тем больше было мертвых людей, погибших от радиации через несколько дней, а то и недель. И все гнили там, где падали, за исключением нескольких районов, в которых военные восстановили нечто, похожее на порядок.

В это время среди выживших в Балтиморе было всего около сорока членов Организации. В течение первой недели после обстрела они продолжали саботировать, стрелять и участвовать в других видах партизанской войны против полиции и военных, а потом постепенно обнаружили, что правила игры переменились.

Они обнаружили, что больше нет необходимости действовать тайно, как прежде. Войска Системы, конечно же, отстреливались, когда на них нападали, однако не преследовали нападавших. За исключением нескольких мест, полиция больше не пыталась предпринимать систематические поиски людей и машин, не стало и рейдов по домам. Отношение к Организации установилось примерно такое: «Не трогайте нас, и мы не будем трогать вас».

Гражданское население тоже как будто предпочитало нейтральную позицию. Организацию боялись, но не ненавидели. Люди не знали, вправду ли мы виноваты в разрушении города, как утверждали средства массовой информации Системы, однако они одинаково винили Систему за то, что она допустила такое, и нас за то, что мы такое совершили.

Холокост, через который прошли тамошние жители, окончательно убедил их в одном: Система больше не в состоянии гарантировать им безопасность. У них не осталось даже следа доверия к старому порядку; теперь они хотели только одного — выжить — и были готовы поддержать любого, кто помог бы им в этом.

Убедившись в переменах, наши товарищи начали вербовать новых членов Организации среди балтиморцев, переживших ядерное нападение, и делали это почти открыто и до того успешно, что Революционный Штаб поддержал провозглашение свободной зоны к западу от города.

Одиннадцать наших товарищей, прибывших из Вашингтона для помощи, с энтузиазмом взялись за дело, и через несколько дней мы обозначили границу территории, на которой располагались две тысячи жилых домов и других зданий с населением почти в двенадцать тысяч человек. Моей главной задачей было определить радиационную зараженность почвы, домов, растительности и воды, чтобы мы могли не бояться опасного уровня радиации в результате атомного нападения.

Около трехсот местных жителей составили довольно эффективно действующую милицию, и мы снабдили их оружием. На этом этапе было бы рискованно вооружать больше народа, потому что у нас не было возможности хоть как-то идеологически воспитать местных жителей, и они до сих пор требуют тщательного присмотра или, скажем, руководства. Все же нам удалось набрать лучших мужчин в этом регионе, ведь у нас есть такой опыт. Не удивлюсь, если половина наших милиционеров скоро станет членами Организации, а некоторые, возможно, — членами Ордена.

Да, я уверен, что в общем и целом мы можем положиться на новичков. В нашей стране еще много настоящих людей, несмотря на быстро распространявшуюся коррупцию. В конце концов, она стала результатом внедрения чуждой идеологии и чуждого набора ценностей в народ, который был дезориентирован неестественным и духовно нездоровым образом жизни. Ад, через который людям пришлось пройти, по крайней мере, выбил из них часть дури и сделал их чуть более восприимчивыми, чем прежде, к правильному мировоззрению.

Нашей первоочередной задачей было выявить и ликвидировать чуждые элементы и преступников против расы. Поразительно, сколько в последние десять лет перебралось в нашу страну смуглых и курчавых восточных людей. Кажется, в Мэриленде они захватили все рестораны и киоски с хот-догами. Нам пришлось убить как минимум дюжину иранцев только в нашем небольшом пригородном местечке, и вдвое больше сбежали, как только учуяли, к чему идет дело.

Потом мы организовали рабочие бригады для разных видов необходимой работы, в частности, чтобы убрать сотни трупов беженцев. Большинство этих несчастных белые, и я слышал, как один из наших товарищей назвал происшедшее «убийством невинных».

Не уверен, что это правильно в отношении недавнего холокоста. Конечно, мне жаль, что погибли миллионы белых у нас и в России — и всех, кому еще суждено умереть до того, как все кончится — в войне за избавление от еврейского ярма. Но невинные ли они? Думаю, нет. Наверняка, это определение не подходит большинству взрослых людей.

В конце концов, разве человек не отвечает за то, что он являет собой — хотя бы в общественном плане? Если бы белые народы всего мира не пошли за евреями, не приняли еврейские идеи, еврейский дух, этой войны не случилось бы. Вряд ли мы можем считать, что были безупречными. И не можем сказать, что у нас не было выбора, что мы не могли не попасть в еврейскую западню. И не можем не признать, что нас предостерегали.

Умные, честные, смелые люди много раз предостерегали нас насчет последствий нашего недомыслия. И даже потом, когда мы уже встали на еврейский путь удовольствий, у нас оставались шансы спасти себя — хотя бы пятьдесят два года назад, когда немцы и евреи сошлись в борьбе за владычество над Центральной и Восточной Европой.

Мы встали на сторону евреев в этой борьбе, в первую очередь, потому, что выбрали продажных людей себе в лидеры. А выбрали мы продажных людей, потому что выбрали неправильные жизненные ценности. Наши лидеры обещали нам что-то, не требуя ничего от нас; они потворствовали нашим слабостям и порокам; они хорошо смотрелись и умели приятно улыбаться, но не имели характера, стержня. Мы не задумывались о по-настоящему важных вещах в нашей жизни и отдали бразды правления преступной Системе, чтобы она устраивала нашу жизнь по своему усмотрению, пока у нас было достаточно хлеба и зрелищ.

Разве глупость, невежество, лень, жадность, безответственность и нравственная незрелость менее заслуживают порицания, чем предумышленное преступление? И разве наш грех неделанья не говорит так же плохо о нас, как еврейский грех деланья о евреях?

В бухгалтерской книге Создателя так и записано. Природа не принимает «никаких» оправданий, если нет полезного действия. Ни один народ, не заботящийся о своем выживании, когда средства для этого выживания у него под рукой, не может считаться «невинным» так же, как наказание, которому он подвергается, не может считаться несправедливым, каким бы оно ни было суровым.

Сразу после нашего успеха в Калифорнии этим летом, благодаря моему общению с населением, я с абсолютной точностью уяснил для себя, почему американский народ не заслуживает определения «невинный». Реакция людей на гражданскую войну базировалась почти исключительно на том, как эта война отражалась на их частной жизни. Первые пару дней — прежде чем большинство поняло, что мы можем победить — белые граждане, даже расово сознательные, были настроены враждебно; мы камня на камне не оставили от их привычной жизни и сделали их погоню за удовольствиями совершенно невозможной.

Потом, когда они научились бояться нас, то стали слишком уж нам угождать. Но на самом деле их не интересовало, кто прав и кто неправ; они не могли сосредоточиться на духовном поиске и осознании добра и зла. Они как будто говорили: «Скажите нам, во что мы должны верить, и мы поверим». Им попросту хотелось как можно скорее вернуться к безопасному и комфортабельному существованию. И они не были циниками; они не были пресытившимися извращенцами, а были обыкновенными людьми.

Суть в том, что обыкновенные люди виноваты ничуть не менее не совсем обыкновенных людей, да и столпов общества тоже. Возьмем для примера политическую полицию. Большинство полицейских — белые — сами по себе неплохие люди. Но они служат плохим хозяевам и понимают, что делают; они стараются оправдаться перед самими собой, для чего некоторые пользуются патриотическими отговорками (мол, «они защищают наш свободный и демократический образ жизни»), другие — религиозными или идеологическими («отстаивают христианские идеалы равенства и справедливости»).

Можно назвать их лицемерами — можно сказать, что они по своей воле не задумывались ни о чем таком, что могло бы поставить под вопрос пустые отговорки, которыми они оправдывали себя; но разве все остальные, терпевшие Систему, не лицемеры, вне зависимости от того, поддерживали они ее активно или нет? Разве не виноваты все, кто бездумно повторяет отговорки, не желая вдуматься в их смысл и противоречия, используя их для оправдания или не используя?

Не могу представить ту часть белого сообщества, от деревенщин из Мэриленда и их родственников, чьи радиоактивные трупы мы несколько дней назад сбрасывали бульдозерами в огромную яму, до университетских профессоров Лос-Анджелеса, повешенных на фонарных столбах в июле, которая заявила бы, что не заслужила наказания. Не так уж много месяцев прошло с тех пор, когда почти все, кто сегодня бродит по дорогам и клянет судьбу, говорили совсем по-другому.

Не так уж мало наших товарищей было чудовищно избито в прошлом (и двое, как мне известно, были убиты, когда они попали в руки здешней деревенщины) — «добрых парней», которые, хотя и не были либералами или шаббиз гоями, не нуждались в «радикалах», стремившихся «ниспровергнуть зло». С их стороны это было абсолютное невежество.

Однако невежество такого рода не более простительно, чем телячий либерализм псевдоинтеллектуалов, которые много лет самодовольно рекламировали еврейскую идеологию; или эгоизма и трусости великого американского среднего класса, который ехал по накатанной, пока не пострадал его карман.

Да нет, разговор о «невинных» не имеет смысла. Мы должны все вместе задуматься над ситуацией, то есть всей расой. Мы должны понять, что наша раса похожа на больного раком, которому придется претерпеть радикальную операцию, чтобы спасти свою жизнь. Нет смысла спрашивать, была ли вырезанная ткань «невинной» или не была? Это не более разумно, чем разделять евреев на «хороших» и «плохих» — или, как все еще настаивают наши тупоголовые «добрые парни», разделять негров на «хороших» и «плохих».

Правда в том, что мы все — каждый в отдельности — ответственны за мораль и поведение нашей расы в целом. И невозможно уклониться от этой ответственности, если дистанция оказывается долгой, ни представителям нашей расы, ни представителям других рас, и каждый из нас в любой час должен быть готов. В наши дни многим уже пришлось ответить.

Но и враг тоже платит. Он все еще более или менее сохраняет здесь свою власть, но в Северной Америке ему уже вот-вот не станет места. Хотя правительство глушит зарубежные новостные программы, нелегально мы получаем сообщения от наших заморских ячеек, а также ловим европейские новости.

После того как мы в прошлом месяце послали снаряды в Тель-Авив и еще в полдюжины городов, сотни тысяч арабов перешли через границу оккупированной Палестины. Большинство было гражданским населением, вооруженным ножами и дубинками, и еврейские пограничники убивали их тысячами, пока у них не кончились боеприпасы. И тогда ненависть арабов, не находившая выхода сорок пять лет, смела их — арабы шли по минным полям, на еврейский автоматный огонь, в радиоактивный хаос горящих городов, лелея одну-единственную мысль: уничтожать людей, которые украли их землю, убили их отцов, унижали два поколения их сородичей. Через неделю они перерезали горло последним евреям, выжившим в последнем кибуце и в руинах Тель-Авива.

Новости из Советского Союза очень скудны, однако и из них ясно, что русские разделались с евреями примерно таким же образом. Еще в первые дни русские, выжившие в руинах Москвы и Ленинграда, хватали евреев и бросали их в горящие дома или на горящие кучи строительного мусора.

Антиеврейские бунты разразились в Лондоне, Париже, Брюсселе, Роттердаме, Буэнос-Айресе, Иоганнесбурге и Сиднее. Правительства Франции и Нидерландов, окончательно прогнившие под еврейским влиянием, пали, и население начало сводить с евреями счеты в городах и деревнях обеих стран.

Такое, как известно, не раз случалось в средние века — каждый раз, когда люди больше не могли терпеть евреев и их трюки. К несчастью, они никогда не доводили дело до конца, не доведут и на этот раз. Уверен, что у евреев уже есть план, как вернуть утраченное, когда люди успокоятся и все забудут. У людей короткая память!

А вот мы не забудем! И этого хватит, чтобы подобное больше не повторилось. Неважно, сколько нам потребуется времени, и неважно, до какого предела мы дойдем, мы будем требовать окончательного расчета между нашими двумя расами. Если Организация выживет в этом противостоянии, то евреи нет — нигде. Мы пройдем всю землю, если понадобится, чтобы на ней не осталось ни одного порождения Сатаны.

Организационные принципы, которые мы использовали в Мэриленде, немного отличаются от тех, что были взяты нами на вооружение в Калифорнии, потому что тут сложилась другая ситуация. В отличие от южной Калифорнии, здесь нет природных, географических барьеров, нет и кольца правительственных войск, в Калифорнии отделявшего нас от всей остальной страны.

Естественно, мы сделали, что смогли. Первым делом определили периметр нашего анклава, проведя его в местах, свободных от возведенных людьми построек — хотя примерно на протяжении полумили такая «дыра» занимает всего сто ярдов по правую сторону от магистрали, по другую сторону которой стоят правительственные войска. Кое-где на открытых пространствах мы протянули колючую проволоку и поставили мины, а также сожгли дома и очистили территорию вне анклава, чтобы там не могли укрыться снайперы или воинские соединения.

Однако если жители нашего анклава захотят убежать, нашей милиции будет не под силу остановить их, разве что одного-другого. Если мы все же хотим удержать их, то это зависит от трех вещей, гораздо более важных, чем страх быть застреленными. Во-первых, мы дали этим людям порядок и гораздо лучше поддерживаем его на своей территории, чем правительство — на своей. Пройдя через хаос, все ждут сильной власти и дисциплины, кроме наиболее идеологически обработанных, которые хотят жить по принципу «не лезьте ко мне».

Во-вторых, мы уже неплохо потрудились, налаживая снабжение продовольствием и водой жителей анклава. У нас есть большой накопитель воды, который мы по мере надобности наполняем из существующих колодцев; еще у нас есть два практически не тронутых склада с продовольствием и почти полный амбар с зерном; четыре работающие фермы (включая одну молочную), которые в состоянии накормить половину населения. Сегодня мы пополняем запасы еды, совершая налеты на склады вне анклава, однако к тому времени, когда все будут работать, чтобы не пропадал ни один клочок пахотной земли, необходимость в этом отпадет.

Последнее, но не менее важное, заключено в том, что все жители анклава — белые без всяких примесей (мы проверяли всех, кто вызывал сомнения), тогда как вне анклава кого только не увидишь: почти беспримесных белых, полукровок, цыган, чикано, пуэрториканцев, евреев, негров, азиатов, арабов, персов и всех прочих, кто только есть на земле. Настоящий космополитский гуляш, какой сегодня можно наблюдать в любом американском городе. Любой, кто ощущает потребность в «братстве», в еврейском образе жизни, может покинуть наш анклав. Но сомневаюсь, что это нужно многим.

9 ноября 1993 года.

Еще три часа до рассвета, и все готово к «пуску». Я могу воспользоваться оставшимся временем, чтобы написать несколько страниц — несколько последних страниц в моем дневнике. Для меня полет к Пентагону будет путешествием в один конец. Боеголовка лежит на сидении переднего кресла старенького «Стирмана» и сдетонирует от удара или когда я щелкну выключателем. Очень надеюсь, что мне удастся пролететь на самой малой высоте прямо над центральной частью Пентагона. Если не удастся, то я, по крайней мере, попытаюсь пролететь как можно ближе, прежде чем меня убьют.

Больше четырех лет я не сидел за штурвалом, но у меня было время освоиться в «Стирмане» и узнать его особенности: особых проблем с пилотированием я не предвижу. Амбар-ангар находится всего в восьми милях от Пентагона. Мы тщательно прогреем мотор в амбаре, и когда дверь откроется, я полечу на максимальной скорости в сторону Пентагона на высоте примерно в пятьдесят футов.

К тому времени, когда я достигну оборонительного рубежа, скорость будет уже около ста пятидесяти миль в час, и мне понадобится еще семьдесят секунд, чтобы достичь цели. Две трети военных, собранных вокруг Пентагона, ниггеры, и это существенно увеличивает мои шансы.

Небо все еще будет в тяжелых тучах, и света хватит только для ориентировки по знакомым объектам. Самолет мы покрасили так, чтобы он стал почти невидимым в предполагаемых погодных условиях, к тому же я собираюсь лететь слишком низко для радаров. Суммируя все, я считаю, что у меня великолепные шансы.

Жаль, мне не придется стать свидетелем окончательной победы нашей революции, но я счастлив, что именно мне доверена столь важная миссия. В эти последние часы моей физической жизни меня успокаивает мысль, что из триллионов мужчин и женщин моей расы, когда-либо являвшихся на эту землю, я смогу сыграть роль, оказавшуюся по силам совсем немногим людям, которые участвовали в определении судьбы всего человечества. То, что мне предстоит сегодня, войдет в анналы истории моей расы как нечто более значительное, чем все завоевания Цезаря и Наполеона — если я справлюсь!

Я должен справиться, иначе нашу революцию ждут суровые испытания. Революционному Штабу стало известно, что Система собирается начать вторжение в Калифорнию не позже, чем через сорок восемь часов. После того как Пентагон отдаст приказ, нам не удастся помешать вторжению. Так что, если у меня не получится, у нас не будет времени предпринять что-нибудь еще.

В понедельник вечером, когда мы приняли окончательное решение насчет моей операции, я прошел через ритуал Единения. На самом деле ритуал продолжался все последние тридцать часов и не закончится еще три часа; только когда наступит мгновение моей смерти, я стану полноправным членом Ордена.

Полагаю, для многих это прозвучало бы довольно мрачно, но не для меня. После суда в марте я знал, что́ меня ждет, и благодарен, ведь мой испытательный срок сокращен до пяти месяцев — отчасти из-за наступившего кризиса, отчасти из-за признания моей работы после марта, заслуживающей высшей похвалы.

Церемония, имевшая место в понедельник, оказалась более трогательной и прекрасной, чем я представлял. Больше двухсот членов Ордена собрались в подвале магазина подарков в Джорджтауне, откуда убрали все перегородки и составленные ящики, чтобы мы все могли поместиться. Тридцати новым членам Ордена был установлен испытательный срок, и восемнадцать, включая меня, прошли через ритуал Единения. Однако меня выделили особо из-за моего уникального статуса.

Когда майор Уильямс назвал меня, я сделал шаг вперед, а потом повернулся лицом к безмолвному морю фигур в плащах. До чего же это было непохоже на малочисленное собрание всего два года назад, когда всего семь человек собрались ради моего посвящения в члены Ордена! С поразительной быстротой Орден разрастается, несмотря на его жестокие законы.

Я отлично понимал, какие черты характера и какая жертвенность требуются от каждого человека, стоявшего передо мной, и меня распирало от гордости. Это не были мягкотелые консервативные бизнесмены, собравшиеся ради масонской мумбы-юмбы; это не были крикливые, пропитанные пивом мужланы, выпускавшие немного пара по поводу «проклятых ниггеров»; это не были благочестивые испуганные прихожане, молившие о поучении и защите антропоморфное божество. Это были настоящие мужчины, белые мужчины, с которыми я был един по духу и осознанию себя и мира так же, как по крови.

Пока факелы освещали грубые серые плащи неподвижной толпы людей, я думал: «Это лучшие люди моей расы, которые только есть в одном поколении, и они равны лучшим представителям любого другого поколения. В них соединились огненная страсть и ледяная дисциплина, глубокая образованность и постоянная готовность к действию, сильное чувство собственного достоинства и полное подчинение себя общей цели. От них зависит будущее. Они — авангард грядущей Новой Эры, они — пионеры, которые выведут нашу расу из ее сегодняшнего униженного состояния и укажут ей путь к неведомым вершинам. И я — один из них!»

И тогда я сказал короткую речь: «Братья! Два года назад, когда я в первый раз вошел в ваши ряды, я посвятил свою жизнь нашему Ордену и той цели, ради которой он существует. Но тогда я дрогнул и не до конца исполнил свои обязательства перед вами. Теперь я готов исполнить свои обязательства до конца. Я предлагаю вам свою жизнь. Вы принимаете ее?»

И они громко ответили, как один: «Брат! Мы принимаем твою жизнь. В ответ мы предлагаем тебе вечную память. Твой подвиг не будет напрасен и не будет забыт до конца времен. Мы клянемся тебе в этом своими жизнями».

Я знаю, насколько человеку дано что-нибудь знать, что Орден не обманет меня, как я не обману Орден. Жизнь Ордена больше, чем сумма жизней его членов. Когда говорит весь Орден, как было в понедельник, то это глубже, древнее и мудрее, чем если бы говорили все по отдельности — и это не может умереть. К этой жизни Ордена я собираюсь приобщиться.

Конечно, мне хотелось бы иметь детей от Кэтрин, чтобы обрести бессмертие другого рода, но чего не случилось, того не случилось. Я доволен.

Уже десять минут, как прогревают мотор, и Билл подает мне знак, что пора идти. Остальная команда спряталась от взрыва в яме под амбаром. Мой дневник я отдам Биллу, а он спрячет его вместе с книгами.

Дневник Эрла Тернера заканчивается так же просто, как начинается.

Его последняя миссия была, естественно, успешной, о чем нам каждый год напоминает девятое ноября — наш традиционный День Мучеников.

После того как был разрушен главный военный центр Системы, войска, сосредоточенные вокруг той части Калифорнии, что контролировалась Организацией, продолжали ждать приказа, который так и не поступил к ним. Моральное разложение, растущее дезертирство, усугубляющаяся недисциплинированность черных солдат и, наконец, неспособность Системы наладить снабжение своих войск в Калифорнии закончились постепенным уменьшением угрозы вторжения. В конце концов Системе пришлось заняться перегруппировкой войск в других местах, где начались беспорядки.

А потом, как со страхом предвидели евреи, поток активистов Организации повернул на сто восемьдесят градусов по сравнению с тем, что было в последние месяцы и недели перед Четвертым июля 1993 года. Из десятков тренировочных лагерей в свободной зоне сначала сотни, а потом тысячи идейно подготовленных партизан проскальзывали через кольцо правительственных войск и отправлялись на восток. С этими партизанскими силами Организация, оценив пример балтиморских товарищей, быстро обустроила десятки новых анклавов, в основном, в разоренных ядерным оружием регионах, где власть Системы была ослаблена.

Изначально самым важным из них был детройтский анклав. Несколько недель после ядерного нападения восьмого сентября в Детройте царила кровавая анархия. Постепенно нечто похожее на порядок было восстановлено, правда, Система делила власть с лидерами нескольких черных банд. Несмотря на то, что там было несколько более или менее изолированных белых цитаделей, которые держали рыщущие толпы черных грабителей и насильников на расстоянии, большая часть дезорганизованных и деморализованных белых жителей в Детройте и за его пределами не могла дать эффективного отпора неграм и, как в других местах с многочисленным черным населением, подвергалась чудовищному террору.

В середине декабря Организация взяла инициативу в свои руки. Одновременно было предпринято несколько молниеносных атак на военные укрепления Системы в Детройте, которые принесли Организации легкую победу.

Тогда же Организация установила в Детройте те образцы поведения, которым вскоре стали следовать повсюду. Всем плененным белым частям, сложившим оружие, было предложено сражаться на стороне Организации против Системы. Тех, кто немедля согласился, отвели в сторону для предварительного допроса, а потом отправили в лагеря для идеологической обработки и специального инструктажа. Остальные были расстреляны на месте, без дальнейших церемоний.

С той же безжалостностью Организация отнеслась к белому населению. Когда товарищи из Организации явились в белые цитадели в пригородах Детройта, первое, за что они взялись, была ликвидация большинства местных лидеров во имя установления неоспоримой власти Организации. Не было ни времени, ни сил для урезонивания тех близоруких белых, которые стояли на том, что они не «расисты» и не «революционеры» и не нуждаются в помощи «посторонних агитаторов» в решении своих проблем, или тех, которые были консерваторами или попросту местными «патриотами».

Белые в Детройте и других новых анклавах были организованы больше по описанному Эрлом Тернером балтиморскому, нежели калифорнийскому, образцу, разве что еще торопливей и небрежней. В большинстве районов не было возможности для упорядоченной и широкомасштабной операции по отделению не-белых, как это было в Калифорнии, и кровавая расовая война тянулась месяцами, принимая жуткие формы для тех белых, которые оказывались вне жестко управляемых Организацией исключительно белых анклавов.

Зимой 1993–1994 годов сложилось критическое положение с продовольствием. Негры занялись каннибализмом, в точности как в Калифорнии, тогда как сотни тысяч истощенных белых, которые прежде игнорировали призыв Организации подняться на борьбу с Системой, стали появляться у границ свободных зон, моля накормить их. У Организации были возможности накормить лишь то белое население, которое уже было под ее контролем, да и то установив самый жесткий рацион, поэтому приходилось поворачивать толпы вновь прибывших обратно.

Оставляли только детей, женщин детородного возраста и крепких мужчин, выражавших желание сражаться в рядах Организации, но их подвергали куда более жестокой проверке, чем это было в Калифорнии, когда разделяли белых и не-белых. Теперь считалось недостаточным быть белым; чтобы получить право на еду, надо было быть носителем особенно ценных генов.

В Детройте впервые (но позднее принято всеми) крепкого белого мужчину, который хотел войти в анклав Организации, один раз кормили чем-нибудь горячим, после чего давали ему штык или другое холодное оружие. Пометив ему лоб несмываемой краской, мужчину отправляли обратно, чтобы он добыл себе право на постоянное пребывание в анклаве, принеся голову убитого им негра или любого другого не-белого врага. Это позволяло надеяться, что драгоценная еда не будет растрачена попусту на тех, кто не хочет или не может присоединиться к военным силам Организации, однако для слабых телом и духом белых людей это означало смерть.

Десятки миллионов погибли только в первой половине 1994 года, а самой низкой отметки в пятьдесят миллионов белое население страны в целом достигло в августе того же года. Однако к тому времени почти половина остававшихся в живых белых находилась в анклавах Организации, а там производство и распределение еды росло и постепенно стало достаточным для предотвращения голодной смертности.

Несмотря на то, что центральное смешанное правительство еще существовало, военные и полицейские силы Системы практически были раздроблены и представляли собой независимые местные части, основным занятием которых была добыча еды, выпивки, бензина и женщин. И Организация, и Система избегали широкомасштабных действий друг против друга. Организация ограничивалась короткими, но мощными атаками на места концентрации войск и другие важные объекты, а Система защищала себя и свои источники снабжения, в некоторых районах пытаясь также сдержать дальнейшее распространение анклавов Организации.

Тем не менее, эти анклавы расширялись и увеличивались числом в течение всех пяти Черных Лет, предшествовавших Новой Эре. Одно время в Северной Америке было почти две тысячи отдельных анклавов, контролируемых Организацией. Но вне этих зон порядка и безопасности все страшнее становились анархия и дикость, потому что единственной реальной властью там были мародерствующие банды, охотившиеся друг за другом и за неорганизованным и беззащитным населением.

Многие банды состояли из негров, пуэрториканцев, чикано и полукровок. Однако все больше появлялось белых банд, сформированных по расовому признаку без всякого участия Организации. По мере того как продолжалась война на уничтожение, миллионы мягкотелых, городских, идеологически обработанных белых постепенно обретали мужество. Остальные умерли.

Естественно, успешно действовавшая Организация не обходилась без неудач. Одной из самых значительных стала ужасная Питсбургская Резня в июне 1994 года. В мае того же года Организация освободила там анклав, изгнав тамошние военные силы, верные Системе, однако недостаточно быстро идентифицировала и ликвидировала местных евреев.

Некоторое количество евреев объединилось с белыми консерваторами и либералами, и у них было время разработать план свержения власти Организации. В результате войска Системы с помощью «пятой колонны», действовавшей внутри анклава, вновь захватили Питсбург. Впавшие в ярость евреи и негры устроили там массовое побоище, похожее на худшие акции Большевистской Революции, спровоцированной евреями в России семьюдесятью пятью годами раньше. К тому времени, как закончился кровавый пир, почти все белые или были убиты, или бежали. Уцелевшие члены Питсбургского Полевого Штаба Организации, чья нерешительность в отношении евреев привела к катастрофе, были взяты под стражу и расстреляны специальным дисциплинарным отрядом, который подчиняется только Революционному Штабу.

После девятого ноября 1993 года Организация всего один раз была вынуждена применить ядерное оружие на Северо-Американском континенте, и это случилось годом позже в Торонто. В 1993 и 1994 годах сотни тысяч евреев бежали из Соединенных Штатов в этот канадский город, сделав из него почти второй Нью-Йорк и используя его как командный пункт в войне, бушевавшей на юге. Поскольку теперь война шла между евреями и Организацией, то граница между Соединенными Штатами и Канадой не имела особого значения в более поздние фазы Великой Революции, и в середине 1994 года к северу от границы было ненамного меньше хаоса, чем к югу.

Во время Черных Лет ни Организация, ни Система не могли надеяться на решающее превосходство друг над другом, во всяком случае, пока обе стороны владели ядерным оружием. В первое время, когда военные силы Системы намного превосходили военные силы Организации, только ядерная угроза со стороны Организации, имевшей в своем распоряжении больше ста боеголовок, спрятанных в многонаселенных районах, контролируемых Системой, не один раз удерживала Систему от вторжения в свободные зоны, подвластные Организации.

Позднее, когда разрастание Организации и ослабление военных сил Системы из-за дезертирств нарушили баланс сил в пользу Организации, Система все еще продолжала контролировать ряд военных частей, имевших ядерное оружие и, грозя использовать это оружие, вынудила Организацию даже не покушаться на несколько цитаделей Системы.

Однако и элитные, имевшие ядерное оружие, войска не были не тронуты дезертирством, которое ослабляло Систему, и они могли лишь задержать на время то, что было неизбежно. Тридцатого января 1999 года было подписано важное Омахское Перемирие, и последние генералы Системы капитулировали под натиском Организации, обещавшей им и их семьям спокойную жизнь и мирную смерть. Обещание было сдержано, и для генералов была устроена специальная резервация на острове не очень далеко от калифорнийского побережья.

Потом, естественно, наступило тяжелое время, когда началась охота за остатками не-белых банд и их истребление, за чем последовало окончательное очищение выжившего белого населения от нежелательных в расовом смысле элементов.

От освобождения Северной Америки до начала Новой Эры на всей планете прошло совсем немного времени, меньше одиннадцати месяцев. Профессор Андерсон записал и детально проанализировал события этого критического периода в своей «Истории Великой Революции». Здесь же достаточно заметить, что, когда были уничтожены главные центры всемирного еврейства, когда была предотвращена ядерная угроза со стороны Советского Союза, исчезли препятствия на победном пути Организации.

Уже с 1993 года у Организации были активные ячейки в Западной Европе, и они росли с поразительной быстротой те шесть лет, что предшествовали победе в Северной Америке. В Европе либерализм получил свое так же, как в Америке, и почти везде старый порядок напоминал сгнившую раковину, лишь внешне производившую крепкое впечатление. Гибельный экономический кризис в Европе, последовавший за кончиной Системы в Северной Америке, очень помог в моральной подготовке европейского населения к окончательной победе Организации.

Окончательная победа пришла в повсеместном европейском подъеме летом и осенью 1999 года, который как очистительный ураган промчался по континенту, за несколько месяцев убрав с лица земли тысячелетнюю чуждую идеологию и вековое моральное и физическое разложение. В больших европейских городах на улицах было по колено крови, когда предатели расы, потомки нечистых браков, орды гастарбайтеров встретили уготованную им общую судьбу. А потом великая заря Новой Эры поднялась над Западным миром.

Единственным сильным центром на земле, не подчинившимся Организации, остался Китай. Организация решила на несколько лет отложить решение китайского вопроса, однако Китайцы сами спровоцировали Организацию на немедленную и радикальную акцию. Естественно, сразу после ядерного удара восьмого сентября 1993 года китайцы заняли азиатские районы Советского Союза, однако до осени 1999 года они оставались восточнее Урала, укрепляя огромную, новую, завоеванную территорию.

Когда же осенью 1999 года один за другим народы Европы были освобождены Организацией, китайцы решили наложить руку на европейскую часть России. Организация всеми своими силами противостояла этому захвату, используя ядерное оружие, чтобы вывести из строя довольно примитивное ядерное оружие китайцев, и стратегические бомбардировщики, чтобы уничтожить новые скопления китайских войск к западу от Урала. К несчастью, эта акция не задержала Желтую волну, хлынувшую на север и запад из Китая.

Организации требовалось время для реорганизации и переориентации европейского населения, попавшего под ее власть, прежде чем она могла надеяться обычным образом справиться с огромным количеством китайских пехотинцев, хлынувшим через Урал в Европу; всех ее войск в то время едва хватало для наведения порядка на освобожденных, но неспокойных территориях восточной и южной Европы.

Поэтому Организация прибегла одновременно и широкомасштабно к химическому, биологическому и радиологическому оружию, чтобы справиться с проблемой. За четыре года примерно шестнадцать миллионов квадратных миль земной поверхности от Уральских гор до Тихого океана, от Северного Ледовитого океана до Индийского океана были эффективно стерилизованы. Таким образом возникла Великая Восточная пустыня.

Только в последние десять лет некоторые районы Великой Восточной пустыни были объявлены безопасными для жизни. И даже если так, то «безопасны» они лишь в том смысле, что яды, пропитавшие эту землю сто лет назад, больше не таят в себе непосредственной опасности. Но всем известно, что орды мутантов, кочующие по пустыне, опасность ничуть не меньшая, и потребуется еще сто лет, чтобы исчез последний из них и белое население вновь утвердило свое присутствие на огромной территории.

Это случилось в 1999 году или, согласно хронологии Новой Эры, через сто десять лет после рождения Великого, когда мечта о белом мире наконец-то стала реальностью. Благодаря бесчисленным тысячам смелых мужчин и женщин, членам Организации, пожертвовавшим своими жизнями в предшествовавшие годы, эта мечта оставалась живой, пока ее реализацию уже никак нельзя было отрицать.

Среди этих бесчисленных тысяч и Эрл Тернер сыграл важную роль. Он заслужил для себя бессмертие в тот сумрачный ноябрьский день сто шесть лет назад, когда честно исполнил свой долг перед расой, перед Организацией, перед священным Орденом, который принял его в свои ряды. Своим подвигом он, несомненно, содействовал исполнению мечты о новой жизни и процветании своей расы, о том, что Организация добьется всемирной политической и военной власти, о том, что Орден будет мудро и благотворно править землей во веки веков.

Книга подготовлена создателями сайта: http://reeed.ru/

До Новой Эры.

1991 году согласно старому летосчислению.

Справка для читателя: доллар — главная денежная единица Старой Эры в Соединенных Штатах. В 1991 году на два доллара можно было купить полукилограммовую буханку хлеба или примерно четверть кило сахара.

Справка для читателя: в своем дневнике Тернер использует «английские единицы» мер, которые в последние годы Старой Эры все еще были в ходу в Северной Америке. Для читателя, который не знаком с ними, миля — 1,6 километров, галлон — 3,8 литра, фут — 0,30 метра, ярд — 0,91 метра, дюйм — 2,5 сантиметра и фунт — 0,45 килограмма, все приблизительно.

Совершившийся факт (фр.).

Справка для читателя: «Феминистское движение» было формой массового психоза, проявившегося в последние три десятилетия Старой Эры. Пораженные им женщины отрицали свою женскую сущность и настаивали на том, что они «люди», а не «женщины». Это заблуждение было на руку Системе, одобрявшей и поддерживавшей его как средство разобщения нашей расы.

Справка для читателя: «Афро» относится к негритянской или Африканской расе, которая до своего неожиданного исчезновения во время Великой Революции оказывала все более очевидное и дегенеративное влияние на культуру и жизнь населения Северной Америки.

Справка для читателя: «Базука» — переносное устройство для запуска небольших ракет, использовавшееся во время Второй мировой войны в основном как оружие пехоты против военных транспортных средств, 60–54 гг. ДНЭ, вышли из употребления к 9 г. ДНЭ. Тель-Авив был самым большим городом в Палестине в период еврейской оккупации несчастной страны во времена Старой Эры. Его руины все еще радиоактивны и опасны для человека.

Справка для читателя: Слово «ток-шоу» обозначает тип телевизионной программы, популярной в последние годы Старой Эры.

Вост. культ.

Справка для читателя: Очевидно, что Тернер пишет о Книге. Из других источников нам известно, что она была создана за десять лет до Мартиролога, в котором есть упоминание о ней — то есть, возможно, в 9 году ДНЭ, или в 1990 году по старому летосчислению. Тернер упоминает «печатные страницы», однако неясно, имеет он в виду, копию или оригинал. Если оригинал, то это единственный дошедший до нас отклик на оригинальный экземпляр Книги! Несколько копий оригинального текста, подходящих под описание Тернера, дошли до нас и хранятся в Архивах, однако археологи все еще не могут отыскать оригинал.

Справка для читателя: В диалекте американских негров было много специальных слов, имевших отношение к наркотикам и сохранявшимся до конца. «Дурь» означает героин, который был особенно популярен. «Шарахнуться» — значит ввести героин в вену. И привычки негров, и их словечки стали достоянием белого населения Америки в последние пять десятилетий Старой Эры, когда правительство проводило чуть ли не насильственную ассимиляцию.

Справка для читателя: «Местный парень» был негритянским прикрытием для властей или для евреев с их интересами. Искусные манипуляторы толпами, состоящими из людей их расы, они получали хорошие деньги за свои труды. Таких парней иногда нанимала даже Организация в последний период Революции, когда надо было с минимальными потерями среди белых изгнать миллионы негров из городских кварталов в специальные лагеря.

Справка для читателя: Адольф Эйхман был средней руки немецким чиновником во время Второй мировой войны, организовывавшим переправку евреев в Палестину. Через пятнадцать лет после войны, в 39 г. ДНЭ, евреи схватили его в Южной Америке, вывезли в Израиль и сделали центральной фигурой в двухлетней пропагандистской кампании, отлично спланированной для привлечения симпатий нееврейского мира к Израилю, земному раю «гонимых» евреев. После адских пыток Эйхмана в течение четырех месяцев (столько длился судебный процесс) демонстрировали в звуконепроницаемой стеклянной клетке, а потом приговорили к смертной казни за «преступления против еврейского народа».

Справка для читателя: «Бюро по печати» суть правительственное агентство, снабжавшее бумажными деньгами Соединенные Штаты. Разведка же, помимо прочего, занималась еще и отлавливанием фальшивых денег. Как известно, в дальнейшем фальшивые деньги использовались Организацией не только для поддержания ячеек, но также для развала экономики страны. В последние дни Великой Революции Организация выбрасывала на рынок такое огромное количество фальшивых денег, что правительство в отчаянии отменило все бумажные деньги, потребовав, чтобы во всех случаях оплата производилась монетами или чеками. Это сыграло разрушительную роль в отношении морального состояния общества и стало одним из факторов, определивших конечную победу Революции.

Справка для читателя: Мафия — это криминальное объединение, в основном итальянцев и сицилийцев, которым обычно руководили евреи и которое процветало в Соединенных Штатах восемь десятилетий до Великой Революции. В этот период правительство неохотно, но предпринимало несколько попыток уничтожить Мафию, однако тогдашний дикий капитализм создавал идеальные условия для организованной широкомасштабной преступности и сопутствующей ей коррупции в политических сферах. Мафия существовала до тех пор, пока все ее члены — более 8000 человек — не были схвачены и уничтожены во время одной крупной операции, предпринятой Организацией в период зачисток сразу после Революции.

Вскрытие трупа (лат.). Здесь: обсуждение проведенной операции.

Справка для читателя: некоторые книги, содержащие основы еврейской религии, сохранились до наших дней. Эти книги: Талмуд и Тора, в самом деле рассматривают неевреев как «скот». Но еще чудовищнее нам кажется отношение евреев к женщинам-нееврейкам. Наших девушек они называют не иначе, как словом «шикса», которое восходит к древнееврейскому слову, имеющему два значения: «мерзость» и «некошерное мясо», то есть «нечистое мясо».

Справка для читателя: Тернер имеет в виду так называемую «Вьетнамскую войну», после которой прошло к тому времени лет двадцать, но которая сыграла очень важную роль в более поздних победах Организации, когда очередь дошла до столкновения с армейскими частями.

Справка для читателя: «хрюк» — одно из многих уничижительных прозвищ белых, которыми пользовались негры в последние три десятилетия до Великой Революции. Его происхождение неизвестно.

Презрительная кличка латиноамериканцев.

Справка для читателя: Уганда — политическое подразделение на Африканском континенте Старой Эры, когда континент был населен представителями негроидной расы. Пуэрто-Рико — тогдашнее же название острова Новая Каролина, в наше время населенного потомками белых беженцев из зараженных радиацией ареалов южно-восточных Соединенных Штатов, но до расовых чисток в последние дни Великой Революции остров населяла раса особенно отвратительных метисов.

Справка для читателя: Тернер имеет в виду генерал-лейтенанта Арнольда Хардинга, командовавшего Военно-Воздушной Базой в Трэвисе, то есть на полпути между Сан-Франциско и Сакраменто. Роль Хардинга в Великой Революции хоть и была значительной, но играл он ее всего одиннадцать недель. В конце концов он был убит отрядом Организации. Это случилось 16 сентября 1993 года после нескольких неудачных попыток.

Справка для читателя: Версия Тернера предъявленного Организацией ультиматума в общем верная, разве что допущены незначительные ошибки в выражениях и нет одного предложения в предпоследнем параграфе. Полный и точный текст ультиматума читайте в девятой главе основополагающей «Истории Великой Революции» профессора Андерсона.