Ледяной порыв ветра закрутился вихрем и попытался сбить меня с ног. Я стряхнул с лица снежные крошки, и они со звоном стали падать вниз, зависая в воздухе кружевным хороводом. На вельботе, уходящем в море, заметили, что я смотрю в их сторону. Старший команды отдал приказ, и матросы подняли вверх тяжелые от воды весла. Мичман резко вскинул руку в воинском приветствии. С секунду шлюпка покачивалась на волнах в звоне падающих льдинок с лица. Новый порыв ветра согнул меня пополам, а в море едва не перевернул вельбот. Офицер засвистел в свисток, зычно прокричав: «Живо копайся!» И матросы четко заработали веслами, с каждым рывком всё дальше уходя в молочный туман к стоящему на рейде клиперу[1]. Никогда не видел зимой незамерзающего берега моря и чтоб вода так парила. Господи, куда же меня занесло? Где причал? Почему кругом одни сугробы снега и льдины больше меня? Я перекрестился деревенеющей от жуткого холода рукой и сквозь завывания ветра услышал голос Прохора:

– Ваше высокоблагородие, поедемте уже. Вот и сани ваши! Замерзнете же. – В голосе слышалась мольба и настоящая тревога. По-другому и быть не могло – дядька заботился обо мне с отрочества – надо бы и ему червонец на водку оставить. Люблю старика, не забыть бы только.

– Не мешай прощаться с удальцами. Лихие черти!

– Истина ваша. За червонец-то, как не стать лихими?! Обобрали, как настоящие лиходеи. Ироды.

– Прохор, – я покачал головой, вечно старик об одном и том же, никакой романтики. – Это же моряки: у них под ногами вода, а у нас суша. У них там киты! Ты вдумайся! Как страшно…

– У нас под ногами снег! Попали в челюсти полюса! – пробормотал дядька и подхватил меня под локоток, не давая упасть с узкой тропинки в сугроб. – Меньше бы вы слушали этих господ офицеров. Знаем мы их морские байки! Плавали.

– Плавает знаешь, что?! По морю ходят! Слышали бы тебя моряки.

После корабля и выпитого на нем рома в душевной кают-компании знатно качало.

– А говорят-то как не понятно. Заслушаешься. Прохор, прочувствуй морскую соль в каждом слове, – и я браво крикнул в вихрящуюся снегом стужу, так что неясные тени шарахнулись: – Канат на шпиль! Пошел шпиль! Фиш заложить! Пошел фиш!

– Иду я, Иван Матвеевич, иду! Ох, и нельзя вам неделями пить! Никак нельзя! Узнала бы маменька.

– Наговор на меня наводишь! – я опустил голову и несколько десятков шагов по тропинке позволил себя вести, пряча лицо в собольем воротнике. Ветер не щадил. Проникал во все открытые места, терзая кожу. Винные пары выходили из организма с каждым выдохом. Голова разрывалась от звона, холода и давления. Где солнце? Что ж так быстро темнеет? Не должно же по времени. Вроде бы недавно сумрак дня царил вокруг. Я же видел шлюпку отчетливо, а сейчас – только Прохора. Я попытался что-нибудь вспомнить о Заполярье и не смог. Страна колдунов и чертей, вот что пришло на ум. Читал фельетон. Смеялся тогда до слез. Теперь не до смеха, сомневаюсь, что в таком холоде черти выживут.

– Долго еще? Куда ты меня ведешь? – спросил я шепотом, стараясь не глотать ледяной воздух. У меня закралось подозрение, что шагаем мы часов пять. Усталость навалилась, давя на плечи, как после многокилометрового марша, да и потемнело вокруг моментально. Словно кто-то украл день. Кровь стучала в висках и веки никак не хотели открываться, защищая глаза от пронизывающего кинжального ветра.

– Вот же сани, барин! Пришли уже. Тропка вывела. Люди хорошо утоптали. Даже снегом не заносит.

– Утоптанная тропинка? Это же портовой морской город! Могли бы и тротуар сделать. С перилами! Для людей! Не в каменном веке живем.

– Скажите тоже! Тропка есть и то хорошо. Тротуар! Перила. Откуда фантазия такая?

– Какая-то бесконечная тропинка, Прохор! Надолго запомнится. Мы уже в Финляндии? Шучу, не дергайся так. Просто, я устал сильно.

Я запнулся, соскользнул с тропинки и провалился в снег. Нога в сапоге легко ушла по бедро. Прохор засуетился, заохал. Помог выбраться. Я поднял голову и в полуметре от себя увидел морду дьявола. Вытянутый мохнатый череп зверя, хорошенько припорошенный снегом, видимо, тщательно маскировался, скрываясь от путников. Маслины глаз смотрят неподвижно и настороженно поверх наших голов в сторону лавин голубого льда и парящего моря, контролируя уходящий вельбот. Острые пики рогов пронзают свинцовый мрак неба и парализуют волю. Время остановилось. Отмерло с моим выдохом. Зверь забеспокоился: подвижный черный мохнатый нос стал принюхиваться к новым запахам и шумно, беспокойно фыркать. Дьявол задышал. Ищет явно меня. Почуял сразу. Тонкие губы поползли, обнажая кривые грязные резцы. Сердце остановилось. Потом облегченно выдохнул. Прямо передо мной стоял олень в упряжке.

– Нельзя неделями пить. Хватит, – проговорил я, прячась от порыва. Ветер выбил слезу, и она замерзла на щеке.

– Вот это правильно, Иван Матвеевич. Очень правильно.

Олень повернул мохнатую морду на голоса. Дыхнул паром. Покосил умными глазами. И содрогнулся. По телу пошла рябь. На шее, на красной витой веревке, замотался колокольчик. Сейчас он не звенел. Тоже замерз, как и всё вокруг.

Да, холод в этой стране адский, да и тишина страшная, но чертей, простите, нет, а в колдунов и в прочую небывальщину – не верю.

Попробуй удивить меня чем-то другим, край света, а то запомню тебя лишь вечной мерзлотой.

– Раз, два, три!

Два выстрела слились в едином грохоте. Я увидел, как пуля рвет натянутую материю простыни и тут же получил удар молота в грудь. Сила выстрела опрокинула меня на спину, не дав полету тела развиться. Голова с треском ударилась об пол. Свет стал меркнуть и туманиться. Сознание замерцало.

Убит. Не повезло.

Чужие ноги быстро приближались к лицу. Секундант противника и врач наклонились, фиксируя факт. Я уже не чувствовал, как меня трогают. Отхожу. Значит, отплясал своё. Обидно, как и не жил. А какие планы на жизнь имел, куда там Наполеону, думал остепенюсь к тридцати годам и заживу, как человек.

– Убит. Наповал, – сказал молодой прапорщик, и в этом искаженном голосе я четко слышал нотки злорадства, ехидства и восторга. Вот ведь, мерзавец. Пользуется положением и не скрывает своей радости.

– Отнюдь, – доктор рвал на мне рубаху, – знатный синяк. И ребра сломаны. Ишь, как зубами скрежещет, когда трогаю! В беспамятстве что ли? А мы его по щекам! Какие же вы, господа, слабые и нежные пошли – падаете от первой пули! Спасла вот эта вещица. Вот, где пуля-голубушка завязла. Смотрите, господин прапорщик! – и он завертел в руках записную книжку. Смятый пулей оклад по-прежнему сверкал платиной и серебром, камни переливались, но не все. Сознание, готовое упорхнуть, осталось в теле.

О, господи! Надо вставать!

Сейчас по второму разу стреляться.

– Бесчестье! – вскричал молодой знаменосец, щеки его покрылись румянцем. – Закрылся от пули!

– Тише, господин прапорщик. Простое везенье. Пуля – дура, прилетела куда захотела. Её же никто не выцеливал. На чутье господа стреляли! Искала сердце, нашла книгу. Так. Приходит в себя. Сударь, вы как? Вы меня слышите? Не спешите вставать. Дышать можете?

– Господа! – позвал взволнованный голос человека, скрытого ширмой, через которую недавно стрелялся я. – Скорее сюда!

Я силился приподняться на локте и не смог. Мутило. Голова кружилась. Зрение не могло сфокусироваться. Дыхание затруднено. Прапорщик и доктор стремительно отдалились. Зашли за ширму. Сейчас надо вставать. Приготовиться. Может мне повезло, и во второй раз и я смог зацепить противника? Если будет кровь, то поединок не продолжится.

Появился господин Суслов. Взволнованный и бледный, мой верный друг и мой второй секундант. Черный фрак испачкан на правом плече. Обычное дело. Где он только грязные места находит? Посмотрел в мою сторону и облегченно вздохнул, видя шевеление тела. Не томи, прошу тебя. Помоги подняться! Хотел сказать в слух, не получилось. Одно мычание, стыдно.

Суслов коротко кивнул мне и стал собирать ширму, открывая панораму. Все наклонились над телом поручика. Он дергал ногами, хватал доктора руками и что-то булькал, забрызгивая всех кровью. Хаотичные движения затихали. Я посмотрел на своего второго секунданта, тот провел у себя по нижней части головы, показывая, куда попала пуля, и поморщился.

Первым над телом поручика распрямился Петр. Посмотрел в мою сторону, слегка наклонил голову, давая понять, что всё кончено.

Вторым распрямился старший секундант. Поджал губы и под рыдания прапорщика, сказал:

– Поединок прошел по всем правилам. Дворянская честь восстановлена. Господин доктор, окажите свои услуги уцелевшему.

Я откинулся на спину и прикрыл глаза.

– Дуэль? – переспросил Петр, не меняя положения гордой осанки головы, всё так же продолжая смотреть на площадку лестницы. Я чувствовал волнение друга, меня и самого иногда передергивало, но скрывать истинные эмоции было нелегко. Мы не слышали шагов секундантов – внизу продолжал греметь бал, но каждый знал о чужом приближении – никто никогда не затягивал ритуал.

Я так же медленно кивнул.

Показались головы поднимающихся господ, и сразу выросли в объеме фигуры в зеленной военной форме с красными отворотами кителей. Измайловцы.

Всё-таки Петр покачнулся.

– Лейб-гвардия… Ваня… – друг чуть прищурил глаза и медленно допил бокал шампанского. Из-за колонны выскочил расторопный лакей с подносом в руках. Откуда взялся? Никак следить уже направили.

– Она, – так же тихо ответил я и улыбнулся подходящим офицерам, добавляя тихо для друга условия дуэли. – Три шага через простынь.

Петр встрепенулся и посмотрел на меня, теряя над собой контроль:

– Красивой смерти захотел? Быстрой?! А что тогда не сабли?! Это лучшие рубаки в войсках. Быстро разделают тебя под капусту. Хотя шансов у тебя и так нет.

Ответить я не успел. Поморщился. Шанс у меня был только один – это удача выстрела через простынь. Бог за правых! Измайловцы не только были первыми рубаками, но и стрелками тоже никому не уступали. Имперские войска, как-никак.

– Господа, – заговорил статный капитан, сбавляя ход, – позвольте представиться, я старший секундант поручика Лавлинского, командир роты капитан Бахчинов, и я бы хотел обсудить условия дуэли. Вы, сударь, уже отправили своего поверенного за протоколами?

Я кивнул головой, подтверждая.

– Начнем переговоры, с кем я буду говорить?

– Со мной, – кивнул Петр. – Пройдемте к колоннам.

Они чинно представились друг другу снова, любезно раскланиваясь, расшаркиваясь, и я мог поклясться, что через пару шагов стали друзьями, оживлено обсуждая предстоящий поединок. Напротив меня стоял молодой прапорщик. Знаменосец серьезно хмурился и на меня не смотрел. Видно уже считая живым трупом. Мерзость какая. Я пожал плечами. Отвернулся. Оперся руками о край балкона и посмотрел на крутящиеся в вальсе пары.

А ведь все так и начиналось.

Еще недавно я выискивал взглядом Марью Ефимовну – невесту своего брата, томимый желанием исполнить наказ младшенького. Отдать сборник лучших стихов написанных в три последние ночи. Влюбленным не пришлось увидеться. Молодой мичман ушел в первое своё кругосветное плаванье в полной тоске и печали, вручив мне самое драгоценное – свои стихи в дивной тетради в платиновом окладе, украшенной не одной дюжиной камней и жемчуга. Пришлось навестить портного перед балом и для такой изящной пластины усиливать скрытый карман на груди сюртука, что-то мне подсказывало, что стихи у братца не легче тетради. Не читал, не имел чести. Не мне написаны, но я редко ошибаюсь. Однако, много ли надо влюблённым?

Вычислил в парах быстро и безошибочно. Дождался паузы. Устремился следом, ликуя про себя, что Марья выходит из залы и удастся увидеться не на людях. Краткого мига хватит, и не нужны мне для этой цели гостевые визиты на дом, где теряешь день времени.

Быстро догнать не получилось: старался не запутаться в чужих пышных юбках бальных платьев и расшаркивался с министерскими, перебрасываясь короткими фразами. Любезность стоила мне времени, и, когда я вошел в длинный полутемный коридор, Марьи уже след простыл. Тени играли на бардового цвета стенах, выдержанных по французской моде. Фикусы в белых кадках шевелили листьями от сквозняка и чужого шепота. Мягкий ковер глушил шаги. Часы с боем громко отсчитывали секунды, и я на миг снова задержался, разглядывая ореховый шкаф и поражаясь чужому мастерству. Английская работа, никак не иначе, что за дивные узоры. Дерево так и играло в бликах свечей. Надо будет про часовщика узнать и заказать такие маменьке.

Ни одного дворового или лакея.

Бал остался за закрытыми дверьми, и заигравшая музыка доносилась глухо. Где же ты, Марья? Я замер у дамской комнаты, прислушиваясь, и нахмурился – шепот мне не показался. Только повел он дальше по коридору, к черной лестнице. Предчувствие меня разволновало. Ускорился и остановился, как вкопанный, увидев в тени лестницы невесту брата и высоченного поручика. Руки офицера оглаживали бальное платье баронессы, а само лицо находилось в непозволительной близости от глубокого декольте. Усами что ли щекотал? Не видно. Сделал еще два шага и кашлянул. Затейники встрепенулись. Сладострастный шепот оборвался на томительной ноте, и оба посмотрели на меня с удивлением. Поручик медленно распрямился во весь свой гвардейский рост, плечами закрывая обзор. Брови его поползли вверх, а пышные соломенные усы затопорщились, не предвещая ничего хорошего.

– Шпионите, сударь? – весело спросил статный офицер, тряся курчавым чубом. Рыжий хам. Смеется. Потеха, значит, такая. Уверенный в себе и своей безнаказанности. Я стал снимать перчатку.

Не люблю рыжих. Гвардейцев тоже не люблю.

– Вам здесь не место, Иван Матвеевич! – сказала баронесса, на краткий миг показываясь из-под локтя картинного красавца. Спряталась, тупя глаза. Слово своё сказала. Значимое.

– И вам, Марья Ефимовна, – пробормотал я, и перчатка полетела в поручика.

– Да что ж это такое, господин обер-бергмейстер! – вскричал поражённый в самое сердце местный градоначальник маленького уездного городишки и встряхнул руками мои рекомендации. Согласен с ним – чтиво не из легких. Я поплотнее закутался в соболиный тулуп и постарался поближе придвинуться к камину. Так и не мог отогреться.

Поленья потрескивали, неохотно отдавая тепло.

Градоначальник нервно пыхнул длинной глиняной трубкой, морщась от едкого табака. Выцветшие глаза из-под кустистых седых бровей щупали каждый дюйм моего тела. От меня не ускользнуло, что трубка голландская, а табачок наш, дешевый самосад. Руки старика тряслись. Сожжет же мои рекомендации, подпалит в свече, а других у меня не было. Досадно.

– Батюшка мой, зачем еще и прапорщика зарубили?! Неужто на примирение нельзя было пойти?

– С мерзавцем? Нет, увольте.

– Какой он мерзавец? Молодой! Сынок графский, талантливым художником, пишут, был!

– Что ж тогда в гвардию пошел? Рисовал бы пейзажи. Поля всякие. Цветы. Опушки. Шмелей! – я оживился, потому что очень любил шмелей. Как они гудят! Какие моторы внутри них скрываются! Такую песню часами слушать можно! Старик укоризненно качал головой, словно слышал каждое мое слово. – Этот молодой художник чуть руку мне по плечо не отрубил, – проворчал я, пряча лицо в воротнике. Да, скверно вышло с мальчишкой знаменосцем. Я вытянул ноги к камину. От сапог пошел пар. Неприятная история, из-за которой и пришлось покинуть столицу и рискнуть министерской карьерой. Чуть ли не два подряд трупа измайловцев. Одного бы удалось спустить с рук, но двух… Нажил врагов: лейб-гвардия такого не прощает. Да и общество сразу возмутилось, никто не ожидал такой прыти от бывшего майора артиллериста. Не ожидал такого от себя и я.

– Ах, сударь! – старик китайским болванчиком без паузы, качал укоризненно головой.

– Мальчишка обвинил меня в бесчестии и вызвал на дуэль. Я дал ему право выбрать оружие. Благородно с моей стороны? – я разгорячился и рубил кулаком воздух. – Конечно, он выбрал сабли и примиряться не захотел, – я вздохнул, потому что видит Бог, попытался сделать всё, что мог, и уже спокойно закончил. – Не люблю гвардейцев. Все беды от них.

– Кто ж их любит? – хрюкнул старик, пыхнул трубкой и откинулся в кресле. – Скверные дела у вас, обер-бергмейстер[2]. Понимаете ли вы это?

– От чего же не понимаю? Поверьте, не сидел бы здесь, если бы не понимал – общество закрыто, гвардейцы в очереди стоят, желая в меня стрельнуть или сабелькой рубануть, – на меня вдруг нахлынула теплота и я растрогался. – Да, что там! Зовите меня просто, Иваном Матвеевичем, обойдемся без званий. Я хоть к вам и ненадолго, но постараюсь максимально стать полезным другом для вашего города.

– За то спасибо вам, господин любезный. Не хватает кадров. Да какой там у нас город! В Коле с одной стороны море, с другой – гора, с третьей – мох, а с четвертой – ох, – заворчал старик явно местной прибауткой.

Я поморщился.

– Так уж и «ох»? Довелось мне много «охов» повидать. А у вас тут красиво. Тихо. Всегда зима. Бело! Куда ни глянь – снег один, да дома редкие. Чему печалиться? В благодати живете.

Старик махнул рукой.

– Так, городишко! Понимаю, что вы жалеете нас. Спасибо на добром слове, конечно. Но! Есть плюс – закаляет нас север. Тертые мы! Знаете, что про нас говорят? Кто в Коле три года проживет, того в Москве не обманут! Не знаю, почему господа офицера так стремительно бегут от нас и спешат перевестись? Ведь и четыре каменных здания есть, и две церквушки. В деревне столько много домов. Не сосчитать! Если бы не сожгли крепость, стояла бы и дальше Кола неприступным монолитом и оплотом севера, упираясь в северное сияние смотровыми башнями. Намозолили глаза изуверкам.

– Так у вас и общества, и людей нет? – осторожно спросил я. Не хотел я встречаться с обществом и стреляться со всеми подряд. – Пока ехали, ни одного человека не повстречал.

– Как нет? Зима ведь. Темно. Попрятались. Полярная ночь на дворе, многие местные лопари из веж[3] своих не выходят в этот месяц. Но мы не такие. Мы – не дикари! У нас жизнь кипит. В приходе дети учатся. По воскресеньям службы. Бабы рожают. Доктор у нас очень грамотный! Всё как у всех и даже лучше. Численностью населения мы не обделены! Городишко-то уездный! Только одних дворян человек двадцать, мещан двести. Всего душ шестьсот наберется. По весне пересчет будет.

– По весне?

– Истинно так. Зиму переживем и посчитаемся. А вы в артиллерии служили, Иван Матвеевич, как все инженеры?

– В артиллерии.

– В чине?

– Майора.

– И что ж в армии не остались?

– Так нас «майоров» упразднили. Остаться капитаном не пожелал. Не по чести как-то. Был я уже капитаном. А выше звание не предложили. Почему спрашиваете?

– Другим по чести, – протянул старик, попыхивая трубкой. – Для многих «капитан» – венец карьеры. Ничего зазорного. Думаю, о чем вас просить. Пушки мои посмотрите, склад проинспектируете? Дел немного, но внимания требует, не ровен час – шальной англичанин заявится! А уж мы-то к вам со всей душой! Ни в чем не откажем!

– Конечно. По мне дело. Хочу остаться у вас до весны, а там по тракту до Кандалакши добраться и уехать к финнам. Желаю присоединиться от нашего министерства к экспедиции Вильгельма Рамзая[4]. У меня приказ прямой. Там полная подготовка идет, хотят исследовать Хибины и тундры Лавозерские. Всех собрали: ботаники, зоологи, картографы, геологи – все научные умы. Грандиозное событие! Там в экспедиции даже фотоаппарат будет!

– Что вы такое говорите?! Фотоаппарат?!

– Масштаб! Чувствуете?

Старик закашлялся. Прослезился. Подергал седую бровь за длинные сизые волоски.

– Все экспедиции через нас проходят. Рамзай ваш тоже не минет этой дороги – одна она. От нас старт на все четыре стороны! Зачем ехать? Можете здесь дождаться.

Я улыбнулся. Стал расстёгиваться. Блеснула в вороте кителя Анна с мечами[5]. Старик заметил. Подобрел.

– Два года? Провести здесь два года до экспедиции? Никак не могу, – от такой мысли мне даже весело стало. Да я хоть каждый день стреляться готов, лишь бы не жить среди оленей.

– Есть еще одно обстоятельство, о котором я вас должен предупредить, – сказал градоначальник и нахмурился. Я замер. Не понравилась мне чужая интонация и мимика.

– И какое же?

– Тракт до Кандалакши бывает только зимний и летний. Весной два месяца и осенью три – дороги до Кандалакши нет.

– Как нет дороги? Как же вы живете, отрезанные от мира? Хотя, что я говорю! У вас же море! Сам по нему прибыл! – при этих словах старик устало покачал головой. – А, пароходы? – неуверенно сказал я, глядя на него и прикидывая в уме, что сейчас ехать мне в Кандалакшу никак нельзя – убьют же, как бы не бахвалился, а летом будет слишком поздно. Планы рушились.

– Практически не заходят. Свой собираемся купить. Скоро. Дело прибыльное. Деньги рекой потекут. Не хотите ли в паях поучаствовать? Да вы никак загрустили, сударь? Расстроились? А знаете что, Иван Матвеевич? Есть у меня божественная клюквенная настойка. Отведать не желаете? Прекрасное средство от грусти! Любую печаль растворит. Или можем начать с брусничного ликера. Занятная штука, я вам скажу! Пьётся, как сок! Вы ведь не торопитесь никуда, правда?

– Правда, – сказал я и вздохнул, вспоминая Ольгу и другие обещания.

Я сидел за столом в кабинете, созерцая в руках янтарную жидкость в коньячном бокале, когда услышал приближающейся шум. Нет, такое пить залпом нельзя – французы обидятся. Отставил бокал, и вовремя – двери шумно растворились. Со стены посыпались кусочки побелки. На ходу, снимая с себя зимнюю верхнюю одежду, в кабинет ворвалась метеором Ольга. Глаза метали молнии.

Я невольно залюбовался. Господи, как же мне повезло. Какая красавица. Подпер голову рукой и счастливо заулыбался.

Прохор семенил сзади, принимая вещи и неуверенно бормоча про мою тяжелую болезнь, слабость и недомогание.

– Спит барин. В отъезде он! – твердил верный дядька. – Помилуйте, княгиня, час поздний, что люди подумают. Экипаж у центрального кинули! Маменьку напугали! Клюкой уже об пол стучала. Переживает. Удар схватит.

– Ваня!!! – Ольга вытянула руки вперед для объятий, и я поспешил выскочить из-за стола, чтобы услышать горькие тихие слова в ухо. – Правда ли это?

– Виноват.

– Обо мне ты подумал?

– Виноват.

– Виноват? Что ты заладил?

– Я тебе сразу письмо написал, как только смог сидеть. У поверенного оно, ждет своего часа. Срочные дела пришлось решать, милая моя, всё хорошо.

– Хорошо! Что всё хорошо?! – вскричала Ольга и потащила меня к кожаной софе. Прохор истуканом замер у дверей с охапкой одежды. Зыркнул на него глазами, указывая направление на выход. Дядька, не глядя на меня, проворчал непонятное, больше обращаясь к себе, но с места не сдвинулся. Каков наглец! Оставлю без пенсиона!

– Виноват, – пробормотал я, – всё хорошо разрешилось. – Софа поскрипывала при каждом движении. Ольга вцепилась в мои руки, ловя каждое слово. – Уеду ненадолго из столицы, а там к экспедиции присоединюсь, министерские меня уже определили приказом. Время пройдет, всё забудется. Вернусь героем, но ты не жди меня, Оленька…

– Что значит не жди?! – напряглась княгиня, отшатываясь и спрашивая меня ледяным тоном. Не очень-то любезно с ее стороны. – Уехать из столицы ненадолго – это на сколько? К какой экспедиции тебя присоединили, что ты хочешь вернуться героем – это не на полюс ли к мамонтам?

– Нет. Не на полюс. Не к мамонтам.

– Иван Матвеевич, вы меня не томите.

– Милая моя Ольга, да и мыслей у меня таких не было. Еду к финнам. Экспедиция через два года. Предписали меня к Коле. Временно. Судно мимо проходит, может зайти в залив и меня доставить. Я же баловень судьбы, все за меня радеют и беспокоятся. Сейчас главное быстрота в принятии решений.

– Так. Я приеду. Где эта Кола? Название точно не французское. Знакомое! Кстати, надеюсь, вы не злоупотребляете коньяком, Иван Матвеевич? Не нравится мне этот сивушный запах от вас. И глаза ваши странно блестят! Что это у вас там на столе?

Я задумался. Почесал нос.

– Нет. Конечно же, нет. Как можно злоупотреблять хорошим французским коньяком? Глаза мои от счастья блестят, вас видя! А Кола где-то под Кандалакшей. Старинный городок. Красивый очень. Крепость там была. Стоит в сопках. Ждет меня.

– Острог что ли? Понятно. Ссыльных много? Молчишь – значит чересчур много. Ой, Ваня, лучше бы ты к мамонтам собрался, а не в ссылку.

– Господь с тобой, Ольга. Какая же это ссылка? Я там спокойно гулять буду везде. Никаких ограничений!

– Где же там гулять? По тундре или по острогу? Прости, в Колу я не приеду. Но мы можем встретиться в Кандалакше, поедем к вашим финнам. Крайне ненадолго. Отметитесь. Уедем и дальше поживем в Европе. Пару тройку лет. А там я решу вопрос с вашим министерством и участием в экспедиции. В конце концов у папы шахты, а вы горняк, раз уж так, держитесь за своё министерство. По весне всё решим.

– Оленька, – я немного опешил, – как вы не понимаете – это же дело чести! – я специально сделал ударение на последнем слове. – Какие папенькины шахты? У меня участие в мировой экспедиции. Она принесет много пользы для нашей матушки России. Откроются новые месторождения полезных ископаемых, расширятся познания в картографии, в ботанике, в геологии. Мы исследуем Хибины, тундру. Это огромный шаг вперед в освоении Заполярья. Не за горами дни, когда наступит время колонизации! Вы читали про Дикий Запад? Тоже самое будет с севером нашей империи. Представьте, какая сильная миграция людей возникнет. Появятся поселки, города, карьеры и шахты! Нельзя всю славу отдавать финнам. Моё участие в экспедиции – это участие России в международном проекте. Я вернусь в столицу на крыльях славы, с честью, и, быть может, стану самым молодым генералом в истории невоенного времени. Впереди меня ждет только головокружительная карьера. Понимаете?

– Понимаю, – прозвенел голос сухо и четко, как выстрел. – А я, значит, не дело чести? – гневно спросила Ольга и поджала губы.

Я потянулся в кровати, просыпаясь. Во рту стойко держался вкус брусники. Руки уперлись в синюю раму койки. Глаза смотрели на серебряные шишечки, вспоминая ночь. Увы, не помнил, как после брусничного ликера добрался до постели. Лежу раздетый до нижнего. Тепло. Светло. Хорошо отдохнул и выспался.

В комнате кашлянули. Посмотрел, в дверях стоит верный Прохор с подносом хлеба и стаканом крепкого чая. В сюртучке. Отутюженный, наглаженный. В накрахмаленной белой рубашечке. Причесал седые лохмы свои на пробор. Красавец, а не дядька. Женить его что ли? Улыбнулся. В ответ Прохор свел сердито брови.

Вздохнул:

– Только не начинай!

– Барин. Чай.

О, нет. Последняя стадия нелюбви, когда меня дядька «барином» называет.

– Я же просил – не начинай. Можно рассолу? – а вот здесь помягче, без нажима, старик любит обходительность и когда его так ласково просят.

– Рассола нет, – категорично заявил дядька.

– Прохор! – вскричал я, окончательно приходя в себя. – Мне без рассола никак нельзя! У меня же внутри огонь! А я тебе не дракон, чтобы пламенем дышать!

– Прикажете платить за рассол золотом?

– Это за огурцы то? – опешил я, сбавляя напор.

– За рассол. Сколько будут стоить огурцы мне неведомо! Север, барин, тут. Забыли, куда приехали? Ничего нет, кроме снега! Злой климат, добрые люди. Есть кислая брусника. Говорят, помогает. Первое лекарство! Она у них от всего. И всегда есть на столе – цинги боятся. Будете?

Я почувствовал в горле бруснику и с трудом сглотнул горечь. Поморщился. Скривился и замахал отрицательно головой.

– Знал, что не будете. Чаю, барин?

– Спасибо, Прохор, не откажусь. И возьми себе двойное жалованье за этот месяц.

– Премного благодарен, Иван Матвеевич, – расцвел дядька, подходя ближе. – Газету? Ей правда неделя сроку. Свежая, говорят.

Я покосился на мятый пожелтевший от жира сверток. Отрицательно покачал головой.

– Не серчай, Прохор. Честно, другую жизнь начинаю.

– Это какую же? Зимняя охота что ли? Знаю. Проходили. Друзья вас приносили с охоты не раз.

– Спортивную. Никакой охоты, Прохор. Клянусь! Только спорт! Без алкоголя. Друзей у меня тоже нет. Только ты!

– О, как!

– Я серьезно! Готовь лыжи!

– Лыжи?! Лыжи? В своем ли вы уме, барин? Там же темно и холодно.

Я мельком глянул в окно. Серый день без солнца. Небо затянуто свинцовыми тучами. Не очень удачный день для новой жизни, но я был полон решимости.

– Сейчас пробегусь на лыжах. Потом плотный завтрак. Затем чтение – приготовь мне журналы на немецком, финском. Фехтование. Обед. Английский, норвежский – без книг, найди мне достойного собеседника. Стрельба. Ужин. На ночь французский роман, теплое молоко с круассанами, письма и вуаля – ранний сон. Завтра дела. Один день поживу, как человек. Расслаблюсь и отдохну.

– Про молоко я узнавал. Тоже нет. Даже за золото. Про круассаны на кухне слышали, но предлагают пироги с палтусом или ватрушки с брусникой. Всё свежее и вкусное. Сам ел и не мог оторваться! Может быть начнете с завтрака? Каша готова. Бесподобная! Пшено с брусникой и пироги с палтусом.

Я прислушался к себе и понял, что кашу сейчас организм не примет. А уж бруснику-то я навсегда запомню! И точно никогда и ни с чем есть не стану.

– Прогулочный костюм и лыжи, Прохор. Новая жизнь не ждет.

Прохор сокрушенно помотал головой.

Уже во дворе, когда я прыгал, разминаясь и громко ухая, пытаясь хоть как-то согреться, у дядьки моего с ветераном-инвалидом состоялся презанятный разговор. Одетые оба в заячьи тулупы, в натянутые по брови косматые шапки, они как-то сочувственно смотрели в мою сторону и громко шептались. Инвалид курил козью ножку, сплёвывая махорку в снег, а Прохор сердито натирал лыжи, готовя их к пробегу.

– Занятные лыжи, – говорил один.

– Лыжи, как лыжи. Беговые.

– Уж больно узкие. Зачем ломали? Как с таких стрелять-то? Падать будет!

– Ничего не ломали, с Англии заказывали.

– Господи, чудны дела твои. С Англии! У извергов?! Да вон лопарей попросите, они первые лыжники, такие вам лыжи сделают – все завидовать будут. А то уж ваши лыжи смешны больно.

– Не смешные, а беговые.

– От кого бегать?

– Ни от кого, а для чего.

– Ага, – протянул инвалид и затянулся. – А тулуп где? Замерзнет барин. И куда он в ночь собирается? Метель будет. Обрубок, как крутит на погоду! Или охота чудная ждет?

– Не замерзнет.

– Замерзнет, – со знанием дела протянул ветеран. – Без тулупа жизни нет, – и тут же спохватился, – а ружье где?

– Не надо нам ружье!

– Как ни надо! А волки? У подпоручика Хватова дробовик возьми! Чудно стреляет, словно гаубица! Подпоручик даст! Добрейшей души человек.

Прохор отставил лыжу и недобро посмотрел на собеседника. Расстегнул свой тулуп, стал тыкать кожаной портупеей.

– Смотри! Револьвер с зарядами! Отстреляется барин, случись чего!

– И от медведя? – тут же оживился инвалид. – Или же убежит? На лыжах своих сказочных. Запорхает по воздуху. Только от медведя не убежать. Не слыхал я про такое. Бить его надо рогатиной. Может и гаубица не помочь. Револьвер точно не поможет.

На заднем дворе закукарекал петух. Глухо и нерадостно. В последний раз.

– Да откуда тут медведи зимой! Они же спят.

– Ну, так не все! Вот, окаянный ты! На всё ответ имеешь. Какой-нибудь, да не спит! А знаешь, кто страшней медведя?

– Кто?! – вскричал дядька. Осерчал старик. Меня же чужой разговор забавил. Стал делать круговые движения тазом. У инвалида расширились глаза.

– Росомаха, вестимо кто. Что ж ты не знаешь ничего? Как спрыгнет с дерева на плечи, так головы и нет. Вот тут гаубица бы подпоручика и пригодилась. Они пороховые газы чуют за версту. Понимают! Хитрые твари, и нюх у них очень отменный. Людей на раз едят. А твой барин, чудной. Звери таких любят.

– Плетей захотел?! – не на шутку рассердился Прохор.

– Да я не со зла! Прости, Господи. Неужто инвалида плетьми?

– За языком следи! Не чудной он, контуженый. На Балканах турок били, досталось.

– Поди ты…

– Прохор, лыжи! Пробегусь верст десять, вернусь огурчиком.

– Иван Матвеевич! Револьвер ваш! В кобуре пирожки с рыбкой жирной! В лес далече не заходите! Тут крутитесь! Что б я видел! Слышали, метель скоро! – Прохор суетился рядом, пока я прикладывал поудобнее портупею на спину и усмехался.

– Барин! Темнеет здесь быстро! Глазом не моргнете! Да еще и метель случится может! – подал голос с крыльца инвалид. – Не стойте под деревьями, берегитесь росомах.

Я махнул им лыжной палкой. Улыбнулся поприветливей, чтоб не выглядеть в конец контуженным и заскользил вперед.

– Что же вы, Ваня, такой неспортивный у меня, – заливалась звонким смехом Оленька, пытаясь набрать скорость на коньках. Нереальная трудность ей никак не удавалась, потому что приходилось тащить меня под руку. На деревянном помосте весело бухал барабаном оркестр и злил меня еще больше. Казалось, весь парк смеется надо мной. Но я не терял лицо и улыбался, хоть и продолжал выглядеть коровой на льду.

– Да вы, Оленька, не представляете, как вам с кавалером повезло. Я же в полку по джигитовке[6] всегда призовые места занимал. Самый, что ни на есть олимпиец! Почти.

– Небось третьи места?

– По рубке, так и вторые!

– Вы бы лучше по конькам вторые места занимали, а то нас даже студенты обгоняют, – смеялась Оленька, и я больше не сердился на барабан и разноцветные флажки, глядя на раскрасневшуюся красавицу. В уме же четко чертилась таблица по пунктам, что надо в первую очередь освоить: коньки, беговые лыжи, теннис. Армия осталась позади, вливаться в новую жизнь придется быстро.

– Через неделю станем крутить пируэты на зависть этим студентам, даю слово чести.

– Ой ли? Ну для начала попробуй догнать меня! Ка-ва-лер.

Катание меня взбодрило. Городок быстро растаял и исчез за спиной. Крепкий наст держал прекрасно не только лыжника, но и оленью упряжку, случайно попавшуюся мне на тракте. Двое лапландцев закутанные в меха долго смотрели в мою сторону, вывернув головы. А я, разозленный таким чужим вниманием, ускорился и попытался их преследовать. Тщетно, конечно. Один из оленеводов взмахнул длинной палкой, и упряжка оленей быстро ушла вперед.

Не все местные жители спят в вежах. Зря градоначальник на них наговаривал. Разъездов же нет никаких, лучше бы об этом думал – ни людей, ни цивилизации. Хотя сейчас меня это только радовало: сказочная тишина накрывала меня порогом таинственности и одиночества.

Я улыбнулся и решил немного покататься со снежных горок. Крутые сопки манили к себе, обещая незабываемые ощущения. Увлекся. На третьей или пятой улетел кубарем в снег да так, что еле выбрался. Настроение подпортилось. Устал, видно, и потерял координацию движений. Пора возвращаться. Постоял у елей, вытряхивая из себя снег. Проверил револьвер, съел пирожок. Действительно, вкусно. Спасибо тебе, Прохор. Остальные доем дома, темнеет, надо выбираться. Огляделся, просчитывая маршрут. Решил срезать путь через большое озеро, так быстрее. Нечего зря людей волновать, Прохор, он такой, может и гарнизон поставить. Ему-то что, краснеть потом мне.

Кроме трех белых куропаток, выпорхнувших практически из-под лыж, и заячьих следов, другой живности я не увидел.

На белое полотно озера вылетел пулей, скатываясь с крутого склона и не теряя темпа заскользил вперед, оставляя позади себя редкую поросль карликовых березок и под стать им мелких елок. Небо потемнело, хмурясь сплошными серыми облаками. На открытом пространстве сразу появился колючий ветер, угостивший меня пригоршней льдинок в лицо. Стало холоднее, и чтобы хоть как-то согреться – я ускорился, прикладывая максимальные усилия, стараясь побыстрее покинуть неприятное место. Тело заработало пружиной. Раз, два, раз. Толчок. Еще быстрее! Сажень через сто ритм спал, но не от того, что я сильно устал, а из-за лыж, которые потеряли ход. Скольжение сходило на нет.

Я присмотрелся к деревянным полозьям и увидел странное налипание мокрого снега. Лыжи становились чугунными! Они собирали на себя мокрый снег, превращаясь с каждым шагом в ледяные чушки. Страх сжал душу, стоило оглянуться назад и увидеть свою лыжню. На хорошо проложенных четких линиях появилась характерная желтизна озерной воды. След тянулся за мной давно.

– Стой. Не паникуй, – сказал я вслух своему трепещущему сердцу. Страх начал сжирать мозг, который отказывался понимать, как среди холодной зимы озеро до конца не замерзло. Это же суровый север! Здесь птицы замерзают на лету. Ноги задрожали, останавливаясь, и сразу лыжи стали заливаться водой.

– Мама, – пробормотал я, передергиваясь всем телом и пятясь назад. Однозначно, вперед путь закрыт. Там погибель! Но и назад лыжи не хотели скользить. Значит надо разворачиваться к далекому берегу. Главное двигаться и не стоять на месте.

– Начали! – отдал я команду ногам, и они послушно стали разворачивать лыжи. Лед держал! Может всё получится, зря я паниковал. Да, действительно: у страха глаза велики! Сейчас миную опасное место, обойду стороной и вернусь на свою прежнею лыжню, а там по следу обратно домой. Пускай длиннее, но безопасней. К ночи вернусь.

Я заулыбался, предвидя волнения Прохора. Знал бы он, какой я страх испытал! Хорошо, что всё получается. Главное, без паники и держать контроль. Я сильный, и должен справиться. Я молодой. Я почти олимпиец.

Правая нога, топя полностью лыжу, ушла в воду по колено.

– Черт! – я испуганно ругнулся, изо всех сил дергая конечностью, заваливаясь кулем на бок. Крепление лыжи не выдержало и отпустило ногу из тисков. Не веря в удачу, я перевернулся на живот и раскинул руки и ноги как можно шире, оценивая ситуацию. Если меня не утащило сразу в воду, значит у меня есть шанс или нет? Сердце бешено колотилось. Свинцовое небо вдавливало в озеро, но я не тонул и воды подо мной было не много. Надолго ли? Я словно лежал на ней.

– Господи, за что?! Я же жил праведно. Посмотри сейчас на меня. Не дай мне так умереть. Не дай, прошу тебя. Лучше пулю в голову, чем пойти на лыжах кататься и утонуть в озере. Это же не по чести! Меня же Оленька не простит. Она меня ждет. Я жениться на ней обещал. Мне в экспедицию надо! Я не могу сейчас утонуть, никак не могу! Я хочу жить, – последние слова я уже просипел севшим в миг голосом. Зубы застучали от страха, норовя откусить язык.

Пошел снег, и я прикрыл глаза. Услышал меня Господь и дал знак? Сейчас проверю.

Хрипло хохотнул. Теперь-то что делать? Как проверять? Я боялся пошевелиться, но надо с чего-то начинать, и я стал медленно подтягивать левую ногу. Рука дотянулась до крепления, и пальцы ощупали ледяные тесемки, намертво сросшиеся с ботинком. Вода моментально превратилась в лед! Значит, скоро и моя очередь? Если я не утону в воде, я превращусь в ледышку?

Снять лыжу не представлялось возможным. Пальцы быстро деревенели, не добиваясь никакого результата.

Как маменька говорила? Надо видеть во всем положительное? Отлично, теперь у меня появилось надежное грузило.

Надо двигаться. Левая нога осталась согнутой в колене, а правой я попытался упереться в снег и лед и оттолкнуться. Не получилось. Ботинок ушел в воду. Я замер, позволяя себе только бешено моргать, ожидая дальнейшего краха льда под собой. Долгие секунды ничего не происходило. Значит отталкиваться носком ботинка не получится. Коленями? Я медленно согнул правое колено и почувствовал, как оно ушло в воду. Сердце заколотилось, больше не подчиняясь мне. Под щекой холодным пятном поползла вода, наполняя меня ужасом и паникой. Я не мог ползти! Я не мог двигаться! Я сейчас пойду ко дну! Я сейчас умру. Спокойно, спокойно. Давай без истерик, институтка. Это голос паники. Соберись. Что еще не пробовал использовать? Плечи и локти. Я представил, что вишу на турнике и попробовал подтянуться. Получилось. Сдвинулся. Теперь вперед, подальше от опасного места. На двадцатом подтягивании я тяжело задышал. Воздуха не хватало и мне пришлось сделать вынужденную остановку. В глазах потемнело. Могут быть тут рядом люди? Я закричал. Громко и надрывно. Быстро охрип. Безнадежно. Потом вспомнил про револьвер, кобура на спине не должна намокнуть, но так сильно шевелиться не рискнул, вдруг провалюсь, а это всё-таки последний шанс. Вперед.

После следующих пятидесяти подтягиваний, я понял, что утонуть – это не самый плохой способ смерти. Глаза ничего не видели. Грудь не могла вдохнуть. Носок ботинка по-прежнему не мог упереться и при упоре о лед тонул в воде.

Силы стали медленно уходить. Я чувствовал, как они вытекают из тела в стужу. Замерзаю? Как же так? А Оленька? Ради нее я сделал еще пять рывков вперед, помогая себе руками и тяжелой лыжей. С каждым разом толкать ее становилось всё труднее. Еще три ради Прохора. Пауза. Глаза перестали видеть. Сплошной черный круг и какая-то серость по краям. Сколько ни моргал, но зрение вернуть не смог. Надо отдохнуть. Достать револьвер в кобуре на спине. Пришло время. Собираюсь и терплю неудачу: нереально несгибающимися пальцами вытащить оружие. Кожа кобуры задубела, и замок клапана не открывается. Очередная трудность. Пальцы зубьями граблей царапали спину. Попробую снять портупею. Надо только отдохнуть, ведь я лежу на замке ремня и добраться до него будет непросто. Сначала перерыв. Я ведь заслужил отдых, правда? Я ведь молодец, столько уже прополз и до сих пор не провалился под лед. Тяжелые веки сами собой закрылись.

– Господи, – простонал я, – только не засыпать.

Ради маменьки надо постараться и сделать десять рывков вперед. Десять рывков, ради материнской любви, работая плечами. Ты же боевой офицер, вперед!

Всего десять, и после каждого такого рывка я подолгу замирал, ожидая провала в ледяную воду.

Теперь я себя уже не слышал: ни боли, ни холода, ни биения сердца. Умереть так нелепо и в такой некрасивый неясный день. И где?.. Видно, я действительно сильно провинился перед Богом. Мысль меня обеспокоила. Я стал вспоминать все свои грехи, продолжая ползти дальше, и через некоторое время понял, что подо мной снег без воды. Выполз из шуги, сало или снежуры, откуда только они взялись и зачем их придумала природа, как насмешку? Над такими, как я? Что ж, весело получилось. Хорошо, что остались позади. Радоваться бы, да не могу. Медленно помахал рукой перед глазами. Ничего не вижу. Зрение не возвращалось. Мокрая шерстяная перчатка превратилась в ледяной корсет, в котором еще шевелились пальцы, но сломать и размять твердую ткань они уже не могли. Еще немного прополз и принялся с правой руки снимать перчатку, активно помогая зубами. Освобожденные пальцы сразу стали стыть на ветру и никак не хотели сжиматься в кулак, сколько я их не разрабатывал. Не теряя напрасно время, приподнялся и потянул портупею, придвигая кобуру ближе к шее. Со второй попытки достал револьвер и взвел курок. Распухший палец с трудом влез в спусковую скобу и, кажется, ломаясь в суставе, нажал на спуск.

Выстрела не произошло. Пружина замерзла? Да, не должна. Я покрутил барабан о плечо. Взвел курок и, вытянув оружие перед собой, помогая второй рукой, надавил на сломанный палец и спуск.

Выстрел прогрохотал в тишине громом.

Я удовлетворенно кивнул. Теперь, пока шевелюсь, надо сделать еще одно дело. Быстро, благо в сознании. Перевернул револьвер и рукояткой стал сбивать лед на креплении лыжи. Успокоился лишь тогда, когда лыжа спала с ноги. Интересно, вместе с ботинком? Жаль, не вижу. Увлекательные занятия забрали последние силы и украли жажду к жизни, но зато я не чувствовал грузила. Впрочем, как и всё остальное.

Я откинулся на спину. Попытался рассмотреть небо. Черный круг в глазах не уходил. Я чувствовал, как снег падает на лицо и не тает. Вяло потряс рукой, пытаясь вытряхнуть из ладони револьвер. Не получилось, кажется ствол вмерз в кожу. Поползти? Да. Хорошая мысль. Ноги согнулись в коленях и сделали первый толчок. Тело сдвинулось. Отличное начало. Я решил повторить процедуру, опять сгибая ноги, но распрямить их уже не смог. Колючая снежинка упала в открытый глаз, больно-то как, и веки рефлекторно закрылись. Так стало намного лучше и спокойнее.

– Как глупо то всё, – тихо сказал я Прохору, когда он склонился надо мной, – новая жизнь закончилась одним днем. Правда?

– Да, барин. Замечательно покатались на лыжах, – ответил старик и лизнул меня в щеку.

Треснуло.

Я встрепенулся, приходя в себя, и полный ужаса открыл глаза, ощущая, как медленно погружаюсь в воду. Лед наконец-то проломился, превращаясь в кинжальные осколки края могилы. Не выдержал моего веса и отдал мрачной пучине – тёмно-жёлтая вода накрыла тело и сомкнулась, гася сознание.

Ушел под воду.

Но. Я жив. Почему?

Глаза видели на черном фоне маленький пятачок звездного неба. Подернутая дымкой луна равнодушно взирала на меня строгим ликом. Пятачок приблизился. Круг увеличился. Я смотрел вверх и видел сквозь отверстие дымохода ночное небо.

Ясно. Брежу. Непонятная картинка. Двойственная. Сейчас пройдет.

Я закрыл веки и, прежде чем открыть, осторожно вдохнул в себя, ожидая сто литров ледяной воды, но никак не воздуха. Вместе с кислыми и горькими чужеродными запахами в легкие вошел легкий аромат костра. Открыл глаза и увидел, как дым выходит через отверстие вверху, искажая призрачные звезды. Непроизвольно замычал, оценивая новую обстановку. Из увиденного явно выделялись искривленные шесты, потемневшие от времени, обмотанные шкурами оленей и какими-то тряпками, отдаленно напоминающие куски брезента. Эта грязная материя и составила картину. Привела меня к мысли, что нахожусь я в юрте или в веже, в зимней времянке кочевников. В очаге тихо потрескивали дрова. Вот что включило моё сознание. Дым не застаивался и не только уходил вверх, но и низко струился к узкой щели у входа.

Тепло, даже жарко. Особенно с правого бока, показалось, что меня придавили мешком, полным угля. Так и сгореть недолго. Надо выбираться из шкур. Я зашевелился, откидывая верх с груди и замер пораженный, созерцая на своем торсе женскую голову с длинными прядями черных волос. Кто-то на мне, уютно устроившись, безмятежно спал, взяв своим телом в плотный капкан. Я увидел матовую кожу шеи, плеч и попытался сглотнуть. В горле запершило и дыхание перехватило, когда я решил представить на себе голую женщину. Тщетные усилия ни к чему не приводили. Фантазия не работала. Я ощущал только жар от чужого тела, но никак ни формы.

Мне даже показалось, что у женщины нет конечностей, пока чужая голая рука медленно не выплыла из-под шкуры. Уверенно не нашла край. И не натянула себе на голову, а заодно и на меня, плохо выделанную оленину. Укрытый по глаза, я похлопал ими, свыкаясь с появившейся темнотой, и усиленно зашевелил носом, стараясь сдвинуть вонючую шкуру.

Тщетно.

Сейчас бы кофейку с глазуньей, прожаренной с двух сторон, и тост с вишневым вареньем, да и знакомиться можно будет.

– Прохор, – на всякий случай прохрипел я, предвкушая завтрак. Кто знает? В последнее время я много пил, может и занесло меня на лапландский погост, а там и в вежу, надеюсь, к не совсем старой бойкой знахарке или грудастой травнице. Человек я по натуре любознательный. Всегда любил поговорить про всякие травы и порошки.

На призыв среагировали. Слева зашевелились шкуры, и я искренне удивился очередному соседу: Прохор даже в моем младенчестве спал или в ногах, или на полу. От такой наглости снова перехватило горло и стало трудно дышать.

Я хмурил брови, глядя на шкуры, готовый к легкой брани. Длинная шерсть медленно вздымалась и росла в объеме, увеличивая фигуру до нереальной высоты. А вместе с ней душа моя, напротив, пропорционально уменьшалась в размерах, сжимаясь от нахлынувшего страха. Холодок побежал по телу от подбородка и потерялся в коленях, сводя их в легкую судорогу. Я почувствовал, как волосы на голове зашевелились. Вставали дыбом. Глаза вылезли из орбит, впуская в себя чужое звездное небо и луну. Мохнатая шкура медленно и осторожно поднялась чуть ли не до потолка. А потом резко дернулась! И ко мне повернулась огромная голова косматого чудовища. Не теряя быстрого темпа, близко наклонилась. Не добро и не зло стала разглядывать разноцветными глазами. Теперь хищник не торопился. Наслаждался каждым мигом. Медленно поворачивал голову под разными углами, рассматривая мою трепещущую душонку и словно примерялся к предстоящей трапезе. Готовый откусить побольше. Чужой взгляд сверлил и парализовывал душу, выкачивая стойкость и мужество. Огромный черный нос в паре дюймов от моего лица с шумом втянул в себя воздух и, не сдержавшись, громко чихнул, забрызгивая меня соплями и слюнями. Северные животные меня явно не любили. В ужасной разинутой на миг пасти я увидел огромные белые клыки. И уже готов был потерять сознание, как из-под шкур спокойно вынырнула женская рука. Точно нашла звериную морду, цепко сомкнулась на ней и потянула куда-то вниз и в бок от меня, явно не беспокоясь о последствиях. Чудовище послушалось, сократилось в размерах, исчезая из видимости и вновь превращаясь в теплые шкуры. Куда делись исполинские размеры? Бугорки. Сердце заходилось от страха.

Эта же рука бесцеремонно потрогала моё лицо, вытерла его мягкой ладошкой, размазывая что-то липкое и неприятное по гусиной небритой коже щек. И снова натянула природное покрывало по самые мои глаза.

Да, да. Спать. Хорошая мысль. Разумная. Всё привиделось: лапландские черноволосые женщины, использующие мою грудь в качестве подушки; матерые волки с годовалого теленка; вежа с кривыми шестами.

Абсолютно ничего не было.

Однако новые запахи никуда не ушли, пока я не упал в бездну лихорадочного сна.

И легко вернулись, стоило мне вынырнуть из небытия. Принюхался. Псиной воняло меньше, но меня не проведешь, я знал, где кроется опасность и был крайне осторожен, стараясь ничем не выдать своего пробуждения. Прислушался к миру, не раскрывая глаз. Стало намного холоднее, и пахло варевом. Сразу сглотнул и, больше не таясь, дернулся.

Должного внимания на меня никто не обратил.

Странно – реакция должна быть сразу. Я ведь проснулся!

В веже, помимо меня, находилось два человека. Один у очага, другой у входа. Каждый по-своему занят. Первый возился с мешком из дубленой кожи, развязывал тесемки. Второй, словно только и ждал моего пробуждения, своеобразно затянул песню. Непомерная вибрация каждой ноты была настолько сильна, что не давала уловить тон. Звук закачался в воздухе вежи, падая вниз и взлетая вверх. Лопарь прикрыл глаза, меняя грудные звуки на горловые, затягивая бесконечное «лы».

Кажется, только один я обеспокоился, готовый как следует напугаться. Девушка у очага спокойно достала из мешка серой муки и бросила в котел, подумав, она добавила в него ягод.

– Только не брусники, – шепотом попросил я, но просьба была не услышана – лопарь поднес ко рту щепку и по веже звонко разнесся первый удар варганы. Звук накрыл, оглушая. Не успел отойти от него, как лопарь без паузы затянул своё «лы».

Я обреченно откинулся в шкуры. Придется послушать местную музыкальную самодеятельность, тем более деваться всё равно некуда. Я же не в Праге, а люди стараются. Только вместо наслаждения, с каждой новой волной звука и ударом в сознание прочно вселялась неведомая до этого тревога и тоска. Я чувствовал, как она запускает свои холодные и мерзкие щупальца, плотно обволакивая дух и разум. Чтобы отвлечься, посмотрел вверх, в дыру, разглядывая привычное небо. Увидев знакомые звезды, обрадовался и сказал:

– Большая медведица, здравствуй.

– Здравствуй, – раздался голос рядом. Я встрепенулся. Рядом сидела на корточках девушка. Не отвечая на мою улыбку, она поднесла к своим губам длинный половник и медленно попробовала варево. Темные глаза внимательно наблюдали за каждым моим движением. К унылому «лы» добавилось первое слово песни. Кажется, певец торжествовал. Я поморщился. Девушка, сделав свою оценку и не теряя грациозности, вернулась к очагу и заколдовала над котлом.

Была ли дикарка красива? Не знаю. Не уверен. Немного грязной, да. Молодой и сильной женщиной, тоже да. Что-то во мне дернулось – древнее и могучее, захватившее сразу мозг и тело. Ненавидел себя в такие минуты. Всегда взывал к разуму. Призывал к ответственности. К рациональной оценке ситуации. Но вся логика математического мышления исчезала, зачахнув под первобытными инстинктами. Необычная и своеобразная дикая красота впилась мне в подкорку сознания, запоминаясь навсегда и порождая желание. Частые темные веснушки на коже нисколько не портили лицо девушки, а, наоборот, делали ее только ярче, подчеркивая глаза. Каждое движение тела очень женственное, грациозное и плавное. Величественное! Так держать половник не каждая сможет. Специально что ли для меня старается? Так ведь я уже и так задавлен инстинктами!

А ещё сразу стало понятно, что ценность здесь не я. Надо прояснить ситуацию. Чужая дерзость меня озлила.

Я кивнул, соглашаясь сам с собой, и сказал:

– Меня зовут Иван. Я – штаб-офицер[7], и меня ищут.

Я бы мог не говорить ничего. Сильно значимые и весьма весомые слова заглушила протяжная древняя песня, и они растворились каждой буквой в дыму костра, поднимаясь к отверстию в конусе вежи. Я их увидел! Белый дым букв медленно растворялся в вытяжке ветра. Вот «а», вот «ш». Последняя исчезла большая «т». Она цеплялась за края дыры углами и никак не хотела вылетать из вежи. Как только тональность немного опустилась и стало тише, я снова попытался заговорить:

– Я хочу одежду, и меня надо как можно скорее доставить в гарнизон или вызвать оттуда подмогу. В городе люди, войска и медицина.

В песне появилось новое слово. Злое. Ругательное. Я явно различил его: «юльквик». Девушка, поигрывая резным черпаком, любуясь орнаментом ручки, тихо и зловеще произнесла:

– Шиши[8], – словно подпела.

Лопарь взял высокую ноту, а потом заиграл на варгане. Я вздохнул, снова опускаясь в шкуры. За наигранным моим спокойствием и безразличием скрывалась настоящая паника, основанная на тревоге. Боевой опыт мне подсказывал, что я в очень непростой ситуации. Пальцы непроизвольно стали сжиматься в кулаки. Чужие слова я четко различил. Дикари шишами называли шайки вооруженных людей. А в данном контексте под этой шайкой подразумевался городской гарнизон, и я еще умудрился признать себя его офицером. Тело мелко затряслось. Но теперь не от страха, а скорее от выброса адреналина. Одним лопарем и девушкой меня точно не испугаешь. Однако дрожь не уходила. Я попытался закутаться в шкуры и прикрыл глаза, наблюдая за врагами в щелочки. Не переставая петь, лопарь взял в одну руку деревянную миску, а в другую большой нож в ножнах и выскользнул из вежи в темноту. Я сразу начал действовать. Попытался сесть, но голова закружилась, и я облокотился о шкуры, быстро говоря:

– Сударыня, призываю вас к вашему дикому разуму. За гибель столь доблестного офицера, как я, ваш погост сожгут со всеми оленями, вежами и семьями в них. Одумайтесь. Я вижу, что вы меня понимаете. Здраво оцените ситуацию и помогите мне! Не доводите войска до крайностей! Действовать надо быстро, пока ваш певец не привел подмогу!

Девушка равнодушно посмотрела на меня. Помешала в котле. Сказала:

– Лопарь кормит оленя. Олень кормит лопаря.

– Это замечательно, – согласился я с очевидным. – Если не хочешь мне помочь, а я смотрю, ты хочешь! Хотя бы скажи ему, чтобы перестал петь! Пожалейте мою голову! Она сейчас разорвется!

– Это красивая песня. Твоя. Под нее танцует зима. Ее слышит луна и звезды.

– Её слышу я, и мне становится хуже.

– Сейчас тебе ничто не угрожает. За тобой придут.

– Придут? Правда? А когда?

– Придут. Скоро, – сказала странная девушка. – Но ты не будешь готов. Ты никогда не будешь готов, когда за тобой будут приходить. Вы называете это своим крестом. Таков твой крест.

– Это хорошо, что за мной придут. Очень хорошо, – пробормотал я и снова откинулся в шкуры. На душе стало спокойнее. Значит, всё-таки вызвали подмогу. Пение приблизилось. В вежу ввалился снежный ком. Перед собой лопарь бережно нес миску. Девушка отложила половник и приняла деревянную чашу. С секунду смотрела в нее, что-то нашептывая, потом осторожно подсела ко мне.

– А где ваш волк? – спросил я у неё, стараясь понравиться и загладить вину. Скрытый конфуз меня угнетал. Спросить хозяев про их животное – это точно будет считаться хорошим тоном. Даже у таких дикарей, как эти.

Девушка наклонила голову и внимательно посмотрела на меня. Чаша замерла в ее руках. Лопарь снова заиграл на варгане. И мы долгие секунды смотрели друг на друга, не моргая. Варган закончился. Он запел и стал подыгрывать себе ударами бубна. Интересно, что-то новое. Я хотел приподняться и разглядеть диковинный инструмент, но девушка остановила мой порыв взмахом руки и сказала:

– У нас нет волка.

– Нет волка? – я хмыкнул, потому что знал обратное. Скрывают очевидное. Зачем? Я тоже люблю песиков. В меру, но за ухом всегда потрепать готов. А тут сразу ко мне такое недоверие. Показное, я бы даже сказал. Обиделся и съязвил:

– Может у вас тогда есть гусли, и ты подыграешь своему другу.

– У нас нет гуслей, и это не мой друг, а мой дедушка, – слишком серьёзно ответила девушка и замерла каменным изваянием. Напряглась. Кто меня за язык тянул? Повел себя торговкой.

– Извини, – пробормотал я, стушевавшись. – Шутить я не умел никогда. Сейчас явный пример.

– Извиняю тебя. Ты же не знал. Выпей, – она протянула мне чашу.

– Что это? – я смотрел в миску, где плескалась темное густое вещество. В нос ударил запах крови. Скверно, неужели придется пить?

– Ты знаешь.

– Обязательно надо выпить? – я всё еще надеялся на другой исход.

– Да.

– Понятно, – дикие традиции гостеприимства. Не стану пить – обижу хозяев, которые меня спасли, отогрели своим красивым телом и накормили самым вкусным кушаньем – свежью кровью. – А можно я лучше горохового супа поем? Две тарелки, вместо одной тарелки крови? Хороший обмен! Зачтется за уважение? Кстати, как вы меня спасли? Услышали выстрел?

– Услышали, – уклончиво сказала девушка, тупя глаза. Я благосклонно улыбнулся. Люблю скромниц. Что поделать. Опыт подсказывал, что все они сущие дьяволицы.

Я не торопился пить кровь, старался не смотреть в миску с чудным орнаментом по краям и не нюхать. Воротило душу. Кривило. Уже хотелось вывернуться наизнанку. Тянул, как мог, время. Глушил беспокойство в себе. Боролся с резкими спазмами в животе. Миска крови. Боже мой! Подумать только.

Вдруг как раз сейчас подмога нагрянет. Тогда пить ее совсем не придется. Где же вы, солдатушки мои, когда так нужны?

– Имя у тебя есть? Меня Иван зовут, – я чуть не добавил Матвеевич, но вовремя остановился. – А тебя как?

– Ты знаешь как. Ты ведь меня уже называл, – девушка слегка побледнела и погладила у себя на груди деревянную фигурку, закрывая ее от моих глаз.

– Тотем? – я кивнул головой, понимая. Догадливый, но не быстрый. Жаль, что не успел разглядеть фигурку.

– Да.

– Хорошее имя. Тотем. Ничем не хуже Ивана.

– Пей.

– Может быть всё-таки суп?

– Пей!

Я вздохнул и поднес миску к губам.

Бубен коротко стукнул и замолчал.

А потом отстукивал, кажется, каждый мой глоток. Точно и правильно. Будто слился со мной. Я выпил всё и протянул миску девушке со странным именем Тотем. Теперь никого не обидел? Только свой желудок? Интересно, я уже считаюсь каннибалом и принят в семью? Если плясать надо, то я пока не смогу. Никак не готов. Хоть вешайте. Откинулся в шкуры. Мягкие и теплые. Пахнут по-другому. Приятно и как-то по-домашнему. Странные ощущения. Незнакомые.

– Спасибо, – пробормотал я, глядя в дыру в веже. Луна мне подмигнула. Звезды закружили хоровод.

– Не благодари, – сказала девушка и отодвинулась в темноту.

Веки не хотели раскрываться. Испытывали препятствие. Волоски ресниц срослись и теперь противно гнулись, желая преодолеть барьер. Зрачки хаотично бегали под тонкой кожей, мечтая о свете и о картинке виденья. Терпенье на исходе. Кромсает-то как душу! Нет мочи справляться от эмоций и хочется закричать от тоски. Я сделал усилие над собой и напряг веки, пытаясь их распахнуть. Наконец-то, прорыв!

Ресницы в тонком льду открылись в узкую щель, давая минимум искаженного обзора. Зрачки засуетились, живя своей жизнью: выхватывая из мрака предметы, давая мозгу, как можно больше информации. Темно и очень холодно, но очнулся я явно не от этого. Рядом скрипел снег под осторожными шагами. Невидимый зверь или человек ходил крадучись кругами вокруг моего убежища. Замирал, прислушивался, всячески давая понять, что чувствует меня.

Я затрясся. Проклятый холод выворачивал меня. Тело изгибалось. Позвоночник хрустел столбами. Где я? Что со мной? Образы в голове не задерживались, проносясь в хаотичном порядке: вальсирующие пары, пышные платья, качающаяся кровать с початой бутылкой на столе; опрокинутый стакан, катающийся на гладкой поверхности гранями мутного стекла; беспокойный старик в сюртуке, но больше похожий на лешего; лыжи, смеющаяся счастливая красивая женщина; орден на ленте, сжатый кулаком в белой перчатке; вежа, олень, теплая кровь в деревянной миске, шкуры оленей. Все вокруг закрутилось, набирая скорость, готовое лопнуть и прорваться. Поющий старик и девушка-дикарка у очага. Стоп! Они последние. Но куда делись? Как посмели меня бросить? Я же замерзаю. Коченею!

За стеной вежи зверь шумно вздохнул, принимая решение. Прохрипел что-то невнятное.

Я попытался проморгать веки. Ресницы с треском отрывались, оставаясь в корке льда. Видеть стал лучше. Да, я в веже: дыра в потолке, но от холодного очага дым костра вверх не поднимается. Никого нет.

Зверь слегка надавил на стену и шкуры опасно провисли под тяжестью.

Сейчас пойдет на прорыв.

Я внутренне сжался и машинально поднял правую руку. Почерневшие пальцы сжимали револьвер. Не знаю, чему больше удивился: оружию, кускам плоти на пальцах или покрытому коркой льда лыжному костюму. Шесты с треском начали ломаться, шкуры разлетелись, и в шаткое жилище ввалились несколько заснеженных людей.

– Кажись нашли, – сказал первый, скручивая с лица края башлыка[9], чуть приоткрывая мохнатую шапку. – Я же говорил – был след.

– Вот ведь Егорка, молодец, знатный следопыт. Опять получит премиальную чарку от благородия. А то и часы!

– Да куда ему часы! Мал еще больно! Он же во времени не разбирается!

– Мне бы часы очень пригодились! Я бы в деревне с часами погулял по центральной! – стал мечтать Егорка. – Я бы их и не заводил. Берег бы!

Я опустил руку с револьвером, устал.

– Живой что ли? – протянул удивленно голос. – Чудеса. Мотай, Егорка, за урядником и скажи каюру, чтобы нарты подогнал.

Я прикрыл глаза. Солдаты, не дожидаясь старшего, расстелили тулуп, уложили и закутали тело.

– Что тут у вас? – урядник начал с того, что кого-то толкнул и на лыжах въехал в развороченную вежу. – Нашли тело бергмейстера? Молодцы! А вежу-то зачем так разворотили, креста на вас нет что ли? Мы же не басурмане. Закоченел? Отмучился, бедолага. Давайте вытаскивайте! Пока не стемнело, надо в город успеть! Заметет же! Живо стараться! Что еще?

– Так ведь, Захарыч, живой он.

– Как живой? – урядник наклонился. Снял варежку и теплой рукой стал щупать пульс на шее, пристально заглядывая в глаза.

– Я и говорю живой, а вы не слышите, – отозвался бойкий солдат Егорка.

– Да ты, Захарыч, револьвер попробуй у него отними! Мне не дал.

– И мне не дает. Ваше высокоблагородие, слышите меня? Сейчас мы вас погрузим. Олешки быстрые! Домчат и глазом не моргнете!

Я моргать не мог, но шутку оценил.

– Плохо будет, если мы его сейчас потеряем. Возьмем грех на душу. Егорка! Где каюр?

– Господин урядник, погонщик не идет сюда! Из местных же он!

– Как не идет? Что за препоны вы мне тут строите? – удивился урядник, распрямляясь. Его лыжа наехала на мою ногу. Не почувствовал.

– Через слово понятен. Лопочет по-своему. Дрожит сильно. Боится. И олени его дрожат. Нервные, того и гляди сорвутся. Когда уже все русский выучат?! Дикари.

– И что он там лопочет? Ты что-нибудь понял?!

– Да, что-то про святилище, которое мы сломали, про духов, которые поклонялись медведям. Говорит, что в северное сияние здесь мертвые в бубны стучат да пляшут. Может в зубы ему дать, а то до сих пор бормочет и не остановится? Слышите, аж завывает! Я хотел сам упряжку подогнать, да он как начал упираться, плачет. Говорит, обратно дорогу теперь не найдем! А как не найдем? Город вон за той грядой сопок. Да и следопыт я в отряде первый.

– Так! Живо к каюру и не дай ему сбежать! Пока мы не подойдем. А то точно дорогу обратно не найдем. Павлов! Хватай тулуп с другой стороны, потащили. А вы двое! Чините вежу и нагоняете нас!

– Захарыч, как же… Да, зачем? Кому она нужна?

– Зачем чинить-то? – поддержал другой солдат. – Мы же православные, что нам их святилища? Нас бубнами, пляшущими девками и чертями не устрашить. У нас свой Бог. Верный.

– Да. У нас свой Бог, – урядник покосился на него, перекрестился, вздохнул и добавил:

– И сейчас он нас покинул.

Зеркальная вспышка ослепила глаза. Заморгал часто, восстанавливая картину. От меня отклонился человек. На голове странное зеркало с дыркой посередине. Глаза смотрят через круглые очки внимательно и осуждающе. Нахмурен. На черный сюртук накинут белый халат.

– Ну-с, голубчик, с возвращением.

Рядом с хмурым мужчиной появился старик градоначальник. Всплеснул руками, говоря:

– Ну, что же вы, Иван Матвеевич! Как же так? Склады мои обещали проинспектировать, пушки посмотреть.

– Так посмотрю, – прошептал я. Горло пересохло. Врач поднес к губам алюминиевую кружку с теплым отваром, дал напиться.

– Пейте. Это на бруснике. Первое средство. А вы не нервничайте так, Петр Кузьмич. Сядьте. Сейчас я его слушать стану.

– Посмотрит он, – проворчал старик. – Десяток солдат обморозились, пока вас, сударь, искали. Если бы не опытный урядник, никогда бы к городу не вышли и не довезли бы вас. Плутали и ходили вокруг города, не видя его. Никак черт заставил кружить! Кстати, двойное чудо! Надо бы молебен заказать.

– Почему двойное? – не удержался я от вопроса, оглядывая серую палату. В углу в печке горят поленья. На плите огромный чайник закипает.

– Первое, что нашли вас. Второе, что довезли вас и не померзли дорогой. Молебен! – старик развел руки и пожал плечом.

– Да, лучше бы не довезли, – вставил своё веское слово хмурый доктор.

– Да что ж вы такое говорите! – встрепенулся старик.

– А я всегда за правду! Больной должен знать свой диагноз! Чтоб не надеялся ни на что. Дышите, не дышите, – ледяной стробоскоп заскользил по горячей груди. Я смотрел в глаза строгого доктора и ничего в них хорошего для себя не видел.

– Хорошо, – сказал доктор, – хорошо, что вы попали в мои руки. Дело дрянь, конечно, но, братец мой, знали бы вы, сколько я родов принял! Сколько детишек на ноги поднял! Это при такой-то детской смертности! Это дорогого стоит. Меня еще долго вспоминать будут. Жаль, только вас на ноги не подниму!

– Может не стоит так откровенно? – подал голос старик градоначальник.

– Так вы акушер что ли? – спросил я. – Или детский доктор?

– А, вы, сударь, думаете, что в вашем случае – это имеет значение?! Как вы, кстати, себя чувствуете?

– Думаю, я брежу, – подумав немного ответил я. – Горячка.

Доктор удовлетворенно кивнул.

– Поправляюсь? – предположил я, видя чужое внимание.

– Отнюдь! Сейчас сестра вам капельницу поставит, а пока укол. У вас на сердце были жалобы?

– Нет.

– Какие аллергии помните?

– Никакие.

– Насколько сильный у вас болевой порог?

– Понятия не имею. Картечь, пули – тело ловило. Были в нем и штык, и сабля. Радости никогда при этом не испытывал. Я не понимаю, к чему эти вопросы? – прошептал я слабеющем голосом.

– К тому, батенька, что ножки у вас сильно обморожены и на ручке появилась гангрена. Резать будем. Спасать вас дальше. Готовы ли вы? Осознаете?

Кажется, я надолго замолчал. Старик пошептался с доктором и стал продвигаться к выходу.

– Я не понял. И ноги, и руку? – спросил я не своим голосом.

– Точно так, – важно кивнул головой доктор. – И даже после такой сложной операции, я вам ничего не обещаю. Уж очень вы слабы.

– Петр Кузьмич…

– Да, голубчик.

– А, нет ли у вас другого доктора? Коновала что ли?

Я мог поклясться, что круглые очки доктора в этот миг мигнули холодными вспышками и на меня с ненавистью посмотрели вертикальные зрачки. Дьявол.

– Куда уж лучше?! – удивился градоначальник. – Один он у нас и за ветеринара так же.

– Понятно. Мне бы в Кандалакшу… По тракту. Куплю оленей и погонщика по тройной цене. Деньги значения не имеют! – я прикрыл глаза и сглотнул.

– Вот как! – сразу оживился старик. Конечно, ему скоро пароход покупать, считает каждую копейку. – Что скажете, доктор?

– Дорогой мой, Петр Кузьмич, вы, как малое дитя, право слово. Чудес нет и их не бывает! Сколько дней мы его искали? Сколько, я спрашиваю? То-то! Посмотрите на него! Сейчас мы видим агонию! Перед нами тот момент, когда смерть стоит в изголовье больного! Странно, что он вообще говорит разумно.

– Да, я понимаю. Но думаю, раз выжил, несмотря на ваши заверения об обратном, может, дать ему шанс? Всё-таки мы тело искали, а нашли живого человека. Как же теперь?

– Не довезем, Петр Кузьмич, – быстро и авторитетно заявил доктор. – Больше скажу, отвечая на ваш прямой вопрос, медлить нельзя! Надо резать. Теперь он не в руках Бога, а в руках опытного специалиста.

– Еще как можно медлить, – тихо возразил я. – Попробуйте только прикоснитесь ко мне пилой своей адской. Непуганые северные люди! Сразу стреляться начнем без барьера!

– Нечего тут браниться. Не надо мне грозить! Я доктор, пуганный не раз и не два! Однако живой до сих пор, как видите. Да что ж вы так переживаете, голубчик! Я же вам ноги буду резать, а не голову! За вами что, ухаживать некому? Да с вашими деньгами в любой инвалидный дом возьмут, но рано об этом говорить! Не победили мы еще болезнь. Не одолели заразу!

– Рассуждаете, как мещанин, – сказал я и поморщился. – Куда мне без ног?! Несите мне револьвер, сейчас я вашу болезнь разом одолею.

– Бредит что ли? – наклонился к плечу доктора старик. – Может кровь ему пустить надо?

– Может и надо. Неспокойным каким стал, – согласился доктор.

И тут я вспомнил.

– Сделайте милость, господа, дайте мне наган и позовите Прохора.

Доктор снял очки. Протер их белым платком. Посмотрел на старика градоначальника, тот качал головой чему-то своему, отстранённый от мира. Словно вышел в астрал. Доктор прокашлялся деликатно и спросил:

– Сударь, о каком Прохоре вы говорите?

– О моем. О дядьке своем. Старике. О том, с кем я прибыл сюда.

Доктор покарябал щеку. Внимательно посмотрел на меня. Поднял перед лицом моим руку, растопырил пальцы.

– Сколько видите пальцев?

– Два.

– А сейчас?

– Два.

– И сейчас два?

– Конечно. К чему вопросы?

– Ни к чему, сударь. Первый раз я показывал один палец, во-второй раз – четыре, в последний раз ладонь была растопырена, и я показывал все пять пальцев.

– Что это значит? Какое это имеет отношение к Прохору? К моим ногам? К револьверу? К вашей чертовой бруснике?! – утомил меня доктор и сейчас мне хотелось в него несколько раз выстрелить.

– Я бы так не заводился на вашем месте, сударь. Не в том вы состоянии! Перед операцией надо беречься! Дело в том, сударь, что к нам вы прибыли один.

Снова в палате повисла тишина. Это какое-то безумие. Меня залихорадило, и мир завертелся. Я хрипло рассмеялся, сказал:

– Быть такого не может. Неужто я сам чемоданы носил!

– Однако, я говорю вам правду. Я всегда говорю правду. Я – доктор.

– Да идите вы прочь, со своей правдой! Убирайтесь отсюда, господа. Не желаю вас видеть! Стреляться надумаете, так я всегда готов и к вашим услугам – никуда не уйду – знаете, где меня искать.

– Пойдемте, Петр Кузьмич. Больному надо остаться одному, – сказал доктор. – Ему вдруг стало хуже.

– Вы видели? – оживился старик. – Видели? Что это за колдовство? Обезумел? Может связать его? Или батюшку позвать? Лежал пластом, а тут дрыгаться начал! Никак бес вселился!

Господа пошли к выходу, не обращая на меня внимания.

– Может и связать. Батюшка вряд ли поможет. Я знаю, что это. Вашему городу очень повезло иметь такого грамотного многопрофильного доктора, как я. Авторитетно могу заявить, что перед нами яркий пример полярного психоза[10], – доктор ткнул пальцем вверх, заостряя внимание градоначальника. – Вам, Петр Кузьмич, не имеющему должного образования и не разбирающемуся в медицинских терминах, должно быть понятнее, если я назову это состояние больного – мерячкой[11].

– Мерячка?! Бог ты мой! Откуда?! Ему теперь что, всё мерещится?! – старик встревожился не на шутку и всплеснул руками. Дешевые театралы! Что за пьеса тут разыгрывается с моим участием? А может Оленька приехала и разыгрывает сценарий, а господа ей подыгрывают? Она у меня очень любит литературу и театры и, точно знаю – меценат нескольких. Сговор? Розыгрыш? Но позвольте, ведь со всем неуместная карнавальная шутка! Мне бы сознание своё мутное удержать в себе, не то, чтобы роль играть.

– Точно так. Откуда? Извольте! Достаточно любого полярного сияния, когда происходит видимый аспект магнитного возмущения. Вот и тронулся головкой. Теперь можно ожидать чего угодно. Они же буйные. Если в море, то за борт бросаются. Если на суше, – доктор покосился в мою сторону и примолк на секунду, затем продолжил, – может и на непонятном языке говорить, но это цветочки – феномен изучается. Надумаете спросить у местных саамов[12], так назовут это эмериком[13] или легенду расскажут.

– Какую еще легенду?

– Сказку свою. Больно до них они охочи. Никогда не заканчивается.

– Я тоже сказки люблю! – оживился старик. – И чтоб подлиннее была!

– А я нет, – отрезал доктор, – вредны они очень, как и гречневая каша на молоке. Извольте послушать. Для вас краткий пересказ. Под звездой Полярной, есть невидимый для живых людей замок, куда улетают души умерших. Там живут они в печали, а когда наскучит им, то открывают окна! Представляете? Я нет. Это же противоречиво! Какие в замке окна? Там бойницы! Вернемся к сказке. Чудесный свет струится из окон на облака, и те вспыхивают огнями разноцветными, и так появляется северное сияние. Души мертвых зовут к себе души живых, тех самых, что одержимы эмериком. Таких, как мой безнадежный больной, – доктор кивнул на меня головой.

– Страшная сказка! – старик вытер пот со лба. – Как теперь до кабинета дойти? А спать потом? Мертвые живых зовут! Страсти! Голубчик мой, и что люди?

– Люди? Люди идут на зов.

– Батюшки, свет. Страх Господний.

– В принципе, – продолжал вещать доктор, довольный эффектом, – не плохая теория, объясняющая полярный психоз. Эти саамы на самом деле бросают свои вежи, оленей и детей и уходят в неизвестном направлении и никогда не возвращаются.

– Так на небо же идут! Вестимо куда! – вскричал старик. – Что за напасть такая?! Уж не заразный ли этот эмерик? А ведь я хотел ему давать револьвер, позволить умереть, как дворянину.

– Как сказать, – доктор улыбнулся с превосходством, – местный фольклор. Эмерик – это обычный шаманский насыл. Как и полярный психоз, он плохо лечится, но со временем проходит сам. Больной ничего не помнит потом. Револьвер давать не надо – постреляет нас. Сейчас санитаров приглашу. Свяжем. Буйного нам только не хватало. А завтра днем резать буду. Чего тянуть?

Двери закрылись, и я прикрыл рот.

Оленька в этой пьесе так на сцену и не вышла.

Полный безразличия, я рассматривал свою перебинтованную правую руку, когда в палате появился радостный и счастливый поручик Лавлинский. Влетел, исторгая запахи пшенки и валерьянки. Одетый в белый халат, он нес перед собой на вытянутых руках пожелтевшие от времени ремни. Пышные усы лихо топорщились, открывая белоснежные зубы в приветливой улыбке. Курчавый чуб подрагивал при каждом пружинистом шаге.

Совершенно счастливый идиотский вид. Гвардеец, одним словом.

– Хорошо, что вы пришли, сударь, – кивнул я ему, ничуть не удивляясь. – Сделайте милость, поручик, убейте меня.

Гвардеец перестал улыбаться.

– Я не могу, барин. Это же каторга сразу.

– Полно вам, сударь, а это не каторга? – прошептал я, делая круг рукой. – Тут ананасов нет. Молока – и того нет.

– Молоко есть! – сказал здоровяк и заулыбался. – Оленье. Жирное. Полезное. Хочешь, барин, принесу? У меня все каюки знакомые! И я это. Санитар. Из простых мы, рязанских. Поручиком никогда не стану, – белобрысый детина опечалился ровно на секунду. – Даже если война.

– Печально, – вздохнул я.

– Нисколько! Связать бы вас надо, ваше благородие. Уж ты не серчай, сердечный, я не со зла. Места на тебе живого нет, но мы уж как-нибудь.

– Постой.

– Да, барин? Молочка?

– А имя-то у тебя есть, санитар?

– А то как же. Имя, оно даже у собаки есть. Или быка, например. Гришкой меня мамка звала, пока в армию не забрали. А тут имен, барин, нет, сам знаешь, одни звания. В армии человеком стал – санитаром, женился. Опять же у спирта служим. Хорошо! – здоровяк подмигнул мне. Утешительно. Подбадривающе. Как человеку без шансов. Я хрипло кашлянул. Запершило в горле. Сглотнул комок.

– Мне бы, Григорий, револьвер.

Санитар замер и перестал прикладывать ремень в пазы кровати. Шмыгнул носом. Утерся грязным рукавом.

– Убийство задумал, барин?

– Можно и так сказать. Поможешь?

– Что ты, барин, меня всё к каторге подводишь. В доктора нашего стрелять удумал?

– Нет. Пускай детишек лечит. В себя.

Гришка покосился на дверь.

– Тут, барин, дело такое двухстороннее, – санитар покрутил большой рукой в воздухе, делая замысловатые пируэты, и поиграл бровями, показывая, насколько всё серьезно. Я знал, что рязанские мужики непростые, ждал продолжения и дождался.

– У меня трое детей, а коровы нет. Дорогая корова, если хорошую покупать.

– Сколько она стоит? – спросил я, подготавливаясь к закланию имения под Воронежем и к долгой переписке с поверенным. Жаль, времени нет.

– Семь рублей! – выдохнул Гришка и облизнулся. – Можно, конечно, за пять купить, но много хуже будет. Понимаю. Деньги большие, но и я каторгой рискую. Так что, барин, думай.

– Семь рублей найду, – заверил я санитара и перешел к самому главному. – А что твои каюки, смогут меня отвезти?

– Куда? – опешил Гришка и присел на кровать. Лицо его заострилось от непростой мысли. Задел я его. – Куда тут ехать, барин? Тундра кругом. От себя же не уедешь. От болезни своей. От смерти.

– Мне в Кандалакшу надо.

Санитар присвистнул. Выдохнул. Стукнул себя по коленке звонко. Хотел заулыбаться, но передумал.

– Далеко. Тяжело. Опасно. Полярная ночь держится. Никто по темноте вечной не поедет.

– Даже за сто рублей?

Гришка облизнулся, что-то взвешивая и сокрушенно-отрицательно замотал головой.

– Нет, барин. Давай я тебя лучше свяжу.

– Погоди.

Санитар замер.

– А, сможет ли твой каюк доставить меня обратно на то место, где меня нашли. Я там стреляться буду, чтоб от тебя подозрение отвести.

– Так тебя нашли в шаманской веже! Это все знают. Туда никто не поедет. Это так же страшно, как в Кандалакшу! Черное место! Злое. Там черти хороводы водят, а медведи берлоги рядом копают. Вежа не жилая давно, а ее местные не убирают и боятся к ней подойти. Хочешь за забор тебя вынесу, как все спать лягут? Быстро околеешь! К утру песцы съедят тело и кости растащат. Все решат, что ты исчез, барин. Как тебе такое волшебство?

– Нет, Григорий. Не хочу. Давай, вяжи меня. Раз тебе сто рублей не нужны и ты не можешь меня от упряжки до вежи дотащить, то вяжи. Я бы тоже чертей испугался.

Санитар задумался. Нахмурился. Закручинился. Завыл тоскливо и отчаянно, раскачиваясь. Поднял курчавый чуб на лоб и резко махнул рукой, соглашаясь:

– Ладно! Жалко тебя, барин, чудной ты слишком. Добрый. Таким бы жить и жить. Непонятно, зачем вас Господь всегда так рано забирает.

– Любит сильно. Не может без нас, – усмехнулся я и погрустнел.

Григорий рыл яму, отбрасывая в разные стороны большие комки снега, и бубнил под нос, изредка поворачиваясь ко мне, что в задней части вежи есть еще один вход и мы вползем через него.

– Медвежьим его называют, барин. Церемониальный у них, значит. Понимаешь? Мертвых выносят, а мы с тобой войдем. Я так иногда к местным заползаю. Лопарки меня любят. Понимаешь, барин, большой я для них. Высокий, а мужички у них совсем плохенькие. Еще хуже, чем ты даже. Я до лопарок уж очень охоч. Я потом вход так же закрою, и закопаю, и ты тут лежать будешь хоть все зимы. Спокойное место, хорошее выбрал. Больше тебя ни один следопыт не найдет. А местные сюда никогда не придут. Не переживай!

Я не переживал и почти не слушал санитара, смотрел в черное небо на звезды, на играющее переливами малинового и зеленого цвета северное сияние. Спокойно-то как. Ветра нет. Григорий сказал, что мороз крепчает, но я не чувствовал холода. Легкий пар выходил из носа. Как же они меня с Прохором так обманули? Где теперь правду найти? Неужто тайком убили старика?

– Живой ещё? – спросил мужик, заглядывая в глаза. – Айда, барин. Готово, – Григорий кивнул мне, схватил за ворот и потащил по снегу в вежу. Там, кряхтя, сунул в руку старенький наган. Я по привычке машинально откинул барабан и увидел в гнездах два патрона. Посмотрел с непониманием на сердобольного мужика, который надолго запомнит эту ночь и потешного барина.

– Два-то зачем? – спросил я, и дыхание перехватил холодный воздух. Надрывно закашлял.

Григорий вскинул брови, дыхнул чесноком.

– Я ж не душегуб. Вдруг патрон первый испорчен.

– Спасибо, братец. Взведи.

Григорий кивнул и взвел курок, выжидающе посмотрел на меня. Громко шмыгнул красным носом, портя торжественный момент.

– Иди, братец. Полежу я ещё.

– Полежи, полежи. Не поминай лихом, барин, – Григорий перекрестился неистово. – Ну? Я пойду?

Кивнул, отпуская. Григорий напоследок перекрестил меня и задом стал выползать. Плотно закрыл за собой шкуры. Копался долго. Потом снег заскрипел под быстро удаляющимися шагами.

Тишина.

Я моргнул и первые горячие слезы вытекли на виски. Запахнулся в большой тулуп, накрыл руку с револьвером. Быстро пальцы мерзнут, надо не допустить момента окоченения. Как там этот мужик говорил? «От себя, барин, не убежишь?» Что со мной творится? Где тут сон, а где реальность? Небо, звезды в дыре дикарского дома, я на шкурах. Разве – это неправда? Револьвер в руке лежит тяжестью, и он не оставляет никакого сомнения в своей реальности. Я же помню Прохора, который приехал со мной – всю жизнь старик рядом, а тут его вдруг не стало? Как такое возможно? Да я без слуги в эту глушь и не поехал бы! Кто сумасшедший? Я или доктор? Однозначно доктор! Почему они ведут себя так странно со мной, особые, не стрелянные на дуэлях северные люди, страха нет? Я помню Ольгу, каждый бал, каждый вечер с ней, каждый вздох! И я помню девушку из этой вежи. Сейчас нежилой и холодной. Как такое возможно? Где тепло очага? Она сидела рядом со мной. Говорила. Отогревала своим телом! А чего стоил певец?! Я откровенно возненавидел его заунывную песню о себе! Такое ни с чем не спутаешь. Так что мои воспоминания верны. Все!

И я уйду, оставив столько неясных вопросов после себя.

Но зато после рокового выстрела все они вылетят из моей головы вместе с мозгами!

От хорошей мысли мне стало теплее.

Рядом с вежей раздался тихий скрип снега. Осторожный, словно кто-то пожелал скрыть своё присутствие, звук сразу затих, иссякнув. За шкурами тяжело и протяжно вздохнули.

– Да полно вам, братцы, – я поморщился и даже немного протрезвел от происходящего, ожидая услышать тихую речь между солдатами. Когда только успели? След в след что ли шли? – Дайте спокойно умереть. Не надо меня опять находить, и доктор ваш не рад, и мне печально.

Меня слушали. Молча и внимательно. Потом оленья шкура, напротив, немного прогнулась под чужой рукой, и неизвестный искатель-следопыт пошел вокруг вежи, плавно давя на шкуры. Пренеприятный скрипучий звук, создаваемый от трения, заставил меня убрать револьвер от виска. Нахмурился. Что за издевка такая? Напугать меня хотят? Или Гришка вернулся и вход свой ищет? Для чего пришел?

– Григорий? Ты, что ли? За тулупом вернулся? Вот мелочная твоя душа. Так я не умер еще, – сказал я слова тихим шепотом. Так тихо, что сам еле расслышал. Моё дыхание паром вырвалось из приоткрытого рта. Нижняя губа больно треснула, и из нее вышла капля густой крови. Слизнул. Закусил губу.

Неизвестный замер. Надвинулся вперед и стена прогнулась большим пузырем. Постоял, прислушиваясь. Я сжался и затаил дыхание. Кашель сразу захотел напомнить о себе и вырваться из легких – с трудом подавил, удерживая. За стеной вздохнули и ослабели нажим на шаткую стену.

Я неожиданно улыбнулся. Вот охламоны! Стрельнуть бы в стену, чтоб не повадно было, и застрелиться следом. Так ведь нельзя, вроде как доброе дело делают, меня спасают и полны благих намерений. Я не удержался и подавился в кашле. Грудь в тяжелом приступе зашлась, едва не разрываясь.

За стеной сразу оживились. Пришли в движение. Снег заскрипел под активными шагами. Чужое беспокойство передалось и мне – зрачки глаз запрыгали, забегали по орбите, выискивая то, что разрешит неопределенность. Я ожидал увидеть вонзенный в шкуры штык, вспарывание и как в щель лезут оголтелые следопыты, но вместо этого услышал чужое злобное бормотание, прерывистое дыхание и возню со снегом.

Ворочая снежные пласты, делая траншею, неизвестный, тяжело сопя, настойчиво приближался к заветной цели. Иногда он коротко охал или протяжно слезливо завывал, но не сбавлял темп. Неужели я такая значимая фигура, что стал чьей-то целью? Чувствуя, как чужое нетерпение передается и мне, я вытянул руку с револьвером, направляя его на нарастающий шум, и сначала увидел почерневшие лохмотья своих пальцев, а потом и рукав заледеневшей лыжной формы.

Первозданный ужас сковал тело.

Разум же медленно стал меркнуть.

Бубен замолчал. Натянутая кожа на раме тихо вибрировала, успокаивая ожившие знаки. Лопарь отложил инструмент в сторону, взвесил колотушку в ладони, прислушиваясь к духам. Камлание[14] достигло цели. Величественно кивнул, соглашаясь с чужим злым шепотом. Посмотрел на сидящую пред ним на коленях покорную внучку. Кого видел перед собой? Кроткую девочку? Лицо в свете потрескавшегося гнилого пня ничего не выражало. Ни одной эмоции и линии жизни. Равнодушно махнул рукой, показывая направление. Девушка ожила и медленно вытащила из очага нож с раскаленным до красноты лезвием. Со стороны зрелище завораживало. Я смотрел из-под шкур и боялся пошевелиться. Что они решили прижигать? Какая беда произошла? Неясные вопросы заволновались прибоем. В ушах зашумело. А я могу помочь?

– Ты точно хочешь выбрать путь нойда[15]? – спросил старик, беря в руки нож. Он на секунду отмер, ожил – губы дрогнули.

– Я решила, – девушка расстегнула ворот синей волпи[16] и оголила плечи.

– Быть гейду[17] проще.

– Я знаю. Я готова.

– Посмотрим, – сказал лопарь и приложил раскаленное лезвие к плоти худого плеча. Девушка смотрела на него, не моргая. В глазах собирались слезы. Зрачки расширились, поглощая радужку. Но на лице не дрогнул ни один мускул. И у этой никаких эмоций. Что за семейка! Крупная слеза сорвалась с края глаза и покатилась по щеке девушки. Место ожога почернело. Запахло горелой кожей и мясом. Старик спокойно перевернул лезвие ножа другой стороной и надолго приложил оружие к левому плечу внучки. Гася огонь о человеческое тело. Я невольно привстал на локте и вытянул руку, не в силах сказать слово.

Истязание продолжалось. Девушка открыла рот и вытянула розовый язык. Старик быстро приложил к нему горячее лезвие и отбросил от себя нож. Лопарка покачнулась. Язык не убрала. Глаза ее затуманились, но она так же смотрела вперед, не моргая. Старик нарисовал колотушкой круг пред ее лицом, прошептал тихие слова, плюнул и, взяв в руки бубен, выбил дробь, заунывно запевая новую песню чужой жизни. С первым гулким одиночным ударом девушка пришла в себя. Покачнулась. Нерешительно потрогала себя руками. Спрятала язык. Достала тряпицу из миски, выжала воду и принялась обтирать плечи. Медленно, но всё так же, не сводя глаз со старика. Певец на нее не смотрел, потеряв всякий интерес. Прикрыл глаза, входя в свой транс. Я сел. Опустил руку. И не сводил глаз с чужих голых плеч. Вода струилась по смуглому телу, затекала крохотными озерцами в глубокие ложбинки ключиц. Оставляла бороздки грязи от копоти на коже. Девушка ловко ловила темные капли тряпицей, растирала и совершенно не боялась прикасаться к местам ожога.

Перед тем, как она успела натянуть на себя волпи, я заметил, что следов страшных ран нет, и кожа невинно чиста, как и вначале истязания.

– Так, значит, тебя зовут не Тотем, а Гейду.

Девушка медленно повернула голову в мою сторону. С секунду смотрела сквозь меня, видно отходила от процедуры, потом достала чистую миску, налила в нее похлебку и придвинулась ко мне, протягивая угощение.

– Дедушка говорил, что ты вернешься. Морок тебя отпустил?

Я пожал плечом. Не знаю, о чем она говорила, но чувствовал я себя превосходно и хотел есть. Посмотрел в миску. На всякий случай спросил:

– Без ложки?

– Это же суп с куропатками. Конечно без ложки.

– Спасибо, – сказал я и подумал, что, в самом деле, ложка для супа действительно не нужна. – Дедуля есть не будет? Будет петь?

– Будет петь, – эхом отозвалась Гейду, и я вдруг понял, что это тоже не имя. Холодком обдало сердце. Оно сжалось, дернувшись. Боря внезапный испуг, спросил:

– Долго?

– Может быть два дня. Может быть три.

– А потом?

– Потом будет есть.

– Два дня? – я усмехнулся и прикрыл лицо миской.

– Нет, – девушка серьезно покачала головой. – Два дня будет спать.

– Хорошо у вас: поете, едите и спите.

– Зима, – лопарка пожала плечом. – Теперь время пойдет быстрее, – и она странно посмотрела на меня. Оценивающе. С легким прищуром. Сурово и без улыбки. Я слегка подавился супом и какое-то время не отнимал миску от губ, думая, что она имела в виду.

Долго ловил пальцами куски куропаток. Наконец, осмелился посмотреть на хозяйку вежи. Столкнулся с немигающим взглядом. Да, от такой вряд ли убежишь. Да и зачем? Отложил от себя миску. Вытер руки о шкуру.

– Так у тебя есть имя?

– Много.

– Мне нужно одно.

– Истинное?

– Любое.

– Карху[18].

Признаться, Гейду мне понравилась больше, но называть так девушку, я не рискнул. Не очень красавицам нравилось, когда их называют ведьмами, а гейду – это ведьма, перевод простой и недвусмысленный. Хотя и «медведем» мне тоже звать ее не хотелось. Совсем не девичье имя. Есть над чем задуматься. Что выбрать из двух зол? Медведем сама представилась, а про ведьму уже сделал вывод я. Ладно. Мишка так Мишка – Михайло. Или, может, Михаила?

– Тебе больно?

Взгляд ее изменился. Словно ожил. Глаза наполнились влагой.

– Теперь нет.

– Покажи, – попросил я. Она колебалась секунду, потом, расшнуровавшись, стянула волпи, оголяясь по пояс. Мне пришлось приложить усилия, чтобы начать рассматривать плечи.

Пение у лопаря изменилось, как и удары в бубен. Я вспомнил, что он есть, и кивнул, глядя на чуть покрасневшую кожу. Ожогов не было. Слов не находилось. Девушка медленно оделась. Долго томительно зашнуровывалась. Нехотя. Боролось с каждой тесемкой.

– Покажи язык.

– Нет.

Я немного опешил.

– Почему?! Мне кажется, я видел уже многое и могу посмотреть на язык!

– Тебе кажется! Нет.

– Жадина, – задумчиво протянул я, пораженный в самое сердце.

Гейду торжествующе поморщилась и, убирая миску, близко наклоняясь ко мне, слегка показала кончик языка. Конечно, сделала она это не специально. Но разглядеть я ничего не успел.

– Карху, что это было? Зачем тебя дедушка мучил?

Девушка замерла у очага, распрямила спину. Обернулась.

– Ты разве не понял?

– Признаться, меня возмутили его действия. Я был полон решимости вмешаться и задать ему трепки, хоть и не бью стариков! Ждал, когда ты уже свалишься в обморок!

– Хорошо, что не вмешался. Тебе повезло.

– Я понимаю, пытать врагов – бывает такая необходимость. Но собственную внучку? Что я должен понять с твоих слов? Мой разум не воспринимает насилие над женщинами. К чему ты клонишь? Зачем говоришь загадками?

– Мне нечего от тебя скрывать. Ты же здесь! И участвуешь в начале обряда моего посвящения в нойды.

– Но я тебя не жег! Значит, я ни в чем не участвую. Да и не хочу я!

– Правда? – усмехнулась девушка, не думал, что ее может что-то насмешить или развеселить – всегда, как камень – никаких лишних эмоций. – Может и я не участвую? Однако ты видел, как меня испытывали огнем.

С очевидным я не мог не согласиться. Но мог ли я доверять своим глазам?

Светло-русая девушка собирала непослушные локоны в ракушку, часто смотрясь в зеркало и весело улыбалась моему отражению в одной из половинок трельяжа, шевеля беззвучно губами. Я лежал на большой кровати, глупо улыбался, пялился на шнуровку корсета и вертел в руках веточку винограда, оторванную от грозди. Звук нарастал, и я стал слышать.

– Ты такой забавный, когда ревнуешь, Ваня, – говорила Ольга и белозубо улыбалась, явно дразнясь.

– К кому?! – воскликнул возмущенно я и, оторвав виноградинку, кинул в княгиню.

– Что за манеры, господин инженер! – Ольга сузила глаза, явно принижая мой статус, изображая яростный гнев, и расхохоталась.

– Окопные!

– Правда? Так и знала, что вас гувернер только фехтованию обучал и готовил к войне.

– И поэтому я выжил! Другим, манерным, повезло меньше! Право слово, Ольга, зачем вам это общество?!

– Не быть меценатом в наше время – дурной тон.

– Да будьте вы, на здоровье, меценатом, но только у швей, например.

– У швей? Спасибо, Ваня.

– Пожалуйста. Нужны свежие идеи – обращайтесь. Я ими полон. Я же инженер.

– Это так банально, Ваня – быть меценатом у модисток.

Я ел виноград и пожал плечом, не отвечая, выражая мимикой своё отношение к чужим заявлениям.

– Ваня, послушай меня! Я развиваю литературу, а не легкую промышленность! Поэтому я меценат литературного общества. А какие у этих мальчиков глаза, когда они на собраниях читают мне оды, воспевая каждое слово!

– Красные? – предположил я.

– Что?

– Красные глаза?

– Ваня! Эти глаза полны слез восторга! Эти прыщавые юнцы прекрасны. И все любят меня!

– Убью! – встрепенулся я, давясь виноградом и вытирая выступившую слезу.

– Фаворита?

– Всех! Постой! «Фаворита»? Я не ослышался?! Кто он? Имя!

– Имя? Не знаю. Студент Барталамеев. Очень чеканный слог, четкая рифма! Заслушаешься, – Ольга повернулась ко мне и поиграла бровями. Пересела на краешек кровати. Провела ладошкой по шелку. Кружевной корсет превращал ее в чудо. В такое, что мне срочно самому захотелось придумать оду любви.

– Этого в солдаты и в окопы. Пускай в армии чеканит слова. А впрочем, нет. Его убью первым!

– Ты такой дикий! – сказала Ольга и мягко покралась по кровати ко мне.

– Я очень дикий, – закивал головой, завороженно смотря на чужую грацию.

– Мне нравятся дикие звери.

– Я очень дикий зверь!

– Медведь? Скажи это на финском! Быстрее!

– Карху, – сказал я и засмеялся. Потом улыбка стала сходить с моего лица. Белые краски поползли темнотой и отчаянно замерцали. Объемы сжались и уменьшились. Образ Ольги задрожал и начал таять.

– Карху, – неуверенно сказал я, вспоминая что-то важное. Ольга удивленно посмотрела на меня и ответила, но голоса уже не слышно. Звука нет.

– Карху! – крикнул я ей отчаянно и задрожал от охватившего ужаса, чувствуя невосполнимую потерю, с каждым мигом всё глубже и глубже проваливаясь в темноту. Закружило.

– Да, – спокойно отозвалась гейду и подняла голову с моего плеча.

Луч солнца мягко коснулся щеки, и я открыл глаза, тревожно вглядываясь в полумрак вежи. Дрова в очаге догорали. Красные угли мирно помигивали, чернея и затухая. Никого.

Опять?!

Я сразу заволновался и сел, прислушиваясь. За стенами вежи происходило какое-то движение, шум, слышались невнятные голоса и скрип полозьев. Быстро оценил обстановку, цепким взглядом выхватывая детали. На шкурах аккуратной стопкой лежала одежда. Белья не было. Я потрогал свертки ткани и моментально принял решение. Натянул на себя длинные штаны, которые сразу плотно прилегли к телу. Одел широкую рубаху, подкатал рукава. Повседневная одежда не выделялась расписным видом и была сработана добротно и самодельно из простой некрашеной шерсти серого цвета. Зато сразу в глаза бросился широкий кожаный пояс, отделанный серебряными кружками выпуклой формы в виде маленьких полушарий. На нем висела длинная сумка из оленьей кожи, покрытая шерстью наружу. Клапан сумки расшит красной тканью и разукрашен металлическими нитями, создавая сложный рисунок паутины. Рядом висит кожаный мешочек и расшитые оловянными нитями ножны с вложенным в них ножом с дивной резной рукояткой. Я не удержался, быстро развязал тесемки сумки, перебрал пальцами вещи: странное огниво, трубка, кисет табака и непонятные костяные крючки. В расшитом грушевидном мешочке обнаружилось два серебряных рубля с мелочью. Не густо, но на полкоровы хватило бы. Улыбаясь, я натянул глухие меховые штаны из замши, затянулся шнурком. Обулся в зимние высокие сапоги с загнутыми носами. Натянул на себя длинную куртку, сшитую из нескольких оленьих шкур мехом наружу. Подпоясался. Осмотрел себя. Сапоги, обшлаги рукавов и стоячий воротник расшиты цветным сукном. Непривычно. Слишком ярко и броско. Сумку подвесил спереди над лобком, кошелек и ножны по бокам. Рукавиц и шапки не нашел. Готов что ли? Я пожал плечом и вышел из вежи. Солнце ослепило. Пока промаргивался, понял, что звуки вокруг затихли.

У времянки стояли две упряжки оленей. Одна с узкой одноместной кережкой[19], другая с широкой, грузовой.

Дед распрямился, оставил груз в покое и молча впился глазами в мою парадную одежду, сверля взглядом до дыр и завидуя каждой серебряной бляшке. Семь оленей не отставали от старика, вывернув шеи и хлопая маслянистыми глазами, разглядывали меня. Первым задрожал вожак-гирвас[20].

Карху радостно улыбнулась. Взвизгнула и подпрыгнула на месте. Но ко мне не побежала.

Старик осуждающе покачал головой, глядя на нее и снова принялся привязывать груз.

– Это всё из-за пояса, – сказала счастливая Карху деду, совсем не обращая на меня внимание. Эмоции так и переполняли девушку. Она продолжила взахлеб:

– Я знала, чем его приманить! Там столько серебра! Очень дорогой пояс! Ты его в молодости носил! По праздникам!

– Мой пояс?! Противная девчонка! Ты приманила его моим поясом?! Как ты могла! Где уважение?! Да знаешь ли ты, что я эти бляшечки пятнадцать лет собирал? Одну к одной!

– Ага. Рассказывал.

– Мне больше нож понравился, – сказал я, натянуто улыбаясь, потому что говорила парочка между собой, явно меня игнорируя. – Отличный клинок. Норвежский?

– Тебе повезло, – равнодушно сказал старик девушке, справляясь с эмоциями. Быстро пришел в себя. Смирился. – Когда-нибудь ты завалишь испытание. Ты не готова.

– Я готова! Еще как готова!

Старик покачал головой, прошел к своей лодочке. Уселся в крытую люльку и стал стягивать себя ремнями и пеньковыми веревками, привязываясь к обеим сторонам саней, словно готовился к долгому и трудному пути.

– Ты должен в меня верить! Подбадривать на каждом шаге! Вести за руку! А ты? Проблема в том, что в нашей семье, в меня никто не верит. От вас никогда не было поддержки! А я так нуждалась в теплых словах. Мне так не хватало ласки!

Старик уперся спиной в деревянную спинку, плоскую колоду наподобие кормы, проверяя положение. Задумался, решив промолчать. Теперь он в своих санях больше напоминал запеленатого ребенка, чем ездока.

Карху яростно топнула по снегу и зашипела проклятья. Олени испуганно дернулись. Я смотрел в небо, на яркое солнце и не понимал, почему они не радуются свету, а спорят о какой-то ерунде.

– Садись! Поехали! – сказала мне девушка.

– В Кандалакшу? – сразу оживился я, делая первый шаг. – Вот спасибо. Неожиданно! Подвезете значит? Только у меня шапки нет и рукавиц.

Девушка гневно замахала у себя над головой руками, словно грозя небесным врагам или призывая в свидетели добрых духов. Каждым жестом показывая, как же ей не повезло. Промчалась мимо меня вихрем в вежу. Вернулась. Нахлобучила мне на голову шапку, расшитую богатым мехом, сунула в руки рукавицы.

– Не видел что ли? Там лежало! Залезай! – Девушка откинула полог у кережи.

– Не видел, – признался я.

– Давай, давай! Ложись!

– Росомаха? – спросил я, гладя длинные уши шапки. Карху бесцеремонно толкнула меня в плечо, жестом показывая, что я должен лечь глубже, залезла сама в остроконечную лодку и принялась привязывать ремнями шкуры.

– Не нравится? – буркнула довольно-таки зло.

– Очень нравится. Красивая.

– Смотри у меня. Это богатая шапка. Ее должен был носить мой жених!

– Ну, я ему верну. Как доедем, всё верну. Мне чужого не надо.

Гейду странно покосилась на меня.

Одета она была практически, как я. Больше тесемочек, разноцветных вставок, кожаных кистей. На шапке бисер. Такие же оленьи рукавицы мехом наружу. Кережа с дедом резко рванула с места. Девушка поморщилась, заработала руками быстрее.

– Мы не перевернемся? – я с сомнением посмотрел на килевую лодку, мало походящую на сани.

– Я буду балансировать края рукой. Не мешай мне во время езды. Скорость будет большая.

От оленей тянулась единственная вожжа, привязанная с одной стороны к голове и рогам, с другой – к длинной палке-кнутовищу. Животные, обвешанные колокольчиками, в расшитой оловянными нитями сбруе, в бахроме кусочков разноцветной ткани, смотрелись по-праздничному колоритно. Свадебно. И никак не вязались с суровым образом Карху. Я расхохотался. Девушка стегнула вожжей передового быка, крайнего слева и гневно посмотрела на меня. Мы наконец-то тронулись, быстро набирая скорость. Подумать только, я по земле еду в лодке! Маленький корабль поплыл по бесконечной тундре, оставляя позади себя вежу, Колу и мои страхи. В Кандалакшу! Вперед!

Ведь мне зачем-то так надо в этот город.

Вечером наш обоз влетел в маленький погост[21]. Зимнее поселение местных оленеводов едва ли насчитывало десяток бревенчатых построек, что имели форму усеченной пирамиды. Мы проскочили их все махом, направляясь к отдаленной от погоста времянке из шкур, разукрашенной цветными ленточками. У последней бревенчатой вежи увидели скопление всей общины. Жители внимали громогласному священнику. У того на ветру развивались полы рясы. Все как один повернулись на скрип кереж и колокольный звон упряжек. И вся община сразу стала расходиться, поймав на себе пристальные взгляды старика и девушки, оставляя попа одного на улице.

– Куда же вы?! Послушайте глас Божий. Откройте свои сердца для истинной веры и правды, – кричал он в морозный вечер.

– О, надо бы причаститься и исповедоваться, – сразу решил я, сказав в слух. Карху ожесточенно шлепнула вожжей по спине оленя.

Священник замолчал и провожал нас взглядом до самой времянки.

В веже девушка быстро развела очаг, пока старик занимался оленями на улице и пропадал по своим делам. Натопили быстро, и я успел согреться. Старик из поклажи принес только свой бубен. Сразу занял своё привычное место. Раскурил трубку, поглядывая на меня. Я отсел подальше от очага и принялся разглядывать свой нож, любуясь орнаментом рукоятки.

Карху раздетая вышла из вежи и быстро вернулась с небольшим плетеным коробом. Из него достала свежие куски мяса и, прежде чем начать готовить, поставила перед стариком миску с вяленной рыбой, а передо мной – миску с морожеными красными ягодами. Лед играл на круглых боках, ловя отблески света из очага.

– Брусника что ли? – на всякий случай уточнил я, косясь на угощение и не притрагиваясь к яству.

Мне никто не ответил.

Карху стукнула ладонями и развела руки в стороны, смотря на дедушку горящими от гнева глазами. Старик пыхнул трубкой, скрывая лицо в дыме.

– Скоро нельзя будет ходить по своей земле, не натыкаясь на попов!

– Настали другие времена.

– Времена другие, мы те же!

– Тобой говорит Злоба. Это не твой язык.

– Правда, сегодня она злая, – сказал я из своего угла, – я тоже заметил!

Карху, не глядя в угол, вытянула руку с оттопыренным указательным пальцем в мою сторону, призывая к молчанию. С тонких фаланг капала кровь – нарезала мясо. Я вздохнул. Дикари. Что с них взять? Сказал:

– Хорошо, когда много родственников. Все рады твоему приезду и несут подарки. Вот и мясо принесли. Похлебки бы, а? Гороховой?

Девушка, поджав губы, посмотрела на меня.

– Он прав, – сказал старик, – нам рады.

– Бесхребетные рады и попу!

– У них нет выбора.

– Выбор есть всегда. Тундра большая!

– Но зимних сийтов мало. Оленям нужен ягель. Детям нужна рыба и мясо.

– Пускай пьют кровь!

– Они ее пьют. Когда приходит время.

– Старик! – вскричала Карху, – дело не в еде! Скажи мне, как враги нас находят?

– Раньше, когда нойдов было больше, отвести глаза от погостов считалось пустяковым делом. Знай, гоняй себе ветра вокруг селения. Поднимай поземку. С такой ерундой даже ты бы справилась. С гонениями и истреблением наша сила иссекла. Нет нойдов. Нет силы. Всё просто. Погосты открыты и видны всем. Ты сама всё знаешь.

– Я так не могу! Меня трясёт. Лихорадит! Посмотри на мои руки. Я хочу кого-нибудь убить!

– Тебя всегда трясёт. Это эмоции. Иногда их слишком много, – старик задумчиво пыхнул трубкой, посмотрел на меня, поднимая бровь. Я кивнул из солидарности. Хотя, конечно, так не считал, и прямо бы Карху такого не сказал. Ни про гормоны, ни про эмоции. Хоть запытайте! Очень красивая и отзывчивая черная ведьма. Любящая кровь.

– Надо что-то решать. Жаль, что у него в руках Библия! Вера в нее делает проповедников непобедимыми!

– В точку! Молодец! – поддакнул я из своего угла. – Из-за веры и Библии к священнику не подступиться. Не рекомендую. Без шансов, господа. Поверьте на слово.

– Тогда я тоже непобедим. Моя Библия – бубен.

Карху замерла в торжественной позе, склонила голову.

Старик улыбнулся голыми деснами и взял в руки бубен. Инструмент протяжно завибрировал. Древний шаман прикрылся бубном и медленно начал его опускать, приоткрывая завесу дюйм за дюймом. Лицо лопаря тут же стало превращаться в ужасные маски: морщины заходили волнами, гоняя десятки, сотни чужих кошмарных лиц. Карху закрыла глаза, успокаиваясь. Руки ее расстегнули широкий пояс с многочисленными бляшками и цепочками. Серебряные и железные кольца зазвенели, лаская слух красавицы и… гостей.

Я потянулся к ягоде, но замер с первым отрывистым ударом в бубен.

Так неистово старик еще не играл. Бубен вертелся в узловатых руках. Колотушка прыгала по знакам. Гейду закачалась в трансе. Я, напротив, боялся пошевелиться. Воздух в веже загустел. Тени ожили, приобретая зловещие контуры. Заструились вокруг меня, нагоняя объем и кружа в бешенном хороводе, в неистовой пляске, вылетали в открытый дымоход вежи. Я видел, как каждая тень получала лицо от деда и как чужие руки тянутся ко мне. Трогают. Обдают холодом, целуя и гримасничая в смехе. Стены вежи качались, ходили ходуном, впуская и выпуская из себя все новых рожденных демонов.

Первой в шкуры упала Карху.

Бубен зазвучал глуше, заканчивая игру. Старик закачался, глядя на меня. Глаза его периодически закатывались, и белки демонически посверкивали в темноте. Последняя тень улетела в дымоход. Вежа окаменела.

– Проводник, – сказал старый нойд и улыбнулся мне. – Сильный сайвугадче[22]! Веди меня! Я готов.

Я попытался улыбнуться в ответ, но мимика не слушалась. Старик медленно завалился на бок. Бубен откатился к стене, издавая глухой звук.

Я посмотрел в очаг и пламя съежилось, уменьшаясь в размере.

Не знаю, к чему был готов шаман, я так точно ни к чему готов не был. Посидел. Посмотрел на кули неподвижных тел. И с первым душераздирающим криком в ночи, поднялся на ноги. Человек истошно вопил, зовя на помощь. Молил о пощаде. Призывал Господа и добрых христиан. Надеялся на чудо. Верил в лучшее. И не хотел умирать.

Я точно знал, что никто к нему не придет на выручку. Как бы он слезно не плакался и не верил в чудо.

Никто. Кроме меня.

Я ведь хотел исповедоваться. Чем не повод пойти на выручку и не посмотреть, что происходит?

Яркая луна освещала дорогу. Снег хрустел при каждом быстром шаге. Последняя вежа темнела слишком разительно от других, и захлебывающиеся крики как раз шли оттуда. Ускорился. Рядом запрыгал большой светло-серый волк. Я даже остановился от потрясения. Зверь тоже. Посмотрел на меня адскими глазами и облизнулся, не пытаясь атаковать. Оскалился. Улыбнулся что ли? Я убрал руку с рукоятки ножа и сказал, стараясь соответствовать моменту:

– Беги дальше по своим делам, волк. Живи своей важной жизнью не в пустую.

Волк фыркнул и продолжил движение, только вместе со мной, держась одного направления, но не приближаясь.

– Не знаю, что у тебя на уме, а у меня есть долг перед каждым священнослужителем. Воспитан я так, – продолжал на ходу уговаривать дикого зверя, больше говоря самому себе. – Меня потом в рай не пустят. А это важно. В этом смысл бренного существования. Понимаешь?

Волк не понимал.

– Тебе-то зачем влезать к чертям? Порвут, и как ты потом будешь к собачкам бегать? Подумай! Оценил? – волк не ответил и даже не обернулся. Может уже спешил к собачкам? Но что-то подсказывало обратное. Чужая настойчивость злила. – Настырный, – я мотнул головой. – Изволь, дружок. Дело твоё! Как знаешь, но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Последние метры к веже волк преодолел скачками, припадая низко к снегу. Тени стаей шарахнулись с бревенчатых стен, разлетаясь в разные стороны, и хищник погнал их по погосту, кружась с демонами в бешеном хороводе. Поднялся ветер, и следом за ними пополз снег, крутясь воронками, быстро перебирая лапами невиданного чудовища, стараясь нагнать визжащую кавалькаду.

Я удивился: один волк забрал почти всех на себя и никого мне не оставил, сейчас посмотрю, как там поп, и побегу на выручку. Две минуты – я быстро – потом догоню снежное чудовище, уничтожу и устрою кровавую бойню всем остальным. Я толкнул дверь в плохонькую избушку и вошел, плотно закрывая за собой сколоченные криво доски. Отпустил ременную петлю. Глаза быстро стали привыкать к полумраку. Очаг мигнул раскалёнными углями и высветил на полу большое грузное тело священника. Он дрыгал руками и ногами, уже слабо сопротивляясь рвущей его твари из черного дыма. Я сделал шаг к ним, и тень сразу метнулась в мою сторону, зависая столбом мрачной смерти. Ужасное кривляющееся лицо-маска опустилось ко мне, в упор рассматривая и оценивая. Я вглядывался в черные глазницы, в размывающиеся темной дымкой скулы и хмурился, признавая в твари своего дядьку.

– Прохор?! – пробормотал я изумленно, и тут же тень вцепилась в мою голову, закрутила и с чудовищной силой швырнула в стену.

Под грохот падающих мисок и ломания полок, дико заверещал священник:

– Бесы!!! Бесы! Господи, спаси и помилуй.

Тень резко повернулась на голос, но я уже стоял рядом с ней, не давая сделать шаг. Потеребил за краешек плеча, привлекая к себе внимание. Ответ не заставил себя долго ждать. От взмаха когтистой лапы с боку ушел приседая. От второго взмаха – увернулся, отступая назад. И завертелось. И началось. Заметались по тесной комнатке поднимаясь и кружа утварь. Очередной виток глиняной кружки по траектории шел как раз мне в голову. Еле успел отшатнуться и проводил взглядом до момента столкновения ее со стеной. Из очага высыпали искры, забрызгивая нас капельками огня. В следующий раз в стену прилетели уже вдвоем с тенью, и дом пошатнулся, кренясь на бок. Одно из бревен вывалилось и покатилось к попу. Тень широко раскрывала рот, пытаясь меня заглотить, но я тут же поймал за низ челюсти, потянул к себе, смотря, как между пальцами струится черный дым и позволил себе другой рукой погрузиться в тело твари. Стал искать сердце. Черную душу. Сжимать всё подряд. Достал что-то, дотронулся.

И тогда черное исчадие ада ударило нас в потолок с силой разрывающегося снаряда. В ушах зазвенело. В звездное небо полетели осколки бревен, дерн, снег и мы, но только на какой-то высоте, тень вдруг дернулась у меня в руках, вырываясь, а я стал стремительно падать вниз, для того чтобы найти спиной бревно, лежащее возле священника.

Охнул. Задышал, глядя в лунное небо. Звезды мирно мигали. Жили своей жизнью, не вникая в мирские заботы. Луна улыбалась. Северное сияние ползло зеленой лентой, меняя размеры. Тишина. Тварь ушла.

Рядом шевелился поп. Он кряхтел, силясь подняться. Длинные космы волос тряслись, подметая пол.

– Кто здесь? – прохрипел он, надрывно кашляя. Я покосился на него и увидел, как беспокойный человек машет руками кого-то ища. Растопыренные пальцы в дюймах проходили от меня. Слепой что ли? Досталось бедолаге, теперь по погостам не ходок. Видимо надолго отбили охоту.

– Иван Матвеевич Суздалев, честь имею. Обер-бергмейстер.

– Кто здесь?! – закричал страшный человек, пугая меня до икоты. Я начал по-новому:

– Иван Матвеевич…

– Святой Матвей? Я знал, что ты меня не покинешь. Знал, что придешь и спасешь. Вижу тело твоё в божьих искрах! – священник закрестился. Я изумился и с трудом пошевелился, глядя на него. Был он стар и абсолютно сед. Глаза едины цветом с волосом – одни белки, словно стерлись зрачки. Слепой. Незрячий. Больше не страшный старик.

– Кто ты, мученик? – ласково спросил, я и старец заулыбался, осыпанный благодатью.

– Брат Матвей. Слуга твой. Монах с Печенегского монастыря. Извели монастырь чужие, камня не оставили. Теперь в остроге наша обитель. Временная. Летом строиться начнем. Веру нашу до лопарей доносил. Да вот неудачно как-то. Шаманы их приехали. Много! Двое!

– Двое, – эхом отозвался я и грустно вздохнул. Двое – великая сила.

– Благодать-то какая, за веру пострадать! Сегодня испытание мне было! – монах стал трогать себя, проверяя насколько цел, и креститься. – Божьим знаменем награжден и отмечен теперь я.

В разбитую вежу, минуя покосившуюся дверь, вошел волк. Мохнатые бока тяжело подымаются. Язык чуть ли не до пола вывалил. Цокая когтями, подошел. Понюхал меня. Лизнул в щеку. Ушел.

Добрый волчонок. Ласковый. Чего их все боятся?

Я вспомнил.

– Уходить тебя надо, брат Матвей.

– На небеса? – возликовал монах. Я погрустнел, что ж так не везет-то, был бы поп, хоть причастил бы меня и исповедовал. А что взять с монаха?

– Нет, брат Матвей. В монастырь свой.

– Жаль, – монах заплакал. Растер слезы по бороде. – Значит слово Божье мне дальше распространять. Крест свой нести. Понимаю, слова теперь мои со смыслом и с великой силой. Ты силу в них вдохнул! Скажи… – запнулся он.

– Слушаю тебя, любезный.

– А, ты ведь был?.. Ведь не почудился мне? Я не вижу теперь ничего. Ни искр, ни тебя. Голос твой уходит.

– Я и сейчас есть! Никуда не ухожу.

– А бесы? Бесы были?! – закричал монах, спрашивая.

Я задумался. Поднял сжатый кулак на уровень глаз, чтобы лучше видеть. Между плотно сжатыми пальцами хаотично струились черные шлейфы. Обрывочные нити скручивались вокруг кулака или наоборот распрямлялись, устремляясь в разные стороны. Желая вырваться из темницы.

Иногда черный дым принимал форму змей с тонкими телами и хищными головами. Изворачиваясь, твари хотели побольнее меня цапнуть. Но только скользили по коже беззубыми ртами и с досады тихо верещали. Я разжал пальцы и струйки дыма полетели к звездам.

– Были. И мы их победили.

Я откинул от себя шкуру и сел. У очага заворочалась Карху, вставая. Шаман еще спал. В веже царил дневной мрак. Девушка, откидывая полог, первая вышла на холод, в день. Громко вскрикнула.

Я натянул сапоги, схватил из ножен нож и вылетел из вежи.

Гейду, зажав рот рукой, смотрела на раскинутый внизу погост. Крайняя зимняя вежа полностью развалена и разворочена. Бревна валяются в хаотичном порядке. Снег вокруг почернел. Утварь втоптана в снег. Легкий дымок черной копотью поднимается вверх. Нойд тоже вышел, громко зевая. Оценил зрелище, говоря:

– Хорошая работа.

Снова зевнул. Его громко передразнили. Широко раскрывая пасть из снега, поднялся, потягиваясь, большой волк. Был он почти белый. Поэтому сразу не виден. Лежал у борта кережи. Старик схватил меня за руку и захотел вырвать нож. Не смог. Я просто так оружие не отдаю. Привычка. Карху подняла руку в сторону матерого зверя, что-то негромко забормотав.

– Это мой, – сказал я, безразличным голосом ее останавливая, – он добрый и не кусается.

Нойд и гейду настороженно переглянулись. Чужая тревога от меня не скрылась.

Волк улыбнулся и приветливо замахал хвостом. Потом он прогнулся, вытягивая лапы вперед, и коротко фыркнул, приглашая начать игру.

Я согласился.

Мы задержались у родственников Карху на долгие дни. Старик пропадал всё светлое время суток, и я часто слышал удары бубна в далеких домах и пастбищах. Спать он ложился рано, всегда уставший и измождённый. Карху говорила, что дедушка очень старый и всем нужен новый нойд, так как прежний может скоро уйти в камень. Её бессмысленные слова иногда меня волновали, но чаще никак не трогали, ввиду отсутствия в них логики. Куда уйти? В какой камень? Почему не в дерево? О чем она говорит? О загробной жизни? Так есть только рай и ад. Ну, и снег. Я начинал верить, что снег есть везде – и здесь, и там. Куда бы не попал.

Мы с волком бродили по местным угодьям, пугая детей и оленей. Веселились, как могли. Ловили рыбу, таская из проруби ее руками и лапами, подкидывая добычу ребятишкам и женщинам. Нам нравились чужие восторги. Нам нравилось при этом оставаться незамеченными.

Карху играла в расписные кости. Часто. И не только сама с собой, но и когда к нам приходили гости. Иногда женщины с детьми, реже мужчины. Для каждого у ведьмы находились слова, произнесённые шепотом, и пучок трав или пуха с веточками. Жизнерадостные саами радовались подаркам, как дети и прятали в укромные места. Уходили неохотно. Ведьму любили больше, чем старика.

Дикари. Дедуля хоть петь и играть умел.

Гости приходили всегда, даже когда старик и девушка спали. Они бродили вокруг вежи. Тихо стучались в шкуры, скреблись, стонали, плакали, молили впустить, не решаясь проникнуть во внутрь. Мы с волком имели чуткий сон. Всегда просыпались вовремя. Сторожа и предупреждая каждый шорох. И в эти моменты мне не раз хотелось разбудить Карху и сказать ей, что положить волка в постель, не такая уж плохая идея! Смотри женщина! Смотри! Сколько от нас пользы. Как сторожим-то, а?! На зависть всем! Но в последний момент мне становилось ее жалко. И я гладил и гладил по ее черным волосам, затыкая аккуратные ушки, когда крики незваных гостей становились громче и требовательнее. А утром, вместо слов благодарности, Карху бурчала на меня и с дикой злостью расчесывала костяным гребешком путаные длинные волосы.

Я сидел на кереже и грелся на солнце, подкармливая волка квадратиками оленины. Зверь ловко подбрасывал их с кончика носа и глотал, не разжевывая. Игра нас забавляла. Из вежи вышла Карху и, косясь на нас, ловко стала мыть в снегу деревянные миски. Теплую одежду не одела. Вырядилась. Под шеей ожерелье, сверкающая броней краска[23], состоящая из множества мелких серебряных и золотых кружочков с гроздями цепочек и брелоками в виде зверюшек и птиц.

– Блестит, – одобрил я. Ведьма подобрела. Ничего такого не сказала, а настроение у девушки изменилось: распрямилась, расправила плечи, покрутилась предо мной. Зарумянилась.

– Нравится?

– Наверное, – и поспешно добавил:

– Да! Конечно, нравится.

– Это ожерелье собирали моя бабушка, мать и я. Долгие годы мы меняли олово и железо на серебро и золото. Это очень ценная краска. Гордость моего рода.

– Понятно, – я покивал головой, и волк меня передразнил. – Куда собралась? В гости идем?

Одежду она также поменяла на цветную. Надо сказать, девушка выглядела очень хорошо: свежо, нарядно и даже умылась и, наконец-то, уложила волосы.

– В погост едут чужие. Дедушка открыл проход для глаз.

– Да? – я удивился. – Никого не слышу.

– Они будут в общине, когда солнце станет здесь, – девушка ткнула рукой в небо. – Мы еще успеем поесть.

– Откуда ты знаешь? У вас есть телеграф? Кто вас предупредил о чужих?

– Никто, – Карху замерла с миской в руках. – Дедушка видел их вчера. А сегодня их уже вижу и я. Я слабая, дедушка сильный. Понимаешь? Дедушка может далеко видеть. Пятьдесят верст, сто верст для него не проблема. Я не такая. Я слабая. Мне надо много пройти испытаний и встать наконец-то на путь, – Карху расстроилась и шмыгнула носом. – Дедушка и тебя видел, когда ты на озере играл с водой.

– На каком озере? – удивленно протянул я, но так как меня волновала больше другая мысль, поторопился спросить, – и среди этих чужих будет твой жених?

– Жених? Зачем мне жених? – она даже перестала плакать. – Зачем гейду жених? Гейду мать нойда или нойд. Гейду не выходят замуж. Ты не знаешь истины и как устроена природа?

– Думаешь, чтобы стать матерью, жених не нужен? – мысль меня очень волновала и тревожила. Я нетерпеливо застучал варежкой о деревянный борт саней.

Девушка странно посмотрела на меня.

– Нет.

Я облегченно выдохнул и рассмеялся. Словно гора с плеч свалилась. Какое облегчение! Полный восторга, спросил:

– Тогда не понимаю, зачем ты так принарядилась?!

– Чтобы понравиться и стать матерью. Купцы сильные. От них всегда хорошие дети. В роду кровь одна.

Я хлопнул ладошами. Скинул шапку, сильно ударяя ей о снег. Волк испуганно отскочил от меня на пару метров. Покосился разными глазами. Зевнул на всякий случай, показывая какие у него клыки.

– Понятно. Вот зачем дедуля открыл видимость. Стучал тут бубном, пел, наводил чары, а потом плюнул и решил внучке подарок сделать.

– Не внучке. Себе.

– Хочет внука? Понимаю.

– Нет.

– Нет?! Я даже боюсь предположить…

– Хочет душу купца.

– Душу? – я опешил. – Зачем?

– Дедушка слабеет. Он питается душами. Ты разве не знал? Дедушка – поедающий шаман. Это все знают. Понимаешь? Все! Ветер! Камни. Снег. Рыбы. Все люди. Мир знает. Почему ты никогда ничего не знаешь? Душа купца хороша! Очень черна! Бездна мрака! Вкусная! Такая ни с какой не сравнится! Чтобы жить дальше, ему нужна жизнь другого человека. И он ее возьмет. Скоро.

Я покивал головой, не веря ни одному слову ведьмы. А потом решил. Наверное, ей нужен хороший врач.

Из Кандалакши.

Слово само всплыло в мозгу и удобно завертелось на языке, но я его не выплюнул, проглотил, и грозно сказал:

– Возле меня будешь стоять, когда дедушка станет жрать купцов. И чтоб ни на шаг не отходила. Поняла?

Волк заскулил. Он-то сразу понял. Спрятал морду в лапы, признавая во мне альфа-самца.

Гейду примолкла. Поджала губы. Перспектива ей не нравилась. Она долго принимала решение. Менялась в лице. Злилась. Сопела. Звенела ожерельем. Перекатывалась с носка на пятку. Трясла мисками. Кусала губы. Решилась и выпалила:

– Ты поможешь стать мне нойдом? Ты будешь моим личным сайвугадче? Всегда? Я должна стать очень сильной. Сильнее, чем дедушка. И тогда он успокоится и уйдет в камень.

– Да, кем угодно! Хоть твоей халвой! – в эту минуту я не обманывал. Мне не очень нравилась мысль, что Карху хочет детей от пришлых купцов. Что это за навязчивые мысли – использовать пришлых? Что у девушки, что у старика? Ладно, дедуле простительно. Он – своих есть не может. Родственники. Но Карху? Вон парней сколько вокруг! Выбирай любого. Волка моего кормить будет. На рыбалку станем ходить вместе. Одна польза! Я немедленно должен остановить похоть. Это же противоестественно и не нормально. Девушка медленно подошла ко мне. Скромно. Похлопала длинными ресницами. И я сразу всё забыл! Поводила пальцем у самого носа, цокая языком. Погрозила. Преданно заглянула в глаза, улыбнулась и спросила:

– А что такое халва?

Краска звякнула серебром. Солнце заиграло на монетках.

Я задумался, не зная, как объяснить северной девушке на вкус лакомство. Мы, когда турок били, и ходили по местным базарам, халвы разной попробовали. Довелось. А тут как? С чем сравнить? С брусникой?!

– Пойдем, – вздохнула она, так и не дождавшись ответа, – поможешь снять ожерелье.

– Как увидишь шамана – вали его дублетом в голову!

– Как скажешь, Сава, за это я – всегда за! – суровый помощник купца, заросший черной кудрявой бородой по глаза, тряхнул обрезанным дробовиком, внимательно оглядывая стоящую перед ними общину. Лопари переминались, топтались, глазели на чужих.

– И не напирай на меня! – не оборачиваясь, рыкнул за спину купец. Тут же исправился и заулыбался лопарям, лихо сдвигая мохнатую шапку на затылок. Пробегающего ребенка одарил петушком. И хоть зажато в кулаке их много, больше не дал никому – остальное на мену.

Лизали петушок все. Изумлялись. Говорили между собой. Дружелюбно улыбались, глядя на купцов. Лица открытые. Таких обманывать милое дело. Слишком доверчивые.

– Сейчас начнется. Приготовились. Рот не разевай, а то так и застынешь – шаманы не дремлют! Чую! Кроются где-то. Место непуганое, незаезженное войсками. Повезло нам с тобой, братуха. День будет очень необычный! На баб не пялься, Андрюха. Опять замечтаешься! Потом выберем! Сначала торги!

– Я уже выбрал. Та вон! – Андрюха мотнул дробовиком. Сава проследил. Присвистнул.

– Ничего себе! Как писаная. Если бы не в мехах, то подумал бы, что из благородных. А так – вылитая ведьма и, поверь, не для тебя она. Дай-ка мне бусы стеклянные. Да не эти! Красные на мену, синие для баб. Цвета что ли путаешь?!

– Я не путаю. Какие первые попались, те и дал, – пробасил Андрюха, наклоняясь опять к волшебному сундуку. Впрочем, простительно, он не сводил взгляда с толпы, оставаясь настороженным. Уж слишком долго они искали этот погост. Кружили по тундре. В ветрах и в снегу. А потом селение появилось неожиданно. Небольшое, раскинутое. Безлюдное. Зловещее. Остановились лагерем у последнего домика. Видно наспех его собирали для таких гостей, как они. Для чужаков. Кое-где на снегу виднелись следы копоти. Нехорошо становилось от такого места, неспокойно. Душу воротило. Да и Сава подливал масла в огонь с этими шаманами! Будь они не ладны. Как вот определить, кто шаман, когда все на одно лицо? Еще и девку красивую увел, пользуясь старшинством своим. Кто, спрашивается, за язык тянул? Не мог дождаться? Подарил бы сам бусы.

Андрюха вздохнул, замирая в позиции за спиной.

Сава поморщился от чесночного перегара охранника. Размахнулся, кинул подарок через головы под ноги выбранной лопарки.

– Тебе, красавица. Бери, бери, тебе! Помни доброту и щедрость Савы, купца русского.

Карху стояла, не поднимая глаз. Гордая. Неприступная. Но я отчетливо услышал:

– Красивые.

Посмотрел под ее ноги, на разноцветное стекло кривых шариков, пожал плечом.

– И улыбаются, – девушка вздохнула. – А вот души черные! Одна хуже другой.

– Ты про купцов что ли? Я не понял сразу! Да не похожи они на купцов. Один, так вообще обрек. Горец! Эй, ара! Кач пара?! – закричал я бородатому. Тот не среагировал. – Еще и по-русски не понимает. Дикий! Сбежавшие каторжане с дробовиком. Головорезы. Я бы их в первый околоток[24] отволок.

– Шиши.

– Точно. Шиши. Спроси, халва у них есть.

– Сам и спроси!

– Я-то халву не просто пробовал, ел ее! А ты нет.

– А ты белого медведя ел?!

Я приуныл.

– Нет. Обычную медвежатину доводилось часто пробовать. То же самое?

– А я ела. Так что молчи со своей халвой.

Меж тем купец начал бойкую торговлю. Менял дешевую махорку, стеклянные бусы, сахар и соль на шкурки норок, куниц и песцов. Люди спорили. Впадали в азарт. Гора шкурок росла у входа в бревенчатую вежу, а товар из сундука купца не убывал. Я заскучал и огляделся, по улочке носился волк, травя местных собак. Забавлялся. В стороне стоял хмурый шаман и отстраненно наблюдал за происходящим. Без ненависти. Без спешки и суеты, выжидал своего часа.

– А вот и волшебная вода долгожданная! Путь был к вам нелегкий, но ничего не разбито. Привез родимую!

Лопари оживились.

– Что хочешь за волшебный напиток?

Купец радостно засмеялся.

– Точно, волшебный. Полбутылки выпиваешь, храбрым становишься и идешь с ножом на медведя. Три глотка делаешь – и не мерзнешь! Можешь голым по снегу ходить. Рану открытую получил – плесни и завтра заживет. А хочешь сам себе шаманом стать, так выпей до дна! Вам дешево отдам. И всего-то надо бутылку шкурками накрыть с двух сторон. Любыми шкурками! Заметьте. Такая коммерческая акция только для вас. Кто первый? Несите шкурки.

– Дорого.

– Так ведь и шкурки любые!

– Я возьму всю волшебную воду, что у тебя есть, – раздался голос с задних рядов. Купец изменился в лице, переставая улыбаться. Быстро обернулся на охранника. Облизнулся.

– А шкурки-то у тебя есть?

– Есть. Много, – шаман растопырил широко руки, обнимая воздух, словно держал в руках невообразимо большой ком шкурок. – Смотри, сколько много.

– Да. Много, – купец снова облизнулся и, не мигая, уставился на приближающегося шамана. – Соболь? Норка? Сколько ценного меха сразу.

– Очень много, – подтвердил дедушка. Саами дрогнули и медленно стали расходиться. Карху подняла руку, и люди остановились.

– Давай, в дом заходи. Зачем в холоде такие дела делать, – сказал нойд и улыбнулся голыми деснами.

– Дела делать? – переспросил Сава.

– Тепло в доме. Хорошо. Пойдем к очагу. Будем пить воду твою. Я угощаю. Мне не жалко. Смотри, сколько шкурок. Много куплю твоей воды. Буду тебя угощать и друга твоего. Хорошо будет!

Андрюха тоже смотрел, не мигая, на шкурки. Из-за них лопаря не видно. Богатый погост. Удача какая! Он посторонился, пропуская в дверь купца и старика.

Карху нагнулась. Подняла со снега синие бусы. Завертела нитку на пальце, пошла к помощнику купца плавной походкой. Поплыла. Андрюха приоткрыл щель в бороде, словно не веря счастью, но уже через секунду не мог отвести взгляда от вертящихся бус. Я, кстати, тоже на них смотрел, не отрываясь, и поэтому пропустил момент сближения. Карху, раскрутив бусы, далеко закинула их в снег. Двумя руками взялась за дробовик и спокойно выдернула оружие из одеревеневших рук обрека. Опустила ружье прикладом в снег. Улыбнулась, глядя на купца. Закрутила на пальчик смоляную бороду. Поигралась. Похлопала невинно глазками и легонько стукнула ладошкой мужчину по лбу. Андрюха влетел в дом, выбивая спиной дверь. Его фигура сразу растворилась в зловещей темноте. Я привстал на носочки, пытаясь что-нибудь разглядеть. Но увидел в проеме только окаменевшую спину Карху. Фигуру, застывшую на границе света и тьмы. Казалось, она стоит перед нелегким выбором. Остаться или войти. Я чувствовал, как девушке очень хочется принять участие в обряде. Она медленно повернулась в мою сторону, ища поддержки и согласия.

Не нашла.

Я, возвышаясь над малорослыми саами, также медленно поднял руку и погрозил ей пальцем.

Карху вздохнула. Прислонила ружье дулом к неотёсанному бревну избушки. Вытащила из сундука сладкие петушки и свистнула детям.

Веселая ребятня радостно принимала подарки. Бегала и кружилась, гоняя моего волка. Взрослые принимали свертки из сундука, пачки патронов и махорку. Разбирали свои принесенные шкуры. Переговаривались и смеялись. Расходились. И никто не смотрел на избушку, не заглядывал в черный проем от двери, который загораживала собой гейду.

Никто.

Кроме меня.

Поздно вечером в вежу ввалился старик. К груди он бережно прижимал две бутылки волшебной воды. Гейду дернулась к нему навстречу, но нойд остановил ее взмахом руки. Качнулся.

– Ты же упадешь, дедушка.

– Это я качаю ветры, а не они меня! Я создатель ветров!

Потом он увидел меня и улыбнулся новыми зубами. В таком возрасте вряд ли молодеют от поедания двух душ, но зубы у старика появились точно. Я поприветствовал нойда кивком головы.

– Ты здесь.

– Конечно, куда же я денусь?

– Хорошо. Сегодня после праздника ты мне будешь нужен.

– После какого праздника?

– Большого. Слышите дым? Будем есть мясо и встречать весну! Пора топить снега и задуть теплые ветры! Пора устроить большой праздник.

– Весну? – спросил я и нахмурился.

– Дедушка, а покажи души, – попросила Карху, ласково и заискивающе улыбаясь.

Старик оскалил зубы. Он еще не вспомнил, как надо улыбаться. Слишком быстро сел, откинул в шкуры бутылки с водкой, бубен. Подмигнул гейду и медленно полез в свой кошель. Девушка захлопала в ладоши и молитвенно прижала их к лицу, ожидая чуда. Глаза заблестели.

Нойд разжал пальцы. На ладони лежало два камушка. Простых. Сереньких. Совершенно невзрачных.

– Смотри!

Карху прерывисто вздохнула, потянулась к камушкам пальчиками.

– Смотри, но не трогай.

– Дедуля, любимый. Научи меня есть души. Я тоже хочу их превращать в камни.

– Для тебя – это слишком сложно, – шаман поспешно спрятал камни и кивнул на меня. – Чего это он рот открыл? Есть хочет? Дай ему брусники! Застыл истуканом.

Гейду быстро обернулась ко мне.

– Что с тобой?

– Весна? Какая весна?! – закричал я в панике.

Изба полыхала.

Лопари из гостевой избушки решили сделать костер. Нечистое и оскверненное жилище пылало. Оранжевые языки пламени сжигали скверну. Зарево огня наступало на ночь и застывало в четко отведенных границах. Черный дым клубами поднимался в небо. Пахло жареным мясом. В горячих углях женщины готовили оленину.

При виде нас люди почтительно расступались, давая дорогу. Нойд возглавлял нашу процессию. Бубен в руках мелко подрагивал, живя своей жизнью, то повторяя скрип шагов о снег, то взрывался щелканьем горящего дерева. На головном уборе перья то и дело клонились от легкого ветра. Но ничто не могло сломить величия шамана.

Карху вырядилась в легкую волпи. Синяя ткань расшита красными лентами и бисером. На груди краска из серебряных и золотых монет. На руках кожаные и золотые браслеты. Сапоги не надела. Сегодня у нее испытание холодом. Она хотела вообще раздеться и выйти в одной краске, но дедушка не позволил, и я его невольно зауважал.

Конечно же я плелся в самом конце процессии, кутался в меха, пытаясь хоть как-то согреться, и все портил своим несчастным видом. Волк немного попрыгал рядом со мной, но потом учуял разделанные туши быков и ускакал в темноту, теряя ко всему интерес. Жалобно завыв, местные собаки известили всех, что волк нашел то, что хотел.

Два лопаря, размахнувшись, закинули чужие нарты на вершину костра. Кто-то кинул следом пустой сундук, и он, раскрывая крышку, сразу потянулся ко мне, желая укусить. Нойд тряхнул бубном, и костер, взметнувшись вверх, поглотил сундук целиком.

Теперь ничто не напоминало о русских купцах. Не доехали они к погосту. Заблудились в тундре и пропали в буране. Куда сами исчезли? Наверное, в снег закопались. До весны.

Весна! Лучше бы не вспоминал! Кольнуло в груди. Засаднило. Что ж так тревожно-то на душе?

– Дедушка, расскажи сказку! Расскажи!

Шамана окружили ребятишки и потащили к шкурам. Теперь и у него величие исчезло. Превратился в суетливого старика, не знающего, что делать с ватагой внуков, кого первого погладить по головке, пригладить нечесаные вихры.

– Про мишку хочу!

– Дедуля, не слушай его. Давай про мир мертвых. И чтоб духи пришли и кружили вокруг, а? Ну что тебе стоит? Не надо опять про мишку. Надоело! Каждый раз про мишку. Я уже все истории знаю наизусть!

– Про мишку хочу! Про маму мишку! – захныкал самый маленький. Его подхватила на руки Карху и закружила, увлекая к костру, где аппетитно пахло мясом.

Дети и мужчины расселись вокруг нойда. Я тоже присел. С краю. Незаметный.

– Про мир мертвых, а? Про души! Ну, дедуля.

– Медведь – наш тотем. Сказки о нем всегда поучительны. Правда в них великая. Мудрость поколений! Слова предков.

Подросток тяжело вздохнул от слов нойда. Спорить и настаивать дальше не стал. Уважение к взрослым воспитано с малых лет.

– Но сегодня я расскажу вам историю из мира мертвых. Души. Посмотрите внимательно на мир. Что вы видите вокруг?

– Костер.

– Снег.

– Шкуры.

– Деревья, звезды, небо, камни. Всё это души. Души повсюду – на земле, под землей, в воздухе и в воде. Души среди нас, и мы даже не подозреваем об их присутствии, – бубен завибрировал в руках шамана. Я покосился по сторонам, выискивая души. Не нашел. Лопари притихли. Женщины стали носить миски с жареным мясом и похлебкой, но никто и не думал притрагиваться к еде. Все слушали нойда.

– Мир мертвых имеет много делений. Сегодня я расскажу вам о Ямби айва. Этот мир находится у поверхности земли. Вот здесь. Под ногами. В нем живут души предков, – шаман встал на колени и застучал в бубен. Из костра прилетели искры и закружили в хороводе над головами саами. Я на всякий случай пригнул голову, чтобы шапку не опалило. Лопари, наоборот, радовались, ловили искорки, держали их в ладонях, показывали друг другу. Бубен примолк. Искры застыли над нами звездами. – Именно из мира Ямби айва Радиен берет души для повторных рождений. И в каждом новом ребенке мы видим душу своего предка. Некоторые из них не перерождаются и тогда становятся просто духовными помощниками Радиена, – бубен заиграл быстрее, и искорки закружились, принимая образы забавных фигур. Человечки охотились. Бегали друг за другом. Кидали копья. Сбивали оленей в стада. Лопари раскрывали ладони, отпуская сияющих мотыльков. Радовались, как дети, новым действующим лицам. Я и сам глупо улыбался, но больше не от волшебных картинок, а от чистоты душ окружающих меня людей. Чужая доброта меня покорила. – Иногда мертвые души не находят себе покоя. Не желая перерождаться и становиться помощниками Радиена, они совершают вылазки в мир людей и воруют частицы их душ, – колотушка громко ударила в бубен и крадущиеся искорки замерли. Все смотрели на них, затаив дыхание. – И тогда великий и сильный нойд совершает путешествие в мир мертвых, разыскивает такие души и возвращает их домой – настоящему владельцу. А прежде, чем отправиться в такое опасное путешествие, всегда в жертву приносят животных не только черного цвета, но и черной злой души. Такие жертвы закапывают в землю живьем.

Подчиняясь ударам бубна, искорки вспыхнули и улетели кометами в небо. Лопари выдохнули.

– О.

– А теперь про мишку!

– Давай лучше про медведя-оборотня, про Талла.

– Тише. Ночью нельзя говорить о Талле. Он же придет и съест нас.

– Талл – хитрый медведь.

– Коварный.

– А что вы думаете, может, медведь оборотень уже среди нас? – лопари заулыбались от предстоящего веселья. Кто-то ткнул пальцем в сторону гейду. – Давайте представим, что она оборотень. Ты ведь сможешь станцевать, как медведь?

Карху натянуто улыбнулась и посмотрела на нойда, ожидая поддержки. Старик расширил глаза, смотря в космос перед собой, и легонько застучал в бубен. Девушка живо перевела взгляд на меня. Я пожал плечами, разводя руками. Твои родственники – терпи насмешки или танцуй.

– Все красивые гейду – оборотни медведи.

– Это все знают!

– Наша мама – мишка!

– Да, оборотень среди нас, – сказала гейду, – и это он! – она подняла малыша на вытянутых руках, показывая погосту. Лопари дружно засмеялись. Мальчик подыграл, ревя медвежонком, скалясь в разные стороны, и открыл Большой праздник весны.

Как они плясали! Дикари! Веселые и добрые. Старые и малые, все как один танцевали, водили хороводы и пели. Шаман неистово стучал в бубен – звал весну. Карху кружилась медведем и очень натурально ревела. Конечно, не специально. Притворялась. Как может красивая девушка топтаться медведем? Только войдя в роль и забыв выйти из неё. Вот бы с ней повальсировать. У меня раньше неплохо получалось. Я представлял красавицу в пышном бальном платье, но почему-то образ улыбчивой белокурой девушки никак не накладывался на темную строгую гейду. Попытки причиняли голове боль. Рвали нейроны. Пульсировали в затылке. Скручивали тело. Призывая оставить попытки вернуться к памяти. К воспоминаниям. Подумал о звездах, и стало легче.

В разгар веселья, когда я в очередной раз попытался отдать Карху варежки (чтобы она хоть руки погрела), а она меня пожелала накормить олениной с брусникой, ко мне на шкуры приполз волк. Был он сыт и безразличен. Глаза у зверя закрывались, а торчащие уши слушали погост и как-то ориентировались в гаме звуков.

– Один ты мне верный товарищ!

Волк зевнул и задремал с торчащими ушами.

– Нет. Не товарищ, – подумав и глядя на зверя, сказал я и прилег на его спину.

У меня задремать не получилось. Встрепенулись оба, услышав крик. Резко поднялись. Волк первым бросился на звук. Гейду остановилась, бросая танец, и недоуменно посмотрела в ту сторону, куда мы сорвались. Бубен замолчал, издав на прощанье тревожную вибрацию. Отчаянный женский крик повторился.

– Негостай, – сказал молодой лопарь и взволновано посмотрел по сторонам.

– Забыл про свою жену! – проворчала старая женщина, трогаясь в темноту. За ней потянулись все остальные.

– Хороший знак, – пробормотал шаман, – родится девочка в день большого праздника весны. Духи к ней станут особенно добры.

– Я хотел мальчика, – расстроился оленевод. Он поравнялся и зашагал рядом с нойдом. Старик легонько прикоснулся к нему.

– Вижу одних девочек. Много.

– Как это много?

– Каждый раз, рожая, жена будет приносить тебе дочь.

– У меня уже есть три!

– Я знаю. Будет еще восемь. Это огромное счастье. Твоя жена настоящая красавица и очень-очень плодовита.

Лопарь остановился. Его обтекали со всех сторон, толкали, но парень ничего не замечал, оставаясь в темноте один.

Возле нили[25] построен большой холодный шалаш без очага. Мы с волком замерли. Крик шел оттуда. Гейду всунула мне в руки тлеющий пучок травы и скользнула следом за пожилыми женщинами. Все они быстро и сноровисто раздевали роженицу. Голая, она изгибалась, и по снегу то и дело скользили длинные черные волосы. Шаман встал рядом, застучал в бубен.

– Сесса[26] тоже хорошая. Опытная и умелая. У такой рожать легко, – кивнул он на одну из женщин, – девочка определенно не простая появится на свет. Ей везет. Видишь знаки? Даже звезды к ней тянутся. Первые две уже начали писать имя.

Я ничего не видел, но на всякий случай кивнул с пониманием.

– А что с травой делать? – спросил я, глядя на чужое возбуждение и показывая тлеющий пучок.

– Нюхай.

– Где отец? – закричала гейду, оборачиваясь к лопарям. – Пускай готовит воду!

Женщины держали неспокойную роженицу подмышками, не давая ей полностью сесть, удерживая на полусогнутых ногах. Гладили бока живота, задавали ритм дыхания, показывая, как надо дышать.

– Да что ты, как в первый раз! Тужься! – рычала гейду. Она приняла плод. Быстро обтерла ребенка снегом, не прикасаясь к голове, и показала красный комочек из шалаша людям.

– Девочка, – сказала Карху. Ребенок заплакал. Шаман улыбнулся. И перестал играть.

– Морэм, – дал он имя. Наверное, звезды дописали.

Гейду кивнула, соглашаясь, и сунула ребенка матери, которую уже оттащили на шкуры. Прибежал отец с чистыми тряпками и котелком горячей воды. Чуть не столкнулся с Карху на выходе. Испуганно посторонился. Гейду вышла и устало вздохнула.

– Наступят времена, когда женщины будут рожать лежа, – вдруг сказал шаман, озаренный виденьем. – Мир перевернется, и железные олени поскачут по небу.

Саами вокруг заулыбались, начиналась очередная стариковская сказка. А там, где новая сказка, там и продолжение старого праздника.

– Ты еще скажи, что они спать будут, когда станут рожать, – вскричала беззубая бабка, и на ее слова тут же отозвались смехом. – Закрыла глазки, открыла – ребеночек! – старуха заходилась в смехе от придуманной шутки и вытирала слезы.

– Не все, но будут, – сказал шаман и пожал плечом.

Волк схватил меня за край куртки и потащил в темноту.

– Мне иногда тоже кажется, что я сплю, – пробормотал я ему, быстро переставляя ноги. – Куда ты меня тащишь? Отцепись.

Волк упрямо зарычал, не отпуская край куртки.

Мы сразу вступили в темноту, оставляя людей позади себя. Оживленный шум голосов, отдаляясь при каждом шаге, пропадал и глох. Мрачные силуэты малорослых деревьев смыкались за спиной, закрывая прежние видения, оставляя меня наедине с суровой зимней природой. Утоптанный снег скрипел под ногами. Пронзительно и протестующе визжал каждой разбуженной снежинкой. Я почти бежал. Волк обозленно рычал, не ослабляя хватку – сшитые шкуры трещали. Зверь дико вращал глазами. Нет-нет, да и мигали они адским пламенем. Чего так обозлился? Взбесился не иначе!

– Да что тебе надо от меня?!

Ответом мне было дикое и злобное рычание, переходящее в утробный клокот. Прижатые уши и собранная на загривке шкура говорили о серьёзных намерениях зверя. Я вдруг вспомнил, что он совсем дикий и сам прибежал из леса. Сразу стало страшно. Я никогда не боялся собак. С борзыми[27] вырос! Ползал с щенками по одному питомнику. Но был ли мне волк на самом деле таким же другом, как и дворовые охотничьи собаки?

Мы поравнялись с догорающим костром. Волк тащил меня дальше, в сторону нашей времянки. Я зачарованно посмотрел на тлеющие угли, невольно любуясь огненной игрой под порывами ветра. Внезапно под ноги выкатился круглый предмет. Кувыркнувшись несколько раз, тлеющий шар замер. Я сильно дернулся, освобождая шкуру из пасти волка. Зверь с обрывком оленьей шерсти улетел на несколько метров, протяжно взвыв. Легкое пламя в костре замерло. Угли вспыхнули ярче, давая больше освещения. Звук пропал. Я присел на корточки, рассматривая шар. Глазницы чужого черепа смотрели на меня, мигая красными углями. Мертво и равнодушно. Так вот куда делись купцы. Сожгли, значит. Ноги подкосились, и я присел на снег. Уголек внутри черепа мигнул. Словно в пустой глазнице, чужой зрачок сфокусировался на мне. Я невольно попятился. Дыхание перехватило. Во второй глазнице так же вспыхнул огонек. Я замер. Череп оживал. Нижняя челюсть просела в сугроб, вываливая кусок плоти, и хриплый голос громким шепотом просвистел:

– Беги.

– Что, что ты сказал? – решил уточнить я, наклоняясь вперед к черепу, чтобы лучше расслышать. Чертовщина какая. Мне же не показалось?

– Беги, – захрипел череп и, кажется, поперхнулся, впуская в себя чужой разум. А затем резко взмыл вверх. Завис надо мной. Огненным шаром. Алчно глянул красными глазницами и стремительно принялся обрастать объемами черного дымчатого тела. Зловещие контуры фигуры резко нагнулись надо мной, чужие руки с длинными пальцами потянулись вперед, готовые начать рвать. И тут же злобный чужак был атакован белой стрелой в виде свирепого волка. Череп злобно оскалился, осыпал зверя искрами и пинком черного тела, отправил хищника в полет – далеко в сугробы к заснеженным елкам. Волк жалобно и протяжно взвизгнул и умолк.

– Зачем моего волка обидел? – рассвирепел я, резко поднимаясь. – Он же добрый был!

– Идем со мной! – глухо выдохнул череп, а чужие руки схватили меня в тиски, выдавливая из меня жизнь.

– Конечно, – пробормотал я, соглашаясь, заглядывая в чужие огненные глазницы. Череп изумленно отшатнулся, ослабляя хватку. Близкий жар опалил кожу и исчез. Не думал и не рассчитывал, что я так быстро сдамся.

– Сейчас, – подтвердил я его желание. Кивнул, и, как только смог выдернуть из тисков руки, тут же сильным толчком отправил черную тень в кострище. Тварь возмущенно заверещала и вылетела из углей обратно огненным снарядом. Я успел пожать плечом – хорошая была попытка – жаль не получилась. А потом, сцепившись с неприятелем в единый шар, мы покатились по снегу, ломая с треском деревья. Каждый не давал чужим пальцам вцепиться в горло. Мы вернулись и раскатали большое кострище. Огненные головёшки и искры с шипением разлетались в снег. В какой-то момент мы поднялись и, не выпуская друг друга, закружились в танце, с каждым кругом набирая скорость. Мир стремительно завращался. Ветер засвистел в ушах. Замелькали елки. Искаженные страхом лица лопарей. Суровый и решительный, неуязвимый нойд. Красивая гейду, кусающая губки. Чужие пальцы подбирались все ближе и ближе к моему горлу.

– Идем со мной, – прошептала мне в лицо тень, скалясь раскалённым черепом. Кажется, мы стремительно поднимались в звездное небо. Я мельком глянул вниз и увидел, как к погосту по тракту приближается санный отряд. Фигурки уменьшались в размерах и с каждой секундой всё больше напоминали игрушечных солдатиков.

И тут заиграл бубен. Далекий звук нарастал. С первым же ударом траектория полета изменилась. Тварь яростно завопила, и мы понеслись не ввысь, а над лесом. Скорость возросла.

Бубен пел свою бесстрашную песню, наполняя глухой мир звуками.

От тени отвалился огненный череп, а потом и сама она распалась миллиардом черных точек. Я полетел вниз, отчаянно махая руками и ногами.

Белка возмущенно защелкала и прыгнула с ветки на ветку, спускаясь пониже. Беспокоил ее новый жилец под елкой. Не нравился.

Комок мягкого снега упал мне на лицо, и я открыл глаза.

Светало.

Сколько пролежал? Тело ломило. Ныло. Мышцы одеревенели. Каждая клеточка тела протестовала и умоляла меня не шевелиться. Увидел белку. Она грызла веточку и презрительно фыркала. Пальчики быстро перебирали хвою. Черные бусинки глаз иногда поглядывали на меня. Мордочка не переставала активно шевелиться, жуя и презирая.

Вдалеке раздались крики и частые винтовочные выстрелы. Солдаты выцеливали волка и громко негодовали, когда мазали. Гулкое эхо голосов и оружейной трескотни разносилось по погосту. Пугало и настораживало. Я заворочался в снегу, трамбуя его. Привстал. Напряг зрение. Слишком далеко. Увидел, как белым метеором между избушек проскочил вытянутый в прыжке волк. И растворился в лесу. На пригорке горела шаманская вежа. Полыхала огнем. Чадила черным дымом. Сигналила. Кому только? Лопарей рассаживали по саням. Брали не всех и не каждого. Были и молчаливые свидетели, которые стояли тесной кучкой и безропотно взирали на происходящее, ничего не понимая. Забили людьми двое саней. В третьих поваленным кулем лежал шаман. Солдаты, подгоняемые урядниками, торопились. Хватали из домов, что понравится, кидали в сани и рассаживались. Собирались уезжать. Старший команды прикрикнул на лопарей, свистнул своим, отдавая команду, и упал в тронувшиеся сани.

Караван растянулся на тракте, уносясь прочь с погоста.

Я сел. Упереться возможности никакой не имелось. Одна варежка улетела. Вторая грела руку. Сплюнул в открытую ладонь кровью. В голове шумело.

Что ж они все хотят моего волка убить? Ненавидят прям его! Надо бы разобраться. Прилетели, похватали людей. И умчались. Оставшиеся лопари не расходились. Стояли на месте. Словно ждали возвращения солдат.

Надо к ним. Выяснить, в чем проблема. Глубокий снег не держал, пополз.

На ходу думал, что я пил такого у костра, что потом в небе летал. Привиделось мне всё. Не мог же со мной череп разговаривать. Да и с такой высоты, если бы я упал, то разлетелся бы на кусочки. Намешали мне крепких напитков своих! Отсюда боль и недомогание.

Выбрался на наст. Зашагал. Лопари, увидев меня, засуетились. Истошно закричали, замахали руками и разбежались в разные стороны. Кто куда. Странная реакция. Не понравился мне этот дикий ужас в перекошенных лицах. Суетливость чужих движений. Вчера еще за костром пировали, а сегодня превратился во врага. В разбойника. Вот она – ненависть к русским, но не все же плохие? Я-то точно хороший. Ловить их смысла не имело. В основном дети малые, женщины старые да совсем дряхлые старики. Я покрутил головой и снова сплюнул кровью в снег. Утерся. Во рту горечь противная.

Шаманская вежа полыхала. Снег чернел вокруг от копоти и таял. Разноцветные ленточки струились по ветру, сжираемые пламенем. Побрел к веже. На ходу позвал:

– Волк! Иди ко мне, волк!

Не сдавался еще минуту. Звал:

– Волк! Ко мне!

Зверь не откликнулся. Удрал поганец, поджав хвост. Раньше сразу откликался. Да и крутился всегда под ногами. Чуял. Сколько рыбы переел. Без него грустно стало. В животе требовательно заурчало, стоило вспомнить о еде. Давно не ел. Взглядом зашарил вокруг. Сейчас бы мяса кусок. Холодного. Со снегом. Нашел только миску с красными ягодами. Наполовину втоптанную в снег. Брусника смёрзлась единым куском монолита. Жадно откусил. Зажевал. Зубы сначала заболели ото льда, потом от кислятины. С трудом проглотил. Скулы свело. Ничего больше нет? Ничего. Ладно. Остервенело вгрызся в монолит. Захрумкал, как лошадь, льдом. От сахарка бы не отказался.

И опять рискнул. И крикнул:

– Карху!

Вежа просела, завалилась на бок и заполыхала в огне. Остановился, зачарованный костром. Долго смотрел на танцующее пламя. Утирал с лица кровь. Догадался. Слепил маленький комочек снега. Приложил к разбитому носу.

– Карху, – неуверенно позвал я, прислушиваясь к сереющему дню. Безжалостное свинцовое небо молчало. И такая меня тоска накрыла, аж закрутило. Душу вывернуло! Выть захотелось. Как же я без Карху дальше жить стану? Где смысл в жизни этой? С кем я на звезды смотреть буду?

Слезы задушили. Заплакал навзрыд. Жалко себя, сил нет. Одинокая жизнь среди бескрайних снегов предстояла. Стоп. А это что еще такое?

Зовет меня далекий девичий голос или кажется? Зовет! Волнуется-то как! Требует к себе. Призывает. Помощи просит. Меня ищет! Сейчас, я сейчас!

Лыжи в снегу увидел. Торчат в сугробе. Широкие. Хорошие. Видно не пожалели, шаману в подарок принесли. Ему нескоро пригодятся.

Теперь мои будут!

Все мы, молодые офицеры, записались охотниками на второй штурм Плевны. Я хотел в отряд к Соболеву, но по жребию попал к подполковнику Баклонову. Сидели в траншеях, пережидая бешеный артобстрел. После каждого разрыва земля вздрагивала, и из-под щелей необработанных бревен сыпалась крошевом земля. От частой канонады душа вздрагивала струной, готовая оборваться. Черный дым струился над землей, поднимался в небо, искажая солнце. Солдатики притихли, стыдясь лишний раз посмотреть друг другу в глаза. Наши орудия работали по укреплениям врага. И хотелось верить – не зря. Ждем призыва к атаке, свистка. Рядом, пригибая голову после каждого разрыва снаряда, сидит на корточках верный Прохор. Щелкает затвором винтовки с примкнутым штыком. Серьезен. Я не сдержался. Улыбнулся. Поправил ему бескозырку солдатскую на бок. Подмигнул.

Держись, старик. Забрал у него винтовку. Загнал патрон в казенник. Оставил оружие у себя. Обратно отдал свой второй револьвер.

– Не высовывайся, Семеныч. Береги спину мою!

– Узнала бы маменька! Вот по шеям бы настучала! Наше дело – пушки! А не в штыки ходить. Всю ночь турок укрепления копал. Редуты в рост поднял!

– Наше дело – Плевна! Взять должны крепость! Не всем из пушки стрелять!

По окопу пошло оживление. Прохор засуетился, доставая из щели короткую лестницу.

– Я первый, барин!

– Славу отнять у меня решил? Назад, солдат! Кресты офицерам!

Длинная трель свистка разнеслась над траншеей, подхваченная с разных сторон, призывая к атаке. И я вылетел из окопа, теряя интерес к старику. Пули защелкали вокруг, выбивая охотников. Громыхнула первая картечная граната – заговорили пушки турок.

– Ура! – потек крик слева. Конная лава под командованием Соболева пошла в атаку, сверкая клинками. – Ура!

– Ура, – кричал я со всеми. Пулей сбило фуражку. Сбился с шага. Запетлял. Снайпер турецкий бил в голову, чтоб наверняка, и спасло меня только чудо. Второго шанса постараюсь не дать.

– Башибузуки[28]! – закричал за спиной истошно Прохор, увидев опасность раньше, чем я. В лаву ударил большой отряд свирепых дикарей, трехметровыми копьями выбивая охотников из седел. Завязалась сеча.

– Башибузуки! – кричали теперь уже со всех сторон. К нам навстречу выскакивали из траншеи визжащие пехотинцы. Солнце сверкало на стали клинков и кинжалов. Защелкали частые револьверные выстрелы. Никто патронов не жалел, стреляя друг в друга с близкого расстояния.

– Бей! – успел крикнуть офицер справа, и тут же упал, сраженный пулей.

– Ура!

Я разрядил винтовку. Принял чужой клинок на штык. Зазвенела сталь. Отбил атаку. Развернулся. Всадил штык в широкую грудь. Повернул. Прохор добил турка выстрелом в голову. Винтовку обратно вытянуть не смог. Потянул из ножен саблю, из кобуры револьвер. Вперед. В атаку. Схлестнулся на саблях со следующим башибузуком. Черный албанец с дикого аула, брызгает слюной. Вращает глазами. Свиреп. Огромен. Черен, как смерть. Халат развевается на ветру. Что не взмах саблей, то хитрый прием. Теснит. Опытный. Сильный. Не устою. Кто же выбирает противника? Щелкаю спуском револьвера, целясь в лицо. Нет патронов. Албанец свирепо хохочет и теснит, теснит! С гиканьем мимо проскочил казак на сивой кобыле и снес башибузуке голову. Обдало жарким ветром и едким потом лошади. Еле успел отскочить. Помчался казак вперед. Дальше на врага. Не успел даже крикнуть ему в след: «Спасибо!». Через секунду всадник сгинул в разрыве картечи. Всё. Смешались. Прохор часто стреляет из-за спины, разряжает свой револьвер. Двое, не добежав, падают у ног. Теперь не по плану. Раз наши передовые из кавалерии тут с нами. Теперь только одна дорога. Вперед. На укрепления. Началась мешанина.

– Ура! – потек крик, по цепочке, раскатисто.

Башибузуки дрогнули. Никогда не были настоящими солдатами. Так, карателями. В тылу. Против местных. Жестоко попытать и наказать. Но не против регулярных частей, а тем более охотников! Наверное, провинились перед пашой, и бросили часть отбивать атаку русских. На что надеялись?

В первой траншее бой был еще короче. Вытер саблю о галифе. Загнал в ножны. Стал перезаряжать револьвер.

По захваченной траншее неслось восторженным юношеским голосом:

– Слава, господа!!!

– Слава! Слава! – кричал я вместе со всеми, высовывая осторожно голову за бруствер. Тут же вжикнула пуля, выбивая фонтанчик земли. Резко присел. Пальцы продолжали набивать откинутый барабан. Откуда пришли, земля гулко тряслась – к нам шла конница. Надо закрепить захваченный участок. Усилиться. Впереди вторая траншея. А за ней укрепления и редуты. Близко подошли. Должны взять крепость. Не зря гибнем. В окоп, чуть ли не мне на голову, свалился Прохор. В руках по револьверу. Третий за поясом. Там же кинжал с богатой рукоятью в камнях. Кому – война, кому – трофеи. Выхватил у него лишний револьвер и сразу стал набивать барабан.

Старик, вместо того, чтобы заряжать оружие, стал причитать. Достал бинт, начал перевязывать мне предплечье.

– Не время, Семеныч, – крикнул я, скаля зубы. Упрямый Прохор продолжал крутить марлю. Боли не чувствовал. Сжимает рука рукоять револьвера и ладно.

– Слава, господа! – закричал тот же звонкий голос.

– Слава! Слава! – отозвались все хором. Мало нас осталось для сильной атаки, но чувствуется, что все в запале. Должны показать геройство, да и конница поддержит, если не растопчет. Свисток разнесся призывной трелью к атаке.

– Ура!

Вылетел из окопа. И даже не выстрелил ни разу, услышал пронзительный свист летящего снаряда. Понял, что мой. По звуку определил. Закрыл глаза. Вдохнул гарь…

…Открыл глаза, несусь прямо на дерево! Успел сманеврировать. Тяжелые лыжи слушались нехотя, но катили с горки знатно. Аж свист в ушах стоял. Он-то и нагнал чужие виденья, вызывая непонятные, но явные картинки. Мне бы к Карху скорей. Зовет меня к себе. Сердце учащенно забилось, представляя встречу…

…Какие валенки тебе надо, Ванечка?! – спрашивала белокурая красавица. Она стояла, уперев руки в бока, и явно забавлялась происходящим. Я хмурился. Сердился. Сидел в драповом пальто. Мял кожаные коричневые перчатки.

– Да ясно какие.

– Мне не ясно!

– Ты посмотри, в чем я обут? – я задрал лакированный нос сапога. Сам невольно залюбовался французской моделью. Опомнился. – Мне для лыж валенки нужны. Ноги померзнут. Крепление одевать надо.

Девушка рассмеялась.

– Тогда и мне валенки нужны?

– Конечно! Или княгини в валенках не ездят?! Мы же на лыжах собрались кататься. Или нет?..

…Я пригнулся, отворачиваясь от еловой ветки. Что еще привиделось? Откуда такие чудеса приходят в голову? Покосился на свои оленьи сапоги. Крепление сидит ладно. Да, так и надо. А в том сне лыжи какие-то не такие, тонкие. Ботиночки фигурные. Неправильное виденье. И Карху моя брюнетка, а не белобрысая. Вот вспомнил о ней и сразу, моментом! Карху – красивая. Карху одна такая. Карху очень плодовитая. Карху суп вкусный умеет готовить. Скоро на звезды будем смотреть. Только ты и я. Откуда это? Я в сердцах скинул рукавицу в снег. Одна была, и ту выкинул. Пожалел. Холод сразу защипал.

Скатился с горы на тракт. Не теряя скорости, стал быстро нагонять обоз. Выходит, правильно срезал. Не подвел расчет.

Солдаты на последних санях оживились. Сбавили скорость. Команда разнеслась над караваном, и олени стали замедлять бег.

– Гляди-ка, приблудный.

– Не всех забрали что ли?

– Да, к нам едет. Не мимо.

Я минул последние сани. Поравнялся с пленными лопарями. Некоторое время скользил рядом, смотря на Карху. Гейду улыбнулась. Растянула разбитые в кровь губы, обнажая белоснежные зубы. Потом резко снял лыжи. Пробежался рядом с санями и прыгнул между лопарями, которые в ужасе шарахнулись от меня, давая место.

Карху стала руками растирать мои уши. Греть в ладонях. Взгляд у нее изменился. Потеплел. Большие черные глаза увлажнились. С нашими санями поравнялись другие. Оттуда зычно спросили:

– Эй, дикий! А что паленый такой?

Я обернулся на голос. Хотел ответить уряднику, как подобает на дерзость, но тут взгляд уперся в соседа его. Избитый шаман, связанный веревками, скалился кровавым ртом в беззвучном смехе. Он просто заходился от него. Плакал от смеха. Кривлялся в гримасах. Изнемогал от приступов. Таким довольным старика я еще не видел. На шею надет пробитый бубен. Заплывшие глаза распахнулись на миг. Время остановилось. Снежинки замерли в воздухе. И я с интересом посмотрел на ближнюю, поражаясь узорчатым граням. Дивно красивая! Настоящая ювелирная работа! Природа – непревзойденный мастер, неповторима и ни с чем не сравнима. Никто так не сможет. Никто… Нойд кашлянул, привлекая внимание. Поймал цепко взгляд и сразу дунул в мою сторону. Закружил рой снежинок. Все они вихрем влетели в меня.

– М-м-м-м, – протянул я уряднику, вытирая лицо.

– Что?

– М-м-м-м-м, – протянул я снова, но теперь уже больше для себя. Удивился. Не было слов. Пропал голос. Украли. Звук один. Чтобы ни хотел сказать. Из гортани шел один звук. В голове зазвенело. Пополз туман, глуша и размывая разумные мысли.

– Понятно, – сказал урядник. Посмотрел на Карху. Вздохнул грустно и вожделенно. – Твой что ли?

– Не мой, – фыркнула гордо гейду, вскидывая голову. Да что ж за девка такая? Еще и плечами повела! Уже ведь и губы разбитые. А неучёная нисколько. Темпераментная. Эмоциональная. Из тех, что не молчат никогда. Куда только скромность подевалась?

– Да я вижу, что немой! Ладно, лишь бы не шибко больной на голову. Авось, сгодится. Погнали! – крикнул вознице. – К вечеру чтоб в остроге быть уже, а то заночуем в снегах.

Сани понеслись с урядником вперед. Нойд беззвучно скалился в диком приступе смеха, смотря точно на меня. Не мигая, таращился. Пугал. И даже, когда сани порядком отдалились от нас, всё так же продолжал смотреть на меня и зло гримасничать. Хорошо у него получалось. Страшно. Как снега мне за шиворот кинул. Передернулся весь от внезапного холода. Что его так рассмешило? Чуть живой, а веселится! Нашел время.

Не пойму. Неприятно как-то стало.

Хотел спросить у Карху, но сразу забыл, стоило взглянуть в ее счастливые глаза. Влюблённые что ли? Торжественные? Расплакаться от счастья готова? Героем своим восхищается, то есть мной? Чего торжествовать? Ну, пришел я. Ну, с вами я. Так ведь по-другому и быть не могло. Не знаю почему. Позыв внутренний. Извините, барышню одну в беде оставить никак не могу. Не по чести. Правильные слова выплыли в сознании сами собой, выбитые золотом на черном монолите мрамора. И… похоронили мой разум окончательно. Теперь я улыбался, как дедушка.

– Ты ко мне привязался, сайвугадче. Я вижу. Дышать стал. Теперь в тебе дедушкина песня по-настоящему заиграла. Я слышу. Люди слышат. Видят тебя. Дедушка счастлив. А я теперь точно стану нойдом, – тихо и уверенно сказала девушка и закачалась в блаженном трансе. – Моё время приближается.

А потом взглянула на мои синие в кровавых подтеках руки, поискала в санях свои варежки и отдала мне.

От улыбки сводило мышцы лица.

Как же больно от беззвучного смеха.

Допрос состоялся в узкой келье. В углах потолка – мохнатые комки серой паутины, а сам камень со следами сажи и копоти. Зловещее место. Неухоженное и нежилое. В холодном помещении даже необтесанные скамейки не прогрелись. Худой дьякон торопился. Смотрел на нас сурово, часто грел руки у печки, которая находилась у него под боком. А от нас отделялась большим столом. Я любовался каменной укладкой стены, разглядывая торчащий в щелях губчатый ягель. И сидел за Карху, укрытый ее мужественной спиной, слушая дьякона вполуха. Поначалу монах очень воспротивился, когда ему в келью ввели двоих местных туземцев. Выяснил, что христиане, подобрел и разрешил блаженному присутствовать на беседе, понимая, какой уход и досмотр нужен за больным.

– Имя?

– По крещению Евдоха Медведева.

– Евдокия, значит. А мужа твоего как зовут?

– По крещению Михаил. Он спокойный у меня. Добрый. Ласковый. Ручной. Если будете просто его «м-м-м» звать, отзывается сразу. Реагирует на звук. Только в ладоши не хлопайте – пугается.

– Блаженный?

– Очень!

– То есть?!

– Шибко блаженный.

Дьякон нахмурился и вздохнул.

– Как долго вы проживаете в Медвежьем погосте?

– Так всегда.

– Запишем, – монах тряхнул длинными сальными волосами. Я попытался вмешаться в разговор и сказать, что меня Иваном Матвеевичем зовут, а не Михаилом. И пускай только попробует меня звать «м-м-м-м». Уж я ему такого не спущу. Забью розгами.

Вышло просто:

– М-м-м-м.

Дьякон покосился в мою сторону. Вздохнул. Откинулся на длинную спинку деревянного стула. Сложил ручки на груди. Затеребил крест серебряный.

– Точно ли вы крещеные? Ну-ка, Михаил, перекрестись. Проверим, как ты веру нашу почитаешь.

Я перекрестился. Зашевелил губами, читая «Отче наш». Дьякон прослезился. Закрестился. Стал помогать мне, подсказывая тихо слова. Справились. Долго дознаватель утирал слезу да сморкался. Терпеливо ждали, что скажет сердечный. И он заговорил фальцетом, не сразу справляясь с визгливыми нотками в голосе:

– Удивительны дела твои, Господи. Блаженный говорить не умеет, а молитвы читает – по губам вижу. Кто вас учил, крестил?

– Так монахи. Пришлые. Святые люди. В детстве было. Не помню я имен. А маменька померла рано и не успела передать имена великие. Много чего не успела передать, – Карху натурально шмыгнула носом, всплакнув. – Папки не было отродясь. Не у кого теперь спросить.

– Рожденные в грехе, – дьякон устало покачал головой, – от чертей. Черных и окаянных.

– Нет, – спокойно возразила ему Евдоха, сводя строго брови, – от купца. Светлого и кудрявого. Неизвестно, от которого из двух. Они поодиночке не ездят. Боятся.

– Ты мне тут крамолу не наговаривай! – рассвирепел монах, скрывая стыд и похоть, – слушать мне такое не угодно.

– А что угодно? – Евдоха повела плечами, точно, как шальная ведьма.

– Отвечай на вопросы мои правильно! Шаман ваш с кем приехал?

– Шаман? Кто это? Слова-то какие вы, батюшка, страшные говорите. Шаманов нет давно. Всех извели.

– Ты мне зубы не заговаривай! Доподлинно известно, что в ваш Медвежий погост приехал шаман и извел нашего монаха Матвея, который имел миссию святую. Пострадал брат за веру праведную. А изверг приехал не один! Врагов веры найдем так или иначе и будем изводить теперь мы!

– Слова-то какие страшные вы всё говорите. Не ведомо мне ничего. Женщина я простая и скромная. Не понимаю ничего.

– Скромная! – сразу оживился дьякон, сбавляя тон и напор. Почесал кадык, заросший рыжей щетиной, испачканными чернилами пальцами. Глупо расплылся в улыбке, блаженно щурясь, что-то представляя. И натолкнулся на мой взгляд. Я поперхнулся, выглядывая волком из-за спины Карху. Монах сразу посуровел, заскрипел гусиным пером. Старательно.

Я решил подсказать, что дедуля приехал с нами. Изводить нас не надо. Я могу за этих людей заступиться, свидетельствуя на Библии, что любят они петь да танцевать, и порчи от них нет никакой. Хорошие люди, и животных любят – оленей разводят. К таким даже волки сами из леса прибегают, погреться у костра и косточку погрызть. Знал я одного.

Получилось скверно. Протяжное «м-м-м-м» меня уже начинало самого бесить.

Дьякон покосился на меня, равнодушно и устало спрашивая:

– Сказать что-то хочешь?

Я закивал головой, мыча телком. Замахал досадливо руками, проклиная холодный мир и себя невезучего. Закачал сокрушенно головой. За переживал. Монах понял, не зря в сыске работал да допросы разыгрывал и людей пытал:

– Понятно. Вот, если бы ты был обучен грамоте и писать печатными буквами мог, то…

И тут я вспомнил, что могу писать на русском, французском и еще семи языках! Печатными буквами, с трех лет, во многих алфавитах упражнялся и имел успех. Усиленно закивал головой.

– Что? – опешил монах. – Обучен письму?!

Я снова закивал. Дьякон обмакнул перо в пыльной бутылочке с чернилами. Подвинул бумагу по столу. Хоть и казенная, но дорогая – толстая и меловая, местами пугающая своей белизной. Жестом пригласил меня. Я подскочил с места. Вот сейчас-то я напишу. Всю правду напишу. Да с французскими ругательствами, чтоб проняло! До последнего слова. Выхватил перо. Склонился над бумагой. Высунул язык и начал карябать. Перо не слушалось. Лежало в пальцах бревном. Но я писал и писал. Все напряженно ждали. Я откинулся от стола и грустно протянул листок дьякону. Тот завертел послание в руках, хмурясь.

– Понятно. Возьми, Михайло. Оставь себе. Как я мог тебе довериться?! На что надеялся?! На чудо? Так было оно уже. Извел бумагу! Прости, Господи, на благое дело потратили казенное имущество.

Листок протянули мне обратно. Я тяжело вздохнул и вернулся на место. Евдоха покосилась в мое творенье глазом. Улыбнулась. Ей мой нарисованный олень тоже не понравился, корявый. На камнях и то лучше чирикают. Смейтесь. Каждый день свою картину стану рисовать. Нас нарисую, волка. Вежу. Ленточки на ветру. Любовь и зиму. Может, и первый луч солнца добавлю. Достойная должна получиться картина.

– Как же вы, люди во Христе, позволили над монахом издеваться? Как смогли допустить такое? Что же вы за люди?

Я со своего места попытался рассказать, что не допустил этого. Дьякон остановил меня взмахом руки, повелевая не надрываться и не сотрясать напрасно воздух. Потом поманил к себе пальцем. Всунул в руки старые перья. Дал полбанки чернил.

– Рисуй, Михайло. Рисуй, пока взрослые разговаривают. Ох, Евдокия, труден твой крест. И пожалеть-то тебя толком некому! Чую, пропадает твоя скромная красота, увядая летом. Где ж его так, на охоте? Или с рождения?

– Да нет. Какая охота? Тонул. Теперь маемся.

– Ладно. Допрос будет тянуться не один день и месяц. Правду мы все равно откроем. Не утаите. Вас всех определяем на работу. Из твоего погоста родичи пойдут в рыбаки. Ты на кухню и ко мне полы мыть. Понравилась шибко. Михайло твой пускай рисует и дрова колет. Зима и весна быстро пройдут! Весело! Летом все поедем монастырь строить. Ну, и заодно правду продолжим искать. Ни минуты не потеряем. Пытками замучаем, если понадобится! Жалко, что брат Матвей ослеп. Не поможет в дознании. Шамана вашего зальем в лед. Нечего ему жить. Пожил.

– Как брат Матвей ослеп? Его же извели? – вскричала Евдокия.

– Какая ты сердобольная, сестра! Не переживай так! Вера наша правильная. Отстояла Матвея. Но пострадал он. Ослеп. И, кажется, теперь блаженных в остроге будет двое. Михайло! Кого нарисовал?

Я показал с готовностью рисунок, поворачивая вверх тормашками.

– Хорошая собака, – одобрил монах.

Это волк, хотел сказать я, но передумал.

Определили нас на полати за печкой. Теплое место, хорошее. Я сразу разлегся, а Евдоха стала полы намывать, грязь вычищать – приводить угол в порядок. Оно и понятно – она же не устала, а я рисовал сколько, аж глаза заболели. С нами на кухне еще человек пятнадцать собралось спать. Почти все семейные и молодые. Полати наши раньше старшинские были. Широкие, знатные. Доски толстые, соломенным тюфяком покрыты. Одеяла лоскутные. Занавеска красная с петухами желтыми! Красота. Теперь семья старшины располагалась на полу, отдав почетное место гейду и ее сайвугадче, помощнику.

Общий язык с соплеменниками Евдоха сразу нашла, лишь только на миг превращаясь в Карху и шипя во все стороны, брызгая слюной, и, водя пальцем и тыкая в каждого, сказала короткую речь:

– Слово моё не послушаете – и станете едой для песцов и воронов. Черная смерть ждет каждого. Сгниете заживо. Ждите команды моей, рыбьи люди. Молчите и помните.

После таких слов нас даже покормили. Сытно, с добавкой. И Карху опять стала Евдохой. Пока выносила ведро с грязной водой, я тоже поучаствовал в облагораживании угла – прикрепил на видное место рисунок, сложил перья и склянку чернил на полку. Вопросов много накопилось, я ждал девушку для серьёзного разговора – разминая пальцы, готовясь объяснять что-то жестами, а она пришла и сразу легла. Еще и отвернулась. Обидно.

Заговорила со мной, когда я уже и перестал ждать. Встрепенулся, сгоняя сон.

– Завтра куртку тебе новую найдем. Старая горелая вся и псиной пахнет. Заснуть мне не дает.

Я расширил глаза, чтобы лучше видеть в темноте, и придвинулся ухом, ловя слова красавицы. Так. Продолжай. Главное начать монолог. Ты же, как все женщины, потом не остановишься. Начни говорить на ночь! Пожалуйста. Я знаю, что будет толк. Евдоха зевнула, явно борясь со сном.

– Завтра дедушку спасать будем. Рано ему умирать. Дел у нас много важных. Придется взорвать острог и извести монахов и солдат. Суета предстоит. Надо выспаться. И ты спи, а то глазенками своими хлопаешь и скрипишь, заснуть мешаешь! Напугал сегодня меня своей писаниной. Заставил переживать. Век не прощу! Хотя олень красивый получился, как живой.

Девушка снова зевнула и почти шепотом добавила, уже ко мне не обращаясь:

– Скорее бы гномики пришли! Испытания закончились. Все выдержала с честью. И огонь и холод. Очень достойно, и дедуля меня хвалил. Теперь гномики должны появиться, и откроется мне путь в нойды! – последние слова она сказала совсем тихо и заснула. Моментально. Вместо слов ровное сопение.

А вот я не спал еще полночи. Слушал звуки. Тревожился.

Ждал гномиков. Очень хотелось увидеть маленьких человечков. Смешные, наверное, с крохотными фонариками в руках, с седыми бородками.

Не дождался.

Не пришли.

Из темноты выплыло восковое лицо Прохора. Освещённый лучиной, дядька, не мигая, смотрел на меня, наводя страх. Жуткий образ до озноба. Молчит зловеще. По длинному седому волоску брови ползла черная вша. Глаза покойника медленно хлопали. В глубокой морщине на щеке остались следы копоти и земли. Молчание затягивалось. Уходить дядька не собирался.

– Чего тебе, Прохор?

– Иван Матвеевич, дозволь в последний раз на клюкву посмотреть.

– Прохор, сколько можно? Ты уже три раза смотрел в «последний раз»!

– Ну, ваше благородие, радостно мне. Первая же награда!

– И поэтому ты решил меня посредине ночи разбудить?

– Не буду больше, – смутился старик.

Я вздохнул. Пошарил рукой рядом с телом, поднял саблю. Качнулся красный темляк. Поднес лучину к эфесу, освещая надпись «За храбрость». Перевернул саблю, на другой стороне крепился знак ордена Анны четвертой степени, называемый в войсках клюквой, за свой малый размер.

– Доволен?

Старик восторженно кивнул. Прослезился. Вытер глаза локтем – мелькнула черная рваная гимнастерка.

– А теперь, ступай. Спать будем. Завтра рано вставать. Прохор, умылся бы ты на ночь! Ходишь, пугаешь. Что еще? Что насупился? Отставить, солдат, уныние! Пускай барышни-гимназистки печалятся, но никак не мы. Нам грустить некогда – нам за Отчизну стоять.

– Скажи, барин, а сабелька-то не тяжела? Можешь носить?

– Опять ты про неё! Сколько можно? Не тяжела. Обычная сабля. Понял?

– Понял, понял, – прошептал Прохор, растворяясь в темноте.

Увидев и заценив, как я мастерски колю дрова, топор отобрали. Дали в руки острогу – кривую палку с ржавыми гвоздями вместо наконечника, велели идти к прорубям. Бить рыбу. Помогать родичам. Лопари нашли рыбные места и сейчас наполняли мешки, не справлялись, требуя сильных и опытных помощников.

– Иди, иди, сердечный, сильнее тебя никого у нас нет, – напутствовала меня толстая кухарка в рваных валенках и в сером пуховом платке, – там щуки с руку, сегодня пирогов наделаем! Небось хочешь пирожок? – и на круглом ее лице, глаза-пуговки таинственно блеснули, пугая и без того мутное сознание. Почему-то сразу стало понятно, что пирожок я так легко не получу. Не ведать мне золотистой корочки! Придется или попросить ласково или пожаловаться. Благо есть кому. Второй вариант меня устраивал больше. Он же верный! Заодно и познакомлю кухарку с гейду.

Евдоху с утра не видел. Как кашу поели, так сразу ушла. Наверное, полы моет где-то.

Солнце слепило глаза. Играло на снеге, искрило кристаллики. Чудная погода. Ясная. Настроение, и без того хорошее, стало заметно улучшаться. Улыбался дню. Запел бы, если бы смог.

Мычание не проходило.

Закинув легкую острогу на плечо, я почти бежал к замершему большому озеру, сокращая с каждым шагом далекое расстояние. Фигурки рыбаков у больших прорубей росли, увеличиваясь в размерах. Лопари занимались делом, охраняемые двумя солдатами.

Скатился с горки на озеро и вдруг замер пораженный, боясь сделать шаг. Под ногами молочный лед, весь в белых трещинах. Кое-где снег напорошен. И на нем след рваной лыжни стелется петлями.

Улыбка сползла с лица, мимика в раз закаменела. Стоял на льду, не в силах сдвинуться с места. Внутри головы зазвенела сорванная пружина. Завибрировала, больно рвя перепонку острыми краями и сминая радость. Из глубины сознания заструился, просачиваясь сквозь надрывы, скрытый временем страх. Легко и непринужденно он сковывал все органы, уверенно подбираясь к разуму. Осторожно протягивал скрюченные длинные пальцы, желая захватить без остатка.

– Что застыл?! Сюда подь! – крикнул издалека солдат. Я поднял голову и посмотрел на него безумными глазами. Шага ступить вперед не мог. Ноги приросли.

– Сюда, я сказал! – солдат рванул с плеча винтовку. Клацнул затвором.

– Л-лед, – прошептал я и сделал первый шаг. – Л-лед.

Я закатил глаза и сделал ещё один шаг. В голове ураганом проносились мысли и образы. Опять занавес. Газовое белое полотно, сотканное из миллиона ячеек, правдивых и ложных воспоминаний. И мечущиеся тени. Что-то важное скрывалось за дымчатой пеленой. Стучалось и хотело порвать воздушную пленку. Что? Я начал обильно потеть.

– Не пугай его, Сидоров. Это из новых. Блаженный. Смотри, как топчется на льду. Словно танцует. Такими шагами он завтра к нам подойдет.

– Блаженный? – Сидоров убрал с плеча винтовку, переставая целиться. Всем своим разочарованным видом показывая, как ему жалко, что он в меня не выстрелил, – это у которого сестра красавица? Та, что дьякону запала?

– Да если б сестра! Жена. И не такая она красивая, как все говорят, на любителя.

– Вот дьякон! И пост у него, и обед, а ничего не боится! – хохотнул Сидоров.

– Да зачем дурню жена?

Я замер. Толчки внутри стали затихать, отступая от пелены. Ожидая, что же я подумаю. Какое решение приму. Что вспомню. Чем обосную забытые важные события.

Кривая усмешка поползла по лицу, кривя губы.

Да. Вот она суть! Я ухватился за конец воспоминаний и сильно потянул, вырывая из клубка памяти.

Зря меня дьякон не боится. Ой, зря. Ведь должен! Я чувствую! Силу свою и опасность исходящую. Я ведь за свою Евдоху… Коротко зазвенел удар колокола на дозорной башне. Второй раз. Я обернулся, силясь понять, что происходит. Конец воспоминаний вырвался из рук и быстро намотался на привычный клубок. На накатанную дорогу выехали сани. К озеру потянулись группки людей.

– Наконец-то. Шамана везут топить!

– Я уж думал, не дождемся сегодня.

– Надо чертям сказать, чтоб вторую прорубь расширили да наледь убрали. Да не жалей приклада, Сидоров, а то урядник потом шкуру спустит.

Люди обтекали меня со всех сторон, гонимые короткой цепью солдат во главе с офицером. Служивые шли неспешно, без слов. Поручик покуривал папироску. Агрессии нет. Рутинная служба. Я оглянулся, засуетился, делая короткие шажки к далекой проруби. Лед держал. Но как страшно, Бог ты мой. Столько людей вокруг. Всех согнали? Выдержит ли лед?

– Л-лед, – прошептал я и затрясся. Ноги вывернуло. Упал ничком, сворачиваясь эмбрионом. Поджал ноги к подбородку. Затрясло…

Кто-то остановился рядом со мной. Открыл глаза. Поручик смотрит безразлично. Затянулся, зашагал дальше. Мимо.

– Л-лед, – возбужденно сказал я ему в прямую спину. Офицер не обернулся. – Лед!

Я прижался щекой к гладкой холодной поверхности. С ужасом смотря на белую трещину. Это же она не по льду струится, а по мне! Деля на неровные части. И сознание моё и разум! Вытекает из меня смертью.

Пропустил момент, как сани мимо прокатили. И очнулся, только поймав раскатистый бас священнослужителя:

– … наложение епитимии[29] на шамана попросите, и послушал бы я вас, да не придет этот человек в церковь, ибо душа у него черная и поклоняется он дьяволу! Вере своей неправильной! Не помогут в нашем случае земные поклоны и сотворение молитвы «Боже, очисти мя грешного»! Не будет этот человек каяться! Никогда не признает веру нашу и вину свою в том, что хотел извести праведного монаха Матвея! Пускай каждый из вас знает, что тот, кто осмелится взять в руки бубен, будет казнен в пытках жестоких. Шамана вашего приговариваем к утоплению в проруби. Тело будет вытащено и залито в лед до весны, до пущего вам страха перед наказанием и как напоминание о том, что будет с каждым ослушавшимся. Аминь. Приводите к исполнению.

Я встал на четвереньки, мотая головой. Из саней подняли связанного старика в легкой одежде. Босым он ступил на лед. Солдаты потащили шамана к проруби. Привязали бочонок с верёвкой. Приготовили багры длинные.

Офицер громко зевнул и отвернулся, прикрывая рот перчаткой. Я невольно посмотрел на него, привлеченный звуком, и увидел, как у поручика стекленеют глаза. Я резко повернулся, прослеживая взгляд, и почувствовал, как лед подо мной спружинил, подбрасывая меня тихонько вверх. По заснеженной пустоши, к людям, мчался исполинского размера медведь. Страшный зверь заревел. И упряжка оленей сорвалась с места, скользя копытами по поверхности, тщетно стараясь набрать скорость. Священник упал в санях. И заголосил фальцетом.

– Шатун, – сказал поручик, приходя в себя, – матерый какой. Огромный экземпляр! Вот это трофей! Эй, служивые. Ко мне! Не бояться!

Надо отдать должное офицеру, который организовал ближайших трех солдат и приготовил их к залпу. Остальные решили не испытывать судьбу и стали разбегаться в разные стороны.

Прогремел первый залп. Лежалая бурая шерсть на медведе взъерошилась в местах попадания.

– Целься лучше! – командовал побледневший поручик.

– Талл[30], – зашептали лопари и как-то подобрались, готовясь к чему-то неизвестному и неизбежному. Талл пришел за шиши[31]. Замелькали в руках ножи, ощетинились острогами. Я начал пятиться. Пополз задом назад к берегу, а потом и вовсе поднялся. Увидел, как шаман засмеялся, запрокидывая к небу лысую голову. Медведь заревел, ровняясь с санями. Лапой смахнул суетливую преграду, разбивая в щепы дерево и калеча заодно оленей когтями. Коротко взвизгнул священник, подброшенный в небо рваной тряпичной куклой.

– Огонь! – закричал офицер, не переставая стрелять из револьвера. – Ог…

Медведь врезался в короткую шеренгу, сметая. Закружил, выискивая новые цели. Заревел, найдя. Снова и снова орошая кровью лед. Быстро на белом покрывале озера расползлось огромное красное пятно. Внутренности дымятся. Части разорванных тел сгибаются в агонии.

Я не выдержал и побежал к острогу. Оглянулся только раз. Сразу прибавил скорости. На льду короткая битва на истребление. Медведь рвет солдат и местных. Лопари добивают. Молча и без лишней суеты. Вот один из них поднял голову и посмотрел на убегающих к крепости людей. Шаман кивает, и медведь начинает преследование. Гонится за нами огромными скачками. Кровавая морда. Оскаленные огромные клыки. Бешеное пламя в глазах.

– Лед!!! – кричу я, и озеро взрывается льдинами. По заостренным к небу глыбам скользят чужие ноги, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Разбиваются в кровь руки. Срываются в царапанье ногти. В ледяной воде барахтаются люди. Первым на поверхность выпрыгивает медведь. Вода потоком стекает с облезлой шкуры. Брызги летят в разные стороны, словно пулеметные пули. Ревет так, что у меня слетает с головы шапка, а может я просто запнулся. Кого-то обгоняю. Ворота близки. Солдаты стоят у створок. Одни кричат. Другие стреляют. Забегаю, и, не останавливаясь, несусь дальше. Над головой набат.

Колокол сошел с ума. Звон рвет перепонки. Переливы не останавливаются и не замолкают. Над колокольней стаей кружат черные птицы. Их гама не слышно. Есть только два звука: набат колокола и рев медведя.

Несколько человек еще успевают вбежать в ворота, и их начинают закрывать. Кто-то не успел и теперь отчаянно кричит. И давится в хрипах. Медведь утробно ревет. Сокрушительным ударом обрушивается в створки, ломая их в щепы. Солдаты не просто кричат, они вопят от ужаса и изредка стреляют.

Бегу. Запинаюсь и больно падаю, отбивая напрочь конечности, сдирая лицо о снег. Пытаюсь встать на четвереньки и найти щель где-нибудь. Заползти и спрятаться. Вижу разбросанную солому и открытую в хлев дверь. Быстрее к ней. За спиной сопение. Замираю. Осторожно оглядываюсь и падаю. Теперь главное не шевелиться. Медведь в запале может меня и не увидеть. Огромный зверь. В холке почти с крыши домов. Бредет по улочке, низко наклоняя голову. Шумно нюхает воздух. С морды капает кровь. Свалявшаяся шерсть торчит островками. Кто его разбудил? Кто его нашел? Не дали дотянуть бедолаге до весны. Подняли с берлоги. Лапы оставляют следы, в которых я могу свернуться калачиком. Удачная мысль. Я сразу привычно сворачиваюсь эмбрионом и подтягиваю колени к подбородку. Губы дрожат. Челюсть ходит ходуном. Может, успею забежать в хлев? Рискнуть?

Медведь замирает. Резко вскидывает огромную башку. Я невольно тоже смотрю вверх. Черные птицы над колокольней застывают в воздухе, а потом резко исчезают в волне взрыва. Башня рушится. Кладки кирпича складываются. Разлетается камень и дерево. Уменьшаются в размере этажи, тая. Бьют картечью каменных крошек в разные стороны. Колокол, гудя, летит в голубое небо, чтобы обрушиться в снег за монолитным забором.

Что это?! Я жмурюсь от пыли. Рядом с головой падает большой обломок спаянных кирпичей. Кошу на него глазами. Страшно.

Второй снаряд попадает в ближайший дом и рушит его в труху. Третий выбивает в фортовом укреплении бревна и они, крутясь в воздухе, врезаются в медведя. Зверь взвизгивает побитым щенком и улетает в постройку, руша ее стену. Четвертый пролетает огромным шмелем над головой, и колоссальный взрыв раздается за пределами острога. От чужой мощи в небо поднимаются комья земли и снега, заслоняя белый свет. Потом все падает, и я чувствую сильный удар о жесткую поверхность, так как сам парил, подброшенный вверх землей.

Господи, я ведь знаю, что это такое.

Артиллерийский обстрел ни с чем не спутаешь.

Сейчас бы найти погреб и в нем спрятаться. Вижу спасение от артобстрела одно – зарыться червяком глубоко в землю и начать молиться. Горячо и праведно каяться в грехах. Может помочь. Главное говорить быстро и искренне. Вера творит чудеса.

Найти погреб? Мне даже в этом не везет. Взрывной волной срывает дверь с петель хлева, и я вижу черный проем. К нему тянет. Мир превращается в зовущую бездну. Мозг помнит, как я хотел спрятаться в сарае. Отталкиваюсь от дрожащей земли руками и ногами. Лечу вперед, к укрытию. И меня чуть не сбивает выпрыгнувшая из проема визжавшая от страха свинья. Вторю ей в ответ, испугавшись неожиданного появления. Хочу как следует лягнуть, но только растягиваюсь у порога в полный рост и бьюсь об деревянную дверную раму головой. Правильно, нечего обижать Божьих тварей. Даже в мыслях. А нам людям не привыкать. Вытираю кровь из разбитой брови и заползаю вовнутрь. В спасительную темноту.

Именно этот удар у порога приводит сознание в какую-то ясность. Пелена падает. Я очищаюсь.

Глаза быстро привыкают к темноте. Понимаю вдруг, что лежу под кормушкой и судорожно сгребаю солому, пытаясь закопаться. Останавливаю себя. Слушаю разрывы. Оцениваю. Высчитываю паузы между канонадами. Страшные первые выстрелы. Их два. Чудовища! Очень похоже на орудия главного калибра, которые используются для сокрушительного удара. С десяток попаданий и острог превратится в руины. Тридцатый калибр, не меньше, четыреста двенадцатые нарезные орудия. Снаряды по пятьдесят пудов[32]. Слишком дорогие. Не настреляешься. Добивают крепость не ими. Шесть следующих орудий. Марк третий, судя по быстрому темпу стрельбы. Не спутать. Сто пятьдесят два миллиметра. Теперь можно и помолиться. Принимая очевидное: стреляют с моря, с броненосца. И такое вооружение только у британцев. Вряд ли выживем.

Не похоже, что хотят запугать. Рушат стены до основания. Ровняют с землей.

Похоже, что хотят истребить. Видно мысль о существовании русских на севере не дает покоя. Тревожит умы многих. Знаю, что говорю – читал в газетах, помню возмущение мещан – купцы тревожились о прибыли своей и опасности промысла на севере. Канонада затихает. Теперь стреляют более расчетливо. А потом что? Десант? И добивать раненых и живых, чтобы скрыть подвиг свой воинский?

Я снова прислушиваюсь. Из острога в ответ не доносится ни единого выстрела. Молчит батарея.

Я… Военный? Военный моряк? Разбираюсь в калибрах, в судах. Точно знаю, какие бывают броненосцы: таранные, башенные, барбетные, казематные. Специально проверил, едва напрягая память, и сразу получил ответ. Башенно-барбетные установки для меня не пустой звук. Я знаю, что такое морской десант. Я – военный моряк, мичман?.. Я поэт? Стихи девушке писал – точно поэт. У меня есть невеста! Воспоминания штурмуют меня со всех сторон. Мичман Суздалев! Я – мичман Суздалев! Странно одет. Но это потом. И не с таким разбирался. Ничего не помню. Жалко, что кортик потерял, не по чести расставаться с именным оружием. Надо выбираться. Искать своих. Надо выжить.

Мысль залихорадила. Искать своих! У меня есть «свои» и я должен их найти. Я не один.

Рядом раздался сильный взрыв. В темном хлеву стало светло. В ушах зазвенело. Сел, обхватив голову руками. Крыши как не бывало. Небо видно частично, всё в дыму. Клубы поднимаются, застилая яркое солнце. Пора уходить. К своим. Ждут меня. Свои не бросают. Они, как братья.

Я пополз, приподнимаясь на четвереньки с каждым толчком вперед. Сначала уперся головой в стену, потыкался, желая пробить и выйти. Догадался развернуться. Ринулся в ближайшую брешь, загребая ладонями мелкий щебень и каменное крошево. Не останавливаться. Перемахнул бревна. Заполз в щель между поваленными стенами. Задышал. Запотел, застревая. Безнадежно уткнулся лицом в битые камни. Вот, здесь остаться. Переждать или будет мне могила. А? Давай, мичман Суздалев, останемся? Не поползем дальше. Хорошее место для смерти – залез в простенок и сдохнешь, как крыса.

Я замотал головой, отрицая навязчивую мысль:

– Я не крыса, – каменная пыль и побелка летела с волос. Скрипела на зубах. Делала слюну вязкой – колючим ершом она упала в глотку. Сглотнул и пополз дальше. Пальцы, сбиваясь в кровь, двигали впереди себя мусор монолитных стен. Толкали, освобождая проход. Куртка трещала, цепляясь за рваные острые выступы кирпичной кладки. И когда уже казалось, что всё безнадежно и я застрял в мешке навсегда, руки вытолкнули вперед камни. Скрюченные пальцы ощупали впереди себя свободное пространство, разрывая воздух. И тело сразу ожило, не желая больше и секунды оставаться в замкнутом пространстве. Задвигалось змеей, вылезая из западни. Земля вокруг затихала. Переставала дрожать. Содрогаться в схватках. Выползая, обернулся. Зачем заполз в эту щель? Не мог оббежать стены? Что мешало? Каменные кладки, стоявшие монолитом, закачались и завалились, поднимая облако пыли. Пополз дальше, теряя интерес. Ведь точно могли стать могилой, промедлил бы чуток.

Приподнялся. Хорошо сохранились крытые переходы, что тянулись вокруг острога. Наружная метровая толстая каменная кладка держала форму. Смотрела узкими бойницами в тундру и на залив. Частично и перекрытие оставалось на месте. Больше пострадала внутренняя дворовая часть. На нее видно камня не осталось, сделали на авось и поплатились, но укрепление в целом держало форму. Найти бы винтовку и пару патронов к ней, да обстрелять невидимый для глаз броненосец[33]. Мысль позабавила. В этом хаосе себя бы найти! Однако я устремился к ближайшей дыре перехода и через какое-то время уже бежал по коридору.

Пусто. Никого. Ни одной души.

Выбрал место почище у бойницы, присел у стены. Артобстрел закончился. Попытался прокашляться, спасти горло от удушья. В ушах звон не проходил. А я точно поэт? Почитал бы стихи, прочистил горло. Глядишь, успокоился бы. Голос свой услышал бы. Надо. Я ведь забыл, какой он. Осмотрелся. Разбитый переход… Слова стали складываться в рифму:

Я прикрыл глаза. Мичман Суздалев. Точно. Поэт! Пишу про любовь. Красиво. Чувственно. Тут не ошибешься. Может еще и про море или шмелей пишу. Надо только вспомнить. Долго я себя искал. Приятная находка. Я готов был разрыдаться от трогательного момента, когда услышал:

– Кто здесь воет?! Кто здесь?! Ветер?

Я вздрогнул. Открыл глаза и сразу подскочил на месте, попятился. По коридору брел седой монах. Здоровый. Черная ряса теперь серая от пыли. Сапога одного нет. В руках топор. Огромный колун смотрится в этих лапищах игрушкой. Вращает белками глаз. Спотыкается. Страшно.

– Кто здесь?!

Должен видеть меня. Но… Слепой? Машу рукой. Монах не реагирует. Значит, не ошибся.

– Мичман Суздалев! – кричу бойко, рапортуя. Привычно. Знакомые слова так и слетают с языка.

Монах замирает. Перекладывает в одну руку топор, другой ищет стену. Нет ее с той стороны. Брешь как раз. Такая, что два экипажа спокойно проедут и не заденут друг друга колесами.

Сейчас многого нет.

– Суздалев? – монах снова перекладывает топор и уже другой рукой ищет стену с левой стороны. Находит края амбразуры. Вздыхает облегченно. Шагает ко мне.

– Ага. Мичман. Поэт. И я не выл, я стихи декламировал.

– Выл, – коротко сказал монах, добредая до меня. Потом тяжело опустился на пол, блаженно вытягивая ноги, голая стопа разбита в кровь. – Кричал тоскливо. Пришел тебя утешить.

– Топором?

– Словом Божьим, мичман Суздалев. Топор будет других утешать. Англичане уже в крепости?

– Не видел никого.

– Потому и живой, – назидательно сказал старец и вздохнул. – Я тоже никого не вижу. Слепой. Не спрашивай: не от рождения, пострадал я в битве великой! Теперь вижу только тени неясные. Мечутся. Вжик-вжик. Шныряют туда-сюда, подкрадываются незаметно! Душу мою хотят выкрасть! Только кукиш вам! Видели! – закричал старик, показывая фигу вокруг. Заводил огромным кулаком. Пальцы сжаты – побелили от напряжения. Мир стал тесен. Я съёжился, пряча голову в плечи. Монах продолжил уже спокойно, быстро отойдя, буднично. – Знавал я одного Суздалева, но тот бергмейстером представился. Гоняли мы с ним бесов по погосту, да диких людей. Вот там нечисти, Боже спаси и сохрани! Тьма! Не каждый христианин выживет. Ты бы точно не выжил! Я чудом спасся, а бергмейстер, думаю, сгинул навсегда, собой жертвуя ради меня. Святой человек.

– Правда?

– Знаешь его?

Я подумал. Сделал анализ. Включил математический ум. Выключил. Словно в комнату в пустую вошел, а не в голову.

– Нет. Это же горный мастер, а я с флота. Мичман. У нас шахт во флоте нет. И как поэта его тоже не знаю. В поэзии я один – Суздалев. Наверное, великий. Может, даже гениальный, – осторожно предположил я, подчеркивая последнее слово. – Чувствую.

– И до тебя добрались бесы, – вздохнул с сожалением монах, – не успею изгнать. Давай, посмотри, что там.

Я привстал. Приник к амбразуре. Холодный порыв ветра тронул лицо, заставляя сощуриться. Признал во мне своего знакомого, залез в рваную куртку и пригрелся на груди. Я содрогнулся от приступа бронхитного кашля. Вытер выступившие слезы, говоря:

– Кажись, броненосец начал курсировать вдоль берега. Уходит. Куда?

– Вестимо, куда! В Колу. Гореть городу снова.

– Надо бы солдат собрать.

– Зачем?

– Вельботы к нам лихо идут. Большие шлюпки болтаются в волнах. Кажись, пять вижу.

– Много. Нас зачистят, пока Колу станут обстреливать, потом на обратном пути десант подберут и, как и не было англичан. Опять пару лет станем восстанавливаться. Всё это будет уже без нас.

– Точно без меня. Истину говоришь. Мне… – я вдруг вспомнил. – В Кандалакшу надо. Дело у меня там важное. Казенное, с печатями, – для пущей солидности добавил я и быстро сменил тему, исключая возможные вопросы, потому что ответов не знал. – Где все? Гарнизон? Обыватели? – спросил я, оборачиваясь к монаху.

– Здесь, – старик весомо покивал головой, – все здесь. Гарнизон днем бесы рвали. Пока я топор искал и шел на выручку, война началась. Тебе тоже топор нужен.

– Мне бы винтовку. Может, видел где?

– Не дерзи мне, – посуровел слепой монах и даже нос его заострился. – Не видел. Но знаю, где есть. Упреждаю твой вопрос. Пойдем. Покажу место.

– Здесь, – громко сказал монах и отпустил мое плечо. Я облегченно выдохнул. Старик не стеснялся использовать меня не только в качестве поводыря, но и костыля. От этого позвоночник иногда трещал. Бежали мы долго по разрушенным коридорам, минули не одну подсобку. Зайти в них из-за упрямства старика не представлялось возможным.

– Оружейная! Заходи! Да торопись, парень!

Я посмотрел на большой амбарный замок, скрепляющие скобы створок дверей. Вздохнул. Сейчас бы ломик пригодился. Или топор. Я покосился на оружие в руках слепого старца. Ветер растрепал его и без того нечёсаные волосы, всячески исключая набожный и благоверный вид.

– Тут замок.

– Где? – монах зашарил по доскам двери рукой. Ухватился лапищей за ржавую душку замка. Но не успел ничего сделать. Двери с протяжным скрипом выпали из косяков, открывая разбитое помещение. Отсутствовал простенок и, кажется, в глухую комнату упала крыша.

– Бери. Там много! Я знаю!

Я посмотрел на груды кирпича. Поломанные старые пыльные доски. Опасные острые щепы. И увидел в этом хламе двуручную пилу. Идеально чистенькую. Прошелся к шанцевому инструменту. Поковырялся в мусоре и вытащил малую саперскую лопатку.

– А я что говорил?! Много! Патронов бери побольше, – всячески напутствовал слепой монах. – Ящик бери! И торопись. Я место знаю! Займем позицию, долго нас будут выкуривать. Гранат нет?

– Нет, – ответил я и с тоской посмотрел на лопатку. Потом, пожав плечом, засунул ее за спину под пояс.

– Бежим!

– Ага.

В коридоре монах опять цепко схватился за плечо, показывая направление.

– На колокольню пойдем! Оттуда вид красивый перед смертью будет.

– Нет больше колокольни.

– Как нет? Точно знаешь? – изумился старец, дыша чесноком в лицо.

– Точно.

– Тогда всё равно, где умирать. Ты ведь понимаешь, что сдаться у нас не получится?

– Еще как понимаю.

– Даже если бы ты мичманом не был, то всё равно без шансов! Понимаешь? Ты должен знать, парень, к чему готовиться. Для чего десант сюда плывет. Но ты не бойся, с нами Бог. Умирать легко. Особенно за правое дело.

– Идем уже, – я всё еще надеялся найти винтовку.

А нашли мы пушку.

В разбитом каземате услышали отчаянный крик и застали картину непонятную – солдата, поднимающего орудие. У пушки не было одного колеса, и под разбитый лафет фейерверкер[34] пытался подсунуть ящик.

На нас кинулся с трехгранным штыком, но признав монаха, ругаться стал еще отчаяннее. Когда немного успокоился, в словах появился смысл:

– Рад видеть тебя, брат Матвей, в полном здравии! Ни бесы, ни пули, ни снаряды тебя не берут. А у меня тут вся команда во главе с унтером полегла! Семнадцать человек! Один я дошел до казематов! А нет укреплений! И пушки разбиты! Одна целая, но без колеса!

– То так, Пантелей, то так. Бережет меня господь. Потому что родился я сразу с Христом! Отмеченный! Родинка у меня на плече в виде креста, показать? Почему не хочешь? Показывал? То так, брат. Всем показываю. Теперь Христос к тебе направил в помощь. И не один я пришел. Со мной мичман Суздалев. Благие дела сейчас творить начнем. И образы наши святыми станут.

Фейерверкер бегло посмотрел на мой рваный, местами сильно жженый лопарский костюм, сшитый из оленьих шкур, и всем своим видом показал, что не желает во мне признавать морского офицера. Руки не пожал. Утерся, грязь по лицу. Глянул в разбитый простенок. Просчитал.

– Времени мало у нас. Ставим под лафет ящик и попробуем разок стрельнуть.

Я посмотрел на десантную новенькую пушку Барановского. Быстро оценивая состояние: оптический прицел цел, стальной ствол, как и все механизмы, чист.

– Отставить. Ключи есть? Там снизу один болт. Снимаем с колес и выносим на открытый участок. Бить будем прямой наводкой. Горбыли есть?

– Так точно, господин мичман.

– Сколько снарядов?

– Две гранаты и семь шрапнелей. Больше не нашел.

– Не густо, но и не пусто. Начали.

С первых двух лодок высадился десант, когда мы забивали последний горбыль.

– At my command! – закричал офицер.

– Заметили нас! – забеспокоился солдат, – говорил, надо было попробовать из укрытия! Стрельнули бы хоть раз! Всё напрасно!

– Отставить панику! Офицер приказывает, слушать его команду. Целься лучше.

– Обижаешь, ваше благородие. Я первый наводчик в остроге.

– Ты последний наводчик в остроге. Меньше слов!

– Close, MARCH!

– Заметили? – забеспокоился брат Матвей, прижимая топор к груди и срастаясь с землей. – Беспокойный какой! Громкий!

– Велит – сомкнуться. Не тяни, стреляй!

– Follow me!

– Неугомонный! Заметил?!

– Нет, Матвей. Зовет за собой. Идут к нам. Не высовывайся. Готовь второй снаряд сразу после первого выстрела.

Наведение орудия производилось быстродействующими винтовыми поворотными и подъемными механизмами. Вместо простого реечного прицела с мушкой на передней части ствола, для точной стрельбы прямой наводкой как нельзя лучше был установлен оптический прицел Каминского. Однако нам это не помогло. Первый снаряд Пантелей отправил в никуда. Взрыв прогремел далеко за шлюпками. Затвор сработал автоматическим экстрактором стреляной гильзы.

– Выстрелили! – радостно закричал фейерверкер, оборачиваясь и улыбаясь во весь рот.

– Ага. Теперь ты заряжающий, а я наводчик. Шрапнель. Живо стараться!

– Fire! Fire! Fire!

– А, это я знаю! – заулыбался довольный монах, подавая снаряд и не стараясь особо пригибаться под вжикающими пулями. – Пламя! Пламя! Типа острог горит. А они суетится начали, что всё сгорит.

– Балда ты, брат Матвей, – сказал Пантелей. – Огонь – кричит он. Огонь из пушки нашей значит. Из дула огонь! Рассекретились.

– Вообще-то он своим приказал открыть огонь, – сказал я.

– А, – протянули солдат и монах одновременно.

Я увидел, как первый взрыв рванул перед строем и несколько десантников полетели на небеса, прямо к своему английскому Богу, прихватив с собой земли русской да снега белого. Последнего было особенно не жаль.

– Шрапнель!

Британцы залегли.

– Fire at will! – закричал офицер.

– Выцеливают нас. Не высовывайтесь. Кричит – огонь по готовности. А мне готовить гранату. Живо! Огонь!

Второй снаряд разорвался в гуще лежащих. По нам начали активно стрелять с вельботов. Мимо, но одна пуля неприятно черканула по дулу. И я пожалел, что у нас нет щитка на орудии.

– Попал! Попал! – закричал радостно Пантелей, привставая и указывая направление, – туда, где их офицер залег. Истинный крест я вам…

– Fire! – закричал другой голос. Фейерверкер, получив несколько пуль в грудь, откинулся в развалины и медленно сполз в разбитый каземат. Последний из своей команды. Все они уже там стояли и переживали за нас, подсказывали. С самого начала. Я видел. Молчал только. Пантелея приняли бережно на руки. Встряхнули, и вот он уже стоит, смеется. Подмигивает мне. Красивый. В парадной форме. С новеньким георгиевским крестом. Готовится к полету. Его команда одного ждала. Без последнего никуда. Дождалась.

Я дернул затвор и отправил гранату в шлюпку. От прямого попадания вельбот разлетелся белым облаком трухи. Кажется, и до меня долетели брызги крови и капли соленой воды. Англичане всерьез забеспокоились. Занервничали. Вельботы засуетились в море. Разворачиваясь. Пехотинцы готовились к залпу.

– Ишь ты, – подивился слепой монах. Лежал он на спине. Смотрел в небо. Держал на вытянутых руках снаряд, готовый подавать. – Может ты не моряк? Может ты – артиллерист? Смотри, сколько душ врагов в небо поднимается. Теперь и умереть не страшно. Пантелей вон уже машет. Зовет за собой.

– Может, и не моряк, – пробормотал я и, подумав, добавил, – поэт же я! – засылая в ствол новый снаряд и уже выпуская, особо не целясь.

– Fire! Fire! Fire! – закричали с вельботов. И со всех сторон по нарастающей затрещали винчестерские выстрелы. Я упал и дернул за собой Матвея, отползая в каземат.

Как назло, стихи никакие на ум не приходили.

Вот тебе и поэт.

Матвей блаженно улыбался.

Судовой капрал Эртон еще раз оглянулся назад, оценивая, как идет высадка, и коротко посмотрел на нас.

Все кивнули. Хоть и семеро нас осталось, но все ждали последней команды. Готовые на решительный бросок. Ведь с нами Бог.

Золотые гинеи манили к себе близким мерцанием, и отдавать премию за первенство никак не хотелось – мы почти вошли в русский форт, оставались последние метры. Слишком кровавые. Кто знал, что у русских окажется опытный артиллерист? Никто не верил, что у них вообще есть снаряды! До сих пор не стреляют из винтовок. Обычное дело у этих русских медведей не иметь боеприпасов к оружию. Особенно к пушкам! Но не в этот раз. Я вспомнил, как разлетелся от прямого попадания вельбот, на котором плыл Джеролот и скрежетнул зубами. Жаль. Вот ведь смазливый паренек был, почти как настоящий джентльмен.

Я начинал мелко подрагивать, чувствуя предстоящий короткий бой. Запах быстрой победы опьянял. Славно можно будет отвести душу в пабе и выпить не один галлон темного пива, вспоминая сегодняшний мрачный день. После пива непременно снять рыжую. Такую, чтоб волосы вились до поясницы и тело в пятнышко. Люблю. Что только ни позволишь себе за золото. Капрал сунул мне в руки чугунное ядро ручной гранаты, отгоняя видения. Оставил вторую себе. Кивнул Дику и Вейту. Голландцы заулыбались. Висельники. Этим лишь бы убивать. Я уже не завидовал оставшимся в живых русским. Будут же пытать, пока броненосец не подойдет к рейду. И не оттащить! Эртон знал, кого поставить во главе отряда. Капрал всегда делал правильные ставки. Поэтому и сидел на столь денежной должности.

– Вперед! – приказал капрал. – С Богом!

Все осторожно покрались к разбитому каземату. Целясь в каждый сугроб, камень и дымящиеся бревна. Из бойниц и пробоин валил дым черными клубами. Красный кирпич выщерблен от выстрелов. Побит осколками. У голландцев в руках винтовки ремингтоны, у остальных – старенькие винчестеры.

Вот и пушка. Кстати, хороший трофей. Морская. Можно на любой вельбот установить. Я уже начал считать прибыль и настроение заметно улучшилось. В дыру разбитого каземата уходил кровавый след. Ясно. Крысы внутри. Теперь осторожно. Я и капрал пропустили вперед пехотинцев, готовя для броска гранаты. Слишком ценные, чтобы ими раскидываться просто так. Голландцы должны справиться. Парни не подведут. Дик первым заметил опасность. Вскинул к плечу ремингтон. Присел. И тут я увидел русского у разбитой стены. Солдат точно сидел напротив входа. Рваная форма. В пол воткнут смешной трехгранный штык. Черный дымок вился по полу. Среди мусора и каких-то обрывков жженых шкур. Запах смерти кружил голову.

– Огонь! – приказал капрал.

И даже я несколько раз выстрелил в неподвижного солдата. Не мог остановиться. А потом нахмурился, чувствуя подвох! Как это он так напротив входа точно сел? Почему не укрылся? Не уполз? Дик, парень из маленькой Голландии, тоже что-то почувствовал, стал распрямляться. Водя винтовкой в разные стороны.

И все-таки не смог среагировать на ожившие внезапно шкуры. Я инстинктивно сделал два шага назад и присел, укрывшись за спинами товарищей. А Дик – нет. Не успел. Мастерски брошеная саперная лопатка раскроила пехотинцу череп, как спелый арбуз. Голландец кулем свалился в каземат. Чудовище в шкурах дико завопило, подхватило с пола воткнутый штык и понеслось на нас! В другой черной руке блеснул нож. Нас атаковало дикое животное! Русские специально таких приручали, вылавливали в лесу или в снегах и готовили для контратак, нарушая все мирные и джентльменские конвекции. Парни защелкали затворами. Кто-то успел выстрелить. Но только не Вейт! Сбоку в него ударил топор. Подрубил ноги. Вонзился в живот. Второй голландец, на которого мы тоже возлагали огромные надежды, за миг до смерти попытался прикрыться винтовкой. Удары топора разрубили оружие пополам и с противным чмоканьем стали входить в тело. И тут мы начали нести потери, люди просто таяли! Дилфу досталось от ножа и штыка. Шея, грудь, грудь, живот. Он так и застыл растерянным, уже мертвым, а его продолжало рвать рычащее чудовище, наносившее без остановки удар за ударом. Более опытный Смит разрядил в него сбоку винтовку. Стукнул прикладом. И взял на штык. Потеснил. Теперь они двое орали. Один с одного конца винтовки, другой – с противоположного. Чудовище, насаживаясь на штык, пыталось достать Смита своими ножами. Кто-то стрелял куда-то вбок, за стену, не обращая внимания на двоих дерущихся. Явно найдя цель поинтереснее и опаснее.

– Граната, – как всегда спокойно сказал капрал и бросил ядро в пробоину. Все шарахнулись назад. Даже Смит, выпуская винтовку, оставляя оружие в теле чудовища.

Громыхнул первый взрыв.

Я поджег трясущимися руками фитиль и закинул свою гранату в каземат.

Сзади раздался рев. Страшный. Дикий. Древний. Кишечник болезненно сжался, освобождаясь. Присел со страху. Трясясь, обернулся на трескотню выстрелов. На берегу творился необъяснимый ужас. Наши высадились и сейчас беспорядочно стреляли в тундру. Отчаянно матерились и громко взывали к Господу. Большими прыжками на них несся огромный исполинский медведь. Величиной с корабль и замок! Вот пасть его распахнулась, и он утробно заревел, скаля колонные клыки. Животный смрад донесся и до нас. За медведем, не торопясь, скользили люди в шкурах. С палками в руках. Я сглотнул. И привлеченный шумом, посмотрел себе под ноги. Там крутилась, брызгая огнем и остатками фитиля, ручная граната. Моя. Ручная граната. Прилетевшая обратно из каземата.

– Черт! – крикнул я и попытался отшатнуться назад.

– Shit! – закричал британец, и вслед за отчаянным воплем громыхнул взрыв. Я поморщился, когда взрывная волна влетела в пробоину стены каземата, принеся в столбе белую пыль, крошево камня и куски плоти. И посмотрел на винтовку, торчащую в теле. Ухватился двумя руками за дуло. Потянул, вытаскивая воткнутый в тело штык. Оперся рукой о камень, приходя в себя – стар я стал для таких фокусов. Постарался не улететь в блаженное небытие и осторожно выглянул в проем. Никого. У берега медведь рвал британцев. Саами добивали раненых острогами и резали ножами. Все заняты делом. Не до нас. Сглотнул кровь. Устало посмотрел на монаха. Брат Матвей сидел у входа, низко наклонив голову. Изо рта его тянулась длинная кровавая слюна и никак не падала на колени. Сделал шаг к нему, опираясь о винтовку. Прижимаясь спиной к камню, тяжело сел рядом. Клацнул затвором.

– А вот и винтовка, – сказал я ему, изображая радость. Плохо, наверное. Шутить я никогда не умел. – Случайно нашел! – посмотрел в казенник. Вздохнул. – Без патронов. Не везет.

Монах зашевелился. Очень медленно. Тяжело ему. Взял за руку. Пальцы старика легонько сжались.

– Что там? – прошелестели слова.

– Медведь. Сейчас британцам не до нас. Бегают. Выживают. Скоро совсем закончатся.

– То бесы, а не медведь, – пробормотал монах. – Ты меня прости, Иван Матвеевич, но дальше сам… Я больше не могу… Бесов ты должен одолеть. Обещаешь?

– Обещаю, – машинально ответил я. Пытаясь сжатием пальцев удержать старика с собой, но хватка его быстро слабела. И хоть я знал, что он уже мертв, всё равно спросил:

– Как ты меня назвал?

По полу низко стелился черный дым. Остался только он и я. Снаружи каземата затихали крики. Струйки дыма поползли со всех сторон черными змеями и стали напротив меня сбиваться, сплетаться в фигуру. Вот появились ноги. Туловище. Руки. Голова. Чернота прояснилась, налилась красками, и ко мне шагнул улыбающийся Прохор.

Сразу присел рядом. Потрогал лоб. Заботливый. Покачал головой.

– Да, барин. Досталось тебе.

– Ты бы на них посмотрел, Прохор. А потом уже говорил, кому досталось.

– Мне ты нужен, а не они! И в этот раз тебе от меня не уйти.

– Куда мне идти? Мне б прилечь, а то сидеть тяжело. Но нельзя. Расслабишься – и сдохнешь сразу. Лучше поройся по сумкам, найди мне патронов. Мне самому встать что-то тяжело.

– Вот и я говорю, пора бы остановиться. Успокоиться.

– Да какой остановиться! Сейчас медведь сюда придет, а у меня нет патронов!

Прохор сокрушенно покачал головой.

– Против такого медведя нет патрона.

– Патроны, они против всех. Не умничай, Прохор. Стрелять надо медведю в ухо. Я знаю, что говорю. Посмотри, далеко ли они.

Прохор посмотрел. Лицо его озлилось, стало жестким. Больно схватил меня за плечо. Стал сжимать, так что я вскрикнул.

– Пойдем со мной, барин! Пойдем! Не упрямься!

– Да отпусти ты меня, Прохор! Больно!

– Пойдем со мной!!! – истошно завопил дядька. И тут справа от меня дернулся монах. Он схватил Прохора руками, пальцами стараясь найти горло. Черная тень взвилась к потолку, увлекая за собой монаха. Закрутилась в бешеном ритме и распалась, выпуская из себя безжизненное тело. Брат Матвей упал на камень тряпичной куклой. Черный дым медленно оседал, выветриваясь сквозняком.

Меня трясли за плечо. Я проморгал пыль в глазах и увидел склонившееся лицо Карху.

– Ты мертв? – девушка не могла понять и определиться.

– Беги отсюда, – сказал я ей, быстро выплевывая слова. – Здесь небезопасно. Чужие солдаты и злой голодный медведь. Спасайся!

Девушка продолжала трясти меня за плечо.

– Ты мертв? – снова спросила она.

– Хватит! Беги.

– Посмотри на меня! – неожиданно приказала гейду. – Смотри на меня!

Я не хотел смотреть ей в глаза. Всячески отводил. В проеме увидел столпившихся лопарей. Много. Теперь у каждого винтовка. Но остроги тоже не выкинули. Вот они расступились, и вперед выступил шаман.

Я посмотрел на убитого солдата. Вот кому сегодня досталось дважды или трижды. Но почему-то очень хотелось поменяться с ним местами.

– Смотри на меня! – кричала ведьма. Хотела выдернуть из моих рук винтовку. Не получилось. Я не отдал. Сработала привычка.

Пантелей поднял голову с груди. Одна пуля попала ему в глаз. Солдат улыбался, скаля обломки кровавых зубов.

– Вот и твои пришли! – сказал он. – Не рад что ли? Вы ведь так друг друга искали, – солдат уронил голову, словно и не шевелился. Я продолжал на него смотреть, ожидая, что еще скажет.

С первыми звуками варгана напряжение во мне стало спадать. Сопротивление уходило.

– Смотри на меня! – закричала гейду.

И я посмотрел.

Отступаем.

Вторую траншею не удержали. Сначала потеряли захваченные укрепления, потом и ее. Крепость Плевна не просто огрызалась, она спокойно и неспешно отвоевывала каждый захваченный метр. И эта турецкая земля уже по штык пропиталась русской кровью. Вылазка не задалась!

Спешно отходили, надеясь в первой траншее сгруппироваться и как следует дать по туркам! Ждали подкрепление. Надеялись на чудо. Верили в чутье штабных генералов, но даже связи с Соболевым не было. Куда ускакала конница? Куда он повел свои части? Такой толковый полководец и так опрометчиво поступил. Что за неразбериха? Осталась одна пыль от копыт. Плохо, если где-то ждут нашей помощи, как мы их. Адъютант, последний из всей свиты, крутился рядом, не принося никакой пользы, грозно понукая унтерами, помогая им точными командами установить полковое знамя. Не мешало бы и штандарты стянуть в одно место, а то потеряем, и потом только стреляться в висок, спасаясь от бесчестья.

У рваной кромки первой траншеи Баклонов увидел, как два санитара оказывают помощь поручику артиллеристу из набора охотников. Молодой дворянин был черен лицом, как и его рваный мундир. Побит осколками и сильно кровав. Он бешено вращал глазами, пугая людей. Мычит и зовет кого-то всё время. Трясет револьверами. Из ушей течет кровь, пачкая белую марлю. Именно ее белизна и свежесть на фоне черноты крови натолкнули взгляд на картину.

– Да он ищет кого-то! – не удержался подполковник, перекрикивая шум обстрела.

– Так точно, выше высокоблагородие, вестового своего! – отозвался санитар, сжимаясь от близкого разрыва. Подполковник снял фуражку и стряхнул комья земли. Спокойно надел, сверяясь по кокарде.

– И, где солдат?!

– Так, вон он, – кивнул санитар в сторону. Баклонов проследил направление и увидел кровавую воронку вместо солдата. Санитар продолжал:

– Видно, граната прилетела, и вестовой на себя ее взял.

– Понятно. Поручика в тылы! Выживем, к сабле представить, – последнее сказал уже адъютанту и поторопился отдать новую команду. – Организовать оборону! Выполнять!

– Прохор! Прохор! – кричал поручик артиллерист. Бесновался. Извивался в сильных руках, излишне исходя кровью. Подполковник поморщился. Не любил смотреть на страдания. Да, контузия – это навсегда, помучается остаток жизни, если сегодня выживет. Молодой, почти мальчишка. Пушок вместо усов. Жаль таких особо. Война не дает выбора, чем наградить: поврежденным мозгом, оторванной ногой или крестом посмертно.

– Прохор! – хрипел в крике молодой офицер, извиваясь. – Прохор!

– Прохор! – крикнул я и пошире распахнул глаза. Тьма не уходила. Обрушивалась на меня стеной. Давила к земле. Я ощущал ее влагу каждой клеткой открытой кожи. Заползала вязкой массой в ноздри. А оттуда пробиралась к мозгу и медленно обволакивала.

Рядом тяжело задышали. Отрывисто. Вожделенно. Что-то ликующее и радостное было в этих всхлипах. И почему-то верилось – ничего хорошего для меня. Бедняга так давился, исходя слюной, что не оставлял сомнений, как хочет меня использовать. Звук начал приближаться.

– Прохор? – неуверенно спросил я в темноту. Больше для проформы. Для успокоения своей души. В ответ застонали. Жалостливо и тоскливо. Неизвестный заторопился. И я уловил движение корявой тени. Большие передние конечности помогали телу передвигаться быстрее. Шипастая голова болталась на шарнирах, выворачиваясь в разные стороны.

Значит, не Прохор.

В вязкой темноте ко мне двигалось существо, выделяясь на фоне кромешного мрака зловещей фигурой. Трудно поверить, но от такого контраста глаза стали различать оттенки.

Я почувствовал тяжесть в руках. Поднял оружие на уровень глаз, хотя прекрасно знал, что держу винчестер, сориентировавшись по весу. Успокоился.

Не понравилась мне открывшаяся правда. За второй штурм Плевны я действительно получил саблю с клюквой на эфесе и сильную контузию. Долго валяться в госпитале не пришлось – раны в бинтах, вернулся слух, связно стал говорить – встал в строй и дальше в мясорубку. Прохор всегда был рядом! В каждом бою. На привалах и в окопах. Из гарнизона в гарнизон. В бричке напротив сидел и разговаривал со мной! Курил мои папироски! Десять лет на службе верным вестовым. Увольнялись из армии вместе. Рыдали над приказом. И всегда дома! Его комнатушка рядом с кабинетом. Он знает, какой я люблю чай, сколько могу съесть тарелок горохового супа и как ненавижу бруснику. А я… Я что знаю о Прохоре? Старик даже не менялся в возрасте, оставаясь неизменным спутником по жизни.

Если на месте Прохора осталась лежать воронка, и он погиб от взрыва гранаты, кто тогда был со мной? Всегда рядом? Всё время?

Я принял чужой скачок на приклад и откинул тварь от себя на несколько метров. После хныканья злобное урчание возобновилось. Но теперь чужак стал осторожно ходить кругами. Не оставив затею, а лишь выискивая слабую сторону для новой атаки. Или чужак – это я? Где я? Последнее, что помнил – образ Карху. В разбитом каземате умирающее своё тело. Требовательное «Смотри на меня». Что слова темной ведьмы могли значить? Она хотела меня спасти – не дать душе покинуть тело – или в очередной раз подчинить себе и сделать пешкой в игре? А может и то и другое? Они ведь считают, что я должен знать и понимать происходящее. Разбираться в каждом моменте. Строго идти по плану, соблюдая и выполняя каждый пункт.

Объяснил бы кто ещё правила!

Да помог бы определиться с Прохором. Многого мне не надо.

Тварь атаковала. Легко ушла от приклада и когтистой лапой добралась до тела. С треском порвав оленью куртку, вырвала кусок плоти и отбежала, восхищенно урча, радуясь добыче.

Быстро вернулась. Что для него кусочек? Вот если бы нога!

Схватка была короткой и яростной. Приклад винтовки покрылся бахромой дерева и разлетелся в щепки. Напоследок неугомонная тварь вырвала у меня из рук гнутый ствол и снова отбежала. Я выхватил из ножен саамский нож. И чуть не ослеп. Лезвие в темноте засветилось голубым пламенем. Удивительно. Я высоко поднял над головой нож, используя оружие, как фонарик. На грани света и тьмы дернулась во мрак буро-зелёная фигура. Пятнистая чешуйчатая кожа играет фосфорными фиолетовыми пятнами. Тварь опасливо сжала почти человеческие ноги с крупными ступнями, с большими кривыми пальцами и уродливыми ногтями-когтями. Пряталась. Головы я не вижу, значит, и огромные ноги не замечу. Логика трехлетнего ребенка.

– Беги, – предложил я ему и добавил, – бу!

Заманчивое предложение не приняли. Вдали заслышалось бормотание, быстро обрастающее гулом. Новые гости спешили на огонек. Голодные. Холодные. Лишенные ласки и полные тоски.

Завывают.

Я вздохнул. Ведь в своих мыслях защищал Карху, как мог. Придумывал отговорки, считая, что она меня спасла в очередной раз от смерти. Как же я верил красивой ведьме, вспоминая жаркое тело! Кому приписывал несуществующую доброту? Для чего? Всё обернулось типичным цинизмом. Надо мной посмеялись. И теперь я – один. С ножом. Против голодной своры. Весьма плачевный итог.

Под ноги прилетело изогнутое дуло винтовки. Покатал железяку ногой по красному камню. Послушал скрежещущий звук. Нет. Ошибся. Не только с ножом. Для последнего поединка мне как раз не хватало ствола от винтовки. Мысли что ли читают?

Для чего меня надо было спасать? Раз такая опытная ведьма, то помогла бы разобраться с воспоминаниями о Прохоре. Снова все мысли о нем! Вокруг столько непонятного, а я о дядьке своем пекусь.

В плечо тихонько толкнули.

Я оглянулся и подпрыгнул на месте. Сгнивший череп лошади недобро смотрел на меня живыми глазами. Лошадь неспешно прошла мимо меня, неся на себе закутанного в темную одежду седока. Я повыше поднял нож, чтобы лучше видеть.

Твари вдалеке протяжно заголосили, плаксиво жалуясь на свою несчастную судьбу. Повздыхали, повсхлипывали и отдалились, так и не решившись приблизиться. Противные голоса вскоре затихли.

Всадник направил коня на грань света к последней твари. Я невольно шагнул следом, освещая пространство. Шипастая тварь изогнулась, попыталась свернуться. Растянулась на каменном полу. Всадник медленно склонился. Погладил шипастую голову и поднес под пасть раскрытую ладонь. Из гниющих глаз твари выкатились мутные слезы. Она судорожно дернулась несколько раз и вытравила из себя кровавый комок. Лизнула напоследок кусочек мяса в узкой ладони и поползла, пятясь задом в темноту. Я, хмурясь, посмотрел на распоротую куртку. Потрогал рану в боку, понимая, что кусочек-то от меня. Всадник встряхнул комок плоти от слизи, взвесил в руке и спрятал в сумке на боку.

Интересно. Зачем? Поехал дальше, не оборачиваясь. Лошадь беззвучно переставляла копыта. Я заторопился следом, освещая дорогу голубым сиянием лезвия.

– Эй, служивый! – почему-то я решил, что всадник – казак, уж очень уверенно сидел на лошади, повадки такие же. И когда тот немного обернулся в мою сторону, спросил: – Огня не будет? Темень тут, хоть глаз выколи!

– К тебе еще не пришло зрение. Подожди, – очень тихо донесся до меня голос.

– Понятно, – мы тронулись с места дальше. Я поравнялся с всадником. – А кто это был? Кстати, спасибо за помощь. Вовремя.

– Я спасал щенка. У тебя даже еще глаза не открылись.

– Я бы вам, сударь, советовал впредь не называть меня щенком. Очень опрометчиво с вашей стороны.

– Хорошо, маленький волчонок. Как скажешь.

Ладно. Потом выясним, кто из нас щенок и маленький волчонок. Пока надо вытянуть как можно больше информации, не надеясь в ближайшем будущем на новых собеседников.

– Так кто это был?

– Нхо[35]. Совсем дикие. Тебе повезло.

Я опять поморщился. Чужая самоуверенность меня всегда злила. Люди часто умирали из-за своей глупости. Свято веря в непоколебимые принципы. Надуманные обстоятельства. И виной тому являлись сами.

– А где мы?

– Здесь, – всадник поднял руку и обвел темноту. Понятно. Весельчак. Исчерпывающий ответ.

– Здесь, – я осторожно подбирал слова, – это где?

– У меня!

– Ясно, – я закивал головой, – как же я сразу не догадался, что мы у тебя здесь, – последние слова я выделил голосом, вкладывая сарказм и аристократическую иронию. Всадник не понял. Пожал плечом. Я до сих пор не видел его лица, скрытого капюшоном. Если во мраке тканей скрывается Прохор, то я или получу разрыв сердца или всажу в него нож. Надоел.

– Раз я у вас в гостях… – начал я.

– У меня в гостях?

– А разве я не у вас в гостях?

– Сомневаюсь. Я же тебя не звал, волчонок.

– Сударь! Мне не хочется вас постоянно одергивать. Я наконец-то начинаю понимать, кто вы такой. И мне бы хотелось воспользоваться случаем и представиться, исключая дальнейшие оскорбления в свой адрес.

– Зачем?

– Что значит «зачем»? Это правила хорошего тона. Мы должны просто представиться друг другу.

– Я знаю, кто ты.

– Зато я не знаю, кто вы, сударь!

– Правда? – удивился всадник. – Я думал, раз ты здесь, то знаешь к кому пришел. Обычно, все знают.

– Наверное, я исключение.

– Наверное. Меня зовут Рота.

– Как Бога смерти и болезней[36]? Или потому что ты состоишь из трех взводов? – на ум пришел армейский устав и я, каюсь, не удержался от шутки, вспоминая из чего состоит воинское подразделение роты.

– А, ты… – торжественно зазвучал голос.

Я растянул губы в улыбке, вот только пускай попробует назвать меня щенком или волчонком. Сразу получит гостинец.

– Удивительно, – перебил я всадника, мнящего себя богом или ротным. – Дело в том, что я сам недавно осознал, кто я такой, потому что ко мне стала возвращаться память. А вы, сударь, утверждаете, что можете сразу сказать кто я? Без подсказок? И вам даже подумать не надо? Вот так сразу?!

– Конечно. Надо только меня не перебивать. И тогда ты всё услышишь.

– И кто? – я улыбался.

– Ты – сайвугадче[37]. Тот, кто ни живой, ни мертвый, – я перестал улыбаться, слушая чужие колючие слова. – Забавное состояние души, не находишь? И кто-то тебя сумел поймать в переходе между жизнью и смертью. Определенно столь опытный и каверзный человек заслужил от меня награду! Держит тебя в таком состоянии до сих пор!!! Оцени! Да он очень непростой смертный. С кем ты общался? Это было больно или наоборот, ты испытывал эйфорию? Расскажи мне скорее, какие чувства ты испытывал во время обряда? Мне так интересно! Почему ты молчишь?

Почему я молчу? Потому что я слышу сумасшедшего, утверждающего, что я ни живой, ни мертвый! Как же больно от этих слов!

– Больно, – пробормотал я вслух.

– Я догадывался, – всадник кивнул, – по мне, так лучше мучительная смерть с пытками. Но ты выбора не имеешь. Увы. Знаешь, мне даже жаль тебя не много. Потому что ты не принадлежишь себе. Частица души в тебе есть, остальную придется найти. Тебе или знающему и имеющему на то право. А до этого момента – ты обычный проводник в мир мертвых. В мой мир, волчонок. Давно я вас не видел. Оставь свои глупые затеи. Меня невозможно убить, потому что я уже мертв. Как эта лошадь, которую принесли мне в жертву. Сайвагудче! Меня больше интересует вопрос: кто тебя послал и с какой целью?

– Как же мне с вами тяжело, – устало пробормотал я. – Вот скажи мне! Откуда у тебя такая уверенность?

– Уверенность в чем?

– В том, что тебя невозможно убить.

– Но я же… – опешил всадник.

– Не перебивай! Я ведь не просто так спрашиваю.

– Хорошо. Слушаю тебя.

Я хотел одобрительно хлопнуть лошадь по крутому крупу, но передумал, вспомнив, что она мертвая. Однако, мне понравилось, что я привлек внимание собеседника и снисходительно добавил, смягчая как мог голос:

– Вы меня, господа-северяне, поражаете своей наивностью, словно в вас никогда и не стреляли. Голубчики мои, за нарушение дворянского кодекса надо отвечать. Или для вас закон не писан? Дуэлей никто не отменял. И на них умирают. Умирают, сударь! – подчеркнул я фразу глубокомысленным тоном учителя. Любим мы, столичные, поучить местных провинциалов.

Всадник проехал в полном молчании недолгое время, так, что мы слушали цокот копыт, потом полный задумчивости спросил, словно не веря самому себе:

– Ты только это и понял из всего сказанного? Видишь ли, я не совсем простой северянин. Я…

– Да хоть граф! Будешь мне ровня! – не удержался я, а потом пришло озарение и суть разговора потерялась.

– Вижу! Вижу! – закричал я, потому что мир вокруг стал наполняться светом, вырисовывая предметы вокруг. Появились формы. Очертания. Зрение стало возвращаться. Всадник замер. Покачал головой:

– Но и ты не простой сайвугадче, – тихо произнес он.

Я спрятал нож. Мы двигались по дороге среди камней. Кучами и поодиночке они громоздились на унылом фоне, поглощая мрак.

– Простой, непростой! Главное – у кого веблей! Опять же – истину говорю.

– Что такое веблей?

– Револьвер, служивый! Что у тебя с памятью?!

– У меня-то с памятью всё хорошо, сайвугадче. Спасибо за ответ.

– Хватит меня так называть! А то сразу старика вспоминаю. Он тоже твердил про сайвугадче. Прямо как заклятие. Голос такой противный, ты бы слышал. «Ты мой сайвугадче!» – я передразнил, добавляя как можно больше скрипа и протяжных заунывных нот. – А теперь сам подумай, как я могу быть чьим-то? – возмущение моё не знало границ. – Он, кстати, еще и поет.

– Что за старик? – оживился служивый. – Имя? Почетный старейшина? Какое племя?

Я улыбнулся, вспоминая поющего деда, явно не в себе. У такого вряд ли могло быть племя.

– Обычный дряхлый старик, что о нем говорить? А вот внучка у него хоть куда!

– Красивая?

– О, да!

– Живая?

– Конечно, живая. Что за странный вопрос!

– Может для тебя и странно прозвучал, а я давно не видел живых женщин.

– Не мудрено! Живешь среди камней с жуткими тварями, поехал бы в Гагры или на Воды. Может и познакомился бы с кем. Меняйте дислокацию, сударь!

– У меня еще волки есть, – подумав, сказал всадник. – Они у меня как собачки.

– У меня тоже был волк! – не удержавшись, вскричал я, искренне удивляясь. – Сколько у нас общего оказывается!

– Волчонок, – пробормотал мой спутник, добродушно посмеиваясь над чем-то. – Чудной. Где тебя только старик нашел? Ладно, сам спрошу у него. Недолго осталось ждать. Скоро увидим твоего хозяина.

Я задумался над его словами и замолчал. Что значит «меня нашли»? Что значит «моего хозяина»? Что значит «ни живой, ни мертвый»? Я с тоской посмотрел на надвигающиеся на нас камни. Узкое жерло ущелья. Отвесные стены скал. Лошадь проехала вперед, и я увидел, что всадник завернут в тёмно-синий балахон. Хламиды капюшона полностью скрывали лицо в тени. Задняя правая нога у лошади без кожи и мяса. Белые мослы оплетены сухожилиями. Я запнулся о камень, больно ударившись о него ногой. Не сплю! Ушибленные пальцы жутко ныли. Втянул в себя воздух. Пыльно. От камней веяло вековой прохладой, стоило к ним потянуться рукой.

Раздвинул рваную куртку на себе и посмотрел на рану. Страшная. Куска мяса нет. Вон и ребро торчит. А не кровоточит. Осторожно закрыл. Стягивая куртку. Не болит рана. Странно. Пальцы ног болят, а жуткая рана не болит. Я ведь от нее лежать должен, не вставая, а иду и не замечаю.

Значит ли это, что где-то боль настоящая, а где-то нет? Судя по наличию ран, можно с уверенностью сказать, что чем она страшнее, тем она маловероятная. Потому что боли от нее нет. А если, предположим, сейчас разбежаться и со всей силы стукнуться головой о скалу, то какой будет эффект? А может тогда изменится сам мир? Точно. Изменится картинка. Я ходячий калейдоскоп. Меня надо как следует встряхнуть.

Я забеспокоился.

И самое страшное.

Почему я в последнее время мир принимаю двойственно? Стоит чему-то непонятному встретиться на пути сознания, как мозг тут же с готовностью делит события на два варианта восприятия. И подталкивает вперед тот, что мне удобен. Мало заботясь о правде.

А в чем она, правда? Где истинна?

Я поднял руки к лицу, закрывая рот, растирая щеки, давя крик в себе. Сильно зажмурился, желая выпасть в реальность и увидеть любую правду, лишь бы настоящую.

Лошадь впереди меня обмахнулась хвостом. В другую сторону. Мир зазеленел. Наполнился красками. Птицы запели: соловей заливался, глуша остальных. Сквозь кроны деревьев пробивалось солнце. Запахи стали другими. Летними. Я мирно покачивался в седле в такт спокойной кобыле и смотрел на тонкую фигуру Ольги. Девушка прямо держала спину, и в каждом движении чувствовался уверенный наездник. В очередной раз меня удивила.

– Ваня, – Ольга резко обернулась, и в глазах ее заблестели смешинки, – хватит пялиться на меня сзади.

– Виноват! Я на вашу кобылу!

– О, – протянула княгиня. Ее озорной взгляд из-под шлема прожег меня насквозь. – Так кобыла вам интересней, чем я?

И она звонко расхохоталась, подстегивая свою лошадь и отправляя ее в легкий галоп. Оставляя меня в легком замешательстве. Как? Ну, как она догадалась, что я на нее смотрю? Вот ведь маменька познакомила с соседями по имению. Теперь ночи не сплю. В пору стихи у братца своего младшенького воровать и уроки брать ритмики. Нет мне покоя. Еще и Прохор куда-то запропастился. И маменька подозрительно молчит, когда о дядьке своём вспоминаю и спрашиваю. Бранится! Я пришпорил кобылу и быстро понесся вперед, въезжая в тень кроны деревьев.

– Оленька! – закричал я, – постойте! Мы можем проехать наше место для пикника!

– Так меня еще никто не называл, – сказал всадник, оборачиваясь, и голова его в синем капюшоне мелко затряслась. Я очнулся. Испуганно посмотрел на мертвую лошадь и перевел дыхание. Та реальность мне больше нравилась. Но почему-то я четко знал, что она уже была и никогда не повторится. И в ней я не знал, что Прохор мертв. Ждал и искал старика. Странно. Не знал очевидного. Я и сейчас чувствовал какое-то препятствие, когда вспоминал о нем. Словно сам себе когда-то поставил заслонку и запретил думать о смерти дядьки. А сейчас, с изменившимся миром, изменился и я, впуская в себя забытые воспоминания.

– Что такое пикник?

– Пикник?

– Да. Это особое место для Оленьки?

– Отдых на природе всего лишь, – буркнул я. – С видом. Оно для всех. Для отдыха.

– Изумительно!

Я пожал плечом, не воспринимая чужое восхищение. Никогда не задумывался о подобном.

– У озера есть хорошее место. Я там иногда отдыхаю. Вид просто замечательный. Ты должен непременно принять участие в моем пикнике. Я уже придумал нам чудесное развлечение.

– И какое?

– Захватывающее! Ты будешь искать. Долго и безнадежно. Надрываться от безвыходности и кричать в отчаянии. Я буду смотреть и наслаждаться. Это будет прекрасно! Мы будем ждать старика. И всё время до его появления я подарю тебе для поиска. Смотри, какой я добрый! Тебе нравится подарок?

– Нет.

– А идея для пикника?

– Тоже нет.

– Почему?! Знаешь, что? Ты такой не компанейский! Неблагодарный!

– Что я должен искать? И где? В озере? Я буду нырять?

– А ты будешь нырять?! – оживился всадник и заторопился вперед. Кобыла заковыляла быстрее. Я побежал, охваченный общим порывом.

Что теперь-то от меня хотят?

Мы быстро преодолели ущелье и стремительно выскочили на открытое пространство. Ровное каменное плато с грудой камней у самой воды. Удручающий вид сразу нагнал на меня тоску, и захотелось развернуться в обратную сторону. От нашего порыва бурые твари, которых мой спутник назвал нхо, забеспокоились и поспешили к огромному озеру, с шумом ныряя в мутную воду. Я остановился, насторожившись от громких всплесков тяжелых тел. Мне показалось, что на поверхность всплыли несколько существ похожих на людей. Пошел к берегу поближе рассмотреть. Наездник ловко соскочил с кобылы и поспешил к обломкам камней, стоящим на возвышении, чтобы занять удобное место для обзора. Горько вскрикнул. Я обернулся, услышав, и заодно сказал ему:

– Там люди!

– Нет. Это не люди. Это то, что от них осталось. Понимаешь? Они превращаются в нхо, если души не востребованы и их не находят. Время безжалостно. А кто станет искать души? Шаманов теперь нет. Раньше приходили ко мне вереницей. Надоедали. Искали вечно кого-то, а теперь нечастые гости, редкие. Что у вас там происходит? Где шаманы?

– О чем ты?

– Это озеро душ людей, которые умерли от болезней. Моё озеро. Печальное место даже для меня. Поторопись и начинай уже искать. Не забудь громко рыдать! Смотри! Приближается твой хозяин, а у него другая цель – не поиск, раз решил связаться со мной через сайвугадче, – злое и циничное существо махнуло рукой в противоположную сторону. Я увидел, как стая волков кого-то окружила и медленно ведет к нам.

– Ищи. У тебя мало времени! Меньше разговоров.

– Кого я должен найти? Прохора?! – спросил я, снова оборачиваясь. Человек сел на камни, они стали сползаться с разных сторон, парить в воздухе, ожидая своей очереди, собираясь в массивный трон. На окантовке монолитной спинки появились строгие рисунки и руны. Засветились белым огнем, постепенно набирая силу и становясь нестерпимо болезненными для глаз. Всадник развел руки в стороны.

– Прохора? Очень интересно! Кто это? Я не знаю никакого Прохора, но, если ты считаешь, что он важнее тебя, ищи – вдруг тебе повезет. Спаси душу!

– Важнее меня Ольга. Она… Разве здесь?

– Кто знает, волчонок! Кто знает! Времени у тебя остается совсем мало. Тик-так, сайвугадче. Тик-так!

И тут я замер пораженный.

– Важнее меня… Ты сказал «важнее меня»? Я должен найти себя? Это озеро душ людей, которые умерли от болезней?!

– Конечно, себя! Конечно, озеро душ! Наконец-то ты понял меня и сможешь достойно оценить мой божественный подарок! Разве ты не хочешь соединиться с основной душой и обрести покой? Но, может ты поищешь Прохора? Или Ольгу? Может ее понесла лошадь и… Она ведь тогда упала и сломала себе шею? Правда? Хрупкую, красивую шею! Или лошадь споткнулась, и Оленька вылетела из седла и полетела в огромный валун или столетнее дерево! Шлем не спас. Нет, голова, конечно, в нем осталась, но…

– Я не хочу этого слышать!

– В самом деле? А мне казалось, ты задавал себе вопрос: жива ли твоя Оленька на самом деле? Разве мертвые люди – это не твои постоянные спутники?

– Замолчи! – я тяжело дышал. – Нельзя такими словами раскидываться. Говорить их вслух. Мир слишком жестокий. Он услышит, и всё станет правдой.

– Так оставайся здесь. Со мной и со всеми. Не надо тебе жить в жестоком мире. Живи среди болезней и смерти. Здесь хорошо. Можешь спасать души.

– Остаться со всеми? – я улыбнулся, озаренный внезапной догадкой. – Но ведь болел только я один. В этом озере нет никого, кроме меня. Остальных я не знаю. Зачем ты так со мной?

– Правда? Ну, не знаю. История со сломанной хрупкой шеей мне очень понравилась. Уверен в своих рассуждениях?

– Теперь да. Прохор погиб в бою, как герой. Он в раю. Хотя не уверен, – поспешно добавил я. – Старик приходил за мной несколько раз и как-то совсем не походил на белого ангела. Скорее черного. Наверное, такова участь многих солдат – стать черными ангелами. Только я не могу понять, зачем я ему нужен. Куда он меня постоянно звал? К себе? Почему я не догадался спросить? Ольга никогда за мной не приходила – значит, ты врешь и она жива. В этом озере только одна душа. Моя. Шаманы ищут покалеченные души и помогают им воссоединиться… с такими, как я. Выходит, дед Карху хороший? Раз я тут? Помогал мне всё время? А я на него наговаривал? Значит, у него получился обряд? И я теперь должен воссоединиться? И стать или душой, или человеком?

– Ты действительно стал многое понимать, – человек на троне опечалился и загрустил. Ковырнул ногой мелкий камушек, сбрасывая его вниз. – Жаль, не успеешь найти себя сам, что в твоем случае было бы вернее и надежнее. Помни! Нельзя доверять живым! Не надейся, что тебе кто-то поможет! Шаман к нам идет, и какая у него настоящая цель – мы сейчас узнаем. И странно, что ты не обратил внимание на крик, который тебя зовет всё время. Но простительно. У тебя такой был глубокий анализ. Я радовался за тебя, когда слушал. И мне искренне жаль, что ты не успел.

– Как не успею себя найти? – опешил я. – Я же стою у кромки озера.

– Твоё время истекло. Договор! Разве ты забыл? У тебя было время только до появления шамана. Теперь я его отчетливо вижу. Значит, ты своё время потратил не на поиски, а на разговоры.

– Какие интересные правила. Жаль, что односторонние. Последний вопрос. Кто меня звал? – растерянно спросил я.

– А ты послушай и скажи мне.

– Ваня! – истошно кричал голос. – Ваня, я здесь.

Молодой голос мог принадлежать только одному человеку, и я начал холодеть от ужаса, заходясь от волнения.

На берегу зеленного пруда, в зарослях длинной осоки, скрывалась изумительная поляна. О ней знали все дачники с ближайших имений, и считалось большим успехом занять первыми столь значимое и престижное место для пикника. Дело в чистом мелком песке и в дивной коряге внушительных размеров, в отполированных пнях в виде тронов и не прижившейся пальме, уже почти сухой. Говорят, князь Разумовский создал искусственно место для потехи своих детишек, завезя морской песок с Азова и пальму с Египта. Создал – и срочно отбыл с семейством на Воды.

Место никогда не пустовало.

Поляну назвали княжьей. У дворовых в обиходе частенько проскальзывало: «Ночью-то покняжим? Варвара пойдешь с нами княжить?» Но дальше шуточек события не развивались, так как чистоту поляны охраняли и костры жечь не разрешали под видом розги и пугая каторгой. А какой праздник для дворовых без кострища и водки? Никакой. Невеселый.

В этот час на поляне расположились два старших гимназиста. Читали Гете на немецком и бурно спорили, поминутно обсуждая похождения Фауста. Тот, что сидел на пне, первым заметил странного господина в белом костюме. Мужчина быстро шагал по тропинке, прижимал левую руку к поясу, словно придерживал несуществующую саблю, привычка всех строевых офицеров, и оживленно болтал с воображаемым собеседником. Иногда отчаянно жестикулировал, умильно гримасничая, словно живо отвечал на чьи-то неслышимые вопросы. Необычность ситуации и привлекла внимание подростка.

– Смотри, какой смешной старик! – сказал по-французски гимназист, громко захлопывая томик стихов. Его товарищ, испугавшись звука страниц, поправил очки и приподнялся с песка. Отряхнул белую рубаху и приложил руку козырьком к глазам, чтобы лучше видеть. Яркое солнце слепило.

– Так это же господин Суздалев, отставной майор. Старший брат Георгия – нашего гардемарина.

– Жоркин брат?!

– Да. Чему ты изумляешься?

– Не думал, что у Жорки есть старший брат.

– Почему? Иногда старики долго живут.

– А с кем он там разговаривает?! Никого же нет! Чудит что ли?!

– Чудит? Скажешь тоже. Жора рассказывал, что у брата сильная контузия была. Лет десять тому назад. С Балкан. Периодически обострения происходят с видениями. Списали с армии подчистую. Зарезали на медкомиссии. Геройский господин, сейчас служит в министерстве. Жора очень братом гордится – не каждый офицер георгиевский кавалер, а этот, говорят, сильно на перевале Шипка отличился. Мне маменька читали как-то в детстве фельетон с военной газетки, так там был удалой поручик Суздалев. Очень я мальцом хотел походить на бравого артиллериста! Тебе не читали?

– Нет. Мне военных газет в детстве не читали. Все больше про Машеньку, да про трех медведей.

– Так вот тот поручик Суздалев, из прошлого, оказывается, старший брат нашего Жорки.

– В самом деле?! Чудеса. Так инвалиду помочь надо! Вдруг обострение от солнечного удара! Не до загара сейчас! Живее, мой верный оруженосец! Поспешим.

– Погоди. Знал бы ты, кто у него невеста. Не торопись.

– Кто?

– Не уверен, что надо говорить.

– Да, кто?!

– Ольга, бриллиант среди дачниц, звезда наша среди имений вокруг на сто верст.

– Как Ольга?! Да ты врешь, подлец! Ольга?.. Моя княжна Ольга? Я же ей «Оду Любви» написал. Два месяца лета потратил! Скажи, что ты врешь? Не молчи! Ты разбил мне сердце!

– Это не я. Это княжна Ольга.

– Господи, он же старый и контуженый! Инвалид! А мне через десять дней шестнадцать исполнится! Я же лето потратил на оду! Не уж-то зря? Как же мне теперь? Братец? Подскажи?

– Я тебе не советчик в делах сердечных, но слышал, девушкам нравятся зрелые мужчины. Жора говорил, что брату скоро тридцать. Представляешь? Тридцать! Как дожить-то до такого возраста и не развалиться? Конечно, по нему видно, что старик. Время никого не щадит. Но иногда хочется быть стариком. Таким, как этот. Чтобы влюблялись первые красавицы.

– Замолчи! Ты его хвалишь?! Соперника моего! Он жалкий, дряхлый старик… И он еще жив. Как такое возможно?

– И он герой Шипки. Мне маменька в детстве читала…

– Замолчи! Я сейчас вызову его на дуэль! Я убью его! Такие не должны жить!

– Постой! Слышишь? Постой!

Гимназисты вскочили и, путаясь в траве, побежали к тропинке, наперерез мужчине.

– Господин Суздалев! Господин Суздалев!

Мужчина резко повернулся. Стремительно, как пуля. Взглянул в сторону гимназистов хищным дьяволом, гвоздя на месте, и, видя чужой панический испуг и ужас, открыто улыбнулся, превращаясь в человека. Поправил слегка фетровую белую шляпу, то ли честь отдал, то ли стряхнул жучка зеленого. От такой быстрой перемены в лицах контуженного отставного офицера старшеклассники струхнули еще больше. Побелели лицами. Стушевались. Затоптались на месте. Один, посообразительней, с лицом утонченным и умненьким, нашелся и продолжил светскую беседу:

– Господин Суздалев, здравствуйте. Жаркий денек сегодня, не правда ли?

– Здравствуйте, мальчики. Жарко. Солнце в зените.

– Вы кого-то ищете, господин Суздалев?

– Да, брата своего, Георгия. Знакомы ли вы с ним?

– Конечно. Мы всех господ с имений знаем на много верст вокруг! А с братом вашим друзья первые.

– Все приходят к этому болоту. Одно у нас место знатное, – сказал гимназист в круглых очках. Господин Суздалев нахмурился от таких слов, не по нраву пришлись. Может тоже виды имел на местную достопримечательность.

– Так вы не видели его случайно?

Холодно.

Я внимательно смотрел на спокойную воду. Ровная поверхность настораживала и пугала своей неизвестностью, скрывая истину. Иногда я видел редкие круги на ровной глади, прекрасно осознавая, кто скрывается в толще мутного озера – видел же ныряющих тварей, нхо. Никто не всплывал, а я ждал. Должна же раскрыться тайна. Ожидание утомило и я, наконец, решился:

– Это же брат мой… – прошептал хриплый голос, совсем не похожий на мой. Я ведь не такой. Я бравый и отважный, и голос у меня звучный, властный и командирский. Видно не сегодня. Не сейчас. На правой руке предательски свело пальцы, а потом они самопроизвольно задергались – очень характерно для таких мертвых парней, как я. Безымянный и мизинчик мелко тряслись, холодея, доставляя дискомфорт. Не вовремя. – Как такое возможно? Что он там делает? – я задавал вопросы больше себе, мало надеясь на ответ. Удивленно вскинул голову, когда мне ответили:

– В этом мире возможно всё, – самодовольно сказал Рота, хлопая себя радостно по коленке. Звонкий шум от шлепка пошел над водой. Нхо в глубинах заволновались, слыша призыв. Тоже, как и волки, верные псы. Господи, я так и не мог разглядеть лицо мертвеца. От него так же веяло холодом, как от величественного трона, озера и каменной пустоши вокруг. – Хотя ничего странного я не вижу. Умирая от болезней, люди всегда оказываются в озере Душ, а не между небесами и землей, как вы считаете.

Я смотрел на свой мизинец, который до сих пор мучала судорога. В ссадинах, со сбитой кожей, с поломанным ногтем в траурной каемке, в засохшей крови – он мало напоминал мой прежний палец. Неужели я весь такой? Сжал кулак, собираясь, скрывая от себя и других произошедшие изменения. Как? Как давно? Я это не я.

– Я не верю. Отказываюсь верить, что это мой брат! – голос окреп. Попытался надменно усмехнуться. Пора ставить всяких языческих богов на место.

– Почему? Думаешь, я тебя обманываю? – Рота прикрыл открытой ладонью лоб, деланно вспоминая. – Мичман Суздалев, русский офицер, участник военной экспедиции и кругосветного плаванья. Он же, поэт Георгий Суздалев, лирический стихоплёт. Юноша девятнадцати лет. Всё верно? Умер в тропиках от лихорадки. Закопали под пальмой. Без обряда. Торопились. Пальма красивая. Долго мучился. Теперь много больше: превращение – это всегда ни с чем не сравнимая боль. Даже не как моряк похоронен. Жалко брата? Младшенький. Любили в семье? Наверное, на него вся надежда была. Вряд ли на тебя. Что-то мне подсказывает, что ты не тот козырь.

– Нарушение договора… К чему может привести? – резко прервал я циничный поток.

– В твоем случае к одному – ты можешь остаться сайвугадче навсегда.

– Сайвугадче? То есть ни живым, ни мертвым?

– Да. Мы начинаем говорить на одном языке. Очень рад.

Я пожал плечом. Меня хотят испугать состоянием, в котором я нахожусь последние годы своей жизни? Они думают, что я ни живой и ни мертвый стал только с ними? Серьёзно? Да я живой только для Ольги и ради нее, а мертвый, потому что не вернулся с Балкан и остался где-то под Плевной, вместе с Прохором, друзьями и молодостью. Пригрозить мне не существующим односторонним договором? Который сами выдумали и мне пытаются навязать? Да что с вами, люди и твари не божьи?

– Как-то всё просто. Сдается мне, что всё подстроено. Ведь правда такова, сударь?

– С чего ты решил?

– В чем обман? Это всё подстроено? Вам нужен сайвугадче? Проводник?! Для того, чтобы живые без проблем проникали в мир мертвых? Потому что сайвугадче, как и шаманы, сейчас редки и у нас появилась ценность? Для этого вы мучаете моего брата? Чтобы я бросился спасать его и остался в таком состоянии навсегда?

– Это твои домыслы. Я же сказал тебе правду. Нарушаешь – получаешь по заслугам.

– Понятно.

Я еще сдвинулся на несколько сантиметров к воде. Носки сапог намокли. Волки заскулили, зарычали. Запрыгали совсем рядом и неожиданно разбежались в разные стороны, грозно поглядывая на меня. Я, привлеченный возней зверей, замер и обернулся.

Дедуля.

Несомненно – эта призрачная искаженная фигура являлась стариком шаманом. Он плохо видел. Еще хуже ориентировался. Ежился, пританцовывая. Приседал. Вскидывал руки к лицу, оглядываясь по сторонам. Строил гримасы. Протяжно пел. Тихо. Боясь спугнуть транс.

Существо на троне засмеялось. Я невольно громко хмыкнул, заражаясь от чужой веселости.

– Люблю их, смешные. Всегда меня так веселят.

– Жалкое зрелище, – сказал я, внося свою лепту.

Старик услышал. Обрадовался. Возликовал, вскидывая руки, упал и пополз к трону.

– О, великий Рота. Я узрел тебя. Я пришел к тебе! Мой верный пес, сайвугадче, привел меня к тебе. Есть у меня незаконченное дело всей жизни. Чувствую я близкий конец своего жизненного пути и хочу узнать правду, чтобы закончить историю. Помоги мне!!! Открой мне великую тайну! Сними занавес затмения и тишины! Пришло время! Открой мне глаза мои. Открой мне…

– Ага. Пес. Твой. Ваш. Всех, – пробормотал я и, перестав слушать плаксивые причитания, пошел в воду. Холодная. Зашел по колено и увидел странный длинный предмет на дне. Подцепил носком сапога. На поверхность всплыла тонкая лыжа. Английская ручная работа. Дорогая. Беговая лыжа. Моя лыжа.

В спину ударил издевательский смешок, к нему присоседился старческий хрип.

Молодой барчук вихрем влетел в летнею кухню, кинул в лохань связку карасей – утренний улов, и закружил по чистым доскам, лихо стуча пятками. Голый по пояс, одетый в одни подкатанные до колен парусиновые брюки, был он черен от загара, безмятежно весел и улыбчив от избытка молодости. Караси вяло шевелили плавниками, смотрели на него круглыми золотистыми глазами и недоуменно хлопали широко раскрытыми ртами. Прасковья глупо заулыбалась, забыв мешать варенье, таким же карасем стала смотреть на молодого барчука, пока маменька не кашлянула из своего угла, недовольно шевеля выцветшими губами. Слуга перед ней, одетый не по летней погоде в длинный сюртук, сжался и опасливо заозирался. Жорка, руками хватая, что понравится – большой каравай сунул под мышку, крынку с молоком в одну руку, закружил кухарку, блюдце пенки клубничного варенья в другую – угомонился и сел во главе стола. Жадно припал к горловине глиняного кувшина, запрокидывая крынку. Заходил кадык так, что все засмотрелись. Шумно выдохнул, стукнул кувшином о столешницу, надломил каравай с хрустом и стал есть пенку, блаженно щурясь. Только сейчас заметил нового слугу и задорно подмигнул старику, стушевав того еще больше.

– Да поел бы, как человек. Прасковья вон вареников наварила, яичницу со шкварками сделает – куры несутся, как сумасшедшие. И борщ свежий есть со сметаной. А не хочешь деревенской пищи, так француза выпишем, станет готовить омаров. Третьяковы так сразу выписали и третью неделю омаров да трюфеля едят под соусами разными.

– Мне омаров не надо. Мне борща надо. И сметаны побольше. И яичницу, и вареники. Сейчас только пенку довымазываю!

– Так начал бы с борща! Как все люди. А то с пенки сладкой и молока! Какая это еда?

– То не еда, маменька, а пир! Пир горой, – Георгий весело рассмеялся и снова подмигнул старику, – после казарменных сухарей – милое дело. А чем вам, маменька, наш прежний конюх не угоден? Серафим, хоть и старый, но за лошадьми смотрит лучше, чем за детьми. Или помощник ему надобен?

– Зачем Серафиму помощник? – удивилась маменька. – Он же не хворой! – и заговорила по-французски. – Или ты про этого? Как тебе? Ты посмотри, как похож. Тоже отставной солдат и медали есть. Всю жизнь при офицере был. Грамоте обучен. Я его под Ярославлем нашла, долго переписку вела. А до него шестнадцать человек пересмотрела!

– О чем вы, маменька? – быстро спросил Георгий, переходя на немецкий, видя, как непростой старик в сюртуке напрягся, видно не только русской грамоте был обучен. Удивительны дела твои, Господи. Так скоро все дворовые начнут на иностранных языках говорить. – Никак затею свою не оставите? Так ведь и доктор не велит! Ване во вред такое может стать, дурное леченье, так говорит.

– Да всё о том же! Что мне ваш доктор. Я мать – я лучше доктора всё понимаю, – проворчала маменька и застучала клюкой по полу, резко переходя на русский язык. – Что ж, Федор Ильич, дело твоё нелегкое будет. Но жалованья ты такого нигде больше не сыщешь, не обидим. Подходишь ты нам по всем параметрам: и похож, и возраст тот же, и сутулишься, и ногу так же приволакиваешь, и кудри седые имеешь.

– Ой, что-то боязно мне, барыня. А вдруг, как не справлюсь?

– Что ж не справишься-то, Федор Ильич? – нахмурила брови маменька, – должен стараться и справишься! Посмотри на себя – удалец, да и только. Еще и женим тебя.

– Так куда ж мне на старости лет. Хотя премного благодарен был бы. Не век бобылем маяться. Вот хоть Прасковья ваша, девка загляденье и румяная, и спелая, как тот каравай. А уста, что спелая вишня. Уж я бы такую целовал с ночи до утра, a la guerre comme a la guerre.

Георгий не выдержал и захохотал, слушая бывалого солдата. Слезы вытер. А Прасковья покраснела, замешала с силой варенье – обиделась, но зыркнула на нового слугу с интересом, по-другому, оценивающе. Староват. Но бравый на вид. Вздохнула. Тоже видно замуж хотела.

– Но-но, – грозно сказала маменька, – место свое знай, служивый. Не для этих целей тебя выписывали. У нас кобелей хватает, – и недобро посмотрела на младшего сына, отчего он совсем от смеха едва под стол не съехал.

– Вот женю тебя, окаянного, еще до первого чина!

– Помилуйте, маменька! Да разве можно моряка женитьбой испугать? Вот в Японию пойду, оттуда еще жену привезу. А то и двух. У них по контракту браки заключаются. Плати деньги и женись.

– А далеко эта Япония? – осторожно спросил Федор Ильич. – И почем там жены?

Жора засмеялся с новой силой.

– Не о том думаешь! Так, имя тебе придется свое забыть, – вспылила старая графиня, грозно грозя клюкой.

– Знаю я, – хмуро сказал служивый.

– И прошлое своё с настоящим.

– Так нет никого у меня. Легко будет.

– Быть при барине будешь постоянно. И днем и ночью.

– Привычный я. Справиться должен. Другого боюсь. Вдруг, не захочет меня барин признавать, как тогда быть? Оплатите ли мне дорогу назад? Дадите червонец на водку? И на карусели рубль?

– А на карусели-то зачем? – удивился Георгий, на миг замолкая от приступа смеха.

– Так Прасковью покатать напоследок.

Жора все-таки сполз под стол.

– Где больной барин? Где лежит? Светла ли комната его? Сколько раз проветриваете? Уж я ему сердечному буду помогать, пока не умрет.

– Ты его барином не зови. Редко так его Прохор называл, потому как с измальства при нем был и всё по имени да по имени отчеству величал, как время пришло, – напутствовала маменька.

– Так, где лежачий и контуженный наш…

– Иван Матвеевич, – подсказал Георгий, усаживаясь на стул и беря в руки корку каравая, – да вон вышагивает к дому.

Все посмотрели в окно, где по аллее, белоснежной от акации и кустов жасмина, бодро маршировал в летнем костюме господин Суздалев. Прямой, как жердина. Не похожий на больного абсолютно.

– Сейчас и проверим, как он тебя примет и права ли была маменька.

– Юноша, я всегда права, зарубите себе это на носу.

Через минуту в кухню скорым шагом вошел Иван Матвеевич.

– Жорка! Я искал тебя, сорванец! Друзей твоих видел, ты бы их на рыбалку брал, а то так и просидят юность у пруда!

– Хватит с меня и того, что я у них в сообществе литераторов за старшину.

– Что за сообщество?

– Тайное.

– Ага. Я, если что, тоже масон. Но не поэт. Братец! Мне срочно письмо со стихами писать надо Оленьке, так чтоб свиданье вечером на закате состоялось, и пришла она в слезах вся и томимая желаньем!

Жорка заулыбался, предвкушая заманчивое письмо.

– Кобели, – зашипела маменька из своего угла, – как можно так рассуждать, господа! Ну ты-то, Ваня, взрослый уже, мог бы и догадаться, что сбиваешь Жорочку с верного пути. У младшенького еще и череп не окреп, не то, что мозг!

– Маменька! У меня череп крепкий. Я им палубу при качке не раз бил вдребезги! Показать как? – Жорка стал искать место на полу почище. Прасковья всплеснула руками и прикрыла рот, но вытянулась на цыпочках, готовая навсегда запомнить убийство барчука.

Маманька застучала клюкой по полу, прекращая балаган. Губы сжаты в одну полоску, да так, что не видно. Жорка примиряюще поднял обе руки вверх. Зашептал слуге брата:

– Я тоже на карусели хочу. И петушок на палочке.

Новоиспеченный Прохор натянуто улыбнулся.

– У меня, маменька, намеренья очень серьезные. Мне ошибаться никак нельзя. Прохор! Ты опять у еды крутишься? Никуда не отлучайся, чтоб здесь был. Сейчас письмо повезешь. Пойдем, братец, стихи придумывать.

– Как скажите, барин! – закивал головой новоиспеченный Прохор. Поймав настороженный взгляд отставного офицера, быстро исправился, – не извольте беспокоиться, Иван Матвеевич, сделаю всё, что скажите, и лично в руки еще передам.

– Ай, молодец, Прохор! Никогда в тебе не сомневался.

Дно притягивало к себе темную лыжу. Она медленно кружилась, зависая в толще воды. И наконец-то упала, поднимая муть. Дождался, когда зароется в ил, и перешагнул. Словно через себя.

Ну, где ты, Жора?

Вода, потеряв прозрачность, уже доходила до пояса и ледяным холодом сковала ноги. Остановился, выжидая. Привыкая к новым ощущениям. По воде пошел круг, сменившийся рябью. Волна направлялась ко мне. Быстро. Что же я такой доверчивый? Услышал историю про брата и кинулся в воду. Да мало ли похожих голосов? Я вытащил нож. Согнул руку в локте, прижимая клинок к телу. Нет. Назад не вернусь. Ни за что. Никогда не бегал, и сейчас не дождетесь. Саамский нож тускло засветил голубым пламенем, набирая силу. Через короткое время я уже стоял в освещенном круге. Темнота отступила, бессильно замирая на границе. Смешки на берегу стихли. А вскоре и голоса для меня исчезли. Всё моё внимание сосредоточилось на атакующем. Тварь замедлилась, стала осторожнее, но траекторию не изменила. Давай! Я медленно вытянул вперед свободную руку, готовый принять опасного врага на толчок и нанести сокрушительный удар ножом. Вряд ли у меня будет время для второй попытки. Видел я, как нхо ныряют в воду, как плавают, и понимал, что здесь их среда обитания такая же обычная, как и на суше.

Давай. Нападай!

Тварь, решившись, ускорилась. Я почувствовал, как заходила вода под гребками лап, создавая течение. Волна поднялась, ударяясь мне в грудь. Холодная вода цепко взяла в тиски. В каждом толчке я чувствовал чужую мощь и свою близкую погибель, стремление разорвать меня на клочья.

Пригнулся еще ниже, ловя каждый миг, движение, изменение. Сейчас. Готовься!

И вдруг атаковавшее чудовище вылетело из воды на несколько метров ввысь. Выглядело оно не менее растерянным, чем я. Теперь интерес его изменился. Я отошел на второй план. Не каждый день срывают такую успешную атаку. Падая, оно уже знало, что хотело сделать с появившимся невесть откуда обидчиком. А тот терпеливо ждал, широко раскрыв рот и растопырив передние лапы.

Начиналась бойня за еду.

– Жора, ну, где же ты, – прошептал я, решив под шумок удрать с места кормежки. Не очень-то хотелось выступать в роли корма.

Чудовища столкнулись. Мощные кости затрещали. От клацанья чужих челюстей стало дурно, когда увидел, какие куски отрывают противники друг от друга. Озеро забурлило. Большие толстые хвосты с громким шлепаньем месили темную воду, орошая пространство вокруг себя дождем мутных брызг. Я вытер воду с лица и отступил назад. Нелегко будет найти Жору в этом болоте. Тем более, когда встречаешь такие препятствия.

Дикие стремительно распались и прекратили борьбу, как и начали. Тот, что был крупнее и имел более шипастую голову, проследил взглядом за удаляющимся соперником и обернулся ко мне. Пасть хищника оскалилась, обнажая зубы-пилы, клыки – короткие кинжалы. Самый настоящий крокодил, только больше, мощнее и опаснее.

Улыбается что ли?

Я напрягся, готовый к атаке. Пригнулся. Дикий выгнул шею к верху, сглотнул несколько раз – складки кожи заходили ходуном. Прокашлялся, проглатывая что-то. Прохрипел, слушая свои звуки и неожиданно просипел:

– Не торопись, Ваня, – слишком устало сказало существо. – У тебя только один удар ножа, и глупо его тратить непонятно на кого. Потрать его лучше на меня.

– Жора? – протянул я, не веря. Голос мой изменился. И сам засипел, как чудовище.

– Не похож? – усмехнулось нхо, клацая зубами. По привычке? Или съедая невидимых мошек. – Сам себя ненавижу.

Я смотрел в знакомое лицо, с которым уже начались конкретные изменения. Череп вытянулся, рот растянулся, уши исчезли – теперь наросты закрывали дырки. Волосы вылезли. По голове неровными дорожками шли длинные ряды молодых конусных рожек. Много. Некоторые уже начали матереть и темнеть. За явными случившимися изменениями всё равно отчётливо угадывался Жорка, мой младший брат. Я дорисовал в сознании, чего не хватало. Выходило – много.

– Как ты здесь оказался? – спросил я чисто механически, первое, что пришло на ум.

– А ты? – закашлялся в смехе дикий.

– Длинная история.

– Я бы послушал, – усмехнулся Жорка, – здесь больше делать нечего. Красивые истории скрашивают бесконечное время.

– Я бы не сказал, что она очень красивая. По крайне мере, точно не для меня.

Нхо не слушало, а задумчиво продолжило свою мысль:

– Но так получилось, что я не могу.

Только тут я увидел, что брат сжимает свой распоротый живот, из которого зелеными толстыми канатами лезут потроха.

– А ведь мы ждали тебя. Томительно долгое время. Многие успели вырасти. Кого-то съели. Кто-то сам ест вчерашних друзей. Не думал, что придешь ты. Необычно. Не уверен, стоит ли радоваться. Ты мертв?

– Не знаю. Насколько это важно?

– Совсем не важно, – пожал плечом дикий, – теперь. Понимаешь? Трудно говорить. Думать еще тяжелее. Мысли улетают. Если был бы мертв – знал.

– Кто меня ждал?

– Мы. Те, кто еще тогда не до конца превратился в диких. Эти уже никого не ждут. Ими движет только голод. Ваня, я не хочу становиться диким. Я ведь не совсем дикий, правда? Это же ерунда, что у меня хвост? Им можно сшибать с ног еду, когда она бежит от тебя. Не представляю, как я раньше обходился без хвоста.

– Да, Жора! Мы выберемся. У меня есть друг-шаман, он почти врач. Старик поможет и вылечит тебя. Зашьет живот. Отрежет хвост. Станешь, как новенький.

– Ваня. Ты не понял. Я не хочу быть диким. Или хочу? Нет. Не хочу! Это очень, очень больно. И только ты можешь меня спасти.

– Ты не будешь диким! Я вашего Роту попрошу. Он мне не откажет! – я говорил так искренне и громко, что с берега донесся злой хохот шамана.

– Ваня, посмотри на меня! Процесс невозможно остановить! Я скоро перестану говорить. Мне уже. Очень. Трудно. У меня рога! – существо потрогало свою голову. Шею. Спину. Ноги. Опять подхватило свои вываливающиеся потроха.

– Да что ты в самом деле! Очень милые рожки. Отпадут.

– Нет, Ваня. Не отпадут. Я… уже не я.

Озеро заволновалось. Поднялись волны. К нам с разных сторон устремились пока невидимые хищники.

– Учуяли! Меня и тебя. Наверное, не дадут поговорить. Жаль.

– Беги, Жора. Я их задержу, – знал, что говорю. И верил в каждое слово.

Брат не торопился.

– Меня, как еду. Тебя из-за ножа.

Я посмотрел на сияющий клинок.

– Что с ним не так?

– Разве ты не знаешь? Все чувствуют твой нож. Я просто с ума схожу, когда нахожусь рядом. Мне хочется напасть на тебя и разорвать. Я так желаю твоей крови, что теряю сознание от предвкушения. Но это всё из-за ножа, – брат заплакал. – Одним ударом ты можешь освободить душу из дикого и отправить ее в рай. Но только за визит в мир Мертвых, ты можешь воспользоваться клинком по назначению один раз. Понимаешь? Один визит – одна спасенная душа. Давно никто не приходит и не вытаскивает души наверх. Поэтому дикие тянутся к тебе. Инстинктивно, в них нет разума. Скоро и у меня не будет. Ты не представляешь, как мне больно. Положи моим мучениям конец. Выбери меня. Пожалуйста, убей меня!

– Остановись, Георгий. Не паникуй.

Нхо приблизилось ко мне на более близкое расстояние. Волны вокруг замирали. Хищники были рядом, я чувствовал, но не мог объяснить, почему они не заканчивают атаку.

– У нас нет времени, – покачал головой брат. – Просто, сделай то, что я прошу.

Гладь озера успокоилась совсем. Ничто не тревожило воду. Тишина. Я вздохнул. Показалось? Медленно, не нарушая баланса спокойствия, из воды стала появляться первая уродливая голова. За ней вторая. Третья без паузы всплыла левее. Четвертая и пятая правее. Они росли темными бугорками кочек и могил. И от диких веяло звериным спокойствием – слабая еда никуда не денется и окажет совсем вялое сопротивление. Нас брали в плотное кольцо. Через короткую паузу вокруг торчало сотни голов. Немые зрители. Мертвые критики. Театральные драматурги. Чужие глаза буравили, выжидая окончания пьесы.

– Видишь?

– Вижу. Чего они ждут?

Брат пожал мощным плечом. Под грубой буро-зелёной кожей заходили канаты мышц. Прекрасно развитая дельта надулась в огромный шар.

– Не знаю. Может – это коллективный разум? И они понимают, что ты выбрал.

– А я выбрал? – глухо спросил я.

– А ты выбрал? Я надеюсь на это.

– Ты думаешь, я смогу убить брата?

– Пойми, Ваня. Я не брат тебе больше, – существо хотело продолжить, но я перебил.

– Кто так решил? Ты? Я?

– Судьба.

– Судьба, – эхом повторил я.

– Нельзя убить того, кто уже мертв.

– Могу поспорить с тобой, – я вздохнул. – Кажется, что в решении такого тонкого вопроса, я становлюсь специалистом.

– Ваня, они ведь сейчас нападут, и ты кому-то подаришь свободу. Почему этим счастливчиком не могу стать я? Отбрось свои предрассудки! Сделай, я тебя умоляю. Пожалуйста, – дикий снова заплакал. Моё сердце тревожно сжалось. Я ведь помнил его совсем маленьким из своего юнкерского юношества. Рождество. Наряжали елку. Рыдающий Жора над разбитой стеклянной игрушкой. Я жалел его, прижав к себе, гладил по вихрастой головке. Через секунду понял, что повторяю то же самое. Только сейчас под пальцами были не мягкие волосы, а крепкие шипы-рога, много. Вздрогнул от неожиданности. Изменённая голова брата была тяжела. Он поднял морду, открывая шею. Трогательно моргнул большими фиолетовыми глазами.

– Ты помнишь?..

– Да… В то Рождество ты купил мне три стеклянных паровозика. Самые дорогие подарки. Ударь меня в шею – самое уязвимое место.

– Спасибо. Буду знать.

– Еще ты обещал мне, что научишь кататься на лыжах.

– Сам не умею. Плохой из меня вышел бы учитель, – я снова вздохнул и посмотрел на торчащие головы. Они точно сдвинулись с места и приблизились на короткую дистанцию. Моя настороженность не укрылась от брата.

– Не бойся. Когда ты сделаешь то, зачем пришел, тебя не тронут. Это тоже, как коллективный разум – все станут ждать твоего нового появления. Ведь такие, как ты, приносят только избавление.

– Откуда ты знаешь, что меня не тронут?

– Я видел. До тебя приходили. Правда, всего один раз. Я так бежал на тот нож и не успел, – дикий снова заплакал. – Я был слишком молод и еще не успел окрепнуть, но теперь мне повезло. Я избранный.

– Повезло… – эхом отозвался я. Сердце тревожно сжалось, и я заплакал бы, если бы умел.

– Мне часто снится маменька. Интересно, как она? Сны такие тревожные. Надеюсь, с ней все хорошо? Мне так жалко ее, она потеряла сына. Но я боролся за жизнь, как мог.

– Двух.

– Что?

– Потеряла двух сыновей.

– Не говори так, это ничего, что ты в мире Мертвых! Ты выберешься. Ты сильный. Ты живой. Со мной всё покончено. Пора ставить точку. Постой!

– Я ничего не делаю.

– Успокой меня еще – ответь на вопрос.

– Конечно, – я покрепче сжал голову чудовища. Тело чувствовало каждый впившийся в кожу шип.

– Я странные письма получал от своей невесты. Стихи неоконченные, словно, что-то не договаривала моя Марья. Видел ли ты ее, брат? Передал ли ты стихи? Ведь в них все чувства мои к ней. Каждый вдох и выдох, каждая мысль. А в ответ я получал какие-то непонятные письма-обрывки. Что недосказывала мне невеста? Скажи мне, Ваня.

– Не знаю. Откуда мне знать? Девушка она. Этим всё сказано. Нет четкости мыслей. Нет логики. Пишет, что думает в минуту печальную, отсюда и обрывочность и недосказанность.

– Точно? Не скрываешь ли ты от меня чего, Ваня?

– Конечно же нет, Георгий. Верная невеста ждет тебя дома и будет убиваться, когда обратно корабль придет без тебя.

– Печально. Хорошо, что у нее останутся мои стихи! В них – вся правда обо мне. Такая память! Но ты можешь и не знать ничего… Ты так внезапно в экспедицию сорвался и уехал на Север – мне маменька писала – я чувствовал горе в каждой строчке. Вижу, нашли вы что-то необычное, раз ты тут.

– Нашли. Я точно нашел.

– Снова герой, – глаза брата засветились, – давай! – он вытянул шею и закрыл глаза.

– Герой, – пробормотал я и взмахнул ножом. Неоновая молния черканула темное пространство и ледяным осколком вошла в мою грудь. Сердце дернулось. Жора, почувствовав изменения, открыл глаза и злобно заверещал, когда увидел рукоятку ножа в моем сердце. Я тоже на неё смотрел. Потом поднял голову на злобного дикого и хотел сказать, что никогда моя рука не поднялась бы на брата, даже на такого не похожего и чужого. Но слова застыли льдом в глотке. Изо рта повалил пар. Холодный. Северный. Нхо отдернулись от меня. Потому что озеро вокруг вдруг стало покрываться тонким льдом. Вода видоизменялась. Кристаллизовалась, образовывая настил. Теперь уже все дикие верещали. Отчаянно барахтались, расплываясь в разные стороны. Лед трещал, ложась на воду панцирем. Лопался ползущими белыми молниями. А я запарил. Запарил над всем этим ледяным ужасом. Брат Жорка подпрыгнул, громко щелкая челюстями, пытаясь откусить полноги, и не оставил свои попытки до тех пор, пока в очередной раз упал не в воду, а на лед. Тогда только пришел в себя и уполз вьюном в стылое озеро. Я плыл по воздуху и видел, как Рота мне улыбнулся, махнул рукой в коротком прощальном жесте, а потом схватил старика шамана за лицо, встряхнул и раздавил на тысячу зеркальных осколков. С утратой шамана меня перестала удерживать невидимая сила, и тело понесло стремительно вверх.

– А волк мой, где? – бредил я, ворочаясь в горячих шкурах. Девушка не отвечала. Возилась с мисками. Не обращая никакого внимания на мои слова. Типичная женщина! Спрашиваю о самом важном, а она изводит меня молчаньем. Не замечает.

– Белый волк. Друг мой. Со мной бегал. Где он?

Карху замерла. Всего лишь на краткий миг. Вскинула бровь. Поджала губы.

– Какой волк?

– Мой. Хочу увидеть друга своего. Чтоб в лицо кто-то лизнул.

– Хочешь я тебя лизну?

Я испуганно замотал головой. Ее же потом не остановишь!

– Мне друг нужен. Волк мой.

– Волк? Уверен?

– Да!

– Не было никакого волка. Никогда.

– Да как не было, – я заволновался, запаниковал. На душе засаднило, – вы же его сами видели! Боялись! Ножом хотели бить. Дети с ним играли! Его каждая собачка надолго запомнила. А морда? У него же морда – вот такая была! – я широко развел руки, показывая. – Глаза разные. Рыбу всегда ел, а потом желудком мучился – не подойти. Зачем вы меня обманываете?

Карху вся поджалась. На лице появились строгие морщины, изломы в виде трафареток волшебных птиц. Длинные тонкие пальцы на узкой ладошке неспокойно потрогали себя, забарабанили по волпи, выбивая тихий ритм. Потом лопарка погладила свой тотем и сказала, не глядя на меня:

– Мы душу твою видели белую. Ее и боялись. На черном-то, хорошо белое видно. Заметно.

Мы оба замолчали. Птицы с ее лица соскользнули и запорхали между нами. Забились в испуге.

Я начал холодеть. Ноги закололо и свело судорогой. А потом и тело выгнулось дугой. Начался приступ. Гейду спокойно смотрела на мои страдания. Вздохнула. Поняла, что сам не справлюсь. Сжалилась. Подняла руки, забирая боль.

– Белый волк говоришь? – нехотя спросила она, уясняя что-то для себя.

– Да! – закричал я, закрывая глаза и ломаясь от нового приступа боли. – Да!

А когда открыл глаза, то увидел темень вокруг непроглядную. Теснота сжимала и давила со всех сторон. Короткая шерсть оленины тревожила пылью и затхлостью, от едких запахов щекотало в ноздрях, в горле и ушах. Тело ужасно чесалось. Захотелось сесть, но не смог. Попытался раздвинуть руками тесноту вокруг себя и захрипел в бессилье. Да где же я?! Где? Что со мной? Правая рука с трудом приподнялась, борясь за каждый сантиметр пространства, и начала упираться в мягкие шкуры. Тесно. Неудобно. Я что, в них завернут, как в кокон? Для чего? Вылезти.

Я начал задыхаться. Рука, ужасно боля, извернулась и легла на грудь. Пальцы защипали шкуру, пытаясь найти крохотную дырочку и расковырять ее. Внезапно провалились в щель. Зашевелились где-то на свободе. Вернулись. Поползли по груди дальше, исследуя шов, и прямо напротив носа обнаружили очередную стяжку. Жилы долго не поддавались. Закаменели, зачерствели. Ноготь на указательном пальце свернулся, и рана засаднила, затерзала и так паникующую душу. Между пальцами стало мокро от крови. От холодной крови.

Дышать. Как же я хочу дышать.

Пальцы расшатали каменный шов, расширяя дырку и я тут же высунул в нее нос. Дышать.

Первый вдох не получился. Легкие не вбирали в себя воздух. Я разучился дышать? Но я хочу. Очень хочу дышать.

Нос не мог вобрать в легкие воздух. Он ничего не мог.

Темнота перед глазами стала красной. Грудь судорожно поднялась несколько раз и затихла. Сознание уходило. И тут шов лопнул. Перед глазами мелькнуло лезвие, потом оно залезло ко мне в рот, раздвинуло челюсти, ломая зубы так, что нёбо наполнилось кровью. А потом в него влезла жесткая горловина фляги, и адская вода обожгла пищевод.

Легкие дернулись, и вместе с кровью, спиртом и крошевом зубов в меня вошел первый глоток воздуха.

Дышу.

Я дышу.

Это… это просто необыкновенно снова задышать. Спасибо. Всем.

Сердце учащенно стучало в груди. Лезвие ножа вспарывало шов, освобождая тело от шкур.

Я свободен.

Вместе с забытым чувством пришел холод. Тело содрогнулось от вспышки мелкого озноба. Яркий свет резанул по глазам. Я поднес кисть к глазам, спасаясь от терзающего мозг белого пятна и вздрогнул. Глаза моргали. Но я видел в белизне свою исхудалую кисть. Тонкие пальцы. Неестественные руки, обтянутые кости пожелтевшей кожей.

Это я?

Белесый туман не уходил, мешая глазам видеть. Однако, я четко понимал, что передо мной сидит девушка. Темная фигура колыхалась.

Утонченная. Изящная. Я знал ее.

– Малика? – прошептал я. – Мадмуазель Малика, что со мной?

Девушка наклонилась вперед. Черты заострились. Нет. Не турчанка. Привиделось. Старше. Малика совсем девчонкой была. Одета странно. Сказала что-то непонятное, словно прочирикала. Нахмурилась. Сдвинулась с поля зрения, исчезая. Завозилась. Казалось, вечность прошла. Вернулась с чашей. Пар поднимается. Обмакнула пальцы, жир стекает, стала осторожно растирать меня. Не чувствовал ничего. Смотрел на свои мослы. Страшно. Я не мог таким быть.

– Кто вы? – спросил тихо на французском языке, благо все знают. Не среагировала. Повторил на русском. Среагировала сразу.

– Так Евдоха же. Лежи, барин, не разговаривай. Олений сыр это. Первое средство от хвори.

Я полежал, подумал, потом тихо произнес:

– Карху?

Миска выпала из рук молодой женщины. Ударилась о мою грудь, наверное, ломая ребра, топленый сыр расплескался, потек по боку, защекотал.

Лопарка сидела без движений долго и молчала. Черные глаза ее полыхали отсветом красного пламени очага.

– Дед жив?

– Хворает. Лежит. Не встает почти. Умирает.

– Ясно. Теперь ты нойд?

Девушка окаменела. Ничего не ответила. Привстала. Исчезла. Задремал. То ли от сыра – сытый запах, то ли впал в бессознательное состояние от бессилья. Очнулся от кашля старческого. Надрывается. Хрипит. Странно, что человеку хуже, чем мне. Открыл глаза. Хорошо не Прохор сидит, а дед, старый шаман. Рядом верная внучка. Все закономерно, так и должно быть – встало по своим местам. Чирикают между собой. Сначала слова отдельные стал различать, потом речь:

– Он помнит нас. Он всё помнит. Как такое возможно? Ты же говорил, что он всё забудет, если очнется.

– Выходит я ошибся. Эти русские сильнее, чем другие. Прошлый британец сразу сдох. А у этого сильная душа. Крепкое тело. Хороший сайвугадче. Проводник помнит только то, что видела сильная и хорошая душа. Вот и разгадка. Ответ на твой вопрос.

– Душа? А тело? Да он в теле был не раз! Важно другое. Ты подтверждаешь? Он действительно помнит всё? Я думала, души не имеют разума и памяти. Поэтому они выбирают камни. Специально. Для всех удобно. Мы их вытаскиваем, когда надо.

– Раз в камни могут, то почему не могут в мир вокруг? Эх, ты – шаман. Как ты дальше будешь без меня.

– Может быть ты съешь его душу? Смотри, какой он сильный. Тебе как раз нужны силы. Мне кажется, он слишком опасный.

– Теперь, когда мы всё знаем? Нет. Он нужен нам. Без него ничего не получится.

– Что же делать? Я не представляю.

– Ничего. Успокойся. Нашли на него эмерик. А потом поймай мне десяток мышей. Мне очень нужны новые души. Но не его. Я истощен.

– Нашли сам! В последний раз.

– Карху, в чем проблема? Это всего лишь простой эмерик. Ты будущий великий шаман и не можешь наслать забвение? А если бы я попросил северный ветер?

– Нет. Ну, ветер я могу. А вот эмерик. Я ведь люблю его. Вдруг это помешает.

– Не придумывай. Какая любовь? Еще скажи, что понесла от сайвугадче.

Карху потупилась.

– Сам не придумывай, дедушка.

– Вот-вот, не юли. Эмерик и мышей. Я больше не могу. Силы покидают меня. Я… разбит.

Шаман исчез с поля зрения. Я не мог повернуть шею и понять куда он делся. Кажется, я ничего не мог.

– Пить, – сорвались с губ непривычные слова. Карху опять вздрогнула. Напугал ее своей просьбой? Нет. Просто попросил попить на родном для неё языке.

– Давно ты нас слышал? – спросила она, поя меня брусничным соком. Каждый глоток давался с большим трудом.

– Я вас не слышал.

Девушка не поверила, хотя сделала вид, что верит каждому слову. Пальцы ее скользили по телу, натирая кожу.

– Сейчас уже лето?

– Как ты понял? Мы же не на улице.

– По телу своему. И твоему.

– Точно, – она потупила глаза и стала тихо что-то нашептывать. Я улыбнулся. Мне хотелось сказать, что у тебя плохо получается и надо было настоять на своей просьбе перед дедушкой, но задремал, убаюканный мягкими прикосновениями и тихими словами.

А мысли работали. Мешали полностью провалиться в желаемое забвение. Хоть бы у девчонки эмерик получился.

Что они затевают? Для чего я им нужен? Что без меня не получится? Ах, Карху, что же ты за женщина? Отправила с ножом в мир Мертвых, а теперь еще и отца своего будущего ребенка в камень предложила упрятать, съесть дедуле… Хотя, понятно, для чего нож у Роты нужен – благое дело совершать. Неужели и в камень меня – это тоже ради блага? Бережет меня, от чего? Раз в камне быть лучше, чем живым для дальнейшего использования.

Эмерик всё не наступал.

Зато наступил сон.

– И ты видел Роту? – спросила девушка у меня. Глаза у Карху увлажнились от приступа восторга. Капелька слезы задержалась на длинных черных ресницах. Носик смешно наморщился. Откуда столько эмоций? Раньше не такая была. Непрошибаемая. А тут такая малость, и разволновалась. Странные изменения. Да что такое! Она в самом деле плакала! Недолго. Слезный приступ также внезапно закончился, как и начался. Стала тихонько напевать, грустно и тоскливо. Рассмеялась под конец. Я поежился – в мире Роты и то было меньше изменений и потрясений для психики; здесь поведение женщины сильно настораживало. Посмотрел на кроны низких сосен. Разглядел рыжую пушистую белку, жующую зеленую хвою. И расплылся в идиотской улыбке.

– Ро-та.

Сидящий рядом дед укоризненно покачал головой внучке, сдвигая зимнюю шапку на макушку, сильно мерз летом, и сказал:

– Перестаралась, – старик укутался в шкуру. Прикрыл глаза, позволяя комарам сесть на лицо. Три, пять и дальше я сбился со счета. Тяжело для мозга. Насосаться крови из насекомых никто не успел. Высохли моментально, превращаясь в мумии, упали сухими тельцами на грудь к старику. К таким же собратьям неудачникам. У старика зарумянились щечки. Свежий воздух и постоянная подпитка в виде душ комаров явно шли ему на пользу.

Мы сидели у входа в вежу и смотрели на полярное солнце. Оно слепило глаза, но абсолютно не грело. Белый диск застыл в бледно-голубом небе. Внутренние часы говорили мне, что уже наступила ночь, но от того, что светило солнце, спать совсем не хотелось.

Карху рассмеялась чему-то своему, помахивая руками, явно ведя внутренний монолог.

Я снова глупо улыбнулся, не выходя из роли, и протянул, мыча:

– Рота.

Карху вздохнула.

– Ничего. Отойдет. Потребуется только времени побольше.

– Поправляется, – хмыкнул старик, чуть приоткрывая глаза и глядя в мою сторону. Я начинал сидеть, ходил с палкой и сам ел, правда, слишком долго – жирный бульон постоянно расплескивался из ложки, пока я подносил ее к губам. «Ты тоже, комары идут тебе на пользу», – хотел сказать я, но лишь заулыбался, вытянул руку и протянул:

– Белочка.

Карху снова вздохнула:

– А он сможет?

– Войти-то? Только он и сможет. Мы – нет. В этом его предназначение. Наше умение – найти город. Его – войти в него. Он войдет и, как верный сайвугадче-проводник, протащит меня за собой. Теперь главное не умереть раньше, чем я найду город, который мне указал Рота. Это станет легендой!

Я насторожился. Вот оно. Как долго я ждал этого момента. Значит, я должен войти. Куда? Для чего? Когда? И про какой город он говорит? Кандалакша? Все пути ведут в Кандалакшу! Не понятно. Найти город Роты. Кандалакша – город Роты? Странно. Выбрал бы Париж или Рим. Города точно поинтересней. А почему сам не может войти? У меня сейчас никаких документов нет – вряд ли моим положением можно воспользоваться.

– Белочка.

– Дедуля, убей белочку. Ване хвостик дадим – поиграется. Жалко его – сил нет. Он ведь скоро умрет.

– Сейчас! – старик и не подумал сдвинуться с места, прикрыл глаза. Новый рой комаров садился ему на лицо. Бедняги. Кстати, с комарами у него получалось много лучше, чем с белочкой.

– Белочка, – сказал я Карху и заволновался.

– Я попробую, – пробубнила нойд. – Видишь, дедуля вредничает. Заставляет самой всё делать.

– Есть сложности? – дедуля приоткрыл глаз. – Может снова в гейду? Рано тебе становиться нойдом.

– Никаких сложностей! – зло воскликнула Карху, взмахнула рукой, и с веток сосны упало с десяток шишек. Дождем. С дробным шумом. Зверек махнул хвостом и перепрыгнул на соседние деревья, исчезая.

– Белочка? – неуверенно спросил я.

Карху заскрипела зубами, потеряв ко мне интерес.

– Скажи, вот почему какие-то сайвугадче могут бродить по нижнему ярусу мира Роты, а я – нет?

– Он не какой-то сайвугадче. Он самый необычный из тех, что у нас были. И не забывай. Кто сделал его ещё сильнее? Ты! Да-да. Ты сама отдала ему мой нож! Мой лучший нож, с которым я проходил всю молодость и зрелость мужчины во владеньях Роты! Сама вдохнула своим поступком в него дополнительную силу. Иногда мне кажется, что ты сделала подарок нарочно.

– Да мне ножны понравились! Серебром отделаны, любой дух клюнул бы, чтоб вернуться! Не было умысла.

– Смешно, – усомнился старик и фыркнул лисицей.

– Дедуля, отдай мне его, а? В сайво-аймо у меня есть три духа: птица, рыба и олененок. Они любят мое пение и в ответ всегда показывают тропинки в мире мертвых. Я уже умею ходить по среднему миру! Мне он знаком! И не интересен. Волшебство приедается. Я хочу человека-проводника. Сильного сайвугадче! Я хочу вниз, бродить по неизвестным тропам смерти, искать клады, спасать души! Я жажду приключений. Я хочу волшебства. Зачем его губить? Давай найдем другого сайвугадче для входа в город?

– Какая ты странная, внученька, то хочешь, чтобы съел его и душу в камень превратил. То отдай мне его. Ты уж определись.

– Сама себя не узнаю! Вот сейчас хочу себе проводника человека! Яблочко зеленое тоже бы съела.

– Хоти лучше, – посоветовал дедушка. – Мала еще. Вот проживешь еще лет двести, тогда и тебе повезет.

– У-у-у, – прошипела девушка, – вот выращу своего сайвугадче, будет он только моим, и стану самым сильным шаманом. А о тебе, противный дедушка, даже вспоминать не буду. И канет твоя легенда в небытие.

– Как ты его вырастишь? – засмеялся дедушка. – С детства что ли? И где ты возьмешь ребенка? В тундре? В погосте? Не смеши.

– Найду, – прошипела Карху. Я слегка покосился на ее живот и стал дальше смотреть, как дедушка пожирает души комаров. Занятное зрелище. Стану на ноги, окрепну чуток и сбегу. К речке. Засиделся. Там до Колы, оттуда в Кандалакшу или в столицу к маменьке, хоть на оленях, хоть на паровозе, хоть на судне британском. Заберу Прохора… А, мертв. Давно мертв. Странно. Загадка какая-то необъяснимая. Кто ж тогда был вместо него всегда рядом? Да был же мужичок, иногда пил крепко, а Прохор не пил никогда. Странным казалось, но думал, горе какое-то у дядьки, скрывает, раз не говорит и прощал блажь, потому что сам пил. Боль головную глушил. Разобраться уже, наверное, не смогу. Чую, не легко будет от этой вежи оторваться. Привязали меня к ней крепко.

Странно, что старый шаман не видит изменения в Карху. Хотя, может дед не воспринимает ее как девушку и пока не обращает внимание.

Привязали меня к веже шаманской не ремнями. Нет. Тайной скрытой и не ясной, такой, что даже недоразумение с Прохором блекнет.

И не рождённым ребенком с участью незавидной. Потому что судьбу я такую переживаю с зимы уже.

Я распахнул жилетку. Стал смотреть на тело своё высохшее.

– Смотри. Любуется, – дед заулыбался. Карху отвернулась. Не могла смотреть. Сам не мог. Словно не мое. Всё покрытое шрамами, рубцами, следами от ран новых. Ужасное тело. Я запахнул жилетку и на всякий случай сказал старому шаману:

– Нет белочки. Тут была.

– Ускакала твоя зверушка. Ох, высосать бы из тебя душу за то, что со мной сделали из-за тебя. Но заплатишь еще сполна. Скоро время придет, перестанешь тогда лыбиться.

– Белочка? – неуверенно сказал я.

– Хватит, дедуля, говорить о городе при нем. Не ровен час, очнется. Начнет понимать. Начнутся вопросы.

– И что тогда?

– Сбежит.

– Сбежит в тундру? К комарам и медведям? Шутишь?

– Да он и так с медведями живет. Хватит! Лучше помоги мне бубен доделать. Рисунки правильно наложить.

– Не знал, что до такого доживу. Раньше барабан так боготворили, что к нему категорически воспрещалось прикасаться женщине – оскверняли вы священный инструмент. Теперь я должен сам нанести на твой бубен рисунки. Разведи костер. Посмотрю, как кожу натянула.

Карху заторопилась. Я же внутренне забеспокоился. Только бубна мне и не хватало. У меня же в голове сразу каша начиналась. С первым ударом. А начнут бить в ритме, всё – потерянный человек.

– Карху, – после проверки дед держал инструмент перед собой и внимательно смотрел на внучку. – Запомнить ты должна истину. Мне ее духи поведали. Теперь, наряду с духами и сейдами[38], надо на бубнах рисовать христианские кресты, церкви, ангелов и демонов. А так же их Христа и Апостолов. Бубен тогда не просто языческим становится. Не смогут они свои знаки уничтожать. Поняла? Вера у них такая.

– Поняла. А демонов с оленьими рогами рисовать или с козлиными?

– Не важно. Не о том спрашиваешь.

– А о чем надо?

– Важно, чтоб чужие символы всегда располагались ниже Саамских богов. Ты ведь когда в их церкви причащаешься то, что считаешь?

– Считаю до десяти. Чтоб не сплюнуть, – честно призналась наивная девушка, и я даже залюбовался ей в этот момент. Вот ведь Жанна Д’Арк. Против церкви говорит. И не боится анафемы.

– Карху!

– Дедуля, но ведь правда это!

– Тебя когда-нибудь спалят на костре. У них шаманов топят, а ведьм сжигают.

– Я огонь заплюю. Я могу!

– Да, да, – кивнул старик головой. Привык он слушать бред своей внучки. – Конечно. Заплюешь. Но пока до костра дело не дошло, ты должна понимать, что причащаешься не в крови Христовой, а в крови Саракки, богини Подземного мира, дочери Мадеракки.

– А с плотью как?

– Еще проще. Откусывая в церкви хлеб, считай, что это не «тело Христово», а плоть Лейб Олмая – покровителя животных и бога охоты.

– А ты раньше мне не мог это сказать?

Старик зажевал губы свои печально. Нахмурился и выдавил:

– Не все помню. Точнее помню, а потом раз и вспомнить не могу. Сейчас умираю. Наставления тебе даю.

– Понятно. Дедуля, а ты, когда умрешь, в большой камень превратишься?

Старик очнулся от дремоты, уставился на внучку.

– Ага. В огромный. В скалу, – с издевкой что ли ответил? У них же вера такая: камням поклоняются. Я вот диким так и останусь. Навсегда. Буду Роту забавлять, а здесь жить по другим правилам.

– Белочка, – сказал я, кивая на сосну. Зверек вернулся. Карху щелкнула пальцами. И к корням упала не шишка.

– Хороший бульон получится, – сказала, поднимаясь на ноги, девушка, – а тебе хвостик.

Я посмотрел на миску у ног и стал бороться со спазмами.

Мой взгляд без остановки скользил вверх по массивной каменной колонне. Гладкие грани покрыты витиеватыми письменами и примитивными рисунками узорами. Картинки четко разделены между собой линиями и мелькают перед глазами с чудовищной быстротой, так, что орнамент не разобрать, не сравнить и не отнести к чему-то знакомому. Древние послания несут в себе скрытый посыл. Тайну. Я чувствую в каждой закорючке великий смысл, но ничего поделать не могу – остановиться выше моих сил.

Я поднимаюсь все выше и выше. Расту вместе с колонной и уже думаю, когда она закончится, достигнем ли мы неба или упремся в звезды? Что должно произойти? Чем закончиться? Неизвестность беспокоит меня больше таинственных закорючек.

Начинаю дрожать от бессилия перед загадкой. И когда кажется, что полет вверх не закончится, колонна внезапно упирается в гранитную поверхность. Гладкую с острыми гранями. Ее массивность и монолитность пугает.

Что это?

Предмет кажется мне смутно знакомым. Я где-то видел его раньше, но где – никак не удается вспомнить. Тяну вверх руки, и острая грань впивается мне в нежную кожу ладоней.

Господи, да это стол. А я маленький ребенок, который пытается ухватиться за столешницу и подтянуться вверх. Посмотреть, что там. Интерес просто разрывает меня изнутри. Я больше не могу. Тянусь вверх изо всех сил, поднимаю голову над столешницей и в ужасе кричу, видя великана. Огромный мужчина занят: двигает непонятные тяжелые предметы по столу. Удерживает те, что взлетают – ловит светящиеся пирамидки в воздухе. Устанавливает в невидимые гнезда, следуя точно видимой лишь ему схеме. Увлечен. Хмурит брови-косы, пряча в морщинах глаза. Золотой обруч с искрящимся камнем вспыхивает белым пламенем, время от времени играет бликами на седых волосах. Странно, но старик не агрессивен. Моё беспокойство проходит. Такой большой и пассивный. Я бы крушил мир. А он величествен, как Бог.

– Да ты просто титан, – мой голос пищит и портит важность момента. Сам морщусь, понимая очевидное. И почему не промолчал?

– Потомок, – машинально поправляет меня старик и с удивлением смотрит на вихрастую макушку моей головы. Я же не выдерживаю, разжимаю пальцы и падаю на пол. Болят. Фаланги побелели, и я гримасничаю, привыкая к боли.

Смотрю вверх. Теперь я явственно вижу стол. Из-за края показывается голова. Старик хмурится, грозно шевелит бровями и растягивает рот, обнажая редкие зубы.

Улыбается, а я замираю, лихорадочно соображая куда бежать, где укрыться.

– Букашка?

– Я вообще-то Георгиевский кавалер и по табелю в рангах полковник русской армии. Осторожней в выражениях, за мной Россия.

– Букашка! – изумляется старик. – Говорит!

Благоразумно молчу о дуэли. Без шансов.

– Россия? Что это?

– Великая империя!

– Где она?

Я изумляюсь вопросу и чужой наивности. Вижу. Старик не шутит. Стар что ли? Не в своем уме? Хочу было открыть рот, но меня перебивают:

– Умеешь мыслить? Представлять? Есть воображение? Просто отметь на карте.

Представляю карту, отмечаю империю. Старик в тупике. Хмурится. Беззвучно шевелит губами. Решаю ему помочь, спрашиваю машинально:

– А вы где?

Голова моя взрывается образами, так, что я падаю на спину и не в силах пошевелиться, начинаю тяжело дышать. Вижу четкую карту. Странные рельефы круглых материков. Чужой мир. Хотя нет. Это же центр мира, как я могу не знать? Мир, что находится за пределами северного ветра. Вот Антарктида и вот пошли от нее материки. Всё четко. Хороший снимок из космоса. Лучшая карта.

– Мир теперь не такой, – трясу я головой, сгоняя наваждение, – «про снимок из космоса» я не понял. У меня есть две фотографических картины. Моя лошадь на одной из них получилась безукоризненно. Как в графике. Я же не похож ни на одной картине. Выгляжу совершенным идиотом. Не знаете, почему так?

Потомок титанов машет отрицательно головой.

– Никто не знает, – вздыхаю я.

Старик хмурится. Наверное, хочет спросить, как зовут мою гнедую кобылу, но ошеломляет меня внезапным вопросом:

– Ищешь Тулу?

– Зачем она мне? – я удивляюсь так, что перехватывает дыхание.

– Кто ищет Тулу, находит сначала меня. Я – Страж.

– Я – обер-бергмейстер Суздалев. Вот и представились. Мне бы в Кандалакшу. Все мысли о городке. Тянет туда.

– В Кандалакшу?

– Ага. К невесте. Заждалась. Наверное.

– А в Тулу тебе зачем?

– За пряниками, – начинаю сердиться я, – не иду я в Тулу. Чем слушаешь? Глухая провинция. Зачем мне в Тулу? В Кандалакше хоть невеста ждет – договоренность у нас такая, а в Туле-то что мне делать?!

– Вижу, не понимаем друг друга. Зайдем с другой стороны. Что у вас означает Тула?

Я успокаиваюсь. Не сержусь. Старики ведь, как дети малые. С ними терпение надо великое. Дышу ровно. Считаю про себя. Говорю:

– Городок. Провинциальный. Пряниками славится. Оружейниками. Затерянное местечко в глубине империи. А у вас?

– У нас проще – это потаенное место. Скрытая тайна от всех. Но может быть и город. Так зачем тебе в Тулу?

Я выпал из короткого сна с одной мыслью.

Бежать.

Вернусь потом с солдатами, отберу ребенка. Слово чести. Парень будет – признаю и в юнкера отдам. Пускай вырастет и воюет. Девчонку тоже можно пристроить, хоть модисткой, хоть гувернанткой, а там и замуж выйдет за какого-нибудь мастерового, если красотой в ведьму пойдет, то в девках не засидится. Нечего им для мамки по мирам бегать да по тундре шастать – комаров и оленей кормить.

А сейчас – бежать.

Я тихонько приподнялся с лежанки. Подхватил у входа торбу, приготовленную загодя. Странно, тяжелая. Вроде легче была. Нахмурился. Дед всхрапнул. Замер, пережидая, и выскользнул из вежи. У входа палка моя длинная. Схватил и захромал в сторону леска, попутно заглядывая в котомку. Рядом с мешочком крупы и ягод, второй и много больше. Потянул тесьму и остановился, как вкопанный. Палка в руках задрожала. Мешок был полон мяса вяленого. Карху. Как? Почему? Зачем? Я же дурачком прикидывался пару недель. Играл роль старую, благо знакомую. А она выходит догадывалась и молчала. Знала, что сбегу. Торбу мою потаенную нашла, припасов подложила. Я обернулся в сторону вежи. Никого. Стоит, укатанная туманом. Мрачная. Тихая. Злая. Шкуры темные от дождя.

– Спасибо, Карху, – прошептал и продолжил движение.

Комары сразу атаковали. Зажужжали, стали бить, норовя попасть в глаз. Деда на вас нет! Страшнее оказалось облако на вид из безобидных мушек. После прохождения сквозь него, засаднили все участки открытого тела. Лицо заполыхало, зачесалось.

Мелочи.

Сейчас главное – подальше уйти. Кто меня преследовать станет? Больной дед да беременная девушка остались позади.

Только вперед. Солнце начнет греть, а меня уже и след простынет. Дойду до гор серого цвета, перемахну их и можно считать, что ушел. А там засеку, в какой стороне находится тракт и выйду когда-нибудь к населенному пункту. Пускай к зиме. Время для меня значения не имеет. Может и солдат встречу или местных лопарей – всяко помогут к Коле добраться, а нет – так вдоль реки пойду, заплутаю или головой тронусь в пути – так у нее два конца всего, один – в Финляндии, другой – к океану выводит.

Пасмурное утро безразлично воспринимало мои радужные помыслы, подсылая без остановки новых комаров, и теперь они плотным облаком кружили над моей головой. Надел расписной капюшон куртки, почувствовал под пальцами влажный мех, вздрогнул. Взмахнул кривой палкой. Нет, меня такой мелочью с пути не собьёшь. Комары. Роса. Подумаешь. Горы манили к себе. И я верил, что за ними тракт в Колу. Надо только спуститься и непременно добегу до городка.

Тропинка вилась между валунами камней и мелкой поросли деревьев. Тонкие корни, прутиками торчали в утоптанной коричневой земле природными капканами, не давали развить скорость – ноги надо беречь и не поддаваться соблазну – пару раз споткнувшись, едва удержал равновесие и избежал скверного падения.

Такие близкие склоны сопок, покрытые мелким березняком, ивняком и небольшим, редким сосновым лесом, на самом деле оказались нескончаемой грядой. Тропинка закончилась в молодом березняке и вызвала у меня настоящее недоумение – зачем привела меня сюда? Что сокрыто в северном кустарнике? Продираясь сквозь хилые деревья, измок окончательно, но силу духа не потерял, хотя ничего и не нашел, кроме груды камней, странно уложенных. Так этим не удивишь. Кругом подобных полно. В одних я даже видел мумии издохших животных, нашедших своё последнее убежище в каменных пирамидках. На других – забытые кем-то обрывки примитивных украшений, такие, что Карху любила носить. Наверное, подруги ее и потеряли, а заботливые охотники да оленеводы подобрали и повесили на камни, на самые видные места, чтоб растеряхи потом и нашли. Только девушки не торопились в своих поисках, зная ценность своих безделушек, и те висели на камнях, терзаемые временами года. Темнели от времени. Грустили. Гнили и окислялись. Теряя ценность. Я тоже старался поскорее отвести глаза от старинных украшений – не по душе становилось как-то, не боязно, но холодок неприятный пробегал между лопаток.

Я бодро шагал вперед. То поднимался вверх по растениям, прижатым к поверхности почвы, образовывая переплетающиеся побеги в виде естественной подушки, которая прогибалась под каждым шагом. То спускался вниз, нелепо прыгая по валунам и опасно поскальзываясь на мокрых камнях. Иногда мне попадались поляны белого ягеля, но чаще под ногами скрипели россыпи бурого щебня да стелился голый суглинок. Только кое-где просматривались полосы буйной низкой зелени, над которой замирали часовыми редкие прямые кусты можжевельника. Природа на севере летом поражала своей скудностью.

Спустившись в очередной раз с крутого склона сопки, я замер истуканом, ошеломленный увиденным – насколько хватало обзора для глаз, впереди тянулась заболоченная низменность: трава на кочках, стылая мертвая вода, почти черная от болотного торфа. Вдалеке журчал озорной веселый ручеек. Радовался рождающемуся дню. Пел. Я не видел его. Скрытый кустами травы, он звал к себе, обещая не быть преградой. Но болото вокруг… Я хоть и стоял на кочке, ноги сразу намокли – меховые сапоги совсем не сдерживали воду. Что же будет дальше?

Я потыкал палкой вокруг, и она с готовностью стала проваливаться в траву, погружаясь в воду.

Посмотрел на скалу за спиной. Самое время подняться обратно. Подумаешь, крутые камни. Лишь бы не заплутать и не вернуться назад к веже, сделав изрядный крюк. Значит, что? Только вперед, дальше, к ручейку.

Вдоль сопки не пройти. Кажется, она просто выросла из этой низины.

Вздохнул и решился. Главное добраться до ручейка. Не утону же я в самом деле? Вон какая трава вокруг. Да и палка у меня! Решено. Двигаюсь дальше.

Палка действительно пригодилась, когда с трудом прошел почти весь путь до ручейка и провалился сразу по пояс, а потом и по грудь в болото. Кто бы мог подумать? А с виду лужа, как лужа. Соскользнул с кочки, не допрыгнув до нее. Сил не хватило. Выдохся и угодил в западню. Вот тут длинная жердина и пригодилась, вытянул ее на кочки и прилег отдохнуть, оценивая ситуацию. Сердце бешено колотилось. Пот заливал глаза. А проклятые комары, словно ждали этого момента, налетели большой темной тучей, окружая плотным кольцом. Свет сразу померк. Тонуть совершенно не хотелось. Быть съеденным комарами тоже. Руками уцепился за космы травы и потащил себя на крохотную безопасную поверхность. Болото цепко держало ноги, холодя жижей, и не собиралось так просто выпускать свою добычу. Насекомые радовались и старались залететь в глаза и уши, не обращали никакого внимания на мою возню и гибли сотнями в брызгах болотной жижи.

– А ведь почти ушел, – подбодрил я себя, как мог, – и смотри – долго везло, а могли и сразу волки загрызть.

Жердь держала грудь. Руки не отпускали осоку. Последний рывок – и точно вылезу. Ноги еще в болоте, но рядом с поверхностью. Надо только приложить усилие.

Над опущенной головой фыркнули. От неожиданности дернулся и едва не утонул, опускаясь обратно в болото. Жижа вожделенно зачмокала, начиная заглатывать.

Посмотрел. Рядом на кочке стоял старый олень. Обломан один рог. А тот, что цел, мхом порос и на шапку больше смахивает. Большие черные глаза слезятся, капают желтым гноем. Смотрит на меня устало. Прядет рваными ушами, поблекшими от времени. Задрал жилистую ногу, и давай тыкать избитым копытом в меня. Беззубо тянет седые щетинистые губы. Противный и гадкий, но словно и не живой вовсе. Очень старый. Шкура облезлая, поеденная лишаем. На дедулю чем-то похож. Но это у меня уже видения начинаются, морок. Или, как они называют – эмерик накрывает. Северное шаманство не отпускает. Будь оно не ладно. Всё вокруг чудится. Последствия зимы и северного сияния. Не может же старик оленем стать, сильно подобное не по науке. Не по смыслу и не по разуму.

– Что копытом тянешь? Указываешь на меня? Смеешься что ли? Да, в болоте лежу. Да, тону. Иди ягелю поешь, нашел цирк. Я тебе не клоун, чтоб на меня глазеть!

Олень фыркнул, мотнул головой, собираясь попить, а потом выгнул шею величаво и понесся по болоту, прямо по середине, перепрыгивая с кочки на кочку.

Чего это он? Кого испугался? Я проводил его скачки взглядом, а потом посмотрел в сторону скал. И увидел зверя странного. Коричневого меха пушистого с черными подпалинами на боках и спине. Мордой похожего на медведя. Размерами чуть больше собаки. Лапы странные имел зверь. Передние – короткие, задние – длинные. От того спина вытягивалась горбом. А еще они были широкие и когтистые. Траву в труху рвали, когда случайно с ней соприкасались. И сильно косолапили, когда ко мне бежали, разбрызгивая тучу брызг.

Я не видел никогда росомах, но почему-то сразу понял, кто ко мне пожаловал.

Зверь остановился перед решающим прыжком и оскалился, широко раскрывая пасть с очень острыми и дивными белыми клыками. Такие на ожерелье Карху очень бы подошли! Очень длинные и острые! Далекий родственник медведя зашипел что-то воинственное и злобное. С атакой не затянул. Захлопнул пасть и понесся на меня, разбрызгивая каскады капель воды. Я даже залюбовался, глядя на чужое стремительное нападение и хищную грацию, не забывая погрузить руку в болото и пошарить на поясе, в поисках ножа. Чуть не утонул, пока нашел. Два раза жижи хлебнул. Сплюнул. Извини. Слишком просто с тобой вместе утонуть. Сейчас, когда я где-то в сотни верст от Колы. Мне теперь дойти до городка по-любому надо, а из тебя шапка выйдет богатая и ожерелье. Я своё отбоялся.

Твоя очередь.

Росомаха неслась уже большими скачками, паря в воздухе, сокращая дистанцию. Сердце глухо отсчитывало каждое мгновение, вторя пружинным изгибам мускулатуры свирепого и опасного хищника. Того, что не боится нападать на противника в пять раз больше себя.

Главное не отклониться назад – утону сразу, и не дать себе откусить голову в первую же секунду. Пожертвовать рукой? Точно. Сунуть локоть в работающие пилы и подло ударить ножом в шею зверю, как раз секунды должно хватить.

В последний момент росомаха изменила угол атаки и пронеслась мимо меня, поджав от страха хвост, превращаясь в нелепую собаку. Зад замелькал перед глазами, смешно подпрыгивая. Унеслась от меня прочь намного быстрее оленя. Если бы мог, непременно пожал плечом – надо для этого вытащить себя из топи. Как же приятно осознавать, что наконец-то тебя и звери начали бояться.

За спиной глухо заворчали. Слипшиеся от грязи волосы встали дыбом, помимо моей воли превращаясь в иглы дикобраза. По низине пошел смрад смерти и потянулись во все стороны щупальца отчаяния. Прикасаясь ко всему живому, они превращали его в прах. Низина умирала, чернела и увядала на глазах.

Безнадежность. От такого страха некуда скрыться. Не убежать. Можно исчезнуть только одним способом. Позволить стереть себя. Очень медленно обернулся, смаргивая с век комаров и липкую грязь. От болота поднимался молочный туман. Стеной. В небо. С трудом сглотнул. Огромный медведь, похожий на скалу, с которой я недавно спустился, брел по болоту. Останавливался. Мотал головой. Поднимал лапы и брезгливо стряхивал с себя жижу. Посмотрел на меня как-то скользь. Вздохнул. Заворчал. Пошел в сторону ручейка.

Я понял, что это за медведь.

И решил утонуть.

Погрузился по глаза, и ноги вдруг почувствовали камень. Постоял бегемотом. Подумал. Ладно. Оттолкнулся, схватился за жесткую траву, в пару рывков выполз на кочку. Поднял свою палку. Медленно пошел к ручью.

Туман стелился вокруг, а под ногами расступался, давая обзор так, что шаги давались мне без труда. На берегу чудного ручейка, на гладком камушке, сидела Карху. Плела толстую черную косу. Смотрела на бегущую воду, как в пене камней играет жирная форель, охотясь на мошек. И таинственно улыбалась. Солнцу, наверное.

Присел поодаль. Посмотрел, как со шкур стекает черная жижа. Хотел утереть лицо, передумал – чистого места на рукаве не нашел. В руках начала трястись жердь – напряжение отпускало. В горле запершило, но всё равно сказал:

– Я должен был попробовать.

– Знаю, – отозвалась девушка.

– Я ведь почти ушел!

Карху скептически хмыкнула и продолжила крутить косу. Лучше бы что-нибудь сказала, уничтожив меня. Пододвинула ногой ко мне куль, по торчащему краю рукава понял – чистая одежда. Даже такое предвидела. Махнул головой. Кажется, в этом мире я мог удивить только сам себя.

– Ты можешь мне ответить на вопросы?

Она задумалась. По-прежнему на меня не смотрела. Пальцы замерли на пряди.

– Про любовь?

– Нет, – честно признался я. Сам себя ненавидел.

– Тогда, тебе не понравятся мои ответы.

– Что с того? Посмотри на меня. Подними глаза. Я здесь. Посмотри на то, что вы со мной сделали. Видишь каким я стал? А теперь подумай: разве тебе трудно ответить на мои вопросы?

– Нет, – сказала Карху и впервые посмотрела на меня. Ровно. Спокойно. Как всегда. В черных глазах ничего не читалось, я видел только равнодушие. Если девушка скрывала свои чувства, то очень умело. Каменная. Непрошибаемая. Неэмоциональная. Как медведь. Я вздохнул. Пора было сказать то, о чем давно хотел:

– Спасибо.

– За что?

– Что спасли меня. Мне кажется, я еще жив, – похоже на правду. Я верил, что так и есть.

Карху отвела взгляд. Пальцы на черных волосах не двигались.

– Ты – жив. Ты – мертв. Не благодари.

– Уверена?

– Да. В каком состоянии поймали твою душу, в таком она и осталась. Я ответила на твои вопросы?

– Нет.

– Нет? – удивилась Карху.

– Скажи. Что такое Тула?

– Река Тулома.

– Еще.

– Тула – потаенное место. Река хранит в себе много тайн. Поэтому называют ее Тулома.

– Еще.

– Ты уверен?

– Да.

– Тула – это место, где умирают все шаманы. Вы называете такие места, из-за скопления мертвых людей, городом.

– Мы называем такие места погостом или кладбищем, но никак не городом.

– Погостом, как и мы.

– Только у вас в погосте живые, а у нас мертвые.

– Ваня, не бывает мертвых и живых людей. Это просто состояние тела. Сосуды. Бывают души. Они вечные. Для каждой души есть всегда свой погост, камень, тело, мир, тундра, город. Шаман может душу из одного сосуда переместить в другой. Помнишь купцов? Помнишь камни? А теперь посмотри вокруг. Ты разве не видишь, что мы окружены душами? Они осязаемы. Они смотрят на нас. Мир вокруг нас соткан из душ. Теперь чувствуешь? Видишь, как всё просто?

– Очень просто, – согласился я, – а как же рай и ад?

Карху усмехнулась:

– А как же три яруса мира? Где твой рай или ад были, когда ты ходил по нижнему миру мертвых?

– Может, это ад был?

– Может, ты продолжишь задавать свои вопросы дальше? Они же не закончились?

– Нет. Не так быстро. Выходит, мы все души. А шаманы, ловкие парни, которые нас ловят, когда захотят и пересаживают из одного сосуда в другой? Немного ли у них прав и возможностей для обычных северных людей в шкурах?

– А кто тебе сказал, что шаманы – обычные люди? И люди вообще?

– А кто же тогда?

– Не знаю. Может олени, северное сияние, сам мир, в котором живут души.

– Или медведи, – подсказал я.

– Тогда уж медведицы, – вспыхнула Карху, – но может и чьи-то проводники.

Я задумался.

– Да. Раньше не придавал значение, что все мы чьи-то проводники. Ты много мне рассказала. Спасибо.

Карху забеспокоилась. Занервничала. Попыталась изменить разговор, и я сразу почувствовал.

– Шаманы – это души над душами. В этом тайна. В этом тоже есть Тула. Так как их души очень сильные и могут всегда изменить мир, они должны находиться в одном месте после смерти, под контролем. Все остальные – нет. Для этого у нойдов свой город.

– Город шаманов?

– Да. Город душ мертвых шаманов. Дедушка умирает и хочет в город шаманов. Ему там будет хорошо среди равных. Только ты можешь ему помочь проникнуть в Тулу. Дедушка теперь знает, где находится город и ему нужен проводник через вход. Перед смертью нойда Рота раскрывает тайну каждому.

– Карху! Зачем ты всё портишь! Так красиво начала, – я поморщился, а ведь правдиво звучало каждое слово, и вдруг я перестал им верить. – Что-то ты темнишь и не договариваешь.

– Нет. Как ты мог подумать?

– Возможно, ты от части права. И где-то в словах твоих истина.

– Да в каждом слове!

– Тогда, кто такой Страж?

Карху вздрогнула. Изменилась в лице. Дернула непроизвольно себя за волосы. Тихо и очень осторожно спросила:

– Какой Страж?

Говорят, так пахнут ангелы.

Я смотрел на Стража, не в силах пошевелиться. Из темного угла комнаты открывался самый лучший ракурс огромного стола и великана за ним. В этот раз старик читал. Тонкая книжка в его руках светилась и переливалась необычными яркими цветами, которые радугой отражались на потолке.

Мышцы от неподвижной позы затекли, и я тихонько шевельнулся.

Страж внимательно посмотрел в угол комнаты и изменился в лице, удивляясь. Брови-косы сошлись на переносице.

– Букашка? Снова ты? – спросил он. Я не успел ответить, старик оттопырил указательный палец и грозно махнул, призывая к вниманию. – Чтобы ты не задумал, передумай.

– Хорошо, – неуверенно сказал я. – Готово.

– Так быстро передумал? – потомок титанов откинулся в кресле. Похоже, удивился еще больше. Пальцы забарабанили по витой ручке дробь. В голове сразу загрохотала канонада.

– Да, – честно признался я, – передумал идти в Кандалакшу, решил помочь местным жителям: дряхлому дедушке и молоденькой девушке, его внучке. Без меня у них дело не спорится, пропадут. Беспомощные люди.

– Похвально, достойно мужа – помогать слабым. Хочется спросить тебя: «А как же твоя невеста?» Но ты так странно близок ко мне, что я беспокоюсь о другом.

– О чем?

– Сдается мне, что всё-таки ты держишь путь в Тулу, – старик вздохнул и добавил, хитро прищурив глаза. – Тебе не кажется?

– Нет. Я просто сплю. Иногда мне снятся яркие сны. Похожие на реальность. Сейчас – как раз один из них.

– Ты – воин?

– Уже нет. Это важно?

– Я пытаюсь изучить твой мозг, но он закрыт, поврежден травмой. Это сделано или специально, или является следствием ранения. Вот я и сделал вывод.

– Контузия. Ранение – обычное дело на войне, где люди калечат друг друга.

Страж улыбнулся.

– Другого я и не ожидал услышать. Поэтому склоняюсь к первому варианту, – пальцы сильно сжали подлокотники кресла. – Твой мозг уничтожен специально и скрыт от меня! Что ты скрываешь?! Почему ты не пускаешь меня в глубины памяти? В чем твоя тайна?

– Ни в чем!

– Зачем ты идешь в город?!

– Это сон повторение? – я улыбнулся чужой настойчивости, хоть бы изменил тему вопросов. Нельзя жить в такой банальности. – Теперь я могу точно сказать: мы идем в город, чтобы дедушка-шаман мог спокойно умереть среди своих и чтобы его душа обрела покой среди равных, не вселяясь в камень или скалу тундры.

– Мы?.. – опешил великан. Подобрался весь. Сгруппировался. Заозирался. И успокоился, поняв, что мы одни. – Кто ещё с тобой? Численность отряда?

– Я, дедушка и внучка, – при упоминании о девушке губы сами растянулись в улыбке. Совсем разучился контролировать эмоции. И ведь чувства не похожи на бахвальство. Такие теплые. Странно даже.

– Шаман… Дедушка… Скажи, правильно ли я понимаю, ты называешь шаманом существо, которое может переселяться в разные сущности? Камни, животных? Ты видел? Так? Это оно называет себя «шаманом»?

– Я однажды видел смешного оленя. Очень похожего на дедулю. Ведь бред же, правда? Как человек может в оленя превратиться? Мой мозг иногда шутит со мной, так что я не уверен.

– «Как»? Ты действительно такой наивный и не знаешь, кто может превращаться из людей в животных?

– Не знаю. Кто?

Старик потер лоб ладонью. Озаботился:

– Странно. Похоже, у людей наверху есть утраченное знание.

– Думаю, не одно, – неуверенно заявил я. – Так кто может из людей превращаться в животных?

– Я думал, они давно вымерли… Враги перестали приходить.

– Враги? – переспросил я. Трудно представить в немощном старике и красивой девушке врагов для великана.

– Неважно. Не родилась еще та тварь, которая может кинуть мне вызов. Нет ее и среди людей. Для этого у человека хотя бы должен быть нож Душ. А еще такого смертника должны готовить и вести по обрядам древних! Ты не представляешь сколько времени! И у такого избранника должен быть наставник, а лучше два! Очень сложный процесс. Впрочем, повторюсь – неважно. Даже у нас есть легенды. Мифы. Лучше скажи мне, почему ты веришь в историю смерти шамана в призрачном городе? Почему?! Ты же не глупый!

Я замялся. Что значит «почему»? Потому что я наивный и, вероятно, всё же чуточку глупый. Потому что я не бросаю стариков и женщин в беде. Потому что я – человек чести. Потому что я так воспитан. Однако предпочел ответить вопросом, так как сомнения меня терзали, а понять истину я мог, только почерпнув знания из дополнительных источников. Мне итак показалось, что я узнал важное в столь короткой беседе:

– Верю во что? Прости, не расслышал.

– Что он хочет умереть в городе, чтобы слиться с остальными душами шаманов! Это ведь не вымысел? Ты искренен?

– Да, – в этом я был уверен точно. Кивнул. Старик понял, что такие как я не обманывают.

– Шаман хочет умереть в городе! – страж хохотнул, и я поежился.

– А что? Его душа обретет покой. Ведь так же? Что в этом плохого?..

Старик коротко посмотрел на меня, как на слабоумного.

– Практически ничего. Если не считать, что это город титанов. И он никогда не станет городом шаманов, сколько бы они здесь не пытались умереть! Никогда! Слышишь?! Перевоплощение шаманов ни в титанов, ни в город невозможно. Пускай их души живут в камнях и в оленях! По-другому не будет! Пока существует Страж! Не бывать этому никогда!

– Никогда? – переспросил я и медленно достал из ножен свой боевой клинок. Лезвие засветилось голубым пламенем, набирая силу. Старик сразу пораженно замолчал, обрывая свою гневную и обвинительную речь и, не мигая, стал смотреть на призрачный огонь. Кадык его медленно дернулся. Согласен. Завораживающее зрелище.

– Никогда? – снова спросил я, и мои слова громом прозвучали в зловещей тишине.

– Букашка? – неуверенно спросил великан.

Я смотрел на красную малину и не верил своим глазам. На зеленом кусте, подставляя бок солнцу, алела яркая красная ягода. Одна. Крупная. Полностью созревшая. Я упал на колени и попытался моргнуть. Один раз, второй. Иногда помогало. Только не сейчас – видение не проходило. Пот заливал глаза, я пригладил мокрые волосы и облизнул пересохшие губы. Только что мы преодолели долгий подъем в ущелье между двумя горами с плоскими вершинами. Поднимаясь высоко по склону к низким облакам. Землю усеивали осколки серых замшелых камней разной величины и ступни скользили по ним, треща сухожилиями. Хорошо, что дедушка, сидевший в люльке на спине, не двигался. Высохшее тело ничего не весило в начале подъема, но в конце превратилось в чугунную пушку с ядрами. Спустил его у дерева, а сам к кусту отправился, привлеченный ярким пятном.

Малина.

Какая она на вкус? Сладкая, кислая. Сочная. То, что именно сейчас мне и нужно. Какой забытый вкус. Моё пересохшее горло чувствовало, как эта ягода скользит сочной влагой по гортани, придавая организму новые силы, возрождая меня из пепла. Спасибо тебе, Господи, что послал мне такой ценный подарок. Спасибо. Да славится имя твое! Век буду тебя благодарить. В имении часовенку поставлю, если выберусь. Явил мне такое чудо! Дочку Малиной назову. Да что там дочку. Деревню переименую.

Мимо проходила Карху. Увидела ягоду, сделала шаг в сторону, сорвала малину. Съела. Слегка покривилась от кислоты неземной. Выплюнула кусочек косточки, покосилась на меня, непонятно почему опустившегося на колени перед кустом. Впрочем, со мной всё ясно – ее мимика на лице говорила сама за себя. Прошла к деду. Стала поить его водой. Во фляге громко булькало, и мой кадык непроизвольно повторял чужие глотки.

– На, пей, – сказала мне девушка, протягивая зашитый в кожу сосуд, – как раз осталось на пару глотков. Дедушке совсем плохо. Утомился, пока мы в горы поднимались. Ты его меньше тряси, понял?

– Понял, – прохрипел я и жадно допил остатки воды.

– Умрет еще по дороге. Тогда беда. Надо в город успеть снести, понял?

– Понял. А где этот город?

– А я знаю? Озеро покажет. Может под ним, может в горах. Уже близко. Еще столько же идти по три раза, и выйдем к озеру.

– Часов пять хода, – сделал я вывод и упал в траву.

– Сделаем привал, – сказала Карху, поджав губы, – не хватало, чтобы вы у меня двое не дошли. Разведу огонь.

– Разведи, разведи, – согласился я, – а то дедуля точно не дойдет. Где ручеек? Далеко позади? Очень пить хочется.

– Сейчас снег растоплю.

– Снег? – удивился я. Лето же. Хватит мне зимы. Карху кивнула на склон горы. Я увидел белую полосу на фоне серых камней. Девушка взяла котелок и уже собралась идти, как дед сказал:

– Стой!

– Чего еще? – напряглась девушка.

Старик сидел, прислонившись к толстому стволу дерева. Я только сейчас понял, что карликовые деревья остались далеко позади нас, и мы находились в очень странном месте, больше напоминающем лес глубинки империи. Шаман почти сросся с корой. Растворился во мхе ствола. Указал Карху направление взглядом. Та проследила и замерла. Я нашел в себе силы повернуть голову в нужном направлении. И над кронами деревьев увидел яркий золотой шар, чуть больше футбольного мяча. Похожий на ослепительное солнце, он медленно вращался, испуская из себя в равные промежутки времени тонкие лучи. Светил в разные стороны. Чертил узоры. Фигуры. Вот пробежался по стволу, о кору которого секунду назад терся шаман, и никого не нашел. Потрогал место, где стояла Карху. Прошелся по пустоте, изучая примятую траву. Вынюхивал, как собака. Раздумывал. До меня не дотянулся. Я даже шевельнулся, подставляя голову. Чтоб в лоб ударила. Чтоб, наверняка. Тщетно. Солнцу я был не интересен. Золотой шар медленно растаял в воздухе. Так же, как и появившись. Комар противно запищал, стараясь залететь в ухо. И был прихлопнут ладонью Карху. Я вздрогнул. В ухе зазвенело. Опять контузия! Обернулся. Рядом лежала девушка, слегка опираясь на локоть, слабо зевнула:

– Пойду за снегом схожу, – сказала она, – травы заварю. Сварила бы супчик, да времени нет. Хорошо поспали?

– Что это был за шар? – тревожно спросил я.

– Какой шар? – искренне удивилась девушка. – Привиделось тебе снова, Ванюшка, что-то. Спали мы. Крепко. Сейчас чаю заварю, и пойдем дальше.

– Дедуля? – я обернулся к дереву. Шаман, прислонившись спиной к стволу, неторопливо строгал коротким ножиком палку.

– Волк тебе дедуля! – огрызнулся он.

– Не волнуйся ты так, Ваня, тебе нельзя.

– Это тебе нельзя.

– Чего ей нельзя? – насупился дедуля. – Чаю сделай крепкого. Чаги не жалей. Мне идти скоро. Силы нужны. Да бубен проверь.

– Всё сделаю, как скажешь, дедушка.

Теперь шаров над кронами деревьев висело три. Появились из воздуха. Завращались, слепя золотыми бликами. Время остановилось. Замерло живое. Листочки на деревьях вытянулись вертикально, четко в прямые линии. Окаменела в нелепой позе Карху, остекленели глаза, посерело лицо. Застыли руки над котлом. Превратился в пенек дедушка. Зеленея и покрываясь мхом на глазах. Лучи побежали в разные стороны, приподнимая каждую травинку. Замирая у каждого кустика. Изучая каждую веточку. Я ошалело начал моргать глазами, видя, как приближаются ко мне, и начал шептать молитву:

– Господи, спаси и сохрани душу раба твоего верного. Не дай бесам овладеть мной. Не дай сойти с пути праведного. Не дай погибнуть в бесовском мире. Не дай…

Звонкая пощечина привела в чувство. Надо мной возвышалась Карху.

– Хватит спать. Пора в путь, – сказала без всяких эмоций.

– А чай? – я огляделся по сторонам. Ни костра, ни шаров. Долго спал? А спал ли я вообще?

– Попили. Снега на ходу поешь. Грузи на себя дедушку и пошли. Близится время испытаний.

Напился я только у большого озера. Ледяная прозрачная вода была сладкой на вкус. Отрываться от нее не хотелось.

– Ты так и озеро выпьешь! – девушка впервые за долгое время улыбнулась. Я почувствовал, как спадает чужое напряжение. Не смог сдержаться. Тоже улыбнулся в ответ. Поглядел на бескрайнее озеро, больше похожее на пресное море. Нет. Такое за раз выпить точно не смогу. Нахмурился, когда услышал первые удары бубна. Не любил барабан. Сразу не только мир вокруг начинал меняться, но и мышление в мозгу. Карху притихла. Присела рядом. Стали смотреть, как дедушка двигается, сам себе задавая ритм.

С первыми дробными ударами озеро заволновалось. На поверхности появились воронки. Закрутились спиралями. В небо ударили столбы радуги. Воронки медленно, но целенаправленно задвигались в одном направлении, подчиняясь, тоже слушая гулкие удары бубна. Ускорились, как только ритм изменился. Дедулю охватила прыть. Азарт. Скинул годков сто. Ожил. Запрыгал через поваленные деревья, заскользил по камням. Карху дернула меня за рукав, и мы побежали следом. Вышли точно к ущелью. Таких много вокруг – горы плотным кольцом окружали озеро. На воде стали пропадать воронки. Гасла радуга в цветах, теряя былую привлекательность. Шаман, не прекращая стучать, обернулся и оскалился Карху. Доволен. Пошел вперед, стуча одиночными ударами и зорко осматриваясь по сторонам.

Замер.

Упал на колени. Вскинул к небу бубен. Загрохотал. И я увидел, как на каменистом голом боку скалы появилась крохотная фиолетовая искорка. Постепенно она увеличилась в размере и стала походить на мутную пленку, играющую бликами света.

– Теперь ты, – сказала девушка.

– Что я должен сделать? – спросил я, обернувшись в сторону раскрасневшейся от волнения гейду.

– Просто войди. Дедушка нашел дверь. Ты должен ее открыть, тогда и мы сможем войти.

– И всё? Я свободен? Я смогу идти в Кандалакшу, как только открою вам дверь?

– Не сразу. Дедушка тебе расскажет, что делать дальше, как только мы окажемся вместе по ту сторону двери. Это не займет у тебя много времени.

– Ага, – протянул я, понимая, – не займет много времени. Небось, как обычно, до осени?

Девушка напряглась.

– Нет. Не до осени.

Глядя на ее реакцию, сказал:

– Я пошутил.

– Я теряю силы. Входи в дверь. Она скоро закроется, – прохрипел шаман. Он хватался одной рукой за сердце, а другой продолжал трясти бубен.

– Конечно, – пробормотал я и шагнул в фиолетовые переливы. Тысячи иголок впились в меня, пытаясь разорвать, а потом так же резко отпустили. Страж из сна не соврал: я прошел.

А дедушка с внучкой – нет.

Услышал, как заволновались, зовя меня наперебой, то ласково и нежно по-девичьи:

– Ванюша, Ванюша, а как же я?

То злобно по-стариковски:

– Я же из тебя душу высосу и камень в озере утоплю!

– Нашел, чем испугать…

Я моментально обернулся. Фиолетовое пламя за спиной исчезло. Девушка гладила прозрачную стену рукой и трогательно смотрела мне в глаза. Печальная. Несчастная. Готовая разреветься, она трогала плотный воздух пред собой, не в силах до меня дотянуться. Я осторожно вытянул руку и наткнулся на преграду. Твердую, как камень. Толстую. Я видел породу скал по краям. Погладил Карху на уровне лица. Улыбнулся. Сказал:

– Дочка у тебя будет. Видел я. Малиной назови. Скажешь, что отец ушел в скалу.

– Так не должно было случиться. Я не знаю, что произошло! – Карху заплакала.

– Я знаю.

Шаман заревел раненным зверем. Отбросил в сторону бубен. Побежал, набирая резко скорость, и ударился о прозрачную стену с разбега. Отлетел весь в крови.

Отчаянный.

Закрутился на земле волчком, орошая каплями крови траву. Та сразу стала гибнуть. Чернеть и превращаться в гниль.

Я покачал головой.

Плотный воздух стены потемнел, принялся густеть. Пополз снизу камнем, меняя материю. Сначала закрыл колени, потом пояс. Глаза Карху расширились. Она закачала головой, отрицая происходящее. Я смотрел в них до последнего, пока мгла не закрыла последний штрих света. Осторожно вздохнул, не веря, что есть чем дышать. И сам закрыл глаза. Растворяясь в темноте. Досчитал до трех, больше терпения не хватило, открыл – темнота не ушла. Схватился за пояс, вытащил нож Душ и с первым голубым мерцанием, начал успокаиваться. Посветил вокруг. Узкий коридор уходил вниз. Значит мне туда. Камень давил со всех сторон. Пугал своей монолитностью. Но я знал, что стоять на месте бесполезно, если только не хочешь сразу умереть.

По стенам мрачного коридорчика струились капли воды. Обрываясь у пола, они звенели маленькими колокольчиками и через сотню шагов в голове раздалась музыка. Странная. Ни на что не похожая.

– Ведь забуду потом, – пробормотал я, и мелодия моментально утихла. Я спустился очень глубоко. Посветил назад, поднимая нож над головой. Одна чернота за пределами голубого пламени. Снова вздохнул. И вдруг впереди увидел странный свет, окаймляющий свод коридора. Опустил в ножны оружие, подтверждая догадку и в полной темноте увидел, что не ошибся – близился конец пути – коридор заканчивался. Поспешил. А у самого выхода остановился, услышав глухие голоса. Занервничал. Неужели у Карху с дедом получилось проникнуть вниз раньше меня. Как смогли?

Однако голоса были мужские.

И странно знакомые.

Я решился и сделал шаг вперед. Помещение сразу наполнилось мягким приглушенным золотым светом, напоминая большую гостиную, такую же квадратную, только без окон и мебели.

В центре, на камне, сидело два человека. Один – инвалид с деревянным обрубком вместо ноги – курил козью ножку, поплевывал махорку и с интересом поглядывал после каждой затяжки на уменьшающийся бычок.

– Вот я тебе и кажу, что сильнее росомахи зверя нет.

– Да что ты мне «кажишь» постоянно, – возмутился Прохор, хлопая себя по колену. – Медведь, я тебе говорю, самый опасный зверь! У него мимики нет. Эмоций. Ты думаешь, он добрый, тянешься к нему погладить, а он раз – и руку тебе по плечо откусывает.

Белый волк от звонкого шлепка проснулся, заворочался на полу, поднял голову и теперь таращился по сторонам круглыми осоловевшими глазами. Ожидая еще хлопка. Теперь-то уж точно не проспит и узнает откуда шум.

– Смотря какой медведь. Тот, что с цыганами ходит и барыню танцует – вряд ли. Не откусит. Его с измальства брюквой кормят. А вот росомаха, та дюже злющая и опасная.

– А я тебе говорю – медведь!

– Росомаха!

– Медведь! Скажи ты ему, Иван Матвеевич.

– Медведица, – вздохнув, признал я правоту своего ординарца. Мужики притихли. Инвалид затянулся бычком, распаляя красный огонек. Обжегся. Ругнулся и начал подниматься.

– Та нехай! Сговорились вы, вот и заодно. Прощевайте. Дела у меня.

– Грицко! Да куда же ты? А барина встретить? Обещал же!

– Та встретили, – сказал уже невидимый Грицко и полностью канул в темноту, уходя в открывшийся проем в стене.

– Куда он? – растерянно спросил я.

– Вернется! – хлопнул Прохор себя по колену. Волк не удержался и вскочил на ноги. Насторожился. Еще какое-то время спал с открытыми глазами, потом зрачки сфокусировались. Замахал хвостом, глядя на меня. Признал.

И я всех признал.

По правую руку от Прохора замерцал вход в узкий тоннель. Старик оживился, живо обернувшись.

– Наш. Идем? Или отдохнуть хочешь?

– Идем, – вздохнув, сказал я, – идем.

Только сели в сани. Не успел снежок заскрипеть под полозьями, как дорогу перекрыли шальные чужие олени. Каюр заголосил, сворачиваясь калачиком, пугаясь зайчонком.

– Да, будет тебе! – закричал на местного санитар. – Объезжай! Куда прете!

– Будет мне? Будет мне?! – тут же фальцетом прокричал знакомый голос. Здоровяк поежился и вжал голову в плечи, видя, как к ним бежит, соскочивший с саней, человек. – Ты куда больного дел, мерзавец?!

– Я не… не…

Доктор с размаху ударил веблеем по лицу. Хрустнули зубы. Рот наполнился кровью.

– Ты мне ампутацию на завтра срываешь!!! Мерзавец! На каторгу захотел?!

– Так я не для себя. Я пожалел.

– Жалеть всех Господь будет. А мне статью писать, степень свою подтверждать! Куда ты дел больного?! Сошлю!!

– Господин доктор, пожалейте деток моих малых – не оставьте без папки. Мне на каторгу никак нельзя. Не ведал, что творил. Без умысла я. Я же верой и правдой. Без нареканий.

– Где больной?! – закричал доктор и снова замахнулся револьвером, но бить не стал. Григорий опасливо сжался, но понял, что пронесло. Покосился назад. На вежу темную. Хорошо видать на белом снеге. Стоит на горе и ветер ее не сшибет.

– Там.

Доктор опешил, проследив взгляд.

– Там? С ума сошел?!

– Так барин захотел.

– Веди! Замерзнет и околеет – сам на стол ляжешь! Мне ампутацию надо делать, а не в бирюльки с вами играть.

– Нет! Не замерзнет! Я его только отволок! Поспешим!

И они побежали по снегу наверх, к веже. Наст не держал. Доктор провалился, забарахтался, выронил веблей. Не нашел оружие в месиве снега. Григорий торопился. Первым до вежи добрался, стал вход очищать, копать усиленно. Уж очень ему не хотелось на стол ложиться.

Доктор как раз подоспел. Санитар взглянул на него преданно.

– Что смотришь?! Давай залазь и вытаскивай его!

– Слушаюсь, господин доктор, – сказал здоровяк осипшим голосом и откинув шкуру, пополз вперед змейкой. Завозился. Вскрикнул.

– Чего там? – закричал, спрашивая, доктор, и, не удержавшись, пополз на коленках в вежу. Григорий уже зажег лучину и заметал каплю огня в разные стороны.

– Где он? – закричал врач, тараща глаза, привыкая к темноте, – где он?!

– Тут. Тут должен быть! Сам его уложил. Не понимаю, – заскулил санитар, – ничего не понимаю. Колдовство какое-то.

– Свети, – рявкнул доктор. Григорий поднял лучину над головой, давая обзор. Громко засопел. Доктор низко опустил голову, вглядываясь в старые шкуры, словно не человека искал, а пятиалтынный.

– Где он?!

– Неведомо мне, – просипел санитар, – туточки, туточки уложил. Вот на этом самом месте.

Доктор потрогал шкуру руками. Под пальцами зашелестел лист бумаги. Нахмурился. Поднял к свету.

На потемневшем листе блеклыми от времени чернилами был нарисован рисунок: вежа, старик, девушка с лопарем и олень в стороне. Солнце в углу светило на всех большими лучами, явно не северными. Олень чудо как хорошо получился. С лучины сорвалась капелька огня и полетела в бумагу. В середине появилось крохотное черное пятнышко. Разрастаясь, оно стало неохотно сжигать старую бумагу, старательно избегая трогать изображение старика. Доктор не растерялся, свернул трубку, делая факел из рисунка, и возликовал, веря в успех продолжения поиска.

– Где же ты? – забормотал он, освещая самые темные места, – где? Не шути со мной! Найду, хуже будет!

Клипер – корабль, имеющий паровой двигатель с развитым парусным вооружением и острыми, «режущими воду» (англ. clip) обводами корпуса.

Обер-бергмейстер – штаб-офицерский горный чин VII класса.

Вежа – временное жилище коренного населения севера, шкуры на жердях.

Рамзай, Вильгельм (1865–1928) – финский геолог, первый исследователь Хибинских и Ловозерских тундр.

Анна с мечами – орден четырех степеней, если крест пожалован за военные подвиги, к знаку присоединяются по два меча. Вторая степень носится на ленте, в разрезе ворота. Орден дает статус личного дворянства, а первая степень – потомственное.

Джигитовка – скачка на лошади, во время которой ездок выполняет гимнастические и акробатические трюки, военно-прикладной вид конного спорта.

Штаб-офицер (от нем. Stabsoffizier; англ. Field officer) – наименование категории старших офицерских чинов в русской армии.

Юльквик, шиши – враги, шайки вооруженных людей.

Башлык (тур. Başlık – наголовник) – суконный остроконечный капюшон, надеваемый в непогоду поверх какого-либо головного убора для предохранения «от холода, дождя и солнечного зноя». Имеет длинные концы-лопасти для обматывания вокруг шеи.

Полярный психоз – приступ арктической истерии у человека, когда он полностью отключается от внешнего мира, то есть входит в транс.

Меряченье – феномен, всегда ассоциировавшийся с шаманами и северной магией.

Саамы (саами) – коренной народ севера.

Эмерик – короткий зомбированный насыл шамана на человека.

Камлание – ритуал, шаманский танец с бубном, нужен для общения с духами. Приравнен к проникновенной молитве.

Нойд (нойда, кебун) – название шамана у народа саамов (лопарей).

Волпи – женские длинные рубахи (туники), покрывающие грудь, плечи и все тело и ниспадающие до земли широкими складками.

Гейду – ведьма у народов севера.

Карху – медведь.

Керёжа (керёжка, кереж, керес) – традиционные сани для езды на оленях в виде узкой лодочки со спинкой.

Гирвас – олень-вожак.

Погост, сийт – традиционное поселение лопарей.

Сайвугадче – дух, помощник шамана для перемещения в мир мертвых.

Краска – род женского ожерелья.

Околоток – полицейский участок.

Нили – сарайчик на столбах.

Сесса (сиссь) – тетя, сестра отца.

Борзые собаки – группа пород охотничьих ловчих собак, для безружейной охоты (травли) на зверей.

Башибузуки (тур. başıbozuk) – название иррегулярных военных отрядов в Османской империи. Дикие «сорвиголовы», совершенно неуправляемые карательные войска.

Епитимия – покаяние.

Талл – медведь-оборотень, местный фольклор.

Шиши – враги, шайки вооруженных людей.

Пуд – 16 килограмм.

Броненосец – броненосный артиллерийский корабль, предназначенный для уничтожения кораблей всех типов и установления господства на море.

Фейерверкер (нем. Feuer и Werker – работник огня) – унтер-офицерское воинское звание и должность в артиллерийских частях российской императорской армии.

Нхо (нха) – общее название духов, как правило недобрых.

Рота аймо – бог болезней и смерти, саамская мифология.

Сайвугадче – дух, помощник шамана для перемещения в мир мертвых.

Сейд – культовое, священное место: гора, озеро, КАМНИ на ножках, каменные пирамиды.

Сейд (второе значение) – вид ведовства шаманской магии, обозначающий ловушку для души.