Эволюция вампира подчинена закону, выявленному нами в книгах о привидениях, который можно вкратце охарактеризовать как спуск небес на землю. Из обширного кодекса свидетельств об ином мире заимствованы лишь те, что близки нашему современнику, остальные же отвергнуты как порождения невежества.

Но привидение, обретя человеческие качества, все- таки человеком не стало. Вампир же на редкость податлив и беззащитен, вот почему невозможно восстановить его древний образ. Преподобный М. Саммерс, доныне пользующийся высоким авторитетом в среде исследователей вампиризма, в свое время так и не сумел отделить вампира от ведьмы, ночного демона, полтергейста, людоеда и других тварей, коими наполнена его книга. «Несмотря на то что настоящий вампир — это мертвец, — писал он, — вампиры в более древних верованиях были обычно призраками, привидениями, но при этом иногда осязаемыми и способными причинить ощутимый вред живым людям, истощая их жизненные силы и выпивая их кровь». Но призрак тоже бывает мертвецом, а те, кого автор включил в категорию вампиров древности, далеко не всегда пьют кровь и истощают силы.

Современный вампир входит в состав «большой тройки» — привидение (призрак), «ходячий» мертвец (зомби), вампир. К ним иногда добавляют волка — оборотня в угоду традициям ряда европейских народностей. В пределах этой тройки царит невообразимая путаница. Призрак — это всегда существо другого мира, но не всегда мертвец, то есть умерший человек. Призраком также именуют астрального двойника живого человека. К какому миру принадлежит зомби, в точности неизвестно, но когда-то он был человеком. Чтобы отличить его от призрака, подчеркивают бесплотность, эфирность последнего, но это грубая ошибка — даже в своем классическом виде, не говоря уже о древних верованиях, призрак способен оказывать физическое воздействие, и его можно увидеть и пощупать. Вампир обладает свойствами как мертвеца (мертвецом его обычно и величают), так и призрака (ему может быть присуща иллюзорность и невидимость). Часто поминают его агрессивность и кровожадность, в равной мере свойственные зомби и некоторым привидениям.

Говорят, что призрак, в отличие от мертвеца и вампира, теряет связь с телом. Это не так. На его «родине», в Англии, привидениями (ghost) называют и тех людей, чьи тела после смерти претерпели метаморфозу и в таком виде являются живым. Издревле участь призрака человека зависела от судьбы его останков, а способ защиты от привидения — правильное погребение, расчленение, сожжение трупа — используется и в борьбе против зомби и вампира. Народы Восточной Европы до XVIII в. о призраках не ведали, подобные существа они называли просто мертвецами. Хотя слово «упырь» появилось на Востоке давно, до XVIII в. его практически не использовали. Вполне возможно, оно вошло в обиход в роли связующего звена между западным призраком и восточным мертвецом и в итоге подчинило себе и того и другого.

Со ссылкой на Парацельса вампира (такого слова у Парацельса нет) сочли астральной формой, отнимающей у людей жизненную энергию и силу: «Это могут быть астральные тела либо живых людей, либо тех, кто умер, но все еще цепляется за свое физическое тело, зарытое в могиле, пытаясь обеспечить его питательными субстанциями, оттянутыми у живых, и таким образом продлить свое собственное существование»[1]. Именно так, по мысли многих, ведут себя привидения (у Платона призраки то и дело «цепляются» за свои тела). Схожей характеристикой, но отнесенной к живым людям позднее снабдили пресловутого энергетического вампира.

Вампиры конца XIX столетия. Три женщины из романа «Дракула». Иллюстрация Г. Боргмана (1974).

Вот один из случаев, подпадающих под формулировку Парацельса. Он приведен в книге Саммерса, ссылающегося на П. де Луайе, и варьирует античные рассказы о привидениях. Крестьянин, слуга Теодора из Газы, жившего в XV в., случайно откопал на своем поле погребальную урну, в которой хранился пепел после кремации. К нему не преминул явиться обозленный призрак, потребовавший зарыть урну обратно с соблюдением надлежащих обрядов. Крестьянин рассмеялся в лицо привидению, а оно пригрозило ему возмездием. В Античности гнев выходца с того света вызывал различные неприятности — заунывные вопли и стоны не давали людям покоя, погибал урожай, рушились дома, проигрывались войны. Но в эту легенду привнесен вампирский аспект: сын крестьянина, крепкий и здоровый парень, жалуется на усталость и вялость, а затем умирает: «Он лежал худой и бледный, как воск, будто из его тела исчезла до последней капли вся кровь». Призрак же приходит вновь, но уже не костлявый и тощий, а дородный и упитанный. Подобных метаморфоз Античность не знала! Призрачное тело могло измениться лишь к худшему — например, разложиться или приобрести вовсе уж нечеловеческую форму.

Это вампир-призрак. Приведем другую характеристику, сливающую вампира с «ходячим» покойником. В ней, напротив, на первый план выдвигается телесность. Тела вампиров не подвергались разложению, «но эта нетленность была противоположна нетленности мощей святых: злые духи… вселялись в эти тела и, чтобы вселить в них жизнь, должны были напитать их свежей кровью» (В.Я. Петрухин). Таковы мертвецы русских кладбищ, таковы же отлученные от Церкви греческие покойники (свидетельство П.Д. Юэ, епископа Авранша, из его «Разных мыслей», 1722). К нашему миру принадлежит только внешняя оболочка вампира-мертвеца, но не движущий ею дух.

В Западной Европе, например в средневековых английских хрониках, нетленные вредители тоже встречались. Вспомним самого знаменитого вампира Средних веков из хроники Вильяма Ньюбургского (XII в.). Его поведение после смерти мало чем отличается от повадок других английских покойников (см. «Из жизни английских привидений»). Он ходит в сопровождении своры демонических псов, бросается на людей и несет им смерть, отравляя атмосферу своим «грязным телом» и «тлетворным дыханием». Его могилу разрывают и обнаруживают «голый труп, раздутый до огромной толщины, с чрезвычайно раздутым и залитым кровью лицом»[2].

Впоследствии об этих нетленных паразитах на Западе благополучно забыли. По словам Вольтера, высмеивающего православных греков, все католики, в отличие от них, верят, что «тела, которые не подвержены тлению, отмечены печатью вечного блаженства. И как только кто-нибудь платит сто тысяч экю Риму за то, чтобы приобрести себе аттестат святости, мы поклоняемся ему как самому истинному святому».

Вольтер плохо знал не только православие, но и обычаи ненавистного ему Рима. Так, в 1485 г. римские рабочие обнаружили на Аппиевой дороге превосходно сохранившееся тело молодой девушки. Толпа с триумфом отнесла его на Капитолий. Однако папа Иннокентий VIII, которому нетление показалось подозрительным, велел убрать тело и похоронить его в недоступном месте. Впрочем, по логике Вольтера, папа мог проигнорировать девушку, поскольку денег от трупа не дождешься.

К сожалению, этимология слова «вампир» («упырь») не вносит ясности в родословную этого существа. В настоящее время общепризнано, что древнейшее его употребление в качестве имени собственного относится к 1047 г. Первый известный древнерусский писец — священник, работавший в Новгороде Великом, обозначен как Упырь Лихой (Оупирь Лихыи). В ранге самостоятельного существа упырь впервые упомянут опять-таки в древнерусском памятнике XIV в. «Слово Григория Богослова». Оригинальные вставки в текст, переведенный с греческого, гласят, что «погании (язычники) клали требу упиремъ и верегинямъ» (Паисиевский сборник), поклонялись «перену (Перуну?), хоурсу, виламъ и мокоши, оупиремъ и берегынямъ, их же нарицають три сестриниць» (Софийский сборник). Кто понимался под упырем, сказать трудно: жертвы могли приноситься как демоническому, так и благорасположенному к людям существу.

Вампир XX столетия. Граф Дракула в исполнении Б. Лугоши (1931).

Термин «вампир» возник примерно в 1720-х гг. в связи с эпидемией вампиризма в Юго-Восточной Европе, вызвавшей широкий резонанс на Западе. 11 марта 1732 г. слово vampyr угодило в Лондонский журнал, в статью о вампире из Венгрии (на самом деле из Сербии), но к тому моменту оно уже было известно в Австрии и Германии в форме vampir, восходящей к сербохорватскому первоисточнику. В 1734 г. в книге «Путешествия трех английских джентльменов» (сама книга полностью опубликована в 1745 г.) встретилось слово vampyre, близкое к современной англо-французской форме vampire. Все эти формы в свою очередь повлияли на этимологию наименования упыря на Востоке. Так, в 1769 г. «Словарь разноязычный» Н.Г. Курганова зафиксировал слово «вампир».

Обратное заимствование дало повод А. К. Толстому заметить устами своего героя Рыбаренко: «…им настоящее русское название: упырь; а так как они происхождения чисто славянского, хотя встречаются во всей Европе и даже в Азии, то и неосновательно придерживаться имени, исковерканного венгерскими монахами, которые вздумали было все переворачивать на латинский лад и из упыря сделали вампира» (повесть «Упырь», 1841). Справедливую претензию Рыбаренко портит ряд неточностей. Во-первых, помимо славян весомую лепту в генеалогию вампира внесли румыны (валахи). Во-вторых, имя коверкали не венгры (Рыбаренко вслед за французами и англичанами путает Венгрию с Сербией)[3] и не монахи (вероятно, герой намекает на популярный трактат лотарингского монаха О. Кальме). В-третьих, форма «упырь» восточно-, а не общеславянская, хотя она, несомненно, древнее «вампира».

У «вампира» и «упыря» имеется общий корень per (pir) или pi (ре), так что разница между ними невелика. В XIX в. значение корня истолковывали как «пить» (А.Н. Афанасьев, А.А. Потебня), тем самым намекая на склонность вампира к сосанию крови (кровосос, пиявка). В дальнейшем к этому толкованию добавились значения «дуть» (намек на раздутость тела вампира) и «жечь» (упырь — «не преданный огню, не сожженный»). Этими тремя версиями можно было бы ограничиться, если бы не множество аналогов вампиров, особенно у южных славян и румын, сводящих на нет все усилия лингвистов: вукодлак, караконджул, вештица, стригой, морой и т. д. У каждого из этих аналогов, в первую очередь у вукодлака, есть масса однокоренных коллег, и корни этих имен, конечно, имеют другой смысл.

Да и сами «вампир» с «упырем» теми учеными, кто неудовлетворен кровью, раздутостью и огнем, истолковываются порой весьма оригинально. Академик Б. А. Рыбаков осмысляет вампира (вжпърь) как очень архаичное определение «чужой, иной силы» (с позиций «чуждости» он трактовал и знакомых нам навий), тюркологи — как производную от корня «высасывать, выкусывать, приносить вред, портить» (у чувашей, башкир и татар есть схожий персонаж убыр, а у турок — убер). Румынский исследователь М. Казаку в качестве первоисточника указывает на слово со значением «летучая мышь» или «летать, планировать, парить в небе как пар». М. Фасмер сближает «вампира» и «упыря» со словом «нетопырь». Исторически гипотеза «полета» вряд ли оправданна. Впервые к летучим мышам, пьющим кровь животных и человека, характеристика «вампир» была применена лишь в 1762 г., то есть мышь получила свое имя от вампира, а не вампир — от мыши. Существуют гипотезы, возводящие упыря и вампира к манихейскому божеству (еретику) по имени Бан (Баан) и прорицателю из древнегреческого мифа по имени Амфиарий, но мне они не кажутся серьезными.

С ареалом обитания вампира ясности гораздо больше. Нынче мало кто сомневается, что его прародиной послужила Восточная Европа (отсюда — название этой книги). Наиболее богаты на вампирские предания Сербия и Черногория, Румыния и Молдова, в чуть меньшей степени — Словения, Хорватия, Македония, Словакия, Польша, Болгария. В Греции, Украине, Беларуси и России упырь почти сливается с «ходячим» покойником.

Современные вампиры. Герои сериала «Дневники вампира» (с 2009 г.).

Вопреки мнению об азиатских истоках, надо заметить, что у народов Ближнего Востока и населения Поволжья образ вампира не самобытен. За него можно принять ведьму (убыр, жалмауыз кемпир, мыстан кемпир), колдуна (убыр, мяцкай, вупар, обур, хохан), оборотня-людоеда (гуль, убыр). Чрезвычайно ярок образ албасты — ночного демона, который наваливается на человека, давит его во время сна и пьет кровь из сердца, но в традиции большинства народов он накрепко привязан к водной стихии.

Не увенчалась успехом попытка сослать предка вампира на кельтский Запад (Ж. Мариньи), где чудовищ хватает и без него. Монстров Азии, Африки, Америки и Австралии идентифицируют как вампиров по сходству с персонажем восточноевропейского фольклора. Базовый признак, по которому выносится вердикт, казалось бы, сомнению не подлежит: эта тварь пьет человеческую кровь. Но недавно вампира едва не лишили права на кровь.

Вильям Ньюбургский тоже не описывает процесс поглощения крови мертвецом. У него тоже кровь вытекает «нескончаемым потоком» из лежащего в гробу «бесчувственного трупа». Однако мертвеца он характеризует фразой cadaver sanguisugus («кровососущий труп»), сравнивая его с пиявкой. Допустим, мы вновь имеем дело с метафорой, но тогда английский каноник и сербский крестьянин должны мыслить аналогичными категориями, несмотря на разделяющие их шесть столетий.

Кодекс Валахии 1652 г. (статья 378) осуждает «глупцов» (видимо, из числа крестьян), которые «злословят и утверждают, что большинство умерших и зарытых в землю не разлагаются, а остаются нетронутыми, полными крови». Автор кодекса думает, что «у однажды умершего человека не может быть крови в теле», а «труп, в жилах которого течет кровь, — это дьявольская иллюзия». Разоблачители веры в вампиров, писавшие после эпидемии XVIII в., напротив, считали труп, наполненный кровью, естественным явлением.

В 1678 г. сэр Пол Райкот в своем труде «Современное состояние греческих и армянских церквей» говорит о существовании «демона, который получает наслаждение от питья человеческой крови и который оживляет тела мертвых, и которые, когда их выкапывают, говорят, полны крови».

По сведениям аббата — бенедиктинца Огюстена Кальме, собранным в его знаменитой книге о призраках и вампирах (1746), в 1693 и 1694 гг. было публично объявлено, «что в Польше и особенно в Польской Руси являлись днем вампиры и сосали у людей и животных кровь, которая потом во гробе текла по их губам, носу и особенно ушам, так что они плавали в крови во гробе, как часто находили их». А вот отец Габриэль Ржачински в своей «Естественной истории царства Польского и Великого княжества Литовского» (1721), рассуждая о тех же польских и литовских мертвецах, уверяет, что они всего лишь «нападают на мужчин, женщин и детей и пытаются их задушить». Ксендз Бенедикт Хмелевский в 1754 г. вообще называет упырями колдунов и ведьм, действующих совместно с дьяволом, «с помощью которого они достают из могил трупы умерших и, пользуясь этой подгнившей смердящей оболочкой, заражают и людей, и коней, и скот». Об употреблении крови не сказано ни слова.

Кальме считает вампирами умерших людей, которые «выходили из своих гробов и беспокоили живых: являлись им, высасывали у них кровь, производили в доме шум и даже причиняли смерть». Между тем в истории богемского пастуха, почерпнутой Кальме из книги К.Ф. де Шертца (1709), питье крови отсутствует. Чудовище ходит по деревне, называет по именам отдельных лиц, и те вскоре умирают. Кровь возникает, когда труп протыкают колом перед тем, как сжечь: «Мертвец ревел, как бешеный, махал руками и ногами и издал страшный крик, когда его в другой раз проткнули колом, причем из него полилось множество красной крови». Интересно, что Саммерс, пересказывая ту же историю, добавляет трупу «выпяченные красные губы» и «длинные белые зубы».

И.Г. Цопфт, директор гимназии в Эссене, в своем труде Dissertatio de Vampiris Serviensibus (1733) пишет, что вампиры «выходят из могил в ночное время, кидаются на людей, спящих в своих постелях, высасывают у них кровь и умерщвляют их». Люди, подвергшиеся нападению, перед смертью жалуются на удушье. Тому, кто откапывает труп, бросаются в глаза его «нос, щеки, грудь, губы», насыщенные кровью. В упомянутых выше «Путешествиях трех английских джентльменов», посвященных событиям в Лайбахе (Любляне), вампиризм объясняется следующим образом: «Тела умерших людей, одушевленные злыми духами, которые выходят из могил в ночное время, сосут кровь живых и губят их».

Теперь обратимся к событиям в Сербии, пробудившим интерес к вампирам в Западной Европе. Рождение вампира совпало по времени с освобождением его «родины» от власти Османской империи, что дало повод многим специалистам трактовать вспышку вампиризма в 1725 и 1731–1732 гг. как реакцию просвещенного Запада на дикие, нелепые обычаи «варварского» Востока. Австрийские чиновники и военные медики составляли отчеты, которые затем перерабатывались немецкими, французскими и английскими писателями, приукрасившими и без того экзотические «суеверия» восточноевропейских земель. Иными словами, страдали от вампиров глупые крестьяне, а писали о них умные авторы, отсюда взялись все фантазии и несообразности. К примеру, австрийский врач, не знавший сербского языка, мог описать неразложившийся труп как «кровососа», неправильно поняв употребленное крестьянами слово (Шаргородский). А с чьих слов описывал труп вампира Вильям Ньюбургский?

Надо признать, презрительное отношение «образованных» западных народов к «дремучим» восточным действительно имело место, более того — оно сохранилось и в дальнейшем, когда эпоха Просвещения с ее высокоумным скептицизмом миновала. Маркиз д’Юрфе, герой рассказа Толстого «Семья вурдалака» (1838), называет венгерцев и сербов народом мужественным и честным, но бедным и непросвещенным (однако, несмотря на свою просвещенность, он приткнул-таки венгерцев к сербам). Валлийская писательница-спирит Д. Форчун в рассказе «Жажда крови» (1926) повествует о «серой тени» вампира, атакующей честного вояку- кельта прямо у него дома. Его «высокие скулы и раскосые глаза выдавали уроженца той части Юго-Восточной Европы, где проживают варварские народы, до сих пор отвергающие цивилизацию и придерживающиеся странных верований»[4]. Поскольку недавно отгремела мировая война, этой тенью оказывается солдат германской армии, неведомо как угодивший на юго-восток Европы (Сербия воевала на стороне Антанты). По-видимому, границы варварства расширились.

Однако сообщения, посылаемые из Сербии официально уполномоченными лицами, не содержат никаких выпадов против местных жителей, за исключением жалоб на их упорство в желании покинуть проклятую деревню. Рапорты австрийцев лаконичны и суховаты, но в отличие от напыщенного и витиеватого готического романа, который скоро войдет в моду, они вселяют настоящий ужас в сердца читателей.

Отчет камерал-провизора (районного администратора при австрийской военной администрации) Фромбальда был впервые опубликован 21 июля 1725 г. в одной из венских газет, близких ко двору. Вероятно, в нем было впервые использовано слово «вампир». Он посвящался умершему крестьянину по имени Петр Плогойовиц (Петар Благоевич) из села Кисилево (Кисильево) в Браничевском округе на северо-востоке Сербии. Упомянув о страхе крестьян перед живым мертвецом, который «приходил к ним во сне, ложился на них и давил таким образом, что они поневоле лишались дыхания» и затем умирали, Фромбальд переходит к описанию увиденного им в гробу тела. Оно весьма свежее («лицо, руки и ноги, и все туловище имели такой вид, что и при жизни не могли бы выглядеть лучше»), при этом «во рту его я не без удивления заметил некоторое количество свежей крови, каковую, по общему показанию, он высосал из убитых».

Итак, о высасывании крови речь заходит после того, как ее обнаруживают во рту трупа. Не думаю, что сербы прибегли к замысловатой аллегории. Скорее всего, в первоначальных слухах, скупо изложенных Фромбальдом, они не сочли нужным рассказать о крови, остановившись на бытовых деталях, например на башмаках, которые мертвый Плогойовиц требовал у своей вдовы.

Хотя больные и передавали свои ощущения от нападения вампира — тяжесть в груди, удушье, слабость, — они не связывали их с обескровливанием. Да и как проконтролировать утечку крови из организма? Только через наличие на теле ранок и кровоподтеков. Но о них крестьяне умолчали.

Вампир. Картина Э. Мунка (1895).

Следующий случай появления вампира был зафиксирован осенью 1731 г. в деревне Медведжа (ныне город) в Ябланичском округе на юго-востоке Сербии. Посланный туда имперский врач-эпидемиолог Глазер докладывал в своем рапорте от 12 декабря 1731 г. о вскрытии десяти могил людей, подозреваемых в вампиризме. Одна из них, женщина лет пятидесяти, по имени Милица, обладавшая при жизни тощим сложением, «пролежав семь недель в могиле, глубоко в почве, необходимо должна была наполовину разложиться; однако же во рту ее обнаружена была яркая свежая кровь, что текла изо рта и носа, и была она полнее, нежели при жизни, и наполнена кровью, что показалось мне подозрительным». В прочих могилах были найдены либо разложившиеся трупы, либо лица, оставленные доктором на «подозрении». Пострадавшие от вампира (13 человек, умершие за последние шесть недель), по словам очевидцев, жаловались на «колотье в боках, одышку и страдали от лихорадки и ломоты в конечностях».

Сербы обратили внимание ученого австрийца на следующий факт: «Младшие годами, и быстрее умершие от болезни, и меньше пролежавшие в могиле, находятся в худшем состоянии и истлевают, другие же не разлагаются». Глазер вынужден был признать это рассуждение «не лишенным оснований» и просить вышестоящие инстанции выдать санкцию на расправу с подозрительными трупами.

Рапорт доктора озадачил австрийские власти, и в Медееджу была направлена новая комиссия. Ее возглавлял военный хирург Иоганн Флюкингер, которому подчинялись офицеры Линдельфельс и Бюттенер и военные медики Зигель и Баумгартен. Комиссия прибыла в деревню 7 января 1732 г. Плодом ее работы стал протокол Visum et repertum («При осмотре установлено»). Участники комиссии были впоследствии рекомендованы к награде, а протокол доведен до сведения Карла Александра, герцога Вюртембергского, управлявшего Сербским королевством, и прусского короля Фридриха Вильгельма I.

В начале протокола кратко излагалась история крестьянина по имени Арнонд Паоле (Арнольд Паоль, Павел Арнаут). Паоле сочли вампиром, убившим четырех человек, и самочинно расправились с его трупом. Очевидцы утверждали, что он был «вполне цел и не разложился, в то время как свежая кровь текла из его глаз, носа, рта и ушей, что рубаха, саван и гроб были все окровавлены и что старые ногти на руках и ногах, а также кожа отделились и под ними выросли новые». На сей раз была присовокуплена информация о сосании крови, причем вампиры пили кровь не только у людей, но и у скотины. Те, кто подвергся нападению чудовищ или отведал мясо зараженных животных, по мнению перепуганных крестьян, тоже сделались вампирами — за три месяца «17 молодых и старых особ отошли в мир иной, и некоторые, не испытывая ранее никакой болезни, умирали за два или самое большее три дня». Сын гайдука по имени Миллое (один из «подозреваемых» Глазера) напал на девушку по имени Станьочка (Станвичка), свежую и здоровую, но не пил ее кровь, а душил за шею, так что три дня спустя она скончалась.

Сигналом об эпидемии австрийцы не могли пренебречь и в тот же день отправились на кладбище. Ими было вскрыто 13 могил преимущественно тех «подозреваемых», что уже вскрывал Глазер. Вне зависимости от срока и глубины захоронения в трех из них были найдены полностью разложившиеся тела («почва и могилы были в точности такие же, как у вампиров, покоившихся рядом»), а в остальных — трупы в «вампирическом состоянии». У женщины по имени Стана (Станно у Глазера) «кожа на руках и ногах и также ногти сами собою отделились, однако же появилась свежая живая кожа и новые ногти», внутри трупа имелось «некоторое количество свежей экстраваскулярной крови». В груди Милицы, чье тело и вправду сильно располнело, было «найдено большое количество жидкой крови» (именно Милица, по словам здешних гайдуков, нападала на животных). Миллое был подобен другим вампирам, а Станьочка, погребенная совсем недавно, имела «с правой стороны под ухом», то есть там, где ее душили, «синеватое с кровью пятно длиною в палец» (первое указание на след вампира). Максимальный срок захоронения неразложившегося тела с кровью — 90 дней — был у Милицы и безымянного восьмимесячного младенца[5].

В 1732 г. вышло по меньшей мере 13 книг, трактатов и памфлетов о вампирах и еще 23 были выпущены на протяжении следующих тридцати лет. Вампиры «напоминали мучеников древности, — иронизировал Вольтер, — чем большее число их жгли, тем больше их становилось». Эксгумации и уничтожения трупов продолжались до тех пор, пока просвещенное западное общество не забило тревогу. В 1749 г. папа Бенедикт XIV объявил вампиров «ложными созданиями человеческой фантазии», а позднее в послании к архиепископу Львовскому потребовал «подавить это суеверие… у истоков коего без труда обнаруживаются священники, распространяющие эти истории, дабы убедить легковерное население щедро платить им за экзорцизмы и мессы». Заявление святого отца, под которым охотно подписался бы Вольтер, выдает не менее глубокие, чем у француза, познания в истории — австрийцы во время сербской эпидемии мнением священников вообще не интересовались.

Поступь прогресса звучала мощнее и мощнее. Герард ван Свитен, главный придворный врач и ближайший советник императрицы Марии-Терезии, по ее поручению составил «Медицинский доклад о вампирах» (1755), в котором народы, верящие в живых мертвецов, безжалостно клеймились за темноту и невежество. Это произведение и рескрипты других придворных медиков подготовили почву для официального запрета эксгумаций. Отныне местным властям запрещалось расследовать случаи вампиризма, а вампир объявлялся несуществующим. На этом вампирская лихорадка XVIII столетия завершилась.

Можно ли считать ее участников кровососами? Думаю, можно. Почти все трупы идентифицировались как вампиры благодаря наполнявшей их крови, хотя свидетельств о хорошей сохранности тела было бы достаточно — этой сохранности австрийцы удивлялись не меньше, чем наличию свежей крови. С другой стороны, указаний на сам процесс сосания крови в словах крестьян немного. Совершенно очевидно, что пострадавшие не знали, каким образом вампир забирает их кровь и лишает их сил.

Постер фильма «Кровь: последний вампир» (2009).

Можно с уверенностью утверждать, что длинные и острые зубы, прокусывающие человеческую кожу, у тогдашних вампиров отсутствовали. Именно эти зубы вводят в заблуждение нынешних исследователей. Раз нет зубов, то нет и укуса в шею или другую часть тела, а значит, кровь не высасывается. Никто из пострадавших не демонстрирует своих ранок, хотя следы от пальцев (когтей?) вампира, например, на шее Станьочки, имеются. Но даже если бы ранки существовали, их тоже подвергли бы сомнению. В.В. Деружинский, один из противников кровопускания, уверяет, что с помощью длинных клыков, ставших визитной карточкой вампира, нельзя выцедить из шеи больше грамма крови.

Эти расчеты довольно наивны. За кого мы, собственно, принимаем вампира? Если за существо из плоти и крови — зверя или человека, — тогда его анатомия действительно важна. Но на пришельца с того света законы окружающего нас мира вряд ли распространяются. Ему не составит труда лишить свою жертву крови способом, наукой не предусмотренным. Откуда же крестьянам знать, каков этот способ? С тем же успехом можно попытаться объяснить выход из гроба или проникновение сквозь стену.

Большинство цитированных выше авторов XVII–XVIII вв. упорно твердят о высасывании крови. Либо они перепевают друг друга, либо данные с мест и впрямь дают основания для такого вывода. В то же время на примере поляков мы столкнулись с «бескровной» версией упыря.

Есть ли кровососущие чудовища в восточноевропейском фольклоре? Мы уже видели, что Афанасьев и Потебня склонялись к корню «пить» в качестве основы для наименования вампира. Для Афанасьева как представителя мифологической школы было крайне важно подчеркнуть любовь упыря к питию — тогда его можно уподобить грозовому демону, который «сосет тучи и упивается дождевой влагой; ибо в древнейших мифических сказаниях дождь уподоблялся крови, текущей в жилах облачных духов и животных». Ну а истечение крови из пронзенного трупа упыря можно сравнить с дождем, льющимся из грозовой тучи, которая при этом еще и ревет, как буря.

В изложении русского филолога упыри «принимают различные образы, летают по воздуху, рыщут на конях по окрестностям, подымают шум и гам и пугают путников или проникают в избы и высасывают кровь из сонных людей, которые вслед за тем непременно умирают; особенно любят они сосать кровь младенцев». Нетрудно заметить, что, за исключением полета по воздуху и скачки на конях, прочие характеристики упыря повторяют таковые у авторов эпохи Просвещения.

Афанасьев снабжает упыря стальными клыками, но они нужны не для укусов — с их помощью упырь «сокрушает всякие преграды». Мощные зубы есть и у колдунов, составляющих основную массу «ходячих» покойников. Они пускают зубы в ход, подгрызая дерево, на которое взобралась жертва, или взламывая дверь в дом. Зубы еретика (колдуна), по М.И. Осокину, «ломали и сокрушали все, даже железо и сталь». При этом еретик убивал человека только для того, чтобы высосать его кровь, не трогая тело.

Ссылаясь на В.С. Караджича, Афанасьев упоминает о сербских вукодлаках, которые одновременно давят спящих людей и пьют их кровь, после чего те сами делаются кровососами. В могильной яме вукодлак лежит тучный, румяный и раздутый от выпитой крови. «Вещие» (vescy) мертвецы словенцев и кашубов[6] также высасывают из людей кровь, а насытившись, возвращаются в могилы. Их жертва умирает, а на левой стороне ее груди, против сердца, или на левом грудном соске остается едва заметная ранка. Тело лежащего в могиле вампира не подвержено тлению, его руки и ноги изгрызены, а губы обагрены свежею кровью. Морлаки[7] и жители Трансильвании акцентируют внимание на приверженности вампира к детской крови. Валашский морой питается кровью и даже принимает вид кровососущего насекомого, а приколич в облике волка или собаки упивается кровью животных. У того, кто убит мороем, всегда остается на теле знак укуса. Из глаз, ушей, носа и рта нетленного трупа такого вампира струится свежая кровь, а на руках и ногах видны недавно выросшие ногти. В Болгарии, по информации Потебни, вампир сосет кровь из ушей младенцев и взрослых.

Этой выборкой сведения о вампирах Восточной Европы далеко не исчерпываются, но среди всех вампирских склонностей кровь, несомненно, преобладает. Однако упыри восточных славян гораздо менее падки на нее. Герой известной сказки «Упырь» из сборника Афанасьева пожирает оставленные в церкви трупы и досаждает героине провокационным вопросом: «А видела, что я делал?» — пока та не огорошивает его ответом: «Мертвого жрал!» Украинские упыри гоняются по ночам за путниками с возгласом «Ой, мяса хочу!» — или приходят на свадьбу с целью скушать кого-нибудь из гостей.

Псоглавец. Иллюстрация И. Стефановича к «Сербской мифологии» (2010).

Согласно П.В. Иванову, украинцы называли упырями начальников всех колдунов и ведьм (речь идет о живых, а не о мертвых!), и вообще восточнославянские чародеи в роли «ходячих» мертвецов аналогичны упырям. Иванов выделяет в отдельный вид тех из них, кто ходит «по хатам с целью пожрать, а жрут они не одни кушанья, но и людей, преимущественно же детей, которых или совсем пожирают, или выпивают из них только кровь». Их тоже величают упырями. Людоедство и питие крови здесь взаимозаменяемы, как у Бабы Яги и ведьмы из сказок.

Быличек об упырях относительно немного, и их герои зачастую именуются мертвецами или колдунами. Некий мертвец добывает кровь весьма необычным способом — он бьет по спине человека, «и тотчас полилась из него алая кровь; нацедил полное ведро крови и выпил». Как видим, упырь легко обходится без зубов. В другой былинке упырь, бывший колдун, вынужден признаться, что «погубил молодых» на свадьбе. Однако молодые всего- навсего уснули беспробудным сном — никто их не душил, не кусал и не бил. Еще один умерший колдун, именуемый упырем, сосет кровь грудного ребенка, спящего в люльке. Классический случай описан в украинской былинке: женщина в белом, вся посиневшая, прокусывает горло ребенку и высасывает его кровь. Но это не упырь, а ведьма вроде панночки из «Вия» Н.В. Гоголя.

Д.К. Зеленин постарался отделить украинского и белорусского вампира от «ходячего» покойника. В его представлении вампир «ложится на грудь своей жертвы, прижимается губами к ее сердцу и пьет горячую кровь», после чего на теле остается маленькая ранка, а человек постепенно бледнеет и умирает. О зубах ничего не говорится, зато чудовище имеет язык, острый, как змеиное жало. Судя по всему, он протыкает им кожу жертвы.

Современные фольклористы отмечают сходство вампира с персонажами другого типа, потребляющими кровь людей и животных: польская змора, сербская вештица, русский летающий змей, украинская нявка, прикарпатский псоглавец. Как всегда, у русских и украинцев много мертвых ведьм и колдунов, которые пьют кровь у взрослых, спящих лицом вверх, или из мизинца и груди маленьких детей.

Но главным кровопийцей по-прежнему остается вампир. У южных славян он может быть представлен в виде мешка, наполненного кровью жертв, а у болгар и сербов его можно продырявить иглой, так что получится целая лужа крови. О наличии крови свидетельствует красный цвет лица и глаз. К общеславянским поверьям относит- ся то, что вампир «душит свою жертву или выпивает у нее кровь», к карпатским — то, что он впивается в тело жертвы «своими острыми зубами и длинным тонким языком». У болгар, задушенных вампиром, остаются на теле черные и синие пятна. Сведений о могилах, наполненных свежей кровью, в современном фольклоре мало, что легко объяснимо — эксгумации ныне запрещены.

В свете приведенных данных слова Кройтера о том, что «в народных верованиях… нет высасывания крови», покажутся нелепицей. Какие бы повадки других монстров (ведьма, мара, оборотень, людоед и т. д.) ни присваивали вампиру, его главным «признаком» — и в письменных, и в устных источниках — в течение трех столетий остается жажда крови. Следовательно, с крови мы и начнем.

Рождение Венеры. Картина А. Кабанеля (1863).

Когда древнегреческий титан Кронос оскопил своего отца Урана, орошающая Гею (Землю) кровь породила трех богинь мести Эриний, гигантов и лесных нимф, а кровавые капли (или семя), упавшие в море, смешались с пеной и дали жизнь Афродите. Таким образом, кровь у греков ассоциируется с существами мстительными и страстными. Олимпиодор в комментариях к платоновскому «Федону» передает верование, согласно которому первые люди возникли из пепла титанов и крови Диониса.

В скандинавской мифологии потоки крови великана Имира образуют Мировой океан, в котором тонут инеистые великаны. Кровь несет не только жизнь, но и смерть: мир, основанный на крови, обречен на конечную гибель — ее ждут и страшатся боги и люди.

В мифах коми бог Ен творит хорошую, праведную часть мира, а также небо, где он поселяется со своими голубями. Его брат и антагонист Омоль (Куль) из своей крови создает животных и женщину, которая становится его женой. В мифологии гуронов (Северная Америка) действуют два брата-близнеца Иоскеха и Тавискарон. Иоскеха создает вещи, полезные человеку, — долины, прямые реки, леса и дичь. Тавискарон старается затруднить жизнь людей, создавая ураганы, различных чудовищ, искривляя русла рек, а также пытаясь украсть солнце. Между братьями завязывается сражение, побежденный Тавискарон бежит, а его капли крови, падая на землю, превращаются в кремни. Японский бог огня Кагуцути становится причиной смерти богини Идзанами. Она умирает от ожогов во время родов, но при этом убивает Кагуцути, и из его крови возникают другие божества с именами типа «рассекающий горы», «спрятанный в горах». Они олицетворяют вулканические явления.

Слышны слабые отголоски вавилонского мифа. А вариацию греческого мы найдем у ацтеков: верховный бог Кецалькоатль случайно окропляет своей кровью похищенные из преисподней кости (в другой версии кровь изливается из его фаллоса), и так появляются первые люди.

В Библии ничего не сказано об участии крови в творении мира. Правда, апостол Павел в своей речи к афинянам, не равнодушным к вопросам крови, говорит, что Бог «от одной крови произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли» (Деян. 17: 26), но он имеет в виду происхождение от общего предка: «одна кровь» принадлежала Адаму. Кровь в данном случае символизирует семя[9].

В исламе кровь снова занимает свое место в творении: «Потом Мы создали из капли сгусток крови, потом создали из сгустка крови разжеванный кусочек, потом создали из этого кусочка кости, и потом облекли кости мясом» (Коран 23: 14); «Он — Тот, Кто сотворил вас из земли, потом — из капли, потом — из сгустка крови» (40: 67). В этиологических мифах американских индейцев из «сгустка крови» изготовляются герои, убивающие чудовищ, хищников и злых людей.

Богиня Кали с головой Рактевиры. Картина Р. Вармы (до 1906 г.).

Кровь наделена творческими способностями и вне пределов космогонии. Падающая на землю кровь асура (демона) Рактевиры создает новых демонов: «Всякий раз, когда капля крови падала наземь из его тела, тогда с земли поднимался ему подобный асур… Из него, раненного молнией, вытекло много крови, и тогда из капель этой крови восстали воины, подобные ему обликом и равные по силе». Богиня Кали вынуждена подставлять чашу под отрубленную голову своего врага и собирать в нее его кровь.

Кровь, капающая из отсеченной Персеем головы Медузы, упав на землю, превращается в змей, но из той же крови, пропитавшей землю или смешанной с песком, рождается Пегас (в поздней версии эта кровь — менструальная). Бог-врачеватель Асклепий употребляет кровь Медузы для оживления людей, а Афина — для их умерщвления и разжигания войн. Для разрешения этой антиномии Аполлодор условно поделил вредоносную голову на две половины: левая убивает людей, правая воскрешает мертвых.

В Далмации верят, что из крови братоубийцы Каина произошли волки, псы и змеи, а также ведьмы, вилы и другие демоны. Из крови змеи, чью голову отрубил Мастамхо, герой мифов племени мохаве (Калифорния), возникли пресмыкающиеся и злые насекомые. В мифе бороро (Боливия, Бразилия) кровь, вытекшая из убитой змеи боа, оплодотворила женщину, и та родила «сына крови» в обличье змея.

В мифах южноамериканских индейцев кровь отрубленной, но живой головы (один из опаснейших монстров) или кровь девушки, убитой своей матерью, порождает радугу. Не могу не помянуть в связи с этим восточнославянское поверье о радуге, выпивающей (буквально как вампир) кровь приблизившегося к ней человека. В мифе арауканов (Чили, Аргентина) кровь, струящаяся из отрезанной головы отца, который противился замужеству дочерей и предпочел убить их, воскрешает невест героев.

Роль крови в сотворении мира объясняет феномен человеческих жертвоприношений, известных практически всем народам древности: индусам (вплоть до культа богини Кали), китайцам (до XVII в.), японцам (до эпохи раннего Средневековья), грекам (Ифигения, обреченная на смерть своим отцом Агамемноном; Поликсена, принесенная в жертву на могиле Ахиллеса его сыном Неоптолемом; жертвоприношения перед битвами при Саламине и при Левктрах), римлянам (до 97 г. до н. э.; не считая гладиаторских боев, имевших ритуальный характер и представлявших собой своего рода подношение богу войны), кельтам (человек из Линдоу; свидетельства римских авторов), германцам (Сага об Инглингах; сведения Адама Бременского), славянам (принесение человеческих жертв князем Владимиром в 978 г.; заметки Ахмада ибн Фадлана) и др.

Голова Медузы. Картина П.П. Рубенса (1617).

Кровавая жертва, по толкованию М. Элиаде, повторяла предвечный божественный акт и обеспечивала обновление мира, возрождение жизни и сплоченность общества. В интерпретации отца Александра Шмемана человек древности «в своих жертвах, в этих бесчисленных приношениях, закланиях, всесожжениях, пускай впотьмах, пускай дико и первобытно, но искал и жаждал Того, Кого не может перестать искать». Согласно отцу Александру Меню, кровь жертвы, почитавшейся в первобытном мире воплощением божества, соединяла участников обряда под «знаком сопричастия Высшему»[10].

Эти трактовки, выражающие снисходительное отношение к участникам кровавых обрядов, не учитывают еще один смысл жертвоприношений. Кровь в них служила не только воспоминанием об акте творения, не только знаком единения кого-то с кем-то — она реально подпитывала божества, которым приносились жертвы. Кровь придавала нуждающемуся в ней богу жизненную силу, энергию, молодость, а здоровье бога в свою очередь гарантировало миру обновление и процветание.

Среди адресатов жертвоприношений кровопийцы занимали не последнее место. Гимн, который, согласно египетской Книге мертвых, усопший адресует Осирису и его судилищу, включает следующие строки:

Я знаю тебя и имена сорока двух богов, Которые с тобой в зале судей, Которые живут, как стражи грешников, Которые пьют их кровь…

В разделе «Текстов пирамид», описывающем апофеоз царя и его продвижение к высшему могуществу, выведено некое божество, дерзко лишающее остальных богов их волшебной власти. Среди прочего оно «ест красную кровь».

В тибетской Книге мертвых упомянуты «гневные божества», они же — «58 пьющих кровь божеств». Бхагаван Вайра-Херук, появляющийся на девятый день после смерти человека, держит в руке человеческий череп, а его мать Вайра-Кротишаурима подносит ко рту сына раковину, наполненную кровью. Темно-зеленая Гхасмари выпивает из черепа кровь, предварительно размешивая ее с помощью дорье (священный предмет). Умерший должен использовать соответствующие молитвы, чтобы выразить свою признательность этим богам.

Греки приносят в жертву Поликсену. Тирренская амфора (570–550).

По некоторым данным, буддийский бог смерти Яма, распорядитель ада, определявший судьбу умерших, поддерживал свое существование питием крови людей. Полубожества якшини (женский род якши) испытывали тягу к детской крови. Ритуал буддийского тантризма призывает «отдать свою плоть тем, кто голоден, свою кровь тем, кто жаждет». Сиддх, решившийся на медитацию чод («расчленение»), обрекает свое тело на растерзание: «Энергия медитации вызывает богиню с обнаженной саблей, которая прыгает жертве на голову, отрубает ее и расчленяет тело; после чего демоны и дикие звери, набросившись на свежий труп, пожирают его и пьют человеческую кровь».

То действие, которое выпитая кровь оказывает на обитателей потустороннего мира, демонстрирует опыт Одиссея в Аиде. По совету Цирцеи он идет проконсультироваться с Тиресием, провидцем из Фив. Пребывая среди теней, Тиресий тем не менее не лишен дара памяти и провидения, но ему нужна жертвенная кровь, чтобы реализовать свой дар. Одиссей выливает в яму кровь овец, и подобно тому, как вампиры набрасываются на человека, к яме слетается множество обезумевших теней. Обнажив меч, герой отгоняет призраков, хотя среди них находится и его умершая мать, не узнающая сына:

Тот из простившихся с жизнью умерших, кому ты позволишь К крови приблизиться, станет рассказывать все, что ни спросишь. Тот же, кому подойти запретишь, удалится обратно[11]. (Одиссея 11:147–149)

Наконец появляется Тиресий и, отведав крови, изрекает свое пророчество. Лишь после этого к яме подпускают изнывающих от жажды призраков. Напившаяся мать видит сына и рассказывает ему о событиях, происшедших на родной Итаке. Одиссей пытается обнять ее, но ловит руками воздух.

Жуткой «кормежке» мертвецов впоследствии было дано символическое толкование, как и феномену жертвоприношений в целом: «Мифический образ Одиссея, воскрешающего души подземных обитателей кровью, конечно, предполагает, что мифическое сознание, породившее его, имело интуицию вечной жизни, воскрешения, духовного состояния и всемогущества даже всего неодушевленного (например, крови) и т. д.»[12]. Зачем приписывать мифическому сознанию «интуицию всемогущества неодушевленного», если кровь в нем отнюдь не лишена души?

Мень также видит в жертвенной крови, даруемой Одиссеем духам, необходимое им «опытное знание». Но для чего это знание понадобилось тени Ахиллеса (Пелида), призываемой его сыном Неоптолемом? Никаких указаний от Пелида не ждут, греки уже получили их и теперь хотят умилостивить призрак кровью Поликсены, чтобы благополучно вернуться домой: «О Пелид, о мой отец, те чары, что приводят к нам мертвецов, ты не отринь. Явись ты девичьей напиться крови чистой» (Еврипид. «Гекуба». Действие 2, явление 7). Смысл этого действа очевиден: услуга за услугу, душу за душу, жизнь за жизнь.

Тиресий перед Одиссеем. Картина И.Г. Фюсли (1785).

По свидетельству Титмара Мерзебургского (XI в.), прибалтийские славяне «смягчали гнев богов» кровью людей и животных. Напитавшийся кровью бог приходил в благодушное настроение, как человек после сытного обеда. Гельмольд из Босау в «Славянской хронике» (XII в.) утверждал, что кровь христиан «доставляет особенное наслаждение» языческим богам, а боги эти, как и у греков, «легче вызываются посредством крови»[13].

В хронике Дудона (Дудо) из Сен-Кантена (XI в.) готы, поклоняясь богу Тору, приносят ему в жертву не овец и быков, а человеческую кровь, наиболее для него драгоценную: «По жребию жреца выбранных людей самым жестоким образом с помощью упряжки быков разом опрокидывали на землю, затем каждому наносился один страшный удар по голове. Когда жертва была распростерта на земле, варвары отыскивали слева сердечную жилу или вену; кровь убитого вытекала, а они, по своему обычаю, намазывали ею головы себе и своим воинам…»

Эрлик, владыка царства мертвых и герой космогонических мифов монгольских народов и саяно-алтайских тюрок, питается кровавой пищей, пьет внутреннюю легочную кровь (в бурятском языке слово «эрлик» прямо употребляется в значении «кровожадный»). Согласно верованиям якутов, шаман, проходящий испытание в преисподней, становится добычей своих предков, которые вспарывают ему живот, пьют его кровь и едят мясо. Лишь те из духов, до которых долетели капли крови и кусочки мяса будущего шамана, в состоянии помочь ему в дальнейшем (в полном согласии с практикой сиддхов и мифом об Одиссее).

Ацтеки и майя во время войны обращались с молитвой к одному из главных богов Тецкатлипоке: «Властитель битв, всем известно, что замышляется, предписывается и устраивается большая война. Бог войны открывает уста, жаждущие поглотить кровь многих, которые должны пасть в этой войне». В результате захваченные в битве враги подвергались ритуальным пыткам, завершавшимся их смертью. Бог солнца Тонатиу для поддержания сил и сохранения молодости должен был ежедневно получать кровь жертв, иначе во время путешествия ночью по подземному миру он мог умереть. Индейцы Вирджинии убивали детей для того, чтобы оки (дух) высосал из их левой груди кровь.

Одно из жертвоприношений в Мексике, подробно описанное Дж. Фрэзером, завершалось тем, что жрецы отрезали голову жертве (девочке), собирали хлещущую из горла кровь в лохань и обрызгивали ею деревянную статую богини маиса. Но поскольку девочка служила одновременно представительницей богини, перед смертью ей оказывали надлежащие почести, а ее кровью, выпитой богиней и соединившейся с ее кровью, кропили злаки и плоды, чтобы ускорить их рост.

Бог ацтеков пьет кровь жертвы. Миниатюра из «Кодекса Тудела» (XVI в.).

Регулярная «кормежка» инородных сущностей делала их вечно живыми. «Психическая атмосфера, которую создавали эти кровавые мерзости, — отмечал Саммерс, — была такова, что любой дух, подобный духу маньяка Калигулы, мог собрать бездну энергии для своего появления и даже, возможно, для своей материализации». В случае осуществления этой материализации перед нами предстал бы типичный вампир-призрак, обретший власть над теми жертвами, чью кровь он отведал.

Кровь действовала благотворно и на живых людей, стремившихся набраться сил наряду с божеством. Даяки Борнео кровью жертвы мазали ее родственников. Перуанские инки кровью детей от пяти до десяти лет, взятой из надреза между бровями, пропитывали маисовое тесто и втирали его в голову, лицо, грудь, плечи, руки и ноги для избавления от недомоганий. Юноши племен арунта и лориджа (Центральная Австралия) во время церемонии окропляли стариков своей кровью, взятой из рук, или, вскрыв вену, пускали кровавую струю на их тела.

Кровь использовалась в повседневных нуждах. У тех же даяков родители каждый месяц кропили собственной кровью детей с целью сделать их более сильными, иначе говоря, передать им часть своей силы. В Новой Гвинее воины племени убуа, умертвив туземца враждебного племени, мазали его Кровью свою лодку, чтобы обеспечить ей крепость.

В Европе кровь людей издревле помогала лечить болезни. Если древнеегипетский «Папирус Эберса» (XVI в. до н. э.) рекомендовал в качестве лечебного средства кровь быка, осла, собаки и свиньи, то древнеримский врач Ксенократ, по сообщению знаменитого Галена (II в. н. э.), советовал лечиться человеческим мозгом, мясом, печенью, костями и, наконец, кровью. Причем ссылался он на собственный опыт!

Плиний Старший уверял, что «страдающие падучей болезнью пьют кровь гладиаторов непосредственно из ран, точно из живых кубков… Считается действенным средством пить кровь еще теплой, еще струящейся из самого человека, впитывая, таким образом, из отверстия раны самое дыхание жизни» (Естественная история 28, 1:2). Чуть ниже Плиний указывал на использование человеческой крови при воспалении горла (4: 10). Скрибоний Ларг (I в.) в качестве средства от эпилепсии упоминал питие собственной крови, и о том же говорили греческие врачи Аэций и Александр из Траллеса (III–VI вв.).

Согласно Плинию (26, 1: 5), в Египте человеческой кровью согревали скамьи в банях для исцеления проказы, а по древнееврейскому толкованию Книги Исхода, «царь Египетский», заболевший проказой, приказал убивать маленьких детей Израиля, чтобы купаться в их крови. На гравюре из «Книги Авраама Еврея», выпущенной в свет французским алхимиком Николя Фламелем (1330–1416), изображен, по-видимому, Ирод и его солдаты, выливающие кровь убиенных младенцев в большой сосуд, «в котором намеревались искупаться Солнце и Луна»[14].

Ванны из менструальной крови рекомендовала больным проказой Хильдегарда Бингенская, а в космографии араба Захарии бен Магомета (1283) сообщалось: «Менструальная кровь исцеляет смазанный ею укус бешеной собаки, помогает также от узловатой проказы и черной чесотки». Во французской поэме «Ами и Амиль» (XII в.), прославляющей мужскую дружбу, прокаженному Ами открывается в видении, что он может вылечиться, омывшись в крови детей своего друга Амиля. Амиль узнает об этом и убивает их, Ами исцеляется, а дети чудесным образом возвращаются к жизни.

В легенде из сборника «Римские деяния» (XIII в.) царю пускают кровь, а его больная дочь мажет ею свои грудь и сосцы. В легендах о рыцарях Круглого стола владелицу замка должна исцелить от проказы кровь девственницы, которой помажут ее тело, а великана — кровь девяти детей, в ванну с которой ему нужно окунуться. В сказке Дж. Базиле «Розелла» (1634) турецкий султан болен проказой и, согласно заключению врачей, может получить исцеление, только искупавшись в крови особы царственных кровей.

Кровь продолжает активно применяться в народной и практической медицине XVII–XIX вв. В сочинении «любителя медицины», изданном в 1699 г. во Франкфурте-на-Майне, перечисляются «естественные и легкодоступные средства», позволяющие поддерживать здоровье и сохранять жизнь: кровь, моча, кал, выделение из ушей, слюна[15].

Широкое применение находит менструальная кровь, которая до той поры вызывала панический ужас (об этом ниже). Иоганн Шредер в своем медицинском сборнике (1681) советует пить ее женщинам для облегчения месячных, а также прикладывать тряпку, пропитанную этой кровью, к опухоли и лечить с ее помощью подагру и перемежающуюся лихорадку. Посредством свежей менструальной крови выводятся родимые пятна, бородавки и веснушки. Кровь первых менструаций, пропитавшая рубашку девушки, помогает против чумных язв, оспин, веред.

Собственную кровь, нацеженную в стакан, пьют роженицы, страдающие от маточных кровотечений, или больные гемофилией (тем самым кровь возвращают на законное место в организме). Вылившаяся из тела кровь в качестве средства для остановки кровотечения рекомендована в трактате польского еврея Элии Баал-Шема (1734).

Принесение в жертву конунга Дональде (Сага об Инглингах). Картина К.У. Ларссона (1915).

Арабы считали своих халифов наделенными божественной кровью, лечащей от бешенства (аналог дара исцелений от золотухи у западноевропейских монархов). В этом была своя логика: дух царя одолевал дух демона в жилах взбесившегося человека.

В качестве средства от падучей кровь гладиаторов сменилась кровью казненных. Задача эпилептика усложнялась: он должен был не только выпить теплую кровь прямо на месте казни, но и носиться как угорелый по улицам, пока не упадет без сил. Х.К. Андерсен описывает в своей автобиографии увиденную в 1823 г. казнь: «Бедного больного суеверные родители заставили выпить кубок с кровью казненного, считая это хорошим средством против эпилепсии; потом они бросились со всех ног бежать с ним, пока он не упал». А этот обычай мне не совсем понятен. Каким образом дух умершего может привести больного в чувство?

Не исключено, правда, что люди старались добыть в как можно больших количествах кровь человека, умерщвленного в расцвете сил, а не того, кто скончался от болезни или от старости[16]. Поэтому к местам экзекуций стекались толпы страждущих. «И собственными глазами мы видели, как полный сосуд крови казненного был выпит несколькими лицами, главным образом детьми», — писал очевидец, наблюдавший казнь в Трансильвании. Многие палачи изрядно наживались, торгуя кровью преступников.

Целительной силой обладает и кровь животных. В Восточной Европе наибольшей популярностью пользуется кровь зайца (от рожи и бесплодия), кошки (от лихорадки), голубя (от кровотечения и веснушек), воробья (от болезни глаз), козла (от желтухи, импотенции), свиньи (от рожи и судорог), щуки (от бородавок), петуха (при трудных родах, от зубной боли), курицы (от зубной боли), черепахи (от болезни сердца), лягушки (от кашля), крота (от боли) и т. д. Часть этих обычаев проистекает из веры в усвоение качеств животного, передаваемых вместе с его духом, содержащимся в крови, — производительная сила зайца и козла, зоркость воробья и т. п. Но большинство из них кажутся случайными.

В английских легендах о битве с драконом рыцарь погибает от капель крови чудовища, попавших ему на лицо с языка лизнувшей его собаки. В местах, по которым струилась драконья кровь, больше не растет трава. Добрыня, Егорий Храбрый, Федор Тирон и другие герои русских былин взывают к земле с просьбой «расступиться на четыре четверти» и «пожрать» потоки ядовитой крови:

Повредить богатырю может не только змеиная кровь. Утопающий в крови врагов Егорий взывает:

А вот богатырь Михайло Иванович Поток кровью змея воскрешает свою мертвую жену. Однако ожившему трупу дается нелицеприятная характеристика:

В сказке Базиле «Дракон» злая королева может воскреснуть, если ей помажут виски, ключицы и ноздри кровью дракона, приходящегося ей единоутробным братом.

Сянлю, слуга бога Разливов из древнекитайского «Каталога гор и морей», имеет девять голов и змеиное туловище, свернутое в клубок. Когда Юй, герой, победивший потоп, убивает Сянлю, его кровь издает «такое зловоние, что в тех местах не могли расти злаки». Тем не менее Гуань Юй (160–219), в поздней китайской мифологии превратившийся в бога войны и богатства, чудесным образом рождается из крови дракона, казненного Нефритовым государем Юй-ди, которую собрал в чашу буддийский монах.

В легенде австралийского племени какаду знахарь разрезает надвое мифическую змею, собирает ее кровь в раковину и натирает ею голову, руки и плечи сына, приговаривая: «Будь сильной, спина! Будьте сильными, руки! Будьте сильными, мышцы! Будьте зоркими, глаза! Будьте пронзительными, глаза!» Затем сын открывает рот и вкушает змеиной крови, следуя совету отца: «Проглоти кровь так, чтобы язык твой ее не отведал». Параллель с Зигфридом налицо (за исключением странной оговорки про язык), вот только о вхождении в сонмище проклятых речь, естественно, не идет — знахарь готовит себе смену.

В противовес обычаю пить кровь казненного можно вспомнить об уже описанном австралийском ритуале очистки живого организма от крови мертвецов[17]. Кровь эта чрезвычайно вредоносна. Виновницей пожара в Москве, случившегося в 1547 г., в народе считали Анну Глинскую, бабушку Ивана Грозного, которая, обернувшись птицей, летала по городу и кропила дома кровью из сердец мертвецов, вызвавшей огонь.

Процесс выпускания «дурной» крови из организма больного изначально преследовал, конечно же, не физиологическую, а магическую цель. Больной лишался отрицательных, по мнению целителей, свойств души (крови). Юноше племени арауканов выцедили кровь в районе сердца и вылили ее в реку. По объяснению знахаря, юноша был буйным и нечестным, но извлеченное из его сердца зло унесли речные воды. Те, кто выливал кровь, старались к ней не прикасаться. Да и вообще кровь, излившаяся из человека разъяренного, гневающегося, может умертвить немедленно или спустя некоторое время. Однако источником опасности служит не организм «убийцы» как таковой, а злой дух, слившийся с его душой прежде или прилетевший отведать его крови в момент кровопускания.

Интересна в этом отношении роль, придаваемая крови, вытекающей из половых органов. «Если чернокожий хочет отравить бумеранг, чтобы убить врага, он открывает вену на детородном члене и собирает кровь в сосуд. Он смешивает ее с красной охрой и этой смесью рисует полосы на своем бумеранге. Стоит только этому оружию прикоснуться к врагу, как он обречен на смерть». Послеродовые кровотечения были настолько опасны, что туземцам запрещалось входить во двор дома роженицы. Злые духи могли на них накинуться (осквернить их), и тогда зараженной оказывалась вся деревня. В случае чьей-нибудь смерти нарушивший запрет туземец обязывался уплатить родственникам покойника полную компенсацию, как за убийство.

Древний страх перед менструальной кровью ученые объясняют ее включенностью в один семантический ряд с «жизнью» и «смертью». Поскольку кровь дарует жизнь, ее истечение должно нести смерть. Но смерть не вызвана потерей крови — ведь сама женщина остается в живых. Убивают людей и портят окружающий мир духи, учуявшие источник крови.

В «Естественной истории» Плиния женщина во время месячных превращала вино в уксус, губила урожай, саженцы, целые сады, сбрасывала плоды с деревьев, затемняла зеркала (на эту любопытную деталь обратил внимание и Аристотель)[18], затупляла бритвы, вызывала коррозию железных и медных предметов, губила пчел или заставляла их покидать ульи, вызывала выкидыш у кобыл. Позднее к ее злодеяниям добавились прокисание молока и пива, гниение мяса, бешенство у собак, увядание цветов, засыхание деревьев, заражение регулами других женщин, порча белья, тканей, охотничьего и рыболовного инвентаря, высыхание водоемов, гибель рыбы, морской шторм и т. д.

Согласно Талмуду, женщина, проходящая в начале своего месячного цикла между двумя мужчинами, несет смерть одному из них. У индейцев Великих равнин менструирующая женщина могла вызвать военные неудачи. Ну а случайно выпитая менструальная кровь вела к летальному исходу или полностью меняла человека, поэтому ее применяли в колдовских ритуалах. Диссонансом с этими кошмарами звучат некоторые медицинские рецепты (их большая часть возникла довольно поздно) и рекомендация Демокрита женщинам обходить поля во время менструаций, чтобы кровь убивала вредителей. В последнем случае, впрочем, кровь тоже сродни яду.

Поведение женщины во время месячных регламентировалось целой системой запретов, относящихся к разным сторонам повседневной и праздничной жизни. Указания на эти ограничения можно почерпнуть из средневековых руководств для исповедующихся. Христиане старались оградить священные для них места и предметы от «нечистой» женщины и от сопровождающих ее духов. Ей запрещалось посещать не только церковь, но и кладбище, где запах крови мог привлечь мертвецов.

Прекращение кровотечений при беременности связывалось с тем, что менструальной кровью питается сформировавшийся после зачатия эмбрион, или она, накапливаясь, сама формирует тело ребенка (соотнесенность крови с семенем). Во время месячных супружеская близость была строго запрещена. При нарушении запрета образующийся зародыш мог подвергнуться атаке извне, и в результате на свет родился бы урод, тяжелобольной или, как вы догадались, существо, наделенное жаждой крови (на востоке Европы), — вампир, волколак, ведьма.

Но и при нормальном зачатии питающая ребенка кровь казалась подозрительной. К тому же «кровавое» питание после рождения не прекращалось: материнское молоко было не чем иным, как измененной менструальной кровью, обеспечивающей щадящий переход от одного вида пищи к другому. Святые отказывались от материнского молока не из-за аскетических соображений, лишь позднее им приписали внутриутробное соблюдение поста. А Христос, согласно рассуждениям Фомы Аквинского, будучи в материнской утробе, с менструальной кровью вообще не соприкасался.

У рядовых христиан все предполагаемые «нечистоты» ликвидировало таинство крещения. «А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились» (Ин. 1: 12–13). «Ни от крови» — это и значит не от месячных. А «хотение плоти» и «хотение мужа», по мнению Феофилакта Болгарского, добавлены сюда из-за Исаака, который, как известно, родился не от кровей — у его матери Сарры менструации прекратились: «Рождение Исаака было хотя не от кровей, но от хотения мужа, так как муж точно желал, чтоб от Сарры родилось ему дитя».

То же происходит с землей, на которую пролилась кровь Дрианта, сына Ликурга, убитого своим обезумевшим отцом. В поздней версии сказания о Каине и Авеле земля, будучи оскверненной кровью убитого, не держит в себе его тело, и стенающая душа Авеля напрасно ищет покоя. Полагаю, роль крови здесь вторична — важен сам факт убийства кровного родственника, он-то и оскверняет землю. Но нельзя не отметить, что «голос крови» Авеля, то есть его душа, вопиет к Творцу именно от земли, которая приняла ее в себя (4:10).

Вопли неприкаянных душ, чья кровь окропила землю, слышны в нечистых местах Восточной Европы и Азии. На такой земле не строят дома. Однако в других случаях при строительстве дома приносят кровную жертву в виде петуха или курицы. Казалось бы, повторяется ветхозаветная нестыковка с той лишь разницей, что евреи кровью жертв никого не поили, а у язычников кровь строительной жертвы обычно предназначается домовому. Интересный выход нашли мордва и ханты. Они сливают кровь убитого животного не на гладкую поверхность земли, а в специальную яму — так она быстрее дойдет до домового (Кардаз-сярко) или духа, избавляющего от болезней (Куль-отыр). И конечно, в тех случаях, когда сама земля почитается за божество, например Моу-нямы («земля-мать») в самодийской мифологии (у нганасан), ее тоже кормят жертвенной кровью.

Параллельно страху перед убийством существовал панический страх перед самой кровью. Убийство совершалось очень аккуратно — чтобы кровь не угодила на землю. Хан Кублай (1213–1294), нанесший поражение своему дяде Найяну, приказал завернуть его в ковер и подбрасывать до тех пор, пока тот не умрет, «потому что ему не хотелось проливать кровь представителя своего ханского рода на землю или выставлять ее на обозрение неба и солнца» (о значении солнечных лучей будет сказано в третьей части). Татары считали пролитие на землю крови великого хана «делом в высшей степени непристойным» и поэтому душили его. В Бирме к принцам крови применялся особый способ казни без кровопролития. По рассказу Марко Поло, китайцы били подозреваемых в преступлении палками до смерти, избегая резать тело и выпускать кровь.

В традициях разных народов пролившаяся на землю кровь порождает неурожай и засуху. Дикари прибегают к мудреным средствам для ликвидации последствий случайного попадания крови на землю — они подробно описаны у Фрэзера. Часть из них относится не столько к боязни осквернения, сколько к мерам предосторожности против колдовского использования потерянной крови.

Но человеческая кровь, изливаемая на землю, могла приносить и пользу. Ее специально смешивали с землей, например, в ритуалах побратимства и клятвы у скандинавов. При заключении договоров датчане в залог верности окропляли следы друг друга собственной кровью. Более известен обычай, описанный в исландской Саге о Гисли. Вырезанную полосу дерна подпирали копьями с нанесенными на них рунами, приподняв над землей. Испытуемый пролезал под ней, окропляя землю кровью, текущей из пореза на пятке или на ладони. Посредством земли, единой для всех матери (мотив ее «кормления» не исключен), участники вступали в кровную связь, клялись держаться вместе и мстить друг за друга.

Воду кровь не оскверняет, но сама вода может стать кровью — волей богов или приняв в себя чужую кровь. В этих случаях она наносит сильный вред, но может и оказывать помощь. Шумерская богиня Инанна, которую изнасиловал садовник Шукалитудда, мстит человечеству, превращая в кровь всю воду в источниках. Река, текущая вместо воды кровью, — одна из казней египетских. В Апокалипсисе речные воды неоднократно обращаются в кровь. После выливания чаши второго ангела в море вода в нем делается «кровью, как бы мертвеца» (Откр. 16: 3). Смертоноснее крови мертвеца, по-видимому, быть не может, но сакрального значения она не имеет, ибо следом раскрывается дидактический характер этого наказания: «За то, что они пролили кровь святых и пророков, Ты дал им пить кровь: они достойны того» (16: 6).

Потоки крови великана Имира ничего хорошего богам и людям не сулят. Зловонная кровь Сянлю образует ядовитый пруд. Кровь убитого Колосса, чье тело упало в реку Тибр, заражает речные и морские воды на многие мили вокруг (Фома из Кантимпрэ. «О природе вещей» 3: 39). Жители Оркнейских и Шетландских островов думали, что кровь русалки, попавшая в море, вызывает шторм и кораблекрушения. Финский герой Вяйнямейнен ненароком затопляет всю страну своей кровью, вытекающей из раны на ноге.

Наказание Марсия. Картина Тициана (1576). Таким же способом будут выпускать кровь из жертв легендарные убийцы XV–XVII вв.

Река Непра (Днепр) образовалась из крови красавицы, павшей в единоборстве на пиру князя Киевского, а река Сухман (Сухона) — из крови богатыря, погибшего в битве с татарами. Обе эти реки текут как ни в чем не бывало, и никого их происхождение не тревожит. А кровь сатира Марсия, из которой возник Нил, так и вовсе помогает фригийцам: «Они говорят, что если они отразили войско галатов, то это Марсий помог им против варваров — и водами своей реки, и музыкой своих флейт» (Павсаний. «Описание Эллады» X, 30: 5).

Иногда кровь выливают в реку в целях «кормежки» водяного, испытывающего, по словам Афанасьева, неутолимую жажду крови. Трансильванские цыгане, страдающие от сыпи, выпускают до восхода солнца несколько капель крови из левого безымянного пальца в текучую воду. Если водяной проглотит эту кровь, болезнь пройдет.

Вне всякого сомнения, взаимодействие крови с землей или водой можно рассматривать как борьбу двух стихий, а точнее — двух заключенных в них духов. Чаще победу одерживает кровь, и тогда земля оскверняется (прекращает плодоносить), а вода становится кровью, но при этом не обязательно вредит людям, особенно если кровь принадлежала существу добродетельному. Но земля и вода способны одолеть кровь (земля поглощает кровь змея, вода уносит «дурную» кровь) или принять ее в виде жертвы, чтобы напитать кровью живущих в них духов. Земля и сама ассоциируется с божеством — лишь в этом случае она благосклонна к пролитой крови.

Вода безболезненнее реагирует на кровь, видимо, из-за близкого сродства с нею — в космогонических мифах из крови образуются воды. При творении человека или какого-либо иного существа землю соединяют с кровью, но полного смешения не происходит: из земли (праха) получается тело, а из крови — душа. Поэтому земля без проблем принимает в себя тело убитого, но содрогается от его крови. Не исключено, что именно из-за крови тела грешников, среди которых превалируют вампиры, выбрасываются на поверхность земли. Вода же их обезвреживает.

По тому же сценарию развиваются отношения крови и камня. Камень-памятник часто символизировал божественное присутствие — его окропляли (поили) кровью или сливали ее в яму у его подножия. Кровью жертв омывали алтарь (Сага об Инглингах) и поливали краеугольный камень здания. Жители острова Мэн, памятуя о том, что здешние феи любят танцевать на больших плоских камнях, разбросанных повсюду, мазали их кровью животных — иначе ночью голодные феи придут отведать крови людей.

Но камень мог сам заключать в себе дух. Дотет, чудовище из кетских сказок, живет в своем камне и сосет у людей кровь. Важнейшей церемонией австралийцев являлось окропление юношеской кровью церемониального камня, где пребывает дух мифического кенгуру, или скал, скрывающих внутри себя животных, которым эта операция помогала освободиться. Аналогичным образом в русской сказке «Кощей Бессмертный» кровь детей Ивана-царевича оживляет камень, в который превратился Булат-молодец. В этих случаях кровь оказывала благотворное действие. А вот у ирландцев кровь мертвой головы, истекающая на вертикально поставленный камень, разрушала его или раскалывала надвое — тем самым дух головы обезвреживался (подробнее в «Ужасах французской Бретани»).

Кровь распятого Христа, оросившая мифический камень Латырь (Алатырь, Олатырь), превратила его в священный предмет (по А.Н. Веселовскому, отсюда происходит слово «алтарь»). Со своей стороны камень, наделенный свойством неподвижности, применялся в заговорах для остановки кровотечения — в этом случае победа оставалась за ним. Свойства крепости, нерушимости камня обыгрывались не только при закладке фундамента, но и при заключении договоров. Согласно Геродоту, арабы, желающие заключить договор о дружбе, намазывали своей кровью семь камней, положенных между ними (История 3: 8). Очевидно, камень придавал крови (душе) твердость и непоколебимость.

Камень мог быть наполнен кровью и кровоточил (священный ирландский камень Лиа Файл), а иногда кровь сама образовывала камень, так же как она превращалась в реку. В византийской легенде, пересказанной С.С. Аверинцевым, это произошло с кровью Захарии, сына Варахиина, убитого «между храмом и жертвенником» (Мф. 23: 35). Личность Захарии в точности не идентифицирована. Обычно за него принимают сына Иодая (2 Пар. 24: 20–22), но в апокрифическом Евангелии от Иакова пролитая кровь принадлежала отцу Иоанна Крестителя, и она всего лишь запекалась и «делалась как камень». Смысл этого события довольно темен.

В «Истории династии Мин» рассказано о спасении двух девушек, которых пленил шэнь, поселившийся на вершине дерева. Когда дерево начинают рубить, из ствола изливается поток крови, а когда оно падает на землю, из гнезда наверху выпадают две пленницы, по их уверению, занесенные туда ветром. Кровососущее чудовище йара-ма-йаха-ху из фольклора Австралии живет на верхушках больших фиговых деревьев и нападает оттуда на остановившихся внизу путников.

Генрих Латвийский в «Ливонской хронике» (XIII в.) упоминает некоего бога эстонцев Таара (Тоора), родившегося и живущего в тенистой роще на горе. Когда немецкие миссионеры вырубали эту рощу и уничтожали стоявших там идолов, язычники ожидали, что из деревьев потечет кровь. «Житие Стефана Пермского» (XV в.) описывает рубку проклятой березы, населенной бесами, — священного дерева коми. Из ствола при этом сочится кровь. Легенда, излагаемая всеми русскими фольклористами, повествует о трех почитаемых в народе липах по прозванию Исколена, выросших из колен обесчещенной и убитой девицы. Священника и его помощников, пытающихся срубить деревья, ослепляет брызнувшая из-под коры кровь.

Вообще деревья на Руси часто вырастали из крови заложных (умерших неестественной смертью) покойников, но народ их не боялся и даже уважал. Вероятно, крестьяне были довольны тем, что мертвец не шатается по деревне, а мирно живет в дереве. Однако под дерево или полено могли маскироваться злобные твари. В сибирской былинке хозяева находят в доме осиновый чурбан, бьют по нему, и из него начинает течь кровь. Наутро соседку-ведьму находят дома ободранной и избитой. В сказках богатырь рубит яблони, в которые обратились родственницы убитого чудища, и из них брызжет кровь.

Естественно, «живые» растения постоянно нуждались в крови. При жертвоприношениях на полях кровь не просто питала духов злаков, но и создавала новые колосья, которым тоже требовалась кровь прежде, чем они найдут вторую смерть во время жатвы. В Афинах праздник поминовения усопших приходился на середину марта, когда зацветали первые цветы. Духи вселившихся в них мертвецов бродили по улицам в поисках пищи, а греки старались защитить свои жилища и храмы. Гонды (Центральная Индия) окропляли кровью убитого юноши распаханное поле или спелое зерно.

Архигалл (верховный жрец) приносит жертву Аттису. Древнеримский рельеф III в.

Римляне и галлы в Кровавый день 24 марта совершали обряд «кормления» священного дерева — сосны, к которому привязывалась статуэтка Аттиса (когда-то юноша Аттис оскопил себя под сосной). Дойдя до исступления, жрецы культа Кибелы и Аттиса бичевали себя до крови, вскрывали себе вены, а неофиты отрезали свои половые органы и забрызгивали кровью алтарь и сосну.

Для галльского бога Езуса жертву подвешивали на дерево и выпускали из нее кровь. Так же поступали багобо, жители одного из Филиппинских островов, радеющие о хорошем урожае, причем участники жертвоприношения заботились не только о духе дерева, но и об обитателях кладбища. Отрезав от трупа кусок или собрав часть крови, они относили добычу на могилы родственников, чтобы отвадить от них гуля (пожирателя трупов).

В мифологии бамбара (Западная Африка) дух дерева Баланза требовал дважды в год окроплять себя кровью человеческой жертвы для возрождения. Возродившись, он обновлял и омолаживал людей, в частности совокуплялся с женщинами — для этого к его стволу специально привязали вырезанный из дерева фаллос. Потом Баланза обиделся на людей и проклял их, и тогда восемь старейших принесли ему в жертву свою кровь. Кровь содержалась в цветах, листьях и плодах Баланзы. Один человек срезал на дереве почки, и Баланза окончательно рассорился с людьми, перестав их омолаживать. Так среди людей появилась смерть.

Рассказы о кровавых жертвоприношениях позднее сменились байками о деревьях-кровососах. Эти деревья примкнули к дружной семье вампиров из мира духов, людей и животных. В 1880 г. немецкий миссионер Карл Лихе опубликовал в журнале «Нью-Йорк уорлд» статью о принесении в жертву малагасийской девушки. Несчастной приказали влезть на дерево и опоили ее до состояния транса. Запах сивухи учуяли древесные листья и лианы. Они впились в девичье тело и высосали из него кровь под аккомпанемент истошных криков и отвратительного бульканья. После этого дерево едва ли не рыгнуло, вогнав в краску миссионера, а через десять дней выбросило из своих недр череп жертвы на память родным и близким (ср. с судьбой двух китайских девушек).

Рассказ о деревьях был бы неполным без мотива «состязания». Он нашел воплощение в народной медицине. В Германии эпилептики сливали свою кровь в дыру, проделанную в дереве, и затыкали ее деревянной пробкой в полном согласии с фольклорной традицией заманивать в дерево злых духов. Больной лихорадкой подходил к дереву и обмазывал его кровью из мизинца, приговаривая: «Уходи, лихорадка, уходи в дерево». Литовцы, страдавшие от зубной боли, раздирали десны щепкой (гвоздем) до крови и помещали окровавленную щепку (вбивали гвоздь) в древесный ствол. После этой процедуры следовало удалиться, не оглядываясь, чтобы дух болезни не привязался снова. Как видим, больные надеялись на победу дерева над кровью.

Ученые антропологической школы видят в этих обычаях обряд причащения кровью божества (пресловутого тотема): всякое такое животное символизировало бога, например бык — Аттиса или Диониса. Мы же вспомним ритуальную «кормежку» богов. Человек упивался жертвенной кровью животного — кровью, предназначенной для бога. Он действительно приобщался к богу, но не потому, что вкусил его крови, а потому, что бог тоже пил кровь жертвы. Важнейший принцип солидарности между теми, кто пьет кровь, соблюдался и здесь, поэтому человек усваивал божественный дар — дар пророчества. В Южной Индии жрец удостаивался этого дара, выпив крови из перерезанного горла козы и дождавшись, когда к нему снизойдет богиня Кали, — именно она говорила его устами. Кали же приходила не потому, что прежде была козой, а потому, что чуяла кровь.

Питие крови животных было распространено у германцев и славян. Ритуальные пиры, на которых подавали эту кровь, устраивались в Германии до XI в. — у источников, на скалах, в лесах. Строго запрещали употреблять кровь птиц и зверей Бурхард, архиепископ Вормский, и новгородский епископ Нифонт. О божественном даре предвещаний, даруемом языческому жрецу кровью животных, говорил Гельмольд из Босау. Митрополит Иларион (XI в.), восхваляя новую веру, писал: «И уже не жертвенныя крове вкушающе погибаем, но Христовы пречистыя крови вкушающе спасаемся».

Вне обрядовых рамок кровь животного передает часть его свойств отведавшему ее человеку и окропленному ею предмету. Дикари выпивают кровь и съедают мясо хищников, но не зайцев и обезьян. Айны (древнее население Японских островов) пьют теплую кровь медведя, «чтобы к ним перешло мужество и другие добродетели, которыми обладает это животное».

Шаман из Габона «братается» с животным, обмениваясь с ним кровью, а бороро стараются не притрагиваться к крови дикого зверя, убитого на охоте, чтобы не подвергнуться атаке мстительного духа. Кафры (Южная Африка) выливают капли крови больного на козла и выгоняют животное на пустынное пастбище. Козел победит болезнь или болезнь убьет козла — разница не принципиальна. Куми (Юго-Восточная Индия) для борьбы с эпидемией оспы убивают обезьяну и обрызгивают ее кровью порог каждого дома — получив кровь, злой дух должен удалиться. Так же поступают славяне, обмазывающие кровью ягненка порог или верхнюю перекладину дверного проема, чтобы в дом не проникли порча, наговоры, болезни.

Мы уже называли тех животных, чья кровь на востоке Европы помогает от недугов. Ее роль очистительная (человек усваивает здоровье и жизненную силу животного) или апотропеическая (кровь отгоняет, точнее — ублажает духов). При первом расчленении кровной жертвы славяне заботятся о том, чтобы кровь животного осталась в доме. Болгары поят этой кровью предков-покровителей и берегут ее от посторонних духов, как Одиссей — кровь овец, предназначенную для Тиресия. Кровь поросенка, курицы, ягненка вытекает на глиняные полы, выливается на порог дома или хлева, закапывается под плодовым деревом, в огороде, у очага. На Балканах кровью обрызгивают двор, стены дома и алтаря церкви, рисуют кресты на воротах, дверях, мажут лица детей, домашний скот.

Роль крови в религии еврейского народа до сих пор не поддается осмыслению — ее восприятие колеблется от возвышенных аллегорий до циничного прагматизма. В свое время Фрэзер, очарованный тотемизмом, всерьез полагал, что древние евреи «поклонялись свиньям и мышам и причащались их мясом и кровью — как мясом и кровью бога». Чтобы побороть эту веру, создатели Торы провозгласили зверушек нечистыми.

Действительно, как понять отвращение евреев к крови животных в ту пору, когда все остальные народы ею наслаждались? Драгоценная кровь, одухотворяющая человека, выливалась впустую и не употреблялась в пищу. С другой стороны, за исключением пития евреи осуществляли с кровью те же действия, что и язычники. Логику языческих ритуалов усвоить легко, а вот исследователи еврейских поневоле вынуждены трактовать их символически.

Судите сами. Пасха Господня сопровождалась помазанием кровью агнца косяков и перекладин дверей в домах. Чем не языческое предохранение жилища от злого духа? Этот дух или ангел смерти, поражающий египетских первенцев, должен, по идее, удовольствоваться кровью жертвы и не тронуть людей. Но мимо проходит не он, а сам Иегова, и, следовательно, кровь на доме теряет апотропеическую функцию, превращаясь в обычный знак: «И пойдет Господь поражать Египет, и увидит кровь на перекладине и на обоих косяках, и пройдет Господь мимо дверей, и не попустит губителю войти в домы ваши для поражения» (Исх. 12: 23). Понятно, что у евреев «губитель» не имеет власти, не попущенной ему Богом, но средство для его усмирения — то же, что у язычников!

Окропление евреев кровью. Иллюстрация к Книге Левита (1984).

Хотя евреи не пили кровь, они ею мазались и окроплялись по аналогии с участниками древнеримских мистерий. «И взял Моисей крови и окропил народ, говоря: вот кровь завета, который Господь заключил с вами о всех словах сих» (Исх. 24: 8). После совершения жертвоприношения кровью убитого животного, слитой в сосуд, помазывали край правого уха, большой палец правой руки, большой палец правой ноги и одежду первосвященника. Затем первосвященник обмазывал кровью со всех сторон рога жертвенника, окроплял ею сам жертвенник и завесу храма, а оставшуюся в сосуде кровь выливал у подножия жертвенника. Это действо считалось настолько важным, что оно уцелело даже в эфиопской литургии Двенадцати апостолов и в коптской литургии святого Кирилла Александрийского, во время которых священник обмакивал палец в Кровь Христову и делал ею знак креста на Святом Теле!

Опять-таки у язычников, одушевлявших и сам жертвенник, и кровь, дающую силу богу, а с ним и жрецу, если последний мазался ею, подобные действия имеют ясный смысл. Но ведь Иегова не был заключен в камне, и, уж конечно, ни Он, ни первосвященник не зависели от этой крови. Тогда зачем вообще использовать кровь? «Кровь тельцов и козлов и пепел телицы, через окропление, освящает оскверненных, дабы чисто было тело», — поясняет автор Послания к Евреям (9: 13). Под этими словами подписались бы и язычники, но только у них это очищение гарантируется духом самой крови, а в еврейских кроплениях и помазаниях это всего лишь символ примирения с Богом. Вот почему вышеописанные операции трактуются на все лады и иудеями, и христианами. Скажем, помазание рогов жертвенника «служило доказательством того, что жизнь принесена в жертву и, следовательно, вина оплачена» — тем самым подчеркивался особый смысл жертвы за грех, отличающейся от жертвы всесожжения и мирной жертвы, при которых кропилась только внешняя сторона жертвенника («Еврейская энциклопедия»). Четыре рога жертвенника, равно как и четыре угла площадки у жертвенника (Иез. 43: 20; 45: 19), могли прообразовывать крест, обагренный кровью Христа (толкование христианских экзегетов).

Поскольку «без пролития крови не бывает прощения» (Евр. 9: 22), она необходима при жертвоприношениях, и этим, кстати, аргументируется запрет употреблять ее в пищу. Раз кровь назначена средством искупления за грехи, она не должна служить никакой другой цели. Из пяти важнейших видов жертвоприношений в иудейском законодательстве кровь животных принимает участие в четырех. Но почему именно кровь, а не какое-либо иное средство? В этом месте обычно вспоминают про тождество крови и души. Душа животного возвращается к ее Создателю, а души жертвователей очищаются: «Потому что душа тела в крови, и Я назначил ее вам для жертвенника, чтобы очищать души ваши, ибо кровь сия душу очищает» (Лев. 17: 11). В язычестве выпускание крови из тела (при лечении) тоже очищает душу, но душу того, кому ее выпускают. Кровь животного может способствовать очищению души человека только при отвлеченном понимании жертвенного кровопролития (до того, что люди и животные суть единое целое, иудеи, конечно, не додумались).

Христиане рассматривали жертвоприношения Ветхого Завета лишь в качестве прообразований Христовой жертвы. При ином подходе они неминуемо упирались в языческую «кормежку»: «В Ветхом Завете, когда люди были несовершенны, Он такую же кровь, какую язычники приносили идолам, благоволил и Сам принимать, чтобы отвратить от идолов» (Иоанн Златоуст). Иными словами, Иегова делал вид, что пьет кровь, чтобы иудеи не поили ею демонов. Ибо для чего же еще нужна кровь?[23]

Кровь животных утратила свое значение с принесением в жертву Богочеловека. Прощение грехов осуществилось раз и навсегда, и необходимость в символической жертве за них отпала. Апостол Павел рьяно выступал против ветхозаветных запретов, хотя воздержание от крови (Деян. 15: 29) просуществовало какое- то время в среде христиан из иудеев, навязавших его язычникам.

Но и сами евреи тоже отказались от кровных жертв после разрушения Иерусалимского храма в 70 г. н. э., заменив их молитвой, изучением Торы и строгим следованием ее ритуальным и этическим предписаниям. Со временем отсутствие жертв в иудаизме стало казаться абсурдом и иудеям, и христианам. Иудеи-реформаторы исключили из своих молитвенников всякое упоминание о принесении в жертву животных, и лишь ортодоксы ждут его возобновления в восстановленном храме. Ну а христиане решили, что евреи по-прежнему проливают кровь — кровь не животных, а людей.

Царь Соломон приносит жертву идолам. Картина С. Бурдона (XVIII в.).

Так называемый «кровавый навет на евреев» базировался не только на упомянутом недоумении, но и, как это ни парадоксально, на отсутствии запрета на человеческую кровь в иудаизме. В Ветхом Завете принесение в жертву людей осуждено категорически, но повседневный контакт с их кровью правилами не регулируется, кроме женской «нечистоты» при менструациях. Впоследствии правила появились, хотя и в незначительных количествах. В случае кровотечения тщательно следили за тем, отделилась кровь от человека или нет: «Если человек откусил хлеб или что-то в этом роде, и кровь из его зубов оказалась на поверхности куска — следует отрезать то место, на котором кровь, и выбросить его; но кровь, находящуюся между зубов, разрешается высосать и проглотить — в будни, если она не вытекла наружу»[24] (Шулхан Арух 46: 3). При этом исчез безоговорочный запрет на «кровь животного, зверя или птицы», которую человек «ест для лечения» (40: 18).

Мало-мальски добросовестные обвинители евреев вроде священника И. Пранайтиса признавали отсутствие в источниках еврейского вероучения «догмата крови», то есть разрешения на употребление чужой крови, но объясняли его скрытностью врага. А исследователи, мягко выражаясь, невнимательные[25] выискивали достойные изумления места из еврейских книг. Так, В.И. Даль[26] в своем «Розыскании об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их» (1844), обратив внимание на исчезновение в Шулхан Арух запрета на кровь животных, переиначил его: «Кровь скота и зверя употреблять в снедь нельзя, а кровь человеческую, для пользы нашей, можно». Цитата же из книги раввина Хаима Виталя «Эц-Хаим» (1573) полностью изобличала еврейских кровопийц: «Из всего оного мы заключаем, что убиением и питием крови гоя (неверного) умножается святость Израиля или евреев».

Убийство евреями мученика Симона Трентского. Гравюра 1493 г.

В.В. Розанов цитировал неловко переданную в синодальном переводе фразу: «Вот, кровь ее жертвы не внесена внутрь святилища, а вы должны были есть ее на святом месте» (Лев. 10:18). Есть должны были, разумеется, жертву, освободив ее от крови в святилище. Философ указывал также на высасывание могелем крови из раны младенца при обрезании и на омовение присутствующими своих лиц в кровяной воде. Согласно Розанову, евреи тянутся к крови по-бабьи, «безумно и сладостно», «восхищенно и восторженно».

Такова теоретическая подоплека «навета». На практике в течение нескольких веков евреям была предъявлена масса обвинений в использовании крови христиан, в первую очередь — детей. Согласно им, евреи останавливали кровью христианских младенцев кровотечения при обрезании; клали добытую кровь в тесто для мацы (опресноков); мазались ею и пили ее для исцеления от недугов; смешав с яичным белком, мазали глаза покойникам на похоронах; помещали в медовые пряники, которые пекутся на праздник Пурим; влив в яйцо, давали отведать новобрачным или торговцу, нуждающемуся в благословении; облегчали трудные роды; употребляли для половых возбуждений, для избавления от бесплодия, для колдовства и, наконец, для жертвенного примирения с Богом. Кроме последнего пункта и ряда ритуальных особенностей, во всем остальном практика употребления крови евреями совпадала с практикой христиан, обращенных из язычников. Возмущение вызывала не человеческая кровь, а совершающиеся ради ее добычи убийства (подобный грех вменялся также колдунам и ведьмам).

От обвинений в ритуальном пролитии крови людей защищал евреев еще Иосиф Флавий («О древности еврейского народа. Против Апиона»). В рассказе Апиона царь Антиох, войдя в Иерусалимский храм, видит там эллина, которого евреи заманили внутрь, откармливали всевозможными яствами и собирались принести в жертву для вкушения его внутренностей. Флавий весьма резонно замечает, что вход в святилище храма заказан не только эллинам, но и рядовым иудеям, и никаких действий, кроме предписанных в законе, там совершать не разрешается. Апиону, как и Пранайтису, остается лишь сетовать на хитрость иудеев, прикрывающих свои преступные действия непонятными миру законами.

До середины XIII в. почти неизвестны случаи выпускания евреями крови из младенцев (кроме поимки шести злоумышленников в Праге в 1067 г.). Пробуждение интереса к ним совпадает по срокам со взлетом европейского антисемитизма, вызванным конкуренцией новых христианских и старых еврейских торговцев. В 1261 г. (или в 1281 г.) была выкачана кровь из жил семилетней девочки из немецкой деревни Торхан, а в 1260 г. (1270 г.) — из жил семилетнего мальчика из Вайсенбурга (Бавария).

В 1288 г. в Бахарахе на Рейне ребенок положен под гнет для выжимания из него крови, в 1293 г. вскрыты вены христианина из Кремса на Дунае (Нижняя Австрия), в 1303 г. — вены школьника из Вайсензе (Тюрингия).

В иудейском законодательстве в ту пору никто не копался, и жажда евреями крови обуславливалась выдержками из Евангелий и цитированием святых отцов. Поминали всем известный возглас «Кровь Его на нас и на детях наших!» (Мф. 27: 25). Следствием этих неосторожных слов, по заверению Рудольфа Шлеттштадтского, ссылавшегося на одну иудейку, стали кровотечения у евреев по нескольку раз в году, остановить которые могла только кровь христиан.

Выкачивание евреями крови из христианских младенцев. Картина XVIII в. из собора в Сандомире (Польша).

Фома из Кантимпрэ в обоснование довода о еврейских преступлениях приводил высказывание блаженного Августина: «Вследствие проклятия отцов преступное предрасположение переходит и теперь в нечистую кровь детей, так что вследствие буйного течения ее безбожное потомство терпит неизбывную, неискупаемую муку, пока оно, раскаявшись, не признает себя виновным в крови Христа, и тогда получит исцеление». Не желая каяться и признавать Христа, евреи пытаются лечить свою нечистую кровь христианской кровью.

Пережив небольшой спад в XIV столетии, охота за младенческой и отроческой кровью продолжилась бурными темпами вплоть до начала XX в. Еще в 1899 г. мюнхенская газета в своем отзыве по делу еврея, убившего девятнадцатилетнюю девушку, писала: «Суд… ответил утвердительно (на вопрос, имеет ли место еврейское ритуальное убийство): он признал, что существует религиозный обычай ортодоксального еврейства пить кровь зарезанных христиан».

Убийцы добывали кровь посредством уколов и ранок на теле ребенка (1442, Линц; 1502, Прага; 1540, Нейбург; 1598, Вязники; 1636, Люблин; 1753, Маркова Вольница, Польша; 1817, Велиж; 1843, Луцк), отрезая ему голову (1456, Анкона), закалывая его на жертвеннике (1486, Регенсбург). Иногда евреи, найдя взаимопонимание с деловыми христианами, покупали у них уже готовую кровь (1401, Диссенхофен, Швейцария; 1462, Ринн, Тироль; 1639, Ленчица, Польша; 1833, Плитчаны, Минская губерния).

Для нас наибольший интерес представляют два случая пития крови, описанные задолго до вампирской лихорадки XVIII столетия. В 1494 г. в Тирнау[27] (Венгрия) было казнено двенадцать евреев, вскрывших вены мальчику и выпивших его теплую кровь. В 1529 г. в венгерском городе Пезинок[28] один из евреев, задержанных по подозрению в издевательствах над девятилетним мальчиком, признался, «что они высасывали через пустые перья и трубочки эту кровь из ребенка».

Монтанисты, по Епифанию, добывали кровь из ребенка, искалывая его иглами, как это потом делали евреи.

Да и вообще евреи не были одиноки в своих пристрастиях. Во время диспута между доминиканцами и францисканцами, состоявшегося в 1507 г., доминиканцы обвинялись в использовании крови и волос еврейского (!) ребенка (Бернская хроника, 1585). Русские хлысты приносили в жертву младенца, рожденного их «богородицей», а из его сердца и крови, смешанных с мукой и медом, приготовляли хлеб для причастия.

Евреев, по мысли обвинителей, могли толкнуть на убийства детей лежащее на них проклятие и прекращение собственных жертвоприношений. В «наветах», направленных против самих христиан — и правоверных, и еретиков, — была повинна та революция, что совершилась в их богослужении. Если бы язычники обливались и причащались кровью человека, предварительно воздав ему божественные почести, христиане столкнулись бы с теми же трудностями, что и иудеи, в попытке обосновать новаторский характер Евхаристии. Но язычники пили кровь животных, которым антропологическая школа, убежденная в языческом происхождении христианской жертвы, поспешила придать статус богов.

Упразднив кровную жертву, христианство отказалось от малейшего намека на «кормежку», но не отказалось от самой крови, переадресовав ее верующим. Бог, поящий собственной Кровью людей, но Сам кровь не потребляющий, — нонсенс для язычников. Кровь из другого мира им знакома — она активно участвует в творении мира видимого, но для поддержания его существования, равно как и существования богов, нужна здешняя кровь — через нее осуществляется круговорот крови между мирами, а значит, их единство. Даже иудеи, желая заслужить прощение, возвращали кровь сотворившему ее Иегове.

В полном согласии с древним принципом, по которому в крови заключена сущность ее носителя, Христос говорит: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем» (Ин. 6: 56). Однако «состязание» кровей в Евхаристии преодолевается: высшее (божественное), по словам архимандрита Киприана (Керна), побеждает тварное, и христиане, а в их лице вся Церковь, претворяются в Тело и Кровь Бога. Соединение человека и Бога происходит так же, как соединение двух природ во Христе. Ни одна из них не подчиняет себе другую, поскольку божественный дух заключен в самом человеке.

Восточные отцы, помнившие не только о божественной, но и о человеческой природе Христа, не чурались буквального толкования пития Его Крови. «Мы Тебя вкушаем, Господи, и мы Тебя пьем!» — восклицал Ефрем Сирин. Макарий Магнезийский сравнивал причащение Святыми Дарами с питанием младенца, который под видом молока «ест плоть и пьет кровь своей матери». По словам Никиты Стифата, «мы пьем из чаши эту Кровь горячею, как она истекла из Господа», то есть из Его человеческого тела, но не только страдающего на Голгофе или погребенного в гробу, но и воскресшего, прославленного и вознесенного на небо. Тем самым провозглашался вневременной характер Евхаристии, который не подчинен законам нашего чувственного восприятия и нашей логики.

Безусловно, подобное восприятие многим казалось чересчур дерзновенным. «Горячая» Кровь Христа подверглась символическому переосмыслению. Феодор Вальсамон указывал на теплоту, вливаемую в чашу после освящения Даров, как на необходимый ингредиент для придания им «жизненности», а у Николая Кавасилы эта «теплота» представляла собой уже аллегорию схождения Духа Святого на Церковь. Михаил Сикидит (Глика) не мог представить себе человеческую плоть и кровь, пребывающие на небесах, и видел в освященных Дарах только земные, тленные субстанции, часть «целого Христа» — ту самую, которую Он преподал ученикам на Тайной вечере, когда еще не был прославлен[29]. И лишь после вкушения причастниками (в их устах) Тело и Кровь обретают нетление. На Западе Фома Аквинский специально отделил субстанцию хлеба и вина, претворяющуюся в субстанцию Тела и Крови, от остающихся неизменными акциденций — тех свойств Даров, что доступны органам чувств причащающихся.

Дальнейший «испуг», по выражению Шмемана, поспособствовал развитию литургического символизма. Во время проскомидии приготовление хлеба совершалось как заклание Агнца, а вливание вина в чашу — как излияние крови и воды из ребер распятого Христа и т. д. Огромное значение было придано тайносовершительной формуле (на Западе) и эпиклезе — молитве призывания Святого Духа (на Востоке) как «моментам», гарантирующим реальность совершения Таинства.

Однако и сами критики обрядовых тонкостей не избежали «испуга» перед Телом и Кровью. Тот же Шмеман подчеркивал, что претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы совершается невидимо и «ощутительно ничего не происходит, хлеб остается хлебом, а вино — вином» (о том же, по сути, рассуждал Аквинат). В ином случае не осталось бы места для веры («Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, и сия самая есть честная Кровь Твоя»), и христианство превратилось бы в «магический культ».

В православии отсутствует традиция внелитургического почитания Святых Даров, принятая в католичестве в форме, во-первых, адорации — выставления их в специальной дароносице для поклонения и молитвы, во- вторых, праздника Тела и Крови (Corpus Christi), сопровождающегося торжественными процессиями с Дарами по городским улицам. Это, однако, не означает, что вне рамок восточной литургии Дары лишаются присутствия Христа. Еще Кирилл Александрийский называл безумными тех, кто считает, что Дары перестают быть Телом и Кровью, если не будут потреблены в день освящения. Но хотя православию знакома Литургия Преждеосвященных Даров, Кровь оттуда исключена — верующим подается только Тело, погруженное в вино.

Лютер и Гус причащают мирян под двумя видами. Гравюра Л. Кранаха (1550).

В католических храмах сохраняются и Тело, и Кровь, но и здесь Кровь подверглась гонению — с конца XII в. (нормативно с 1415 г.) ею не причащали мирян. И на Востоке, и на Западе ссылались при этом на обычаи ранних христиан, упомянутые у Тертуллиана, Киприана Карфагенского, Василия Великого. Когда-то верные уносили Святые Дары домой и причащали сами себя запасными Дарами. В наши дни считается, что Кровь уноситься ими не могла и верные причащались одним Телом. То есть на первый план выдвигались соображения безопасности. Следуя им, католики прекратили причащать мирян Кровью — при большом стечении народа она могла проливаться из чаши[30].

Спас Виноградная Лоза. Украинская икона XVIII в.

В обоснование причащения под одним видом было выработано учение о конкомитанции, согласно которому присутствие Тела гарантирует и присутствие Крови, поэтому мирянин причащается Христу во всей полноте.

Борьба утраквистов (лат. sub utraque specie — «под обоими видами») против Рима не была в полном смысле слова борьбой за Кровь. Их интересовали лишь права мирян и духовенства, поэтому наследовавшие им лютеране и кальвинисты достаточно быстро перешли к пониманию сущности хлеба и вина как символов Тела и Крови. Радикалы же объявили Телу и Крови настоящую войну, придав Евхаристии значение воспоминания и сопереживания. Литургическое питие Крови на Западе оказалось упразднено до Второго Ватиканского собора, разрешившего на местах причащение мирян под обоими видами.

У бывших язычников Кровь Бога, подаваемая на Евхаристии, тоже вызывала недоумение, и они постарались наделить ее свойствами крови прежних богов и героев. Мы уже упоминали о чудесных растениях, выросших из капель крови Христа, падавших по пути на Голгофу или вытекавших из Его распятого тела. У славян их список возглавляют базилик, рута, плакун-трава, зверобой и чеснок. Название последнего объясняют сближением с «честно дърво» или «Честный Крест» (Христов). А румыны так объясняют евхаристическое претворение вина в Кровь:

…Гвозди вбили, Моя кровь потекла. И там, где упали ее капли, Потекло доброе вино… …Из Его боков Кровь и вода. Из крови и воды — лоза. Из лозы — виноград. Из винограда — вино: Кровь Спасителя — христианам.

Не стоит удивляться после этого восторгу Екатерины Сиенской: «Как сладостно нам упиться допьяна кровью распятого Христа и омыться в ней!» Конец восклицания согласуется с рекомендацией Кирилла Иерусалимского из «Огласительного поучения» (около 348 г.), касающейся литургической Крови: «Если у тебя останется на губах капля ее, то помажь ею глаза и лоб и освяти их». «Помазания» и «омовения» расходятся с позднейшей церковной практикой, но не с ритуальными традициями иудеев и язычников.

Иосиф Аримафейский собирает кровь Христа. Миниатюра из «Романа о Граале» Робера де Борона (XIV в.).

Христова кровь обладает целебными качествами. На мозаике византийского монастыря Дафни (XI в.) кровь Распятого проливается на череп Адама, который от этого пробуждается к жизни, вздымает руки в молитве или собирает кровь Христа в сосуд. Драгоценную кровь собирают с подножия Креста ангелы и Мария Магдалина, а многие средневековые церкви владеют ею, например собор в Брюгге и собор в Мантуе. Наконец, ее целительная сила достигает апогея в легендах о Святом Граале.

Думаю, читатель без труда сопоставит эти христианские поверья с дохристианскими мифами. Я же приведу еще один замечательный пример. В скандинавских мифах из крови человека непревзойденной мудрости по имени Квасир, смешанной с медом, изготовляется волшебный «напиток поэзии и мудрости». В христианской же легенде кровь, вытекшая из нечаянно пораненной руки Христа, попадает на хлеб, и из него получается мед — «самая сладкая пища для человека».

Из облатки, похищаемой евреями или еретиками и протыкаемой ножом, струится кровь. Сочится она и из поврежденного ими деревянного Распятия (аналогия с кровоточащим деревом). Кровь Христа, по-видимому, широко использовалась в магических целях, а в 1215 г. Четвертый Латеранский собор запретил выносить из церкви и Тело. Наконец, свойства Христовой крови были перенесены на кровь святых. Собранную кровь мученика Киприана Карфагенского христиане берегли как бесценную реликвию, а когда святой Власий был замучен при императоре Диоклетиане, семь христианок помазали себя его кровью.

Магический способ оживлять людей с помощью крови был известен и славянам. В русской быличке колдун усыпляет жениха и невесту и, уколов их шилом, выцеживает два пузырька крови. «Для чего набрал ты в пузырьки крови?» — спрашивает его солдат. «Для того чтоб жених с невестою померли; завтра никто их не добудится! Только один я знаю, как их оживить». — «А как?» — «Надо разрезать у жениха и невесты пяты и в те раны влить опять кровь — каждому свою: в правом кармане спрятана у меня кровь жениха, а в левом невестина».

Греческие и римские историки упоминают об обычаях варварских народов, гадавших на пролитой крови людей. По словам Страбона (География VII, 2: 3), древнегерманские кимвры перерезали горло пленникам, а их жрицы совершали гадания по сливаемой в сосуд крови. По свидетельству Тацита (Анналы 14: 30), в Британии существовал обычай «орошать кровью пленных жертвенники богов и испрашивать их указаний, обращаясь к человеческим внутренностям»[34].

Прорицательница Манто, дочь Тиресия, вызывает демонов. Гравюра 1474 г.

Позднейшие византийские и германские хронисты говорят о подобных гаданиях у других народов, включая славян. В исландской Саге о Греттире колдунья окрашивает своей кровью щепку с волшебными рунами, а исландский скальд X в. Эгиль Скаллагримсон вырезает руны на роге с ядовитым напитком и окропляет их кровью из пальца — рог разлетается на кусочки.

Упоминаемые в «Декрете Грациана» (XII в.) ведьмы «используют кровь своих жертв и часто оскверняют трупы мертвых… Ибо говорят, что демоны кровь любят, а потому, когда ведьмы занимаются своим черным делом, они мешают кровь с водой так, чтобы по цвету крови с большей легкостью суметь вызвать этих демонов». В Герцеговине и на Украине ведьмы изготовляли мазь для полетов на шабаш из крови взрослого или младенца. Главное же занятие ведьм, роднящее их с вампирами, — это питие детской крови, но о нем будет сказано в следующей части.

Магические действия с кровью приписывали также алхимикам и служителям Сатаны. Алхимики брали кровь убиенных младенцев для добычи философского камня, а их герметические трактаты сбивали с толку непосвященных в еще большей степени, чем священные книги иудеев. В труде Раймонда Луллия (XIII в.), содержащем рецепт получения философского камня, «горючая вода и человеческая кровь» появлялись после сложнейших операций с черным драконом и зеленым львом, пожиравшими собственный хвост. Отрывок из завершающей части анонимного алхимического текста «Аллегория Мерлина» гласил: «Когда же захотели увидеть его (короля) чудеса, поместили в сосуд одну унцию хорошо промытой ртути и бросили на ее поверхность почти такое же количество зерен проса, ногтей, волос и крови короля, а затем постепенно раздули жар углей, после чего получили хорошо известный тебе камень».

Сатанисты не были склонны к аллегориям — они даже бравировали кровопусканиями. В XVII в. печально известный аббат Гиборж (Гибур) резал младенцу гортань острым ножом, собирал горячую кровь в сосуд, восклицая при этом: «Астарот! Астарот! Прими, умоляю тебя, приносимое мною подношение!» — а затем выливал кровь на обнаженный живот лежащей перед ним дамы. Алистер Кроули в своих сочинениях говорил о важности крови для вызывания демонов.

Пресловутый обычай подписи кровью под договором с дьяволом или иной нечистью (например, с русским лешим), по-видимому, возник из традиции «кормежки». По другой версии, подписавшийся вручал нечистому свою душу, содержащуюся в крови, но противоречия здесь нет — ведь в этом и состоит суть «кормежки»: напитаться кровью жертвы и завладеть ее душой.

Зеленый лев поедает Солнце (Соль). Миниатюра из алхимического трактата Rosarium philosophorum (1550). Точно так же поедали Солнце и выпивали его кровь сербские и румынские вампиры.

Ведьму сопровождало животное (жаба, кошка, хорек, крыса, овца, собака), называемое фамильяром, а в Англии — imp, или «домашний дух». Уколов себя, ведьма выдавливала кровь из ранки ему в рот, поила его молоком, смешанным с кровью, или оно само высасывало кровь изо рта, бока, запястья и пальца ведьмы. Поскольку часть крови удалена, во время допроса инквизитор искал обескровленные (нечувствительные к боли) точки на теле ведьмы. Известны случаи, когда пострадавшие от колдовства набрасывались на ведьм, били и царапали их, но из тела не показывалось ни капли крови.

Между тем, чтобы лишить ведьму или колдуна магической силы, необходимо пустить им кровь. Очевидно, в этом случае действует иное правило: после договора дух вселяется в кровь ведьмы, и она становится «дурной», как у больного, соприкоснувшегося с миром мертвых. Брызнувшую кровь положено сжечь на огне. А вот в XIX в., по сведениям Г.В. Штрака, выпущенную из колдуньи кровь не сжигали, а, напротив, кропили ею «испорченного» ребенка и даже заливали ему в рот. Сравним этот способ с описанными в начале этого раздела поверьями об убийце и убитом. Убийца обессиливает душу убитого, а врачеватели — душу ведьмы. Вот только не грозило ли подобное средство бедой? Ведь врачеватели сами становились на путь колдовства и «кормежки» того духа, которым одержим ребенок.

Адепты народной магии настаивали на крови любовный напиток, но тот, кому его подносили, не знал, что именно он пьет. Нетрудно догадаться, что в зелье вливалась преимущественно кровь от регул — женщина пыталась приворожить мужчину, снабдив его частичкой себя. В 1320 г. во время следствия по делу женщины, обвиняемой в ведовстве, Жак Фурнье (будущий папа Бенедикт XII) выяснил, что колдунья выжимала простыню, пропитанную менструальной кровью дочери, и хранила кровь до свадьбы, чтобы дать отведать зятю после первой брачной ночи.

Кормление мужчины менструальной кровью (гораздо реже — кровью, выдавленной из раны) сохранялось на протяжении нескольких столетий. На суде по делу о разводе в Майнце в 1885 г. выяснилось, между прочим, что жена, желая сохранить привязанность мужа, влила ему в кофе несколько капель менструальной крови. В Шлезвиге в 1888 г. одна девица дала своему возлюбленному несколько капель своей крови от регул.

Любовный напиток. Картина Э. де Морган (1903). В правом нижнем углу — кандидат в фамильяры.

На Русском Севере девушка тайно капает кровь от месячных в вино или пиво и подносит их понравившемуся парню со словами: «Кровь моя, любовь твоя, люби меня, как сам себя. Аминь. Аминь. Аминь». Обычай хранить кровь от первых месячных, предназначенную будущему мужу, зафиксирован в Беларуси. Сербские, хорватские, словацкие девушки часто подливают менструальную кровь в любовный отвар.

Кроме ведьм и колдунов, активно пользуются человеческой кровью воры, но в их действиях мало логики. Чтобы сделаться невидимым и неслышимым, вор должен взять с собой кровь из половых органов невинного мальчика (Франкония), выпить крови повешенного (цыгане), намазать подошвы мазью, в которую добавлена кровь мертворожденных близнецов (Венгрия). Почему выбраны мальчик, висельник и близнецы, объяснить не легче, чем народные рецепты по употреблению крови больными.

* * *

Мы не можем сполна охарактеризовать роль крови в жизни и верованиях человечества, поскольку нами не затронут, за исключением народной медицины и некоторых колдовских манипуляций, феномен сознательного пития человеческой крови. Но ряд особенностей необходимо отметить уже сейчас.

Прежде всего, природа крови не всегда ясна. Ее источником у человека могут быть и боги, и демоны. Иудейство и христианство, хотя и говорят о душе, заключенной в крови, умалчивают, в отличие от ислама, о месте крови в космогонии, так что неясно, к чему ее отнести — к духу, вдунутому Богом, или к телу, сотворенному из праха. Амбивалентность крови подтверждается ее способностью творить разнообразных существ, а также давать жизнь и нести смерть.

Следовательно, нельзя сводить ритуальную функцию крови к символике жизни и обновления. При таком восприятии питие жертвенной крови наверняка имело бы широчайшее распространение. Однако мы видим, что пьют кровь не люди, а те сущности, которым приносят жертвы, — им она гарантирует жизнь, но людям может повредить. Возможно, страх перед кровью связан с передачей власти над душами убитых. Если бы человек пил кровь жертвы, он уподоблялся бы богам, а тем могло бы это не понравиться.

С другой стороны, участники жертвоприношений мазались и окроплялись кровью, а кровь животных они даже пили. И все же большая часть таких действий не имела ритуального характера и осуществлялась в лечебных целях. Усваивались полезные свойства крови, но не сама душа. Тем не менее евреи, тонко чувствовавшие связь крови с душой, остерегались принимать кровь в себя, признавая власть Иеговы над ней. Активно охотились за кровью маги и ведьмы, заключавшие договор с кровопийцами из другого мира (далее мы увидим, чем это обернулось).

Кровь не всемогуща. Ее может победить другая кровь (лечение болезней), а также земля, вода и камень. Мотив «состязания» не менее важен, чем мотив «кормежки». Оба мотива соединяются в жизни растений. В растении заключен дух, жаждущий крови и в то же время умеющий подчинять ее. Кровь животных — связующее звено между людьми и богами. Человек не боялся лишить бога крови животного, когда сам пил ее, то ли из-за низкой ценности души животного, то ли из- за обилия самой крови, которая активно использовалась для повседневной «кормежки» — ею смягчали гнев божества.

Вне рамок символизма и послушания трудно понять ветхозаветные обряды, в которых участвует кровь животных. Но и эти рамки теряют силу, во-первых, с явлением Мессии, во-вторых, с прекращением кровавых жертв у язычников. Если Мессия не пришел, жертвоприношения должны продолжаться. Этот неумолимый вывод, справедливый и для иудейства, и для христианства, привел в итоге к обвинениям евреев в употребление крови. Однако эти обвинения приняли такую форму (убийство детей), что в свою очередь вошли в противоречие с обрядовой стороной обеих религий. Ни в коей мере не сомневаясь в возможности добывания и пития детской крови, мы должны заметить, что употребляющий ее человек мог быть кем угодно, но только не ортодоксальным иудеем и правоверным христианином.

Христианство упразднило два важнейших мотива прежних верований, касающихся крови, — «кормежку» богов и «состязание» духов. Вместо того чтобы принимать от людей кровь, Бог принялся кормить их своей Кровью, претворив в Себя по благодати, но не лишив человеческой природы. Осознав уникальность сего действа, христиане стали безбоязненно использовать в описании Евхаристии хорошо знакомые языческому миру эпитеты. Не уловив разницы, многие позднее отказались от буквального восприятия Евхаристии, вернувшись к символизму Ветхого Завета. В то же время народ сохранил память о дохристианской роли крови, распространив ее на кровь Христа.

Хаген предлагает бургундам пить кровь убитых врагов. Иллюстрация А. Ретеля (1841) к Песни о Нибелунгах.

Одна из ужаснейших форм мести в средневековых легендах — заставить врага выпить крови его близких, то есть мститель действует иначе, чем наемники у Геродота, сами пившие кровь сыновей Фанеса. В сказании о Нибелунгах Гудруна мстит своему мужу Атли за убийство братьев, давая ему съесть сердца двух его малолетних сыновей, изжаренные на вертеле, и выпить их кровь, смешанную с медом или пивом, в кубках, сделанных из их черепов. В старинной датской и фарерской балладе «Рыцарь Ловмор, или Кровная месть» Сигнильда, мстя за смерть отца и братьев, чью кровь ей тоже пришлось отведать, преподносит своему мужу Ловмору чашу с кровью его детей. Марко Кралевич, герой южнославянских сказаний «Женитьба Степана Якшича» и «Женитьба Дмитрия Якшича», закалывает сыновей Бечского цесаря и насильно поит его их кровью и кормит их мясом.

В 1679 г. Филипп Pop предпринял попытку объяснить феномен «жующих в могиле» мертвецов тем, что телом покойника завладел дьявол. Позднее его книга вызвала бурные дискуссии, большинство участников которых обвинили автора в приверженности к выдумкам. Имелось в виду следующее широко распространенное в Германии и Польше поверье: если очнувшийся в гробу человек грызет свои руки и ноги, с ним происходит та же метаморфоза, что с героями индейских мифов. Такой человек превращается в нахцерера (нем. Nachzehrer; от nach — «после» и zehren — «истощать»), существо, занимающее промежуточное положение между вампиром и зомби. К числу нахцереров относились не только жертвы летаргии, но и самоубийцы, утопленники, погибшие в результате несчастного случая — в общем, традиционные кандидаты в нечисть. Правда, в людоедстве нахцерера не обвиняли, а только в умении заражать людей смертельными болезнями на расстоянии и лишать их жизненной силы.

Поскольку погребением заживо, как будет видно позднее, объяснялась вера в вампиров, информация о таких погребениях тщательно собиралась в XVIII–XIX вв. Доктор Иоганн Еллизен, издавший в 1801 г. в Петербурге книгу «Врачебные известия о преждевременном погребении мертвых», предлагал вниманию читателя «достовернейшие известия о 52 человеках, которые погребены были живыми; о трех погребенных живыми и проглотивших часть покрывала; о 16 исцарапавших и изгрызших себе в гробу руки и пальцы; о пятерых, разбивших себе головы, и других, кои выдрали у себя волосы и исцарапали лицо и грудь».

Необходимо подчеркнуть, что целенаправленного пития крови в гробу или склепе не наблюдалось — она лишь заглатывалась вместе с плотью[39]. Поэтому правильнее говорить о людоедстве заживо погребенных, а не об их вампирских наклонностях. Да и в мифах пьющие свою кровь становятся именно людоедами.

С пробуждением интереса к вампиризму образ кровососущей ведьмы отступает на второй план. Кое-где она еще попадается, но уже мертвая, то есть родственная вампиру. Например, в Дербенте (Дагестан) в XIX в. ведьма, перевернувшаяся в гробу на похоронах, была заподозрена в смерти ребенка, на чьем теле врач обнаружил следы зубов. Гроб откопали — старуха лежала лицом вниз в покрасневшем от крови саване. К ней хотели применить «вампирскую» меру — вбить осиновый кол в туловище, но врач, пощупав труп, решил, что он холодный и «живым» быть не может. Над старухой прочли молитву и зарыли могилу опять, но сверху все-таки забили три осиновых кола.

Наследниками ведьм и колдунов могут считаться нынешние поклонники дьявола, но и они предпочитают идентифицировать себя как вампиров. В 2002 г. суд Бохума (Германия) приговорил двух сатанистов — 26-летнего Даниэля Руда и его супругу 23-летнюю Мануэлу — соответственно к 13 и 13 годам лишения свободы за убийство 33-летнего Франца Хаагена. Супруги вырезали на животе убитого ими Хаагена сатанинскую пентаграмму, прижгли труп сигаретами, выпили из него кровь и — в соответствии с сегодняшними представлениями о вампирах — занялись сексом в обитом шелком гробу, где обычно спали. Даниэль и Мануэла признались, что услышали «приказание Сатаны», потребовавшего принесения жертвы. Они следовали примеру не античных, а средневековых ведьм, дерзновенно вкушавших кровь человеческой жертвы.

Солидная порция обвинений досталась папе Иннокентию VIII (1432–1492) — передовые историки мстили ему за буллу (1484), направленную против ересей и колдовства. Выяснилось, что у самого святого отца «рыльце в кровушке». Он заботился не только о незаконнорожденных детях, но и о собственном драгоценном здоровье. У Ф. Грегоровиуса врач-еврей предлагает за деньги перелить умирающему папе кровь трех десятилетних мальчиков, заручившись их согласием, но папа не дает своего одобрения и отталкивает от себя коварного искусителя. А печально знаменитый Л. Такс иль утверждал, что кровь папе все-таки влили, причем ценой смерти мальчиков, о которой он знал.

Менструальная кровь была противна европейцам, а вот корейский герой Квак Чеу (1552–1617) пропитывал ею свою одежду, получив в народе имя Генерал в Красных Одеждах. Никто генерала за это не проклинал, так как в его поступке был смысл: темная женская энергия Инь делала доспехи неуязвимыми для японского огнестрельного оружия, воплощавшего мужскую энергию Ян[41].

Упомянутых деятелей вампирами не обзывали. Зато вампирские лавры достались валашскому господарю Владу III Дракуле, или Цепешу (1431–1476). По иронии судьбы в особой приверженности к крови Влад не был замечен ни при жизни, ни в большинстве последующих легенд, исказивших его облик. О нем вспомнили благодаря Б. Стокеру, создавшему образ вампира — графа Дракулы, слабо зависящий от исторических реалий.

Мы коснемся только тех деталей биографии Влада, реальной и мифической, которые можно привязать к вампиризму. Все остальное читатель может почерпнуть из жизнеописаний Дракулы, изданных на русском языке.

Начнем с двух прозвищ Влада. Прозвище Дракула[42](рум. Draculea, Dracuglia, Draculye, Dragulya, Drakulya) он унаследовал от своего отца, звавшегося Влад II Дракул. Сначала отца и сына величали Дракул Старший и Дракул Младший, но потом у сына возобладала уменьшительная форма.

Румынское слово dracu происходит от латинского draco, draconis — «дракон». Оно приклеилось к имени Влада II после его вступления в 1431 г. в рыцарский орден Дракона, созданный в 1408 г. в качестве преемника сербского ордена Дракона святого Георгия Победоносца. Название, оскорбляющее слух средневекового христианина, членов орденов почему-то не смущало. Главной их целью была провозглашена не борьба с турками на вражеской территории и организация Крестовых походов, а убийство султана Мурада I (у первого ордена) и защита императора Сигизмунда Люксембургского и Венгерского королевства от турецкого нашествия (у второго). Первая цель была достигнута на Косовом поле 28 июня 1389 г., но победу турок она ничуть не умалила. А вторая потеряла свое значение после смерти престарелого Сигизмунда в 1437 г.

Сигизмунд был душой своего ордена и, кстати, не брезговал занятиями магией. Орден имел два варианта эмблемы, впоследствии вошедшие в гербы не только потомков Влада II, но и венгерских семейств Батори и Ракоши. На первой эмблеме был изображен дракон в сопровождении креста, на второй, композиционно схожей с древним символом Уроборос, — дракон с хвостом, намотанным вокруг шеи (крест изображался символически у него на спине, а не в роли самостоятельной величины).

Эмблема Ордена Дракона.

В уставе ордена говорилось, что крест торжествует над драконом, который ассоциируется с врагами Церкви. Однако из эмблемы и названия это отнюдь не следовало.

А сербы и валахи так и вовсе не считали дракона ипостасью дьявола или образом врага. У древних даков верховный бог представлялся в виде дракона (змея) с волчьей головой. В балканском фольклоре змей, дракон — зачастую положительный персонаж, защитник рода, герой, побеждающий демона. Поэтому Влад II с гордостью носил эмблему ордена и часто помещал ее на свои печати и монеты. На башне архиепископской церкви Куртя де Арджеш, освященной в 1439 г., Дракул повесил резную табличку с изображением дракона, поражающего животное, похожее на льва. Уважение к этому символу он передал сыну.

Несмотря на приверженность к явно нехристианской символике, Влад II не был обвинен потомками в преступлениях и жестокостях. Не был изгоем и сербский князь (деспот) Вук Бранкович по прозвищу Огненный Змей, прославившийся почти в одни годы с Дракулой, хотя в одной из легенд ему приписывалось знакомство с «вилами и драконами». А вот Владу III прозвище его отца аукнулось дьявольской кличкой. Дело в том, что на румынском языке слова «дракон» и «дьявол» (dracu, множественное число draci — «черти») пишутся одинаково. Когда летописцы XV в. ополчились на Дракулу, они с легкостью обозвали его даже не сыном дьявола, а самим дьяволом.

«Сын дракона» переродился в «дьявола» уже в первом описании жизни Влада III на немецком языке в 1462 г. Это был акт мести со стороны одного из саксонских торговцев или их соратников, жителей городов Брашов и Сибиу, чьи права регулярно нарушались правителем Валахии. Почти сразу позорная кличка была подхвачена при дворе венгерского короля Матьяша Корвина.

Матьяш искал себе оправданий в глазах главы Римского престола. В 1459 г. папа Пий II призвал к новому крестовому походу против турок. Православный Влад откликнулся на призыв[43], а католик Матьяш проигнорировал его, по сути, присвоив себе выделенные Римом деньги. Он без труда нашел общий язык с купцами из Валахии, чьим прогрессивным вкусам претила вражда с турками. Во время пребывания в Брашове и Сибиу короля Венгрии убедили, что пошлины и ограничения, утвержденные Владом, наносят серьезный удар по благополучию королевства, лишая его крупного источника доходов.

Саксонцы, а вместе с ними и Матьяш приняли сторону Раду Красивого, младшего брата Влада, пообещавшего отменить постановления «дьявола». Раду много лет находился в почетном плену у турок, участвовал в их походах и, по некоторым данным, принял ислам. Он пользовался особой благосклонностью султана Мехмеда II, обожавшего смазливых юношей и мальчиков. Баловень судьбы занял престол Валахии, уплатив своему сердечному другу Мехмеду дань в размере 12 тысяч золотых дукатов, а «дьявола» Матьяш в 1462 г. засадил в темницу крепости Буда. Все остались довольны, а недоумевающему папе отправили три подметных письма, рассказывающие о дьявольских повадках Влада.

Игра слов «дракон» и «дьявол» быстро прижилась, об отце Влада III позабыли, и многим стало казаться, что прозвище с самого начала подразумевало негативную характеристику. Дьяк Ф.В. Курицын, возглавлявший в 1482–1484 гг. русское посольство к венгерскому королю и создавший, по мнению историков, рукопись «Сказание о Дракуле», именует дьявола «тезкой» Влада. В начале XIX в. У. Уилкинсон, английский посланник в румынских княжествах, не помня о «драконьих» корнях прозвища, приписывает валахам обычай называть дьяволом «всех людей, прославившихся своей храбростью, жестокостью или же мастерством». Фразу Уилкинсона почти дословно передает в своем романе Стокер.

Влад Дракула в образе Понтия Пилата. Картина немецкого художника родом из Трансильвании (1463).

Итак, на первом этапе мифотворчества Дракула превратился из «сына дракона» в «дьявола». Следующим актом, обусловленным дьявольской природой Влада, стала его трансформация в маньяка-убийцу. Шаблоны, уже встречавшиеся нам в байках о Жиле де Рэ, Салтычихе и других монстрах, расцвели пышным цветом и в легендах о Дракуле. По традиции изобилию слухов о преступлениях героя предшествовало его заключение под стражу.

Правда, еще в 1459 г. валашский авантюрист Дан, именовавший себя «князем всей Валахии», собирал жалобы «торговцев из Брашова и страны Барса», на чье имущество Влад наложил арест. По словам Дана, не ограничившись конфискацией, Дракула «схватил их и посадил на кол, всего 41 человек», а затем, войдя в раж, «собрал 300 мальчиков из Брашова и страны Барса, находившихся в Тырговиште и других городах Валахии, и решил, кого посадить на кол, а кого сжечь». Немецкий памфлет «История воеводы Дракулы» (1463), изданный в Вене Ульрихом Ханом, скорректировал эту информацию: во время пира в палатах Тырговиште 25 марта 1459 г. Дракула посадил на кол 500 человек. В этом же произведении описывались события Дня святого Варфоломея в 1460 г., когда Дракула расправился с валахами, живущими в деревне Амлас. Одних он сжег, других посадил на кол, а третьих приказал разрубить на мелкие кусочки, погубив в итоге более 30 тысяч (!) человек.

Таковы были первые сведения о казнях Влада, благодаря которым он получил свою вторую кличку Цепеш (от рум. cap — «кол»). Она впервые упоминается в 1508 г. в письме венгерского короля Владислава, тем не менее считается, что ее придумали турки, пораженные масштабом осуществляемых Владом убийств. Масштабы эти немногим уступали фантастическим цифрам немцев. Сотрудничавший с турками грек Лаоник Халкокондил описывал целую долину, усеянную крестами и колами, на которые было посажено «до 20 тысяч безжалостно замученных» мужчин, женщин и детей.

Рассказами о колах пестрили все без исключения книжонки о зверствах Дракулы. Страсбургское издание 1500 г. было украшено живописной сценой пиршества Влада под трупами пронзенных им людей. Обед на поле боя среди тел поверженных и казненных врагов приписывался и другим воинам той эпохи — трансильванскому воеводе Яношу Хуньяди, венгерскому полководцу Павлу Кинижи, а в следующем веке — Ивану Грозному с его опричниками. Но пир Дракулы, чьи слуги расчленяют человеческие тела, навевал мысли о людоедстве со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Помимо сажания на кол, Влад отметился следующими набившими оскомину забавами: 1) сжигал пленников, четвертовал, вешал, отрубал им руки, носы и уши, скальпировал, закапывал живьем в землю, расстреливал из луков, сбрасывал с крыш, травил собаками, разрывал на части лошадьми, размалывал мельничными жерновами, забивал в жерло пушек и стрелял ими[44]; 2) устраивал аутодафе нищим и голодным, посвященные светлой памяти епископа Гаттона; 3) вспарывал животы беременным женщинам; 4) заставлял матерей кушать своих детей в жареном виде, а мужей — отрубленные груди своих жен; 5) варил людей в огромном медном котле, а цыган заставлял съедать сваренные тела соплеменников; 6) подавал знати раков, откормленных мозгами их родителей и друзей; 7) прибивал береты то ли итальянских, то ли турецких послов гвоздями к их головам.

Среди его зверств были и сексуальные. До Жиля де Рэ ему, конечно, далековато, но вот с Салтычихой он вполне может посостязаться. По информации Курицына, Дракула проявлял особый интерес к блудницам и юницам, лишившимся девственности. По его приказу им сдирали кожу, вырезали половые органы и втыкали раскаленный прут в зад.

Пир Дракулы. Гравюра немецкого художника (1500).

Издевательства над женщинами, равно как и болезненное пристрастие Дракулы к сажанию на кол, сей жизнеутверждающий символ, по версии историков Р. Флореску и Р. Макнелли, объяснялись его импотенцией[45]. В отличие от своего братца-шалуна, Влад не славился чувственностью, но дети у него имелись, а по уверению Эрлихмана, были даже любовницы.

Ну а теперь остается сделать третий шаг. Дьявол, тиран и кандидат в людоеды наверняка упивался человеческой кровью. Но, увы, все данные о вампиризме Дракулы — плоды измышлений не сочинителей XV–XVI вв., равнодушных к вопросам крови, а позднейших историков, сделавших надлежащие выводы из старинных мифов.

Активное участие в сборе компромата на Дракулу принял миннезингер из Гамбурга Михаэль Бехайм, чей светлый путь оборвался внезапно и трагически — он был убит в пьяной драке или в отместку за оскорбление. Его стихотворение «О злодее, который звался Дракул и был воеводой Валахии» (1463) содержало важнейшее указание на «кровавость» Влада:

Кровь обожал служитель зла, Смотрел он жадно, как текла Кровь жаркая людская. Любуясь кровью вновь и вновь, Он, погружая руки в кровь, Ел, алого алкая[46].

Погружением рук в кровь и поэтической гиперболой дело ограничилось. Но немецкие памфлеты упоминали также кровь невинных детей, заколотых Дракулой, которая обеспечивала защиту спрятанному им кладу (деяние в манере Жиля де Рэ). А безымянный турецкий летописец рассказывал о волшебном саде Дракулы в Тырговиште. Рядом с ним осуществлялись многочисленные казни, и из крови, пропитавшей землю, выросли яркие тюльпаны.

Кровожадность Влада нашла себе выход и после его заточения в темницу. Габриэль Рангони, епископ Эгера, обвинявший Влада в убийстве 100 тысяч валахов (цифра, как видим, значительно возросла), после 1476 г. сочинил анекдот о мышах, которых Дракула отлавливал у себя в камере, разрывал на части или втыкал в них куски дерева. Выдумки Бехайма и Рангони популяризовал Курицын.

В «Сказании» Влад услаждается (слово lust, использованное Бехаймом) кровью убитых людей, а в тюрьме, кроме мышей, расправляется с птицами.

В 1476 г. Матьяш выпустил Влада на свободу. Король Венгрии повзрослел, и его начала беспокоить ситуация на восточных границах королевства, лишенных сильного правителя, способного противостоять туркам. К освобождению Влада приложил руку и мудрый молдавский господарь Стефан Великий. Однако долго Влад не провоевал. За 15 лет тюремного заключения многие навыки оказались утеряны, к тому же против него был составлен боярский заговор, инициированный турками. В декабре 1476 г. (январе 1477 г.) Дракула был убит в бою при невыясненных обстоятельствах, а через пять лет султан узаконил за собой право утверждения господаря в Валахии.

Выход из темницы и гибель Влада в свою очередь породили ряд легенд, удостоверивших его вампирскую сущность. Предположительно одним из условий освобождения Влада был его переход в католичество. Согласно версии М.П. Одесского, перемена веры серьезно повлияла на посмертную репутацию Дракулы, ведь румыны считали вампиром того, кто отрекся от православия. Их поверье было теоретически оправдано: православные причащались Кровью Христа, а католики — нет. Следовательно, лишившийся Крови вероотступник должен был стремиться компенсировать «ущерб» с помощью дьявола, в чью власть он отдался. Хотя в XV в. упыря воспринимали скорее как колдуна и чернокнижника, чем как кровососа, Дракула вполне мог претендовать на это звание.

Поверье с течением времени менялось. Если верить П. Мериме («Константин Якубович»), в XIX в. вампиром мог стать даже православный, погребенный на католическом кладбище. Откуда нам известно, как воспринимали смену веры современники Дракулы? С неменьшим основанием можно предположить, что римскую веру принял отец Влада — Влад II. Об этом свидетельствует не только его пылкая преданность ордену Дракона, но и составленный им список привилегий монахам- францисканцам, дающий право на свободное исповедание католичества в Валахии (версия М. Казаку). Однако «дракона» валахи не подозревали ни в сделке с дьяволом, ни в вампиризме.

Обстоятельства смерти Дракулы в точности не установлены. Согласно данным его современника Леонардо Ботта, посланца герцога Миланского в Вене, Влад был «порублен» вместе со своей маленькой армией превосходящими силами противника. По мнению польского хрониста Яна Длугоша, Дракулу предал один из его слуг — турок, подкупленный Мехмедом II. Во время сражения он подкрался к Владу со спины и снес ему голову ударом сабли. Турецкий источник тоже говорит об отрубленной голове Влада, посланной султану. «Анналы» монастыря Мелка (1477), не вдаваясь в детали сражения, уверяют, что Дракула был «убит своими же приближенными». Наконец, в «Сказании» Курицына люди Дракулы, по ошибке приняв своего вождя за турка, пронзают его «многими копьями». Протыкающие тело копья и отделенная от него голова дали повод Одесскому сравнить смерть Влада с фольклорной расправой над вампиром.

Неясна также ситуация с могилой валашского господаря. Большинство специалистов сходятся в том, что он был захоронен в православном монастыре Снагов на одноименном озере. Но позднее там были обнаружены две или даже три могилы! Первую демонстрировали посетителям монахи в XIX в. Она представляла собой камень, врезанный в плиточный пол монастырской церкви. Надпись на нем давно стерлась, но, по заверению монахов, под камнем покоились останки Влада, положенные туда для того, чтобы входящие попирали прах грешника. Вторую могилу, расположенную напротив алтаря, раскопали археологи в 1932–1933 гг. В ней не было ничего, кроме мусора и костей «невиданных зверей». Археологи решили исследовать пространство вблизи пустой могилы и на глубине трех метров наткнулись на склеп.

Дальнейшая информация проверке не поддается. По словам ученых, в склепе находился прекрасно сохранившийся труп мужчины (с головой на плечах), одетого в роскошную одежду по моде XV столетия. Рядом с его руками лежала золотая корона, украшенная фаянсовыми пластинами с золотыми оттисками бирюзового цвета. Как только воздух проник в склеп, труп рассыпался в прах, его даже не успели сфотографировать. Ну а корона и другие сохранившиеся предметы впоследствии исчезли, и в музее остались только пуговицы и фрагменты ткани.

Из истории с могилой были сделаны очередные «вампирские» выводы. Осквернение пустой гробницы приписали монахам, перезахоронившим останки вампира на рубеже XVIII–XIX вв. Рассыпание в прах, напротив, было многими воспринято как свидетельство отсутствия в трупе вампирской нетленности. Но мы уже знаем, что свойства «ходячего» покойника не всегда присущи вампиру. Участь мертвеца из Снагова постигла, к примеру, красавицу Кларимонду, вампиршу из повести Т. Готье, после окропления ее тела святой водой: «Едва эта Божья роса коснулась бедной Кларимонды, как ее прекрасное тело рассыпалось в прах; осталась лишь ужасающе бесформенная кучка пепла и наполовину обуглившихся костей»[47]. В русской сказке Маруся, поговорив с упырем, «как плеснет на него святой водою — он так прахом и рассыпался».

Влад Дракула — праотец современного вампира- мужчины. Елизавета (Эржебет) Батори (1560–1614) по прозвищу Кровавая Графиня — одна из прародительниц вампира-женщины. Знаковый роман о ней не был написан, поэтому розыск о питии крови графиней всерьез не проводился. Однако подробности кровавых оргий Елизаветы позволяют включить ее в элиту мифических любителей крови. Дракула и Салтычиха действовали открыто и в основном на свежем воздухе. Елизавета по примеру Жиля де Рэ вершила свои злодеяния тайно, в молчаливых стенах Чахтицкого замка (ныне в Словакии).

Жиль отдавал предпочтение детишкам, Елизавета — юным девушкам. Как и Салтычиха, она активизировалась после смерти мужа Ференца Надашди в 1604 г., хотя есть версия, что начало убийствам было положено еще при его жизни. Говорят, Ференц даже обращался к жене с увещанием, предлагая ей помучить не девушек, прислуживающих по дому, а ни на что не годных турецких пленников, которым он и сам любил выпускать кровь. Но графиня отвергла предложение мужа — она следовала заветам Людовика XI и Иннокентия VIII, и девичья кровь требовалась ей для оздоровления духа и тела.

Современная интерпретация образа Елизаветы Батори (Г. Бонадьюс). Фото С. Канино.

Число жертв Елизаветы исчислялось сотнями (600–700 девушек), но не тысячами. Ей недоставало государственного размаха Дракулы и Ивана Грозного. Но подручные у графини имелись — после разоблачения трех ее служанок отправили на костер, а одному слуге отрубили голову. Сообщники заманивали в замок крестьянок, вскрывали им вены и сливали кровь в каменную ванну, где купалась графиня. Процесс выкачивания крови проходил медленно и сопровождался душераздирающими криками, пока оглохшая графиня не послала верных людей в Испанию. Те выкрали из застенков инквизиции «железную деву» — полую фигуру, составленную из двух частей и утыканную длинными шипами. Чудо инквизиторской техники облегчило труд подручных и поспособствовало нормализации атмосферы в Чахтице.

Авторы позднейших легенд, озабоченные моральным обликом графини, несколько завуалировали роль слуг. По их данным, Елизавета сама собирала кровь, подвешивая жертву на крюк, разрезая ее кожу ножницами или кромсая бритвой. Иногда она набрасывалась на девушек с иглой в руке (орудие евреев), колола их, а потом зубами вырывала из тел куски мяса. Эти манеры отвечали новому облику Кровавой Графини, приближенному к вампирскому.

Читатель, ознакомившийся с мифом о Салтычихе (см. «Привидения русских усадеб»), должен помнить о его фрейдистских оттенках, получивших развитие в недавнее время. То же произошло с мифом о Елизавете. А. Бехтерев, с пафосом повествующий о вырождении рода Батори — сборища эпилептиков и пьяниц, маньяков и подагриков, — приводит весьма любопытные сведения о самой графине. Оказывается, в 14-летнем возрасте она родила сына от лакея (Салтычиха забеременела от простолюдина в зрелые годы). Надашди, за которого ее срочно выдали замуж, увидел однажды голую крестьянку, привязанную к дереву в саду и облепленную мухами и муравьями. Елизавета вымазала ее медом, чтобы «проучить за воровство» (очевидно, после этого довольный муж прекратил увещевать жену). Кроме того, графиня сажала девиц на муравейник, обливала на морозе водой, отрезала им губы и уши (почему не груди?) и заставляла их кушать. Помните страстные вскрикивания Салтычихи? Они оглашали и своды пыточной комнаты в Чахтице: «Бей ее! Еще! Еще!»[48] У К.Н. Николаева графиня Батори — лесбиянка, да еще и с астрологическим уклоном (лесбиянство она могла перенять у вампирш из кино 1960—1970-х гг.).

А теперь черты, роднящие графиню с Жилем де Рэ. Она вела дневник, где фиксировала свои злодеяния с указанием примет замученных девушек (у Ивана Грозного, кстати, тоже был синодик). Алхимией она не увлекалась, дьявола не призывала, но имела волшебное зеркало, а омывшись в девичьей крови, воспаряла на крышу дома и часовни. Граф Дьердь Турзо, прибывший в Чахтице в декабре 1610 г., нашел там необходимые улики: тазы с высохшей кровью, клетки для пленниц, разломанные части «железной девы».

Хотя суд над графиней не состоялся (ее поместили под домашний арест), некоторые историки вынесли ей, как и Жилю, оправдательный вердикт. Снова не обошлось без интриг недоброжелателей (Турзо) и происков церковников. Турзо зарился на земли Батори, а католическая Церковь, по обыкновению, вредничала. Во-первых, испанцы потребовали вернуть назад ценный автомат, но получили из Венгрии лишь обломки. Во-вторых, венгерские иерархи поучаствовали в разделе имущества опальной графини. В-третьих, Елизавета была протестанткой, что автоматически переводит ее из разряда виновных в разряд пострадавших за веру.

Продолжатели дела Дракулы и Кровавой Графини действовали скромнее. Зато их репутация вампиров сомнению не подлежит. В Сербии известностью пользовались Михайло Катич и Сава Саванович. Катич жил в XV в., состоял в ордене Дракона, очаровывал женщин и пил их кровь. Саванович был героем популярного романа «Девяносто лет спустя» (1880) писателя М. Глишича, но о нем позабыли вскоре после выхода в свет «Дракулы» Стокера. В Российской империи курсировали слухи о киевском полковнике Антоне Михайловиче Танском (?-1742), грабителе и нечестивце, утопившем в Днепре афонских монахов и проклятом за это специально приехавшим с Афона архимандритом. В соответствии с украинской традицией мертвый полковник не выпивал кровь людей, а бродил и стонал, наводя ужас на всю округу.

По мере того как СМИ обращаются к теме маньяков, психопатов и уголовников, в обществе появляются люди, действительно пьющие человеческую кровь. В 1861 г. в Швейцарии был казнен некий Белленот, убивший женщину, чтобы выпить ее кровь. Однако, будучи эпилептиком, он не позиционировал себя как вампира, а ссылался в свое оправдание на практику лечения падучей. В 1871 г. церковный сторож Петр Вороженцов из деревни Бобинское (Вятская губерния) взял из свежей могилы кровь младенца в качестве лекарства от болезни и выпил ее, смешав с вином.

Французский доктор Т. Паскаль в книге «Семь принципов человека» рассказал о даме преклонного возраста, жившей в 1868 г. в Париже. Она нанимала на службу молодых компаньонок, те начинали чахнуть на глазах и быстро умирали. Отец одной из девушек обратился в полицию, и к даме был прислан врач, решивший, что с ней опасно оставлять наедине детей и молодых особ. Подозреваемая была вынуждена уплатить солидную компенсацию девушке и ее отцу, а вскоре после этого скончалась. Случай с дамой-кровососом лег в основу рассказа М.Э. Брэддон «Добрая леди Дакейн» (1896).

Кровопийцы XX столетия, оценившие внимание публики к их персонам, с гордостью именовали себя вампирами. Елизавета Батори пренебрегала турками, а Фриц Хаарман (1879–1925) из Ганновера ввиду своей сексуальной ориентации, наоборот, считал женщин «вместилищем порока и распространителями венерических заболеваний» и брезговал их кровью.

Фриц Хаарман. Фото 1924 г. Взятый под стражу «вампир» с гордостью позирует фотографу.

Он выбирал себе партнеров, приводил их домой и после любовных утех душил, перегрызал горло и лакал кровь. Всего он убил от 24 до 27 юношей. После объявления смертного приговора он рассмеялся и крикнул: «Я все равно вернусь! Вы же знаете, что вампиры бессмертны!»

Еще один немец, Петер Кюртен (1883–1931) в большей степени отвечал фольклорному типу вампира, чем Хаарман.

Объектом его внимания были молодые женщины и дети, у которых он выпивал кровь из горла и других частей искусанного им тела. Будучи завлечен видом крови, Кюртен тем не менее насиловал своих жертв. От выпитой крови его тошнило, но он продолжал поглощать ее. Бравируя своими преступлениями, Кюртен признался в 69 убийствах, значительная доля которых была им выдумана.

Петер Кюртен. Фото 1930 г.

Атласский Вампир из Стокгольма получил свое имя по названию района, в котором в 1932 г. было совершено убийство проститутки. Сначала убийца вступил в сексуальный контакт с жертвой, а затем размозжил ей череп тяжелым предметом. В комнате проститутки был найден окровавленный ковш, из которого предположительно пили кровь.

Кровавую Графиню навела на мысль об омолаживании случайно попавшая ей на кожу кровь служанки. Британец Джон Хэйг (1909–1949) пережил эмоциональное потрясение, ненароком слизнув кровь во время автомобильной аварии. Хэйг был во многом продуктом своей эпохи, бредившей о вампирах древности, устремленных к мистическому идеалу. Вряд ли он имел в виду легендарных евреев, чьим способом выцеживать кровь через трубочку пользовался. Да и сам факт пития крови Хэйтом, убившим не более девяти человек, так и не был установлен судом, ведь тела жертв убийца растворял в серной кислоте. Изнасилованиями он не занимался.

Лавры некрофила достались Ричарду Чейзу (1950–1980) из Сакраменто (Калифорния), насиловавшему трупы убитых им женщин (всего убито шесть человек), выливавшему из них кровь в ведро (как упырь из русской былички), обливавшемуся ею и пившему ее в небольших количествах. Кроме того, он выпил кровь двух убитых им щенков, заслужив в итоге прозвище Вампир из Сакраменто.

Больные, не удостоившиеся славы серийных убийц, хотя и апеллировали к традициям древности, пользовались установками массовой культуры XX столетия, к этим традициям отношения не имеющими (о них пойдет речь в следующем разделе). Так, Сальваторе Агрон из Нью-Йорка, казненный за убийства в 1959 г., выряжался в костюм популярного актера Б. Лугоши, игравшего стокеровского Дракулу. Однако кровь жертв Агрон не сумел заставить себя выпить, по иронии оказавшись в этом сродни историческому Дракуле.

Джеймс П. Рив, застреливший в 1980 г. свою бабушку и выпивший ее кровь, слышал голоса призывающих его вампиров как раз в ту пору, когда усилиями Э. Райс и других писателей на свет родились вампирские сообщества. Австралийка Тресси Виггинтон, осужденная за убийство в 1991 г., утверждала, что она, будучи вампиром, с удовольствием пила кровь не только своей жертвы, но и друзей. В 1996 г. во Флориде группа «вампиров» во главе с Родериком Ферреллом совершила двойное убийство, вызвавшее большой резонанс.

В рассказе Э.Ф. Бенсона «Миссис Эмворт» (1922) ранки на шее, оставленные зубами вампира, выглядят как след от укуса крупного черного комара, оттого герою кажется, что «какое бы окно я ни открывал, лицо миссис Эмворт парило перед ним точно беззвучный черный комар, от чьего укуса невозможно уберечься»[49]. Но вампир принимает вид насекомого, если только гипнотизирует жертву (гипноз войдет в моду с середины XIX в.), иначе ей легко раздавить кровососа. Например, в рассказе В. О’Салливана «Желание» (1898) красные глаза жука-кровопийцы притягивают героя, «впиваются в него, словно зубы»[50]. В фольклоре вампир оборачивается волком или птицей, в литературе — летучей, мышью, но никак не презренной букашкой (исключение — румынский морой).

Сравнение вампира с пиявкой дальше метафоры не заходит. Между тем пиявка, как и древние духи, любящие кровь, может не только присасываться к коже, но и проникать внутрь организма, например в дыхательные пути, желудочно-кишечный тракт. Та же способность приписывается обычной ванделии — маленькой прозрачной рыбке, водящейся в реках бассейна Амазонки. Рыбка-паразит заплывает в жабры крупной рыбы, протыкает расположенные там кровеносные сосуды своими колючими выростами и питается вытекающей кровью. Индейцы уверяют, что она может заплыть в анальное отверстие, в вагину и даже в пенис обнаженного человека до самого мочевого пузыря. Человек будет страдать от сильных болей, а упившаяся кровью рыбка погибнет, не имея возможности выбраться наружу.

Известные науке птицы не потребляют человеческую кровь, но некоторые виды чистильщиков выпивают кровь насекомых-кровососов (волоклюй) или других птиц (вьюрок с Галапагосских островов).

Согласно данным ученых, летучие мыши Vampyrum spectrum, обитающие в Центральной и Южной Европе, ничью кровь не пьют, а питаются плодами растений, насекомыми и мелкими позвоночными. Согласно поверью некоторых славянских народностей, такая летучая мышь может ночью напасть на спящего человека и, прокусив ему горло, выпить его кровь. Судя по всему, поверье это возникло уже после включения вампира в число персонажей европейского фольклора. В старинных преданиях о кровососах летучая мышь не фигурирует. Ее латинское имя означает «кажущийся вампир, вампир-призрак».

То есть действует она неприметно — может, ученым не хватило наблюдательности? — и кровью не объедается, иначе в воздух ей не подняться.

Летучая мышь-вампир в зоопарке города Денвера (США).

Признанные наукой кровососущие летучие мыши живут в Центральной и Южной Америке от Мексики до Северной Аргентины. Они отнесены к подсемейству десмодовых. Эти твари питаются кровью других млекопитающих, в основном — крупного скота, но могут напасть и на отдыхающего человека. Они прокусывают кожу и высасывают кровь через некое подобие трубки, в которую свернута нижняя часть их языка. Жертва не погибает от потери крови, но вполне может заразиться от кровососа бешенством, переносчиком которого он является.

Индейцы считают этих мышей родственниками демонов или самими демонами. В поверьях народа агуаруна (Перу) летучие мыши возникают из крови уничтоженного людьми семейства демона. Этот демон был женат на земной женщине и, взбешенный тем, что она не давала ему пить кровь, обезглавливал людей. Племя коги (Колумбия) связывает мышей-кровососов с женскими менструациями. Если в Европе на кровь, вытекающую из женщины, слетались злые духи, то в Южной Америке этим занимаются летучие мыши. «Тебя укусила летучая мышь?» — спрашивают у девушки, достигшей половой зрелости, чтобы узнать, начались ли у нее месячные.

Пеликан поит кровью птенцов. Миниатюра Даремского бестиария (XIII в.).

От науки перейдем к мифологии. Здесь перед нами сразу встает серьезная проблема. Как отделить животное от того, кто под него маскируется? Например, у южных славян мара может обернуться бабочкой и в таком виде душить спящих и сосать их кровь. Чрезвычайно важна информация об античных совах-сипухах, но эти безобидные птицы были случайно приняты за демоническое существо — стригу.

В мифе саамов к загривку старика прицепляется мерзкая лягушка (или паук), грозящая высосать из него кровь, если он не возьмет ее в жены, а прежнюю жену прогонит. Требование лягушки доказывает, что на самом деле она — ведьма Оадзь. А вот на спящего в гостинице французского маршала Морица Саксонского напал настоящий паук — черный и крупный. Он влез ему на грудь и сосал кровь. Денщик маршала ухватил щипцами отяжелевшую от крови тварь и швырнул ее в горящий камин.

Жажда крови присуща птенцам орла (Иов. 39: 30). В бестиариях самец или самка пеликана, разодрав свою грудь, каплет кровью на мертвые тела птенцов и воскрешает их. В романском искусстве пеликаны могут поить своей кровью и человека. Символически эта птица уподобляется Христу.

Ворону же впору уподобить дьяволу. Красноватые края ее клюва объясняются тем, что она хотела выпить кровь, капающую из ран распятого Христа, за что и была проклята Богом. Ворон до сих пор просит крови и поэтому кричит «Кров!» или «Крыви!». Такова версия русских. Болгарам и полякам слышится в его крике призыв к похоронам — «Гроб!» или даже «Труп!». Одно из болгарских наименований ворона — гробник — иногда присваивают вампиру. В Болгарии кровь некрещеных детей пьет также кулик.

В околонаучных кругах XVIII в. бытовало мнение о кроте и рыси, умеющих сосать кровь людей (трактат Кальме), но в легендах оно не нашло отражения. В одной из версий ирландской саги о смерти Кухулина кровь раненого героя пьет выдра. Псы в Библии лижут кровь убитых (3 Цар. 21: 19; 22: 38; Пс. 67: 24) и струпья праведного Лазаря (Лк. 16: 21). Китайцам известны собаки-оборотни (чэн-чэн), которые «крадут печенку и кровь людей и кормят ими Небесную собаку» («История южных династий»). В русской сказке «Девушка и медведь» лесной хищник высасывает кровь девушек. В мифе варрау (Венесуэла, Суринам, Гайана) ягуар лижет менструальную кровь своей возлюбленной. В мифе тукуна (Бразилия, Колумбия, Перу) вожак обезьян колотит себя по носу, собирает текущую кровь в чашу и жадно ее выпивает, нахваливая домашнее пиво (как видим, пиво из крови делали не одни казаки).

По сведениям М.М. Забылина, в гриву лошади на конюшне забирается ласка и сосет ее кровь. Обличье ласки умели принимать ведьмы. Ну а феномен кровососущего фамильяра мы уже рассмотрели. Вид самого животного, под которым скрывается дьявол, здесь абсолютно неважен (у борцов с ведьмами существовала иная точка зрения, о которой скажем позднее).

Героев изложенных мифов вряд ли можно считать заядлыми кровопийцами. Но одно животное обладает устойчивой связью с кровью. Речь опять о змее. Средневековые бестиарии повествуют об эморрорисе, выжимающем из человека кровь и лишающем его жизни. Французский поэт Филипп Танский (XII в.) так излагает свойства змея:

Эти любят кусать, Кровь людскую сосать. Клеопатра — царица (В книгах так говорится) Только смерти ждала, Как младенцу, дала Грудь змее кровожадной, Чтобы гад беспощадный Кровь царицыну пил, Смерть ее торопил[51].

С подачи Клеопатры змею накрепко привязали к женской груди, а питие крови заслонило вливание яда в тело жертвы. Правда, сосет змей преимущественно молоко, но ведь в молоке содержится менструальная кровь. В результате с женщиной случается та же история, что и с жертвой вампира. В романском искусстве грешница Луксурия, наследница архаической богини со змеями, выкармливает грудью двух змей. Дама из «Римских деяний», в чью грудь впиваются змеи, быстро испускает дух. В сербской песне царица Милица, к которой летает змей, «невесела, бледна». Русская баба, встречающаяся по ночам с огненным змеем, «худеет, бледнеет, чахнет, болеет, теряет жизненные силы, становится замкнутой, молчаливой и умирает или находит способ избавиться от вредоносного любовника» (Л.Н. Виноградова).

Смерть Клеопатры. Картина К. Виньона (1650). Кажется, что острый язык змеи прокалывает человеческую кожу. Вскоре такой язык появится у вампира.

* * *

Из каких побуждений человек пьет кровь ближнего своего? Все случаи пития крови акцептором можно условно поделить на те, что предполагают согласие донора, и те, что связаны с насилием над ним[52]. При первом условии кровь исполняет функцию жизни, при втором она может нести смерть или осуществлять связь с миром мертвых.

Обычно человек неохотно делится своей кровью. Поэтому среди кровопийц преобладают насильники. Добровольно поят кровью родители детей, побратим побратима, товарищ товарища — все они заботятся о душевном (кровном) сродстве, о солидарности душ.

Кровь мертвеца воздействует на психику античного кровопийцы и его врага на поле боя. Питие крови не всегда дает ожидаемый результат, и впоследствии от него отказываются, чтобы не обезуметь и не уподобиться мертвецу. Лишь на исходе Средневековья эта кровь перестает внушать страх: убийца лижет кровь убитого, эпилептик пьет кровь казненного и т. п. В монстра превращается человек, отваживающийся напиться собственной крови, но медики дозволяют это средство.

Напоив своей кровью инородные сущности, ведьма и колдун сталкиваются с необходимостью возместить утрату и пополнить запасы «корма». Особый смак состоит в том, чтобы выпить кровь еще живого человека, но грань между жизнью и смертью очень зыбка. Кровопийцы с того света привыкли к крови жертв, и их служители поневоле должны пить кровь мертвеца.

В сфере медицины нарушаются почти все религиозные и мифологические запреты на кровь. В погоне за жизнью, заключенной в крови, больной забывает о ее смертоносной функции. Показательно сходство между легендарными тиранами древности и страдальцами XIX столетия. Все они озабочены физическим здоровьем, не служат никаким духам, не занимаются «кормежкой». Позабыв о содержащейся в крови душе, они преследуют сугубо практические цели или потакают собственным страстям. В результате такой, с позволения сказать, охотник за кровью превращается в заурядного насильника, которого тошнит от крови, но который все-таки пьет ее, потому что «так делают вампиры». Попытки придать Дракуле и Кровавой Графине статус колдунов, а Жилю де Рэ — статус кровопийцы успехом не увенчались. Их «дьявольская» репутация обуславливается массовыми убийствами, а не питием крови.

О животных мы побеседовали лишь для того, чтобы убедиться в их незначительном участии в истории вампиризма. В вышеприведенном перечне кровососов ни одно животное не превалирует, и, к разочарованию поклонников тотема, должен заметить, что, скорее всего, животные переняли любовь к крови у духов (это касается и змея, схожего с прочими демоническими любовниками). Мифологическое животное выступает как объект для атаки кровопийцы или как средство для его маскировки. В то же время ряд повадок кровососов из мира зоологии был усвоен вампиром XIX–XX вв.

Царица ночи. Месопотамский рельеф из Британского музея (1800–1750 до н. э.). По одной из версий, на нем изображена Лилит.

Древний Вавилон, Китай, Индия, Древняя Греция и Рим — все они знали о демонических существах, пьющих кровь. Шумерам были знакомы эдимму — бестелесные призраки, высасывающие жизнь из спящего человека, и кровососущие акшары, которые скитались в темноте, убивали новорожденных младенцев и беременных женщин. Их позднейшими аналогами стали духи Лилу, Лилиту и Ардат Лили, давшие имя злому женскому демону Лилит, чей образ был усвоен иудейской демонологией.

Наведение порчи на младенцев, питие их крови и высасывание мозга из костей — древнейшее из занятий Лилит, описанной в Талмуде как волосатое (Эрубин 18б) и крылатое (Нидда 24б) существо. Большое значение иудеи придавали каббалистическим заговорам для рожениц, защищающим их от нападения демона. Один из популярнейших заговоров рассказывал о святом, заставившем Лилит назвать все свои девять имен и поклясться, что она не повредит роженице и младенцу, если увидит эти имена в доме (в форме амулета или письменного заклинания).

Лилит подозревалась также в охоте за мужчинами, чью кровь она, однако, не пила, а совокуплялась с ними, чтобы родить от них детей. Впоследствии получила развитие легенда о первой жене Адама по имени Лилит, и демон обрел облик прекрасной, соблазнительной женщины. В эпоху Возрождения популярностью пользовались многочисленные рассказы о любовных похождениях Лилит. Она соблазнила бедняка из Вормса, прикинувшись царицей Савской, и заморочила голову каббалисту Иосифу делла Рейна.

Древнекитайские цзян ши («окостеневшие, неподвижные трупы»), демоны-мертвецы, пожирающие людей, угодили в число кровопийц недавно. Мариньи возводит их к VI в. до н. э., но Де Гроот, заслуживающий большего доверия, говорит, что до XVIII в. ни один китайский текст не упоминает о цзян ши как об охотниках за человеческой кровью. Ученый приводит случай из сборника «Цзы бу юй». Описанный в нем цзян ши выбирается из могилы, летает по воздуху, похищает и съедает маленьких детей. Звон колоколов, не прерывающийся ни на минуту, заставляет демона кружиться вокруг своей могилы. С наступлением утра он падает на землю обессиленный, а крестьяне подбирают его и сжигают. Цзян ши наделены способностью превращаться в волков.

Апологеты теории заимствований вампиров не изучали, но в наши дни многие думают, что кровососущие чудовища родились не в Европе, а в Индии. В пестрой индуистской демонологии запутаться недолго. Многие тамошние монстры — веталы, живущие в деревьях и на кладбищах и способные вселяться в мертвые тела; пишачи, вредоносные демоны, насылающие болезни; ракшасы, бывшие грешники или ночные оборотни, принимающие облик птиц, — действительно пьют человеческую кровь, но это не главная составляющая их рациона питания (ракшасы так прямо зовутся каннибалами). Образы демонов женского рода — чепиди и чурелы, выпивающие кровь из спящих мужчин, — испытали влияние более древней (Лилит) или собственной (богиня Кали, в чью свиту входит чурела) традиции и на европейского вампира повлиять не могли.

Древние греки знали о склонности демонов к кровавым трапезам, и в их мифах много персонажей, не равнодушных к человеческой крови[53]. Однако ни змееволосые горгоны, дочери титана Форкия, разрывающие людей на части, ни керы, дети богини Никты, кидающиеся на раненых в пылу сражения, в прямом смысле слова кровососами не являются. Они могут быть отнесены к той же категории людоедов-призраков, что и эдимму, акшары, веталы, пишачи, ракшасы.

Греческие ипостаси Лилит — эмпуса (дневной демон) и ламия (ночной демон). Эмпуса, привидение из свиты богини Гекаты, похищало младенцев и преследовало юношей. Оно появлялось главным образом в полдень в слепящем свете солнца и, согласно Аристофану (комедия «Лягушки»), могло менять обличье: бык, мул, прелестная женщина, страшный пес, чудовище с пылающим лицом и медной ногой. Ламия, в отличие от Лилит, высасывала кровь не только детей, но и юношей. Поначалу жертвы ламии представлялись спящими, но в Средние века ее, как и Лилит, наделили сексуальным аппетитом: кровожадные ведьмы «подстрекают молодых людей вступать с ними в телесное общение, и после того как эти юноши истощат силы в распутстве, они пожирают их».

Ближайшей античной родственницей восточноевропейского упыря выступает, пожалуй, стрига (лат. strix, strigis; греч.), давшая имя румынскому (стригой) и силезскому (стржига) кровососам. Этот демон в обличье птицы имел общее имя с совой-сипухой, с которой его путали греки и римляне. Впервые слово strix использовал Плавт в комедии «Псевдол» (191 г. до н. э.), обозначив им отвратительную приправу к блюду. У Горация «перья мрачных филинов (strix)» — ингредиент приворотного зелья (Эподы 5: 20), а Сенека поселяет этих существ в Тартар (Геркулес в безумье 687). Овидий пытается отделить сипух от маскирующихся под них ведьм:

Ночью летают, хватают детей в пеленах колыбельных И оскверняют тела этих младенцев грудных. Клювами щиплют они, говорят, ребячьи утробы И наполняют себе выпитой кровью зобы. Это сипухи. Их так по сипению все называют, Ибо от них по ночам жуткий разносится сип. Так что иль птицы они от рожденья, иль старые ведьмы, Силой марсийских словес преображенные в птиц[54]. (Фасты 6: 135–142)

Гарпия. Рельеф собора в Фиденце (Италия, XII в.). Близкая родственница средневековой стриги.

Антонин Либерал в «Метаморфозах» вновь смешивает демона и птицу. Боги превращают в филина несчастную Полифонту, которую Афродита лишила разума и которая родила от медведя двоих сыновей-людоедов: «Полифонта стала филином (strix), кричащим по ночам и живущим без еды и без питья; голову он опускает вниз, а лапы держит высоко вверх и служит для людей вестником войны и смуты»[55] (21: 5). О любви филина к крови ничего не сказано.

Имя стриги, как и ламии, вошло в лексикон средневековой демонологии. Термин striga (stria) был знаком франкам и лангобардам, чьи церковные проповедники осуждали народные верования в таких ведьм, готовящих в котле варево и пожирающих внутренности человека. Против верующих в стриг и ламий направлены эдикт короля лангобардов Ротара (643) и капитулярий императора франков Карла Великого (787). Бурхард Вормский писал о женщинах, которые в определенные ночи отправляются на свои сборища верхом на животных: «Народная глупость именует такую ведьму (striga) Хольдой». Пико делла Мирандола в XV в. использовал слово strega для именования ведьм, в частности сосущих кровь у детей.

Кровососущая женщина-демон, именуемая Стрия (в переводах часто используется слово estrie), присутствует в сборнике Сефер Хасидим («Книга благочестивых»), составленном в Германии в XII–XIII вв. несколькими поколениями раввинов, прежде всего Иегудой из Регенсбурга (1140–1217), и впервые опубликованном в 1538 г. Стрия была создана в «сумерках» (в канун первой субботы Творения). Находясь в комнате с двумя женщинами, заболевшая Стрия хотела напасть на ту, что спала («распустила волосы и хотела взлететь, и высосать желала кровь спящей»), но была вовремя остановлена ее бодрствующей подругой. «Поскольку не сумела она нанести вред другой, умерла Стрия, так как надобно той, что происходит от крови, глотать кровь из плоти». Интересно указание на происхождение Стрии от крови. Получается, евреи приписывали его демону, а не человеку. Может, поэтому автор Книги Бытия устранил кровь из описания процесса сотворения Адама?

Следом говорится о Стрии, явившейся одному еврею под видом кошки. А в оксфордском манускрипте (MS Oxford 1567), автором большинства текстов которого считается Иегуда, описана процедура обезвреживания лежащей в могиле Стрии: «И нет иного средства, кроме как вогнать кол ей в рот и в землю. Тогда не станет она более чинить вред. И по этой причине надобно наполнить ее рот камнями»[56].

Авторы «Молота ведьм» называли веру в стриг и ламий «бредом одураченных дьяволом отдельных безумцев». Стрига ассоциировалась исключительно с ведьмой — главным вампиром Средневековья, а служители Церкви и власть имущие на Западе уже тогда не желали признавать факт вампиризма.

В среде инквизиторов родился и первый «бунт против крови». Оказывается, крови лишали не только вампира, но и самого дьявола! «Как это может быть, чтобы дьявол, дух, не нуждающийся в питании и поддержке, желал чужой крови? — задавался вопросом знаменитый Мэтью Хопкинс и отвечал: — Он не ищет их (ведьм. — А.В.)крови, поскольку может жить без этой поддержки, но приходит к ним и берет у них кровь, чтобы усугубить проклятие ведьмы и не дать ей забыть о заключенном договоре». А чем же в таком случае занимаются фамильяры? Поскольку в их тела вселился дьявол, они сосут кровь ведьмы и, надо думать, принимают ее в себя, раз дьяволу она не нужна. Хопкинс превратил-таки бедных зверушек в кровопийц!

Авторы, лучше Хопкинса осведомленные о древней «кормежке», понимали, насколько для дьявола важна кровь и заключенная в ней душа ведьмы, над которой он получал власть. А специалисты вроде Генри Холлиуэлла, магистра искусств Кембриджского университета, предпринимали забавные попытки осмыслить «кормежку» в свете современных им (1681) научных данных. По словам Холлиуэлла, демоны «настолько распутны, что при продолжительном выделении частиц могут исчезнуть и, следовательно, нуждаются в питании, чтобы восстановить часть исчезнувших атомов, что и делается путем сосания крови и жизненных сил этих несчастных… И нет никакого сомнения в том, что этим нечестивым демонам доставляет одинаковое удовольствие высасывать теплую кровь людей и животных, как бывает приятен для здорового и бодрого телосложения глоток чистого и свежего воздуха».

«Тела упырей в могилах не разлагаются, не гниют, — уверенно пишет Зеленин, — это мнение нужно признать общераспространенным там, где только знают об упырях». Фромбальд в своем отчете подчеркивает, что из могилы Плогойовица «ни в малейшей степени не исходил зловонный запах, обыкновенно присущий мертвым». Кальме, признавая нетленность тела вампира, говорит тем не менее об отвратительном запахе, исходящем из его гроба. Леон Алаччи, описывая в своем трактате De quorundam Graecorum Opinationibus (1645) греческого предшественника вампира под названием burculacas (от слов «дурная черная грязь» и «сточная канава»), тоже обращает внимание на сопровождающий его запах нечистот. В какой же стадии умирания пребывает этот, с позволения сказать, покойник?

Теперь сведения о призрачности вампира. В статье Е.Е. Левкиевской говорится, что вампир южных славян «в первые сорок дней после похорон невидим или показывается в виде тени, ветра, имеющих очертания животного или человека». Сербский этнолог Т. Вуканович рассказывает о верованиях цыган из Косова. Цыганский вампир (мулло) невидим для большинства людей. При определенных условиях его могут заметить только близнецы — брат и сестра. В трактате Кальме многие пострадавшие от посещения вампира жалуются на белое привидение, везде следующее за ними. О присутствии вампира часто сигнализирует синеватый огонек.

Призрачность вампиру к лицу — она объясняет его ловкость и скрытность, но плохо сочетается с избытком выпитой крови. Каким образом наполненная кровью масса незаметно проникает в дом? Из быличек о колдунах заимствовано следующее объяснение: внутри человеческой кожи нет костей, а только забравшийся туда дьявол. Поэтому вампир легко пролезает в маленькие отверстия, например в замочную скважину. Ну а кровь куда девается? Остается признать, что дьявол — именно он! — ее поглощает.

Злой дух вселился в тело человека еще при жизни, но в ту пору человек был не вампиром (кровь не пил), а колдуном, вором, убийцей, блудником, пьяницей и т. д. Этот грешник мог родиться с двумя душами (двоедушник) — человеческой и демонической. После его смерти вторая душа не умирает, поэтому двое душник становится вампиром и в течение сорока дней (варианты: девять дней, три месяца, год) бродит по ночам, пьет кровь людей и скота. А дальше — внимание! — «от выпитой крови оставшаяся в живых нечистая душа двоедушника набирает силу и материализуется». В данном контексте кровь ассоциируется не с душой, а с плотью! Вначале душа бесплотна (призрак), а затем, напившись крови, обрастает плотью и у нее даже появляются кости («ходячий» покойник). Вампир делается видимым. Непонятно лишь, куда исчезла первая душа (разве она смертна?) и что сталось с умершим телом.

В Польше и на Украине вторая душа может временно покидать тело двоедушника еще при жизни и вредить людям. Так возникла вера в живых упырей. Но они не кровопийцы! Кровь им не нужна, поэтому они лишь занимаются всякими гадостями. Такой живой упырь может таскать на плечах своего покойного коллегу — того самого, чья не умершая душа мается в гробу. В Подольской губернии мертвый упырь не вредил людям, так как не мог ходить без помощи живого упыря, и даже приносил им пользу различными предсказаниями. «Такой упырь, собственно говоря, никогда не умирает; когда его похоронят, он появляется в другом месте и начинает вновь предсказывать будущее»[58]. Интересно, как ему удается не умирать без крови?

В описании внешности вампира преобладают антропоморфные черты «ходячего» покойника, чье тело не подверглось тлению. Поэтому в былинках его зачастую трудно отличить от живого человека. Выходец с кладбища нагоняет идущего или едущего мужика и запросто навязывается ему в попутчики. Он носит одежду, в которой его похоронили, а саван оставляет возле могилы. В Болгарии ходящие по домам вампиры по- свойски бранятся, плюются и устраивают беспорядки. Обнаруженный в могиле вампир сохраняет земные привычки — издевается над собравшимися, гримасничает, курит трубку.

Для распознания вампира существует ряд примет. Важнейшая из них — красное от выпитой крови лицо и красные глаза. О человеке с красным от опьянения лицом кашубы и сербы выражаются: «Красный как вампир». Краснота — не специфически вампирская черта. Красные глаза имеет сказочная ведьма и другие обитатели мира мертвых. Шотландский гоблин Красная Шапка (Красный Колпак), низкорослый коренастый старик, специально пропитывает свой головной убор человеческой кровью. Кровь далеко не всегда окрашивает вампира в красное. Например, умершая принцесса из сказок не теряет своей черноты, хотя и пьет кровь часовых, охраняющих ее гроб (польская сказка «Королевна-упырь»). Отлученный от Церкви греческим епископом «черен лицом» (рукопись из храма Святой Софии в Фессалониках), а ведь он — верный кандидат в вампиры.

Южные славяне думают, что вампир не отбрасывает тени, но болгары, дежурившие по ночам в ожидании нападения вампиров, видели, как «самые активные из них отбрасывали свои тени на стены той комнаты, в которой сидели умиравшие от страха крестьяне». Остальные приметы — огромный рост, крупная голова, небольшой хвост, нарост под коленом, провалившийся нос, отсутствие бровей и т. п. — варьируются в зависимости от местности, где обитают вампиры. Полая спина — признак множества демонических существ мирового фольклора, в том числе кровососущих — албасты и убыра.

Можно ли считать визитной карточкой вампира удлиненные клыки? Наверное, нет. Зубы у него крепкие, стальные, как у «ходячего» покойника, но ранки на теле жертвы он оставляет не только ими, но и длинным заостренным языком. Будущего вампира, лежащего в колыбельке, можно распознать по двойному ряду зубов или просто по развитым зубам (например, силезского демона стржигу), однако зубы свидетельствуют о его двоедушии, а не об умении кусаться.

Вампир может выглядеть как призрак (существо иного мира, не обязательно аморфное), а не как человек — носить свою голову под мышкой, иметь на плечах голый череп, в котором горит огонь, или походить на гибрид человека и зверя. Много обличий у сербского, македонского и болгарского караконджула (греческий калликанзарос), кровососущего родича вампира, предстающего в виде получеловека-полуконя черного цвета, чудовища на белом коне, одноглазого и одноногого мужчины с рогами и хвостом, водянистой субстанции, карлика, старухи с железными зубами и длинными ногтями, животного, невидимой силы — ветра или голоса. Румынский стригой[59] имеет длинные когти, покрытое волосами туловище, мохнатый хвост, а иногда — конские копыта, волосатые руки и звериную пасть.

В поверьях сербов, болгар и румын вампир принимает облик животного, которое перескочило через его тело перед погребением, — кошки, собаки, курицы, реже — коровы, белого коня, ягненка, жабы и др., но к родственникам он приходит в облике человека. Крестьяне Киевской губернии полагали, что вампир может оборачиваться мышью или ящерицей и покидать свою могилу через маленькое отверстие. Но, как правило, вампир показывается под видом птицы, волка, а в поздних верованиях — летучей мыши. Все три образа заимствованы: птица — у ведьмы, волк — у оборотня, летучая мышь — у самой летучей мыши, которую сочли вампиром.

Крылатость и умение летать были присущи кровососам древности (Лилит, цзян ши, индийские и греческие призраки, стрига), поэтому мы можем допустить, что вампир унаследовал их оттуда транзитом через ведьму. Поляки, по свидетельству Ржачински, представляли женщину-упыря крылатой или покрытой перьями. Русские упыри летали по воздуху, а украинские даже перевозили на себе ведьм на шабаш. Болгарские нави (наваци) описываются в виде огромных голых птиц. Они летают по ночам в бурю и дождь, «на злых ветрах», пищат и кричат, сосут кровь беременных женщин и детей.

Стржига. Современная интерпретация.

Силезцы вслед за греками и римлянами совместили стригу (стржигу) с совой, которая обитает в темных лесах, убивает одиноких путников, высасывает их кровь и поедает внутренности.

Устойчивость ассоциации «вампир — птица» доказывает наличие ряда летающих кровососов у других народов мира. Особенно славятся ими Филиппины и Малайзия. Здешняя колдунья асванг (мананангал) в обличье крупной птицы садится на крышу дома и высовывает язык с острым концом. Им она прокалывает яремную вену жертвы, а кровь высасывает через трубчатые полости языка. Демон женского рода лангсуяр, пьющий кровь у детей, умеет перелетать с дерева на дерево. Злой дух пенанг-галан, представляющий собой отделенную от тела женскую голову со свисающими внутренностями, перелетает от дома к дому, издает высокие резкие звуки, пытается подобраться к новорожденному ребенку и его матери, чтобы высосать их кровь.

Оборотень и вампир. Иллюстрация И. Стефановича к «Сербской мифологии» (2010). Тень волка-оборотня похожа на человека, вампир не отбрасывает тени. Но эти правила действуют не всегда.

Восточноевропейский волк-оборотень, размножившись, приобрел кучу наименований, часть из которых была присвоена вампиру. Настоящие волки (или овладевший их телом демон) редко пьют кровь, но кто этим занимается — оборотень в своей волчьей ипостаси или вампир, обернувшийся волком, — определить невозможно. Приведу далеко не полный список имен восточноевропейских оборотней, схожих с вампирами: волколак, варколак, вовкулак, вриколак, вирколак, виколак, вуколак, вукодлак, вурвулак. Неудивительно, что А.С. Пушкин ввел в обиход свой вариант для обозначения упыря — вурдалак (искаженное сербохорватское «вукодлак»). Сербы называют вукодлаком именно вампира, а болгары под волколаком понимают и вампира, и человека — оборотня. Поскольку большинство украинских упырей начальствуют над ведьмами, а не рыщут в поисках крови, здешний кровопийца вовкулак, атакующий скотину, обернувшись волком, собакой или кошкой, может считаться оборотнем.

А вот занимающийся тем же самым румынский приколич уже относится к «роду упыря» (Потебня), поскольку в Румынии много кровососов.

На первый взгляд имеется одна черта, позволяющая отличить вампира от оборотня. Вампир лежит в гробу, оборотень живет в деревне. В связи с этим у славян даже возникло поверье, что человек, который при жизни был оборотнем, после смерти станет вампиром. Но поскольку вампира извлекли из могилы и отправили в мир, а оборотню продлили жизнь за гробом, из которого он тоже может вылезать, путаница возобновилась с удвоенной силой. Саммерс, исследуя этимологию греческого слова vrykolakas, выяснил, что в древности им обозначали оборотня, позднее — вампира, а новые греки называют так воскресший труп. В общем, как гласит украинское поверье, волколак сожительствует с ведьмой, и у них рождается упырь. Чтобы не вникать в эту генеалогию (хватит с нас гибрида зомби с привидением!), забудем о вампире в обличье животного.

Чем еще занимается вампир, кроме сосания крови? Восточнославянские упыри едят человечье мясо. Эту черточку они унаследовали у «ходячего» покойника или у кого-нибудь из древних людоедов. На Руси великаны не водились, но в Западной Европе они потребляли не только мясо, но и кровь (по Афанасьеву, скандинавский йотун — это «пожиратель», а турс — «опивала»). Питием детской крови изредка занимался гуль — персонаж доисламского фольклора, пожиравший трупы. Гагаузский кровопийца обур, или хобур (от турецкого слова «обжора»), обязан своим происхождением именно гулю.

С легкой руки Гесиода в число кровососов, нападающих на ратников, включили саму Смерть. Эту репутацию она сохранила за собой и на Руси. В тексте лубочной картины Аника дразнит ее бабою: «Что ты за баба, что за пьяница (намек на высасывание крови)! Аз тебя не боюсь и кривой твоей косы и оружия твоего не страшусь». В русской быличке к мужику, нашедшему деньги на кладбище, является Смерть и требует вернуть их: «Отдай мои деньги, а не то я тебя съем!» Но деньги уплачены попу за похороны жены. «Смерть схватила мужика и понесла на кладбище к яме и там начала грызть его. Тотчас сбежалось к ней много других (!) смертей, и все набросились на мужика и ну грызть его» (ср. с кладбищенским пожиранием трупа в новелле Э.Т.А. Гофмана «Вампиризм», 1821).

Гуль. Современная интерпретация.

Умерший саамский колдун приходит на дом к двум своим дочерям, съедает поданное ему угощение, а потом и самих хозяек. Петрухин называет его равком, «саамским вампиром», но, по верному замечанию Михайловой, вампиры не питаются тем, что едят люди. А вот у коми упыри выслеживают пьяниц и втихаря сосут у них кровь.

Аналог саамского равна — греческий vrykolakas, худой, истощенный, изнемогающий от голода. Он не гнушается ни яйцами, ни домашней птицей. Его коллега с Кипра sarkomenos — законченный каннибал, его имя означает «объевшийся плотью». Саммерс, поведавший об этих монстрах, при всей своей неразборчивости не решился назвать их «настоящими вампирами». Оно и понятно: людоедство — не вампирская привилегия.

С питием крови конкурируют удушение человека, его придавливание по ночам и вызывание у него болезней. Эти свойства глубоко укоренены и в устной традиции, и в письменных источниках. О давлении на грудь и остановке дыхания жертвы писал Фромбальд, о жалобах на одышку, лихорадку и ломоту в конечностях — Глазер, об удушении — Флюкингер и его комиссия. Славяне вручили лавры ночного душителя домовому, отняв их у мары — более древнего существа, которое, в отличие от домового, еще и сосет кровь из сердца.

Родословной мары я коснулся в «Страшных немецких сказках», там же мы выяснили, что мара охотится за душой спящего, так что его (ее) интерес к крови оправдан. Мара оборачивается птицей и кровососущим насекомым, после его (ее) укуса всегда остается кровавая ранка.

Вообще мара — самое загадочное чудовище древности, чей образ с течением времени расплылся и чьи свойства оказались унаследованы домовым, ведьмой и упырем. Украинцы называют марой ведьму, чехи, тяготеющие, как и вся Центральная и Западная Европа, к мужскому образу мары (карлик), смешивают его с вампиром, к этому же склонны поляки (змора). Лишь румыны внесли новизну в образ своего мороя[60]. В полном расхождении с данными мифологии они решили, что тезка и преемник мары — незаконнорожденный сын, плод греховной связи или в позднейшей вариации — живой вампир, в отличие от стригоя — вампира мертвого. Однако в румынском фольклоре уцелела и архаическая трактовка мороя как призрака.

Одновременно с вампиром свойства мары переняла южнославянская вештица, больше похожая на ведьму. Когда живая вештица спит, ее душа летает в виде бабочки или мухи, душит людей и пьет их кровь, питается мертвечиной, поедает сердца, вынутые из спящих детей, похищает плод из материнской утробы или из чрева коровы. Как и любая ведьма, вештица обожает ребятишек. Черногорцы думали, что желающая стать вештицей должна была прежде скушать своего ребенка, а затем уже могла поедать чужих детей.

Живительно, но процесс усвоения вампиром (или ведьмой) статуса ночного демона свершился и в фольклоре татар. Их албаста может насылать болезни и ночные кошмары, она «наваливается на татарина и давит его во время сна… пьет при этом кровь из сердца».

Ночные похождения вампира не только лишают здоровья его жертв, но и вызывают эпидемии, стихийные бедствия, засухи, неурожаи и т. п. В Польше вампир названивает в колокол и выкрикивает имена крестьян: кто его услышит — умирает. Эти повадки были издавна присущи и маре, и «ходячему» покойнику, и ведьме. Болезни же чаще других приносили с собой сестры-лихорадки. Проглоченные человеком, они пили его кровь изнутри. Женщины-лихорадки, персонифицирующие озноб, ломоту, судороги, «по миру ходят, отбивают ото сна, от еды, сосут кровь, тянут жилы, как червь…». Не исключено, что питие крови, которое медики прописывали больному, было призвано утолить жажду лихорадки. Напившись крови, она покидала исстрадавшееся тело.

В славянских заговорах упоминается некий демон Гилло, повелевающий двенадцатью (число варьируется) лихорадками. Одесский, ссылаясь на Веселовского, возводит это существо к мифам Древней Греции и считает его женщиной-вампиром, угодившей затем в известный роман М.А. Булгакова под именем Гелла. Прислужницами Гилло, возможно, являлись древнерусские берегини, три сестры, названные вместе с упырем среди тех, кому язычники поклонялись и «клали требу». Гипотеза интересная — она дает путевку в жизнь кровососущему персонажу женского рода, независящему от ведьмы (стриги), — но дело в том, что летописные берегини соседствуют не с одним упырем.

Караконджул. Иллюстрация И. Стефановича к «Сербской мифологии» (2010).

В Софийском сборнике «погании» поклоняются также «огневи и камению и рекам, и источником, и берегынам, и в дрова». Эта компания подходит скорее природному духу, чем вампиру.

Вампир обладает сугубо ведьмовскими навыками: вредит домашним животным — не только пьет их кровь, но и гоняет по ночам лошадей, портит молоко у коров. Подобно домовому он разбрасывает по дому вещи, путает нитки в ткацком станке, разливает воду. Подобно водяному он затаскивает людей в омут. В Закарпатье функции отсутствующего в местных поверьях водяного исполняет некий двойник обычного упыря, а в Сербии и Черногории прослеживается тесная связь с водой караконджула. Трудно представить восточноевропейского кровососа, сидящего в воде, но в других регионах он и вправду там сидит. Кроме албасты, можно упомянуть речных духов Северной Англии — Пег Поулер и Дженни Зеленые Зубы с их неутолимой жаждой человеческой крови, а также японского Каппу (известен с XVIII в.), уносящего свою жертву под воду, съедающего ее внутренности и выпивающего кровь.

Подобно «прыгунам», обитающим на лесных тропинках, на перекрестках, около кладбищ и мостов (см. «Страшные немецкие сказки»), украинский упырь наскакивает на человека сзади. Прыгучесть свойственна и караконджулу, под тяжестью которого человек уходит в землю. В свою очередь некоторые «прыгуны», например германский Ауфхокер, могут высасывать из жертвы кровь.

Но самое, пожалуй, непривычное для вампира занятие — нападение на солнце и луну. У южных славян и украинцев вампиры организуют солнечные и лунные затмения. Они попросту съедают небесные светила, или, как говорится в сербском памятнике 1262 г., «егда убо погибнеть луна или слнце, глють влькодлаци луну изьдоше или слнце». Румынский варколак, чье имя упоминается в труде «Семь таинств церковных» (1645) Варлаама, митрополита Молдавского, не столько кушает луну, сколько пьет ее кровь. «Краснота — это кровь луны, которая течет из ртов варколаков и растекается по луне», — пишет Г.Ф. Чаушану в «Народных суевериях в Румынии».

О луне, превратившейся в кровь, неоднократно говорится в библейских и апокрифических источниках (Иоиль 2: 31; Вознесение Моисея 10: 4; Деян. 2: 20; Откр. 6: 12). В народных поверьях красный цвет луны объясняется тем, что она приняла в себя кровь Авеля (по другой версии, луна — это голова Авеля), то есть варколак, по сути, повторяет преступление Каина-кровопийцы.

Вукодлак. Иллюстрация И. Стефановича к «Сербской мифологии» (2010).

Откуда взялась кровь на луне, установить невозможно, как и происхождение многочисленных лунных жителей (см. «Ужасы французской Бретани»). Предположительно ненависть к светилам вукодлак и варколак переняли у змея или дракона (чувашский вабур тоже поедает луну). Однако вампир имеет больше оснований не любить солнце и луну. В отличие от змея он зависит от смены дня и ночи.

Зависимость эта — отголосок призрачного бытия вампира. Средневековые призраки разлетались по своим гробам с криком петуха. Вампир не может удаляться от кладбища, от могилы, куда он обязан возвращаться, и поэтому терроризирует лишь близлежащие деревни. Петушиный крик заставляет его исчезать или повергает на землю в бесчувствии. Вампир южных славян может преодолевать большие расстояния после того, как у него отрастают кости, то есть когда он делается «ходячим» покойником.

В абсолютном большинстве случаев вампирами становятся бывшие люди. Даже если под видом человека является злой дух, ему необходимо человеческое тело, чтобы воспользоваться им. Оно остается без изменений или принимает уродливые черты. Сомнения вызывает лишь новое тело двоедушника, образовавшееся благодаря выпитой крови, но и оно выполнено «под оригинал». По какой же причине человек превращается в вампира или отдает свое тело в распоряжение злого духа?

Вампиризм в фольклоре бывает врожденным, приобретенным и инфекционным. С существованием последнего согласны не все исследователи. Урожденный вампир может проявить свои наклонности при жизни (редко встречающийся живой кровопийца) или после смерти (двоедушник, силезская стржига, болгарский устрель). Он появляется на свет в результате прелюбодейной связи, несвоевременного зачатия, неправильного поведения при беременности, инфернального секса (ведьма и волколак, ведьма и черт). Вампирское будущее грозит младенцу, родившемуся в «сорочке» или «рубашке». Так в народе называют амниотическую оболочку, окружающую тело новорожденного.

Младенец, «в сорочке» как будущий вампир. Иллюстрация И. Стефановича к «Сербской мифологии» (2010).

В «Начальной летописи» за 1044 г. записано, что полоцкий князь Всеслав был зачат с помощью волхвований и рожден с «язвеном» (по-видимому, «сорочкой») на голове. По совету волхвов князь всю жизнь носил свой «чепчик», чем объяснялась его кровожадность и умение обращаться в волка и лютого зверя («Слово о полку Иго- реве»). В.Ф. Райан предположил, что летописец имел в виду именно упыря. Кашубский «вещий» рождался с точно таким же «чепчиком», а румынский стригой, повзрослев, натягивал свою «рубашку» на голову, чтобы стать невидимым. Если же родители желали избавить свое чадо от участи вампира, они должны были оповестить о «сорочке» всех соседей, а лучше сжечь ее и впоследствии дать ребенку выпить пепел, растворенный в святой воде.

По всей Европе (и на Востоке тоже) плодная оболочка воспринималась, во-первых, как знак удачи и счастья, ожидающего младенца, во-вторых, как указание на его сверхъестественный дар. Ее засушивали, хранили в виде амулета и даже приносили в церковь к священнику с просьбой поместить на престол. «Стоглав» (глава 41, вопрос и ответ 26) не разрешал священникам заниматься этим под угрозой запрета в служении. Я не вижу здесь противоречия с верой в вампиров. Славяне всегда благоговели перед магическими способностями ближнего своего (колдун, знахарь, упырь) и спохватывались, когда ближний оказывался чересчур агрессивным. Обладатель «рубашки» предсказывал судьбу, видел духов, дружил с вилами и русалками, искал подземные клады, защищал себя и других от пуль, баловался любовной магией. Ну а после смерти приходил глотнуть кровушки облагодетельствованных им сельчан.

В обширнейшем списке кандидатов в вампиры нет ничего для нас оригинального. Он знаком нам из книг о привидениях. Это всякого рода грешники, умершие неестественной смертью, жертвы неправильного, несвоевременного погребения и казусов, случившихся на похоронах, — что-то уронили, кто-то пробежал или проскакал, кому-то отдавили ногу и прочая чепуха.

Гораздо важнее понять, может ли стать вампиром укушенный (зараженный) этой тварью человек. При положительном ответе вампир обретает черту, не свойственную ни привидению, ни зомби, ни ведьме, ни маре, ни кровососам древности. Фольклорные данные о вампирских эпидемиях крайне скудны. Михайлова предположила, что заражение посредством укуса — явление «относительно позднее и кристаллизовалось уже во времена странной эпидемии вампиризма в Европе в XVIII веке». Но разве существуют более ранние сведения о вредителях, именуемых вампирами? Ничего нет, кроме таинственного упыря и тех, кого можно счесть вампирами лишь потому, что они похожи на вампиров XVIII в.

Ученые исходят, как правило, из следующей аксиомы: если в современном деревенском фольклоре или фольклоре столетней давности нет информации об эпидемиях, значит, ее не было и раньше. Неужели австрийцы выдумали эпидемию? Или сербские крестьяне, которых они опрашивали, в дальнейшем отказались от веры в заразительность вампирского укуса?

Милица, героиня рапорта Глазера, колдуньей не была, «не верила в дьявольщину и не занималась ею», следовательно, не могла сама превратиться в вампира. Заразилась она, отведав у турок мясо двух овец, умерщвленных вампирами. Другая женщина Станно «однажды намазала себя кровью одного вампира и потому, сказывала, по смерти станет вампиром». Арнонд Паоле (протокол комиссии Флюкингера) уверял, что его мучил (кусал, душил?) один вампир из Госсова (турецкая Сербия). Жители Медведжи говорили, «что все, кого мучили и умертвили вампиры, сами должны стать вампирами», равно как и те, кто ел мясо животных, кровь которых сосал покойный Паоле.

Но почему-то в книгах и статьях по фольклору XIX–XX вв. случаев заражений мало, особенно по сравнению с художественными произведениями и кинофильмами о вампирах. Караджич, а вслед за ним Афанасьев пишут об инфекционном укусе вукодлака. В карпатском регионе младенец, вымазанный кровью человека, улегшегося спать не перекрестившись, становится опиром (упырем), но укус другого вампира тут совершенно ни при чем. А из всех разновидностей восточноевропейского кровососа способностью заражать свою жертву обладает только стржига.

Разрешение этой загадки может быть следующее. Ввиду запретов властей на эксгумацию трупов слухи об эпидемиях постепенно угасли. Для любой деревни важным событием, за которое тоже по головке не погладят, стало обезвреживание одного-единственного упыря. Его боялись и подозревали при жизни, ему приписывали посмертные визиты, с ним, наконец, расправлялись (да и то редко). Где уж там бороться с эпидемией! Об этом крестьяне старались не думать. Ведь тогда бы пришлось допустить, что кладбища переполнены вампирами.

Попробуем осмыслить феномен заражения в свете тех данных, что мы собрали о крови и кровопийцах. Употребление вампиром и человеком мяса (и крови) одного животного, вероятно, восходит к совместной «кормежке» при жертвоприношениях[61]. Если бы сербы следовали примеру евреев и сливали бы кровь животных, идущих в пищу, заражения могло бы не произойти. Сложнее понять заражение от укуса. Вампир (дьявол в его теле), выпивая кровь человека, лишает его жизни и обретает власть над его душой. Тело жертвы становится доступным дьяволу, но представляет ли оно интерес для него? Ведь крови в нем не осталось — не разумнее ли вселиться в свежий труп? Определенный смысл может иметь мотив договора. Как ведьма, отдавшая свою кровь дьяволу, охотится за кровью детей, так жертва вампира — за кровью новых жертв. Но ведьма — живой человек, полный сил и не связанный могилой. А откуда взять силы обескровленному трупу?

Позднее в литературе эта проблема разрешилась через кровное сродство: вампир стал сознательно обмениваться кровью с жертвой, причем жертва не всегда умирала. В фольклоре больной, намазываясь кровью вампира, напротив, заботился о своем излечении (об этом способе знал Мериме). Но это в теории, основанной на поздних рекомендациях по борьбе с ведьмой. На практике же Станно и Арнонд Паоле, мазнув себя кровью вампира, вполне закономерно сделались вампирами. Поэтому крестьяне, толпящиеся около трупа, протыкаемого колом, внимательно следили, чтобы на них не брызнула его кровь.

Средства защиты от вампира можно условно поделить на домашние, похоронные и кладбищенские. Чтобы защититься от вампира в домашних условиях, необходимо осенить двери и окна крестным знамением (в быличках упыри шатаются от хаты к хате в поисках подходящей), благословить детей на ночь, увешать дом чесноком или натереться им (он также защищает от вештиц), заткнуть щели терновником или боярышником, окурить помещение тимьяном и т. д. К уникальным способам относится помазание ребенка (взрослый на это не согласится) его собственным калом или калом свиньи, обкладывание его груди конским навозом.

О похоронных средствах мы распространяться не будем — они те же, что у привидений и «ходячих» покойников: четкое соблюдение ритуала, перетаскивание гроба с места на место, издевательства над трупом, загробная бухгалтерия — от рассыпания зернышек до разбрасывания женского белья (в том случае, если вампир погнался за девицей). Из всех травм, наносимых трупу, для нас интересно только его прокалывание иглой или веретеном. Продырявленный труп утратит дееспособность, поскольку выпитая им кровь будет вытекать из дырки.

Прежде чем прибегнуть к кладбищенским мерам борьбы с вампиром, нужно обнаружить его могилу. Если личность ночного кровопийцы не установлена, рекомендуют привести на кладбище вороного жеребца, который непременно остановится перед могилой вампира, не в силах ее перешагнуть (Кальме, Караджич). Когда могила найдена, можно выкапывать труп.

Повсеместно принятый способ уничтожения откопанного вампира — вбивание заостренного кола в его тело. Об этом говорят Фромбальд, Флюкингер, автор «Путешествий трех английских джентльменов» и все без исключения фольклористы. Кол вбивается в сердце, грудь, живот, спину одним ударом; иногда вбивается несколько колов. Та же расправа может ожидать и умершую ведьму с колдуном, но ассоциируется кол именно с вампиром. При ударе из трупа брызжет кровь, а вампир издает стон или звериный крик.

В основном кол вырезают из осины, реже — из терна, боярышника, дуба, можжевельника. Осина приняла в себя кровь Иуды, была проклята Христом или Богородицей. В сказках на осину вешают или придавливают ее корнями Бабу Ягу, Змея Горыныча, Смерть и болезни. Такие магические операции, по мнению ТА. Агапкиной, «как бы возвращают хтонический персонаж в его „мир“ и тем самым избавляют от него людей». Вероятно, та же судьба уготована вампиру, точнее — вселившемуся в его труп дьяволу. Но я бы не исключил и мотив «состязания» между духом дерева и духом кровопийцы. Правда, на эту роль годится скорее дерево благословенное, чем проклятое (ср. с происхождением чеснока).

Мотив «состязания» не исключен еще в двух случаях. В рот трупа вкладывают камень. Он лишает вампира возможности сосать кровь. Если помните, кол и камень упоминаются в Сефер Хасидиме, где их рекомендовано всунуть в открытый рот лежащей в могиле Стрии. В другом случае пострадавший кушает землю с могилы вампира. Так поступал, в частности, Паоле. «Надо бы мне поесть землицы с его могилы, а не то наверняка погибну»[62], — озабочен герой рассказа Мериме «Ивко» (пушкинский «Вурдалак»). Надежда на помощь земли мне понятна, но зачем ее брать именно с могилы?

Прочие способы расправы с лежащим на кладбище вампиром ничем не отличаются от расправ над трупами беспокойных мертвецов: сожжение дотла (после того, как вбит кол), перезахоронение, отрубание головы, расчленение, обливание водой, выбрасывание в воду и т. д. В Болгарии, по уверению Саммерса, вампира заманивают в бутылку, но потом ее все-таки сжигают.

Скелет вампира в музее города Созополя (Болгария). Обнаружен в 2012 г. Многие восприняли его скептически, поскольку вместе с ним был найден скелет русалки.

В трактате Кальме описан весьма необычный способ обезвреживания, который взял на вооружение первый профессиональный борец с вампирами по прозвищу Венгерец. Будучи приглашен в одну чешскую деревню, Венгерец подкараулил вылезающего из могилы вампира, а затем украл и сжег оставленный им саван. Вернувшийся вампир полез за храбрецом на колокольню, но не смог его настичь и получил топором по лбу. Удара топора хватило, чтобы покончить с вампиром!

Ле Фаню, пересказавший этот эпизод в повести «Кармилла», счел удар по черепушке не слишком действенным. Похитивший саван «знатный господин из Моравии» поражает вампира мечом, но затем скатившемуся с колокольни чудовищу отсекают голову, вбивают в него кол и сжигают.

Перед тем как перейти к рассмотрению образа вампира в литературе и кинематографе, обратимся к недавним свидетельствам о вампирах. Их совсем немного. С привидением человек может общаться в дружеской обстановке, но встреча с вампиром предполагает, во-первых, нанесение кровавых ран, во-вторых, визит на кладбище с колом в руках. Запрет на подобные визиты и свел на нет веру в кровососущих мертвецов у славян и румын.

В середине XX в. собиратель фольклора Я. Мьяртан сообщал, что эта вера еще жива в Чехословакии. Относительно недавно в селе Челаковицы под Прагой было найдено кладбище, на котором покоились 11 мужчин в возрасте от 20 до 60 лет, чьи тела явно испытали на себе удары колом, ножом и другими орудиями (отделенная от туловища голова, сломанные кости, камень во рту). В селе Кисилево, родине Петра Плогойовица, ходят слухи о нападении на людей женщины-вампира по имени Ружа Жапуница. Зимой она завлекает припозднившихся мужчин на лед, выпивает их кровь, а затем топит трупы в проруби. В румынском жудеце (уезде) Долж были зарегистрированы пять случаев вампиризма — в 1927, 1938, 1995, 2002, 2004 гг., причем в четырех из них не обошлось без расправы над трупом.

Новая волна увлечения вампиризмом не миновала и Россию. Слово «вампир» (даже не «упырь», к возмущению Толстого) гораздо популярнее слова «привидение», хотя байки о кровососах варьируют порой западноевропейские предания о призраках. Приведу несколько примеров из книг И. Шлионской[63] и Николаева.

После войны дети Поволжья жаловались на ночные визиты людей в немецком обмундировании (солдаты, погибшие в Сталинграде?), сосущих их кровь. Похоже, немецкая форма приглянулась не только вампиру из рассказа Форчун.

В 1958 г. на Сахалине два напарника, трудившиеся в лесничестве, присели выпить и закусить в удалении от мирской суеты. Один нечаянно порезал руку, а другой, привлеченный запахом крови, откусил собутыльнику ухо и нос. Вряд ли отыщется более красноречивое подтверждение мощи, заключенной в крови. Предпочесть кровь водке!

В 1985 г. некий дух, нуждающийся в человеческой крови, выбрался из валяющейся у реки дубовой колоды и напал на сельского школьника. Мальчик бесследно исчез — то ли дух скушал его целиком, то ли упрятал куда- нибудь в полено, на радость папе Карло.

Летом 1997 г. подводник, спустившийся на дно Финского залива, вскрыл емкость с почивавшим в ней вампиром и вынужден был обороняться от него перфоратором. Вампир укусил подводника за руку, которую затем пришлось ампутировать. Ни емкость, ни саму тварь обнаружить не удалось. Случай из разряда «концы в воду».

Румынский поэт Ион Будай-Деляну в поэме «Цыганиада» (1812) представил читателю стригоя, чей вид традиционно ужасен. Стая, пролетающая над залитыми лунным светом горами, состоит из существ «с черными крыльями, белыми лицами, алыми губами, жадных до крови». В этом описании возобладал тип вампира- призрака, напоминающий индийских и греческих чудовищ. Не обошлось без стригоек (румынских ламий) — «прекрасных дам, ломающих в своих ночных прогулках людские кости».

Лорд Рутвен из рассказа «Вампир» (1819) Джона Полидори — первый в чреде знаменитостей вампирского мира, лишивших восточноевропейский оригинал всей его уродливости. Никакой красноты и черноты! Никаких черепов, хвостов, дырявых спин, мерзких запахов и погребальных одежд! Внешний лоск, аристократичность манер, романтическая таинственность, притягательная задумчивость («задумчивый Вампир», по Пушкину). От мертвеца в нем только «мертвенный взгляд серых глаз» (даже не красных!). Родственников он не имеет, охотится за всеми подряд и показывается днем, хотя склонен к ночному образу жизни. Его жертвы умирают, но не становятся вампирами (о сербской эпидемии в Европе успели позабыть). Ну а кровь он высасывает, пуская в ход зубы: «Шея и грудь были залиты кровью, и на горле виднелись следы зубов, прокусивших вену. „Вампир, вампир!“ — с ужасом воскликнули все, указывая на отметину»[65]. Не может же столь галантный кавалер иметь змеиное жало! И язык как орудие укуса полностью уступает место зубам.

«Острыми зубами» скрежетал кровопийца в поэме Джорджа Байрона «Гяур» (1813). В новелле Эдгара По «Береника» (1833) «длинные, узкие, ослепительно-белые» зубы умершей девушки становятся объектом болезненной мании героя, усматривающего в них потенциальную угрозу для своей жизни (о вампирской сущности Береники не сказано). У чудовища из английского бульварного романа «Вампир Варни» (1847) зубы «выглядят устрашающе и выступают вперед, как у дикого зверя, ужасающе, ослепительно-белые, похожие на клыки».

Титульный лист первого издания романа «Вампир Варни» (1847).

В романе Стокера заостряющиеся зубы — верный признак начавшейся трансформации человека в вампира. В рассказе Ф. Кроуфорда «Ибо кровь есть жизнь» (1905) у вампира видны «два блестящих зуба», на которых сверкают капли крови.

Горло жертвы становится главным объектом внимания кровопийцы. Правда, Кларимонда из повести Теофиля Готье «Любовь мертвой красавицы» (1836) пьет кровь из пальца и руки юноши. Грудь, заключающая в себе элемент интимности, будет реабилитирована в XX в. Хрестоматией эпизод из рассказа Ф.И. Коулса «Вампир из Кальденштайна» (1938), в котором три кровососа спорят, откуда кому пить кровь — из горла, груди или ног жертвы.

Титульный лист первого издания повести А.К. Толстого «Упырь» (1841).

Шарль Нодье в прозаической поэме «Смарра, или Ночные демоны» (1821) попытался без особого успеха вернуться к образу античного кровопийцы с его ярко выраженным птичьим обликом. Злой дух Смарра «раскрывает диковинно изрезанные крылья, взмывает вверх, падает вниз, раздувается, съеживается и, вновь сделавшись мерзким карликом, сияющим от радости, вонзает мне в сердце тонкие стальные когти, с коварством пиявки пьет мою кровь, разбухает, поднимает огромную голову и хохочет». Ряд черт Смарры заимствован из южнославянского фольклора, в частности из поверий о летучих мышах — например, длинный хоботок, которым он прикасается к кровоточащему человеческому сердцу, «дабы хоть на мгновение утолить мучившую его нестерпимую жажду».

В своем победном шествии по Европе антропоморфный вампир сохранит умение летать. Но оборачиваясь летучей мышью, к людям он будет подступаться в обличье человека с острыми зубами, а не птицеобразного карлика с когтями и хоботком. Толстой в повести «Упырь» припоминает и ламию, и эмпусу, которые могут «принимать всевозможные виды». Однако бабушка Даши, подозреваемая в вампиризме, эти виды уже не принимает, зато на гербе ее рода красуется черная летучая мышь.

Летучая мышь, притаившаяся в темной комнате, пугает героя рассказа Д. Готорна «Тайна Кена» (1883) и прилетает отведать крови в рассказе Д.Х. Нисбета «Девушка-вампир» (1890): «Мне пригрезилась уродливая летучая мышь с лицом и локонами Ариадны, влетевшая в распахнутое окно и припавшая своими белыми зубами и алыми губами к моей руке. Я пытался прогнать этот кошмар, но не мог, ибо я, похоже, был связан и, кроме того, испытывал смутное удовольствие оттого, что тварь с отвратительным упоением пьет мою кровь»[66]. В рассказе Г.Б. Марриота Уотсона «Каменный склеп» (1899) летучая мышь оставляет на шее девушки красное пятно, а сведущий в зоологии герой утешает себя мыслью, что кровососущие зверьки водятся в жарких странах, а не в Британии.

Проспер Мериме, создавая мистификацию «Гузла, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине» (1827), опирался на трактат Кальме. Поэтому многие его фантазии, переложенные Пушкиным в «Песни западных славян» (1835), имеют под собой историческую почву. В очерке «О вампиризме», включенном в сборник, Мериме с уверенностью утверждает, что выходящий из могилы вампир «высасывает кровь из шеи» (но не из груди) или душит свою жертву. Достоверны сведения о причинах появления вампира, о нападении им на родичей, о трупах в гробах и т. д. Но, отдавшись художественному творчеству, Мериме не избежал вольностей.

Кадр из фильма «Жребий» (1974), экранизации романа С. Кинга.

В «Храбрых гайдуках» отец и два сына, осажденные врагом в горном ущелье, изнывают от голода. Старший сын плотоядно глядит на труп своей матери, а младший, угадав его намерения, спешно протыкает себе руку: «Выпей моей крови, Христич, только не совершай преступления. Когда все мы умрем с голоду, будем выходить из могилы и сосать кровь наших врагов». Что это за философия? В безумца и людоеда может превратить человека кровь, выпитая у мертвеца или у самого себя, в вампира — кровь, выпитая у вампира (да и то не в славянских поверьях). Но кровь брата может лишь придать ему силы и вампиром ни при жизни, ни после смерти не сделает.

Кармилла и Лора в парке. Иллюстрация М. Фицджеральда (1872).

В очерке «О вампиризме» мертвец, напавший на девушку, влезает в дом через окно, куда будет влезать в большинстве последующих произведений о вампирах. Старик Горча из толстовской «Семьи вурдалака» льнет снаружи к стеклу и не сводит с маркиза д’Юрфе страшных глаз. В другой раз маркиз снова видит его «мертвенное лицо, прижавшееся к окну». Взор жертвы из «Вампира Варни» прикован к окну, которое пытается открыть снаружи высокая худая фигура, стучащая по стеклу ногтями. Когда жертва впадает в ступор (автор намекает на возможность гипноза), стекло лопается, щеколда откидывается, и вампир проникает в комнату.

Кармилла в спальне Лоры. Иллюстрация Д.Г. Фристона (1872).

Первоначально окно было избрано из-за наглядности самого описания, позднее — ради близкого контакта между вампиром и жертвой (гипнотический взгляд, приглашение войти). Напомню, что настоящий вампир ищет не раскрытое окно, а маленькое отверстие (замочную скважину), через которое попадает внутрь. Но в окна любит заглядывать караконджул, пугающий детей и указывающий на того члена семьи, которому предстоит умереть в следующем году.

Кармилла из одноименной повести (1871) Дж. Шеридана Ле Фаню в окна не лазает, а как настоящий вампир преодолевает запертые двери. Автор привязывает ее к свинцовому гробу, затопленному кровью, где она почивает по утрам и где ее настигает расплата. Однако днем она расхаживает по дому и по парку, ничем не напоминая обитателя могилы, и даже употребляет в небольших количествах человеческую пищу. В семью жертвы она попадает по специальному приглашению. Приглашение будет возведено в канон Стокером, чей вампир «не может войти ни в один дом, пока кто-нибудь из домочадцев не позовет его».

Как и всем светским вампирам, Кармилле присуще гипнотическое обаяние. Вампир в состоянии загипнотизировать человека даже с портрета: «На меня были устремлены бездонно глубокие и гипнотически завораживающие глаза. Они были совершенно темными, но, казалось, вбирали в себя мою душу, а с ними жизнь и силу; беззащитный перед их взглядом, я был не в силах сдвинуться с места, и, в конце концов, меня одолел сон» (Нисбет. «Старинный портрет», 1890). Прием, использованный Нисбетом, позволяет предположить, что гипнотические способности вампир перенял у привидения, часто воздействующего на человека через портрет. С портрета взирает на свою жертву графиня Эльга из рассказа Ф. Хартмана «Подлинная история о вампире» (1909), больше напоминающая привидение (во всяком случае, до пития крови дело не доходит).

В романе Стокера взор василиска, коим наделен «дремлющий» в гробу Дракула, останавливает руку Джонатана Харкера. Графиня-вампир из рассказа Ф.Д. Лоринга «Могила Сары» (1900) очаровывает своих убийц с помощью голоса: «Иди ко мне! — шептал призрак. — Иди! Я дам тебе сон и покой… сон и покой… сон и покой»[67].

Лежа в гробу, Кармилла сжимает будто бы в тиски запястье генерала, замахнувшегося на нее топором. Физическая сила и ловкость были присущи и лорду Рутвену. Все эти качества наряду с быстротой и стремительностью будут популяризованы Стокером, чей Дракула ловко спускается по вертикальной стене, прыгает с высоты и носится по комнате в пылу схватки с врагом. В фольклоре эти качества вампира не на виду, но ими сполна обладает «ходячий» покойник.

Ни в коей мере не усомнившись в значимости романа Брэма Стокера «Дракула» (1897), заметим, что она выразилась преимущественно в образе самого валашского господаря, которого автор извлек из многовекового забытья и окрестил графом. Примерно до середины XX столетия кровопийца с гордостью носил имя Дракулы, но затем граф был уравнен в правах с другими вампирами.

Процесс ломки фольклорного образа шел полным ходом, и, конечно, ирландский литератор не мог его остановить. Да он и не желал этого, поскольку ориентировался на вкусы викторианской публики, выискивающей в любом, даже в мистическом произведении героическое начало и любовную интригу.

Но и революционером Стокер не был. Он лишь систематизировал известные западному миру сведения о вампирах. Чеснок, распятие, святая вода и прочие средства защиты в литературе уже встречались, равно как и проникновение вампира в запертые помещения, изменение в размерах, умение ориентироваться в темноте, превращение в животных, наличие женщин, легко подпадающих под его обаяние, и мужчин, последовательно ему противостоящих (Ван Хельсинг). Из ограничений, мешающих полноценному существованию вампира, Стокер составил «вампирский этикет» (так он обозначен в романе «Леди в саване», 1909): вход по приглашению, отказ от угощения, неприязнь к церковным святыням, уход перед рассветом или с криком петуха.

Влад Дракула. Иллюстрация Г. Боргмана (1974).

Отсутствие у вампира тени не выдумано Стокером, но до него никто из писателей не обратил внимания на эту деталь. А вот отсутствие зеркального отражения лежит на совести ирландца. Знал ли он о затемнении зеркала кровью из глаза, о гипотезе Альберта Великого или ориентировался на бездушность самого кровопийцы? Или это плод ни на чем не основанной фантазии? Ведь Стокер собирался лишить вампира музыкального слуха и возможности быть нарисованным на бумаге, но потом опустил эти подробности. Между тем последняя из них была впоследствии переосмыслена авторами, решившими, что вампир не отображается на фотографии[68].

Довольно неожиданный вывод, если учесть, что наличие привидения выявляет именно фотосъемка.

Летучая мышь у окна спальни. Иллюстрация Г. Боргмана (1974).

Стокер не мог лишить Дракулу респектабельности, но постарался придать ему несколько инфернальных черточек. Дракула повелевает волками, летучими мышами, крысами, насекомыми, знает тайну кладов, способен управлять ветром, дождем и туманом. В его внешнем облике а-ля лорд Рутвен присутствует небольшое уродство. При свете горящего камина белые тонкие руки представляются грубыми, мясистыми, с короткими толстыми пальцами и растущими в центре ладони волосами. Волосатые ладони сохранились у Гамильтона Дина, первого исполнителя роли Дракулы в театре, но ничем остальным этот моложавый, гладко выбритый, одетый с иголочки красавец не напоминал фольклорного монстра.

Вампиры Полидори и Толстого вращались в свете и не испытывали тяги к гробам. Кармилла почивала в гробу и на большие расстояния не перемещалась. Стокер совместил две эти традиции, создав вампиру массу неудобств. Путешествуя из Трансильвании в Англию и обратно, Дракула возит с собой гроб и вынужден каждый раз куда-то его пристраивать.

Важнейшим изобретением Стокера является обмен кровью между вампиром и жертвой[69]. Дракула реализует мотив кровного сродства, придающий сил жертве и обращающий ее после смерти в вампира. Действует граф насильственно, как туземцы арунта: «Он распахнул рубашку и длинными ногтями вскрыл жилу на своей груди. Когда брызнула кровь, он… прижал мой рот к ране, так что я должна была задохнуться или проглотить немного»[70].

По мнению Михайловой, обмен кровью с лицом противоположного пола, а также склонность вампира (Люси Вестенра) к детской крови блестяще разрешают парадокс народных верований. Поскольку укус вампира заразителен, а надлежащих мер по борьбе с ним не предпринимается, все люди рано или поздно станут вампирами[71]. Стокер же поставил ряд препятствий вампиру: он должен напоить жертву своей кровью и, будучи мужчиной (Дракула), предпочитает женщин (Люси, Мина), а будучи женщиной (три вампирши, Люси) — мужчину (Харкер) или ребенка. Но настоящий вампир, тоже, кстати, обожающий молодежь и детей, скован куда более крепкими узами. Он не таскает гроб по городам и весям, а привязан к своей деревне, чьи жители в случае угрозы могут ее покинуть (об этом писали еще австрийцы). Как и всякая нечисть, вампир водится в нечистых местах, хорошо известных в Восточной Европе. Упразднив их, светская культура сама создала проблему мировой эпидемии.

Не думаю, что Стокер осознанно решал ее. Он просто отдавал дань чувствам. Описания встреч Дракулы с Миной в спальне и вампирш с Харкером в замке — самые чувственные в романе. Но что мешает вампиру переключиться на свой пол? Да он и переключился в XX столетии! Тогда же жертва сама согласилась пить кровь вампира.

Ван Хельсинг пытается лечить пострадавших женщин переливанием донорской крови. Помимо физиологического аспекта (с кровью уходит жизнь), здесь не исключен мотив «состязания» между кровью мужчин-доноров и кровью, зараженной вампиром. По меткому замечанию Одесского, Ван Хельсинг похож не на врача, а на мага, утилитарно использующего даже Тело Христово (подобные борцы с вампирами расплодятся в наши дни). Его манипуляции с кровью восходят к колдовской практике древности.

Хотя лорд Рутвен, Кармилла и Дракула наделены повадками привидения, это, прежде всего, «ходячие» покойники, чья внешность облагорожена, а манеры усовершенствованы. Однако в литературе Запада существовал менее известный российскому читателю тип вампира- призрака. Например, вампирский зародыш из мира невидимого, дожидающийся возможности обрести материальную форму. Она предоставляется ему после того, как распеленали мумию (Э. и X. Херон. «История поместья Бэлброу», 1898). Или едва заметная глазу тварь, высасывающая кровь изо рта младенца в колыбели (Л. Ка- пуана. «Случай мнимого вампиризма», 1904).

Или уже упоминавшаяся нами «серая тень» из рассказа Форчун, по поводу которой один из героев выстраивает теорию об астральном двойнике, перепевающую народную веру в двое душника. Астральное тело, в отличие от демонической души из народных поверий, не может само питаться кровью и нуждается в материальном посреднике.

Граф Орлок тает в лучах восходящего солнца. Кадр из фильма «Носферату. Симфония ужаса» (1922). Гениальная выдумка Ф.В. Мурнау.

Заражение происходит не через питие крови, а через «связь с подсознанием» жертвы. Тень не заинтересована в смерти того человека (валлийского капитана), чьей душой она завладела. Человек делается вампиром и подкармливает овладевшую им тень кровью (автор теории говорит «жизненная энергия», но капитан пьет именно кровь, что видно и из названия рассказа). Таким образом, жертва вампира может, не умирая, стать вампиром, но при этом быть излеченной!

Вампиру-паразиту выносится следующее определение: «Труп, умерший не до конца». «Неумерший» («носферату») — так назывался первый фильм о графе Дракуле, снятый Ф.В. Мурнау в 1922 г.[72] Это слово употребил Стокер, взяв его из книги «Страна за лесами» (1888) Э. Джерард — шотландки, проживавшей некоторое время в Трансильвании.

Элегантный Дракула в исполнении Б. Лугоши. Кадр из фильма «Дракула» (1931).

Скорее всего, слово «носферату», неизвестное румынам, было искажением местного nefartalu — «лживый брат», обозначавшего дьявола (по другой версии, оно произошло от греч. «переносящий болезнь»). Оно на удивление метко характеризовало вампира, объединявшего в своем лице привидение и «ходячего» покойника.

Мурнау стал изобретателем штампа о вреде солнечных лучей. Именно взошедшее солнце убивает графа Орлока (Дракулу) — он тает в свете проникших в окно комнаты рассветных лучей. Настоящего вампира страшит наступление дня, но свою силу он теряет от крика петуха. Даже те литературные вампиры, что почивают в гробу, не сторонятся солнца — к примеру, стокеровский Дракула появляется днем на улице Лондона (в зоопарке у клетки с волками). А предполагаемая вампирша леди Дакейн из упомянутого нами рассказа греется на солнышке в углу балкона!

Действие немого фильма Мурнау разворачивается в городе, а не в деревне, поэтому режиссер заменил петуха солнцем в расчете на визуальный, а не звуковой эффект. Его находка оказалась удачной и эксплуатировалась вплоть до современных боевиков, где вампиры взрываются или рассыпаются на солнце.

Есть ли у «взрыва» мифологические истоки? Есть, но очень смутные. Помните, как хан Кублай опасался проливать на солнце кровь своего дяди? В Вавилоне, Мемфисе, на Кипре выставить мертвое тело на солнце рассматривалось как величайшее оскорбление. Ашшурбанапал, забирая из гробниц кости царей Элама, лишает «их духов покоя, питья и пищи». Так же поступил иудейский царь Иосия с костями нечестивцев. «В то время, говорит Господь, выбросят кости царей Иуды, и кости князей его, и кости священников, и кости пророков, и кости жителей Иерусалима из гробов их; и раскидают их пред солнцем и луною и пред всем воинством небесным…» (Иер. 8: 1–2). Если солнце наносило вред умершим, могло ли оно повлиять на «неумершего»?

Граф Орлок в исполнении Макса Шрека, несомненно, находился на стадии умирания и жил в гробу. Он был лысым, уродливым, с заостренными ушами и длинными когтями. Однако «неумерший» Дракула недолго продержался на экранах.

В 1931 г. его сменил Дракула импозантный в исполнении Белы Лугоши, гораздо более отвечавший образу вампира Викторианской эпохи. Лугоши порхал по улицам Лондона, театрально взмахивая плащом, иронически улыбался, тщательно скрывая клыки, и ни разу не был показан выползающим из могилы, а лишь — вылезшим оттуда.

Зловещий Дракула в исполнении К. Ли. Кадр из фильма «Дракула» (1958).

Последующие экранизации романа Стокера американской компанией Universal снабдили Дракулу дочерью (в 1936 г.), сыном (в 1943 г.), невестами, многочисленными потомками, привнесшими в фильмы новые любовные коллизии, и без того там избыточествующие. Вампир заметно очеловечился, и статус мертвеца стал казаться многим неуместным и шокирующим. Дракула и теснившие его коллеги примеряли на себя маску сумасшедшего ученого («Дьявол-оборотень», 1940), доктора («Мертвецы могут двигаться», 1943; «Кровь вампира», 1938), мага-фокусника («Дикие привидения», 1941), африканца («Тень вампира», 1945), турка («Дракула из Стамбула», 1953), мексиканца («Вампир», 1959), агента коммунистов («Вкус крови», 1967) и др. В немецком сериале «Мунстры» (1960) вампир впервые выступил в роли комического персонажа наряду с Чудовищем Франкенштейна и оборотнями. Родословная «первого» вампира обогатилась в Новейшее время: вечный скиталец Иуда Искариот («Дракула 2000»), семь тамплиеров («Ночь вампиров», 2001) и др.

П. Кашинг в роли Ван Хельсинга. Кадр из фильма «Дракула» (1958).

Незначительная реакция на послевоенный сентиментализм наступила с 1958 г., когда британская компания Hammer Films открыла свою серию фильмов о Дракуле с участием Кристофера Ли. Кровь хлестала рекой, Питер Кашинг в роли Ван Хельсинга истово работал колом, но сам граф, хотя и приобрел длинные острые клыки и злодейскую внешность, по-прежнему выглядел красавцем мужчиной — высоким аристократом с седеющими висками и царственной осанкой.

Кашинг так увлекся, что принялся втыкать кол в местоблюстителей Дракулы («Невесты Дракулы», 1960), а затем и вовсе отделился от героя Стокера в роли Густава Вайля, руководителя братства по борьбе с ведьмами («Близнецы зла», 1971). В дальнейшем образ борца развивался параллельно образу самого вампира вплоть до негра Блэйда (комиксы 1970-х гг. и одноименный фильм 1998 г.), японца Ди (серия романов, начатая в 1983 г.) и американки Баффи (фильм 1992 г. и одноименный сериал).

Доктор Морбиус и его чудовищные компаньоны.

Свой вклад в формирование современного облика вампира внесли японцы, активно усваивавшие западную культуру. Поначалу они, как и европейские романтики, пытались ориентироваться на национальные традиции, например на легенду о кровососущей кошке из Нибешимы, которой были посвящены пьеса «Кошка-вампир» (1918) и одноименный фильм (1969). В легенде призрачная кошка вселяется в тело прекрасной девушки, как «серая тень» — в тело валлийца, но перед этим она убивает девушку. В фильме же убитые насильниками мать и дочь сами обращаются в черных кошек и пьют кровь убийц.

Злой вампир Лестат (Т. Круз) и добрый вампир Луи (Б. Питт). Кадр из фильма «Интервью с вампиром» (1994).

Американец Р. Мэтисон в книге «Я — легенда» (1954, впервые экранизирована в 1964 г.) не только предпринял попытку биологического анализа вампиризма, но и сделал важный шаг — постулировал факт прижизненного обращения в вампира. Переход от мертвеца к живому человеку осуществился благодаря научной фантастике, отвергающей мистицизм. Источником болезни сделался не демон, не дух, а… микроб, инфицирующий и живых, и мертвых. Главный герой Роберт Невилл приобрел иммунитет благодаря укусу летучей мыши, оставшись единственным на земле не заразившимся человеком.

В 1971 г. был снят запрет на изображение вампира в американских комиксах, и художники сразу же примкнули к кинематографистам. В результате научного эксперимента с участием кровососущих летучих мышей вампиром сделался доктор Майкл Морбиус, герой комиксов 1970-х гг. Он умел летать, гипнотизировал других людей, обладал сверхчеловеческой мощью, скоростью и повышенной чувствительностью.

Страдания доброго вампира. Кадр из фильма «Интервью с вампиром» (1994).

Впервые в одну кашу смешались несколько чудовищ (Человек-паук, Призрачный гонщик, Оборотень в ночи, Чудище), и кое-кому из них Морбиус противостоял. Нелепые баталии между вампиром и другими чудесными существами достигнут апогея в фильме «Лига выдающихся джентльменов» (2003), снятом по одноименной серии комиксов, фильме «Вампиры против зомби» (2004), мультфильме «Бэтмен против Дракулы» (2003) и т. п. На волне популярности этих нелюбок будет сочинена басня о древнем предании, согласно которому вампира может убить только оборотень — забавный вывод, если учесть, что в фольклоре их крайне сложно отделить друг от друга. От оборотня современный вампир, по-видимому, унаследовал боязнь серебра или серебряной пули.

Превратившись в живого человека, вампир неизбежно должен был усвоить его мораль, то есть сделаться добрым или злым. Наметившаяся прежде тенденция нашла завершение в серии романов Энн Райс «Вампирские хроники». Первый роман «Интервью с вампиром», опубликованный в 1976 г. и экранизированный в 1994 г, может считаться, как и стокеровский «Дракула», вампирской «библией» массовой культуры.

Райс подменила «неумершего» вампира бессмертным — тем, который мертвецом никогда не был. Только такой вампир — в полном смысле слова человек, без малейшего намека на призрачность, — мог занять центральное место в повествовании, стать героем психологической драмы, размышляющим, чувствующим, вызывающим симпатию или негодование читателя. Знаковую роль в книге Райс, по мнению С. Антонова, сыграл эпизод столкновения урбанизированных вампиров Луи и Клодии с их «культурным предком» — упырем восточноевропейского фольклора с «огромными глазами, выпирающими из голых глазниц, двумя маленькими отвратительными отверстиями вместо носа, разлагающейся кожей, обтягивающей череп, противными, гнилыми, толстыми от грязи, слизи и крови лохмотьями, висящими на скелете». Его легко убить, всадив камень в черепушку. Черепушка разлетается на куски, и вампир Старого Света окончательно умирает. Луи называет его «бессмысленным трупом». Действительно, труп тем и плох, что в него не вложишь никакого смысла, никакой морали, никакой психики.

Но как вампиру стать добрым или, по крайней мере, злодеем, испытывающим муки совести? Элементарно! Он должен перестать пить кровь людей, которых приходится истощать или убивать как свидетелей, и перейти на кровь, ну скажем, крыс или других малополезных животных. Эта кровь не очень вкусна, она не насыщает и не снимает усталость, но она позволяет вампиру жить и примиряет его, если он добрый, с самим собой. А древние вампиры могут годами обходиться без крови — они получили ее в избытке!

Райс отбрасывает за ненадобностью массу фольклорных деталей (чеснок, распятие, деревянный кол) и часть литературных (например, зеркало), но оставляет сон в гробу или склепе, ловко трактуя его не как привычку мертвеца, а как необходимость уберечься от солнечных лучей. В летучую мышь вампир не превращается, но он наделен даром левитации и прочими квазинаучными «штучками»: телепатией, пирокинезом и т. д. Он сохранил бледное лицо, которое может разрумяниться от выпитой крови. Еще один атрибут вампира Райс и всех его современных коллег — быстрые, неуловимые для глаза движения.

Проблема мировой эпидемии решается на уровне психологии. Укус вампира не ведет к заражению, а своей кровью вампир мало кого поит. Во-первых, процедура доставляет ему неприятные ощущения. Во-вторых, просто не хочется! Особенно не хочется доброму вампиру, знающему, как печальна участь бессмертных. Жертва же сама соглашается пить кровь и даже просит об этом.

Против употребления человеческой крови выступил и так называемый дампир, по совместительству — борец с вампирами. Предположительно его образ восходит к поверьям цыган, боснийцев и албанцев, согласно которым женщина может забеременеть от вампира (этой способности героя нашей книги будет посвящен четвертый раздел) и родить сына, чье имя происходит от албанских слов pirë («пить») и dhëmbë или dham («зубы»).

Блэйд, чернокожий герой популярных комиксов и фильмов, рожден на свет женщиной, укушенной вампирами. Из вампирских черт он сохранил только силу, быстроту, ловкость, дополненные на всякий случай солидным вооружением (речь о боевике, а не о романе с претензией на драматизм), но не бессмертие и не боязнь солнца и прочих неприятных вещей. Жажду крови он утоляет специальной сывороткой. Химические эксперименты с кровью продолжаются. В третьем фильме о Блэйде (2004) биологический вирус, соединенный с кровью «первого» вампира (Дракула под псевдонимом Дрейк), вызывает неожиданную реакцию. Не превращение людей в вампиров и не превращение вампиров в людей (это же боевик!), а бесповоротную смерть всех вампиров.

Мужественный борец со злом Блэйд (У. Снайпс), герой сериала (с 1998 г.).

Японский дампир Ди — еще один образчик доброго вампира, сопротивляющегося жажде крови и помогающего людям, несмотря на их неблагодарность. В романах С.В. Лукьяненко (публикуются с 1998 г.) добрые вампиры обходятся донорской кровью, а желающие достичь максимальной силы употребляют специальный коктейль — концентрат крови от 12 человек. Добывание человеческой крови строго регламентировано, а те, кто ее отдает, не испытывают ни боли, ни страха.

В серии фильмов «Другой мир» (выходят на киноэкраны с 2003 г.) вампиры, как правило, добрые, поскольку они воюют со алыми оборотнями (ликаны). Один из родоначальников вампиров категорически запретил им пить кровь людей. Сначала бедняги обходились кровью животных, потом перешли на синтезированную кровь, и, наконец, ученые создали для них клонированную кровь, наиболее приближенную к человеческой. Вместе с выпитой кровью вампир усваивает часть воспоминаний донора. Большинство укушенных людей бессмертными не становятся, а умирают мучительной смертью — так контролируется рост вампирской популяции.

В мультсериале «Время приключений с Финном и Джейком» (стартовал в 2010 г.) девушка-вампир Мар- селин настолько мила, что вообще не пьет кровь, а лишь высасывает красный цвет из предметов. Наконец, в фильме-антиутопии «Воины света» (2010) мировая эпидемия становится реальностью, и перед деградирующими кровососами встает проблема питания — доноров на всех не хватает. В условиях возросшего дефицита крови вампиры поневоле ищут ее искусственный заменитель и нарываются на вакцину, превращающую их обратно в людей. Вакцину разработали уцелевшие люди и благоразумные вампиры.

Марселин в кругу друзей. Кадр из мультсериала «Время приключений с Финном и Джейком» (с 2010 г.).

Психологическую инициативу Райс подхватили другие американские писательницы, и с 1990 г. серии вампирских романов и их последующие экранизации стали расти как на дрожжах. Естественно, в их эпицентре всегда любовная история, но ряд нововведений мы можем отметить.

Добрые вампиры из сериала «Сумерки» (с 2008 г.).

Серия «Дневники вампира» (публикуется Л.Д. Смит с 1991 г., сериал стартовал в 2009 г.) пополнила зоологический генофонд вампиров, изрядно захиревший за минувшее столетие. Разные вампиры могут оборачиваться вороном, волком, тигром, совой и даже котенком (вампир-девушка). Вампир не боится чеснока и святой воды, но не может пересечь воду движущуюся (река, ручей), опасается вербены и может быть убит колом, но не всегда. От солнечных ожогов он защищается с помощью чудесного кольца. Чтобы вампир не казался опасным — иначе как ему любить девушек? — его кровь наделена целительной силой.

Серия «Анита Блейк» (публикуется Л. Гамильтон с 1993 г.) знаменует собой небольшой уклон в традиционализм. Вампиры являются мертвецами, воскрешенными неведомой «силой». Они болезненно реагируют на огонь, распятие, святую воду, солнечный свет. Сильные особи могут бодрствовать и днем. Но эра чудовищ миновала, и эти персонажи не отстают от своих коллег из других серий в занятиях гипнозом и чтением чужих мыслей.

Злые вампиры из сериала «Сумерки» (с 2008 г.).

Серия «Вампирские тайны» (публикуется Ш. Харрис с 2001 г., сериал «Настоящая кровь» стартовал в 2008 г.) дает возможность вампирам пить искусственную кровь, еще более сближая их с людьми. Ограничения, накладываемые на вампира, примерно те же, что в серии Смит. Очень забавен ритуал превращения человека в вампира: надо не только обменяться кровью с вампиром, но и провести с ним ночь в могиле.

Серия «Сумерки» (публикуется С. Майер с 2005 г., кинофильмы снимались с 2008 г.) упраздняет практически весь «вампирский этикет»: чеснок, святая вода, религиозные символы, солнечный свет, серебро, зеркало, фотография и т. д. Вампир не спит в гробу и вообще никогда не спит! Феноменальные способности он сохранил. Физическая красота нужна ему для привлечения жертвы (ну и девушек тоже). Неожиданно всплыли красные глаза (в «Другом мире» они были ярко-голубые или желтые) — у злых вампиров, пьющих человеческую кровь. Вампир может кушать человеческую пищу, но должен потом вызвать у себя рвоту. Чтобы убить вампира, надо разорвать его тело на куски и сжечь, но человеку такое не под силу.

Еще одно ярко выраженное направление в современной литературе и кино — разделение вампиров на классы. О дампирах мы уже сказали. В японских комиксах (манга) «Хеллсинг», выпускаемых с 1997 г., действуют две разновидности кровососов — собственно вампиры и гули (в русскоязычной версии — упыри). Вампирами становятся девственники, укушенные истинным вампиром противоположного пола (отсылка к классике жанра), упырями — укушенные при несоблюдении этих условий или те, кого укусил неистинный, искусственно созданный вампир. Упыри многого не умеют и занимают низкое положение, прислуживая укусившему их вампиру, но размножаются они в геометрической прогрессии. Правила соблюдаются не всегда и вносят невероятную путаницу в комиксы.

В японских иллюстрированных романах (лайт-новел) «Кровь Триединства» (выходят с 2001 г., аниме-сериал вышел в 2005 г.) вампиры появляются в результате мутации, вызванной использованием ядерного оружия. Они научились обходиться искусственными источниками крови и называют себя не вампирами, а мафусаилами (по имени библейского долгожителя). За кровью самих мафусаилов охотятся легендарные крусники (колдуны, заклинатели).

Замысловатая классификация разработана авторами японской манги «Рыцарь-вампир» (публикуется с 2005 г., аниме-сериал вышел в 2008 г.). Она допускает существование вампиров, никогда не являвшихся людьми (человекообразные демоны?). Первую (высшую) категорию составляют те вампиры, чья кровь никогда не смешивалась с человеческой. Вторую — те, кто был рожден вампиром, но чья кровь изредка смешивалась с человеческой. В третьей группе пребывают обычные вампиры, регулярно смешивающие свою кровь с кровью человека. В четвертой — те вампиры, которые были когда-то людьми. В пятой — бывшие люди, утратившие рассудок после пития крови. Собственно, эти пятые и есть вампиры, известные нам из мифов и поверий. Может, поэтому все обращенные вампиры должны рано или поздно опуститься до низшего уровня? Шанс избежать этой участи имеет вампир-человек, отведавший крови укусившего его вампира. А у Стокера, придумавшего эту операцию, она, напротив, превращала человека в монстра.

В серии «Орудия смерти» (публикуется К. Клэр с 2007 г.) кроме полноценных вампиров, привычно враждующих с оборотнями, есть вампиры, не до конца обращенные, — те, кто вкусил крови другого вампира, но еще не умер и не выбрался из могилы (необходимый ритуал для обращения в вампира). Отличаются они, в частности, восприятием солнечного света.

Серия «Академия вампиров» (публикуется Р. Мид с 2007 г., первый кинофильм вышел в 2014 г.) оперирует — без какой-либо связи с оригиналом — именами румынских вампиров: морой (добрый) и стригой (злой) вкупе с вездесущим дампиром и очередным борцом (стражем). Бурная смесь экстрасенсорики и пантеизма усугубляется терминологической путаницей: каждый морой связан с одной из четырех стихий, но исходящий от него дух тоже назван стихией. Дух очень важен, обладающий им морой оказывает гуманитарную помощь нуждающимся в воскрешении («поцелованным тьмой»). Воскрешение устанавливает духовную связь между «поцелованным» и мороем, превращая последнего из убийцы в целителя, а из кровопийцы в некое подобие гуру.

Слово «вампир» полюбилось обличителям язв общества и до сего дня входит в их лексикон. В XIX в. своя «вавилонская блудница» появилась у основоположника марксизма. Это капитал, «мертвый труд, который, как вампир, оживает лишь тогда, когда всасывает живой труд и живет тем полнее, чем больше живого труда он поглощает». «Мертвое и зоркое око, подземный, могильный глаз упыря» пристально следил за Л.Н. Толстым (А.А. Блок. «Солнце над Россией», 1908). Это реакционная бюрократия, с головой погруженная в «вездесущий, всевидящий, всеслышаший, всепроникающий, всеотравляющий туман кровососной власти» (А.В. Амфитеатров).

«Ирландский» вампир. Карикатура из лондонского журнала «Панч» (1885).

С бюрократией и царизмом покончено, но вампир бессмертен! На исходе 1917 г. Д.С. Мережковский писал: «Когда убивают колдуна, то из могилы его выходит упырь, чтобы сосать кровь живых. Из убитого самодержавия Романовского вышел упырь — самодержавие Ленинское». Для А. А. Богданова вампир все-таки остался порождением старого мира, но замаскировавшимся под реалии нового. Имя ему — «абсолютный марксизм». «Товарищей, попавших во власть злого призрака, мы пожалеем и постараемся вылечить, хотя бы суровыми средствами, если нельзя иначе. А с вампиром поступим так, как со всякими вампирами поступать полагается: голову долой и осиновый кол в сердце!» К сожалению, не всех товарищей удалось вылечить, но ведь и в фольклоре, и в литературе вылечивали далеко не каждого. Вампиры старого мира чрезвычайно ядовиты. Пришлось зараженным товарищам разделить судьбу чудовищ.

Карьера военного не заставила себя ждать. В.И. Лебедев-Кумач в связи с победой над Японией окрестил последнюю драконом, а поразмыслив — и вампиром:

Вздохнет земля дальневосточная, — Повержен в прах ее вампир![74]

Для Адольфа Гитлера, Н.С. Хрущева и Фиделя Кастро вампирами были плутократы, банкиры с Уолл-стрит и колониалисты. Позднее Гитлеру припомнили выкрикиваемые им оскорбления. Немецкий фильм «Джонатан» (1970) использовал вампиризм как метафору для обозначения подъема фашизма, а в одном из американских боевиков («Бладрейн 3: Третий рейх», 2010) героическая девица-дампир посрамила нацистов, которые заполучили ее кровь, чтобы сделать фюрера сверхсильным и бессмертным вампиром.

В 1993 г., во время распада Югославии, на сербском телевидении выступал некий специалист. Он доказывал, что вампиры (вукодлаки?) поднимутся из могил, чтобы разбить врагов Сербии, и призывал соотечественников запастись на всякий случай чесноком. Небезызвестный Ю.Д. Петухов включил в пеструю вампирскую компанию «осатанелые иудеобольшевистские полчища», «бесноватого Ильича», который при своем выходе из Мавзолея обретет ранг Вампира № 1, и его наследников — демократов: «Россия превращена в резервацию для вампиров. Русский народ — это „жертвенный скот“ для упырей, которые высасывают из него и кровь, и все соки».

Вампир. Иллюстрация Э.М. Лилиена (1903) к поэме М. Розенфельда. Богатый хозяин сосет кровь из шеи бедного портного.

Примеры политического словоблудия можно множить и дальше, но нас интересует не аллегорическая фигура, а существо, действительно пьющее кровь. Нашлось ли ему место в обществе смертных?

Сербский телеведущий был не так уж далек от истины. Фольклорному кровососу случалось выступать на защиту своей родины. Например, армянский Даханавар (Дашнавар) долгие годы не давал врагам преодолеть горное ущелье Ултиш Альто-тэм и захватить Армению: он нападал на них в ночное время, убивал и выпивал кровь. В упомянутой нами поэме «Цыганиада» стригои представляют собой не защитников, а захватчиков из Трансильвании, а сражается с ними альянс цыган и ангелов во главе с самим Владом Цепешем. По сведениям Элиаде, стригои устраивали ночные побоища, используя в качестве оружия топоры, косы и другие предметы крестьянского обихода. Битва завершалась рыданиями, всеобщим примирением и возвращением в могилы. Как видим, у инфернальных столкновений нашей эпохи имелись романтические аналоги.

Обложка петербургского художественно-сатирического журнала (1906).

Поклонники вампира стремились, прежде всего, сломать перегородки, отделяющие чудовище от цивилизованного мира, вытащить его с кладбища, переселить из деревни в город. С этой задачей культура XIX–XXI вв. успешно справилась, и первоначальный вампир уцелел только в мелких литературных произведениях и фильмах ужасов, причем в фильмы он угодил на позднем этапе эволюции, растеряв свои фольклорные черты. Кое-где уцелели прежние нечистые места (склеп, замок, лес и т. п.), но большинство современных вампиров от них не зависят, а нужные им гробы благополучно кочуют с континента на континент.

Постер фильма «Последний человек на Земле» (1964), экранизации романа Р. Мэтисона.

Первым в высшей степени социализированным вампиром является лорд Рутвен, выгодно отличающийся и от витающего в облаках привидения, и от озверевшего мертвеца. Кармилла же не просто нуждается в обществе, она активно ему противостоит как убийца, преследуемая в уголовном порядке. В интерпретации литературоведов граф Дракула стремится к приумножению числа своих подданных (не совсем понятно, как это стремление согласуется с его сосредоточенностью на английских девушках) и к войне с Богом и цивилизацией. Поэтому борцы с ним, возглавляемые белым магом Ван Хельсингом, ликвидируют не вредоносного кровопийцу, а «эсхатологическую угрозу» всему миру.

Вампиры всех стран, соединяйтесь! Кадр из фильма «Интервью с вампиром» (1994).

Яркий образец вампира новой формации, кровожадная миссис Эмворт из рассказа Бенсона, устраивает вечеринки, поет под фортепьяно, ухаживает за садом. «Она всегда была весела и жизнерадостна, знала толк в музицировании, садоводстве и всевозможных играх. Она всем нравилась, общение с нею для каждого из нас было подобно свету солнечного дня». В фильме Р. Полански «Бал вампиров» (1967) вампир Фон Кролок возглавляет светский бал, на который стекаются мертвецы из могил. Этот прием был повторен С. Соммерсом в фильме «Ван Хельсинг» (2004), где Дракула организует маскарадные балы в принадлежащем ему дворце в Будапеште.

В книге Мэтисона часть инфицированных вампиров пытаются организовать на зараженной планете общественное устройство, но они по-прежнему враждебны людям, точнее — единственному выжившему человеку Невиллу. Долгое время Невилл боролся с ними и — о, ужас! — уничтожал всех подряд, не разбирая, где хищник, а где новый, цивилизованный вампир. В конце концов, герой осознает (не без помощи женщины-вампира) правоту своих врагов, разделяет их скорбь по погибшим сородичам и… добровольно принимает пилюлю с ядом. Послевоенная идеология реабилитирует выходца из могилы, а предсмертная философия Невилла таит в себе зародыш будущего примирения вампира и человека.

По мере развития постмодернизма, размывающего границы между ангелом и бесом, вампир обретает все больше черт, привлекательных для массового читателя и зрителя: сострадательность, эмоциональность, неравнодушие к чужим нуждам, погруженность в будничные заботы. Вампиры Райс не только живут среди людей в особняках и отелях, плавают на пароходах и посещают оперу, но и занимаются поисками близких по духу… даже не знаю, как выразиться… существ, что ли? То есть других вампиров. Вместе они решают, как взаимодействовать с людьми, обмениваются психологическими наблюдениями (иногда без слов), устраивают философские диспуты о вечности.

Жизнь в вампирском сообществе регулируется сводом правил. Главное из них — запрет на уничтожение себе подобных, которое, однако, допускается в законодательном порядке (нарушителя выставляют на солнце). Добрые вампиры формулируют для себя новые правила, в первую очередь — запрет на уничтожение людей. Тем самым они делаются еще человечнее. Но и злые вампиры не отстают от них, ведь эмоции злых — жадность, зависть, ревность — также не имеют отношения к прежнему чудовищу. В мюзикле «Лестат» (2005), созданном на основе «Вампирских хроник», бывший злодей признает себя воплощением зла и молит Бога о прощении.

В непривычной обстановке приходится работать современным «монстрам». Кадр из фильма «От заката до рассвета» (1996).

Психологизация вампира, начатая книгой Райс, были продолжена романом Л. Абрузеса «Анемия» (1984), главный герой которого, будучи человеком, постепенно приходит к осознанию своей вампирской сущности, и романом Б. Хэмбли «Те, кто охотится в ночи» (1988), где затрагиваются различные аспекты восприятия реальности вампиром, обретшим бессмертие, но не стареющим и не меняющимся физически.

В фильме А. Феррары «Зависимость» (1995) девушка, укушенная вампиром, заметно превосходит по своему интеллекту обычного человека. Впав в зависимость от крови, она становится восприимчивее к проблеме насилия, которой столь озабочен современный мир. В результате героиня сама превращается в ходячую проблему — вампирский интеллект не препятствует ее низведению до животного уровня. Тема жестокости вампира, настойчиво изживающего в себе все человеческое, была продолжена в психологическом триллере «Жажда» (2009), снятом корейским режиссером.

В.О. Пелевин в романе «Empire „V“» (2006) заставил молодых вампиров осваивать две главные науки — гламур и дискурс, дающие возможность контролировать общество и нормально питаться. Целиком интегрированы в повседневность герои и героини американских книжных серий и сериалов. Они скрывают свои наклонности и маскируются под честных граждан. Те же, кто утратил всякую антипатию к людям, искренне мучаются из-за непонимания со стороны общества, не доросшего до толерантности.

Реакцией на психологическое направление в вампирской культуре стали фильмы, снятые в жанре фантастики и боевика под общим лозунгом «Бей гадов!». В романе англичанина К. Уилсона «Космические вампиры» (1976), экранизированном в 1985 г. под названием «Жизненная сила», вампиры попадают на Землю из космоса. Именно инопланетным существам, по мысли автора, посвящались старинные легенды. Удивляться этому не стоит — ко времени создания романа просторы Вселенной успели освоить наши легендарные предки и даже сами боги. Человечеству приходится мобилизовать все свои ресурсы, чтобы противостоять заразным пришельцам. Диалог ведется не на дипломатическом уровне, поскольку эра добрых инопланетян еще не наступила.

Японцы и китайцы тоже не церемонились с вампирами. В их фильмах с чудовищами расправлялись знатоки боевых искусств («Вампир Кунг-фу», 1972; «Легенда о семи позолоченных вампирах»), да и сами вампиры были не прочь попрыгать и помахать ногами («Мистер вампир», «Сногсшибательный вампир — кунг-фу», 1985).

Как раз в ту пору, когда Феррара вздыхал над девицей, склоняющейся к насилию, герои фильмов Р. Родригеса («От заката до рассвета», 1996) и Д. Карпентера («Вампиры», 1998) десятками отстреливали таких девиц и их компаньонов. К. Тарантино, сотрудничавший с Родригесом, так сформулировал идею вампирских боевиков: «Там нет никаких стенаний о муках вечной жизни, для поддержания которой нужна человеческая кровь, и всего этого ревизионистского вампирского бреда. Они просто стая монстров, и ты должен убить их как можно больше потому, что они хотят убить тебя».

Старший вампир (Б. Найи) и его воины. Кадр из сериала «Другой мир» (с 2003 г.).

Объявление войны вампирам было чем угодно, но только не возвратом к фольклорным истокам. Вампиры- «монстры» в не меньшей степени, чем вампиры-«душки», приобщены к благам цивилизации. К примеру, в фильме Родригеса они содержат… стрип-бар, где потребляют кровь проезжих дальнобойщиков и байкеров. Борцы Карпентера — шумная ватага «крутых» парней, священников и проституток — рыщут за вампирами по мотелям, заброшенным домам и тюрьмам Дикого Запада. Ну а вампиры Уилсона даже в космос улетели.

Плод фантазии Райс и ее единомышленников — организованные сообщества вампиров — пожалуй, самый устойчивый элемент современной вампирской культуры, в равной мере присущий драмам, боевикам, утопиям и фэнтези. В австралийском фильме «Жажда» (1979) приводится точная цифра — 170 тысяч членов братства вампиров, разбросанных по всему миру. Особенно много кровососов среди студентов. В студенческие братства могут вступить только избранные, их возглавляют харизматические лидеры (фильм «Братство вампиров», 2001), внутри братств царит строгая иерархичность («Рыцарь- вампир»).

Линкольн-вампир. Карикатура М. Моргана из газеты «Комик Ньюс» (1864). В фильме 2012 г. американский президент, напротив, борется с вампирами.

Сложнейшую по форме организацию вампиров придумали создатели «Другого мира». Она существует на протяжении столетий, и на ее поддержание направлено даже питие крови. Три лидера вампирского совета (ковена) сменяют друг друга по истечении каждых ста лет. Пока правит один из них, остальные двое пребывают в спячке (анабиозе). Уходящий на покой правитель поит кровью своего преемника. Вместе с кровью пробудившийся вампир усваивает информацию обо всех происшедших за минувшие годы событиях. У первичного ковена, основанного в Европе, есть штаб-квартира в замке вблизи Будапешта[75], а также заокеанский филиал. В распоряжении лидеров — некое подобие воинской элиты (Дельцы смерти), используемое для войны с ликанами. Главы ковена составили свод законов, по которым живут все вампиры, среди них — закон, запрещающий пить человеческую кровь.

Вампиры не остались в стороне от политики. Правда, отдельно взятую страну они редко защищают — не для того их извлекали с деревенского кладбища! — но выражают какие-то общественные или антиобщественные идеалы. Мы помним обеспокоенность Форчун по поводу варварских «теней» из стран, враждующих с Великобританией. Мариньи думает, что Дракула в исполнении венгра Лугоши был в свое время для американцев «символическим представителем ненавистного чужестранца, виновного во всех бедах общества», воплощал в себе разом и большевизм, и нацизм.

В упоминавшейся нами японской серии «Ди, охотник на вампиров» люди, находящиеся на положении рабов и источника пищи, мужественно восстают против своих господ — вампиров, побеждают их и после долгих тысячелетий рабства обретают свободу. В цикле романов Д. Манфреда «Последние вампиры» (1987) выжившие чудовища признаются в своем участии в важнейших исторических событиях, например в лютеранской Реформации.

«Вампиры» в Вашингтоне. Фото М. Осборна (2005). Представлены «особи» разного пола, расы и комплекции.

В фильме «Президент Линкольн: Охотник на вампиров» (2012), снятом по одноименной книге С. Грэма-Смита, будущий американский президент, чья семья пострадала от вампиров, неустанно борется с ними. Эти злодеи из числа плантаторов и работорговцев не только обижают маленьких негритят. Они задумали ни много ни мало превратить США в страну вампиров! Вампиры действуют традиционно — кусают родных и близких Линкольна. Но и сам борец с вампирами неоригинален. Он снабжает армию северян серебряными штыками, пулями и ядрами, и те выкашивают поголовно всю нечисть! Таким образом, находит воплощение метафора, столь полюбившаяся болтунам из мира политики.

После долголетнего муссирования в кино и литературе тема вампиризма неизбежно должна была завладеть подрастающим поколением. В 1987 г. фильм «Пропавшие ребята», способствовавший популяризации готической субкультуры, отводил вампирам роль обаятельных вредителей — банды байкеров. Затем к ним присоединились члены организации неформалов («Клан вампиров», 2002), участники рок-группы («Глоток», 2009) и т. п.

Искусство перенеслось в массы, и на свет родилась новая субкультура — собственно вампирская.

Приверженцы «вампирского стиля» ни мертвецами, ни призраками себя не считают. Загробная жизнь нынче не в моде, поэтому «вампиры», как и следовало ожидать, налаживают контакт с остальным миром или подчеркнуто от него дистанцируются. Одних привлекает вампирский антураж — все эти саваны, комья земли, гробы… ой, не то я говорю! — мрачные тона в одежде, худощавость, бледное чело, затуманенные глазки и т. п. Изо рта выглядывают накладные клыки, а тело сотрясается от конвульсий, если поблизости оказывается чеснок.

Другие бравируют своим «реализмом», то есть желанием пить кровь людей, которое в духе времени подменяется впитыванием их «энергии». Любители крови подыскивают себе добровольных доноров, прокалывают их кожу и аккуратно, памятуя об известном заболевании, передаваемом с кровью, выцеживают несколько капель для дегустации. «Вампиры» твердят о генетической предрасположенности, мечтают о бессмертии (в земной жизни), хвастаются умением контролировать мысли и чувства окружающих. Подтвердить его не менее сложно, чем «энергетическую» утечку. Почти все «вампиры» безоговорочно осуждают коллег, нападающих на людей и именуемых не иначе как психами. Тем самым они отрекаются и от своих агрессивных предков из Восточной Европы. Но к отречениям такого рода нашему современнику не привыкать.

Кальме категорически отрицает телесность вампира — воскрешенное тело принадлежит только избраннику Божию. Явление призрака в обличье человека можно списать на дьявольскую иллюзию (хотя к тому времени Рим благословил значительную часть бестелесных духов, приходящих из чистилища), но может ли дух привести в движение тело, лежащее в гробу, да еще и заставить его вредить людям? Таков главный источник скептицизма Кальме. Он тот же, что у Бенедикта XIV, сомневающегося в реальности «тел усопших», но допускающего явление призрака: «Мне остается сильно сомневаться в том, что очевидцы наблюдали индивидуум (личность), т. е. того, в ком душа и тело слито в единое целое».

Заняв скептическую позицию, Кальме с чистым сердцем воспользовался данными науки в толковании увиденных в гробу чудес: «Очень возможно, чтобы в телах, погребенных даже несколько дней тому назад, была жидкая кровь. Если солнечный луч нагревает селитренные и серные части в почве, способной сохранять тело, то эти части, смешиваясь со свежепогребенным трупом, приводят в брожение сгустившуюся кровь и разжижают ее. Если вампиры издают крик, когда в их сердце вонзают кол, то в этом нет ничего неестественного. Заключенный в сердце воздух, быстро выдавленный, необходимо производит этот звук, когда проходит через горло». Если же в гробу очутится мнимо умерший человек, он может утратить рассудок и даже попытаться вылезти из могилы.

В общем, аббату «научная» составляющая гипотезы Свитена не казалась труднообъяснимой. Впоследствии к рассуждениям Кальме о крови и крике вампира добавились трактовки полноты и красноты трупа (распухание из-за газов и крови), отрастания волос, ногтей и зубов (посмертная потеря жидкости, сжимание кожи и десен), «движений» в гробу (еще одно следствие разложения) и т. д.

Вера не позволила Кальме отмахнуться от «суеверной» составляющей — от показаний крестьян. Каким образом человек выбирался наружу, не потревожив могилу, и почему он нападал на ближних своих вместо того, чтобы делиться с ними сладостными впечатлениями об ином мире по примеру мертвецов из чистилища? На эти вопросы, сформулированные Кальме, Церковь не ответила до сих пор. Вслед за аббатом она апеллирует к чарам, обольщениям и иллюзиям или в один голос с наукой осуждает темноту и невежество свидетелей.

Австрийский хирург Жорж Таллар, исследовавший в 1756 г. вампиризм в Тимишоаре (Румыния), отверг наивные домыслы о меланхолии и списал галлюцинации крестьян на неразборчивость в питании, скудном во время поста и обильном после него. «Вампиры — плоды бедности и скудоумия», — решил Таллар. Немцы и венгры, сытно и регулярно питающиеся, отвергшие аскетизм и одобрившие пиво, не фантазировали о вампирах. А вот православным сербам и румынам их пост аукнулся кровососами и душителями. Эта курьезная гипотеза уже знакома нам по книгам о привидениях. Напомню, что призраков ставили в зависимость и от сытного обеда, и от алкоголя, и от пустого желудка: «На голодный желудок спать — черти приснятся».

В XIX в. «суеверной» составляющей все чаще пренебрегают, а «научную» возводят к преждевременным погребениям. Саксонский врач Андреас Вольф, проведший несколько лет в Молдавии, возмущался здешним обычаем хоронить как можно скорее ипохондриков и истеричных женщин. Вольф склонен доверять крестьянам, слышавшим приглушенные крики и шум на кладбище. Сам труженик науки неоднократно порывался раскопать могилу со скальпелем в руке, чтобы диагностировать клиническую смерть, но каждый раз его бескорыстный порыв вызывал протест Церкви.

Доктор Герберт Майо в своем труде «Об истине, заключенной в народных суевериях» (1851) выражал уверенность, что вампирами столетней давности были люди, «которых погребли живыми и чья жизнь, если она еще продолжалась, была оборвана из-за невежества и варварства откапывавших их».

Вышеизложенные толкования перепевались на разные голоса в XX столетии. Например, Р. Вильнев указывает следующие истоки веры в вампиров: «тоска, ипохондрия и кошмары», создающие «атмосферу коллективного ужаса»; «чудесное» сохранение трупов «в недоступных для воздуха местах или в богатой мышьяком почве»; шизофрения, жертвы которой «испытывали периоды голода и обращали вспять цикл дня и ночи»; чувство вины у живых за самоубийства их близких; избыток преждевременных похорон «в результате каталептических явлений или эпидемий высокозаразных заболеваний».

Вырабатывались и новые гипотезы, согласующиеся с направлениями эволюционного развития вампира: психологизация, социализация, превращение в живого человека.

Вампир. Капитель крипты собора в Витории (Испания), построенной в 1907–1911 гг.

По мнению Ф. Арьеса, в XVII–XVIII вв. человек испытывал повышенную неуверенность «в отношении жизни, смерти и их пределов». Умы будоражили живые трупы и не до конца умершие люди, а в сердцах просыпалось желание соприкоснуться с могилой или панический страх перед ней. Распространившаяся в век Просвещения практика анатомирования, чрезмерная любознательность и цинизм медиков подпитывали тафофобию (боязнь прижизненного погребения), некрофагию (поедание мертвых тел), некросадизм (повреждение, расчленение трупа), некрофилию (совокупление с трупом, мастурбация около него). Психически неуравновешенные люди составили основную массу вампиров и их убийц.

Г. Кланицай в работе «Закат ведьм и восход вампиров» связал возникновение вампиров с настроениями общества, утратившего интерес к ведовским процессам.

Смутное восприятие невидимых, необъяснимых способностей ведьм сменилось «захватывающими фантазиями» о телах умерших, нуждающихся в питании, а вина за колдовство перекладывалась с живых вредителей на мертвых. Вампир по многим параметрам действительно наследовал ведьме, но не будем забывать, что ведьма, несмотря на свою таинственность, питалась кровью при жизни, а вампирами становились умершие ведьмы и колдуны.

Если Дракула у Стокера противостоял человечеству, то вампир в целом, по гипотезе М.Э. Юэ, представлял собой дьявольскую пародию на Христа. Извращая христианские представления о нетленности мощей (Кальме недаром беспокоился), вампир восстает из мертвых, обзаводится учениками, организует лже-Церковь. Заметим, что речь идет уже не о фольклорном вампире.

Гипотеза Юэ — пример негативного восприятия новой вампирской религии. А вот пример позитивного. Одна из любимейших идей школы К.Г. Юнга — вытеснение в сферу бессознательного полезных верований древности. О.Л. Монд думает, что такое случилось и с «представлениями о смерти и возрождении Солнца в точке зимнего солнцестояния». В Средние века этот сакральный сюжет раздвоился: историческая канва прихода Спасителя осталась в Церкви, а магическая сторона была оттеснена на периферию и приобрела зловещий характер. Ее воплощение — бессмертный вампир. Ну а нынешнюю симпатию к чудовищу надлежит, вероятно, расценивать как восстановление утраченной связи.

Главное направление в современной «науке о вампирах» призвано обосновать их принадлежность к роду смертных, возведенную в догмат массовой культурой. «Ничего астрального и нематериального в вампирах нет, — пишет один из таких „ученых“ (А. Бауэр). — Они более чем материальны и осязаемы и наносят материальный и осязаемый вред. Вампиры — живые существа, выносливые и долгоживущие, но отнюдь не бессмертные».

Одна из популярных теорий характеризует вампиров как живых людей, страдающих от редчайшего заболевания — эритропоэтической порфирии (болезнь Гюнтера). Из-за дефицита кислорода и железа в крови больного происходит нарушение пигментного обмена и под воздействием солнечного ультрафиолетового излучения или ультрафиолетовых лучей начинается распад гемоглобина. Его небелковая часть (гем) превращается в токсичное вещество, которое разъедает подкожные ткани. В результате деформируются сухожилия, кожа приобретает коричневатый оттенок и лопается на солнце, покрываясь волдырями и язвами. Нос и уши искривляются, пальцы скручиваются, кожа вокруг губ и десен высыхает, резцы обнажаются, белки глаз, а иногда и радужки приобретают красноватый цвет. Больной становится неприятен на вид, свет солнца доставляет ему мучения. Днем он ощущает упадок сил и вялость, а ночью к его суставам возвращается подвижность. Среди прочего, больной не ест чеснок, так как выделяемая им кислота способствует обострению заболевания.

Британский врач А. Иллис, исследовавший эту болезнь в 1963 г., с гордостью заявил, что загадка вампиризма решена. Оказывается, порфирия нередко встречается у балканских народов, а в Средние века была широко распространена в Трансильвании. Вероятно, в условиях тогдашней дремучести больных поили свежей кровью, которая помочь им не могла (для облегчения необходима инъекция гема). Ну и конечно, бедняг всячески травили злые церковники и невежественные сограждане.

Я, наверное, не открою Америки, признавшись в нехватке познаний в естественных науках. Но для анализа вышеизложенной чепухи, которая, сильно подозреваю, вызывает гримасу и у серьезных ученых, эти познания не требуются. Беглого ознакомления с перечнем симптомов довольно, чтобы понять, как именно он составлялся. Составители переиначили часть реальных симптомов (скажем, краснота перешла с зубов на глаза) и напихали в перечень все, что им известно о вампирах, не разобравшись, когда и кем добыты эти сведения.

Средневековая медицина практиковала питие крови, но при болезнях, не имевших ни малейшего касательства к порфирии. Можно допустить, что Мурнау вдохновлялся порфирией, когда разрабатывал образ графа Орлока, но при чем здесь вампиры XVIII столетия? Никто из уродцев, кроме скандинавских троллей и карликов, не страдал от солнечных лучей, да и те не сгорают и не тают, а окаменевают (изредка взрываются). Ночной образ жизни ведет вся нечисть. Неужели она тоже неизлечимо больна?

Нашего современника порфирия уже не удовлетворяет. Он догадывается о недавнем происхождении смерти от солнца. Его настораживает отсутствие у больного порфирией жажды крови, физической мощи и других необычных способностей. Недавно «медицинская» гипотеза была скорректирована С. Капланом, ученым из Нью- Йорка. Но открытому им заболеванию в еще большей степени недостает авторитетности (порфирия, по крайней мере, признана наукой).

Некоторые люди испытывают, по Каплану, потребность в питии крови. Их организм не вырабатывает часть клеток, участвующих в кровообразовании. Без потребления крови самочувствие ухудшается, появляются бледность и головные боли, усиливается агрессивность. Психические отклонения не наблюдаются — ученый пошел дальше представителей субкультуры, осуждающих своих кровососущих братьев, — тем не менее, пытаясь утолить жажду, больные могут нападать на людей. В пригородах Нью-Йорка с 1995 по 2011 г. было зарегистрировано 35 случаев такого нападения. Часть кровопийц задержали и доставили к Каплану для изучения природы патологического влечения к крови.

С медицинской точки зрения трудно объяснить, каким образом выпитая, а не введенная внутривенно кровь улучшает самочувствие больного. Разве что она оказывает успокоительное действие. Но тогда следует усомниться в нормальности психики пьющего. Однако Каплана это не смущает. Он даже ухитрился обнаружить у жаждущих крови дар читать мысли других людей, угадывать их страх и беспокойство, подчинять волю собеседника. Ученый рекомендовал больным употреблять в пищу кровь овец, коров и свиней и сформулировал 16 вопросов, позволяющих каждому выявить у себя симптомы «вампирской» болезни. С вашего позволения я их приведу, поскольку они дают цельное представление о современном вампире-человеке:

1. У вас худое, жилистое телосложение?

2. Ваше лицо чаще всего имеет бледный оттенок?

3. Вы любите носить солнцезащитные очки?

4. Вы хорошо относитесь к искусственному освещению свечами и керосиновыми лампами?

5. Вы хорошо переносите резкую смену погоды?

6. Вы часто моргаете?

7. Можете ли вы долго и неподвижно смотреть на собеседника?

8. Вы очень молодо выглядите относительно своего возраста?

9. Вы отличаетесь отменным здоровьем?

10. Вы одобряете употребление алкоголя и наркотических препаратов?

11. Вы чувствуете прилив сил с наступлением сумерек?

12. Вы часто испытываете влечение к противоположному полу?

13. Вы часто употребляете в пищу блюда из сырого мяса?

14. Увлекаетесь ли вы спиритизмом и мистическими учениями?

15. В вашей одежде преобладают темные оттенки?

16. Вы испытываете удовольствие от наблюдения насилия?

Из этого списка к настоящему вампиру относятся только пункты 8 и 9 (если молодость и здоровье поменять на свежесть тела), 11, 13 (вампир-людоед). Остальные почерпнуты из литературы и кино: 1 (настоящий вампир раздут, наполнен кровью), 2 (его лицо красное), 3 и 4 (последствия выдумки Мурнау), 7 (гипноз из литературы XIX столетия), 12 (см. следующий раздел), 14 (последствие социализации), 15 (черный плащ графа Дракулы), 16 (последствие психологизации). Происхождение пунктов 5 и 6 мне не совсем понятно, пункт 10 — явно недавнего изобретения (у Лукьяненко вампиры, напротив, чураются алкоголя).

Из списка удален гроб — слабый отголосок кладбищенского бытия. Нет там и некоторых примет литературного происхождения. Соответствующие вопросы могли бы звучать так:

17. Вы зеваете при виде пустого гроба?

18. Вас тянет заглянуть в чужое окно?

19. Вы не любите ходить в гости без приглашения?

20. Вам хочется запустить стулом в зеркало?

В области медицины фантазировать можно и дальше — например, о вирусе, передаваемом вместе с кровью. В связи с вирусом возрастает значение выдумки Стокера: вампир, поящий своей кровью жертву.

Цель «медицинских» инсинуаций — не только объяснить вампира, но и найти ему оправдание в глазах либерально-демократической общественности. Питие крови, редко встречающееся у живых людей (даже в субкультуре оно не общепринято), примыкает к тем извращениям (в основном из половой сферы), что признаны ныне вполне естественными. В 2000 г. в желтой прессе промелькнуло сообщение об археологических раскопках, проводимых немцем Г. Кайхером в румынской крепости Поенари. Археолог откопал череп Влада Цепеша и по форме его зубов определил, что валашский господарь страдал редким заболеванием (гибрид порфирии и болезни Каплана), вызывающим неодолимое пристрастие к крови. Любовь Дракулы к крови отнюдь не доказана, но уже диагностирована!

Вампир. Иллюстрация Ф. Берн-Джонса (1897) к стихотворению Р. Киплинга.

В рамках «бунта против крови» осуществился перевод вампира в область «энергетики». Так называемый энергетический вампиризм — еще одна попытка очеловечить вампира, найти ему место в цивилизованном мире.

Это изобретение имеет свои литературные корни. Поначалу такой вампир пребывал в мире духов или астральных тел. В повести Ги де Мопассана «Орля» (1886) он лишает свою жертву энергии, мужества, самоконтроля, «малейшей способности проявить собственную волю». Герой повести уверен, что человек, предчувствуя и боясь появления такого рода существа, «ощущая его превосходство, но не умея ответить на вопрос, каков же этот новый владыка, придумал, замирая от ужаса, небывалое племя потусторонних тварей, неясных призраков, детищ страха»[78].

Мысль о смутном страхе разделяли и спириты, и все те, кто не был осведомлен о мифологическом и фольклорном разнообразии «потусторонних тварей». В итоге они придумали свою тварь, которая отвечала нуждам общества, переключившегося с древних чудовищ, ощутимых для людей, умерщвлявших их и наносивших им травмы, на безликое нечто, порабощающее волю, иссушающее душу, портящее настроение и т. п. Видимую кровь сменила невидимая энергия, и вампир перекочевал в область психики.

Жизненные силы выкачивали из человека поэтапно материализующаяся желеобразная масса (С. Баринг-Гоулд. «Мертвый палец», 1904), бесплодный земельный участок (Э. Блэквуд. «Превращение», 1911). Эти вампиры, описанные знатоками старинных преданий, по крайней мере, имели аналоги в фольклоре (материализация двое душника, нечистое место). Наконец, был поставлен вопрос не о духе, а о живом человеке: «Есть определенные люди… они способны влиять на других и забирать у них энергию. Разумеется, это происходит бессознательно, но те, кто оказывается рядом с такими людьми, чувствуют упадок сил» (Э. и К. Эскью. «Эйлмер Вэнс и вампир», 1914).

К настоящему времени энергетический вампир прошел тот же путь, что и вампир кровавый. Он полностью очеловечился — о невидимых существах речь уже не идет. Герой Мопассана устарел, но мысль его живет: энергетический вампиризм, в псевдонаучных кругах считающийся разновидностью психопатологии, провозглашен первоисточником вампиризма народных поверий. Кровососы из могил — всего лишь плод страха перед энергетическими паразитами, питающимися негативными аффектами своих жертв.

Сей образ был бы неполон без вампира-«душки». По наблюдению Михайловой, далеко не всегда понятие «энергетический вампиризм» характеризует отрицательные явления. Например: «Будучи врожденным и талантливым артистом, он, как энергетический вампир, постоянно нуждался в отклике, похвале, поддержке, в сочувствии и понимании, что служило топливом для его самолюбия и тщеславия, равно как и для созидательных поступков».

Вампир настолько популярен, что я не в силах охватить все гипотезы, касающиеся его родословной. Как правило, их авторы, пользуясь благоговением читателя перед естествознанием, выносят оценку вампиру на основании научных и псевдонаучных открытий, приводят свидетельства своих близких, знакомых и пациентов и пренебрегают данными мифологии и фольклористики. Часто автор бьется над проблемой, впервые поставленной в романе Стокера, фильме Мурнау и т. д., а победив ее, думает, что раскрыл тайну, возникшую задолго до появления современной науки, кино и телевидения.

Случаются и курьезы. Деружинский, лишив вампира права на кровь — единственного, что отличало его от ночных монстров, вынужден был смешать его с полтергейстом[79], огненным змеем и т. п. Помянув «водяное» привидение, чей визит в дом сопровождается истечением воды со стен и потолков, он назвал клеточную жидкость носителем «жизненной энергии» организма, той самой, в которой нуждается вампир. Кровосос превратился в водохлёба. А голубоватое свечение над могилой вампира (и других покойников) Деружинский увязал с феноменом огненного змея, норовящего проникнуть в дом родни. Такой огонь служит «фокусом внимания вампира, реализуемым в нашем восприятии».

Не умеющий жонглировать научными формулировками Бауэр оказался зато наслышан о роли воды и огня в поверьях о вампирах. Но о водной и огненной преградах в мифах разных народов он, похоже, не знает (зачем эти бредни технически подкованному «ученому»?). Вампиры у него избегают погружения в воду, так как «вода испаряется с поверхности их кожи, температура тела настолько падает, что это становится опасно для пищеварения и удовольствия от переваривания крови». А удовольствие вампиры очень ценят. Получается, наши предки обливали покойников водой, чтобы у них кость (или кровь) в горле застряла.

Огня же вампиры боятся как символа смерти. И на том спасибо! Далее идет потрясающий пассаж: «Известно (изобретательным сценаристам? — А.В.), что во время войн между вампирскими сообществами вампиры поджигали дома или замки противника, чтобы уничтожить и само строение, и всех находящихся в нем врагов, но это происходило нечасто. Вам не придется встретить вампира, вооруженного огнестрельным оружием или чем-то еще более мощным…» Граждане, если к вам подойдет в потемках личность с автоматом в руках, вздохните с облегчением — это не вампир!

* * *

Подведение итогов по этому разделу может плавно перейти в заключение, чего мне делать не хотелось бы — куда же девать героя-любовника?

Нетрудно заметить, что популяризаторы и отрицатели вампира льют воду на одну мельницу, перемалывающую злого духа в доброго или злого человека. На первом этапе (до XVIII в.) кровь пьют и духи, и люди. Духи кормятся кровью при жертвоприношениях или сами отбирают ее у людей и животных. Все без исключения «вампиры» древности — духи. Вампирами они считаются из-за насильственного захвата крови. Богов, которым адресуется кровавая жертва, вампирами не называют, кроме непонятного случая с русским упырем из летописи. Кровь не только подпитывает духа, но и дает ему власть над душой жертвы.

Люди, пьющие кровь животных, приобщаются к богам. Таким людям не выносится негативная оценка ввиду религиозной значимости их действий. Не выносится она и тем, кто употребляет в незначительном количестве кровь ближнего во время обмена кровью, происходящего по обоюдному согласию. До эпохи Средневековья люди изредка пьют кровь мертвецов, но в целом такое питье считается мерзостью. Упивающегося вражеской кровью никто не обвиняет в преступлении, но ведьмы и другие «поставщики» духов, добывающие кровь убитых младенцев, вызывают подозрения и даже ассоциируются с духами (стрига, Стрия). Люди, проливающие кровь в избытке или лечащиеся ею, никаким духам не служат (Жиль де Рэ не в счет). Они тоже потребляют кровь мертвецов. Однако легенды об их любви к крови возникли уже после вампирской эпидемии XVIII в. Таким образом, «вампир» первого этапа — это злой дух, пьющий кровь сам или через посредство своего служителя.

На втором этапе (письменные источники XVIII в. и близкие им по смыслу фольклорные данные, которые вряд ли могли быть получены ранее) сформировался образ вампира, объединивший в себе черты «ходячего» покойника, привидения, мары, ведьмы, колдуна и других персонажей. Никто из них, кроме ведьмы и мары, целенаправленно кровь не пил — эту функцию вампир унаследовал от древних кровопийц.

Появление нового кровососа ознаменовалось усилением человеческого фактора. Вампир сохранил часть свойств духа, главное из которых — невозможность существовать без крови. Но он стал по-человечески разборчив — не пьет менструальную кровь и кровь мертвеца. В последнем он сильно расходится с ведьмой. Очевидно, вампир не передает власть над душой жертвы никакому духу, но обладает ли он ею сам? Если тело вампира приводит в движение дух, почему он не заинтересован в жертве? Это противоречие разъясняется поверьем о двоедушнике, которому кровь жертвы нужна не для власти над ее душой, а для обретения плоти. Иными словами, дух хочет вочеловечиться. Ему нужна не душа на том свете, а тело на этом.

Нарастает ли у духа новое тело или он пользуется старым, в любом случае он успешно маскируется под человека. И все же тело вампира несовершенно: оно может попахивать, выглядеть чудовищно, его можно сделать непригодным, проткнув иголкой, ряд примет выдает его сущность. Наконец, тело можно уничтожить традиционными способами и тем самым обезвредить дух. В теле заключена сила и слабость вампира.

В чем специфика вампирской жизни в теле? Раньше дух пользовался телом «ходячего» покойника, призрак человека тоже сохранял связь с телом. Но тела зомби и призраков оставались без изменений (или менялись к худшему), пока не уничтожались или не хоронились должным образом. А вампир? Наводит на размышления процесс пития крови, необходимый не умершему человеку, а бессмертному духу. Зачем вампиру кровь, если ни призрак, ни зомби в ней не нуждаются? Он преследует особую цель. Путем регулярной «кормежки», происходящей на земле, а не в инобытии, он совершенствует свое тело, превращаясь в человека. Начавшееся превращение духа в человека — таков итог второго этапа.

Легко предвидеть развитие событий на третьем этапе (с начала XIX в. до наших дней). Угодив в цивилизованный мир, давно разуверившийся в духах, вампир должен был окончательно утратить свою истинную суть и сделаться полноценным человеком — сначала бессмертным, а затем и смертным. Отметим несколько пунктов в его эволюции.

1) Были упразднены почти все свойства вампира, перенятые у выходцев с того света. Исчезли людоедство, удушение людей, вызывание у них болезней (осталось только энергетическое истощение, имеющее косвенное отношение к прежнему вампиру), поедание солнца и луны, приверженность к телам грешников и т. д.

Сохранилось качество вампира, из-за которого началось его превращение, — неутолимая жажда крови. Казалось бы, человеку несвойственно пить кровь — грамотный читатель должен понять, откуда берется вампирская жажда. Но, как ни парадоксально, кровь сыграла огромную роль в очеловечении вампира. Благодаря крови родился на свет добрый вампир — тот, кто отказывается от нее, хотя по-прежнему испытывает жажду.

Феномен вампирской эпидемии не мог быть истолкован в фольклоре. Движущий вампиром дух, охотится ли он за душой жертвы или желает обрести плоть, не заинтересован в посмертной активности обескровленного им тела. Языческие боги пили кровь жертв, христианский Бог поил Кровью людей, люди пили кровь друг друга, но никогда духи и люди не обменивались кровью. Граф Дракула осуществил обмен не как дух, а как человек, стремящийся к кровному сродству с другим человеком.

Еще один пережиток замогильного существования — лежание в гробу — в настоящее время фактически упразднен. Уже в «Дракуле» гроб являлся не столько естественным местопребыванием вампира, сколько ложем для ночевки. Извлеченный с кладбища, он напоминал походную кровать, которую возит с собой человек, испытывающий потребность в ночном отдыхе.

2) Исчезли все нечеловеческие детали в облике вампира: раздутое тело, красные глаза (или чернота), длинный острый язык, полая спина и всевозможные уродства. Появились аристократическая бледность, худощавость, стройность, заостренные клыки (это нечеловеческое качество обуславливалось питием крови). Были усилены такие свойства «ходячего» покойника, как физическая мощь, прыгучесть, стремительность. Но они свидетельствовали не о принадлежности к иному миру, а об идеалах нашего, уважающего «крутизну».

3) Вампирами были названы живые люди, оставившие след в истории. Естественно, никто из них кровь не пил, но легенда заставила их пить кровь для того, чтобы доказать человеческую природу вампира. Первыми в этом списке были представители «мрачного» Средневековья. Затем он пополнился за счет политических деятелей, врагов прогресса, разрушителей государства и т. п. Большинство из них оцениваются метафорически, ведь нынче мало кто поверит, что Гитлер и Сталин, большевики и демократы практиковали питие крови, как Людовик XI и Влад Дракула, или купание в ней, как Елизавета Батори. Однако в рамках массовой культуры такое возможно (Гитлер-вампир, южане в североамериканской войне штатов).

4) Вампир усвоил человеческие чувства: любовь и ненависть, сострадательность и жестокость и т. д. Так как по ходу действия в вампира превращался не мертвец, а живой человек, он переживал свое превращение по-человечески и вопреки замыслу автора оставался человеком.

5) Вампир перенял у человека особенности его поведения: светский этикет, безупречные манеры, квазинаучные способности (гипноз, телепатия), принадлежность к определенной расе, нации, профессии.

6) Вслед за людьми вампиры начали объединяться в сообщества, разбиваться на классы, выбирать лидеров, принимать законы, основывать тайные кланы с четко выработанной структурой и, наконец, вести войны — с людьми, с подобными себе, с другими чудовищами.

Предпринимались безуспешные попытки остановить эволюцию вампира. Когда в конце XIX — начале XX в. в Западной Европе пробудился интерес к мистике, к вампиру вернулась часть свойств духа: невидимость (Мопассан, Баринг-Гоулд), призрачность (Херон, Капуана, Форчун), уродливость оживляемого им трупа (Мурнау). Но должного развития эти свойства не получили, и в современной культуре их роль невелика. Нынешние маньяки и оригиналы подражают живым кровопийцам, а не духам и мертвецам.

Согласно гипотезе Кланицая, в XVIII в. вина была переложена с живой ведьмы на мертвого вампира. В наши дни вампир стал живым, и вину с него сняли. Этому посодействовали толкователи вампиризма. Они уделили внимание, во-первых, жертве преждевременного погребения, обижаемой невежами; во-вторых, жертве редкого заболевания, нуждающейся в сочувствии окружающих; в-третьих, обладателю мощной «энергетики», ищущему признания в обществе.

Юэ верно уловила пародийное сходство между вампиром и Христом. Дьявол стремится повторить путь Бога, ставшего Человеком. Но организовать он ничего не способен, вампирская организация, этот плод массовой культуры, нужна ему для очередной маскировки. Ему необходимо сравняться с людьми, а через людей — с Богом. Стивен из «Улисса» (1922) Дж. Джойса в своем бунтарстве обращается к Богу: «Упырь! Гиена!», а в фильме Феррары зависимость вампира от крови сопоставляется с зависимостью человека от веры в Бога — обе, по мысли режиссера, весьма пагубны.

Главного премудрый дух уже добился — ему удалось выдать себя за человека. Теперь он может позволить себе назваться духом («Академия вампиров»), но в новом, очеловеченном смысле — не злым и отвратительным, а важным и полезным.

Соотнесенность потребления крови с актом любви демонстрирует странноватая трактовка евхаристической трапезы, которую дает Хадевейх Антверпенская (Брабантская), бегинка XIII в.: «Эта связь соединяет любящих так, что один полностью проникает в другого в боли, покое или ярости любви, и ест его плоть, и пьет его кровь. Сердца поглощают друг друга, дух набрасывается с жаром на дух и сразу же овладевает им…»

Приход на дом инкуба и суккуба питием крови не сопровождался (мару я не отношу к демонам-любовникам), однако первые менструации, по рассказу Жана Бодена (XVI в.), могли быть вызваны визитом незнакомца. Одна девица, найденная в луже крови, истекшей из носа и рта, сказала своему отцу, «будто какой-то большой тяжелый мужчина подошел к ее кровати и без всяких церемоний распростерся на ней… на следующий день у нее случились обильные месячные, после которых ее жалобы прекратились». О падкости духов на менструальную кровь мы уже говорили. Ее подтверждает и Парацельс, согласно которому демоны изготовлялись из менструальных выделений.

Перейдя к фольклорному вампиру, мы не удивимся, обнаружив у него любовный пыл. В книге С. Клера и Брофи «Двенадцатилетнее исследование восточного вопроса в Болгарии» сказано: «Сверхъестественно красивые вампиры, которые высасывают жизненные силы у спящих девушек, никогда не существовали в воображении людей, а были придуманы или, по крайней мере, приукрашены сочинителями средневековых романов сенсуальной (чувственной) школы». Думаю, средневековые сочинители здесь ни при чем. Эти красавцы возникли в XVIII–XIX вв. на основе данных, почерпнутых из фольклора. Тамошние вампиры, хотя и не красивы, весьма охочи до женщин.

Один из первых мертвецов, считающихся вампирами, — Юре (Джуре) Грандо, крестьянин из Истрии, чьи посмертные приключения описаны в труде Иоганна фон Вальвазора «Слава герцогства Крайна» (1689), — по ночам приставал к женщинам и насиловал собственную вдову. Однако кровь в этой истории не участвовала, ее не было даже в гробу, где покоился Грандо.

В связях с вдовами и другими женщинами подозревались сербские вукодлаки, румынские варколаки, русские упыри. У них даже рождались дети, отличительными признаками которых были отсутствие хряща в носу, большая голова, умение замечать и убивать настоящего вампира (вспомним дампира-борца). Весьма интересно сербско-болгарское поверье о вампире, у которого отросли кости и который уехал в другое село, где женился на ничего не подозревающей женщине. Этот вампир сумел очеловечиться раньше своего литературного собрата.

Александр фон Коттвиц, служивший в Белграде в звании фенриха (кандидата на присвоение первого обер- офицерского звания), получив копию протокола комиссии Флюкингера, направил письмо к профессору анатомии и физиологии из Лейпцига, в котором, в частности, отметил: «Еще отвратительнее, что похороненный гайдук, довольно изнуренный, явился на следующую ночь к своей жене и… сделал свое дело так же хорошо, как при жизни, за исключением того, что семя было весьма холодным, и она забеременела и… в 40 недель родила ребенка, каковой имел все пропорции мальчика, однако же не имел ни единой конечности и был словно кусок мяса, и на третий день даже весь сморщился, подобно колбасе».

Восточноевропейские вампирши-любовницы встречаются реже, но преемницы эмпусы отыщутся среди других фольклорных персонажей. Например, карпатская дiка баба, пьющая кровь детей и соблазняющая юношей, или украинская мавка (нявка), сопоставляемая с русалкой. В гуцульской быличке она навещает овчара, пасущего стадо, живет с ним как жена, а по ночам высасывает из него кровь, в результате чего он гибнет. Цыганские вампиры (мулло) отличаются повышенным сексуальным аппетитом, среди них есть и женщины, возвращающиеся после смерти, выходящие замуж и изнуряющие мужа.

Родственницами этих чудовищ являются шотландская бааван-ши, высасывающая кровь из загулявших юношей; шотландская Гластих («зеленая женщина»), совокупляющаяся с мужчиной в лесу, перекусывающая ему горло и выпивающая кровь; чечено-ингушская Гамсилг (старуха или девушка), предпочитающая кровь мужчин, но не сожительствующая с ними; малайская понтианак, которая подстерегает ночью одиноких мужчин, соблазняет их, зверски убивает и выпивает кровь.

Литераторы очень рано обратились к теме вампира- любовника. Уже в 1748 г. немецкий поэт Г.А. Оссенфельдер в стихотворении «Вампир» рассказывал о мужчине, чья любовь была отвергнута благочестивой девушкой. Обидевшись, он грозит явиться к строптивице посреди ночи, выпить ее кровь и, что немаловажно, подарить соблазнительный поцелуй вампира. Таким способом он хочет посрамить христианскую веру героини и ее матери.

Разница в религиозных воззрениях обыгрывается Гете в «Коринфской невесте». Только здесь вампиром становится умершая христианка, которую ее мать лишила языческих радостей. Образ ламии (без пития крови) разрабатывался Анджело Полициано из Флоренции (полемическая поэма «Ламия», 1492) и англичанином Джоном Китсом (поэма «Ламия», 1819).

В английской литературе слово «вампир» было впервые употреблено Робертом Саути в поэме «Талаба Уничтожитель» (1797), где в одном из эпизодов, не влияющем на основной сюжет, выведен покойный возлюбленный героини, превратившийся в вампира. В рассказе немецкого романтика Людвига Тика (до 1819 г.) фигурировала вампирша Брунхильда, возвращенная к жизни дворянином Вальтером. Однажды несчастный Вальтер обнаружил, что любимая жена пьет его кровь.

Обаяние «задумчивого» лорда Рутвена заставляло трепетать сердца девственниц, и Нодье имел право заявить: «Вампир своей ужасной любовью будет тревожить сны всех женщин».

Кристабель и Джеральдина. Иллюстрация Г. Форда и Л. Спида (1891).

Но самым чувственным вампиром эпохи романтизма была женщина по имени Джеральдина из поэмы англичанина С.Т. Кольриджа «Кристабель» (между 1797 и 1801 гг., издана в 1816 г.). В ней впервые прозвучала тема лесбийской любви, которая станет одной из самых популярных в вампирской культуре:

Вся словно вздрогнула, потом Распустила под грудью пояс свой. Одежда упала к ногам легка… Она стоит совсем нагой!.. Но вот, словно вызов она приняла Движеньем гордым головы, И рядом с девушкой легла И в свои объятья ее взяла[82].

Однако Джеральдина не пьет кровь соблазненной Кристабель, а лишь делает девушку «безвольной», выпивает до дна «полную чашу сладкого сна» (что это за аллегория?) и гипнотизирует свою жертву «взглядом змеи». При желании в поэме можно отыскать (за сто лет до Стокера!) мотив приглашения. Кристабель встречает подозрительную незнакомку в полночном лесу и сама приводит ее в замок, сделав его обитателей беззащитными перед колдуньей.

Богатый бей прокусил жилу на шее своей жены и сосет ее кровь (Мериме. «Прекрасная Софья»). Красавица Зденка поет песню о расставании сербского короля и его невесты: «А коли клятву нарушу, приди ко мне из могилы и высоси кровь моего сердца». Маркиз д’Юрфе дает обещание девушке, не догадываясь о его двусмысленности: «Зденка, ты дороже мне моей души, моего спасения… И жизнь моя и кровь — твои» (Толстой. «Семья вурдалака»). Ведьма пьет кровь из сердца своего возлюбленного, и тот засыпает навеки (О.М. Сомов. «Киевские ведьмы», 1833).

Все жертвы вампира либо выражают протест, либо не понимают, что происходит, пока не умирают. Лишь у Готье человек, влюбленный в вампира, добровольно отдает свою кровь. Даже узнав тайну Кларимонды, священник Ромуальд не в силах заставить себя разлюбить ее и готов «по доброй воле отдать ей всю кровь, которая… нужна, чтобы поддержать ее призрачное существование».

Готье выступил новатором — такая гармония между вампиром и его жертвой для XIX в. не характерна. В анонимном рассказе из Германии «Таинственный незнакомец» (перевод опубликован в Англии в 1860 г.) дворянин ухаживает за дочерью соседа-помещика и пьет кровь у нее из шеи, пока девушка не втыкает гвоздь ему в голову. Герой Шарля Бодлера, сойдясь с красавицей, «чей рот подобен землянике», наблюдает затем «раздувшийся бурдюк, в котором гной»[83] («Метаморфозы вампира», 1857).

В черновом варианте повести И.С. Тургенева «Призраки» (1864) героя настораживает поведение встреченного им духа. «„У тебя есть кровь“, — промолвила моя спутница, и мне показалось, что она улыбнулась. Сердце во мне екнуло. Рассказы об упырях, о вампирах пришли мне на ум. Неужели я во власти подобного существа?» В книге Е.П. Блаватской «Разоблаченная Исида» (1875–1877) приведен рассказ о ревнивом губернаторе, который после смерти ездил в карете[84] и сосал кровь у своей молодой вдовы, вышедшей замуж за другого.

Инициативу Кольриджа поддержал Ле Фаню. В викторианской «Кармилле» лесбийские мотивы не столь очевидны, тем не менее Кармилла нежно жмет руку Лоры, устремляет на нее «томный и горящий взгляд» и взволнованно дышит. Жаркие губы вампира блуждают по щеке жертвы, и Кармилла шепчет, почти рыдая: «Ты моя, ты должна быть моей, мы слились навеки». Лора, однако, проявляет большую выдержку, чем впавшая в транс Кристабель: «Это походило на пыл влюбленного; это приводило меня в смущение; это было отвратительно, и все же этому невозможно было противиться».

Лора и Кармилла. Иллюстрация Д.Г. Фристона (1872).

Антонов усматривает в повести Ле Фаню открытый вызов «пуританским условностям» Викторианской эпохи, «ее жесткому, обезличивающему, подавляющему человеческую сексуальность (в особенности женскую) морально-поведенческому кодексу». Довольно неожиданный поступок для писателя, чьи остальные произведения почти не затрагивают вопросы взаимоотношения полов. Нет, описание страсти Кармиллы преследует другую цель. Ле Фаню как выразителю викторианских «условностей» (он, хотя и был ирландцем, происходил из протестантской семьи) было важно подчеркнуть преступный характер действий Кармиллы, поэтому он наделил ее страстностью, присущей тому самому духу, что движет вампиром: «Вампир никогда не отступается, пока не насытит свою страсть… он с утонченностью эпикурейца будет лелеять и растягивать удовольствие и умножать его». Но это не высокое чувство, а маскирующаяся под него жажда крови.

Подлинный вызов «условностям» мы отыщем в рассказе графа Э.С. Стенбока «Правдивая история вампира» (1894), написанном под впечатлением от «Кармиллы». Его герой граф Вар далек выглядит как типичный вампир-аристократ — высокий, с красивыми вьющимися волосами, холеными руками, милой улыбкой и печальными глазами. Однако ухаживает он не за девушками, а за… мальчиком: «Габриель подбегал к нему, бросался в объятия и целовал его в губы. При этом тело графа сотрясала странная дрожь, и несколько часов спустя он вновь молодел и наполнялся силой… „О, Габриель! Любимый! Ты моя жизнь. Да, жизнь! А что такое жизнь? Мне кажется, это самое малое из того, что я хотел бы взять у тебя. Конечно, при твоем изобилии ты мог бы и дальше делиться жизнью с тем, кто уже мертв“»[85].

Позиция автора сомнений не вызывает — в свое время Стенбок прославился благодаря сборнику гомоэротических стихов. Поэтому Вардалека не протыкают колом, как исчадие ада, а он сам исчезает из замка после смерти Габриэля. Читателям, возмущенным процитированным отрывком, я напомню о благородстве писателя, мужественно… нет, это слово не подходит… прогрессивно отстаивающего «человеческую сексуальность».

Литературоведы, исследующие роман «Дракула», доискиваются истоков его любовных коллизий, копаясь в грязном белье — в непростых отношениях между Стокером и его женой. Идею о любовном треугольнике с участием вампира Стокер, вероятнее всего, почерпнул из романа Мари Низе «Капитан Вампир» (1879). В нем слабо развит собственно «вампирский этикет», зато много интриг, волшебных колец, свадеб, роковых выстрелов и т. п. Низе в свою очередь вдохновлялась поэмой Zburatorul (1843) И.Э. Радулеску о девушке и инкубе с длинными черными волосами.

Стокер, питавший склонность к сантиментам, обращался к теме любви человека и волшебного существа в романе «Тропа змей» (1890). Однако юная красавица, встреченная героем на ирландских холмах, оказалась мнимой феей, и роман завершился свадьбой (мнимым вампиром стала затем героиня романа «Леди в саване»).

Жертвы графа Дракулы ненавидят вампира и чувствуют себя «нечистыми» после его визитов. Бедная Мина, отведавшая крови Дракулы, не может обнять своего мужа: «Нечистая, нечистая! Я не должна более прикасаться к нему или целовать его! О, как мог случиться такой ужас! Ведь теперь я его злейший враг, прикосновения которого он имеет полное основание бояться!»

Однако сам Джонатан, угодивший в объятия трех вампирш[86], испытывает иные чувства: «В душе моей пробудилось какое-то мерзкое желание, чтобы они меня поцеловали своими красными чувственными губами… Я спокойно лежал и, прищурившись, глядел на них, изнемогая от предвкушения наслаждения». Белокурая вампирша, истекая слюной, наклоняется к горлу Джонатана и прикасается к нему зубами, а он, закрыв глаза, в томном восторге ждет укуса, «трепеща всем существом».

Три вампирши. Кадр из фильма «Ван Хельсинг» (2004).

Довольствие, которое, если помните, получал и герой рассказа Нисбета «Девушка-вампир», постепенно окрашивает приход вампира в радужные тона, а по мере сексуального раскрепощения этот приход будет казаться и вовсе завлекательным. Да и сами вампиры делаются обаятельнее. Граф так сексуально прижимает Мину к своей обнаженной груди, выглядывающей сквозь разорванное платье! А блондинка сразу же показалась знакомой Харкеру. С вьющимися, густыми золотистыми волосами, с глазами цвета бледного сапфира, со сладким дыханием и языком, по-звериному облизывающим пунцовые губы. Вероятно, Стокер усмотрел ее в одном из притонов, которые якобы посещал.

Пока жертвам удается сохранять хладнокровие. Герой рассказа Э. Уоррелла «Канал» (1927) жаждет приникнуть губами к красному рту соблазняющей его вампирши, но одновременно испытывает непреодолимый ужас, подпитываемый «гнетущей духотой и отвратительной вонью», наполняющей воздух. Против влечения к чудовищу восстает «все хорошее», что еще осталось в «испорченной натуре»[87] юноши.

Кинематограф не мог пройти мимо столь выгодной темы. Роковая женщина с претензией на вампиризм (так называемая женщина-вамп) была выведена еще в немом фильме «Жил-был дурак» («То был дурак»), снятом Ф. Пауэллом в 1915 г.[90] К. Дрейер свободно адаптировал «Кармиллу» для фильма «Вампир» (1932). В фильме «Дочь Дракулы» (1936) вампирша, охваченная неодолимым желанием, нападала на полураздетую натурщицу. Повальное увлечение вампиром- любовником началось в годы сексуальной революции. Главными героями эротических и порнографических фильмов о вампирах стали граф Дракула и его потомство, Елизавета Батори и, конечно, Кармилла во всех ее ипостасях.

Суть этих дивных произведений раскрывают их названия. В 1960 г. Р. Вадим снова экранизировал повесть Ле Фаню под названием «Умереть от наслаждения» («Кровь и розы»). А вот краткий список вампирских порнофильмов Ж. Роллена: «Насилие вампиров» (1968), «Обнаженный вампир» (1969), «Дрожь вампиров» (1971), «Окровавленные губы» (1975), «Очарование» (1979), «Сиротки-вампиры» (1997), «Невеста Дракулы» (2002).

Другие режиссеры осваивали лесбийскую тематику. Классикой жанра стали такие «шедевры», как «Любовницы-вампирши» (1970), «Вампирши-лесбиянки» (1971), «Страсть к вампиру» (1971). Весьма плодовитый X. Франко ухитрился снять «Графа Дракулу» (1970) с участием Кристофера Ли, а в 1973 г. создал фильм о графине Ирине Карлштейн, потомке Кармиллы, которая убивала мужчин посредством фелляции.

Позднейшие вариации темы сексапильных вампиров (боевики, комедии, мелодрамы) отдавали дань их организаторским талантам. Вампиры часто работали в борделях и стрип-барах («Вамп», 1986; «От заката до рассвета»; «Кровавый бордель», 1996; «Византия», 2012) или влюблялись в стриптизерш («Танец проклятых», 1988). Завершающим аккордом можно считать сцену из трагикомедии Т. Бёртона «Мрачные тени» (2012), в которой ведьма запирает вампира в гробу, связав цепями и положив ему на лицо свои трусики.

«Порнуха» 70-х привлекала зрителей с примитивными вкусами, в основном сексуально озабоченных мужчин, но женщинам она не нравилась. Во-первых, там было мало психологизма и намека на любовь до гроба (или за гробом). Во-вторых, вампирша- лесбиянка, несмотря на свою неотразимость, в финале проигрывала, что давало повод феминисткам сетовать на мужскую неприязнь к женщинам нетрадиционной ориентации.

Этот путь вел в тупик. Вампир-любовник не мог очеловечиться. Ведь он по-прежнему преследовал корыстную цель, желая добыть кровь партнера. Настала пора избавить его от неискренности. Вампир должен полюбить как человек, и тогда его сексуальный аппетит будет казаться не дьявольской привычкой, а естественным дополнением к «настоящей» любви.

Вампир-соблазнитель. Кадр из фильма «Любовницы-вампирши» (1970).

Будущее было не за гигантами секса, а за наследниками Белы Лугоши, который целовал женщинам ручку под лозунгом: «Самая странная любовь, какую видел человек» (под этим слоганом фильм вышел на экраны 14 февраля 1931 г., в День святого Валентина). Первые романы Райс были отчасти реакцией на бесчувственность порнофильмов. Ее эмоциональные, вечно страдающие вампиры за юбками не гонялись, но испытывали глубокие переживания и страстные увлечения.

Живые люди-вампиры из фильма «Голод» (1983), экранизации романа У. Страйбера (1981), искренне привязаны к своим жертвам. Вампирша Мириам соблазняет докторшу Сару, их сексуальная игра перетекает в кровавый обряд соединения. Прежняя лесбиянка убила бы свою жертву или бросила ее на произвол судьбы, получив кровь. Но Мириам заботится о Саре и приводит в дом другого человека, чтобы накормить возлюбленную. Затем Сара умерщвляет разыскивающего ее мужа и, впав в отчаяние, сводит счеты с жизнью. Терзающаяся от горя Мириам превращается в иссохшую мумию, как и все соблазненные ею партнеры (Мириам бисексуальна). Таким образом, вампирская однополая любовь выливается в психологическую драму. Из недавних образцов этой любви можно отметить романтический фильм «Дневник вампирши» (2007)[91].

С окончанием сексуальной революции проститутки и лесбиянки отошли на второй план. Появились даже классические экранизации «Кармиллы». Но тема любви вампира-мужчины зазвучала в полную мощь. Неизвестно в точности, добивался ли стокеровский Дракула мирового господства, воевал ли он с Богом, но Дракула из знаменитого фильма Ф.Ф. Копполы (1993) публично отрекался от Творца и предавался силам тьмы. Правда, власть над миром его не заботила. Он обиделся на Бога, потеряв свою возлюбленную Элизабет, покончившую с собой. В Дракуле еще сохранился прежний вампир — на нимфоманку Люси он набрасывается как зверь и буквально впивается в ее тело. Но, угадав в Мине свою давнишнюю любовь, он заметно смягчается. Как следствие, ригоризм и жестокость Ван Хельсинга вызывают недоумение у чересчур впечатлительного зрителя. Ван Хельсинг не ведет спор с Богом и не знает, как страшно потерять того, кого любишь.

Гораздо страшнее, когда теряешь не одну любовь, а несколько. Именно это происходит с Дракулой из популярного чешского мюзикла (1995). Он и так мучается от своей жестокости — ему пришлось, например, загнать перепуганных крестьян в монастырь и убить их, — а тут еще умирает при родах любовь всей его жизни Адриана.

Влюбленный Дракула (Г. Олдмен). Кадр из фильма «Дракула Брэма Стокера» (1993).

На прощание она успевает спеть с мужем красивый дуэт.

Гремят проклятия: священник проклинает Дракулу, Дракула проклинает Бога. В результате Дракулу обрекают на вечную жизнь. Поскольку предыдущая жизнь окончилась и началась новая, должна появиться новая любовь. Она и появляется в лице девушки Лоррейн. Ее брат, аббат Стивен, пытается влезть с очередным проклятием, но сестра его не слушает — на дворе XIX в. Воспылав страстью к графу, она сама (!) просит сделать ее вампиром. Вторую любовь Дракула теряет в наши дни, когда бессмертная Лоррейн спивается с горя. Но грядет третья любовь — байкерша Сандра, влюбившаяся в обходительного незнакомца. Она тоже не удовлетворяет Дракулу, ожидавшего найти в ней Адриану. Поняв, что байкерша — это не средневековая дама, он совершенно теряется, страдает, и тогда ему дозволяют умереть с последующим вояжем в преисподнюю. Перед смертью он попадает на суд, где встречает всех своих жертв, врагов и любовниц.

В квебекском мюзикле «Дракула: между любовью и смертью» (2006) несчастный Влад, осерчавший на потерю своей любимой Эльмины, злодействует напропалую и в 2050 г. наконец-то находит ожившую супругу. Но это не байкерша, а активистка движения антиглобализма. Суровая расплата за бессмертие!

Героиня фильма У. Крейвена «Вампир в Бруклине» (1995), родившаяся от связи вампира и смертной женщины, мечется между честным полицейским и циничным вампиром, но в конце концов выбирает первого и всаживает второму кол в сердце. Девушки-тинейджеры XXI в. с ней бы не согласились. К их услугам стройные, прыгучие вампиры фэнтези и боевиков и смазливые «душки» из книг американских домохозяек, готовые спасти жизнь подруге, выдернув ее из-под колес автомобиля, из рук хулиганов, прийти на помощь в любую минуту.

Девушек привлекает в вампире то же, что байкершу — в Дракуле. Он не такой, как все. У него философск… тьфу, опять вчерашний день! — психоаналитический склад ума, сильно развитые экстрасенсорные способности, умение читать мысли и угадывать желания. А главное — он по своей природе может влюбиться только один раз, и любовь длится вечно, и она не слабеет, и… мне трудно говорить… если возлюбленная погибает, душевная травма остается на всю жизнь («Сумерки»). На всю бессмертную жизнь!!! И без интрижек а-ля граф Дракула!

Хорошо, когда рядом с тобой проворный вампир-«душка» (Р. Паттинсон). Кадр из сериала «Сумерки» (с 2008 г.)

Поскольку на «душек» падки исключительно девушки, образ вампирши в наши дни изрядно поблек, на что обратила внимание Михайлова. Она объяснила его отсутствие тем, что любящая или любимая женщина не вписывается в схему расправы с вампиром: проткнуть, ударить, сбить с ног. Но этот вывод касается только «монстров», а не «душек».

В романе Ю.А. Линдквиста «Впусти меня» (2004), дважды экранизированном (2008, 2010), мальчика Оскара, обижаемого школьниками, защищает маленькая девочка-вампир Эли. Она привязана к нему и не может его убить, хотя мучается от жажды. Когда Оскар предлагает скрепить их дружбу кровью, Эли, почувствовав ее запах, в страхе убегает.

В романе выведены два педофила. Один из них, сорокалетний бродяга, снабжал Эли кровью, пока не попался на очередном убийстве, а другой, богатый барон, в XVIII в. сделал ее вампиром. В ту пору Эли была крестьянским мальчиком. Барон в стиле Жиля де Рэ, Елизаветы Батори и прочих знатных негодяев забрал Эли в свой замок, кастрировал и заразил, превратив в бесполое существо (за два века до первой хирургической коррекции пола!). Эта деталь не позволяет считать Эли в полном смысле слова девочкой, но такая эквилибристика с полами нынче в моде.

Вампир — близкий друг. Кадр из фильма «Впусти меня» (2010).

В японской манге «Rosario + Vampire» (выпускалась с 2004 г., аниме — с 2008 г.) юная ученица вампирской академии, влюбившись в смертного юношу, оберегает его от своих коллег, но сама подобно Кларимонде попивает его кровь.

Актуальность образа вампирши, не требующей расправы, подтверждает случай Кейн Пресли из Техаса, чья любовь к «стаканчику крови» нашла благосклонный прием у читающей публики. Людей Кейн не убивает, обходится кровью животных или добровольно отданной кровью сексуальных партнеров, имеет бледное лицо с тонкими чертами, носит черную одежду, красит губы в кроваво-красный цвет и т. д. Весьма интересна ее оценка пития крови, данная в газетном интервью: «Это намного приятнее секса и гораздо более интимно. Причем не только для меня. Люди, отдающие свою кровь, сильно привязываются ко мне». Пресли не столь щепетильна, как Эли. Доноры с радостью шлют ей письма с предложениями. А расправа сделалась прерогативой боевиков и фильмов ужасов.

Легко понять, что когда маленькая комнатка наполнится дыханием и испарениями юных дев, пары станут постоянно через горлышко реторты проходить внутрь сосуда и там, под воздействием окружающего реторту прохладного воздуха, они сконденсируются в очень чистую воду, то есть в настойку самых восхитительных свойств, которую с полным правом можно назвать настоящим Эликсиром жизни». Речь идет всего лишь о дыхании и испарениях тел. Что уж говорить о кровавой настойке!

По мнению Х.Д. Ли, вампиризм не просто переворачивает с ног на голову относительное положение субъекта и объекта, но разрушает или уничтожает обычные способы отличить одно «я» от другого. Страх потерять себя угнетает Лору, атакуемую Кармиллой, и женщин, преследуемых Дракулой. Возможно, героини и берегут свое «я», мы же заметим следующее: «я» самого вампира сомнений уже не вызывает. Кроме нововведений по части «вампирского этикета», произведения Ле Фаню и Стокера фокусируют внимание на межличностных отношениях, и вампирское «зло» (кавычки Ли) проявляется не в охоте за кровью жертвы, а в подчинении или разрушении ее индивидуальности.

С. Пшибышевский в романе «Синагога Сатаны» (1897) попытался объяснить феномен женщины-кровопийцы традиционными клише об ее униженном и забитом положении. «Порабощенная мужчиной, отвергнутая Церковью, презираемая даже Богом, который создал ее из кривого ребра Адама, женщина была совершенным зверем». Постоянно растущая жажда наслаждения и малокровие заставляли ее кидаться на мужчин и выпивать кровь детей[92]. Странно, что современная культура не развила эту мысль, предпочтя женщине неизменно влюбленного графа Дракулу.

Видимо, гипотеза Пшибышевского не прижилась из- за того, что она допускала реальность женских преступлений, пусть и оправданных в глазах потомков. В наше время эти преступления считаются плодом выдумки мужчин. Естественно, мужской выдумке тоже нашлись исторические обоснования. Например, страх перед венерическими заболеваниями. Тут очень пригодились хождения Стокера по притонам. По Л. Дроумеру, превращение умирающей Люси в вампира символизирует связь между сексуальной активностью и смертью: «В гробу лежала Люси, но такой она могла нам привидеться лишь в страшном сне: острые зубы, окровавленные, сладострастные губы, на которые без содроганья невозможно было смотреть, — мертвое, бездушное существо, дьявольская насмешка над чистотой и непорочностью Люси». Когда вампир будет признан живым человеком, бедняжку Люси наделят не предсмертной, а прижизненной похотливостью, как в фильме Копполы или в сериале «Дракула» (с 2013 г.), где она соблазняет Харкера и не прочь переспать с Миной.

Фрейдист Э. Джонс приложил старую идею Ранфта и Свитена о меланхолии к тоске жены по умершему мужу и мужа — по жене. Эта тоска проецируется в различных визитеров с того света, включая и вампира. Неудовлетворенное либидо правит бал, воплощаясь то в мечту об истинной любви, то в эротические сновидения, то в боязнь сексуального насилия (при наличии чувства вины перед мертвецом).

Самая известная фрейдистская гипотеза базируется на североамериканском мифе о зубастой вагине. Этот вампирский рот, поначалу манящий обещанием розовой мягкой плоти, а затем обнажающий острые клыки, норовит не только высосать мужскую энергию, но и лишить мужчину его человеческого «я». Да-да, того самого. А вот графиня из фильма Франко действовала обыкновенными зубами.

В мифах и, возможно, в сказаниях об античных «вампиршах» кровь изредка подменяла семя, но в восточноевропейском фольклоре эта ее функция значения не имеет хотя бы потому, что кровь там пьет в основном мужчина. Средневековые инкубы и суккубы не испытывали тяги к крови, а большинство кровопийц древности не отличались сексуальной активностью. Вампир XVIII в. приходил к своей вдове, так как предпочитал родственников, и преследовал девушек оттого, что обожал молодую кровь. Но в условиях начавшегося очеловечивания он приобрел ранг мужа и любовника и даже обзавелся детьми, хотя красавцем не сделался.

На протяжении всего XIX столетия вампир продолжал ухаживать за девушками, чтобы пить их кровь. Обретя физическую красоту и светский лоск, он стал представляться не столько кровопийцей, сколько лидером, подавляющим чужое «я». В связи с этим мы могли бы ревизовать древнюю идею о подчинении души через кровь, но скорее вампир, как обычно, маскировался и потому выдавал себя за человека, нуждающегося в близости. Ну а жертва, теряя кровь, начала испытывать наслаждение сродни сексуальному.

Одно время кровь и секс были неотделимы друг от друга. Тем историческим деятелям, кто подозревался в вампиризме, сразу же выносилась фрейдистская оценка. Чаша сия не миновала даже Влада Цепеша с его мнимой импотенцией. Маньяк XX столетия, насилуя своих жертв в извращенной форме, пытался пить их кровь, хотя его тошнило от нее, как и зрителя от изобилия бутафорской крови в кино. Порнофильмы должны были возбуждать не кровожадность, а совсем другие инстинкты.

Приоритеты менялись. Оставшись сексуально привлекательным, вампир переключился на чувства, и кровь мгновенно утратила ведущие позиции. Добрый вампир и вовсе ее отверг. В вопроснике Каплана ничего не сказано о реакции больного на кровь, зато возведено в догму влечение к противоположному полу. В современных интерпретациях вампира-любовника кровь практически отсутствует, а в драмах о Дракуле и в мелодрамах о вампирах ее роль условна. Имидж «душки» от крови не зависит. Вампир отличается от окружающих не потому, что пьет кровь, а потому, что превосходит их физически, психологически, морально. Он не просто человек, он — сверхчеловек.

В повседневности кровь может употребляться для укрепления привязанности между любящими. Таково было ее назначение и в древних обрядах. Но только в них участвовали родственники, друзья, заговорщики, жених и невеста, а теперь на месте людей очутились вампиры.