Двадцатитысячная конная дружина князя Святослава споро шла на заход солнца. Погода стояла добрая, без дождей. Самое время явиться киевским витязям в Болгарию и настигнуть беглецов – хазар, ясов да койсогов с волжскими булгарами, что нашли прибежище у болгарского царя Петра после разгрома Хазарского каганата. Всё это время, где бы ни сражался князь, а всё чуял, будто дыхание в затылок, затаившуюся беду на полуденном заходе, что терпеливо ждала своего часа. Нынче пришла пора покончить с сим тайным кинжалом за спиной.

Дружина вышла на берег быстрого Днестра. Здесь, у поросших старыми вербами берегов, князь повелел сделать привал, чтобы поутру переправиться на десную сторону. Изведывательская сотня, разделившись, отправилась вверх и вниз по течению реки. Остальные всадники расседлали коней, стреножили их и под зорким оком дозорных пустили пастись на луг. Затрещали костры, воины принялись жарить на них свои нехитрые припасы да дичину, что добыли по пути или тут же у берега.

Уже темнело, когда князю доложили, что прискакал гонец из Киева со срочной вестью.

– Давай его сюда, что-то стряслось? – озабоченно молвил князь старшему дозорному.

– Стряслось, княже, – с поклоном отвечал усталый гонец, – вятичи от Киева отложились, посадников твоих изгнали и заявили, что отныне будут сами себе хозяева.

– Вот хитрецы, – возмутился Святослав, – Киев от хазар их освободил, а теперь не нужен стал! Кто же там верховодит?

– Так рекут, княже, что купцы вначале возроптали, мол, чего это мы Киеву подати будем платить, а после уже и бояре их поддержали, – отвечал посланник.

– Ах вы ж, подлые торговцы, всё как есть испоганили! – с глубокой досадой молвил Святослав. Он уже в замыслах строил бои с врагами Руси, затаившимися в Болгарии, да вот незадача, нельзя оставлять безнаказанной смуту вятскую. – Теперь придётся возвращаться, чтоб вятских купцов да бояр хитромудрых образумить! – сокрушался Святослав.

– Жаль, столько прошли уже, и время удачное! – поддержал темник Боскид.

– Ладно, ночуем, как решили, а утром снимаемся в обратную дорогу, не вышло в Болгарии погостить, придётся к вятичам на блины нагрянуть, – с горькой усмешкой молвил князь.

Однако утром, едва собралась дружина после утренней молитвы, как охоронцы привели троих русинов с Карпатских гор.

– Вот, утром переплыли с того берега, – докладывал старший из дозорных, – рекут, что к тебе, княже, шли, в Киев, да не чаяли, что богам будет угодно встретить тебя здесь.

– Что ж за дни нынче, посланец за посланцем, что тебе в полюдье на погосте, а не в походе воинском, – проворчал князь, однако приказал привести карпатцев.

Старик в круглой расшитой шапке, отороченной мехом, в коротком козьем кожушке без рукавов поверх расшитой рубахи, в конопляных портах и мягких постолах вышел вперёд, низко поклонившись князю.

– Пресветлый князь Киевский, – заговорил старик сильным с хрипотцой голосом, – русины, а это гуцулы, лемки, бойки, долиняне и другие народы, – рёк он настолько быстрой речью, что Святославу с трудом удавалось понять посланца, – просят тебя, могучий князь, взять нашу землю Карпатскую – колыбель Руси древней – под свою крепкую руку, потому как нет у нас более сил терпеть разор и грабежи, что чинят бессердечные угры. Вы, люди киевские, – продолжал старец, – не знаете труда подневольного. А мы тут, – он кивнул на спутников, – с малолетства от рабства страдаем, и бьют нас кнутами нещадно! Вот, гляди!

Старик оголил спину и повернулся.

Все увидели множественные рубцы от ударов бичами.

– Это ещё что, – добавил, оправив рубаху, старик, – иных людей мучители до смерти забивают. А лепших жён и дев наших себе в жёны берут либо продают в чужедальние земли. И горы наши Карпатские теперь уже Угорскими называются. Коли не внемлешь просьбам нашим, то загинем все, как есть, от мала до велика. Кто в сече падёт, а кто в полоне страшном окажется, одно другого не лепше. – Старик снова глубоко поклонился, а за ним и двое других ходоков помоложе.

Святослав задумался, поглаживая длинные усы и наморщив чело. Наконец что-то решил про себя.

– Боскид, – остановил князь взор на одном из верных начальников, – тебя с тьмой отправляю в Карпаты, пора Буковине и Карпатской Руси к земле Киевской приложиться. Слыхали слово моё княжеское, почтенные посланцы? – обратился Святослав к русинам. – Отныне земля ваша под защитой Киева, а посему вы сейчас отправитесь обратно с моим воеводой Боскидом, и он «договорится» с уграми, чтоб они более землю древнюю Карпатскую не разоряли.

Дав распоряжения, князь кивнул темнику и отошёл с ним сторону.

– Боскид, освободишь русинов, только самих угров хорошо бы в союзники взять, поскольку у нас есть общая цель – Болгария. И коли болгары себе хазар да касогов в помощники взяли, отчего нам не взять угров? Только помни, мадьяры – воины жестокие и отчаянные, они лишь силу понимают и уважают. Потому действуй силой, но с умом, понятно? Я не зря наделил тебя чином воеводы. Вот тебе перстень, договор от моего имени сладишь, а я к вятичам торопиться должен, – молвил князь, снимая с перста малую княжескую печатку с изображением на ней сокола – древнего знака рарожичей.

Лик Боскида стал озабоченным, он согласно кивнул и лишь молвил кратко:

– Разумею, княже, сделаю, как велишь…

– Ну, будь здрав, карпатский воевода, пусть Перун хранит тебя и даст победу лёгкую! Да, и изведывательскую сотню возьмёшь, тебе она нужнее, – заключил князь.

Они обнялись и вскочили на коней, отдавая приказания своим тысяцким.

Прекрасны Карпатские горы, чудны их многотравные полонины, могуч и строен карпатский лес! Стоит он, как гребень частый, дерево к дереву, выше облака ходячего, ниже солнца стоячего. И царствует в нём бог Лесич с зеленокосыми Леснянками. А те Леснянки на ветвях сидят-качаются, из Папороть-цвета венки плетут, цветами волосы завивают и смеются, веселятся, друг дружку окликают-аукают. А потом начинают плясать, хороводы водить, петь и тем дивным пением случайных путников привораживать.

Шёл воевода Боскид с дружиной к горам Карпатским. Степи сменялись полями, пашни сменялись рощами. Потом пошли леса густые и тёмные – буковые да хвойные. Карпатские посланцы указывали, где лепше всего пройти коннице. Старший из них русин Зорян неожиданно для своих лет оказался на редкость выносливым и ничуть не уступал более молодым спутникам. Шли по неведомым местам сторожко, опасаясь наскочить на отряды мадьяр. Боскид выслал вперёд самых опытных следопытов. Как-то они привели к воеводе испуганного русоволосого отрока годов десяти в вышитой гуцульской душегрейке.

– Мы с вуйко и братьями овец пасли на склонах, да мадьяры наскочили. Вуйко мне приказал бежать и толкнул в кусты у самого склона. Я кубарем скатился и лощиной побежал… вот… что с родными теперь сталось, не ведаю… – со слезами на очах закончил сбивчивый рассказ юный горец.

– Немедля воев своих пошли по следу угров, – сверкнув очами, приказал начальнику изведывательской сотни воевода. – После пастбища они непременно в селение наведаются, ежели их числом немного – уничтожьте, чтоб ни один не ушёл, иначе остальных упредят.

Сотник лишь кивнул, тут же крепкой рукою легко подхватил мальца и посадил впереди себя на коня.

– Двоих непременно живыми возьми! – крикнул вдогонку сотнику Боскид.

К обеду сотник доложил, что за одной из гор в долине стоит великое войско мадьяр-угров с конями, припасами, жёнами и детьми.

– Тех, что стадо взяли, мы в селении настигли, малец нас туда горной тропою провёл. Было их не более полусотни, мы их там и положили всех рядом с телами убитых ими жителей. – Перехватив вопрошающий взгляд воеводы, добавил: – Двоих мы, конечно, оставили и допытали, они-то нам и поведали о стане и силе войска угорского.

– Тысяч тридцать будет, – добавил старший из следопытов, – ежели по коням считать!

– Да и пленённые угры о том же рекли, – кивнул согласно изведывательский сотник.

– Втрое больше нашего, значит, неожиданностью брать надо! – решил Боскид.

Он велел раскинуть стан, но коней не рассёдлывать и костров не разводить. А как стало темнеть, войско неслышно двинулось по лесным тропам под водительством Зоряна со спутниками.

Шли всю ночь, а к рассвету достигли неприятельского стана. Увидели стреноженных коней и большую поляну, на которой стояли полотняные шатры, в коих спали угры. Цветной шатёр посредине выдавал расположение их князя. Стражники, уронив головы на колени, сидели у едва дымящихся костров и также спали крепким предутренним сном.

– Беспечно спят, значит, вы и вправду ни единого из той полусотни, что селение грабили, не упустили, – тихо отметил начальнику изведывателей довольный воевода.

Боскид сделал знак, и через несколько мгновений, распластавшись в высокой траве ужами, поползли ловкие изведыватели к дремавшим дозорным и стражникам у коновязей да загонов, наскоро сооружённых для захваченного скота. Вскоре дозорные почти без звука повалились наземь. Ещё несколько долгих мгновений ожидания – и в утренней сереющей тишине трижды прокаркал надтреснутым голосом ворон. Воевода опять дал знак, и остальные воины изведывательской сотни быстрыми ящерицами устремились за своими соратниками. Снова потянулось тревожное ожидание, которому, казалось, не будет конца, – ещё немного, и начнут просыпаться вражеские воины… Наконец, из вражеского стана трижды ухнула сова.

– Пора! – уже не таясь, рыкнул воевода. И русское воинство неудержимым валом ринулось на неприятельский стан, словно прорвавшая плотину вода…

У самых шатров поток разделился натрое. Два Крыла его потекли вокруг стана угров, стремясь охватить его в коло, а Сердце устремилось прямо к середине, туда, где стоял пёстрый шатёр князя. Шум боя, разом возникнув, разрастался по мере того, как нахлынувшая лавина русов схватывалась с проснувшимися уграми. Последние выскакивали из шатров полуодетые, с обнажёнными клинками и тут же падали от копий и клинков киян. Воины изведывательской сотни, уничтожившие вражеских дозорных, двигаясь по-прежнему бесшумно и стараясь не ввязываться в схватку, продвигались в самое сердце стана. Лишь иногда калёная стрела или быстрый метательный нож мгновенно отправляли в Навь очередного угрина. Почти одновременно с ударом конницы по окраине стана первый десяток достиг княжеского шатра, и несколько клинков вспороли его полотняные бока, остальные изведыватели принялись громить близстоящие становища воевод и личных охоронцев.

Молодой угорский князь, малорослый, подвижный, с чуть раскосыми тёмными очами, с тремя косичками чёрных будто вороново крыло волос на бритой голове, отчаянно отбивался мечом и длинным германским ножом-скрамасаксом, прикрываемый с боков двумя рослыми охоронцами. Женщина на ложе, устланном мягкими шкурами, ничего не разумея от столь неожиданного и страшного пробуждения, лишь безотчётно прижимала к себе двух маленьких детей. Вот один охоронец осел на левое колено, а потом упал, зажимая рукой кровоточащую рану в боку. Женщина истошно закричала, когда вбежавший в шатёр чужак с ходу метнул в голову мадьярского князя нож. Тот, выронив оружие, зашатался и рухнул на ковёр.

– Ты что ж это сотворил?! – заорал разъярённый сотник на изведывателя, мигом скручивая второго охоронца. – Воевода велел живьём…

– Так я ж рукоятью бросил, да и не так шибко, только чтоб махать перестал, – виновато начал оправдываться изведыватель.

– Жив, – облегчённо вздохнул сотник, став на колени и перевернув лежащего без движения молодого князя. – Ну, твоё счастье, Мстислав, – погрозил он уже беззлобно изведывателю. – Теперь вяжи его, и чтоб ни волоса… – потом глянул на поверженного и поправился: – Чтоб ни косы с его бритой головушки не пропало! И у неё с детьми тоже, – указал сотник на семью угрина.

На большой медвежьей шкуре, брошенной на мозаичный пол, у давно погасшего очага, раскинув руки, спал широкоплечий черноволосый муж лет сорока с лишним, одетый в довольно ношенный пурпурный виссон.

Солнце уже поднялось над водою пролива и заглянуло в узорчатое окно второго этажа, разбудив спящего, который по давней привычке почти всегда вставал с первыми лучами. Перевернувшись несколько раз с боку на бок и сладко потянувшись, муж поднялся и подошёл к окну.

Розовые лучи осветили смуглый лик, обрамлённый густой с проседью бородой. Маленькие пронзительные глаза под густыми бровями задумчиво остановились на раскинувшемся внизу городе, при этом ноздри крючковатого носа чуть подрагивали. Наконец, оторвав взгляд от созерцания городской картины, муж зашлёпал босыми ногами в туалетную комнату, откуда стали доноситься плеск воды и довольные шумные возгласы. Из туалетной комнаты муж появился без одежды, мокрый до пояса. Он был среднего роста, широкая грудь, плечи и литая шея выдавали опытного, закалённого воина. Однако впечатление портил округло выдающийся живот, отчего ноги казались короче, а рост ниже. Вытирая мягким полотенцем грудь, покрытую тёмным курчавым волосом, муж перевёл взгляд на образ Богородицы. Небольшая, не более трёх локтей статуя работы одного из лучших ромейских скульпторов стояла в обрамлённом золотом и драгоценными камнями алькове справа от окна. Быстро одевшись, муж опустился на колени и принялся молиться. Он делал это не по привычке, а истово, вкладывая в слова молитвы сердце и душу. Закончив молитву, ещё некоторое время стоял на коленях, не произнося ни слова. «Как просто человеку беседовать с Богом, – вдруг подумалось ему, – и как сложно находить общий язык с Его слугами…»

Поднявшись, муж подошёл к обширному ложу, так и оставшемуся нетронутым, и дважды дёрнул за висевший у изголовья шнурок. Раздались быстрые шаги по лестнице, и в комнату поднялся молодой воин, тут же распростёршийся ниц с почтительными словами:

– Приветствую твоё пробуждение, великий император! Да благословит святая Богородица каждый день твоего божественного правления!

Император Византии, называемой Империей Ромеев, Никифор Второй Фока жестом велел оптиону подняться.

– Я вчера рано заснул, никто не приходил ко мне вечером?

– Нет, богоравный, никого не было, – ответил молодой воин.

– Хорошо, я хочу есть, пусть принесут сюда, – велел император. – Повар тоже пусть зайдёт.

Оптион поклонился, и его сандалии из крепкой воловьей кожи застучали по лестнице вниз. Спустя несколько минут воин вновь появился, пропустил вперёд повара и двоих прислужников и остался у двери, строго следя за распорядителями царской кухни.

Поставив еду на низкий мраморный столик, помощники тут же исчезли, а повар застыл на коленях в выжидательной позе. Против обыкновения, личный повар императора не был тучным, даже несколько худощав.

Божественная десница, унизанная драгоценными перстнями, указала на жареную рыбу с овощами, отварную фасоль с подливой и мезе – традиционную лёгкую закуску из сыра с оливками, посыпанную орегано. Повар поочерёдно попробовал всё, затем осторожно распечатал красную амфору и налил в отдельный маленький кубок холодной белой рецины. Но император тут же выплеснул вино, так же молча наполнил свой изукрашенный каменьями кратер и отлил из него в кубок. В помещении остро запахло сосновой смолой, которую греки издавна добавляли в вино, тем самым предотвращая его скисание.

Повар покорно выпил, император подождал немного, внимательно глядя на слугу, и лёгким взмахом руки отпустил его.

– Что богоравный василевс желает на обед? – спросил, опуская лоб на мозаичный пол, повар.

– А что предложишь? – спросил за Никифора оптион.

– Если на то будет воля Божественного, – забормотал повар, – мы бы приготовили рыбный суп «Посейдон», фаршированные оливки, сырный пирог-тиропиту, грушевый десерт апидеа и катаифи с миндалём, корицей и мёдом…

– Годится, – отозвался, наконец, император. – Ещё яйца с икрой, а из вин не забудь «Мавродафни».

«Хоть и простые блюда ем, однако живот вон как разнесло, – вздохнул про себя василевс, когда повар ушёл. – Всё из-за бесконечных дворцовых приёмов, обедов, застойной жизни. Грешен, пристрастился… Да, а на сердце не по-весеннему смутно. Может, из-за того, что Феофано последнее время избегает меня?» – думал, пережёвывая еду крепкими зубами, Никифор.

После завтрака император, по обыкновению, отправился на обход дворцовой территории, превращённой по его приказу в настоящую крепость.

К выходу Никифора Фоки во двор там уже выстроились воины Армянской столичной тагмы и две сотни тяжёлых панцирных катафрактов – его любовь и гордость. Весеннее солнце играло на железном одеянии несокрушимых воинов, закованных с ног до головы, как и их могучие широкогрудые кони.

Патриарх Полиевкт и знатные горожане не раз упрекали императора, что он чрезмерно много тратит на армию, ущемляя ромейцев бесчисленными налогами. Никифор с негодованием отвечал, что все они имеют возможность раскармливать свои изнеженные тела и предаваться разврату только благодаря армии, без которой империя не проживёт и месяца. Ах, какая мощь, какая неодолимая сила в тяжёлой поступи железной конницы, кажется, даже стены дворца содрогаются от этой панцирной армады. Конечно, амуниция даже одного такого воина стоит немыслимых денег, а уж сотен и тысяч…

Настроение императора после лицезрения любимого детища улучшилось.

Армянской тагмой, в состав которой входила с недавнего времени и Дворцовая гвардия, командовал Иоанн Цимисхес. Невысокий, стройный и по-особому щеголеватый Иоанн отдавал команды чётко, даже с артистизмом. Хотя они с Никифором были двоюродными братьями, Иоанн являлся полной противоположностью Никифору: белокожий, светловолосый, с голубыми глазами, тонким носом и аккуратной клинообразной бородкой. За свой невысокий рост он и имел прозвище Цимисхес, то есть «туфля». Однако превосходил многих своей дерзостной отвагой. Казалось, Цимисхес вовсе не ведал страха: он мог в одиночку напасть на целый отряд, молниеносно изрубить множество врагов и вернуться обратно невредимым. За эту отчаянную храбрость и любил Никифор Фока своего родственника и многое прощал ему. Он присвоил Иоанну почётное звание дуки, которое прежде имел сам.

В то же время при виде Цимисхеса сразу невольно вспомнились придворные сплетни о том, что сей отчаянный красавец якобы спит с его женой Феофано. Но в эти слухи Никифор не верил, поскольку знал Иоанна как верного и честного офицера. Именно Иоанну он, Никифор Фока, во многом обязан своим царским титулом. Воспоминания о том удивительном взлёте на вершину ромейской власти ещё более подняли настроение императора. Сколь сладок был миг победы! Всё вспомнилось, будто и не прошло почти четыре долгих, как вечность, года.

Как тогда при триумфальном возвращении в Константинополь после победы над арабами смотрела на него прекрасная Феофано, как потускнел её взгляд, мельком скользнув по лику безвольного, чаще всего нетрезвого супруга Романа, как искривились на миг пренебрежением её бесподобные уста. Потом несколько тайных свиданий и горячих, неистовых, как сражение, ночей, после одной из которых она шепнула, прощаясь: «Ты будешь императором!» Поверил ли он ей тогда? Даже если и поверил, то не ожидал, что всё свершится так скоро. Никифор был в походе, когда до него дошли слухи о скоропостижной смерти императора Романа Второго. Феофано, соответственно закону, стала опекуншей малолетних наследников Василия Второго и Константина Восьмого. Но не всё сложилось точно так, как рассчитывала супруга покойного императора. Неожиданно для неё всеми делами стал распоряжаться бывший воспитатель Романа Второго, ненавистный ей евнух Иосиф Вринга, опытный в дворцовых интригах и изворотливый царедворец. Каково было ей, пылкой любительнице настоящих мужчин, терпеть фактическую власть женоподобного евнуха. Кто знает, сколь долго бы длилась эта борьба, если бы хитроумный Иосиф не перехитрил самого себя.

Зная о планах Феофано сделать императором своего любовника Никифора Фоку, Вринга решил нанести удар по храброму полководцу. Он направил честолюбивому, удачливому и до отчаянности смелому армянину Иоанну Цимисхесу письмо, в котором сообщил «страшную новость» о том, что коварный Никифор Фока вознамерился занять императорский престол, а на этом престоле он, Иосиф Вринга, видит только доблестного Иоанна, которому готов помочь обрести императорскую корону. Прожжённый царедворец решил одной стрелой поразить двух уток: вбить клин между братьями и нанести Никифору удар с той стороны, откуда он его ожидать не мог. Однако евнух, прекрасно владея приемами дворцовой борьбы, не в полной мере знал обстановку в армии.

Цимисхес, получив письмо Вринги, задумался. Авторитет Никифора Фоки в войске, да и среди народа, был столь велик, что выступить против него, да ещё в союзе с презренным евнухом, мог только последний безумец. Иоанн поступил по-другому. Он прочёл письмо «искусственно сделанной бабы» в присутствии стратигосов, обожающих своего командира. Крики возмущённых глоток, требующих немедленного похода на Константинополь, были ему ответом.

– Презренный евнух, что привык прятать своё толстое тело в прохладе царского дворца, пытается командовать нами, покрытыми шрамами и славой воинами! – бешено вращая единственным оком и вздымая вверх обнажённый клинок, возмущённо рычал старый гоплитарх с седыми усами и почти белой бородой.

Могучему командиру гоплитов эхом ответили подчинённые ему таксиархи.

– Наш император Никифор Фока! – выкрикивали стратигосы и гипостратигосы то с одной, то с другой стороны.

– На столицу! На Константинополь! – завопили турмархи и таксиархи. Их криками поддержали кентархи и друнгарии банд.

Ромейская армия тут же провозгласила Никифора Фоку своим императором и двинулась на столицу, чтобы «убедить» её в том же. Но убеждать константинопольцев не пришлось – столица встретила его как настоящего императора. После безвольных пьянствующих василевсов Никифор, заботящийся об армии, проливающий кровь за империю, любящий своих солдат, был истинным героем! Встречать его вышла вся знать и высшее духовенство во главе с патриархом. То был самый великий и памятный день в его жизни. 11 августа 963 года патриарх Полиевкт в блистающем великолепием соборе Святой Софии торжественно короновал его, Победоносного Фоку, на императорский трон. А через месяц тот же Полиевкт повенчал его с богоявленной Феофано. Это была не просто победа, а величайший триумф. Никифор Фока получил всё и сразу: высшую власть и прекрасную жену, он достиг самого большего, о чём мог мечтать ромеец! И никто не посмел выступить против победителя агарян, мужественного покорителя Крита и Кипра, хотя для друзей, а особенно монахов, это было полной неожиданностью. Ведь ещё недавно Никифор уверял, что его тяготит мирская слава первого полководца, и он мечтает только об одном – послужив ещё немного империи, удалиться в монастырь. Все знали, что сей доблестный и суровый воин постится и ведёт жизнь аскета, равнодушного к земным благам, истязая плоть, носит грубую власяницу на теле. И вдруг… император, муж красавицы Феофано, дворцовая роскошь, быстро появившийся торчащий живот…

После утреннего прохождения дорогих его душе катафрактов и созерцания вышколенных стройных рядов Армянской тагмы Никифор захотел лично посмотреть, всё ли ладно в хозяйстве дворцового гарнизона. Вместе с Иоанном Цимисхесом император стал обходить конюшни, казармы, пекарни, склады для амуниции и продовольствия. Правда, чтобы всё устроить по законам военной науки, как и подобает истинной цитадели, к неудовольствию горожан, пришлось снести некоторые старые дворцовые постройки и памятники: их камни пошли на укрепление стен. Приняв корону императора, Фока не перестал быть полководцем, для которого в войске нет мелочей, особенно когда дело касается снабжения провизией и амуницией.

Покончив с осмотром в укреплённом дворце, император-полководец отправился в войска, что стояли за городом. Пока небольшой отряд, сопровождавший императора, двигался по столичным улицам, Никифор не переставал ловить на себе угрюмые, а подчас и откровенно ненавидящие взгляды жителей. Он делал вид, что не замечает этого, как и злобных выкриков из толпы.

– Скажи, Иоанн, почему эти глупые люди ненавидят меня, ведь я делаю всё, чтобы империя жила и процветала…

– Тебе известно, великий, что прошлогодняя засуха в Пафлагонии и Гонориаде погубила сады, поля и виноградники, зимой начался голод. Люди надеялись, что хлеб из имперских запасов будет продаваться дешевле, но цены, наоборот, были повышены, – тихо ответил новоиспечённый дука. Помолчав немного, он взглянул на василевса и, что-то решив про себя, продолжил: – Кроме того, горожане возмущены тем, что брат императора, пользуясь своим родственным положением, скупает весь хлеб и перепродаёт втридорога, хотя каждый знает, что согласно закону Священной империи, высокопоставленные лица не имеют права заниматься ростовщичеством или торговлей…

Никифор не проронил ни слова, лицо его помрачнело, и всю дорогу до военного лагеря он хранил молчание.

Вечером к нему, как обычно, явился старший евнух Василий Ноф, внебрачный сын императора Романа Первого Лакапина от славянской рабыни, которому Никифор пожаловал специально придуманную для него должность проедра, своего рода гражданского министра. Василий Ноф был незаменимым советником ещё у Константина Седьмого Багрянородного, но после смерти этого просвещённого императора Василия оттеснил в тень другой евнух и ловкий царедворец, воспитатель Романа Второго, Иосиф Вринга. После устранения Вринги, как ярого противника Никифора Фоки, Василий снова вернул своё место у трона. Новый император доверял Василию, как никому, советы его были всегда дельны, точны и своевременны. Вот и на этот раз, доложив о делах государственных, Ноф не торопился уходить, как будто собирался сказать что-то ещё.

– Ну, что там у тебя, Василий, говори! – подбодрил Никифор евнуха.

Немного помолчав, Василий заговорил своим мягким высоким голосом.

– Не гневайся, божественный василевс, – начал он медленно, – но нам кажется, что великий дука имеет слишком много власти и влияния. Нет, нет! – замахал руками Василий, увидев, как недовольно покривились губы монарха. – В храбрости прославленного дуки нет никакого сомнения, всё дело в том, что… – проедр помедлил, подбирая слова, – как мне донесли евнухи, он… прелюбодействует с императрицей. Иоанн самолюбив, тщеславен, под его рукой Армянская тагма, которая может выполнить любой приказ. Его пребывание здесь таит опасность для тебя, о богоравный, – закончил с поклоном Василий.

Желваки заходили на смуглых скулах императора, в глазах вспыхнули огоньки ярости – Василий подтвердил то, во что ему не хотелось верить. Справившись со вспышкой гнева, Никифор хрипло произнёс:

– Что посоветуешь?

– Было бы неплохо удалить Цимисхеса из столицы, – вкрадчиво предложил Ноф.

– Но я не могу удалить его без веской причины…

– Причина будет, великий василевс, – коротко ответил евнух.

А через два дня к императору явился эпарх Константинополя Сессиний. Вид его был таков, что правитель Империи Ромеев от удивления даже приоткрыл рот. Градоначальник хромал на левую ногу, щека его распухла, а правый глаз не открывался вовсе из-за сильнейшего кровоподтёка.

– Вчера, – с трудом ворочая распухшим языком, поведал эпарх, – моряки повздорили с солдатами Армянской тагмы, моряков поддержала портовая чернь, началась нешуточная драка. Я вместе с главным судьёй тут же примчался к месту, где учинился беспорядок, и вот… – Градоначальник осторожно прикоснулся кончиками пальцев к распухшему лику. – Мы едва не погибли вместе с судьёй сами. Слава Иисусу Христу и Пресвятой Богородице, сохранившим нас в том страшном побоище!

– Погибшие в беспорядках есть? – спросил мрачно император.

– Десяток трупов и более сотни раненых. Но дело даже не в этом: противники обещают поквитаться друг с другом. Нужно срочно что-то делать, иначе будет ещё хуже, – с тревогой закончил эпарх.

– Хорошо, я приму меры, – подумав, ответил император. Не хватало ещё, чтобы доблестные воины гибли не на поле сражения, а в пьяных драках. Хорошо! – заключил он.

На следующий день город облетела весть, что Столичная тагма под командованием самого дуки Иоанна Цимисхеса отправляется для несения службы в далёкую ромейскую фему Халдию.

После ухода тагмы Никифор Фока облегчённо вздохнул. Теперь нет нужды думать об измене жены с Иоанном, да и о брате Льве некому будет вести завистливую болтовню. Пусть каждый занимается своим делом и не суёт нос в чужое. Он даже не лишил Цимисхеса высокого звания дуки, но сам факт, что под командованием дуки не целая армия Востока, а всего лишь Армянская тагма, – само это уже достаточно сильный удар по самолюбию двоюродного брата Иоанна. Ещё бы, дука в роли тагматарха!

Да, всего четыре года прошло с того триумфального августа, а как всё изменилось. Пылкая Феофано поостыла к нему, считает грубым мужланом, иногда открыто морща свой носик от запаха его виссиона, который император носил по военной привычке долго не снимая. Бурные ночи «дикой» любви на медвежьей шкуре, на которой предпочитал спать Никифор, которые поначалу приводили Феофано в экстаз, сменились её равнодушием и отчуждённостью. В своём простом воинском сердце Никифор любил Феофано, не мог устоять перед её красотой и пылкостью. Но получалось так, что он мог командовать всеми: солдатами, армией, империей, покорёнными народами, но только не Феофано. Она так умела очаровать, упросить, разгневаться, так посмотреть своими синими очами, что Никифор терялся. Привыкший к армейской дисциплине, он был беспомощен в интригах царского двора, в которых его жёнушка была более чем искушённой.

Никифор тяжко вздохнул. Многое, многое изменилось за это время, и не только в отношении жены! От восторгов горожан при его триумфальном входе в столицу до бросаемых нынче в спину укоров и обвинений, а то и обычных камней с грязью. Начеканив новых денег с изображением себя и своей покровительницы – Святой Богородицы, – Никифор объявил их ценнее, чем прочие номисмы с изображениями других императоров, хотя по весу они не отличались. Он выпустил также «облегчённые» номисмы – тетартероны, в которых было меньше золота, и приказал принимать их по номиналу. Однако государственные налоги требовалось платить «полноценными» номисмами, а всякую выдачу из казны делали тетартеронами, от которых в Константинополе стремился избавиться каждый торговец. На рынках начался хаос, пошли протесты. Потом ещё этот голод… Всеобщее обожание сменилось ненавистью.

Воспоминания разворачивались, как многоцветный ковёр. Ещё с самого начала, с того дня, когда он, провозглашённый армией императором, под ликующие крики горожан вошёл в Константинополь, ещё тогда между ним и жителями столицы появилась первая «трещина». На следующий же день к нему пришли просители от горожан.

– О прославленный мудростью и справедливостью, – выступил вперёд седой дородный торговец, низко кланяясь, – накажи воинов своих, которые ведут себя в столице империи, как в покорённом городе.

– Они буйствуют, грабят и насилуют женщин! – звенящим от волнения высоким голосом добавил другой знатный горожанин.

Остальные тоже загалдели, высказывая своё негодование.

– Ну уж, грабят да насилуют. Не может этого быть! – отвечал император. – Если кто-то и взял на память об этом значимом для империи дне какую-то безделицу, разве для воинов, отдающих свои жизни ради вашего спокойствия, этой безделицы жалко? Вижу, люди вы все не бедные. А что касается женщин, то воины им всегда нравились, что ж тут удивительного? Конечно, если муж узнал об измене, то каждая будет потом кричать, что её взяли силой, обычная женская хитрость, которая не стоит разговоров!

Никифор любил своих солдат и всегда был на их стороне.

Вспомнилась недавняя беседа с патриархом и епископами. Святые отцы выказали неудовольствие прекращением поступлений средств из государственной казны на нужды церкви. А как иначе, если проповедующие аскезу и усмирение плоти епископы тратят непомерные деньги на роскошную жизнь, дорогие дома, золото. Дворец патриарха ничем не уступает императорскому дворцу. А на требование Фоки признавать святым каждого воина, погибшего в бою, патриарх Полиевкт и вовсе разгневался.

– Как можно признать святым солдата, который всю жизнь убивал, грабил и насиловал, никогда не соблюдал поста и заповедей? – с возмущением восклицал глава церкви.

– В Святом Писании сказано, что на небесах более радости будет об одном покаявшемся грешнике, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии, – ответил Никифор цитатой из святого Луки.

– Там же сказано, – снова возразил Полиевкт, – «кто не несёт креста своего и идёт не за Мною, не может быть Моим учеником». Даже учеником, не то что святым, ибо святость – не просто покаяние, это знак высшего подвига во имя святой веры!

– Не является ли высшим подвигом сама смерть во имя империи и Христовой веры? – продолжал гнуть свою линию Фока.

– Святость – это служение Богу, отречение от всего мирского, пост, молитва, денные и нощные бдения. После смерти праведника – это источающие благоухание нетленные мощи и происходящие от них чудеса. Нет, нет и нет! – решительно заключил патриарх и сердито стукнул посохом, как бы прекращая спор на эту тему.

– Заботы великого монарха об армии похвальны, – мягким, даже несколько заискивающим тоном молвил один из пышнотелых епископов, – но служители церкви, проповедуя слово Божье среди язычников, также оказывают Империи и армии немалую помощь… – Увидев, как в ответ на его слова Фока слегка ухмыльнулся, он продолжил: – Сколько сот лет доблестная ромейская армия сражалась с мисянами за безопасность границ империи. Так было до тех пор, пока усилиями святой церкви удалось разделить монолит варваров на собственно язычников и христиан, которые становятся на нашу сторону. Теперь, конечно, можно и унизительной для Империи дани им не платить, и послов по щекам отхлестать… – Елейный голос и подобострастная улыбка намекали на прошлогоднюю показательную «порку» послов Болгарии.

Никифор едва сдержался, чтобы не ответить сладкоголосому епископу по-солдатски грубо, но все-таки стратег в нём взял верх над солдатом. «Ничего, кусай своим злым языком, змея, раздобревшая на казённых деньгах. Только отныне ты с собратьями больше ничего не получишь из имперских запасов, – ехидно подумал император. – Эти деньги пойдут на армию, на железных катафрактов, а не в ваши бездонные ненасытные утробы…»

Да, прошлой осенью он действительно устроил показательную «порку» посланникам мисян, прибывшим за традиционной данью. Он тогда только вернулся с очередными победами над арабами: взял плодородную Киликию и её сильно укреплённый город Тарсу, а также вернул империи остров Сицилию, ещё раз доказав силу непобедимой ромейской армии и свой талант стратега и полководца. И в это самое время угораздило явиться послов болгарского царя Петра.

Будь на престоле Болгарии Крум или Симеон, Фока без лишних разговоров отдал бы положенное. Но платить дань безвольному Петру, дети которого воспитывались в Константинополе, а страну раздирают распри и заговоры? За почти сорок лет царствования Петра Болгария сильно ослабела, всё-таки, чего кривить душой, во многом прав сладкоголосый епископ: святой церкви удалось-таки расколоть грозного соседа на язычников и христиан, а последние всегда тянулись к Империи Ромеев. Но была здесь и своя обратная сторона. Ослабевшая Болгария теперь не могла исполнять подписанный с Византией договор о том, чтобы не допускать кочевников, а это в первую очередь племена ужасных мадьяр, к границам империи. Уже год, как бесхребетный Пётр подписал договор с мадьярами о том, что кочевники не будут разорять Болгарскую землю, а болгары не станут чинить им препятствия в набегах на Ромейскую империю. А теперь эти несчастные предатели ещё имеют наглость явиться за данью, и к кому? К нему, Никифору Фоке, божественному василевсу, сочетающему мудрость полководца с силой оружия империи! Это был или верх безумия окончательно запутавшегося в государственных делах Петра, или неслыханная наглость его царедворцев. В любом случае Никифор пришёл в бешенство. Он принял послов при полном стечении всего двора, собранного по случаю празднования победы. Послы мисян изложили цель своего появления, попутно намекнув, что Болгария желает продолжения династических связей между двумя государствами, которые хорошо бы закрепить браками ромейских принцесс с сыновьями царя Петра. Победоносный Фока, облачённый в парадные одежды, в блеске всех царских регалий, вскочил, пылая гневом, с трона и воскликнул во всю силу мощного голоса, привыкшего перекрывать шум битвы:

– Ромеи, что слышу я?! Горе нам, силой непобедимого оружия обратившим в бегство всех неприятелей! Выходит, что мы все эти годы предоставляли не средства на содержание жены Петра – внучки нашего великого императора Романа Лакапина, а, как последние рабы, платили подати грязному и низкому скифскому племени, которое не только не исполняет заключённого с нами договора, но и за нашей спиной сговорилось с врагами империи мадьярами о беспрепятственном пропуске их войск к нашим рубежам?! А ныне, после кончины достойной царицы Марии, эти предатели заговаривают о новом династическом браке! – Он выждал паузу и, обернувшись к командиру стражников, приказал: – Нахлестать этих варваров по щекам и вышвырнуть вон отсюда! Пусть передадут своему грязному тулупнику, грызущему сырую кожу, Петру, что я, великий государь ромеев, Никифор Фока, в скором времени сам приду в его жалкую страну и сполна «отдам ему дань», чтобы он, трижды раб от рождения, научился именовать ромеев своими господами, а не требовал с них податей, как с невольников!

Закончив громогласную речь, Никифор обвёл собравшихся грозным взглядом. Большой зал Магнаврского дворца замер, и на некоторое время воцарилась тишина. Потом он взорвался возгласами одобрения и криками:

– Да здравствует император!

– Слава императору!

Это было так похоже на тот миг, когда армия провозгласила его василевсом. Следовало закрепить успех! И Никифор велел войску готовиться к выступлению против Болгарии.

Однако, заняв несколько пограничных укреплений у подножия Родопских гор, император остановился: со всех сторон стекались неблагоприятные вести. Оттон Первый, помазанный папой в императоры Священной Римской империи, намеревался захватить византийские владения в Южной Италии, чтобы заставить Никифора признать его императорский титул. На востоке вновь обретали силу арабы. Да и у подножия Родопов василевс чувствовал себя неуютно: он помнил ужасную судьбу императора Никифора Первого, который вторгся в Болгарию и взял большую добычу, но на обратном пути в горных ущельях его войско было наголову разбито болгарским ханом Крумом. Император попал в плен и был казнён, Крум сделал чашу из его черепа и, похваляясь, пил из неё на пирах. «Нет, сейчас воевать с Болгарией не с руки», – решил Никифор и вернулся в Константинополь. Здесь он начал готовиться к походу на Сирию, чтобы сначала покончить с арабами. А что же делать с Болгарией? Надо бы отвлечь её внимание внутренними распрями, заговорами, вспышками недовольства подданных, а ещё лучше – какой-нибудь войной…

За дальними пределами Византии, пожалуй, более всех тревожил императора предводитель самых опасных и воинственных из скифов Сффентослаф. Кому, как не ему, Никифору Фоке, под чьей рукой находились отряды присланных архонтессой россов воинов, было знать, сколь сильны и опасны в бою эти не ведающие страха варвары. Не раз он, опытнейший полководец, дивился их силе и стойкости, особенно при взятии Крита. Две сотни россов могли без страха разметать тысячу отборных воинов, не выказывая при этом ни бахвальства, ни бурной радости своей невероятной победой. Нет, этих страшных скифов лучше иметь союзниками, пусть символическими, но союзниками.

Император вызывал главного трапезита, архистратигоса Викентия Агриппулуса, который много рассказал о неукротимом архонте россов.

– Сффентослаф опасен, как стратег и воин. Он за одно лето уничтожил могущественный Хазарский каганат и покорил все воинственные народы Альказрии. Об этом тебе, о мудрейший, уже поведал в прошлый раз старший стратигос Каридис. Мало того, в лютую зиму того же года, когда болота и реки в тех землях от невероятного холода становятся твёрдыми, как железо, и хрупкими, как стекло, когда всё живое прячется от стужи в норах, а человек без одежд из шкур просто погибает, оказавшись в лесу или в поле, в это страшное время Русский Пардус пошёл на Волжскую Булгарию и покорил её.

– А твои стратигосы, разве они не научили булгар, как правильно воевать против этого, как ты говоришь, Пардуса? Или то были плохие стратигосы? И что значит это слово – «пардус»?

– Это были лучшие стратигосы, великий, они обучали булгар целое лето и начало осени, а когда подул Борей, вернулись в империю. Весной, после того как просохнут дороги, они должны были повести булгар и буртасов на страну Росс, но… весной уже некого было вести, – тяжко вздохнул архистратигос. – А «пардус» по-славянски значит «барс» или что-то в этом роде. Самый быстрый хищник. Я бы сказал – и самый непредсказуемый, потому только дикому снежному барсу могло прийти в голову воевать зимой.

– Невероятно, где же ночевали россы в такой жуткий холод? – удивлённо спросил император.

– Очевидцы говорят, прямо в снегу, там, где их заставала ночь.

– Но человек не может спать в снегу, ты сам, архистратигос, только что сказал об этом, – вскинул мохнатые брови Никифор.

– Так и есть, – невозмутимо ответил Агриппулус, – человек не может. Но это не совсем обычные люди, это варвары из страны Росс. Они способны не только спать на снегу, но даже купаться в смертельно холодной для человека воде, прорубая для этого в замёрзших реках лёд.

Услышав это, император невольно поёжился и замолчал. Ему приходилось иногда в горах пить воду из холодных источников. Зубы ломило от холода, а ладони, которыми зачерпнул воду, деревенели, но тогда вокруг было тепло и светило солнце. Купаться в такой воде, да ещё когда от холода замерзает сам воздух, невероятно!

– Нам нельзя медлить, богоподобный, – снова заговорил Агриппулус, – ведь Сффентослаф, покончив с Хазарским каганатом и Волжской Булгарией, всё больше укрепляется в Северной Препонтиде. Он сжёг дотла Фанагорию, захватил Таматарху и Пантикапей. Некоторые из подчинённых ранее империи климатов сами перешли под руку россов. Один из топархов даже побывал в их столице Киеффе и получил поддержку лично от катархонта. Гераклейский полуостров, Херсонес и оставшиеся верными нам климаты под угрозой, они взывают о помощи. А ещё, великий, мои люди доносят, что в Киммерийском Боспоре Сффентослаф строит большой флот: сотни морских кораблей, куда они пойдут? – Викентий, оглянувшись по сторонам, вполголоса произнёс: – Сей воинственный скиф после укрепления на Востоке хочет двинуться на Болгарию. Прошлым летом он едва не дошёл до Дуная, да с полпути вернулся укрощать какой-то мятеж.

– Ты допускаешь, что он может свершить задуманное в этом году? – с тревогой в голосе спросил император.

– Сей варвар ни перед чем не остановится, – отвечал архистратигос. – И что горше всего – он прошлым летом подчинил мадьяр и заключил с ними союзный договор. А Болгария – последний рубеж на его пути к Империи. Если Аскольд, Ольг и Ингард приходили грабить Константинополь, то отчего эта же мысль не может прийти в голову Сффентослафу? А один этот росс, о великий, стоит всех арабов, Оттона и мадьяр, вместе взятых!

Никифор впился в лицо Викентия своими пронзительными чёрными глазами, не упуская ничего из доклада. А когда тот закончил, спросил, обращаясь к нему по-воински просто:

– Скажи, Викентий, ты давно и верно служишь Империи, что подсказывает твой опыт, можно ли нашего потенциального врага превратить в союзника?

– У меня есть мысли на этот счёт, но принимать их или нет, решать тебе, о великий! – произнёс архистратиг, склонив голову в почтительном поклоне. – Я знаю человека, который лучше любого другого сможет найти общий язык с россами.

– Излагай! – велел император и вновь сверлил Викентия маленькими угольками глаз, иногда задумчиво прикрывая их. – Хорошо! – наконец обронил он. – С твоим планом я согласен, но человек, который отправится к повелителю россов, у меня есть. Вели от моего имени немедля вызвать херсонесского стратигоса Аполлинария и его сына Калокира в Константинополь. Я знаю его по боям за Крит, это верный человек и настоящий воин, а сын его хорошо знает скифские нравы и владеет их речью.

Про себя император решил, что Русскому Барсу будет понятней и проще найти общий язык с воином, нежели с изощрённым в премудростях дипломатии посланником, которого предложил начальник Тайной стражи.

– Будет исполнено, богоравный! Что же касается Болгарии, – заметил Агриппулус и бросил короткий вопрошающий взгляд на Фоку. – Может, с учётом нынешних осложнений стоит смягчить отношение к Петру и пообещать старому мисянскому правителю столь желанный для его сыновей брак с нашими принцессами? Пусть Борис и Роман приедут в Константинополь, надо же им с невестами познакомиться? – хитро усмехнулся Викентий. – А потом мы оставим их у себя, как ценных заложников. Если на то будет твоя божественная воля, мои люди отправятся с этим поручением в Болгарию в ближайшие дни.

– Пусть будет так, – согласно кивнул после некоторого раздумья император.

Начальник Тайной стражи распростёрся на мозаичном полу, а затем удалился так же тихо, как и вошёл.

От прошлой до нынешней весны киевский князь совершил много походов – наводил порядок в землях покорённых хазар, койсогов и волжских булгар. Гонял свою конницу от одной границы до другой и сам шёл с дружиной, как пардус, лёгкий и грозный. И являлся повсюду на белом коне, как Перун Громоразящий, махая мечом, будто молнией. Одних непримиримых врагов уничтожил, других заставил подчиниться его руке и дать клятву на верность Киеву. Но часть хазар, ясов койсогов да кочевых булгар ушла от его грозных мечей аж за Дунай, в Болгарию. Там они и осели под крылом престарелого болгарского царя Петра. Святослав решил тем же летом обрушиться на них и уже двинул войска к Дунаю. Да вятичи, прознав о том, «отложились» от Киева, и дружине пришлось возвращаться на Оку. А там и на Волге, и в Альказрии понадобилась твёрдая рука князя.

Много добра несли те походы и много горя. Воины, возвращаясь, везли с собой воинскую добычу. А другие принимали смерть на полях брани. Но Святослав восполнял дружину и снова бросался в сечи, словно не мог насытиться пьянящим звоном мечей и ратных подвигов.

Молодёжь со всех концов разросшегося Киевского княжества шла в Ратный Стан, и казалось, откуда только берутся эти юноши, один другого выше и крепче. А начальники обучали их всем правилам воинского Устава: как мечи отбивать, как стрелы и копья точить, уздечки и сёдла чинить, поторочные сумы готовить, как за конём своим боевым ухаживать и чем мазать ему копыта. И были то будущие десятские и сотские – надежда войска киевского.

Князь Святослав, едва вернувшись в Киев к Яровым дням, как водится, поспешил в Стан, где, став на возвышении, внимательно глядел, как молодые начальники постигают ратную науку. Вот он знаком остановил «схватку» и подозвал запыхавшегося и раскрасневшегося юного воина.

– Рубишься добре, да только забыл, что не за себя в бою ответ держишь, – строго молвил князь. – Ты должен сотню свою не то что оком, спиною, всем телом чуять, на то ты и сотник! А тысяцким станешь, за всю тысячу ответ держать будешь, да всем воинам своим примером служить! – веско закончил князь, чтобы и другие юные начальники те коны воинские накрепко запомнили.

Тем временем к нему неслышно подошёл Варяжко. Увлечённый учебными схватками Святослав увидел изведывателя, когда тот был уже в шаге от него.

– Ты, брат, совсем манеру своего начальника перенял, будто тень ходишь, – одобрительно отозвался князь. – Нет ли вестей от него?

– Княже, – как всегда негромко, чтоб слышал только Святослав, начал помощник начальника Тайной стражи, – Ворон сегодня в ночи вернулся, доложить готов тебе обо всём, что узнать смог в земле Болгарской.

– Про византийское посольство, что два дня тому прибыло, что скажешь? – вместо ответа, спросил князь.

– Во главе сего посольства Калокир, сын хорсуньского воеводы. Пришли под надёжной охраной, по всему, поклажа непростая у них. Купцы, что по пути к ним пристали – шутка ли, дармовая защита от кочевников, – бают, будто тех кочевников ни единого даже поблизости не видели.

– Выходит, безопасность сего посольства с самых византийских верхов обеспечена? – глянул внимательным оком Святослав.

– Думаю, что так, княже, – подтвердил изведыватель.

– Скажи Ворону, – промолвил князь, – жду его у себя в шатре после вечерней поверки. Да кликни темников старых, Притыку с Инаром. Сам же выясни к тому времени всё, что сможешь, про этого Калокира.

– Будет исполнено, княже. – Слегка поклонившись, Варяжко так же тихо и быстро удалился.

Вечером четверо названные князем собрались у него в шатре. Ворон выглядел ещё не совсем отдохнувшим после дальнего и нелёгкого путешествия, но, как всегда, собран и молчалив. Святослав обнял его.

– Ну, Варяжко, реки, что узнал о посланнике визанском, – повелел князь, когда все разместились.

– Калокир, сын хорсуньского стратигоса Аполлинария, – начал помощник Тайного тиуна, иногда заглядывая в бересту, – обучался в ихней гимнасии, где преуспел более всего в плавании, борьбе и стрельбе из лука. Славянскую речь разумеет, потому как и отец его, и сам он сызмальства знаком с проживающими и торгующими в Хорсуни славянами. Я многих наших купцов да охоронцев порасспросил про сего мужа младого, никто о нём худого не слыхивал. Отец его был вызван в Царьград, куда отправился вместе с сыном. Рекут, что встреча у него была с самим императором. После этого Калокир был представлен императору Никифору Фоке, от коего лично получил звание патриция и указание возглавить посольство, – закончил краткую речь Варяжко.

– Не густо разузнал, – подытожил Святослав.

– Да что там разузнавать, – пожал могучими плечами коренастый Инар, – сам, княже, встретишься с посланником, там и прояснится, кто он и зачем пожаловал.

– Эге, брат Инар, – усмехнулся Варяжко, – разве неведомо тебе, что византийцы молвят одно, а думают другое?

– Зачем посольство прибыло, догадаться можно, – пробасил Притыка. – Ты, княже, в Тьмуторокани и Корчеве лодии строить повелел морские великие. Потому Визанщина в беспокойстве, не сбираемся ли мы град Хорсунь да иные климаты греческие себе забрать, а может, опасаются, что на Болгарию или на сам Царьград пойдём теми морскими лодьями.

– Пусть Византия думает что хочет, а мы своё делать будем, – обвёл присутствующих твёрдым взглядом Инар.

– А поведай-ка нам, Ворон, что вызнать удалось в Болгарской земле, – велел князь.

Тайный тиун заговорил, как всегда негромко, потому темники затихли и невольно обратились в слух.

– Болгария, княже и братья темники, как вам ведомо, страна непростая, потому как образовалась от смешения славянских да булгарских родов, а теперь и вовсе закрутилось там такое, что и не разберёшь сразу. – Ворон помолчал, обдумывая, потом продолжил: – С соседом своим неспокойным, Византией, часто войну вела, била греков, да в последнее время ослабла сила её и единство. Многих из болгар сумели визанцы в свою греческую веру обратить. Но предыдущий болгарский царь Симеон, хотя и был христианином, греков бивал крепко и силой добился того, что кичливая Византийская империя была вынуждена признать его не только болгарским, но и ромейским императором. «Симеон, волею Христа Бога самодержец всех болгар и ромеев», – прочёл Ворон с какого-то свитка. – А болгарская церковь впервые заимела своего личного патриарха, чего отродясь не было. Нынешний же болгарский царь Пётр, в отличие от отца своего, истый поклонник всего византийского. Отношение к Руси тоже изменилось. При Симеоне купцы наши свободно шли через Добруджу, издавна именуемую Малой Скифией. Селились там наши люди с древних времён, торговлю вели. Оттуда потом текли товары в Византию, Грецию, Италию, по всей Европе. При Петре же, особенно в последнее время, болгарские купцы всё более препятствий движению нашего товара чинят.

– Ещё и хазар с койсогами приютили, жаль, в прошлый раз не дошли руки. Коли б не вятичи, задали бы им ещё прошлым летом! – горячо отозвался Притыка.

– Не всем это в Болгарии по нраву, – продолжил изведыватель, – да и в самом дворце царском, как и в державе, согласия нет. Прямо сказать, слаб стал Пётр для царской ноши, годами состарился, считай ведь, сорок лет страной своей правит. Недавно император царьградский Никифор Фока велел послов болгарских, что за ежегодной данью пожаловали, по щекам отхлестать и выгнать прочь.

– Ого! – воскликнул от удивления Инар. – За такое спуску давать нельзя. Неужто болгары смолчали?

– То-то и оно, что смолчали, – ответил Ворон. – Мало того, Фока своё воинство на Болгарию двинул, да в горы сунуться побоялся, тем более что агаряне снова на Визанщину войной пошли.

– А с чего это Фока так вдруг на болгар разгневался? – спросил старый Притыка.

– Как ему не гневаться, коли у них договор подписан, что болгары не должны пропускать угров на границы империи, а у Болгарии сейчас и сил-то нет, чтоб с Угорщиной схватиться. Говорю же вам, братья темники, не просто там всё в земле Болгарской. Одни из болгар готовы хоть сейчас к Византии присоединиться, как братья по вере, другие ненавидят греков так же, как и мы, и славянским богам по-прежнему молятся. Третьи хоть и христиане, а мнят о сильной Болгарии, как при Круме да Симеоне было. Македонские же славяне восстания поднимают, сербский князь Чеслав вовсе изгнал болгар из Рашки.

– Дела, – протянул Притыка, озадаченно почёсывая литой затылок, – проела гниль визанская Болгарию, что шашель дерево.

– А вот мы по тому дереву стукнем, да и узнаем, где гниль, а где ещё крепко! – сверкнув на темников очами, молвил воинственный Инар. – Надо наказать их за пособничество тем хазарам с ясами да койсогами, коих Болгария приютила!

Всем четверым собравшимся в шатре Святослав доверял, как самому себе. Это было малое коло тех, с кем он держал совет прежде всего, и был уверен, что ни одно его слово не долетит до чужих ушей.

– Ладно, – отозвался князь, – послушаем, что посланник Фоки скажет, тогда и решим окончательно. Завтра назначаю посольству византийскому приём в тереме княжеском, и всех вас, братья темники, прошу быть при сём.

Летит-стелется лихая киевская конница. Вошла в древлянскую землю. В Овруче – новой столице, возведённой вместо Искоростеня, разрушенного Ольгой, Свенельд борзо собрал Древлянский полк, и дружина повернула к полудню.

А через седмицу дошла до Днестра.

Свенельд направил Боскида с тьмой вверх по реке на соединение с уграми, сам же переправился на другую сторону.

Пройдя Днестровский Пересечень, конница взяла направление на Болград.

Здесь Свенельд поставил впереди войска уличей и тиверцев, хорошо знавших Белохорватскую и Дакийскую земли, и так они потекли дальше к полудню.

Земли Подунавья когда-то принадлежали дакам, которые с давних времён сражались вместе со скифами против Римской империи и её восточной части – Византии. Но хитрые ромы и ромеи, где лестью, где посулами и прямым подкупом, переманивали даков к себе на службу. А потом римский император Марк Траян Ульпий захватил земли даков силой. И даки стали охранять Волошину, то есть территорию Восточного Подунавья, подчинённую Риму и платившую ему дань, теперь уже от «варваров»: готов, гуннов, славян, варягов, обров, угров и прочих народов, угрожавших Римской империи с северо-востока.

Давно уже нет Великого Рима, его «растворила» в себе более хитрая греческая Византия. Не стало и воинственных даков. Их потомки охристианились и смешались с прочим населением Волошины, а теперь и Болгарии. Осталось только название – Дакийская земля, Дячина, как благодарность-подяка Богу в те времена, когда её жители – даки, геты, фракийцы – одерживали великие победы и владычили на землях от самой Карпат-горы до Дуная, от Дуная до Марицы и далее к полудню, охватывая те угодья, где теперь стоит византийский Константинополь.

Страшным было поле недавней сечи. Прибрежная часть степи с южной стороны Дуная была усеяна мертвецами. Земля лежала искромсанная, с выбитой и раздавленной травой. На берегу не осталось почти ни одного целого куста – все верболозы и терновники были поломаны и посечены. Синий Дунай замутился от крови и медленно нёс трупы по направлению к морю.

Над полем с мерзким карканьем кружили вороны. Иные уже приступили к трапезе, выклёвывая в первую очередь глаза мертвецов.

Стенали раненые воины, и тоскливо ржали получившие увечья кони. А убитые русы, угры и болгары лежали, раскинув руки, глядя в Сваргу уже незрячими очами.

Живые воины ходили среди павших, выносили раненых, оказывали им помощь. Собирали оружие, снимали с мёртвых противников добрые доспехи, обувь, одежду, поторочные сумы, носили всё это и складывали в три равные кучи, чтоб по справедливости разделить потом меж победителями. Ловили и двуножили лошадей, наскоро сооружали коновязь. То же и с обозом супротивника, – все припасы съестные, корм для коней, походные кузни, запасы оружия и всё прочее делилось на три равные доли, одна из которых предназначалась уграм. А в низине под усиленной охраной сидели и лежали болгарские пленники, понуро ожидавшие своей участи, – кого отправят рабом в Мадьярию либо на Русь, кого продадут тем же грекам в ближайших торговых городах, а кому посчастливится быть принятым в Святославово войско, принести клятву киевским богам и служить в дружине сурового северного воителя.

Сам же Святослав был весь поглощён иным: в сопровождении старшего стременного он ходил по полю, ища средь убитых и раненых младшего. Несколько дружинников и темников помогали им. Прошли уже большую часть поля, но Збимира не обнаружили.

У князя сжималось сердце при взгляде на каждого павшего воина, и до боли жаль ему было юного стременного, который по своей горячности бросился вслед за ним в тяжкую сечу. Отпечатался в памяти миг, когда, рубясь с каким-то из лихих темников противника, боковым зраком заметил Святослав, как ринулся на него справа здоровенный болгарский воин. А в следующее мгновение путь здоровяку преградил молодой стременной. Потом навалились другие супротивники, и что сталось со Збимиром, он уже не видел.

«Где же ты, неразумный стригунок, молодой сорвиголова? Куда подевался? Что скажу я твоему деду, старому Издебе, кой доверил тебя мне, как себе самому?»

Ходившие с князем воины на вопросительный взор князя разводили руками: нигде не видать!

Святослав стал, огляделся кругом и вдруг зычно, на всё поле, крикнул, так что вороны в испуге поднялись в воздух:

– Гей! Збимир! Где ты есть? Откликнись!

И вдруг – о, чудо! – на берегу зашевелились кусты, и оттуда вышел младший стременной, ведя на поводу запасного княжеского коня.

– Где ты шатался? – набросился на него Святослав.

Збимир испуганно замигал синими очами, не понимая, чем вызван княжеский гнев, и, запинаясь, ответил:

– Я на реке был, княже… коня твоего поил и купал…

– Другого времени не мог найти? – уже перекипая, укорил Святослав.

– Я просто вспомнил, Зверобой сказывал, что довелось вам пить шеломами из Дона и Волги и коней в тех реках великих купать. Вот, думаю, пришёл черёд в синем Дунае твоего коня искупать…

– А на того болгарина отчего один на один кинулся? Он ведь здоровенный, мог одним махом тебя порешить!

Збимир пожал плечами:

– Я поступил, как любой из твоих воинов…

– Тогда позволь и отблагодарить тебя, как воина! – отвечал уже сменивший гнев на милость Святослав, обрадованный, что нашёл стременного живым и невредимым. Привлёкши к себе юношу, он троекратно поцеловал его в щёки и чело. Затем, сняв свою белую княжескую епанчу, в нескольких местах с прорехами от вражеских клинков и немало забрызганную кровью, набросил её стременному на плечи и прикрепил золотой фибулой. – Запомни сей день! – сказал он.

Ошарашенный стременной стоял не двигаясь, с приоткрытым ртом и распахнутыми очами.

– Не молчи, дубинушка киевская, – громким шёпотом проронил за его спиной Зверобой, – реки князю хоть одно слово благодарственное!

Но Збимир молчал как очарованный, только по раскрасневшейся, как у девицы, щеке сползла чистая юношеская слеза.

К Святославу подошёл Зворыка:

– Княже! Ямы у края поля готовы.

– Приступайте! – велел Святослав и, развернувшись, пошёл к своему только что раскинутому шатру.

Пленные болгары стали сносить своих убитых вместе с хазарами, ясами и койсогами в одну яму, русы своих – в другую, а угры – в третью. По древнему обычаю, угры положили в погребалище ещё головы, хвосты и ноги коней, чтобы на Том Свете воинам было на чём скакать. Затем над всеми тремя ямами насыпали курганы. Правда, мадьяры сотворили курган невысокий, но зато утыкали его сверху множеством деревянных колышков.

– Чего это они? – спросил Збимир, по старой привычке обращаясь к Зверобою.

– Тиверцы рекут, а они давно живут подле угров и добре их знают, что это души тех, кого воины убили в этой жизни, и сии души станут их отроками в Ином мире.

Потом угры стали справлять тризну по своим павшим. Они сняли шкуры с конских туш, от которых перед погребением отделили головы, хвосты и копыта и положили их в яму вместе с телами воинов, а мясо изжарили на кострах. Пока одни из угров готовили мясо, другие, нарубив в ближайших зарослях веток, ловко связывали их вервями и сыромятными ремнями в какие-то странные небольшие сооружения о четырёх ногах. Потом принесли несколько лошадиных шкур, надели их на хитро связанные ветки и поставили чучела на могилу. На удивлённый вопрос киян один из угличей пояснил, что это образы коней, на которых души павших степняков будут скакать по просторам Того Света. Мясо к тому времени изжарилось, и угры начали поминальную трапезу.

В русском стане протрубили рога, также созывая всех на тризну. Воины стали вокруг своего кургана, и пред его ликом всяк павший рус был назван по имени. Потом прочитана молитва богам: Сварогу Великому, Световиду Пресветлому и прочим богам киевским. И особо возблагодарили Перуна, даровавшего русам победу в свой день, и его верную супругу крылатую Перуницу, что дала испить павшим воинам божественной сурьи из рога бессмертия. После ели поминальную страву во славу мёртвых, которые будут иметь жизнь вечную на цветущих лугах Сварога в прекрасном Ирии на берегу Рай-реки великой. Ели конское мясо и пили хмельную брагу, по корцу на человека из великой резной ендовы, что была снята по такому случаю с большой насады.

– Добре, что болгар тоже похоронили с честью, по Прави это, – одобрительно отзывались старые воины, вздымая корцы с брагой.

А после тризны русские полки прошли перед Святославом, и он отметил храбрейших витязей, проявивших себя в первой битве с болгарами. И лучшими были Зворыка с Притыкой – старые темники, которые так скоро и умело разбили опытного и сильного врага.

После военачальников князь стал называть имена прочих отличившихся дружинников, которые ему передали тысяцкие. И тут увидел, как младший стременной в его епанче, смущаясь, прятался за спинами других. И громко провозгласил:

– Моему стременному Збимиру, проявившему бесстрашие в сече с ворогом…

– Слава! Слава! Слава! – прокричали полки, вздымая к сварге мечи.

– Чего стыдишься, дубинушка? Выходи! – проговорил старший, выталкивая Збимира вперёд.

– Да что ты, Зверобой, – упирался юноша, не зная, куда деваться от смущения.

– За храбрость проявленную, – продолжал дальше Святослав, – нарекаю своих стременных Збимира и Зверобоя тысяцкими и даю им полки павших ныне Третьяка и Хмары!

А себе Святослав взял новых стременных, и они тотчас приступили к службе.

Вечером, обходя раскинувшийся на отдых стан, Святослав услышал приближающийся из темноты топот копыт. Вслед за этим послышался предостерегающий окрик стражников.

– Свенельд, – окликнул князь бывшего воеводу, который проходил мимо, – никак гонцы прибыли? Узнай-ка, кто и откуда!

– Небось сами скоро прискачут, тогда и узнаем, кто и откуда, – пробурчал хмурый Свенельд. – Я не стригунок борзый, чтоб туда-сюда скакать, других дел полно!

– Эге! – удивлённо воскликнул Святослав. – Да ты почище князя себя возносишь, Свенельд! Мне давно жалуются, что к тебе пробиться труднее, чем ко мне. Не со всяким в разговор вступаешь и держишь себя надменно. Я ведь тебя наградил златой цепью и в поход этот правой рукой взял, а тебе всё мало, хрен старый?

– Ну, правой рукой у тебя, положим, Зворыка, – с плохо сдерживаемой обидой возразил Свенельд. – А держу я себя не надменно, а как положено старому воину – с достоинством, надеюсь, заслуженным. Потому как младшие дружинники старших всегда почитать должны. А иные забываются, и причина тому есть, княже. Ты и раньше допускал насмешки, а сейчас вот меня старым хреном назвал. Меня, старого друга твоего отца, того, кто тебя сызмальства за руку водил и всей подноготной ратной науки учил? А теперь ты стременных перед дружиной возвеличиваешь, полки им даёшь, а меня и вовсе ни во что не ставишь!

Святослав смешался, встретив столь неожиданную и горячую речь бывшего воеводы, видно давно накипевшую у него на сердце.

– Не серчай, Свенельд, – примирительно буркнул он.

– Ладно, – махнул тот рукой. – Сейчас узнаю и доложу, с чем прибыли гонцы.

Он вскочил на лошадь и поскакал в темноту.

Спустя некоторое время вернулся и начал докладывать:

– Гонцы из Киева, от Гарольда…

– Что речёт начальник Городской стражи?

– Скупщина гостей киевских недовольна тобой, княже, за худой торг с византийцами. Те через болгарскую землю и Дунай теперь не могут пройти.

– Пусть подождут малость, – усмехнулся в усы Святослав, – скоро будет такой торг, что только успевай поворачиваться!

– Гарольд речёт, что бывший темник, а ныне помощник княжеского конюха второй руки Блуд, оставленный в Киеве, опираясь на скупщину недовольных купцов, ведёт с ними какие-то беседы…

– Что ж, передай Гарольду, что я отдаю Блуда и ретивых гостей ему в руки, ежели посчитает нужным, пусть наказывает как хочет! Ещё что?

– В Киев прибыли посланники от полабов и поморян – всё люди знатные, богатые. И просят защиты от лихих саксов, которые пришли в их землю, совершают грабежи и разбой, крестят в свою веру и устанавливают епископства. Все они теперь должны платить не только налоги немецкой знати, но и десятину церкви.

Святослав вздохнул, пригладил усы.

– Как я могу отсюда, из-за Дуная, оказать им помощь? Единственное, что предложить, кто хочет, пусть селится в наших землях, особенно на новых угодьях. Там основательные и трудолюбивые люди надобны. А поморяне… они, что ляхи, что щехи, что эсты, любят жаловаться и просить помощи, а когда от них помощь требуется, тогда лишь о себе думают.

– Сие верно, княже, – согласился Свенельд. – Помню, когда мать Ольга ещё в поход на древлян собиралась, я кликнул поморян и ляхов. И что ты думаешь, пришло всего три десятка, да и те к концу лета назад воротились…

– Не лежит их сердце к Киеву, а насильно мил не будешь, – невесело усмехнулся Святослав.

– Вместе с гонцами поморскими прибыл кудесник ободритский, – продолжал свой доклад воевода, – так они рекут, что только благодаря его чародейству ушли незамеченными от христиан немецких…

– Ободритский кудесник? – перебив Свена, быстро вскинул очи Святослав. – Он что же, с посланниками назад возвернётся? – Лик его выразил живое беспокойство участью пришлого волхва.

– Того гонцы наши киевские не ведают, – с деланой бесстрастностью отвечал Свенельд, стараясь скрыть нарастающую в душе обиду и ревность. Старый воевода помнил, что своим родом рарожичей – сынов сокола – весьма гордился князь Игорь, отец Святослава, но не ожидал, что она не угасла и в сыне. Ведь он, Свенельд, после смерти Асмуда стал дядькой юному княжичу и почти никогда о том не поминал, откуда же сие, голос крови или?… Ах да, старый волхв Велесдар… рекли, что он тоже из ободритского рода.

– Ты вот что, Свенельд, – живо блестя очами, молвил Святослав, – передай через гонцов, пусть наши волхвы киевские подольше кудесника ободритского погостить упросят. Мне с ним непременно свидеться надо… Хотя, постой, завтра всё им сам скажу. Давай посидим ещё, потолкуем…

Стан давно крепко спал, а Свенельд со Святославом долго сидели у костра, беседуя, словно в прежние времена.

Когда же над полем задунайским встала заря и рога заиграли побудку, воины поднимались, умывались, молились богам, становились на поверку и шли снедать.

Святослав со Свенельдом пригласили к своему шатру вчерашних киевских гонцов и передали Гарольду княжеский указ, весть о победе над болгарским войском, а также особое поручение князя к волхвам киевским.

Поклонились гонцы князю и отправились в обратный путь. И у каждого гонца – три свежих болгарских коня, на одном скачут, двое рядом идут. А когда конь притомится, всадник на другого пересаживается, а этого рядом ведёт на поводу длинном. Тот бежит, траву на ходу щиплет, а когда через реку переправляется, то и воды напьётся.

Было гонцов четверо, а старшим поставлен воин по имени Забрало.

Переговариваясь по дороге, один из гонцов высказывал восхищение:

– Ай да князь наш! Куда ни придёт, там разобьёт врага! Теперь вот на болгар отправился, несдобровать им!

Старый Забрало отвечал:

– Думаете, зря Калокир приехал просить нашего князя пойти на войну с Болгарией? Русы с болгарами дерутся, и оба слабеют. А начальники у болгар кто? Греческие же стратигосы. Ох, опасаюсь я, братья, этих стратигосов! У них нюх и хитрости лисьи, ежели выведают какую слабину, тут же в неё и ударят!

– Князь всегда меняет пути, – возражал первый, – никогда не ходит по старым следам, как его поймаешь?

– Уж они найдут как, чует моё сердце!

– Не каркай, будто старый ворон, чтоб беду не накликать! – отвечали воины.

Умолк Забрало и ехал дальше, тяжко о чём-то задумавшись.

И были те края пустынные, незаселённые. И много встречалось там разбойников и душегубов, что за добычей на Дунай хаживали. И жутко было на душе у гонцов, так что два дня они скакали, нигде не останавливаясь. А на третий день доскакали до какой-то заимки и увидели в ней первых русичей, чему обрадовались несказанно.

Не ведомо никому, как быстрее самого ветра разлетается по свету белому молва многоустная, кто ту молву разносит и как она тут же становится песнями да сказаниями в устах боянов – воинов старых да Велесовичей мудрых с Домрачеями певучими. Не успели ещё гонцы борзые с тремя конями сменными доскакать до града Киева с вестью радостной о победе князя над болгарской ратью, а слепой Боян уже пел на торжище свою былину-сказ про сражение у переправы Дунайской.

Зарыдала земля Болгарская, устрашившись грозного войска киевского. Люди прятались в горы и леса, поспешно вывозили домашний скарб.

А с полудня полетела навстречу Святославу новая болгарская тьма – десять тысяч воинов, – которая стояла на границе с Византией. И вёл её болгарский князь Койсейван из Адрианополя. И встретили они по дороге множество беженцев, рассказывавших, что Святослав взял уже восемьдесят городов по Дунаю, и были тем смущены.

А когда две конницы встретились, Святослав не дал болгарам выстроиться и опомниться, а сразу напал, как хищный ястреб, взял в Коло, разбил на две и три части, и битва, едва начавшись, уже кончилась.

Только князь Койсейван умудрился ускользнуть невредимым вместе со своею свитой.

– Я так думаю, он войско вперёд пропустил, а сам сразу пятки намылил, – смеялся воевода Боскид.

– Это совсем не те болгары, которых мы встретили у Дуная, – сказал Зворыка, – эти ещё не имеют опыта настоящей сечи и меча нашего боятся как огня!

Святослав выехал вперёд и обратился к пленным:

– Можете вернуться в свои грады и веси и продолжать мирно трудиться, никто вам не причинит зла. Я, князь Киевский Святослав, отныне и ваш князь, а там, где ступила нога моей конницы, отныне есть Русская земля.

Исполненные страхом перед Святославом и видя, что русы держат слово, болгары стали возвращаться в свои веси вместе с домашними животными и скарбом и приниматься за полевые работы. На дворе стоял знойный месяц серпень, следовало дожать неубранное, смолотить и свезти в закрома зерно нынешнего урожая. Тяжело опадали на землю созревшие плоды с деревьев: яблоки, груши, сливы, наливался солнцем душистый виноград. И сама земля Болгарская, как спелый плод, скоро легла на длань Русского Пардуса. О том известно стало, когда послы болгарского царя Петра пожаловали к князю русов.

– Царь Великой Болгарии Пётр шлёт тебе, достославный князь Руси, богатые дары и предлагает заключить мир меж Болгарией и Русью на вечные времена, – рёк дородный посол с ухоженной тёмной с проседью бородой, приложив к груди в знак искренности своих слов правую руку, щедро изукрашенную дорогими перстнями. Святослав заметил, как подрагивают при этом пухлые пальцы посла. «Видно, помнит болгарин о судьбе наших посланников и за жизнь свою крепко опасается», – подумал князь.

– Чего же хочет царь Пётр?

– Просит не разрушать столицу его Великую Преславу, грады Пловдив, Доростол и прочие, а взамен даёт слово не чинить препятствий ни в чём, предлагает жить мирно и торг вести с тобой, великий князь, – закончил свою учтивую речь посланник.

– А что, братья темники, – оглянулся Святослав к стоявшим подле него Зворыке и Свенельду, – может, по примеру царя Болгарского, обезглавим его послов, головы их на кол, а сами ринемся на полудень да силой возьмём столицу болгарскую с дворцами и храмами многими и прочие грады захватим великие и малые, да погуляем славно, со всем размахом?

От этих речей посол побледнел и съёжился, а руки и вовсе затряслись так, что перстни стали позвякивать один о другой.

– Отчего не погулять, – степенно молвил Зворыка.

– Погуляем, княже, – вторил ему Свенельд.

Наступило тяжкое, как перед грозой, молчание.

– Не трясись, посол, – обратился Святослав к болгарину, – русы – воины, а не палачи и так с послами не поступают. А царю Петру передай, что дань его и предложение мира я принимаю. Буду заботиться о безопасности Болгарии. Но если вздумает договор наш нарушить, то пусть на себя пеняет, щадить никого не станем!

Приняв дары, Святослав разделил их с уграми, поблагодарив за союзническую помощь. Кенде Чобо, весьма довольный тем, что обильная добыча досталась малой кровью и разделена по справедливости, повернул свою конницу назад, в Паннонию, где располагалась их Мадьярорсаг – «земля мадьяр».

Святослав же решил занять территорию Малой Скифии, или Русского острова, лежащего на протяжении трёх дней пути от Дуная до вторых валов Трояновых, что подходят к самому морю в районе града Томы, называемого Добруджей. Древним центром её была ставка хана Омуртага – Эски Сарай – Старый дворец.

Местные жители, желая отвратить гнев Русского Пардуса и уверить его в своей преданности, показали Святославу камень, вмурованный в фундамент крепостной стены с надписью о взятии дани с греков его отцом Игорем. Болгарский царь Пётр, по наущению Царьграда, повелел много лет назад тот камень в стену замуровать, чтоб позор византийский неведом был, да живущие в этих местах потомки русов и болгары местные вложили камень в торец стены так, что надпись осталась видна.

Стоя перед камнем, Святослав прочёл краткое послание отца:

Прикоснувшись к шершавой поверхности, князь что-то зашептал, не отрывая от камня очей.

Рука привычно скользнула за голенище левого сапога. Нож был на месте. Но только сейчас он вспомнил, что это другой нож, ведь тот, Велесдаров, он вместе с чашей после смерти Великого Могуна передал Добросвету. Хотя какая разница – тот нож Святослав помнил до мельчайших трещинок и щербинок на рукояти, как и старую медную чашу. Отойдя в сторону от вечеряющей дружины, он повелел двум охоронцам побыть поодаль. Сброшенную с плеч епанчу князь расстелил на пригорке и мысленно бережно возложил на неё чашу и нож. Сев спиной к ожидавшим его охоронцам, стал глядеть на самые дорогие для себя вещи, как бы сливаясь с ними и с тем, кому они принадлежали.

Что видел он в сии священные мгновения? Если бы Святослав даже хотел рассказать, он всё равно не смог бы в полной мере изложить человеческим языком все образы и чувства. Здесь видение длилось совсем недолго, но там, куда он сейчас ушёл, пелена времени открывала часы, дни, года, а порой и целые века. Он снова зрел старого волхва Велесдара и Криницу Прошлого, себя, младого отрока, заворожённо глядящего в чаровное зерцало воды, и первую смертельную схватку с волком. Овсену, летящую рядом на тонконогом полудиком скакуне, и ещё много чего, что ещё и не наступило, но там, куда он окунулся сейчас, пребывало всё одновременно и длилось то ли вечность, то ли один миг.

– Я исполнил, отче, что обещал. Мне не удалось многое, о чём мечталось. Не сумел поладить с родной матерью, не сберёг любимую и сына. Я многого не успел, но клятву, данную тебе, Велесдару и предкам нашим, исполнил. Вот они, валы Трояновы, и земля Русколани вновь простёрлась от полуденной Таврики до полуночой Северщины, от Кавказийских гор и священной Pa-реки, от устьев Дона, Непры, Нестры и Буга до многоводного синего Дуная! Теперь это наша земля, отец!

В этом неизмеримом мгновении-вечности он говорил с отцом, со старым волхвом и любимой Овсеной, с удалым бесстрашным Горицветом и многими друзьями, бывшими рядом когда-то. Он говорил и не мог наговориться. Но об этом никто и никогда не узнает, кроме тех, с кем он сейчас пребывал в сей недолгой отлучке в Навь.

Охоронцы, что почтительно наблюдали за князем и одновременно зорко следили за всем, что происходило вокруг в густеющем сумраке, увидели только, как Святослав сел на взгорбке, а затем, посидев немного, поднялся, накинул на плечи епанчу, привычным движением послал нож за голенище и пошёл обратно к поджидавшим его начальникам тем.

Как ведёт себя в Болгарии Русский Барс? – сидя на прохладной мраморной скамье в цветущей беседке, что укрывала от щедрых весенних лучей, вопрошал император Фока своего главного трапезита, чуть склонив большую лохматую голову и задумчиво глядя на резной лист диковинного растения. – Всё ли идёт по нашим расчётам?

– Пока да, о великий, – ровным голосом отвечал Викентий Агриппулус. – Барс исполнил своё обещание и разбил мисян на Дунае. Он вошёл в Болгарию, подобно стальному клинку в нежное мясо дикой козы. Занял именно ту часть, о которой было договорено посредством миссии патриция Калокира.

– Кстати, где сей способный молодой человек, что смог уговорить грозного варвара, он вернулся? – вопросительно поднял мохнатую чуть с проседью бровь император.

– Он пока ещё при Сффентослафе, – ответил начальник Тайной стражи. – Считаю это правильным решением, очень полезным для империи, хотя и небезопасным. Он следит за тем, чтобы скифы исполняли свои обязательства относительно мадьяр.

– Нужно будет непременно наградить отчаянного патрикия, – не то размышляя вслух, не то напоминая архистратигосу, произнёс Фока.

Агриппулус в знак согласия склонил голову, а затем продолжил:

– Варвар держит данное нам слово. Но меня беспокоит, во-первых, та лёгкость, с которой он расправился с Болгарией, а во-вторых, то, что к нему потянулись не только язычники из мисян, но и часть крещёного христианского люда, которых сей Сффентослаф заставляет служить в его войске. Западную Болгарию он вовсе не трогает, оставив власть местным правителям, среди которых много язычников и иудеев. К тому же Сффентослаф заключил мир с мадьярами. А такое положение у границ империи уже само по себе опасно для нас. Тем более что Русский Барс, похоже, хочет обосноваться в Болгарии надолго – он уже начал строить для себя логово – новый полис, именуемый Переяслофф…

Никифор Фока, приняв к сведению доклад, ничего не ответил на последнее сообщение.

– Как ведут себя арабы в Сирии? – спросил он.

– Весьма активно, они нападают на наши тагмы и вытеснили часть войск из Антиохии…

– Немедленно отправь туда лучших разведчиков, – распорядился император.

Пришла весёлая Масленица. Многие кияне начинали день с того, что, встав рано утром, выходили на широкий двор, умывались последним свежевыпавшим снегом, натирались им до красноты и шли париться в баню. Там хлестались берёзовыми вениками, растирались жёсткими мочалами и, охая от наслаждения, окатывали телеса то горячей, то холодной водой, так что становились красными, как вареные раки. Потом, чистые и лёгкие, тешились варениками с творогом, пирогами с капустой, фруктовым узваром, горячими блинами, поливая их топлёным маслом и сметаной и запивая крепкой медовухой. Затем шли на игрища, разводили огромные кострища, в которых сжигали всякий ненужный, скопившийся за зиму хлам, поджигали чучело Зимы-Марены. Катались на санках с горы, падали в кучи, смешивались, так что сразу и выбраться не могли. Боролись друг с другом, снег за шиворот сыпали.

Ходили по улицам пьяные, держась друг за дружку, шатались и горланили песни, прославляя князя Святослава, напавшего на печенегов, как Перунов гром, и разметавшего их во все стороны, подобно праху в степи. Люди радовались возвращению князя с дружиной и наступлению долгожданной весны, встречали воинов со слезами на глазах, делили полученную добычу и с болью и благодарностью поминали павших сородичей.

А ещё рад был люд киевский тому, что киевское Торжище, как никогда прежде, было полно товарами разными из всех земель полуденных и полночных, тех, что далеко на восходе, и тех, что на заходе. Настала горячая пора для купцов русских: кто в дальние страны вёз свой товар, чтобы сразу большой барыш получить, а кто челноком сновал до Переяславца-Дунайского, Бряхимов-града, Танаиса, Хорсуни и других «узелков-перекрёстков» на дальних торговых путях. Богатела и крепла Русь. Многие теперь уразумели, что не просто ради удачи воинской вёл князь Святослав свои многие битвы, и не напрасно гибли славные сыны Руси. Присмиревшие кочевники опасались теперь ходить в набеги на Русь и «хозяйничать» на торговых путях, как в прежние годы, боясь гнева Русского Пардуса. А люд русский в дальних от столицы градах и весях тоже рад был тому, что князь в эту осень-зиму не ходил к ним в полюдье – занят был наведением порядка среди печенегов, волжских булгар, хазар да народов Альказрии. Непрестанно шли теперь в Киев-град обозы с захваченной воинской добычей да с собранной десятиной со всех товаров, что проходили через торговые пути в Корчеве, Белой Веже, по Pa-реке в море Хвалынское, либо через Русское море в Болгарию Дунайскую, а оттуда в самый Царьград. Многочисленные лодьи русских купцов стояли теперь, сменяя друг друга, в заливе Золотой Рог, выгружая одни и загружая другие товары.

Отдыхала дружина в Киеве, а Святослав занимался делами Руси, которых за время его отсутствия накопилось изрядно, потому как мать часто стала прихварывать и не могла уже, как прежде, вершить все хозяйственные и теремные справы. От Улеба, что находился при матери вроде помощника или воинского советника, большой пользы он тоже не видел. Он более полагался на Гарольда, нежели на двоюродного брата, который от сытной теремной жизни покруглел, раздался телом. «Для чего он добре годился, так это для совместного с тёткой посещения церкви, да как удобный ей собеседник, который не перечит и во всём соглашается. Хотя в последний поход против печенегов, а потом в земли Волжской Булгарии взял я таки Улеба, ибо, не хаживая в боевые походы, как набраться воинского опыта?» – с некоторым раздражением думал Святослав, вникая в хозяйственные дела разросшегося княжества. Вот и приходилось теперь князю заниматься тем, что несла прежде на своих плечах мать. А ещё повелел Святослав объявить жителям киевской и других русских земель, что нуждаются земли Подунавья в добрых мастеровых для строительства градов и весей, в земледельцах старательных и сметливых, чтоб пустили корень крепкий на тех угодьях, чтоб вновь стали они землёй славянской, как в часы Русколани Великой. Там князь обещал каждому переселенцу избу бревенчатую и молодняк скота, а также угодья добрые для хозяйства, чтобы землю новую обрусить, пустить в неё свой корень. «А тот корень, – рекли кудесники на Капище, – даст новое древо, в котором каждая ветвь продолжит род славный, и листьями распустятся на нём роды внуков и правнуков. И будет стоять Русское Древо на синем Дунае, поскрипывая и качаясь от ветров, но не страшась никакой непогоды».

– А чтоб быстрее и крепче взросло то древо, братья, непременно наша волховская подмога должна быть, – молвил рассудительно ободритский волхв. – Потому подамся и я, коль на то будет воля княжеская, на Дунай Синий, на родину предков моих, откуда ушли они к морю Варяжскому.

– Доброе, брат, замыслил дело, – одобрительно кивнул Великий Могун.

Скоро ту весть разнесли по Руси княжьи тиуны да молва людская. И к Купалиным дням собрался первый обоз, готовый выйти вместе с княжеской дружиной. В обозе том были в основном мастеровые да лодейные люди, потому как огнищане могли двинуться в путь лишь после Великих Овсеней, когда будет собран урожай.

Накануне Купалиных дней, отринув повседневные дела, приехал Святослав в Берестянскую пущу. Оставив поодаль двух своих верных охоронцев и коня, пошёл неспешным шагом по тропке, знакомой каждым торчащим корневищем, деревом, заставляющим низко нагибаться, небольшим овражком, по дну которого вьётся кабанья тропа.

Всякий раз, возвращаясь в Киев, спешил он побывать на заимке кудесника. Сюда, милой сердцу Овсене, нёс он свои победы и печали, ей, любимой, рассказывал обо всём, даже о том, о чём не рассказал бы никому и никогда. Только здесь, у неприметной могилки, он говорил с любимой, с сыном и кудесником Избором, образ которого всякий раз почти явственно возникал перед внутренним взором, как только Святослав ступал на тайную тропку, ведущую к заимке. Всякий раз старый кудесник шёл чуть впереди, иногда молча, а иногда с добрым душевным словом.

С той поры, как сгинул неведомо где Избор, Берестянская пуща стала быстро поглощать жилище и постройки с загонами для коз и домашней птицы. «Вот ведь как крепко лес да кудесник понимали друг друга», – думал князь, отмечая, как заботливо укрывает молодая поросль прежние владения волхва. Будто сам Избор неспешно, по-хозяйски, переносил свою заимку из мира явского на Тот Свет.

Князь увидел, что сдержал своё слово старый огнищанин: погребальный холмик Овсены с Мечиславом ухожен, заботливо подсыпан после весенних дождей, выровнен и усажен цветами полевыми, теми самыми, что так любила Овсенушка. Святослав присел на колоду у могилки. С тех пор, как снял с него волховское чутьё Великий Могун, не может он более зреть своих любимых жену и сына, не может говорить с ними. Не текут при этом уже из пустых от горя очей скупые слёзы, да и сама душа, будто в кольчуге прочной заключена, не подступает комом к горлу и не рвёт на части несчастное сердце. Но всё одно влечёт его сюда, и, коли выходит оказия, сидит здесь подолгу, размышляя. «Может, и хорошо, что нет могилы Избора, как нет и могилы Велесдара, – думал князь. – Кажется, что они просто ушли куда-то далеко и однажды могут вернуться…»

Сзади послышалось движение и приглушённый разговор. Оглянувшись, князь увидел старого Лемеша, а с ним статную женщину с поседевшими волосами. Святослав поднялся навстречу и махнул охоронцам, чтоб не задерживали огнищан. Когда те подошли и поздоровались, Святослав перехватил взгляд незнакомой женщины и даже немного растерялся, что с ним бывало редко. На него обычно глядели как на князя, воинского начальника, соратника по оружию, женщины ещё бросали взгляды, как на сильного мужа. Кто-то заискивающе, кто-то враждебно, кто-то с опаской или открытым страхом, но вот так, как эта незнакомая женщина, на него глядела только мать, да и то в далёком детстве, когда ещё меж ними не выросла стена непонимания. Звенислав, уловив возникшую заминку, кашлянул и строго глянул на жену, та встрепенулась, опустила очи и принялась что-то доставать из принесённой корзинки.

– Дякую вам за заботу о погребалище, – произнёс Святослав негромко, глядя, как привычно ловко извлекает огнищанка из принесённой корзины хлеб, мёд и творог, раскладывает снедь в глиняную посуду, как застилает вышитым рушником широкий дубовый пень и ставит на него миски. Отломив краюшку хлеба, огнищанка протянула её Святославу вместе с глиняной кружкой, куда налила немного медовой сурьи. Пододвинула ближе творог.

Святослав несколько удивился:

– Нынче ведь не Красная гора, отчего поминальная страва?

– Да она каждый праздник сюда ходит, – кивнул на жену Звенислав. И вздохнул: – Наших-то сыновей могилы неведомы, вот мы сюда, к твоей, и ходим, в Ирии они ведь все вместе пребывают…

– Завтра Купальские святки, вкуси, сыне, трапезу поминальную, – молвила Живена так, будто не князь Руси был перед нею, а её Младобор.

И Святослав послушно выполнил всё, что повелела женщина. Неспешно, в молчании, помянули погибших. Потом ещё постояли над могильным холмиком, и старый огнищанин тихо молвил:

– Пусть пребудут наши усопшие в памяти вечной, пока мы помним о них, они с нами…

Живена смахнула набежавшую слезу, а потом принялась складывать в корзинку посуду.

Когда уходили с погребалища, Святослав напомнил огнищанину о переселении в Болгарию.

– Хочу, чтоб такие люди, как вы, рядом со мной на Дунае обустраивались. Первый обоз переселенцев сразу после Купалиных святок в путь отправляется. Что скажешь, Звенислав?

– Да он всегда готов, – ответила вместо замешкавшегося на миг мужа Живена, – он же каждую осень и весну, будто птица перелётная, от насиженного места оторваться норовит, такой уж от рождения.

– Я старый воин, княже, хоть сейчас в путь, вот что она скажет, – кивнул Звенислав на Живену, – да Младобор с Беляной, поженились они таки, – сообщил он князю потеплевшим голосом.

– Нашёл у кого спрашивать, – хмыкнула огнищанка, – сын твоей же породы, полетит хоть на край света в любое мгновение вместе с детьми малыми, ему только скажи.

– А что ты сама, хозяйка, решила? – спросил Святослав, когда они остановились около охоронцев и те передали князю повод его коня.

– А что решать, сынок, счастье-то не в пустом дому, и не в богатстве, а в семье крепкой, в детях сильных да внуках ласковых. Тяжко мне тут, все Вышеслава с Овсениславом в смертный час их вижу, хоть и далеко от дома они головы сложили… – Она немного помолчала, подняла на князя печальные глаза и молвила: – Согласна я ехать, может, боль там моя уменьшится, да и как я без внучков, без радости воплотившейся… У Младоборушки с Белянушкой недавно второй сынок родился, Овсениславка, а первому, Вышеславке, весной уж годок исполнился… Коль просишь нас в Дунайской земле корень пустить, значит, так тому и быть…

– Добре, мать, – довольный ответом, кивнул Святослав, – коль такие люди, как вы, подле меня в дальнем краю будут, – снова повторил он.

Возвращаясь в Киев, Святослав всё думал о семье Лемешей, вспоминал взгляд Живены. Давно так на него никто не глядел, будто на родного смотрела огнищанка, да и называла «сынок», мягко так, ласково. Чудно, но крепкая память князя подсказывала, что видел он уже когда-то эти очи, помнит взгляд сей и голос, но когда и где это было, никак не мог вспомнить. «Да что тут думать, – решил он, – матери – они завсегда матери, я же ровесник её младшему, не князем же ей меня величать, мать она по божескому замыслу, а выше того, как говаривал отец Велесдар, нет предназначенья». Святославу было приятно, что он на прощание назвал Живену не по имени, а этим высоким званием «мать». Оттого внутри стало тепло и спокойно.

Отпраздновав Купалу, Святослав, собрав темников, велел готовить дружину к выступлению на Переяславец.

В Ратном Стане окликнул князя подъехавший Фарлаф, начальник теремной охороны. Он примчался в Стан сообщить, что мать Ольга занемогла.

– Вчера в полдень виделись мы, так здрава была, – молвил князь, кинув на варяга быстрый пронзительный взгляд.

– Вечером поздно спать ушла, а нынче говорит, что худо ей, и хочет тебя, княже, видеть.

Святослав сел на коня. В это время подошёл Варяжко, которого князь вызвал к себе накануне. Святослав молча махнул ему, приглашая с собой. Они поехали к гриднице. Варяжко по дороге доложил, что Блуд после того, как был наказан, стал тихим и задумчивым, людей сторонится, ни с кем подозрительным не встречается.

Подъехав к терему, князь спешился и поторопился в светлицу.

Ольга лежала, несмотря на жару, вся укутанная в меха. Горничная девушка, неотлучно находившаяся подле, склонилась в глубоком поклоне и обратилась к Ольге:

– Пресветлый князь пожаловал!

– Иди, Настасья, – отпустила Ольга горничную и повернулась к сыну: – Садись, сынок, в ногах правды нет.

Святослав опустился на лаву.

– Как ты, мамо? Фарлаф рёк, захворала?

– Неможется мне, – отвечала Ольга, тяжко дыша. – И сон нынче плохой видела…

Помолчали.

– Я хочу вернуться в Переяславец, на Дунай, – молвил князь.

– Отчего ж непременно на Дунай, там ведь земля Болгарская, отчего в Киеве тебе не сидится? – с заметной досадой спросила Ольга.

– Мне надо быть там, мамо, – вздохнул Святослав, а про себя помыслил: «Как тебе объяснить, что не Болгария мне нужна, а ту опасность упредить надобно, которая от любой тебе Цареградщины змеёй коварной на Русь ползёт! Как рассказать тебе, родная, что чёрные служители немецкие да византийские, вкруг тебя вертящиеся, опаснее гоплитов железных! Что поведать, ежели спросят в Ирии отец мой Ингард, и дед Ольг, и волхвы Велесдар с Избором, и другие предки славные, всё ли я сделал, чтоб защитить Русь от угрозы страшной, что им ответствовать? Вернул ли я земли Русколани Великой их потомкам? Пошёл ли Тропой Трояновой за валы Дунайские, где предки наши борусы супротив римлян насмерть стояли? Как мне о том сказать, коли разумом твоим попины вражеские завладели?» – ещё раз тяжко вздохнул князь и молвил матери: – На Дунае торжища великие раскинулись, туда всякие товары идут из Колхиды, Киева, с земель бывшей Хазарщины, от койсогов с ясами. И фряги ко мне приходят, и варяги, и армяне. Там – середина земли моей, куда все блага стекаются: от греков – паволоки, золото, вино, разные овощи, от чехов и угров – серебро и кони, а из Руси – меха, воск, мёд и челядь. Там я полновластный князь, а здесь – только сын твой… Не любо мне жить в Киеве.

– Побудь со мной, – взмолилась Ольга, высвободила из мехов руки и сжала грубые пальцы сына в своих мягких ладонях. – За весь век я только и видала тебя, пока ты в детской сорочке бегал, а как сел на коня, так и сгинул с глаз!

– Не могу, мамо, Зворыка один на Дунае остался с силами малыми, – промолвил Святослав, не переставая хмуриться. А про себя отметил, что руки матери совсем не горячие, жара у неё нет. Знать, не хворь в постель уложила, а желание задержать его отъезд. С чего бы это? Мать давно не говорила с ним таким просительным тоном. Эх, кабы не вилось подле неё вороньё черноризное, так признался бы ей Святослав, что не паволоки, золото, вино да прочие богатства, текущие через земли болгарские, заставляют его торопиться с походом, а желание поскорее укрепиться на земле древней Русколани Дунайской. Чтоб, как прежде, стала она твердыней надёжной на пути врагов разных, а особенно на пути проникновения на Русь-матушку заразы византийской, что страшнее любых воинских тем, потому как невидима она, та опасность, и меч супротив неё бессилен, как вилы супротив воды. Но не мог того матери сказать Святослав и лишь хмурил чело да время от времени нетерпеливо вздыхал.

А Ольга с тоской глядела на сына. Стать и плечи так же могучи, но не исходит от них прежней радостной силы. Очи холодные, голос ровный, бесстрастный, будто не его вовсе. «Что с тобой, сынок? Что творится в твоей душе, расскажи мне, родной, как бывало в детстве!» – хотелось сказать Ольге. Но она промолчала, поскольку наперёд знала, что ничего не скажет ей гордый сын. Та трещина, что давно пролегла между ними, после смерти тайной жены Святослава превратилась в неодолимую пропасть. Сын вовсе перестал глядеть на женщин, казалось, его душу навсегда покинула любовь и нежность. Он больше не целовал руки матери, не обнимал, не говорил утешающих речей. Да и ей трудно было сказать ему обычное ласковое слово. Ноющая боль сжала сердце, Ольге стало в самом деле труднее дышать, и вместо слов любви из души выплеснулись слова обиды:

– Что ж ты, не видишь… кончина моя близка, а ты бежишь от меня, как… – Она запнулась, ком в горле перекрыл ход словам, а из очей на расшитую подушку скатилась горькая слеза. – Уж погоди, недолго осталось!.. – Беззвучные слёзы закапали чаще. – Похоронишь меня, тогда иди куда хочешь…

– Ладно, мамо, я останусь, – всё тем же чужим голосом промолвил Святослав. Осторожно, но решительно высвободил пальцы из рук матери, встал и вышел из светлицы.

Ольга от обиды на сына, на себя и весь свет безутешно разрыдалась. «Как же так, – вопрошала саму себя, – он же у меня один, отчего такой холод? Почему на всю мою заботу никакой благодарности, он ведь так любил меня в детстве, до пяти лет иначе как „мамочкой“ не называл, а теперь – совсем чужой…»

Прошло несколько дней. Святослав был как на иголках. И не только стремление помочь Зворыке было причиной нетерпения князя. Он привык действовать стремительно, наносить удар в нужном месте, а если упустить этот час, то там, где можно было справиться с ворогом одной тьмою, позже не добиться победы и десятью. Да и сроки похода узкие, конницей-то ещё ничего, а не успеют выйти лодьи от Купалина до Перунова дня, жди потом целый год. Видя, что состояние матери не вызывает опасений, он велел выступать в поход.

Ромейский император-воин Никифор Фока верно оценил опасность для империи князя россов, но, недостаточно искушённый в дворцовых интригах, он всё-таки не смог по достоинству оценить своего главного врага. Врага, у которого не было ни армии, ни полководцев, но именно этот враг уже отправил в мир иной двух ромейских императоров и начал задумывался о том, чтобы спровадить туда и третьего.

В пустынях, полупустынях, да и просто в засушливых районах южных земель обитает ядовитый паук со странным именем каракурт, что переводится с тюркского как «чёрное насекомое», но большинство людей разных народов называют его «чёрная вдова». Самка этого паука после спаривания съедает своего супруга.

Знала ли об этом красавица Феофано? Вряд ли, но поступала она именно так.

В своё время император Константин Седьмой Багрянородный, увидев красавицу Анастасе из припортовой таверны, с которой спутался его сын Роман и на которой он непременно хотел жениться, подумал не только о сыне, но и о себе. Незнатность происхождения невестки решилась просто: Анастасе при царском дворе получила новое имя – Феофано, а в благодарность нередко делила ложе и с венценосным свёкром. Когда же ей это надоело и захотелось быть полновластной императрицей, то после очередной ночи на царском ложе она предложила Константину прохладительный напиток, отведав которого Багрянородный отошёл в мир иной. Роман Второй стал императором.

Потом на одном из приёмов Феофано увидела победоносного дуку Никифора Фоку. Своей солдатской грубостью, копной непокорных вьющихся волос и неухоженной чёрной с проседью бородой он чем-то неуловимо был похож на полудикого критского быка. А изведав животную страсть истосковавшегося по женскому телу аскета, да к тому же не на обычном ложе, а на медвежьей шкуре, брошенной на пол, Богоявленная решила сменить безвольного пропойцу и гуляку Романа на дикого критского быка.

В ту последнюю для императора Романа Второго ночь Феофано была особо ласковой и внимательной, как и в последнюю ночь с его отцом. Кто знает, может, эти старания как-то заглушали робкие укоры совести, но скорее таким способом самка усыпляла бдительность самца. Так или иначе, но в конце бурной ночи Роман получил тот же напиток, что и его беспечный отец. Народу было объявлено, что у императора после возвращения с псовой охоты, которой он предавался во время Великого поста, от неумеренной верховой езды начались судороги, которые и привели к смерти.

Любое блюдо, когда его много, быстро приедается, и хочется чего-то другого, особенно когда человек не ведает иных пристрастий. Ещё быстрее «приедается» любовное ложе, если, кроме плотских утех, ничто иное людей не связывает. Грубый и аскетичный воин Никифор Фока вскоре так же надоел Чёрной Вдове, как и его предшественники. Двоюродный брат Никифора Иоанн Цимисхес был намного красивее, утончённее, а греховная любовная связь втайне от мужа добавляла новизны и страсти. Только вот досада – Цимисхес был теперь изгнанником, а осторожный Фока ни пить, ни есть из рук прекрасной жёнушки не желал. Он не доверял ни ей, ни своим поварам. Даже спал в укреплённом дворце на втором этаже, а первый занимала многочисленная личная охрана. В спальню Никифора вела единственная лестница, попасть на которую можно было, только пройдя через караульное помещение первого этажа. И тогда Феофано решила: если супруг не хочет спокойно умереть от яда, то его надлежит «съесть» в живом виде.

Кроме ослепительной красоты, Феофано обладала ещё и сильнейшим даром убеждения. Она могла лгать так искренне и страстно, глядя прямо в глаза собеседнику своими невинными синими очами, что тот верил ей, часто вопреки здравому смыслу. Наверное, сей дар, которым часто владеют наследственные торгаши, был отшлифован ею ещё в юности в отцовской харчевне, когда нужно было убедить посетителя, что вчерашняя еда из подпорченной говядины или тухловатой рыбы есть свежайшая и самая вкусная на всём ромейском побережье, а прокисшее вино просто прекрасно. Надо сказать, ей это неплохо удавалось.

– Посмотри, милый, – вдруг снова став нежной и любящей, ворковала она Никифору, обвивая его могучую шею, – вокруг тебя одни ненавистники и предатели. Горожане бросают вслед возмутительные окрики, иные служители церкви открыто ненавидят тебя, торговцы готовы разорвать за высокие налоги, которые ты на них наложил… да что там говорить, одни враги и ненавистники, мой любимый император! Тебе нужны верные люди, настоящие воины, смелые, отважные и честные, которые всегда защитят тебя, а не эти презренные царедворцы, хитрые купцы и жирные евнухи, тебе нужен Цимисхес!

Но окончательно сумел убедить осторожного императора в том, что опального дуку нужно вернуть в столицу, не кто иной, как проедр Василий Ноф. Теперь он таким же мягким доверчивым тоном говорил о том, что без твёрдой руки Иоанна в Константинополе, да и во всей империи, не стало порядка. Прямо под носом Болгарию захватили скифы, и князь Сффентослаф стал у мисян кесарем. А это крайне опасно для империи.

– Ну, уж прямо кесарем, ты преувеличиваешь, Василий…

– Нужно вернуть Цимисхеса, это будет жестом твоей доброй воли и христианского великодушия, о великий! – пищал Василий. – А затем отправить его против скифов. Гибель на поле битвы – величайшая честь для воина! А если он победит скифов, слава императора-победителя Никифора Фоки прогремит по всему миру!

И Никифор вернул Цимисхеса в столицу.

Теперь Иоанн снова регулярно выстраивал вышколенные воинские шеренги перед выходом императора из дворца и ежедневно являлся к нему с докладом о положении в армии и действиях бесчисленных врагов империи. Ни тени обиды не выказывал недавний ссыльный перед ликом своего венценосного брата. Всё стало спокойнее и надёжнее с приходом Цимисхеса и верных ему воинов в Константинополь. Свершилось именно так, как говорила богоподобная Феофано и советовал верный проедр.

Однако весьма скоро Никифор Фока тонким звериным чутьём ощутил опасность. В чём она заключалась, он сказать не мог – в каких-то мелких деталях или отдельных событиях, начавших происходить как бы сами собой, помимо его божественной воли. Русский Барс вдруг покинул болгарскую Добруджу и умчался с дружиной оборонять свою столицу, которую неожиданно обложили пачинакиты. Старший архистратигос настоял воспользоваться этим, чтобы укрепить своё влияние в Болгарии. Никифор согласился принять болгарских послов. Но его больше заботила возросшая активность арабов. Поэтому он велел патрикию Петру вести войска в Сирию, где они вскоре осадили Антиохию.

В это время ужасные мадьяры напали на греческую Фессалонику, ограбили её и увели в плен около пятисот горожан. Было ли это ответом Русского Барса на осаду пачинакитами его метрополии, Никифор не знал, как и многого другого, происходящего и за пределами Империи, и в самом царском дворце.

Император только чувствовал, как сжимается вокруг него незримое кольцо, и потому стал предельно осторожным, как дикий зверь. Он не доверял теперь никому из ближайшего окружения, а единственный вход в его покои на первом этаже стерёг усиленный караул.

Стояла холодная ветреная декабрьская ночь. Безлюдными были улицы ромейской столицы. Сквозь шум непогоды на пустынных улицах великого града иногда пробивались тревожные возгласы вигл – константинопольской ночной стражи. Порывы пронизывающего ветра срывали с волн залива Золотого Рога пенные барашки. Зябли стражники на стенах, попрятались в свои укромные закутки даже бродячие собаки, но в царских покоях было тепло и спокойно. На необъятном царском ложе в тусклом свете масляных ламп извивались два сплетённых в страстной горячности тела. Слышались вздохи, звуки поцелуев, а иногда приглушённые стоны. От судорожных движений закреплённые у изголовья светильники то и дело вздрагивали, пламя их металось, готовое вот-вот погаснуть.

Наконец, обессиленные страстью, они лежали некоторое время без единого движения.

– Ты была сегодня бесподобна, – едва шевеля губами, молвил вконец разомлевший Никифор, – совсем как тогда, в нашу первую ночь! – Он замолчал, а ещё через несколько мгновений послышалось ровное сопение, сменяемое лёгким храпом.

– Я рада, что тебе понравилось, – прошептала чуть погодя Феофано.

Не услышав ответа, она тихо отодвинулась к краю ложа и, поднявшись, набросила на себя длинную тёмно-вишнёвую накидку, завернувшись в неё с головы до тонких щиколоток. Найдя на ощупь свои мягкие бархатные туфельки, она неслышной тенью двинулась к потайной двери и, отворив её, выскользнула из царской опочивальни на женскую половину дворца.

Через несколько минут зашевелился и Фока. Что-то промычав, он с трудом встал и на подгибающихся от сонливости ногах, почти не открывая глаз, побрёл наугад в туалетную комнату. Послышался звук струи, наполнявшей ночной золотой горшок. На обратном пути, зацепившись ногой за свою любимую медвежью шкуру, привезённую из далёких полночных земель скифов-россов, император тут же улёгся на неё и продолжил свой частично прерванный сладчайший сон.

Прошло ещё немного времени. Из той же небольшой потайной двери, ведущей в женскую половину, в царские покои одна за другой протиснулись безмолвные крепкие фигуры. Держа в руках короткие однолезвийные ромфеи, вошедшие, стараясь двигаться как можно тише, обступили необъятное царское ложе, занавешенное балдахином из красного бархата. Одна из фигур рывком отдёрнула полог с золочёными кистями. От резкого движения один светильник у изголовья погас, а оставшийся пляшущими бликами едва осветил нагромождение дорогих покрывал и подушек, перемешанных в невообразимом беспорядке. Огромная луна на несколько мгновений появилась в прорехе рваных туч, и вошедшим показалось, что на ложе никого нет. Они стали срывать покрывала и отбрасывать прочь шитые золотом подушки – в самом деле, никого! Одна мысль, холодная, как неожиданный лунный свет, отразившийся на стали клинков, пронзила и на миг обездвижила всех: «Ловушка! Неужели уговорившая их на это обманула и завлекла в западню, но зачем? С минуты на минуту сюда ворвётся стража с факелами, и всем конец!»

Однако прошла одна бесконечно длящаяся минута, затем другая, но никто не вбегал в царские покои, и мёртвая тишина ничем не нарушалась.

– Огня, быстро! – прошипел Цимисхес.

Ещё несколько томительных мгновений – и от скромного ночника дрожащими от волнения руками были зажжены несколько золотых хоросов, в изобилии украшавших покои.

– Осмотреть всё, он где-то рядом! – снова отрывисто приказал Иоанн, кивая на стоящие у ложа на специальной резной подставке из кости красные императорские сапоги. Это изобретение северных варваров, малопригодное в мягком климате Империи для употребления по прямому назначению, издавна стало в ней главным символом царской власти.

– Здесь он, – послышался с другого конца комнаты чей-то радостно-приглушённый тонкий голос, похожий на женский, – на шкуре прямо на полу спит!

Императора разбудили пинками грубых солдатских ботинок, а когда он попытался закричать, то получил сильный удар в челюсть рукояткой ромфея. От растерянности опытный воин, ещё находящийся под впечатлением чудесной ночи с Феофано, даже не попытался сопротивляться. Он взмолился было к своей защитнице Богородице, но второй удар не только разбил лицо, но и вышиб часть зубов. Вместо молитвы прозвучал стон, похожий на вой раненого животного, и Никифор выплюнул зубы вместе с кровью. Могучие руки втащили полуоглушённого и растерянного императора в опочивальню, где его двоюродный брат Иоанн, усевшись на любимое кресло василевса, уже натягивал красные сапоги. От недавней растерянности и холодного страха не осталось и следа, красивое лицо Цимисхеса теперь горело яростной злобой.

– Что, спокойно спишь, братец, забыл, тупой критский бык, кто привёл тебя к власти? – воскликнул он, ухватив Фоку за густую бороду и глядя ему прямо в чёрную глубину очей. – А в благодарность ты отправил меня в изгнание! Помнишь ли, грубый мужлан, что большая часть твоих побед свершилась благодаря мне и этим отважным стратигосам, которых ты «забыл», сев на трон? – вкладывая ненависть в каждое слово, громко вопрошал Цимисхес. – Что ж ты не теряешь сознания, толстобрюхий боров, как тогда, когда мы, – Цимисхес сделал жест рукой, указывая на окружающих, – провозгласили тебя императором?

– Или когда горожане закидали тебя мусором и гнилыми овощами за давку на ипподроме, тогда ты тоже лишился чувств! – женоподобным голосом воскликнул толстый лысый евнух маленького роста.

На лестнице, ведущей из караульного помещения, послышались робкие стуки и вопросы охраны, всё ли в порядке у Божественного.

– Когда я первым во главе своих воинов ворвался на стену осаждённой Антиохии, уничтожил охрану и открыл ворота, тем решив исход сражения, ты даже не наградил меня, взяв всю славу победителя себе, ненасытный! – вскричал Михаил Вурца, гневно сжимая рукоять меча.

В дверь уже начали стучать сильнее.

– Права была Феофано, когда говорила, что этой свинье не свойственна благодарность! – гневно прорычал темнокожий могучий стратигос Аципофеодор, снова ударив поверженного и ошеломлённого Фоку рукоятью своего ромфея по голове.

«Всё-таки Феофано!» – пронеслось в голове императора, и он погрузился в черноту. То ли от удара, то ли по природной способности терять сознание в неожиданных острых ситуациях Никифор быстро лишился чувств.

Иоанн с гримасой омерзения пнул носком красного императорского сапога в лик поверженного, безвольно обвисшее тело которого ещё продолжали держать крепкие руки тагматархов Льва Аваланта и Льва Педиасима, и коротко приказал:

– Кончайте его!

Один взмах – и чья-то уверенная рука вонзила в спину императора острый клевец, пройдя остриём насквозь. Второй удар, третий… На восточный ковёр щедро хлынула «божественная» кровь. Тело долго пинали и пронзали мечами. Наконец, Аципофеодор, ухватив за волосы, напрочь отрубил голову императора Никифора Фоки. Меж тем в крепкие двери на лестнице уже били изо всех сил, а во дворе перед окнами царских покоев бегали возбуждённые стражники с факелами.

– Надо скорее уходить через женскую половину! – заверещал евнух, бросаясь к потайной двери.

– Нет! – повелительно отрезал Иоанн. – Надев красные сапоги, их уже не снимают! – Он гордо встал во весь свой небольшой рост и повелительным голосом велел соучастникам убийства: – Отворите дверь и покажите охране голову критского быка, пусть знают, что он уже не император!

Соучастники выполнили приказ, не понимая, откуда в Цимисхесе такая уверенность в своей безнаказанности. Никто из них не знал, что их главарь не просто отчаянный человек, но очень умный и по-своему осторожный и что ему было ведомо гораздо больше, чем остальным заговорщикам.

Ринувшиеся было в отворившуюся дверь царской опочивальни охранники вдруг застыли в немом параличе, когда им прямо под нос сунули отрубленную изуродованную голову императора. А посреди залы на окровавленном ковре стоял их дука Иоанн Цимисхес в царских красных сапогах. Наверное, у каждого из оцепеневших стражей одновременно полыхнула в мозгу одна и та же мысль – о сохранности собственной головы, ведь Армянская тагма уже выходила из казарм и плотными железными рядами выстраивалась вокруг дворца. Одно движение руки отчаянного дуки или хотя бы одного из стратигосов, что стоят с окровавленными мечами рядом с ним, и караул будет порублен на мелкие кусочки, как овощи у опытного повара. Страх пригвоздил воинов к ступеням лестницы. Самые сообразительные тут же рухнули ниц, бормоча: «Слава императору Цимисхесу!» За ними последовали менее проворные, и вот уже перед заговорщиками вся лестница заполнена согбенными спинами. Все знали крутой и безжалостный нрав дуки Иоанна.

– Прочь с дороги! – рявкнул новоиспечённый император, делая несколько шагов к лестнице.

Охранники, сшибая друг друга, в страхе ринулись вниз.

– Теперь выставьте голову Фоки в окно, а тело сбросьте вниз! – велел новый император. – И вызовите ко мне караульного кентарха и топотерита, пусть утихомирят своих слабонервных лохитов и восстановят порядок во дворце! Да и убрать в моих покоях пора!

Низкорослый лысый евнух тем временем, никем не замеченный, проскользнул в потайную дверь и с неожиданной для его тучного тела быстротой понёсся по коридорам женской половины дворца в покои проедра Василия Нофа, который, сказавшись больным, лежал на своём ложе, тихо постанывая и охая. Толстяк влетел в спальню, тяжело дыша, не в силах произнести ни слова.

– Ну, говори, – торопливо зашептал Василий.

– Всё… убит… на Иоанне… красные сапоги! – выпалил, едва переводя дух, евнух.

– Царствие небесное новопреставленному, – вздохнув, широко перекрестился Василий. И тут же перешёл на деловой тон. – Сообщи Феофано, – приказал проедр, быстро отбросив покрывало и поднимаясь с ложа, как оказалось, почти одетым. – После этого к дуке, то есть к императору Иоанну, скажешь, что мне стало легче и я, превозмогая болезнь, спешу подставить своё плечо в этот трудный час. Сейчас я к патриарху, а потом сразу к нему, у нас много неотложных дел!

Оба евнуха быстро вышли из спальни и разошлись в разные стороны.

На улице и в караульном помещении тем временем ещё более усилилась паника, хлопали двери, стучали кожаные подошвы обуви, звякало оружие. Возгласы «император убит!», «Никифор Фока мёртв!» понеслись по дворцу, а потом по всему Константинополю, как пожар в сухой степи.

Утро ещё не наступило, а Иоанн с проедром Василием Нофом уже подготовили первые указы о строгой и немедленной каре, грозящей каждому, кто посмеет нарушить порядок в городе. А также о возвращении служителям церкви всех привилегий и казённого довольствия, восстановлении в сане всех епископов, снятых с должностей Фокой за всякие прегрешения, и позволении церковным иерархам неограниченно приобретать собственность. Покойный Никифор считал, что епископы, скупая земли крестьян для монастырей, тем самым уменьшают количество свободных воинов, могущих пополнить ромейскую армию. Более того, Фока издал закон, что без его ведома нельзя ни избрать, ни рукоположить епископа. А в случае его смерти императорский чиновник скрупулёзно подсчитывал расходы и всё лишнее изымал. Новый же император видел в церкви главнейшую силу и поддержку ромейского трона.

– Пусть патриарх знает, что я держу данное слово, – произнёс Цимисхес, передавая свиток проедру, – доставь его святейшеству сегодня же, скажи, что я подпишу указ сразу после коронации.

– Хорошо, – угодливо кивнул Василий. – Необходимо также огласить на всех улицах столицы указ о запрещении грабежей, а я, – он хитро улыбнулся, – позабочусь, чтобы твоя победа сопровождалась народным ликованием. – Уловив вопросительный взгляд Иоанна, пояснил: – Я дам денег горластой молодежи, и она будет следовать за глашатаями, выкрикивая славу тебе и выражая народный восторг твоим приходом к власти. И ещё хорошо бы сегодня же заменить всех высших чиновников.

Указ был своевременным, потому как по давней константинопольской традиции при смене верховной власти горожане стремились пограбить своих сограждан, приближённых к свергнутому клану. Конечно, запрещение грабежей расстроило благочестивых константинопольцев, но спорить с вооружёнными и очень решительно настроенными воинами Армянской тагмы никто не решался. Все поняли, что царствование много прощавшего своим согражданам Никифора Фоки закончилось.

Император Цимисхес в сложных ситуациях сознания не теряет, а тут же рубит головы недовольных. Всё стало просто и понятно, многие вздохнули с облегчением. Особенно купцы и ростовщики, которые надеялись на снижение налогов и отмену привилегий «денег Фоки». Служители же церкви вовсе возрадовались обещаниям нового императора.

– Ну, ты был у патриарха, что святейший? – спросил дука-император вечером, пронзительно глядя своими холодными голубыми глазами на опытного царедворца, оказывающего помощь уже третьему императору. В отличие от нравов диких варваров-скифов, где слуга предпочитал отдать свою жизнь за хозяина, здесь слуги плели всяческие интриги и думали только о собственном тёплом и сытном месте. И хотя в жилах Василия Нофа текла наполовину славянская кровь, в стенах императорского дворца он был воспитан по жёстким правилам ромеев – выжить и стать благополучным любой ценой, для этого годится всё: лесть, обман, предательство, убийство. И если Феофано использовала свою красоту, чтобы, подобно «чёрной вдове», после совокупления просто сожрать партнёра, то придворным евнухам приходилось использовать другое оружие – ум, изворотливость, терпеливость, умение угождать и держать в руках все нити дворцовых интриг, чтобы пользоваться ими в своих целях.

– Святейший дал понять, что в общем-то все условия мы соблюли, только… – Евнух огляделся по сторонам и, наклонившись к Цимисхесу, что-то зашептал ему на ухо.

Ни один мускул не дрогнул на красивом лице голубоглазого армянина, обликом и вовсе похожего на северного росса. Что поделаешь, если армянским мужам издавна нравились славянские жёны. Однако славянская кровь, лишённая природного окружения и воспитания по законам Прави, нередко превращала своих носителей в циничных безжалостных убийц и отъявленных злодеев. На слова евнуха Иоанн только кивнул и тихо молвил:

– Хорошо, пусть будет так, я сам подберу воинов, а ты позаботься об императрице. Да, и пусть погребут тело Никифора, хватит ему валяться посреди двора.

На следующий день, 11 децембрия 969 года, Иоанн Цимисхес вместе с Феофано и друзьями-заговорщиками в сопровождении большой свиты прибыл к собору Святой Софии. Роскошь их одеяний соответствовала великолепию Божьего дома, ещё бы, коронация на ромейский престол – отнюдь не рядовое событие! И хотя ревнители традиций шушукались по всему граду, что такого ещё не бывало в истории империи, чтобы вот так открыто убить законного императора, а на следующий день явиться на коронацию… Ну, отравить тайно, придушить, в конце концов, или отправить в монастырь – это как-то привычнее и скромнее, а так цинично… Что же скажет патриарх Полиевкт, главный хранитель христианской морали и единственный, кто может принять решение о коронации?

А вот и сам патриарх, сосредоточенно-мрачный, мечет молнии из-под кустистых бровей. Он на миг встречается глазами с Иоанном. Что «спросил» этим коротким взглядом главный церковник и что «ответил» отчаянный дука, никому, кроме них двоих, не было ведомо.

– Как смеешь ты, убийца законного императора, входить в святой храм? – грозно спросил патриарх, преграждая вместе с епископами и служителями путь разодетой процессии. – На твоих руках ещё не высохла кровь!

– О святейший, – смиренно поклонился Иоанн патриарху, – я грешен, как и все, но я не убивал моего брата, рука моя к нему не прикоснулась, и в том я готов целовать святой крест и поклясться именем Бога нашего единого Иисуса! – Наступила тяжкая пауза, все замерли, не смея нарушить тишину даже единым вздохом. – Убивали моего брата императора Никифора Фоку они. – Рука Иоанна указала в сторону сподвижников, окаменевших от неожиданности. – Стража, взять негодяев! – властно повелел Цимисхес.

Неизвестно откуда взявшиеся воины личной гвардии дуки-императора стремительно окружили будто громом поражённых заговорщиков и, тут же обезоружив, скрутили и отвели в сторону от не менее растерянных членов праздничной процессии. Только на лице Феофано мелькнула одобрительная улыбка, она первой оценила жест Иоанна, возлагающий всю вину на заговорщиков.

Мёртвую тишину вновь нарушил голос Цимисхеса:

– Да, отче, я грешен, но был вовлечён в недостойное христианина деяние вот этой женщиной. – Он указал на свою спутницу. – Это она уговорила и соблазнила меня, я поддался её чарам, она распутница и мужеубийца. Взять её! – вдруг дал новую команду Цимисхес.

Проедр Василий сделал условленный жест рукой, и два дюжих евнуха схватили онемевшую от неожиданности Феофано. Она опомнилась быстрее остальных заговорщиков и стала громко кричать проклятия и грязные ругательства, вырываться и царапаться. Однако евнухи споро затолкали визжащую императрицу в крепкую повозку без окон, которая неприметно следовала за процессией.

Патриарх молча наблюдал. Потом глаза его сверкнули, и он обратился к Цимисхесу:

– Воистину ли, сын мой, на твоих руках нет крови императора Фоки, и чистосердечно ли ты раскаиваешься в сотворённых грехах?

– Воистину, отче! – перекрестился Иоанн и, подойдя, поцеловал протянутый ему патриарший крест.

– Цареубийцы должны покинуть пределы Империи Ромеев! – грозно потребовал патриарх.

– Будет исполнено, отче, – покорно склонил голову Иоанн.

– Императрица, совершившая мужеубийство, достойна тягчайшего покарания. Но да будет она судима судом Божьим, а не человеческим. Христианское милосердие предписывает искупление грехов непрестанной молитвой и покаянием. Пусть императрица Феофано будет сослана в дальний монастырь за пределами империи и там денно и нощно молится о спасении своей заблудшей души!

– Будет исполнено, отче, – опять повторил Цимисхес, – я сошлю Феофано в Армению…

После того как затихли приветственные и одобрительные крики, довольный таким скорым решением всех дел патриарх Полиевкт впустил процессию в храм.

Под сводами купола Святой Софии загудел торжественный канон венчания на царство нового императора Византии Иоанна Цимисхеса.

Викентий Агриппулус, кутаясь в плащ от холодного пронзительного ветра, пересёк площадь перед дворцом императора и быстрым шагом подошёл к венценосцу, который придирчиво разглядывал только что доставленные трофеи, захваченные у арабов. Особенно ему нравился клинок восточной работы с серым узорчатым лезвием, серебряной рукоятью, в чудесных ножнах, щедро украшенных серебром и жемчугом. Архистратигос поклонился императору и ждал, пока тот, выдержав паузу, кивнул – это был знак, что можно говорить.

– Срочное известие из страны мисян, великий император, умер престарелый царь Пётр Тихий, – доложил главный трапезит.

– Хм, – саркастически ухмыльнулся Цимисхис, примеряясь к роскошной рукояти меча, – сначала Бог прибрал архонтессу россов, затем позаботился о моём брате Никифоре, а теперь упокоил царя мисян, видно, ревностно молятся Господу за Империю наши епископы и монахи, не зря я вернул им казённое содержание. – Император сделал несколько быстрых, точных взмахов восточным клинком, любуясь, как сверкает его полированное лезвие. Потом такой же холодной решительностью сверкнули голубые глаза Иоанна. – Самое время отправить в Мисию сыновей Петра – Бориса и Романа, посадить кого-то из них на трон. Отбери хороших советников, которые помогут молодому императору и его брату навести должный порядок в их стране.

– Они уже готовы выехать, великий император, – склонил голову в поклоне Агриппулус, – сопровождающие надёжны, главным среди них будет старший стратигос Каридис, это самый опытный из моих людей.

Цимисхес усмехнулся, довольный расторопностью начальника Тайной стражи, но тут же, снова став холодным и суровым, бросил:

– Против Каридиса твоего не возражаю, пусть едет, но будет лучше, если посланцев возглавит епископ Эротик, у него давние связи со знатными мисянами. Надо сделать так, чтобы остатки войска скифского варвара поскорее убрались оттуда. Я не покойный Фока, мне их помощь более не нужна, с мадьярами я справлюсь сам.

– Если на то будет твоя императорская воля, – чуть дрогнувшим голосом отвечал Агриппулус, – полтора года тому назад я уговорил самых знатных мисян отправить в Империю своих дочерей для смотрин: надлежало выбрать, кого из дев обручить с наследниками престола Константином и Василием. Благодаря этому теперь будет легче выполнить задуманное, ведь они до сих пор здесь, обучаются манерам, достойным их знатных родов.

– Хорошо, поторопись, пока Русский Барс занят в своём Киеффе, – кратко ответил венценосец, и начальник Тайной службы поклонился, ожидая разрешения удалиться. – Знаешь, Викентий, тебе тоже не помешает духовная помощь святой церкви, поэтому отныне будешь под покровительством епископа Феофила, ты должен посвящать его во все тайные дела, иди!

Выбив болгар из Переяславца и вновь овладев Болгарией, Святослав позволил царю Борису оставаться на троне и править своим народом, заключив с ним мир и оговорив условие, что в болгарской столице Великой Преславе в качестве охраны будет находиться полутьма русской конницы во главе со Свенельдом и Калокиром, как полномочными представителями князя Святослава. То было сделано, чтобы более не допустить тайных переговоров Византии с Болгарией и подлых ударов в спину русскому воинству. Свен не разумел греческой речи, и Калокир тут был незаменим.

Притыке же с флотом Святослав велел подняться по Дунаю и стать близ Доростола, дабы и тот не помышлял более о мятеже.

После того как русы повторно укрепились в Болгарском царстве, торговля ещё более оживилась. В Переяславец отовсюду шли возы с разными товарами. Град расцветал и богател.

Теперь, когда Святослав крепко сел в сердце Добруджи, повелел он доставить ваятеля, чтобы тот сделал богов для Переяславского Требища.

Вскоре вместе с киевскими возами прибыл в Переяславец некий муж. Так себе, смуглый, невзрачный, Збимиром звали. А люди за тёмную кожу, да и чтоб отличать от бывшего княжеского стременного, нарекли Збимиром Чёрным. Сказывали, что ваятель сей из муромы и прислали его в Болгарию новгородские волхвы, кои всегда считали, что Нов-град выходцам из варяжского ободритского племени завсегда роднее, нежели Киев. Сказывали волхвы, что муж сей не простой, а искусный ваятель, которому богами многое открыто: своим ножом он мог вырезать из дерева лики богов, которых потом ставили на мольбищах, и сами Могуны с помощниками перед ними творили молитвы и приносили требы.

Збимир Чёрный немедля приступил к работе. Долго старался и трудился, но вышли боги как надо. Призвав помощников, установил их Збимир на холме неподалёку от княжеского терема. Когда было готово, сам князь пришёл поглядеть и не мог скрыть восхищения.

– И как ты управляешься, почитай, с единым ножом, а так ладно выходит? – спросил он.

– Боги в древе уже сотворены, княже, – отвечал Збимир. – Я их только от лишнего ножом освобождаю. И когда творю так, на душе и сердце становится радостно.

Князь с удивлением качнул головой:

– Я бы тоже так хотел, да только не вижу богов в дереве…

– Хотеть, княже, мало, надо мыслью зреть. Лишь когда ясно увидишь лик, тогда можно иссекать его наружу.

Святослав усмехнулся, пригладил усы и задумчиво молвил:

– Я вот таким же образом сечу вижу. Ещё бой и не начинался, а мне уже представляется, каким он будет и каким образом можно одержать победу.

– Каждому боги дают прозрение в своём деле, – отвечал Збимир-ваятель. – Пахарю Даждьбог покровительствует, скотоводу и торговцу – Велес, а тебе, светлый князь, сам Перун открывает очи на науку и славу ратную.

– Верно речёшь, Збимир, – согласился князь, – каждое твое слово – правда! На всякое умение наука надобна, которая летами многими отбирается и никогда пустыми словесами, но только трудами многими.

– Княже, у меня тут подарок есть для тебя… – несколько смущённо изрёк ваятель.

– Подарок? – удивился Святослав.

Збимир, державший в руках нечто завёрнутое в чистый рушник, развернул его, и взору предстала расчерченная на квадраты доска.

Ваятель, загадочно улыбаясь, вынул кожаный мешочек и бережно достал из него искусные деревянные изваяния.

– Никак, шахматы? – сразу догадался князь. – У меня в детстве варяжские тавлеи были, я с Асмудом, а потом с матерью играл… Только тавлеи костяные были, и все воины одинаковые. А сии, вишь ты, какие ладные! Хороша ладья. – Святослав стал рассматривать искусно вырезанных кормщика и гребцов. Ладья была с плоским днищем, чтобы её можно было ставить на доску. – И всадник добрый. – Князь взял изображение воина на коне.

– Верно, княже, шахматы, токмо не простые. От изваяний богов дерево осталось, вот я и вырезал для тебя. – Ваятель, оглянувшись в поисках чистого места, постелил рушник на траве, положил доску и осторожно высыпал из мешочка все изваяния двух оттенков – тёмного и светлого. Из дерева же были изготовлены и велеи – два кубика с аккуратно выжженными точками. – Такие шахматы мне один торговец из Асии заказывал, рёк, что в Индике ими играют, а как я ему их вырезал, то и играть меня научил, не самому же с собой сражаться. Окажи честь, княже, сыграй со мной.

– Мне больше наши привычны, а эти-то я и не разумею. Вон и число клеток у них вижу чётное, а у наших завсегда нечётное…

– Так, княже. А о правилах игры индикийской я тебе сейчас поведаю, пока будем расставлять войско по местам.

Оба опустились на траву подле шахматной доски.

– Бросим жребий, кому какое войско достанется. Нечет – светлые, чёт – тёмные. У кого светлые, тот начинает.

– А разве начинает не тот, у кого больше войска? – спросил Святослав. – В наших тавлеях противника всегда больше, и он начинает первым, а мы защищаемся.

– Здесь войска поровну, – отвечал Збимир, – посему выступление определяет жребий. – Ваятель сокрыл меж дланей велеи, потряс ими и бросил на доску. – Нечет. Твои, княже, светлые!

Они начали расставлять изваяния.

– Так, лодии по бокам, – приговаривал Збимир, потом – конница, рядом – воеводы. Я ведь резал сии шахматы на новгородский манер. В индикийском войске боевые колесницы были, а нам более ладьи привычны. В середине князь и княгиня, а не шах с визирем. А впереди них – ратники. – Он быстро выстроил одинаковые фигурки со щитами и копьями. – Конь может скакать через другие изваяния. Князь ходит на одну клетку, княгиня – по всему полю. Все защищают князя.

Святослав посмотрел на доску.

– Скажи мне, Збимир, – спросил он, – отчего все должны защищать князя, в том числе и княгиня?

– Потому что князь самый главный, без него держава что без головы…

– В Хазарии все тоже Кагана защищали, и прав у него было тоже только на один шаг, зато Бек имел безмерную свободу деяний. Не нравится мне такой порядок. Знаешь что, я поменяю правила. Может, у них, как ты говоришь, в Индике, все князя защищают, а у нас, на Руси, мужчине положено защищать женщину. Поэтому пусть княгиня сидит в тереме, а князь и всё войско будут её защищать. – Святослав поменял фигурки местами. – Ну что, начнём?

– Воля твоя, княже, – отвечал Збимир, тоже переставляя фигурки. – Может, так оно и в самом деле правильней…

Проведя одно сражение – больше не было времени, – Святослав поблагодарил Збимира, собрал шахматы, завернул их в тот же рушник и, щедро заплатив ваятелю серебром, отправился в гридницу решать дела.

Збимир Чёрный некоторое время сидел задумавшись. Он был весьма доволен похвалой князя и размышлял над его словами.

Когда очарование мысли ушло, и очи прояснились, ваятель вдруг увидел на холме возле идолов, там, где стоял Святослав, отпечатки его следов. Но Збимира удивило то, что трава в следах не поднялась, как это обычно бывает, а оставалась примятой.

«Неужто у князя такая тяжёлая нога? – подумал ваятель, подойдя и присев у отпечатков. – Что бы сие значило?»

– Сие значит, что боги дали князю великую силу, – послышался голос.

Збимир обернулся и увидел переяславского Могуна, который шёл мимо и остановился, узрев раздумья ваятеля.

– Этой силе всё должно подчиняться, – продолжал Могун, – ибо такова воля богов наших.

– Откуда ты знаешь мои мысли? – удивился Збимир. – Я ведь ни единым словом не обмолвился.

– Ты ведь зришь в дереве богов, которые для других суть невидимы? – в свою очередь спросил Могун.

– Зрю.

– Вот и я вижу в людях то, что они ещё не рекут, а только мыслят.

Прибыв по приглашению Святослава в Переяславец, вещий ободритский кудесник стал настолько почитаем, что вскоре был объявлен Переяславским Могуном. Он ясно читал помыслы других людей, как добрые, так и злые. Даждьбог дал ему знание грядущего, и шли к нему русы, а также многие болгары. Могун брал золу из Священного огнища, клал её в скудельный сосуд, а потом лил заговорную воду и зрел, как зола расходится, и по ней совершал пророчества, рёк каждому судьбу его: кому быстрая смерть выпадет, а кто доживёт до глубокой старости; кому суждена жена русская, а кто чужеземку за себя возьмёт. Зрел Могун Правь истинную, которая открыта только детям невинным да кудесникам. И чтобы видеть её, нужно иметь открытым третий зрак. Ибо первые два даны всем животным, а третий могут иметь только люди, общающиеся с Богами.

И, на удивление всем, сбывались слова кудесника.

Збимир видел, как Могун молился на Требище и чаще всего приносил полевые жертвы богу Хорсу. Ваятель понял, что Хорс, когда едет на своём золотом возу с восхода на заход, всё кругом видит и Могуну рассказывает. Крепко задумался Збимир Чёрный: «Я – ваятель, сам тех богов делаю, а они мне ничего не рекут…»

Размышляя таким образом, Збимир подождал, когда уйдёт кудесник, потом взошёл на Требище, стал перед Хорсом и молвил с обидой:

– Я сотворил твой лик, отчего не открываешь мне тайное, как Могуну?

Хорс безмолвствовал.

Тогда Збимир взял палку и стукнул бога, говоря ему: «Реки!»

И в тот же миг почувствовал, что не может сдвинуться с места. Страх охватил ваятеля, и он хриплым голосом стал звать Могуна.

– Что кричишь? – спросил, подходя, кудесник.

– Помоги! Не могу сдвинуться с места! – растерянно, с мольбой в голосе, молвил ваятель.

– Ты обидел Бога и должен попросить у него прощения, – нахмурил брови кудесник. – А теперь говорю тебе: иди! – повелел Могун, коснувшись плеча ваятеля закруглённой рукоятью своего посоха.

Збимир почувствовал лёгкость в теле, оно вновь стало послушным, и он смог двигаться.

– Велика сила твоя, отче! – прошептал ваятель. И повинно склонил голову перед Хорсом, прося у него прощения.

В этот же день Могуна позвал Святослав. Они долго говорили, но о чём была та беседа, как и многие прочие, никто не ведал.

Войдя в гридницу, Святослав приветствовал дожидавшихся его византийцев. Все посланники были одеты весьма богато, в расшитые и украшенные драгоценными каменьями парчовые ризы. Особо блистал старший посол. Низко поклонившись князю, он молвил на довольно хорошем русском:

– Привет тебе, князь Киевский, от нашего великого и христолюбивого василевса Иоанна Цимисхеса! В знак почтения он прислал дары: всяческой ценной поклажи десять ящиков, двадцать тюков тончайшего шёлка, три воза оружия, а лично тебе, князь, – колхидское золочёное седло, тяжёлую кольчугу, булатный меч и десять бочек лучшего вина!

– Щедрые дары, – усмехнулся Святослав, – просто так не даются. Чего хочет василевс?

– Наш василевс благодарит тебя, князь, за укрощение строптивых мадьяр и помощь Болгарии и хочет заключить с тобой вечный мир и договор о любви и взаимопомощи в часы войны. И дабы никто не сомневался в том договоре, василевс Иоанн Цимисхес даёт тебе, князь, подписанную им грамоту на владение тобой всеми землями полуночными, на владение Волжской Булгарией, Тмутороканью, яссами и хазарами…

– Сию грамоту я у вашего василевса не просил, а взял всё указанное своим мечом и подписал русской кровью! – перебил Святослав.

Греки потупили очи на суровый тон князя.

– Реките прямо, чего хочет ваш царь?

– Великий император хочет, чтобы князь россов, исполнив воинский долг взаимопомощи и взяв награду, обещанную императором Никифором Фокой, вернулся домой в свои области и к Киммерийскому Боспору, покинув Мисию, земля которой издавна принадлежит ромеям и является частью Македонии… поскольку болгары – народ пришлый, – зачитал посол слова Цимисхеса. – Мы верим в то, что провидение управляет вселенной, и исповедуем все христианские законы, – продолжал посол, – поэтому мы считаем, что не должны сами разрушать доставшийся нам от отцов неоскверненным и, благодаря споспешествованию Бога, неколебимый мир. Вот почему мы настоятельно убеждаем и советуем вам, как друзьям, тотчас же, без промедления и отговорок, покинуть страну, которая вам отнюдь не принадлежит. Знайте, что если вы не последуете сему доброму совету, то не мы, а вы окажетесь нарушителями заключенного в давние времена мира. А посланному Никифором Фокой патрикию Калокиру император велит вернуться в Константинополь вместе с нашим посольством… – закончил переводить толмач.

Святослав качнул головой, усмехнулся недобро.

Послы и вовсе замерли, не решаясь пошевелиться. А вдруг за сии дерзкие слова катархонт россов велит отрубить им головы?

– Пресветлый князь могучей Руси, – вкрадчиво нарушил тяжкое молчание старший посол, – я давно на императорской службе и имел великую честь лицезреть твоего достойнейшего отца, князя Ингарда, когда прибыл вместе с посольством в Киефф от великих христолюбивых василевсов наших Романа, Константина и Стефана. Мы тогда доставили мирный договор, который уже был подписан нашими василевсами. Сей договор твой премудрый и богоравный отец, о могучий князь россов, подписал своей рукой в моём присутствии, и я благодарю Бога Всевышнего за то, что он удостоил меня такой чести. Хотя с тех пор прошло тридцать пять лет, я помню всё очень хорошо. Князь Ингор говорил о любви и мире между россами и греками, и, отпустив, щедро одарил нас, послов, мехами, рабами и воском. Теперь провидение дало мне возможность лицезреть и его достославного сына, отмеченного многими победами. Я счастлив и горд этим, о великий повелитель Севера…

Святослав, услышав сие, смягчился – послы, люди подневольные, не свои слова рекут, а за них головой своей рискуют.

– Нынче выслушал я вас, посланники Цимисхия. Ответ мой дам завтра, когда с темниками посоветуюсь и молитвы богам вознесу. К тому же завтра мы будем отмечать праздник Новолетья. Приглашаю вас принять в нём участие!

После приёма для послов была устроена трапеза.

Разошлись небесные пологи, истончились туманы, и снова Хорс выехал в небо на огненной колеснице, с каждым днём поднимаясь всё выше над белыми облаками.

Пришло новое Лето, и Числобог начал изливать на землю-матушку отмеренную чашу времён. Полилась та синяя вода на поля огнищанские, и снега потемнели, начали таять, а Земля стала пробуждаться от сна зимнего – там, где протаяло, уже проклюнулась молодая зелёная травка. Потекли ручьи вешние, зажурчали реки полноводные.

Огнищанину Звениславу Лемешу всю ночь не спалось. Его хлеборобскую душу тревожил дух пробуждающейся земли, шум ручья в балке, порывы ночного Стрибога, а особенно протяжное курлыканье пролетавших где-то в вышине одна за другой журавлиных стай, которые возвращались из Ирия. Он слышал, что также не спали и тревожились кони, видно, Домовой шалил с ними, хотя Звенислав и оставил ему с вечера кружку молока.

Когда Звенислав поднялся, накинул кожух и, тяжко припадая на левую ногу, вышел во двор, Заря ещё только разгоралась. Вчерашний сугроб, который за день сильно опал и склонился макушкой к дому, подмёрз – по ночам ещё держался морозец. Остальной снег сошёл, дорожки подсохли.

Вдруг в предрассветной тишине поплыл медленный и тягучий звук била.

«Кудесники в Переяславце трезвонят – нынче ведь Велик-день!» – вспомнил Звенислав. Проковыляв к вербе, растущей в дальнем конце двора, он вытащил из-за пояса нож и нарезал пучок свежих лоз, покрытых белыми пушистыми комочками соцветий. Когда возвращался, увидел Живену, выходящую с подойником.

– С Великоднем! – приветствовал её Звенислав, протягивая вербовый букет.

– С Великоднем! – ответила жена.

И они начали хлопотать по хозяйству, чтобы успеть сходить на празднование на новое переяславское капище.

Подсвечник с тремя толстыми восковыми свечами мягко освещал стол и небольшую горницу, оставляя в полутьме углы жилища. Киевский князь и патрикий сидели за столом друг против друга.

– Я уважал твоего покойного императора Никифора Фоку, как воина и как правителя, который держит слово, – молвил князь, задумчиво глядя на чашу с греческим вином перед собой. – Но кто же тогда послал печенегов к стенам Киева, кому было нужно выманить меня из Болгарии?

– При дворе византийском всегда идёт война, тайная и незримая, так мне говорил мой отец, – ответил бывший посланник, отхлебнув немного разбавленного вина из своей чаши. – Если есть император, то и есть те, кто его желает низвергнуть. Или просто убить, подло и жестоко… – вновь помрачнел Калокир.

– Выходит, печенегов послал Цимисхес? – наморщил чело Святослав.

– Не обязательно, обычно те, кто приводит к власти нового императора, остаются в тени. Ещё есть церковь во главе с патриархом, она тоже очень многое решает. К сожалению, мир в Империи бывает только в войнах с внешним врагом, а внутри – лишь временное перемирие…

– Грязно это и подло, – сердито ответил ему Святослав. – Нельзя жить без Прави истинной, это верная гибель.

– Согласен, – пожал плечами Калокир, – наверное, потому ни один наш император не умер своей смертью. – Оба замолчали, думая каждый о своём.

– А что, брат Калокир, – князь русов устремил на патриция прямой немигающий взор, – коли б ты стал императором Византии, держал бы слово?

– Я?! – Очи Хорсунянина расширились от предложения князя.

– А что такого? Коли и далее не по Прави будет вести себя сей Цимисхес, так, может, турнём его с византийского трона, а тебя поставим, чем ты, настоящий воин и благородный Хорсунянин, хуже этого самозванца и убийцы?

– Так я… так разве это… – смутился патрикий, стараясь скрыть хлынувшую тёплой волной изнутри радость. Тайные мысли, исподволь зреющие после смерти императора Фоки, давно тревожили Калокира, но он не признался бы в них никогда и никому. «И вдруг Святослав прямо и открыто говорит об этом. Или мысли мои прочёл? Он ведь, рекут, тоже, как и все славянские волхвы, чародейством владеет…» – Патрикий с опаской глянул по сторонам.

– Не бойся, у этих стен нет ушей, тут Русь, хоть и болгарская, а не Византия, – ободряюще молвил князь. – Честью тебе реку, понравился ты мне, не только как воин, но и тем, что душа твоя, в отличие от большинства твоих соплеменников, не двойная, потому и предлагаю сие тебе. Патриций Калокир будет смотреться на императорском троне лепше коротышки Цимисхеса! А коли станешь царём своей державы, так и тебе, и мне лад да мир дороже всего, решай!

– Если мне удастся стать императором Византии… – медленно заговорил Калокир, – и если… ты поможешь мне в этом, то я… обещаю никогда ничего против Руси не предпринимать, и не мыслить даже. – Голос патрикия окреп, налился силой. – А сверх того за помощь твою Болгария останется в вечном владении Руси, а Империя Ромейская будет присылать щедрые дары в благодарность за защиту её восточных границ от угров, печенегов и прочих врагов! – блестя чёрными очами, взволнованно изрёк Хорсунянин. – Потом запнулся, опять огляделся по сторонам и молвил: – За одно вылетевшее отсюда слово меня ждёт смерть. Я отдаю тебе в руки свою жизнь, как брату…

– Не переживай, – успокоил его Святослав, – в подобном деле я действительно готов помочь тебе, как брату, а слово моё крепче камня. У нас на Руси есть древний обычай, – молвил князь. – Те, кто даёт друг другу зарок верности в общем деле, пьют из чаши вино, смешанное с их кровью, и становятся братьями-кровниками навечно, до самой смерти.

Святослав извлёк засапожный нож, протянул левую руку и, держа её над чашей, чиркнул острым как бритва лезвием по запястью. Тёмные капли крови тотчас закапали в вино.

Калокир смотрел на князя с опаской, но старался не показать виду и не уронить достоинства. Сглотнув ком в горле, он протянул свою руку, извлёк красивый нож с серебряной рукоятью, примерился и чиркнул по руке. Порез вышел слабым, и кровь не пошла. Калокир, досадуя на себя, резанул сильнее, и кровь побежала струйкой. Патриций вскочил, не зная, что делать.

Святослав тоже поднялся, соединил руки порезами над чашей, подержал немного, потом разнял. У Калокира кровь продолжала капать. Князь взял его руку, надавил на жилу, что-то пошептал и отпустил. Кровь затворилась.

– Пей, – придвинул он чашу.

Хорсунянин взял чашу и, желая скорее покончить с этим варварским ритуалом, затаил дух и сделал глоток, поспешив вытереть губы.

– Теперь я. – Святослав неспешно допил вино, вытер усы и, привлекши Калокира ближе к себе, крепко поцеловал его в обе щеки и лоб. – Отныне мы братья, – сказал он, садясь на место, – всегда помни об этом. А кто забудет – того ждёт кара богов, ибо все боги наказывают клятвопреступников!

Князь озабоченно наблюдал, как перестраиваются, двигаются рядами и охватывают в Коло «супротивника» воины на большом поле за градом.

– Много ныне воинов из болгар, потому надобно их добре учить, чтоб в строю не отставали и споро все повеления начальников исполняли, – строго рёк Святослав, оборачиваясь к темникам. И сразу заметил, как от града спешил посыльный. – Опять вести, добрые ль, худые? – вполголоса молвил спутникам и тронул коня навстречу.

Всадник, подскакав, молвил:

– Княже, послы визанские пожаловали, рекут, что привезли ответное письмо от ихнего царя.

– Те самые, что в последний раз были? – помрачнел Святослав.

– Нет, иные, – ответствовал молодой воин.

Кликнув верных темников и бояр, Святослав принял послов в своей гриднице и, всё более мрачнея, слушал слова ромейского правителя.

«Пусть наш ответ не покажется вам дерзким; мы уповаем на бессмертного Бога Христа: если вы сами не уйдёте из страны, то мы изгоним вас из неё против вашей воли, – писал Цимисхес. – Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингара, который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его дальнейшей жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое. Я думаю, что и ты не вернёшься в своё отечество, если вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, – ты найдёшь погибель здесь со всем своим войском, и ни один факелоносец не прибудет в Скифию, чтобы возвестить о постигшей вас страшной участи».

Все темники собрались в княжеской гриднице, не было только Свенельда и Калокира, которые находились в Великой Преславе при царе Борисе. Также велел князь кликнуть на Совет Переяславского Могуна.

– Земля сия, что нами нынче занята и зовётся Малой Скифией, кровью предков полита, и нашей тоже! – воскликнул в гневе Зворыка, когда князь огласил послание Цимисхеса. – Не можем мы её отдать.

– Так Цимисхес же разумеет, что, пока мы тут, не дадим ему не только нашу Добруджу, но и всю Болгарию ограбить, ведь у нас на то договор с царём болгарским, вот и бесится, рекут, сей император хоть и мал ростом, да злобен весьма, – рёк Притыка.

– Про то, что флот наш греческим огнём в первый поход отца моего пожгли, крепко помнит, а вот про второй его поход победный и про ежегодную дань, что по договору, после того заключённому, Византия Руси платить обязалась, про то запамятовал византийский царь, – сверкая синими молниями рассерженных очей, негромко рёк Святослав.

Улеб, сидевший подле брата, молчал. В непривычном для него окружении покрытых боевыми шрамами воевод и Могуна он благоразумно счёл молчание наилучшим способом поведения.

– По всему, войны не избежать, не даст нам передыху сей Цимисхес! – проговорил невесело Притыка. – А значит, поживее надобно с уграми да печенегами дела решать. И подмога из Киева уже в пути…

– Вот же подлое отродье сии византийцы, – снова возгорелся гневом Зворыка, – их будто червь живьём гложет, коли у кого-то мир да лад. Только обустроились, торговля добрая пошла, хлеб-жито посеяли, так нет, им это как кость поперёк горла! – Он грозно вскинул свой кулак и уже хотел по привычке хватить им по столу, но глянул искоса на Ворона и сдержался, лишь досадливо не то вздохнул, не то рыкнул.

А когда встал Переяславский Могун, стихли горячие возгласы темников. Кудесник заговорил негромко, но так, как умеют только волхвы. Каждое слово его будто чистой родникового водою омывало горячие головы начальников, и с каждым словом вливалась в них мудрость.

– Не о том спор ведёте, витязи, не в мече булатном сила византийская, не на поле ратном главная битва с ними! – Помолчав минуту, продолжил: – Злато да серебро сулят они тем, кто веру Пращуров сменит на их веру. Разве пойдёт воин, будучи христианином, супротив своих единоверцев? Нет! Разве станет он нашей Матери Сва-Славе служить и славу Руси множить, ежели он о своей личной душе теперь более всего печётся? Разве отдаст жизнь за общее дело, когда у него теперь забота о золотых овнах да денариях, что от ворога нашего исконного получены? Оглянитесь вокруг, сколько уже купцов да бояр в греческую веру обращены, а это значит, что отошли они от чистоты купальской, покинули путь Прави, будут теперь глухи к славе предков, к гласу их, идущему к нам из Ирия. Слепы и глухи к голосу матери-Руси нашей, а покорны чужому богу. А это значит, что пойдёт теперь славянин на славянина. Отец на сына с мечом пойдёт, а брат на брата, и ослабнет Русь, станет лёгкой добычей любого ворога, коих всегда было достаточно, охочих до земель её, полей и лесов, до людей русских, забранных в рабство. Вот в чём опасность византийская, страшная. Вам, воинам, решать, когда битву начинать и с кем, только одно помните – главная битва нынче совершается в головах! – Верховный жрец умолк, и наступила мёртвая тишина в гриднице, даже не нарушаемая назойливой мухой.

– Что ж, братья, – подвёл итог краткого совещания Святослав, – после такого послания византийского императора выход один: война! И война не только за землю, но и, как сказал Могун, за Правь светлую! Ступайте и займитесь подготовкой всего необходимого.

Когда все ушли, Святослав остался с главным изведывателем.

– А скажи, брат Ворон, – молвил тихо князь, – ты ведь воин и волхв в своём изведывательском деле, а значит, вы один другому знания передаёте о всяких тайных делах, подобно кудесникам-звездочётам или целителям…

– Так, княже, – кивнул Ворон.

– Тогда расскажи мне, что вашей верви ведомо о смерти отца моего. Почему в Киеве всегда рекли про бунт древлянский, в котором мой отец сгинул, а Цимисхес пишет, что погиб он в войне с германцами? – спросил Святослав, глядя прямо в очи изведывателю.

– Тяжкий вопрос задал ты, княже, ох тяжкий, – молвил Ворон и замолчал, не то собираясь с мыслями, не то подбирая нужные слова. – Никакой войны с германцами тогда не было, но то, что князя Игоря казнили германцы своей древней казнью, про то верно речёт Цимисхес.

– Так, а как же Искоростень, он тогда при чём, коли отца германцы казнили? – не понял князь.

– Войны не было, но был заговор, княже, главными в нём были германские епископы да изведыватели, они-то и казнили твоего отца, а помогали заманить его в ловушку некоторые из знати древлянской и пришлые варяги с саксами. Все они были единоверцами, христианами… – Изведыватель тяжко вздохнул и замолчал. – Вина за то, что не смогли хитрые их планы разгадать и на нас, изведывателях, тяжким камнем лежит…

– А может, потому оплошали изведыватели, что враг в терем княжеский был вхож? – вдруг спросил Святослав.

– Были о том подозрения, и слухи разные ходили, да доподлинно всё выяснить так и не смогли, – хрипло ответил, не поднимая головы, Ворон. – Собирались древлянскую знать допытать и тех пришлых варягов, да не успели, их по приказу матери-княгини всех истребили, а с ними и тайна заговора сгинула.

– Рёк мне отец Велесдар, что ещё деда моего Рарога-Рюрика так же хотели казнить германцы, да бабка Ефанда его спасла, великой волхвиней, сказывают, была, как и дед мой двоюродный Ольг Вещий, – в раздумье молвил Святослав.

– Так, – согласно кивнул главный изведыватель, – пока был жив Ольг, не могли ни его, ни отца твоего никакие чародеи и изведыватели вражеские одолеть. Потому и решено было тебя непременно волховской науке обучить, чтоб сила деда и бабки твоей могла в тебе проявиться, княже.

Святослав кивнул, а про себя подумал, что не зря отец Чернига сделал его сердце твёрже и жёстче, ибо мягкотелость в борьбе с хитрыми врагами всегда оборачивается поражением. Где он сейчас, чёрный кудесник? Рекут, опять подался в глухие черниговские леса молить Чернобога о сохранении Руси в час его царствования…

На следующий день, сидя на своём троне в переяславском тереме, князь медленно молвил греческому послу, а писец быстро записывал через толмача ответ Святослава императору Цимисхесу: «Я мыслю, что императору Византийскому не стоит стращать нас своим приходом на Дунай, напротив, мы сами скоро придём к нему и окружим Византий своими шатрами, и, оказавшись в крепкой осаде, пусть тогда и решает свою участь.

А коли осмелится выйти к нам с оружием и воинами своими, вот тогда и узнает, кто мы, убогие ремесленники или мужи крови. Не стоит нас пугать, император, мы не бабы изнеженные и не грудные младенцы, а воины, и то во многих битвах доказали. А потому передайте своему царю слово моё: „Иду на вы и возьму ваш Византий, как Переяславец!“»

Едва были отпущены послы, как с докладом к Святославу явился Варяжко. Он рассказал, что ночью стража перехватила на дороге воз с оружием. А куда и кому оно направлялось – неведомо, потому как правил тем возом глухонемой возница с отрезанным языком.

– Сие уже не первый такой воз, – рёк помощник Тайного тиуна. – Иные болгары ведут тайные переговоры с греками, те их подзуживают восстать против нас и щедро наделяют оружием. А ещё в последнее время всё больше изведывателей из Византии, особенно вблизи кордона с империей, появляется, – продолжал доклад Варяжко. – Не далее как вчера заметили подозрительного болгарина, который, стараясь казаться незамеченным, ходил у конюшен, а потом нанял бражника, и тот отирался возле кузниц, оружейных и Ратного Стана. Когда бражнику учинили допрос с пристрастием, тот признался, что болгарин сей назвался посланником царя Бориса и дал ему золотую монету и поручил сосчитать княжеские тьмы и вооружение.

– Болгарина того взять удалось? – спросил князь.

– Так, княже, допытали, и признался он, что никакой не посланник, а лазутчик византийский, и таких, как он, добре языком болгарским и русским владеющих, немало в Болгарию заслано. А ещё он рёк, что войско Варды Склира числом около десяти тысяч стало вблизи границы болгарской у Адрианополя, или, по-болгарски, Одрина. А другое войско, под водительством стратопедарха Петра, числом в двадцать тысяч уже вторглось во Фракию. Желаешь сам допросить лазутчика, княже, и что повелишь с ним делать?

Святослав отрицательно качнул головой, и в его очах вспыхнули молнии гнева, как от «послания» Цимисхеса.

– Прилюдно на площади отсеките ему главу, – коротко велел князь.

– Будет исполнено, – кивнул Варяжко.

– Воевода Боскид гонца прислал, княже, – доложил Зворыка, – нынче к вечеру мадьяры будут уже у Переяславца, воевода передал, что они полны решимости идти на Царьград.

– Добре, и печенеги уже два дня как на месте. Давай, чтоб не терять времени, идти с печенегами к болгарской столице, а когда Боскид с уграми туда же прибудет, соберём всех воевод и темников на совет в Великой Преславе. С царём Борисом обсудить надобно, какие силы он может дать, – распорядился Святослав.

Спустя несколько дней в царском дворце Великой Преславы состоялся русско-болгарский совет.

– Война началась, братья, войска под водительством опытного Варды Склира уже у самой границы стоят, а патрикий Пётр и вовсе Фракию прихватил, – решительно молвил Святослав. – Так что нынче один вопрос: когда, куда и какими силами выступать следует.

– Думаю, следует пойти вперворядь на патрикия Петра, нельзя вражеское войско за своей спиной оставлять, – молвил Притыка.

– Эге, княже, союзники-то наши печенеги с уграми, они ведь коли пойдут на Фракию, то от грабежей не удержатся, а нам с болгарами ссориться нет резону, в нашей дружине их немало нынче, – возразил осторожный Свенельд, поглядывая на присутствующего болгарского воеводу Драгомила и ещё нескольких военачальников.

– Это точно, они ждут не дождутся, когда на дело пойдут, очень пограбить хочется, – согласно закивали Притыка и Зворыка.

– А вправду рекут, что сей патрикий скопец? – с некоторым удивлением спросил Улеб.

– Так, – кивнул Ворон, – но для Византии в том ничего странного нет, там и при дворе сии скопцы большую власть имеют, а патрикию Петру император специальное звание стратопедарха пожаловал.

– Тогда сделаем так, – решительно молвил князь, возвращая разговор к делу. – Я с дружиной нашей и болгарской пойду с сим скопцом-стратопедархом разбираться. Со мной пойдут конница Свенельда, пехота Васюты и Притыки и болгарская конница Драгомила, так, воевода? – Болгарский военачальник согласно кивнул. – А остальная дружина, болгарская пешая рать и угры с печенегами прямиком на Одрин выступят. Во главе русско-болгарской дружины, идущей к Одрину, станут Боскид, Инар и Улеб. – Князь нашёл названных очами. – Тебе, Боскид, с уграми сподручнее ладить, вы давние знакомцы. Инар – опытный варяжский темник. А тебе, Улеб, как наследнику княжеской крови, даю право от моего имени вести необходимые переговоры с противником о его сдаче на милость победителя.

– Так угры и печенеги конные, а рати болгарские пока придут, мы уже и справимся с византийцами! – воскликнул Улеб, обрадованный высоким доверием.

– Возьмёте Одрин с ходу – хорошо, а нет, осадите его и ждите, пока мы с педархами управимся и ряд во Фракии наведём. А потом соединимся и нанесём решающий удар по Константинополю, патрикий Калокир уже заждался императорской короны, которую мы снимем с головы Цимисхеса!

Дружина Святослава сделала привал у стен одного из монастырей, расположенного у подножия древних скал. Место было красивым. Меж стенами обители и извивом небольшой реки простирался луг с сочной, доброй травой. Дорога, выходящая из монастырских ворот, взбегала на горбатый каменный мост, перекинутый через речку. На противоположной стороне, шагах в тридцати от берега, начиналась оливковая роща, а за ней бугрились горные кряжи.

– А что, княже, – громогласным своим басом молвил седоусый сотник, когда Святослав со стременным подъехал к отдыхающим воинам, – справим мы сейчас невесту твоему новому стременному.

– А где ж возьмёте, или кто свою отдать собирается, так я залежалый товар не беру! – весело ответил стременной, который, в отличие от своего предшественника, был остёр на язык и меткий ответ.

– Зачем же залежалый, у нас выбор велик. Сия обитель полна невест, так что выбирай, какая люба душе твоей! – рассмеялся густым басом сотник, указав десницею на стены монастыря. – Вот как раз наши варяги их выгоняют, чтоб не мешали осмотру, не хоронится ли кто в этой самой обители.

Так что не опоздай, не то варяги всех разберут, они скоры на руку в таких делах!

Черницы числом около шести десятков, сопровождаемые дружинниками из тьмы Свенельда, мелко семеня, высыпали из монастырских ворот и столпились, словно галки, в испуганную чёрную стайку. Некоторые из варягов впрямь начали подходить к монашкам, оценивающе их разглядывать и бесцеремонно ощупывать. Стременной вопросительно взглянул на князя. Тот молча кивнул, и юный дружинник, ловко соскочив со своего гнедого коня и передав повод одному из стоящих рядом воинов, решительным и мягким шагом, невольно подражая Святославу, направился к грекиням. Князь, тоже спешившись, продолжал думать о своём, хотя взор его привычно замечал всё, что происходило вокруг. Стременной вначале подошёл к охоронцам, коротко переговорил с ними, и воин без лишних слов подвёл стременного к черницам. Князь рассеянно наблюдал, как стременной, немного смущаясь, разглядывал грекинь, с иными заговаривал – он немного знал греческий, а болгарский был и так понятен.

Вдруг будто тонкая игла, пройдя сквозь кольчугу, уколола Святослава в самое сердце, и оно на несколько мгновений замерло. Погружённый в свои мысли князь не сразу понял, что случилось. Все вокруг улыбаются, подшучивая над стременным, а он стоит и не может вздохнуть. А потом ноги сами понесли Святослава к толпе перепуганных монашек. Пока он шёл, понял всё. Одна из них не то своим станом, не то гордым поворотом головы и особым взглядом напомнила ему ту единственную, чьё имя втайне от всех он шептал в минуты особой радости или отчаянья. Увидев подходящего князя, воины прекратили смешки и расступились. Приблизившись, Святослав ощутил волнение. Конечно, нос немного другой, с горбинкой, и лицо овальнее. Но в остальном черница была так похожа на Овсену, как не бывает в жизни! Ничего не слыша и не чувствуя, Святослав подрагивающей от волнения рукой осторожным движением, словно боясь повредить нечто хрупкое, снял с головы девушки чёрный плат. Освобождённые медно-златые власы тугими локонами упали на плечи. Золотые, червонно-золотые, как у неё! Князь стоял молча, словно поражённый ударом Перуновой молнии. Казалось, юная грекиня здесь, в Яви, соединилась с Овсеной из Нави, в том прошлом, к которому, казалось, нет возврата, разве что только в памяти.

– Теперь эллинов со светлыми волосами почти не осталось, а прежде, волхвы говорят, все эллины были светловолосыми и голубоглазыми, – проговорил один из охранников, решив, что князя поразили золотые волосы грекини.

– Как… зовут? – чуть запнувшись, спросил Святослав.

Васильковые очи, распахнувшись, взглянули на князя так, что он едва не лишился рассудка.

– Юлия… – журчанием тихозвонного ручейка отозвался голос.

– Сколько лет?

– Тринадцать…

– Грекиню сию чтоб пальцем никто не тронул! – строго молвил князь, обращаясь к охоронцу. – Ты! – велел он второму воину. – Немедля слетай к Варяжко, пусть выяснит всё о ней. – Поглядев ещё некоторое время на монашку с медно-золотыми волосами, Святослав, не проронив более ни слова, вернулся к коню и остановился, погружённый в думы. Никто не ведал, что творится в душе грозного князя. Облик его был по обыкновению суровым и непроницаемым, а внутри разгорался огонь. Если боги явили на его пути её образ во плоти, то это не случайно! Что не удалось ему с Овсеной, может статься, повторит сын. Пусть грекиня-Овсена станет женой Ярополка! Сколь велика мудрость богов, сколь сложны переплетения Яви и Нави. «Греки отняли жизнь моей милой Овсенушки и сына Мечислава, – сердце князя снова тронула старая боль, – пусть теперь гречанка в образе Овсены родит мне внука! Не зря ведь люди рекут, что внуки завсегда ближе, чем дети. Кто ведает, может, сия встреча богами устроена?!»

– Княже, – позвал Святослава седоусый сотник, – тут ещё одно греческое чудо имеется, желаешь поглядеть?

– Какое такое чудо? – не сразу выйдя из своих мыслей, хмуро спросил князь.

– Тут находится их именитый святой, рекут, к нему ежедневно толпы идут за исцелением, только наш приход всех охочих здравие получить распугал, – усмехнулся в усы сотник.

– Христианский волхв, выходит? – с некоторым интересом спросил князь. – Только слыхивал про таких. Давай глянем, далече?

– Тут же при монастыре обретается, вон за той скалой, и сотни шагов не будет, – махнул рукой сотник.

Святослав в сопровождении трёх верных охоронцев последовал за ним.

Они обошли серо-белую скалу и очутились у входа не то в пещеру, не то в большую нору. Сюда и впрямь вела проторенная многими сотнями ног тропа. Молодой охоронец осторожно спустился по выбитым каменным ступеням вниз, остальные следом. Пройдя несколько шагов сильно согнувшись, они оказались в пещере чуть повыше, но разогнуться могучие воины не смогли и здесь. Следом за молодым охоронцем шёл Славомир, он с сомнением оглянулся, сморщив нос.

– Ты, сотник, ничего не напутал? Может, в другой какой пещере, больно дух тяжёлый, не может человек тут находиться, разве что труп.

– Не напутал, тут он и обитает, – указал сотник на стену.

Факел осветил замурованный камнями вход и оставленное малое отверстие, в которое можно было просунуть только руку с небольшой посудиной.

– Так он что, не выходит отсюда? – поразился третий охоронец.

– Уже тридцать лет.

– Так давайте освободим узника! – предложил молодой, и вои споро стали разбирать завал. Когда очи пообвыкли к мраку, в углу помещения стало различимо каменное ложе, покрытое грязной соломой, и тело человека в рубище, обросшего власами многими и зело длинными. Человек, казавшийся мёртвым, вдруг пошевелился, звякнув при этом цепью.

– Глядите, так он же к ложу своему прикован! – не отрывая руки от носа, сдавленно воскликнул молодой охоронец.

– За какую провинность столь тяжкое наказание? – спросил Святослав, поражённый увиденным.

– В том-то и чудо, княже, – ответил сотник, – что приковал он себя сам и сам обрёк на то, чтоб гнить заживо в сырой пещере.

– Гляди, по нему же черви ползают… – Молодой охоронец, зажав на сей раз дланью уста, стрелой выскочил из пещеры. За ним поспешили остальные. Отойдя за камень, молодой охоронец, отвернувшись и согнувшись пополам, извергал из чрева всё, что недавно съел. Другим было не легче. Все во главе с князем жадно хватали ртом свежий воздух, ловя кожей каждое самое лёгкое дуновение ветерка. Зелёные оливы, что росли здесь, в долине, казались теперь сказочно красивыми. С детства воспитанные в почитании чистоты тела и духа славянские воины на время онемели от увиденного.

– Речёшь, сотник, много народу к нему ходит? – в раздумье осведомился князь, перстом указав на пещеру.

– Так, княже, сам видел, как тропа вытоптана, каменные ступени аж блестят от многих ног. Мне монах рёк, что благодать у ихнего бога можно заслужить страданиями плоти, вот они и стараются, девиц да мужей молодых от замужества в монастырях прячут, а вот такие, как сей схимник, почитаются за святых.

Святослав молчал, потому как в этот миг в нем соединились все слышанные когда-то слова. Озарение разума, будто восход солнца, враз осветило многое до того либо бывшее в тени, либо казавшееся из-за недостаточности света не совсем ясным. Посещение «святого» стало той искрой, что разом зажгла все скопившиеся вороха знаний об этом.

«Что я прежде знал о греческой вере? – думал он. – Крестики материны золотые, иконы византийские в углу её светёлки, неясный шёпот молитв, тихое пение да хитрые пастыри, сначала римские, а потом византийские, и только. Мы, славяне, прославляя Правь, всегда полагали, что почитание любого бога достойно и нет большой разницы, кому молится человек. Ан есть! У нас вся жизнь есть служение Роду Единому от начала и до конца смертного, духом своим, телом, ремеслом или словом. Древич, Лесич, Озернич, Студич, Летич, Дождич, Звездич, Громич, Цветич, Зверич, Травич, Триглавы Малые и Великие – всё есть живые части Рода Единого, где человек – сын и внук божеский – с миром Сварожьим радостную беседу ведёт, ежедневно творя каждый свой малый мир по образу божьих Отцов и Пращуров, приближаясь к ним чистотой своей души и тела, чтоб после ухода в Ирий вечно трудиться с ними на Лугах Сварожьих… А суть веры христианской, греческой, выходит, в уничтожении рода, потому как они отроков оскопляют, превращая в евнухов, младых мужей и жён юных замуровывают в монастырях, одевая в чёрное, лишая их семьи, продолжения рода, заботы друг о друге, детях своих и внуках, престарелых родителях. Там, куда они приходят, безжалостно вырубаются священные Боголесья и тысячелетние Дубы, низвергаются кумиры, разрушаются Святилища. И повсюду возводятся монастыри и храмы с крестами – символами Смерти. Им нет никакого дела до нынешнего явского мира, как будто и тело человеческое, и мир вокруг сотворили не боги светлые, а, как они рекут, дьяволы. И те, кто, по их мнению, творил грех, после смерти будут вечно гореть в геенне огненной, вариться в раскалённых котлах и заживо пожираться мерзкими червями, как сей нынешний схимник… – Святослава опять передёрнуло от омерзения. – Что ж за бог такой жестокий у византийцев, который требует от своих детей ради него гнить заживо на земле, обещая за то им Рай на небе? А как тогда спасать душу огнищанину, рыбаку, охотнику, воину? У него нет времени на затворничество, надо пахать, сеять, оборонять. Что ж ему, за спасение души платить пенязи чёрным бездельникам-монахам? Наши боги повелели каждому мужу трудиться за хлеб свой, и труд на своей земле есть великая радость, а у сих труд презираем есть, удел жалких рабов и оттого называется работой. Наши волхвы тоже молятся за народ свой, только не питаются жалким подаянием, не бдят денно и нощно в смердящих норах, а сами трудятся, и людей лечат, и советы добрые подают, и знания бесценные сбирают и хранят для потомков. А сии ради своего бога не щадят ни свой род, ни другие, – это страшная вера, несущая гибель».

Святослав вспомнил свои юношеские споры с матерью. Тогда он сердцем чуял, как вера сия противна его естеству, теперь же впервые в полной мере осознал разумом. Князь обернулся к спутникам и изрёк:

– Вера христианская уродство есть, противное Поконам Триглава нашего и Прави истинной.

– Княже, а коли сия вера на Русь придёт, что тогда? – с тревогой в голосе спросил молодой охоронец. – У нас ведь уже есть и христиане, и церкви…

– Никому не дано одолеть Род Всевышний, и Русь наша, оставаясь ему верна, тем самым Род человеческий спасёт, так волхвы великие и сами Боги рекли, – уверенно закончил князь и зашагал к своему коню, которого уже подвёл стременной. – А где, ты речёшь, сотник, то самое древнее капище, что твои дозорные обнаружили? – спросил князь, уже отъезжая с охоронцами и стременными от монастырских стен.

– Тоже тут в горах недалече, потому и монастырь здесь поставили. Дозорные тебе покажут. – И сотник повелел десятнику своих дозорных сопроводить князя к капищу.

Недолгий подъём по извилистой, но хоженой дороге-тропе к вершине горы, у которой лежал монастырь. Глянув на собравшееся уже заходить на ночлег светило, князь окликнул десятника:

– Успеем до захода?

– Так мы уже на месте, княже, – молвил тот.

Они объехали очередную скалу и узрели раскинувшуюся пред ними живописную картину долины. Монастырь, ведущие к нему дороги, оливковые деревья, зелёные кустарники, торчащие тут и там каменные проплешины среди зелёных лужаек и распадков, в мягких лучах заходящего солнца выглядели дивно. После тесноты, неприятных мыслей и ощущений от подземной кельи монастыря Святослав со спутниками вдохнули полной грудью и залюбовались открывшимися с высоты окрестностями.

– Вот оно, капище, – указал десятник.

Там, где он указал, у самой вершины горы, на почти ровной площадке располагались большие и малые камни. Часть из них стояла по кругу, будто суровые древние воины застыли в глубоком раздумье, а другие, как бы расставленные рукою небесного великана, образовывали некий замысловатый рисунок. На плоской каменной площадке меж камней уже заходящее солнце оттенило выбитые кем-то канавки и углубления. Один большой камень походил на ложе, а в другом, ещё большем, было выбито что-то вроде огромной стопы. Дозорные, спешившись, пошли по святилищу. Вдруг за одним из огромных камней мелькнула чья-то светлая стать. Опытные воины, не сговариваясь, быстро окружили человека и несколько удивились тому, что это женщина, но, судя по одежде, вовсе не монашка из находящегося внизу христианского женского монастыря. Дозорные стали сходиться, чтобы изловить незнакомку.

– Не смейте подходить ко мне! – крикнула женщина на болгарском, но с незнакомым русам выговором.

– А то что, перебьёшь нас? – рассмеялся один из дозорных.

– Нет, я убью себя, – всё тем же решительным голосом молвила незнакомка, быстрым движением поднеся к своей точёной шее изогнутый кинжал. – Это святилище бога Загрея, и тут никогда не проливалась даже капля крови, если вы тронете меня, я убью себя, и тогда свершатся великие беды!

– Стойте, – приказал князь, всегда уважавший смелых до отчаянности людей, и спешился. – Не трогайте её, – повторил он.

Воины, подчинившись, отошли от суровой незнакомки.

– Загрей, похоже на наше «заграй», заиграть, значит забродить, так это же наш Квасура, так, красавица? – спросил князь миролюбиво, неспешно приближаясь к стройной молодой женщине, ещё сжимавшей в длани своё оружие.

Славомир и молодой проворный охоронец по имени Соболь тенями шагнули вслед за князем, но он знаком остановил верных стражей. Пристальный взор девицы показался князю знакомым, хотя они никогда не встречались. И почти сразу он понял: так глядят не воины, не огнищане, ни тем паче купцы, а только кудесники. «Пройдясь» своим особым взглядом по лику и очам Святослава, молодая женщина спрятала кинжал и ответила почти спокойно:

– Загрей – наш древний бог виноделия, он научил моих далёких предков фракийцев делать напиток, в котором сливаются воедино небесная сила Отца-Солнца и Матери-Земли. Вот это ложе, – она указала на большой плоский камень, – есть символ их соития. И сила эта возрождает землю всякую весну и наделяет рождающей силой людей, поля, животных, растения, всё сущее. Оттого на этом капище правит сила рождения, но не смерти.

– Так отчего же ты едва не взрезала себе горло на столь священном месте? – спросил Святослав.

– Оттого что я последняя жрица моего древнего племени бессов и не могу допустить насильного соития с мужчиной, это всё равно что осквернить капище кровью человека или животного. Нас осталось мало на нашей земле, храмы и капища разрушены и засыпаны алчными пришельцами, а это сохранилось, потому что нет здесь ни злата, ни дорогих сосудов, только сама Мать-Земля в виде камней и Отец-Солнце в небе.

Между тем быстро стемнело, едва светило скрылось за забором гор. Святослав огляделся, ища очами в сгущающихся сумерках десятника и охоронцев.

– Я провожу тебя, князь русов, – упредила жрица. Одетая в белое, она одна выделялась средь темени светлым пятном.

– Хм, выходит, тебе ведомо, кто я, – не удивился Святослав. – А как тебя зовут?

– Предслава, – мягким, но сильным, как у всех волхвов, голосом, ответила молодая женщина.

– Почти как град наш или столица болгарская, – молвил стоявший сзади Славомир.

Князю ещё хотелось поговорить с необычной жрицей, но она уже пошла впереди, указывая воинам спуск со священной горы.

Княже, – вырвал Святослава из полудрёмы голос верного Славомира, – гонец прибыл из Одрина! Варда Склир разбил наше союзное войско, оно отступило с большими потерями, печенеги вовсе ушли, похоже, что греки их перекупили!

– Давай гонца немедля сюда, – воскликнул, вскакивая с походного ложа, вмиг помрачневший князь, – да кликни Ворона ко мне!

Вскоре в тесную светёлку каменного домишки в небольшом предгорном селении, подле которого расположились на ночлег полки русско-болгарского воинства, вошёл гонец.

– Кандыба? – с некоторым удивлением вскинул бровь князь. – Реки обо всём, что ведаешь, как так случилось, что Варда вас поколотил? Ладно Улеб, он больше в тереме привык сиживать, но Боскид с Инаром?!

– Боскид погиб, княже, – не поднимая очей на Святослава, глухо молвил бывший теремной охоронец. То ли от груза принесённой дурной вести, то ли от долгой скачки через горные и лесистые места, он был сам не свой. – И Инар тоже пал в битве, – выдавил он чуть погодя.

– Боскид с Инаром оба погибли, как так? – взвился князь от новой страшной вести.

– Их византийские богатыри в бою одолели, но я точно не ведаю. Воевода Улеб весть об их гибели велел передать…

– Так, – мрачно молвил Святослав, не переставая пристально глядеть на братова посланца. – Улеб-то сам как?

– Божьей помощью жив и не ранен даже. – Кандыба на миг запнулся под пристальным взглядом князя. – Варда вышел из крепости, мы на него навалились, он отходить начал. Печенеги преследовать бегущих кинулись, вот по ним-то и ударила из засады византийская конница, смяла, стала отсекать и в Коло брать. Боскид с Инаром кинулись на выручку, их там и убили.

– Не похоже сие на Боскида, чтоб он да не выведал перед боем, есть ли засада в округе, быть того не может! – рубанул воздух крепкой дланью князь. – Кто-кто, а уж он-то добре ведает про сию старую византийскую хитрость: притворно отойти, чтобы заманить в ловушку супротивника. Не похоже на Боскида, совсем не похоже, да и на Инара тоже… Славомир! – окликнул князь. – Где же начальник изведывателей?

– Княже, Ворона не нашли, Варяжко рёк, они с Невзором ушли вчера по важному делу, – доложил, входя в светлицу и ставя на стол подсвечник с тремя свечами, Славомир, искоса при этом взглянув на бывшего сотоварища. Святослав почувствовал, что охоронец не хочет говорить при Кандыбе, и отпустил посланца. – Ворон к утру обещал вернуться с важными новостями, – продолжил Славомир, когда Пётр ушёл. – Просил тебя, княже, эту ночь никуда не выдвигаться и усилить охрану.

Святослав помрачнел ещё более.

– Передай моё повеление военачальникам, пусть усилят дозоры. Остальным спать. Как рекут исстари, утро вечера мудренее.

Уже под утро через сени в светлицу, где крепко уснул князь, недавно вернувшийся после самоличного обхода дозоров, неслышной серой тенью проскользнул босой человек. Он замер лишь на мгновение у ложа и плавным движением извлёк кинжал. Взмах вооружённой руки, и… что-то большое сзади ударило ему в подколенные сгибы, свалив на пол. Падая, человек успел, не глядя, полоснуть кинжалом раз и другой, стараясь достать того, кто его обрушил. Два тела сплелись в короткой яростной схватке, рыча, как хищные звери. От шума князь мгновенно проснулся и вскочил, сжав в руке засапожный нож. Почти следом за этим в светёлку влетел молодой охоронец Соболь со своим обнажённым скрамасаксом.

– Княже, жив! – воскликнул он, увидев Святослава стоящим с ножом в руках, и тут же кинулся к сплетённым в схватке телам.

В сереющем свете князь с охоронцем разняли противников, но оба тела уже были обмякшими. По одному – высокому и сильному – пробегали волны предсмертной судороги, и оно затихало навеки, испуская едва слышный хрип. Соболь приподнял за плечи второго и прислонил его спиной к ложу князя.

– Славомир, ты как?! Погоди, брат, сейчас огня, я быстро… – Он вскочил, поскользнувшись в луже крови, но устоял на ногах и, выбежав, вернулся с греческой плошкой, защищая её рукой от струи воздуха при быстром движении, и зажёг трёхпалый подсвечник на столе. – Что у тебя, брат, где раны? Я перевяжу… – Голос молодого охоронца, для которого Славомир был вроде отца-наставника, дрожал.

Князь тоже присел подле верного охоронца.

– Ничего… не надо… – с трудом вымолвил Славомир, и подобие улыбки осветило его окровавленный лик. – Ты жив, княже… – Он снова попытался собраться с силами, что-то прохрипел, но слов уже нельзя было разобрать.

Внизу у входа в жилище застучали копыта, кто-то открыл скрипучую тяжёлую дверь и бесшумно взлетел по каменным ступеням. Ещё через несколько мгновений в светлицу влетел запыхавшийся Ворон. Князь с молодым охоронцем стояли на коленях перед своим собратом. Из очей Соболя горючими каплями стекали чистые слёзы, смешиваясь с кровью на полу и одежде умирающего, с уст которого смерть-Мара ещё не успела стереть счастливую улыбку.

– Сколько помню себя, Славомир был подле, – горько молвил Святослав, ни к кому не обращаясь. – Меня малого берёг, потом мать, а после её смерти снова меня…

– Всё-таки опоздал! – с отчаянием молвил главный изведыватель и бессильно опустился у притолоки двери прямо на скоблёный пол. Уже сидя, он заговорил своим обычным негромким голосом: – Мы выследили византийского изведывателя именем Харлампий и вчера с Невзором тихо взяли его. Вот он-то после допроса доброго сообщил, что заговор супротив тебя, княже, учинён и что убить тебя должен охоронец Кандыба, крещённый в Царьграде Петром. Вот я и полетел, да…

– Заговор? – спросил ставшим вдруг холодным, как горная вода, голосом князь.

– Да, Улеб мир должен был заключить с Вардой Склиром, с ним в сговоре христиане – русы и болгары. Сей Харлампий всё и устроил…

– Значит, Боскид с Инаром… – обронил Святослав.

– Их-то вперворядь и убили, заманив в ловушку, а после сказку сочинили для остальных, мол, богатыри византийские их одолели. Когда конь пал, и Боскида конем придавило, воины, что были вокруг, защищать его не стали, а просто покинули, про то узнали, когда одного из них допытать удалось. А Инара подлым ударом сзади в голову поразили. Ушли наши темники с поля сечи прямо в войско Перуново, где остальные наши их уже дожидаются…

– И Славомир наш тоже… прямо из схватки в Ирий… – с дрожью в голосе тихо молвил Соболь.

Святослав сжал в ладонях голову и сидел так некоторое время.

Разом пришло к князю разумение, отчего вокруг Улеба, как докладывала много раз Тайная стража, вьются византийские изведыватели в рясах. Отчего ропщут его темники и тысяцкие на воинов-христиан, коих нынче немало в дружине. Вспомнились слова, сказанные Калокиром: «При дворе императора нет родственных уз, напротив, родственники – первые враги, потому что в любой миг могут отобрать власть. Сын стремится устранить отца, брат брата, жена мужа, невестка свёкра». Тогда Святослав горячо возмущался такому, а ныне понял: по-иному не могут поступать те, кто против Рода.

Он всё сидел, обхватив голову руками, словно боясь, что она разлетится на куски от горьких и отчаянных мыслей. Ему вдруг вспомнилось, что всё это уже было. Вот так же он сидел у тела верного побратима Горицвета, попавшего вместо него во вражескую засаду. Снова предательство, как тогда, и снова праведная ярь медленно, но неодолимо наполняет тело, мысли и сердце. На сей раз перед ним поверженное тело охоронца Славомира, а там, под Адрианополем, бездыханные тела испытанных в бесчисленных сражениях соратников Боскида и Инара.

– Изловить и казнить всех изменников, и прежде всего Улеба… – глухо изрёк князь чужим голосом, будто из подземелья.

Соболь повернул бездыханный труп Петра и, ухватив за ворот, потащил тело предателя прочь. Голова трупа при этом была сильно склонена набок. – Ага, своротил-таки тебе шею Славомир, ни нож не помог, ни сила подлая! – с омерзением бросил охоронец мёртвому телу, а потом добавил: – Потому что сила Прави важнее силы клинка. – На очах Соболя опять блеснули слёзы.

– И вот что ещё, брат Ворон, отправь в Киев гонцов с моим строгим наказом: разрушить христианские церкви, а попинов казнить, чтоб изничтожить гнездо их в сердце Руси, пока не разлетелись черноризные осы по прочим градам да огнищанским селениям! – рыкнул Святослав, вставая, и очи его заблестели чудным блеском.

Оглядев всех, кто был подле, князь на миг остановил горящий взор на бездыханном теле старого охоронца. Всем, кто был в это время в светлице, почудилось, будто князь враз стал выше ростом.

– Славомира, Инара и Боскида, как подобает достойным сынам Перуна, сопроводить в Ирий с почестями самыми высокими. А тризну по братьям павшим справим мечами нашими! – не столько проговорил словом, сколько разорвал душевной силою тишину князь русов. – Пусть тризну сию запомнят на многие столетия коварные греки! – Все, кто были подле, узрели печать Перунову на челе княжеском. Они исподволь проникались ею и несли далее, как вода разносит волны, как кроны деревьев, подчиняясь ветру, делают зримой и слышимой его могучую силу.

И задрожала земля византийская от грозной поступи Святославовых ратей и конных дружин, как некогда случилось то с землёй Переволоцкой, когда пал от предателей молодой Горицвет. Не видала такого прежде Визанщина и страху подобного ранее никогда не испытывала. Шли молчаливые полки и тьмы, и страх катился впереди них – страх приближающейся неодолимой и грозной силы. И лепше других чуяли ту силу опытные вои, что могут определить мощь супротивника, даже не видя его, а только по его приближению. В панике бежали прежде смиренные и уповающие на своего Бога монахи и попины, потому как тоже чуяли, что не в силах их Бог что-либо свершить против сей страшной и непонятной силы, называемой россами странным словом «Правая Мста». Полыхали до небес церкви и монашеские обители, а каменные строения разрушались могучими воинами, как осиные гнездовья смерти, коварства и лжи. И не мог сморить воинов, пребывающих в священной яри, ни сон, ни голод, ни усталость. Их боевые клинки и копья с невероятной силой и быстротой разили ошеломлённых врагов и не ведали пощады и жалости. В панике пытались спастись бегством защитники крепостей и градов, а когда это было невозможно, то бросались на копья и мечи суровых северных варваров, чтобы скорее прекратить охвативший их ужас.

И в град Киев летели быстрые гонцы, неся горькую весть о том, как сплели заговор христиане в войске Святославовом, как во главе того чёрного заговора стоял двоюродный брат князя Улеб. И что казнены христиане за измену лютую, и Улеба князь не помиловал. А в Киеве повелевает князь разрушить гнездо христианское. С того приказа и пошло уничтожение церквей и попинов. Деревянную церковь сожгли, а каменную разрушили. Мало кому из черноризцев удалось избежать суровой кары. Только отец Алексис успел ускользнуть, как вьюн из рук рыбака. Затаились в страхе тайные христиане, большей частью из варягов и прочих купцов, и молили своего христианского Бога, чтоб подольше пребывал Святослав в далёкой Болгарии и не помышлял о возвращении в Киев.

Угрюм и невесел был князь Святослав, возвращаясь после похода на град Константина. Недоволен он был сим походом, хоть получил со спесивого Цимисхеса дань за два года, которую тот ещё недавно даже и обсуждать не хотел, не то чтобы платить. Слабо утешала лишь мысль, что пройдёт лето-другое, он соберёт силы и доведёт задуманное до конца. Одолеет изворотливого Цимисхеса и посадит на византийский престол своего названого брата Калокира. Тогда не станет течь из коварного Царьграда на Русь вражья отрава, которая незримо отсекает в душе нити-связи с самыми дорогими людьми – сыновьями, матерями, братьями, воинскими побратимами, со смертью которых всё большая тяжесть ложится на его плечи, порой кажется, что невмочь более нести то бремя. Снова и снова вставали перед очами мужественные и умелые вои – Инар, Боскид, верный Славомир… Помнились очи Улеба и изменников, коих недавно казнили. Совсем как когда-то Олешу и Журавина. Горше нет участи, чем за предательство лишать жизни своих…

– Княже, – негромко молвил ехавший рядом Соболь, – кажется, мимо того монастыря проезжаем, где древнее капище. Там ещё странная жрица была, что едва себя не порешила…

– Предслава, – ответил князь и вдруг, не говоря больше ни слова, повернул коня к дороге, ведущей в гору. Охоронцы и стременные последовали за ним.

Жрица встретила их шагов за сто перед капищем. На сей раз она была спокойна, как будто ждала гостей. В белом льняном одеянии с тонким узорным шитьём, с перевязью под грудью, с витым очельем на русых волосах и небольшой сумой в руке. Святослав сделал знак всем остановиться. Соскочив с седла, не глядя, привычно бросил повод стременному, который поймал его на лету. Святослав подошёл к Предславе. Он многое хотел поведать ей, но, когда меж ними осталось не более шага, вдруг ощутил, что ничего говорить не надобно: Предслава, как истинная жрица, не слова чует, а сердце и душу.

– Рада видеть тебя в священную ночь Загрея, князь, – молвила она негромким грудным голосом. – Пойдём!

– Возвращайтесь, – повелел князь охоронцам и стременным.

– Но, княже… – забеспокоился охоронец.

– Я под божеской защитой! – решительно молвил Святослав. – Ступайте!

– Спускаемся ближе к подножию, – негромко распорядился Соболь, заменивший в княжеской охране верного Славомира, – сюда только одна тропа ведёт, внизу есть площадка, там и станем дозором, мимо никто не проскочит.

А князь пошёл с Предславой к капищу. Святилище как бы растворялось в быстро густеющих сумерках, теряя границы в наступающей темноте. Жрица, взяв Святослава за руку, ввела его через некое подобие каменных врат почти на середину площадки. Трижды обходя посолонь, а потом противосолонь вокруг недвижно стоящего воина, она произносила какие-то слова-заклинания на неизвестном наречии. Затем жрица подошла совсем близко, протянув перед собой раскрытые длани, и Святослав почувствовал вокруг себя некое невидимое упругое пространство, очерченное её руками. Раз, другой, она как бы пробовала преодолеть это пространство, но оно не поддавалось.

– У тебя сильная защита, – молвила она, – сердце в броне хранит тебя от Смерти, но и от Любви… – И жрица свела ладони над головой князя.

Святослав невольно поднял очи вверх и с изумлением узрел над собой и вокруг ярчайшую звёздную россыпь. Здесь, на вершине горы, звёзды были повсюду, яркие и сверкающие, как огромные чистые адаманты. От неведомого ощущения огромности звёздного мира у Святослава слегка закружилась голова, и ему пришлось шире расставить ноги. А жрица меж тем громко с напряжением произнесла какие-то непонятные три слова и, сведя пальцы гибких рук, как бы пронзила упругий кокон над его головой, а потом с видимым напряжением «разорвала» его, будто развела в стороны створки раковины или половинки скорлупы грецкого ореха. И князь ощутил в сей миг, что небо «потекло» в него, растекаясь внутри бесконечным звёздным океаном. В сознании всё кружилось и вертелось, как от доброй чары вина, Святослав с великим трудом удерживался на негнущихся ногах, а вокруг царило беспредельное чёрно-звёздное живое Небо. Откуда-то издалека, или изнутри, или отовсюду он продолжал слышать незнакомые, и в то же время понятные слова, произносимые мягким грудным голосом, идущим, казалось, от бесконечной вселенной, в которой всё едино. Прямо перед собой он узрел две звезды, и не сразу понял, что это глядят на него дивно сверкающие очи жрицы.

– Теперь ты открыт Отцу-Небу и Матери-Земле, и мы можем в светлый праздник их единения вознести им хвалу и жертву, возьми! – Она протянула князю два изумительной красоты золотых сосуда с высокими горловинами. На одном переплетались, будто живые, виноградные гроздья, оливковые ветви, хмель и другие растения и плоды, а сосуд с вином имел вид сосновой шишки и даже, как показалось Святославу, источал тонкий аромат хвои. Он удивлённо принюхался.

– Мы издревле добавляем в вино сосновую смолу, чтобы оно не скисало и долго сохраняло свои целебные свойства, – пояснила на ходу Предслава.

– Я слышал, так делают греки.

– Виноделию, божественным гимнам Орфея, празднованию Диониса-Загрея греки научились у наших далёких предков, когда пришли на эти земли, только они не разумели глубинной сути сих таинств. Потом приняли нового бога, а наши храмы разрушили, – печально заметила дева.

Следуя за жрицей, которая тоже несла два таких же дивных старинных сосуда, Святослав прошёл к огромному камню с выбитой на нём стопой Бога. Предслава снова заговорила торжественно и мелодично на незнакомом языке, но он понял смысл высоких слов благодарности и почтения, обращённых к небесному владыке. Потом они изливали в четыре каменные чаши, выбитые в жертвенном камне, содержимое сосудов, – это было молоко, вино, вода и оливковое масло. Струйки потекли по каменным желобкам в одно большое жертвенное углубление-чашу перед Великим камнем, смешиваясь в единый жертвенный напиток. Жрица снова говорила на малопонятном языке, а потом для Святослава повторила последние слова на болгарском: – Прими, Отец Загрей, чистую жертву от сердца и трудов наших в благодарность за дар великий Любви, посредством которой ты оплодотворяешь Землю своим небесным семенем! Слава тебе!

Затем они повторили жертвоприношение у камня Матери-Земли, восславив её за рождение всего сущего, и смотрели, как жидкости вытекали из каменных чаш, стремясь вниз по каменным желобкам, и, смешиваясь воедино, наполняли углубление перед камнем, на котором была высечена божественная стопа Матери.

Жрица извлекла серебряную чару и излила туда из каждого сосуда, смешав жертвенные подношения, как дважды перед этим. Запахи оливкового масла, молока и вина, отдающего сосной, витали над капищем. Когда же, по примеру жрицы, князь поднёс сосуд к своему лику и полной грудью несколько раз вдохнул необычный аромат, то почувствовал удивительную лёгкость в теле и мыслях. Они по очереди пригубили из чары, сотворяя хвалу и благодарность Отцу-Небу и Земле-Матери. Жертвенное питьё растеклось по уже охмелевшему от созерцания небесной бесконечности сознанию и телу князя, и Святослав уже не мог точно сказать, где грань между явью и волшебством. Они снова оказались в середине древнего капища. Сняв очелье, жрица закружилась вокруг князя, то приближаясь, то удаляясь. Длинные русые волосы жрицы при этом иногда на мгновения скрывали её чудный лик. При вращении схваченное перевязью под грудью льняное одеяние, состоявшее из двух половин, разлеталось в стороны, и в свете луны мелькали очертания точёных ног и округлых бёдер жрицы.

– Оставь земные заботы, – мягко прозвучали где-то её слова, – ты устал от них. У тебя давно не было женщины, желанной женщины. Давно не было Любви и Свободы. Здесь, в Звёздном храме, в священную ночь ты можешь обрести всё! – Она танцевала и пела среди звёзд и древних камней, освещаемая луной, и кроме этого волшебного сияния и дивных движений совершенного тела ничего не осталось в мире – ни крови, ни смертей, ни потерь, ни печалей, ни далёких и близких забот, ни самого времени. – Не может человек своим разумом охватить весь мир Божеский и познать все его таинства, – заговорила вновь жрица, не останавливая кружения по-змеиному гибкого тела в пространстве адамантовых звёзд и священных менгиров, которые словно парили вместе с ней, а её словами, казалось, говорила Вселенная. – Потому боги даровали нам Любовь, через которую мы постигаем таинство мироздания в священный миг соития. Нет ничего сильнее силы рождающей, в которой мы растворяемся всем телом, разумом и духом своим, и в том сладостном забытьи получаем знания о Бесконечном, передавая их нашим детям! Как сила Отца нашего Солнца, сливаясь с Матерью-Землёй, рождает янтарную гроздь винограда, а та в соитии с трудом людским, очистившись в любовном брожении, рождает вино истины, так и ты, Святослав, должен растворить разум свой, исторгнув тяжесть потерь, и обрести ясность духа через Любовь. Смерть разрушает, Любовь созидает, а мы – дети Любви и должны передать её живой чистый огонь своим детям, только так может продолжаться жизнь! Только так мы остаёмся бессмертными!

С каждым движением белой жрицы с распущенными волосами, с каждым её словом словно становились меньше и незначительней земные беды и горести и всё шире и необъятнее звёздный мир. Время перетекало в Вечность, где нет различия меж столетием и мгновением.

– Сними одежду, будь свободным сыном богов! – услышал Святослав и узрел, как Предслава, разоблачась, закружилась лунной богиней, загадочной и манящей.

Князь одним духом разулся и сбросил одежду, чувствуя, как внутри всё нарастает безудержное пьянящее чувство вольной радости. Он не заметил, как Предслава вовлекла его в танец, вокруг хороводили бесчисленные звёзды, и они кружились среди них, купаясь в лунном свете сильными и красивыми телами, возгораясь внутренним огнём желания. Подчинившись велению первородной силы, задыхаясь от переполняющей его страсти, Святослав подхватил на руки небесную жрицу и не то пошёл, не ощущая ног, не то полетел по каменной площадке, пока не опустил драгоценную ношу на каменное Брачное ложе. Она была подобна богине, с сияющими очами, с упругими трепещущими персями, с влажным зовущим лоном. Святослав покрыл благодарными поцелуями всё волшебное тело жрицы, а она ласкала его, пока наконец они не слились полностью, без остатка с Небом, Землёй и друг другом, забыв обо всём на краткие мгновения Вечности…

К тебе, воевода, снова тот купец греческий пожаловал, – доложил пожилой охоронец Свенельду.

– Коль пожаловал, зови, всё одно от нудной дворцовой жизни в сей Великой Преславе скоро волком взвоешь, а он всегда чего-то занятного привезёт, да и не дорого берёт по сравнению с торжищем, – махнул рукой воевода.

– А вот ещё, архистратигос, замечательный клинок работы арабских мастеров, – рассыпался в услужливой любезности крепкий византийский купец среднего роста с проседью в волосах и бороде, у которого Свенельд приобрёл уже несколько добрых товаров, и они раззнакомились на Торжище. Купец довольно хорошо говорил на русском. – Бери, хорошую скидку дам, потому что скоро праздник и я тороплюсь домой…

– Воевода, – снова появился подле Свенельда его охоронец и, наклонившись к уху, что-то тихо молвил.

– Хм, помощник Ворона зазря не приедет, – тихо ответил воевода и, повернувшись к византийцу, с сожалением вздохнул: – Дела, брат, в следующий раз свой товар покажешь. Проводи-ка гостя, – кивнул охоронцу.

– В следующий раз такой скидки не будет, воевода, – хитро подмигнул купец, и они с помощником покинули терем.

Когда проходили через открытую восточную беседку, увитую лозой, купец встретился взглядом с молодым худощавым воином в короткой кольчуге. Незнакомец пристально глянул на купца, и тому невольно стало не по себе. «Взгляд в самую душу, как у чародея, хотя молод совсем», – отметил про себя Каридис, соображая, что это, наверное, и есть помощник самого Ворона. Кто такой Ворон, «купец» знал. Он не знал только, что совсем скоро опять свидится с этим юнцом, и встреча та будет весьма неожиданной.

– Воевода, – обратился Невзор к Свенельду, войдя в его светлицу, – Ворон повелел передать, что в последнее время много лазутчиков визанских в наших краях обретается, то знак плохой, потому просил глядеть в оба. Коли же изловить удастся лазутчика, так не казнить, а нам в изведывательскую службу немедля передавать целым и невредимым.

– Добре, – сдержанно кивнул воевода, – одного подозрительного болгары недавно поймали, в темнице сидит.

– Мне бы переговорить с ним, воевода, поспособствуй, а? А ещё двоих людей надёжных дай. Потому как Ворон велел на ту сторону перебраться, – Невзор кивнул в направлении Балкан, – да обстановку выведать. Лепше всего под личиной купцов.

– А с чего это я тебе людей давать должен? Что у меня их, как грибов после дождя вырастает? Тут каждый человек на счету и к делу своему приставлен, – вспылил воевода, недовольный распоряжениями юного изведывателя.

Невзор поглядел на Свенельда цепким, пристальным взором. Потом полез рукой за пазуху и извлёк круглый костяной знак, висевший у него на шнурке.

– Его именем всяк должен оказывать помощь. Не мне, а общему делу нашему…

Увидев знак Святослава, Свенельд смешался и делано закашлялся.

– Ладно, дам двоих, – примирительно молвил он.

– А скажи, что за грек мне по пути встретился? – осведомился молодой изведыватель, пряча драгоценную костяную пластину.

– Да купец греческий, товар свой предлагал, я-то по Торжищу не очень хаживаю, так они сюда повадились, а чем он тебе не понравился?

– Пока не ведаю, но что не понравились мы друг другу – это точно, – задумчиво молвил Невзор. Он не стал говорить воеводе, что почуял в угодливом торговце некую вовсе не купеческую жилку. – Добре, воевода, говори, где сыскать твоих людей, мне их ещё подготовить надобно.

Был 11-й день месяца апреля 971 года. Великая Преслава, наслаждаясь тёплой благодатной погодой, готовилась встречать христианскую Пасху. В храмах шли торжественные службы, заканчивался Великий пост. Праздный люд нарядился в лучшие одежды по случаю торжества то ли Воскресения Христа, с которым ещё пока не очень сроднился, то ли прихода языческих Ярилы и Загрея-Диониса и пробуждения природы, уже гнавшей соки по лозам и стеблям и дурманившей своими запахами душу скотоводов и земледельцев. Только одни жидовины, которых, как водится, было немало среди купцов, менял и ростовщиков столицы, точно знали, что в основе сего праздника Пейсах – день исхода иудеев из Египта. Праздник этот они уже отметили первыми несколько дней назад, а сегодня имели хорошее настроение от доброго гешефта. В общем, у каждого была своя причина для торжества, и ничто не омрачало сего яркого святочного дня – ни погода, ни дурные вести.

Потому пронёсшийся по улицам Преславы запылённый и крайне озабоченный конный болгарский воин на потном, тяжело вздымавшем бока коне выглядел как нечто совершенно чуждое празднику.

Торопился воин, летел по граду, приближаясь к царскому дворцу. Кубарем скатился с коня, еле встал, запёкшимися устами прохрипел подбежавшим к нему охоронцам:

– Византийская конница и пехота… прорвались с полудня… идут прямо на Преславу… Они уже близко…

Подошедшие передовые отряды византийцев в пять тысяч пеших воинов и четыре тысячи всадников остановились в долине, ожидая подхода основных сил. Когда со стороны перевалов показалась армия Цимисхеса, в передовом отряде громко запели боевые трубы. И глас сей похолодил кровь в жилах у каждого жителя Преславы. Многие замерли в растерянности, ещё разумом не понимая, что случилось, но сердцем уже чуя беду.

Только у одного человека глас византийских труб возбудил не только страх, но и понимание всей глубины опасности, ибо он был таким же греком, как шедшие на приступ.

– Великий царь, архистратигос, – торопливо приблизился крайне встревоженный патрикий к Борису и Свенельду, которые находились на главной башне полуденных ворот, наблюдая за действиями пришедшего к стенам неприятеля. – Вы слышали эти звуки, вам ведомо, что они значат?

– Хм, – пожал плечами воевода, – какое-то воинское повеление, может, к построению или отходу…

– Нет, архистратигос, это особый сигнал, который даётся только в одном случае – так приветствуют императора! А это значит, что десяток тысяч пеших и конных воинов, что стоят сейчас пред Великой Преславой, лишь передовой отряд, а сейчас подходят основные силы во главе с императором. Нужно немедленно предупредить князя Святослава, началась большая война! – продолжал взволнованно говорить обычно спокойный и невозмутимый Калокир. Его волнение сразу передалось Свенельду, хотя он ничем этого не выдал, только правое веко стало иногда чуть подёргиваться.

– Тогда нам нужно спасать царскую семью и немедля уходить в Доростол! – молвил воевода и вопросительно взглянул на Бориса и подошедшего Романа. Следом спешил начальник болгарской конницы Драгомил.

Молодой болгарский царь побледнел, потом о чём-то тихо переговорил с братом.

– Нет, воевода, – поднял он очи на Свенельда. – У нас прочные стены, мы должны защищаться. Пока будет длиться осада, князь Святослав соберёт силы и придёт на помощь. Мы с братом жили среди ромеев и хорошо знаем их: если отдадим Преславу, они разорят и разграбят всю Болгарию, истребят самых крепких мужчин и юношей. Нет, мы будем защищаться, – повторил он. – А вы, воеводы, – кивнул он Свенельду и Драгомилу, – должны сотворить прочную оборону.

– Тогда я немедленно отправлюсь к князю Святославу и передам твоё решение, государь, – молвил решительно патрикий.

– Да будет так! – заключил Борис, и его брат Роман согласно кивнул.

Несостоявшийся император патрикий Калокир, кликнув ближайших охоронцев, стремглав полетел из града, пока армада Цимисхеса приближалась к его стенам. Немилосердно стегая коней, небольшой отряд помчался в направлении к Доростолу, неся князю Святославу горькую весть о вероломном нападении Византии на Великую Преславу.

«Напрасно князь прошлым летом согласился на мир и принял от Цимисхеса дары. Константинополь был так близко!» – думал бывший византийский посланник. Святослав не послушал его, а теперь Цимисхес явился с огромной силой!

Свенельд продолжал стоять на башне. Ощущение нависшей над ним опасности неприятно знакомо похолодило сердце старого воеводы. Эх, самому бы во главе испытанных воинов уйти следом за чутким Хорсунянином! Но Святослав поставил его здесь стеречь царя болгар, и бросить его – значит лишиться головы. А продержавшись в осаде до прихода князя с подмогой, голову можно не только сохранить, но и увенчать, как говорят греки, победными лаврами. Только бы продержаться! – думал, с тоской глядя на удаляющийся отряд патрикия, воевода. Потом тряхнул головой, отгоняя невесёлые мысли, и принялся отдавать короткие точные приказания. Ромеи, конечно, хитры как лисы и более коварны, чем хазары. Но стены града прочны, и за ними можно долго держаться, а урон идущих на приступ всегда втрое больше, чем обороняющихся, поглядим!

Потом воевода подумал, что Святослав не стал бы отсиживаться в граде, а для начала нанёс врагу неожиданный упреждающий удар. Этим он побеждал всегда. Значит, надо действовать подобным образом.

Забегали по дворцу посыльные и военачальники. А ещё через короткое время перед градом на высокой каменистой площадке стали строиться болгарские и русские воины.

После полудня грянуло сражение, короткое, жестокое и кровопролитное. Византийская армада подоспела ещё не вся, но и тех, что уже собрались у болгарской столицы, было втрое больше, чем её защитников. Болгарские воины, в основном конница Драгомила, личная охрана царя Бориса и полутьма Свенельда, вместе составили около восьми тысяч. Одной же конницы Цимисхеса подошло в первом потоке тринадцать тысяч и ещё десять с половиной тысяч пехоты, к тому же сам император пришёл в сопровождении своей особой гвардии «Бессмертных», числом в две тысячи.

С самого начала, несмотря на превосходство в количестве воинов и полную неожиданность нападения, всё пошло не совсем так, как предвидел император. Ошеломлённые защитники столицы не спешили укрыться за спасительными крепостными стенами, напротив, эти варвары, подобно безумцам, выстроились в боевой порядок и решительно двинулись на противника, превосходящего их втрое!

И вот уже сверкнули копыта коней, полетели по ветру хвосты и гривы, и придорожный прах встал за русско-болгарской конницей, покинувшей град. Воеводы Свенельд и Драгомил летели впереди, блистая кольчугами, держа левой рукой повод, а в деснице сжимая верный булатный меч.

Стрибог овевал суровые лица воинов, а братья-Веи бежали вослед, завихряя придорожную пыль.

Болгары и русы столь яростно и отчаянно обрушились на византийцев, что те, обескураженные столь недружественной встречей «гостей», вынуждены были остановиться и увязнуть в схватке.

Император Цимисхес, подбадривая своих воинов, простёр длань руки в боевой перчатке в сторону неприятеля. Пехота крепче навалилась на скифов. С правого фланга потекла конница. Битва пошла упорная и кровопролитная.

Опять призывно затрубили трубы, и брошенная на левый фланг защитников тяжёлая конница «Бессмертных» стала мять и уничтожать русско-болгарских воинов, которые, сражаясь по-прежнему яростно и отчаянно, гибли сотнями от железных конных фаланг.

– Воевода! – отчаянно кричал один из сотников. – Сию греческую броню ни стрела не берёт, ни меч с первого раза не рубит! И кони их одеты в броню!

К вечеру ряды защитников пошатнулись, и они, понеся большие потери, отступили и скрылись за стенами крепости. А вослед им, буквально наседая на пятки, стремились греческие легионы. Русы едва успели затворить окованные медью ворота и опустить прочные затворы перед валом железных конелюдей.

Свенельд, появляясь то тут, то там, оглядывал укрепления града и велел готовиться к обороне – поднимать на стены камни, ставить варить в огромных котлах воду, смолу и масло.

– Не торопись праздновать победу, грек… поверь, что даже ста тысячам против десяти непросто добыть у русов викторию… – вдруг услышал знакомый голос Каридис и невольно обернулся. Рядом на вершине холма, откуда он наблюдал за битвой у стен Преславы, никого не было, кроме помощника и двух посыльных. «Ух, проклятый чародей!» – раздражённо выругался про себя старший стратигос. Настроение его вдруг испортилось.

– На сегодня, видимо, сражение закончилось, – бросил он помощнику, – теперь начинается наша работа. Как только придёт кто-то от людей, оставленных в Преславе, немедленно ко мне, даже среди ночи, – приказал Каридис и принялся спускаться вниз по тропе.

Если войско отдыхало под надёжной охраной керкитов, то трапезиты не спали, строго наказав ночной страже немедля вести к ним любого человека, как бы он ни выглядел, если появится со стороны осаждённой столицы мисян. Они вглядывались и вслушивались в тревожную темень, но никто не появлялся. Каменные стены высотой в семь локтей из больших блоков светлого камня казались в лунном свете ещё выше. Большая и широкая башня Южных ворот с прочными, окованными медными листами воротами и двумя небольшими калитками по бокам казалась и вовсе неприступной.

Каридис вернулся в шатёр, где только под утро задремал тревожным сном, когда его плеча осторожно коснулся помощник.

– Человек только что пришёл. Они в эту ночь ничего не смогли сделать, потому что все ворота неусыпно и надёжно охраняются, кроме того, русы эти караулы обходят по многу раз за ночь.

Каридис с досадой выругался.

– Передай, пусть попробуют днём, когда начнётся приступ, скажи, что камнемётные машины не будут бить по самим воротам после первого приступа, только по стенам.

– Желаешь поговорить с этим человеком сам? – спросил помощник.

– Ему уже пора возвращаться, скоро совсем рассветёт, пусть быстрее уходит.

Калокир и его охоронцы, уставшие, на замученных лошадях, мчались по немноголюдным в этот час улицам Доростола. А когда доскакали до старого каменного дома, где расположился князь, оказалось, что его нет на месте. О том поведала жена князя Предслава. Она вышла навстречу, как всегда собранная, и мягким вопросительным взором окинула запылённого гостя. Калокиру вдруг почудилось, что она читает его мысли, как простой пергамент. Он хотел усилием воли избавиться от навязчивого ощущения, но не смог.

– Проходи, патрикий, поешь, попей с дороги, вижу, путь был нелёгкий, – посторонившись, широким жестом предложила хозяйка дома.

– Нет, я только пить хочу, во рту пересохло от пыли, – хрипло ответил Хорсунянин и, осушив до дна ковш холодного кваса, вернулся во двор.

Обессиленный долгой дорогой и терзавшими его переживаниями, патрикий опустился на широкую мраморную скамью у входа. «Я уже немало живу среди язычников, но всё не привыкну к их чародеям. У нас ведь тоже раньше были пифии, оракулы, жрецы и заклинатели, но всё как-то ушло, растворилось во времени вместе с древней магией. А сейчас вот эта Предслава так пронзила своим колдовским взором, что до сих пор не по себе».

Калокир вдруг вспомнил: вот так же скакал недавно улицами праздничной Великой Преславы запылённый гонец со страшной вестью о подходе византийских войск. «Теперь я сам такой же вестник», – уныло подумал Хорсунянин. И вдруг ясно, до острой боли в уставшем мозгу, ощутил, что отныне он – не будущий император Византии, а просто гонец с плохими вестями. Он отрешённо сидел, не в силах пошевелиться.

Святослав, едва ему Предслава сообщила через посыльного, что из болгарской столицы нежданно явился патрикий с дурными вестями, немедля поспешил с ратного поля, где наблюдал за учениями своих воинов, в град.

– Как случилось, что заставы и посты на перевалах не дали условного знака? Почему нападение Цимисхеса стало для Великой Преславы столь неожиданным? – строго вопрошал Калокира Святослав. Очи его острым взглядом впивались в лик патрикия и проникали, кажется, в самую душу.

Патрикий с затаённой тревогой ждал, что он вот-вот спросит: «Почему ты оставил поле предстоящей битвы и удалился из Преславы?» Но князь не спросил этого, наверное, и так всё понимал. Князь русов всегда уважал храбрых воинов и не прощал тех, кто не мог одолеть своего страха. Калокир не ведал, что отвечать названому брату, и молчал, понурив голову. А Святослав, мгновенно помрачнев, стал по-особому собран и быстр в решениях, как всегда в час грозной опасности.

– Так речёшь, сам император к Великой Преславе пожаловал со всем воинством? Ну что ж, нам ходить далече не придётся. – Князь обернулся к посыльному: – Темников ко мне!

С того самого времени Святослав поспевал везде, с утра до позднего вечера стремясь собрать как можно больше войска, чтобы скорее ударить по византийцам и прорвать осадное коло вокруг столицы Болгарии. Из Переяславца подходили воины Зворыки, сюда же спешили болгарские воины конные и пешие, узнавшие о нападении греков. Подвозились припасы для дружины и прокорм для коней. Мастеровые споро чинили доростольские укрепления. Всё делалось слаженно и быстро.

Однако через три дня, когда князь уже собирался в поход на выручку осаждённой столице, в Доростол прискакали около двух сотен конников во главе с самим старым воеводой. Их одеяния побурели от крови, смешавшейся с дорожной пылью и потом, кольчуги и шеломы были местами измяты и повреждены. Бока загнанных коней вздымались кузнечными мехами, с морд клочками слетала пена.

– Это всё, княже, что осталось от моей полутьмы, – прохрипел Свенельд, с трудом покидая седло. – Остальные полегли, кто от клинков вражьих, кто в огне царского дворца, – кратко выдохнул воевода.

– Царь болгарский, Преслава, что с ними? – едва выдавил из себя Святослав.

– Предатели отворили ворота, и ромеи ворвались в град. Их было во много раз больше, да ещё и «Бессмертные», с головы до ног закованные в железо. Царь, его семья в руках Цимисхеса, казна тоже. Дворец, в котором мы держали оборону, ромеи подожгли, и нам пришлось пробиваться, – всё так же хрипло ответил Свенельд.

Князь мельком глянул на стоящего тут же вмиг побледневшего Калокира и снова повернулся к воинам:

– Дякую, вуйко, дякую вам, братья, за мужественное сопротивление ворогу. Идите мыться, чистить оружие и отдыхать, – потом повернулся к темникам: – Готовиться к сражению, через три-четыре дня ромеи будут здесь! Дозорному полку выслать дальние и ближние разъезды, всех подозрительных задерживать и переправлять в Тайную стражу.

Когда Свен побрёл прочь, его неслышно догнал Ворон:

– Невзор у тебя был, воевода, что с ним?

– Был, я ему двух лучших людей дал, они ушли в горы и не вернулись, – устало молвил Свен.

Главный изведыватель молча отошёл от него. На чело Ворона легла ещё одна неизгладимая, как старый шрам, складка. Всё меньше оставалось испытанных верных содругов, всё чаще дышала в затылок холодная красавица Мара. Разум ещё пытался надеяться: может, вернётся, может, не сгинул Невзорка, он же такой умный и ловкий, а чуткое сердце всё глубже рвала безотчётная боль…

Улучив миг, когда Святослав остался на какое-то время один, к нему подошёл Калокир.

– Брат… – привычно обратился он и тут же поправился: – Княже, я в Преславе купца знакомого встретил… в общем, мне надо в Херсонес, там… – запинаясь, молвил патрикий, глядя в сторону.

– Коль надо, езжай, ты вольный человек, как и все, кто подле меня, – хмуро глядя на Хорсунянина, молвил князь. Чуть помолчал и добавил: – Только если решил, то сейчас, через день-другой может быть поздно… – Святослав повернулся и пошёл навстречу спешащему к нему дозорному темнику.

С тяжёлым сердцем покидал Доростол патрикий Калокир. Перед внутренним взором быстро пробегали картины его появления и жизни здесь, в Мисии. Он прибыл сюда, как посланник императора Фоки, стал названым братом грозного повелителя скифов, едва не воссел на императорский престол Византии. А теперь он никто, даже хуже – враг нынешнего императора Цимисхеса, предатель и изгой. Единственное спасение и убежище – Херсонес, вольный город, где его помнят и ждут. Скоро у стен оставшегося за спиной града начнётся кровавое сражение. Бог смерти с железным сердцем Танатос опять станет щедро поливать человеческой кровью эту землю, но его, Калокира, здесь уже не будет. И не будет причины радоваться чьей-то победе или пить до дна из чаши поражения. «Я устал жить чужой жизнью и чужими обычаями. Я сделал всё, что мог, пора возвращаться домой!» – думал молодой патрикий. И чем больше он удалялся от Мисии на попутной аграрии – торговом судне, перевозившем фрукты и зерно, – направлявшейся к берегам северной Препонтиды, тем легче становилось у него на душе.

В тревожный час выдалось засевать поле семейству Лемешей. Война уже, рекут, из болгарской столицы до Доростола докатилась, день тому, как ушёл из Переяславца однорукий воевода Зворыка со своими ратями. Случись чего, и защитить их, мирных огнищан, будет некому, но злаки-то сеять надо.

– Вот ты всё на войну рвёшься, Младобор, – ворчал старый Лемеш, – а ведь воинам хлеб нужен, а коннице корма опять же, так что мы с тобою тоже в сражении, сыне. А отсеемся, тогда… Гляди, наш Ярослав скачет, никак стряслось что?

– Деда, отец, мы коней с ребятами на водопой гоняли, так такое узрели, такое! – взволнованно зачастил спрыгнувший с солового жеребца Ярослав.

– Погоди, не трещи сорокой, – строго одёрнул внука Звенислав, присев на взгорбок у края поля и разминая дланями изувеченную в давних боях ногу. – Тебе уже пятнадцать, почитай, муж еси, а не малец несмышлёный, толком реки, чего видели?

– Там лодий много идёт воинских, и не наши совсем, я таких не видывал прежде, – насупившись на дедовы строгие слова, старался степенно речь ломающимся баском отрок.

– Откуда идут лодьи? – встревоженно спросил Младобор, и они с отцом понимающе переглянулись.

– С низовий на вёслах идут, – уже живее ответил Ярослав.

– Коня давай, Ярослав, борзо! – коротко повелел Младобор.

Он живо выпряг из сохи гнедого коня, помог отцу взобраться на него, а сам лихо взлетел на солового жеребца, и они поскакали к берегу.

– Греки, сыне, это их лодьи, дромонами зовутся, – почему-то тихо, будто громкая речь могла встревожить ворога, промолвил Звенислав. – Видать, решили не дать нашим в случае чего Дунаем уйти. Князя непременно упредить надо. Пожалуй, поскачу я, сыне, в Доростол, проберусь как-нибудь в град.

– Нет, с твоей ногой в такую даль… Я поскачу, дорогу знаю, мы прошлой осенью зерно туда возили, – решительно возразил Младобор, и отец с тоской почувствовал, что на сей раз не сможет его удержать уже никакими силами.

– Погоди, сыне, домой заскочи, седло моё боевое возьми, оно в дальней дороге удобное, еды пусть мать соберёт. И ещё… меч Вышеслава, брата старшего, возьми, мало ли что случится в пути. Матери скажи, я разрешил! – хрипло, едва сдерживая из последних сил твёрдость в голосе, проговорил бывший старший конюший князя Святослава. Они обнялись крепко, и Младобор тронул нетерпеливого жеребца. Отец отвернулся к реке, чтобы сын не видел покатившихся из глаз слёз, и тут же крикнул: – Погоди! Передай князю, среди греческих кораблей есть особые, что мечут огонь, у них спереди и сзади трубы медные. Я такие в Фанагории видывал, обязательно упреди о том Святослава!

Младобор давно ускакал прочь, а мстительная память всё показывала Звениславу перед внутренним взором, как пришла весть о гибели Овсенислава, как умирал на его отцовских руках в степи Вышеслав и как он, чтоб прекратить страдания сына, собственными руками послал в дорогое сердце остриё поданного Издебой меча… Будто вражеские клинки кромсали зарубцевавшиеся раны на сердце старого воина, и боль сия, и тревога за младшего выжимали из очей горькие слёзы. Но потом дед вспомнил за внука, утёр крепкой дланью лицо и погнал коня к недосеянному полю.

Младобор прискакал на свой широкий двор, его десница привычно накинула повод на нижнюю ветку груши. Взволнованный и решительный, Лемеш тут же устремился в жилище. Меч брата и отцовское походное седло уже лежали на траве подле коня, то и дело нетерпеливо натягивавшего повод, когда мать, возвращаясь с обеденной дойки, узрела приготовления сына. Тихо охнув и опустив подойник с молоком, она бессильно присела на колоду. Втайне она давно ждала этого мгновения и боялась его.

– Сынок, погоди, куда же ты, ведь отец… – растерянно пролепетала она.

– Отец меня сам посылает к князю с вестью важной. – Увидев, что мать побледнела и не может встать от накатившей на неё слабости, Младобор подошёл к ней, заботливо приподнял и, подхватив подойник, повёл под навес с печью, где летом всегда готовили еду и обедали за грубым, наскоро сколоченным столом. – Не волнуйся, мамо, я только туда и обратно, упредить надо Святослава про корабли греческие, не печалься! Отец сам хотел ехать, да куда ему, увечному?

– В Переяславце стражники княжеские должны быть, пусть они весть передадут!

– Каждый миг дорог, мамо, я кратчайшей дорогой поскачу!

– Ой, погоди, я сейчас чего-то приготовлю, – вскочив на ноги и утирая покатившиеся слёзы, засуетилась Живена. – А Беляна-то на огородах, её позвать нужно…

– Я к ней по пути заскочу, нет у меня времени, – быстро меняя сёдла на коне и опоясываясь мечом, отвечал матери Младобор.

Живена на скорую руку собрала снедь.

– Погоди, сыне, молочка парного на дорожку…

Уже в седле Младобор осушил одним духом небольшую кринку с тёплым молоком и, поцеловав мать, тронул коня.

Беляна, увидев своего мужа в боевом седле и с мечом у пояса, едва не лишилась чувств.

– Младоборушка, куда ты? Как же это, неужели…

Муж почти на ходу слетел с коня и подхватил её на руки.

– Ну что ты, Белянушка, что ты, ладушка моя, да не волнуйся так, я только весточку князю передам, – покрывая поцелуями родной лик, шептал Младобор. Он ещё раз крепко обнял любимую и вскочил в седло. – Я скоро обернусь! – крикнул он, пришпоривая жеребца.

Вечером, когда вернулся с поля необычно уставший и хмурый Звенислав, заплаканная Беляна спросила про Ярослава.

– Так он же вперёд меня должен был вернуться, – несколько удивился старый Лемеш, усаживаясь под навесом, – с другими отроками коней погнал.

– Точно, пригнали коней, – всплеснула руками Живена, – только я Ярославку не видела, за козами на выгон ходила.

– Цветена, – строго позвала дочь Беляна, – а ну, реки, куда это Ярослав подевался, он узелок собирал с едой, говорил, в ночное с отроками пойдёт, а сейчас нету нигде.

– Он в Доростол следом за отцом подался, – не поднимая очей на мать и деда с бабкой, едва слышно проговорила насупившаяся Цветена. – Велел сказать вечером, чтоб вы не волновались…

Услышав такие слова, Живена схватилась за сердце, а Беляна, обхватив голову руками, зашлась душераздирающими криками. Звенислав встал и, хромая больше обычного, пошёл в стойло к лошадям, которых всегда любил и понимал, как и они его. Здесь, подальше от стенающих женщин, он тяжко опустился на сено и что-то зашептал, не то молясь, не то жалуясь верным коням, которые тянули к нему свои умные большеглазые морды, мотая ими и фыркая, будто хотели утешить и стряхнуть нависшее над хозяином новое горе.

К Ярову дню огнищанские поля уже зеленели дружными всходами, молодая поросль тянулась к солнцу. Птицы, вернувшись из Ирия, вили гнёзда на деревьях и под стрехами крыш. Яробог постарался в то лето, и всходы были буйными, весёлыми. Только старцы, глядя на то, рекли, качая головами:

– Кто же будет собирать урожай, ибо мало в полях осталось работников, все ушли на войну…

И Радоница пришла печальная. Люди затянут весёлые песни, а потом потихоньку начинают плакать, вспоминая родных. Плакала и Живена в новой болгарской земле, где они поставили новый деревянный дом, не хуже, чем на Киевщине. Только не могла она прийти на могилки своих сыновей, принести расписные яйца и справить поминки. Овсенислав пал у Белой Вежи и был сожжён на погребальном костре. А Вышеслав сложил голову в приднепровских степях, и прах его тоже был развеян в чужой стороне. Звенислав привёз с собой только меч сына, который Живена поставила в Красном углу, каждый день молилась на него и плакала. А теперь нет ни меча, ни Младобора с Ярославом… Последние мужчины ушли на войну! И материнское сердце вновь сдавила острая боль.

И горестно было повсюду в тот час и в Болгарии, и на Руси – не звенели привольные песни, не зачинались удалые плясы. Все знали, что на полудне русская кровь течёт реками, и никто не может её унять, никто не в силах ту кровь-руду затворить даже самыми сильными заговорами и чародействами.

По двору старых Лемешей шлёпали босые ножки ещё двоих внуков, не поймёшь, чья копия – Вышеслава или Младобора – одна кровь. И сжималось сердце Звенислава и Живены с Беляной от дум за Младобора и Ярослава. И то, что тринадцатилетняя Цветенка распускалась, как маков цвет, в часы войны вызывало не радость, а тревогу.

Как-то ночью дозорного на доростольской стене окликнул болгарский перебежчик. Ему опустили лестницу, и он перелез через стену. Перебежчик выглядел необычно. На нём было длинное тёмное одеяние, какие носят христианские священники, а крест на груди не оставлял сомнения в принадлежности сего мужа к христианской братии. Длинные власы на голове и борода были подпалены, на руках и челе также виднелись следы многих ожогов.

Десятник, а потом сотник, допросив священника, доложили о нём князю, и он сам пожелал видеть странного перебежчика.

– Кто таков, человече, и почему в град осаждённый стремишься, где можешь легко найти смерть свою? – вопросил князь, внимательно оглядывая пришельца.

– Я отец Гавриил, был священником Золотой церкви при дворце царя нашего Бориса, – рёк перебежчик, с почтением склонившись пред князем россов. – Был, потому что нет более такой церкви.

– Ты, рекут, сражался вместе с моими воями в Преславе? – с долей любопытства спросил Святослав.

– Когда греки пришли к Великой Преславе, я не мог поверить, чтобы верующие во Христа люди могли осквернить великий праздник Его Воскресения кровавой сечей! Потому, когда воочью узрел святотатство, сражался вместе со всеми на стенах, пока меня не ранило.

– А до нападения ромеев ты так не мыслил? – уточнил князь.

– По правде сказать, нет, я ведь учился в Византии, там был рукоположен и получил сан священника, не мог я ранее так мыслить. Но когда ромейские гоплиты, ворвавшись в Золотую церковь, принялись её грабить и выдирать золото и каменья со стен и образов божеских… – Священник замолчал ненадолго, видно окунувшись в недавние события. – Сии безбожные деяния греков, да ещё волхв твоей полутьмы, что пребывала в столице нашей, помогли мне взглянуть на ромеев по-иному. Мовеслав – язычник, а сражался, как воин, супротив тех, кто грабили и жгли святыни христианские. Как теперь понять мне, княже светлый, кто истинный враг Христа, язычники или христиане? – Гавриил снова на миг замолчал.

– Ты видел, как погиб Мовеслав? – вскинул Святослав свой пронзительный взор на служителя.

– Его вместе с другими твоими воинами поглотило пламя в царском дворце, – вздохнул Гавриил. – А вместе с ними сгорели безвозвратно и мои заблуждения. Нынче, князь Святослав, пред тобой не служитель греческой церкви, а болгарский священник Стоян Петкович, – уже твёрдым голосом провозгласил перебежчик. – Прежний царь наш Симеон был истинным христианином и сыном своей страны, а потому нещадно бил Византию. Потому разреши мне сии мысли передать болгарам, которые рядом с тобой сражаются против греков. Разумею, что я не воин, но голова моя хоть и обожжена крепко, да пока ясна.

– Так ведь император Цимисхес речёт, что он пришёл освободить Болгарию от захватчиков-россов? – кинул повеселевшим оком князь.

– Когда ты пришёл, то не тронул ни царя болгарского, ни казны царской, ни градов наших, ни храмов святых. А у греков, я теперь добре ведаю, никакой веры в душе нет, а только алчность, жажда стяжать поболее, грабежи да убийства без разбору. И они, как тати, хотят тем награбленным перед Богом Всевышним откупиться?

– Я тоже, Стоян, в наказание за измену разрушаю церкви и монастыри христианские, – жёстко молвил князь, посуровев челом. Потом, помолчав, спросил в раздумье: – Скажи, что народ болгарский мыслит о сей войне?

– Народ болгарский унавился от войны. Есть, конечно, такие, кто с охотой пошли служить византийскому Цимисхию, но большая часть в его войско набрана принуждением. Коли уйдёшь ты, совсем разорят они Болгарию, и от всего этого будет народу болгарскому только зло. Я вот о чём хотел упредить, князь: греки хотят предать Доростол огню. Я слышал, как о том хвастливо рёк их начальник по имени Куркуас. Меня к нему привели его воины, там я видел осадные орудия и горшки с жидким лидийским огнём. Я сделал вид, что хочу благословить его воинов перед битвой. Сей высокородный грек посмеялся надо мной, сказав: «Помолись лучше за упокой жителей Дристра, мы сожжём этот город, как недавно сожгли царский дворец в Иоаннополисе».

Князь спросил, что ему надобно, денег или чего иного, но священник отказался, попросил только разрешения править службу в доростольской церкви для укрепления духа болгарских христиан в борьбе с ромейскими захватчиками. И Святослав разрешил.

Затем князь велел припасному темнику произвести строгий учёт всех имеющихся в граде запасов. Вскоре тот явился с докладом, что зерна, сухого конского мяса и говядины войску хватит на тридцать дней, а муки – на двадцать.

Кликнув военачальников, Святослав стал вести Совет.

– Припасов для войска хватит на тридцать дней. Но ведь мы не будем их есть, не делясь с жёнами и детьми. Значит, с учётом помощи горожанам, дней на пятнадцать-двадцать. А потом придёт голод, мы станем терять силы и отправляться к Маре. Пока мы ещё полны сил, пока не забросали нас камнями и не сожгли огнём греческим, надо выступить против врага и биться с ним до конца. А если погибнуть, то с честью на поле брани.

– Верно речёшь, княже! – поддержали темники.

– Дадим «железнякам» по кумполу!

– Разрушим их хитроумные орудия!

Доростол второй месяц держал оборону. Греки так плотно обложили град, что никакая помощь не могла пробиться к Святославу. Люди сильно голодали, ловили и ели воробьёв, из них получалась наваристая юшка. Только ездовых лошадей берегли и делились с ними скудными запасами прелого овса. Единственное, что выручало, – Дунай-батюшка, который и поил, и кормил людей тем, что удавалось поймать у берега. По ночам рыбаки ставили сети и ещё до рассвета их вынимали. Пойманную рыбу несли в крепость, и там жёны ставили в котлах варево на всех и пекли хлеб из остатков сорной муки.

За подступы к Дунаю всякий день шла битва с греками, потому как река стала в тот час единственным источником жизни и путём связи с внешним миром.

Как-то рано утром с лёгкой и вёрткой греческой лодьи, именуемой ими галея, заметили старый убогий челнок, в котором согбенный дед и отрок ловили рыбу, закидывая в воду плетённые из лозы вентеря и прочую нехитрую самодельную снасть.

– Эй, вы, кто такие, здесь нельзя плавать! – прокричал с галеи на болгарском бородатый воин.

– Так… мы не виноваты, – тоже по-болгарски, громко, чтоб его наверняка услышали, зачастил-запричитал отрок, готовый вот-вот сорваться на плач. – Мы вон там ловили, – указал он рукой выше по течению. – Дедушка старый, задремал, не заметил, как отвязалась вервь от багра, вот нас и снесло, простите, господин воин!

– Ну-ка, плыви сюда, да поживее! – приказали с галеи.

Юнец, ловко управляясь одним веслом, приблизился к греческой лодье. Византийские воины внимательно оглядели сверху лодчонку, но ничего подозрительного не заметили. Старик, одетый в жалкие лохмотья, да худой испуганный юнец в такой же драной и насквозь пропахшей рыбой одежонке. Некоторое время бородатый грек раздумывал, пустить на дно жалкий челнок вместе с несчастными рыбарями или отпустить сих никчёмных болгар. Всё-таки друнгарий флота Лев говорил, что они, византийцы, пришли освободить болгар от россов.

– Много наловили? – осведомился наконец грек, перегибаясь через борт и заглядывая в убогий челнок рыбарей.

– Вот всё, что успели, – кивнул отрок на дно лодчонки, где лежали несколько хороших, в пару локтей, рыбин и десятка два мелких.

Дед, приложив к подслеповатым очам ладонь козырьком, глядел на греческих воинов, беззвучно шевеля губами, седая голова старика тряслась, и оттого он выглядел ещё более жалким.

– Давай сюда рыбу, и проваливайте вниз по течению, второй раз попадётесь, оба станете короче на голову! – рыкнул на рыбарей бородатый, а его воины стали ловко подхватывать подаваемую с челнока рыбу.

– Как же нам потом назад-то вернуться, живём ведь мы там! – снова заканючил отрок, махая рукой в верховья.

– Сказал, проваливайте, а нет, я лучникам только махну, и будете на стрелы, как дичь на вертела, насажены! – уже с угрозой в голосе заорал на несчастных бородатый грек.

Рыбаки покорно направили свой челнок вниз по течению.

– Запоминай, Ярославка, где какие лодьи стоят, считай их дромоны, триеры и галеи, – тихо молвил седой старик, едва они удалились от греков. Голова его перестала трястись, а потом и спина выпрямилась. – Запахи запоминай, потому как в ночи глаза слабые помощники, а у изведывателя нюх, слух и чутьё должны быть как у зверя дикого, потому иногда очи прикрывай и лови запахи.

– Я уже думал, что порешат они нас, дядька Орёл, – с облегчением проговорил отрок осипшим голосом. Он пару раз зачерпнул воды, омыл лик и сделал несколько больших, жадных глотков. Потом прикрыл очи и принюхался. – Тут все запахи перебивает смачный дух от их варева, что у самого берега готовится, – сглотнув слюну, отвечал Ярослав.

– А вот это и добре, крепко запоминай, где те котлы находятся на берегу, может, придётся как-нибудь в ночи к греческим кашеварам наведаться, – снова тихо, но веско молвил Орёл, поднимая очи к безоблачному небу. – Никак, дождь будет, парит нещадно, и тиной особо пахнет, – определил старый лодейщик.

К вечеру подул лёгкий ветерок, остужая жару, по Дунаю пошла рябь. С восхода, со стороны моря, стали быстро надвигаться тёмные грозовые тучи.

Вскоре молнии огромными огненными трещинами раскололи пространство, грянул гром, и с неба полились целые потоки воды. Все устремились в убежища, звери и люди. Грозный Перун ворочал железо в своей небесной кузнице, да так бил волшебным молотом по наковальне, что полнеба то там, то тут вспыхивали его искры-молнии.

Всё живое в страхе замерло и сокрылось. Только среди вытянутых на берег русских лодий зашевелились и задвигались тени. Лодьи одна за другой, будто сами собой, стали сползать к речной глади и вскоре закачались на кипящих белой пеной волнах Дуная, принимая на свои промокшие борта молчаливых воинов. Некоторое время погодя, неслышные в грохоте ночного Перунова действа и не замеченные спрятавшимися в чревах своих дромонов и галей греками, к промокшему правому берегу Дуная пристали многие лодьи русов. Как раз в тех местах, где расположились обозы с продовольствием и припасами для коней, где днём в больших котлах, дразня оголодавших защитников смачным духом доброго варева, готовилась еда для почти стотысячной армии. Под проливным дождём, скользя по размокшему берегу, мокрые и ярые, будто обретшие плоть Перуничи, устремились воины Притыки на затаившихся в суеверном страхе пред буйством грозной природы в своих шатрах византийцев. Рассыпались, отражаясь в обнажённых клинках русов, небесные сполохи, и будто демоны ночи обрушились на ошалевших врагов, вспарывая шатры и круша походные кухни.

– Темник, – подскочил к Притыке Ворон, – склады со съестными припасами отысканы, давай самых крепких ратников, переносить всё на лодьи, а остальные пусть на греческих воев навалятся, чтоб тем не до провизии было, пока отец Перун нас с небес молниями прикрывает!

– Добре, брат Ворон, – громко отвечал разгорячённый боем начальник мореходов. И принялся раздавать быстрые и короткие приказы.

– Ярослав, веди воев к складам греческим, – повелел Ворон отроку, а сам с тремя остальными изведывателями скрылся в грохочущем мраке.

Когда гружённые греческими припасами лодьи одна за одной уходили в ночную темень, вспарываемую частыми молниями, среди стоявших дальше от берега ромейских кораблей вдруг взметнулся аж до самой Сварги огненный сполох. Он вскинулся ярким пламенеющим столбом высоко в чёрное небо и заклубился там дымно-огненным грибом.

– Что это, дядька Ворон?! – вскричал поражённый отрок.

– Эге, братья, это сам отец-Перун молоньей своей поразил греческий огненосный дромон, сейчас им и вовсе не до нас будет!

И точно, едва они вдоль берега на всех вёслах погнали свою лодью в сторону града, как перед ними в отблесках горящего дромона обозначилось греческое судно.

– Дядька Ворон, это ж та самая галея, на которой командует бородатый, что у нас рыбу отобрал! – завопил Ярослав.

– Не боись, изведыватель, – азартно хохотнул кряжистый старший лодейщик и, стараясь перекрыть очередной небесный раскат, приказал: – Кошки, багры готовь, бортуемся с греком!

Грек ещё не разобрался, что за корабль оказался перед ним, как в борт вонзились кошки и багры русов, и на мокрый настил галеи стали прыгать умелые и быстрые мореходы, сметая всякого, кто попадался на пути.

– Ага, бородатый! – вопя на болгарском, подскочил к начальнику галеи, которого Ворон уже успел обезоружить, отрок с ножом в руках. – Сожрал нашу рыбу, а, не подавился?!

Бородатый непонимающе глядел на вооружённых людей, явившихся прямо из ливня и мрака, на ярко горящий огненосный дромон, на отрока, который орал, махая пред его ликом обнажённым клинком, про какую-то рыбу, на поверженные тела своих воинов. Воля его была настолько поражена внезапным и необъяснимым деянием, сродни какой-то магии, что он почти не сопротивлялся. Ворон связал его и велел взять как языка с собой.

После сей дерзкой вылазки россов Иоанн Цимисхес повелел усилить охрану с суши и воды. На помощь императорской армии подходили свежие полки из Византии, прибыл также патрикий Пётр с войском, набранным в основном из фракийских и макдонских ополченцев.

В это тяжкое время и подоспели из Киева три тысячи конников, высланные княжичем Ярополком в подмогу отцу. Во главе их ехал боярин Стрешня. Он был ещё молод, однако добре показал себя в Кавказийских землях, где дремать особо не приходилось. То остатки хазар, то койсоги, то яссы и другие обитавшие там племена, подстрекаемые византийцами, всячески пытались уничтожить русов, чтоб оставили они благодатные Кавказийские земли и пути торговые из Асии. Потому постоянная угроза со стороны быстрых и коварных врагов приучила Стрешню ходить борзо, на коне сидеть крепко, а решение в быстро меняющейся яви принимать мгновенно. Повадками, статью и обритым ликом с длинными усами был он схож с самим князем Святославом, которого за пример для себя считал.

Ранним утром, когда особо крепок сон человеческий, решил боярин со своею небольшою дружиной пройти берегом, скрываясь в утреннем тумане, к осаждённому граду. Всё верно продумал молодой начальник и, наверное, прошёл бы, скрытый от кораблей византийских маревом, а от войска Цимисхеса верболозами да ивняком, да не ведал, что как раз тут, у берега, стоят обозы со съестными припасами и расположены огнища, на которых на всю огромную византийскую армию готовят еду.

Едва ромейские кашевары, уже раз крепко напуганные нежданным ночным появлением Святославичей, отправились к Дунаю за водой для утреннего варева, как на берегу столкнулись с выплывающими из тумана конными русами. Вмиг поднялся крик и шум, обозники и кашевары в ужасе бросились прочь, кто куда. Керкиты подали сигнал тревоги. Огромное войско, уже привыкшее к ночным вылазкам русов и болгар, быстро пришло в движение и облачилось в боевые доспехи. Стрешня борзо вывел из верболоза свою конницу, и по твёрдой земле она вихрем ускакала обратно, опрокинув и разгромив по пути хозяйство греческих кашеваров, как совсем недавно это сделали морские воины Притыки.

Цимисхес вначале повелел позвать к себе друнгария флота Льва и напустился на него, обвиняя, что он снова проспал лодьи россов, а значит, по его вине большая часть воинов осталась без утреннего варева. Но Лев поклялся Богом Христом, осенив себя несколько раз крестным знамением, что ни одна лодья россов на воду спущена не была. Греки так и не поняли, откуда взялся конный неприятель в тылу войска и куда он исчез потом.

Ничего не поняли и осаждённые, когда на рассвете во вражеском стане вдруг поднялся нешуточный переполох, а потом у берега начали выстраиваться фаланги греков. Однако защитники града с удивлением узрели, что копья и щиты тех фаланг обращены не к Доростолу, а, напротив, к собственному лагерю. Потом всё утихло, но в этот день греки так и не решились идти на приступ града.

– Разузнай, брат Ворон, что за странности деются в стане ворожьем, кто их всполошил, как кур на насесте? – озадаченно молвил князь.

– Нынче ночью узнаю, княже, – как всегда кратко, ответил главный изведыватель.

Однако ему не пришлось идти за очередным греческим языком. Изведыватели уже собирались тихо спуститься по верёвке со стены, когда начальника Тайной стражи окликнул запыхавшийся Ярослав:

– Дядько Ворон, князь тебя кличет!

– Что сталось, не ведаешь? – озабоченно спросил тот.

– Ведаю, там воин Киевской тьмы к нам приплыл, как я тогда.

– Добре, значит, с походом к грекам погодить надо, – молвил собратьям Ворон.

Темники и полутемники, число которых значительно поредело, расположились за широким столом в княжеской гриднице. Тут же сидел незнакомый Ворону молодой муж в одной мокрой рубахе и портах, коего дружинники нетерпеливо расспрашивали о делах киевских.

– В Киеве отпраздновали Купалу, дожидаются дня Перунова. Только тихим было празднование, мало веселья теперь на Руси, – устало отвечал воин.

– А что на Торжище киевском, – спросил пожилой темник Васюта, – византийцы торгуют по-прежнему, несмотря на войну?

– И византийцы, и варяги, и немцы, и нурманы, и арабы, кого только нет. Греки, после того как их церкви были разрушены, тайно люд киевский в христианство зовут, и кто принимает крещение, тому дают монету серебряную, на которую целого быка купить можно. А иные гости те монеты на куски рубят и на них тиснут быка, коня или рыбу. И у кого таких рублей много наберётся, тот может жить безбедно до старости. И многие люди рекут, как хорошо с греками торговать и собирать серебро да золото. Вон-де бывший боярин Блуд с людьми торговыми дружбу водит и завсегда у них в чести.

Качали головами воины на те слова, и мрачнел князь Святослав. Он первым наедине расспросил гонца про дела в Киеве и про своих сыновей. И услышал, что Ярополк, княжич киевский, звероловством увлечён и во многих охотничьих премудростях преуспел. Олег послушен, правит в древлянском Овруче. А Владимир в Нов-граде, хоть и млад ещё, любит старшими помыкать, забавы всяческие устраивать – особливо на драки глядеть до крови да за голыми бабами на реке подглядывать, опять же игрища шумные предпочитает научению.

«Мало уделял я внимания сыновьям, – думал князь, – не так хотел их воспитать. Да не мог отнять внуков у матери-Ольги после того, как она, по сути, лишилась меня, Святослава. Всю жизнь меж нами была тень разделения, и выходит, что отдал я матери сыновей, как жертву за себя самого. По-своему надеялся воспитать Мечислава, но… Ничего, вернусь, возьмусь за них крепко, – решил князь. – Опять же Предслава затяжелела, будет ещё один наследник древнего соколиного рода ободритов-одринов». От сих мыслей Святославу сделалось легче.

– Давайте, братья, решать, как лепше воинам боярина Стрешни пробиться в град, – обратился он к военачальникам, пресекая праздные разговоры.

– Может, так же, как сегодня утром, только одновременно, он оттуда, а мы со стороны Доростола поддержим? – предложил молодой полутемник Збимир, занявший место своего павшего собрата Зверобоя.

– Сейчас нельзя, греки встревожены, по всему берегу конные разъезды рыщут, а ночью и того более, – рассудительно молвил Притыка.

– А может, и вовсе нет нужды Стрешне к граду пробиваться? – по обыкновению негромко молвил Ворон.

Темники и воевода Свенельд удивлённо воззрились на главного изведывателя.

– Я к тому, братья, – продолжал он, – что из-за сегодняшнего шума, что возник в стане ворожьем после попытки Киевской конницы к граду пробиться, греки не решились даже на приступ пойти.

– Опасались, что им в спину во время приступа ударят, – молвил Свенельд.

– А коли почнёт, братья, наш боярин по их тылам хаживать да обозы с припасами громить? Пусть посидят спесивые византийцы без еды день-другой да пусть побудут меж двух огней, не ведая, откуда этой ночью смерть-Мара нагрянет, – заключил главный изведыватель.

– Верно речёшь, брат Ворон, греки привыкли доброе вино пить да сладко и досыта есть, а без того не станут они яро сражаться! – пробасил Притыка.

У князя загорелись очи.

– Добре, – решительно хлопнул он широкой дланью по столу и повернулся к мокрому воину. – Передай, гонец, боярину Стрешне мой наказ. Пусть погуляет по земле Болгарской, да так, чтоб ни припасов съестных, ни снарядья воинского более к Цимисхию не попадало в изобилии, как доселе было. А коли удастся, так и полки, идущие из Византии или тут набранные, чтоб урон несли.

– Думаю, обозы и пополнение лепше всего на горных перевалах да в ущельях бить, – снова подал голос Ворон.

– Да уж в горах Стрешне привычно воевать, он ведь из Альказрии был отозван, – молвил посыльный. – Всё передам, княже, – приложил он руку к сердцу.

Ворон с Притыкой проводили посланца через потайную калитку к реке, где на узкой полоске каменистого берега стояли вытащенные из воды лодьи.

– Можем тебе лодчонку малую дать, ночью спустишься вниз по течению, где тебя свои поджидают? – предложил морской темник.

– Нет, вплавь вернее, греки за рекой глядят во все очи, да и в воде я как рыба, – улыбнувшись, ответил посланец, осторожно ступая босыми ногами по крупной гальке. Вот его крепко скроенное тело без плеска опустилось в дунайскую волну и будто растворилось в ней, не издав ни звука.

Несколько раз приходили к императору начальники воинских обозов и пополнения с жалкими остатками воинов и клялись именем Иисуса, что налетел на них сам катархонт северных скифов, разметал, разбил, появившись ниоткуда и исчез так же неведомо куда. Те, кто видел загадочного руса во главе его безжалостного воинства, даже описывали его стать и лик, и то описание совпадало с имевшимся у императора.

Вот и нынче привели к Иоанну богатого греческого мужа, что имел много земли с полями и виноградниками на границе Империи Ромеев и Болгарии, и он рассказал Цимисхию, что недавно в его поместье ворвался этот самый князь скифов-россов, и один из воинов со смехом показал позолоченный ночной горшок сему предводителю варваров. Тот тоже расхохотался и молвил через толмача такие слова: «Сколь же мерзкий вы народец, вы злато превыше Бога своего любите, свои и чужие жизни за него кладёте, но даже то, что священно для вас, не уважаете, потому что не только едите на нём, но и гадите в него!»

– Так сказал сей катархонт варваров, – закончил свой рассказ землевладелец.

– Как же тебе удалось вырваться из лап скифов и почему ты решил, что это именно их катархонт? – спросил Цимисхес.

– Он повелел отпустить меня и четырёх моих охоронцев, заявив, что недостойно воина марать свой меч о такую… – Грек запнулся. – Один из моих охоронцев, что понимает язык варваров, сказал, что воины называли его «феликим княсем Сффентослафом», да я и сам это слышал собственными ушами! Я спешил к тебе, о великий император, не для того, чтобы оправдаться, а для того, чтобы предупредить тебя об этом!

Цимисхес снова задумался: кому верить и как понимать такое раздвоение? Его трапезиты и синодики утверждают, что князь в Дристере, а все, кого разбил этот неуловимый скиф, уверяют, что он свободно передвигается по Мисии, наводя ужас на обозы и вдохновляя на сопротивление мисян и особенно непокорных сербов. Где же правда и кто у кого в осаде? Ведь уже ощущаются перебои в доставке продовольствия, а попытки добрать его у ближайших поселян всё более толкают их к сопротивлению и пополняют ряды противника. Пришлось вылучить из осадных сил часть лёгкой конницы и послать её против этого призрака, который по-прежнему неуловим. Дух стотысячной армии, и без того пошатнувшийся из-за яростного сопротивления осаждённых, угасает ещё более, когда начинаются перебои с едой. А ложась спать, воины теперь особо усердно молятся, потому что никто не знает, проснутся ли они утром или будут изрублены, как магистр Куркуас с охраной. Лёгкой и быстрой войны, как он, Иоанн Цимисхес, рассчитывал, не получилось. Теперь пошла вовсе какая-то магия. «Чтобы покончить со всем этим, нужно напрячь все силы и взять Дристер как можно скорее! Или заключить с варварами мир», – устало подумал император, понимая, что «взять Дристер как можно скорее» не получится, как не выходило это все предыдущие три месяца. Разведка докладывала, что не только простой народ в Империи Ромейской, но и богатые земледельцы всё больше ропщут на войну, а на помощь россам готовятся новые полки. Да что земледельцы, трапезиты Каридиса доносят, что воины в его армии хотят поскорее вернуться домой, а иные стратигосы, хилиархи и гоплитархи позволяют себе дерзко отвечать самому василевсу. И хотя велел Иоанн казнить самых строптивых, но мысль о переговорах посещала Цимисхеса всё чаще. Император понимал, что они оба исчерпали силы, и ситуация пришла к положению, которое в шахматной игре называют «пат». Только не станет он, гордый урмиец, предлагать мир катархонту россов. Надо любым способом вынудить сделать это Сффентослафа.

Иоанн Цимисхес, укрывшись в шатре от нежданной бури, призвал ближайших советников.

– Божественный василевс, – радостно провозгласил епископ Феофил, представитель патриарха и первейший советник императора, – благодаря твоему героическому руководству войсками и заступничеству высших сил мы сегодня одержали победу! Воины рассказывают, сам Фёдор Стратилат явился впереди нашего войска среди страшного урагана и, разъезжая на белом коне, привёл в смятение русские полки, заставив их отступить.

– Слава Всевышнему Вседержителю! – перекрестился Цимисхес. – Что россы? – спросил он у Варды Склира.

– Им пришлось вернуться в Дристер.

– А Сффентослаф?

– Сражался вместе со всеми, хотя и был ранен храбрым Анемасом, затем зверски убитым русами.

– Вечный покой его душе… – перекрестился Феофил.

– Плохо, – помрачнел император. – Утихнет буря, сядет на коня Сффентослаф, и всё повторится сначала. Они – безумцы, предпочтут умереть все до единого, но не отступят.

К вечеру ураган стих, но битву уже никто не начинал. Всю ночь русы и греки собирали раненых и убитых.

А утром к императорскому шатру подскакал посыльный. Резво соскочив с коня, он подбежал к входу, но был остановлен громадного роста легионерами из личной охраны.

– Что надо?

– Доложите великому императору, что приехало посольство от россов с белыми платками!

– Узнай кто, – быстро велел император стратигосу.

Стратигос вышел, сел на коня и в сопровождении телохранителей подъехал к послам.

– Чего хотите? – спросил он.

Молодой болгарин в русском облачении сказал на хорошем греческом:

– От имени великого князя Святослава с императором желает говорить предводитель русского войска воевода Свенельд и его главные стратигосы!

Ромеец вернулся, доложил императору. Тот слегка заволновался.

– Слышал, отец Феофил? Прибыли стратигосы россов. Отец Феофил, – опять обратился он к синкелу, – будь со мной на этой встрече. А что, если россы запросят мира? – с долей нетерпения сверкнул он голубыми очами и велел подать себе корону и царский жезл.

– Благодарю за честь, великий император! – высокопарно молвил епископ.

Спустя некоторое время послов препроводили к боговдохновенному владыке.

Оставив мечи и кинжалы охране, послы вошли в шатёр, приветствуя византийского правителя поклонами с приложенной к сердцу, по русскому обычаю, рукой. Это были, по всему, знатные у россов люди, одетые даже с некоторой долей роскоши. Особо выделялся крепкий рыжебородый варяг с неторопливыми уверенными жестами и жёлтыми ястребиными глазами.

«Русский архистратигос», – сразу определил про себя император, знавший Свенельда по рассказам приближённых.

– Великий князь Святослав Хоробрый хочет иметь с тобой, царь византийский, мир и любовь. Что скажешь на сие предложение? – спокойно и с достоинством сказал Свенельд.

Болгарин перевёл его слова.

Император с трудом скрыл в душе радость. Скосил глаза на синкела, тот еле заметно кивнул.

– Как здравие катархонта? – поинтересовался Иоанн.

– Благодарим, поправляется, – коротко отвечал Свенельд. И продолжил: – Наш великий князь Святослав желает знать, согласен ли ты, великий император, заключить мир с Русью на тех же условиях, что были утверждены прежде нашими князьями Олегом и Игорем и вашими царями.

– Что ж, если катархонт россов хочет мира, то и мы желаем того же, – изрёк, чуть подумав, Цимисхес. – Мы, греки, христолюбивый народ и предпочитаем побеждать неприятеля не столько оружием, сколько благодеяниями. Ежели ваш катархонт отпустит всех пленных, уйдёт в свою землю и не будет помышлять против Империи Ромейской, то обещаю, что позволю ему уйти со всем войском и оружием и не буду чинить никаких препятствий. Я готов также дать по две меры хлеба каждому воину на дорогу. Сколько у вас воинов?

– Двадцать две тысячи, – молвил Свенельд, прибавив ровно половину, помня, что доля каждого погибшего воина принадлежит роду его.

– В подтверждение своих слов, как знак дружбы, хочу передать вашему князю дары щедрые. – Климент! – окликнул император охранника. – Позови ко мне начальника походной казны… Но чтобы соблюсти договорённость, надобно составить хартию. Для обсуждения сего договора с катархонтом Сффентослафом от своего имени я пошлю в Дристер императорского синкела Феофила. – Он указал на епископа. – Составленный вами договор при участии нашей стороны затем должен быть передан нам и утверждён в присутствии ваших послов. Таков закон.

Наделив русских посланников дарами, император отпустил их. Сам же, уединившись с епископом Феофилом, стал обсуждать с ним условия мира.

– Пока Русский Барс ранен и ослаблен, требуй с него обещания навсегда оставить Болгарию, не нападать на Империю и подвластный ей Херсонес с климатами ни самому, ни с союзниками. Напомни ему, что по предыдущим договорам архонты Руси обязывались оказывать помощь Империи против любых её врагов. Ты опытный дипломат и стратег, уговаривай, обещай, не обязательно всё записывать в договор. Возьми с них клятву, они любят давать клятвы перед своими богами. Я дам тебе ещё золота. Любым способом мы должны избавить Империю от этого варвара!

– Что ж, великий император, – сказал, поднимаясь, синкел. – Я готов приступить, благословясь, к этой важной работе. – Он перекрестился и приложил к губам висевший на груди золотой крест.

Приглашение императорского синкела Феофила для личного разговора заставило трапезита теряться в догадках. Зачем его позвали и кого теперь из толстозадых придётся сопровождать с очередной «великой» миссией, может, самого Феофила, но куда? Высокий молчаливый монах, больше похожий на опытного синодика, окинул его цепким взглядом и кивком пригласил следовать за собой. Они вошли в обширный шатёр епископа, и монах предложил пройти за тяжёлый бархатный полог, который, как отметил про себя трапезит, прекрасно приглушает звук человеческой речи.

Епископ величавым жестом указал на одно из раскладных походных кресел напротив.

– Ты, Каридис, как мне известно, всё время шёл по следу Русского Барса, как хороший охотник, – начал негромкую речь епископ, – ещё со времён взятия северными скифами Хазарского каганата. Здесь, в Мисии, он угодил в капкан, но сердце нашего христолюбивого императора не смогло устоять перед просьбой варвара о свободе, и он снова уходит. Справедливо ли это?

Опытный трапезит на миг невольно растерялся, и именно в это самое мгновение синкел вдруг вперил в его очи свой холодный взгляд.

– Я полагаю… что это, конечно… несправедливо, – невольно запнулся Каридис, но быстро взял себя в руки. – Он уходит, чтобы собрать стаю и вернуться, едва только залижет раны. Такова суть всех хищников…

– Охотник, который добьёт раненого зверя и надолго избавит людей от опасности, заслужит честь и признание, не так ли? – снова спросил епископ.

Каридис кивнул. Во рту у него отчего-то пересохло.

– Ты должен помочь святой церкви и Империи, – уже прямо сказал Феофил. – Подумай, что тебе нужно – золото, хороший яд, люди, которые будут подчиняться каждому твоему слову. Понадобятся воины – получишь воинов, друнгу, три, пять – сколько потребуется. О нашем разговоре никто не должен знать, даже твой архистратигос Агриппулус, – ровно проговорил Феофил. От этого негромкого голоса одного из ближайших людей императора и патриарха, от неожиданного осознания, что его мечта – настигнуть князя гордых россов и… внутри стало томно-прохладно, как от свежего утреннего ветерка с моря. Выходит, этому епископу ведомо всё, каждая мелочь его службы…

– Я… сделаю всё как надо… я даже знаю, с кого начать…

– Подробности меня не интересуют, – остановил его Феофил. – Никто не вправе выяснять у тебя, где ты был и что делал, я тоже спрашивать не стану. Мне, вернее, ты догадываешься, кому нужна его голова. Тебе всё ясно? Я скоро уезжаю, потому к полудню всё, что тебе нужно, должно быть написано и лежать на моём обеденном столе.

– Да, синкел!

– Запомни, страна мисян должна быть нашей, потому что, только завладев ею, мы сможем покорить варваров. Наши более проворные римские братья уже прихватили себе западных славян, а нам нельзя упустить восточных. А для этого просто необходимы будут священники, епископы и черноризцы из мисян, которые разумеют не только речь россов, но их жизнь и обычаи, – только собратья смогут втолковать Священное Писание в непокорные языческие головы северных скифов. Но без его гибели это невозможно, поэтому ступай, Каридис, и каждый миг помни о своей великой миссии. Как только ты сделаешь своё дело, немедленно пошлёшь ко мне посланца, лучше двух. – Феофил не сказал, что его отъезд теперь зависит от донесения трапезита.

Между тем довольные концом войны русы готовились покидать Доростол, но нужно было ещё получить обещанные греками дары, да и просто отоспаться после стольких бессонных дней и ночей жесточайших сражений. Жители Доростола вместе с воинами радовались тому, что остались живы, что теперь можно сварить настоящую еду, а не лошадиные шкуры и прелый овёс. Воины отдыхали, чистили оружие и обветшавшую одежду, а чуткие купцы уже потянулись к русам и ромеям, предлагая всё, что только душе угодно, – русам одежду и еду, а грекам забытые домашние сладости и доброе вино. Припасные темники получали у ромеев обещанное и распределяли для обратного пути. Лодьи были спущены на воду и готовились, приняв груз, уйти вниз по течению к Переяславцу.

Свенельд не собирался ничего покупать на вдруг буйно разросшемся Доростольском Торжище, у него и так всего было вдосталь. Он просто шёл мимо, когда его кто-то окликнул. Обернувшись, воевода увидел того самого купца с седеющей бородой, с которым познакомился в Преславе.

Купец, приветливо улыбаясь, подошёл ближе, держа в руках несколько арабских кинжалов.

– Смотри, почтеннейший, как сияют камни, украшающие ножны…

– Не надо, – махнул рукой воевода.

– Это клинок для настоящего знатного воина, такого, как твой сын Гарольд, – произнёс грек.

– Ты даже ведаешь, как зовут моего сына? – несколько удивился воевода, беря в руки и разглядывая заморский клинок и впрямь великолепной работы.

– Я знаю о том, что сын твой Гарольд-Григорий-Горазд возглавляет Киевскую Городскую стражу, так что сей клинок будет ему добрым подарком… Но я знаю не только это, – тихо проронил купец, оглянувшись вокруг.

Воевода помрачнел, рысьи очи его сузились.

– Ну, пойдём ко мне, покажешь, что у тебя есть, – намеренно громко произнёс Свен, и они проследовали к дому воеводы.

Едва вошли во двор, как Свенельд оглянулся по сторонам и вдруг быстрым привычным движением извлёк клинок из богато украшенных ножен и вмиг прижал его острое жало к самому горлу купца.

– А ну-ка, реки, говорливый купец, кто ты и кем подослан, не то я кликну охорону, и они вмиг вывернут твои суставы и поджарят пятки огнём! – зловеще проговорил Свенельд, чуть надавив остриё у горла купца так, что из повреждённой кожи выступила рудая капля крови.

– Не стоит этого делать, почтенный воевода, – неожиданно спокойно ответил «купец». – Я человек маленький, моё дело – передать тебе предложение, а уж принимать его или нет – решай сам. И убери клинок, ибо моя смерть не улучшит твоё положение, скорее наоборот… Если ты меня убьёшь, то никакого предложения не услышишь, и сегодня же твой князь узнает, как и почему на самом деле, а главное, с чьей помощью погиб его отец, князь Ингард…

Воевода медлил, но рука, сжимавшая булат, едва заметно дрогнула. Наконец он нехотя опустил лезвие.

– Что ты ещё знаешь? – глухо спросил он «купца», который дорогим платком вытирал сочившуюся из расцарапанной шеи кровь.

– Я знаю всё, почтенный воевода, – продолжил собеседник. Его голос уже потерял угодливые ноты, и теперь со Свенельдом беседовал уверенный в себе человек, который точно знает, что он говорит и делает. – Я ведаю про твои истинные отношения с покойной архонтессой Ольгой, ведаю о том, что ты тайно крещён, и ещё много о чём из твоей богатой событиями жизни. – Заметив, что лик воеводы побледнел, а рука снова сжала рукоять клинка, «купец» уже грозно напомнил: – Только не теряй головы, ибо этот секрет знаю не только я. А вот узнает ли его твой князь, зависит от твоего благоразумия. Поверь! Нам, твоим друзьям, нет никакого смысла раскрывать тебя или хоть как-то портить твою жизнь и благополучие. Напротив, если мы договоримся, тебя ждёт ещё больший почёт, уважение и достаток. Ты уже в таком возрасте, что не худо подумать об обеспеченной старости, а то такие, как бывший темник Блуд, так и норовят наступить достойному человеку, как у вас говорят, на пятки. Да и сам князь всё меньше ценит опыт и боевые заслуги своего наставника, хотя ты несколько раз едва не погиб за него, разве не так? – Гость замолчал.

Молчал и воевода, стараясь уложить в голове всё, что вдруг услышал.

«Этот пройдоха действительно ведает всё, и он такой же купец, как я огнищанин, – думал вмиг поникший воевода. – А вдруг это проверка хитрого Ворона? Хотя вряд ли, жить среди русов со своими мыслями в сердце легко – если ты ничем не выделяешься среди прочих и открыто не выражаешь несогласия, все думают, что ты такой же. Если бы начальнику Тайной стражи было всё это ведомо, он бы давно сказал, а вот Тайная византийская служба…»

– Чего же ты хочешь или, вернее, те, кто тебя послал? – опустив могучие плечи, обронил Свенельд.

– Ничего такого, что могло бы повредить тебе. А сейчас прощай, когда будет нужно, я найду тебя, мы верим в твою мудрость и прозорливость. Клинок оставь себе, как залог нашей дружбы и взаимопомощи, – улыбнулся купец и снова, угодливо улыбаясь и кланяясь, покинул двор воеводы.

В Белобережье, у Днепровского гырла, лодейный караван разделился. Морские насады и другие большие корабли под началом дядьки Орла уходили к Киммерийскому Боспору.

С ними уезжал Варяжко, которому Ворон поручил вести изведывательские дела в Сурожских и Придонских землях. Отправлялся с ними и отчаянный боярин Стрешня с частью своей полутьмы, чтобы продолжать блюсти ряд русский в землях Кавказийских, как было прежде. Другая часть влилась в поредевшую киевскую конницу под началом воеводы Свена.

В чревах кораблей мореходы везли ту часть греческой дани, что предназначалась семьям погибших воинов из Корчева, Тьмуторокани, Дон-града и прочих полуденных градов.

А Переяславский Могун пожелал остаться в Болгарии.

– Война кончилась только для мечей и копий, княже, – неторопливо молвил кудесник при расставании. – А для слова и дела волховского она продолжается. Отныне ещё яростнее начнут свою незримую битву епископы византийские, и не только супротив Болгарии, а и против Руси, потому тут моё место. Да и как покинуть русов, болгар, сербов, хорват и иной люд, что своей пращурской веры держится? – Волхв грустно улыбнулся. – Ты ведь жрицу бога Загрея с собой увозишь, знать, кто-то о капище его заботиться должен. Да и о прочих святынях земли сей древней, из коей наши многие роды вышли.

– Так ведь убить тебя могут византийцы, отче! – нахмурился Святослав.

– Могут. И меня, и тебя, и любого воина каждый миг Мара готова принять в свои объятия, что с того? Земной путь, он ведь для того и дан человеку богами светлыми, дабы он стезю в небо здесь начинал прокладывать.

Произведя необходимую починку, Киевская дружина двинулась вверх по Непре-реке.

Тихо было в лодиях. Никто не пел весёлых песен, не пускался в удалой пляс. Каждый думал о своём. Князь тоже пребывал в размышлениях, поглядывая на бегущую к берегу волну.

Вот он, долгий и печальный путь домой. А домой ли? Где твой дом, Святослав? В том Киеве, где ты рос, собирал дружину, откуда уходил в воинские походы и куда возвращался; где могилы твоей матери и любимой Овсенушки с Мечиславом, которые есть твоя несбывшаяся надежда? Или в том Киеве, где зреют заговоры христиан, где чужая, тихим змеем вползшая вера уже поделила Русь на своих и чужих? Или в вольном Новгороде – вотчине твоего отца и деда, где ты сам с пелёнок до трёх лет, под надзором Асмуда, учился быть князем и воином. Или в Корчеве, куда, наверное, уже подходят на отдых и починку большие морские лодьи Орла с частью византийской добычи. А может, твой дом в благодатной Альказрии, в приморской Тьмуторокани, в солнечном Суроже? Или всё-таки на Дунае, где под Доростолом, Переяславцем и Великой Преславой лежат верные друзья – русы и болгары? Там, где ты снова воссоединил своё тело и душу с женщиной по имени Предслава, жрицей древнего фракийского бога Загрея, которая ныне носит под сердцем твоё дитя, более чем дитя – твою надежду, по всему, последнюю надежду в этой жизни?! При этом князь бросил взгляд на задумчивый лик жены, которая неотрывно глядела в днепровскую воду, будто хотела узреть нечто ведомое только ей одной.

А может, твой дом в Искоростене, где погребён казнённый в древлянской смуте отец? Нет, тот Искоростень сожжён дотла матерью, его больше нет. Как и хазарских Саркела с Итилем, и многих других градов и весей, чья память ушла в землю вместе с их прахом.

Волхвы говорят, что с каждым погибшим собратом всё меньше человека остается в Явском мире и всё больше становится там, в Нави. Так, может, твой дом уже стелется синей тропой в вечность Сварги? Да нет, ещё слишком рано, всего-то три десятка лет прожил на сей земле, ещё столько сделать надобно: построить, укрепить, защитить…

Не зря одолевали князя подобные мысли, ведь подходили они к самому опасному месту – порогу с ёмким прозвищем Ненасытец. Много жизней человеческих взял сей ревущий неведомым зверем норовистый порог вольной Непры – вон сколько курганов рассыпано вдоль него. И не столько жизней забрали воды да огромные каменья его, как злые кочевники, что исстари промышляют на пути в шесть тысяч шагов, кои приходится идти шуйским берегом каждому, кто спускается или поднимается по реке.

Князь понимал, что идти с богатой данью через пороги опасно. Но оставить в потайном месте добычу и двинуться налегке степью в Киев он не мог. Не его это золото, паволоки и прочие ценности, а тех, кто лежат теперь в земле Болгарской. Их родичи, жёны, дети и внуки должны по Прави получить своё, а он, как князь, долг свой священный перед павшими обязан выполнить. Не было на Руси никогда сирот и бездомных, и впредь быть не должно!

Ничего, хоть и устали воины, да домой ворочаемся. Ежели бой завяжется, конница Свенельдова подоспеет, ударит кочевникам в спину, прорвёмся! Так решено было накануне проходить Ненасытец. Про то, что Цимисхес постарается перенять его руками кочевников, Святослав даже не сомневался, слишком хорошо он знал нутро этого византийца. Небось печенеги сразу упреждены были и про богатую поклажу, и про количество воев. Вместе с тем им ведомо, что Свенельд с конницей пошёл в Киев степью. Ворон устроил так, чтоб византийским соглядатаям доподлинно стало известно, что накануне повздорили князь со Свеном и порешили идти в Киев каждый своим путём. Только не знают они, что конница, сделав изрядный крюк по степи, опять вернется к порогам.

Первыми на берег вывели застоявшихся коней, которых взяли на лодьи для князя, темников да охоронцев, чтобы в случае предстоящей схватки могли они руководить битвой и быстро передвигаться. На своём белоснежном коне Святослав отъехал на скалистый выступ и огляделся. Речной ветер рванул полы плаща, а князь стал зоркими очами прощупывать берег. Слух тут не помощник – рёв грозного порога заглушает все звуки вокруг. Только зрение, зрение очами и зрение сердцем. Вот это, второе, и не даёт покоя Святославу: вроде бы всё как надо, но на сердце тяжко, словно что-то не так пошло. Но что и где? Князь снова окинул взором правый высокий берег, потом левый, покрытый бесконечными курганами. Пора давать команду вытаскивать лодьи и груз, но он почему-то медлит. Может, из-за того, что нет до сих пор Ворона, который ушёл со Свенельдом и, по уговору, должен верхом прибыть сюда и сообщить о подходе конницы. А может, какое-то изменение в поведении старого Свена перед расставанием насторожило князя. Показалось Святославу, будто незримая преграда появилась меж ним и старым воеводой. И ранее так бывало, но вот сейчас… Ладно, пора на берег!

Не обнаружив ничего подозрительного, князь, махнув начальникам, направил коня к воде. Предслава стояла тут же, в десятке шагов от ткнувшейся носом в пространство между камнями лодьи, их очи встретились… Как много могут молвить очи жрицы, сколько внутренней силы и ласки может вместить человечий взгляд!!

Князь чуял, но знал не всё. Он не знал ещё, что конница Свенельда уходит сейчас прочь от порогов, а верный его изведыватель лежит, умирая, совсем недалече от Ненасытца, и слабый человеческий возглас заглушается рёвом могучей воды.

Когда Ворон понял, что Свен задумал предательство и собирается поступить со Святославом, как когда-то с князем Игорем, он решил ускользнуть из-под зорких очей личных охоронцев воеводы. Это ему почти удалось, но предательская стрела оказалась быстрее, и Ворон теперь умирал, уходя в Ирий под шум живой и мёртвой Непровской воды. А когда с воинственными криками понеслись на русов разжигаемые близостью богатой поживы кочевники, и кияне стали в Коло, обнажив верные клинки, прямо перед князем рухнула с неба в пожухлую траву невесть откуда взявшаяся мёртвая чёрная птица. И вместе с ней чёрной молнией полыхнула в мозгу Святослава мысль-видение. И понял в сей миг князь, что никуда не подевалось его волховское чутьё, которое лишь усыпил на время Великий Могун, а теперь оно освободилось. И вместил в себя этот бесконечный миг волховского озарения и уходящую прочь Киевскую конницу, и идущих с полуденных берегов Варяжского моря славян-бодричей, чаще именуемых на Руси варягами. Узрел и трех братьев: Рюрика Миролюбивого, Сивара Победоносного и Трувора Верного, что по древнему обычаю были призваны Гостомыслом княжить в градах словенских – Новгороде, Плескове и Белоозере. И свейский отряд, идущий вместе с рарожичами. Из потомков тех свеев и происходит Свенельд, который – теперь Святослав знал это точно – хитростью своей устроил гибель отца, а сейчас, вступив в сговор с врагами, уводил конницу прочь от порогов. И стремился он в подвластные ему приднестровские земли уличей, чтобы, устранив всех свидетелей и сговорившись с оставшимися воинами, появиться в Киеве лишь следующей весной и поведать сказку о зимовке Святослава в Белобережье. Но ничего уже не мог исправить князь. Многое из прошлого и будущего Руси вместил миг волховского прозрения, потому как в божественном Ирии, куда заглянула в сей миг душа, всё было едино и неотделимо от другого, – прошлое и грядущее, смерть и рождение, жизнь и вечное небытие…

В самой отчаянной за всю свою жизнь схватке неистово бился Русский Пардус, самые яркие Перуновы искры высекали булатные клинки, и тесно, спиной к спине, как при защите Доростола, сражались подле его верные побратимы.

– Уходи, княже, с охоронцами, – кричал верный полутемник Збимир, – а мы тут кочевников задержим!

– Нет, братья, вместе побеждали, вместе и смерть принять должны! – отвечал Святослав, продолжая крушить врагов своим молниеносным мечом.

В какой-то миг внутренние ощущения стали как бы отделяться от тела, и уже больше со стороны Святослав видел или просто ощущал, как гибнут под натиском бесчисленных врагов его соратники. Как вспыхивают огненно-алой кровью их кольчуги, когда вражеский меч рассекает стальное кружево гибкого доспеха. Их оставалось всё меньше, а спастись самому не было ни возможности, ни желания. Он просто сражался последний раз в земной жизни, отчаянно и честно, как жил всегда, как учили его Асмуд и Велесдар, Великий Могун и кудесники, как все те друзья и соратники, с кем близко свела земная жизнь. И он желал всеми своими обострёнными до солнечного блеска чувствами только одного – умереть, как подобает воину, не оказаться в позорном полоне. Это был его последний бой-молитва, в которой он истово просил помощи у тех, кто уже ушёл, и у тех, кто ещё был жив, чтобы подсобили умереть достойно, более не было у него желаний в сии последние мгновения жизни. Он уже в кольце врагов, в обагрённой своей и чужой кровью кольчуге.

Сбоку взвился умело пущенный ловким кочевником волосяной аркан, но будто чья-то невидимая рука, возникнув из самой Нави, увела петлю в сторону. Могучий печенег старался направить своего коня так, чтобы оказаться сзади и ошеломить князя урусов ударом по голове, однако его оставшиеся в живых воины стояли спина к спине и не давали свершить задуманное. Но вот двое из тех, кто прикрывал тылы князя, пали, и тогда печенег взмахнул своим большим русским мечом… Через мгновение воин, гарцуя на разгорячённом коне, растерянно глядел на свой меч и не знал, как оправдаться перед разгневанным ханом, который кричал и махал своим клинком над его несчастной головой.

– Что ты сделал, сын хромой лошади и степного шакала, – никак не мог успокоиться Курыхан, – он уже был в наших руках!!

– Хан, я не понимаю, как это получилось, – взмолился воин, опуская могучие плечи, – я хотел только ударить его по голове, чтобы оглушить, но кто-то будто схватил мою руку у запястья и, развернув лезвие клинка, направил его в шею… Я в самом деле не виноват, мой хан!

Владыка хотел привычно снести голову провинившегося, но в последний миг остановился. Его удержало мелькнувшее вдруг воспоминание о битве русских волхвов и его шаманов в Приднепровской степи.

– Если это духи, то им нельзя противиться, – быстро успокаиваясь, проговорил хан. – Урус был храбрым воином, потому духи даровали ему достойную смерть, такова их воля.

Курыхан воздел на свой чуть изогнутый хазарский меч отрубленную голову врага и с победным воплем в радостном галопе помчался по степным холмам вдоль берега ревущего потока. За ним, вторя вожаку пронзительными криками, вытянулись воины личной охраны.

Несколько широкобоких купеческих судов, доверху гружённых товаром, тяжело обходили мели, двигаясь вверх по течению Дона.

Коренастый человек в лохмотьях, с седеющими космами густых некогда смоляно-чёрных волос, со следами сильных ожогов на челе, в задумчивости глядел на речную волну. Он был сейчас в своих мыслях очень далеко.

«Теперь и я не белка в колесе, могу сколько угодно смотреть на волны и думать о чём хочу, такие вот дела, Никандрос…» – невесело обратился к незримому собеседнику бывший старший стратигос Каридис, один из лучших трапезитов империи. Последний разговор со старым наставником вспомнился во всех мелочах…

После лечения раны, полученной в войне со скифами, прежде чем вернуться в Дристер, Каридис решил заехать к отставному другу. Закончился месячный отдых в Ромейской империи, закрылась рана от стрелы, которую он получил в ту же руку, что и в Хазарии. В Константинополисе старший стратигос доложил своему начальнику Викентию Агриппулусу и патриарху, как обстоят дела под Дристром, и получил секретный отчёт Тайной службы для императора. Лёгкой и быстрой победы над скифами не получилось, что будет дальше и чем закончится эта трудная для империи война, пока было неясно.

И вот по пути Каридис решил заглянуть на знакомую виллу, ему вдруг захотелось поговорить с Никандросом.

Старый трапезит встретил соратника радушно. Тот же большой пёс с умными глазами улёгся напротив, тот же молчаливый смуглоликий слуга поставил на мраморный стол в виноградной беседке щедрые дары сада, огорода и продукты, что даёт благодатное море. И снова, как в прошлый раз, чуткий Каридис подивился подтянутости и некой жизненной силе пожилого наставника.

– Годы не властны над тобой, брат Никандрос, мне кажется, что ты даже менее опираешься при ходьбе на свою резную трость, чем в прошлый мой приезд, – с некоторой долей восхищения молвил трапезит.

– Я теперь не белка в колесе, могу жить неторопливо и думать о чём желаю, а человек жив, пока у него есть вопросы. На поиск ответов на эти вопросы Всевышний и даёт нам силы для жизни, мой дорогой Каридис. – Старый трапезит взглянул из-под седых мохнатых бровей так пристально, что гостю показалось, будто этот мягкий внимательный взгляд видит насквозь и его, и ещё много незримого в прошлом и будущем.

– А я по-прежнему, как ты говоришь, «белка в колесе» и могу позволить себе думать только о деле, – возразил он учителю.

– Это касается не только тебя, а всех невольников, прикованных к вёслам на галере по имени «Империя». Не печалься, участь великого императора или простого воина мало отличается от твоей, – мягко проговорил старый трапезит.

– Хм, – несколько растерянно протянул Каридис, – я не узнаю тебя, Никандрос, когда-то ты учил меня совсем другому.

– Но я ведь тоже был тогда одним из прикованных к веслу. – Старый трапезит помолчал, глядя через резные просветы виноградной листвы на синеющую гладь залива и ещё куда-то значительно дальше. – Когда я стал свободным, я стал думать как свободный человек, а тогда начинаешь видеть всё вокруг совсем по-другому. Это как если выйти из своего дворика и подняться на вершину горы, приблизительно так. Я знаю, что ты охотник и ничего из сказанного мной сейчас не услышишь. Ты идёшь по следу и не можешь видеть ничего, кроме своей цели. Но может, когда-нибудь твой статус изменится, и ты вспомнишь мои слова, как я после того, как лежал здесь, умирая от ран.

– А что, тебе тоже кто-то говорил такие слова? – вскинул удивлённую бровь Каридис, потому что старый трапезит за долгую совместную службу ни о чём подобном даже не заикался.

– Это было давно, и я ничего не рассказывал, иначе у меня могли быть неприятности, – задумчиво начал Никандрос. – Я с небольшим отрядом посетил тогда одно из племён пачинакитов, чтобы заручиться их поддержкой в важном для Империи деле. Всё было уже почти слажено, и золото передано хану. Но здесь среди них началась свара – часть знати воспротивилась этому договору. Нам пришлось уносить ноги. Не буду описывать всех перипетий погони, но уже возле скифского Танаиса нас настигли и перебили всех моих спутников. Я остался лежать с проломанным черепом и стрелой в спине. Тогда я по-настоящему умирал в первый раз. – Старый трапезит весь ушёл в воспоминания. – Когда открыл глаза, то увидел перед собой не старого и не молодого человека, явно не из племени пачинакитов. Он говорил на языке россов. Я не мог понять, зачем ему было подбирать умирающего, у которого внутри уже всё горело и которому оставалось совсем немного пребывать на этом свете. Я тогда подумал, что сей варвар хочет получить за меня хороший выкуп, и посмеялся про себя его наивности, потому что знал – мне уже ничто не поможет… – Никандрос снова помолчал. – Знаешь, наши лекари, конечно, многое умеют, им ведомы тайны медицины Египта, Хорезма и Персиды, но то, что делал этот варвар, я более никогда и нигде не встречал. Он простёр ладони над моим черепом, и я чувствовал, как кости словно притягиваются его руками, вдавленные от удара осколки выравниваются и принимают своё начальное положение. Он бормотал непонятные слова, смазывал мне раны неизвестными мазями, поил какими-то снадобьями. Невероятно, но он выходил меня, а когда я пообещал щедро заплатить за лечение, он улыбнулся мне, как улыбается взрослый человек несмышлёному лепету младенца. В конце я не удержался и спросил, зачем он это сделал. Он снова улыбнулся мне и, стараясь, чтобы я понял, назвал три причины. «Первое, – сказал мой спаситель, – ты был ранен и нуждался в помощи. Второе, по нашим представлениям о мире, равновесие в нём зиждится на непрестанной борьбе Чернобога и Белобога, и потому надо помогать Белобогу преобладать в этой борьбе, иначе победа сил Зла вызовет гибель вселенной. А в-третьих… – Спаситель посмотрел в мои глаза, словно растворяясь в моём сознании. – В-третьих, – повторил он, – ты сам ещё не знаешь, кто ты и для чего пришёл в этот мир. Может быть, пройдёт много лет, прежде чем ты узнаешь об этом». У него были странные глаза, почти белые, только зрачки тёмные. Может, за это все называли его Совой. Он дал мне свой утлый челнок и вяленой рыбы на дорогу, а я подарил ему свой потайной кинжал, это было единственное нужное ему в хозяйстве, что я мог оставить на память.

– Ты говоришь, что никому никогда об этом не рассказывал? – спросил Каридис.

– Я не только не рассказывал, но и сам об этом забыл. И только здесь, куда меня привезли умирать после второго тяжёлого ранения, я вдруг всё вспомнил, да так, что почти наяву увидел этого человека рядом с собой. Он снова стал меня лечить, только если тогда мы с ним говорили на смеси славянской, греческой и хазарской речи, то теперь общались без слов. Мы об очень многом говорили, о таких вещах, о которых я прежде и не задумывался…

– Дорогой Никандрос, не наступила ли у тебя болезнь мозга? – осторожно осведомился Каридис. – Ты говорил с призраком или собственным воображением?

– Не знаю, – усмехнулся трапезит, – он исчез, когда я поправился. Только вопросы, которые мы обсуждали, остались. И ощущение радости и ценности жизни за каждый прожитый день… Ты возвращаешься на войну, значит, Империя ждёт от тебя новых важных и опасных дел, – вдруг сменив тему, озабоченно произнёс Никандрос. – Не забывай старый принцип нашей работы: исполнители особо тайных поручений обычно становятся неудобны живыми тем, кто эти поручения давал. Ну, прощай, и пусть Всевышний хранит тебя на всех путях!

Старый Никандрос был, как всегда, прав, предупреждая о «зачистке» ставших ненужными трапезитов. «Благодари Всевышнего, что после такой „зачистки“ ты вообще остался жив. Правда, без родной страны, без имени и положения. Палёный – пожалуй, отныне это самое верное для тебя имя, – думал бывший старший стратигос Каридис. Охотник, идущий по следу Русского Барса. В одночасье сам ставший загнанной жертвой, причём как для россов, так и для своих братьев-трапезитов, и для слуг епископа Феофила… – Да, все они хотели моей смерти… Впрочем, их желанья сбылись, я умер, точнее, сгорел заживо… – Оборванец тронул шрам на челе и снова явственно пережил свою „мученическую смерть“».

Всё началось с той последней встречи с русским архистратигосом Свенельдом. Он хорошо изучил характер Свена и был уверен, что тот постарается избавиться от человека, который так много знает о нём, и не столько о настоящем, сколько о тайно скрываемом прошлом. Тем более ему не нужен был свидетель, который мог поведать, о чём и как они договорились. Ну, а чтобы догадаться о том, что императоры, как и церковные иерархи, не любят свидетелей своих тайных дел, не надо быть даже опытным трапезитом.

Получив согласие от третьего по достоинству военачальника россов «помочь» своему катархонту Сффентослафу на долгом и опасном пути домой, он сразу ощутил, как близко задышала в затылок смерть. Когда же отправил двух гонцов с донесением синкелу, она уже дохнула обжигающим холодом не только в затылок, а и со всех сторон, потому что каждый из верных помощников-трапезитов с этого часа превратился в его палача. Каридис вспомнил старинный способ борьбы с пожарами на открытых пространствах: чтобы погасить огонь, нужно зажечь другой, и они, идя навстречу, съедят друг друга. Поэтому он даже обрадовался, когда услышал сзади стук копыт погони воинов Свена. Только столкновение жаждущих его смерти ромеев и россов могло дать ему маленькие мгновения передышки, а там…

Когда два его гонца унеслись к лагерю византийского войска, старший стратигос приказал гнать возы в другую сторону. На растерянный вопрос помощника ответил, что там их ждёт засада россов, чтоб перебить всех до единого. Каридис весь обратился в слух, слегка сжимая под одеждой небольшой кинжал, с которым никогда не расставался, даже в термах, и владению которым посвящал каждый день определённое время. Он чувствовал, что его телохранитель делает то же самое и старается улучить миг, чтоб пустить в ход свой клинок.

– Россы настигают нас! – молвил спутник, на миг выглянув из-под парусинового полога. А когда повернулся к Каридису, то увидел его прыгающим в кусты справа от дороги. – Я должен быть всегда с тобой! – крикнул встревоженный «телохранитель» и прыгнул следом.

Главное – не останавливаться, пусть сердце выпрыгивает из глотки, в ушах шумит, как будто идёт небывалый ливень, а ноги подкашиваются и не хотят нести тело по крутому склону вверх. Только горячее желание бежавшего следом помощника пустить скорее в ход свой клинок давало старшему трапезиту силы мчаться впереди. «Ага, вон она, сторожка, значит, выпрыгнул почти правильно, скорее!» Последнее усилие, последние десять шагов, через красные круги перед глазами, через подкатывающую тошноту. Заметив, что «телохранитель» чуть приотстал, он тоже на мгновение остановился, переводя дух, но, услышав внизу чужие голоса, заставил себя бросить тело вперёд. В сторожку ввалился первым, коротко приказав телохранителю закрыть дубовый засов. Это была роковая ошибка его первого палача. Руки молодого трапезита ещё не оторвались от засова, когда короткий кинжал Каридиса привычным движением вошёл ему в шею и сразу же в правый бок.

– Прости, ты сильнее, а я опытнее, ты немного оплошал, брат, – тяжело дыша, прохрипел Каридис, падая на топчан напротив двери, кажется, силы оставили его.

Ещё живой, но уже недвижный телохранитель, глядя на свою недавнюю жертву очами, полными досады, удивления, боли и отчаяния одновременно, оседал у двери, хрипя перерезанным горлом. Снаружи послышалась скифская речь, потом кто-то сильно навалился на дверь. В широкие щели между досками очертилась могучая фигура, дверь затрещала, но не поддалась. Не вставая со своего места, трапезит метнул нож, целясь в щель между дубовыми досками, но утомлённая рука вяло исполнила бросок, и нож, отщепив край доски, только самым концом поранил того, кто был за дверью. В бессильной злобе раненый несколько раз саданул по крепкой преграде ногами. Снова послышались разговоры, на этот раз, кажется, знакомый голос… Каридис, вынув нож из двери и пряча его в ножны, осторожно выглянул из узкого окна-бойницы.

– Ага, вот два пожарища и сошлись, а ну-ка, покрошите теперь друг друга! – злорадно прошептал трапезит.

Но его надежды не оправдались. Палачи не стали драться, напротив, вступили в переговоры, а потом один из византийцев через короткое время принёс две амфоры, помеченные красной охрой. Так это же… Надо действовать быстро, иначе! Пленник, стараясь не шуметь, отодвинул старый топчан и потянул за пыльное кольцо на полу. В это время о дверь разбилась первая амфора, и сквозь щели внутрь потекла горящая густая жидкость. Один из язычков зажёг одежду лежащего трапезита, но тот, видимо, уже умер, потому что даже не застонал. С треском разбилась вторая амфора, и пламя разбрызгалось по стенам и полу сторожки. Каридис успел прикрыть левой рукой лицо, когда в него угодила огненная смесь. Трапезит закричал диким стоном-воплем и рухнул в старый подземный ход, отрытый монахами ещё при постройке обители, ведущий к монастырю. Катаясь по сырой земле, он старался погасить пламя, сдирая его с себя вместе с кожей.

Как потом скрывался ото всех, терпел голод, лишения, пробираясь малохожеными тропами, об этом не хотелось вспоминать. Зато когда он появился на пристани в болгарском морском граде, никто уже не смог бы признать в исхудавшем, обросшем оборванце с обожжённым ликом и лихорадочно блестящими от голода очами прежнего старшего стратигоса. Он решил наняться на какой-нибудь корабль, уходящий подальше и от Болгарии, и от Византии, и от прежней жизни. А когда услышал от купца-жидовина слово «Меотида», понял – это именно то, что нужно.

– Так что, Палёный, не раздумал ещё, может, останешься? – пробился сквозь пелену воспоминаний голос хозяина. – Со временем в охранники тебя переведу, плату хорошую положу, понравился ты мне, так как? – обратился лысоватый купец к стоящему у борта с багром в руках работнику. Никто не знал, как его зовут, кто он и откуда, да о том никто и не спрашивал. Широкий шрам от ожога протянулся от левого виска оборванца, лишив его волос, до нижней челюсти, будто сам бог Огня мазнул по лику своим пылающим перстом. Такой же узловатый шрам тянулся от тыльной части кисти до самого локтя на шуйце.

– Нет, Самуил, не останусь, – с лёгким налётом чужого языка отвечал работник.

Прозвище Палёный дали ему гребцы и охоронцы, когда он пришёл наниматься в дунайском Нов-граде, – оборванный, худой, со впалыми карими очами. Купец-жидовин сперва не хотел его брать, но работник был нужен, а этот даже не стал спорить, когда Самуил предложил ему работать только за еду. С отплытием надо было спешить. Купец забил свои лодьи оружием и прочей воинской добычей, которую задёшево приносили ему местные жители с полей битв, да и воины продавали лишнее. В далёкой Меотиде оружие можно выгодно продать либо обменять на рабов. Тем более что русы в изнуряющих битвах с византийцами наверняка ослабили надзор за купеческими судами и можно будет легко избежать уплаты десятины с товара. Надо спешить! Тут и подвернулся Самуилу почти дармовой работник. Вначале осторожный купец опасался оборванца, как бы не стянул чего ценного и не сбежал в одном из портовых городов на долгом пути из Болгарии через Русское море к берегам за Киммерийским Боспором. Но после недавнего случая стал больше доверять Палёному.

Когда уже прошли Меотийское море, по давней привычке стали на ночлег в устье Танаис-реки у развалин одноимённого греческого полиса, некогда кипевшего буйным торгом, от которого нынче остались только каменные, большей частью разрушенные постройки. Все уже спали, только охоронец, рослый болгарин, то прохаживался вокруг, зорко оглядывая лодьи с товаром, то снова садился у костра, поддерживая огонь. Купец в свете костра пересчитывал полученную на последнем торжище выручку и записывал расходы. Надежды Самуила не оправдались – русы крепко сидели в бывших эллинских и хазарских полисах и исправно взимали пошлину за весь провозимый через Киммерийский пролив товар. Расстояние между берегами в четырнадцать тысяч саженей надёжно стерегли морские лодьи новых хозяев. Самуил был крайне раздосадован тем, что пришлось уплатить «проходные», и теперь прикидывал, как наверстать урон. Неразговорчивый Палёный, подойдя к костру, сел правой стороной к огню и стал задумчиво глядеть в пламя. Купец оторвался от подсчётов, бросая подозрительные взгляды больших маслиновых очей на нового работника: а вдруг он высматривает, сколько у него, Самуила, денег и где он их хранит, а потом, когда заснёт…

Купец не успел додумать свою мысль. Чья-то тень возникла позади охоронца, обрушив нечто тяжёлое ему на голову и согбенную спину, когда тот наклонился за веткой для костра. Могучий охоронец ткнулся ликом в песок. Ещё две тени вынырнули из мрака ночи. Один разбойник оказался подле оборванца, занеся над ним чуть изогнутый хазарский клинок, а второй кошкой прыгнул к купцу, приставив к его горлу широкий кинжал.

– Тиха, купес, жизня хочешь, молчи, деньга давай. Товара твой мы не брать, деньга только, и не криши, а то башка отрезать будем, понял, купес? – быстрой негромкой скороговоркой на ломаном словенском выпалил старший из ночных любителей поживы.

Оборванец, который до того сидел не шелохнувшись, вдруг молниеносно прянул в сторону, как подхваченный неожиданным порывом ветра куст перекати-поля. Клинок, свистнув в ночном воздухе, вместо головы бродника разрубил пустоту, а оборванец, оказавшись у левой ноги здоровенного разбойника, полоснул под его коленом чем-то острым. Здоровяк заорал, выронил оружие и стал выть и кататься подле костра, сжав огромными ладонями свое колено. Палёный чуть изогнулся и кубарем прокатился дальше, к ногам ловкого малого, державшего под кинжалом купца. Ловкач успел удивлённо оглянуться на сотоварища, не понимая, что случилось, и сам в тот же миг рухнул на землю, едва не угодив головой в костёр. В последний миг его за волосы схватила рука оборванца, который, стоя на коленях, приставил к горлу вожака разбойников небольшой нож. В это время очнулся охоронец, а купец подобрал хазарский клинок стонущего на песке здоровяка. Третий разбойник, что перед этим ударил охоронца, вначале рванулся на помощь своему главарю, но, подчиняясь его истошному крику, замер в растерянности на месте. Ещё несколько теней заметались вне освещённости костра.

Палёный обратился к своему пленнику.

– Скажи своим, пусть уходят и заберут того, что валяется, – негромко молвил он, – ну! Иначе на счёт три я режу тебе глотку, один…

– Не убивать, нет, мы уходить! – закричал перепуганный таким оборотом главарь разбойников.

– Оружие на песок, забирайте своих калек и быстро уходите. От вашего крика проснулась охрана, и если будете медлить, то уже никто никуда не уйдёт, – велел оборванец.

Разбойники побросали к костру ножи и, подхватив своего корчащегося от боли главаря и стенающего здоровяка, поспешно удалились. Стали подходить проснувшиеся гребцы и охоронцы. Палёный вытер окровавленный короткий нож и неуловимым движением спрятал его у себя под лохмотьями. Купец, хоть и был очень взволнован нежданным ночным происшествием, успел заметить, что несколько серебряных монет, что в стычке выпали на песок из его мошны, так и остались лежать у ног оборванца нетронутыми, позже их поднял охоронец. Началась запоздалая суматоха, и лишь Палёный всё так же сидел на своём месте у костра, словно ничего не произошло. Теперь купец уже не опасался, что загадочный бродник что-то у него украдёт, – тот, кто не покусился на серебро под ногами, не станет красть товар, чтобы продать его.

Лодьи, пройдя вверх по Танаису, наконец причалили прямо к каменной пристани торгового града россов, который они именовали Дон-градом, расположенного на острове между Доном и его притоком Северским Донцом.

Старший ватаги крепких местных грузчиков, поторговавшись с прижимистым Самуилом, наконец ударил с ним по рукам. Ватага принялась споро выгружать лодьи. Купец строго следил, чтобы Палёный и охоронцы подавали грузчикам товар по порядку, а те не путали тюки на пристани.

От бывшего трапезита не ускользнуло – ещё там, в Пантикапее, когда хмурые и даже будто чем-то озлобленные россы брали с купца «проходные», и вот сейчас ватага работала совсем не так, как они это делают обычно. Грузчики не смеялись, не подначивали друг друга и даже не отпускали шуток в адрес осторожного Самуила, который старался доглядеть за каждым работником, не утаил ли кто из них чего-то из выгружаемого товара.

Палёный, закончив работу, подошёл к купцу за «расчётом». Тот дал ему немного продуктов.

– Куда ты пойдёшь, из какой ты земли? – спросил Самуил.

– Я Палёный, земли у меня нет, а вольному человеку любой ветер попутный. Может, добавишь пару монет за спасённое добро? – прищурился работник.

– Ой, Палёный, я ведь тоже, как и ты, без страны и без денег, – горестно завздыхал Самуил. – Всё, что сейчас имею, – жалкие крохи, а ведь я был ещё недавно богат и знаменит. В Итиле мой двоюродный брат был вторым помощником главного сборщика податей, а сколько у меня было судов для торговли рабами, о-о, если бы ты знал, кем был раньше бедный сейчас Самуил… Из-за проклятого Русского Барса я, да что я, все мои родственники и знакомые, все стали нищими, он разорил нас, да что там разорил! О Великий Яхве, этот проклятый рус отобрал у нас страну! А когда кто-то обижает многих людей, пусть не обижается, что эти многие захотят ему отомстить…

– Но ведь это была страна хазар.

– Каких хазар, тех, кто добывал еду и рабов? Да они как раз мало что потеряли, кроме жизни, конечно, – хмыкнул Самуил. – Но те, что уцелели, теперь опять кому-нибудь служат, а вот мы потеряли всё! Моё предложение остаётся в силе: я заплачу тебе монетами, если останешься работать у меня.

Палёный покачал головой.

– Ладно, купец, в торговле держи ухо востро, что с хазарами, что с греками! – одними уголками губ едва заметно ухмыльнулся он.

Проводив очами суетящегося с товарами Самуила, оборванец затерялся средь людской толкотни, по давней привычке трапезита невольно прислушиваясь к многоязыкому говору и замечая всё, что происходит вокруг.

Пристань осталась позади, обрывки разговоров на разных языках сложились в единую мозаику картины. Бродник прошёл ещё чуть далее по берегу и в глубокой задумчивости воззрился на голубую воду реки. Было о чём подумать в отдалении от шумной пристани. То, что он услышал, взволновало его так, что холодная дрожь несколько раз прокатилась невидимой волной по телу, как будто сама смерть заглянула в душу. Он понял главное, что произошло, и почему изменились россы. Это была весть о его гибели, смерти катархонта россов Святослава! Об этом говорили вполголоса два греческих купца, видимо только сейчас пришедшие с Белобережья. О том же толковали арабские купцы, похваляясь друг перед другом, как выгодно отторговались у печенегов и как щедро эти неотёсанные кочевники расплачиваются золотом и дорогими шелками из воинской добычи, взятой при уничтожении богатого флота урусов.

– Рекут, князь на лодьях возвращался со многим золотом и паволоками византийскими, да с дружиной малой… – вспомнился отрывок разговора россов. – Что теперь с нашим Донградом будет?

– Сказал, с Дон-градом, что с Русью будет, брат?! – махнул горестно узловатой рукой старший ватаги.

«Выходит, свершилось так, как было задумано, и моя выпущенная стрела настигла тебя, Русский Барс?! – подумал Каридис. Но отчего-то мысль о победе не принесла ему радости. Напротив, от этих слов ватажников что-то словно оборвалось внутри, и на сердце стало тихо и пусто. – Отчего при ласковом солнце и тёплой волне под ногами так холодно на душе?» – задавал себе вопросы бывший трапезит. Он упорно глядел на волны реки и думал. И ответ пришёл: яркий, как солнечные блики на воде, и зримый, как старое весло на проходящей мимо лодчонке, что птичьим крылом вздымалось над водой, а потом ныряло в её упругую плоть, толкая вперёд челнок.

Он всё время жил, подобно этому веслу, – либо уходил от преследования, либо сам преследовал, то взлетая над волнами обстоятельств, то ныряя в них. Так было все последние годы, и в этом была суть его службы. До сего мига, когда Каридис вдруг понял, и не только понял, но и ощутил, что вместе с князем россов умерла цель его дальнейшей жизни. Самый великолепный хищник, с которым ему только пришлось сражаться, мёртв. Это была достойная охота, и после неё всякая мелочная возня теряет смысл. От ясности этого понимания у бродника закружилась голова, и он увидел себя маленьким и скрюченным в лохмотьях на берегу неспешной реки. Выходит, дыхание жизни может быть не менее безжалостным, чем дыхание смерти?!

Спустя время Каридис бродил по Торжищу, время от времени подходя к торговцам и о чём-то спрашивая. А потом направился вдоль одной из улиц Дон-града. Услышав звон молотков о наковальню в кузнице, он обратился к одному из отдыхающих у входа мастеров на языке россов:

– Друг, не подскажешь, как мне найти белоглазого знахаря по имени Сова?…

Закопчённый кузнец в прожжённом кожаном переднике вначале неторопливо и, как показалось греку, испытующе поглядел на незнакомца. Потом вытер руки паклей и обстоятельно рассказал, где искать знахаря.

Каридис двинулся куда ему было указано. Уже выходя из града, краем глаза отметил запылённый горшок с отбитым горлышком в нише полуразрушенной каменной стены. Вмиг его пронизала мысль, от которой бывший трапезит остановился, будто с ходу налетел на эту самую стену. Горшок с золотом в нише подвала его дома в Итиле! За всеми последними событиями он напрочь забыл о потайном схроне. Даже если дом разрушен, то подвал вряд ли кто тронул. Добраться туда и забрать золото! И начать всё сначала, под другим именем и с иными хозяевами – теми же пачинакитами, мадьярами или арабами. Его умение сгодится любому… Внутри вспыхнул огонь привычного ощущения движения к цели, на миг показалось даже, что всё можно повторить – снова уходить и настигать… Однако стремительно возгоревшееся было пламя надежды на возврат к прошлой жизни так же быстро начало угасать. Похоже, в душе больше не осталось жарких углей прошлых желаний, словно «греческий огонь» там, в сторожке, выжег не только волосы на голове, но и что-то в самом нутре, сердце, или всё-таки…

Палёный в тяжкой задумчивости присел на обломок старой каменной кладки и устремил взор в невидимое пространство.

Добросвет сидел, глядя на дрожащий огонёк сальной плошки. Истекло уже немало времени, тягучие и плотные, будто капли свинца, минуты уходили одна за другой, но рука так и не начертала ни единого чаровного знака.

Тяжко, ох и тяжко, как никогда прежде, было на душе у волхва. В памяти непроизвольно оживали самые горестные случаи из его жизни. Но даже тот день, когда он, маленький и беззащитный, пережив страшные мгновения гибели родных, прятался в лисьей норе, даже тот ужасный день не шёл в сравнение с нынешним. Тогда погибла вся семья, и сам он мог в любой миг отправиться в Навь. Теперь же пред волховским взором зримо и явственно предстало видение страданий целой державы, да что там державы, многих народов славянских и иных племён и родов!

Не хватало у Добросвета человеческих сил, чтобы стряхнуть с себя видения, а они всё шли и шли перед широко открытыми очами, пугающе-жестокие в своей неотвратимой осязаемости. Доселе не ведал волхв, что сердце человеческое может выдержать столько боли и не разорваться на части. Но оно держалось, его сердце, хотя давило так, что порой темнело всё кругом, и свет плошки почти исчезал вовсе.

Добросвет знал о том, что прежний Великий Могун зрел страшные испытания для Руси. Но одно дело знать, а другое зреть самому. Отчего случилось так, что именно сегодня пришло виденье?

С трудом превозмогая накатившую слабость, Добросвет встал из-за стола, прошёл в угол избушки, где на полочке поблёскивали старая чаша и нож Велесдара, переданные ему Святославом перед походом на Дунай. Волхв прижал чашу ко лбу, в другую руку взял нож и, осторожно ступая, вернулся к столу. Прикосновение к холодной медной поверхности чаши в самом деле помогло ему не потерять остатка сознания. Кромешная тьма, готовая было сомкнуться над слабеющим рассудком, помалу отступила. Сумрак пред очами рассеялся, а вместе с ним растворились и жуткие видения. Добросвет подержал чашу в руках, вспомнил тех, чьё тепло согревало её прежде. Вспомнил свою последнюю встречу со Святославом, как обещал ему написать обо всех славных деяниях его дружины, о Великом Могуне, о заветах отцовских. Обещание своё до сего дня исполнял, а вот нынче что-то…

Тогда, после разговора с князем, Великий Могун призвал к себе его, Добросвета. Поглядел, как всегда внимательно, помедлил, как бы проверяя правильность принятого накануне решения, потом велел принять оставшиеся от Велесдара писанные на дереве и пергаментах книги.

– Отныне ты, волхв Добросвет, принимаешь на себя ношу великую и честь святую. И то и другое столь важно, что язык человеческий слаб отразить всю тяжесть и величие сей задачи. – Старый Могун перевёл взгляд с Добросвета на пламя Неугасимого Огня у кумиров, помолчал в раздумье, затем продолжил: – Всего разумом охватить ты сейчас не можешь, да и одного разума для такого дела мало. Одно скажу, что умереть и уйти во Сваргу небесную тебе нельзя будет не одну человеческую жизнь. Всякий раз, когда от старости или ран придёт срок умереть твоему телу, душа должна переселяться в иное, и в том, другом, находясь, снова исполнять предначертанное – беречь память нашу и честь, передавать Веды от ученика к ученику, чтоб дошли они до самых дальних правнуков наших и помогли им в нужный час.

– Когда же придёт час, о котором ты речёшь, отче? – вопросил Добросвет.

– Его предречёт Птица-Сва-Слава. Никто того точно, кроме богов, не ведает, но думаю, не один век минет и не два. Однако душа твоя должна пребывать в готовности, чтобы во времена, когда Сварожье Коло повернётся на круги своя, рассказать потомкам о пути Прави, блистающем в Сварге Млечной Стезёй, которую оставила небесная корова Земун. И напомнить о том, как через неё от Матери Славы и отца Даждьбога произошли мы, славяно-русы.

– Неужто и про это забудут, отче?

– Всё может статься в час Ночи Сварожьей…

– А не загинет ли сама Русь в сии тяжкие времена? – обеспокоился Добросвет. – Не захватят ли её народы чужеземные?

– Есть у Руси одна тайна, сыне, – тихо произнёс Великий Могун. – Кто захватывает её оружием или хитростью, тот народ исчезает с лика земли-матушки.

– Как так, отче?

– Верно реку тебе, Добросвет. Приходили на нас могучие обры и неисчислимые гунны, захватывали хазары. Где они ныне? Нету таких народов. Придёт час, исчезнет и Византия коварная, и прочие державы, что супротив Руси недоброе что замыслят. И деется то по законам Сварога нашего, кой сотворил на земле людей Прави для помощи Белобогу, дабы не сгинул свет от Чернобожьей тьмы. Только коли забудут русичи, кто они есть и для чего на белом свете существуют, коли станут жить не своей, а чужой жизнью, тогда и кончится Русь, растворится средь остальных народов. Вот для того, чтоб не забыли потомки о нити связи с предками и предназначенье своём, возлагаю я на тебя и других волхвов сию ношу тяжкую.

Великий Могун ещё долго беседовал с молодым волхвом, прежде чем они распрощались.

Добросвет начал исполнять завет с того, что первым делом отправился в Кудесный лес к избушке старого Велесдара. Где что надо – подправил, что обветшало – обновил. Вычистил криницу, посадил огород. А по вечерам брался за стило, сверяясь с древними текстами да советуясь с ушедшими во Сваргу мудрыми предшественниками-волхвами, чьи ответы слышал в птичьем щебете, в шуме крон вековых деревьев, в паренье зорких орлов под облаками, в лёгком беге-полёте пушистых мысей по зелёным ветвям.

«Но сегодня никак не идёт работа, в голове шум и тяжесть, уж не захворал ли? Надобно выйти на свежий воздух», – решил Добросвет.

Ступив за порог, он несколько раз глубоко вдохнул лесной живительный аромат, насыщая им, будто божественной сурьей, каждую клеточку тела, а затем неторопливо зашагал к кринице, чтобы живая вода помогла смыть душевную боль и усталость.

Шепча про себя молитву-обращение к Воде, обострённым чувством уловил тёплое дуновение Стрибога, что едва коснулось левой щеки, волхв замер, весь уйдя в ощущения. Всё вокруг будто растворилось в этом неповторимом чувстве, которое приходит к обычному человеку, может, только раз в жизни, и лишь волхвы годами долгих трудов научаются входить в поток времени, как купающийся входит в реку. Вот ещё одно усилие-расслабление, и незримое течение повлекло и завертело. Прозрачность родника исчезла, вода будто уплотнилась, подёрнулась серебряной плёнкой, и из глубины стали проступать, обретая чёткость, синие тени. Шум, звон и смертное рычание битвы оглушило и разом обступило волхва. Искажённые победным кличем лица, переполненные болью очи, реки крови, пыль, натиск, лязг и звон булата разом ворвались в мозг.

В этом месиве смерти Добросвет сразу узрел Святослава. С горсткой сотоварищей он отбивался от наседавших со всех сторон печенегов. Князь рубился отчаянно, мастерски, но чувствовалось, что силы его убывают. На краткий миг будто невидимая нить соединила души волхва и князя. Добросвет ощутил нечеловеческую усталость Святослава от ноши, что стала непосильной после бесконечных потерь родных и близких ему людей, и только одно последнее желание билось в разгорячённом схваткой мозгу – желание достойной смерти с мечом в руке, при полной памяти и силе, лицом к лицу с сильным противником. Не быть раненым и не испытать позора пленения. Смерти, достойной воина, – вот всё, чего жаждал в этот миг Святослав!

Душа волхва рванулась навстречу, оставила тело и мгновенно неслышной и невидимой устремилась к месту последней схватки друга. И не мог понять рассвирепевший Куря, почему лучшие его воины не могут взять живым князя урусов, отчего брошенный ловкой рукою аркан, будто соскользнув с невидимой преграды, опять падает мимо. А когда были убиты последние воины, верный юный стременной и полутемник Збимир, князь урусов в своём стремительном беге вдруг покачнулся, запрокинулся назад и стал сползать с седла, получив смертельный удар от кого-то из печенежских воинов.

– Дякую, брат! Благодарю! – пронеслось в голове волхва, и чёрное покрывало лёгким безвременьем накрыло его.

Добросвет медленно возвращался в своё тело. Оно лежало распростёртым поперёк небольшого ручейка, что вытекал из криницы. Холодная вода, омывая грудь, помогала быстрее прийти в себя. Наконец, с трудом превозмогая слабость в дрожащих руках и ногах, он смог подняться вначале на колени, стянуть мокрую рубаху, умыться чистой водой из криницы. Потом встать и на качающихся, предательски подгибающихся ногах медленно, стараясь не оступиться в сгущающихся сумерках, добрести до избушки.

Неужели он, потеряв сознание у источника, провалялся там весь день? А Святослав и его последняя битва – это больной бред или волховское прозрение?

Добросвет с трудом отыскал в почти погасшем очаге уголёк, от которого разжёг огонь. При его свете добавил в плошку масла, зажёг её и поставил на стол. Старый нож с костяной рукоятью лежал на прежнем месте. Что-то привлекло внимание волхва. Добросвет взял нож в руку и с удивлением заметил на лезвии несколько бурых пятен, похожих на ржавчину или засохшую кровь.

– Вот, отче, приготовил всё, как ты велел: пергамент подровнял и чернила развёл, перья гусиные навострил, погляди, ладно ли будет? – С этими словами юный отрок годов десяти обмакнул перо в глиняную чернильницу и старательно вывел на кусочке пергамента слегка угловатую буквицу.

– Эге, брат, так ты скоро краше меня писать будешь, и тогда мы с тобой вдвое больше написать сможем, – с серьёзным видом сказал Добросвет, привычно и сноровисто сотворяя в левом верхнем углу буквицу, похожую на сказочного змия с раскрытой пастью.

Отрок глядел через плечо учителя с восторженным любопытством в больших голубых глазах. Он заворожённо следил, как из-под пера, легко скользящего по поверхности пергамента, будто сами собой рождаются красивые и стройные, ровно дружинники в боевом строю, чаровные знаки. Это и впрямь походило на истинное волшебство.

Дописав лист, Добросвет пробежал его взглядом и обратился к отроку:

– Послушай-ка, что получилось.

Он с выражением прочёл написанное, затем вопросительно взглянул на мальца.

– Лепо, отче, послушны тебе чаровные знаки, мне никогда так не научиться! – Глаза отрока влажно заблестели восторгом и одновременно грустью. Ещё не всё понимая из прочитанного, он чистотой и открытостью детской души глубоко почувствовал суть и важность того, что сотворял Добросвет.

– Ты верно понял, Мысёнок, – писание есть чародейство, и передать его просто, как хлебную краюху, нельзя. Чародейство требует сильной души, а сильной душу только вольный труд делает. Будешь ежечасно трудиться над своею душой, как повелевают нам светлые боги, станет она могучей и сильной, большие и малые волшебства творить сможет. А кто не живёт по законам Прави, не то что чародейства, жизни собственной создать не сумеет. Пустоцветом становится она для такого человека и для Рода его. И когда придёт срок уйти из этой жизни, не останется после него ни славы, ни памяти, ни книг мудрых, ни дел добрых… С чем ему отправиться в Ирий? Как предстать перед богами и пращурами? И с чем возвращаться обратно? Ведь душа, обретши новое тело, продолжает трудиться над тем, с чем ушла. – Волхв замолчал на мгновение, задумчиво погладил льняные непокорные вихры на голове отрока, поглядел в огромные и чистые очи и закончил совсем тихо: – Всегда помни, Мысёнок, что ты славянин, русич, сын и внук божеский, и негоже тебе ошибки, глупости, а паче всего лень свою на отцов и дедов вешать, бесплатных благ у них вымаливать. Боги всё нам дали – силу, ум, здравие, только трудиться надобно! Телом, разумом и душой. Помни об этом всегда, с детства до самого смертного часа. Сумеешь потрудиться как следует – и любое дело, в том числе и чародейство, тебе будет под силу! Так-то… А теперь послушай ещё…

Сражение за Переяславец, гибель двух тысяч славянских воинов вместе с волхвом Мовеславом в царском дворце Великой Преславы, страшная осада Доростола и гибель Святослава на порогах предстали так зримо, что глаза юного помощника наполнились до краёв горючими слезами. Отрок громко всхлипнул и спросил дрожащим голосом:

– А во дворце, они все там сгорели и никого не осталось в живых?

– Вырваться удалось только горстке, – кратко ответил учитель.

Наступило скорбное молчание.

– Всё-таки греки их нечестно одолели! – обиженно всхлипнул отрок. – Нечестно!

– А кто тебе сказал, что одолели? Мечи и копья лучших византийских витязей так и не смогли превозмочь мечей русских. Наши витязи ушли во Сваргу пречистую непобеждёнными, прямо из священного огня Перунова…

Оба опять помолчали.

– Всё равно не по Прави, что сгинули такие могучие волхвы и сильные воины. Они никогда не увидят Непры синей и леса зелёного, а византийцы небось глядели на их гибель и радовались, – тяжко вздохнув, по-взрослому промолвил отрок. – Это они печенегам про князя нашего рассказали, чтоб те его убили…

– А ты хочешь, чтоб вернулись наши волхвы и витязи? – вдруг спросил Добросвет.

– Хочу, а как? – Ещё полные слёз глаза широко раскрылись от удивления синими озерцами.

– Сие и от нас с тобою зависит, от того, как добре мы своё дело делаем, – уверенно молвил наставник. – Помнишь, я тебе рёк, что души в Сварге пребывают до часа назначенного, а потом возвращаются на землю, получив новые тела. И в самый трудный для Руси час помогают потомкам силой своей, опытом ратным и мощью духа славянского. Так было и так будет, доколе память наша жива. Потому как мы с тобою, Мысёнок, трудиться для сего должны?

– Думаю, крепко должны трудиться, отче. – Отрок вытер рукавом рубахи остатки слёз, враз посерьёзнел и приосанился от осознания важности своего дела.

– Так, именно так! – ответил учитель, погладив смышлёного мальца по голове. – Ну-ка, положи руку на пергамент и закрой очи, – неожиданно предложил Добросвет. – Что видишь?

– Что же я видеть могу, коли глаза закрыты? – возразил отрок, кладя ладошку на письмена и крепко смеживая веки.

– А ты не спеши, может, что и увидишь, – стараясь быть спокойным, отвечал волхв.

– Ага! – чуть помолчав, заговорил отрок, не открывая очей. – Сейчас будто свет на меня лучится…

– Добре, – подбодрил Добросвет, – а что-нибудь чувствуешь?

– Чую, будто силы во мне от того прибывает, – помедлив мгновение, добавил отрок.

– Значит, и впрямь лепо у нас с тобою начало вышло! – с радостным волнением произнёс Добросвет и приобнял отрока за плечи. – Князь наш пресветлый, отцы и братья великий труд мечами на полях ратных сотворили, а волхвы людей Ведам и законам Прави учили, – продолжил он, вдохновенно сверкая очами, – и надо, чтоб их светлая чистота и сила дошли до наших внуков и правнуков!

– А ты, отче Добросвет, тоже вернёшься? – неожиданно вопросил отрок.

– Если так будет угодно богам, – улыбнулся волхв.

– И князь Святослав вернётся?

– Непременно! – заверил жрец. – Волхвы и витязи наши – они всегда возвращаются, а иначе давно бы сгинула Русь со свету белого, как сгинули многие племена и народы. Но предки приходят только тогда, когда о них помнят. Потому и должны мы стилом на пергаменте великие их дела описать, чтоб не сгинули они в беспамятстве, а на века многие остались. И наши далёкие потомки смогли прочесть и обрести живую нить единения со своими богами и пращурами. Давай-ка, приготовь ещё листов пергаментных. А пока я писать буду, ты на обрезках буковицы выводить красиво учись…