За какие-то два часа всё было кончено. А ещё утром ничто не предвещало случившегося сентябрьским днём 1941 года фактического уничтожения N-ского стрелкового полка немцами на дальних подступах к Ленинграду В соответствии с приказом вышестоящего командования часть выдвигалась на передовую под Красногвардейском, когда где-то высоко в небе и чуть в стороне обозначилась «рама» — нацистский двухбалочный самолёт для воздушной разведки и корректировки артиллерийского огня. А в десять часов началось — прямо в походных порядках полка без какого-либо предупреждения стали рваться вражеские снаряды. За громовыми раскатами разрывов, бешеным ржанием покалеченных и умирающих лошадей, криками и стонами раненых скрылась приглушённая лесом канонада. Фашист своё дело знал: выдвинул батарею близко к линии фронта и открыл огонь так, чтобы снаряд оставался неслышимым для советских солдат и опередил звуковую волну от выстрела, отправившего его в полёт. Но внезапный артиллерийский обстрел стал только прелюдией катастрофы местного масштаба. Вслед за ним с воздуха навалились пикировщики, точно укладывая свои бомбы в цель и с низкой высоты поливая из пулемётов разбегающихся людей и отдельные уцелевшие гужевые повозки и автомашины. Довершил картину прорыв немецких сухопутных войск — спустя полтора часа после начала этого локального апокалипсиса среди дыма от горевшей техники и растительности появились угловатые силуэты вражеских танков и бронетранспортёров. Их экипажи действовали слаженно и деловито, вместе со спешившейся пехотой добивая последние очаги сопротивления. Путь для дальнейшего продвижения на Ленинград был открыт. В свои последние минуты бойцы и командиры полка только и видели пыль из-под гусениц или колёс многочисленных боевых и транспортных машин противника, прежде чем хлёсткая очередь, танковый трак, удар штыком, лопатой для самоокапывания или просто сапогом стали концом их жизни. К трём часам дня на месте избиения вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием догоравших грузовиков да щебетанием успокоившихся птиц. Гитлеровцы ушли вперёд, оставив после себя только смрад мертвечины и запах жжёного железа.

Посреди этого побоища стоял одинокий заплаканный красноармеец. Это только в пропагандистских книгах и фильмах все бойцы мужественно переносят все выпавшие на их долю испытания, стиснув зубы и сражаясь, несмотря ни на что. Без сомнения, такие герои существуют, и их число не так уж и мало — в лихое время жизнь слабого духом не стоит даже осколка от разорвавшегося снаряда. Но чтобы так себя вёл призванный два месяца назад девятнадцатилетний парень — это уже что-то из разряда совсем невероятного. Поэтому не было ничего удивительного, что он чуть ли не ревел в полный голос: именно таким образом и состоялось его крещение огнём. После получения повестки студент ленинградского Военмеха Саша Полухин был направлен в учебку, а спустя день после присяги — прямо в маршевый батальон для пополнения изрядно поредевшего в боях N-ckого стрелкового полка. Зачем чему-то учить выпускника с отличием артиллерийской школы — именно так решил командир учебной части на пару с представителем полка. В последнем как раз был некомплект личного состава в батарее полковушек, знающий хотя бы основы артиллерийского дела человек был нужен прямо сейчас. Командир батареи временно определил бывшего студента на должность писаря и рассчитывал использовать его как помощника при подготовке огневых данных, топографической съёмке местности и тому подобных вещах. Но в новом коллективе Саша пробыл всего два дня, лишь поверхностно познакомившись с будущими сослуживцами.

В момент разгрома полка он находился в гужевой повозке, на которой перевозились документы и имущество как его батареи, так и других подразделений. Задание у него было крайне ответственное — проследить, чтобы всё это прибыло на место назначения в целости и сохранности. Но получилось ровно наоборот — папки с бумагами, мешки и походные укупорки спасли жизнь призванному их охранять красноармейцу Полухину. Повозка уныло плелась в самом хвосте походной колонны, когда один из немецких снарядов разорвался прямо перед ней. И впряжённая в неё лошадь, и возница погибли на месте, а взрывная ударная волна сорвала весь груз вместе с сидевшим сзади Сашей и сбросила их в кювет. Набитые чем-то плотным и по счастью негорючим мешки приняли на себя осколки и завалили бывшего студента полностью, так что вражеские танкисты и пехотинцы за этой теперь уже бесполезной грудой барахла его и не заметили. Контузия была лёгкой и без последствий, так что, очнувшись, Саша увидел себя в одиночестве и несколько в стороне от жуткой картины смерти на дороге. Гитлеровцев не было видно, и он решил поискать других уцелевших бойцов. Бесполезно — если кто и выжил, то давно скрылся в прилегающем к дороге лесу. Вокруг были только мёртвые советские солдаты с мёртвыми же лошадьми да разбитые автомашины. Некоторые из погибших были жестоко и с каким-то извращённым рвением добиты немецкой пехотой. От такого красноармейцу Полухину стало настолько страшно, что он и мог только заливаться слезами и громко реветь: «Мама!» В таком состоянии противник мог бы взять его голыми руками, но никто не может предугадать гримас фортуны — ни один вражеский солдат за то время, пока бывший студент приходил в себя, так и не появился.

Когда же шок прошёл, Саша ощутил подкатившую к горлу злость — фрицам такое прощать нельзя! А один в поле не воин, значит, надо пробираться к своим и, ясное дело, не по дороге. Значит, придётся идти лесом, возможно, много дней, а для такого следует хорошо подготовиться. Оцепенелый взгляд сменился осмысленным: надо было найти подходящее оружие, съестные припасы и походное снаряжение. Ничего из перечисленного у него не было. По должности писаря, причём ещё не утверждённой, винтовка ему не полагалась, а питание на марше обеспечивалось полевой кухней, ныне превращённой в хлам гусеницами вражеского танка. В стрелковом вооружении выпускник артиллерийской школы разбирался хорошо, да и логика у него была в полном порядке. Вокруг валялось много винтовок, как старых «мосинок», так и новых «светок». Но попробуйте походить с ними, особенно со штыком, в плотном подлеске, кустарнике или под молодыми деревьями с низкой кроной. Опять же, для боя с одиночным патрулём в лесу не нужна высокая дальнобойность оружия, зато скорострельность будет очень даже в цене. Поэтому внимание Саши сосредоточилось на поиске пистолет-пулемёта. Пришлось с жутким чувством осматривать многих погибших бойцов, прежде чем усилия увенчались успехом. В руках красноармейца Полухина очутился ППД, а в подсумке на его ремне — три запасных магазина. Ещё сколько-то патронов к этому оружию были положены в походный вещмешок. Подумав, он добавил к ним пистолет Токарева, взятый у незнакомого павшего лейтенанта. Но, вспомнив про возможные осечки этого оружия, Саша укомплектовался ещё и револьвером системы Нагана с запасом патронов к нему.

Обвешанный подсумками и двумя кобурами с оружием поясной солдатский ремень был ощутимо тяжёл, но на него добавились нож разведчика, лопата для самоокапывания и целых три фляги с кипячёной водой — без этого никак. В вещмешке за спиной, помимо патронов, разместился запас спичек, сухарей и шоколадок — их удалось найти в одной из разбитых повозок. Но ничем кончились поиски компаса и карты — у погибших командиров их либо не было, либо они оказались испорченными. Оставалось надеяться на «Командирские» часы вместе со знанием звёздного неба — в школе их как-то учили ориентироваться с их помощью на местности. Закончив своё вооружение и экипировку, красноармеец Полухин отряхнулся, поправил пилотку, проверил свои документы и только было собрался направиться прямо в лес, как из кустов сзади него раздалось: «Товарищ командир!»

Быстро повернуться и изготовить ППД к бою Саше не удалось — ноша была тяжела, да и у него просто неоткуда было взяться умению так поступать. Но этого и не требовалось — из кустов выглядывали два белобрысых лица в красноармейских пилотках, моложе его самого. Оказалось, что всё-таки единственным уцелевшим он не был. Братьям-двойняшкам Самойловым из далёкой уральской деревни также посчастливилось выжить. Старший (всего на полчаса) Родион и младший Илья были потрясены случившимся ещё больше, чем Саша. О войне они не имели никакого представления, а их дядя, в своё время бывший в германском плену до революции, много хорошего рассказывал о жизни немцев. Идти на фронт братья не хотели, причём были явно под впечатлением от рассказов своего родственника о превосходстве Германии во всех сферах. Зачем с такими людьми воевать-то? А сейчас эта наивная вера разлетелась вдребезги, тем паче они своими глазами четыре часа назад видели, как немецкий офицер застрелил из пистолета поднявшего руки вверх советского солдата. Просто так, ни за что, поскольку на пленных надо было тратить драгоценное время, за которое можно было ещё продвинуться вперёд, захватить пару-тройку важных пунктов и, кто знает, даже удостоиться в итоге рыцарского железного креста. Это живо отбило у братьев желание сдаться противнику. Затаившись в придорожном подлеске, Родион с Ильёй совершенно не знали, что делать и куда идти. Увидев Сашу, готовящегося к походу, они долго наблюдали за ним, прежде чем окликнуть.

— А ну давайте сюда! — после «вокальных упражнений» над телами погибших голос красноармейца Полухина охрип и сильно сдал в громкости. Обстановка для знакомства была сюрреалистична до крайности, ознаменовавшись ещё и тем, что Илью стошнило, когда он увидел на дороге растерзанного нацистским зверьём капитана: «Вот нелюди!» Старший, как мог, крепился от позывов к рвоте. Выяснилось, что братья Самойловы были колхозниками — Родион работал на конюшне, а Илья, любимчик матери-вдовы и её сожителя-председателя, до сих пор не освоил никакой специальности, а потому в свои восемнадцать лет если что и мог делать, так плясать в самодеятельности и играть на гармони. Оный музыкальный инструмент и сейчас выглядывал из-за его спины. В аду разгрома полка оба брата бросили свои винтовки и плащ-палатки — прятаться с ними действительно было неудобно, но зато младший спас свою гармонь. С ней он явно не собирался добровольно расставаться ни при каких обстоятельствах. Поэтому сидор с сухарями, фляги с водой, две винтовки и патроны к ним оказались у Родиона, когда вся троица двинулась в далёкий путь до своих. Второго ППД найти не удалось. Только грозным командным окриком Илью удалось заставить взять самые важные документы нескольких убитых командиров — Саша понимал, что даже с подлинными красноармейскими книжками без подтверждений судьбы их полка дело даже в случае успешного выхода к своим может обернуться не лучшим образом.

Под тяжестью ноши все, кроме Ильи, быстро поняли, что они переоценили свои скоростные возможности перемещения по лесу. За время до заката Саша по числу шагов в единицу времени определил, что они прошли не больше трёх километров. Кроме того, он правильно подозревал, что в отсутствие компаса и ориентируясь только по солнцу, группа шла не по прямой, а по дуге круга, причём неизвестной кривизны. Когда оранжевые закатные лучи ещё пробивались сквозь деревья, все резко застыли, услышав лошадиное ржание неподалёку. Родион сразу же приободрился:

— Кони-то нас учуяли, вот и зовут!

— Кони?

— Не меньше двух, точно!

— Тогда вперёд!

Превозмогая страшную усталость, бойцы добрели до небольшой поляны посреди леса, где к великому удивлению Саши бродила четвёрка лошадей, впряжённая в передок с трёхдюймовой полковой пушкой. Видимо, при обстреле и налёте убило ездовых, а остальные номера расчёта спешились, и напуганные взрывами неуправляемые лошади увезли орудие в лес. А может быть, упряжку туда направил кто-то из артиллеристов, но потом то ли погиб, то ли бросил её по какой-то более важной надобности. Пока окончательно не стемнело, Илью отрядили поискать возможных товарищей со строгой инструкцией максимально таиться и «не отсвечивать», а красноармейцы Полухин и Самойлов-старший занялись оприходованием неожиданной находки.

Родион выпряг и покормил лошадей, благо на упряжке был запас фуража. На предложение отцепить и оставить в лесу пушку Саша ответил категорическим отказом, ибо, как учил его один из преподавателей в школе, старый солдат императорской и Красной армий, пока есть боеприпасы, ты обязан быть с орудием. А если ты настоящий артиллерист — то и после. А в передке в лотках поблёскивали гильзы унитарных патронов. Детальный осмотр пушки решили отложить до следующего утра, сейчас надо было заняться подготовкой к ночёвке. В этом сильно помог топор и большие лопаты с передка — ибо ножом и лопатой пехотинца с коротким черенком трудно нарубить хвороста и вырыть яму для костра. Тут Саша вспомнил подобного рода навыки вожатого в пионерском лагере. Получилось не так быстро, но вполне успешно. К тому же и Родион помог: раз работаешь конюхом, значит, ходишь в ночное. Вернувшийся и не нашедший никого Илья так и порывался сыграть что-то на своей гармони, но остальные у него попросту отобрали инструмент — кто знает, как далеко немцы? Закусили размоченными в воде сухарями и небольшой порцией шоколадки. Думали, оставить ли на ночь караульного, но из всех только Самойлов-младший имел на это силы, однако толку от него в этом качестве было немного. Его поход в разведку наглядно показал, что лучше не осматривать местность вовсе, чем поручать такую задачу именно ему. Пришлось положиться на удачу и спать втроём на нарубленных мягких ветках с листьями. Орудие, передок и лошадей спрятали под развесистой кроной дуба рядом с опушкой.

Предосторожность оказалась не лишней. Вскоре после рассвета всех троих разбудил гул авиационных моторов. Низко над опушкой прошли три двухмоторных бомбардировщика с крестами на плоскостях. Саша решил не двигаться в этот день — с упряжкой можно было взять с собой куда больше нужных вещей, надо было провести подготовку к походу и проверить орудие. Незадолго до принятия присяги в тренировочном лагере он, вместе с другими призывниками, практиковался в обращении с учебной пушкой. Правда, она была не полковой, а дивизионной, но лафет и у той, и у другой устроен похожим образом, так что трудностей с этим не возникло. Бывший студент показал братьям, как снимать орудие с передка и брать его на передок, готовить его к бою и походу. У такого расчёта из одного поверхностно знакомого с системой человека и двух совершенно «не в теме» людей всё получалось через пень-колоду, без той слаженной и гладкой работы, которой славилась отечественная артиллерия во все времена. Но спустя три часа красноармеец Полухин решил, что в этом плане положение дел является более-менее удовлетворительным. Поэтому он сам себе присвоил должности командира орудия и наводчика, Родион Самойлов стал замковым и ездовым, а Илья — снарядным и заряжающим. Последнее было не без риска: безответственность танцора и гармониста внушала нешуточные опасения, но выбора у Саши не было.

Что же касается снарядов, то все шесть лотков передка были полностью укомплектованы боеприпасами. В четырёх из них лежали патроны с осколочно-фугасными гранатами, общим числом шестнадцать штук, а в двух оставшихся — восемь пулевых шрапнелей. Гильзы и снаряды были очищены от смазки и тускло поблёскивали в солнечных лучах. Вопреки ожиданиям, Илья быстро освоил свинчивание колпачков на взрывателях и установку колец на дистанционных трубках. В порядке были и панорама, и почти чистый формуляр пушки, и таблицы стрельбы с руководством службы. Рядом с последними нашлись несколько чистых листов бумаги, пенал с ластиком и тремя остро заточенными карандашами, а также коробка с мелками. Саша понял, что предыдущий командир орудия своё дело знал: бумага, ластик и карандаши были нужны для составления схем ориентиров и расчётов, а мелками он делал временные пометки на щитовом прикрытии. Он мысленно поблагодарил его за это, с грустью подумав, что этого бойца, скорее всего, уже нет в живых. Открыв формуляр пушки, его преемник вдруг обнаружил в нём сложенный треугольником листок бумаги и фотографии почтенной пожилой пары и красивой молодой женщины с кокетливой причёской а-ля Любовь Орлова. Развернув «конверт», он вслух прочёл: «Тому кто читает эти строки, — значит, я убит. Передайте моим любимым маме Анне Михайловне, отцу Петру Ивановичу и жене Ирочке, что их Антоша больше не придёт. Фрицев на Лужском рубеже мы положили немало, жаль, что не всех. Товарищ! Возьми мою пушку и закончи это дело! Сержант Смирнов». Далее шёл почтовый адрес в Москве. Все трое молча стащили пилотки со своих голов. Саша положил прощальное послание и снимки к своим документам в гимнастёрку, к письмам от своей девушки Кати и её фотографии. На глаза вновь навернулись слёзы, на чистом листе бумаги бойцы написали свои имена, адреса родных, добавили к ним данные Антона Смирнова и положили этот документ в формуляр.

Вторая половина дня ушла на подготовку к походу. Родион с Ильёй занялись заготовкой свежей травы для корма лошадей: кто знает, хватит ли запасённого предыдущим расчётом фуража. Много времени ушло на поиск воды, но спустя часы поисков нашёлся лесной ручеек, куда на водопой сводили коней, а на передке весьма кстати оказались котелок и большая чистая герметически закрывающаяся жестянка с питьевой водой. После кипячения в котелке на костре запасы последней были пополнены по максимуму.

Время от времени над лесом пролетали немецкие самолёты, и Илья старался определить их курс — наверняка они бомбили советские войска и летали туда-обратно по прямой. Только в отсутствие карты толку от этого было немного. В лесу можно плутать долго, а выдерживать направление труднее всего, и неизвестно, на кого или на что можно наткнуться. Возвращаться в окрестности дороги — верный путь встретиться с врагом. Пришлось изрядно напрячься, вспоминая, какие населённые пункты они проезжали по пути к месту гибели полка, а также что говорил покойный командир батареи насчёт их местоположения. Решение создавшейся проблемы виделось двояким — либо попытаться вернуться на место разгрома и поискать карту, либо найти проводника из местных. Правда, выход к населённому пункту был чреват тем же свиданием с оккупантами или их пособниками. И не факт, что крестьяне их встретят радостно: в полку говорили и о предателях, и о сильно разозлённых отступлением Красной армии честных советских людях. Родион вызвался верхом, даже без седла, съездить на разведку к месту вчерашнего боя, благо свои следы выводили к нему без особого труда. Ближе к закату он вернулся с неутешительными известиями — там вовсю хозяйничал противник.

Альтернатива осталась одна — искать помощи у селян. Для начала требовалось этих самых селян найти. На опушке леса нашлась старая высокая разлапистая ель, на которую можно было залезть, хотя и с трудом. Дождавшись наступления темноты, Саша полез на её верхушку. Хорошо, что в комплекте запасных частей, инвентаря и принадлежностей к пушке нашёлся штатный карманный электрический фонарик, иначе с этой задачей было не справиться — мелкие ветки с иголками так и лезли в глаза. Потребовалось много времени, чтобы без какого-либо опыта в «древолазании» расположиться на качающейся вершине ели. Ночной вид на лесистую среднерусскую местность под лунным и звёздным светом был просто красив. Небо опоясывал Млечный путь, яркая Вега всё ещё сияла достаточно высоко над горизонтом. Бывший студент с удовольствием любовался созвездиями в мирное время, но теперь его астрономические знания служили только прикладным целям. По ковшу Большой Медведицы и Полярной звезде Саша определил географический север и дирекционный угол на чётко просматривающиеся с верхушки ели огни небольшой деревни. Запоминать ориентиры было бессмысленно — с земли, да ещё и в лесу их просто не будет видно. Но днём по часам и солнцу можно будет выдерживать нужный курс с приемлемой точностью. Ещё сколько-то минут ушло на спуск с дерева, после чего бывший студент улёгся спать. Илья явно перевоспитывался на ходу — вызвался подежурить до рассвета. Родиону и Саше нужно было хорошо отдохнуть перед завтрашним днём, а он с утра мог и вздремнуть на передке.

Больше всего красноармеец Полухин опасался, что небо затянет облаками, но ясное утро развеяло его страхи на этот счёт. Пушка была взята на передок и подготовлена к движению, лошади запряжены, следы пребывания по возможности скрыты. Как только солнце поднялось на достаточную высоту, Саша сориентировал на него часовую стрелку, определил приблизительно направление на север и по циферблату отсчитал нужный угол. Проверив ещё раз свои топографические построения, он скомандовал: «Пошли!» — и Родион осторожно повёл упряжку вперёд. Шли долго, каждый час корректируя свой курс и обходя чащобы, отчего средняя скорость не превышала полкилометра в час по прямой. Иногда приходилось работать топором, прорубая путь среди плотных кустов и молодой древесной поросли. Уже во второй половине дня вышли к окраине леса, с которой чётко просматривались дымы из домов деревни. Братья Самойловы с уважением поглядели на Сашу: вот что значит хорошо учиться в школе! Сами они не смогли бы даже так, приближённо, найти правильный путь. Да и в их сельской семилетке с географией было не очень. Зато в артиллерийской школе этот предмет преподавался на весьма высоком уровне и экзамен по нему был очень строгим. У ученика Полухина по нему была пятёрка с плюсом и… выговорами: педагог не раз безошибочно определял, кому из мальчишек Саша давал списывать прямо на уроках.

Но теперь предстояло решить более трудную задачу — выяснить, есть ли в деревне захватчики или их прихвостни. Лес вплотную к домам не подходил, то есть часовой фашистов легко заметит любого приближающегося к ним постороннего человека. Нужен был бинокль, а его-то как раз и не было. Тем не менее, Саша не расстраивался: у пушки есть панорама, а её оптика обеспечивает четырёхкратное увеличение угловых размеров наблюдаемых объектов. И то хорошо, подумал он про себя. Скомандовав развернуть пушку стволом к деревне, боец расчехлил её прицел, а после установил прибор в его корзинку. Затем попеременно три красноармейца смотрели в окуляр, пытаясь выяснить, что происходит в населённом пункте. И не зря — с дистанции около полукилометра рядом с одной из изб обнаружился мотоцикл и рядом с ним два солдата. Они были одеты в чужую форму серого цвета с каким-то синеватым оттенком, а на их головах красовались характерные горшкообразные стальные шлемы.

Саша подумал: «Деревня маленькая, скорее даже хутор, пять-шесть дворов, поэтому вряд ли тут будет много немцев, кроме этих двух». Вспоминая рассказы учителя в его школе из военных о тактике, он пришёл к выводу, что это, скорее всего, вражеские разведчики. Так и оказалось, причём в данный момент они не выполняли поставленную им задачу, вместо этого активно занимаясь мародёрством. Сквозь перекрестие панорамы было видно, как один из немцев запихивал в коляску мотоцикла гуся.

Решение у новоявленного командира расчёта созрело быстро: пользуясь элементом внезапности, скрытно выйти к дому с того направления, где строение закрывало его от наблюдения, и по возможности тихо уничтожить оккупантов. Родиона следовало оставить с упряжкой, проинструктировав его при обнаружении движения мотоцикла резко уйти в лес. Тут Илья даже вызвался добровольцем сопровождать Сашу. Однако при отсутствии даже теоретической подготовки в военном деле у гармониста такая помощь могла сыграть роковую роль в задуманном деле с очень большой долей риска. Бывший студент оставил у пушки всю ненужную экипировку и пошёл вперёд, взяв только ППД со всеми магазинами, револьвер Нагана и нож разведчика. Чем ближе он сближался с домом, тем сильнее слышались два голоса с чужой речью. Хотя у школьника Полухина была пятёрка по немецкому языку, на слух понять точно, о чём говорят солдаты противника, не получалось. Но один из них был явно навеселе, а второй — трезв и, судя по всему, сильно недоволен поведением первого. Следовательно, с трезвого и надо было начинать. Саше везло ещё и в том, что гогот подвыпившего немца на пару с уворованным гусем заглушил его шаги и негромкий звук взводимого затвора пистолет-пулемёта. Красноармеец решил бить наверняка, из-за угла избы прямо в спину трезвому гитлеровцу. Очередь из пяти выстрелов попала точно в цель. С каким-то хрипением захватчик полетел вперёд и свалился лицом в грунт, а из пяти дырок в его мундире потекла тёмная кровь, образовавшая на земле большую лужу.

Второй фриц как будто поперхнулся, в его глазах отразились сначала недоумение, а потом ужас, когда он за упавшим подельником увидел советского бойца с беспощадным взглядом и ППД в руках. Он даже не попытался ни броситься к мотоциклу, ни выдернуть вальтер из кобуры на ремне. Немец только проорал: «Nicht schie en!», но Саша впервые в своей жизни почувствовал вкус крови и жажду жестокой беспощадной мести. Палец автоматически нажал на спуск, и ещё десять пуль нашли своего героя. Труп врага ещё дёргался в конвульсиях, а наблюдавшая за происходящим в окно избы и выбежавшая на крыльцо пожилая женщина кричала: «Сынок, ты что наделал! Теперь они всех нас убьют!»

Красноармейцу Полухину пришлось сделать немалое усилие над собой, чтобы не выпустить в неё все оставшиеся в магазине ППД патроны. Кровавая завеса с его глаз спала, он поставил оружие на предохранитель и медленно закинул его по-походному на спину. Способность к логическому мышлению вернулась к Саше, и он понял, что враг, обнаружив своих убитых мотоциклистов, не остановится ни перед чем.

— Тогда уходите! Они и так всех убивают!

— Куда нам, милок! Нас тут четверо осталось, и я тут в шестьдесят лет самая молодая. И ни телеги, ни машины, ни трактора. А Макарыч, так тот еле до завалинки дойти может.

Женщина ударилась в слёзы, Саша еле сдержался от того же самого. Но за его спиной раздался старческий дрожащий голос: «А ты молодец, солдат! Так и надо этим разбойникам! Танька, давай прекращай реветь!» Обернувшись, он увидел еле стоящего сильно ссутулившегося древнего деда с клюкой. Трудно было поверить, что каких-то шестьдесят лет назад он был красавцем, которых художник Верещагин изображал на своих картинах. Воевал Осип Макарович на турецкой войне под командованием самого генерала Скобелева, и сейчас ему было ни много ни мало восемьдесят пять лет. Как оказалось, именно у этого древнего старика час назад лежащий ныне на грунте продырявленный фриц, грубо насмехаясь над его немощью, умыкнул того самого гусака и бутыль с самогоном. Птица скрашивала последние дни старика, попутно увеличивая гусиное поголовье во всей деревеньке. Вот и сейчас, выбравшись из коляски мотоцикла, это весьма упитанное пернатое, попутно шипя и на трупы гитлеровцев, и на Сашу с пожилой женщиной, важно прошествовало к своему хозяину за очередной порцией корма.

— Ничего, избавились от них живых, сволочей, с мёртвыми будет легче! Только посмотрим, что тут у этих жмуриков есть.

Саша с брезгливостью осмотрел оба трупа, снял с них часы и вынул из их нагрудных карманов документы. На одном из аусвайсов он прочитал: «Крафтрадауфклярунгсцуг», пара минут потребовалось, чтобы вспомнить уроки немецкого и кое-что из военного разговорника, за которым он коротал время на той самой повозке с имуществом. Мотоциклетный разведывательный взвод — вот что значило это труднопроизносимое слово. Красноармеец Полухин лично уничтожил трезвого ефрейтора-водителя мотоцикла и захмелевшего наблюдателя в чине оберфельдфебеля. Последним, кстати, объяснялось их поведение: ефрейтор понимал, что ничего хорошего из пьянства его непосредственного командира не выйдет, хотя и сам очень хотел хлебнуть самогона. Только не сейчас, а когда их выведут на отдых в тыл. Что же касается гуся, то зажарить его ему хотелось не меньше нализавшегося подельника, но тот вздумал перед этим ещё и подразнить птицу чем и занимался вплоть до своей бесславной гибели. Однако перечить старшему по должности и званию ефрейтор не смел, поэтому только пытался втолковать оберфельдфебелю: что будет, если кто-нибудь из их командования узрит его в столь непотребном виде. Эти пререкания отвлекали немцев от наблюдения за происходящим, что стало главной причиной Сашиного успеха.

Закончив с трупами гитлеровцев, красноармеец Полухин переключился на их мотоцикл. И здесь он испытал неподдельную радость: в коляске обнаружились планшет с топографической картой местности, бинокль и компас. Убитые фрицы были моторизованными разведчиками, а потому всё это полагалось им по штату. Собственно говоря, им приказали осмотреть деревеньку и окрестности на предмет наличия советских войск и уточнить ряд местных ориентиров. Не обнаружив противника, оберфельдфебель положил карту с приборами в коляску и направился к жителям за реквизицией съестных припасов и чего-нибудь более-менее ценного. У Макарыча он заметил бутыль с белой мутноватой жидкостью, а с двухмесячным опытом пребывания на Восточном фронте гитлеровцу не требовалось объяснять, что это такое. Хорошего настроения Саше добавили также два качественных немецких термоса и ещё один карманный электрический фонарик.

Взяв бинокль и выйдя на окраину деревеньки, красноармеец Полухин легко разыскал в нем на опушке леса свою упряжку. Он помахал рукой и увидел, как кто-то из братьев ответил ему тем же самым. Всё это время они беспрерывно наблюдали через панораму за происходящим, а когда обе фигуры гитлеровцев упали, то оба испытали прилив такой радости, какой у них не было с момента призыва в Красную армию. Сказав селянам, что он скоро вернётся, Саша пошёл к орудию напрямик. Убрав панораму и зачехлив прицел, бывший студент, внезапно ставший начинающим диверсантом-артиллеристом, привёл упряжку в деревню и поставил её рядом с мотоциклом. Разбираться с устройством вражеской машины было некогда, да и много ли толку от неё будет в лесу, где она точно застрянет или встанет от нехватки топлива? Поэтому вместе с жительницей деревни трупы гитлеровцев загрузили на мотоцикл, привязав одного к рулю, а другого к коляске. На счастье, машина стояла незаторможенной и на нейтральной передаче, так что её удалось без особых проблем, хотя и с усилиями откатить на полкилометра от населённого пункта, где был поросший кустарником овражек. Это место было выбрано Татьяной Лазаревной — так звали пожилую женщину — за свою удалённость и неприметность. Со стороны оно казалось только группой раскидистых кустов чуть в стороне от грунтовой дороги, связывающей деревню с большим селом, где располагалось правление колхоза.

Этот овражек и стал открытой могилой для двух оккупантов и их мотоцикла. Столкнув их туда, Саша спустился вниз, с помощью топора испортил карданную передачу от мотора к ведущему колесу машины, а также разбил её приборы со светотехникой. Для надёжности он достал револьвер, прострелил один раз бензобак, но поджигать вытекшее топливо не стал — и так звуков во всём этом деле было слишком много, а столб дыма от горящего бензина мог привлечь совершенно ненужное внимание к происходящему даже далеко находящегося противника. И без того для приведения мотоцикла в порядок требовался очень серьёзный ремонт. Тем временем Татьяна Лазаревна с Родионом и Ильёй подготовили ветки, которыми забросали машину и трупы гитлеровцев.

Вернулись в деревню уже при закате, с помощью лопат и метлы бойцы быстро убрали кровавые пятна с грунта и придали месту его обычный вид. Так уж получается, что, увидев себя под действенной защитой, гражданские чувствовали, что настроение повышается на небывалую высоту. Если один красноармеец с пистолетом-пулемётом так лихо убил захватчиков, то трое, да ещё с пушкой, никакого ворога на родное крыльцо не пустят! Даже братья Самойловы, забыв про своё недавнее сидение в кустах, всем своим видом излучали уверенность и готовность дойти до Берлина. А старик Макарыч хотел идти вместе с ними и грозно потрясал своей клюкой. Саше пришлось приложить немало усилий, чтобы покончить с этой эйфорией. Как ни странно, его поддержал дед, забыв про своё желание лично отомстить пособникам гусекрада. Память Шипки и Плевны не стёрлась за прошедшие полвека с лишним:

— Ох и силён антихрист, ты прав, служивый. Вчетвером нам с ним точно не справиться. Эй, Танька, помоги ребятам, чем есть!

В результате упряжка пополнилась двумя тёплыми одеялами, брезентовым полотнищем и дополнительным запасом фуража для лошадей. Он предназначался для деревенского скота, но из него осталась одна корова, всех остальных животных забрали ещё в июле для поставок в армию. Саша, взглянув на себя в зеркало, с трудом узнал своё лицо — грязное и щетинистое. Поэтому он попросил у Татьяны Лазаревны бритву, кусок мыла и чистое полотенце, поскольку привык к опрятности, даже в полевых условиях. Всё это нашлось среди вещей её внука, также призванного на службу тем летом. Среди его школьных принадлежностей остались несколько чистых тетрадей, карандашей и линейка с транспортиром. Это было очень кстати в дополнение к карте и компасу. При свете керосиновой лампы красноармеец Полухин бросил беглый взгляд на саму карту — она оказалась советской, но названия были продублированы немецкой транслитерацией. Также на ней было много пометок с указаниями даты и времени, среди которых нашлось и место разгрома походной колонны его полка. Стало ясно, что гитлеровцы продвинулись далеко вперёд, и идти параллельно дороге смысла не имеет. Путь к своим лежал исключительно по бездорожью и, где только возможно, под прикрытием леса. Посоветовавшись с Татьяной Лазаревной, Саша решил сделать отправной точкой маршрута лес в паре километров к северо-западу от деревни, со стороны, противоположной их подходу к населённому пункту.

Хорошо зная местность, пожилая женщина решила сопроводить упряжку до его опушки. Бойцы распрощались с Макарычем и остальными пожилыми колхозниками, загрузили на передок всякой домашней снеди — не всё же сухари да кипяток для собственного пропитания использовать — и выдвинулись к намеченной цели. Несмотря на ночь, с помощью проводницы и лунного света они без приключений добрались до окружённой со всех сторон деревьями лужайки внутри леса. Там, простившись с Татьяной Лазаревной, и заночевали.

Утро выдалось туманным и хмурым, ясная погода, стоявшая последние дни, исчезла без следа. После вчерашних событий Саша решил дать себе и товарищам день отдыха перед предстоящим походом. Родион выпряг лошадей и верхом на одной из них отправился на поиски либо ручья, либо озерка, Илья негромко наигрывал что-то на своей гармони, а их командир под звуки этой музыки приводил себя в порядок Подогревши воду на костре, удалось впервые за последние дни с относительным комфортом умыться и побриться, а также поесть. Яблоки со двора Макарыча и каша от Татьяны Лазаревны оказались весьма хороши. Вместо пустого кипятка был самый настоящий чай. Такой пикник на природе был бы просто замечателен, если бы за опушкой леса не шла война. Впрочем, её присутствие не замечалось: немцы продвинулись вперёд, звуки выстрелов и разрывов с передовой более не слышались, а самолёты не летали из-за тумана.

Разложив карту на сиденье передка, Саша погрузился в расчёты и размышления. Первой мыслью было: «Как хорошо, что вчера обзавелись компасом, а то без него и солнца даже с картой плутали бы по лесу». Измеряя линейкой расстояния и прикидывая возможные варианты действий, красноармеец пришёл к выводу, что его план выхода к своим путём движения на северо-восток лесом неосуществим. Причиной такого решения стало наличие большого участка открытой болотистой местности за лесом. Может быть, кто-нибудь из местных и сумел бы их провести известными ему тропами, но для упряжки с пушкой требовалось сухое твёрдое место приличной ширины. Таких же было только два — шоссейная и железная дороги, причём обе под контролем немцев. Да и одиноко бредущий вместе со своим орудием и лошадьми расчёт открыт для наблюдения хоть с земли, хоть с воздуха — путь его будет весьма недолгим.

Обогнуть болото можно было только с запада, но, согласно карте, до спасительного леса простиралось обширное открытое пространство, которое нужно было как-то незаметно преодолеть. Хуже того, по этой местности протекала безымянная и, по всей видимости, глубокая речушка, раз переход через неё был обозначен значком моста. У такого рода объекта следовало ожидать хорошую охрану, и пытаться вступить с ней в бой — верная смерть, хотя и геройская. Однако выше по течению и в стороне от дороги на карте был показан брод, причём недалеко от леса и вдали от любых населённых пунктов. Здесь противник вряд ли ожидал атаки со стороны Красной армии или сам планировал вести свою технику, а значит, и прикрытие брода вряд ли будет сильным. Если повезёт, то его может там и вовсе не оказаться. А если охрана присутствует, то с помощью пушки есть хороший шанс её уничтожить. И брод — не мост, его не взорвёшь. Красноармеец Полухин размышлял уже минимум как командир взвода, хотя его боевой опыт был весьма скромен, а походная подготовка ограничивалась лишь приключенческой литературой да рассказами бывалых вояк-учителей в школе. За неимением других приемлемых альтернатив он решил двигаться сначала на запад-северо-запад к броду, ликвидировать охрану переправы при её наличии, форсировать речушку и только потом под прикрытием леса идти на северо-северо-восток, где был шанс встретить своих.

Вернулся Родион и забрал остальных лошадей, чтобы их накормить, напоить и обиходить. Тем временем облачность превратилась в нависающие тёмные тучи, так что Илье пришлось отложить свою гармонь и помочь Саше соорудить что-то вроде укрытия для себя и орудия из брезентового полотнища, срубленных длинных палок и веток под развесистым дубом. Казалось бы, ничего сложного, но у нетренированных в такого рода делах людей постройка сооружения заняла целых четыре часа. Слишком много неудобств — только вдвоём найти мелкие деревца, срубить их, убрать сучья, доставить на место получившиеся опоры и врыть их в грунт, а после закрепить на них брезент подручными средствами. Чтобы уместиться под балдахином из брезента, пушку пришлось снять с передка и подкатить вплотную к дереву. Нелёгкая работа для двоих человек, учитывая тот факт, что масса системы составляет около восьмисот килограммов. Туда же загнали и передок, но под навесом удалось разместить только его короб, а дышло так и высовывалось наружу из-под укрытия.

«Строительные работы» закончились вовремя — хлынул холодный осенний ливень, и от комфорта не осталось и следа. Навес, хоть и защитил от потоков падающей с неба воды, тем не менее, стал спустя какое-то время протекать. Однако Саша успел убрать все бумаги с картой и боящиеся воды вещи в короб передка и коробки на щите орудия, которые дополнительно накрыли ещё и одеялами. Под них Илья с превеликой тщательностью поместил свою гармонь. Самим же пришлось постоянно поддерживать горение дров в костре, поскольку вряд ли бы удалось разжечь его снова в случае затухания пламени. Ливень спустя полчаса ослаб до слабо крапающего дождя, а к вечеру и вовсе прекратился. Снова вернулся Родион со всеми лошадьми, изрядно «помытыми» атмосферными осадками. Ночь, по сравнению с предыдущими, была хуже некуда. Воздух ощутимо похолодел, форма на всех промокла, а на сапоги налипла грязь вперемешку с опавшими листьями. Одеяла, несмотря на попытку просушить их над костром, так и остались волглыми, а с брезента долго стекала вода.

Утром бойцы доели припасы из деревни; братья Самойловы только тяжело вздохнули, когда Саша сказал, что вновь придётся довольствоваться сухарями и кипятком. Лошадей поставили в упряжку, пушку взяли на передок, нагрузив на него, помимо прочего, с таким трудом изготовленные жерди. Шли медленно, колёса резали размокшую землю, иногда приходилось выталкивать орудие своими руками. Только к полудню средняя скорость движения достигла километра в час. Чтобы не нагружать и без того тянущих изрядную ношу лошадей, бойцы не стали садиться на передок и продвигались на своих двоих, тоже с увесистыми вещмешками за своими спинами. Возглавлял шествие Саша с компасом и картой, Родион вёл упряжку, а Илья оказался замыкающим. Так, без происшествий, прошли целых три дня. Вечером, перед очередной ночёвкой, красноармеец Полухин аккуратно заносил в формуляр пушки пройденное расстояние, делал отметки на карте и в одной тетради кратко записывал события дня. Задним числом в свой «Журнал боевых действий» он внёс уничтожение двух единиц живой силы и одного мотоцикла противника. Не всегда удавалось найти свежую воду, тогда в ход шли её запасы из жестянки и фляг.

На счастье расчёта, дождей больше не было, и стало возможным передвигаться по лесу чуть быстрее. Хотя направление похода определял Саша, главным на марше был Родион. Именно он, по состоянию лошадей, задавал время движения и привалов. Запасы фуража неуклонно убывали, но пока беспокойства по этому поводу не было, тем более что по пути удавалось найти подходящий подножный корм для коней. Дары леса помогли и самим бойцам: на симпатичной полянке собрали немало подберёзовиков, похлёбка из которых хоть как-то разнообразила меню из одних сухарей на завтрак, обед и ужин. Запасы шоколада также истощались, поэтому все были рады, увидев в стороне от своего маршрута кусты дикого малинника. За ягодами пошли осторожно, с оружием наизготовку: а вдруг там медведь сидит? Но страхи оказались беспочвенными: никого там не оказалось.

К полудню пятого дня похода упряжка вышла к северо-западной границе леса. Перед бойцами раскинулось большое открытое пространство с редкими деревьями и кустами на всём его протяжении. Саша тщательно осмотрел местность в бинокль и заметил дома на пределе видимости и идущую к ним цепочку столбов. Определив своё местоположение по карте, он удовлетворённо хмыкнул. По небольшому холму и направлению телефонной линии вдоль дороги красноармеец Полухин вычислил, что упряжка находится рядом с большим селом. Тщательное наблюдение подтвердило его выводы: на фоне неба чётко вырисовывался шатёр церковной колокольни. Уклонение от намеченного курса было вполне приемлемым, но близость с крупным населённым пунктом внушала опасения: а вдруг там хозяйничает враг?

Тем временем на достаточно просохшей за прошедшие дни дороге возник пыльный след. Саша вгляделся в бинокль, чтобы опознать по возможности тип машины. И предчувствие его не обмануло: угловатые формы корпуса явно принадлежали немецкому полугусеничному среднему бронетранспортёру. Тотчас же в душе красноармейца возникла целая битва между отчаянной храбростью и трусоватой осторожностью. Первая просто требовала привести пушку в боевое положение и геройски уничтожить вражескую единицу бронетехники. Последняя же уговаривала его спрятаться в кусты, так как вообще без какого-либо практического опыта стрельбы из орудия шансы на победу были ничтожными, особенно по движущейся цели, да ещё из ствола на однобрусном лафете. К тому же на помощь обстреливаемым гитлеровцам запросто могло прибыть подкрепление из села неподалёку, и тогда уже сам расчёт пушки станет объектом охоты. Саша отдал предпочтение второму варианту, тотчас же уведя упряжку обратно в лес. В мыслях у него мелькнуло: Михаил Илларионович Кутузов тоже отступал, чтобы потом в подходящем месте и в нужное ему время одержать победу.

Сам того не зная, красноармеец Полухин открыл для себя принцип, высказанный древним мудрецом Сунь-Цзы: «„Воины-победители“ сначала ищут условия победы, а только потом вступают в битву; те же, что терпят поражение, сначала вступают в битву и только затем стараются победить». А до условий победы в том эпизоде было далеко, как до Луны.

Но одной осторожностью дело в свою пользу было не решить, и подтверждение тому последовало весьма быстро. Спустя ещё полтора дня похода надо было на время попрощаться с лесом, чтобы вдалеке от населённых пунктов пересечь открытый участок местности и переправиться через речушку. Здесь перед Сашей встал один очень важный вопрос, неприятный в случае любого ответа на него: когда двигаться — днём или ночью? С одной стороны, ночь скроет их от визуального наблюдения и поможет незаметно пройти опасный этап пути. А с другой стороны, какова будет скорость такого перемещения? Страшно подумать, что будет, если в темноте лошади попадут в какую-нибудь яму или расщелину. Луна вступила в фазу последней четверти, а это значит, что взойдёт она уже после полуночи, да и погода последние дни стояла облачная. Надолго ли в таких условиях хватит ресурса батареек карманных фонариков? Поэтому красноармеец Полухин решил рискнуть и за минимально возможное время совершить дневной марш-бросок до окрестностей брода. В его преддверии он дал отдохнуть и личному, и конскому составу упряжки. Вечером, за костром, бойцы разговорились даже больше, чем обычно, — кто знает, что их ждёт завтра?

«Когда мы были на войне, когда мы были на войне, там каждый думал о своей подруге или о жене», — слова из более поздней песни были вполне применимы к Саше или Илье. Бывший студент постоянно вспоминал о своей девушке Кате, с которой он познакомился два года назад в Русском музее. Сейчас она, должно быть, закончила последний класс десятилетки, чтобы потом поступить в педагогический и стать учительницей. Только на душе у Саши было тревожно: в последнем письме от неё упоминались бомбёжки Ленинграда и что она, вместе с бывшими одноклассниками и одноклассницами, помогала пожарным и служащим МПВО при ликвидации последствий воздушных налётов. Ему, конечно, было приятно, что его избранница была довольно храброй, но лучше бы ей во время вражеских атак на город не дежурить на крышах и не тушить «зажигалки», а находиться в бомбоубежище или, того лучше, где-нибудь в деревне в глубоком тылу.

— Да уж, тебе не повезло! — заметил на всё это Илья. До нас фашист не дотянется, только что все мои без меня делать-то будут? Мы тут воюем, а этот урод Козлов с Машкой или Лизкой целуется? Или уже на сеновал залезли? — до войны за гармонистом и участником самодеятельности в родной деревне была целая охота со стороны незамужних девиц, да и замужние колхозницы на него посматривали тоже не без интереса. А он вовсю этим пользовался.

Слушая это, Родион только молчал: за прытким младшеньким его просто не замечали. Если только не считать кобылы Люськи, которая за ним готова была ходить хвостом куда угодно и где угодно, хоть в самом правлении колхоза. Правда, интерес у неё был сугубо меркантильный — там морковку её повелитель даст, а там, если сделать особо постную морду и поржать жалобно, то и на сахарок расщедрится. И хотя Самойлову-старшему весьма нравилась Даша из его деревни, мысли то и дело возвращались к Люське — ну кто теперь за ней теперь ухаживает? Такой преданности вряд ли от кого дождёшься.

Закончив с мальчишеским трёпом, Саша с Родионом завалились спать: марш предстоял долгий и опасный, они должны быть хорошо отдохнувшими. Илья вызвался быть караульным, рассчитывая отоспаться уже в походе. Когда рассвело, как обычно, наскоро перекусили сухарями, убрали следы своего пребывания, погрузили всё имущество на упряжку, а на сиденье короба передка усадили изрядно зевавшего Самойлова-младшего. Выйдя на открытое пространство, Саша с биноклем, ППД и флажками из комплекта принадлежностей к пушке выдвинулся на пару сотен метров вперёд, давая отмашкой сигналы Родиону, что на пути перед ними опасностей нет. За пять часов удалось пройти двадцать километров, благо местность была более-менее ровная. Можно было двигаться и быстрее, но тогда лошади бы очень быстро устали. Поэтому пришлось сделать пару недолгих остановок, а в полпервого дня остановились на обеденный привал. Обед был весьма условным: сколько-то сухарей, вода из фляжек и ломтик шоколадки каждому. Ещё час похода — и вдали обозначилась долгожданная речушка. Найдя подходящие кусты, красноармеец Полухин скрыл за ними упряжку, а сам отправился в одиночестве разыскивать брод.

Прошедшие дни похода сделали из Саши кое-что уже знающего следопыта и навигатора. Брод он нашёл быстро, но с «добавкой» в виде целых шести гитлеровцев и их пулемётной позиции рядом с берегом. Спокойная тыловая обстановка сыграла ему только на руку: за прошедшее время немцы утратили осторожность. Трое из них в открытую играли в карты, один сидел за полевой радиостанцией внутри дерево-земляного сооружения с большой амбразурой, а остальные двое слонялись без дела. Передвигаясь ползком, красноармеец Полухин сумел приблизиться на расстояние около двух сотен метров к противнику. В бинокль внутри небольшого укрепления можно было рассмотреть и голову вражеского радиста в гарнитуре с наушниками, и пулемёт на станке. Надежды на то, что брод не будет охраняться, рухнули с треском.

Теперь следовало подумать, как избавиться от всех этих фрицев. По-пластунски вернувшись в безопасное место, Саша начал прикидывать дальнейший план действий. Главным пунктом в нём была идея выкатить пушку на дистанцию около пятисот метров и уничтожить вражеское укрепление огнём прямой наводкой. С закрытой позиции было бы безопаснее, но где взять передового наблюдателя, вычислителя и большое количество боеприпасов для такого дела? Выход на открытую огневую позицию и первый выстрел надо будет в любом случае произвести скрытно, иначе немцы либо уничтожат расчёт огнём из пулемёта, либо сумеют установить связь со своими. Вызванное ими подкрепление за какой-то час прибудет на место, что для Саши и его товарищей обернётся гарантированной гибелью. Вывод напрашивался сам собой — орудие и передок выкатить силами расчёта ночью, чтобы ржание лошадей не могло насторожить гитлеровцев. Только вот куда?

На счастье красноармейцев, солдаты противника оказались достаточно ленивыми и не готовыми замочить ноги. На своём берегу они оборудовали своё укрепление, то ли ДЗОТ с жильём для гарнизона, то ли землянку с пулемётом, как надо, а вот на противоположном осталось несколько кустов с зарослями высокой травы, которые закрывали видимость некоторых секторов обстрела находящегося там «ствола». По правилам военно-инженерного дела их надо было бы вырубить, но для этого надо было по пояс перейти брод, а сентябрьскую воду тёплой ну никак не назовёшь. Плот им делать тоже не хотелось, поэтому в свете новостей об успешном продвижении вперёд своих частей гитлеровцы решили, что и без того справятся с небольшой группой недобитых советских бойцов, если таковая на них выйдет. Да и находятся эти кусты с травой достаточно далеко: двести метров открытой местности перед пулемётом есть — так чего ещё надо?

Внимание Саши привлекла одна такая группа растительности несколько левее его текущего местонахождения. «Отличная позиция!» — решил он, ползком добравшись до выбранной им точки. С неё укрепление было чётко видно в виде бугорка на берегу речушки. Расхлябанность врага получила ещё одно подтверждение: мочало с листьями и ветками, закрывающее амбразуру, было убрано, и темное трапециевидное отверстие замечательно выделялось на вроде бы природном небольшом холмике. Если бы гитлеровцы не пренебрегали наставлениями, то определить наличие у них пулемёта и радиостанции было бы очень трудно. По всей видимости, инженеры вермахта построили и замаскировали оборонительное сооружение по всем правилам, только вот его гарнизон пустил всю их работу насмарку. Ведь главное для деревоземляной огневой точки — это незаметность на местности.

Теперь предстояло наметить путь подхода к будущей огневой позиции. Увы, здесь местность была однообразной, а подходящие для ночных условий ориентиры не просматривались. С другой стороны, стоило отойти чуть назад, как укрепление совершенно закрывалось кустами и травой, а это значило, что сюда можно выкатить пушку, не дожидаясь ночи. Рискованное мероприятие, но не более того, что было ранее в деревне и при походе по открытой местности. Взглянув ещё раз на окрестность, Саша вернулся к упряжке. Ему пришлось потратить некоторое время, чтобы объяснить братьям свой план действий и то, как его надо будет исполнять.

Родион выпряг лошадей и отвёл их к другому кустарнику неподалёку. Затем втроём, молча и ругаясь про себя, с большим трудом бойцы выкатили пушку на нужное место. Её зачехлённый ствол буквально всего чуть-чуть не доходил до стороны кустарника, обращённой к противнику. Таким же образом рядом с орудием очутился и передок, освобождённый от походного имущества с ненужным при стрельбе инвентарём. Бугорок укрепления был почти не виден за слепящим солнцем, которое уже клонилось к горизонту, однако завтра он будет очень хорошо подсвечен утренними лучами, а вражескому пулемётчику будет затруднительно разглядеть пушку на ярком фоне восхода.

Весь вечер ушёл на оборудование огневой позиции: вырыли ямку под откидной сошник, уложили туда брус, откинули правило. Заглядывая то и дело в руководство службы пушки, Саша с помощью братьев снял люльку с походных креплений, затем выключил подрессоривание колёсного хода. Расчехлив прицел, он долго колдовал над уровнями, не единожды консультируясь с руководством. Мысленно он уже сто раз поблагодарил погибшего Антона Смирнова за то, что при орудии нашлось всё необходимое, чтобы постигать азы обращения с ним прямо на ходу. Бывалые артиллеристы, если бы у них была возможность поглядеть на него со стороны, могли только скептически посмеиваться — вот неумёха! Но самые умные из них точно прониклись бы к нему уважением: он всё-таки с минимумом предварительной учёбы сумел правильно отгоризонтировать орудие и изготовить его к бою. Окончательные приготовления к стрельбе отложили на утро, вновь зачехлив систему. После таких усилий хотелось чего-нибудь горяченького, но разводить костёр было никак нельзя. Поэтому все трое уселись на расстеленное брезентовое полотнище рядом с пушкой и принялись грызть сухари, запивая их простой водой из своих фляжек. Попутно прикончили предпоследнюю плитку шоколада. Ночь провели в попеременном бодрствовании: двое спят, один в карауле. Хотя спалось плохо из-за нервного напряжения перед предстоящим боем, которое постоянно держало всех на взводе. До бывалых солдат, которые могут заснуть на ходу и продолжать идти в таком состоянии, красноармейцам Полухину, Самойлову-старшему и Самойлову-младшему было ещё очень далеко.

Зато к восходу солнца все были уже на ногах. Тумана не было, в бинокль Саша чётко видел потягивавшегося спросонья гитлеровца, вышедшего из укрепления. «Оно и к лучшему! — подумал бывший студент. — Сейчас мы тебя измерим!» По чёрточкам в поле зрения бинокля он определил, что этот захватчик виден под углом в четыре тысячных. Раз так, то при среднем росте в метр семьдесят расстояние до него будет около четырёхсот метров. Значит, первая установка прицела будет восемь по шкале ДГ. «Хорошо, попробуем!» — бывшему студенту это напомнило лабораторные работы по физике в школе и институте. Саша полностью расчехлил орудие и попытался открыть затвор, нажав на его рукоятку Тот остался неподвижным. Братья Самойловы, наблюдая за ним, приуныли. Вновь пришлось перечитать руководство службы, чтобы узнать, что перед открытием затвора без предыдущего выстрела надо пальцем нажать на инерционный предохранитель. После такой операции с негромким металлическим звуком рама затвора повернулась и отошла в сторону от казённика, открыв канал ствола. Убедившись, что там чисто, Саша установил панораму в корзинку прицела, подвинул указатель отката, переставил стопор курка, прикрепил к последнему спусковой шнур и негромко скомандовал:

— Родион, Илья, начинаем!

Родион с топором, остальные руками и лопатами начали рубить и сдвигать ветви кустарника, мешавшие обзору и полёту снаряда. С этим управились быстро. Саша сразу же приник к прицельным приспособлениям. Коробка прицела была установлена в вертикальное положение ещё вчера, пузырьки обоих уровней остались точно на средних положениях, полный порядок. На панораме угломер по всем правилам был выставлен в «тридцать-ноль», а отражатель — в ноль, осталось только подвести к указателю прицела деление «восемь» на шкале ДГ дистанционного барабана. В поле зрения прибора перекрестие навелось на какой-то камешек на берегу речушки. Подъёмным механизмом орудия Саша немножко приподнял ствол, пока точка в разрыве перекрестия не остановилась точно в центральной части тёмной амбразуры вражеского укрепления.

— Сейчас огребёте по полной, сволочи! Илья, помнишь, как я тебе показывал: гранатой, взрыватель осколочный!

— Да, Саш, это колпачок свинтить?

— Так точно! Давай быстрее!

— Всё сделал, вот снаряд!

— На будущее: надо отвечать «Готово!»

— Родион, смотри теперь ты! Вот так, аккуратно патрон подаём в камору и закрываем затвор! — тут с лязгом рама упёрлась в казённик. — А теперь все в сторону от орудия! — Саша потянул спусковой шнур, и с щелчком курок встал на боевой взвод.

Красноармеец Полухин старался всё делать так, как изготавливал учебную пушку к бою сержант-инструктор с помощниками в тренировочном лагере. Там-то было очень гладко, а у бывшего студента всё выходило на отметку «не очень». Тем не менее, все нужные операции были успешно сделаны, пусть и не так быстро. Вручив конец шнура Родиону, Саша сказал:

— По моей команде «Орудие!»… нет, «Огонь!»… нет, всё же «Орудие!» ты его дёрнешь, после чего пушка тут же и выстрелит!

— Понял!

Заминка была связана с почти нулевой выучкой Саши в роли командира орудия. По всем правилам и уставам солдат на этой должности сначала отдаёт команды, связанные с установками для стрельбы, а потом громко произносит: «Огонь!» Остальные номера расчёта начинают готовить систему к выстрелу, когда все эти действия закончены, рапортуются «Готово!» — и командир служебным словом «Орудие!» разрешает спуск его ударного приспособления. Но всё это действует, когда расчёт «играет в полном составе», а когда командир орудия и наводчик совмещены в одной персоне, то кому и как отдавать распоряжения?

Помимо такого рода сомнений, Сашу охватил ещё и дикий мандраж. Его первая стрельба была сразу боевой, причём такой, от которой зависела его, да и не только его, жизнь. Бинокль дрожал в его руках, поэтому пришлось лечь рядом с пушкой, чтобы упереть локти в землю и прекратить этот тремор. В поле зрения был чётко виден бугорок с амбразурой и гитлеровец, по-прежнему бродивший рядом с берегом речушки. Собрав всю свою волю в кулак, бывший студент громко произнёс: «Орудие!»

Громыхнул выстрел, и спустя секунду на покатой крыше укрепления, правее и выше амбразуры, взметнулся взрывной султан. Оно было построено врагом добротно, и какие-то семьсот граммов тротила, да ещё и без заглубления, ему значительного вреда не нанесли. Однако взрывная волна сбила выходившую из него антенну, а один из осколков попал прямо в бок гулявшему рядом немцу. Тот упал и заорал от боли во всю глотку, но Саше его благой мат был попросту не слышен. Красноармеец метнулся к панораме, изменил установку прицела на «семь», скорректировал угол возвышения ствола и приказал Родиону открыть затвор, попутно заметив, что орудие установили хорошо: его лафет даже не сдвинулся с места. А это значило, что можно стрелять дальше, не опасаясь того, что окуляр панорамы въедет тебе прямо в глаз.

Родион выполнил распоряжение: стреляная гильза со звоном вылетела из казённика. Илья тоже не сплоховал, быстро достав из лотка следующий патрон и свинтив колпачок у взрывателя. Пушку перезарядили, Саша опять приник к окуляру панорамы: перекрестие стояло чётко на амбразуре укрепления. Вдруг внутри неё запульсировал оранжевый огонёк, и где-то над головами бойцов просвистели пули данной немцами очереди. Но, по всей видимости, огонь вёлся пока ещё не прицельно, для острастки, поскольку звук от пуль шёл то сверху, то сбоку, то превращался в глухие удары: достаточно далеко перед орудием вздымались фонтанчики пыли от их попаданий в грунт.

Вновь последовали команды, большей частью для самого себя, «Огонь!», «Орудие!» и выстрел, но получился явный недолёт: в поле зрения панорамы разрыв закрыл собой цель. Дождавшись наката ствола в исходное положение, Родион открыл затвор. Братья прямо на глазах становились настоящими номерами расчёта: сноровка-то у них была и до того, без неё в деревне жизнь превращается в сплошной кошмар. Не успел Саша вернуть прицел на установку «восемь», как пушка была вновь заряжена и подготовлена к выстрелу. Судя по всему, гитлеровцы тоже прекратили огонь, так как султан от разрыва закрыл им видимость на предполагаемое местоположение обстреливавшего их орудия, да и восходящее солнце сильно слепило глаза.

Третий выстрел дал перелёт, и Саша понял, что установка прицела правильна, а непопадание в амбразуру обусловлено рассеиванием снарядов. В такой ситуации надо просто вести беглый огонь до уничтожения огневой точки противника, поэтому он крикнул братьям: «Парни, давайте быстрее!» Гитлеровцы тем временем обнаружили пушку, и пули начали ложиться в опасной близости от неё. Одна со звоном ударилась в щит, но пробить его не смогла и срикошетила в сторону. Как только Родион закрывал затвор и рапортовал «Готово!», следовала очередная команда «Орудие!» Дали четвёртый, пятый, шестой выстрел. В поле зрения панорамы встало и осело два взрывных султана рядом с оборонительным сооружением, но пулемёт внутри него так и продолжал огрызаться короткими очередями. С другой стороны, немцы тоже занервничали: их точность огня после каждого выстрела ощутимо падала. А может быть, сотрясение от взрывов сбивало наводку пулемёта. Но достаточно быстро фонтанчики от пуль вновь подбирались к орудию. Однако после шестого выстрела картина была другой: султан не взметнулся, а из амбразуры и невидимого бокового выхода из укрепления, на языке фортификаторов называемого потерной, полетели пыль, щепки и земля. Спустя пару секунд крыша сооружения ощутимо осела вниз. Саша понял, что попал прямо вовнутрь него через амбразуру, и скомандовал прекратить огонь.

Затем все трое осмотрели укрепление в бинокль, дававший более крупное увеличение, чем панорама. Не было видно ни малейшего признака жизни, только из амбразуры и потерны струились дымки, скорее всего, что-то горело или тлело внутри сооружения. Поскольку было неизвестно, сумел ли противник сообщить об обстреле, Саша решил немедленно выдвинуться вперёд и как можно скорее перейти речушку вброд, пока немцы не прислали кого-нибудь выяснить судьбу своего поста. Поэтому он решил не банить сейчас ствол пушки после стрельбы, хотя после остывания порохового нагара это делать гораздо труднее. Но в сложившейся ситуации надо было без промедления начинать подготовку к движению. Родион отправился за лошадьми, а остальные занялись переводом пушки в походное положение. Натренированный расчёт справляется с такими делами применительно к полковушке за пару минут, но в нём семь человек, а не три, один из которых совмещает функции ездового и замкового. Поэтому пока привели и впрягли лошадей, пока загрузили всё имущество и инвентарь, даже стреляные гильзы, прошло целых двадцать минут. Этого было более чем достаточно, чтобы из ближайшего населённого пункта прибыло подкрепление. Но, на счастье бойцов, у немцев в штабе, куда гарнизон сооружения сообщал об обстановке, в это время велись активные и очень важные переговоры с наступающими передовыми подразделениями, в результате чего отсутствие своевременного рапорта от удалённого и маловажного поста прошло незамеченным.

Чем ближе упряжка приближалась к броду, тем отчётливее до красноармейцев доносились истошные вопли лежащего на земле гитлеровца: «А-а-а!!! Hilfe-e-e-eü!» Вода в самом глубоком месте подступала к животам лошадей и коробу передка, но расчёт успешно перебрался через речушку, даже не замочив сапог. Увидев пушку, немец заорал ещё сильней. Сделав знак остановиться, Саша соскочил с передка. Раненый был без оружия, поэтому бывший студент подошёл к нему вплотную. Даже беглый взгляд показал, что дела солдата вермахта очень плохи. Его бок был разворочен осколком, попавшим аккурат в тазобедренный сустав и слегка задевший органы нижнего подбрюшья. Вспоминая зверства оккупантов на месте разгрома своего полка, красноармеец Полухин решил не щадить их нисколечки, и особь у его ног не была исключением. Вопрос был только в том, стоила жизнь этого гитлеровца хотя бы одного патрона или нет?

Ответ на него был отрицательным: Саша закинул ППД за спину и сказал гитлеровцу: «Du bist gekommen, um uns zu töten. Und jetzt stirbst du, vie ein Hund!» Истошное «Ne-e-e-ein!» было прервано мощным ударом сапога в голову лежащего. Шейные позвонки были сразу же сломаны, захватчик умер мгновенно. Сплюнув от переполнявшей его ненависти, красноармеец Полухин вынул документы из его мундира: новопреставленный оказался простым стрелком из Мюнхена, не дослужившимся даже до звания обершютце. Затем Саша заглянул вовнутрь сооружения, где перед ним открылась картина весьма качественно проделанной им боевой работы.

Внутри в разных позах лежало четверо изуродованных трупов в порванной форме в разной степени комплектности, а ещё один безголовый мертвец сидел за столиком с искорёженной радиостанцией. Внутри воняло жжёной плотью с тлетворным душком начавшегося разложения напополам с запахом взорвавшегося тротила. Пара наклонившихся брёвен с крыши мешала ей осесть полностью, пулемёт с перерубленным осколком стволом нашёлся отброшенным к стенке. Небольшой склад боевых и прочих припасов рядом со спальными нарами был разбросан по полу и заляпан кровью. Мясо из большой вскрытой осколком консервной банки смешалось с оторванной кистью кого-то из гитлеровцев. Саша испытал один из самых страшных позывов к рвоте за всю свою жизнь, но справился: «Так вам, сволочи, и надо!»

Внезапно раздался голос Родиона: «Ну, Саш, ты и мясорубщик! Фарш с отбивной у тебя знатно получаются! Даже не думал, что кто-то из городских нашего Тимошку с колхозной скотобойни так превзойти сможет!» Если на месте гибели однополчан Самойлов-старший был потрясён до глубины души, то здесь он просто констатировал факт: ему в мирное время не раз доводилось отправлять на забой старых или увечных лошадей, а за эти дни гитлеровцы в его понимании стали хуже скотины. Последняя ещё заслуживала жалости, эти же — нет!

Артистическая же натура Ильи взбунтовалась ещё при виде военно-полевого трибунала, где прокурором, судьёй и исполнителем приговора выступил красноармеец Полухин. В отличие от старшего брата, он был избавлен даже от такой обыденной при жизни в деревне вещи, как забой домашнего скота и птицы, а потому был очень чувствителен в этом отношении. Логической стороной своего сознания он отдавал себе же отчёт, что по сравнению с замученным на дороге советским капитаном эти немцы умерли почти что мгновенно и безболезненно. Но Илья никак не мог принять всю суровую необходимость войны со всеми её проявлениями. В его душе лучше бы эти гитлеровцы как-нибудь сами ликвидировались, без таких грубых действий и слов со стороны его товарищей. Или, по крайней мере, чтобы он лично подобных сцен не видел. Илью снова бросило в слёзы, но старший брат довольно жёстко его одёрнул:

— Илюх, а ты всегда так будешь? Тебе из девок на селе кто больше нравится?

Столь резкая смена темы, как ни странно, повлияла на ситуацию в положительном ключе:

— Лиза!

— Ну вот, придёшь ты к ней с войны, женишься, а курям для обеда голову отвинчивать и собак паршивых со двора кто гонять будет? Козлов? Он ведь сможет! И Лизе твоей придётся смириться, что её муж — тряпка и размазня!

— Не-е-е-т! Я не тряпка!

— Тогда пошли! Ещё много дел впереди! Возьми вот лучше свою гармонь и давай: «От тайги до британских морей Красная армия всех сильней!» Или ты только 23 февраля в клубе так можешь?

— Я?!! Это мигом!

Все трое уселись на упряжку, благо на месте этого мини-побоища брать решительно было нечего. Все полезные вещи убитых гитлеровцев были изуродованы или приведены в негодность разрывом снаряда в укреплении. Бойцы двинулись в направлении леса, до которого было рукой подать. По пути в три голоса спели и про Красную армию, и про трёх танкистов, и, что было особенно в тему, песню артиллеристов: «Для защиты свободы и мира есть гранаты, готова шрапнель! Наши пушки и наши мортиры бьют без промаха в цель!» Немцы так и не появились, упряжка без помех углубилась в приветливый и покрытый жёлтой листвой березнячок, где удалось найти удобное место для ночлега. Перед ним Саша занёс пройденный за день путь и расход в шесть осколочно-фугасных гранат в формуляр пушки. В «Журнале боевых действий» появилась запись про уничтоженные пулемёт, полевую радиостанцию и шесть единиц живой силы противника.

Перед тем, как отдыхать, надо было сделать одно важное дело. Пока Родион занимался лошадьми, бывший студент с гармонистом обихаживали орудие. Из коробки на его щите достали щётку для банника, насадили её на древко, снятое с лафета пушки, и начали чистить ствол. Работа тяжёлая, но нужная. Впрочем, после шести выстрелов порохового нагара было немного, и до темноты удалось с этим более-менее управиться. Из другой жестянки Саша достал пушечное сало и смазал им канал ствола, после чего зачехлил ствол и казённик. Братья Самойловы тем временем сооружали шалаш и разводили костёр. После вечернего кипятка и сухарей со съеденной на радостях после первой победы последней шоколадкой всё пошло привычным уже чередом — двое спят, третий стоит с ППД на карауле.

Однако утром у Саши радости поубавилось. Хотя в целом план похода выдерживался, но фуража и сухарей осталось уже немного, а при движении на северо-северо-восток они скоро выйдут за пределы показанной на карте местности. Следовательно, надо разыскивать либо новую карту, либо проводника. Кроме того, если подножный корм для лошадей ещё можно было найти, то вопрос с едой для них самих так просто не решался. Поэтому пришлось весь день посвятить поиску грибов — и сезон подходящий, и было бы странным в берёзовом лесу не найти подберёзовиков. «Тихая охота» принесла свои плоды, что позволило несколько сократить потребление сухарей. Кроме того, на фоне нехватки съестных припасов Родион начал подумывать и о настоящей. Ещё мальчишкой он как-то раз ходил с одним из колхозников на зайцев, но навыков в этом деле у него никаких не было. Саша тоже вслух пожалел о том, что мало читал про то, как искать нужную пернатую и наземную дичь. Что касается Ильи, то он чуть не расплакался насчёт судьбы несчастных зверушек и птичек, которые могли бы послужить ему обедом.

Но голод не тётка. Три дня похода прошли со сниженной скоростью: Родион больше не давал фуража лошадям, вместо этого выпасая их на травке. Это занимало много времени, но оставшийся запас берегли на последнюю стадию прорыва к своим. Ориентировались только по компасу, поскольку упряжка покинула участок местности, изображённый на захваченной у врага карте. Рацион сменился на похлёбку из подберёзовиков и подосиновиков, благо их ни с какими другими грибами не спутаешь. Только на обед каждому Саша выдавал по сухарю. Теперь и он поглядывал по сторонам: а вдруг какая-то дичь подвернётся? Тщетно. Поэтому дело окончилось охотой на ворон: эти пернатые ну хоть иногда попадались на глаза. Возможно, каркуш привлекала упряжка, ведь с деревенских повозок иногда можно было разжиться чем-нибудь вкусненьким с вороньей точки зрения. В результате с третьей попытки, израсходовав шесть винтовочных патронов, удалось всё-таки застрелить довольно упитанную ворону. Кто знает, вдруг она разжирела на трупах павших, но, как говорится, без еды «и ни туды, и ни сюды». Родион ощипал и разделал птицу, в результате все трое за многие дни поели хоть какого-нибудь мяса. Никто из бойцов и подумать не мог, что грибная похлёбка с «воронятиной» станет основным блюдом в их меню.

Так прошло ещё два дня. Без карты Саша не мог сказать, где они сейчас находятся, единственное, в чём он был твёрдо уверен, — что курс на северо-северо-восток твёрдо выдерживался. Но от него также не ускользнул тот факт, что скорость их передвижения сильно упала: хорошо, если за сутки удавалось пройти восемь-десять километров. Родион часто выпасал похудевших лошадей, да и бойцы сами отнюдь не поправились на «диете» из сухарей, грибов и ворон. Необходимость наведаться в населённый пункт за припасами становилась всё более очевидной, только лес никак не кончался. У всех создалось впечатление, что и войны-то нет — за прошедшее время не было слышно ни далёких раскатов от артиллерийских залпов, ни гула авиационных моторов. Пространство вокруг них заполняли звуки переклички невидимых птичьих стай, летящих или только собирающихся лететь на юг. Саша ещё мог оценить суровую красоту среднерусской природы, но и за ней он большей частью хотел бы увидеть что-то съедобное. Но любые попытки добыть дичь, отличную от ворон, неизменно оканчивались провалом. Хороший охотник должен и знать, и уметь многое, чтобы незаметно подобраться на дистанцию верного выстрела. Эволюция в течение многих сотен поколений выработала у диких животных и птиц хорошее чутьё, так что простой хруст ветки под сапогом заставлял их сразу же насторожиться, а неудачный выстрел надёжно отпугивал их от «охотников».

Поэтому ещё день спустя красноармеец Полухин решился на одну из самых странных охот, которые только проводились во всём мире. Продвигаясь в заданном направлении, упряжка вышла из леса, но надежды найти населённый пункт развеялись, когда выяснилось, что открытое место — всего лишь большая прогалина посреди соснового массива. В бинокль на другом её краю Саша обнаружил то ли маленькое озерко, то ли огромную лужу, а в ней целую стаю диких уток. Расстояние до этого водоёма он определил от сотни до двухсот метров. Подстрелить с такой дистанции дичь из винтовки нереально, а подбираться поближе — в свете свежего опыта верный способ её безвозвратно спугнуть. Но ведь пули есть не только в унитарных винтовочных патронах, но и в шрапнельных для пушки. Более того, в последних пуля не единственная, а больше двух сотен на один выстрел. Это и навело Сашу на мысль попробовать выпалить из пушки, если не по воробьям, так по уткам шрапнелью. А вдруг удастся зацепить пару-тройку тушек? Риск в этом был только в плане выдать себя противнику, но прогалина была окружена лесом со всех сторон, а деревья и их листва неплохо гасят проходящие через них звуки. К тому же одиночный выстрел в условиях военного времени не всегда привлекает особое внимание: мало ли что послужило ему причиной. Вот перестрелка — это уже другое дело.

Поразмыслив над всем этим, Саша тихо скомандовал подготовить пушку к выстрелу Стараясь максимально не шуметь, систему расчехлили, зарядили шрапнелью и навели на берег этой лужи, то ли озера. Рядом с перекрестием панорамы на суше был виден селезень с тремя утками, ещё несколько плавали или ныряли за пищей. Дистанционную трубку установили «на картечь», так, чтобы вышибной заряд сработал сразу по вылете из ствола. Подобным образом наставления предписывают бороться с вражеской пехотой или кавалерией, непосредственно насевшей на орудие. А вот так использовать боеприпас с готовыми поражающими элементами против пернатой дичи, по всей видимости, никто до того не пробовал. Вручив Родиону конец спускового шнура, Саша поднёс бинокль к своим глазам и дал отмашку рукой. Последовал выстрел и вслед за ним хлопок вышибного заряда, облако дыма от которого закрыло часть озерка в поле зрения. Но и без того было видно, как мгновение спустя на берегу и на воде поднялось и опало много фонтанчиков от попадания туда шрапнельных пуль. Утиная стая с истошным кряканьем взвилась в воздух, но в бинокль виднелись две оставшиеся на суше тушки. Подойдя к воде, в ней нашли ещё одну убитую птицу, которую достали длинной палкой. По пути назад к орудию обнаружились друг за другом дистанционная трубка, стержень с диафрагмой и корпус от самой шрапнели. На всякий случай их зарыли в землю, чтобы враг даже в теории не мог определить источник выстрела.

Уже привычно изготовили пушку к походу, взяли её на передок и побыстрее ушли с места своей утиной охоты. Родион говорил лошадям: «Потерпите немного, будет, будет вам отдых». Лес стал редеть, и пришлось поискать место для ночёвки, где упряжка и костёр были бы хорошо укрыты от наземного и воздушного наблюдения. Пока Самойлов-старший с немалым опытом ощипывал и разделывал тушки, а затем готовил из них похлёбку с грибами, Саша предпринял небольшую разведку. Открытое пространство было недалеко, и где-то в километре-другом в наступившей темноте засветились огни деревни. Она была крупнее той, где жили Макарыч и Татьяна Лазаревна. Красноармеец Полухин тщательно осматривал в бинокль каждый дом: надо было понять, кто в населённом пункте хозяин. Но единственное, что удалось выяснить, так это отсутствие в нём автотранспорта или боевых машин с зажжёнными фарами. Также во время наблюдения слух уловил далёкие раскаты канонады — значит, передовая была уже относительно недалеко. Вернувшись к своим, Саша впервые за последние дни неплохо поел — утятины было достаточно, да и вкус у неё был несравним с варёными воронами. Детальное знакомство с положением дел в деревне он решил отложить на завтра, хотя ночью можно было бы без проблем незаметно туда пройти. Но усталость брала верх, и сон его одолевал прямо на ходу. Поскольку для завтрашнего довольно опасного дела ему надо обязательно быть свежим, то ночной караул пришлось нести только братьям Самойловым.

Рано утром Саша занялся приготовлениями к разведке. Он перепроверил ППД и наган, взял три магазина для пистолет-пулемёта и запасные патроны для револьвера, нож и бинокль. Родиону и Илье он скомандовал быть наготове к походу и уходить в лес, если в деревне случится перестрелка. Если он не вернётся до конца дня, то дальнейшее представляется на их усмотрение. В случае решения оставить пушку её надлежало безвозвратно испортить. Бывший студент детально объяснил, как это сделать: надо было выстрелить из орудия с насыпанными в канал ствола землёй и камнями с помощью длинного шнура, а самим перед этим вырыть окоп в полный рост и спрятаться в нём. Перед расставанием братья только и сказали: «Ну, Саш, ни пуха тебе, ни пера!»

С крайней осторожностью красноармеец Полухин приближался к деревне. Однако с её стороны не было слышно ни чужой речи, ни звука моторов, только время от времени кудахтали куры да слышны были удары топора — кто-то колол дрова. Прижавшись к забору, Саша наблюдал за тем, как женщина средних лет разговаривала с девочкой лет десяти-одиннадцати:

— Мама, а скоро немцев, барона и Стеценко Красная армия прогонит? Я в школу хочу! И козочку нашу, Белочку, надо спасать!

— Дочка, тише! Хочешь, чтобы тебя атаман услышал?

— А он сейчас вместе с Торцевым в своей избе сидит и нас не слышит! Я сама видела! Скоро наши солдаты придут? Ведь Красная армия всех сильней!

— Не знаю, Анечка, не знаю!

Момент для вмешательства был просто подходящий, и Саша открыл со скрипом калитку. Девочка с радостью закричала «Ура!», увидев красноармейца в пилотке со звёздочкой и с пистолет-пулемётом в руках, а в глазах её мамы отразился страшный ужас. Аня мёртвой хваткой вцепилась в рукав гимнастёрки, так что бывшему студенту пришлось её подхватить, чтобы поскорее занести в дом, попутно прикрывая её рот свободной рукой. Женщина, всё ещё страшно напуганная, прошла за ними. Она по-прежнему так ничего и не могла сказать, только всё всхлипывала и всхлипывала. Впрочем, рассказ девочки очень быстро прояснил ситуацию.

Десять дней назад в деревню заявился передовой отряд моторизованных частей гитлеровцев. Они отметились «всего лишь» тем, что изнасиловали молодую школьную учительницу с одной из старшеклассниц, избили пожилого колхозника и забрали всю ту живность и еду, которая попалась им на глаза. Всё было проделано с такой быстротой, которая выдавала богатый опыт в такого рода злодействах. Но в полной мере беда пришла, откуда не ждали. Деревенский плотник Стеценко неделю спустя вдруг объявил себя «атаманом» и установил свои собственные порядки, возгласив, что действует во имя немецкого барона фон Бергманна! Опорой ему служили шестеро подручных, которые уклонились под разными предлогами или скрывались от призыва в Красную армию, — на селе спрятаться и переждать опасное время не так уж и сложно. Местные только удивлялись: как такое могло прийти в голову весьма недалёкому плотнику и что это за барон такой? Но хлебнувший на радостях самогона «помощник атамана» уже вечером того дня выболтал всю подоплёку происходящего, которая оказалась сколь невероятной, столь и реалистичной.

Эту часть печальной истории рассказала уже мать Ани, немного пришедшая в себя. Долгое время в деревне жил пасечник Андрей Горцев, тихий такой мужчина лет под шестьдесят. Говорил он с заметным акцентом и как-то иначе, чем остальной люд, но в пчеловодстве разбирался знатно, и никто не сомневался, что живёт он своим честным трудом. Работал единоличником, тихо, не шиковал, хотя доход у него имелся, и, по слухам, он где-то схоронил кубышку с золотыми царскими червонцами. Но батраков не держал, всё делал сам, все налоги с хозяйства платил, так что ни фининспектор, ни даже оперативный уполномоченный НКВД к нему претензий не имели. Иногда в правлении колхоза Горцев просил, чтобы ему помогли с ульями или ещё с чем серьёзным, рассчитываясь первоклассным мёдом, а Стеценко нередко приходил к нему участвовать в тех работах.

За день до прихода немцев в деревне исчезло электричество и перестал работать телефон. Послали человека в правление колхоза выяснить причину, а тот так и не вернулся. А потом нагрянули гитлеровцы, и дней пять люди жили в абсолютном вакууме власти: связи с внешним миром не было, не появлялись ни оккупанты, ни красноармейцы. Селяне просто не знали, что хотя враг и продвинулся далеко вперёд, но стал испытывать первые затруднения в своём «блицкриге», а потому одну часть предназначенных для тыловых нужд войск бросили на передовую, а другую передали в распоряжение айнзацкоманд, охотившихся на евреев и коммунистов. Для удалённой деревни, не имевшей никакого значения в планах наступления и в логистике, решили выделить коменданта и гарнизон по мере возможности, которая пока так и не открылась. И в такой во всех смыслах «серой зоне» пасечник Горцев проявил свою истинную сущность.

Дело было в том, что именно этот человек и оказался самым настоящим «фон-бароном» из Прибалтики. Он принадлежал к древнему роду остзейских немцев и до революции величался как Андреас Готтлиб фрайхерр фон Бергманн. Титул «фрайхерр» собственно и обозначал баронское достоинство. После ухода Русской императорской армии из Риги он активно сотрудничал с пришедшими немцами, стал важным чином в новой администрации, за него хлопотали перед кайзером дальние родственники-аристократы из Шлезвиг-Гольштейна. 1918 год стал для барона страшным ударом: Германия капитулировала, за участие в боевых действиях в рядах немецкого фрайкора новые латвийские власти отобрали у него поместье и неофициально даже назначили плату за его голову. Волей случая ему не удалось бежать в Восточную Пруссию, но с кейсом золотых монет и фамильными драгоценностями он нашёл пристанище в Советской России, где за сколько-то червонцев справил себе документы на имя Андрея Горцева. Будучи в прошлом помещиком, фон Бергманн имел хобби — разводить пчёл, а потому оборудовал по всем правилам и новым веяниям в те «благословенные» времена в своих владениях пасеку, выписывал журналы с книгами по теме и угощал на раутах своих гостей собственноручно добытым мёдом. Теперь ему это пригодилось по полной. Под личиной тихого и работящего пасечника бывший аристократ терпеливо ждал либо шанса более-менее без подозрений уехать в рейх, либо пока солдаты рейха не придут к нему сами. И вот теперь его голубая мечта сбылась.

Поначалу гитлеровцы чуть было его не убили прямо на пасеке, но истошные вопли на чистом немецком языке привлекли внимание обер-лейтенанта, командовавшего передовым подразделением. А уже спустя пять минут бравые солдаты вермахта стояли перед Торцевым по стойке смирно, отдавая нацистское приветствие. На надетом пиджаке, за неимением фрака или парадной военной формы, теперь красовались баронские регалии и ордена кайзеровского «второго рейха». Обер-лейтенант, из молодой поросли прусского дворянства, с благоговением слушал упоминание о некоем графе из штаба Африканского корпуса, который знал и его дядю, и стоящего перед ним фон Бергманна. Пока нижние чины с удовольствием уплетали дарованный им бароном мёд, почтенные аристократы обсуждали план дальнейших действий. Он, собственно, и предусматривал превращение пасечника в господина, если в ближайшие два дня в деревню не прибудут немецкие комендант и гарнизон. Затем надлежало найти пособников для оккупантов, изъять у селян скот и продукты, подготовив их к передаче в ведение заготовительной команды вермахта, а попутно «нейтрализовать» любых нежелательных элементов. Выдав дополнительные охранные документы господину барону на пару с трофейным советским пистолетом ТТ, обер-лейтенант с подчинёнными направились в деревню в распрекрасном расположении духа. Видимо, поэтому «герои-арийцы» и обошлись без убийств, ограничившись «лишь» побоями, грабежом и изнасилованиями.

В качестве пособников аристократу как раз достались Стеценко и его присные, причём задёшево. Пистолет и пара золотых червонцев вместе с обещаниями похлопотать за них перед немцами в один момент купили их весьма сомнительную верность. Плотник, подобострастно называя фон Бергманна «ваше сиятельство», абсолютно неуместным по отношению к барону обращением, тоже решил изобрести себе титул. А поскольку родом он был «с югов», то ничего лучше для себя, чем «атаман Стець», этот кандидат в полицаи так и не придумал.

Стремясь выслужиться перед фон Бергманном и будущими хозяевами, новоявленный атаман убил топором единственного коммуниста в деревне — старого счетовода. От такого господин барон только поморщился, но расценил это как допустимую вещь, поскольку он и в самом деле считал немцев высшей расой, а славян — недочеловеками, обуреваемыми примитивными животными инстинктами. Как, кстати, и любых прибалтов: в его сознании кровоточила память об отобранном ими поместье под Ригой. Ошалев от вида крови, Стеценко решил, что той же участи заслуживает и молодой парень-агроном, муж учительницы, на которую «атаман» сам имел виды. Из-за слабого здоровья его не взяли в армию даже в военное время, поэтому он остался в колхозе в эти страшные дни. Но тут озверевшему убийце пришлось резко умерить свой пыл: фон Бергманну для будущего поместья очень был нужен понимающий в сельском хозяйстве человек, а его жена великолепно сойдёт на роль экономки и для постельных утех высокородного аристократа. Но барон не возражал против «отжатия» любых других чужих жён, чем «атаман Стець» в тот же час незамедлительно воспользовался. Свысока глядя на его поведение, новоявленный властелин местного масштаба только утверждался в своём мнении о славянах-«недочеловеках».

После таких событий в деревне воцарился ужас: «атаман» и его присные собрали весь уцелевший после набега гитлеровцев скот. Самых лучших животных пришлось отдать барону, просто хороших они взяли себе, а остальных заперли на скотном дворе в ожидании немецкой заготовительной команды. Так любимая козочка Ани оказалась на подворье Стеценко. Сам же фон Бергманн избрал своей штаб-квартирой школу, впрочем, не забывая и о пасеке. Жителям пришлось безоговорочно выполнять его распоряжения о сельхозработах, в которых он, надо сказать, знал толк. Старожилы живо вспомнили дореволюционные времена, когда всем заправлял приказчик барина, который сам кутил где-то в Санкт-Петербурге. Не забыл господин аристократ напомнить селянам, что за любую помощь Красной армии или советской власти он лично вынесет смертный приговор любому во имя «тысячелетнего рейха» и фюрера.

Увидев красноармейца, мать Ани до смерти испугалась за судьбу девочки, но потом просто взмолилась: «Товарищ, защити нас от этих нелюдей!» Саша от безмолвной ярости только сжал в руках ППД. А на пороге дома уже слышались шаги: привлечённый радостным возгласом девочки «атаман» пошёл выяснять, в чём дело. Каково же было его удивление, когда в доме он увидел красноармейца с изготовленным к стрельбе пистолетом-пулемётом: «Руки вверх, мразь!» Топор надо было ещё вынуть из-за пояса, а в глазах Саши он увидел готовность нажать на спуск при малейшем собственном шевелении. Спустя минуту «атаман» был крепко связан и сидел с кляпом во рту, Аня с её мамой постарались на славу. Дальнейшее было оформлено в том же ключе — девочка, якобы по просьбе Стеценко, позвала в родительский дом фон Бергманна-Горцева: «Господин барон, вас нижайше атаман просит в нашу избу подойти, мы клад с монетами и иконами нашли». Это стоило проверить на месте, чтобы ничто не прошло мимо рачительного хозяина. Там аристократа постигла та же участь, что и плотника-убийцу.

Тем временем мать Ани поинтересовалась, что Саша собирается делать со связанными негодяями дальше. Боец ответил:

— Очень просто, выведу их в лес, а там решим, чего они заслуживают. Немцам, если появятся, можно сказать, что вот этот — перед баронским носом очутился дульный срез ППД — сам куда-то пошёл и не вернулся.

— А они точно не вернутся?

— Точно!

При этих словах Стеценко замычал, а фон Бергманн-Горцев начал дёргаться. Дав по пинку обоим, бывший студент утихомирил нацистских пособников словами: «А ну молчать! А то прямо здесь и сейчас повешу!» К женщине после этого полностью вернулись силы, душевные и физические:

— Сынок, как тебя хоть звать-то?

— Сашей.

— Может, чем помочь смогу?

— У нас тут рядом упряжка с пушкой, но кончаются еда и корм для лошадей. Ворон вот тут недавно варили на обед. Карта местности также бы не помешала.

— Ой, у нас же эти гады всё забрали. На их дворах всё это найдётся, но забрать еду и силос незаметно не удастся. А карта, может быть, в школе есть, дочка знает. Она же у меня отличница!

— А где ещё предатели и что сейчас делают?

— Либо пьют, либо кого-нибудь на себя заставляют работать! — из сеней раздался низкий мужской голос. Один из пожилых деревенских жителей, Никифор, видел, как Аня зашла за фон Бергманном-Горцевым. Он решил проследить за ними, как бы ещё чего не вышло. Каково же было его удивление, когда, заглянув в окно, он увидел барона-пасечника и плотника-убийцу связанными, а рядом с ними вооружённого красноармейца, разговаривающего с хозяйкой дома. Когда советские солдаты отступали, Никифор, не стесняясь, крыл их отборным матом за то, что они бросают их на милость немцев. Сколько было высокопарных слов «Красная армия всех сильней!» икакова оказалась их цена в реальности! От германских порядков он не ждал ничего хорошего: в1918 году в его тогдашнюю деревню не раз наведывались кайзеровские войска с целью реквизиции продовольствия. Он тогда воевал в Закавказье на турецком фронте и после полного коллапса Русской императорской армии пришёл оттуда в свой дом, разграбленный «гостями» из второго рейха. От последующего недоедания слегла его жена, позже скончавшаяся от сыпного тифа. Советскую власть Никифор после коллективизации тридцатых годов тоже не жаловал: на колхозный скотный двор пришлось отвести лошадь, двух коров и всех свиней, кроме одной. Мужик-то он был работящий, а потому в двадцатые годы его личное хозяйство восстановилось и окрепло. Но ладно хоть ещё пару коз, гусей и кур оставили, яйцами и козьим молоком новоявленный колхозник торговал на рынке, хотя уже не в тех масштабах, что раньше.

А вот Стеценко с парой своих дружков увели с его подворья абсолютно всё! На вопрос, как без свиньи, коз и птицы теперь жить, последовал грубый хохот: «А вот эту репу сам жри!» Господин барон «утешил», что молоком и яйцами теперь он будет расплачиваться за подённую работу в его хозяйстве. И что все безоговорочно обязаны выполнять требования немецкого командования. Вот если соблаговолит оно вернуть животных бывшим хозяевам, тогда и будет разговор, а пока все они будут в его непосредственном ведении на бывшем же колхозном скотном дворе. Трудно сказать, насколько желаниям оккупационной администрации соответствовали такие устремления «возродившегося» инепомерно жадного аристократа, но пока её представители не прибыли на место, фон Бергманн-Горцев просто наслаждался своим «звёздным часом» до того момента, когда Саша с ППД положил всему этому столь неожиданный для деревенского властелина конец.

Из всего случившегося Никифор извлёк ясный урок, что теперешняя его судьба — быть в лучшем случае батраком у барона или рабом у оккупантов: те уже наглядно в прошлом показали свою сущность грабителей. А теперь к ним добавилась «слава» насильников и защитников новоявленного барина, который «крышевал» убийцу и его ублюдков. Последние и до того только и знали, что зариться на его нажитое честным трудом добро. Со счетоводом он никогда не был дружен: тот твёрдо придерживался всего того, что пишут в «Правде», но никогда не «стучал» на него «наверх». Даже, наоборот, говорил служащим «органов», что Никифор — настоящий трудяга, и на таких колхоз держится, только вот просто не понимает он всех преимуществ коллективной собственности над личной. Надо дальше вести разъяснительную работу, в чём и состоит его задача как коммуниста.

Эта «разъяснительная работа» выливалась частенько в перебранки с матерщиной. Однако Никифор видел, что за тракторами и прочей механизацией сельского хозяйства и впрямь ему не угнаться, даже если бы у него было три лошади. А ещё этот «на чём только держится» агроном как-то подарил ему по весне рассаду какого-то сорта помидоров с селекции. К концу лета они так выросли и были такие вкусные, что на рынке их у него в момент отхватили! А теперь ни тракторов, ни помидоров, ни даже своей лошади, только мрачная перспектива быть холопом у немцев с «воскресшим» барином и их холуев. Колхоз сейчас ему казался промежуточной степенью между меньшим злом и чем-то в общем неплохим, а за смерть счетовода убийца Стеценко должен был ответить своей поганой жизнью. В свете таких мыслей и шанса вернуть своё имущество с животными обратно Никифор был готов искренне помочь делом Саше.

Быстро разработали план действий и приступили к его осуществлению. Никифор собрал ещё пару пожилых, но крепких крестьян, трёх колхозниц порешительней, и в течение получаса всё было кончено: все прихвостни Горцева были обезврежены. Обошлось без выстрелов, но не без крови. Саша объяснил селянам, почему он не может стрелять из ППД: иначе его расчёт сочтёт его погибшим и уйдёт в лес. Поэтому полностью боеготовый пистолет-пулемёт пришлось использовать только как психологическое оружие. Четверых удалось взять на испуг, но двое решили оказать сопротивление. Их утихомирили навсегда, быстро и в «лучших традициях» Василисы Кожиной — закололи вилами.

Саша тем временем привёл упряжку с пушкой к большому дому, где располагалась школа. Аню и остальных детей оставили дома под надзором Ильи — напротив школы прощались со счетоводом. Господин барон решил для устрашения оставить его тело лежать на собственном дворе: чтобы всем видно было, что коммунистов и им сочувствующих ждёт! При этом кто крестился и шептал «Господи, помилуй!», а кто рыдал навзрыд. Родион побелел и сжимал до боли в кистях рук свою винтовку.

Никифор, тоже немало повоевавший на фронтах Первой мировой, выслал на дорогу дозорных, чтобы немцы не смогли подойти незаметно, пока красноармейцы занимаются важными делами в деревне. Затем народ стал решать, что делать с гитлеровскими пособниками. Мать изнасилованной девушки и агроном с женой-учительницей предлагали повесить их, как собак, тем более что и подходящая высокая прочная перекладина для сушки белья неподалёку была. С трудом селян удалось отговорить от этой затеи — слишком долго и муторно, да и трупы мерзавцев придётся потом самим до могилы тащить, слишком много чести для этих сволочей. Взоры обратились к красноармейцу Полухину: как он решит, так и будет. Сейчас Саша в своём лице напрямую чувствовал доверие народа к армии своей страны. Как и в прошлый раз, селяне наивно хотели, чтобы он и братья Самойловы остались с ними и защитили их от захватчиков: усоветских бойцов даже пушка есть! Пришлось выступить с краткой речью:

— Товарищи! Как солдат, я вам скажу — один в поле не воин. Трое, даже с пушкой, тоже! Тем более что у нас осталось только десять гранат и семь шрапнелей. Этого хватит ровно на три минуты серьёзного боя максимум. Поэтому мы должны прорваться к своим. Красная армия — это сила, и она справится с коварным, жестоким и тоже очень сильным врагом. Нас застали врасплох, очень многие погибли, нужно время, чтобы восполнить потери и научиться воевать как следует. Мы вернёмся, обещаю! Но когда — сказать не могу, простите! Теперь о прихвостнях фашистов и этом «фон-бароне». Они все вместе даже одного патрона не стоят. Зарыть их в лесу, вот и всё!

Селяне стояли молча — они поняли, что красноармейцы у них не останутся. Тишину, в которой было слышно дыхание собравшихся, нарушил Никифор: «Пошли за своей скотиной!» Со дворов предателей люди с радостью забрали своих животных и имущество. Мама Ани забрала обратно Белочку — козочка оказалась и впрямь целиком белой, хорошо ухоженной и с колокольчиком на ошейнике. Кто-то из колхозников предложил спрятать скот от немцев в лесу. Тут Саше пришла в голову хорошая мысль, и он обратился к Никифору:

— Кстати, фрицам, если они поинтересуются, можно будет как раз сказать, что барон с этими гадами сам решил скот угнать. А место указать подальше от настоящего укрытия.

— Правильно говоришь, солдат!

Когда с печальными делами у школы было закончено, Саша вернулся туда вместе с Аней и учительницей. Внутри всё было перерыто фон Бергманном-Горцевым, но среди разбросанных учебников по географии, прочих книг и пособий нужная карта всё-таки нашлась. Правда она была не военно-топографической, а более крупномасштабной гражданской, но местоположение населённых пунктов, дорог, лесов и водных преград на ней было показано в достаточном объёме. С другой стороны, стрелять методом полной подготовки с закрытых позиций не планировалось и определять своё местонахождение с геодезической точностью не требовалось. Поэтому даже пониженное по сравнению с требованиями военного дела качество карты вполне устроило красноармейца.

Затем Родион попросил у бывшего студента разрешения наведаться в деревенскую кузню: одну из лошадей упряжки надо было переподковать, да и дышло с ободом колеса передка нуждалось в мелком ремонте. Туда же Никифор пообещал принести фураж и всё необходимое для дальнейшего похода. А пока Саша расспрашивал учительницу и агронома про местность и любую информацию о положении дел, в первую очередь о местонахождении врага. Увы, всё ограничивалось событиями более чем недельной давности. Ламповый радиоприёмник в школе, по которому слушали новости, помочь тоже ничем не мог: электричества не было, а батарейки карманных фонариков были для него слишком маломощными. Однако учительница вспомнила, что один из её старшеклассников, ныне призванный в Красную армию, увлекался радио и за хорошую учёбу был награждён приёмником, который мог работать и без питания.

Саша сразу же понял, о чём речь: радиолюбительское дело тогда являлось по-настоящему массовым увлечением. В его артиллерийской школе учитель физики рассказывал об электромагнитной природе света, о том, что радиоволны подобны видимому свету, по-научному оптическому излучению, но обладают очень низкой по сравнению с ним частотой. Педагог подробно останавливался на принципах работы передатчика и приёмника, поскольку всё это имеет большое значение в военном деле. В лаборатории при физическом кабинете как раз и был кристаллический радиоприёмник ПФ, который работал без внешнего питания. Все трое направились к дому того ученика, где теперь жила только его бабушка: отец также ушёл на фронт, а мать незадолго до прихода гитлеровцев пошла в правление колхоза и с тех пор так и не вернулась. Рядом с окном на письменном столе стоял тот самый ПФ: цилиндрический корпус, наушники, от него отходил провод к антенне, закреплённой на высоком шесте со скворечником. Бывший студент быстро настроился на нужную волну. Его просто потрясло, когда он услышал в наушниках голос Левитана: «От советского Информбюро…»

Новости были неутешительны: диктор зачитал длинный список населённых пунктов, оставленных Красной армией, линия фронта пугающими темпами двигалась прямо к Москве. Но удалось узнать и кое-что в положительном ключе: всводке за прошедшие сутки упоминалась упорная и успешная оборона советских войск в Ленинградской области, в окрестностях находящегося неподалёку райцентра. А полчаса назад удалось выяснить, что туда можно пробраться лесом, правда, с одной оговоркой: надо было перейти каким-то образом пересекавший его неширокий, но глубокий ручей. Здесь ни мостиков, ни брода не было; но можно было попытаться попробовать самим соорудить переправу: учительница уверяла, что берега ручья порой очень близко подходят друг к другу, и человек без труда может перепрыгнуть с одного на другой. Другой же путь был абсолютно неприемлемым — он проходил через железнодорожную насыпь, в которой сделали отверстие для пропуска потока воды. Следовать по нему — гарантированно встретиться с захватчиками.

Пока Саша выяснял ситуацию и планировал дальнейшие действия, а Родион в кузнице приводил упряжку в порядок и принимал различные припасы от селян, на другом конце деревни разворачивалось действо, достойное индийского кинематографа последующих десятилетий. Пока у школы сам собой случился митинг, Илья, чтобы развлечь собранных под его попечение детей, принёс свою гармонь, и последующие два часа прошли в хоровом пении. Отдельное и очень большое спасибо Самойлов-младший за это должен был бы сказать Никифору, поставившему дозоры на подступах к деревне. Ведь именно это и было одной из порученных гармонисту важнейших задач. Разобрав свою скотину и вещи с дворов предателей, к ним присоединились и некоторые мамы с бабушками и взрослыми старшими сёстрами ребят, пока дедушки, так как их отцов и старших братьев по понятным причинам практически не осталось, помогали Родиону и Саше. Здесь Илья с блеском проявил все свои таланты массовика-затейника, сорвав бурные аплодисменты в свой адрес. И последствия не заставили себя ждать.

Молодые колхозницы, как незамужние, так и замужние, стали весьма заманчиво посматривать на привлекательного гармониста. Когда концерт закончился, три или четыре наиболее бойких стали что-то ему нашёптывать на ухо. Илья подозрительно осматривался, нет ли поблизости старшего брата или Саши, но те были очень заняты, и их даже не было видно. Тогда он решил воспользоваться ситуацией, проявив при этом недюжинную и прагматическую смекалку. Ещё на малой родине он был весьма избалован женским вниманием, но для успехов на этом поприще надо было не забывать и о себе любимом. Поэтому даже сейчас Илья по максимуму следил за своей внешностью, благо в упряжке было всё необходимое для личной гигиены. То же, впрочем, можно было сказать и о Саше, а вот Родион уделял этому куда меньше внимания, оттого и выглядел гораздо старше, чем его младший брат. Но многие дни похода не могли не сказаться на облике бойцов: сентябрьская вода холодная, в ней не выкупаешься. Иногда её подогревали в котелке на костре и обливались, но полноценной бани такие водные процедуры отнюдь не заменят. А посему пропахший потом Илья чувствовал себя очень неуютно. Посему он так и решил: кто из женщин больше всех хочет моей любви и ласки — пусть первой мне и поможет и с баней, и со всем остальным!

Такое, с позволения сказать, соревнование выиграла замужняя колхозница Наталья двадцати четырёх лет от роду — бойкая, немножко полноватая, невысокого роста, с круглым лицом простушки, хотя простушкой она по жизни никогда не была. Муж её был обыкновенным пастухом, месяц назад его призвали в армию, с тех пор от него так и не было никаких вестей. Когда из всех парней и мужиков в расцвете сил в деревне остался один агроном, которого она считала ни к чему не способным задохликом, Наталью взяла тоска: ну что за жизнь пошла, к чёрту эту войну! На любовные утехи, причём не с кем-нибудь, а с только достойными на её взгляд мужчинами, женщина была весьма падкой. Пока был муж, никого другого и не требовалось, а вот без него совсем плохо стало. И вдруг такой подарок судьбы, хотя бы до конца дня! Колхозница тут же метнулась топить баню и за вещами мужа. Пока Саша слушал Левитана и прокладывал маршрут по карте, а Родион со старым кузнецом и Никифором выправлял обод колеса передка, из бани доносились такие звуки, ахи, охи и вздохи, что из слышавших их кто смеялся, а кто стыдливо отворачивал взгляд.

Когда упряжка была изготовлена к походу, Саша с Родионом наконец вспомнили про Илью. Селяне быстро указали им на дом Натальи. Когда бойцы подошли к его крыльцу, то их хватил самый настоящий шок, от которого они на мгновение потеряли дар речи. А когда обрели, то красноармеец Полухин пробормотал: «Ничего себе!», а Самойлов-старший обронил: «Люся, лягни меня покрепче!» Его младший брат, сияющий как новый гривенник, сидел в вычищенных гимнастёрке и шароварах, в сверкающих смазкой сапогах и свежей рубахе, с гармонью в руках. Винтовка и чем-то полностью набитый сидор стояли прислонёнными рядом к стене дома, а у забора находилось не менее трёх слушательниц, завистливо глядящих на Наталью, которая хлопотала тут же во дворе по хозяйству. Увидев товарищей, Илья убрал музыкальный инструмент, встал и бодро отрапортовал: «Готов!»

Никифор, подойдя сзади, разразился матерной бранью, а потом уже более-менее цензурно добавил:

— Ну, Наташка, эх ты и бесстыдница! Чего стоишь, грехоблудница?! Баня ещё не простыла, давай остальных туда веди!

В адрес Ильи упрёков не последовало: Никифор в дни своей молодости и сам подобным занимался, а уж на войне-то, да по взаимному согласию, сам бог велел!

Две девушки у забора стали как-то зазывно поглядывать и на Сашу. Однако тот был верен до конца своей Кате и после бани сразу же ушёл по делам к Никифору: надо было готовиться к выступлению в поход и подготовить ещё одну подводу для вывоза предателей в лес. Что же касается Родиона, то своими успехами прыткий младшенький обставил его и здесь. Интереса он у женской половины деревни не вызвал, а в его руку ткнулась морда старого колхозного мерина, которого он часом ранее угостил морковкой и ласково потрепал по загривку. Животное всем своим видом только и выражало: ещё чего-нибудь вкусненького у тебя, друг, не найдётся?

Час спустя вся деревня собралась у школы провожать бойцов. Упряжка с пушкой была до предела загружена съестными припасами и фуражом. К лопатам и топору на передке добавились ещё плотницкая пила, большой моток верёвки, молоток с запасом гвоздей — Саша неплохо подготовился к постройке переправы через ручей. Прощание получилось грустным: все знали, что скоро в деревню придут немцы: налаженный бывшим студентом радиоприёмник успели выслушать, хотя и по одному, уже много людей. Полтора часа назад светившаяся счастьем Наталья рыдала навзрыд: расставание с Ильёй для неё было хуже, чем грядущая оккупация. Вот уж воистину: каждому своё! Вторую подводу, куда как брёвна погрузили связанных предателей, живых и мёртвых, повёл Никифор. Там же расположилась мать изнасилованной старшеклассницы, вызвавшаяся сама свершить правосудие.

Обе упряжки углубились в лес. Никифор сам вывел их к оврагу, куда решили просто свалить трупы: волки, лисы и барсуки их сами в своих животах похоронят! Илью вновь отправили караулить подальше от предстоящей сцены. Впрочем, собственно, и сцены-то никакой не было. Крепко связанные и с кляпами во рту предатели и их аристократ-повелитель были выгружены из подводы на край оврага. Мёртвых гитлеровских прихвостней спихнули туда сразу, а с оставшихся сначала сняли ещё годную обувь. Затем, без всяких слов, колхозница проткнула каждому из них живот навозными вилами. После чего их всех последовательно сбросили вниз. Господин барон испытал страшное потрясение в свои последние минуты: поняв, что ему так и так придётся умереть, он хотел просить этого советского солдата расстрелять его по-благородному, как Мюрата или герцога Энгиенского.

Слушая Сашины разговоры, фон Бергманн понял, что пленивший его молодой человек очень хорошо знает историю, искусство, географию и технику. Для этого у барона было достаточно времени в доме у Аниной мамы и у школы, куда его бесцеремонно притащили и швырнули в подводу по соседству с уже лежавшим там трупом, начинавшим потихоньку приторно попахивать. Согласно аристократической мысли, этот красноармеец наверняка приходился внебрачным сыном какому-то немецкому дворянину, каким-то образом попавшему в лапы большевиков. Ведь унтерменшам всё это недоступно по определению! Вот его белобрысый подчинённый — тот точно русский, может говорить только о лошадях и об упряжи. Но в хорошем хозяйстве и такой бы точно пригодился. Родовитый мерзавец даже вообразить себе не мог, что отец Саши был мастеровым из слесарной артели, а мать — бывшей крестьянкой, работавшей в одной из ленинградских хлебопекарен. И что ненавидимая им советская власть дала возможность сотням тысяч талантливых русских детей из бывших низших слоёв дореволюционного общества реализовать свои возможности.

Фон Бергманн до последнего лелеял надежду, что при разговоре с советским бойцом он сумеет пробудить в нём дух аристократической крови. Но барону никто кляп изо рта так ни разу и не вынул, в результате чего аристократическая мольба о достойном препровождении на тот свет просто осталась невысказанной. А встречи с костлявой в лице простой русской бабы, разворотившей «благородные» потроха измазанными в навозе вилами, он ждал меньше всего. Последним усилием его мозга было: «Я такого не заслужил!»

Бойцы распрощались с Никифором и колхозницей, напоследок взаимно пожелав друг другу: «Берегите себя!» Пустая подвода направилась обратно в деревню, а упряжка с пушкой — дальше в лес. С картой и компасом Саша вновь уверенно вёл свой расчёт навстречу новым трудностям. Хорошо отдохнувшие лошади везли передок и пушку с неплохой скоростью: ни чащоб, ни кустов впереди не было, закатное солнце красиво освещало осенний лес, отливавший различными оттенками золотистой желтизны и багрянца. Кое-где ещё встречалась зелень, но её царство стремительно таяло с каждым днём. Нерушимым его оплотом выступали только хвойные участки леса, довольно сумрачные на фоне весёлой и уже опадающей листвы берёз, клёнов и дубов. Щебетали птицы, иногда даже слышалось далёкое «ку-ку». Но считать было некогда, да и незачем: семь лет минимум кукушка им «напророчила», да только любая встреча завтра или послезавтра с гитлеровцами могла стать концом жизни всех троих.

А близость линии фронта ощущалась довольно явственно. Не раз была слышна канонада, где-то высоко над ними прошло звено бомбардировщиков, не было понятно даже, свои они или вражеские. Когда начало темнеть, остановились под большой раскидистой сосной: вкронах лиственных деревьев стало всё больше и больше прорех. Ночной отдых был уже привычен, только на этот раз у них была хорошая еда. Вместо кипятка и сухарей бойцы наслаждались молоком и свежевыпеченным деревенским хлебом. Саша достал из коробки на орудийном щите формуляр пушки, вписал в него протяжённость сегодняшнего перехода и немного посмеялся над своей предыдущей записью: «Израсходован один шрапнельный выстрел — убито три утки».

Следующие два дня были непримечательными — мелкий крапающий дождик, временами спокойствие, временами глухие раскаты от далёких залпов, самолёты не появлялись. Земля под сапогами, подковами и колёсами начала размокать, но пока еще не препятствовала относительно быстрому походу. В результате на третьи сутки упряжка вышла к берегу того самого ручья. Побродив вдоль его берегов, Саша действительно нашёл то место, где расстояние между ними составляло всего полтора метра, так что бойцы могли запросто с разбега перепрыгнуть эту водную преграду, правда, без ноши. Родион уверял, что то же самое сумеют сделать и выпряженные лошади. Но у пушки с передком таким образом форсировать ручей вряд ли бы получилось, даже с помощью хорошего быстроходного тягача, поэтому бойцы взялись за постройку моста. Здесь очень пригодилась двуручная плотницкая пила: без неё, только с топором, пришлось бы гораздо труднее. Похлопав по стволам трёх молодых берёзок, Саша с горечью в голосе сказал: «Вы уж извините, родные! Просто так надо». Услышав такое, Илья начал было наигрывать «Во поле берёзка стояла…», но его тут же довольно грубо оборвали.

Повалив деревца, их распилили на брёвна длиной около двух с половиной метров, обрубив с них топором все сучья. С помощью верёвок и перебравшегося на другой берег ручья Родиона их уложили рядом в заранее вырытые лунки в земле. В итоге получилась «проезжая часть» шириной около ста восьмидесяти сантиметров. Её скрепили прибитыми поперёк жердями и обмотали для верности всё теми же верёвками. На всё это ушло без малого шесть часов времени: работа по заготовке материалов быстро утомила бойцов, да и навыков в инженерном деле у них не было. Сначала по переправе прошёл Саша, но она стала как-то подозрительно под ним поскрипывать, поэтому её решили подпереть ещё и снизу. Но сил уже не было, так что эту задачу решили отложить на завтра. Остаток дня прошёл в подготовке ночлега. Рано утром все дружно взялись за дело: сначала лопатами сделали нечто вроде лестницы к руслу ручья, чтобы было удобнее туда спускаться. Срубив ещё две берёзки, приготовили из них две опоры, которые с большим трудом поместили между настилом и дном ручья. Скрип и прогиб «проезжей части» исчезли. Чтобы лошадиные копыта не попали промеж её брёвен, между них насовали веток, земли, а для надёжности покрыли всё это брезентовым полотнищем.

Очень осторожно Родион переправил на другой берег одну за другой всех лошадей под уздцы — мост вновь начал поскрипывать, но выдержал. Затем максимально облегчили пушку и передок, сняв с них боеприпасы, запасные части, инвентарь и принадлежности. Вручную, также с максимальной внимательностью, их перекатили через переправу, сначала передок, а потом и саму полковушку. Когда орудие уже прошло половину пути по «проезжей части», раздался хорошо слышимый треск, но его изо всех сил вытолкнули на твердь земную. Всем троим только и оставалось, что тяжко выдохнуть: «Ух, повезло!» Но времени на отдых не было: гвоздями и обрезками укрепили начавшую «плыть» опору, после чего перенесли всё оставшееся имущество на нужный берег. Своё творение бойцы решили оставить как есть — вряд ли кто-то им ещё воспользуется, только сняли с него изрядно испачканное брезентовое полотнище и верёвки. Загрузив в передок лотки со снарядами и вернув на штатное место прочие вещи и припасы, двинулись дальше.

Чем ближе упряжка подходила к передовой, так всё отчётливей в воздухе чувствовалось разрушающее функционирование войны: звуки канонады стали обретать чёткость, некоторые деревья были явно повалены или изуродованы взрывами. Саша снова достал карту и начал прикидывать дальнейшие действия. Не так уж и далеко от их местоположения была железнодорожная станция, стоило выяснить, кто на ней находится.

Если свои, то поход можно считать оконченным, если же нет, то надо было пересечь рельсовые пути и продолжать движение на северо-северо-восток, вдали от любых дорог. По мере приближения к обжитым местам лес становился более редким, а местность — открытой и болотистой. Даже небольших познаний красноармейца Полухина в вопросах тактики, оперативного искусства и стратегии хватало, чтобы понять простую вещь: наступление ведётся вдоль удобных для того путей. Особенно это касается танков, бронетранспортёров и грузовиков, привязанных к дорогам или к более-менее ровной и сухой местности. Леса и болота — вотчина самой обыкновенной пехоты, а она всегда подтягивается с запозданием к ушедшим далеко вперёд танковым и моторизованным подразделениям. Учитывая крайне невысокий темп продвижения упряжки, она вполне могла встретиться вражеским пехотинцам, однако вряд ли кто из их командиров будет держать значительные силы и оборудовать хорошую связь в нежилой и заболоченной территории. А с одиночным дозором, не ждущим удара с тыла, Саша вполне рассчитывал справиться своими собственными силами.

Родиону не потребовалось много времени, чтобы верхом съездить в окрестности станции и увидеть там разгружающиеся воинские поезда немцев. Увы, далеко не все паровозы железнодорожникам удалось угнать или безвозвратно испортить. Деловито с вагонов и платформ гитлеровцы забирали разнообразные припасы и вооружение, слышались свистки локомотивов, выкрики командиров, лязг сцепляемого подвижного состава. Саше стало ясно, что придётся опять продолжать свой поход, но рассказ товарища навёл его на мысль немножко подпортить столь спокойную работу захватчикам. На карте станция была в трёх километрах от небольшого озера, переходящего в заболоченный участок перед лесом, где они находились. Два часа похода — и оно предстало перед глазами бойцов. Заросли высохшего камыша, уже жухлая болотная растительность и предательское похлюпывание под сапогами наглядно показывали, что дальше идти нельзя. Другая сторона озера также поросла деревьями и кустарником, так что станции не было видно, но басовитые гудки паровозов выдавали там её присутствие.

Найдя хорошее и твёрдое место у «своей» опушки леса, Саша приказал готовить орудие к бою. Спустя двадцать минут пушка стояла готовой к открытию огня. Бывший студент, хоть и не планировал вести огонь с закрытых позиций, не смог удержаться от искушения попробовать себя в том, чему его так долго учили в артиллерийской школе. Особых проблем с наводкой по горизонтали не было: на станции то и дело ходил взад-вперёд, а иногда стоял чёрный шлейф дыма — явно работал маневровый паровоз, формируя составы. Его чёрные от несгоревших частиц угольной сажи клубы было хорошо видно в бинокль над вершинами сосен по другую сторону озера. Но за ориентир, который послужит точкой наводки, Саша выбрал красиво желтевшую одиночную берёзу посреди болотца на фоне соснового массива. Как уж она там выросла — непонятно, может быть, туда семена птицы в своё время занесли. Поймав чётко выделяющийся белый ствол дерева в перекрестье панорамы, боец записал его угломер с кольца и барабана прибора. Эту установку надо было строго его выдерживать во время стрельбы. Расстояние до цели Саша определил по карте в три километра и триста метров, а температуру окружающего воздуха — на глаз в десять градусов. Барометра не было, так что сам себе командир принял значение атмосферного давления за стандартные семьсот пятьдесят миллиметров ртутного столба. Посмотрев в таблицы стрельбы и учтя поправки, красноармеец Полухин произнёс: «Прицел шестьдесят семь, шкала ДГ» для себя и «Осколочной гранатой»— для Ильи. По команде «Орудие!» Родион спустил взведённый курок, и снаряд отправился в полёт. Спустя одиннадцать секунд до расчёта донёсся очень сильно приглушенный расстоянием звук разрыва. Его султана или каких-то иных последствий замечено не было. За последующие две минуты дали ещё три выстрела, после чего быстро взяли пушку на передок и отошли в лес.

Эта выходка могла очень дорого стоить Саше в других условиях: умный и умелый враг мог сделать быстро очень и очень многое. Для него не являлись особой проблемой определение огневой позиции одиночной пушки и её последующее уничтожение. Тут был не отдалённый пост с обленившимся от бездействия гарнизоном, на станции находились многое прошедшие гитлеровские войска, имевшие всё необходимое для выполнения этой задачи. Но госпожа Удача широко улыбалась красноармейцу Полухину. Во-первых, звук удалённых выстрелов его пушки был заглушён громкими шумами станционных работ. Как следствие, разрыв первого снаряда стал для немцев полной неожиданностью, в результате чего солдаты противника сначала оторопели, а потом залегли, не пытаясь даже понять, откуда по ним стреляют. Во-вторых, определяя огневые установки на глаз и по гражданской карте, Саша не мог не допустить существенной ошибки: абсолютно предсказуемый результат для уровня его подготовки и сложившихся в той ситуации условий. Все четыре снаряда легли с большим перелётом, от одной до двух сотен метров, не нанеся абсолютно никакого урона врагу. Правда, внезапность появления их разрывов в дотоле спокойной обстановке вызвала нервный тик с икотой у одного из немецких тыловиков, сопровождавшего грузы и никогда до того не бывшего под обстрелом.

Со своей стороны, эти перелёты несколько околемавшиеся гитлеровцы сочли недолётами со стороны русских позиций на передовой, поскольку никак не ожидали огневого налёта со стороны захваченной и вроде бы зачищенной ими территории. Для них результат вылился в значительную потерю времени: на станции на целый час прекратились грузовые операции, поскольку немецкие солдаты по давней уже привычке сразу же изготовились к бою, немедленно бросив все остальные дела. Потом они же долго ожидали отбоя тревоги для продолжения работ. Это, кстати, изрядно замедлило продвижение передовых частей вермахта на том направлении из-за неполученного в нужный момент необходимого снабжения. Предназначенные для этого автомобили были задержаны недалеко от станции, пока не поступили донесения об отсутствии опасности; тем самым нарушился плановый порядок их загрузки или разгрузки. Это привело к небольшому столпотворению транспорта, пробкам и ругани среди водителей и снабженцев: кого обслуживать первым, а кто может и подождать.

Тем самым Саша хоть немножко, но помог целой стрелковой дивизии Красной армии на том участке фронта, дав ей небольшую передышку от вражеских атак Кроме того, его действия стали причиной долгой телефонной перепалки на повышенных тонах между командиром охранявшего станцию подразделения зенитчиков и командиром немецкой батареи полевых гаубиц вблизи передовой. Первый потребовал от второго немедленного подавления обстреливавших его советских орудий, на что получил в ответ: «У нас всё спокойно, со стороны русских огневых налётов нет». Это вызвало целый психоз у зенитчика: «Как так нет?! Вы что там, шнапса, что ли, хватили лишнего?» Артиллерист, зная, что никто в секторе его ответственности не стрелял, грубо послал своего собеседника к военному психиатру только для того, чтобы самому выслушать «Arschloch!» всвой адрес.

Зато уговаривать пехотного гауптмана, капитана в нашей системе воинских званий, также ответственного за охрану станции, зенитчику не пришлось. Это был уже старый кайзеровский вояка, ныне ответственный за тыловые задачи. Его богатый опыт Первой мировой войны навёл обоих на мысль, что русские учинили «инфильтрацию» на этом участке фронта: калибр разорвавшихся снарядов в три дюйма гитлеровцы определили верно, прикинули дальнобойность, направление и выслали туда мотоциклистов на разведку. Но опять же, им и в голову не пришло, что стреляли не со стороны линии соприкосновения немецких и советских войск, откуда якобы произошло просачивание, а из глубины захваченной ими территории. В результате пока противник обшаривал пространство между передовой и станцией, то и дело натыкаясь на своих же солдат, Саша с упряжкой без помех перебрался через полотно железной дороги в подходящем месте и снова углубился в лес. Вечером он внёс в формуляр пушки пройденный путь и расход в четыре осколочно-фугасных гранаты, отметив в «Журнале боевых действий»: «Результат обстрела неизвестен». Скрывшееся за горизонтом солнце отметило завершение еще одного дня похода.

Последующие сутки обошлись без происшествий, но движение пришлось замедлить: ввоздухе часто были самолёты гитлеровцев, поредевшая к началу октября листва уже плохо скрывала упряжку от наблюдения с воздуха. Один из них даже снизился, чтобы рассмотреть подозрительное движение, но у полковой пушки ствол короткий, а хоботовая часть её лафета была загружена походным имуществом, фуражом и покрыта брезентовым полотнищем. В результате лётчик противника не увидел угрозы в одинокой четырёхконной подводе, как он подумал, к тому же над «своей» территорией. С его точки зрения, солдаты вермахта занимались какими-то снабженческими делами в лесу. Он покачал крыльями в знак приветствия и стал резко набирать высоту. Саша понял, что пилот этой одномоторной машины, скорее всего, принял их за немцев. Поэтому красноармеец помахал рукой ему в ответ: пусть и дальше так думает. Зато стоило опасаться уже советской авиации: над оккупированной территорией она без всяких сомнений атакует любую гужевую повозку. И во второй половине дня в небе появились два краснозвёздных И-16, прошедших на низкой высоте на юго-запад. Спустя полчаса один из них, подымливая, вернулся обратным курсом.

Найдя подходящую раскидистую сосну красноармеец Полухин спрятал упряжку под её кроной, а сам устроился с биноклем на лесной прогалине: интенсивность полётов стала к вечеру ощутимо возрастать. Рёв моторов уже не смолкал, в воздухе барражировала пара сто девятых мессершмиттов, которую спустя полчаса атаковали четыре советских истребителя. Два из них были «ишачками», тип второй пары Саша опознать не смог. Они были стройнее знакомых по ленинградским парадам и кинофильмам И-16, но не столь лихо закладывали виражи. Первыми успеха добились гитлеровцы: один из «ишачков» задымил и, неконтролируемо вращаясь вокруг своей продольной оси, устремился в пике, из которого уже не вышел. На большой скорости он упал за деревьями и взорвался, спустя полминуты с того места поднялись клубы дыма от горящего топлива. Но, пытаясь зайти в хвост советскому самолёту нового типа, один из «мессеров» подставился под очередь второго И-16. Мотор гитлеровца задымил, с земли было видно, как от истребителя отделилась фигурка лётчика, и спустя какое-то время над ней раскрылся купол парашюта. Оставшийся сто девятый увеличил скорость и без большого труда оторвался от советских лётчиков, выйдя из боя.

Саша тотчас же приказал уходить от места посадки гитлеровского пилота — там очень быстро появится враг в его поисках, шансы в противостоянии с ним нулевые. Упряжка со всей возможной скоростью пересекла прогалину и направилась ближе к передовой. Это было видно по воронкам от тяжёлых снарядов, срезанным вершинам и выкорчеванным стволам деревьев. Бывший студент поёжился, представляя, что будет, если попасть под такой обстрел. Странным было то обстоятельство, что следов пребывания в лесу ни своих, ни вражеских войск не было: по кому же тогда стреляли? А это было всего лишь ошибкой советских артиллеристов, которые не учли разность высот своей огневой позиции и цели. В результате снаряды пролетели на триста метров дальше, чем нужно, и учинили такой погром древесной растительности вместо батареи противника. Но боевую задачу, тем не менее, они выполнили — немцы прекратили стрельбу и сменили свою огневую позицию, то есть их батарея оказалась подавленной.

Спустя полчаса красноармеец Полухин убедился в этом воочию. На другой поляне в лесу, к которой вела просека, были многочисленные следы гусениц, колёс и копыт, брошенные укупорки от снарядов и зарядов, стреляные гильзы, какие-то пустые ящики и корзины. Картину завершал немецкий переносной полевой сортир, стоящий радом с кустами у границы леса. В суматохе передислокации его явно не стали грузить на транспорт, однако за столь ценной вещью гитлеровцы могли вернуться впоследствии. Саша почувствовал резкую дрожь: враг был совсем рядом; повезло, что вот так втроём и с упряжкой бойцы не вышли прямо на огневую позицию противника. Вблизи передовой лес стал уже не таким необитаемым. Пришлось резко развернуться, отойти несколько назад и подкорректировать направление движения. Перемещение стало куда более осторожным, как когда-то на открытом участке местности: Саша с биноклем и пистолет-пулемётом, прихватив с собой Илью, выходил вперёд на разведку. Убедившись, что путь чист, он посылал младшего брата за старшим с упряжкой: среди деревьев сигнализировать флажками было бесполезно. Канонада стала достаточно громкой, в стороне и несколько за их спиной слышалось методичное бухание немецкой батареи. Но ответа от советской артиллерии или авиации не было. Когда стемнело, стали видны даже вспышки выстрелов: гитлеровцы, не боясь, стреляли без пламегасителей.

Заночевали посменно и без удобств: двое спали сидя на передке, третий был в карауле. Утром покормили лошадей и всё же наскоро сварили овощной суп: мясо и свежий хлеб были давно съедены, но запас картофеля, моркови и сухарей оставался достаточным. День и следующая ночь предстояли трудными: опушка леса была поблизости, их поход подошёл к концу, начинался прорыв. Всё ненужное имущество — жерди и опустевшую тару из-под еды — оставили, чтобы не нагружать лошадей. Но брезентовое полотнище, инструмент и оставшиеся запасы провизии и фуража Саша думал бросать только в самом крайнем случае. Как только рассвело, менее чем за час он добрался до опушки. Найдя подходящий для укрытия куст, боец стал внимательно осматривать открывшуюся перед ним достаточно ровную местность. Вдали он увидел ряды кольев — верный признак подготовленной обороны советских войск: на них крепится колючая проволока. Затем, на пределе зрения, обнаружились и окопы. Стал понятен замысел командира Красной армии: он хотел воспрепятствовать выходу вражеской пехоты из леса во фланг основной оборонительной позиции, поэтому и распорядился построить здесь полевые фортификационные сооружения с инженерными заграждениями. В таких условиях следовало опасаться возможного размещения мин. Саша понял, что о ночном скрытном выходе тут нечего и думать — под ноги и по сторонам надо смотреть очень внимательно, что в темноте невозможно по определению. А карманные фонарики будут слабой помощью, зато их свет выдаст местоположение упряжки, которую примут за подкрадывающегося противника и уничтожат в одно мгновение.

С другой стороны, день был ничем не лучше. На виду у всех — в наличии и своих, и гитлеровских наблюдателей поблизости Саша не сомневался — долго не проживёшь. Кто-то из них точно идентифицирует упряжку с орудием и его расчёт как противника, и менее чем за минуту всё будет кончено. Вот если бы спустился туман или пошёл очень сильный дождь, то появился бы шанс: при видимости в десяток метров можно было бы незаметно подобраться к заграждению из колючей проволоки, а там голосом привлечь внимание красноармейцев. При условии, что на пути мин нет или у него хватит удачи их обнаружить, обойти или обезвредить.

Но, как назло, все последние дни были без тумана или ливня, даже пасмурные. Иногда моросил дождик, но скрыть их от наблюдения он никак не мог. Оставалось пока только самому смотреть за местностью. Наконец Саша решился на попытку утреннего просачивания к своим в сумерках — бывалые люди говорили, что тогда бдительность у бодрствовавших в ночное время сильно притупляется, и пока начнут разбираться, что к чему, вдруг удастся проскочить?

Но эти планы в одно мгновение были сорваны грохотом выстрелов немецкой батареи, шелестом её снарядов в высоте и поднявшимися на советских позициях султанами разрывов. «Калибр около шести дюймов, — подумал красноармеец Полухин, — куда мощнее нашей полковушки». Он не ошибся: работали 150-мм немецкие тяжёлые полевые гаубицы. От их гранат в воздух летели десятки килограммов грунта, колья выворачивались из земли и превращались в щепки, линия окопов покрывалась воронками полутораметровой глубины и четырёхметрового диаметра. Затем, ещё до конца обстрела, откуда-то справа, приблизительно в четырёхстах метрах из невидимой для Саши просеки показался полугусеничный бронетранспортёр, а вслед за ним — и немецкая пехота.

Враг наступал поначалу быстро, поскольку из-за бушевавшего на линии окопов ада никто не оказывал ему никакого противодействия. Как только дистанция между солдатами противника с их машиной и окопами сократилась до трёхсот метров, обстрел из немецких гаубиц резко прекратился. Спустя несколько десятков секунд навстречу немцам понеслись трассы пуль от уцелевшего максима, и из развороченных окопов стали раздаваться винтовочные выстрелы и скороговорка ручных пулемётов.

Гитлеровцы практически сразу же плюхнулись на своё брюхо, и тут стало ясным всё коварство их плана: бронетранспортёр оказался не простой «жестянкой» для подвоза пушечного мяса, а машиной огневой поддержки, вооружённой малокалиберной пушкой. Несколько выстрелов из неё — и советский максим замолк. Солдаты вермахта вновь поднялись в атаку, но тут на открытом пространстве, прямо среди них, взметнулись султаны уже от попаданий советских снарядов. Пару секунд спустя до Саши докатились и глухие раскаты выстрелов, смешавшиеся с грохотом разрывов. «Тоже шесть дюймов», — промелькнуло в сознании красноармейца. Немцы сразу же залегли, а бронетранспортёр быстро вышел из области обстрела и исчез в лесу. А затем артиллерия обеих сторон занялась интересной игрой с хитрыми приёмами, которая по-военному называется контрбатарейной стрельбой. Зато смысл у неё очень простой: кто кого «быстрее уроет и цветочек поставит». Пехотинцы же оказались предоставленными самим себе, но огонь ручных пулемётов из окопов пока не давал гитлеровцам поднять голову. Однако всё это продолжалось ровно до повторного появления бронетранспортёра на поле боя: он методично стал подавлять огнём своей пушки советских пулемётчиков.

И тут Саша понял, что он может решить исход этой схватки: усвоих бойцов явно не было ни противотанковой артиллерии, ни даже противотанковых ружей, чтобы уничтожить эту машину огневой поддержки. Ещё несколько минут её успешной боевой работы, и фрицы навалятся на первую линию окопов. А у него-то пушка есть, и снарядов вполне для этой цели достаточно! Метнувшись к упряжке, бывший студент тут же приказал готовить орудие к выкату на прямую наводку. Пусть небольшой, но хоть какой-то опыт в этом деле уже имелся, так что у него вместе с братьями на все операции по изготовке пушки к бою ушло минуты три, не больше. Ствол полковушки высунулся из кустарника, обрамляющего опушку леса. Бронетранспортёр и передвигающиеся ползком гитлеровцы уже ощутимо приблизились к передовым позициям обороняющихся, огонь оттуда ощутимо ослаб. Но из стрелковых ячеек второй линии по-прежнему велась стрельба и слышались очереди ручного пулемёта. По всей видимости, командир машины пока не мог определить его местонахождение, поэтому она оставалась неподвижной, а из-за броневого щита её пушки высунулась голова в стальном шлеме и с биноклем.

Саша не упустил заметить про себя: «Спасибо, фриц!» По движущейся цели из полковушки на однобрусном лафете попасть очень трудно — ствол влево-вправо ходит всего-то на пять с половиной градусов. Если нужно больше, так надо за прави́ло поднимать хоботовую часть и перебрасывать её в нужном направлении. Вот уже полминуты Родион с Ильёй только этим и занимались по командам бывшего студента. Бронетранспортёр постоянно перемещался, вёл огонь с коротких остановок, так что у Саши не было времени как следует прицелиться. Но вот теперь возможность появилась. Машина стояла к нему своей кормой, башка её командира чётко выделялась на фоне осенней пожухлой травы перед первой линией окопов. Быстрыми взмахами лопат была вырыта ямка под постоянный сошник орудия, выставлена в вертикальное положение коробка прицела, а цель поймана в перекрестие панорамы. Дистанцию до бронетранспортёра Саша оценил в три-четыре сотни метров и решил попробовать его на прочность шрапнелью, поставленной на удар. Именно так рекомендовалось в руководстве службы поражать легкобронированные цели. В учебке показывали рисунки немецких танков, из них только про два типа сказали, что они хорошо защищены. Остальные разновидности боевых машин, включая колёсные и полугусеничные броневики, охарактеризовали как «жестянки», которые на трёхстах метрах можно взять бронебойной винтовочной пулей. Поэтому красноармеец Полухин хотел поберечь осколочно-фугасные гранаты, раз уничтожить такую цель можно и шрапнелью. Для её использования по прямому назначению, когда одним удачным разрывом можно отправить на тот свет целый взвод в плотном строю, у него не хватало знаний и умений. Пару шрапнельных выстрелов для самообороны пушки от пехоты врага Саша уже отложил, а пять оставшихся как раз годились для использования в качестве эрзац-бронебойных боеприпасов.

Короткий взгляд в таблицы стрельбы: дистанция четыреста метров, шрапнель, шкала ШР, установка «восемь». Быстро поманипулировав с прицелом, бывший студент выставил её на дистанционном барабане, подъёмным механизмом ствола вернул перекрестие панорамы на середину силуэта задней части бронетранспортёра, отошёл от пушки и взял в руки бинокль. Команда «Орудие!», выстрел, лафет от отдачи на десять сантиметров сдал назад. И ничего в поле зрения: явный перелёт. Но и у немцев тоже никакой реакции: ну просвистело что-то там над головами, ну громыхнуло что-то сзади — так это же свои артиллеристы работают.

А с советской стороны Саша как раз был замечен. Сержант Алексей Столбов, наблюдатель на передовой позиции своего отдельного учебного артиллерийского полка, несколько в стороне от первой линии окопов, в свою стереотрубу вблизи правой границы поля зрения прибора заметил быстро рассеявшееся облако пороховых газов от выстрела. Тотчас же инструмент был направлен прямо на подозрительное место, и в телефонную трубку полетели слова: «Ориентир четыре, левее три-десять, дальше двести, обнаружено вражеское орудие на прямой наводке». Слушавший его на командном пункте лейтенант сразу же нанёс эту цель на схему огня с ориентирами и целями. Но пока его батарея вела огневую дуэль с немецкими гаубицами, так что поражение этой вновь выявленной цели решили отложить до подходящего момента. По другой линии также сообщили об этом командиру стрелкового батальона, державшего оборону на том участке. Тот лишь грязно выругался: мало ему артобстрела с бронетранспортёром, который уже разбил шесть пулемётов и единственную «сорокапятку», так ещё и фрицы пехотное орудие выкатили!

Но Лёша-Острый-Глаз, как сержанта Столбова прозвали за пристрастие к «Последнему из могикан», на все сто процентов оправдал своё прозвище. Для начала он определил тип «вражеской» системы — семидесятишестимиллиметровая полковая пушка образца тысяча девятьсот двадцать седьмого года. «Затрофеили, сволочи!»— мелькнула уместная моменту мысль в его сознании. В стороне от неё сержант в стереотрубу увидел командира орудия, одетого в красноармейскую форму. Тут Алексей Столбов удивился: «Неужели наши?» А затем чуть ли не заорал: «Точно!», да так неожиданно, что его помощник выронил телефонную трубку из своих рук. Та брякнулась на пол блиндажа. Услышав возгласы и звук от падения, на командном пункте даже подумали о том, что в передовой наблюдательный пост либо попал снаряд, либо к нему вплотную подобрались гитлеровцы.

Но спустя пять секунд лейтенант услышал несколько противоуставных донесений: «Это я, Столбов! У нас всё в порядке. Та пушка, у четвёртого ориентира, наша! Но расчёт всего лишь три человека. Пытаются попасть в броневик, целятся долго!» Тотчас же дали знать пехотному комбату, тот только выдохнул с облегчением.

И всё это произошло за те полминуты, пока бронетранспортёр так и стоял на месте, пока его командир высматривал в бинокль замолкшие на время оставшиеся советские пулемёты. Этим воспользовалась немецкая пехота, поднявшаяся с земли и начавшая перебежками, пригнувшись, сближаться с первой линией окопов. Кое-кто из гитлеровцев даже взял в руки гранаты, изготавливаясь к ближнему бою. За это время Саша выставил на прицеле установку «шесть» ивосстановил сбившуюся из-за отката пушки линию визирования. Ещё один шрапнельный патрон с установкой трубки на удар со звоном влетел в камору, Родион с лязгом закрыл затвор и поставил курок на боевой взвод. Вновь несколько шагов в сторону, команда «Орудие!» ивыстрел.

В поле зрения бинокля красноармейца Полухина у задних дверц бронетранспортёра возникли искры, которые тут же заволокло дымом от вышибного заряда шрапнели. Попадание! Когда же дым рассеялся, то из открытого сверху боевого отделения машины больше не высовывались головы её командира и наводчика пушки.

Сержанту Столбову в стереотрубу с ракурсом на десять часов относительно вертикальной плоскости симметрии корпуса бронетранспортёра картина попадания была видна гораздо лучше и во всех своих деталях. Сначала он заметил вспышку выстрела у ствола полковушки, после чего перевёл линию визирования прямо на вражескую машину. Это заняло чуть менее секунды, как раз время полёта снаряда от Сашиного орудия до цели. Скос задней брони с дверцами Алексею был не виден, но сзади него появился чёрный дым, и в это же время фигуры в стальных шлемах рядом с щитом пушки, смонтированной на бронетранспортёре, сначала чуть подались вперёд, а затем сползли вниз на днище боевого отделения. Спустя полминуты из-под бронированного капота поползла струйка дыма, из светло-серого ставшего весьма тёмным, а потом показалось и открытое пламя. Видимо, был повреждён бензобак или бензопровод от него к двигателю, вот вытекшее топливо и загорелось. Как грамотный артиллерист, сержант по облаку чёрного дыма от вышибного заряда понял, что неизвестные ему красноармейцы стреляли шрапнелью, поставленной на удар. Попадание гранатой было бы куда более зрелищным, а бронебойный снаряд при своём разрыве не даёт такого облака, да и дым от него бы шёл не снаружи, а изнутри цели. Тотчас же последовал доклад на командный пункт батареи об уничтожении бронетранспортёра огневой поддержки.

Бойцам стрелкового батальона об этом говорить не требовалось: они и сами всё видели. Сашиной пушки красноармейцы не заметили, а вот её действия — более чем. Бывший студент перешёл на поражение противника осколочными гранатами, и гитлеровцы резко засобирались назад. Советские пулемёты вновь открыли огонь, атака солдат вермахта окончательно захлебнулась. Тяжёлые гаубицы с обеих сторон после своего увлекательного «междусобойчика» замолкли, стараясь не раскрыть друг другу своё местоположение. А Саша с деловитым остервенением всаживал во фрицев гранату за гранатой. Султаны от их разрывов поднимались на поле боя, осколки беспощадно впивались в плоть арийских «сверхчеловеков», и поначалу организованный отход немцев превратился в беспорядочное бегство. Расчёт красноармейца Полухина добился темпа огня вплоть до двух выстрелов в минуту, в результате чего спустя три минуты с лязгом и звоном из казённика пушки вылетела стреляная гильза от последней осколочной гранаты. Осталось пять шрапнельных выстрелов, из них два — неприкосновенного запаса. Саша попытался было накрыть ими откровенно драпавших как можно быстрее к опушке леса гитлеровцев, но в отсутствие какой-либо практики в этом деле у него ничего не вышло. Два снаряда дали «клевок», а вышибной заряд третьего сработал на восходящей ветви траектории, и сноп пуль, если кого и мог убить, так только ворон. Но их в небе не было, так что шарики из свинцово-сурьмяного сплава безобидно попадали на грунт где-то очень далеко.

— Вот и всё! Всем оставаться у орудия, быть в готовности к ведению огня и к переводу его в походное положение. Пока убрать стреляные гильзы в лотки, а сами лотки в короб передка! — громко сказал Саша братьям Самойловым. Затем он взял красный флажок из инвентаря пушки и начал им размахивать, стоя в полный рост, чтобы привлечь к себе внимание.

Бывший студент не знал, что это излишне. На передовой наблюдательный пункт примчался взмыленный начштаба артиллерийского полка Сабурин в звании подполковника с тремя сопровождающими. Задача у него была поставлена самим командиром его части — захватить пушку с расчётом к себе, не дав это сделать представителям «царицы полей». Временно исполняющий должность командира стрелкового полка подумывал о том же самом, тем более что у него положенной по штату батареи трёхдюймовых орудий в распоряжении не было: её уничтожил враг парой недель ранее. Увидев в стереотрубу бойца, размахивающего красным флажком, и услышав доклад сержанта Столбова: «У них кончились снаряды!», подполковник вынул свой ТТ из кобуры, выстрелил в воздух и приказал «За мной!» Гитлеровцы к тому моменту уже убрались с поля боя, оставив там своих убитых, раненых и смрадно чадивший бронетранспортёр, так что атака начштаба со свитой была насквозь картинно-постановочной без всякого риска для жизни. Артиллеристам не часто приходится ходить в полный рост и с криками «Ура!», поэтому немного тренировки в такого рода делах не помешает. Ну и показать «пехтуре», что мы тоже такое можем! Те, впрочем, отнеслись к такому скептически, а кое-кто даже и матюжком прошёлся в смысле «Вот пижон!» Подполковник, знай он это, был готов им всё простить, лишь бы они и дальше оставались в своих окопах и, пользуясь затишьем, курили свои «козьи ножки» смахрой.

Саша, увидев наступающего подполковника, приказал своему расчёту построиться и встать по стойке «смирно». Когда командир приблизился вплотную, бывший студент отрапортовал:

— Товарищ подполковник! Красноармейцы Полухин Александр Яковлевич, Самойлов Родион Васильевич и Самойлов Илья Васильевич из N-ского стрелкового полка к выполнению дальнейших задач готовы! Полковая пушка, передок и четыре лошади в полном порядке, осталось два шрапнельных снаряда.

Глаза начштаба Сабурина полезли на лоб и стали, как говорится в народе, «по восемь копеек». Названная Сашей часть считалась полностью уничтоженной немцами более чем три недели назад в десятках километрах от текущей позиции. Подполковник только и смог сказать: «Это как вас сюда занесло-то?!!» Последовал краткий доклад об обстоятельствах марша и показ маршрута на обеих картах. «Ничего себе!»— добавил Лёша-Острый-Глаз со стереотрубой на плече, недурно разбиравшийся в географии по долгу службы. Спустя пять минут полковушка была взята на передок, на который с некоторым удобством уселся подполковник, а Саша, его бойцы и артиллеристы под началом сержанта Столбова довольно весело обсуждали подробности прошедшего боя. Хотели было осмотреть горящий бронетранспортёр, но товарищ Сабурин распорядился: «Отставить!», поскольку ему надо было срочно привести упряжку в штаб полка.

Пехотинцы поприветствовали процессию, пока она проходила через первую и вторую линию окопов. Один из бойцов заметил:

— А знатно вы его прямо в задницу долбанули!

— Так оно проще всего, да и приятно же, — отозвался сержант Столбов, который за словом в карман никогда не лез.

Издали на это дело с разочарованием смотрел временно исполняющий должность командира стрелкового полка майор — он опоздал. Неплохо было пополнить свои ряды такими бойцами, но пушкари, обычно поспевающие только к шапочному разбору, сейчас его опередили. Правда, у них со связью гораздо лучше дела в части обстоят, чем у него. А сейчас попробуй: он только майор, причём дослужившийся до этого звания своим горбом, а на коробе передка сидит целый подполковник явно из каких-то там «академиев», наверняка со связями «наверху». С таким лучше не связываться.

Ещё через полчаса упряжка стояла у деревенского дома, где размещался штаб отдельного учебного артиллерийского полка. В мирное время эта часть готовила артиллеристов по всем специальностям, а сейчас воевала наравне с прочими. Первыми бойцов там встретили особист и полковой комиссар, но, убедившись, что документы Саши, Родиона и Ильи в порядке, а их многодневный выход с брошенной пушкой к своим и участие в недавнем бою тянет минимум на медаль, они переключились на захваченные у гитлеровцев бумаги. Командир формирования полковник Григорий Фёдорович Молодцов детально расспрашивал бойцов о деталях их пути, который он про себя окрестил «полухинским Анабазисом»— как выпускник военной академии и должностное лицо в системе курсов усовершенствования артиллерийского командного состава он знал историю про поход к своим античных греческих наёмников окольным путём, описанную Ксенофонтом. Тут, правда, обошлось без криков «Таласса!», но радость от успешного завершения долгого марша была приблизительно той же. При упоминании поедания убитых ворон и последующей охоты с пушкой на уток полковник рассмеялся: «Ну надо же, и такое бывает! И как ворона на вкус?» С определённого момента рассказом заинтересовался и особист: явление народу барона фон Бергманна-Горцева с «атаманом» Стеценко, а также их ликвидация требовали надлежащего оформления и извещения органов госбезопасности. Также работникам штаба были переданы документы погибших командиров N-ского стрелкового полка и сержанта Антона Смирнова. Полковник Молодцов тут же распорядился оформить последнего погибшим, и Саша как свидетель расписался в указанном ему месте в какой-то карточке.

На немой вопрос бойца Григорий Фёдорович ответил:

— Без этого сержанта Антона Смирнова признают пропавшим без вести. В таком случае его родные не получат никакого вспомоществования до тех пор, пока не будет достоверно подтверждена его гибель, — а вдруг он попал в плен или перебежал к врагу? Я в такое не верю, так что на свой страх и риск заверяю его смерть. Да, его родителям и жене-красавице немало придётся пролить слёз, но это всё же лучше, чем неопределённость и ложные надежды. Да и хоть чем-то государство поможет. А если сержант Смирнов всё-таки жив и объявится, то радости-то у них будет!

Подозвав своего начштаба Сабурина и капитана, выполнявшего кадровое делопроизводство в полку, командир части приказал надлежащим образом оформить зачисление красноармейцев Полухина, Самойлова и Самойлова в личный состав формирования. Далее последовали распоряжения о проведении в кратчайшие сроки их награждения медалью «За боевые заслуги» иподготовке передачи полковой пушки с передком и лошадьми представителям стрелкового полка, обороняющего вверенный им рубеж.

Ещё один немой вопрос, теперь уже со стороны всех троих красноармейцев. И вновь чёткое объяснение спокойным голосом:

— Товарищи красноармейцы! Я прекрасно вас понимаю, поскольку действительно нелегко расставаться с пушкой, которую вы спасли от захвата противником, которой вы вверили свои жизни в бою и с которой вы победили сегодня. На вооружении нашего полка есть такие системы, но к ним нет боеприпасов. Зато у пехотинцев они есть, и им это орудие нужно больше, чем нам. Поэтому, Александр, Родион и Илья, я даю вам ровно пять минут времени на внесение в формуляр пушки сегодняшнего пути и расхода боеприпасов, разбора личных вещей и прощания с ней. Тут Самойлов-старший не утерпел:

— Товарищ полковник, а как же лошади? Может, хоть их оставить можно, они же такие послушные и умные, я же конюхом работаю, они…

— А как будущий расчёт пушку возить будет? На себе? Но могу тебя обрадовать — хороший конюх нам очень нужен. Есть тут у нас одна кобыла, мы на ней всякую всячину возим, когда машину гонять нецелесообразно. А ухаживает за ней бывший работник зоопарка, причём как-то не особо это у него получается: до войны он за львом смотрел, да и сама эта лошадь очень строптивая и с норовом. Если ты найдёшь к ней подход, всё-таки между хищником и травоядным разница есть, то займёшь его место. — Родион при этих словах просиял. — А теперь разговор окончен, приступайте к выполнению приказа!

Саша с Родионом и Ильёй занялись порученным им делом. Лошади были покормлены и вычищены, пушка пробанена и смазана, весь штатный инвентарь размещён на лафете и передке, формуляр заполнен и со служебной литературой уложен в коробку на щите. С помощью других солдат полка вся эта работа была выполнена очень быстро. Затем к дому подошла группа бойцов во главе с незнакомым старшим лейтенантом. Это и был будущий расчёт орудия во главе с командиром батареи. Родион ласково потрепал каждую из лошадей по загривку, дал переднему правому серому коньку с выразительными глазами кусочек морковки из кармана и со слезами на глазах вручил поводья одному из пехотинцев. Упряжка тронулась с места и через полминуты исчезла за деревней.

— Эй, кто здесь Полухин! Это ты, студент? — раздался довольно высокий голос за плечом Саши. Обернувшись, он увидел долговязого и тощего старшего сержанта, ростом под метр восемьдесят пять. — В общем, так, теперь ты в моём расчёте наводчиком будешь. Ты, говорят, сегодня жестянку фрицев на прямой наводке из полковушки сделал?

— Ну, не без того…

— Слышь, отвечай бодро: так точно! Скромность хороша только для тургеневских барышень! А ты теперь в расчёте самого старшего сержанта Журавлёва. То есть меня. Первое орудие первого огневого взвода первой батареи первого дивизиона, вот так-то! Так что мы первые во всём, не только по номерам. И не будь как этот злодей Логинов! Этот прыщ на должность командира орудия прыгнул без моего ведома и через мою голову! Ладно, если я стал бы комвзвода, тогда ещё ничего. А он, контршток ему в задницу, в штабе полка сам напросился в командиры орудия в третьем дивизионе и, вот чёрт, получил своё! Выучил я перебежчика на свою голову!

Говорливость и самомнение сержанта Журавлёва уже стали легендой в полку. Но статус первого помимо словесных упражнений он подкреплял делом: орудие в идеальном порядке, морально-психологическое состояние расчёта всё время здоровое, а историю с предыдущим наводчиком Логиновым он специально раздувал для поднятия своего же авторитета. В реальности всё было гораздо проще: втретьем дивизионе был убит командир орудия, и в штабе полка на эту должность назначили ровно того, кто готов был её исполнять лучше всего, то есть лучшего наводчика, который хотел подняться на ступеньку выше в воинской иерархии. Дальнейшее для Саши стало и вовсе неожиданностью:

— А теперь выкладывай всё про себя! Где родился, учился, увлечения, кто родители. Жены и детей у тебя быть не может, по тебе вижу. А вот девчонка есть, давай сюда её фотокарточку! Так, симпатичная, всё понятно. Так вот от кого ты набрался повадок тургеневских барышень! Так что слушай: это идёт ей, но никак не тебе! Ты должен быть храбр, всё время весел и не корчить из себя задумчивого дворянчика! Опять же, говорят, что ты одному из них помог на тот свет добраться? Вот это дело, я понимаю!.. Ты говоришь, зачем это мне? Потому что наш комвзвода, как пить дать, скоро на повышение пойдёт. А кто займёт его место? Правильно, я! А раз так, то я уже сейчас должен знать всё о личном составе взвода. А уж о своём расчёте тем паче! А ты, Полухин, тёмное пятно в этом плане! Выкладывай всю подноготную!

Пришлось такому командиру всё рассказать. И снова уничтожающий всё на своём пути поток напористой речи старшего сержанта Журавлёва.

— Отец умер от тифа в тридцатом году? Плохо! Мать в хлебопекарне работает? Дело важное, как один знакомый шепелявый немец говорит — «решпект!» В артшколе и Военмехе учился? О-о-о, да ты далеко пойдёшь! Может, сразу скажешь, ну какой умник у моей шестидюймовой дурынды забивные сошники придумал и почему эти гении-инженеры никак не могут на крупном калибре без оттягивания ствола? На ста двадцати двух миллиметрах обошлись же! Сами бы пердячим паром этот полиспаст бы покрутили! Ну и кувалдой так, на досуге бы помахали, вгоняя этот чёртов сошник!.. Картины тебе нравятся? Это дело хорошее, но без этого прожить можно! У меня в школе по рисованию была твёрдая двойка — ну не умею я, и всё тут! С этим проехали. Та-а-ак, теперь насчёт барышни… запишем: Екатерина Михайловна Чистякова, живёт в Ленинграде, должна поступить в педагогический. Но что с ней, неизвестно. А хочешь, уже послезавтра ты от неё письмо получишь?

— Хочу!

— Так вот я могу почти всё. Даже Гитлера порвать, только подбросьте мою шестидюймовую дурынду, то ли гаубицу, то ли пушку, расчёт и, самое главное, меня, хотя бы на десять километров к этому гадёнышу! Только вот волшебников, способных на такое, пока не видел. Ну ладно, пока приведи себя в порядок, в шесть часов твоё награждение будет! В восемь в Ленинград из штаба полка пойдёт машина за запчастями и всякой всячиной, а послезавтра вернётся. Так что весточки кому надо передадим. Но внимание! Мы не полевая почта, военной цензуры у нас нет, а лишнего болтать нельзя, война как-никак! Вот смотри, я сам напишу: красноармеец Полухин жив, здоров, награждён медалью — что ещё твоим родным и знакомым надо? С тебя только адреса и подпись твоим почерком.

Через час Саша вместе с сержантом Журавлёвым пошёл разыскивать Родиона с Ильёй. С первым проблем не было: только спросили у бойцов, где находится та самая полковая кобыла. Вполне ожидаемо она нашлась у штаба части, обихаживаемая Самойловым-старшим. Бывший зоотехник с радостью сдал свой пост новому солдату: со львом у него взаимоотношения сложились, а с данным копытным — ну никак. Зато с Родионом это животное сразу нашло общий язык, понятный только им обоим. Что же касается Ильи, то всех троих хватил шок: это же надо так уметь! Среди военнослужащих полка были и женщины: одна военврач, санинструкторы и связистки. Так прыткий младшенький отличился и здесь: почти все они слушали его наигрыш на гармони и поражались лихости пляски. Молоденькая телефонистка Полина уже строила такому бойцу глазки. Эта идиллия была разрушена в один момент, но от такого даже сержант Журавлёв на какое-то время лишился дара речи. Но затем, когда он вновь его обрёл, то… похвалил Илью:

— Вот именно так и должен в любых обстоятельствах действовать настоящий боец: храбро, решительно и без колебаний! Надеюсь, что в сражении ты будешь не хуже. Но предупреждаю сразу! С Полькой ты можешь шуры-муры делать сколько угодно, ей это даже полезно будет, прыщи сойдут! А вот на Зою Леонидовну даже смотреть не смей! Да не во мне тут дело, зато начштаба Сабурин тебе за такое точно задаст, а нам потери таких солдат, как ты, ни к чему! Эй, Полухин! Учись, студент!

В голосе старшего сержанта слышались нотки плохо скрываемой зависти, так как он уже имел репутацию главного соблазнителя в батарее, примериваясь к этой роли в дивизионе, а то и в целом полку И внезапно на этом поприще у него нарисовался крайне опасный конкурент.

Полковник Молодцов разрешил Саше оставить ППД как личное стрелковое оружие, хотя по штатному расписанию ему полагался карабин. А вот все пистолеты и револьвер Нагана пришлось сдать. И на награждении красноармеец Полухин крепко сжимал пистолет-пулемёт в своих руках — он кое-что значил и в своих глазах, и в глазах будущих сослуживцев. На церемонии боец познакомился со всеми значимыми людьми полка, в том числе командирами своего взвода, батареи и дивизиона. Все они уже имели награды, правда, частью полученные до войны за исправную службу в мирное время.

Вечер прошёл на удивление спокойно. Немцы больше не лезли, их авиация из-за низко нависшей облачности не летала. Артиллерия гитлеровцев попыталась было вести беспокоящий и редкий методический огонь, но назначенный в контрбатарейное дежурство третий дивизион грозно ответил своими длинными пушечными стволами. И всё затихло.

По пути на огневые позиции первой батареи к блиндажу, служившему жильём для расчёта, Саша не мог не улыбнуться, увидев в темноте Илью с гармонью за спиной, целующегося с Полиной. Сержант Журавлёв неожиданно кратко прокомментировал происходящее: «Вот даёт! Молодец!» Самойлова-младшего долго не могли определить куда-нибудь по делу: музыканты полку положены, но только барабанщики и духовые. Гармонист штатом не предусматривался. По рекомендации Саши его таки взяли снарядным в третий дивизион — там как раз в одном расчёте нашлась вакансия. Надо сказать, что переход со взрывателя КТМ у трёхдюймовых боеприпасов унитарного заряжания на взрыватель РГМ у 122-миллиметровых раздельного прошёл без сучка и задоринки. Во время короткого контрбатарейного огня Илья исправно откручивал колпачки и устанавливал кран на позицию «О». За что и был удостоен небольшого количества свободного времени, которое он частично провёл со своим расчётом, а частично с Полиной, не расставаясь с гармонью ни в том, ни в другом случае.

Следующим днём Саша был полностью занят, разбираясь с новым для него прицелом со стрелками на шестидюймовой гаубице-пушке. Комвзвода отрядил для вводного инструктажа наводчика второго орудия первого взвода. Сержант Журавлёв сопровождал всё это нелестными для разработчика этого оборудования многословными комментариями с характерными для него присказками: «Контршток ему в задницу, сошником по башке и на полиспасте провернуть». И бывший студент понял, что у того есть все основания так говорить: уполковушки было с прицелом работать и удобней, и проще. Немцы опять себя никак не проявляли, видимо, их хорошо умыли во время вчерашнего боя. На какое-то время положение линии фронта стабилизировалось. Это было видно и днём позже — как бы войны и нет вовсе.

В полдень к Саше подошёл старший сержант Журавлёв и, на удивление молча, протянул листок бумаги из школьной тетради с Катиным почерком. Ожидался также ответ от мамы, но, видимо, её найти не удалось. Бывший студент радостно вчитался и всё как поплыло перед его глазами:

«Сашенька, родной!

Вчера я была просто счастлива получить от тебя весточку. Нам какой-то военный две недели назад сказал, что твою часть немцы наголову разбили где-то на юго-западной границе области и убили там всех. Я не поверила, а твоя мама слегла, ей стало очень плохо. Вызвали врача, на работе ей дали больничный. А теперь крепись — три дня назад была бомбёжка, она не смогла вовремя спуститься в убежище. В ваш дом попала бомба, часть перекрытий рухнула, был большой пожар. Твоя мама погибла, вчера её похоронили на Пискарёвском. В тот же день обрушение части здания, где мы помогали тушить пожар, убило мою одноклассницу, но я была на другом конце дома, который устоял. Обо мне не беспокойся, со мной всё в порядке, только грязной пылью с головы до ног обдало. От моего папы с фронта вестей нет, а моя мама по приказу её начальства вылетела неделю назад в эвакуацию самолётом. Пять дней назад ко мне приходил её сослуживец и сказал, что этот самолёт не прибыл на аэродром назначения. Может быть, его сбили, а может быть, и сам разбился, судьба экипажа и пассажиров неизвестна. Так что я тоже теперь одна. Город окружён врагом, ходят ужасные слухи, люди рассказывают страшные вещи. Меня теперь ничто тут не держит, тем более что многих профессоров педагогического тоже эвакуируют. Я поговорила с командиром, который привёз мне весточку от тебя, — можно ли мне с ним к тебе? Он сказал, что не вправе решать этот вопрос, но в вашем штабе могут это выяснить. Ваша машина придёт ещё в город через день, буду ждать. А если у вас откажут, то сама пойду в военкомат, и уж куда направят, туда и направят — увидимся, если получится, уже после войны.

Катя, …октября 1941 г., Ленинград».

Красноармеец, плача, сел на станину гаубицы-пушки. Ветер, сильно трепавший чехол на её стволе, вырвал из его рук это письмо. В сознании как сверлило: «Это же с фронта домой дурные вести ходят, почему же со мной всё наоборот случилось!» Какое-то время спустя чья-то рука легла на его плечо. Подняв голову, он увидел рядом с собой полковника Молодцова и где-то в отдалении старшего сержанта Журавлёва и командира своего взвода. Григорий Фёдорович участливым, но твёрдым голосом произнёс:

— Александр, твоя боль — и наша боль тоже! Ты знал и раньше, за что сражаешься, а теперь у тебя ещё больше причин отомстить фашистам и драться, как настоящий советский воин. Твои слёзы не помогут тебе вернуть твою маму, но хорошо помогают врагу в его злодействах! Если ты раскис, то не можешь воевать как следует, а вместе с тобой — и расчёт, и взвод, и батарея, и так далее. Помни, ты — не один! А в беде поможем, чем сможем. Уже завтра машина вернётся в полк с твоей Катей. Грамотные люди нам всегда нужны, особенно если они сами того хотят. Все формальности я беру на себя, а теперь давай вставай, дело не ждёт!

— Слушаюсь, товарищ полковник!

Саша встал и медленно направился к прицелу орудия. Его зачехлённый ствол смотрел куда-то в тёмное и покрытое тучами октябрьское небо, в сторону врага. Ветер срывал последние листья с деревьев, один из них попал в корзинку панорамы и застрял в ней. Боец вынул его и поставил прибор на место. Затем повернул его головку и поймал в перекрестие указанный ориентир — высокую сосну. Негромко звякнула медаль, ударившись о какую-то деталь прицела. Батарея готовилась к открытию огня, красноармеец Полухин с болью в сердце выполнял поставленную ему задачу: «Отражатель ноль, угол места два сорок, прицел сто семьдесят…» Ствол расчехлили, гаубица-пушка дала выстрел. Саша, проверяя, не сбилась ли наводка, шептал: «Получите, сволочи! От меня лично! За маму!» И так с каждым выпущенным снарядом.

После окончания стрельбы старший сержант Журавлёв довольно похлопал Сашу по плечу:

— Лёша-Острый-Глаз с передового наблюдательного пункта сообщает, что наша первая батарея им хорошо ввалила. А кто бы сомневался! Давай в землянку, там чай с сахаром для тебя готов, а мы тут сами с этой шестидюймовой дурындой без тебя разберёмся.

Сидя у переносной печки-буржуйки и глядя на весело потрескивавший в ней огонь, Саша почувствовал, что довоенная жизнь, разгром на лесной дороге, «анабазис» идаже скорбное последнее известие уходят куда-то в прошлое. Сейчас для него имело значение только одно: он стал полноправным солдатом полка и должен оправдать тот гигантский аванс, который выдал ему полковник Молодцов. Вот какому ещё другому красноармейцу командир такого ранга будет организовывать встречу с его девушкой, пусть и с расчётом использовать её знания и умения для нужд части? В мыслях бывшего студента не было ничего, кроме «я не подведу, товарищ полковник!»

Однако Саша не знал, что командир полка был очень хорошо знаком с родителями Кати. Потому Григорий Фёдорович и без того не мог пройти мимо её беды. А после печальных новостей про несчастья молодых людей его решение стало столь же твёрдым, как сталь вверенных его командованию орудий. Пока красноармеец Полухин согревался сладким чаем, его душу грела мысль о грядущем приезде своей девушки: мы ещё повоюем! А раз так, то расслабляться не следовало. Закончив с чаепитием, Саша вышел из землянки и присоединился к своему расчёту, занимавшемуся пробаниванием ствола орудия.

Следующее утро выдалось ясным и холодным. Около девяти часов огневые позиции полка подверглись налёту немецкой авиации, пришлось отсиживаться в укрытиях и блиндажах. Несколько храбрецов пытались стрелять по атакующим самолетам из стрелкового оружия, но без какого-либо успеха. Как единственный положительный результат такого противоборства можно было засчитать тот факт, что гитлеровские лётчики не стали спускаться на очень малые высоты и огонь их бортовых пушек и пулемётов не нанёс сколь-нибудь существенного вреда ни орудиям, ни автотракторной технике, ни лошадям. Троих бойцов ранило, из них одного тяжело, на паре орудий появились отметины от попаданий пуль, которые не угрожали их боеспособности.

Когда расчёт старшего сержанта Журавлёва занимался инспекцией своей гаубицы-пушки после налёта и устранением последствий осыпания стенок орудийного окопа и входа в землянку, Саша заметил недалеко от себя «консилиум» из нескольких командиров взводов и батарей. У всех были озабоченные лица, и разговор явно вёлся на повышенных тонах, правда, все едкие реплики предназначались в адрес кого-то другого.

— Эй, Полухин! Иди-ка сюда! — раздался голос главного в расчёте — Ты их видишь? А дело-то серьёзное, надо послушать. Поступаешь следующим образом: ставишь в корзинку панораму и глядишь в неё на меня. Делай всё так, как при выверке ориентира, которым буду, правильно, я! — тут старший сержант Журавлёв с деловитым видом взял мерную веху, прислонённую к передку орудия, компас и направился с ней в направлении «консилиума». Встав в полутора десятках метров от группы командиров, он демонстративно воткнул веху в грунт, обернулся лицом к огневой позиции и помахал рукой. Саша едва сдержал улыбку, но с внешней невозмутимостью написал мелком на щите гаубицы-пушки измеренный по барабану и кольцу панорамы угломер. Затем старший сержант повторил те же самые действия в паре других мест, где так же хорошо был слышен разговор его непосредственного начальства. Комвзвода попытался было его одёрнуть:

— Журавлёв! Ты что тут вообще делаешь?

— Панораму проверяем, товарищ лейтенант! Вроде как отражатель привирать начал, а у меня рост подходящий для измерений.

— А не кажется ли тебе, что это кто-то другой привирает? И что, помимо роста, у тебя подходящего ещё есть? Может быть, уши? А ну брысь отседова!

— Есть брысь отседова, товарищ лейтенант! — поставленную для себя задачу старший сержант Журавлёв выполнил и удалился строевым шагом с чувством собственного достоинства.

— Кончай скоморошничать, клоун! — донеслось ему вслед.

Собрав свой расчёт, «клоун» всвойственной только ему манере огласил результаты своего рейда:

— В общем, так, парни: нам опять предстоит спасать чьи-то задницы, как всегда, подставляя наши собственные под адскую сковородку. Думаете, почему у нас эти два дня спокойно было? Так вот, потому, что мы умыли гадёнышей, и они с нами решили не связываться. Вместо этого немцы пошли в обход, надеясь найти каких-то слабаков с неумёхами, а кто ищет, тот всегда найдёт, даже враг! Наш полк и шесть стрелковых батальонов двух дивизий почти охвачены с флангов. Но ничего, наш Фёдорыч сегодня из штаба армии вернётся и что-нибудь придумает, не впервой! А теперь всем быть готовыми к передислокации и помалкивать, ясно?! Продолжаем работу!

За обедом все направились к полевой кухне, где провели полчаса в спокойной обстановке, правда обычного в такой ситуации трёпа практически не было: не только до старшего сержанта Журавлёва дошли тревожные вести и у всех бойцов полка чувствовалась нервозность, хотя командиры старались не подавать виду. В меню без права выбора значился гороховый суп, картошка со свежим мясом и компот из сухофруктов, всё как в мирное время. Тогда это было обычным делом, а сейчас казалось форменным пиршеством, тем более что повар не отказывал в добавке. Солдаты то и дело уважительно отмечали, что сам комполка где-то всё это достал, причём в условиях, когда оборонявшая Ленинград группировка советских войск оказалась напрочь отрезанной от Большой земли. Саша быстро прикончил свою порцию и направился обратно к своему орудию, чтобы немножко побыть в одиночестве. Подходя к огневой позиции, на фоне зачехлённой гаубицы он заметил стройную женскую фигурку, от которой его сердце учащённо забилось в груди. Короткая пробежка — и Катя была уже в его объятиях: «Наконец-то!» После слёз и шмыганья в два носа к обоим вернулся дар речи:

— Саш, да ты теперь настоящий солдат! А медаль покажешь? А правду про тебя говорят, что ты герой и три недели с лишним с боями сюда шёл? Да не скромничай же!

Красноармеец Полухин покраснел и расстегнул шинель, под которой на гимнастёрке красовалась медаль «За боевые заслуги»:

— Было дело, Катюш, но ты лучше у Журавлёва про это спроси, красиво баять про подвиги — это он мастак. А мне вспоминать про то не хочется: просто дико повезло тогда, за что, даже не знаю. Дай я лучше на тебя посмотрю, просто глазам не верю, что ты рядом со мной, как только такое возможно?

— Ну, смотри! Форму мне где-то в Ленинграде по пути сюда выдали, совсем новая и сидит по фигуре. — Катя кокетливо поправила свои волосы.

Саша зарделся ещё больше, но тоже высоко оценил свою подругу в новом для неё и для него образе. Совсем недавно, в августе, ввели новый тип обмундирования женщин-военнослужащих Красной армии — форменное платье, которое действительно ей очень шло. Но большинству тогдашних мужчин были более по вкусу не такие вышедшие из моды дореволюционные утончённые «мамзели», а более коренастые и фигуристые физкультурницы с агитационных плакатов, афиш спортивных мероприятий и экранов кинохроники. Симпатичное, несколько вытянутое личико с русыми волосами из-под берета до плеч, не светлыми, но и не тёмными, тоже напоминало о непопулярной в те годы аристократичности, хотя дворян среди её предков не было. Несмотря на всё произошедшее, на Сашу весело глядели тёмно-карие глаза, отчего душа солдата наполнилась солнечным светом. Но и он не мог изгнать из его светло-серых глаз, ещё три месяца назад смотревших на мир взглядом доверчивого мальчишки, какую-то жёсткость, переходящую временами в беспощадность. И хотя при встрече с Катей эти качества были затенены сиянием от восхищения и радости, стальная непреклонность то и дело поблёскивала в них как солнечный зайчик на прицельной оптике. От девушки это тоже не ускользнуло: «Саша, что с тобой?!»

— Рост около метра семидесяти, сапоги неуставные, — бывший студент впал в какое-то забытье наяву. Как военнослужащий вообще он вслух комментировал видимую неувязочку в её форме, а как артиллерист в частности — то, что используется в полевых измерениях при отсутствии мерной вехи. При этом Саша как будто сам себя не слышал, но потом очнулся:

— Прости, Катюшенька. Вот сам не знаю, что вдруг нашло. Лучше скажи, как там у нас в городе?

— А это мне Григорий Фёдорович разрешил. Хорошая чёрная выделанная кожа, подарок от папы с мамой на восемнадцать лет. Армейские сапоги тоже мне выдали, только вот велики оказались. А мои и по высоте почти такие же, и каблук совсем небольшой, ходить удобно. В городе плохо — продуктов мало, многие заводы и учреждения закрыты, с электричеством перебои. Памятники в землю начали зарывать, слухи ходят, что немцы скоро Ленинград захватят. Бомбят сильно.

— Не придут! Я лично двоих прикончил, а вместе с ребятами целых полтора десятка этих гадов так уложил, что больше не встанут. А с теми, кто слухи такие распускает, разговор должен быть короткий, как с предателями: врасход! В той деревне восемь штук таких на тот свет отправили! — тут Катя увидела всю скрытую мощь эмоций в Сашиной душе и поняла, почему у него взгляд стал холодным и ненавидящим, точно он высматривал цель в окуляр панорамы при стрельбе прямой наводкой. Ему уже доводилось убивать, и то, о чём она только читала в литературе, наглядно проявилось прямо в глазах её парня. Стоило об этом подумать, тотчас же в памяти девушки встала жуткая картина с её одноклассницей, погибшей при обрушении горящего здания, скромные похороны Сашиной мамы и то, что осталось от незнакомой ей женщины, размётанной взрывом авиабомбы на улице. В тёмно-карих глазах исчезла весёлая искорка и появилась готовность самолично покарать виновных за всё это. Катя подошла к бойцу и положила свою ладонь на его крепко сжатый кулак: «Мы будем вместе и до конца!» Теперь уже Саше пришлось удивляться решительности своей девушки. Стоило ему только снова обнять её, как сзади внезапно раздался голос старшего сержанта Журавлёва:

— А вот и наши голубки! Кончай ворковать, оба живо к Фёдорычу в штаб, бегом марш! — Затем раздались звук несильного шлепка рукой по тыльной части Катиного платья несколько пониже поясного ремня и громкий хохот остальных номеров расчёта. Когда парочка удалилась, командир орудия мечтательно продолжил:

— Хороша барышня, с этой шестидюймовой дурындой просто не сравнить! — Расчёт продолжал громко смеяться. — Но жаль, не моя. Хотя кто его знает… Эй, жеребцы, поржали и хватит, давай за дело!

Саша с Катей тихонько зашли в главную большую комнату дома, где до войны располагалось правление колхоза, а сейчас — штаб полка. В ней стояла страшная духота, было сильно накурено, а перед столом с разложенной на нём картой и какими-то бумагами толпилось много командиров, как знакомых, так и впервые встреченных. В углу два связиста деловито оперировали с радиостанцией и коммутатором полевых телефонов. От него тянулись провода к трём аппаратам на столе, из которых как минимум один довольно часто звонил. Иногда «сольная партия» его сигнала вызова превращалась в дуэт, а пару раз и в трио. Полковник Молодцов с указкой что-то показывал на карте остальным собравшимся. Кто-то из них то и дело нецензурно выражался, не стесняясь крепких слов. Затем Григорий Фёдорович постучал толстым концом указки по столу, спустя какое-то время в комнате стало чуть менее шумно: телефоны продолжали звонить, а связисты с помощником начальника штаба отвечали на вызовы.

— Товарищи! В сложившейся обстановке, с согласия штабов армии и фронта, я принимаю на себя командование всеми временно отрезанными частями и подразделениями. Ядром этой сводной по факту бригады будет наш отдельный учебный артиллерийский полк, который дополнят стрелковые подразделения, оказавшиеся в здешнем районе. Перед нами поставлена задача в полном порядке отойти на новый рубеж обороны, закрепиться на нём и организовать эффективный отпор противнику. Для её выполнения потребуется максимально чёткое и слаженное взаимодействие между всеми нашими формированиями. Координация действий будет осуществляться лично мной, также частью людей из штаба нашего полка и связными от командиров стрелковых батальонов и рот. На время моего отсутствия командование отдельным учебным артиллерийским полком передаётся майору Медведеву, который будет ответственным за огневое обеспечение прорыва наших сил. Кирилл Ильич, тебе слово!

Майор Медведев прокашлялся, взял со стола линейку, сделал паузу, и приступил к объяснению:

— Вдоль пути прорыва нами были намечены огневые позиции, которые будут занимать дивизионы по мере своего продвижения. Второй дивизион уже на марше и скоро будет в предписанном ему месте вот здесь. Своим огнём он прикроет отход первого и третьего дивизионов, а также всех стрелковых подразделений. На следующем рубеже развернётся первый дивизион для дальнейшего прикрытия, а здесь — третий.

Конец линейки в руке майора останавливался несколько раз напротив показывающих эти места отметок на карте. Кто-то из командиров стрелковых подразделений даже обронил своему товарищу: «Хитро!», а Кирилл Ильич невозмутимо продолжал:

— Поскольку подвоз топлива и боеприпасов стал невозможен, после выполнения огневых задач вплоть до последнего снаряда дивизионы уничтожают вверенную им материальную часть, а после израсходования топлива — тягачи и автомобили. Затем личный состав полка отходит пешим порядком или с использованием гужевого транспорта, как своего, так и стрелковых подразделений. У меня всё.

Сразу же вновь взял слово полковник Молодцов:

— Отлично, Кирилл Ильич! Хотя ничего отличного для нас в такой ситуации и в таком плане нет. Но с любым другим вариантом действий будет только хуже. Товарищи, внимание! Командирам стрелковых подразделений даю полчаса на доведение приказов до своего личного состава и подготовку к выдвижению. Командирам первого и третьего дивизионов — то же самое. Остающимся с полком штабным и связистам — прямо сейчас приступать к подготовке к походу. Радиостанции и телефоны взять с собой, их уничтожение производится только по моему прямому приказанию.

Комната очень сильно опустела: много командиров и сержантов направились выполнять распоряжение полковника, а связисты стали тут же готовить своё оборудование к погрузке в автомашину. Пожилой старшина следил за тем, чтобы всё имущество полка было без потерь собрано в походные укупорки и ящики. Тут Григорий Фёдорович заметил Сашу с Катей, которые жались в углу, словно пара мышей на заседании кошачьего парламента, если бы такой только мог существовать.

— Красноармеец Чистякова, подойдите к столу!

Катя переглянулась с Сашей и исполнила приказание. Затем, довольно неожиданно, полковник с официального тона перешёл на дружеский:

— Катя, ты поступаешь в распоряжение начштаба полка Сабурина и будешь ответственна за помощь ему в точном отображении на картах и схемах движения всех подразделений. Насколько помню, у тебя полные десять классов с пятёрками по географии и черчению, а это значит, что кое-кому из здесь присутствующих ты точно дашь фору. Впрочем, тебе надо будет сначала посмотреть, как это делается. Поэтому тебе лично особое и более простое задание — вместе с подполковником выдвинуться в школьное здание вот в этом селе, найти там доску, мел, бумагу, письменные принадлежности с тому подобными вещами и проследить, чтобы всем штабным этого добра хватило. Затем до моего прибытия помочь связистам в размещении их оборудования. Попутно учись с ним обращаться. На этом для тебя всё, у тебя есть ровно двадцать секунд на личные надобности. Машина уже ждёт во дворе!

Этих двадцати секунд хватило ровно на то, чтобы, молча взявшись с Сашей за руки, посмотреть глаза в глаза со слезами. Красноармеец Полухин только и успел тихо сказать:

— Катя, мы ещё встретимся, обязательно. Я… ну ладно, давай иди, приказ не ждёт!

Несмотря на всю серьёзность обстановки, присутствующие не могли не улыбнуться, услышав сначала звонкое чмоканье в щёку и увидев мгновение спустя в момент покрасневшее лицо Саши. И тут же последовал ироничный комментарий от комполка:

— Теперь вы все видели, как награда нашла своего героя! Красноармеец Полухин, тебя тут как раз капитан Остапчук дожидается, он тебе всё оставшееся объяснит! — полковник Молодцов аккуратно свернул разложенную на столе карту, разместил карандаши, циркуль икурвиметр в пенале, после чего все это командирское имущество исчезло в чреве кожаного портфеля. Сопровождавший комполка лейтенант взял его и вышел из комнаты, то же поначалу собрался сделать и Григорий Фёдорович. Но уже на пороге обернулся и сказал напоследок:

— Саша, твоя задача будет опасной, но ты просто слушайся капитана и, главное, сам на рожон не лезь! С твоей везучестью ты просто должен её хорошо выполнить и вернуться живым. А то кто-то этого может не пережить. И здесь даже я буду бессилен! — командир надел фуражку и исчез за дверным проёмом.

Капитан Остапчук оказался украинцем из Ворошиловграда, невысоким, полноватым, с шикарными усами и характерным южным выговором звука, обозначаемого буквой Г.

— Ну что ж, герой, пойдём тоже! — в его произношении слово «герой» приобретало сильную комическую окраску. — Ты всё слышал, добавлю только одно: чтобы издали точно поражать врага, артиллерии нужны глаза и уши. Вот всем этим мы и будем, в отрыве от остальных. Теперь понятно, почему именно тебя мне порекомендовали? То-то же!

— А как же старший сержант Журавлёв и расчёт?

— Как обычно, приказ есть приказ. С этого момента ты теперь в моём подчинении. Вот сейчас, пока твой бывший расчёт готовится к маршу, ты пулей летишь к ним, там берёшь из землянки свои вещи, личное оружие и так же пулей летишь обратно! Выполняй!

Саша метнулся к огневой позиции, где вовсю кипела работа. Гаубица-пушка была зачехлена, взята на передок и сцеплена с забавно и громко пыхтящим трактором «Сталинец». Старший сержант Журавлёв с изрядным ехидством был верен себе:

— Вот как, уже в разведку перебрался! Ну ладно, хоть меня не подсидишь, а то вижу, что ты, Полухин, хитрец, не без того. Да, вот что ещё: если тебя там убьют, разрешаешь твою барышню на меня переоформить?

— Да пошёл ты…

— А я что делаю? Ну так разрешаешь или нет?

Саша не стал ему отвечать и спустился в землянку. Ещё вчера по-своему уютное фронтовое жилище было более чем на три четверти разукомплектованным. Не хватало печки-буржуйки, стула, скатерти на грубо сколоченном столе, самодельных матрацев на спальных нарах. Со стены исчезли агитационные плакаты и листок фронтовой газеты. Сделанная из досок полка с вырезами, удобная для хранения личного оружия артиллеристов, также была погружена на передок. Впрочем, из неё уже разобрали все карабины с принадлежностями, а Сашин ППД другие бойцы расчёта оставили стоять прислонённым прикладом к полу, а дульным срезом — к стене. Чтобы грязь не попала в ствол, кто-то обмотал его промасленной тряпкой. Рядом лежали подсумки с полностью снаряжёнными запасными магазинами, а ещё один был присоединён к пистолету-пулемёту. Бывший студент уже с определённой сноровкой разместил их на своём поясном ремне, проверил постановку оружия на предохранитель и закинул его за спину.

Когда он вышел, трактор уже увёз орудие с расчётом, рядом с бывшей огневой позицией остался только грузовик-полуторка, и незнакомые Саше солдаты стали забирать из землянки оставшиеся вещи. Хотя в конце пути было заявлено уничтожение материальной части, тягачей и автотранспорта, валявшиеся в орудийном окопе гильзы и укупорки были собраны и погружены в стоящую машину: командование полка явно надеялось на лучший исход. Иначе это было просто незачем делать.

Вновь пробежка до штабного дома, где уже стояла гужевая повозка, напоминающая тачанку времён Гражданской войны. Только на заднем месте вместо пулемёта максим были капитан Остапчук с большим портфелем, переносная радиостанция и запас аккумуляторных батарей к ней, а также походная укупорка стереотрубы. Там же находились термосы с едой, уже знакомая по «анабазису» жестянка для питьевой воды с котелком, ящик с консервами и прочим сухим пайком, фураж для лошади. На переднем сиденье восседал незнакомый молодой красноармеец с лёгким признаком восточных народностей в лице. Его командир представил как Михаила Данилова, чуваша по национальности, призванного из деревни неподалёку от Чебоксар. Сам парень, хотя и не имел ничего против русского «Миша», всё же был более отзывчив на родное Мишши. А запряжённую в рессорную повозку кобылу держал под уздцы Родион Самойлов. Животное прядало своими ушами, помахивало хвостом и постоянно стремилось носом залезть в вещмешок бойца. Тот, заметив такую попытку, только ласково похлопывал его по загривку:

— Дуся, ну ты же получила свою порцию на сегодня: иморковку, и сухарик, а сахара у меня нет!

Родион и впрямь имел какой-то талант одним ведомым только ему языком налаживать понимание с любым представителем конского состава в полку. Ну кто бы другой определил, что доселе безымянная кобыла мгновенно обижается и дуется на любой задевающий её интересы поступок? Зато Самойлов-старший вмиг заметил эту её черту и как-то хитро выстроил с ней общение, да так, что несмотря на своё недовольство, она без выкрутасов выполняла его распоряжения. Но за строптивый характер солдат всё же назвал её Дусей, хотя животное вряд ли понимало вкладываемый в его имя смысл. Вот и сейчас «новокрещёная» лошадь хотела бы смачно похрустеть морковкой, но её повелитель явно не был намерен даровать ей желаемое. Вот и оставалось только помахивать хвостом да тыкаться носом в вещмешок: ведь именно оттуда доставались всякие вкусности.

— Родион, привет! Ну как там Илья?

— Не говори, Саш. Сейчас со своим орудием и гармонью куда-то уехал. А так девки с бабами из-за него чуть ли не дерутся. Вот вчера двоих растаскивали, и одна из них другую такими словами крыла по поводу моего младшенького, умора-то! Обоим взыскание объявили.

— Вот как! И почему это меня не удивляет? А ему-то что?

— А ничего! Во-первых, он сам ничего недозволенного не делал. Во-вторых, его там не было. Он снаряды от смазки чистил, тряпкой протирал, их взрыватели на вшивость проверял, да ещё при этом успевал перед Полиной байки травить. Хотя что он в ней нашёл — прыщавая она и какая-то худосочная, тощей, чем твоя Катерина. Если бы Лизка из нашей деревни такое увидела, то не миновать ему скалки! Причём непонятно за что: то ли за то, что он её променял, то ли за то, что променял на такую…

— Отставить базар! Полухин, Самойлов, давайте по местам, и поехали прямо на кладбище!

— Как так на кладбище, товарищ капитан?

— Прямо так, могилу для себя рыть будем!

Все три красноармейца уставились на командира с огромным недоумением. Тот назидательным тоном устроил небольшой ликбез подчинённым:

— Для тёмных и отсталых объясняю: вдеревнях покойников хоронят по возможности на сухих местах, а потому часто на возвышенностях, где вода не застаивается. То есть с такого рода позиций хорошо видны окрестности. Кроме того, ещё на кладбищах часто растут деревья. А ближайший к этой деревне погост именно таков, как раз что нам и нужно. Мы возьмём под наблюдение дорогу и спрячем лошадь с повозкой.

— Это понятно, а могила-то зачем?

— Красноармеец Самойлов, а как ты собираешься наблюдать за врагом? Просто поставишь стереотрубу, а потом будешь ждать, пока он тебя увидит? Фрицы не дураки, и стоит им очутиться под обстрелом, как они сразу же начнут искать наблюдателя противника, то есть тебя. И поверь, без маскировки они найдут такого остолопа менее чем за три минуты. Так что могила нужна для того, чтобы туда залезть, вести наблюдение без помех и вылезти оттуда после завершения боевого задания. Оставаться там я не собираюсь и вам не советую!

— Ясно, товарищ капитан!

Пятью минутами позже повозка встала у деревянной ограды кладбища, поросшего разными деревьями. Капитан Остапчук долго ходил по погосту, что-то высматривал в бинокль и постоянно сверялся с картой и компасом. Затем приказал свалить метра три ограды, поскольку упряжка не могла пройти под коваными воротами, и распорядился оставить её под раскидистой сосной. Эту часть забора сразу же разобрали на доски и снесли их в указанное командиром место на другом краю кладбища. Там также пустили ещё один участок ограды на стройматериалы и принялись в три пары рук рыть ложную могилу на самом краю погоста, откуда хорошо просматривалась местность. Земля была более-менее сухой и податливой, так что управились быстро. В яме сделали отдельную нишу для радиостанции и выход-потерну. Используя доски от забора, соорудили перекрытие с щелью для стереотрубы, насыпав на него «надмогильный холмик».

Какое-то время капитан ещё побродил по кладбищу, остановившись возле деревянного креста со слабо различимой надписью «Осипова Аграфена Игнатьевна, 1850–1927». Подозвав бойцов, он сказал:

— Вы уж простите, Аграфена Игнатьевна, кем бы вы ни были, но ваш крест уж очень нам нужен. Ребята, выкапывайте его и тащите к «нашей» могиле!

На месте в перекладине креста сделали два отверстия, под оба объектива колен стереотрубы, после чего смонтировали всю конструкцию, да так, что издали ложная могила была неотличима от настоящей. Потом по очереди все посмотрели в устройство, в котором очень рельефно отражался поворот дороги, по которой ожидалось движение немцев. До заката капитан Остапчук с Сашей составили по всем правилам схему ориентиров на местности и приступили к наладке радиостанции. Со штабом полка установили связь быстро, выбрав себе позывной «Одиссей»— несколько против правил, зато в полном согласии с древнегреческими мифами и для дальнейшего одурачивания противника. Как известно из одноимённого произведения Гомера, хитроумный скиталец Одиссей сошёл в подземное царство мёртвых Аид в поисках ответов на свою судьбу, а затем живым благополучно выбрался на солнечный свет.

«Разыгрывание» неприятеля заключалось в том, чтобы сменой позывных внушить ему мысль о том, что ему по ходу наступления противостоят куда более значительные силы по сравнению с теми, которые реально готовы были дать ему бой. Радиоразведка немцев постоянно слушала эфир и имела хорошее представление о протоколах радиообмена советских частей, в том числе артиллерийских. По результатам такого перехвата враг очень часто принимал тактически правильные решения, поскольку ему становился ясным состав противостоящих сил, их местоположение и выполняемые ими задачи.

Для полковника Молодцова это тайной не было, поэтому он всячески поощрял нестандартные схемы голосовой беспроводной связи. В частности, использование «неуставных» ичасто меняющихся позывных, чтобы противнику оставалось только гадать, сколько батарей, командных и наблюдательных пунктов находятся в радиосети сейчас и кто из них активен двумя сутками позже. Поскольку были случаи, когда с помощью то ли предателей, то ли своих аналитиков немцы оперативно вскрывали секретные коммуникационные шифры, комполка решил им насолить от себя лично. Ему доводилось слышать, что в Первую мировую войну в США секретные телефонные переговоры прослушивались, опять же, германскими шпионами. Чтобы предотвратить утечку важных данных, американские военные и дипломаты использовали в качестве связистов представителей малочисленных индейских племён, чью речь почти никто не понимал. У Григория Фёдоровича сразу же возник вопрос: «А мы чем хуже?» Поэтому для особо ответственных радиопереговоров он стал подыскивать надёжных бойцов родом из волжских, кавказских, среднеазиатских или дальневосточных народностей, живущих в Советском Союзе. Именно с этой целью капитан Остапчук и взял Мишши — в штабе у радиостанции находился его односельчанин-визави. Если хорошо знающие русский язык немцы, эмигранты или перебежчики были в передовых частях врага не редкостью, то для поиска кого-нибудь понимающего чувашский язык, который надо было ещё идентифицировать на слух, требовалось очень много времени. Тем самым значительно снижались шансы гитлеровцев при прослушке радиосети извлечь из неё актуальную информацию.

Вот и сейчас Мишши говорил по-чувашски о чём-то непонятном. Закончив сеанс связи со штабом, он, сняв гарнитуру с головы, уже на хорошем русском языке произнёс:

— Товарищ капитан, начштаба сообщает, что подход немцев к нам будет завтра около десяти утра. Они сегодня весь вечер лупят по нашим бывшим позициям, только там уже никого нет. Следующий раз нам выходить на связь в девять часов вечера на волне шестьдесят.

В военном деле весьма полезно прослушивать эфир непрерывно, однако ламповая радиостанция даже при работе только на приём довольно быстро «скушала» бы заряд аккумуляторов, поэтому капитан Остапчук приказал её выключить. Не без определённого устройства устроившись в могиле, он достал фонарик, сделал несколько отметок карандашом на карте и отдал распоряжения бойцам:

— Полухин, до полуночи ты в караул, остальным заняться приготовлением пищи!

Саша взял бинокль и ППД, выбрался через потерну из могилы. На кладбище царило подобающее спокойствие, только где-то вдалеке слышалась работа немецкой артиллерии с сопутствующими всполохами зарниц у горизонта. На ясном тёмном небе позднего октября высыпали звёзды, и бывший студент вновь не без удовольствия нашёл знакомые созвездия. Вега уже стояла не так высоко, зато на востоке уже были видны Альдебаран и маленький ковшик Плеяд. Часть незаходящих звёзд северного неба скрывали слегка покачивающиеся от небольшого ветра деревья на погосте. Но не особо яркая Полярная всё равно уверенно опознавалась через просветы в их кронах. Короткая сверка с компасом и ориентирами на местности добавила уверенности в топогеодезической привязке наблюдательного пункта.

В такой обстановке всем не хотелось думать о войне — капитан Остапчук, как истинный украинец, мечтал о картошке с салом и горилке, Родион вспоминал походы в ночное, а Митттттти подрагивал от нехороших мыслей насчёт кладбища. Чувашские народные верования, не до конца вытесненные христианством и советским мировоззрением, превратились в сказки, повествующие о тёмных силах, в том числе и о злых духах, способных восстать из могилы. Поэтому ему было очень неуютно, а его страх в какой-то мере передался и Родиону Тому тоже не раз бабушка рассказывала про заложных покойников. Однако красноармеец Самойлов встречи с нежитью в ближайшее время не ждал, так как та же бабушка говорила, что лошади гораздо лучше её чуют, чем люди. А Дуся спокойно себе стояла привязанной к кресту под сосной, с удовольствием съела свою порцию фуража и беззаботно помахивала хвостом. Саше хотелось бы и дальше смотреть на звёзды в компании с Катей, но вместо этого в поле зрения его бинокля попадали разные ориентиры на местности: боец смотрел, не появится ли где-нибудь свет фар какой-либо техники. Но никаких подозрительных огней не обнаружилось, даже канонада стихла и пропали зарницы у горизонта — немцы, настрелявшись из своих орудий, угомонились.

В ямке между двумя могилами Родион с Мишши развели костёр и подогрели еду, оставшуюся от сегодняшнего обеденного пиршества. Бойцы давно так хорошо не дозаправлялись и гадали, с чем это было связано. Они надеялись, что это как-то связано с деблокацией их части. Но на самом деле дела обстояли ровно наоборот. Вместе с подразделениями стрелковых дивизий отрезанным оказался гурт скота, полагавшийся одному из этих соединений. Вывести животных возможности не было, в результате полковник Молодцов принял нелёгкое решение об их забое, чтобы от них была хоть кратковременная польза. Ровно по той же причине пошли в котлы полевых кухонь запасы овощей и фруктов с небольшого колхозного заводика, занимавшегося их консервированием на продажу. Иначе бы всё это добро досталось противнику. По настойчивым просьбам крайне немногочисленных жителей деревни пару десятков голов скота отдали им, но предупредили, чтобы переданных им животных тотчас же хорошо спрятали, иначе немцы по приходу их отберут. А что не смогли съесть сразу и увезти с собой, пришлось уничтожить на месте: накормленный оккупант способен принести куда больше вреда, чем голодный.

Поэтому мечта капитана Остапчука частично реализовалась: картошка с мясом и куском сала была ему доставлена прямо в могилу, правда, с компотом из фруктов вместо вожделенной горилки. Покушав, он, не без труда, вылез на свежий воздух, чтобы сменить Сашу. Глядя на кресты и холмики, командир припомнил Николая Васильевича Гоголя и тоже поморщился от какого-то нехорошего чувства. Очередь спускаться «в загробный мир» для ночного приёма пищи и сна пришла красноармейцу Полухину, однако бывшему студенту есть совершенно не хотелось. Выпив компот, он практически сразу заснул.

Утром его бесцеремонно разбудили довольно сильным ударом приклада ППД в плечо:

— Эй, упырь, давай вылезай из могилы! Дай поспать, пока немцы не нагрянули!

— Нет, это ты упырь, раз в могилу под утро лезешь! Пусти и давай сюда оружие!

Ещё не рассвело, и на юго-западной стороне, откуда ожидался подход противника, невысоко над горизонтом находилась фигура небесного охотника Ориона в виде латинской буквы Z с перечеркиванием в своей середине. Однако на востоке утренняя заря уже окрасила край неба в розоватый цвет, и скоро все звёзды пропали из видимости. Дольше всех держались наиболее яркие Ригель и Бетельгейзе, однако наступающий день поглотил и их в своём свете. Тут же о себе напомнила война: над кладбищем прошли строем клина три немецких пикировщика в сопровождении двух мессершмиттов. Саша спрятался под сосной рядом с Дусей, и тут кобыла не упустила представившегося ей шанса. В ложной могиле было мало места, так что боец оставил свой вещмешок в повозке. Стоило солдату взять его, развязать и вынуть сухарик, чтобы немного похрустеть и отвлечься перед боем, как засушенный ломоть хлеба был с большой силой вырван из кисти его руки. Послышалось довольное фырканье: Дуся испытывала пиетет только по отношению к Родиону. А когда кто-то другой перед её мордой имел наглость не дать ей съестное добровольно, то еду следовало немедленно взять силой. А сила в её челюстях и шее была немалая. Сухарик исчез промеж лошадиных зубов, и вслед за фырканьем последовало не менее довольное хрумканье.

Саша от внезапности нападения отпрянул назад, обрадовавшись тому, что с сухарём лошадь не сгрызла и его пальцы. Но у Дуси была в такого рода делах богатая практика, а потому она умела взять или вырвать лакомство, не зацепив при этом руку. Но это было ещё не всё: открытый вещмешок от замешательства выскользнул из левой руки, шлёпнувшись кулём на землю. Кобыла своим зрением и обонянием распознала наличие других сухарей внутри него и запустила туда свою морду. Родион на ночь ослабил привязь, так что лошадь получила возможность ограниченного перемещения и сразу же ею воспользовалась. Любые попытки красноармейца вернуть своё имущество пресекались Дусей на корню, пока она не съела весь хранившийся там запас сухарей, изрядно потрепав зубами сам сидор. После этого Саша понял, почему зоотехник так радостно расстался с этим животным: со львом и впрямь было бы проще. Дальше — хуже, почувствовав перед собой неуверенного человека, застоявшаяся за ночь кобыла решила немного поразвлечься, дико заржав и двинувшись на него прямо с повозкой. Из могилы тут же выскочил Родион, спасший бывшего студента от Дусиных посягательств. Успокоив лошадь, он снова крепко привязал её к кресту захоронения под сосной.

— Дуська, ты что наделала?! Вот не дам тебе морковки! Саш, возьми сухари из моего мешка, вон он на повозке лежит.

Кобыла, услышав недовольство в голосе своего повелителя, сникла и пыталась ластиться, подставляя свой загривок под расчесывание. Но Родион оставался непреклонным: «Нет, и не выпрашивай даже!»

Из могилы донёсся воистину загробный голос капитана Остапчука: «А ну все сюда!» Радиостанция была включена, и Мишши о чём-то говорил со своим земляком. Командир приказал Самойлову-старшему увести повозку в условленное место за кладбищенским холмом и ждать там его и остальных бойцов. Если через полтора часа никто не придёт, то действовать по собственному разумению. Как только Родион ушёл, капитан Остапчук приказал Саше занять место рядом с Мишши и подготовить карту со вчерашней схемой ориентиров. Все данные по топогеодезической привязке уже были переданы в штаб и пересчитаны в установки прицелов для огневых позиций орудий второго дивизиона, прикрывавшего отход других советских подразделений. Оставалось только ждать противника.

Вражеский головной дозор появился в поле зрения спустя пять минут, капитан чётко произнёс: «Ориентир третий, левее четыре восемьдесят, дальше двести, два мотоцикла». Мишши сразу же повторил это на родном языке, добавив в начале доклада пару непонятных слов и вполне разборчивое «Одиссей». По разведчикам врага открывать огонь не стоило, поэтому наблюдение молча продолжалось ещё минут пять. Мотоциклисты быстро ушли из видимости, зато рядом с третьим ориентиром появился двухосный немецкий броневик, а за ним несколько танков, бронетранспортёров и грузовых автомобилей. По приказу командира Саша рассчитал по их наблюдаемой скорости время подхода к рубежу, на котором запланировали их накрытие огнём с учётом необходимой задержки, нужной снарядам на преодоление дистанции полёта по траектории с высокой крутизной. Затем он уверенно ответил, что стрелять на поражение надо в тот момент, когда голова вражеской колонны поравняется с ориентиром номер один. И спустя полторы минуты капитан Остапчук выдохнул: «Начинаем!» Мишши тут же по-своему передал это в эфир. Поскольку у носимой радиостанции типа «шесть-ПК» радиус действия небольшой, то полковник Молодцов организовал пункт приёма сообщений от передовых наблюдателей между ними и штабом. Именно там и находился односельчанин уроженца Чувашии, переводивший на русский язык его доклады, а далее эта информация шла уже по безопасному телефонному кабелю.

За пятнадцать километров в большом доме сельской школы все эти радио- и телефонограммы принимались и передавались начштаба полка Сабурину. На чёрной доске, где педагоги раньше объясняли ученикам премудрости русского языка и математики, цветными мелками была нарисована схема огней, выписаны рассчитанные поправки для того или иного рубежа. Там же постоянно отмечалось положение своих и вражеских подразделений. Живым индикатором служил один из штабных работников. От телефонистов и радистов постоянно поступали доклады о передвижении первого и третьего дивизионов, готовности второго к открытию огня, сведения о положении дел в других подразделениях полка. Всё это сообщалось ему либо голосом, либо записками, а затем в виде отметок, цифр и коротких фраз наносилось на доску, с которой эта информация принималась к сведению сидевшими за партами, точно школьники, командирами и солдатами, ответственными за управление огнём. Они переносили её на свои карты и схемы для использования в довольно сложных расчётах.

Боеприпасов было мало, потому полковник Молодцов решил не пристреливаться, а использовать метод полной подготовки, когда учитываются малейшие нюансы вроде изменений атмосферного давления для максимально точного определения нужных установок стрельбы. Здесь любая ошибка была недопустима, и все вычисления параллельно делали сразу несколько человек. При совпадении результатов кто-то из этих людей тотчас же передавал данные командиру второго дивизиона, который перенаправлял их командирам батарей и огневых взводов для учёта положения каждого орудия и внесения необходимых поправок. За годы мирного времени в отдельном учебном артиллерийском полку эта процедура была доведена до автоматизма и выполнялась за считанные минуты. Командиры батарей и взводов ждали только приказания на открытие огня, а номера расчётов, завершив приготовления, кто спокойно, а кто с нервозностью посматривали на небо. Ведь именно оттуда в их адрес может прилететь «ответка» от врага.

Штабные командиры, солдаты-вычислители и связисты старались по возможности работать тихо, чтобы не мешать друг другу. Поэтому только самые важные сообщения доводились до сведения всех громким голосом, а остальные шли к нужному человеку в виде коротких записок. Когда связь постоянно ведётся в реальном времени с двумя десятками абонентов из разных подразделений, частей и соединений, да ещё рядом звонят телефоны, то поневоле приходится прибегать к такого рода методам передачи информации, чтобы не затруднять шумом разноголосицы выполнение всех нужных задач.

Молчаливой тенью среди собравшихся тихо ходила Катя, когда кто-то вполголоса просил её принести ещё бумаги или мелков, наточить карандаш, передать записку или лист с результатами расчётов кому нужно. Начштаба Сабурин иногда хотел свежезаваренного чая, и тогда девушка выходила в соседнюю с учебным классом комнату, где также молча отдыхали бойцы и командиры у полкового самовара. На бывшей школьной кухне орудовал повар, готовый по первому требованию накормить прибывшего с докладом представителя стрелковых подразделений. Ничто не должно было отвлекать от максимально эффективного решения поставленной задачи, поэтому полковник Молодцов распорядился обеспечить максимально возможный комфорт и удобство работы всех задействованных людей. И Катя оказалась тут очень кстати, обеспечивая в том числе и своими незамысловатыми действиями бесперебойное функционирование «мозга» артиллерийского полка. Выбрав её для выполнения такой работы, Григорий Фёдорович не прогадал. Заодно даже прожжённые матерщинники в её присутствии несколько прикусили языки и выражались более-менее цензурно.

Когда один из телефонистов подал знак рукой, Катя тут же подошла к нему и взяла записку, в которой значилось: «Одиссей: колонна врага подошла к рубежу „Ольха“». Девушка молча тотчас же направилась к стоявшему у доски старшему лейтенанту и передала ему листочек бумаги с написанной фразой. Прочтя её, командир сразу же рядом с отметкой рубежа нарисовал упирающуюся в него толстую синюю стрелку и твёрдым голосом озвучил новую информацию. Видимо, она была очень важной, раз её проговорили вслух. Пара человек, увидев обновление по оперативной ситуации, что-то отметили в своих картах и документах.

Начштаба Сабурин, как услышал объявление, сразу же направился в уголок связистов, взял трубку полевого телефона и приказал соединить его с командиром второго дивизиона. И в паре километров от школы на огневых позициях с небольшой задержкой пару раз громко выкрикнули: «Батарея, по указанной цели огонь!» Установки стрельбы и её беглый характер были уже доведены до сведения расчётов заранее, так что необходимости дублирования этой информации в команде не было. От командиров батарей приказание пошло вниз к командирам огневых взводов, а от них — к командирам орудий. Тут уже не было всё так просто, поскольку надо было учитывать помимо общего указания «гранатой, взрыватель осколочный» ещё и индивидуальные особенности каждой системы — положение на местности, износ ствола, нагрев метательного заряда. Поэтому потребовалось ещё немного времени, пока командиры орудий пересчитают установки стрельбы каждый применительно к своим условиям. Снова громким голосом, уже по всем правилам, отдавались команды наводчикам, снарядным и зарядным, произносилось: «Огонь!»— и только после получения доклада «Готово!» от каждого из номеров расчёта старший в нём выкрикивал: «Орудие!»

От громоподобных выстрелов содрогалась земля, лязгали затворы и со звоном вылетали из них стреляные гильзы. Наводчики следили в панорамы и смотрели на стрелки прицелов за тем, чтобы не сбивалось положение ствола орудия, остальные как можно быстрее старались его перезарядить, чтобы после очередной команды «Орудие!» вновь спустить курок.

Капитан Остапчук сначала услышал далёкие и приглушённые раскаты залпов, а затем негромкий шелест осколочных гранат на финальном участке нисходящей ветви своей траектории. Работа была сделана качественно: прямо посреди головы колонны встали султаны разрывов гаубичных гранат. В стереотрубу было видно, как один из танков перекатился вперед и стал разворачиваться на месте из-за перебитой осколком гусеницы, второй резко свернул в сторону, а третий так резко затормозил, что в него воткнулся идущий следом бронетранспортёр. Пехота из него выпрыгивать не стала: всё-таки хоть какая-то защита от осколков, которые смертоносным вихрем сметали неукрытую живую силу и поджигали небронированную технику. Вспыхнул весёлым пламенем бензовоз «Опель», который быстро превратился в чудовищный костёр, в котором исчезли ещё два грузовика. Советским солдатам не было слышно громких воплей сгорающих заживо гитлеровцев, но и без того картина была впечатляющей. Но долго наслаждаться ею не пришлось: первая часть поставленной задачи была выполнена, оставаться на кладбище было больше незачем. Напоследок перед складыванием стереотрубы капитан Остапчук увидел резко вернувшийся назад броневик немцев. Продвижение колонны было задержано, неповреждённые танки гитлеровцев готовились к встречному бою и прикрытию своих раненых и битой, но ремонтопригодной техники от явно находящихся неподалёку советских сил. Вот пусть и пребывают подольше в такой уверенности, подумал командир. Немедленно сообщили об успешном огневом налёте в штаб и стали немедленно сворачиваться.

Капитан Остапчук взял стереотрубу и объёмистый портфель с картами, схемами и прочими необходимыми артиллеристу вещами, Мишши и Саша потащили радиостанцию. До Родиона с Дусей добрались без приключений, удовлетворённо показывая ему на высокий столб дыма от невидимого, но до сих пор пылавшего бензовоза. В хорошем настроении двинулись как можно быстрее по покрытой кустами слабо пересечённой местности к месту, где должен был находиться следующий наблюдательный пункт. Однако никакой, даже самый лучший план действий не может предусмотреть все возможные на войне случайности. Хотя броневик немцев и отвернул назад, ушедшие вперёд мотоциклы не сделали того же самого сразу. Проехав пару-тройку километров вперёд по дороге, они убедились, что на ней русских нет. Один экипаж решил вернуться назад по трассе с соответствующим докладом, а второй намеревался съехать с шоссейного полотна в сторону и осмотреть тот самый открытый участок местности, по которому возвращалась упряжка капитана Остапчука.

Первой забеспокоилась Дуся, а затем и люди в повозке услышали шум мотоциклетного мотора. Капитан немедленно распорядился: «Оружие к бою, спешиться и залечь!» И тут из-за группы уже облетевших, но закрывающих обзор кустов в каких-то пятидесяти метрах на приличной скорости появился «Цюндапп» сколяской. Встреча была неожиданной для всех, с той стороны кто-то прокричал: «Achtung, Feind!» Огонь открыли одновременно — трое советских бойцов из двух карабинов и пистолета-пулемёта, а ответил им сидящий в коляске немец из своего пулемёта. Результат и тут и там получился похожим: очередь Саши прошила водителя мотоцикла, его труп, всё ещё крепко сжимавший руль, завалился вбок и тем самым вызвал резкий поворот переднего колеса машины налево. В итоге транспортное средство вместе с седоками опрокинулось и по инерции пропахало грунт головой пулемётчика в коляске ещё добрый десяток метров.

Очередь немца из-за тряски и большой скорости прошла почти вся выше упряжки. Но на войне разница между «вся» и «почти вся» может составлять жизнь человека. Одна низко пролетевшая пуля попала в голову капитана Остапчука, и командир умер мгновенно. Дуся от страха очень резко дёрнула влево, в результате чего Саша с Мишши вместе с телом капитана свалились с повозки. Но благо до того упряжка уныло плелась по местности, так что ничего страшнее пары ушибов от падения советские бойцы не получили. Пока Родион, имевший богатый опыт по лошадиным выкрутасам, а потому удержавшийся на сиденье, пытался справиться с осатаневшей кобылой, красноармейцы поливали перевернувшийся мотоцикл пулями, пока тот не загорелся. Подойдя поближе, они увидели результаты своего огневого воздействия: вводителе было не менее десятка пулевых попаданий, а вылившийся из пролитого бензобака и воспламенившийся бензин попал ему прямо на паховую область. Плащ с формой уже занялись, распространяя отвратительный запах палёного рога и жжёной плоти. У фрица в коляске от удара о землю оказалось сломанной шея, и его башка в каске, державшаяся только за счёт мягких тканей, как-то неестественно прильнула к спине. Искорёженный пулемёт с погнутым стволом валялся в стороне, выбитый из вертлюжной установки на мотоцикле. Третий гитлеровец, сидевший сзади водителя, пострадал меньше всего, шевелился и громко стонал.

Вопроса о том, что с ним делать, как и в прошлый раз, не возникло. Только сейчас роль обвинителя, судьи и исполнителя приговора взял на себя Мишши — он уже много времени был в подчинении капитана Остапчука и прощать его гибель не намеревался даже раненому и беспомощному врагу. Пока Саша только собирался свернуть шею гитлеровцу, его товарищ уже добил его выстрелом в голову из своего карабина. Пришлось мягко упрекнуть бойца:

— Не стоит жизнь этой мрази патрона. Боеприпасы нам самим нужны.

— Да мараться в его крови неохота, если бить ножом или лопатой…

— Зачем? Хороший пинок по башке — и всего делов-то!

Красноармейцы вернулись к месту, где лежал капитан Остапчук. Спустя какое-то время к ним подъехал Родион, успокоивший Дусю. Сейчас лошадь как будто понимала, что произошло что-то непоправимое, и грустно стояла, опустив голову. Хоронить командира решили в другом месте, подальше от палёной гитлеровской мертвечины. Эта троица пусть себе лежит, на радость воронам с воронами, хищным зверушкам и прочим трупоедам. Саша, осматриваясь в бинокль по сторонам, увидел одиночный клён, на котором каким-то чудом ещё осталось несколько багряных листьев. Это дерево в качестве ориентира нашлось и на карте, так что если кто захочет перезахоронить капитана позже, то с нахождением его теперешней могилы проблем не будет.

Тело было со всей осторожностью погружено на повозку и доставлено к месту погребения. Втроём пришлось рыть уже настоящую и глубокую могилу, что заняло с перерывами на отдых добрый час. Где-то далеко гремели выстрелы орудий полка: теперь они вели огонь по указаниям других наблюдательных пунктов, так что при прощании с капитаном Остапчуком состоялось даже нечто вроде артиллерийского салюта. Его документы, пистолет и награды взяли с собой. После того, как под клёном вырос надмогильный холмик, в него воткнули крест из двух жердей: ввещах командира нашли иконку, он явно был верующим человеком, хотя и не показывал этого. В основание креста положили звёздочку, снятую с забрызганной кровью фуражки: ведь всё-таки капитан Остапчук беззаветно сражался и пал в бою за советскую власть. Бойцы стащили пилотки со своих голов и три раза символически нажали на курки своего оружия, отдавая погибшему последние почести. Но выстрелов не было: карабины и пистолет-пулемёт перед этим разрядили, так как после уничтожения мотоцикла и его экипажа патронов осталось мало, они, все до последнего, могли понадобиться в последующем бою.

Природа как будто тоже скорбела вместе с ними. Стоявшая доселе сухая погода начала быстро портиться, и спустя какой-то час после похорон на местность обрушился холодный проливной ливень, от которого не было укрытия нигде. Местность быстро размокла, распутица взяла своё, повозку с большим трудом пришлось выталкивать из образовавшейся грязи, одних Дусиных усилий для этого не хватало. И если портфель погибшего капитана Остапчука с картами и документами ещё удалось защитить от льющейся с неба воды, то с радиостанцией было хуже. Влага попала вовнутрь её корпуса, и устройство отказывалось работать. В результате в условленное время «Одиссей» не вышел на связь.

Две записки про это с интервалом в два часа были переданы Катей старшему лейтенанту у доски. После первой он обвёл значок в виде равнобедренного треугольника с точкой в центре и крестиком на вершине с подписью «Одиссей» красным кружком, а затем поставил рядом с ним знак вопроса. Получив второе уведомление, командир со вздохом стёр тряпкой эту пиктограмму с чёрной матовой поверхности. Это ещё не значило, что группа наблюдателей погибла, но в дальнейших действиях рассчитывать на неё больше не приходилось, а потому в её отображении на доске-планшете смысла не было. Поскольку девушка ничего не знала про смысл этого действия, она не волновалась и продолжала выполнять свою работу. Зато занервничал начштаба Сабурин: капитан Остапчук был талантлив в своей военной специальности, и его потеря станет серьёзным ударом для полка в целом.

На другом командном пункте полковник Молодцов с удовлетворением отмечал, что операция развивается согласно задуманному плану: нанесённые вторым дивизионом удары серьёзно замедлили продвижение противника, стрелковые подразделения отходили с минимальными или вовсе отсутствующими потерями. На новой огневой позиции разворачивался первый дивизион, уже установивший связь со штабом полка. Что же касается ливня, то это был просто шикарнейший подарок от небесной канцелярии. Авиация гитлеровцев сразу же выбыла из игры, а возникшая распутица резко уменьшала мобильность танковых и моторизованных частей немцев. Правда, следовало учесть, что в таких условиях и свои грузовики смогут двигаться только по единственному шоссе. Однако из-за превратившейся в хлябь, а кое-где и в болото, местности не стоило больше опасаться ударов во фланг или в тыл немецких танков — самой страшной опасности последних недель. Практика первых месяцев войны показала, что в глубокой грязи они тоже вязнут и могут передвигаться только по хорошим дорогам, а потому второй дивизион тут же получил приказ разбить несколько участков шоссе своим огнём. Через пять минут пара сотен метров трассы с твёрдым покрытием перед гитлеровцами превратилась в сплошные воронки, а вода с небес довершила остальное. Мотоциклы и броневики вражеской разведки намертво встали в раскисшем и перепаханном снарядами грунте, такая же участь постигла и средние танки противника. Более-менее передвигаться в таких условиях могли только полугусеничные тягачи и бронетранспортёры, однако немецкий командующий решил ими не рисковать. Неприятельский штаб отдал приказ о продолжении марша вперёд, но в темпе самых медленных машин в походной колонне, благодаря чему между противниками образовалась изрядная полоса ничейной земли.

К вечеру того дня стало ясно, что в борьбе с распутицей автотракторный транспорт истратившего боеприпасы второго дивизиона сжёг почти всё своё топливо. Полк понёс первые с начала прорыва потери в материальной части и технике от рук своих собственных солдат. Во избежание неминуемого захвата врагом тракторы и грузовики ломались и по возможности поджигались, с орудий снимались затворы, прицелы и панорамы, выливалась жидкость из их противооткатных устройств. Из последних остатков бензина со всех машин собрали топливо для трактора, который крушил своими гусеницами станины лафетов, вдавливал в грунт и корёжил стволы и цилиндры тормозов отката с накатниками, а после чего запылал и сам. За полчаса от двух батарей остался только их личный состав, пошедший дальше пешком в качестве простых пехотинцев. В штабе на доске старший лейтенант стёр относящиеся к ним значки. Но, несмотря на плохую новость, люди там продолжали напряжённо работать: «концерт по заявкам» был готов дать первый дивизион.

Группа «Одиссей» тем временем с трудом вытолкала свою упряжку на шоссе, ибо в сложившихся условиях движение вне дорог с нагруженной повозкой стало невозможным. Опасность встретить гитлеровцев была очень велика, поэтому Саша спешился и с биноклем в двухстах метрах позади, под дождём, внимательно следил, не покажется ли кто на трассе. С Родионом и Мишши договорились, что в случае появления немцев сигналом будут два выстрела из пистолета, пауза, и ещё два выстрела. Услышав его, надлежало использовать предназначенную для уничтожения радиостанции и стереотрубы гранату, а самим попытаться скрыться или спрятаться среди уже полностью облетевших кустов. Но враг сам капитально завяз в грязи, так что бойцам без приключений удалось добраться до ближайшей деревни. Везде в ней были следы пребывания своих, однако не было видно ни одной живой души, даже кур: местные жители ушли вместе с красноармейцами, забрав всю оставшуюся домашнюю птицу. До селян уже дошли вести, что оккупанты вытворяют в захваченных ими населённых пунктах, поэтому их решение было понятным без слов. Тем более, что у однополчан тогда ещё нашлось место в грузовиках и прицепах к тракторам вместо истраченных ранее топлива и боеприпасов, так что люди сумели взять с собой даже кое-что из своих пожитков.

Мишши остался следить за дорогой, тогда как Саша обживал брошенный хозяевами дом, а Родион обихаживал и кормил Дусю в самой настоящей конюшне. С трудом, влажными дровами из поленницы, растопили печь, поели, отогрелись и просушили обмундирование. Спустя пару часов заработала и радиостанция, но свои уже вышли за радиус её действия, а высокое содержание влаги в атмосфере не благоприятствовало дальней связи. Просканировав эфир, Саша услышал работу мощных армейских передатчиков, своих и немецких, а также голос Левитана, зачитывающего очередную неутешительную сводку Совинформбюро. Попытки восстановить контакт через свои станции армейского и фронтового подчинения ни к чему не привели: их сигнал был слышен для «Одиссея», а его собственный терялся, рассеиваясь на неровностях местности и поглощаясь молекулами водяного пара в воздухе. Чтобы поберечь заряд аккумуляторов, бывший студент решил отложить такого рода попытки до окончания дождя и выхода на открытое высокое место, где условия приёма-передачи более-менее удовлетворительные.

Ночь прошла очень спокойно: никто из попеременно сменявшихся караульных не заметил никаких признаков продвижения противника. Родион и Мишши в первый раз после призыва отоспались в деревенском доме на «своих» удобных кроватях, да еще и на хорошем постельном белье. Саше, как городскому жителю, многое было в диковину, однако в условиях войны он уже многое видел и был готов ко всему Утром ливень прекратился, превратившись в какую-то морось, можно было двигаться дальше. Только вот куда? Капитан Остапчук не говорил ничего насчёт следующей позиции наблюдательного пункта: просто указывал Родиону, куда ехать, и всё. Разложив на столе карту и бумаги покойного командира, красноармеец Полухин, вновь за старшего, пытался разобраться, каковы же были его планы. Тщетно — пометки на карте ничем не могли помочь, равно как и странные записи в его тетради. Пришлось думать самому, исходя из известных фактов и здравого смысла. Мысли Саши метались по разным углам его сознания, но, в конце концов, выкристаллизовались в следующую конструкцию:

— Как говорил капитан Остапчук, противник будет наступать по этой дороге дальше. Значит, надо искать такое место, где, во-первых, враг будет нам виден, а мы ему — нет; во-вторых, там мы должны наладить связь со своими. То есть это какая-то высокая точка на местности рядом с трассой. Ну-ка посмотрим, что у нас на карте отмечено?

Несколько близлежащих к шоссе холмов Саша сразу отверг: все ровные, без возможности спрятаться и недостаточно высокие. Зато выступ леса на краю ещё одной небольшой возвышенности привлёк его внимание тем, что был обведён кружком, а дорога делала петлю, обходя интересующее место стороной. С одной стороны этой напоминающей в плане наконечник стрелы поросли деревьев трасса должна хорошо просматриваться, а с другой по прямой линии в нескольких километрах находится село, где располагается штаб полка. Большего по карте сказать было нельзя, потому после завтрака бойцы выдвинулись, чтобы осмотреть тот участок границы леса своими глазами. Из дома прихватили несколько покрывал и одеял, которыми тщательно накрыли радиостанцию и другие боящиеся влаги вещи. На дворе нашли погреб, где хранились овощи на зиму, так что Дуся наелась до отвала разных деликатесов с её лошадиной точки зрения и весело помахивала хвостом: кпоходу готова!

За прошедшую ночь машины противника, борясь с распутицей, пожирали топливо с такой чудовищной скоростью, что к утру очень быстро встали из-за его отсутствия. Пополнить же запасы пока было нечем: сожжённая огнём второго дивизиона автоцистерна как раз имела в своём чреве весь наличный резерв горючего на три дня вперёд для обстрелянной мобильной группы. Её командир вовремя отправил заявку на другого заправщика в штаб танковой дивизии, но там, ввиду нехватки бензина у себя, запросили помощь у армии, которая не нашла ничего лучшего, как поинтересоваться по этому поводу у штаба группы армий. А оттуда только и ответили: «Ну мы же не виноваты, что вы так далеко укатили! Распорядились, ждите!» Но в вермахте за тыловое снабжение частей и соединений часто отвечал человек с невысоким чином, поэтому выбивание хоть топлива, хоть еды, хоть боеприпасов с амуницией во многих случаях было не слишком оперативным перед лицом более представительных или настойчивых господ из других формирований. Увлечённый успехами в своём продвижении немецкий майор как-то не подумал, что ответственный за подобного рода вопросы оберфельдфебель из его штаба будет обойдён в очереди другими просителями с более высокими званиями или имеющими блат у тыловиков. В результате целый день передовые его части топтались на месте, пока командир мобильной группы уже лично переругивался по радио со снабженцами, добиваясь немедленного выделения топлива.

К тому же другую мобильную группу немцев вновь внезапно обстреляла русская артиллерия, нанеся потери и вынудив остановиться для перегруппировки и приведения себя в порядок Для Саши это стало форменным подарком, позволившим без помех выйти в задуманное место. Откуда-то издалека доносились выстрелы своих орудий и глухой отзвук разрывов их снарядов. Это вёл огонь первый дивизион полка, и старший сержант Журавлёв не скупился на едкие комментарии в адрес гитлеровцев, когда на огневую позицию от взвода управления поступали сведения о накрытии походных порядков врага. Но спустя какое-то время с лязгом вылетела из каморы стреляная гильза от последнего годного выстрела, боеприпасы закончились. От полковника Молодцова спустя десять минут поступил приказ: «Уничтожить орудия; трактора, кроме двух, поставить поперёк дороги, слить из них топливо, привести их в полную негодность и сделать из них заграждение. На оставшихся машинах личному составу дивизиона совершить марш в указанный ранее сборный пункт». Получив это распоряжение, старший сержант Журавлёв громко возгласил:

— Эй, дурында моя шестидюймовая, ты уж прости, но приказ есть приказ! Дорофеев, тащи сюда этот негодный снаряд!

Указанный боеприпас был отбракован как опасный для стрельбы из-за течи тротила через очко, в которое ввинчивается взрыватель. А теперь этот снаряд со всеми предосторожностями загрузили в камору, но без «закусывания» со звоном нарезами его ведущего пояска. Как следствие, он сразу же осел на гильзу с метательным зарядом после закрытия затвора и поднятия ствола. Такое положение элементов выстрела ведёт к верному разрыву казённика орудия, но сейчас именно это и было нужно. Для гарантии напихали в ствол гаубицы-пушки мелких камней с землёй, прицепили к курку очень длинный шнур и протянули его в полноростовой окоп в пятидесяти метрах от огневой позиции. Старший сержант Журавлёв, убедившись, что все укрылись как надо, спрыгнул в окоп и со словами «Прощай, дурында!» дёрнул за конец шнура. Тут же раздался страшный грохот напополам с металлическим лязгом. Когда командир взорванного таким образом орудия высунул свою голову, то увидел печальную картину: встволе произошло два взрыва — сначала метательного заряда, а спустя какое-то время и дефектного снаряда. В результате от трубы оторвался казённик, сама же она развалилась на две части. Противооткатные устройства с другими элементами лафета были искорёжены осколками и высоким давлением от двух разрывов. Единственное, что осталось целого от ещё минуту назад грозной системы, — панорама и формуляр, заранее убранные с неё. Другие орудия дивизиона, для которых не нашлось дефектных снарядов, ломались своими расчётами и утюжились тракторами. Через час с подлежащей уничтожению техникой было покончено, и «опехотившийся» личный состав разместился в кузовах прицепов, которые потянули на сборный пункт два оставленных пока «в живых» трактора.

Готовился сняться с места и штаб полка. Для него уже подыскали новое место, в другом селе. Там школа хоть и была, но маленькая и не подходила под размещение всех людей и оборудования. Зато штабной работник присмотрел под это дело бывшую церковь, которую, согласно распространённой в то время поговорке, переделали в клуб. Всё имущество, от радиостанций и до полкового самовара со школьными мелками, уже погрузили в кузов грузовика-трёхтонки. Впрочем, одна группа связистов и приготовленная для их отхода гужевая повозка оставались на месте: на окраине населённого пункта в ожидании подхода противника ими оборудовался очередной передовой наблюдательный пункт.

На конечную точку своего маршрута прибыли и развернулись самые дальнобойные пушки третьего дивизиона, их берегли для решающего этапа отхода с последующим прорывом. Полк потерял уже две трети своей огневой мощи, но оставался великолепно организованной и грозной боевой силой, которой по-прежнему требовались глаза и уши в лице артиллерийской разведки.

Незадолго до своего убытия начштаба Сабурин имел краткий телефонный разговор с полковником Молодцовым, в котором было доложено о потере связи с группой «Одиссей». В ответ был получен строгий приказ ничего не говорить Кате о произошедшем. Но он в момент своей отдачи стал бесполезным, поскольку за спиной комполка стоял не кто иной, как старший сержант Журавлёв. Его вызвали, чтобы переназначить на должность командира одного из орудий третьего дивизиона: ведь он в действительности был лучшим в своём деле. А поскольку тамошние пушки отличались от его покойной «шестидюймовой дурынды» только более длинным стволом меньшего калибра и во всём остальном были ей идентичны, то все навыки и умения товарища Журавлёва могли быть применены с максимальной эффективностью.

Это Григорию Фёдоровичу было великолепно известно, зато о его поползновениях касательно Кати комполка ничего не знал.

Чуть позже старшему сержанту было приказано прибыть совместно с полковником Молодцовым в штаб своей части, в ту самую церковь-клуб. Командиру полка нужно было своими глазами оценить его состояние, прежде чем вернуться к руководству всеми окружёнными подразделениями. А тощему краснобаю поставили задачу встретить и сопроводить к огневой позиции грузовой автомобиль с выстрелами для своей новой пушки. Эта машина из-за распутицы сильно задержалась в пути, её вытаскивали на буксире трактором. Видимо, что-то при этом сделали грубо, и неприятности продолжились: трёхтонка вскоре окончательно сломалась, а её груз со всеми мерами предосторожности пришлось перегрузить на прицеп за тихоходным трактором «Сталинец-65». В результате старший сержант Журавлёв задержался у церкви настолько, что сначала встретил прибывшего на более быстрых автомобилях начштаба Сабурина и всю его свиту. В её составе была и Катя, тут же занявшаяся подготовкой рабочих мест для артиллеристов-управленцев, используя подходящую клубную утварь в бывшем храме — столы, стулья, скамьи. Заметив её, «змей-искуситель» решил рискнуть в самом наглом ключе. Он позвал девушку через царские врата за иконостас, на котором теперь вместо образов святых и Спасителя красовались плакаты с Лениным и прославляющие СССР в разных сферах политической и общественной жизни. Нисколько не сомневаясь, он начал свою комбинацию, заявив:

— Твой Александр вчера был убит, слышал от самого комполка. Пал геройски, как советский солдат, вечная ему память! Как отбой дадут, приходи ко мне в третий дивизион, помянем его как следует!

План Журавлёва был сколь коварен, столь и прост. Он действительно собирался это сделать, благо качественный медицинский спирт у него всегда имелся для служебно-технических надобностей. Водным раствором этанола протиралась оптика панорамы для удаления неизбежных в процессе эксплуатации прибора жировых бляшек от случайных прикосновений рук к объективу, а также осевших на нём следов сгоревшего пороха от интенсивной стрельбы. Спасши этот прибор на пару с формуляром ныне взорванной гаубицы-пушки, старший сержант не забыл прихватить с собой и бутыль с жидкостью превеликой на фронте и в тылу ценности. Впрочем, для внутреннего употребления она предусматривалась только в самых-самых архиважных случаях, наподобие планируемой «спецоперации».

Под сурдинку, на волне печали по «погибшему» Саше и после предполагаемого употребления Катей алкоголя соблазнитель вполне рассчитывал добиться успеха, «по обоюдному согласию сторон и без какого-либо принуждения». Он полагался на свой успешный опыт в такого рода делах и до, и после начала войны. Тощий и длинный Журавлёв, хоть и умел очень красиво и убедительно говорить, но фотогеничной внешностью не обладал, а потому в душе страшно завидовал Илье Самойлову. Тот с физиономией прямо как с афиши кинофильма, гармонью, лихой пляской и без помощи «зелёного змия» сразу же достиг того, на что ему требовалась долгая подготовительная работа, иногда с изощрёнными хитростями.

Кроме того, помимо чисто мужских устремлений, в разуме старшего сержанта засела одна мысль карьеристской направленности. Кате явно благоволил сам полковник Молодцов, причём именно как родственник. На «походных жён» старших и высших командиров «змей-искуситель» насмотрелся уже достаточно, старался держаться от них подальше, да и другим это советовал. Тут же явно была иная ситуация, поэтому, раз втеревшись в доверие к девушке, можно было в дальнейшем рассчитывать на протекцию по службе. Глядишь, и треугольники в петлицах кубиками станут. Но, зная, как она относится к этому Полухину, следовало не говорить о нём ни единого плохого слова. Пусть для неё он так и останется героем на небесах, а с утешением Кати на земле этой грешной Журавлёв намеревался успешно справиться сам. Только этот наиковарнейший план рухнул с едва начавшимся его исполнением.

От известия о гибели Саши девушке стало плохо, она попыталась опереться рукой на стоявший в алтаре столик, но промахнулась и упала бы, если бы не молниеносная реакция «змея-искусителя». Старший сержант Журавлёв тут же метнулся к главной персоне полка по медицинским делам — военврачу второго ранга Зое Леонидовне. А она как раз обсуждала с полковником Молодцовым детали вывоза больных и раненых как можно ближе к месту планируемого прорыва — хватит ли топлива у санитарных машин, помогут ли стрелковые подразделения дополнительным гужевым транспортом? Поначалу соблазнитель было выкрутился: «Понятия не имею в чём тут дело!», но кратковременный обморок у Кати быстро прошёл, и она впрямую спросила комполка о судьбе Саши и рассказала ему о «поминках». Григорий Фёдорович её несколько успокоил, сказав, что с его группой только пропала связь, а это случается при довольно частых неисправностях радиостанций. Затем, поняв всю подоплёку действий Журавлёва, вызвал его к себе:

— Ну что, жеребец, Дон Жуан хренов! Первое и последнее тебе предупреждение: услышу о таком ещё раз, так вызову ветврача, и он с Зоей Леонидовной из тебя мерина сделает! А в документах всё оформим в лучшем виде, знаешь, ранения на фронте разные бывают… И будет у тебя потом рвение только служебным! Усёк?! Свободен, занимайся порученным тебе делом!

Полковник не особо осуждал подобного рода дела: люди есть люди, а на войне, когда каждый день может стать последним в жизни, желание парня или мужчины уединиться с симпатичной девушкой или женщиной порой становится таким нестерпимым. Ему был известен не один генерал, павший жертвой такого рода страстей, так что же говорить о подчинённых, когда такое поведение командиров на виду? И если двое без ущерба для службы найдут по обоюдному согласию такой момент, то пусть будут счастливы хотя бы на это время. В противном же случае за это следовало наказывать, и наказывать сурово. Но поскольку сейчас урон дисциплине и боеспособности оказался практически нулевым, можно было обойтись только угрозой: Журавлёв умён, а потому больше к Кате приставать не будет.

Пока разворачивалось всё это действо, достойное уже тогда транслировавшихся по радио в Соединённых Штатах Америки «мыльных опер», ничего не знавший про свою гибель Саша вывел упряжку в желаемое место. По шоссе проехались с ветерком — в этом помогли переданные утром в эфир сводки своего полка, упоминавшие проблемы с топливом у вставшего врага. Перед отправлением в путь принятую информацию сверили с картой, и получилось, что в ближайший час можно было не ждать встречи с немцами, поэтому двинулись настолько быстро, насколько позволяли Дусины возможности. Застоявшаяся за ночь кобыла была в хорошем настроении, а потому и сама хотела припуститься вскачь. Зато потом пришлось поработать по полной. Чтобы добраться до нужного края леса на холме по его проходимому склону, упряжке пришлось идти по сильно размокшему грунту. Очищенные от грязи сапоги вновь получили новую её порцию, повозку то и дело пришлось выталкивать руками. В одном месте пришлось снять с неё весь груз, иначе лошадь просто не могла сдвинуться с места. Поднявшись на возвышенное место, бойцы облегчённо вздохнули, но работы предстояло ещё много. Родион, посмотрев на Дусю, сказал, что ей нужен немедленный отдых, тут же занявшись её кормлением и обиходом. Кобыла с грустным взглядом съела сдобренную морковкой порцию фуража и печально уткнулась мордой в землю, что-то вынюхивая. Самойлов-старший, ласково поглаживая её по загривку, сказал: «Парни, она с места не тронется, так что дальше придётся тащить всё самим».

Весь оставшийся участок пути Саша с Мишши несколько раз проделали вдвоём, перенося к выступу леса радиостанцию, стереотрубу и все остальные нужные вещи с принадлежностями. Закончив с обиходом Дуси, к ним присоединился и Родион, приведя туда кобылу с полностью разгруженной повозкой. Мелко крапавший дождь кончился, можно было попытаться включить радиостанцию. Заменив изрядно уже подсевшие аккумуляторы на свежие, красноармейцы Полухин и Данилов начали внимательно прослушивать переговоры на различных длинах волн. Несколько раз они сами пытались выйти в эфир, когда становилось ясно, что на той или иной частоте работают свои. Первые две попытки оказались неудачными. Зато третья увенчалась успехом — удалось установить связь с наблюдательным пунктом, оставленным в селе, где ранее работал штаб полка. Оттуда ретранслировали сообщение о «проявившейся» группе капитана Остапчука и о его гибели прямо начштаба Сабурину. Тот лишь нецензурно выругался в адрес врага и тут же запросил координаты «Одиссея» скоротким: «Кто у них теперь командует?»

Ответа пришлось ждать довольно долго, так как связь то и дело прерывалась. К тому же её характер был, так сказать, «полуторасторонним». Используя более мощный штабной передатчик на известной частоте, не было проблем отдать группе Саши необходимые распоряжения. А он мог ответить только через другой наблюдательный пункт, который выполнял свои задачи и не всегда находился в эфире. В штаб срочно вызвали односельчанина Мишши и по-чувашски сообщили время и длину волны последующих сеансов связи. Позывной с «Одиссея» сменился на «Орёл», опять же, для введения врага в заблуждение. Обычно под «хищноптичьими» именами докладываются воздушные разведчики, вот пускай противник хоть немного подумает, нет ли в том районе советского самолёта-корректировщика артогня.

Такие меры предосторожности оказались весьма кстати: выйдя за область досягаемости своей артиллерии и постоянно находясь под огнём советской, немцы из-за плохой погоды не могли задействовать авиацию. А ведь именно ей они во многом были обязаны своими успехами. В результате, чтобы хоть как-то ослабить силу огневых ударов по своим передовым подразделениям, враг начал сканировать эфир, глушить сигнал радиостанций полка и в паре случаев даже пытался подсунуть не те координаты под видом докладов от передовых наблюдателей. Но у полковника Молодцова дисциплина беспроводных коммуникаций была на высоте, радисты представляли собой слаженные пары, знающие тонкие особенности работы своего визави, так что любые усилия неприятеля по незаметному вхождению в радиосети быстро выявлялись и пресекались на корню. Когда становилось ясным, что знающий русский язык немец, эмигрант или перебежчик пытается подделать передачу, по его адресу в эфир уходили отборные матерные издевательства. При этом доставалось всем нацистам, от Гитлера до последнего лизуна его сапог. А затем по заранее заготовленному плану менялась длина волны. То же самое делалось в случае постановки помех врагом.

В церкви-клубе всё уже было готово к следующему «сеансу» обрушивания снарядов на головы немцев: перед иконостасом стояла доска, в алтаре оборудовали небольшой склад, трапезная использовалась по прямому назначению поваром, а на колокольне разместили одну из радиостанций. Благодаря хорошей высоте поднятия её антенны удавалось поддерживать связь с удалёнными абонентами на большем расстоянии, чем обычно. За скамьями и столами разместились штабные работники со своими картами, схемами и принадлежностями. Среди всех хлопот начштаба Сабурин нашёл момент, чтобы сказать Кате о том, что Саша жив, чем вызвал в её душе одновременно огромную радость и не слишком хорошие мысли в адрес старшего сержанта Журавлёва: «Ты у меня ещё за это ответишь!» Сам подполковник пытался быстро встроить «Орла» вуже продуманную программу действий. На доске был нарисован соответствующий значок, рассчитаны первичные установки для ведения огня по окрестностям Сашиного наблюдательного пункта.

Командир решил приготовить противнику неприятный сюрприз — дополнительный наблюдательный пункт позволил ему гораздо более гибко распределить огонь по рубежам на относительно большом расстоянии от огневых позиций. Он тут же приказал одной из радиостанций на автомашине выдвинуться поближе к «Орлу» для бесперебойной связи, а пока заготовил для Саши приказ составить схему ориентиров и передать её в штаб. Как только наступит заранее условленное время выхода его группы в эфир, так он будет незамедлительно им передан, равно как и последующее указание держать радиостанцию включённой на приём.

А пока Саша думал, как обустроить передовой наблюдательный пункт на новом месте. От рытья окопа отказались сразу: земля была очень влажной, даже в небольшой вырытой ямке быстро появлялась вода, а её стенки так и норовили сползти вниз. Поэтому стереотрубу с сильно разведёнными коленами установили за старой сосной так, чтобы сам наблюдатель оставался закрытым стволом дерева. Радиостанцию замаскировали в кустах, а упряжку с Дусей отвели вглубь леса. Отойдя на сотню-другую метров, бывший студент удовлетворённо отметил, что опушка выглядит как обычно, а оба объектива стереотрубы можно рассмотреть только в бинокль и только со знанием места, где она расположена. Кроме того, из-за пасмурной погоды не стоило опасаться предательского солнечного блика на её оптике, способного выдать расположение прибора. Тем временем Мишши получил все приказы и распоряжения от начштаба Сабурина и передал их Саше. Тот, вспоминая действия капитана Остапчука в аналогичной ситуации, приступил к составлению схемы ориентиров.

Для этого пришлось очень тщательно осмотреть в стереотрубу и бинокль все окрестности шоссе. Вдоль него шли столбы с телеграфными и телефонными проводами, высотой шесть метров каждый — эту информацию назидательным тоном как раз и озвучил покойный капитан в прошлый раз в порядке обучения личного состава. С этим знанием, определив с помощью стереотрубы их угловой размер, Саша легко рассчитал удаление столбов от наблюдательного пункта. Из всего их ряда он выбрал в качестве ориентиров пять штук, находящихся рядом с ключевыми точками наблюдаемого участка шоссе — изгибом дорожного полотна, высокой сосной за ним, прогалины в кустах и тому подобных пунктах, важность которых видна только военному Не забыл он и про то обстоятельство, что столбы находятся несколько ниже относительно его позиции. Углы, дирекционный и места, были тщательно измерены и добавлены на схему, где уже была записана дистанция до каждого из ориентиров. Затем Мишши словесно передал её в штаб, где подполковник Сабурин удовлетворённо отметил, что под его идею всё ложится просто замечательно.

Его задумка была проста — не открывать сразу огонь орудиями третьего дивизиона по походным порядкам противника, а дать ему втянуться поглубже на ничейную территорию. Перед селом, где ранее располагался штаб, дорогу заминировали двумя негодными снарядами, которые старший сержант Журавлёв обнаружил по прибытии того самого трактора с прицепом в транспортных укупорках или, проще говоря, деревянных ящиках с выстрелами. По бокам этого одиночного заграждения на обочинах дороги силами «опехотившегося» второго дивизиона вырыли две «волчьих ямы» для танков, хорошо их замаскировав и укрепив брёвнами от разобранного сельского дома их стенки, чтобы влажная земля сама собой не поплыла. Здесь начштаба ожидал первой остановки головы колонны врага, которую должна была накрыть первая батарея третьего дивизиона. Находящийся дальше «Орёл» своим зорким глазом должен был сообщить, когда на дороге покажется основная часть вражеских сил, желательно на автомашинах, небронированных тягачах или бронетранспортёрах — по ним осколки работают гораздо лучше, чем по танкам или иным целям с хорошей броневой защитой. Для этих фрицев предназначался огонь второй батареи. В селе, помимо наблюдателей, было оставлено ещё стрелковое отделение с двумя ручными пулемётами, чтобы нейтрализовать вражеских мотоциклистов-разведчиков в случае их появления.

Но остаток дня прошёл спокойно — и в штабе, и на огневых позициях, и на наблюдательных пунктах противника уже заждались. Немцы же, в свою очередь, устранив повреждения и пополнив запасы топлива, не рвались наступать в светлое время суток. Их командир решил сменить тактику и попробовать двигаться ночью — успешный опыт таких действий у него был; кроме того, он надеялся, что темнота затруднит целеуказание русским артиллеристам. В результате всё вышло не совсем так, как планировали в штабе под руководством подполковника Сабурина. Противник поздно вечером выслал мотоциклистов на разведку, но их заблаговременно обнаружили ещё на подходе к селу. Открывать огонь не стали: зачем выдавать своё местоположение? Наблюдатели и пехотинцы в селе затаились, враг счёл населённый пункт оставленным и решил пройти его, не останавливаясь. В качестве усиленного авангарда немецкий командир выделил двухосный броневик и пару танков, затем с большими интервалами за ними должны были следовать остальные танки, потом бронетранспортёры и, наконец, мотопехота на небронированных машинах.

Взрыв импровизированных противотанковых мин был и зрелищен, и результативен. В темноте из-под левого переднего колеса броневика вырвался сноп пламени, ударная волна от детонации трёх с лишним килограммов тротила оторвала его и подбросила высоко в воздух вместе с землёй и элементами подвески. Корпус машины с дырой напротив отсутствующего колеса отбросило вправо, на второй зарытый снаряд, взрыватель которого также сработал незамедлительно. Ослабленная предыдущим взрывом конструкция броневика нового удара не выдержала, и он в буквальном смысле разлетелся на куски вместе со своим экипажем, а вытекшее и воспламенившееся топливо красиво высветило в ночи эту картину разрушения. Идущий сзади средний танк, уклоняясь от наезда на горящие обломки, свернул на обочину и сразу же провалился в «волчью яму». Особого вреда это ему не принесло, хотя танкистам порядком досталось от ушибов и встряски, но сам он из ловушки выбраться уже не мог. Другой танк вовремя затормозил и начал без толку поливать ближайшие дома из своих пулемётов, дав для острастки пару выстрелов из пушки. После доклада его экипажа движение основной части колонны было немедленно остановлено. По одной оставшейся боевой машине из немецкого авангарда не имело смысла стрелять: снарядов немного, шанс на прямое попадание более чем с десятикилометровой дальности — ничтожен. Поэтому подполковник Сабурин не давал разрешения на открытие огня и ждал донесений от «Орла», подозревая, что главные силы противника встали где-то недалеко от села.

Получив от Мишши самую свежую информацию о происходящем, Саша приник к окулярам стереотрубы, но тьма пасмурной ночи не позволяла увидеть что-либо на дороге. Однако оттуда слышался шум не одного мотора, но точно определить местонахождение вражеской техники своими силами пока не получалось. А расходовать снаряды, не будучи уверенным в наличии цели, начштаба Сабурин позволить ни себе, ни кому-то другому просто не мог. Тогда красноармеец Полухин решился сам подобраться поближе к шоссе. Взяв свой ППД, карманный фонарик и проинструктировав Мишши, что делать, если он не вернётся, бывший студент направился от леса. Поначалу было не так уж и сложно, поскольку несколькими часами ранее Саша уже спускался вниз для оценки маскировки своего наблюдательного пункта. Высвечивая себе путь фонариком, он медленно продвигался вперёд, по мере сближения с трассой шум работающих двигателей стал гораздо более чётким, и вдали вроде бы уже можно было услышать чужую речь. Но до настоящего артиллерийского разведчика ему было пока ещё далеко, в чём бывший студент убедился на своём собственном опыте. Впереди раздалась вспышка выстрела, и Саша услышал характерный звук пули, упавшей где-то совсем рядом с ним.

В хвосте остановившейся колонны занял позицию опытный немецкий снайпер. Увидев вдалеке в поле мерцающий одиночный огонёк, он подумал, что там курит русский солдат-наблюдатель, прицелился и выстрелил. Будь это действительно так, да ещё и на известном расстоянии, то пуля попала бы прямо в лоб. Однако ночью почти невозможно с приемлемой точностью определить дистанцию до точечного источника света с переменной яркостью и запросто можно сделать ошибку в его характере. Снайпер инстинктивно взял расстояние по собственному опыту для интенсивности свечения зажжённой папиросы, а поскольку фонарик светит более ярко, чем она, то возникло существенное расхождение между предполагаемой и действительной дальностью до него. Поскольку цель находилась на большем удалении, чем рассчитывал немец, направленная по прямой чуть выше источника света пуля ушла вниз под действием силы тяжести и попала в землю. Саша тут же выключил лампочку и залёг, почувствовав, как его лицо попало если не в самое грязевое месиво, то во что-то на него очень похожее. Про то, как испачкалась шинель, лучше было и не вспоминать вовсе. Впрочем, мысли бойца были заняты совсем другим: услышав выстрел и опасаясь нападения на остановившуюся колонну, немцы выпустили в небо много осветительных ракет, надо было лежать неподвижно и не выдать себя ни единым движением.

Увидев боковым зрением вспышки со стороны дороги, Мишши тотчас же переместился от радиостанции к стереотрубе. В свете такой неожиданной иллюминации он увидел на шоссе несколько танков, бронетранспортёров и много автомашин. Можно было бы связаться со штабом и накрыть всё это скопление техники огнём, но что тогда будет с Сашей? Уроженец Чувашии решил немного подождать: его товарищ, если жив, должен был всё это увидеть, а чтобы отойти на относительно безопасные метров двести-триста от трассы, много времени не надо. Это сам Саша перед своим уходом говорил. Кроме того, был условлен один сигнал: если на трассе обнаружен противник, то он прерывистым светом фонарика в направлении наблюдательного пункта даст об этом знать, и спустя пять минут можно давать в штаб сигнал об открытии огня. Поэтому Мишши тщательно осматривал местность в стереотрубу после угасания последней осветительной ракеты и спустя небольшое время увидел помигивание огонька от фонарика. Тут же боец начал свой отсчёт.

Эти минуты для Саши были столь же страшны, как разгром его N-ского стрелкового полка на той дороге смерти. Солдат был напуган прежде всего тем, что смерть ему принесут свои же советские снаряды. Гибель для него лично была глупой: не продумал всё заранее и выдал себя врагу. Пусть даже полковник Молодцов и скажет потом, что своим поступком он спас много жизней других красноармейцев, вскрыв местоположение колонны противника. А жить Саше очень хотелось, хотя бы для того, чтобы вернуть Кате небольшой должок после того расставания и ироничных комментариев самого комполка. А в трёхстах метрах от него немцы, поняв, что скрываться уже не стоит, начали пускать осветительные ракеты с определённым интервалом времени и включили фары. Но съезжать или сходить с шоссе пока не пробовали, опасаясь мин и ловушек, ждали рассвета и своих сапёров. Зато когда кому-то из них показалось, что где-то появился ещё источник света, то в том направлении обрушился шквал огня, включая танковые пушки. Вспышки от разрывов их снарядов выхватили из тьмы небольшую ложбинку, куда и спрятался боец, надеясь теперь только на удачу: местность между выступом леса на холме и трассой стала очень хорошо видна, бежать было бесполезно — обнаружат и без труда пристрелят в один момент.

В тёмной стороне неба в направлении от Саши к наблюдательному пункту возникли далёкие багровые всполохи: это открыли огонь все пушки третьего дивизиона. Начштаба Сабурин изменил свой план согласно текущей обстановке, и по вставшей вражеской колонне начали стрельбу обе батареи подразделения. Чтобы хоть немного повысить шансы своего бойца на выживание, в установки прицела орудий внесли небольшую поправку, сдвинувшую центр запланированной области разрывов чуть дальше от него. По докладам Мишши и расчётам штабистов, красноармеец Полухин находился минимум в двухстах метрах от ближайшего к нему её края. Вероятное отклонение по дальности на дистанции ведения огня составило шестьдесят метров, а это значило, что шанс накрыть его своим же снарядом с учётом разлёта осколков составлял около процента. Коррекция всего лишь на одно деление шкалы дальности, на полсотни метров, сводила такую возможность к нулевой. Но только в теории, так как действительность всегда способна принести немало неприятных сюрпризов.

В высоте послышался шелест летящих пушечных осколочных гранат, и на дороге спустя десяток секунд случился ещё один зрелищный фейерверк: вражеская техника стояла очень скученно, вероятность их прямого попадания во что-нибудь была довольно значительной. В этот раз один из снарядов угодил в крышу моторного отсека тяжелопушечного среднего танка. По артиллерийской науке шанс такого события для отдельного боеприпаса и отдельной цели площадью около пятнадцати квадратных метров меньше процента. Однако и танк там был не один, и в полёт в гости к фрицам отправился не один снаряд, так что в итоге вероятность поражения оказалась не столь уж и малой. Взрывной волной с машины смело башню, осколки пробили жалюзи, прикрывавшие отверстия для забора воздуха, и подожгли работающий двигатель. Спустя пару минут последовал взрыв боезапаса, впрочем, солдаты вермахта сумели к тому времени разбежаться подальше от горящего танка. От других разрывов сгорели один небронированный тягач и два грузовика, число убитых исчислялось десятками, а раненых немцы насчитали свыше полусотни. Когда артиллерийский налёт окончился, то о дальнейшем продвижении врага не могло быть и речи; таким образом, поставленная полковником Молодцовым задача была выполнена. Передовые наблюдатели немедленно получили приказ отойти в указанные им места. Группа «Орёл» должна была прибыть к штабной церкви-клубу, минуя близлежащее село: остоящем у его окраины танке из авангарда вовсе не забыли. Мишши подтвердил приём распоряжения и выключил радиостанцию — второй комплект аккумуляторов тоже был близок к исчерпанию своего заряда.

Пару минут после окончания налёта Саша лежал неподвижно, так как четыре пылавших в относительной близости от него кострища неплохо освещали окрестности. Впрочем, выстрелы не раздавались, а немцам было сейчас не до тщательного наблюдения за местностью. Сначала согнувшись, а затем и в полный рост боец осторожно отходил к лесу. Со стороны трассы никто его не заметил, но и выдержать правильное направление в окутавшей солдата тьме было трудно. Фонарик, по известным соображениям, не включался. Добравшись до опушки, Саша понял, что попал куда-то не туда, и решил дожидаться рассвета. Из-за страшной усталости и нервного напряжения боец так и заснул, прислонившись спиной к дереву. Тоже самое случилось и с остальными — восемнадцать часов без отдыха взяли своё, и только Дуся, тихо подрёмывавшая весь вечер и первую половину ночи, бодрствовала до рассвета. Её очень раздражали звуки канонады и разрывов, поэтому даже после окончания огневого удара она долго не могла успокоиться.

Утро выдалось холодным и с переменной высокой облачностью. Разозлённые своими неудачами немцы тотчас же вызвали свою авиацию для поиска и уничтожения столь мешавших им русских пушек. Впрочем, полковник Молодцов предвидел и такой вариант, пока ещё боеспособные системы были оттянуты в лес и хорошо замаскированы. Часть бомб на себя приняли уже выведенные из строя орудия и тракторы, оставленные на пути отхода части. Но полностью скрыться от воздушного врага или обмануть его не удалось, в тот день все подразделения, как стрелковые, так и артиллерийские, понесли заметные потери. Самой горькой из них была уничтоженная авиабомбой с пикировщика санитарная машина. Хотя на ней имелись все положенные знаки Красного Креста, лётчикам-«героям» люфтваффе это не мешало творить своё чёрное дело. На месте погибли водитель, десять раненых бойцов и сопровождавшая их санинструктор. Полк лишился многих лошадей и гужевых повозок, в списке убитых от налёта оказалось тридцать два человека, включая пассажиров и шофёра злосчастного санитарного фургона, ещё около сорока солдат, сержантов и командиров нуждались в медицинской помощи. Зоя Леонидовна вместе с оставшимися врачами и санитарами не выходила из деревенской избы, превращённой в импровизированный госпиталь. Бензин у оставшихся автомашин практически кончился, ещё немного дизельного топлива оставалось для шести оставшихся тракторов «Сталинец-6 5». Пять из них были неприкосновенны: они тянули четыре пушки третьего дивизиона и прицеп с боеприпасами для них, только один удалось выделить для возки целого поезда из повозок с ранеными. С трудом для этой цели удалось найти ещё две гужевые подводы.

Нехватка топлива привела ещё к одному нехорошему следствию. Мощная радиостанция полка на базе грузовика-трёхтонки потеряла подвижность и была уничтожена во избежание захвата врагом. Тем самым резко уменьшились возможности по координации действий как прорывающихся подразделений, так и ждущих их советских частей по другую сторону неприятельского заслона. Но надежда на благополучный исход оставалась крепкой: впоследнем сеансе связи радисты передали в штаб армии доклад полковника Молодцова, что окружённые подразделения в течение одного-двух дней будут готовы к прорыву. В свою очередь, он получил информацию о том, что заслон противника на пути хлипковат и по нему будет нанесён дополнительный удар силами находящихся там стрелковых дивизий и тяжёлой танковой бригады Ленфронта.

Первым от Дусиного ржания проснулся Родион: кобыла по каким-то своим внутренним часам определила, что настало время её кормить. Наскоро сунув ей в зубы сухарик, боец с ужасом бросился к наблюдательному пункту. Там он застал всё ещё спящего Мишши, прямо в гарнитуре с наушниками и ларингофонами. Растолкав его, он получил вопрос, который сам хотел ему задать: «Где Саша?» Оба бойца сначала осмотрели в стереотрубу окрестности дороги. На самой трассе копошилось много немцев, был чётко виден закопчённый и развороченный корпус взорвавшегося танка, среди автомашин стояло несколько санитарных. На обочине кто-то из вражеских солдат осматривал холм с лесом в бинокль: надо было проявлять крайнюю осторожность и не выходить на открытое пространство. В воздухе то и дело пролетали самолёты противника, что ещё более затрудняло поиски товарища. С превеликой осторожностью Родион с Мишши прошлись вдоль опушки, прячась за стволами деревьев, кустами и мелким подлеском. Но всё было безрезультатно, поэтому решили вернуться к упряжке и решать, что делать дальше: вгеографии и ориентировании на местности оба были не сильны. Да и компас остался у Саши. Каково же было удивление бойцов, когда они обнаружили рядом с повозкой его обладателя, с головы до ног выпачканного в грязи, подающего корм Дусе прямо в зубы. Кобыла с мечтательным выражением глаз с удовольствием работала челюстями, просто наслаждаясь получающимся при этом хрустом.

— Ты как, живой?!

— Вполне! Сами-то куда делись?

— Тебя искали, пропащего!

Проснувшись уже после рассвета, Саша быстро сориентировался на месте и направился к наблюдательному пункту. Там он нашёл только стереотрубу и радиостанцию со следами сапог около них. Решив, что Мишши ушёл к Родиону, боец без проблем добрался до места стоянки повозки, обнаружив там только Дусю, всем своим видом показывавшую желание позавтракать более серьёзно, чем одним сухариком. Поняв, что товарищи разыскивают его самого, бывший студент решил не заниматься тем же самым — всё равно те сами сюда придут, — а занялся кормлением кобылы, за что она была ему безмерно благодарна и даже пыталась ластиться. Но Саша, помня её последние фортели, старался держаться от её морды на безопасном расстоянии, время от времени давая ей очередную порцию фуража. Его расчёт полностью оправдался, и спустя полчаса вся группа была в сборе.

Мишши передал товарищу последние полученные им распоряжения и сам занялся подготовкой к походу. Стереотрубу и радиостанцию погрузили на упряжку, а вот что делать, было неясно и Саше. На дороге и у села, если не в самом селе, хозяйничают немцы, земля по-прежнему влажная, так что вытаскивать повозку точно придётся, если та завязнет, и, скорее всего, не один раз. В небе полно вражеских самолётов, а за лесом на другой стороне холма — большой открытый участок местности. Лучших условий для своего уничтожения и не придумаешь. Поэтому красноармеец Полухин подключил к своей радиостанции последний комплект запасных аккумуляторов и попытался связаться со штабом. На тот момент мобильная радиостанция на автомашине, через которую шли все беспроводные коммуникации «Орла», ещё работала, так что спустя десять минут поступили новые указания и новая цель похода. Мишши долго слушал их, односложно по-чувашски подтверждая их приём, затем написал пару координат на планшете. Закончив радиообмен, он несколько сбивчиво повторил распоряжения по-русски:

— Нам надо к двенадцати часам завтрашнего дня прибыть в место с указанными координатами, туда привезут наши пушки и будут нас ждать. Вот, Саш, разбирайся! Ещё они сказали, что по прямой туда около двенадцати километров, частью лесом, частью полем. Если не удастся пройти с повозкой, то её можно бросить и обязательно уничтожить радиостанцию, стереотрубу и остальное тяжёлое оборудование. Лошадь они хотят сохранить, но если что — надо пристрелить…

— Не дам! — сразу огрызнулся Родион.

— А если её ранят или она подвернёт ногу, так, что не сможет идти, то ты сам её к ветеринару потащишь?

Самойлов-старший сразу же сник. Он сам не раз в мирное время сопровождал отправленных на бойню увечных лошадей с колхозной конюшни. Война — крайне жестокое дело, не раз и не два другим красноармейцам приходилось избавлять от мучений своих нетранспортабельных раненых при угрозе их пленения противником, который не стеснялся перед самыми гнусными издевательствами над беспомощными людьми. Часто в таких ситуациях кто-то из них или решивший остаться с ними медработник сам просил оружие и обязательно гранату для себя и товарищей. Что же говорить о несчастных животных? У всех троих бойцов, даже атеиста Саши, мысли были одинаковы: «Не приведи Господь нам такую участь!» Но небеса только безучастно взирали на творившийся под ними кровавый беспредел, устроенный расой самозваных господ ради обретения жизненного пространства на востоке для себя любимых.

Красноармеец Полухин тем временем прикидывал, как лучше выполнить приказ. В хороших условиях двенадцать километров можно было бы одолеть пешим маршем за два с небольшим часа. Когда под сапогами грязь и слякоть, это время нужно как минимум удвоить. А приобретённый во время «анабазиса» ценный опыт свидетельствовал, что средняя скорость перемещения повозки в лесу всего в километр в час — очень даже неплохо, если нужно огибать чащобы или прорубаться сквозь них. Поэтому Саша часть похода по открытому участку запланировал на время вечерних сумерек, чтобы уменьшить шанс обнаружения группы низколетящими самолётами противника. После достижения леса — заночевать в нем и утром добраться до указанных огневых позиций третьего дивизиона. Потыкав палкой грунт, боец понял, что повозка где-нибудь по пути точно завязнет, а потому сказал Родиону, чтобы тот выпряг Дусю, накормил её как следует и навьючил на кобылу имущество, которое потребуется по ходу грядущего марша.

Понимая, что вернуться за радиостанцией и стереотрубой не удастся, оба устройства без лишнего шума разобрали и закопали их части под разными деревьями. Так же поступили и с шанцевым инструментом, кроме одной лопаты с длинным черенком: авдруг потребуется окоп отрыть, так с ней это делать всё же удобнее, чем с короткой пехотной на своём ремне. Ей же планировали проверять почву на пути, так как попасть в таких условиях в трясину какого-то неприметного и не обозначенного на карте болотца проще простого. Об этом сразу же вспомнил Мишши: вих деревне был случай, когда вот так утонула корова, а потом чуть не погибли люди во время её поисков. Закончив с приготовлениями, перекусили всухомятку и запили сухари с овощами водой из фляг — разводить костёр побоялись, в километре от них по-прежнему было полно немцев. Время от времени Саша осматривал в бинокль место ночного артиллерийского налёта: там по-прежнему стояли танки, санитарные машины и толпились немцы. Через пару часов у обочины трассы появилось несколько палаток, солдату стало ясно, что продвижение врага снова остановилось.

Причиной стал очередной сюрприз противнику от одного находчивого командира стрелковой роты. Затея полковника Молодцова с «волчьими ямами» перед селом навела его на мысль устроить фрицам нечто подобное и на другом его конце. Для начала растяжка из тонкой стальной проволоки поперёк дороги в трёхстах метрах от села распорола горло их мотоциклисту-разведчику. При попытке убрать с трассы баррикаду из разбитых советских автомашин и тракторов взрывом большой связки из ручных осколочных и противотанковых гранат, активируемой при любом смещении негодной более техники, убило ещё три единицы живой силы противника. И верхом наглости «подлых русских» стало выпавшее на какого-то гитлеровца содержимое выгребной ямы, когда он открыл дверь в фургон мобильной радиостанции. Всё оборудование там было безнадёжно испорчено, а внутри было полно нецензурных надписей на немецком языке. Одна из них прямо говорила, что «дальше — больше!», впереди их ещё ждут другие «подарки». После такого немецкий командир запретил продвижение вперёд и вызвал сапёров. Те немало времени провозились, обыскивая каждый десяток метров трассы и с огромной осторожностью разбирая баррикаду.

В трёх километрах шоссе вновь было перегорожено разбитой своими же бойцами советской автотракторной техникой, вставшей от нехватки топлива, а также поваленными деревьями и кучей насыпанного грунта. Немецкая разведка, убедившись, что никого у этого завала нет, сообщила сапёрам, что те могут приступать к работе. Но на дереве в километре от него был обустроен наблюдательный пост. И стоило противнику только начать разграждение, как вновь открыли огонь пушки третьего дивизиона, и окрестности баррикады были засыпаны осколками от разрывов их снарядов. Полковник Молодцов врагу не соврал: дальше — больше! Следствием была нешуточная грызня между штабом неприятельской танковой дивизии и представителями люфтваффе: последние уже успели отчитаться об успешном уничтожении русских батарей, а на требование повторного вылета «здесь и сейчас» ответили, что заняты в другом месте. Взбешённый немецкий командир тогда срочно приказал доставить свою артиллерию, а до того не предпринимать никаких наступательных действий.

Все эти «стратагемы» были озвучены командирами любого ранга на совещании у полковника Молодцова, посвящённом тому, как с наименьшим расходом топлива и боеприпасов задержать врага как можно дольше и дать время подразделениям и группам бойцов собраться и подготовиться к прорыву. Не все предложения были реалистичны, не все из оставшихся реализованы, но и те, что были испробованы на противнике, принесли важный тактический успех.

До заката Саша распорядился делать то, что не раз было раньше: посменно двое отдыхают, один в карауле. С каждым часом число палаток у дороги возрастало, и вскоре у немцев возник самый настоящий военный походный лагерь. Неплохо было бы его накрыть огнём ещё раз, но «шесть-ПК» уже покоилась с миром в земле. Впрочем, со «своей» стороны услышали на пять минут голоса пушек третьего дивизиона, но их снаряды на этот раз предназначались кому-то другому. Когда лучи оранжевого Солнца стали пробиваться через дымку над горизонтом, трое бойцов и кобыла Дуся тронулись в путь. После полудня вражеские самолёты куда-то исчезли, так что настроение у всех, даже у лошади, было вполне себе бодрым. Большей частью ясный день немного подсушил грунт, так что сапоги уже не зарывались в него так глубоко, как раньше. Повозка была оставлена там, где стояла, а на её живой «двигатель» навьючили запас «топлива» для него же да жестянку с пресной водой. Котелок очутился у Мишши в руках, а Родион с лопатой чуть впереди прощупывал землю, если слышалось хоть малейшее похлюпывание. Саша с компасом и картой уверенно вёл группу вперёд. За два сумеречных часа, когда было ещё хоть что-то видно, без проблем прошли, хотя и с большой осторожностью, половину пути — шесть километров — и благополучно добрались до леса. Набрав охапок лапника, кое-как устроились на ночлег, оставив сменного караульного и привязав Дусю к дереву.

Во время своего ночного дежурства Саша вновь и вновь смотрел на небо. Облака исчезли, сквозь голые кроны деревьев с высоты светили тысячи огоньков, и Млечный путь опоясывал эту чёрную бездну. Война вновь отступила на второй план, и в сознание красноармейца вернулись персонажи древнегреческих мифов. Вон там, в форме то ли русской буквы М, то ли латинской W, видны пять не особо ярких звёзд созвездия Кассиопеи. А рядом на небосводе и её муж Цефей, и её дочь Андромеда, и спаситель последней Персей, правда, почему-то в стороне от угрожавшего девушке съедением Кита. Но забываться всё же не следовало, а потому руки крепко сжимали вычищенный во время дневного отдыха пистолет-пулемёт от грязи, в которой он побывал прошлой ночью. Тем не менее, бинокль часто направлялся не на наземные объекты, которые только дорисовывались воображением в кромешной тьме, а на звёзды. Средняя звезда в ручке ковша Большой Медведицы, Мицар, легко расщеплялась на две, рядом с которыми была и более далёкая третья — Алькор. Саша подумал, как странно было бы жить на планете, у которой не одно, а целых два Солнца, кружащихся друг вокруг друга.

Космическое течение мыслей красноармейца было прервано всхрапыванием во сне Дуси. Вселенская гармония мгновенно уступила место беспокойству: вдруг поблизости кто-то подбирается к их стоянке, и лошадь его почуяла? Но вокруг по-прежнему царили тьма и тишина: ни звука, ни малейшего огонька. Узкий луч света от карманного фонарика выхватил мирно дремлющую на своей привязи кобылу. Наверно, ей что-то приснилось: то ли охапка свежего душистого сена, то ли целая куча овса в яслях, а может быть, и горячий жеребец южных кровей. Но поделиться своими ощущениями и переживаниями с людьми Дуся по понятным причинам не могла, а потому они так и остались нераскрытой тайной. Направив свет на свои часы, Саша вздохнул — ещё полтора часа надо стоять до смены. Погрызя сухарик, боец вновь погрузился в наблюдение созвездий. Тёмное небо перечеркнул и затем быстро погас яркий метеор. Покойная мама когда-то говорила своему ещё маленькому сыну про такое: «Звезда упала, значит, кто-то умер». Красноармеец, вспомнив родного человека, невольно пустил слезу, а потом про себя грустно усмехнулся: никаких звёзд на небе не хватит, когда столько наших людей за четыре месяца войны погибло. Руки вновь сжали до боли находившиеся в них ППД и бинокль. Катя по этому поводу была настроена более романтично: когда Саша вместе с ней гулял по сумеречной Дворцовой набережной, над шпилем Петропавловской крепости тоже как-то пронёсся метеор. По мнению девушки, если звезда упала, то надо непременно загадать желание, и оно обязательно сбудется. Только вот таких примет у мамы было очень много, и почему-то редко они соответствовали действительности. Например, со своей любимой он впервые встретился, когда у памятника Пушкину перед Русским музеем дорогу ему перебежали аж целых две чёрных кошки.

Вспомнив про Катю, солдат всё же решился загадать желание: встретиться с ней поскорее. Ночь перевалила за свою половину, а войны как бы и не было вовсе. В безветренной тишине под светом звёзд без происшествий так и прошли оставшиеся до смены полтора часа. Разбудив Мишши, Саша отдал ему фонарик, бинокль и пистолет-пулемёт, а сам с удовольствием улёгся на довольно жёсткий лапник, накрылся взятым ранее в деревне одеялом и быстро забылся. Утром — уже привычный удар прикладом в плечо и неохотное пробуждение, за которым последовал ставший традиционным завтрак из сухарей с водой из фляг перед дальнейшим походом.

Главную трудность в нём сейчас составляла неясность текущего положения группы. В лесу не видны никакие ориентиры на местности, так что, даже выдерживая направление по компасу, практически невозможно выйти в заданную точку без коррекции курса. У моряков это называется счислением, и немало штурманов кораблей, полагаясь только на знание начального пункта, показания компаса и измерения скорости, привели свои суда на рифы, скалы и мели. Саша, зачитывавшийся романами Жюля Верна, знал, к чему может привести такая практика. В его случае можно было запросто разойтись с хорошо замаскированными огневыми позициями третьего дивизиона в лесу на километр, а то и больше. Но тут всех выручила Дуся: около одиннадцати утра, за час до назначенного времени, она начала беспокойно вертеть головой и потягивать ноздрями воздух несколько восточнее текущего направления движения. Родион сразу же насторожился: так лошадь ведёт себя, если чувствует других себе подобных или близость конюшни. Саша сразу же выдвинулся вперёд, и через триста метров деревья расступились, открыв взору большую поляну. На её середине стояла 122-миллиметровая корпусная пушка, рядом с ней располагался её передок и много открытых укупорок с выстрелами. Но только в десятке из них виднелись снаряды. Над орудием была натянута маскировочная сеть, в которую были вплетены ветви без листьев и мочало землистого цвета. Трактор с заглушённым мотором находился слегка поодаль, а номера расчёта слушали незнакомого политработника.

Заметив движение среди деревьев рядом с огневой позицией, командир орудия громко прокричал: «Стой, кто идёт!» Остальные красноармейцы сразу же бросились врассыпную, изготавливая своё личное оружие к бою, а политработник достал из кобуры пистолет и снял его с предохранителя.

Во всю свою глотку Саша проорал в ответ:

— Свои! Разведгруппа «Орёл» отдельного учебного артполка, старший — красноармеец Полухин!

— Родя, ты здесь? — внезапно раздался столь же громкий голос Ильи из-за орудийного щита.

— Тут, а где же ещё?!

Братья бросились обниматься; Дуся, оказавшись без присмотра, мгновенно залезла в чей-то разложенный на станине пушки вещмешок, отбросив на землю мощным ударом своей морды его владельца, прибежавшего спасать своё походное имущество от лошадиных челюстей. Так что Родиону пришлось резко осаживать и успокаивать перевозбудившуюся кобылу, что оказалось непростым делом даже для него. Мишши философски взирал на всё происходящее, а Саша докладывался сначала политработнику, а затем по полевому телефону подполковнику Сабурину. От того последовал приказ сразу же всем, включая Дусю, явиться к нему в штаб. До его нового местоположения бойцов вызвался проводить Илья, получив на то разрешение от своего командира. Небезызвестная гармонь сразу же оказалась за его спиной вместо карабина, оставленного на попечение кому-то из его товарищей по расчёту.

В пути было достаточно много трёпа, и до Саши дошли намерения старшего сержанта Журавлёва. Зоя Леонидовна как-то заметила одной из санинструкторов про его непотребное поведение относительно Кати с угрозой охолощения лично от комполка, а что знают женщины, то спустя максимум сутки становится известным и Илье Самойлову. Кроме того, первоначальное восхищение старшего сержанта способностями новоприбывшего бойца сменилось ярко выраженной завистью и антипатией, что не ускользнуло от первого гармониста теперь уже не только в родной деревне, но и во всей части. Прыткий младшенький не остался в долгу, настраивая всех полковых дам против Журавлёва. При этом он пользовался полным покровительством своих командиров, от орудия до дивизиона, поскольку хвастовство его «супостата» до того задело очень и очень многих людей. Сам Илья с его простоватым характером вряд ли бы сумел своими силами провернуть столь сложную интригу, но у него нашлись в таком деле хорошие союзники и советчики. В результате, когда группа проходила мимо другой пушки, командиром расчёта которой был временно назначен старший сержант, между ним и Сашей с Ильёй состоялся взаимный обмен весьма нехорошими взглядами.

Чтобы хоть немного отвлечься от мыслей по этому поводу, бывший студент поинтересовался у товарища, что случилось в полку за время его отсутствия. Илья тут же пересказал всю недавно прослушанную политинформацию. Услышав «отлично мы их умыли», бойцы довольно кивнули головами, так как сами видели работу своих орудий. После ознакомления с результатами затеи «Дальше — больше!», включавшей ловушки на любой вкус, хорошо и от души посмеялись. Но когда была озвучена скорбная новость о разбомбленном санитарном фургоне, у всех возникла только одна мысль: «Вы ещё ответите за это, сволочи!» Что же касается общего положения дел, то хотелось ругаться матом: враг уже стоял под Москвой, стало ясно, что блокада Ленинграда — это очень надолго. На Украине дела тоже были очень плохи. Но в целом полк верил словам своего командира, что гитлеровцам ещё дадут как следует в масштабе всей страны, нужно только время.

Штаб нашёлся в одном из деревенских домов. В свете всех своих перемещений и в одиночку, и в составе полка Саша даже не пытался больше запоминать названия всех населённых пунктов, в которых он побывал за последнее время. Увидев своё отражение в оконном стекле, боец поморщился: на него глядело чумазое и обросшее ещё не щетиной, но уже не пушком лицо, обрамлённое грязными пилоткой и шинелью. Во что превратились сапоги, лучше было не вспоминать вовсе. Впрочем, и Мишши был не лучше, только Родион, в силу своих восемнадцати лет, в бритье пока ещё не нуждался и выглядел более-менее. И в таком виде докладываться начштаба? Глаза невольно искали рукомойник, часто встречающийся на сельских подворьях. Но с крыльца уже слышалось: «Полухин, давай сюда!»

Когда подполковник Сабурин увидел такое зрелище, то первым его побуждением, как старого служаки, было отчитать и выгнать неопрятных подчинённых, но он тут же понял, что им некогда и нечем было приводить себя в порядок Бросив только «Десять минут, и чтобы все сверкали, как бляха от ремня!», командир распорядился подать чаю. Правда, напиток был уже не тёмным, а жидковато-оранжевого цвета: штабной запас ценного продукта тоже заканчивался, и заварку использовали по нескольку раз до полного исчерпания её ресурса. Вместо свежего хлеба рядом со стаканами лежали сухари: всложившихся условиях даже сам Верховный Главнокомандующий вряд ли мог рассчитывать на большее. Но в качестве награды бойцам были выделены кусочки сахара из каких-то потаённых уголков сабуринской заначки.

Задание было выполнено быстро, поскольку в любой обстановке штаб полка старался работать в максимально комфортных бытовых условиях, правда, не всегда это получалось. Хотя это служило у кое-кого объектом насмешек, но полковник Молодцов считал, что командирам ничто не должно мешать в принятии грамотных решений, а ошибка при работе с картами и документами может отозваться уже в поле большой кровью. И это не говоря об огромном постоянном психологическом напряжении людей, так что любая мелочь, повышающая их настроение, удобство работы и отдыха, должна быть учтена. Вплоть до удобного кресла и самовара, за которым можно развести трёп в редкие спокойные минутки. Поэтому Саша почти что как в мирное время умылся и побрился в соседней комнате, где было и зеркало, и резной стул с подлокотниками, и подогретая вода. Также без проблем нашлась щётка со скребком, чтобы счистить уже засохшую грязь с шинели, пилотки и сапог. А дополняла верх штабного пижонства — и это при том, что разместились здесь менее суток назад, — жестянка с гуталином для ухода за армейской обувью. Как будто за порогом нет войны, а идёт тихая размеренная гарнизонная жизнь, где без этого ну никак нельзя.

Рапорт подполковнику Сабурову, совмещённый с чаепитием, получился довольно долгим: тот самым тщательным образом расспрашивал о результатах огневого воздействия на противника, его уцелевших силах, делая пометки в своём блокноте и на схеме огней. Достаточное внимание было уделено и действиям Саши в качестве главного в разведгруппе после гибели капитана Остапчука. Начштаба забрал документы и награды погибшего командира, сказав, что проследит за всеми необходимыми дальнейшими действиями. Во время доклада часто звонили телефоны, а число радиостанций в углу сократилось до одной носимой: остальные стали мёртвым грузом, а потому были уничтожены, чтобы не попасть в руки врага и не стеснять людей на марше. По репликам штабных работников Саша понял, что в ближайшее время намечается пеший прорыв заслона противника и что их уже ждут на своей стороне. В душе боец усмехнулся — он прошёл с Родионом и Ильёй из одного окружения в другое, чтобы уже в составе полка пробиться в третье, в котором очутился весь Ленинград. Но размышлять над этим много не пришлось: подполковник Сабурин, закончив разбор полётов «Орла», приказал каждому вернуться к исполнению своих обязанностей. Мишши тут же направился к своим связистам, Родион — к Дусе, которую уже успели запрячь в госпитальную повозку, а Саша так и остался на месте. Солдату просто некуда было податься: капитан Остапчук погиб, гаубица-пушка, у которой он был наводчиком, уничтожена, а её расчёт находится чёрт знает где. Начштаба даже прикрикнул на него, но осёкся, услышав в ответ:

— Товарищ подполковник, а кто у меня теперь командир?

После паузы начштаба обернулся к кому-то из своей свиты:

— Фоминых! Ты говорил, что тебе грамотный человек нужен? Бери!

На эту фамилию отозвался тот самый работавший у доски старший лейтенант, внешность которого было трудно охарактеризовать какими-либо словами, кроме как «ничем не выдающаяся». В штабе он занимался самой разной деятельностью, но главной его функцией было обеспечение части всеми данными, связанными с управлением огнём. Этот, казалось бы, ничем не примечательный человек заведовал и топогеодезической привязкой, и взаимодействием с метеослужбой фронта, и точным определением падения начальной скорости каждого орудия в полку. За большой объём знаний его шуточно называли «ходячей библиотекой», а немногочисленный взвод управления, которым он командовал, — «академиками». Его люди могли очень многое: ивысотное зондирование атмосферы сделать, и хитрым образом поправки рассчитать, и точно определить координаты огневой позиции, и работы в подразделении хватало всем. Быть под началом старшего лейтенанта Фоминых считалось для рядового и младшего начальствующего состава предвестником хорошей дальнейшей карьеры: пара-тройка месяцев пребывания там стоила полугодичного краскомовского курса в какой-нибудь академии, отчего и возникло такое прозвище у его подчинённых. Буквально час назад назначенный полковником Молодцовым на должность погибшего капитана Остапчука разведчик потребовал себе как раз человека из взвода управления вместо раненого сержанта, и тем самым у «ходячей библиотеки» образовалась вакансия, которую столь же оперативно «закрыли» Сашей.

Старшего лейтенанта Фоминых часто видели как в поле, так и в штабе. Даже бывалые командиры орудий не стеснялись советоваться с ним, если с материальной частью было что-то не так, когда их наводчики точно выставляли на прицеле одни установки, а снаряды ложились вдалеке от желаемой дальности. Далеко не всегда удавалось управлять огнём, находясь в относительной безопасности за километры от линии фронта, поэтому нередко пара-тройка «академиков» спланшетом, картой и артиллерийским кругом сопровождала передовых наблюдателей и разведчиков. Кто-то из взвода управления, знающий немецкий язык, в даже небоевой обстановке нередко дежурил за радиостанцией: зачастую полезную информацию приходилось получать от противника — любые изменения погоды всегда идут с запада, с Атлантики. Соответственно, настройка на волну вражеских артиллерийских частей и радиоперехват метеосводок для них являлись для взвода управления обычным делом. Бывало, что при этом удавалось узнать кое-что большее, чем прогноз погоды, особенно если вражеский связист шпарил в эфире открытым текстом. Сейчас, когда два дивизиона лишились своей материальной части, работы «по специальности» было меньше, чем обычно, но оставшиеся немногочисленные снаряды третьего дивизиона должны найти свою цель безошибочно, поэтому подготовительные измерительные и вычислительные операции выполнялись с утроенной тщательностью. Полковник Молодцов своим приказом запретил использовать «академиков» вкачестве простых пехотинцев без своего явного разрешения — такими кадрами не разбрасываются даже в случае большой надобности.

Саша тотчас же получил от нового командира задачу — рассчитать параметры атмосферы по недавно принятому метеобюллетеню АМП. Позиция пушек третьего дивизиона и износ их стволов оставались неизменными, чего нельзя было сказать о погоде. Пару часов назад сильно похолодало, воздух стал более плотным, соответственно, снаряды испытывали более сильное сопротивление своему движению и летели на меньшую дальность. Надо было учесть этот каприз небесной канцелярии, и перед красноармейцем на стол легли методичка, пример расчёта и свежие данные прямо от радиста. Это так ему напомнило учёбу в школе и институте, что он с головой ушёл в выполнение поставленного перед ним дела. Погружение в расчёт оказалось настолько глубоким, что боец даже и не заметил, как в штабной дом вошла Катя с папкой каких-то документов в руках. Девушка, однако, сразу заметила нужную голову среди десятка других. Отдав свою ношу подполковнику Сабурину, она уже хотела было незаметно подойти к Саше сзади, но её остановил старший лейтенант Фоминых: «Катя, тихо! Встретитесь позже, сейчас нельзя. Лучше передайте майору Медведеву на огневой позиции третьего дивизиона вот этот лист с вычислениями и скажите, что через сорок минут я буду у него сам».

За эти дни красноармеец Чистякова стала в полку чем-то вроде секретаря-референта. Грамотная речь, чёткий разборчивый почерк, быстро освоенная пишущая машинка — многое из делопроизводства в части было поручено именно ей. Эта работа несравнима с боевой, но также могла быть весьма болезненной. Именно от лица полковника Молодцова Катя составляла письма родственникам погибших при бомбёжке военнослужащих, которые они получат вместе с похоронками. Довелось ей помогать старшим и в кадровых вопросах, что немало расстроило старшего сержанта Журавлёва, когда он про это узнал. От благосклонности письмоводителя при штабе на фронте зависит очень многое, в том числе и прогресс в вопросах награждения или продвижения по службе. Теперь любое представление, касающееся лично его, имеет все шансы быть разорванным на клочки или выброшенным в печку.

Сам комполка Молодцов снова был оторван от своей части. На передовой, вместе с представителями стрелковых подразделений, он обсуждал детали предстоящего завтра прорыва. Столь опасный командный пункт был выбран не случайно: только оттуда «шесть-ПК» могла быть услышана своими по ту сторону занятой немцами полосы земли. Да и лично осмотреть маршрут выхода не мешало, чтобы на местности показать командирам батальонов и дивизионов район главного удара и планируемые перемещения их подчинённых. Ближе к закату в небе появились два советских истребителя, которые сопровождали воздушный разведчик — биплан Р-5. Тихоходная машина долго кружилась над немецкими позициями. Стоило оттуда раздаться очереди зенитного пулемёта, как где-то далеко сразу же отозвалась советская артиллерия, и спустя двадцать секунд в поле зрения бинокля Григория Фёдоровича появились султаны от разрывов её снарядов. Огневая точка врага замолкла, вслед за ней прекратили стрельбу подавившие её орудия. Всё было готово, взаимодействие со своими установлено, и оставалось только отдать приказ на прорыв. Но до его намеченного времени должно было пройти ещё десять часов, так что все, кроме караульных и разведчиков, получили распоряжение поужинать и отдыхать.

Старший лейтенант Фоминых со своими «академиками» обосновался в нескольких палатках недалеко от штаба: вдеревне просто не хватало места для всех бойцов и командиров учебного артполка и нескольких, пусть и поредевших, стрелковых батальонов. Ужин был не очень, так как мясо от забитого гурта скота уже всё съели, но, по крайней мере, овощей и сухарей хватало. Перед отбоем командир увлекательно рассказывал о том, как формируется погода на нашей планете — до призыва в армию он работал учёным на одной из ленинградских метеостанций. Для Саши такая лекция была чуть ли не верхом счастья, когда рядом с ним сидела Катя, но длилось это счастье ровно двадцать минут, пока чей-то голос во тьме не крикнул: «Чистякова, живо к начмеду!» Ибо по всем хозяйственно-бытовым вопросам, связанным с женским контингентом части, главной была самая главная женщина в полку — военврач второго ранга Зоя Леонидовна. И спуску своим подопечным она не давала: раз «отбой!», значит «отбой!», а любые исключения — только по приказу комполка и никак иначе! Да и сам старший лейтенант скоро закончил: подъём запланировали в три утра, а выступление — спустя сорок пять минут, так что времени на сон было в обрез.

В темноте, строго по запланированной последовательности действий, полк изготавливался к прорыву. Автотранспорта уже не осталось, раненые, наиболее важное оборудование и документы разместили на немногочисленных гужевых повозках, остальное бойцы либо несли на себе, либо испортили и оставили на месте. Исключением были только пехотинцы, задачей которых являлся непосредственно бой. Их, за счёт остальных, по возможности максимально снабдили патронами и гранатами. Навьюченному какими-то документами Саше оставили только десять патронов в его ППД, не больше чем на пять секунд огня двумя короткими очередями. Старший лейтенант Фоминых сдал командование взводом управления своему заместителю, а сам прибыл на огневые позиции третьего дивизиона, чтобы лично проверить и скорректировать при надобности все установки для стрельбы. Тракторов около пушек уже не было — на последних остатках топлива они доползли до деревенской улицы и перегородили её, встав вплотную друг за другом поперёк дороги. Им тут же разбили радиаторы и сняли с их дизельных двигателей ряд важных деталей, чтобы сделать невозможным их дальнейшее использование врагом. Как и раньше, они послужили основой для баррикады, только ловушек на этот раз не предусматривалось: негодных снарядов больше не нашлось, а ручные гранаты могли понадобиться в предстоящем бою.

Сами орудия нацелились на разведанные во время вчерашнего вылета Р-5 позиции немцев. Их стволы грозно смотрели в тёмное беззвёздное небо, которое вот-вот могло разразиться первым снегом. Старший сержант Журавлёв нервно похаживал в стороне от своей пушки, которой осталось ровно восемь выстрелов жизни. Не лучше были дела и у других орудий в его батарее. Зато Илья Самойлов вовсю наигрывал на гармони «Артиллеристы, точней прицел!», а другие номера расчёта с командиром орудия вполголоса ему подпевали, хотя настроение у всех, кроме гармониста, особо оптимистичным назвать было нельзя. Его старший брат тем временем крепко держал под уздцы Дусю: на запряжённую ей повозку с осторожностью переносили лежачих раненых. Полковник Молодцов на передовом наблюдательном пункте поглядывал на часы, рядом с ним последние распоряжения перед прорывом отдавали майор Медведев и начштаба Сабурин. Иногда кто-то из командиров стрелковых подразделений запрашивал уточнения или докладывал ситуацию на своём участке. Катю комполка отослал к «академикам», подальше от опасности, вместе со связистками. Бойцы были очень рады столь неожиданному «подкреплению», но дружно отказались поделиться с ним своей ношей. Максимум, что Саша дозволил своей девушке, — взять свой вещмешок с сухарями и всякой его личной походной всячиной. Дружба — дружбой, а служба — службой: за свой пистолет-пулемёт и порученные ему документы отвечал он и только он, так что и тащить их предстояло только ему.

Тем временем секундная стрелка на часах полковника Молодцова подползла к отметке двенадцать, когда остальные показывали без четверти четыре. Григорий Фёдорович выдохнул: «Ну, понеслась!», после чего по телефону и радио всем частям и подразделениям был отдан приказ о начале операции. Как было согласовано со штабом Ленфронта, первыми открыли огонь гаубицы ждавшей прорыва своих стрелковой дивизии. Кромка леса вдали высветилась сполохами дальних выстрелов. Комполка несколько занервничал: это были не его орудия и как они справятся с поставленной задачей, было неясно. Первые же разрывы показали, что на другой стороне сильно осторожничали, боясь перелётом задеть товарищей. Пришлось по радио подбодрить коллег и сообщить им, что они могут стрелять на полкилометра дальше без какой-либо опасности. Спустя три минуты султаны взметнулись уже на позициях врага. Обстрел продолжался полчаса, после чего прекратился, но, не дожидаясь его последних залпов, в темноте вперёд стали просачиваться небольшие группы самых отчаянных бойцов-пехотинцев. Один раз из немецких окопов взмыла ввысь осветительная ракета и застрочил пулемёт, но с передовой раздался раскат выстрела бывшей Сашиной полковушки, пославшей свой снаряд «на огонёк», после чего немецкая огневая точка замолчала. Точно так же были подавлены ещё два пулемёта. Тем самым наглядно были показаны преимущества конной тяги над механической: фураж и подножный корм для лошадей в окружении ещё можно было найти, в отличие от горючего для тягачей, тракторов и автомашин.

Выдвинувшийся далеко вперёд противник так и не успел подтянуть сюда свою артиллерию, поэтому ему пришлось обходиться имевшимися у него пехотными огневыми средствами. Потеряв сразу три пулемёта, немецкий командир решил задействовать свои миномёты, чтобы сорвать попытку наглых русских просочиться к своим. Не прошло и пяти минут, как в воздухе чётко стал слышен отвратительный ноющий звук приближающихся мин. Как только советские бойцы поняли грозящую им опасность, так сразу отошли к своим исходным позициям, пользуясь тем, что неприятельские пулемёты либо были уничтожены, либо молчали, боясь выдать своё местоположение. Чтобы солдатам было легче ориентироваться в темноте, на переднем крае сразу же обозначили нужное направление условленным сигналом «как можно быстрее возвращайтесь назад» из двух красных сигнальных ракет, а затем стали пускать осветительные. Летящим по траектории с высокой крутизной минам нужно много времени, чтобы добраться до цели, так что когда на поле боя появились первые их разрывы, никого там уже не было. Слаженное действие пулемётов и миномётов — верная смерть даже для залёгшего пехотинца, но полковнику Молодцову удалось разорвать эту гибельную связку. А тем временем Лёша-Острый-Глаз уже засёк позицию вражеской миномётной батареи, по которой немедленно отработали уже свои пушки третьего дивизиона. Темнота, опять же, была только ему на пользу, поскольку днём её огонь практически невозможно заметить. А ночью вспышки дульного пламени выдали её позицию. Каждое из орудий дало всего четыре выстрела, но заранее проделанная тщательная работа по определению малейших поправок в установки прицела дала свой результат — миномёты противника умолкли.

После обезвреживания двух своих страшных врагов, вражеских пулемётов и миномётов, стрелковые подразделения начали уже не просачивание, а полномасштабный прорыв. И тогда немецкий командир принял решение использовать свою последнюю имеющуюся на руках козырную карту в этой игре. Он запросил помощь у своих «панцерзольдатен», и спустя пятнадцать минут на поле боя появился свет фар трёх средних танков, которые являются для пехотинца третьим и, возможно, самым гибельным кошмаром. Как только лязг их гусениц стал слышен на теперь уже оспариваемой полосе земли, тотчас же в воздухе вновь появились осветительные ракеты. План врага был прост: используя танки, продержаться до рассвета, а там в дело вступит его авиация и расставит всё по своим местам. Только и тут он недооценил советских командиров. На перерезанном заслоном шоссе с его «ленинградской» стороны показались два советских тяжёлых танка КВ, а гитлеровцам уже не надо было объяснять, что это такое. Тяжёлых зенитных или полевых пушек, которые могли пробить броню советских машин, в радиусе минимум пятнадцати километров от места столкновения не было, и перед немцами замаячила перспектива навеки получить свой кусок жизненного пространства на русской земле в виде безымянной могилы даже без креста и холмика.

Как результат, первыми с поля боя сбежали, а точнее, уехали те самые «панцерзольдатен», а за ними незамедлительно последовали и все остальные гитлеровцы. Вражеский командир проявил недюжинное понимание ситуации: «Зачем терять людей и технику, когда эти русские сами от голода и нехватки припасов либо сдадутся, либо сдохнут!» В успехе предполагаемого штурма или, на худой конец, осады Ленинграда он нисколечки не сомневался. Тем самым коридор для прохода был расчищен, а своя артиллерия облегчила путь по нему, завешивая в высоте факелы осветительных снарядов. Фрицы на разделяющей полосе даже и не пытались хоть как-то организовать противодействие, зато это захотел сделать с другой стороны тот немецкий майор, чьи подчинённые не раз попадали под обстрелы и в ловушки. Он просто жаждал реванша и «выбил» усвоего начальства батарею лёгких полевых гаубиц, с помощью которых вознамерился сорвать прорыв, как только узнал о его начале. Но этот офицер имел лишь примерное представление о местонахождении советских подразделений и торопил своих артиллеристов с открытием огня. Те, не имея исходных данных для точного расчёта установок прицела, отстрелялись по площади, где вроде бы находились русские. Как следствие, большого вреда их снаряды не нанесли, разорвавшись в стороне от скоплений советских солдат. Будь у майора больше терпения и позволь он командиру гаубичной батареи сделать всю необходимую подготовку, то немало горя принес бы её огневой налёт. А так русская пословица «Поспешишь — людей насмешишь!» стала для него самой минимальной из всех возможных неприятностей.

Арьергард полковника Молодцова также имел в своих рядах артиллерийских наблюдателей, которые сумели даже увидеть вражеские орудия, начавшие стрельбу прямо с хорошо видимого участка дороги, за неимением времени по оборудованию хорошо скрытых огневых позиций вдалеке от неё и на их топогеодезическую привязку. Ровно десять минут потребовалось на разворот оставшихся пушек полка в сторону батареи противника и на расчёт установок прицела для них со всеми поправками. Своими последними снарядами третий дивизион поставил жирную точку в попытке гитлеровцев помешать прорыву, разбив одну гаубицу и сильно повредив остальные, попутно уложив рядом с ними около половины их обслуги. Как только в штабе немецкой танковой дивизии узнали о таких потерях, так сразу же отстранили майора от командования мобильной группой. Это вызвало в ней определённое недовольство, и пока назначенный на его должность другой офицер прибыл на место, налаживал отношения со своими будущими подчинёнными, несколько часов было потеряно впустую.

Но пушкам столь грамотно выполнявшего боевые задачи третьего дивизиона была уготована та же печальная участь, что и другим орудиям полка. Как только были выпущены последние снаряды, расчёты принялись безжалостно ломать свою материальную часть. За какие-то полчаса вся она, хотя внешне вроде бы выглядела целой, стала пригодной только для сдачи в металлолом. Покончив с этой печальной работой, личный состав подразделения отошёл к коридору прорыва в полном порядке. Как и предсказывали синоптики, рассвет выдался холодным, ветреным, а потом из низко нависших тёмных облаков пошёл снег. Советские солдаты, почти все в летней форме, зябко кутались в свои шинели, но радовались тому, что гитлеровская авиация не сможет работать по такой погоде. Выход из окружения прошёл без сучка и задоринки, вместе с военнослужащими его покинули и те гражданские, которые не захотели оставаться под немецкой оккупацией. Стрелковые батальоны вернулись в распоряжение своих дивизий, а полковник Молодцов сразу же направился в штаб Ленфронта. Спустя четыре часа майору Медведеву пришло распоряжение привести личный состав части в село неподалёку от станции Октябрьской железной дороги, где расположиться на постой в ожидании дальнейших приказаний.

На указанное место дислокации прибыли пешим строем, с развёрнутым знаменем в голове походной колонны. Майор Медведев, начштаба Сабурин, заместитель по тылу, и старшины, ответственные за хозяйственные дела, осмотрев село, пришли к выводу, что в домах всем разместиться не получится, поэтому незамедлительно началось строительство землянок. Однако по ходу этой работы откуда-то стали появляться нехорошие слухи, что полк будет расформирован, его личный состав передан в другие формирования, а полковник Молодцов улетит в Москву для работы в Генштабе, где якобы уже подписали приказ о присвоении ему генеральского звания. Саша с Катей, услышав это, ощутимо занервничали, так как часть уже стала для них чем-то родным и надёжным. Впрочем, похожие мысли были у многих бойцов и командиров, все их взгляды обращались к товарищам Медведеву и Сабурину, но те лишь разводили руками. Поэтому, когда спустя сутки у штабного дома остановилась эмка, около неё собралась целая толпа незанятых какой-либо работой или службой людей. Комполка, выйдя из машины, во весь голос произнёс:

— Товарищи! Нашему полку быть и дальше! Командирам взводов и выше в двенадцать обязательно быть у меня на совещании, а пока всем вернуться к своим обязанностям!

В ответ раздалось громогласное «Ура!», но когда старший лейтенант Фоминых вернулся с совещания, Саша понял, что так кричать было всё-таки неуместно. В свете общей ситуации то, чего удалось добиться полковнику Молодцову в штабе Ленфронта, было не победой, а всего лишь успешным отступлением. Действительно, полк сохранялся как формирование, но из него ряд подразделений целиком передавался в другие части и соединения. Его командир через сутки уже не будет командиром: очень успешные действия по прорыву окружения привели к тому, что Григорий Фёдорович делал умопомрачительный прыжок вверх по карьерной лестнице. Минуя сразу две ступеньки — начштаба артиллерии дивизии и корпуса, — полковник Молодцов назначался на две должности разом: начштаба артиллерии и начальника артиллерии целой армии! После такого продвижения по службе присвоение ему воинского звания «генерал-майор артиллерии» было только вопросом времени.

Как рассказал дальше старший лейтенант Фоминых, теперь полком будет командовать майор Медведев. Увы, по сравнению с предшественником его способности как военачальника на пару с влиянием среди высшего руководства являлись более скромными. Утешало, что начштаба Сабурин сохранял свой пост, но с этим тоже было не всё так гладко: он имел склонность к суворовскому принципу «Нечего басурманов жалеть, пиши больше!» Не будь полковника Молодцова, в своих реляциях часть давно бы «урыла и цветочек поставила» целой армии, если не группе армий вермахта. Комполка постоянно одёргивал начальника своего штаба: вуспехах особенно важно сохранять критическую самооценку, иначе беды от самоослепления победой не избежать. А вот его будущий сменщик такого взгляда не разделял: ведь чем больше заявляется нанесённого урона противнику, тем лучше в плане наград и повышения по службе. Только вот реальность войны несколько отличается от покорения карьерного Олимпа в мирной жизни, и такие методы в этом деле иной раз способны дать очень болезненную отдачу тому, кто ими не брезгует. Что же касается самого полка, то он становился однородным по материальной части. Вместо самых разнообразных систем, которые находились ранее в его составе, ему выделялись орудия трёх уцелевших тяжёлых гаубичных дивизионов из состава беспощадно битых врагом танковых и стрелковых дивизий Красной армии, причём без расчётов. Поэтому отныне часть будет официально называться «отдельный учебный гаубичный артиллерийский полк».

В этом именовании старшего лейтенанта Фоминых особенно раздражало прилагательное «учебный», которое он предлагал заменить словом «учащийся». Вместо ушедших в другие формирования многих знающих и умелых людей в ближайшие дни придёт ничего не понимающее в артиллерийском деле пополнение из выживших солдат нескольких разгромленных противником стрелковых батальонов народного ополчения. Новичков придётся учить всему чуть ли не с нуля, чем и предстоит заниматься оставшимся в полку «академикам» всамой ближайшей перспективе. Взвод управления не понёс потерь в боях, но, тем не менее, лишился целых двух отделений. Точнее, в организационно-штатной структуре эти подразделения остались, только их личный состав перевели в иные части, во многих случаях с повышением, а четырёх самых лучших сержантов и вовсе отправили на ускоренные командирские курсы в Ленинград. Зато от следующей новости Саша прямо подпрыгнул от радости: вкачестве подкрепления к ним переводили красноармейца Чистякову ибо сам комполка не раз ловил кое-кого из своих подчинённых на том, что девушка лучше знает математику, чем они, прошедшие училища и академии. Что же говорить о простых красноармейцах? И доходчиво объяснить трудный вопрос Катя могла, поскольку хотела стать учительницей и не раз помогала педагогам в своей школе, в порядке подготовки к поступлению в профильный институт. Такой талант было грех не использовать по прямому назначению — учебной работы предстояло «выше крыши».

Старший лейтенант подвёл для себя неутешительный итог: скоро закончится октябрь, и восстановления боеспособности части следует ожидать не ранее нового года, а то и позже. Где-то наверху высокопоставленные командующие решили, что лучше добавить в уже имеющиеся формирования хотя бы по отделению или взводу очень опытных военнослужащих, нежели оставить их в одном элитном полку. Определённый смысл в этом был, поскольку единичная такая часть погоды в войне не сделает, а её бывший личный состав способен своим примером подтянуть уровень подготовки в других, не столь успешных. Только вот легче от осознания подобной фронтовой правды не становилось. Командир взвода управления с горечью констатировал, что после всех организационных передряг с прежней эффективностью могла работать всего одна батарея, если бы каким-то чудом в полку здесь и сейчас появились орудия, тягачи и прочее утраченное оборудование. Личному составу остальных подразделений для этого требовалось непреклонно следовать завету Ленина: «учиться военному делу настоящим образом». И ответственным за это будет именно он, «ходячая библиотека» старший лейтенант Фоминых, а не кто-нибудь другой.

Для «академиков» во всём этом был один плюс: до того они, как и все, строили землянки, а тут приказом по полку им выделялась в полное распоряжение целая сельская школа. В ней надлежало оборудовать учебный класс для будущих занятий, жилые помещения для себя и склад для своего оборудования. При этом не отменялось функционирование учреждения по своему прямому назначению — обучать сельских детишек Впрочем, старший лейтенант Фоминых вместе с Катей быстро нашли общий язык с местными педагогами, у которых за военное время резко убавилось количество учеников старшего возраста, так что их класс без проблем превратился в казарменное помещение с красным уголком. Попутно девушке удалось даже с успехом попробовать себя в роли учительницы, подменив математичку у пятиклассников, которую зачем-то срочно вызвали в сельсовет. Саша тем временем аккуратно размещал приборы и приспособления, которые бойцы взвода вынесли на себе из окружения. Местные поделились самоваром, так что к вечеру «академики» чувствовали себя практически как на службе в мирное время. Только вот еда была уже не той — армия не бедствовала в этом плане, как мирные жители Северной столицы, но и не заметить блокаду тоже не могла. Чем ближе была ночь, тем больше подколок и ухмылок было в адрес красноармейцев Полухина и Чистяковой — это как теперь будет? Но Зоя Леонидовна, как дракон, зорко стояла на страже строгих нравов и связанного с ними морально-физического здоровья личного состава части, так что, несмотря на подчинение старшему лейтенанту Фоминых, Катя отнюдь не будет ночевать в одной казарме с его «академиками». Да и Саше не хотелось, чтобы его физиономия была всё время красной как варёный рак от постоянного смущения и порой весьма грубых шуточек в его адрес.

Следующий день ознаменовался передачей командования в полку. Перед тем как убыть к новому месту службы, полковник Молодцов лично произвёл награждение отличившихся солдат и командиров части. К огромному удивлению Саши, его вызвали на церемонию, где перед знаменем полка ему торжественно вручили медаль «За отвагу». Основанием для её получения был тот самый эпизод, когда он с зажжённым ночью фонариком сначала попал на мушку снайпера, а затем лежал ничком в грязи и под вражеским, и под дружественным огнём. Но зато своими действиями с огромным риском для собственной жизни красноармеец Полухин вскрыл местоположение колонны противника, что привело к нанесению ей существенных потерь и срыву неприятельских планов наступления. Сейчас боец готов был признать те свои действия отвагой, но только по страшной собственной глупости. Впрочем, Григорий Фёдорович имел схожее мнение на этот счёт, но своими финальными действиями на пройденной должности по служебному пути он хотел выделить способных подчинённых, чтобы хоть немного облегчить им жизнь в дальнейшем. Саша уже давно попал в их число, и нужен был только повод, пусть и связанный более с безрассудством, чем с настоящей отвагой. Хотя часто отделить эти два качества друг от друга и впрямь не представляется возможным. Но, в любом случае, две медали за какой-то месяц — это уже кое-что, хорошая площадка для дальнейшего служебного роста во всех отношениях и определённый уровень уважения со стороны всех однополчан, включая командиров.

Говоря «до свидания» начштаба Сабурину, полковник Молодцов заметил ему напоследок: «Ты уж в сводках не привирай, всё равно проверю! Ну и присмотри за Катей, хоть и очень дальняя, но всё же родня». Последнее было неправдой, но зато объясняло её особую позицию протеже, да и на будущее неплохо ограждало от всякого рода посягательств. Первый упрёк подполковник традиционно уже пропустил мимо ушей, ко второй просьбе отнёсся весьма серьёзно: стакого рода вещами не шутят.

Наступил ноябрь, полк по-прежнему был бледной тенью себя самого двухнедельной давности. Но, по крайней мере, у него вновь появилась материальная часть. Как-то под вечер громко тарахтящий трактор «Сталинец-65» притащил за собой первую 152-миллиметровую дивизионную гаубицу образца одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года. У некоторых бойцов это даже не получалось выговорить сразу, но только не для старшего сержанта Журавлёва. Именно он получил в своё распоряжение первое орудие первого взвода первой батареи первого дивизиона. Когда расчёт собрался в полном составе, первый полковой краснобай расщедрился на целую речь:

— Ну, здравствуй, новая дурында ты моя шестидюймовая! Смотрите, парни: это же младшая сестра нашей старой покойной дурынды! И ствол нам оттягивать нужно будет, контршток этим умникам-инженерам прямо в задницу, и с чёртовым прицелом со стрелками мучиться, банником мозги бы прочистить тому, кто его придумал! Кстати, вот и новшество: вместо забивных сошников съёмные. Так что попробуем, что слаще, хрен или редька? Эй, Сидоров, ты смотри не надорвись их таскать, а то у нас точно небоевые потери будут. Говорил я тебе, что нельзя быть заморышем и есть надо не только, когда дают, а как только представится такая возможность. Не вредно немножко даже и впрок, но обязательно с чувством меры. Можете брать пример с моего здорового аппетита в любых условиях. Ладно, возвращаемся к делу и радуемся — эта штуковина весит всего лишь четыре тонны с хвостиком, а не семь с половиной, так что вертеть её будет чуть легче. Но и стреляет не на семнадцать километров, а только на двенадцать с половиной, так что готовьтесь, отсидеться в безопасности, как раньше, теперь точно не удастся! Всё поняли?!

Присутствовавшие при этом командиры взвода и батареи зашлись от смеха. Но, несмотря на все словесные выверты Журавлёва, в его тираде было много горькой правды, которая явно не понравилась бы создателям орудия. Однако старший сержант был знаком со многими артиллерийскими системами и хоть отличался многословием, но его упрёки были продиктованы главным учителем в такого рода вопросах — опытом боевой работы. Впрочем, не стоило сразу осуждать конструкторов: им многое предписывалось высоким армейским начальством, а в некоторых аспектах было вообще непонятно, как сделать ту или иную вещь. Просто потому, что задача возникала впервые, как следствие в справочниках и учебниках не приводилось примеров её решения. Вот и приходилось доходить до всего своим умом, методом проб и ошибок, которые воплощались в многотонные неудобства на огневой позиции.

Не меньше хлопот было и с пополнением. Часть бойцов оказалась настолько слабыми в грамоте и азах арифметики, что их отрядили заниматься вместе с детьми, раз уж представилась такая возможность. Тех, кто был в этом плане более или менее, разобрали командиры огневых взводов и связистов. Не было проблем только с бывшими шоферами, трактористами и механиками — их сразу определили для работы в автотракторном парке части. Полковая ремонтная мастерская обучала будущих артиллерийских техников на смену ушедшим, а «академикам» достались самые продвинутые солдаты, чтобы вместе с разведчиками растолковать им все премудрости обращения со стереотрубой, буссолью, дальномером, другими приборами, ввести в тонкости методик расчётов и многочисленных тактических приёмов, хитростей и подлостей. То, на что раньше уходило полгода, требовалось освоить за месяц.

Как следствие, весь день у Саши был занят объяснением понятий и методов в области расчётов дальностей, направлений, составления схем и планов местности, за которым следовал личный показ решения примеров из пособий и наставлений. Завершались занятия контрольными заданиями по проверке знаний его подопечных. Тут бывшему студенту самому пришлось вспомнить всё — и школу, и институт, и свой «анабазис», и поучения покойного капитана Остапчука. Не менее напряжённой была работа и у Кати: её учениками были те, кому приходится иметь дело с тригонометрией, а таких людей среди артиллеристов очень и очень много. Первые два дня девушке самой было в диковинку сменить градусы и минуты на тысячные, приравнивать по длине дугу малого угла и стягивающую её хорду. Но учебники по этой теме содержали изложение темы очень толковым языком лучших преподавателей артиллерийской академии имени Дзержинского, а в трудных моментах старший лейтенант Фоминых или его заместитель всегда были готовы помочь. Однако не зря девушка закончила школу с отличием: уже на третий день она сама могла объяснить тот или иной вопрос по теме не хуже своих наставников, у которых занятость делами просто зашкаливала. Они были то в штабе, то у связистов, то у разведчиков, то измеряли износ новоприбывших гаубиц, то ездили получать новые приборы и печатные издания взамен утраченных при прорыве к своим. Иной раз дело доходило почти что до курьёзов — из Ленинграда прислали таблицы стрельбы «не той системы», и майору Медведеву по настоятельной просьбе командира взвода управления пришлось лично писать в штаб армии, чтобы их часть снабдили нужными книгами.

Оставшиеся в полку «академики» всвете последних событий сами стали называть себя старой гвардией, хотя среди них не было людей старше тридцати одного года. Более того, они считали своими и Сашу, и Катю, хотя последние по выслуге лет им в подмётки не годились. Но главным здесь было не число проведённых в части месяцев, а насколько человек хотел и умел вникнуть в премудрости артиллерийского дела. А с этим у новичков было всё в порядке. В результате поредевший взвод управления по-прежнему чётко выполнял поставленные перед ними задачи, чем славился ещё с мирного времени. Один раз для проверки его работы в школу зашёл новый комполка, оставшись в итоге весьма довольным увиденным. Тихо и незаметно, пристроившись в уголке, он слушал, как Катя объясняла решение треугольников по их известным элементам. Более того, Кирилл Ильич был просто вынужден в душе самому себе признаться, что успешно выполнить подобные расчёты вряд ли бы сумел без помощи начштаба Сабурина, тогда как полковник Молодцов мог это сделать очень быстро без чьего-либо содействия.

Разница между двумя командирами ощущалась явственно и в других вопросах. Там, где Григорий Фёдорович справлялся за день, Кириллу Ильичу требовалось три. Уже несколько дней стояли холода, а зимнюю форму привезли только сейчас: заместитель командира по тылу явно нуждался в поддержке в нелёгком деле выбивания обмундирования из интендантов, к которым выстроилась уже очередь из представителей разных частей Ленфронта. Авторитета майора для продавливания нужного решения не хватало, в результате ватные куртки со штанами, валенки и шапки-ушанки прибыли в часть несколько позже, чем должны были бы. С полевой прачечной и вовсе вышло фиаско, но с этим помогли местные жители. Так что после долгожданной бани бойцы переоделись во всё чистое.

Но зато осталась резко недовольной Зоя Леонидовна: присланные вещи оказались явно велики для её подопечных. Катя и вовсе в душе представить себя не могла в ватной куртке и штанах — ну колхозница я, что ли? И она была не одна с такими мыслями. Майор Медведев тихо устранился: что дают, то и носите, да про устав ещё не забывайте, это так, к сведению. Подобное отношение настолько возмутило военврача второго ранга, что она через начштаба Сабурина сумела дозвониться до полковника Молодцова на новом месте службы. Не прошло и полных суток, как напротив сельской больницы остановилась полуторка, в которой помимо необходимых медикаментов и расходных материалов вроде бинтов, ваты и спирта находились ещё и полушубки для всех без исключения полковых дам, наряду с валенками и шапками-ушанками требуемых маленьких размеров. Иного командира такое своеволие могло бы не на шутку разозлить, но Кирилл Ильич только спокойно вздохнул: решили вопрос, и ладно. Тем более, что у медиков есть и своя вертикаль подчинения, несколько обособленная от общеармейской, недаром же и звания у них даже по-другому называются. Да и женщинам на войне позволяется многое из того, за что сильный пол сразу же получил бы по шапке. В частности, неуставная одежда, чему лучшей иллюстрацией была красноармеец Чистякова. С платьем она категорически не хотела расставаться, а по этому поводу с родственницей самого полковника Молодцова никто и связываться не хотел. Порученные ей обязанности выполняет на отлично, так что пусть хоть в этом покапризничает малость. В результате на улице поверх платья на девушке красовался полушубок в компании с шапкой-ушанкой и всё теми же цивильными чёрными кожаными сапогами вместо положенных валенок. Дополняли картину подаренные сельской учительницей тёплые вязаные чулки совершенно неуставного тёмно-синего цвета, ладно, что ещё не полосатые.

Впрочем, вскоре в штабе закрепили такое положение дел. В самом деле, при занятиях в хорошо натопленной школе или при выполнении тех или иных заданий в не менее тёплом штабе крайне неудобно постоянно находиться в ватных куртке и штанах. Поэтому нескольким красноармейцам и сержантам по этой причине разрешили носить летние гимнастёрки и шаровары, разрешив при необходимости дополнять их шерстяными фуфайками вместо штатных рубах. Естественно, что без шинели и шапки-ушанки в холодную погоду таким «исключенцам» из общего правила было не обойтись. К их числу относился и Саша, на гимнастёрке которого негромко позвякивали друг о друга обе медали, если он делал неосторожное резкое движение. По свежему снежку боец окончательно отчистил шинель от остатков грязи, а одна старая женщина в селе ему ещё и подшила её по фигуре. Так что среди прочих солдат его сразу можно было отличить по отсутствию ватника и хорошо сидящей шинели, без мешковатости.

За такой вид седьмого ноября красноармейца Полухина включили в состав знамённой группы на праздновании годовщины Октябрьской революции. С утра все, кто не был занят на дежурстве или в карауле, слушали радиотрансляцию парада с Красной площади в Москве и речь Иосифа Виссарионовича Сталина. Затем полк был торжественно построен, майор Медведев с полковым комиссаром зачитали речь, в составлении которой не обошлось без старшего сержанта Журавлёва. Сам «спичрайтер» гордо восседал на станинах своей «дурынды», которую со всем расчётом по улице провёз трактор по ходу собственного миниатюрного торжественного марша. Много счастья было сельским мальчишкам: после их допустили к орудию и под чутким надзором расчёта даже позволили немного повертеть маховиками механизмов наведения. А к вечеру повод для радости появился уже у комполка: он стал подполковником, из штаба фронта прибыл нарочный с приказом и поздравлениями. Насколько возможно в условиях блокады, для всех военнослужащих устроили праздничный обед и разрешили те самые фронтовые сто грамм. Вечер, как положено, завершили салютом: гаубица старшего сержанта Журавлёва отправила три снаряда в адрес ближайшей высоты, занятой немцами. «Академики» лично рассчитали для орудия огневые данные, так что все разрывы пришлись точно в цель. Другое дело, что их было слишком мало, чтобы причинить какой-нибудь существенный вред немцам. Максимум, чего удалось достичь, — потрясти стоявший там их блиндаж так, что осыпавшаяся с потолка земля попала в кастрюлю с тощим картофельным супом для гитлеровских солдат. Завершили день концертом самодеятельности в клубе, где буря аплодисментов досталась Илье Самойлову и за сольное, и за хоровое выступление. А у Саши в кои-то веки появилась возможность побыть вместе с любимой в рядах зрителей целых полтора часа, когда никто ни его, ни её никуда не вызывал по делам службы.

Следующий день ознаменовался тем, что с самого утра в школу пожаловал начштаба Сабурин, забрал с собой старшего лейтенанта Фоминых, и они вместе уехали в штаб армии. Это внушало «академикам» большое беспокойство: как бы ещё каких переводов не последовало. Занятия велись со скрытой напряжённостью, штабная эмка вернулась только к пяти вечера. Заглянувший в учебный класс боец крикнул: «Лисовский, Василенко, Полухин, Чистякова — к начштаба быстрее!» Пришлось перепоручить преподавательскую работу другим товарищам и срочно направиться по приказанию командира. В большом доме, где пришлось потесниться правлению колхоза, расположился штаб полка. Всё уже было как раньше: телефоны, радиостанции, столы с картами и документами. На стене висели плакат «Родина-мать зовёт!», портрет Сталина и вырезки из газеты «Правда». Подполковник Сабурин и старший лейтенант Фоминых склонились над картой окрестностей Ленинграда, что-то измеряя циркулем и артиллерийским кругом. Как только «академики» появились на пороге, начштаба сказал: «Верхнюю одежду оставьте в прихожей и садитесь!»

Когда все заняли места вокруг стола с картой, старший лейтенант Фоминых кратко пояснил происходящее:

— Товарищи сержанты и красноармейцы! Хотя Григорий Фёдорович уже не с нами, но мы по-прежнему с ним и вернулись только что из штаба армии, где он теперь начальствует. И нам, а кому же ещё, прямое задание и от него, и от самого командарма, которое нам нельзя не выполнить. Наш любимый Ленинград гитлеровская мразь начала обстреливать из дальнобойных пушек, уже есть убитые горожане, включая детей, и разрушения. Поставлена задача всему фронту: как минимум подавить эти орудия, а ещё лучше — уничтожить. Наши гаубицы не достанут до их огневых позиций, но помогут краснофлотцы: их железнодорожному транспортёру с морской 180-миллиметровой пушкой это по силам. Сейчас он уже занял огневую позицию. А наш полк должен стать ушами грядущего возмездия для фашистских варваров. Завтра к нам доставят звукометрическую станцию, товарищ подполковник уже решил, где её разместить для лучшей засечки батареи врага. Это обособленная высота на ничейной земле, отлично просматриваемая и простреливаемая немцами, так что легко нам не будет. Но оттуда ничто не мешает услышать пушки противника, тем паче их бабаханье ни с чем не спутаешь. Сержантам Лисовскому и Василенко, а также красноармейцу Полухину надо будет развернуть каждому по паре звукоприёмников в местах с указанными координатами, а я с предупредителем выйду вперёд, почти к переднему краю фрицев. Звуко-метристы и наши вычислители своё дело знают, так что точку вылета вражеских снарядов мы определим. А дальше спецы из академии имени Дзержинского у Григория Фёдоровича живо рассчитают все установки прицела для пушки на транспортёре, и туда полетят уже её снаряды. Выходим с рассветом, так что всем, кроме нашей красавицы, бегом марш к старшине за ватниками, валенками и маскхалатами, да ещё пару старых простыней на тряпки возьмите. Потом поесть — и как следует отоспаться!

Трое из «старой гвардии» метнулись выполнять распоряжение, а старший лейтенант Фоминых обратился к девушке:

— Катя, к тебе вопрос: завтра почти все наши будут заняты, работая со звукометристами на месте. Сумеешь за вечер разобраться с системой координат на топографической карте и объяснить материал этим олухам царя небесного вместо твоего Саши?

— Это там, где ось икс- не вправо, а вверх направлена, Дмитрий Степанович?

— Ещё немного, старлей, и нам тут будет делать нечего. Куда катится мир? — раздался голос доселе молчавшего начштаба Сабурина — она сумеет, так что давай, командуй!

— Но всё-таки может спросим сначала?

— Чего тут спрашивать? Красноармеец Чистякова, вам поручается проведение завтрашних занятий по топографии, приступайте к выполнению! Да вот ещё что: вам будет помогать политрук Щеглов. На всякий случай, если кто-то выпендриваться станет или строить глазки или ещё какое непотребство учинит. Вы только товарищу политруку вступительное слово дайте, а дальше рассказывайте спокойно, дисциплина будет гарантирована!

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

— Тогда иди, хорошо подготовься, всё у тебя получится!

Тем временем Саша уже притащил к своей кровати целый куль с зимним обмундированием. Расставаться с шинелью, гимнастёркой, шароварами и сапогами он не собирался, но для многочасового похода по снегу всё это подходило плохо. Поэтому уже примеренный ватник с валенками заняли своё место рядом с его кроватью. Остаток вечера ушёл на то, чтобы из куска бывшей простыни соорудить что-то вроде маскировочного чехла для пистолета-пулемёта, причём с возможностью стрельбы из него. Бывший студент в этом был не силён, но старая колхозница, подшившая ему шинель, очень быстро «одела» его оружие в зимнюю попону. Она же подогнала ему маскхалат, чтобы тот не трепыхался при ходьбе или на ветру. Также сколько-то времени потребовалось, чтобы объяснить Кате некоторые нюансы работы с топографической картой. Когда девушка ушла, Саша при свете керосиновой лампы — паровые турбогенераторы местной ГРЭС давно уже встали из-за прекратившегося подвоза топлива — почитал перед отбоем Жюля Верна, чьи книги нашлись в школьной библиотеке.

Поднялись «академики» рано, в пять, поели, взяли наряду с приборами, картами и прочим нужным оборудованием ещё тёплую еду в термосах в поход, переоделись в ватники с маскхалатами и направились к штабу Там уже стояли навьюченные узлами звукометрической станции лошади — грузовая автомашина или гужевая повозка завязли бы в снегу на пересечённой местности, сани не годились из-за наличия на пути развороченного обстрелами грунта, а трактор выдал бы себя своим шумом задолго до выхода в назначенную точку. Так что иной альтернативы конским вьюкам не было, разве что тащить всё это добро на людских спинах. Как всегда, когда дело доходило до лошадей, нельзя было обойтись без Родиона Самойлова. Вот и сейчас он быстро и в одиночку управлялся с целыми пятью головами конского состава, из которых особой беспокойностью выделялась Дусина. Кобыла так и норовила поинтересоваться содержимым вещмешков и прочей ноши у бойцов, даром что была хорошо накормлена. Но голос её властелина однозначно дал понять, что сейчас ничего ей не обрыбится, и выражение её морды приобрело какой-то скорбный и покорный судьбе характер.

До передовой шли два часа. Чем ближе к линии фронта, тем чаще встречались воронки, обломанные деревья и разрушенные постройки. На обочине дороги танкисты занимались ремонтом ходовой части тяжёлого КВ, а его броня несла многочисленные отметины от попаданий вражеских снарядов. Башня смотрела в сторону переднего края, а на стволе пушки красовались три звёздочки. Под прикрытием невысокого гребня миновали запасные и основные позиции пехотинцев — траншеи, ходы сообщения, блиндажи и искусно сделанный под кочку ДЗОТ. Иногда кто-то из встреченных бойцов окликал артиллеристов, но большинство только молча провожало их уставшими взглядами. Иногда редким методическим огнём давали о себе знать немецкие гаубицы или миномёты, но практически сразу же сзади раздавались залпы какого-нибудь дивизиона, нёсшего контрбатарейную службу, и всё затихало на какое-то время. Но дальнобойные пушки врага пока себя не проявляли. Без проблем старший лейтенант Фоминых вывел свой кортеж за склон нужной высоты, где и развернули звукометрическую станцию. Сложный прибор разместили в палатке, где также расставили походные складные столик и табуреты. За ним заняли свои рабочие места операторы станции, вычислители и радисты. Здесь Саша с приданным ему бойцом получил приказ разместить пару звукоприёмников на обращённой к противнику стороне правого склона холма. Остальные его товарищи, с которыми он слушал инструктаж у начштаба, делали то же самое на его левом склоне и вершине. Три точки расположения звукоприёмников на карте образовали слегка ломаную линию длиной около полутора километров.

Приходилось соблюдать крайнюю осторожность, но «анабазис» идействия в составе разведгруппы уже сформировали из Саши весьма компетентного в этом отношении военного специалиста. Он постоянно осматривал в бинокль ту сторону, где на пределе видимости читалась первая линия вражеских окопов, и тщательно следил за соблюдением тишины: авдруг на высоте уже есть их разведчики? В его сознании чуть ли не аршинными буквами читалось: «Как можно незаметнее! Вот странно, если тут нет немцев. Такого просто не может быть!» Только убедившись, что путь чист и нет никаких признаков своего обнаружения, боец давал разрешение сопровождающему, также в маскхалате, на разматывание очередного десятка метров кабеля, нужного для передачи сигнала от микрофона с усиливающей акустической и электрической «обвязкой» на звукометрическую станцию. Но за триста метров до нужной точки Саша понял, что враг насторожился: водном месте стал мелькать солнечный блик, так получается, когда наблюдатель поворачивает влево-вправо стереотрубу или перископ, осматривая местность. Выполнение задачи оказалось под угрозой. Пришлось немедленно залечь. Спустя три минуты сначала послышалась немецкая речь, а затем откуда-то слева, из-за холма, появилось два медленно идущих гитлеровца в светло-серых зимних куртках и штанах с тёмными разводами. Один был вооружён карабином и постоянно осматривался в бинокль, а второй тащил за спиной радиостанцию. Они явно искали советских солдат, получив, по всей видимости, указание о подозрительной активности на склоне холма, но пока что ничего не обнаружили. Когда фриц отвернулся, Саша быстро завизировал его в собственный бинокль, оценив дистанцию до него в сто пятьдесят — двести метров. Многовато для пистолета-пулемёта — его пуля, конечно, убьёт или ранит врага, да вот попасть ей в цель тяжело будет.

Тут же шёпотом последовал вопрос напарнику с карабином: «Ты как стреляешь?» Получив в ответ «Не очень», Саша чуть ли не выхватил из его рук оружие: «Дай сюда!» Это шевеление не прошло незамеченным радистом, который рукой привлёк внимание немца с карабином и биноклем, который тут же начал лихорадочно осматривать подозрительное место. Пользуясь тем, что его руки были заняты, а ростовая фигура вражеского солдата всё-таки выделялась на окружающем фоне, бывший студент поймал её на мушку, затаил своё дыхание и нажал на спуск. Раздался выстрел, фриц со сдавленным криком упал на грунт, второй гитлеровец выругался и сбросил мешавший ему вьюк с радиостанцией. Сам он был вооружён только пистолетом, что против снайпера практически ничего не стоит. Именно так вражеский радист расценил происходящее и немедленно плюхнулся в снежный покров и затих, стараясь не шевелиться. Его намерения были понятны: сойти за труп или снежную кочку, избежав тем самым обнаружения. Но Саша, имея бинокль и хорошие ориентиры в виде брошенной радиостанции с пятном крови от подстреленного им солдата вермахта, на это не повёлся.

Практически одновременно к тому же выводу о наличии вражеского наблюдения пришёл и старший лейтенант Фоминых. По полевому телефону он сразу же дал об этом знать своим подчинённым в палатке с оборудованием, откуда немедленно ушла радиограмма в нужное место о затруднениях в процессе решения поставленной боевой задачи.

Но не таков был полковник Молодцов, чтобы не предусмотреть подобный вариант развития событий. Как только в штаб армии поступил доклад от подполковника Сабурина, координировавшего ход операции, незамедлительно был отдан приказ обеспечить дальнейшее выполнение задуманного плана. Гаубицы артполка державшей оборону переднего края стрелковой дивизии тотчас же открыли огонь с небольшим недолётом по первой линии немецких окопов. Однако стреляли они не гранатами, а дымовыми снарядами. День выдался пасмурным, с облачностью средней высоты, но безветренный, потому возникшая после негромких хлопков от раскрытия корпусов этих боеприпасов при ударе о грунт дымовая завеса надёжно укрыла высоту от наблюдения со стороны врага на целых пятнадцать минут.

Саша, непрерывно наблюдая за лежавшим вражеским радистом, услышал дальние раскаты выстрелов своих орудий и спустя десяток секунд шелест их снарядов в высоте, сказал своему напарнику «Лежим дальше и не высовываемся!», на всякий случай, просто вспомнив свою «отвагу» рядом с той колонной. Но вместо грохота разрывов до бойцов донеслись негромкие хлопки, а вдали выросли не султаны грязного грунта, а пушистые белые облака дыма. Бывший студент сразу всё понял, однако перед развёртыванием звукоприёмников под прикрытием дымовой завесы надо было срочно разобраться с изображающим труп гитлеровцем. Убедившись, что тот даже и не шевелится, а окопы врага совершенно не видны, красноармеец поднялся и начал сближаться с ним, не упуская из виду потенциально смертоносную «кочку» ни на секунду. Саша был готов сразу же стрелять в немца при любом его движении, но солдат вермахта по-прежнему лежал неподвижно, ни разу не шелохнувшись. До «притворщика» осталось менее пятидесяти метров, и боец быстро сменил оружие на пистолет-пулемёт, как более подходящий для таких дистанций боя. Сейчас можно было уже без проблем пристрелить врага, Саша выкрикнул «Sterben, Hund!» ипочти уже нажал на курок. Но у того сдали нервы, гитлеровец отшвырнул в сторону свой вальтер и заорал: «Nicht schießen, bi-i-i-i-tte! Ich gebe auf!» В ответ спустя пять секунд последовало: «Auf! Schritt links, Schritt rechts, und du wirst ohne Warnung erschossen sein! Gehen!»

За это время в душе советского солдата бушевало желание расправиться с очередным «сверхчеловеком», который если сам и не грабил, не насиловал и не убивал, то был вполне с таким подходом согласен, раз дослужился в вермахте до чина унтер-офицера. Но тот сам бросил пистолет, а расстрел безоружного добровольно сдающегося врага Саше всё же претил. Вот если бы этот немец, даже невооружённый, побежал бы к своим, тогда другое дело: без раздумий в спину ему очередь с последующим глубоким удовлетворением в душе. Затем верх взяло прагматичное соображение: «Не помешает его допросить и узнать всё, что ему известно», и красноармеец стал вспоминать, как будет по-немецки «Встать! Шаг влево, шаг вправо, и ты будешь застрелен без предупреждения! Пошли!» Вышло неплохо: вместо раскатистого русского звука «р» получилось нечто вполне похожее на натуральное картавое немецкое «г», равно как и отсутствующий в родном языке дифтонг «ng», всё как строгая «немка» вшколе учила. Во всяком случае, гитлеровец всё понял и вёл себя смирно без малейших признаков неповиновения или попыток к бегству.

Подоспевший товарищ Саши крепко связал пленного, после чего, пока не рассеялась дымзавеса, бойцы быстро установили звукоприёмники в нужной точке, замаскировав их набросанным рядом снегом. Уже не в первый раз бывший студент обыскал труп врага, убитого им наповал, — метко выпущенная пуля перебила позвоночник. Взяв его документы, карабин, красноармеец подобрал вальтер и навьючил на себя довольно увесистую радиостанцию. Так втроём и вернулись к палатке, чем немало удивили «академиков» извукометристов. Выяснилось, что на высоте было ещё двое вражеских наблюдателей, которых уничтожили ценой неопасного ранения в левое плечо сержанта Лисовского. По полевому телефону старший лейтенант Фоминых сообщил, что он достиг нужного ему места, и приказал быть готовыми пускать звукометрическую станцию по сигналу его предупредителя. Когда командир узнал о взятии пленного Сашей, то он на какое-то время лишился дара речи, а потом только сказал: «Молодец! Вот теперь вторая медаль принадлежит ему по праву. Ладно, не отвлекаемся от выполнения основной задачи!»

Когда дымовая завеса рассеялась, гитлеровцы добрых три часа ждали атаки, поскольку подобный тактический приём чаще всего применяется для сокрытия наступающих сил до их тесного соприкосновения с противником. Однако советские танки с пехотой так и не появились. Попутно пропали четыре разведчика, но стоило ли ради оборудования наблюдательного пункта на высоте русским расходовать такое количество боеприпасов? Холм был осмотрен в стереотрубы и бинокли вдоль и поперёк, но никаких признаков наличия там врага немцы так и не обнаружили, что поставило их в ещё большее недоумение: зачем всё это? В конце концов, командиры противника решили, что целью такой непонятной активности Советов была ликвидация их разведчиков на высоте с последующим отходом. Посылать других туда гитлеровцы побоялись, так как советская артиллерия явно хорошо пристрелялась по окрестностям их позиций и снарядов у неё, судя по всему, хватало. Особой важности овладение этим возвышенным местом не представляло, так что немцы решили пока не предпринимать никаких действий, кроме внимательного наблюдения: «Если кто там появится, то мы ему сразу покажем!»

Ждать голоса вражеских дальнобойных пушек пришлось достаточно долго, но терпение столь же важно для артиллериста, как физподготовка или знание математики. Только в четыре дня старший лейтенант Фоминых услышал далёкий характерный басовый звук и сразу же дал сигнал предупредителем. Немедленно завращался лентопротяжный механизм звукометрической станции, три секунды спустя колебания перьев самописцев отметили чернилами на бумаге приход дульной волны от выстрелов крупнокалиберных осадных орудий противника. Тут же измерили смещения отмеченных импульсов относительно друг друга, по которым уверенно рассчитали дирекционные углы звучащей цели для каждой пары звукоприёмников. Далее в игру вступили вычислители: зная координаты последних и направления от них на источник волны, они по тригонометрическим формулам очень быстро определили местонахождение вражеских дальнобойных пушек. По радио эта информация ушла в штаб полка, где подполковник Сабурин сразу же ретранслировал её Григорию Фёдоровичу в штаб армии. Там затребованные из академии имени Дзержинского специалисты с учётом малейших нюансов баллистики, топографии и метеорологии всего за три минуты выдали огневые установки для транспортёра с морской пушкой.

Он уже давно стоял в полной боевой готовности, зафиксированный на месте мощными откидными опорами. Рядом пыхтел паровоз-«овечка», готовый очень быстро вытянуть орудие из-под возможного ответного огня противника. Моряки очень долго ждали момента, когда им придётся вступить в дело, и наконец-то он настал. Длинный ствол пушки повернулся в сторону линии фронта, специальные механизмы дослали тяжёлые снаряд и заряд в камору ствола, его дульный срез стал задираться вверх на заданный угол возвышения. Одна команда, и с яркой вспышкой дульного пламени в начинающихся сумерках от выстрела, сопровождавшегося чудовищным грохотом, боеприпас начал свой полёт к цели. Полковник Молодцов лично следил за ходом операции и, несмотря на нахождение за десятки километров от огневой позиции и цели, сам чувствовал, как быстро вращающийся вокруг продольной оси снаряд продирается сквозь неосязаемую человеком толщу воздуха, уклоняясь чуть вправо под действием деривации. Как вначале его головная часть смотрит вверх, плавно опускаясь вниз по мере продвижения по траектории. А её верхняя точка на высоте более семи километров не всякому самолёту по силам, морская пушка калибра сто восемьдесят миллиметров способна перебросить свой боеприпас через такую гору, как Эльбрус. И, наконец, по самой крутой нисходящей ветви траектории снаряд начинает «смотреть» прямо на цель, если прицел был взят верно и учтены все поправки. За минуту своего полёта он преодолевает расстояние в десятки километров и разорвётся не далее чем в двух сотнях метров от неё. Причём в половине случаев разброс будет всего лишь в пределах плюс-минус пятидесяти метров: вмире всё строго подчиняется законам физики и математической статистики.

Раз за разом краснофлотцы посылали увесистые «подарки» фрицам, вознамерившимся превратить Ленинград в огромную груду развалин. Огонь их системы был также слышен «академикам» иих командиру. Ради тренировки вновь была запущена звукометрическая станция, как итог в палатке спустя пять минут уже знали, где стоит железнодорожный транспортёр с орудием. Попробовали было засечь разрывы его снарядов, но это не получилось сделать с приемлемой точностью. Может, они и накрыли вражескую батарею, а может, и нет. Но пушки противника замолчали — поставленная задача была выполнена, можно было возвращаться назад. Насколько это было сделано качественно, сообщила радиограмма от начштаба Сабурина, которого поздравил сам командарм: служба радиоперехвата Ленфронта услышала истошные вопли немцев в эфире насчёт невозможности дальнейшего ведения огня «по большевикам»— обе дальнобойные пушки были сильно побиты осколками и требовали как минимум замены стволов и ремонта верхних станков.

Для советских бойцов и командиров остался неизвестным тот факт, что от близкого разрыва морского снаряда крупным его осколком разрубило надвое по поясу наводчика одного из этих орудий. После чего образовавшиеся ошмётки так подбросило ударной волной, что верхняя их часть была заброшена на дерево, а нижняя, вышвырнутая из остатков одежды, плюхнулась прямо перед тыловыми зеваками, пришедшими посмотреть, как эти пушки будут убивать советских женщин, детей и стариков, уничтожая попутно культурное наследие многомиллионного народа. Голая половина трупа живо напомнила кое-кому из немцев аналогичную сцену из «На западном фронте без перемен» Ремарка, и в дотоле крепко промытых нацистской пропагандой мозгах возникла первая робкая крамольная мысль: «Зачем мы сюда притащились? Вот этот уж точно обещанного Гитлером не получит!»

Старший лейтенант Фоминых приказал дождаться наступления темноты. Под её покровом бойцы беспрепятственно забрали звукоприёмники, благо выйти к ним и обратно было нетрудно по кабельным трассам. Разобравши палатку и навьючивши всё на лошадей, все двинулись обратно, травя по пути всякие байки — настроение было хорошим, серьёзных потерь нет, разве что сержанту Лисовскому потребуется неделя на полное восстановление, в течение которой он продолжит выполнять свои обязанности, хотя и в облегчённом режиме. К восьми вечера «академики» вернулись в своё расположение, где их уже ждали самовар и, кто бы мог подумать, шоколадные конфеты «Мишка на севере», по одной каждому бойцу. Заядлых любителей подымить обрадовал даже не кисет, а уже небольшой мешок с хорошим табаком для трубок, «козьих ножек» исамокруток. Судя по всему, за это была ответственна Катя, с нескрываемым облегчением увидевшая Сашу среди нестройной колонны возвращавшихся бойцов. Те были не прочь прихвастнуть перед девушкой: «Вот как мы гадам рыло начистили! А твой Александр так вообще живьём одного поймал, герой!» Сам герой, превозмогая усталость, поинтересовался у любимой: «А ты как? Всё нормально прошло?» Получив утвердительный кивок с улыбкой, он уже было подумал, что и этот вечер будет не хуже позавчерашнего, но голос пришедшей в школу телефонистки Полины опустил его с небес на землю: «Мальчики, Катюша у вас? Начмед её срочно вызывает!»

Так что за угощением компанию «академикам» составил политрук Щеглов. В полку это была одна из самых колоритных личностей. Среднего роста, сухощавый, носивший усы не хуже, чем были у капитана Остапчука, и, самое главное, в Гражданскую войну бывший подчинённым небезызвестного комиссара Гаугеля. От него он и перенял манеру решать все вопросы, отдавая приказы, часто подтверждающие очевидные действия, бессмысленные или противоречащие друг другу. При любом признаке недовольства Щеглов доставал маузер и начинал им размахивать с демонстративными угрозами в адрес любых несогласных с ним людей. В те годы он, как и его шеф, носил просто обязательную «статусную» чёрную кожаную куртку, которую, увы, пришлось сменить на стандартную армейскую форму, пусть и со звездой на рукаве. Вместо маузера был столь же популярный в Гражданскую револьвер Нагана, которым политрук по-прежнему потрясал перед своими подчинёнными. С богатой революционной карьерой он мог бы стать минимум бригадным комиссаром, но вот не задалось у него с теорией марксизма-ленинизма и тонкостями перехода от разжигания мировой революции к построению социализма в отдельно взятой стране. По всем этим вопросам он только и говорил: «Товарищ Сталин всё в газете разобъяснил», хотя должен был сам доходчиво излагать личному составу все непонятные места. Но в бою был очень храбр, собственным примером мог поднять в атаку залёгших солдат, исправно поддерживал дисциплину в подразделении, пусть и со всеми своими странностями, за что его и ценили в части.

Когда утром в классе перед Катей уселось целых двадцать пять человек, каждый из которых был не старше двадцати четырёх лет, политруку было предоставлено первое слово. Товарищ Щеглов достал наган из кобуры, положил его на стол и с огромным пафосом произнёс:

— Как говорит товарищ Сталин, ученье — свет, а неученье — тьма! Так что слушайте Екатерину Михайловну, и чтобы все всё то, что она объясняет, поняли! А если кто урок не усвоит или её хоть чем обидит, так я лично этого гадёныша из этого револьвера прямо у сортирной стенки распишу! — Далее последовало театральное потрясание незаряженным оружием.

После такого введения занятия прошли без каких-либо проблем. Но следовало отдать должное и политруку Щеглову: раз лично сказал, что надо учиться, то, значит, надо, и ему тоже! Поэтому уже в конце дня он сам, пусть пыхтя и не сразу, решил контрольную задачу определения по карте расстояния от заданной точки до одиноко стоящего дерева. Координаты и теорема Пифагора для старого коммуниста оказалась несколько выше имеющихся у него знаний, но вот про линейку и масштаб он всё понял. Итог он подвёл сам: «Точное мерянье с арифметикой — это великое дело! Без них какой-нибудь нэпман вшивый тебя на рынке обвесит, обсчитает и, жутко довольный, в кабак всё пропивать пойдёт! И фашиста без этих знаниев точно не победить!» Когда занятия окончились, он вручил Кате в качестве подарка от полковника Молодцова кулёк конфет «Мишка на севере», который начштаба Сабурин малость попридержал ранее, вернувшись от Григория Фёдоровича. Затем в школу заглянул со своей гармонью Илья Самойлов, встретивший своего брата ещё на подходе к селу, рассказав о каком-то архиважном деле, которое успешно сделали «академики», за что полк удостоился благодарности уже от командования Ленфронта. Девушка и без того хотела поделиться подарком со всей «старой гвардией», а политрук Щеглов, услышав про достижения, расщедрился на тот самый табак, который у него служил главным средством поощрения отличившихся бойцов. Вдвоём быстро подготовили опустевший красный уголок к их приходу, Кате было очень странно видеть обычно людное помещение совершенно пустым. Только товарищ Сталин взирал на опустевшую казарму с плаката на стене. Смущения добавляла аккуратно лежавшая на Сашиной заправленной койке его гимнастёрка с медалями, ведь он практически никогда с ними не расстаётся. Грусти добавила ремарка политрука:

— Эх, Екатерина Михайловна, вам не тут этих охломонов, а детишек в самой лучшей школе всем этим премудростям надо учить.

Ответить она не сумела, так как на школьном крыльце уже слышались голоса «академиков», а затем её вызвали к начмеду.

Пленному немцу дали ватник и заперли в землянке, выполнявшей функции импровизированной гауптвахты. Караульный только ругался: уже давно никаких взысканий, требующих содержания своих под стражей, не было, так вот — фрица притащили, который ни бельмеса по-русски не понимает. Да и местные про это прознали, устроили самовольный митинг во главе с председателем колхоза и парторгом, требуя выдать его им на растерзание. В своей душе солдат им был готов потворствовать — так быстрее с этого малопочётного поста слинять получится, но приказ есть приказ. Сельских жителей пришлось успокаивать самому комполка, тогда же у кого-то возникла идея показать завтра перед допросом пленному последствия «подвигов» гитлеровцев. Это предложение одобрили и крестьяне, и красноармейцы, и командиры.

Утром унтер-офицера вывели под конвоем на улицу. Подполковники Медведев и Сабурин в бекешах и ушанках смотрели на то, как красноармеец Полухин, вновь во франтоватой шинели и начищенных сапогах, с ППД в руках короткими отрывистыми фразами по-немецки говорил, куда ему идти. Перед домом, где располагались штаб полка и правление колхоза, собралась большая толпа и военных, и сельчан. Немца заставили пройти перед каждым мирным жителем, который так или иначе пострадал от гитлеровцев. Красноармеец Чистякова, с ледяным выражением своего лица и таким же ледяным голосом, говорила ему на гораздо лучшем, чем у Саши, немецком, про судьбу их погибших или пропавших без вести родных. Верхом этого полустихийного обвинительного акта был показ унтер-офицеру сгорбленной горем старой крестьянки в чёрном, у которой пару недель назад немецкий лётчик убил дочь и пятилетнего внука. Та только и смогла выговорить вся в слезах: «Проклинаю вас всех, убийц окаянных, проклинаю!» Тут даже Катя не смогла остаться бесстрастной и осеклась на слове «verdamme». От себя она тоже добавила про свою школьную подругу. Указав рукой на Сашу, девушка с горечью в голосе перечислила ещё одно преступление гитлеровцев, убивших мать её парня. Тут немец понял, почему у взявшего его в плен солдата столько ненависти во взгляде, которой не было у французских или британских пехотинцев, с которыми он сходился ранее в ближнем бою под Дюнкерком, откуда у этой симпатичной ещё совсем молодой русской нет ни капли к нему сочувствия. А внешне она так напоминает племянницу хозяина радиомастерской, его работодателя в довоенное время. От нахлынувших на него эмоций пленный грохнулся на колени, закрыл лицо связанными руками и начал просить пощады. Ему показалось, что его сейчас будут вешать, и небеспочвенно: такие предложения уже раздавались среди советских граждан.

Но большинство собравшихся не хотели таким марать себе руки. Сейчас унтер-офицер был настолько жалок, что вызывал у многих не жажду мести, а презрение напополам с брезгливостью. Кто-то поинтересовался, а кто таков этот немец, тут же попросили Катю спросить его об этом. Выяснилось, что пленный родом из Дрездена, в НСДАП не состоит и был призван в вермахт, а не пошёл туда добровольцем. Родился в семье рабочего и домохозяйки, работал радиомонтажником в мелкой частной фирме по ремонту приёмников, громкоговорителей и телефонов. Выслушав всё это, полковой комиссар назидательно сказал: «Вот что Гитлер с трудовым народом сделал! Лишил совести, наобещал чёрт знает чего, и вот что из этого вышло. Нет, товарищи, пусть поживёт ещё, пусть своим трудом восстановит то, что такие, как он, разрушили». Председатель колхоза только сплюнул, но в целом согласился: «И впрямь пусть повкалывает где-нибудь, а то мужиков совсем мало осталось!»— и вошёл в здание, дела в правлении не ждали. Сельские жители и военные быстро разошлись, унтер-офицера препроводили в штабную половину дома, где начали его допрос. Переводчиком в основном работала Катя, поскольку из всех знающих немецкий язык однополчан у неё лучше всего получилось наладить контакт с этим фрицем. Очень быстро стало понятно, что пленный, если так можно выразиться, «злодей поневоле»: его рассказ о том, что в концлагерях делают с немцами даже при малейшем несогласии с нацистским вероучением, выглядел просто чудовищно. Стало ясно, что на самом деле всё обстоит гораздо хуже, чем изложение ситуации в Германии полковым комиссаром в его публичных выступлениях. Там действительно много чего наобещали народу, но попутно разжигали в нём самые низменные инстинкты и стремились замазать абсолютно всех в кровавых преступлениях даже в родной стране. Что уж говорить о каких-то там «недочеловеках» за пределами рейха?

Тут даже непреклонность Саши начала потрескивать под мыслями о том, что многие зверства солдат противника начинались с подспудного страха за судьбу себя и родных в случае отказа в них участвовать. А потом это вошло в привычку, но совесть у кое-кого из них где-то в глубине души ещё оставалась. Поэтому красноармеец уверился в правильности своего решения там, на высоте. В таких условиях желание врага сдаться — своеобразный подвиг, признание того, что ещё не всё потеряно. Тут стоило попридержать палец на спуске личного оружия. А тех, кто выступает проповедниками и верными последователями гитлеризма, надо уничтожать беспощадно. Приблизительно так же думала и Катя, из её голоса исчез ледяной холод, что сразу же было замечено унтер-офицером. Почувствовав хоть немного понимания на фоне сильнейшего душевного потрясения, он выложил все ему известные сведения про дислокацию, состав и планы действий своей пехотной дивизии, положение дел в области морально-психологического состояния её личного состава. Информация оказалась довольно ценной для штаба армии, так что оттуда поступило распоряжение передать пленного им, что и было выполнено в кратчайший срок.

После допроса Саша вернулся к тому же, что и раньше, — учебной работе с прибывшим пополнением. Когда был сделан перерыв для отдыха с перекуром для любителей трубок, самокруток и «козьих ножек», он на школьном крыльце задумчиво смотрел на покрытую снегом красивую одиночную ель, прикидывая, останутся ли они на этом месте до Нового года. Если так случится, то очень неплохо было бы нарядить на праздник именно это дерево. Когда каждый день может стать последним, стоит ли отказывать себе в небольших радостях жизни, пусть и фронтовой? Незаметно подошла Катя, и боец поделился с ней своими мыслями. Идея с елью девушке понравилась, и она даже вслух начала мечтать, а как хорошо будет жить после войны, ведь сам товарищ Сталин в своей речи на параде в Москве сказал, что потерпеть надо ещё максимум год. Но сзади раздался спокойный голос старшего лейтенанта Фоминых:

— И ель нарядим, и Новый год отпразднуем, и врага разобьём, и заживём после войны хорошо! Но чтобы слова товарища Сталина стали правдой, нам надо многое ещё сделать. У нас от силы боеспособны две батареи, даже на дивизион не тянем. И это наш полк, который фрицев умело умывал их же кровью не раз и не два. А сколько по стране сейчас неумёх в радах дивизий, корпусов и армий? И это не их вина, это мы оказались неготовыми к войне и растеряли то, что с таким трудом строили до неё, а теперь вот затыкаем неподготовленными людьми наши же упущения. Так что сейчас надо как можно быстрее учиться самим и учить других — а там, поверьте, победы придут. Пойдёмте, перекур закончился.

Саша переглянулся с Катей, молодые люди улыбнулись друг другу и почти что в унисон ответили: «Есть, товарищ старший лейтенант!»

— то же, что и артиллерийское орудие, общее понятие, объединяющее пушки, гаубицы, мортиры и миномёты.

— принадлежность в виде щётки на длинном древке для чистки ствола орудия от порохового нагара. Соответственно: банить, пробанивать ствол — заниматься его чисткой.

— подразделение в артиллерии, эквивалентное роте в других родах войск, вооружённое двумя — шестью орудиями в зависимости от их типа.

— не только физико-химическое явление, но также вся необходимая для ведения огня совокупность боеприпасов и их конструктивных элементов — снаряд, взрыватель, метательный заряд, гильза, капсюль и т. п.

— нарезное артиллерийское орудие с противооткатными устройствами, предназначенное в основном для ведения огня по навесной траектории с широким диапазоном значений начальной скорости снаряда от 150 до 600 метров в секунду. По сравнению с пушкой того же калибра имеет более короткий ствол, при необходимости может вести настильный огонь.

— артиллерийское орудие, сочетающее в своей конструкции свойства как гаубицы, так и пушки, отличается большой универсальностью и гибкостью боевого применения.

— не только метательное оружие ближнего боя пехотинца, но и название осколочных, осколочно-фугасных и фугасных снарядов в лексиконе советской артиллерии 1930-х — 1960-х годов.

— физическое явление уклонения вращающегося вокруг своей оси тела, движущегося в воздушной или в водной среде, в сторону этого вращения. Из-за него траектория снаряда нарезного артиллерийского орудия даже в спокойной атмосфере не является плоской. Возникает как частный случай гироскопической прецессии из-за неравномерности действия сил сопротивления среды на разные участки корпуса боеприпаса.

— подразделение в артиллерии, эквивалентное батальону в других родах войск, имеет в своём составе от двух до четырёх батарей.

— угол на плоскости горизонта между направлением на север (в ряде случаев юг) и направлением на объект наблюдения или цель.

— принятое в артиллерии название взрывателя для боеприпасов, разрыв или срабатывание которых нужно обеспечить в заданной точке на траектории их полёта: бризантных гранат, шрапнелей, осветительных и агитационных снарядов.

— деталь на противоположном дульному срезу конце ствола артиллерийской системы, в которой размещается запирающий его затвор. Получил своё название от «казны»— выбивавшегося на задней части ствола до середины XIX века клейма в виде государственного герба страны, где было изготовлено орудие.

— противоборство своей артиллерии с вражеской.

— часть артиллерийского орудия, ответственная за наведение его ствола, устойчивость при стрельбе и возможность перевозки. У старых моделей артиллерийских систем лафеты имеют однобрусную конструкцию с малым углом горизонтальной наводки, у более новых они сделаны с раздвижными станинами, дозволяющими более широкий горизонтальный сектор обстрела. Противоположный дульному срезу конец однобрусного лафета или раздвижных станин называется хоботовой частью. Там находятся устройства для сцепления орудия с тягачом или передком.

— гладкоствольное артиллерийское орудие без противооткатных устройств, предназначенное для ведения огня по навесной траектории оперёнными минами. По сравнению с гаубицей обладает меньшей начальной скоростью, не может вести настильную стрельбу. С другой стороны, при том же калибре миномёт существенно более лёгок и дёшев в производстве, отчего широко используется не только артиллерией, но и пехотой.

— узел панорамы, отклоняющий её линию визирования вверх-вниз на небольшой угол. Используется для переноса огня по вертикали и измерения угловых размеров наблюдаемых объектов.

— часть прицельных приспособлений артиллерийского орудия, оптический перископ с возможностью кругового вращения его объектива в горизонтальной плоскости и отклонения его оптической оси вверх-вниз на небольшой угол. Это устройство снабжено точными угломерными шкалами, позволяющими точно измерить или установить положение его линии визирования, которые проградуированы в тысячных. На походе панорама снимается с орудия и перевозится в отдельном ящике на лафете, а в бою устанавливается в корзинку прицела.

— разговорное название полковой пушки.

— одноосная специализированная повозка, нужная для возки орудия конной тягой или его сцепления с тягачом при механической тяге. Для некоторых моделей артиллерийских систем на марше в передке перевозятся боеприпасы, а на нём — номера расчёта.

— рычаг на станине или хоботовой части лафета, нужный для грубой наводки орудия в цель.

— совокупность измерительных механических, оптических и в наше время электронных устройств, нужных для точного наведения артиллерийского орудия в цель. Также прицелом называется числовое значение, соответствующее нужному углу возвышения ствола при стрельбе.

— артиллерийское орудие, предназначенное в основном для ведения огня по отлогой (настильной) траектории с большой начальной скоростью снаряда свыше 600 метров в секунду. По сравнению с гаубицей того же калибра имеет более длинный ствол. Дальнобойные и зенитные пушки могут стрелять и по навесной траектории, а у полковых пушек (полковушек) с коротким стволом начальная скорость снаряда не превышает 400 метров в секунду.

— элемент конструкции хоботовой части однобрусного лафета или раздвижных станин, служащий упором при их установке на грунт. Часто орудие имеет два типа сошников: маленький постоянный для твёрдого грунта и большой откидной для мягкого.

— оптический прибор артиллерийского разведчика в виде пары перископов с раздвижными объективами, обеспечивающий рельефное (стереоскопическое) изображение наблюдаемых объектов.

— определение точного положения на местности (координат в так называемой картографической проекции Гаусса-Крюгера) какого-либо объекта.

— единица измерения плоских углов в артиллерии, приблизительно равная одному миллирадиану (в советской и российской практике один оборот равен 6000 тысячных, соответственно одна тысячная равна 216 угловым секундам). Под углом в одну тысячную будет виден шар диаметром 1 метр, удалённый от наблюдателя на 1 километр. Выраженные в тысячных углы записываются через дефис и произносятся по аналогии с временными величинами, например, прямому углу соответствует запись 15–00 и произношение «пятнадцать-ноль».

— угол между плоскостью горизонта орудия и осью канала его ствола.

— угол между плоскостью горизонта и прямой, соединяющей наблюдателя или артиллерийское орудие с объектом наблюдения или целью.

— устройство на панораме для измерения угла поворота её головки с объективом в горизонтальной плоскости. Также угломером называется выраженное в тысячных числовое значение, определяющее положение головки панорамы для визирования заданного направления, ориентира и т. п.

— снаряд с готовыми шарообразными поражающими элементами (пулями), которые выталкиваются из его корпуса в заданной точке траектории вышибным зарядом. Назван по имени своего изобретателя капитана британской армии Генри Шрэпнела (Henry Shrapnel), Шрапнеля в старом произношении.