Доктор Гарретт Гибсон, единственная женщина-врач в Англии. Отважная и независимая. Она ничуть не уступает мужчинам. Так почему бы не получать наслаждения от жизни так же, как и они? И всё же до сих пор у неё не возникало соблазна завести роман. Итан Рэнсом, бывший детектив Скотланд-Ярда, столь же галантен, как и скрытен. По слухам, наемный убийца. Кому он на самом деле предан, остаётся загадкой. Одной волнующей ночью они поддаются взаимному пьянящему влечению, прежде чем вновь стать незнакомцами.
Будучи незаконнорождённым Рэвенелом, отвергнутым отцом, Итана мало интересует приличное общество, но смелая и прекрасная Гарретт его пленила. Несмотря на их клятву сопротивляться взаимному притяжению после той грандиозной ночи, вскоре доктор оказывается втянута в его самое опасное задание. Когда миссия срывается, Гарретт требуется всё её мастерство и мужество, чтобы спасти Итана. Столкнувшись с угрозой вероломного правительственного заговора, Итан готов пойти на любой риск ради любви к самой необычной женщине, которую он когда-либо встречал.
Глава 1
Кто-то её преследовал.
По шее Гарретт поползли тревожные мурашки, и маленькие волоски встали дыбом. С недавних пор, во время еженедельных посещений лазарета в работном доме, её не покидало ощущение, что за ней кто-то следит. До этого момента у неё не было доказательств, подтверждающих опасение: ни мелькающей фигуры позади, ни звука шагов. Но она чувствовала, что этот человек где-то поблизости.
Держа в одной руке кожаный докторский саквояж, а в другой ореховую трость, Гарретт не сбавляла темпа. Её взгляд ловил каждую деталь вокруг. В районе Кларкенуэлл, в западном Лондоне, нужно быть постоянно настороже. К счастью, она находилась всего в двух кварталах от новой главной дороги, где можно нанять кэб.
Когда она проходила мимо решёток в тротуаре, которые скрывали Флит-Дитч, до Гарретт донёсся ядовитый смрад, от которого заслезились глаза. Она бы с удовольствием прикрыла рот и нос надушенным носовым платком, но местные жители этого бы никогда не сделали, а выделяться ей не хотелось.
Покрытые сажей многоквартирные дома, построенные так тесно, словно ряд зубов, были пугающе тихи. Большинство обветшалых зданий расселили, готовя под снос, чтобы в дальнейшем возвести новые постройки. Проблески ламп по обе стороны улицы были еле заметны в тумане, который опустился на город этим летом, практически скрывая от взора кровавую луну. Скоро окрестности наводнят торгаши, карманники, пьяницы и проститутки. Гарретт намеревалась к этому моменту оказаться далеко от этих мест.
Когда из вони и сумрака показались несколько человек, она запнулась. Эта была троица солдат, одетых в форму, которая свидетельствовала о том, что они не при исполнении, мужчины хрипло смеялись, приближаясь к ней. Гарретт перешла на другую сторону улицы, держась в полумраке. Но оказалось уже слишком поздно: один из них заметил её и свернул по направлению к ней.
– Вот же удача, – прокричал он своим напарникам. – Нам очень кстати подвернулась проститутка на вечер.
Гарретт окинула их прохладным взглядом, при этом сильнее сжав ручку трости. Мужчины были явно сильно пьяны. Без сомнения околачивались в таверне весь день. У солдат в увольнении оставалось не так уж много развлечений.
Когда они подошли, её сердце забилось быстрее.
– Дайте пройти, джентльмены, – решительно сказала она, опять переходя улицу.
Они обступили её, хохоча и покачиваясь.
– Говорит, как леди, – подметил самый молодой из них. На нём не было шляпы, а голова была покрыта рыжеватой курчавой шевелюрой.
– Не леди она, – возразил другой массивный мужчина с продолговатым лицом, чей армейский мундир отсутствовал. – Иначе не шаталась бы в одиночку по ночам. – Он оглядел Гарретт с хитрой ухмылкой, обнажив жёлтые зубы. – Подойди к стене и подними юбки, красотка. Обслужи-ка стоя по-быстрому.
– Вы ошибаетесь, – отрезала Гарретт, пытаясь их обойти. Они опять загородили ей проход. – Я не проститутка. Однако, здесь неподалёку находится бордель, где вы можете заплатить за такие услуги.
– Но я не хочу платить, – злобно отозвался крупный мужчина. – Я хочу за так. Сейчас же.
Это был далеко не первый раз, когда Гарретт оскорбляли или угрожали во время посещения бедных районов Лондона. Она брала уроки фехтования, чтобы защищаться в такого рода ситуациях. Но после осмотра, по крайней мере, двух десятков пациентов в лазарете работного дома сил не осталось, и её разозлило столкновение с тремя задирами, когда ей так хотелось оказаться дома.
– Как солдатам на службе её величества, – едко сказала она, – вам не приходило в голову, что ваш долг
Отвратительно, но вопрос вызвал искренние смешки, а не стыд.
– Нужно сбить с неё спесь, – заметил третий мужчина, у него было грузное телосложение, грубое, рябое лицо с отяжелевшими веками.
– Я помогу ей с ней проститься, – предложил самый молодой из них, потирая промежность и туго натягивая ткань брюк, чтобы продемонстрировать, чем наградила его природа.
Негодяй с продолговатым лицом злобно ухмыльнулся, глядя на Гарретт.
– К стене, моя прекрасная леди. Шлюха или нет, мы найдём тебе применение.
Грузный солдат вытащил штык-нож из кожаных ножн на ремне и поднял вверх, демонстрируя острое лезвие с зазубринами.
– Делай, как он говорит, или я выпотрошу тя, как поросёнка.
Внутри Гарретт всё перевернулось.
– Применять оружие не при исполнении незаконно, – холодно заметила она с грохочущим сердцем. – За это, вдобавок к пьянству в общественных местах и изнасилованию, вас приговорят к порке и десяти годам лишения свободы.
– Тогда повезло, что я вырежу твой язык, и ты ничё не сможешь рассказать, – глумился он.
Гарретт не сомневалась, что он на это способен. Как дочь бывшего констебля, она знала, раз негодяй достал нож, значит, скорее всего, он им воспользуется. Не раз ей приходилось зашивать порезы на щеке или лбе женщины, чей насильник решил оставить ей "что-то на память о себе".
– Слыш, – сказал ему молодой человек, – не надо пугать бедняжку. – Повернувшись к Гарретт, он добавил: – Дай нам, что мы хотим, – он сделал паузу. – Тебе будет проще, если не будешь сопротивляться.
Черпая силы в злости, Гарретт вспомнила совет отца о том, как вести себя во время конфликта.
– Зачем принуждать женщину? – спросила она, осторожно опуская докторский саквояж. – Если у вас нет денег, я дам достаточно монет, чтобы вы смогли посетить бордель. – Она незаметно залезла во внешней карман сумки, где хранила кожаный свёрток с хирургическими ножами. Её пальцы сомкнулись вокруг тонкой серебряной ручки скальпеля и, поднявшись на ноги, она ловко скрыла его от взглядов окружающих. Знакомый лёгкий вес инструмента придал ей спокойствия.
Краем глаза Гарретт видела, как вокруг неё кружит коренастый солдат с ножом в руке.
В тот же момент мужчина с продолговатым лицом начал сокращать между ними расстояние.
– Мы заберём деньги, – заверил он её. – Но сначала попользуем тя.
Гарретт поудобнее обхватила скальпель, положив большой палец на плоскую часть ручки, и осторожно переместила кончик указательного на торец лезвия.
"Воспользуюсь этим моментом", – подумала она. Замахнувшись, Гарретт резко метнула скальпель, зафиксировав запястье так, чтобы не допустить вращательного движения. Острый ножик вонзился в щёку солдата. От удивления он яростно взревел, остановившись на полпути. Гарретт тут же развернулась к мужчине со штыком. Взмахнув тростью, она нанесла прямой горизонтальный удар в его правое запястье. Застигнутый врасплох он вскрикнул от боли и уронил нож. Гарретт следом ударила солдата наотмашь в левый бок и услышала, как треснули рёбра. Она ткнула кончиком трости в его пах, заставив мужчину согнуться пополам, и добила вертикальным ударом ручкой в подбородок.
Он повалился на землю, как сырое суфле.
Гарретт подхватила ножик и развернулась к двум оставшимся солдатам.
В следующее мгновение она замерла на месте, её грудь быстро поднималась и опускалась.
На улице царила тишина.
Оба мужчины растянулись на земле.
Это уловка? Они притворялись, потерявшими сознание, чтобы она подошла к ним ближе?
Её потряхивало от переизбытка нервной энергии, тело медленно осознавало, что критический момент прошёл. Она медленно подошла, чтобы повнимательнее присмотреться к лежавшим мужчинам, оставаясь при этом вне их досягаемости. Хотя скальпель оставил после себя кровавую рану на щеке крупного мужчины, этого было бы недостаточно для того, чтобы он потерял сознание. На его виске виднелась красная отметина, которая осталась от удара тупым предметом.
Она обратила внимание на молодого солдата, чей нос кровоточил и почти наверняка был сломан.
– Какого чёрта?.. – пробормотала Гарретт, оглядываясь по сторонам безмолвной улицы. У неё опять было это чувство, покалывающее ощущение, что кто-то скрывается поблизости. Наверняка, так и есть. Очевидно, эти двое солдат не могли расправиться сами с собой. – Выходите и покажите себя, – вслух произнесла она незримому присутствующему, хотя чувствовала себя немного глупо. – Нечего прятаться, словно крыса за буфетом. Я знаю, что вы неделями за мной следили.
Откуда-то неподалёку послышался мужской голос, и она чуть не выпрыгнула из туфель.
– Только по вторникам.
Гарретт быстро обернулась по кругу, окидывая местность взглядом. Мельком заметив движение в одном из дверных проёмов в многоквартирном доме, она крепче вцепилась в рукоятку ножа.
Из сумрака вышел незнакомец, прохладная мгла материализовалась в мужскую фигуру. Он был высоким и хорошо сложенным, тело атлета скрывала простая рубашка, серые брюки и распахнутый жилет. Голову покрывала кепка с небольшим козырьком, которую обычно носили портовые рабочие. Остановившись в нескольких футах от неё, незнакомец снял головной убор, обнажив тёмные, прямые и коротко подстриженные волосы.
У Гарретт отпала челюсть, когда она узнала молодого человека.
– Опять вы! – воскликнула она.
– Доктор Гибсон, – поприветствовал он, коротко кивнув, и резким движением водрузил кепку на голову. Он задержал пальцы у козырька в знак почтения.
Мужчина оказался детективом Итаном Рэнсомом из Скотланд-Ярда. Гарретт встречала его пару раз, первый почти два года назад, когда она сопровождала леди Хелен Уинтерборн в опасном районе Лондона. К большому раздражению Гарретт, муж леди Хелен нанял Рэнсома следить за ними.
В прошлом месяце она снова столкнулась с детективом, когда он посетил её медицинскую клинику после того, как на младшую сестру леди Хелен, Пандору, напали посреди улицы и ранили. Присутствие Рэнсома было настолько тихим и ненавязчивым, что он мог остаться незамеченным, вот только его привлекательная внешность слишком резко бросалась в глаза. Лицо худощавое, решительный и чётко очерченный рот, выделяющийся нос с небольшим утолщением на переносице, как будто его ломали. Пронзительные глаза, глубоко посаженные под прямыми густыми бровями, окаймляли пушистые ресницы. Она не могла вспомнить их цвет. Возможно зелёные?
Гарретт сочла бы его красивым, если бы в нём не чувствовалась жёсткость, лишавшая Рэнсома утончённости джентльмена. Независимо от того, насколько безупречным казался фасад, всегда будет ощущение, что за ним скрывается хулиган.
– Кто на этот раз нанял вас за мной следить? – потребовала ответа Гарретт, ловко прокрутив трость и вонзив её кончик в землю, демонстрируя боевую готовность. Движение было немного хвастливым, но она чувствовала, что ей необходимо продемонстрировать мастерство.
На лице Рэнсома промелькнула еле заметная улыбка, но тон оставался серьёзным:
– Никто.
– Тогда, что вы здесь делаете?
– Вы единственная женщина-врач во всей Англии. Будет позором, если с вами что-то случится.
– Мне не нужна защита, – сообщила она. – Более того, если бы это и было так, вас бы я не наняла.
Рэнсом бросил на неё невозмутимый взгляд, а затем подошёл к солдату, которого она ударила тростью. Мужчина без сознания лежал на боку. Ткнув его ногой, чтобы перевернуть преступника на спину, Рэнсом вытащил верёвку из жилета и связал руки мужчины за спиной.
– Как вы только что сами видели, – продолжала Гарретт, – мне не составило труда побороть этого здоровяка, и я бы победила остальных двоих.
– Нет, не победили бы, – категорично заявил он.
Гарретт почувствовала, как в ней закипает раздражение.
– Я брала уроки борьбы тростью у одного из лучших мастеров Лондона. Я знаю, как уложить на землю нескольких противников.
– Вы допустили ошибку, – сказал Рэнсом.
– Какую ошибку?
Рэнсом протянул руку за штык-ножом, Гарретт неохотно передала его ему. Он вложил оружие в кожаные ножны, и закрепил их на собственном ремне, при этом ответив:
– Выбив нож из руки преступника, вы должны были отбросить его ногой подальше. А вместо этого, наклонились подобрать и повернулись к остальным спиной. Они бы схватили вас, если бы я не вмешался, – взглянув на парочку окровавленных солдатов, которые начинали стонать и шевелиться, детектив почти довольно заметил: – Если кто-то из вас сдвинется с места, я того кастрирую и выброшу его яйца во Флит-Дитч. – От того, насколько обыденным тоном были произнесены эти слова, становилось только страшнее.
Оба замерли.
Рэнсом вновь обратился к Гарретт:
– Занятие с учителем не то же самое, что схватка на улице. Такие мужчины, – он бросил презрительный взгляд на солдат на тротуаре, – не ждут вежливо своей очереди. Они набрасываются одновременно. Как только кто-то из них подошёл бы достаточно близко, ваша трость стала бы бесполезной.
– Вовсе нет, – бойко сообщила ему Гарретт. – Я бы нанесла сильный удар, ткнув его кончиком.
Рэнсом подошёл к ней ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки, и оглядел проницательным взглядом. Хотя Гарретт была уверена в себе, она инстинктивно почувствовала тревожный сигнал. Гарретт не совсем понимала, как к нему относиться, он казался одновременно сверхчеловеком и чем-то непохожим на человеческое существо. Мужчина, созданный по образу оружия: высокий, с длинными ногами и руками, развитой мускулатурой, он двигался плавно и проворно. Даже стоя на месте, Рэнсом излучал взрывную энергию.
– Продемонстрируйте на мне, – мягко предложил он, пристально глядя на неё.
Почувствовав сиюминутное удивление, Гарретт моргнула.
– Вы хотите, чтобы я ударила вас тростью? Прямо сейчас?
Рэнсом слегка кивнул головой.
– Я бы не хотела причинить вам вред, – сказала она, продолжая колебаться.
– Вы не... – начал он, но Гарретт поразила его решительным ударом трости.
Однако, несмотря на её быстродействие, реакция Рэнсома оказалась молниеносной. Он увернулся от трости, развернувшись боком, так что её кончик едва задел рёбра. Схватив трость посередине, он воспользовался тем, что Гарретт по инерции подалась вперёд, и, резко дёрнув, повалил её с ног. Она поразилась тому, как одной рукой он обхватил её саму, а свободной вывернул трость из рук. Настолько легко, будто лишение людей оружия было детской забавой.
Запыхавшаяся и разъярённая Гарретт оказалась плотно прижата к его телу, в плену сплетённых мышц и костей, неподатливых, словно стена из брёвен и глины. Она была совершенно беспомощна.
Возможно, причиной тому послужил отчаянно бьющийся пульс, но её поразило странное чувство, приятное спокойствие, которое управляло мыслями и начисто стёрло из сознания развернувшуюся вокруг них сцену. Мир исчез, остался только мужчина за её спиной и его суровые, сильные руки, сомкнутые вокруг неё. Она закрыла глаза, ощущая лишь слабый запах цитрусовых в его дыхании, размеренный подъём и опадание его груди и дикий грохот её сердца.
Волшебство разрушил его тихий смешок, звук которого прокатился вдоль всей её спины. Она попыталась высвободиться из его хватки.
– Не смейтесь надо мной, – ожесточённо проговорила она.
Рэнсом осторожно разжал руки, убедившись, что она твёрдо стоит на ногах, он передал ей трость.
– Я смеялся не над вами. Мне просто понравилось, как вы застали меня врасплох.
Он поднял руки в знак капитуляции, но в его глазах искрилось веселье.
Гарретт медленно опустила трость, её щёки горели, словно стали красными, как маки. Она всё ещё чувствовала, его руки вокруг себя, как будто ощущение этого мужчины впиталось в её кожу.
Рэнсом вытащил из жилета маленький серебряный свисток в форме трубочки и три раза в него подул.
Гарретт поняла, что он сигналит констеблю на дежурстве.
– Вы не используете полицейскую трещотку? – спросила она. Её отец, патрулирующий район Кингс-Кросс, всегда носил одну из таких увесистых деревянных трещоток. Чтобы поднять тревогу, констебль раскручивал её за ручку, пока лопасти не начинали издавать громкий хлопающий звук.
Рэнсом покачал головой.
– Трещотка слишком громоздкая. И мне пришлось вернуть её, когда я покинул службу в полиции.
– Вы больше не работаете в городской полиции? – спросила она. – Где вы сейчас состоите на службе?
– Официально - нигде.
– Однако, вы иногда выполняете задания для правительства?
– Да.
– В качестве детектива?
Рэнсом долго колебался, прежде чем ответить:
– Иногда.
Сощурив глаза, Гарретт задалась вопросом, какую работу он выполнял для правительства, с которой не могла справиться обычная полиция.
– Ваша деятельность законна?
В сгущающихся сумерках блеснула его мимолётная улыбка.
– Не всегда, – признался он.
Они обернулись, заметив спешащего к ним констебля, на нём был синий китель и брюки, а в руке он держал фонарь с выпуклым стеклом.
– Здравствуйте, – приближаясь, прокричал он, – констебль Хаббл прибыл. Вы поднимали тревогу?
– Я поднял, – ответил Рэнсом.
Констебль, дородный мужчина, чьи широкий нос и пышные щёки покрылись испариной, пристально посмотрел на него из-под козырька шлема.
– Ваше имя?
– Рэнсом, – последовал тихий ответ, – ранее служил в подразделении "К".
Глаза констебля расширились.
– Я наслышан о вас, сэр. Добрый вечер, – его тон мгновенно окрасило почтение. На деле, его поза выражала покорность, а голова склонилась на пару градусов вниз.
Рэнсом жестом указал на мужчин, распростёртых на земле.
– Я обнаружил этих троих пьяных негодяев, когда они пытались напасть и ограбить леди, предварительно пригрозив ей вот этим, – он протянул констеблю зачехлённый штык-нож.
– О, Боже! – воскликнул Хаббл, с отвращением глянув на лежащих мужчин. – И солдаты туда же, какой позор. Могу я спросить, не пострадала ли леди?
– Нет, – сказал Рэнсом. – На самом деле, у доктора Гибсон хватило присутствия духа, чтобы отразить тростью атаку одного нападающего, после того, как она выбила нож из его руки.
– Доктора? – констебль посмотрел на Гарретт с нескрываемым изумлением. – Вы женщина-врач? Та самая, из газет?
Гарретт кивнула, мысленно готовясь к худшему. Люди редко реагировали положительно на идею о том, что женщина может заниматься медициной.
Продолжая на неё таращиться, констебль удивлённо покачал головой.
– Не ожидал, что она окажется так молода, – сказал он, в качестве ремарки Рэнсому, прежде чем снова обратиться к Гарретт: – Прошу прощения, мисс... но почему вы работаете врачом? Вы не дурны собой. Я знаю как минимум двоих парней в моём подразделении, которые были бы не прочь на вас жениться, – он сделал паузу, – то есть, если бы вы могли что-то приготовить и заштопать.
Гарретт мысленно рассердилась, заметив, что Рэнсом изо всех сил пытался сдержать усмешку.
– Боюсь, что штопаю я только раны и переломы, – сказала она.
Крупный солдат, лежавший на мостовой, приподнялся на локти и проговорил хриплым, презрительным голосом:
– Женщина-врач. Это противоестественно, скажу я вам. Держу пари, у неё там под юбками член.
Глаза Рэнсома сузились, весёлость мгновенно исчезла.
– Как насчёт того, чтобы получить сапогом по голове? – спросил он, подходя к солдату.
– Мистер Рэнсом, – резко сказала Гарретт, – нападать на человека, который уже лежит на земле, нечестно.
Детектив остановился, бросив зловещий взгляд через плечо.
– Учитывая, что он намеревался с вами сделать, ему повезло, что он ещё дышит.
В его последних словах появился намёк на ирландский акцент, Гарретт нашла этот факт крайне любопытным.
– Здравствуйте! – послышалось приветствие другого, приближающегося к ним констебля. – Я услышал свисток.
Пока Рэнсом отошёл посовещаться с вновь прибывшим, Гарретт направилась за своим докторским саквояжем.
– Рана в щеке солдата может потребовать наложения швов, – сказала она констеблю Хабблу.
– Не подходи ко мне, чертовка! – воскликнул солдат.
Констебль Хаббл свирепо на него глянул.
– Закрой свою помойку или я продырявлю другую щёку.
Вспомнив, что её скальпель ещё не нашёлся, Гарретт попросила:
– Констебль, не могли бы вы поднять лампу чуть повыше, чтобы осветить улицу? Я бы хотела поискать нож, который метнула в этого мужчину, – ей пришла в голову тревожная мысль, и она умолкла. – Возможно, он всё ещё у него.
– Не у него, – бросил Рэнсом через плечо, ненадолго прерывая беседу с другим констеблем. – Он у меня.
Гарретт посетило две мысли. Во-первых, как человек мог слышать, что говорит она, одновременно ведя разговор с собеседником, стоя в нескольких ярдах от неё? А во-вторых...
– Вы подняли скальпель, пока сражались с преступником? – возмущённо спросила она. – Но мне сказали никогда этого не делать.
– Я не следую правилам, – просто ответил Рэнсом и опять повернулся к констеблю.
Глаза Гарретт расширились от такого спокойного высокомерия, просквозившего в заявлении. Нахмурившись, она отвела констебля Хаббла подальше на несколько футов и прошептала:
– Что вы знаете об этом мужчине? Кто он?
– Вы про мистера Рэнсома? – проговорил констебль очень тихим голосом. – Он вырос в этом самом районе, Кларкенуэлл. Знает каждый дюйм города и свободно по нему передвигается. Несколько лет назад он подал заявление на должность в полиции и заступил на службу патрульным в подразделении "К". Агрессивный боец. Бесстрашный. Рэнсом вызвался патрулировать районы трущоб, куда другие офицеры не осмелились бы и ногой ступить. Говорят, его с самого начала тянуло к детективной работе. Он обладал острым умом и вниманием к необычным деталям. После ночных обходов Рэнсом отправлялся в контору и разбирал повисшие дела. Он раскрыл убийство, которое в течение многих лет сбивало с толку сержантов-детективов подразделения, обелил имя слуги, ложно обвинённого в краже драгоценностей, и обнаружил украденную картину.
– Другими словами, – пробормотала Гарретт, – он работал не в своём звании.
Хаббл кивнул.
– Начальник подразделения рассматривал возможность обвинения Рэнсома в нарушении дисциплины. Но вместо этого рекомендовал повысить его с констебля четвёртого класса до инспектора.
Глаза Гарретт распахнулись шире.
– Вы хотите сказать, что мистер Рэнсом поднялся по карьерной лестнице на пять ступеней в первый же год? – прошептала она.
– Нет, в первые шесть месяцев. Но ещё до экзамена на повышение Рэнсом покинул правоохранительные органы. Его завербовал сэр Джаспер Дженкин.
– Кто это?
– Высокопоставленная личность в Министерстве внутренних дел, – смутившись, Хаббл замолчал. – Это всё, что мне известно.
Гарретт повернулась и кинула взгляд на силуэт широкоплечей фигуры Рэнсома, вырисовывающийся на фоне сияния лампы. Его поза была расслабленной, руки небрежно засунуты в карманы. Но от неё не ускользнуло то, как быстро он повернул голову, оглядывая местность в процессе разговора с констеблем. От его внимания не ускользало ничего, даже прошмыгнувшая крыса в конце улицы.
– Мистер Рэнсом, – окликнула его Гарретт.
Оборвав беседу, он повернулся к ней.
– Да, доктор?
– Мне нужно будет написать заявление, касательно произошедшего сегодня вечером?
– Нет, – его взгляд переместился с её лица на констебля Хаббла. – Для всех будет лучше, если мы сохраним вашу и мою конфиденциальность, предоставив констеблю Хабблу честь задержать этих людей.
Хаббл начал протестовать:
– Сэр, я не смог бы приписать себе ваши заслуги.
– Здесь была и моя заслуга, – не смогла удержаться Гарретт от едкого комментария. – Я обезвредила одного из них с ножом.
Рэнсом подошёл к ней.
– Позвольте ему приписать их себе, – уговаривал он тихим, ласковым голосом. – Ему объявят благодарность и выплатят премию. На зарплату констебля жить не просто.
Будучи слишком хорошо знакомой с небольшой зарплатой констебля, Гарретт пробормотала:
– Конечно.
Один кончик его рта приподнялся вверх.
– Тогда позволим мужчинам разобраться с этим делом, а я провожу вас до главной дороги.
– Спасибо, но я не нуждаюсь в охране.
– Как пожелаете, – быстро откликнулся Рэнсом, словно уже заведомо готовый к её отказу.
Гарретт с подозрением на него посмотрела.
– Вы же всё равно собираетесь следовать за мной? Как лев, преследующий отбившуюся от стада козу.
От улыбки внешние уголки его глаз приподнялись. Один из констеблей прошёл мимо них с фонарём, и случайный лучик света упал на длинные ресницы Рэнсома, высекая оттенки необычайного, яркого голубого цвета в его тёмных глазах.
– Только до тех пор, пока вы благополучно не сядете в двуколку, – сказал он.
– Тогда я предпочитаю, чтобы вы шли со мной, как цивилизованный человек, – она протянула руку. – Мой скальпель, пожалуйста.
Рэнсом потянулся к внутренней стороне подошвы ботинка и достал маленький блестящий ножик. Скальпель оказался более менее чистым.
– Прекрасный инструмент, – сказал он, восхищённо рассматривая лезвие в форме ланцета, прежде чем бережно передать его ей. – Дьявольски острый. Вы затачиваете его используя масло?
– Алмазную пасту. – Убрав скальпель в сумку, Гарретт взяла в одну руку массивный саквояж, а другой подняла трость. Когда Рэнсом попытался забрать у неё сумку, она пришла в замешательство.
– Позвольте мне, – пробормотал он.
Гарретт отступила, крепче стискивая кожаные ручки.
– Я сама в состоянии её донести.
– Очевидно, что так. Но я проявляю вежливость по отношению к леди, а не ставлю под сомнения ваши способности.
– Вы бы предложили тоже самое врачу-мужчине?
– Нет.
– Я бы предпочла, чтобы вы относились ко мне, как к врачу, а не как к леди.
– Почему вы должны быть кем-то одним? – задал он резонный вопрос. – Вы являетесь и тем и другим. Мне не сложно нести женскую сумку, при этом уважая её профессиональные способности.
Его тон был обыденным, но что-то во взгляде детектива её нервировало. Выражение глаз Рэнсома выходило за рамки того внимания, которое проявляют по отношению к посторонним людям. Она колебалась, и он протянул руку, тихо, но убедительно сказав:
– Пожалуйста.
– Спасибо, но я справлюсь сама. – Гарретт направилась в сторону главной магистрали.
Рэнсом последовал за ней, засунув руки в карманы.
– Где вы научились так пользоваться ножом?
– Пока я находилась в Сорбонне. Группа студентов-медиков устроили из этого игру, развлекая себя после занятий в колледже. Они соорудили мишень за одним из лабораторных зданий, – Гарретт сделала паузу, прежде чем признаться: – Я так и не овладела техникой метания ножа снизу.
– Вам вполне достаточно хорошего верхнего броска. Как долго вы жили во Франции?
– Четыре с половиной года.
– Молодая женщина, обучающаяся в лучшем медицинском учреждении во всём мире, – вслух рассуждал Рэнсом, – далеко от дома, берёт уроки на иностранном языке. Вы целеустремлённая женщина, доктор.
– Ни одно местное учреждение не приняло бы женщину, – прагматично заметила Гарретт. – У меня не было выбора.
– Вы могли бы сдаться.
– Этот вариант никогда не рассматривается, – заверила она, и он улыбнулась.
Они прошли мимо захудалого здания, где располагался закрытый магазин, его разбитые окна были заклеены бумагой. Рэнсом протянул руку, чтобы провести Гарретт мимо кучи из пустых устричных ракушек, побитой керамики, и того, что оказалось гниющими воздуходувными мехами. Она рефлекторно сжалась от его лёгкого прикосновения к её руке.
– Не бойтесь меня, – сказал Рэнсом. – Я просто собирался помочь вам пройти по дороге.
– Это не страх. – Гарретт помедлила, прежде чем добавить с лёгким налётом застенчивости: – Полагаю, моя привычка оставаться независимой укоренилась слишком прочно. – Они продолжили идти по тротуару, но перед этим Гарретт поймала его мимолётный, тоскующий взгляд на её докторском саквояже. У неё вырвался короткий смешок. – Я позволю вам нести мою сумку, – предложила она, – если вы не будете скрывать свой настоящий акцент.
Рэнсом остановился и посмотрел на неё с внезапным удивлением, между его бровей залегла морщинка.
– Что меня выдало?
– Я заметила намёк на акцент, когда вы угрожали одному из солдат. И то, как вы коснулись вашей шляпы... медленнее, чем это обычно делают англичане.
– Мои родители были ирландцами, вырос я здесь, в Кларкенуэлле, – сказал Рэнсом как ни в чём не бывало. – Я не стыжусь этого. Но порой акцент становится помехой. – Протянув руку, он подождал, пока Гарретт отдаст ему сумку. На его лице появилась улыбка, когда он заговорил с акцентом, который, казалось, медленно подогревался на слабом огне, его голос изменился, став звучным и низким. – Итак, девушка, что бы вы хотели от меня услышать?
Ошеломлённая тем, как он на неё действовал, и почувствовав нервное покалывание в животе, Гарретт не спешила отвечать.
– Вы слишком фамильярны, мистер Рэнсом.
Он продолжал улыбаться.
– Но такова цена, если вы хотите услышать ирландский акцент. Вам придётся смириться с небольшими милашествами.
– Милашествами? – смутившись, Гарретт вновь продолжила идти.
– Комплиментами вашему шарму и красоте.
– По-моему, это льстивая чепуха, – твёрдо сказала она, – и я прошу меня от этого избавить.
– Какая вы умная, деятельная женщина, – продолжал он, как будто не услышав её, – и, что и говорить, у меня слабость к зелёным глазам...
– У меня есть трость, – напомнила ему Гарретт, порядком раздражённая его издёвками.
– Вы бы не смогли ею причинить мне вред.
– Возможно, – уступила она, стиснув рукоятку. В следующий момент она взмахнула тростью и нанесла горизонтальный удар, не слишком сильный, чтобы причинить серьёзный вред, но достаточный, чтобы преподать неприятный урок.
Вместо этого, к её негодованию, урок преподали Гарретт. Удар был ловко блокирован её же собственной кожаной сумкой, а трость снова вырвали из рук. Саквояж с грохотом ударился о землю, содержимое задребезжало. Прежде чем Гарретт успела отреагировать, она оказалась прижатой спиной к груди Рэнсома, с тростью поперёк горла.
Возле уха послышался манящий, согревающий словно виски, голос:
– Вы заранее подаёте сигналы о своих действиях, дорогая. Это плохая привычка.
– Пустите, – выдохнула она, извиваясь и беспомощно негодуя.
Хватка Рэнсома не ослабла.
– Поверните голову.
– Что?
– Поверните голову, чтобы ослабить давление на трахею, и ухватитесь за трость правой рукой.
Гарретт замерла, когда поняла, что он говорит ей, как вырваться из его хватки. Медленно она повиновалась.
– Возьмитесь за трость с внутренней стороны, чтобы защитить горло, – сказал Рэнсом и подождал, пока она выполнит его указания. – Ага, именно так. Теперь потяните за конец трости и ударьте меня левым локтем по рёбрам. С вашего позволения, не сильно. – После того, как она исполнила это движение, он наклонился вперёд, как будто сгибаясь пополам. – Хорошо. Возьмите трость обеими руками... шире... и, ныряя под мою руку, резко проверните.
Гарретт следовала его инструкциям, а потом... практически чудесным образом... оказалась на свободе. Она повернулась и посмотрела на него с недоумением и восхищением. Гарретт не могла решить, поблагодарить его или стукнуть по голове.
Рэнсом наклонился, подобрать докторскую сумку, с вкрадчивой улыбкой. У него хватило наглости предложить ей взять его под руку, как если бы они были степенной парой, прогуливающейся по Гайд-парку. Проигнорировав этот жест, Гарретт снова начала идти.
– Удушение - самый распространённый способ нападения на женщин, – сказал Рэнсом. – Второй - схватить её сзади, держа руку поперёк горла. Третий - схватить её сзади и унести с собой. Разве ваш учитель боевых искусств не научил защищаться без трости?
– Нет, – была вынуждена признать Гарретт. – Он не давал инструкций по рукопашному бою.
– Почему Уинтерборн не предоставил кучера и экипаж для ваших выходов? Он не скупой человек, и обычно заботится о своих подчинённых.
Гарретт нахмурилась при упоминании имени Уинтерборна, который владел клиникой, где она практиковала. Клиника была создана для лечения почти тысячи сотрудников его универмага. Рис Уинтерборн нанял её, когда практически никто не хотел дать ей шанс, и поэтому она всегда останется ему верна.
– Мистер Уинтерборн предложил воспользоваться личным экипажем, – призналась она. – Однако я не хочу ему больше докучать просьбами, и я обучалась самообороне.
– Вы чересчур самонадеянны, доктор. Ваших знаний достаточно, чтобы быть опасной для самой себя. Существует несколько простых тактик, которые помогут вам избежать нападения. Я мог бы вас им обучить всего за несколько часов после полудня.
Они свернули за угол и вышли на главную дорогу, где у дверных проёмов и ступеней расположились кучки небрежно одетых людей, а по тротуару лавировали пешеходы во всевозможных нарядах. Лошади, повозки, кареты сновали туда-сюда по выложенной вдоль дороги трамвайной брусчатке. Остановившись у бордюрного камня, Гарретт посмотрела вдаль в ожидании появления двуколки.
Пока они ждали, она обдумывала слова Рэнсома. Очевидно, что мужчина знал об уличных боях гораздо больше, чем её преподаватель. Его приёмы с тростью впечатляли. В то время как одна её часть склонялась послать детектива к дьяволу, другая была крайне заинтригована.
Несмотря на его бессмыслицу о “милашествах”, Гарретт знала наверняка, что у него не было по отношению к ней романтического настроя, что её абсолютно устраивало. Она никогда не хотела отношений, которые могли бы помешать её карьере. О, иногда случался небольшой флирт... украденный поцелуй с симпатичным студентом-медиком из Сорбонны... безобидное заигрывание с джентльменом во время танца... но она сознательно избегала любого контакта с мужчиной, который мог бы представлять настоящее искушение. И любая связь с этим наглым незнакомцем могла привести к неприятностям.
Однако она на самом деле хотела разучить несколько приёмов уличной борьбы.
– Если я соглашусь на то, чтобы вы меня обучали, – спросила она, – пообещаете больше не следить за мной по вторникам?
– Ага, – просто ответил Рэнсом.
Слишком просто.
Гарретт кинула на него скептический взгляд.
– Вы честный человек, мистер Рэнсом?
Он тихо рассмеялся.
– С моей-то работой? – посмотрев поверх её плеча, он заметил приближающуюся двуколку и подал ей сигнал. Затем его взгляд вернулся к её лицу и стал пристальным. – Клянусь могилой моей матери, что вам не стоит меня бояться.
К ним подъехал кэб и остановился с резким, грохочущим звуком.
Внезапно Гарретт приняла решение.
– Ну ладно. Встретимся завтра в четыре часа в фехтовальном клубе Бужара.
Глаза Рэнсома довольно сверкнули. Он проследил за тем, как Гарретт поднялась на подножку двухколёсного экипажа. Благодаря огромному опыту она с лёгкостью нырнула под нависающие поводья и вскарабкалась на пассажирское сиденье.
Передав Гарретт саквояж, Рэнсом крикнул извозчику:
– Будь осторожен, не тряси леди. – Прежде чем она успела возразить, он встал на подножку и протянул кучеру несколько монет.
– Я сама могу заплатить, – запротестовала Гарретт.
Рэнсом пристально посмотрел на неё своими тёмно-синими, словно полночь, глазами. Потянувшись, он что-то вложил в её ладонь.
– Подарок, – пробормотал он и с лёгкостью опустился на мостовую. – До завтра, доктор. – Дотронувшись до козырька кепки, он в своей манере не отнимал пальцев, пока экипаж не отъехал.
Немного оторопев, Гарретт опустила глаза на предмет, который он ей дал. Это оказался серебряный свисток, слегка теплый, согретый жаром его тела.
"Какая наглость," – подумала она... но её пальцы бережно сомкнулись вокруг него.
Глава 2
Перед тем, как отправиться в свою квартиру на Халф-Мун-стрит, у Рэнсома оставалась ещё одна встреча. Он поймал кэб до Корк-стрит, почти всю эту улицу занимал знаменитый универмаг Уинтерборна.
В прошлом, Итан несколько раз выполнял конфиденциальную работу для владельца универмага, Риса Уинтерборна. Задания были лёгкими и быстрыми и вряд ли стоили его времени, но только дурак мог отказать в просьбе такому могущественному человеку. Одна из них была связана со слежкой за невестой Уинтерборна, леди Хелен Рэвенел, когда она и её подруга посещали детский дом в опасном районе недалеко от доков.
Это было два года назад, тогда Итан впервые встретил доктора Гарретт Гибсон.
Стройная женщина с каштановыми волосами, избивала нападавшего, который был больше её в два раза, точными ударами трости. Итану понравилось, как она это делала, будто выполняла какую-то насущную обязанность, словно выносила мусорное ведро на помойку.
Она выглядела на удивление молодо, лицо было чистым и гладким, словно брикет белого мыла. На нём резко выделялись скулы, хладнокровные зелёные глаза и небольшой острый подбородок. Но среди изящных, резких черт красовался ротик в форме сердечка, нежный и уязвимый, верхняя губа казалась почти такой же полной, как и нижняя. При виде этих красивых изгибов рта, с коленями Итана каждый раз происходило что-то странное.
После той первой встречи Итан старался избегать Гарретт Гибсон, зная, что она создаст ему проблемы, возможно, даже большие, чем он ей. Но в прошлом месяце он нанёс визит в клинику, где она работала, чтобы получить информацию об одном из её пациентов, и его увлечённость вспыхнула с новой силой.
Всё в Гарретт Гибсон было... восхитительным. Анализирующий взгляд, голос чёткий, как застывшая глазурь на лимонном торте. Сострадание, заставляющее её лечить недостойных бедных, так же как и достойных. Целеустремлённая походка, неутомимая энергия, удовлетворённость собой, как женщиной, которая не скрывала и не извинялась за свой интеллект. Она была солнечным светом и сталью, связанными воедино, и являла собой совершенно новую субстанцию, с которой он до этого никогда не имел дел.
Одна лишь мысль о ней заставляла его чувствовать себя угольком, отлетевшим на каменную плиту у очага.
Он уже поклялся себе, что ничего от неё не потребует. Его намерением было только оберегать Гарретт Гибсон во время её визитов в работный дом Кларкенуэлла, или в приют Бишопсгейта, или куда бы она не решила отправиться по вторникам. Он позволит себе лишь это.
Не стоило договариваться о завтрашней встрече. Итан всё ещё не совсем понимал, как это произошло, он слышал, как слова слетают с его губ, будто их произносит кто-то другой. Однако, как только предложение было сделано, отказаться от него он не мог, а затем Итан поймал себя на мысли, что жаждет её согласия.
Он проведёт один час в компании Гарретт Гибсон и больше никогда к ней не подойдёт. Но Итан хотел, нуждался и жаждал провести эти несколько минут с ней наедине. Он будет хранить их в памяти до конца своих дней.
Универмаг Уинтерборна являл собой непрерывный ряд облицованных мрамором грандиозных зданий с массивными витринами, во фронтальной их части. Знаменитая центральная витражная ротонда возвышалась над четырьмя этажами, каждый из которых украшали аркады на колоннах. Это был настоящий дворец, построенный амбициозным человеком, который хотел показать миру, что сын валлийского бакалейщика превратился в важного человека.
Итан прошёл на улицу за универмагом, где находились конюшни, двор для доставки товаров и погрузочные доки. Дом, в котором жил Уинтерборн, находился в дальнем конце улицы, он соединялся с универмагом благодаря частным проходам и лестничным клеткам. Итан привык пользоваться чёрным входом, через который заходили слуги и курьеры.
Лакей пригласил его внутрь.
– Мистер Рэнсом, с вашего позволения, пройдёмте сюда.
Итан проследовал за ним, неся в руках шляпу, они направлялись к центральной лестнице пятиэтажного особняка. Коридоры были освещены хрустальными бра и увешаны картинами с видами гор, океанов и солнечных пасторальных сцен. На длинном столике возле стены стояли синие и белые вазы в китайском стиле, наполненные папоротником и пышными ветками орхидей.
Проходя мимо трёх пальм в горшках, Итан заметил несколько чёрных песчинок на полу возле одной из них. Он остановился и наклонился достаточно низко, чтобы заглянуть под перистые листья. В земле, вокруг домика из спичечных коробков, располагался небольшой парад вырезанных из дерева животных, наподобие тех, которые могли входить в набор Ноева ковчега. Место напоминало детский тайник. Итан вспомнил, что сводная сестра леди Хелен, приблизительно пяти лет, воспитывалась Уинтерборнами, и уголки его губ приподнялись в улыбке. Заметив лежащего на боку одного из слонов, он тайком поставил игрушку на ноги.
– Сэр, – лакей остановился, чтобы посмотреть на него и нахмурился, заметив неуместный интерес гостя к домашнему растению.
Итан выпрямился, кинув на слугу невинный взгляд.
– Просто восхищаюсь пальмой.
Он склонился и быстро смахнул кепкой предательские следы почвы прежде, чем продолжить идти вслед за лакеем.
Они прошли в комнату для джентльменов, где Итан встречался с Уинтерборном в предыдущие разы. Мужская гостиная пропиталась приятными ароматами, натёртой маслом, кожи, сигарного табака, дорогого спиртного и лёгкой примесью запаха мела для бильярдных киев.
Войдя в комнату, Итан остановился возле двери, его взгляд ожесточился.
Уинтерборн стоял рядом с массивным глобусом, установленным на напольной подставке из грецкого ореха, лениво его вращая, ещё один мужчина просматривал бильярдные кии, располагающиеся на стойке у стены. Они вместе тихо посмеивались, как делают давние друзья.
Заметив его присутствие, Уинтерборн непринужденно сказал:
– Рэнсом, входите.
Итан не двигался, у него закралось ощущение, что им манипулировали. Мерзавец Уинтерборн дал понять, что, кроме него, никого не будет.
При своём росте шесть футов, Итан едва ли считался низкорослым человеком, но Уинтерборн превосходил его, по крайней мере, на четыре дюйма. Владелец универмага подошёл к нему в расслабленной манере. Он был крупным и могучим мужчиной, его плечи и мощная шея могли принадлежать боксёру. Большие кулаки. Размах удара. По инстинкту и привычке мозг Итана быстро рассчитал наиболее эффективную последовательность движений, чтобы его одолеть. Сначала уклониться в сторону, потом схватить за плечо пиджака, пара хуков слева в солнечное сплетение и по рёбрам снизу, а потом закончить атаку ударом колена в живот...
– Итан Рэнсом, позвольте представить вам мистера Уэстона Рэвенела, – объявил Уинтерборн, указывая на своего собеседника. – Один из родственников моей жены. Он спросил, могу ли я организовать с вами встречу.
Взгляд Итана устремился на незнакомца, мужчину около тридцати, с тёмно-каштановыми волосами, безупречной внешностью и непринуждённой улыбкой. Он выглядел поджарым, и находился в чрезвычайно прекрасной физической форме, а одежда была безупречно скроена. Любопытно, что его лицо загорело, а руки загрубели, как если бы он занимался ручным трудом.
Для лондонского общества имя Рэвенелов означало аристократические привилегии и власть. Но это семейство никогда не отличалось степенной респектабельностью, как Кавендиши или Гросвеноры. Его члены были вспыльчивыми, несдержанными и безрассудными, чем бы они не занимались. Со смертью последнего графа род Рэвенелов почти иссяк, но они сумели отыскать дальнего родственника, которому перешёл титул.
– Прошу прощения за уловку, – доброжелательно проговорил Уэстон Рэвенел, выходя вперёд. – Мне нужно обсудить с вами кое-какие дела, и я не знал, как ещё с вами связаться.
– Не интересует, – холодно ответил Итан, разворачиваясь, чтобы уйти.
– Подождите. В ваших интересах дослушать меня до конца. Я заплачу за ваше внимание, если это необходимо. Боже, я надеюсь вы не берёте дорого.
– Берёт, – заверил его Уинтерборн.
– Думаю, мне следовало... – начал Рэвенел, но замолк, подойдя достаточно близко, чтобы иметь возможность разглядеть Итана более тщательно на свету. – Чёрт, – тихо выругался он, глядя ему в глаза.
Итан сделал размеренный вдох и медленно выдохнул. Сфокусировав внимание на пустом месте на стене, он обдумывал имеющиеся варианты. В данный момент не было особого смысла избегать мерзавца, с тем же успехом он мог бы выяснить, что ему понадобилось.
– Я останусь на десять минут, – отрезал он.
– Вы бы задержались на двадцать, – спросил Рэвенел, – если бы Уинтерборн открыл бутылку приличного коньяка? – Он посмотрел на хозяина дома. – Под "приличным " я имею в виду Готье шестьдесят четвёртого года.
– Ты знаешь сколько он стоит? – спросил его валлиец, начиная негодовать.
– Я проделал такой путь из Гэмпшира. Как часто ты имеешь удовольствие оказаться в моей компании?
– Я бы не назвал это удовольствием, – пробурчал Уинтерборн и отошёл позвонить слуге.
Рэвенел ухмыльнулся, прежде чем нацелить оценивающий взгляд на Итана. На его лице опять появилась маска непринуждённого обаяния.
– Пройдёмте? – предложил он, указывая на кожаные кресла.
С каменным лицом Итан пошёл занять одно из них. Он откинулся на спинку, свободно сложив пальцы на животе. Тишина затянулась, и он нарочито сосредоточил взгляд на каминных часах из розового дерева и латуни.
– Считаете минуты? – спросил Рэвенел. – Хорошо, я перейду к делу как можно быстрее. Три года назад мой старший брат неожиданно унаследовал титул графа. Так как он ничего не смыслил в управлении недвижимостью, или, боже упаси, фермерстве, я согласился переехать в Гэмпшир, чтобы помочь ему с этим справиться, – Рэвенел замолчал, когда в дверь постучали.
Разговор прервался, пока дворецкий заносил серебряный поднос с набором яйцеобразных бокалов и бутылкой Готье. Он чинно разлил и подал коньяк. После того, как дворецкий ушёл, Уинтерборн присел на подлокотник мощного кожаного кресла. В одной руке он держал бокал коньяка, а другой лениво крутил глобус, словно размышляя о том, какими следующими частями света он хочет завладеть.
– Зачем вам настолько менять свою жизнь? – не удержался от вопроса Итан. Для него оставить Лондон ради тихого существования в деревне было равноценно аду на земле. – От чего вы пытались сбежать?
Рэвенел улыбнулся.
– От себя самого, полагаю. Даже разгульная жизнь может наскучить. И я обнаружил, что фермерство мне подходит. Арендаторам приходится меня слушать, а коровам легко меня развеселить.
Итан был не настроен на шутливую беседу. Уэстон Рэвенел напомнил ему о вещах, о которых он пытался не думать большую часть прожитых двадцати восьми лет. Душевный подъём, который он испытал после встречи с Гарретт Гибсон, прошёл, теперь Итан стал угрюмым и раздражённым. Сделав глоток прекрасного коньяка и едва почувствовав его вкус, он резко бросил:
– У вас осталось восемнадцать минут.
Брови Рэвенела приподнялись.
– Конечно, Задорный Болтун, я перейду к делу. Причина, по которой я здесь, заключается в том, что мы с братом решили продать фамильные владения в Норфолке. Большой дом в хорошем состоянии, расположенный на территории примерно в две тысячи акров. Однако, я только что выяснил, что ничего не могу с ними сделать. И всё из-за вас.
Итан вопросительно на него посмотрел.
– Вчера, – сказал Рэвенел, – я встречался с нашим бывшим управляющим и семейным поверенным, соответственно Тоттхиллом и Фогом. Они объяснили, что продать собственность в Норфолке невозможно, потому что Эдмунд, старый граф, завещал его кому-то посредством доверительной собственности, установленной в устной форме.
– Что это значит? – с опаской спросил Итан, до сего момента он не слышал о таком юридическом термине.
– Заявление, как правило, сделанное в устной форме, касающееся завещания имущества или денег. – Рэвенел поднял брови, прикидываясь потрясённым. – Естественно, нам всем было любопытно, почему граф оставил такой щедрый подарок человеку, о котором мы никогда не слышали. – После долгой паузы он продолжил более серьёзным тоном: – Если вы не возражаете обсудить это со мной, думаю, я знаю, почему...
– Нет, – холодно проговорил Итан. – Если это не прописано в завещании, то не обращайте внимания.
– Боюсь, что так не получится. Согласно английскому закону, устное заявление считается беспрекословным. Не обращать на него внимания незаконно. У него было три свидетеля: Тоттхилл, Фогг и давний камердинер графа Куинси, который подтвердил эту историю. – Замолчав, Рэвенел покрутил оставшийся коньяк в бокале и твёрдо посмотрел на Итана. – Тоттхилл и Фогг пытались уведомить вас о доверительной собственности после смерти графа, но вас тогда не смогли отыскать. Теперь мне выпало сообщить эту радостную весть: поздравляю, теперь вы гордый владелец поместья в Норфолке.
С большой осторожностью Итан наклонился и поставил бокал на соседний стол.
– Мне оно не нужно. – Все известные ему трюки, как контролировать эмоции: регулировка дыхания, намеренное сосредоточение на других мыслях, не работали. Он был потрясён, почувствовав налёт испарины на лице. Встав, Итан обогнул кресла и направился к двери.
Рэвенел последовал за ним.
– Чёрт побери, погодите, – донёсся его раздражённый голос. – Если мы не закончим этот разговор сейчас, мне придётся снова прилагать усилия, чтобы вас найти.
Итан остановился не поворачиваясь.
– Независимо от того, хотите вы владеть поместьем или нет, – продолжил Рэвенел, – вы должны его принять. Потому что, несмотря на то, что Рэвенелы ничего не могут сделать с этим гиблым местом, мы платим за него ежегодный налог.
Итан полез в карман брюк, вытащил пачку фунтовых купюр и швырнул её к ногам Рэвенела.
– Дайте знать сколько я ещё остался должен, – огрызнулся он.
Отдать должное Рэвенелу, если этот жест его и поразил, он не показал виду. Повернувшись к Уинтерборну, мужчина небрежно заметил:
– Никто никогда не осыпал меня наличными. Должен сказать, это вызывает чувство мгновенной симпатии. – Игнорируя разбросанные банкноты под ногами, он отошёл и прислонился к бильярдному столу. Рэвенел сложил руки на груди, и оценивающе уставился на Итана. – Очевидно, вам не особо импонировал Эдмунд Рэвенел. Могу я спросить почему?
– Он причинил боль любимому мной человеку. Я не опозорю её память, приняв что-нибудь от Рэвенелов.
Обстановка немного разрядилась. Рэвенел убрал руки с груди и, потёр ладонью шею сзади, уголок его рта приподнялся в печальной улыбке.
– Мы начали говорить искренне? Тогда прошу прощения за то, что вёл себя как бездумный осёл.
Если бы он не был Рэвенелом, то мог бы понравиться Итану.
Уинтерборн встал и пересёк комнату, подойдя к буфету, где дворецкий оставил серебряный поднос.
– Вы могли бы рассмотреть возможность продажи ему имения, – предложил он Итану, освежив бокал коньяком из графина.
Это было идеальное решение. Итан сможет избавиться от ненужной земли и разорвать все возможные связи с этой семейкой.
– Я продам его вам за один фунт, – быстро сообщил он Рэвенелу. – Подготовьте документы, и я их подпишу.
Рэвенел нахмурился.
– Не за один фунт. Я куплю его по разумной цене.
Бросив на него злобный взгляд, Итан подошёл к окну и уставился на бескрайнюю мозаику подкоптившихся крыш. Лондон готовился к ночи, украшая себя вереницей огней, город начинал гудеть в предвкушении греха и удовольствия.
Итан родился в этом городе, эта местность взращивала его, пока жестокие ритмы Лондона не переплелись в нём так же прочно, как кровеносная система в организме. В крови бурлили его звуки и ощущения. Он мог отправиться куда угодно, в самые мерзкие притоны или наиболее опасные криминальные логова, в бесконечное количество тёмных и тайных мест, ничего не боясь.
– Я буду находиться в Лондоне весь месяц, – сказал Уэст Рэвенел. – Прежде чем вернуться в Гэмпшир, я подготовлю предложение по продаже имения в Норфолке. Если вам понравятся условия, я с радостью избавлю вас от него. – Он вытащил из кармана жилета белую визитку. – Давайте обменяемся карточками: я назначу встречу, когда определюсь с цифрами.
– Уинтерборн сможет подсказать, как отправить мне сообщение, – ответил Итан. – У меня нет визитной карточки.
– Разумеется, – мрачно сказал Рэвенел, всё ещё протягивая карточку. – Так или иначе, возьмите мою. – В ответ на молчаливый отказ Итана он воскликнул: – Боже мой, вы всегда такой? Ваша компания необыкновенно утомительна, и это я говорю как человек, который проводит большую часть времени в кругу сельской скотины. Цивилизованные люди обмениваются карточками после встречи. Держите.
Решив ему уступить, Итан засунул белую карточку с выгравированной на ней чёрной глянцевой надписью в складной бумажник, который он носил во внутреннем кармане жилета.
– Я сам найду дорогу к выходу, – сказал он. Забрав шляпу со стола, он водрузил её на голову и в почтительном жесте коснулся пальцами козырька. Таким образом он говорил: "До свидания"; как любой ирландец, он не любил произносить слова прощанья вслух.
Глава 3
Выйдя из дамской комнаты для переодевания в школе Бужара, Гарретт, с тростью в руках, прошла ряд закрытых помещений для упражнений и тренировок. Она облачилась в стандартный женский костюм для фехтования: облегающий жакет с высоким воротничком, белую юбку чуть ниже колен, плотные белые чулки и мягкие кожаные туфли на плоской подошве.
Из-за закрытых дверей доносились знакомые звуки: скрещивание рапир, сабель, трости, топот шагов по дубовому полу, знакомые команды инструкторов.
– Разойтись! Выпрямить руку.
Месье Жан Бужар, сын известного мастера фехтования, преподавал технику обороны во французской и итальянской академиях, прежде чем открыть собственный фехтовальный клуб и школу в Лондоне. За прошедшие два десятилетия это место приобрело непревзойденную репутацию высококлассного заведения. Его публичные выступления всегда посещало огромное количество людей, а помещения для занятий были постоянно заполнены учениками всех возрастов. В отличие от большинства своих современников, месье Бужар не только разрешал, но и поощрял женщин посещать его школу.
В течение четырёх лет Гарретт ходила на групповые занятия и брала частные уроки у самого Бужара и двоих его помощников по фехтованию шпагой и тростью. Бужар настаивал на классической технике боя. Беспорядочные движения и нарушения правил были запрещены. Если фехтовальщик пригибался, вертелся или отбегал на несколько шагов назад, над ним осторожно подшучивали и поправляли. Никто не "прыгал, как обезьяна” или не "вертелся, как угорь" в школе Бужара. Чёткие позы были основой. Результатом являлся готовый, отточенный стиль, которым в значительной мере восхищались в других фехтовальных школах.
Добравшись до учебного помещения, Гарретт помедлила и слегка нахмурилась, услышав звуки, доносившиеся изнутри. Предыдущий урок ещё не закончился? Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.
Когда она увидела знакомую фигуру месье Бужара, атакующую противника в устойчивой серии фехтовальных фраз, её глаза расширились.
Бужар, как и все инструкторы в школе, был облачён в чёрную экипировку, а между тем члены клуба и ученики носили классические костюмы исключительно белого цвета. Лица обоих мужчин скрывали фехтовальные маски, на руках надеты перчатки, торсы защищали кожаные нагрудники. Рапиры, увенчанные колпачками для безопасности, мелькали и прорезали воздух, быстро обмениваясь ударами.
Даже если бы на Бужаре не было чёрного костюма преподавателя, безупречная фигура немедленно бы его выдала. Мужчина сорока лет пребывал в великолепной форме, он являлся художником, усовершенствовавшим своё ремесло. Каждый удар, парирование и ответный выпад обладали абсолютной чёткостью.
Однако, стиль, которым владел его противник, Гарретт никогда раньше не встречала. Вместо того, чтобы позволить поединку проходить в привычном ритме, незнакомец неожиданно атаковал и отступал, прежде чем Бужар мог до него добраться. В его движениях было что-то кошачье, свирепая грация, от которой волоски на теле Гарретт вставали дыбом.
Она зачарованно вошла внутрь и закрыла дверь.
– Добрый день, доктор, – поприветствовал мужчина в белом, даже не взглянув на неё. Отчего-то её сердце ёкнуло, когда она узнала голос Итана Рэнсома. Парировав выпад, он метнулся вниз и атаковал Бужара под его рапирой.
–
Мужчины разошлись.
– Добрый день, – дружелюбно ответила Гарретт. – Мистер Рэнсом, я пришла слишком рано?
– Нет. Месье Бужар хотел сам оценить мои навыки перед тем, как позволить мне вас учить.
– И они ещё хуже, чем я боялся, – мрачно сказал Бужар, не снимая маску, он повернулся к Гарретт. – Этот человек некомпетентен, доктор Гибсон. Я не могу дать добро на вашу тренировку, всё, чему вы здесь научились, пойдёт прахом из-за него.
– Надеюсь, – пробормотал Рэнсом.
Гарретт сжала губы, пытаясь сдержать улыбку. Никто и никогда не смел разговаривать с Бужаром так дерзко.
Мастер фехтования снова повернулся к Рэнсому.
–
Рэнсом изогнулся, парировал атаку и намеренно толкнул Бужара плечом, чтобы тот потерял равновесие. Нанеся удар, он упал на пол, прокатился, вскочил на ноги и уколол преподавателя во второй раз.
–
Повернувшись к нему лицом, и опустив шпагу, Рэнсом спокойно сказал:
– Пытаюсь победить. Разве не в этом суть?
– Суть в том, чтобы
– Вот, значит, как вы учили доктора Гибсон драться, – сказал Рэнсом.
–
– Для чего? – спросил Рэнсом с гневным сарказмом. – Чтобы принять участие в матче по фехтованию, который спонтанно начнётся в трущобах Ист-Энда? Она пришла сюда не для того, чтобы научиться сражаться с
– Потому что это неправильно, – парировал Бужар, срывая собственную маску, и обнажая узкое раскрасневшееся лицо и чёрные яростные глаза.
– Не правильно для чего? – на мгновение Рэнсом казался искренне изумлённым.
Месье Бужар одарил его презрительным взглядом.
– Только деревенщина считает, что цель фехтования - воткнуть в кого-нибудь заострённый кончик меча. Это дисциплина. Визуальная поэзия,
– Боже, помоги мне, – сказал Рэнсом, уставившись на него, будто не веря своим ушам.
Гарретт решила, что пришло время перейти к дипломатии.
– Мистер Рэнсом, нет необходимости бранить месье Бужара. Он наставлял меня в меру своих возможностей.
– Правда? – тихим беспощадным голосом задал вопрос Рэнсом учителю. – Или вы преподавали ей навыки, подходящие для упражнений в женском салоне? Учите других своих учеников, как выглядеть картинно. А её обучите, как сражаться за свою жизнь. Потому что однажды она может оказаться именно в такой ситуации, вооружённая знаниями, почерпнутыми у вас. – Он бросил на мужчину испепеляющий взгляд. – Я полагаю, что когда она будет валяться на улице с перерезанным горлом, то, по крайней мере, сможет утешиться тем, что не нарушила никаких правил.
Повисло долгое-долгое молчание, пока бурное дыхание Бужара не замедлилось. Его злость прошла, уступив место выражению лица, которого раньше Гарретт никогда у него не видела.
– Я понимаю, – в конце концов, проговорил он с трудом. – Я внесу необходимые коррективы в её тренировки.
– Добавите некоторые приёмы савата? – настаивал Рэнсом.
– Если понадобится, я приглашу специального преподавателя.
Мужчины обменялись поклонами, а Гарретт сделала реверанс перед преподавателем. Её обеспокоил тот факт, что месье Баужар избегал встречаться с ней взглядом. Он вышел с большим достоинством, закрыв за собой дверь.
Оставшись наедине с Итаном Рэнсомом, Гарретт наблюдала за тем, как он отошёл, чтобы оставить шпагу и другое снаряжение в углу.
– Вы были довольно строги с бедным месье Бужаром, – тихо сказала она.
– Недостаточно, – ответил Рэнсом, начав говорить с ирландским акцентом. – Надо было потратить минут пятнадцать, обрисовывая ему ад. – Он расстегнул нагрудник и бросил его на пол. – Вы нуждаетесь в практической самообороне больше, чем любой другой студент. Его высокомерие, или лень, подвергли вас опасности.
– Не знаю, за кого я больше должна оскорбиться, за месье Бужара или за себя, – сухо сказала Гарретт.
– Вас я не оскорблял, – Рэнсом снял перчатки и отбросил их в сторону.
– Вы намекнули, что я некомпетентна.
Рэнсом повернулся к ней лицом.
– Нет. Я видел вас в бою. Вы противник, с которым нужно считаться.
– Спасибо, – сказала Гарретт, немного смягчившись. – Тогда, я проигнорирую ваше замечание относительно моих вращений тростью, словно мельница.
Она заметила, как на его лице промелькнула улыбка.
– Это пустая трата сил, – пробормотал он. – Но очень приятная глазу.
До Гарретт дошло, что это первый раз, когда она видит его при хорошем освещении. Ошеломляющая яркость его глаз, таких голубых, что это было заметно даже с другого конца комнаты, вызвала у неё незнакомое, но приятное покалывание высоко в подреберье, словно кто-то нежно затягивал там узелочки. Черты его лица были невероятно мужественными, благодаря выразительному носу и квадратной челюсти... но длинные чёрные ресницы добавляли роскошный штрих, смягчая их... а когда он улыбался, она могла поклясться, что на щеке проявлялась еле заметная ямочка.
Рэнсом начал бродить вдоль стены, увешанной иллюстрациями фехтовальных позиций в рамках, рассматривая их с притворным интересом. Гарретт весьма очаровывало его слегка мальчишеское поведение, как будто он не знал, как к ней подступиться.
С головы до пят он был облачён в белый костюм, который обычно не шёл мужской фигуре, но Рэнсом смотрелся потрясающе в экипировке фехтовальщика. Парусиновый жакет, застёгивающийся сбоку и плотно облегающий туловище до бёдер, обычно визуально зауживал плечи, а талию заставлял выглядеть толще. Плотно сидящие брюки, подчёркивали даже малейший намёк на брюшко. Но на Рэнсоме одежда строгого покроя лишь акцентировала внимание на пропорциональных, выдающихся физических данных. Его тело было стройным, гибким, могучим, без каких-либо следов лишнего веса.
Внимание Гарретт переместилось с его широких плеч вниз на узкий таз, а затем ещё ниже, на мощные мускулистые бёдра. Когда она поняла, что таращится на него, то подняла глаза и покраснела, как школьница, встретившись с его вопросительным взглядом.
– Я просто отметила для себя ваши необычайно развитые четырехглавые мышцы бёдер, – сказала она голосом профессионального медика.
Его губы дёрнулись.
– Вы делаете мне комплимент, доктор?
– Конечно, нет. Это не более чем наблюдение. Ваше телосложение может натолкнуть на мысль, что вы работали моряком или кузнецом.
– Я немного занимался ковкой и прессовкой, – сказал Рэнсом. – Но только лёгких металлоконструкций. Это не имеет ничего общего с тяжёлой работой кузнеца.
– Каких конкретно металлоконструкций?
Он поправил одну из картинок на стене.
– В основном, замков и ключей. В детстве я учился на тюремного слесаря. – Не глядя на неё, он добавил: – Мой отец был тюремным надзирателем в Кларкенуэлле.
В большинстве тюрем, включая Кларкенуэллскую, процветала антисанитария, они были переполнены и опасны, поскольку считалось, что в них должна царить устрашающая атмосфера. По мнению Гарретт, ни одному мальчику не стоило дозволять работать в таких условиях.
– Опасное место для ребёнка, – заметила она.
Он пожал плечами.
– Там было вполне безопасно, пока я соблюдал правила.
– У вас были сёстры и братья? – задала она вопрос.
– Нет. Я единственный ребёнок.
– Как и я, – хотя Гарретт редко делилась личными сведениями о себе, она всё равно почему-то продолжила: – Я всегда хотела иметь сестру. Моя мама умерла, когда я родилась, а отец так и не женился во второй раз.
– Он служил констеблем в подразделении "И"?
Гарретт быстро подняла на него глаза.
– Да. Откуда вы узнали?
– Прочитал в газете.
– Ну, конечно. – Она слегка скривила лицо. – Репортёры упорно изображают из меня диковинку. Наподобие говорящей лошади.
– Вы - необыкновенная женщина.
– Не сказала бы. Тысячи женщин достаточно умны и обладают соответствующим характером для того, чтобы заниматься врачебной практикой. Однако ни одна медицинская школа в Англии не примет женщину, поэтому мне пришлось учиться и стажироваться во Франции. Мне посчастливилось получить сертификат до того, как Британская медицинская ассоциация уничтожила лазейки, чтобы помешать другим женщинам поступить так же, как я.
– Как к этому отнёсся ваш отец?
– Сначала был против этой идеи. Он считал, что это неприличное занятие для женщины. Осматривать людей без одежды, и всё в этом духе. Однако, я указала ему на то, что если мы созданы по образу божьему, то в изучении человеческого тела не может быть ничего плохого.
– Из-за этого он передумал?
– Не совсем. Но когда он увидел, с каким сопротивлением я столкнулась в лице друзей и родственников, это заставило его проявить характер. Отец не выносит, когда кто-то диктует мне, чего я не могу делать, и поэтому он решил меня поддержать.
Улыбка коснулась губ Рэнсома, когда он подошёл к Гарретт. Сквозь его гладко выбритую кожу пробивалась еле заметная щетина. Его светлая кожа лица представляла разительный контраст с густыми тёмными волосами.
Он медленно потянулся за её тростью.
– Она пока нам не понадобится.
Гарретт кивнула, ощущая пульсацию на запястьях, в горле и под коленями.
– Мне снять перчатки? – спросила она, стараясь говорить деловым тоном.
– Как пожелаете, – Рэнсом опустил трость на пол, положив её вдоль стены, и повернулся к Гарретт. – Для вас это будет не сложно, – мягко проговорил он. – Возможно, даже понравится. Через несколько минут я позволю вам повалить меня на пол.
У неё вырвался смешок.
– Вы вдвое больше меня. Как бы я смогла это сделать?
– Я покажу вам. Но начнём мы с чего-нибудь более простого. – Он подождал, пока она отбросит перчатки в сторону. – Вы помните, какой способ нападения на женщин особенно распространён?
– Их атакуют спереди и душат.
– Ага. И, как правило, прижав к стене. – Он осторожно взял Гарретт за плечи и повёл её назад, пока она не коснулась лопатками твёрдой поверхности. Его большие ладони с сильными пальцами, способными согнуть медные монеты, потянулись к её горлу. По спине пробежала тревожная дрожь, и она напряглась.
Рэнсом мгновенно убрал руки, озабоченно нахмурив брови.
– Нет, – поспешно заверила его Гарретт, - я... в полном порядке. Просто меня раньше никто не хватал за горло.
Он мягко проговорил:
– Не бойтесь меня. Никогда.
– Конечно, – она замолчала, прежде чем иронично добавить: – Хотя, когда я упомянула вас в разговоре с отцом, он предупредил, что вы - опасный человек.
– Я могу быть таковым.
Гарретт одарила его снисходительным взглядом.
– Каждый мужчина предпочитает думать, что какая-то его часть так и остаётся необузданной и непокорённой.
– Вы всё знаете о мужчинах, не так ли? – спросил он с оттенком насмешки в голосе.
– Мистер Рэнсом, мужской пол перестал быть для меня загадкой, начиная с первого курса практической анатомии, который включал в себя вскрытие трупа.
Эта фраза должна была поставить его на место, но он только тихо рассмеялся.
– Доктор, я не сомневаюсь, что вы можете расчленить мужчину, как тушёного кролика, но это не означает, что вы понимаете его суть.
Гарретт смерила его холодным взглядом.
– Вы считаете меня наивной?
Рэнсом покачал головой.
– Я не вижу в вас недостатков, – сказал он так искренне, что это застало её врасплох.
Его сухие и тёплые пальцы вновь легли на её шею, оказывая едва ощутимое давление. На ощупь мозоль на пальце Рэнсома напоминала шершавый язычок котёнка. От контраста между грубой силой его рук и невероятно нежным прикосновением по всему её телу забегали мурашки.
– Итак, – пробормотал Рэнсом, опустив густые ресницы и сосредоточив внимание на её нежной шее, где расположились его большие пальцы. – В этой ситуации у вас есть всего несколько секунд, чтобы отреагировать после того, как вас схватили.
– Да, – согласилась Гарретт, догадываясь, что он может ощущать её дыхание, пульс и глотательные движения. – Давление на трахею и сонную артерию очень быстро приведёт к обмороку. – Она нерешительно ухватила его за локти. – Если я потяну его за руки вниз вот так?..
– Если он будет такого же размера, как я, это не поможет. Вы не сможете его сдвинуть с места. Опустите подбородок, чтобы защитить горло, и сложите ладони, как будто в молитве. Протолкните их вверх через кольцо моих рук... хорошо, выше... пока не заставите мои локти согнуться. Чувствуете, как из-за этого ослабевает моя хватка?
– Да, – сказала она, радуясь этому открытию.
– Теперь обхватите меня за голову.
Смутившись, Гарретт озадаченно на него посмотрела.
– Продолжайте, – подбодрил он её.
Гарретт нервно хихикнула и, сконфузившись, разозлилась. Она никогда не хихикала. Прочистив горло, Гарретт заставила себя обхватить голову Рэнсома пальцами, прижав основания ладоней к чётко очерченным ушным раковинам. Его коротко подстриженные волосы напоминали грубый шёлк.
– Переместите руки ближе к моему лицу, – сказал Рэнсом, – чтобы вы могли надавить большими пальцами на глазницы.
Гарретт поморщилась.
– Вы хотите, чтобы я выколола человеку глаза?
– Ага, не проявляйте к этому ублюдку милосердия так же, как и он не проявит его к вам.
Она неуверенно последовала его инструкциям, опустив подушечки больших пальцев не прямо ему на глаза, а на внешние уголки, где кожа была тонкой и горячей. Встретиться с ним взглядом оказалось нелегко. Цвет его глаз был таким насыщенным, что у неё сложилось ощущение, будто её затягивает в эту синеву, словно она в ней утопает.
– Когда вы надавите на глаза, – продолжил он, – то с лёгкостью сможете оттолкнуть голову назад. Затем резко дёрните её вниз, пока его нос не коснётся вашего лба. – Прежде чем Гарретт перешла к действию, он предупредил: – Медленно. Я уже ломал нос и не хочу повторять этот опыт.
– Как это произошло? – спросила она, представляя себе какой-нибудь угрожающий жизни случай. – Вы подавляли бунт? Предотвращали ограбление?
– Я споткнулся о ведро, – иронично ответил он. – Перед двумя констеблями и распределительной камерой с полудюжиной заключённых под следствием, дезертиром из армии и человеком, не внёсшим залог.
– Бедняга, – посочувствовала Гарретт, хотя не смогла сдержать смешка.
– Оно того стоило, – сказал он. – Среди заключённых назревала драка, но все так развеселились, что забыли об этом. – Внезапно он посерьёзнел. – В реальной ситуации дёргайте голову противника на себя с максимальной силой, на которую способны. Бейте его столько раз, сколько потребуется, чтобы заставить вас отпустить.
– Не потеряю ли я сама сознание?
– Нет, это чересчур сложно, – Рэнсом замолчал, слегка постучав костяшкой пальца по её лбу, словно в дверь. – Вы причините ему гораздо больший вред, чем себе.
Его рука вновь легла на шею Гарретт, пальцы практически с нежностью обхватили её по бокам.
Гарретт осторожно потянула голову Рэнсома на себя, пока не почувствовала, как её лба коснулись его нос и рот. Контакт длился всего мгновение, но эффект получился воспламеняющим. Лёгкое касание его губ и тёплое дуновение дыхания спровоцировали ещё один прилив ощущений: тепло, которое, казалось, исходило от её самых чувствительных мест. Она вдохнула его резкий аромат, чистой и здоровой мужской кожи.
Рэнсом медленно отстранился.
– Дальше вы можете дополнить этот манёвр ударом колена в пах, – сказал он, – если вам не помешают слишком тяжёлые или узкие юбки.
– Вы имеете в виду, что мне следует ногой... – Её взгляд устремился к его промежности.
– Вот так, – продемонстрировал он, медленно подняв колено.
– Думаю, что юбки для прогулок позволят это движение.
– Тогда так и поступите, – сказал Рэнсом. – Для мужчины это самое чувствительное место. Боль пронзает все внутренние органы.
– Не сомневаюсь в этом, – задумчиво проговорила Гарретт. – В мошонке находится множество нервных окончаний, которые тесно связаны в брюшной полостью. – Заметив, как он отвернулся, она виновато проговорила: – Я заставила вас чувствовать себя неуютно? Прошу прощения.
Рэнсом поднял голову, и она заметила, что его глаза искрятся смехом.
– Нисколько. Просто я никогда не слышал, чтобы леди так разговаривали.
– Я же вам сказала... я не леди.
Глава 4
Последующий урок не походил на занятия с месье Бужаром или его помощниками, которые акцентировали внимание на дисциплине, тишине и идеальных позах. В отличие от их методов, сейчас всё напоминало игру без правил. На самом деле, каждая минута, проведённая в разворотах, захватах и толчках протекала настолько захватывающе, что Гарретт потеряла счёт времени. Несмотря на то, что она не привыкла к мужским прикосновениям, Рэнсом был настолько осторожным и нежным, что она быстро начала ему доверять.
Он терпеливо демонстрировал различные движения и призывал её повторять их, до тех пор, пока не был удовлетворён надлежащим результатом. Рэнсом хвалил старания Гарретт, называя её воительницей, амазонкой и не раз посмеивался над энтузиазмом ученицы. Как и обещал, детектив научил её опрокидывать человека на пол, зацепив ступнёй его ногу и используя её в качестве рычага выводить противника из равновесия. Каждый раз, когда он падал, то ловко перекатывался и вновь вскакивал на ноги.
– Где вы этому научились? – спросила Гарретт.
– После того, как я покинул подразделение "К", меня отправили на боевую подготовку.
– Куда?
По какой-то причине Рэнсом, казалось, не спешил отвечать:
– В Индию.
– В Индию? Боже. Надолго?
– На полтора года. – Видя её интерес, Рэнсом осторожно пояснил: – Меня тренировал восьмидесятилетний гуру, который был таким же гибким, как шестнадцатилетний парень. Он преподавал боевую технику, в основу которой легли движения животных, таких как тигр или змея.
– Как потрясающе увлекательно. – Гарретт предпочла бы расспросить его побольше, но он жестом указал ей повернуться к нему спиной.
– Вот что вам следует делать, если кто-то схватит вас в медвежьи объятия. – Он помедлил. – Мне придётся обхватить вас руками.
Гарретт кивнула и, когда он обвил её руками, она доверчиво стояла, не двигаясь. Его хватка была твёрдой, но не сокрушительной. Рэнсом принял на себя вес её тела, так что пятки Гарретт чуть не оторвались от пола. От его тела исходил жар, словно оно дымилось под фехтовальным жакетом. Её окружила излучаемая Рэнсомом сила, она вдыхала солоноватый и знойный аромат мужчины после занятий физическими упражнениями, а его грудь во время дыхания ритмично прижималась к её спине.
– Медведи, и правда, так обнимаются? – спросила она, затаив дыхание.
– Не знаю, – весело ответил Рэнсом возле её уха. – Я никогда не был настолько близок с медведем. Так, а теперь, вы захотите не дать мне вас схватить и уволочь. Отведите бёдра назад и твёрдо встаньте на ноги, используя вес своего тела. – Он подождал, пока она выполнит указания. Это движение заставило его наклониться над ней, переместив центр тяжести. – Хорошо. Сделайте шаг в сторону, и это даст вам прекрасную возможность нанести мощный удар в пах. – Он проследил за тем, как она сжала пальцы в кулак. – Не так. Неужели вас никто не учил, как это правильно делать?
– Никогда. Покажите.
Отпустив её, Рэнсом повернул Гарретт к себе лицом. Он взял в обе руки её ладонь и придал ей правильную форму.
– Подогните пальцы и положите поперёк них большой палец. Не засовывайте его внутрь, иначе сломаете, когда нанесёте удар. И не сжимайте кулак слишком сильно, чтобы мизинец не начал подворачиваться вовнутрь. – Он проверил, насколько крепко она стиснула пальцы, проведя своими по её костяшкам. Веера его тёмных ресниц опустились. Она решила, что теперь он отпустит её руку... но вместо этого... Рэнсом начал медленно исследовать кончиками пальцев миниатюрные впадинки между её пальцами, отполированную поверхность ногтей, нежное местечко у основания большого пальца. У Гарретт перехватило дыхание, когда он коснулся чувствительной внутренней стороны запястья, где легко и быстро бился пульс.
– Почему вас назвали Гарретт? – услышала она его вопрос.
– Мама была уверена, что у неё мальчик. Она хотела назвать меня в честь одного из своих братьев, который умер молодым, но не пережила моего рождения. Несмотря на возражения друзей и родственников, отец всё равно настоял на том, чтобы называть меня Гарретт.
– Мне нравится, – пробормотал Рэнсом.
– Оно мне подходит, – сказала Гарретт, – хотя я не уверена, что мама бы одобрила мужское имя, данное дочери. – Задумчиво помолчав, она удивила саму себя, импульсивно сказав: – Иногда я представляю, как возвращаюсь в прошлое, чтобы остановить кровотечение, которое её убило.
– Вы поэтому стали врачом?
Гарретт поразмыслила над вопросом, слегка нахмурив брови.
– Никогда не думала об этом c такой точки зрения. Полагаю, возможно, что помогая людям, я каждый раз спасаю её заново. Но я бы в любом случае нашла изучение медицины увлекательным занятием. Человеческое тело - потрясающий механизм.
Его пальцы ласкали тыльную сторону её руки, будто разглаживая крошечный шёлковый платок.
– Почему вы устроились на работу в правоохранительные органы? – спросила она.
– Когда я был маленьким, то всегда любил наблюдать за констеблями, привозившими фургоны для заключённых каждое утро. Большие, крепкие парни в синих мундирах и блестящих чёрных ботинках. Мне нравилось, как они наводили порядок.
– Что заставило вас захотеть стать одним из них?
Рэнсом нежно, но слегка украдкой, обвёл кончиком указательного пальца каждую костяшку, будто зная, что ему не следует этого делать.
– Мой отец зарабатывал пять фунтов в неделю. Это были хорошие деньги, тем более что нам разрешали жить в караульной будке на территории тюрьмы. Но даже при этом бывали времена, когда мы не могли свести концы с концами. Когда мама беспокоилась, что я неделями ничего не ем, кроме картошки и молока, или накапливалось слишком много неоплаченных счетов, она потихоньку ускользала навестить женатого джентльмена, с которым у неё была договорённость. Позже па замечал новые подошвы на моих ботинках, или свежий запас свечей или угля в доме... и бил её, не произнося ни слова. А потом колотил меня за то, что я пытался его остановить, и пока па это делал, он плакал. На следующий день мы втроём вели себя, как ни в чём не бывало. Но я не мог забыть о происходящем. Я продолжал говорить себе, что когда-нибудь стану сильным и смогу остановить па или любого другого мужчину, который захочет навредить маме. По сей день, когда я вижу, что женщине угрожают или обижают, то взрываюсь, как порох.
Видимо, осознав, что он всё ещё держит Гарретт за руку, Рэнсом резко её отпустил.
– Я был слишком мал, чтобы понимать, чем занималась ма со своим другом-джентльменом, или почему па, который справедливо боготворил её, избивал. Или отчего мама не позволяла мне ему перечить. Она говорила, что любого мужа может что-нибудь побудить поколотить жену. Такова мужская природа. Но надеялась, что я буду выше этого. – Он бросил на неё беспокойный, изнурённый взгляд. – Я сказал ей, что никогда не ударю женщину, и сдержал слово. Я скорее отрежу себе руку.
– Я вам верю, – мягко сказала Гарретт. – Ваша мать ошибалась. Насилие над женщиной не заложено в мужскую природу, это то, что её разрушает.
– Хотелось бы так думать, – пробормотал он. – Но я видел слишком много зла, чтобы быть в этом уверенным.
– Я тоже, – просто ответила Гарретт. – Тем не менее, я знаю, что права.
– Завидую вашей убеждённости.
Какая же у него была улыбка, словно она только что вырвалась на волю.
Гарретт никогда прежде не вела таких разговоров с мужчиной. На первый взгляд беседа была лёгкой, но на деле... немного напомнила ей о тех чувствах, которые она испытала в первый день занятий в Сорбонне. Гарретт была напугана и взволнована миром тайн, которые вот-вот ей откроются.
– Нам скоро придётся закончить урок, – неохотно сказал Рэнсом. – Мы и так уже занимаемся дольше положенного.
– Разве? – ошеломлённо спросила она.
– Прошло почти два часа. Мы ещё раз потренируем последний приём, и на этом всё.
– Я уверена, что мне ещё многому предстоит научиться, – проговорила Гарретт, отворачиваясь от него. – Когда запланируем нашу следующую встречу?
Встав позади, Рэнсом обвил её руками.
– Боюсь, что у меня есть обязательства, из-за которых я буду некоторое время занят. – После долгой паузы он добавил: – После сегодняшнего дня вы меня не увидите.
– Как долго?
– Больше никогда.
Гарретт удивлённо моргнула. Стоя в кольце его рук, она развернулась к нему лицом.
– Но... – Она сгорала от стыда, услышав жалобную нотку в своём голосе, когда задала вопрос: – А как же вторники?
– Я больше не смогу следить за вами по вторникам. Скоро мне придётся залечь на дно на какое-то время. Возможно, навсегда.
– Почему? Вы планируете спасти Англию? Сразить злого гения?
– Не могу вам рассказать.
– О, чепуха. Всё, что вы скажете, останется врачебной тайной.
Рэнсом еле заметно улыбнулся.
– Я не ваш пациент.
– Когда-нибудь можете им стать, – мрачно предположила Гарретт, – учитывая ваш род деятельности.
В ответ он только развернул её обратно к себе спиной.
Повинуясь, она ощутила, как внутри неё зародилось мрачное чувство. Как такое возможно, что она больше никогда его не увидит? Правда ли это связано с его работой? Вероятно, это просто удобная отговорка, а на самом деле, он ею не заинтересовался. Может быть, симпатия возникла только у неё. Гарретт поразилась, почувствовав ком в горле от разочарования.
– Не забывайте, отталкиваться... – начал Рэнсом, когда дверь бесцеремонно распахнулась.
Они оба посмотрели на дверной проём, где стоял сердитый месье Бужар.
– У меня по расписанию здесь должен быть урок, – объявил мастер фехтования. При виде их позы, его глаза сузились. – Так вот значит, как вы обучаете доктора Гибсон сражаться за жизнь? – саркастично спросил он.
– Это оборонительный манёвр, месье. Я собираюсь нанести обезвреживающий удар в пах, – как ни в чём, ни бывало, ответила Гарретт.
Учитель одарил их каменным взглядом.
– Хорошо, – буркнул он, и дверь за ним резко закрылась.
Не успела Гарретт продолжить, как почувствовала, что Рэнсом уткнулся лицом в её плечо, посмеиваясь, словно озорник в церкви.
– Вы добились того, – сказал он, – что Бужар не удовлетворится, пока я не покину урок в мучениях, прихрамывая.
Она неохотно улыбнулась.
– Ради блага Англии, я сжалюсь над вами. – Как он и учил, она толкнула бёдра назад и наклонилась вперёд. Их тела тесно соприкоснулись друг с другом, совпав, словно кусочки головоломки. Когда она почувствовала чистое примитивное наслаждение от веса его жаркого тела, нависающего над ней, её разум затуманился.
Руки Рэнсома напряглись, и он тихонько поперхнулся, будто был не уверен, сделать ему вдох или выдох.
В следующее мгновение, он отпустил её и в несвойственной для него неуклюжей манере рухнул на пол. Сев, Рэнсом обхватил своими длинными руками согнутые ноги и положил лоб на колени.
Гарретт встревожено опустилась перед ним на корточки.
– Что случилось?
– Потянул мышцу, – приглушённо отозвался он.
Но всё выглядело серьёзнее. Детектив раскраснелся и, казалось, находился на грани гипервентиляции.
– Вам дурно? – обеспокоенно спросила Гарретт. – Голова кружится? – Она приложила ладонь к его лицу, проверяя температуру, но он дёрнулся, отстраняясь. – Позвольте проверить ваш пульс, – сказала она, снова потянувшись к нему.
Рэнсом схватил её за запястье и опалил неземной синевой своих глаз.
– Не трогайте меня, иначе... – Замолкнув, он откатился и одним лёгким движением поднялся на ноги. Рэнсом подошёл к противоположной стене и, упёршись в неё руками, опустил голову.
С отвисшей челюстью, она уставилась ему в след.
Прежде чем он повернулся спиной, она мельком заметила то, что определённо
Брюки для фехтования выставляли напоказ, как вопиюще он был возбуждён. Колоссально и так впечатляюще.
Гарретт залилась краской, щёки начали пылать. Совершенно не зная, что делать, она оставалась сидеть на коленях на полу. Ей казалось, что вся кожа на теле натянулась и начала гореть, её наводнило чувство... ну, она не совсем понимала, какое... это было не смущение, хотя лицо стало цвета свёклы. Не совсем удовольствие, хотя нервы гудели и голова шла кругом.
Она никогда не была той женщиной, чьё присутствие возбуждало мужской пыл. Отчасти из-за того, что Гарретт никогда не культивировала в себе навыки флирта или женские чары. А ещё потому, что когда она впервые встречала мужчину, то обычно накладывала ему швы или ставила уколы.
– Поможет... поможет ли стакан холодной воды? – осмелилась она задать вопрос так робко, что даже сама не узнала свой голос.
Рэнсом ответил, прислонившись лбом к стене:
– Только если вы опрокинете его мне на штаны.
Из её горла вырвался задушенный смешок.
Он повернулся и искоса на неё посмотрел, его бесконечно синие глаза вспыхнули жаром, поражая силой желания, словно ударам молнии. Обладая множеством знаний о работе человеческого тела, Гарретт могла только догадываться, о том что скрывалось за этим пылающим взглядом.
Рэнсом заговорил сухим, надломленным голосом с оттенком самоиронии:
– Как вы и сказали, доктор... в каждом мужчине какая-то его часть так и остаётся необузданной и непокорённой.
Глава 5
– Что он потом сказал? – прошептала леди Хелен Уинтерборн, сидя за столиком для чаепития, её серо-голубые глаза округлились, словно пара серебряных монет. –
– Не могу вспомнить, – призналась Гарретт, поражаясь тому, что даже три дня спустя, её лицо опять начинало пылать. – У меня в голове была каша. Всё случилось так неожиданно.
– Ты до этого никогда не видела мужчину... в таком состоянии? – деликатно поинтересовалась Хелен.
Гарретт насмешливо на неё посмотрела.
– Я не только врач, но ещё и бывшая медсестра. Осмелюсь предположить, что видела столько же эрекций, сколько хозяйка борделя. – Она нахмурилась. – Но я не была причиной ни одной из них.
Хелен торопливо прижала к губам льняную салфетку, заглушая смех.
По традиции раз в неделю они встречались за ланчем в знаменитой чайной комнате универмага Уинтерборна. Чайная служила безмятежным убежищем в жаркий и суетливый день. Просторное помещение с высокими потолками украшали пышные зелёные пальмы в горшках, стены были облицованы мозаикой из голубой, белой и золотой плитки. В главном зале вокруг круглых столов толпились дамы и джентльмены. В каждом углу находилось по встроенной нише, с размещёнными в глубине столиками, где можно было поговорить наедине. Как жена Уинтерборна, Хелен, конечно же, всегда сидела в алькове.
Гарретт дружила с Хелен с тех пор, как её наняли в качестве одного из штатных врачей универмага. Она быстро обнаружила, что её подруга не только добрая, рассудительная и верная, но и заслуживающая доверия, когда дело касалось секретов. У девушек было много общего, включая стремление помогать тем, кому повезло меньше. В прошлом году Хелен стала покровительницей нескольких благотворительных организаций, оказывающих помощь женщинам и детям, и активно работала над реформаторскими идеями.
Недавно Хелен настояла на том, чтобы Гарретт начала посещать ужины по сбору средств и частные концерты, которые они устраивали вместе с Уинтерборном.
– Ты не можешь всё время работать, – мягко, но решительно заявила ей Хелен. – Время от времени ты должна проводить вечера в обществе других людей.
– Я каждый день нахожусь в компании людей, – возразила Гарретт.
– В клинике. Но я имею в виду светские вечера, когда ты надеваешь красивое платье, обмениваешься любезностями, и, возможно, даже танцуешь.
– Ты же не собираешься заняться сватовством? – подозрительно спросила Гарретт.
Хелен с упрёком улыбнулась.
– Нет ничего плохого в знакомстве с несколькими неженатыми джентльменами. Ты ведь
– Не совсем. Но я никогда не могла понять, как вместить в мою жизнь мужа. Мне бы не подошёл мужчина, который бы настаивал на домашней жизни вращающейся вокруг его потребностей, а он не мог бы ожидать, что я окажусь традиционной женой. Он должен быть таким же нестандартным, как и я. Не уверена, что такой человек существует. – Гарретт пожала плечами и криво улыбнулась. – Я не против, как говорится, остаться в девках. Так уж вышло, что моё девичество достаточно занятно.
– Вдруг он где-то там, – предположила Хелен, – сидя дома, его точно не встретить. Ты собираешься к нам на ужин, а это значит, что мы должны позаботиться о новом вечернем наряде для тебя.
– У меня есть вечерний наряд, – сказала Гарретт, вспоминая о парчовом платье, сапфирового цвета, которому было несколько лет, но оно оставалось в прекрасном состоянии.
– Я его видела и оно очень... милое, – сказала Хелен, поставив на платье крест этой слабой похвалой. – Однако, нужно что-то более праздничное. С декольте. Ни одна женщина в нашем возрасте не носит вечерние платья с высокими воротничками, они только для молодых девушек или вдов.
Признав, что мода не являлась её сильной стороной, Гарретт согласилась посетить сегодня штатную портниху универмага, миссис Алленби, после того, как они с Хелен выпьют чай.
Её мысли вернулись в настоящее, когда Хелен взяла себя в руки и пробормотала:
– Бедный мистер Рэнсом. Мужчине, должно быть, ужасно неловко, когда его застают в таком состоянии.
– Без сомнения, так и было, – сказала Гарретт, откусив миниатюрный сэндвич из листа настурции и сливочного сыра, зажатых между двумя тонкими ломтиками французской булочки. Но Рэнсом не казался смущённым. Вспоминая, как он на неё посмотрел, Гарретт охватило щекочущее чувство. Это был взгляд голодающего тигра, в нём читались только желание и инстинкт. Будто ему потребовалась вся его сила воли, чтобы не наброситься на неё.
– Чем закончилось занятие? – спросила Хелен.
– После того, как мы переоделись, Рэнсом встретил меня на улице и поймал мне двуколку. Перед тем, как я забралась на сиденье, он поблагодарил за время, проведённое вместе, и сказал, что очень сожалеет, ведь мы не сможем встретиться вновь. Я не могу припомнить своего ответа, только, как протянула руку, чтобы он её пожал, а он...
– Что?
Лицо Гарретт пошло красными пятнами.
– Он... её поцеловал, – выпалила она, вспоминая, как его тёмная голова склонилась над её рукой, затянутой в перчатку. – Это было последнее, чего я ожидала. Чтобы такой крупный голубоглазый хулиган поступил как джентльмен... особенно после того, как мы провели последние два часа, в схватке, швыряя друг друга по всему классу для фехтования. Жест оказался настолько нежным, что она потеряла дар речи и пришла в полное замешательство. Даже сейчас от одной мысль об этом её бросало в жар, и Гарретт начинала трепетать от удовольствия. Полное безумие. Если учесть всех пациентов, которых она осмотрела и прооперировала, и людей, кому подарила утешение и обняла, ничто из этого не шло в сравнение с тем ощущением интимной близости, которое испытала Гарретт, когда его губы прижались к её перчатке.
– Я не могу прекратить об этом думать, – продолжила Гарретт. – Не в состоянии перестать задаваться вопросом, как бы всё было, если... – Она не смогла закончить предложение и начала теребить маленькую ложечку для мороженного. – Я хочу опять с ним увидеться, – призналась она.
– Неужели? – услышала она тихий голос Хелен.
– Я не знаю, как с ним связаться. – Настороженный взгляд Гарретт устремился на подругу. – Но твой муж знает.
Казалось, Хелен стало неловко.
– Если мистер Рэнсом говорит, что не может с тобой видеться, я думаю, ты должна уважать его решение.
– Он мог бы навещать меня украдкой, если бы пожелал, – раздражённо заметила Гарретт. – Человек тайком слоняется по Лондону, как бездомный кот.
– Если бы он встречался с тобой тайно, куда бы это завело? Или, скорее, куда бы ты хотела, чтобы это завело?
– Даже не знаю. – Гарретт отложила ложечку, взяла вилку и вонзила её в клубнику, а затем нарезала ножом на крошечные кусочки. – Очевидно, что мне не подходит компания Рэнсома. Я должна выкинуть из головы и его самого, и интимные части его тела.
– Может это и к лучшему, – осторожно сказала Хелен.
– Вот только, я не могу. – Отложив приборы, Гарретт пробормотала: – Я никогда не руководствовалась незваными мыслями или чувствами. Всегда могла задвинуть их на второй план, словно ящик комода с постельным бельём. Что со мной происходит?
Холодная, бледная рука Хелен легла на стиснутый кулак Гарретт и успокаивающе его сжала.
– Ты слишком долго только работала и почти не развлекалась. И вдруг однажды ночью из сумрака является таинственный и красивый мужчина, спасая тебя от злоумышленников...
– Как раз этот момент меня рассердил, – прервала её Гарретт. – У меня самой неплохо получалось играть роль спасительницы, пока он не влез.
Губы Хелен изогнулись.
– Всё-таки... его вмешательство должно было немного польстить.
– Оно польстило, – проворчала Гарретт, используя изучение тарелки с маленькими бутербродами в качестве прикрытия. Она выбрала сэндвич с полупрозрачным кусочком маринованного артишока и ломтиком варёного яйца. – В действительности, он был таким лихим, что это казалось нелепым. Настоящий рыцарь в сверкающих доспехах. Признаюсь только тебе, но когда я услышала его ирландский акцент, то чуть не начала хлопать ресницами и жеманничать, как неопытная героиня какой-нибудь второсортной пьесы.
Хелен тихонько засмеялась.
– Есть какое-то очарование в мужчине с акцентом, правда? Я знаю, что это считается дефектом, тем более, если акцент валлийский, но я слышу в нём поэзию.
– В наши дни ирландский акцент - самый верный способ, чтобы перед тобой закрылись все двери, – мрачно сказала Гарретт. – Без сомнения, именно поэтому мистер Рэнсом его и скрывает.
В течение последнего десятилетия политические волнения, связанные с правом Ирландии на самоуправление, подпитывали атмосферу растущей нетерпимости. Слухи о заговорах ходили повсюду, и людям было трудно отделить предрассудки от аргументов. Особенно сейчас, после недавней волны террористической деятельности, включая сорванное покушение на жизнь принца Уэльского.
– У него нет ни респектабельной, ни приносящей доход работы, – продолжила Гарретт. – Ещё он коварный, грубый и, по-видимому, похотливый, как хорёк. Не может быть, что меня к нему влечёт.
– Нельзя выбрать человека к которому тебя будет тянуть, – размышляла вслух Хелен. – Это своего рода магнетизм. Непреодолимая сила.
– Я не стану заложницей незримых сил.
Хелен посмотрела на неё с сочувствующей улыбкой.
– Эта ситуация напоминает мне о твоих словах, сказанных после того, как на Пандору напали и ранили на улице. Ты говорила, что её нервная система перенесла шок. Думаю, из-за мистера Рэнсома перенесла шок ты. Кроме всего прочего, мне кажется, благодаря нему ты поняла, как тебе иногда бывает одиноко.
Гарретт, всегда гордившаяся своей самодостаточностью, бросила на неё возмущённый взгляд.
– Это невозможно. Как я могу быть одинокой, когда у меня есть ты и другие мои друзья, отец, доктор Хэвлок, мои пациенты...
– Я имела в виду другой вид одиночества.
Гарретт нахмурилась.
– Я не девочка в розовых очках, у которой голова забита сахарной ватой. Смею надеяться, что я более высокоразвита.
– Даже высокоразвитая женщина может оценить хорошую пару... как ты их назвала? Четырёхглавых мышц?
Едва ли можно было не заметить небольшое поддразнивание в сдержанном тоне Хелен. В повисшей чинной тишине, Гарретт выпила ещё одну чашку чая, а в это время к их столику подошла официантка и принесла маленькие стеклянные мисочки с лимонным сорбетом.
Хелен подождала пока девушка уйдёт перед тем, как сказать:
– Выслушай меня, прежде чем отказать: я очень хочу познакомить тебя с моим кузеном Уэстом. Он пробудет в городе две недели. Ты не встречалась с ним, когда он приезжал последний раз навестить Пандору. Мы как-нибудь отужинаем в Рэвенел-Хаусе.
– Нет. Умоляю тебя, Хелен, не подвергай меня, или кузена, таким бессмысленным пыткам.
– Уэст очень красив, – продолжила Хелен. – Темноволосый, голубоглазый и очаровательный. Я уверена, вы понравитесь друг другу. Проведя несколько минут в его компании, ты позабудешь о мистере Рэнсоме.
– Даже если вдруг, между мной и мистером Рэвенелом возникнет симпатия, из этого ничего не выйдет. Я не могу жить в деревне. – Гарретт попробовала ложечку сорбета. Терпкий, сладкий иней на её языке разлился холодным потоком. – Кроме всего прочего, я боюсь коров.
– Из-за их размеров? – жалостливо спросила Хелен.
– Нет, из-за их пристального взгляда. Они смотрят так, будто что-то замышляют.
Хелен усмехнулась.
– Обещаю, когда ты как-нибудь приедешь погостить в Приорате Эверсби, мы уберём всех коварных коров от тебя подальше. А что касается жизни в деревне, возможно, Уэст захочет вернуться в Лондон. У него много интересов и талантов. Скажи, что хотя бы просто встретишься с ним!
– Я подумаю, – неохотно отозвалась Гарретт.
– Спасибо, это меня успокаивает. – В голосе Хелен появилась новая, серьёзная нотка. – Потому что боюсь, существует очень веская причина, по которой мистер Рэнсом решил держаться от тебя подальше.
Гарретт настороженно на неё посмотрела.
– Какая?
Хелен нахмурилась, судя по всему, о чём-то задумавшись, прежде чем продолжить:
– У меня есть некие сведения о мистере Рэнсоме. Я не вправе обо всём рассказывать, но кое о чём ты должна знать.
Гарретт вымученно ждала, пока Хелен, оглянулась, убеждаясь, что к нише никто не приближается.
– Это связано с тем инцидентом в Гилдхолле в прошлом месяце, – тихо проговорила подруга. – Как ты помнишь, Пандора и лорд Сент-Винсент присутствовали на приёме.
Гарретт кивнула, сама Пандора рассказала ей, как расшатавшаяся доска привела к обнаружению бомб, спрятанных под полом. Через несколько минут толпа в панике быстро покинула здание. К счастью, взрывные устройства извлекли до того, как они сработали. Никаких арестов в связи с этим заговором не последовало, однако вину за него возложили на небольшую группу радикальных ирландских националистов.
– Один из гостей скончался той ночью, – продолжила Хелен. – Заместитель министра внутренних дел, мистер Нэш Прескотт.
Гарретт кивнула.
– Насколько я помню из статьи в "Таймс", у него было слабое сердце. В разгар суматохи с ним случился смертельный сердечный приступ.
– Это официальная версия, – сказала Хелен. – Но в приватной беседе лорд Сент-Винсент рассказал мистеру Уинтерборну, что мистер Прескотт знал о бомбе заблаговременно. Тело мистера Прескотта нашёл ни кто иной, как мистер Рэнсом, недалеко от Гилдхолла. – Она сделала паузу. – После того, как погнался за ним.
– Рэнсом преследовал его от самого приёма? – Гарретт внимательно на неё посмотрела. – Поверь мне, посреди сердечного приступа никто
– Вот именно. – Хелен заколебалась. – Никто не знает наверняка, что послужило причиной смерти мистера Прескотта. Однако, вполне возможно, что мистер Рэнсом... – Её голос затих, подозрение было слишком ужасным, чтобы произнести его вслух.
– Зачем ему это? – спросила после затянувшегося молчания Гарретт. – Ты думаешь, он может оказаться на стороне заговорщиков?
– Никто не знает, на чьей он стороне. Но тебе не стоит иметь с ним дело. – Хелен кинула на неё озабоченный, ласковый взгляд. – У моего мужа есть поговорка на тему риска: "На бога надейся, но в маленькой лодке не пляши".
Тень сомнения, которая зародилась в Гарретт после разговора с Хелен, не развеялась и на следующий день, когда отец помахал последним номером "Полицейского Вестника" у неё перед носом, многозначительно задав вопрос:
– Что ты об этом думаешь, дочка?
Нахмурившись, Гарретт забрала у него издание и быстро пробежалась взглядом по странице.
Пытаясь скрыть бушующие внутри неё эмоции, Гарретт вернула отцу газету. Боже милостивый, как Рэнсом мог напасть на троих арестованных?
– Доказательств вины мистера Рэнсома нет, – твёрдо сказала она.
– Только люди Дженкина смогли бы проникнуть в хорошо охраняемую судебную тюрьму, а затем, не будучи пойманными, сбежать.
Гарретт с трудом встретилась взглядом с отцом. После недавней потери веса кожа на его когда-то полных щеках слегка обвисла, а под глазами появились большие мешки, он выглядел таким добрым и усталым, что у неё сжалось горло.
– Мистер Рэнсом не терпит никакого насилия в отношении женщин, – сказала она. – Это, конечно, не может служить оправданием.
– Ты поведала не всю правду о случившемся той ночью, – рассудительно проговорил отец. – Ты сказала, что эти солдаты тебя только оскорбили, но всё было гораздо хуже?
– Да, папа.
– Тогда эти шакалы заслужили, чтобы с ними не сделал Рэнсом. Он может и хладнокровный головорез, чья душа отправится в ад, но я ему благодарен. Я бы сам избил этих ублюдков, если бы мог.
– Я бы не одобрила твоих действий так же, как и его, – возразила Гарретт, складывая руки на груди. – Мститель ничем не лучше бандита.
– Ты это собираешься ему сказать?
Её губ коснулась ироничная улыбка.
– Ты пытаешься хитростью вытянуть из меня какое-то признание, папа? Я не собираюсь снова видеться с мистером Рэнсомом.
Отец фыркнул и поднял газету, продолжив чтение. За шелестом страниц послышался его голос:
– Только потому, что ты можешь смотреть человеку в глаза, когда врёшь, не означает, что тебе удалось его обмануть.
Следующие несколько дней Гарретт провела в раздражении и изнуряющей работе. Она приняла роды у жены управляющего отделом, вправила ключицу и провела небольшую операцию по удалению доброкачественной опухоли, но всё это казалось рутиной. Даже интересный случай ревматического кровоизлияния в коленных суставах не смог её взбодрить. Впервые в жизни энтузиазм в работе, который всегда придавал жизни цель и приносил удовлетворение, необъяснимо исчез.
До сих пор ей удавалось избегать ужина с Рэвенелами, ссылаясь на измождённость после того, как она провела без сна двадцать четыре часа, присутствуя во время схваток пациентки, но Гарретт знала, что скоро придёт ещё одно приглашение, и ей придется его принять.
Во вторник днём, когда Гарретт собирала сумку со всем необходимым для еженедельного посещения работного дома, к ней подошёл её партнёр, с которым она работала в одной клинике. Хотя доктор Уильям Хэвлок не скрывал свои возражения, когда Уинтерборн нанял женщину-врача, вскоре он стал её наставником и надёжным другом. Мужчина средних лет, с характерной копной седых волос и крупной головой, напоминающей львиную, являл собой образец того,
Гарретт подняла глаза, когда доктор Хэвлок подошёл к дверям кладовой с двумя маленькими стеклянными лабораторными мензурками с бледно-золотой жидкостью.
– Я принёс тонизирующее средство, – сказал он, выходя вперёд и протягивая ей один из сосудов.
Подняв брови, Гарретт взяла мензурку и осторожно понюхала содержимое. Её губы изогнулись в улыбке.
– Виски?
– Дюарс. – Окинув её проницательным, но добрым взглядом, он поднял мензурку и произнёс тост: – С днём рождения!
Глаза Гарретт округлились от изумления. Её отец не помнил даты, а она сама никогда никому не рассказывала.
– Откуда вы узнали?
– Из вашего заявления о приёме на работу. Так как моя жена хранит данные, она знает даты рождения всех сотрудников и никогда их не забывает.
Они чокнулись сосудами и выпили. Виски был крепким, но очень мягким. На языке Гарретт задержались ароматы солода, мёда и свежескошенного сена. Ненадолго закрыв глаза, она ощутила, как по её пищеводу распространяется приятный огонь.
– Превосходно, – произнесла она и улыбнулась. – Я очень признательна. Спасибо, доктор Хэвлок.
– Ещё один тост:
Они выпили вновь.
– Что он означает? – спросила Гарретт.
– Не всегда натягивает свой лук Аполлон. – Хэвлок ласково на неё посмотрел. – В последнее время у вас плохое настроение. Не знаю в чём собственно дело, но в общем и целом могу представить. Вы - преданный своему делу врач, так умело взваливший на свои плечи столько обязанностей, что все мы, включая вас саму, склонны забывать тот факт, что вы всё ещё молодая женщина.
– В двадцать восемь? – мрачно спросила Гарретт и сделала ещё один глоток. Продолжая держать мензурку, она потянулась к коробке с лейкопластырем и бросила её в сумку.
– Сущая малютка, заплутавшая в лесу, – отозвался он. – И, как все молодые люди, вы склонны бунтовать против сурового надзирателя.
– Я никогда о вас так не думала, – запротестовала Гарретт.
Рот Хэвлока изогнулся.
– Не я суровый надсмотрщик, доктор, а вы. Дело в том, что отдых - это естественная потребность. Рабочие привычки превратили вас в зануду, и вы будете продолжать ею оставаться, пока не найдёте способ, как проводить досуг вне клиники.
Гарретт нахмурилась.
– У меня нет других интересов.
– Если бы вы были мужчиной, я бы посоветовал провести ночь в лучшем борделе, который только сможете себе позволить. Тем не менее, понятия не имею, что порекомендовать женщине в вашем положении. Просмотрите список хобби и выберите одно из них. Закрутите интрижку. Отправляйтесь в отпуск туда, где никогда раньше не бывали.
Гарретт подавилась глотком виски и уставилась на него широко распахнутыми, слезящимися глазами.
– Вы только что посоветовали мне завести роман? – сипло переспросила она.
Хэвлок издал хриплый смешок.
– Удивил вас? Не такой уж я скучный, как вы думали. Не нужно смотреть на меня, словно страдающая расстройством пищеварения монашка. Как врачу, вам хорошо известно, что половой акт можно не связывать с продолжением рода, при этом, не опускаясь до проституции. Вы работаете, как мужчина, и платят вам так же, почему бы не развлечься, как они, при условии, что сохраните это в тайне.
Гарретт пришлось сначала опустошить остатки виски прежде, чем ответить:
– Отодвинув моральные соображения на второй план, риск того не стоит. Если мужчину поймают на интрижке, его карьера не пострадает, но моя разлетится в пух и прах.
– Тогда найдите себе мужа. Нельзя упускать любовь, доктор Гибсон. Как вы думаете, почему я, вдовец, выставлял себя дураком перед миссис Фернсби, пока она, наконец, не согласилась стать моей женой?
– Из-за удобств? – предположила она.
– Боже правый, нет. Нет ничего удобного в том, чтобы связать свою жизнь с жизнью другого человека. Брак это бег в мешках: вы можете придумать способ, как добраться в нём до финиша, но всё равно добежите быстрее без мешка.
– Тогда зачем это вообще делать?
– Наше существование, даже интеллект, держится на любви, без неё мы были бы не более, чем неодушевлённые предметы.
Удивившись про себя такой сентиментальной речи, произнесённой не кем иным, как Хэвлоком, Гарретт возразила:
– Не простая задача найти человека, которого сможешь полюбить. Вы так говорите, будто это так же легко, как выбрать дыню в магазине.
– Очевидно, вы не делали ни того, ни другого. Найти человека, которого полюбишь значительно проще, чем хорошую дыню.
Гарретт иронично улыбнулась.
– Я уверена, что вы дали совет из благих побуждений, но меня не интересуют ни дыни, ни великие любовные похождения. – Она протянула ему пустую мензурку. – Однако я постараюсь придумать себе хобби.
– Уже кое-что. – Хэвлок направился к двери, но остановился, бросив на напарницу взгляд через плечо. – Вы прекрасно слышите других людей, мой юный друг. Но при этом совершенно не слушаете себя.
К тому времени, когда Гарретт закончила обход лазарета в работном доме Кларкенуэлла, уже наступила ночь. Усталая и голодная она сняла белый фартук и надела тёмно-коричневый прогулочный жакет, обшитый шёлковой тесьмой, с тонким кожаным поясом вокруг талии. Взяв трость и докторский саквояж, она вышла из работного дома и остановилась прямо за железными воротами, на парадной дорожке, где перемежались свет и тени.
В надоедливой тишине летнего вечера она двинулась обратно к главной дороге.
До неё донёсся глухой грохот пыхтящих труб, шипящих котлов и металлических колёс несущегося вдалеке поезда. Она замялась, поняв, что не хочет возвращаться домой. На то не было никаких веских причин: отец играл еженедельную партию в покер с друзьями и не хватится дочери. Но она не могла придумать, куда ещё отправиться. Клиника и универмаг закрылись, и уж точно никуда не годилось заявиться без приглашения в чужом доме. Её живот заурчал в тисках облегчённого корсета. Гарретт поняла, что забыла пообедать.
Одним из основополагающих правил передвижения по опасным районам города считалось выглядеть уверенно. А она остановилась на углу улицы, её ноги отяжелели, словно свинец. Чем она занималась? Что это за ужасное чувство внутри? Печаль, окутанная тоской. Пустое чувство, которое ни одно чёртово хобби или отпуск никогда не изгонит.
Возможно, ей стоит навестить Хелен без предупреждения, к чёрту манеры. Подруга выслушает её переживания и будет знать, что сказать. Но нет... это приведёт лишь к новым призывам встретиться с Уэстоном Рэвенелом, заменителем мужчины, которого она действительно хотела увидеть... аморального, озабоченного правительственного убийцу с ямочкой на щеке.
Гарретт перебрала в голове обрывки разговоров за последнюю неделю:
И тихий голос Рэнсома:
Не сходя с места, в плену таинственной щемящей боли, Гарретт слышала, как кто-то ссориться на соседней улице, рёв осла, крики продавца водяного кресса, катившего свою тележку по тротуару. Слившиеся воедино, шумы города заполняли каждую пробегающую секунду, пока Лондон сбрасывал с себя дневную суматоху и облачался в бурлящий восторг тёплой летней ночи. Город казался пузатым и процветающим подлецом. Обутый в кирпич и сталь, одетый в плотный плащ из фабричного дыма он хранил миллион секретов в своих карманах. Гарретт любила его, весь целиком, от купола Собора Святого Павла до крысы в сточной канаве. Лондона, друзей и работы ей всегда было достаточно. До недавних пор.
– Вот бы... – прошептала она, и закусила губу.
Где сейчас находился Рэнсом?
Наверное, любовь к канализационной крысе зашла слишком далеко.
Если закрыть глаза, чего бы она, конечно же,
Гарретт с удивлением обнаружила, что держит в руке серебряный полицейский свисток. Даже не подозревая об этом, она вынула его из кармана жакета. Гарретт потёрла большим пальцем блестящую поверхность.
Повинуясь безумному порыву, она поднесла свисток к губам и быстро в него дунула. Не сильно, чтобы не подать тревожный сигнал констеблю, всего лишь издала короткий свист. Она закрыла глаза и досчитала до трёх, ожидая и прислушиваясь, не приближаются ли шаги.
Ничего не произошло.
Её ресницы поднялись. Никого не было.
Пришло время вернуться домой. Она угрюмо засунула свисток обратно в карман, сняла трость с левой руки и повернулась, чтобы уйти.
И тут она упёрлась в стену и выронила кожаную сумку. У неё вырвалось глухое восклицание:
– Боже всемогущий!
Это была не стена. А мужчина. Её лицо уткнулось в широкую грудь.
Прежде чем она полностью осознала, что произошло, её тело уже узнало ощущение этих тугих, мощных мышц, больших рук, крепко сжимающих Гарретт, чистый мужской запах, который был лучшим ароматом в мире. Он быстро и тщательно оглядел её тёмно-синими глазами, убеждаясь, что она в порядке.
Он всё-таки за ней следил. У неё вырвался тихий нервный смешок. Когда она посмотрела на его суровое лицо, её захлестнуло приятное возбуждение, словно ей сделали инъекцию прямо в артерию. Гарретт шокировало то, как хорошо ей было с ним вместе. Душа взмыла ввысь.
– Этот свисток только на тот случай, если вам понадобится помощь, – тихо проговорил Рэнсом. Сердитый взгляд омрачил его лицо, но кончики пальцев слегка сжимались, будто он жаждал её коснуться и приласкать.
Гарретт не удержалась от улыбки.
– Мне нужна помощь, – ответила она, стараясь говорить нормальным тоном. – Я проголодалась.
За видимым спокойствием промелькнул намёк на настоящие эмоции.
–
– Сегодня мой день рождения, – сообщила она ему.
Его взгляд вывернул её наизнанку.
– Правда?
Она кивнула, стараясь выглядеть беспомощной.
– Я одна, голодна, и сегодня мой день рождения.
Рэнсом выругался так тихо, словно произнёс вечернюю молитву, и поднёс руку к её лицу, нежно обхватив щеку. Прикосновение его пальцев было настолько приятным, что она ощутила его всей своей кожей. Изучив её в течение напряжённого момента, он мрачно покачал головой, будто поражаясь особенно неудачному повороту судьбы. Рэнсом наклонился, чтобы поднять её сумку.
– Пойдёмте, – сказал он.
И она последовала за ним, не спрашивая и не заботясь о том, куда они направляются.
Глава 6
Пока они шли, Гарретт держала Рэнсома под руку. На нём была одежда рабочего с жилетом из тонкой и мягкой кожи, из которой шьют перчатки. Под ладонью она ощущала его твёрдую мускулистую руку. Он вёл Гарретт по улицам, вдоль которых тянулись тесные ряды зданий. Они проходили мимо пивных, таверн, свечных лавок и магазинов с подержанной одеждой. Улица становилась всё более людной, её наводняли матросы и весёлые моряки, мужчины в шинелях, продавщицы, лавочники и хорошо одетые жёны торговцев. Гарретт ослабила обычную бдительность, зная, что ни одна душа не посмеет приблизиться к ней, пока она находилась в компании такого большого здоровяка, который, очевидно, чувствовал себя на улице, как дома. На самом деле,
Это напомнило ей о незаконном вторжении в тюрьму.
– Нет необходимости спрашивать, чем вы занимались после нашей последней встречи, – сказала она, – ведь я прочитала статью о вашем последнем подвиге в "Полицейском Вестнике".
– Каком подвиге?
– О вторжении в тюрьму, – упрекнула она. – О нападении на трёх солдат. Это было очень неправильно с вашей стороны, и совершенно необязательно.
– Я на них не нападал. Сначала произошла небольшая потасовка, но лишь для того, чтобы привлечь их внимание, между тем я потратил несколько минут на строгий выговор.
– Вы вломились в тюрьму, чтобы их
– Я ясно дал понять, что любой человек, который попытается вам навредить, навлечёт на себя адские муки. И если я когда-нибудь узнаю, что они напали на другую женщину, я сказал, что... – он замолчал, видимо, обдумывая, как лучше выразиться. – Ну, я припугнул их, чтобы они больше этого не делали.
– И поэтому вас описали как неизвестного преступника? Потому что они были слишком напуганы, чтобы вас опознать?
– У меня хорошо получается наводить страх на людей, – ответил он.
– Очевидно, вы назначили себя судьёй, присяжными и палачом. Но этим должна заниматься британская система правосудия.
– Закон не всегда работает, когда дело касается таких людей. Они понимают только угрозы и ответные меры. – Рэнсом сделал паузу. – Если бы у меня была совесть, она бы осталась чиста по отношению к этим ублюдкам. А теперь расскажите мне о своём визите в работный дом.
Пока они шли, Гарретт поведала ему о пациентах, которых она навещала в лазарете, и о своих переживаниях по поводу плохих условий. Неправильная диета, состоящая в основном из каши и хлеба, особенно вредна для детей, поскольку без достаточного питания их рост будет постоянно замедляться, и они окажутся подвержены болезням. Однако её обращения к должностным лицам работного дома остались без внимания.
– Они сказали, что если еда в работном доме улучшится, то в него захотят попасть слишком много людей.
– То же самое говорят и о тюремной пище, – с мрачной улыбкой сказал Рэнсом. – Если питание чересчур улучшить, то утверждается, что люди начнут совершать преступления только из-за желания её попробовать. Но никто из тех, кто оказался по ту сторону тюремной решётки, никогда бы так не сказал. И единственное преступление, которое нужно совершить, чтобы оказаться в работном доме это быть бедным.
– Очевидно, им не хватает здравого смысла, – сказала Гарретт, – поэтому я решила обратиться к вышестоящему начальству. Я составляю жалобу в Министерство внутренних дел и Совет местного самоуправления, подробно разъясняя, почему управляющие работных домов должны установить минимальный набор стандартов. Это вопрос общественного здравоохранения.
Слабая улыбка коснулась его губ.
– Вкалываете, как пчела, – пробормотал он. – Вы когда-нибудь находите время для удовольствий, доктор?
– Я получаю удовольствие от работы.
– Я имел в виду, бьёте баклуши время от времени?
– У меня сегодня был разговор с доктором Хэвлоком на ту же тему, – сказала Гарретт, печально усмехнувшись. – Он назвал меня занудой. Подозреваю, вы бы с ним согласились.
Рэнсом весело выдохнул.
– А вы? – спросил он. – Зануда гасит всё удовольствие. Вы же разжигаете интерес.
Это высказывание застало её врасплох.
– Ну, естественно, я же бесстыдная искусительница, – насмешливо ответила она. – Это всем известный факт.
– Думаете, я потешаюсь над вами?
– Мистер Рэнсом, одно дело, когда вы делаете мне резонный комплимент, и совершенно другое, когда выставляете меня Клеопатрой.
Вместо того чтобы выглядеть пристыженным или смущённым, Рэнсом посмотрел на неё с лёгким недоумением.
– Пойдёмте со мной, – пробормотал он, взяв её за руку и подтолкнув к узкому переулку, где ряд скованных между собой повозок и тележек был поставлен на попа, оглоблями вверх. Из соседнего дома доносился сильный аромат поджаренной селёдки и подгоревших каштанов.
– В тёмную аллею? Думаю, не стоит.
– Я бы не хотел обсуждать это посреди улицы.
– Нет нужды в обсуждении, я высказалась по этому поводу.
– Теперь хочу высказаться я. – Рэнсом твёрдо взял её за руку. Гарретт стало любопытно, что он скажет, только поэтому она не стала возражать.
Подведя её к пустынному, затенённому порогу, Рэнсом опустил сумку с тростью и повернулся к ней.
– Что бы вы обо мне не думали, – сухо сказал он, – я бы никогда не стал играть с вами в подобные игры. Как вы вообще можете сомневаться в моём влечении к вам после нашего урока у Бужара. Или не заметили, что ваша близость превратила меня в похотливого племенного быка?
– Я заметила, – резко прошептала Гарретт. – Однако мужская эрекция не всегда вызвана сексуальным желанием.
Его лицо перестало выражать эмоции.
– Вы вообще о чём?
– Спонтанная эрекция может быть вызвана натиранием мошонки, травматическим повреждением промежности, обострением подагры, воспалением предстательной железы... – Ей пришлось прерваться, когда Рэнсом вплотную притянул её к себе.
Она встревожилась, ощутив, как всё его тело начало содрогаться. Только услышав обрывистые смешки около уха, Гарретт поняла, что он изо всех сил пытается не расхохотаться.
– Что здесь смешного? – приглушённо спросила она, уткнувшись в его грудь. Он не ответил, просто был не в состоянии, только яростно покачал головой и продолжил с трудом сопеть. Она уязвлёно проговорила: – Как врач, могу вас заверить, что в спонтанной эрекции нет ничего весёлого.
Высказывание чуть не довело его до истерики.
– Боже, – взмолился он, – давайте оставим врачебную терминологию.
Гарретт придержала язык, дожидаясь, пока он возьмёт себя в руки.
– Дело не в натёртой мошонке, – в конце концов, ответил Рэнсом, в его голосе всё ещё слышались отзвуки смеха. Неровно вздохнув, он прижался носом к её виску. – Поскольку мы, похоже, не выбираем выражений, я раскрою вам причину: всё дело в том, что я обнимал женщину, о которой и так мечтал больше, чем следовало. Ваше присутствие заставляет мою кровь кипеть. Но я не имею права вас хотеть. И мне не стоило приходить сегодня.
Поначалу Гарретт была слишком поражена, чтобы ответить.
"Он орудовал честностью, словно шпагой", – изумлённо подумала она. Теперь он не оставил им выбора ходить вокруг да около. Казалось удивительным услышать подобные слова от такого скрытного человека, как он.
– У вас не оставалось выбора, – в конце концов, сказала она. – Я вас вызвала. – Она улыбнулась, касаясь его плеча щекой, и добавила: – Мой джинн из свистка.
– Я не исполняю желаний, – сказал он.
– Второсортный джинн. Я должна была догадаться, что мне достанется именно такой.
Уткнувшись в волосы Гарретт, Рэнсом издал последний смешок и обвёл кончиком пальца нежный контур её ушка.
Гарретт подняла голову. Увидев, в какой близости от неё находится его рот, и, почувствовав свежее, тёплое дыхание Рэнсома, в её животе странным образом всё перевернулось.
Её и раньше целовали, один раз очаровательный доктор, пока она работала медсестрой в больнице Святого Томаса, а другой - студент-медик из Сорбонны. Оба случая немного разочаровали. Ощущение мужского рта на её губах не было неприятным, но она определённо не понимала, как можно назвать поцелуй восхитительным опытом.
С Итаном Рэнсомом, однако... всё может сложиться по-другому.
Он застыл, его напряжённый взгляд был прикован к ней, от чего Гарретт пронзил электрический разряд.
"Рэнсом собирается меня поцеловать", – подумала она с грохочущим сердцем и начала терять силы от нетерпения.
Но он резко выпустил её из рук, его губы изогнула самоироничная улыбка.
– Я обещал вас накормить. Мы должны держать вас в боевой готовности.
Они вернулись на главную улицу и двинулись в сторону непрерывно нарастающего шума. Свернув за угол, Гарретт увидела впереди Кларкенуэлл-грин, где толпилось множество людей. Витрины были освещены, по крайней мере, сотни временных торговых лавок выстроились в два ряда. Изначально это место являлось деревенским местом сбора, лужайкой с подстриженной травой и дорожками, теперь же здесь располагалась мощёная площадь, окружённая домами, магазинами, постоялыми дворами, фабриками, тавернами и кофейнями. В центре было расчищено пространство для желающих станцевать джигу, хорнпайп и польку под музыку скрипок и корнета. Уличные певцы бродили в толпе, периодически останавливаясь, чтобы исполнить комические куплеты или сентиментальные баллады.
Гарретт с удивлением оглядела разворачивающуюся сцену.
– Напоминает базар в субботний вечер.
– Это празднование новой линии лондонского метро, принадлежащей компании Айронстоун. Владелец железной дороги Том Северин оплачивает из своего кармана ярмарки и концерты по всему городу.
– Может быть мистер Северин и берёт на себя ответственность за проведение мероприятий, – иронично заметила Гарретт, – но уверяю вас, что на празднование не потрачено ни единого шиллинга из его собственного кармана.
Взгляд Рэнсома метнулся к ней.
– Вы знаете Северина?
– Я с ним знакома, – ответила она. – Он друг мистера Уинтерборна.
– Но не ваш?
– Я бы назвала его хорошим знакомым. – Заметив морщинку между его бровями, по её телу пробежала приятная дрожь. Неужели он приревновал? – Мистер Северин интриган, – сказала она. – Авантюрист. Он всё делает ради собственной выгоды, даже за счёт друзей.
– То есть, бизнесмен, – категорично проговорил Рэнсом.
Гарретт рассмеялась.
– Определённо так и есть.
Они обошли толпу и направились к ряду киосков, каждый из которых автономно освещался за счёт самоподдерживающихся газовых или масляных ламп, или пламенем свечей, покрытых яркими абажурами. Пище не давали остыть, накладывая в большие банки на железных примусах или в жестяные и медные аппараты с маленькими трубочками сверху, из которых выходил ароматный пар.
– Что бы вы хотели съесть... – начал Рэнсом, но замолчал, когда его внимание привлекло незначительное волнение возле скопления стендов. Пухлая, румяная молодая женщина в фетровой шляпке, украшенной цветными шёлковыми лентами, сжимала длинную плоскую корзинку для покупок, а в это время рыжеволосый констебль пытался её у неё отнять. Люди собирались посмотреть на разворачивающуюся сцену, при этом одни смеялись, другие ругали констебля.
– Это Мэгги Фрил, – печально сказал Рэнсом. – Я хорошо знаю эту семью, дружил с её братом. Не возражаете, если я разберусь с проблемой?
– Да, конечно, – с готовностью отозвалась Гарретт.
Рэнсом зашагал в сторону спорящих, а Гарретт последовала за ним.
– Что происходит, Макшихи? – спросил он констебля.
– Я конфискую катушку с лентами за её дерзость, вот что происходит, – огрызнулся полицейский, вырвав корзинку из рук женщины. В ней находились нитки, обрывки тканей и длинный штифт, на котором крепились рулоны шнурков и лент.
Всхлипывая, женщина повернулась к Рэнсому.
– Он же не может забрать ленты только потому, что я ему надерзила, так ведь?
– Могу, и заберу, – сообщил ей констебль. Его лицо раскраснелось от негодования и напряжения, а его рыжие брови и волосы только добавляли ему схожести с алым, раскалённым угольком.
– Ты - знатный задира, – прокричала женщина. – Пускай тебя сожрёт кот, а кота дьявол!
– Тише, Мэгги, и придержи коготки, – прервал её Рэнсом. –
– Она слишком часто меня обзывала.
– Кривоножкой? – съязвила Мэгги. – Ты про это?
Глаза констебля сузились.
– Мэгги, – мягко предостерёг Рэнсом, бросив на женщину многозначительный взгляд. – Хватит дерзить бедняге. На твоём месте я бы с ним помирился и предложил ленту для его возлюбленной.
– У меня нет возлюбленной, – пробормотал констебль.
– Какая неожиданность, – ядовито отозвалась Мэгги.
Рэнсом ласково приподнял её подбородок указательным пальцем.
Тяжело вздохнув, девушка повернулась к констеблю.
– Ой, тьфу, ладно я дам тебе ленточку.
– Что мне с ней делать? – нахмурившись, спросил Макшихи.
– Ты, что ли, глупый? – изумилась она. – Неужели ничего не знаешь о милашествах? Подари её девушке, которая тебе нравится, и скажи, что ленточка подходит под цвет её глаз.
Полицейский неохотно вернул ей корзину.
–
Пока Рэнсом уводил Гарретт, она спросила:
– Что она вам сказала?
– Ирландцы суеверны, они не произносят слово "до свидания". Вместо этого мы говорим "slán", что означает "иди с миром".
– А другое?
– Эятан, так звучит моё имя на ирландском.
Гарретт сочла эти три музыкальных слога очень красивыми.
– Мне нравится, – тихо проговорила она. – Но ведь ваша фамилия... Рэнсом... английская, так ведь?
– На протяжении более трёхсот лет, Рэнсомы жили в Уэстмите. Не заставляйте меня доказывать, что я ирландец на людях,
– В этом нет необходимости, – с улыбкой на лице заверила его Гарретт.
Пока они шли, он положил свободную руку ей на поясницу.
– Вы раньше бывали на Кларкенуэлл-грин?
– Недолго. – Гарретт кивнула в сторону аккуратной церкви с единственной башенкой и шпилем, возвышающейся на холмике над площадью. – Это же Сент-Джеймс?
– Ага, а вон там находится Кэнонбери-хаус, где давным-давно жил лорд-мэр со своей дочерью Элизабет. – Рэнсом указал на особняк вдали. – Когда он выяснил, что Элизабет влюбилась в молодого лорда Комптона, он запретил ей выходить за него замуж и запер в башне. Но Комптону удалось выкрасть возлюбленную из дома в корзине для выпечки, и вскоре они поженились.
– Как она смогла поместиться внутри? – скептически спросила Гарретт.
– Раньше корзины были достаточно большими, и мужчина мог унести её на спине.
– Всё равно не могу себе этого представить.
– Если бы девушка была ваших размеров, то проблем бы не возникло. – Его сверкающий взгляд скользнул по её стройной фигурке, и он добавил: – Она уместилась бы в кармане.
Не привыкшая к подтруниваниям, Гарретт засмеялась и покраснела.
Проходя мимо лавок и повозок, Гарретт различала множество акцентов: ирландский, валлийский, итальянский и французский. Рэнсом знал многих лавочников и торговцев и добродушно подшучивал над ними, то здесь, то там, обмениваясь дружескими выпадами. Не раз Гарретт исподтишка предупредили об опасности нахождения в компании “такого сладкоречивого негодника”, или “красавца-проходимца" и дали массу советов, как покорить этого доставляющего неприятности молодого человека.
Разнообразие товаров поражало: множество коричневой пикши, обжаренной в кляре, гороховый суп с кусочками засоленной свинины, копчёный картофель, надрезанный сверху и облитый маслом, устрицы, зажаренные в раковинах, маринованные морские улитки и вареники размером с яйца, наваленные в широкие неглубокие плошки. Мясные пироги в форме полукруга, чтобы их удобнее было переносить. Савелойские колбаски и сардельки, варёный язык и кусочки ветчины с прослойками белого жира, завёрнутые в сэндвичи под названием свиные ножки.
Далее предлагалось изобилие кондитерских изделий: пудинги, пирожные, булочки с жирными белыми сахарными прожилками, кексы из лимонной цедры, имбирное печенье, обмазанное хрустящей глазурью, и пирожки со смородиной, крыжовником, ревенём или вишней.
Рэнсом вёл Гарретт от одного прилавка к другому, покупая всё, что привлекало её внимание: бумажный кулёк с горячим зелёным горошком и беконом и варёный пудинг с коринкой. Он уговорил её отведать острую итальянскую тушеную телятину под названием стофато, которое оказалось настолько вкусным, что она съела целую миску. Ничто, однако, не смогло заставить Гарретт попробовать спагетти, тарелку длинных белых извивающихся штуковин, плавающих в креме.
– Нет, спасибо, – сказала она, тревожно их разглядывая.
– Они похожи на макароны, – настаивал Рэнсом, – только нарезаны нитями, а не вылеплены трубочками.
Гарретт сжалась от вида незнакомой еды.
– Напоминают червяков.
– Это не червяки. Они сделаны из муки и яиц. Попробуйте.
– Нет, я не могу. Правда не могу. – Гарретт побледнела, наблюдая за тем, как он накручивал длинную нить на вилку. – Боже мой, пожалуйста, не ешьте их у меня на виду.
Рэнсом рассмеялся.
– Вы настолько брезгливы? И при этом врач?
– Уберите, – взмолилась она.
Он покачал головой, печально улыбнувшись.
– Подождите здесь. – Отдав жестяную тарелку паре мальчиков, стоящих возле прилавка, Рэнсом задержался, чтобы что-то купить. Вернувшись, он вручил ей напиток в коричневой стеклянной бутылке.
– Имбирное пиво? – предположила она.
– Красное Бракетто.
Гарретт осторожно сделала глоток и тихо благодарно мурлыкнула, распробовав вкус сладкого красного вина. Она продолжала пить из бутылки, пока они обходили толпу, которая собралась в центре площади.
– Чего все ждут? – спросила Гарретт.
– Скоро узнаете, – Рэнсом повёл её на западную сторону площади, где вырисовывался внушительный зал заседаний, чей классический фронтон поддерживали гигантские колонны.
– Если бы моя бывшая директриса, мисс Примроуз, меня сейчас увидела, то была бы потрясена, – заметила Гарретт с усмешкой. – Она всегда говорила, что употребление пищи на улице свидетельствует о дурном воспитании.
– В какой школе вы учились?
– В Хайгейт. Тётя Мария оплатила моё обучение в экспериментальной школе-интернате. Там преподавали девочкам те же предметы, что и мальчикам: математику, латынь и естественные науки.
– Так вот значит с чего начались все проблемы, – проговорил Рэнсом. – Никто вам не сказал, что девочкам нельзя изучать науки.
Гарретт рассмеялась.
– На самом деле, вся семья отца мне об этом твердила. Они были возмущены идеей отправить меня в подобное заведение. Бабушка сказала, что образование возложит непосильную нагрузку на женский ум, и я останусь умственно и физически отсталой до конца жизни. Мало того, мои будущие дети окажутся неполноценными! Но тётя Мария, благослови её Господь, упорствовала. Отец, в конце концов, согласился с замыслом, главным образом потому, что мне исполнилось десять лет, и он не знал, что со мной делать.
Они дошли до зала заседаний, и Рэнсом затянул её в неприметное пространство между гигантской колонной и большой каменной лестницей. Здесь царили прохлада и мрак, воздух был немного влажным и пах камнем и ржавчиной.
Опустив саквояж и трость, Рэнсом повернулся к ней лицом и одарил спокойным заинтересованным взглядом.
– Вам нравилась школа-интернат?
– Да. Я была благодарна за настоящее образование. Оно изменило мою жизнь. – Гарретт прислонилась спиной к стене лестницы и сделала ещё один глоток вина, прежде чем задумчиво продолжить: – Конечно, пребывание в интернате было не похоже на жизнь в кругу семьи. Учеников не поощряли привязываться к учителям. Если мы переживали или грустили, то держали это в себе и пытались оставаться при деле. Мисс Примроуз хотела, чтобы мы научились быть выносливыми и самостоятельными. – Она сделала паузу, слегка прикусив нижнюю губу. – Иногда я думаю... что, возможно... приняла эти уроки слишком близко к сердцу.
– Почему вы так считаете? – Рэнсом облокотился плечом о стену, посмотрев на Гарретт c высоты своего внушительного роста, он находился очень близко от неё и дарил ощущение защищённости.
Гарретт огорчилась, поняв, как много наговорила.
– Я вас утомила бесконечной болтовнёй о своём детстве. Давайте сменим тему разговора. Как вы...
– Мне нравится эта тема, – прервал её Рэнсом, понизив голос до бархатного тембра. – Договаривайте, что вы собирались сказать.
Гарретт снова отпила из бутылки, набираясь храбрости перед ответом.
– Просто я... как правило, держу людей на расстоянии. Даже от такой хорошей подруги, как леди Хелен, я утаиваю какие-то вещи, которые я знаю, могли бы её шокировать или расстроить. Моя работа... человек, которым я стала благодаря ей... и, возможно, потеря матери... мне кажется, я не в состоянии сближаться с людьми.
– Это всего лишь привычка. – Отблеск уличного фонаря высек сапфировые искры в глубине его глаз. – Придёт время, вы доверитесь кому-нибудь настолько, что ослабите бдительность. И тогда перестанете себя сдерживать.
Их прервала молодая девушка, шедшая по тротуару перед залом заседаний, и выкрикивающая:
– Цветы! Свежесрезанные цветы! – Она остановилась перед ними. – Букетик для леди, сэр?
Рэнсом повернулся к цветочнице, её длинные тёмные волосы были покрыты красочным платком, а поверх чёрного платья она носила лоскутный передник. В руках девушка несла плоскую корзину, наполненную маленькими букетами, чьи стебли украшали, обвязанные вокруг них обрезки цветных лент.
– В этом нет необходимости, – начала Гарретт, но Рэнсом, проигнорировав её протест, оглядел крошечные букетики роз, нарциссов, фиалок, незабудок и гвоздик.
– Почём? – спросил он цветочницу.
– Фартинг, сэр.
Он взглянул на Гарретт через плечо.
– Вам нравятся фиалки?
– Да, – робко ответила она.
Рэнсом дал девушке шестипенсовик и выбрал один из букетиков.
– Спасибо, сэр!
Девушка поспешила прочь, словно боясь, что он передумает.
Рэнсом повернулся к Гарретт с букетиком пурпурных цветков. Потянувшись к лацкану её прогулочного жакета, он ловко вставил обёрнутые лентой стебельки в петлицу.
– Тоник из фиалок отлично очищает кровь, – неловко произнесла Гарретт, чувствуя необходимость заполнить тишину. – И они хороши при лечении кашля или лихорадки.
На его щеке показалась неуловимая ямочка.
– А ещё они к лицу зеленоглазым женщинам.
Она застенчиво взглянула на букет и коснулась одного из бархатистых лепестков.
– Спасибо, – прошептала она. – Это первый раз, когда мужчина дарит мне цветы.
– Ах, дорогая... – Его проницательный взгляд изучил её лицо. – Неужели вы так сильно запугиваете мужчин?
– Так и есть, я ужасна, – призналась Гарретт, издав озорной смешок. – Я независима и самоуверенна, и мне нравится командовать людьми. Во мне нет женской утончённости. Моя профессия либо оскорбляет, либо пугает мужчин, а иногда и то, и другое. – Она пожала плечами и улыбнулась. – Поэтому мне никогда не дарили даже одуванчика. Но это стоило того, чтобы жить, как мне хочется.
Рэнсом уставился на неё, как заворожённый.
– Вы - королева, – тихо проговорил он. – Я мог бы путешествовать по миру всю оставшуюся жизнь, но так и не найти другой женщины, хотя бы вполовину такой же замечательной, как вы.
Колени Гарретт, казалось, превратились в желе. Где-то в помутившемся сознании зародилась мысль, что неспроста она чувствует себя так уютно, безопасно и расположена к беседе. Нахмурившись, Гарретт протянула бутылку вина и посмотрела на неё с подозрением.
– Мне достаточно, – сказала она, передавая её ему. – Я не хочу захмелеть.
Его брови приподнялись.
– Даже мышке-полёвке не хватило бы выпитого вами, чтобы захмелеть.
– Дело не только в вине. Доктор Хэвлок налил мне виски по случаю моего дня рождения. А я должна сохранять ясность ума.
– Для чего?
Она порылась в уме в поисках причины, но так ничего и не ответила.
Рэнсом увлёк её глубже в полумрак. Рукой он привлёк голову Гарретт к своему плечу, прижав к мягкой, эластичной коже жилета. Она чувствовала, как он нежно поглаживает её щеку, будто прикасается к крылышку маленькой птички или хрупким лепесткам мака. На его пальцах чувствовался сладкий аромат фиалок.
"До конца жизни, – смутно подумала она, – этот запах будет напоминать об этом моменте".
– Вы привыкли быть за всё в ответе, – пробормотал он, – ежесекундно. Никто вас не страхует, если вы оступаетесь. – Его голос обволакивал её ушко, заставляя трепетать. – Но сегодня у вас выходной. Мои руки не дадут вам упасть. Пейте больше вина, если хотите. Позже будут музыка и танцы. Я куплю вам ленту в волосы, и мы станцуем вальс в полночь на площади. Что вы на это скажете?
– Скажу, что мы будем смотреться, как пара дурачков, – ответила Гарретт, но позволила себе расслабиться, отдавшись во власть жаркого тела Рэнсома, безвольно сливаясь с его жёсткими контурами.
От нежного, тёплого прикосновения к виску, у неё приподнялись волоски на руках и затылке. Его грудь опускалась и поднималась во время дыхания, каждый раз прижимаясь к её, пока их ритмы не совпали. Гарретт отдалённо осознавала, что вокруг находятся другие пары, которые миловались и украдкой срывали поцелуй или два. До сегодняшнего вечера она не понимала, почему некоторые предаются такому бесстыдному поведению на людях. Теперь ей всё стало ясно. Не всегда тени скрывали пугающие вещи. Иногда они были единственным местом, где пряталось маленькое волшебство.
Люди заслоняли собой уличные фонари. Огни в витринах магазинов и тавернах гасли. Где-то неподалеку пела женщина, одна из уличных артисток, исполняла балладу на гэльском языке. Её мягкий и лёгкий голос, плёл сложную мелодию, которая звучала, как воплощение глубокой печали.
– Что это за песня? – спросила Гарретт.
– “Donal Og". Одна из любимых моей мамы.
– О чём она?
Казалось, Рэнсом не хотел отвечать. После долгой паузы, он начал нашёптывать перевод возле её уха:
– Чёрная, как уголь, скорбь меня окружает. Ты украл у меня будущее и прошлое, ты отобрал у меня восток и запад. Солнце, луну и звёзды с моего неба забрал... и Бога тоже, если я не ошибаюсь.
Гарретт была слишком растрогана, чтобы говорить.
Итан Рэнсом никогда не сможет вписаться ни в нынешнюю картину её жизни, ни в какую-либо будущую. Он был ослепительной и кратковременной аномалией. Падающей звездой, сгорающей в атмосфере благодаря своей же собственной скорости.
Но она хотела этого мужчину. Хотела, так неистово, что начинала выдавать сумасшедшие идеи за разумные планы действий.
Собравшаяся толпа на площади заволновалась в ожидании. Рэнсом принялся осторожно поворачивать Гарретт к себе спиной, игнорируя её приглушённые протесты.
– Развернитесь, – настаивал он, – тогда вы сможете увидеть.
– Что увидеть? – спросила она, предпочитая оставаться в его объятиях, как сейчас. Рэнсом крепко прижал её спину к своей груди, положив руку ей на талию. Не прошло и минуты, как воздух прорезал длинный, оглушительный свист, прерванный треском вспыхнувших синих искр высоко на тёмном небосводе. Гарретт рефлекторно вздрогнула, и Рэнсом крепче обхватил её, пощекотав ушко тихим смехом.
Небо над центром Лондона окрасилось бордовыми цветами, когда одновременно около трёх десятков ракет взмыли ввысь. Толпа разразилась восторженными криками и возгласами, как только воздух пронзили пиротехнические залпы в виде огненных спиралей, шлейфов, раковин и дождя из цветных звёзд. Над толпой на площади танцевал сказочный отблеск.
Гарретт прислонилась к Рэнсому, откинув голову на его плечо. Её переполняли чувства счастья и удивления, перемежающиеся между собой, словно те шёлковые ткани, которые под разными углами зрения, казалось, меняли цвет. Неужели всё происходило на самом деле? Вместо того чтобы благополучно находится дома в постели, она оказалась посреди города ночью, вдыхала воздух, пахнущий фиалками со слабой примесью фосфора, и наблюдала за фейерверком, пока её обнимали мужские руки.
Даже сквозь слои одежды, она ощущала его упругое, крепкое тело, лёгкое поигрывание мышц, которые приспосабливались к её малейшим движениям. Голова Рэнсома склонилась ниже, и Гарретт почувствовала мягкое, горячее прикосновение к шее сбоку.
Её пронзила дрожь, такая же лёгкая и отчётливая, как вибрация на струне арфы. Его рот отыскал невыносимо чувствительное местечко и задержался, даря эротические ласки, которые заставили сжаться пальцы ног внутри её практичных прогулочных ботинок. Когда возражений со стороны Гарретт не прозвучало, его губы скользнули ниже, и нежную кожу уколола бархатистая вечерняя щетина Рэнсома. Последовал ещё один поцелуй, осторожный и медленный, он словно пытался успокоить бешено бьющийся пульс Гарретт. По позвоночнику прокатилось горячее ощущение и отозвалось во всём теле. Ладони и ложбинки под коленями стали влажными, а между бёдер пробудилось неожиданное и постыдное судорожное подёргивание.
Все чувства сосредоточились на поцелуях, которыми он покрывал её шею. От каждого удара сердца по венам разливался огонь. Ноги дрожали, подозрительно подгибаясь, но его руки крепко удерживали её на месте. Гарретт напряглась, трепеща, подавляя возглас. В конце концов, он поднял голову, и его рука легла на её горло. Кончиками пальцев Рэнсом аккуратно проводил исследования, от которых её бросало, то в жар, то в холод.
Она смутно осознавала, что последние блики в небе плавно опускаются вниз. Толпа разбрелась кто куда, некоторые вернулись к торговым лоткам, в то время как другие собрались возле центра площади, где начала играть музыкальная группа. Рэнсом продолжал держать Гарретт в объятиях, они стояли скрытые от всеобщего обозрения в тёмном укромном уголке перед залом заседаний, и наблюдали за тем, как люди хлопают и танцуют. Отцы и матери сажали детей на плечи, пожилые женщины пели хорошо знакомые песни, старики дымили, покуривая трубки, а мальчики бегали в поисках шалостей.
Прижавшись щекой к её волосам, Рэнсом рассеянно проговорил:
– Для политиков и аристократов мы все одинаковы. Они думают, что рабочий человек - это вьючное животное без ума и души. Боль утраты не должна его глубоко ранить, как они считают, потому что он и так привык к трудностям. Но в любом из этих людей столько же нежности и чести, сколько в герцоге и его родне. Они не пешки. Никто из них не заслуживает быть принесённым в жертву.
– Принесённым в жертву кем? – спросила Гарретт.
– Эгоистичными ублюдками, которым есть дело только до собственной власти и прибыли.
Она мгновение помолчала, задаваясь вопросом, были ли ”эгоистичными ублюдками" те люди, на которых он работал. Возможно, он имел в виду членов парламента, выступающих против независимости Ирландии. На чьей стороне "ирландского вопроса” он находился? Испытывал ли Рэнсом сочувствие по отношению к тайным сообществам, наподобие того, что планировало взрыв в Гилдхолле? Трудно было поверить, что он вступил в сговор, чтобы причинить вред невинным людям, особенно после сказанных им слов. Но она не могла отрицать тот факт, что была слишком ослеплена собственным влечением, чтобы объективно судить о том, кем или чем он являлся на самом деле.
Гарретт повернулась к нему лицом, размышляя, хочет ли знать о нём правду.
"Не будь трусихой", – сказала она сама себе и посмотрела ему прямо в глаза.
– Эятан... – Она почувствовала, как его хватка слегка усилилась. – До меня дошли слухи о вас и вашей работе. Я не знаю, чему верить. Но...
– Не спрашивайте. – Рэнсом уронил руки. – С вашей стороны было бы глупо поверить в любой из моих ответов.
– Вы бы мне солгали?
– Я лгу всем.
– Тем не менее, я должна спросить о той ночи, когда в Гилдхолле устраивался приём... там умер человек... вы имеете к этому какое-то отношение?
Кончики его пальцев коснулись губ Гарретт, заставляя умолкнуть.
– Правда заставит меня думать лучше или хуже о вас? – упорствовала она.
– Это не имеет значения. Завтра мы снова станем друг другу чужими. Как будто сегодняшнего вечера никогда и не случалось.
В его голосе отчётливо звучала категоричность.
В прошлом, когда разум и сердце Гарретт конфликтовали, здравый смысл всегда побеждал. Однако, на этот раз, сердце вело ожесточённый бой. Она не представляла, как у неё получится смириться с таким резким обрывом зарождающихся отношений, несравнимых ни с чем до этого.
– Я не понимаю, как это возможно, – сказала она.
– Мы оба знаем, что я вам не пара, – тихо проговорил Рэнсом. – Когда-нибудь вы выйдите замуж за хорошего, порядочного мужчину с традиционными взглядами, который подарит вам детишек и домашний очаг и будет сопровождать в церковь по воскресеньям. За человека с мягким характером.
– Я буду благодарна, если вы позволите мне самой выбирать спутника жизни, – сказала Гарретт. – Если бы я и вышла замуж, то точно не за бесхарактерного человека.
– Не путайте мягкость со слабостью. Только сильный мужчина может быть мягким с женщиной.
В ответ Гарретт рассеяно взмахнула рукой, не желая тратить время на афоризмы, когда в её голове роилось столько мыслей.
– Кроме того, я не планирую иметь детей. У меня есть карьера. Не каждой женщине суждено стать матерью.
Рэнсом наклонил голову, изучая Гарретт.
– Мужчины вашей профессии создают семьи. Почему вы не можете?
– Потому что... нет, вам не удастся отвлечь меня дискуссией на другую тему. Я хочу с вами поговорить.
– Мы и разговариваем.
Смесь нетерпения и желания сделала её безрассудной.
– Не здесь. В уединённом месте. Вы снимаете комнату? Или квартиру?
– Я не могу вас отвести туда, где живу.
– Почему? Там опасно?
По непонятной причине Рэнсом долго медлил с ответом.
– Для вас, да.
Каждый дюйм кожи Гарретт горел в темноте. Она всё ещё не ощущала тех мест на шее, где он её целовал, как будто его губы оставили невидимые ожоги.
– Меня это не волнует.
– А должно.
Гарретт молчала. Воздух стал душным и разрежённым, будто из него выкачали весь кислород. Сегодняшний вечер оказался одним из самых счастливых в её жизни, подарком, который каким-то образом свалился ей в руки. Она никогда особо не задавалась вопросом о счастье, будучи слишком занятой работой над достижением своих целей.
Гарретт только что стала олицетворением клише: старая дева безнадёжно влюбляется в красивого, таинственного незнакомца. Но со временем тёмное и опасное очарование Итана Рэнсома, вероятно, исчезнет, и она сочтёт его совершенно обычным мужчиной ничем не отличающимся от других.
Однако, посмотрев на его лицо в полумраке, она подумала: "Он бы никогда не показался мне обычным, даже если бы и был таковым".
А затем, она услышала, как просит его:
– Проводите меня домой, пожалуйста.
Глава 7
Независимо от времени суток, поездка в наёмной двуколке напоминала головокружительную погоню, не оставляющую возможности вести беседу в процессе. Экипаж, как правило, кренился и раскачивался, грубо игнорируя правила дорожного движения и законы физики, он так безрассудно вписывался в повороты, что можно было почувствовать, как отрываются колёса от земли.
Тем не менее, Гарретт Гибсон, хорошо осведомлённая об опасностях такого передвижения, оставалась невозмутимой. Она прочно сидела в углу скамьи и стоически наблюдала за проносящимся мимо пейзажем.
Итан украдкой поглядывал на неё, не в состоянии разгадать настроение спутницы. Она погрузилась в молчание после того, как он отказался ответить на вопрос о вечере приёма в Гилдхолле. Рэнсом подозревал, что она начала понимать, насколько сомнительным персонажем он являлся, и образумилась. Вот и хорошо. Начиная с этого момента, Гарретт захочет, чтобы Итан держался от неё подальше.
Эта ночь чётко дала понимание одной вещи: какую большую опасность представляла для него Гарретт. Он был сам не свой рядом с ней... или, возможно, проблема состояла в том, что он становился как раз самим собой. В любом случае, из-за неё он был не в состоянии работать тогда, когда ему особенно требовалось оставаться беспристрастным.
– Секрет выживания заключается в том, – однажды сказал ему коллега, тоже работающий на Дженкина, Уильям Гэмбл, – чтобы ни черта не дорожить жизнью.
Так и есть. Если тебе становится не всё равно, это меняет твои инстинкты, даже в мелочах, например, уклоняешься ты от удара влево или вправо. В его профессии желание человека сохранить свою жизнь обычно обрекало на смерть. До сих пор Итану не составляло труда относиться по-философски к своему будущему: когда твои дни сочтены, они сочтены.
Но в последнее время эта необходимая беспристрастность начала ему изменять. Он поймал себя на мысли, что хочет тех вещей, которых ему хотеть не следует. Сегодня он вёл себя, как влюблённый безумец, флиртуя и страстно желая Гарретт Гибсон. Примчался к ней, словно хорошо обученная овчарка, заслышав свисток. Разгуливал с ней на людях и наблюдал за фейерверком, блуждая руками по всему её телу. Он потерял чёртов рассудок, так сильно рисковать.
Но как мужчина может не растеряться рядом с такой женщиной? Гарретт словно околдовала его любовными чарами в день майского празднования. Она одновременно производила впечатление респектабельной и провокационной, искушённой и невинной девушки. Фраза “непроизвольная эрекция”, произнесённая этим чётким голосом леди, подняла ему настроение на весь год вперёд.
Он так сильно желал её, что это пугало до чёртиков. Итан буквально начинал дрожать, представляя эту женщину в его постели, распростёртую под ним. Она будет так стараться не потерять достоинство, даже когда он мало-помалу, дразня, станет избавлять Гарретт от него, целуя между пальчиками её ножки, нежные ложбинки под коленями...
"Довольно", – мрачно сказал он сам себе. Она ему не принадлежала. И никогда не будет.
Они приблизились к ряду одинаковых домиков в георгианском стиле. Улица была типичной для среднего класса: аккуратной, мощёной и с несколькими потрёпанными деревьями. Двуколка с грохотом и дребезжанием остановилась перед домом из красного кирпича с отдельным входом в подвал для слуг и курьеров. Один из верхних этажей был ярко освещён, через открытое окно доносились мужские голоса. Трёх... нет, четырёх человек.
Итан вышел из двуколки с докторским саквояжем и тростью в руках. Он потянулся к Гарретт. Хотя она не нуждалась в помощи, всё же взяла его за руку и вылезла из экипажа с ловкостью, которую даже корсет не мог ограничить.
– Подожди, – сказал Рэнсом кучеру, – пока я провожу леди до двери.
– За ожидание отдельная плата, – предупредил кучер, на что Итан ответил коротким кивком.
Гарретт посмотрела на него своими ясными серьёзными глазами, которые пленяли его в тысячу раз сильнее, чем любой манящий, соблазнительный взгляд или надутые губки. Из всех женщин, которых он встречал до этого, у Гарретт был самый прямой взгляд.
– Не зайдёте со мной в дом, мистер Рэнсом?
Встреча под влиянием судьбоносного порыва подошла к концу. Итан знал, что ему следует уйти. Нет, он должен бежать без оглядки. Вместо этого он замешкался.
– У вас гости, – неохотно ответил Итан, его взгляд метнулся на окна верхнего этажа.
– Это всего лишь партнёры отца по еженедельной игре в покер. Он и его друзья обычно остаются наверху до полуночи. Мой кабинет занимает большую часть первого этажа, там мы можем поговорить наедине.
Итан колебался. Вечер начался с того, что он намеревался проследить за этой женщиной, оставаясь на безопасном расстоянии, а теперь он раздумывал над тем, чтобы войти в дом, где находились её отец и его друзья. Как, чёрт возьми, до этого дошло?
–
– У меня есть операционная и небольшая лаборатория, – ненавязчиво продолжила Гарретт.
Упоминание о лаборатории разожгло его любопытство.
– Что вы там храните? – не сдержавшись, спросил он. – Крыс и кроликов? Пробирки с бактериями?
– К сожалению, нет. – Её губы дрогнули. – Я использую лабораторию для смешивания лекарств и стерилизации инструментов. И просмотра стёкол под микроскопом.
– У вас есть микроскоп?
– Самый передовой медицинский микроскоп, – сказала она, заметив его интерес. – С двумя окулярами, немецкими линзами и ахроматическим конденсором для коррекции искажений. – Она улыбнулась, увидев его выражение лица. – Я вам покажу. Вы когда-нибудь видели крыло бабочки, увеличенное в сто раз?
Кучер внимательно прислушивался к разговору.
– Парень, ты совсем рехнулся? – спросил он, сидя на козлах. – Не стой там, как набитый дурак, иди внутрь вместе с леди!
Бросив на него прищуренный взгляд, Итан протянул несколько монет и отослал двуколку прочь. Каким-то образом оказалось, что он следует за Гарретт к двери.
– Я не останусь надолго, – пробормотал он. – И, боже упаси, если вы попытаетесь меня кому-нибудь представить.
– Не беспокойтесь. Хотя мы не сможем избежать встречи с моей кухаркой.
Пока Гарретт выуживала ключ из кармана прогулочного жакета, Итан окинул оценивающим взглядом входную дверь. К одной из верхних панелей крепилась медная табличка с именем: "Доктор Г. Гибсон". Он посмотрел ниже и его практически поразил вид железного выпуклого замка, прикреплённого непосредственно к поверхности двери рядом с ручкой. Итан не видел такой древней конструкции с тех пор, как проходил обучение у тюремного слесаря.
– Подождите, – сказал он прежде, чем Гарретт отперла дверь. Нахмурившись, он протянул ей сумку и трость и опустился на корточки, чтобы получше рассмотреть механизм. Примитивный замок был смехотворно неподходящим для уличной двери и, вероятно, его установили, когда дом только построили. – Это старомодный сувальдный замок, – скептически проговорил он.
– Да, хороший и надёжный, – довольным тоном подтвердила Гарретт.
– Ничего хорошего в нём
– У нас не возникало никаких проблем.
– Исключительно благодаря божьей воле. – С каждой секундой Итан начинал волноваться всё сильнее, понимая, что каждую ночь она ложилась спать, не имея ничего, кроме примитивной побрякушки в виде замка, стоящей на пути между ней и всем преступным населением Лондона. Его сердце начало быстро и беспокойно колотиться. Он видел, что может произойти с женщинами в этом мире, которые не могли защититься от негодяев. И Гарретт была публичной фигурой, вызывающей одновременно и восхищение, и споры. Кто-то мог чертовски легко вломиться в дом и сделать с ней всё, что угодно. Он не мог вынести одной мысли об этом.
Гарретт стояла на месте со скептической улыбкой на лице, очевидно считая, что он реагирует слишком остро.
Мучимый тревогой Итан не мог подобрать слов, чтобы заставить её понять. Всё ещё сидя перед дверью, он указал на крошечную шляпку Гарретт, которая являла собой не более чем плоский бархатный блин, украшенный завитушкой ленты и пучком маленьких перьев.
– Дайте её мне.
Она приподняла брови.
– Шляпку?
– Булавку от неё.
Он ждал, протянув руку.
С озадаченным видом Гарретт извлекла длинную булавку, которая крепила шляпку к причёске. Шпилька была увенчана маленьким бронзовым медальоном.
Взяв её, Итан согнул тупой кончик иглы под углом сорок пять градусов. Он вставил его в замочную скважину и ловко провернул. Пять секунд спустя замок щёлкнул и открылся. Вынув самодельную отмычку, он встал на ноги и вернул ей булавку.
– Боюсь, вы отперли дверь быстрее, чем я смогла бы сделать это ключом! – воскликнула Гарретт, слегка нахмурившись, разглядывая булавку. – Какой вы умелый.
– Не в этом дело. Любой неуклюжий полоумный грабитель сможет сделать тоже самое.
– О. – Она задумчиво поджала губы. – Возможно, стоит вложиться в новый замок.
–
Его разозлило, то, что Гарретт не выглядела встревоженной. Во внешних уголках её глаз собрались морщинки.
– Вы очень добры, что беспокоитесь о моей безопасности. Но мой отец - бывший констебль.
– Он слишком стар, чтобы прыгать через ворота, – возмущённо сказал Итан.
– И я могу защититься...
–
– Зачем?
– Потому что на ней ваше имя.
– Но она есть у всех врачей, – запротестовала Гарретт. – Если я её сниму, пациенты не смогут меня найти.
– Почему бы вам просто не повесить объявление на двери: "Беззащитная женщина с бесплатными медикаментами?" – Не дав ей ответить, он продолжил: – Почему на цокольном и первом этажах нет железных решёток на окнах?
– Потому что я пытаюсь завлечь пациентов, – ответила она, – а не отпугнуть их.
Хмуро размышляя, Итан потёр челюсть.
– Незнакомцы приходят и уходят, – пробормотал он, – и ничего им не мешает делать, всё что заблагорассудится. Что если вы впустите в дом сумасшедшего?
– Сумасшедшим тоже нужна медицинская помощь, – резонно заметила Гарретт.
Он бросил на неё говорящий взгляд.
– Хотя бы на окнах стоят замки?
– Думаю, на некоторых из них стоят... – туманно ответила она. – Услышав, как он тихо выругался, Гарретт успокаивающе проговорила: – Вам действительно не о чём беспокоиться, мы не храним здесь королевские драгоценности.
– Вы сама и есть драгоценность, – сухо сказал он.
Гарретт уставилась на него широко раскрытыми глазами, момент становился неловким и интимным.
Во взрослой жизни никто не знал Итана по-настоящему, даже Дженкин. Но стоя на пороге дома Гарретт Гибсон и, утопая в омуте её изучающих глаз, он понял, что ничего не может от неё утаить. Всё, что он чувствовал, эта девушка могла увидеть, как на ладони.
– Пройдёмте внутрь, – ласково предложила Гарретт.
Следуя за ней, Итан переживал о том, что ещё он может сделать или сказать. Закрыв дверь, он остался стоять в прихожей, держа в руке кепку, и завороженно наблюдал за тем, как Гарретт снимает перчатки из окрашенной оленьей кожи, быстро дёргая за кончики пальцев, обнажая красивые руки с тонкими элегантными, аккуратными пальцами, словно инструменты часовщика.
Звук шагов возвестил о том, что кто-то приближается со стороны подвальных помещений. Появилась женщина в белом фартуке, полная и пышногрудая, с румяными щеками и живыми карими глазами.
– Добрый вечер, доктор Гибсон, – поприветствовала она, забирая перчатки и шляпку у Гарретт. – Вы сегодня припозднились. – Она посмотрела в сторону Итана и её глаза расширились. – Сэр, – проговорила она, затаив дыхание, и сделала реверанс. – Могу я взять вашу кепку?
Покачав головой, Итан ответил:
– Я ненадолго.
– Этот человек мой пациент, – сказала Гарретт кухарке, вынимая букетик фиалок из петлицы прогулочного жакета, прежде чем отдать верхнюю одежду. – Я привела его сюда для консультации, пожалуйста, проследи, чтобы нас не беспокоили.
– Для какой ещё консультации? – лукаво переспросила служанка, осмотрев Итана с ног до головы, и с головы до ног. – Не выглядит он болезненным.
Брови Гарретт опустились.
– Неприлично комментировать внешний вид пациента.
Наклонившись к хозяйке, кухарка проговорила театральным шёпотом:
– Я хотела сказать, надеюсь вы сможете чем-то помочь этому бедному, страдающему от болезни человеку.
– На этом всё, Элиза, – твёрдо сказала Гарретт. – Ты можешь идти.
Забавляясь дерзостью кухарки, Итан изучал пол и боролся с улыбкой.
После того, как Элиза вернулась обратно вниз, Гарретт с огорчением пробормотала:
– Обычно она не такая дерзкая. Нет, не берите в голову: Элиза такая и есть. – Она проводила его в открытое помещение справа от прихожей. – Это зона ожидания для пациентов и их семей.
Пока Гарретт закрывала ставни на окнах, Итан бродил по просторной комнате, в которой из мебели стояли: длинный низкий диванчик, пара глубоких мягких кресел и два маленьких столика. Ещё здесь присутствовали камин с белой каминной полкой, письменный стол и жизнерадостная картина с изображением сельской сцены. Всё находилось в безупречном состоянии: изделия из дерева отполированы до блеска, стёкла в окнах сверкали. Итану большинство домов казались душными и неуютными, полы ломились от мебели, стены обклеены аляпистыми обоями. Но это место было безмятежным и успокаивающим. Он подошёл повнимательнее разглядеть картину, изображающую вереницу толстых белых гусей, прогуливающихся мимо двери коттеджа.
– Когда-нибудь я смогу позволить себе настоящее произведение искусства, – сказала Гарретт, встав рядом с ним. – А пока, нам придётся обойтись этим.
Внимание Итана привлекли крошечные инициалы в углу: Г. Г. На его лице медленно расплылась улыбка:
– Это вы нарисовали?
– На уроках художественного рисования, в интернате, – призналась она. – У меня неплохо получались наброски, но единственное, что мне удавалось нарисовать достойно, были гуси. В какой-то момент я попыталась расширить свой репертуар до уток, но те заработали более низкие оценки, поэтому я опять вернулась к гусям.
Итан улыбнулся, представляя её прилежной ученицей с длинными косами. Свет от лампы в абажуре в гостиной скользнул по аккуратно заколотым волосам, заставляя их отблескивать красным и золотым цветами. Он никогда не видел такой кожи, как у неё: тонкая и гладкая, она слабо светилась, словно зардевшаяся садовая роза.
– Как вам вообще пришло в голову рисовать гусей? – спросил он.
– Напротив школы был пруд с гусями, – ответила Гарретт, рассеяно уставившись на картину. – Иногда я замечала мисс Примроуз, наблюдающую за ними в бинокль из окон, выходящих на улицу. Однажды я осмелился спросить, почему её так сильно интересуют гуси, директриса ответила, что они обладают способностью любить и горевать, сравнимой с человеческой. Эти птицы находят себе пару на всю жизнь. Если бы гусыню ранили, гусак остался бы с ней, даже если бы остальная стая улетала на юг. Когда кто-то в паре умирал, другой терял аппетит и уходил скорбеть в одиночестве. – Она пожала узкими плечиками. – С тех пор я люблю гусей.
– Я тоже, – согласился Итан. – Особенно в запечённом виде с каштановой начинкой.
Гарретт рассмеялась.
– В этом доме, – предупредила она, – к дичи относятся серьёзно. – Вокруг её глаз собрались морщинки от улыбки, когда она поманила его пальчиком. – Я покажу вам медицинский кабинет.
Они отправились в операционную в задней части дома. В воздухе витали терпкие запахи карболовой кислоты, спирта, бензола и других химических веществ, которые он не смог распознать. Гарретт зажгла ряд водородно-кислородных ламп, и вскоре яркое сияние прогнало тени с кафельных полов и стен, отделанных стеклом, отскочив от отражателей над головой. Операционный стол был сооружён на тумбе и занимал центр кабинета. В углу металлическая подставка, казалось, отрастила руки с отражающими зеркалами на выдвижных зубчатых рейках и шарнирах, вся конструкция напоминала механического осьминога.
– Я использую методы, разработанные сэром Джозефом Листером, – сказала Гарретт, с гордостью окидывая взглядом кабинет. – Я посещала лекции, которые он читал в Сорбонне, и ассистировала на некоторых операциях. Его работа основана на теории Пастера, которая гласит, что раны гноятся из-за микробов, попадающих в организм и там размножающихся. Моё хирургическое оборудование и материалы всегда стерилизуются, и я обрабатываю и перевязываю раны антисептическими жидкостями и марлей. Всё это даёт моим пациентам гораздо больше шансов на выживание.
Итан дивился её готовности брать на себя ответственность за жизнь или смерть, даже зная, что результат иногда бывает трагическим.
– Как вы справляетесь с нагрузкой? – тихо спросил он.
– Человек привыкает ко всему. Бывают моменты, когда риск и нервы помогают мне работать на таком уровне, которого я и не думала достичь.
– Я понимаю, – пробормотал он.
– Да... уверена, что понимаете.
Их взгляды встретились, и Итана окутал тёплый поток. Она была так красива, с этими высокими скулами, уравновешивающими твёрдую линию челюсти. И мягкими эротическими изгибами рта.
– Доктор, – сказал он с трудом, – наверное, мне следует...
– Лаборатория находится здесь, – прервала его Гарретт, отходя в другую часть комнаты, чтобы отодвинуть складную перегородку. Она зажгла ещё одну из этих научных ламп, осветив помещение, где находилась керамическая раковина с горячим и холодным водоснабжением, мощная медная сушильная печь с конфорками, металлические столы и мраморные поверхности, а также тщательно организованные полки с контейнерами, пробирками, колбами и замысловатыми приборами.
Гарретт возилась возле раковины, включив воду. Итан подошёл к ней сбоку, практически нехотя волоча ноги. Она поставила букетик фиалок, который он ей подарил, в пробирку с водой. Вставив стеклянный цилиндр в одно из отверстий в деревянной подставке, она вынула микроскоп из чехла из розового дерева и положила его рядом с лампой.
– Вы когда-нибудь таким пользовались? – спросила она.
– Однажды. Он принадлежал химику с Флит-стрит.
– Что вы исследовали?
– Мне нужна была помощь в обследовании улик. – Итан наблюдал за тем, как она настраивала крошечные зеркала и линзы. – Когда я ещё работал в подразделении "К", то расследовал нераскрытое дело об убийстве. Мужчина покончил жизнь самоубийством при помощи собственной складной бритвы, которая была найдена на полу рядом с его телом. Но бритва находилась в практически закрытом виде. Предполагать, что он попытался бы сложить лезвие после того, как перерезал себе горло, было бессмысленно.
Итан сразу пожалел о сказанном. Разговор, учитывая компанию и обстоятельства, казался совсем неподходящим.
– Насколько глубокой оказалась рана? – удивила его вопросом Гарретт.
– Были перерезаны и сонная артерия, и яремная вена.
– В таком случае смерть наступает мгновенно, – сказала Гарретт. – Если бы это было самоубийство, ему бы не хватило времени сложить бритву.
Итан начинал наслаждаться новизной такой беседы с женщиной.
– Главным подозреваемым считался шурин, – продолжил он рассказ, – у него были и мотив, и возможность. Через несколько часов после совершения преступления его нашли с пятном крови на рукаве пальто. Он утверждал, что в тот день посетил мясную лавку и запачкался, задев прилавок рукой. Выяснить, была ли это кровь животного или человека не представлялось возможным. Дело отложили, а доказательства остались в хранилище вещдоков подразделения. После того, как я прочитал досье, то взял бритву и образец окровавленной ткани и отнёс химику, который изучил их под микроскопом. Он обнаружил два вида волокон, зацепившиеся за остроконечную противоположную часть лезвия. Одно из них идеально совпадало с шерстью, из которого было сшито синее пальто.
– А другое?
– Оказалось клочком шерсти белого пуделя. Выяснилось, что у шурина есть собака, и волосок с его пальто попал на орудие убийства. На допросе он сломался и во всём сознался.
– С вашей стороны было умно подойти к делу с научной точки зрения.
Итан пожал плечами, пытаясь скрыть удовольствие, которое он испытал от восхищённого взгляда Гарретт.
– Возможно, вам будет интересно узнать, что теперь появился способ отличить кровь животного от человеческой, – сказала она. – У птиц, рыб и рептилий кровяные тельца имеют овальную форму, тогда как у млекопитающих, включая человека, тельца круглые. Кроме того, они больше в диаметре, чем у большинства других существ.
– Откуда вы столько знаете о клеточных элементах крови?
– Я пытаюсь выяснить всё, что могу. – На её лицо набежала тень. – У моего отца заболевание крови.
– Серьёзное? – ласково спросил Итан.
Она ответила еле заметным кивком.
Понимая, какое горе её ожидало, зная, что она должно быть всегда жила, предвкушая его в недалёком будущем, Итану захотелось до неё дотронуться. Ему захотелось обнять Гарретт и пообещать, что будет рядом, и поможет пройти через сложный период. Но тот факт, что на самом деле он этого не сможет, вызвал в нём гнев, обычно самую легкодоступную из его эмоций, и Итан ощутил, как все мышцы в теле напряглись.
Услышав скрип ступенек и тяжёлую поступь, спускающихся вниз людей, они оба поглядели в сторону закрытой двери кабинета. Прихожую наполнили несколько голосов. Судя по звукам, мужчины, игравшие в карты с отцом Гарретт, собирались домой.
– Элиза, – спросил один из них, – почему доктор Гибсон не поднялась к нам наверх, как обычно?
– Доктор вернулась сегодня поздно, сэр, – последовал ответ горничной.
– Где она? Я бы хотел, по крайней мере, пожелать ей доброго вечера.
Голос горничной стал звучать выше.
– О, мистер Глейг, не получится, она с пациентом.
– В такое время? – недовольно спросил другой мужчина.
–Так и есть, мистер Оксли. – В порыве вдохновения, Элиза добавила: – бедный парнишка сломал себе дверцовую кость.
Услышав незнакомое слово, Итан вопросительно посмотрел на Гарретт.
– Берцовую, – сказала она, сокрушённо уронив лоб на его плечо.
Итан улыбнулся и слегка её приобнял. Она благоухала, словно только что постиранные вещи, с примесью слабой солоноватой нотки прохлады. Он хотел проследить за ароматом, который исходил от нежной тёплой шеи и исчезал под лифом платья.
Снаружи, Элиза принялась рассказывать об опасном характере “дверцовых” травм, которые, если не лечить должным образом, могут привести к “коленной хромоте”, “щиколотковым ковыляниям” и даже “отрубации". Гарретт раздражённо вертелась, слушая, как горничная со знанием дела читает лекцию.
– Она обеспечивает нам прикрытие, – весело прошептал Итан.
– Но они выйдут за порог и начнут повторять её тарабарщину, – прошептала она в ответ, – и вскоре моя комната ожидания заполнится пациентами с дверцовыми жалобами.
– Это новая область медицины. Вы станете новатором.
Он услышал её приглушённый смешок. Она продолжала льнуть к нему, пока трое констеблей выражали сочувствие несчастному пациенту. В конце концов, мужчины разошлись, сердечно распрощавшись. Итан обнаружил, что его рука украдкой обвила Гарретт. Выпустить её из объятий казалось сродни попытке размотать стальную пружину.
– Вам лучше пойти наверх к отцу, – проговорил он с трудом.
– Элиза приглядит за ним несколько минут, пока я покажу вам стёкла. У меня есть крылья насекомых... пыльца... лепестки цветка. Что бы вы хотели увидеть?
– Внутреннее убранство двуколки, – мягко ответил он. – Я не могу оставаться с вами наедине, дорогая.
Гарретт коснулась краёв его жилета, зажав в пальцах тонкую кожу.
– Итан. – По её лицу разлился румянец, словно свет заструился сквозь розоватое, покрытое инеем стекло. – Я не хочу прекращать наши отношения. Мы... мы время от времени могли бы тайно встречаться. Никому знать не обязательно. Мы не будем заявлять друг на друга права. Просто... получать удовольствие.
Итана убило, то, как она подбирала слова, это так сильно отличалось от её обычной решительной манеры речи. Он мог только догадываться, что ей стоило поступиться своей гордостью. Ему было не совсем понятно, какое конкретно предложение ему делала Гарретт, и знала ли она сама. Не то чтобы это имело значение. Чем бы она его не одарила, Итан жаждал этого больше всего на свете. Но он должен заставить её осознать невозможность таких отношений. И даже если бы они оказались осуществимы, сама их идея была её недостойна.
– Вы имели подобные договорённости с мужчиной раньше? – заставил он себя задать вопрос.
Её глаза казались зелёными, словно пышно цветущая растительность в разгар лета.
– Я женщина, которая сама принимает решения и отвечает за последствия.
– То есть, нет, – мягко сказал Итан. Она не ответила и он продолжил: – Вы поставите под угрозу свою репутацию. Карьеру.
– Поверьте, я понимаю это лучше вас.
– Вы когда-нибудь делили постель с мужчиной? Хоть однажды?
– Какое это имеет значение?
Её уклончивый ответ отозвался приятным ощущением у него в животе.
– То есть, нет, – повторил он ещё мягче. Итан медленно вдохнул, пытаясь успокоиться, в то время как душа пела от мысли, что она ждала именно его. Гарретт предназначалась ему. Боже, он хотел эту девушку сильнее, чем можно было представить на земле или на небесах. Но её благополучие для него значило в тысячу раз больше, чем его собственные желания.
– Гарретт... У меня полным полно проблем. Когда я поклялся, что вам никто не причинит вреда, то имел в виду и себя в том числе.
Она нахмурилась и крепко стиснула его жилет в кулаках, словно в тисках.
– Я не боюсь ни вас, ни ваших проблем. – Её зелёные сосредоточенные глаза сощурились, и Гарретт притянула его ближе к себе. – Поцелуй меня, – прошептала она.
– Мне нужно идти, – сказал он коротко и отступил, пока ещё был в состоянии.
Но Гарретт двинулась вместе с ним, её руки потянулись вверх, и обхватили его голову по обе стороны, как он показывал на уроке у Бужара. Сила её пальцев его опьянила.
– Поцелуй меня, – скомандовала она, – или я сломаю тебе нос.
Угроза вызвала у него прерывистый смех. Он покачал головой, глядя на Гарретт, на эту внушающую страх талантливую женщину, которая любила гусей и боялась спагетти, могла орудовать скальпелем на сложной хирургической операции и использовать его в качестве метательного ножа.
В нём всегда присутствовала некая холодность, но, когда она была ему нужна больше всего, он не мог в себе её отыскать. Внутри Итан рассыпался на части. После этого, он никогда не будет прежним.
– Боже, ты меня погубила, – прошептал он.
Он обвил её руками, одну погрузив в тяжёлую шёлковую массу волос, заплетённых в шиньон. Она притянула его голову вниз, и Итан проиграл битву, его воля потерпела поражение, когда он начал целовать её, будто вот-вот наступит конец света.
Для него это так и было.
Глава 8
По правде говоря, поцелуй начался немного неловко. Гарретт невинно сложила губки бантиком, будто прижималась ртом к щеке. Если бы Итан не был так распалён, то улыбнулся бы. Он провёл ртом по её стиснутым губам, ласково играя, уговаривая без слов...
Каждая голодная минута, годы ожесточённой борьбы вели к этому моменту. Шрамы в душе, которые он носил, словно доспехи, заживали от её прикосновений. Она позволила его языку нежно проникнуть внутрь, издала негромкий довольный звук, и к бесконечной радости Итана, попыталась затянуть его глубже. Изящные руки, которыми он так восхищался, потянулись к его голове, тонкие пальцы скользнули за уши, а затем в волосы, ощущение было настолько потрясающим, что он чуть не замурлыкал.
Поцелуй превратился во что-то порочное и сказочное, в безмолвное общение зноя и шёлка, нежности и жадности. Он так изголодался по Гарретт, так долго боготворил и желал, но никогда не думал, что она окажется в его объятиях. Итан и представить себе не мог, что она вот так уступит ему, что её реакция будет естественной и обжигающей. Никто и ничто, кроме неё, не шокировали его так сильно. Он притянул её ближе, будто пытаясь защитить всем своим телом, она тихо застонала, прижимаясь к нему, и начала оседать, словно вместо коленей её ноги крепились на слабых петлях.
Легко приподняв Гарретт, Итан усадил её на край металлического стола и заключил в объятия, рукой прижав её голову к своему плечу. Она безвольно прильнула к нему, разомкнув ноги под юбкой. Её дыхание трепетало, словно крылышки воробья.
"Возьми её прямо сейчас", – пришла в голову похотливая мысль. Он мог заставить Гарретт желать близости. Мог заставить умолять о ней, прямо здесь, на столе. Лучше этого с ним никогда ничего не случалось. И стоило любой цены.
– Не доверяй мне, – умудрился он неровно проговорить.
Порывистое дыхание Гарретт опалило его шею, когда она весело фыркнула.
– Почему? – прошептала она. – Ты собираешься соблазнить меня прямо в моей лаборатории?
Очевидно, она понятия не имела, насколько он был к этому близок.
Итан прижал губы к её затянутым в причёску волосам, его взгляд блуждал по полкам, на которых стояли отчасти зловещие инструменты и колбы с таинственными жидкостями.
– Какой человек не увлёкся бы в такой обстановке? – сухо откликнулся он. Хотя здесь и в самом деле было что-то провокационное, в этом научном кабинете, с холодными, твёрдыми поверхностями и симпатичным зеленоглазым созданием в его объятиях. Она единственная олицетворяла собой нежность.
– Наука - это романтика, – мечтательно согласилась Гарретт, не заметив его сарказма. – В этой лаборатории томятся тайны и чудеса, которые только и ждут, чтобы их раскрыли.
Губы Итана дёрнулись, он провёл ладонью по всей длине её спины.
– Единственное чудо, которое я вижу - это ты,
Гарретт отодвинулась, чтобы посмотреть на него, задев его кончик носа своим.
– Что означает это слово?
–
После мимолётного раздумья, её лицо пересекла скептическая усмешка.
– Нет, оно не это означает.
Он поцеловал её чисто на автомате, это была ответная реакция на импульс ещё до того, как он достиг мозга. Её рот с готовностью откликнулся, отчего из его горла вырвалось примитивное удовлетворённое урчание. Итан почувствовал, как её бёдра невинно сжались вокруг его, а пах обдало жаром.
Проклиная себя, он коснулся пальцами её лифа. Ещё несколько минут, и он будет довольствоваться этим моментом до конца своих дней. Платье распахнулось, явив его взгляду сорочку, завязанную на крошечный шёлковый бантик, и простой белый корсет с эластичными вставками, наподобие того, который женщины носили во время верховой езды или физических упражнений. С большой осторожностью он развязал бантик и запустил указательный палец под рубашку. Когда костяшка коснулась её груди, на Итана нахлынуло резкое возбуждение, и ему стало трудно дышать. Он опустил тонкий белый хлопок, обнажая нежный розовый сосок, выглядывающий над пошитым по форме груди краем корсета.
Итан склонился над ней, побуждая Гарретт откинуться на его руку, пальцы скользнули под жёсткий материал, чтобы приподнять крепкую, нежную грудь. Он опустил голову. Взяв розовый кончик в рот, Итан потянул за твёрдый бутон. Она ахнула и задрожала, сжимая и разжимая руку на его плече, словно кошка, разминающая лапки.
Для Итана половой акт всегда был сделкой или оружием. Его обучили искусству соблазнить любого человека, мужчину или женщину, чтобы те раскрыли свои самые сокровенные секреты. Он знал бесконечное количество способов, как возбуждать, мучить и дарить наслаждение, сводя желанием с ума. Он совершал такие поступки и испытывал такие вещи на себе, которые большинство людей сочли бы за рамками дозволенного. Но Итан никогда не ощущал такого момента близости, как сейчас.
Не торопясь, он проложил дорожку из медленных поцелуев ко второй груди, смакуя невероятную гладкость её кожи. Когда его губы достигли края сорочки, Гарретт неуклюже стянула ткань вниз. Несмотря на сильное возбуждение, Итан мимолётно улыбнулся её нетерпению. Обхватив грудь снизу, он поцеловал бледный изгиб, намеренно избегая розового центра. Гарретт зарылась пальцами в его волосы, пытаясь направить рот туда, куда ей хотелось. Итан воспротивился, легонько подув на тугую вершинку. Гарретт задрожала от разочарования, когда он мучительно долго завис над соском, заставляя ждать их обоих. Наконец, сжалившись, он поймал крепкий бутон ртом, глубоко втянув его внутрь, дразня языком.
Это всё, что он был в состоянии вынести, прежде чем ему пришлось убрать губы. Она попыталась поцеловать его, но он покачал головой и удержал Гарретт на месте. Итан никогда не возбуждался до такой степени, его плоть настолько сильно затвердела, что каждая пульсация отдавалась болью.
– Я должен остановиться, – хрипло произнёс он. Пока ещё был в состоянии.
Её руки медленно обхватили его шею.
– Останься со мной на ночь.
Переполненный похотью и желанием Итан уткнулся носом в её раскрасневшуюся щёку.
– Ах, дорогая, – прошептал он, – ты этого не хочешь. Я бы не был милым. Довёл бы тебя до грани и держал бы на острие желания, пока ты не стала бы сквернословить и кричать от удовольствия, так что услышали бы все соседи. А после того, как я довёл бы тебя до долгой, мощной разрядки, возможно, отшлёпал бы за то, что была такой шумной девчонкой. Ты этого хочешь? Провести ночь в постели с большим подлым ублюдком?
Её голос заглушила ткань его пиджака.
– Да.
Он проглотил смешок.
Она сидела на столе, на её свисающих ногах были надеты белые хлопковые чулки, удобные сапоги для ходьбы. Её раздвинутые бёдра должны были придать ей распутный вид, но вместо этого поза напомнила ему о маленьком сорванце. Итан не мог поверить, что Гарретт позволит себе предстать перед ним в таком беззащитном виде.
Он наклонился вперёд, отыскав её рот. Она вздрогнула и открылась ему навстречу, позволив отведать её вкус.
Когда она поняла, что его рука прокралась под юбки и поднималась вверх по бедру, мелкие мышцы на ноге Гарретт напряглись.
Даже самый сдержанный фасон женских панталон предполагал длинный разрез в промежности. Пока женщина стояла, эта деталь нижнего белья выглядела абсолютно скромно, но как только она садилась, створки полностью раскрывались. Дойдя до края распоротого шва, он осторожно положил большой палец на нежную кожу внутренней поверхности бедра.
Гарретт оторвалась от его рта и уткнулась лицом в шею.
Итан крепче приобнял её, а его большой палец скользнул выше, круговыми движениями пробираясь к линии роста шелковисто-грубоватых кудряшек. Он легонько пробежался по верху локонов, шевеля волоски дразнящими поглаживаниями, которые рождали слабые отголоски ощущений у корней.
Перебирая, что может возбудить Гарретт или заинтриговать, Итан ласково прошептал в местечко ровно за мочкой её уха:
– В Индии перед тем, как мужчина женится, его учат, как угодить жене согласно древним текстам об эротическом искусстве. Он получает знания об объятиях, поцелуях, ласках и укусах, которые приносят удовлетворение.
– Укусах? – изумлённо спросила она.
– О любовных укусах, дорогая. Они не имеют отношения ни к чему, что причинило бы тебе боль. – Дабы это продемонстрировать, он склонился над её шеей и слегка прикусил. Она издала возбуждённый возглас и изогнулась к нему навстречу. – Говорят, что объединение двух подходящих друг другу людей - это высший союз, – прошептал он. – И если они становятся настолько опьянены любовью, что оставляют на коже слабые следы, их взаимная страсть не ослабнет и через сотню лет.
– Ты научился какому-нибудь эротическому искусству? – нетвёрдым голосом спросила Гарретт.
Его губы изогнулись, прижимаясь к её коже.
– Да, но я всё ещё новичок. Я знаю только сто двадцать позиций.
– Сто... – Гарретт замолкла, когда он проник двумя дразнящими пальцами сквозь нежные створки её лона, водя ими взад и вперёд. Судорожно сглотнув, она с трудом проговорила: – Сомневаюсь, что это анатомически возможно.
Его губы прошлись по её челюсти.
– Ты у нас медицинский эксперт, – ласково поддел он Гарретт. – Кто я такой, чтобы спорить?
Она изогнулась, почувствовав, как его палец пробрался сквозь мягкие кудри и разместился на особенно чувствительном местечке.
– Кто тебя этому научил? – удалось ей проговорить.
– Одна женщина в Калькутте. Я никогда не встречал её раньше. В первые две ночи не произошло никакого физического контакта. Мы сидели на бамбуковых ковриках на полу и разговаривали.
– О чём? – Она уставилась на него невидящим взглядом, раскрасневшись ещё сильнее, пока он продолжал ласкать её шелковистые, замысловатые очертания плоти.
– В первую ночь она рассказала мне о Каме... это слово обозначает желание и вожделение. Но также оно имеет отношение к процветанию души и чувств... восприятию красоты, искусства, природы. Во вторую ночь мы говорили о наслаждениях тела. Она сказала, что если мужчина - настоящий мужчина, он возьмёт за правило лелеять женщину и так тщательно удовлетворять её, что ей не захочется уйти к другому.
На третью ночь она раздела Итана и притянула его руку к своему телу, шепча:
– Женщины, будучи нежными натурами, желают нежного мужского начала.
Итану труднее всего оказалось проявить нежность по отношению к ней. Да и к кому угодно. Он всегда боялся обнаружить в себе любую слабость. Но выбора не оставалось, он был готов сделать всё необходимое, чтобы стать тем, кем хотел его видеть Дженкин.
Сейчас был другой случай. Этой женщине Итан принадлежал весь без остатка: его нежная сторона, жестокая, всё плохое и хорошее в нём.
Он склонил голову и целовал её в течение нескольких долгих восхитительных минут, выясняя, что заставляло её трепетать, и от чего учащалось дыхание, пока его рука щекотала её и играла между бёдер. Большим и указательным пальцами Итан по очереди потёр хрупкие внутренние губы, будто высвобождая аромат из лепестков цветов. Гарретт всхлипнула, прижавшись лоном к его ладони. Он очертил набухший бутон, вблизи от центра, но не прикасаясь к нему, и помассировал припухлый капюшон над ним.
– О, пожалуйста, – ахнула Гарретт, извиваясь под медленными пытками.
Он сужал круги, водя пальцами по спирали, пока не достиг клитора и не погладил его лёгкими, словно пёрышко, прикосновениями. Гарретт застонала, сомкнув ноги на его бёдрах. Когда она приподнялась и застыла на грани разрядки, он убрал руку. Она почти сердито стиснула его шею, пытаясь притянуть Итана ближе к себе.
– Полегче, милая, – проговорил Итан с неровным смешком, хотя сам изнемогал и обливался потом от собственной неистовой нужды. – Если ты меня задушишь, лучше не станет.
Она опустила брови, и скользнув руками вниз, вцепилась в его жилет.
– Почему ты остановился?
Итан прикоснулся лбом к её лбу.
– Меня учили: чтобы как следует удовлетворить женщину, нужно потратить, по крайней мере, столько же времени, сколько бы заняло приготовление теста на хлеб.
Гарретт беспомощно изогнулась.
– И сколько это?
– Ты не знаешь? – весело спросил он.
– Нет, я не умею готовить. Сколько времени это занимает?
Улыбаясь, Итан провёл губами по её щеке.
– Если я тебе скажу, ты, наверняка, засечёшь время.
Опустив руку ниже, он разомкнул створки нежной расщелины, и начал ласкать Гарретт, пока не почувствовал лёгкое прикосновение влаги. Нежный женский эликсир на его пальцах, прохлада и жар, вызвали в нём прилив похоти. Итан погладил вход в её тело и аккуратно ввёл палец. Почувствовав, как сжимаются крошечные мышцы, не пуская его внутрь, он стал бормотать нежные слова и издавать мелодичные звуки, которые ирландцы называли утешательствами, а потом осторожно продвинулся глубже. Она застыла от ощущения проникновения в её тело. Ощущения вторжения.
– Расслабься, – прошептал он, – тогда я смогу добраться до особых местечек, чтобы доставить тебе удовольствие.
Гарретт в недоумении посмотрела на него затуманенным взглядом.
– До каких? Я изучала репродуктивную систему, и там нет... – она не договорила, тихо вскрикнув, когда он дотянулся до её груди и два раза быстро ущипнул сосок. В ответ на неожиданный жест, её плоть сжалась вокруг его пальца. Как только внутренние мышцы расслабились, он протиснулся ещё глубже и накрыл рот Гарретт своим. Она раздвинула ноги под юбками шире и потянулась ему навстречу.
В глубине её тело было гладким и тугим и отчаянно сокращалось, затягивая его внутрь. Проведя большим пальцем по глянцу женской влаги, Итан очертил замысловатый узор её плоти, дразня и описывая круги, а палец начал осторожно двигаться, имитируя то, как он сам хотел в неё вонзаться.
Его мучительно возбуждённый член, твёрдый словно камень, упирался в металлический край стола. Запустив другую руку под юбки, он начал играть с Гарретт, постукивая кончиками пальцев, словно изображая капли дождя. Очертив слегка припухшие створки, Итан пощекотал между ними, раз за разом задевая набухшую сердцевину. Как бы она ни старалась его поторопить, он оставался непреклонным и целеустремлённым, медленно поглаживая, усиливая удовольствие, мучая и себя, и её. Из горла Гарретт рвались всхлипы. Разомкнув её губы ртом, он слизывал эти звуки, наслаждаясь тем, как женское тело дрожало и танцевало от его прикосновений.
Она больше не могла сопротивляться тому ощущению, которое он ей дарил, Гарретт слегка протестовала, желая, чтобы всё происходило быстрее, жёстче, теснее, но Итан только сильнее замедлился, безжалостно терпеливо и непрерывно нагнетая напряжение. И тут начались мощные конвульсии, её плоть переживала интенсивную разрядку, бёдра резко вздрагивали по обе стороны от него. Заглушая пронзительный крик поцелуем, Итан поглаживал и ласкал Гарретт, а она уронила голову ему на плечо, как будто слишком ослабла, чтобы продолжать держать её ровно. Она дышала, издавая тихое воркование от облегчения и удовольствия, и это были самые восхитительные звуки, которые он когда-либо слышал.
В конце концов, Итан убрал руки и обнял Гарретт.
– Я бы любил тебя днём и ночью, если бы только мог, – прошептал он. – Для нас с тобой не существовало бы ни запретов. Ни стыда. Ты и я в кромешной тьме... это моё единственное желание. – Он осторожно просунул руку между их телами, обхватил её грудь и, поцеловав, осторожно поместил обратно под корсет. С другой Итан поступил точно также и начал застёгивать лиф.
Гарретт безмолвно сидела перед ним. Когда Итан застегнул последнюю пуговицу, она положила ладонь ему на грудь, там где билось сердце.
– Возвращайся, – прошептала она. – Отыщи способ, как увидеть меня вновь.
Прижимая к себе стройную, расслабленную фигурку Гарретт, Итан положил щёку на её волосы.
– Не могу.
– Ты бы смог, если бы захотел.
– Нет. – Было бы лучше позволить ей думать о нём худшее, особенно после всего безрассудного потворства его слабостям этим вечером. Но он не мог смириться с мыслью, что придётся её обмануть. Она была единственным человеком, которому Итан не хотел лгать. – Гарретт... Скоро я стану ходячей мишенью. Я предал одного человека, который был мне наставником. Когда он об этом узнает, моя жизнь ничего не будет стоить.
Гарретт какое-то время молчала, играя с пуговицей на его рубашке.
– Ты имеешь в виду сэра Джаспера.
– Ага.
– Это как-то связано с приёмом в Гилдхолле? И с умершим человеком? Мистером Прескоттом?
Предположение попало точно в цель, и Итан мрачно улыбнулся. Он подумал, что если дать ей шанс, она сможет выведать все его секреты, словно вскрыв банку с конфетами.
Приняв его молчание за утвердительный ответ, Гарретт беспристрастно спросила:
– Ты его убил?
– Если я отвечу, то моя жизнь окажется в твоих руках.
– Я к этому привыкла.
"Так и есть", – с удивлением подумал Итан. По всей вероятности, она имела дело с вопросами жизни и смерти чаще, чем он. Глядя ей в лицо, Итан медленно произнёс:
– Я помог инсценировать смерть и тайно вывез его из страны в обмен на информацию.
– О чём?
Итан заколебался.
– О заговоре с участием правительственных чиновников. Если мне удастся разоблачить их, бог даст, это того стоит.
– Нет, если ценой всему твоя жизнь.
– Что стоит жизнь одного человека в сравнении со многими.
– Нет. – Слова Гарретт звучали сейчас очень настойчиво, её рука сомкнулась на отвороте его рубашки. – За каждую жизнь стоит бороться.
– Верить в такие вещи - твоя работа. Моя - верить в обратное. Поверь мне, я расходный материал.
– Не говори так. Скажи, что ты планируешь...
– Гарретт, – мягко прервал он, обхватив её голову руками, – не в моих правилах прощаться. Вместо этого, я тебя поцелую.
– Но...
Итан накрыл её рот своим. Ему казалось, будто он пробежал сквозь тысячи мрачных ночей, сталкиваясь только с насилием, и в прохладное весеннее утро наткнулся на какое-то безмятежное место. С Гарретт он приблизился к ощущению счастья, как никогда за всю свою жизнь. Но, как и все моменты исключительной радости, он был омрачён печальным осознанием своей быстротечности.
– Забудь меня, – прошептал он, когда их губы разомкнулись.
И быстро ушёл, не оглянувшись.
На следующее утро, Гарретт очнулась от беспокойного сна, и начала день как обычно: разбудила отца, дала ему лекарство и, читая газету, позавтракала хлебом с маслом и чаем. Прибыв в клинику на Корк-стрит, она проверила пациентов, поступивших ночью, сделала записи в их картах, дала инструкции медсёстрам и начала принимать пациентов по записи.
На первый взгляд, всё было как всегда. Но в глубине души она чувствовала себя одновременно несчастной, витающей в облаках и пристыженной. Попытки привести себя в порядок отнимали много сил.
Увидит ли она когда-нибудь Итана Рэнсома снова? Как, во имя господа, можно забыть его после всех тех вещей, которые он с ней вытворял? Каждый раз, когда Гарретт задумывалась об этих умелых мужских руках, медленных поцелуях и тихом шёпоте, ей хотелось растечься лужицей на полу. "Ты и я в кромешной тьме... это моё единственное желание”.
Мысли об этом мужчине могут свести с ума, если только им позволить.
Всё шло наперекосяк. Ей действовало на нервы то, как медсёстры щебетали “Доброе утро”. В шкафчиках и кладовых медицинские препараты были разложены неправильно. Персонал в коридорах и общих комнатах разговаривал слишком громко. Когда Гарретт обедала в служебной столовой, весёлая суета, которая обычно доставляла удовольствие, сегодня безумно раздражала. Не обращая внимания на разговоры вокруг, она угрюмо ковырялась в искусно сервированных блюдах: нарезанной холодной курице, салате с огурцом, и розетке с вишнёвой тапиокой.
Во второй половине дня она приняла ещё нескольких пациентов, разобрала корреспонденцию и оплатила счета, а затем пришло время возвращаться домой. Угрюмая и утомлённая Гарретт вышла из двуколки, подошла к входной двери... и остановилась, посмотрев на неё, озадачено нахмурившись.
Знакомая табличка с её именем всё ещё висела на месте, но старый замок заменяла мощная бронзовая врезная модель. Появилась новая литая бронзовая ручка и дверной молоток в виде львиной головы, чьи челюсти сжимали тяжёлое кольцо. В отличие от привычного дизайна, рычащего зверя с прищуром, это животное выглядело довольно дружелюбно и приветливо. Корпус двери отремонтировали и укрепили. Старые петли заменили на прочные новые. К нижнему краю двери прикрепили нащельную рейку-утеплитель.
Она нерешительно потянулся к дверному молотку. Кольцо ударилось о красивую резную бронзовую панель с убедительным стуком. Прежде чем Гарретт успела постучать вновь, дверь плавно распахнулась, и сияющая Элиза забрала у неё сумку и трость.
– Вечер добрый, доктор Гибсон. Поглядите на дверь! Бьюсь об заклад, лучшая в Кингс-Кросс.
– Кто это сделал? – умудрилась проговорить Гарретт, заходя в дом вслед за служанкой.
Элиза выглядела озадаченной.
– Разве вы не нанимали слесаря?
– Я, совершенно точно, нет. – Гарретт сняла перчатки и шляпку и отдала их служанке. – Как он сказал его зовут? Когда приходил?
– Сегодня утром, после вашего ухода. Я отправилась на моцион с вашим отцом по парку. Нас не было больше часа, но когда мы вернулись, здесь находился этот человек, и занимался дверью. Я не спрашивала, как его зовут. Он и мистер Гибсон обменялись парой любезностей, пока слесарь заканчивал работу, потом он вручил нам комплект стальных ключей и ушёл.
– Это был мужчина, приходивший вчера? Мой пациент?
– Нет, этот был пожилой. Седой и сутулый.
– Незнакомец проник в дом, сменил замок, и ни ты, ни мой отец не спросили его имени? – задала Гарретт вопрос с сердитым видом, не веря своим ушам. – Боже правый, Элиза, он мог нас запросто обчистить.
– Я думала, вы в курсе, – возразила кухарка, следуя за ней в медицинский кабинет.
Гарретт с тревогой отправилась посмотреть, не пропало ли что-нибудь из её медицинских принадлежностей или оборудования. Казалось, всё лежало на своих местах. Отодвинув складную перегородку, отделяющую лабораторию, она проверила сохранность микроскопа в чехле. Повернувшись, она пробежала взглядом по полкам с медикаментами и замерла.
Дюжину стеклянных пробирок в деревянной стойке заполняли фиалки. В приземлённой обстановке синие лепестки казались такими же яркими, как драгоценности. От ряда крошечных букетиков исходил пьянящий аромат.
– Откуда они взялись? – спросила Элиза, встав рядом с ней.
– Должно быть их оставил наш таинственный слесарь в качестве розыгрыша. – Гарретт вынула один цветок и провела им по щеке и губам. Её пальцы задрожали. – Теперь все мои пробирки испачканы, – сказала она, пытаясь говорить сердито.
– Доктор Гибсон, вы что... сейчас заплачете?
– Конечно же, нет, – возмущённо ответила Гарретт. – Ты же знаешь, что я никогда не плачу.
– Ваше лицо покраснело. А глаза повлажнели.
– Это воспалительная реакция. У меня повышенная чувствительность к фиалкам.
Элиза выглядела встревоженной.
– Мне их выбросить?
– Нет. – Она прочистила горло и продолжила более мягким голосом: – Нет, я хочу их оставить.
– Всё в порядке, доктор?
Гарретт медленно выдохнула и попыталась ответить нормальным тоном:
– Я просто устала, Элиза. Не о чем беспокоиться.
Она никому не могла довериться. Ради Итана, ей приходилось молчать. Гарретт поступит так, как он просил, и забудет его. Он всего лишь мужчина.
В мире полным полно мужчин. Она найдёт другого.
"Когда-нибудь вы выйдите замуж за хорошего, порядочного мужчину с традиционными взглядами, который подарит вам детишек и домашний очаг"... Захочет ли Итан детей в будущем? А она сама? Не существовало никаких логических причин, по которым ей следует иметь детей или вообще выходить замуж, но её поразила мысль о том, что, возможно, она готова рассмотреть такую перспективу в дальнейшем.
Ей в голову пришла смущающая идея.
Глава 9
Дверь в кабинет Дженкина была слегка приоткрыта. Итан остановился, чтобы постучать об косяк, пытаясь оставаться внешне спокойным, несмотря на предчувствие, которое тяжёлым грузом лежало на сердце. Способность скрывать эмоции, один из его самых полезных навыков, исчезла. Он был весь на нервах, и его одолевал необузданный аппетит. Ему казалось, что все его намерения прозрачны словно стекло, слишком много лжи приходилось держать в памяти.
Итан был таким всю прошлую неделю, с тех пор, как провёл вечер с Гарретт Гибсон. Мысль о ней глубоко засела внутри него, она стала центром всех его размышлений и чувств, будто он существовал только как сосуд, вмещающий её в себя.
Жизнь казалась чертовски проще, когда ему нечего было терять. Его убивала необходимость оставаться вдали от Гарретт. Только стремление обеспечить её безопасность останавливала Итана от похода к ней.
– Войдите, – послышался расслабленный голос Дженкина.
Итан прошёл внутрь. Он попал в новое правительственное здание через чёрный вход для слуг и младшего персонала. Даже не имея необходимости в осмотрительности, он бы предпочёл использовать его вместо дерзкого вычурного парадного и прохода по приёмным комнатам, с их изрядно позолоченной лепниной, и рядом мраморных колонн, вырастающих из лазуритового пола. Итан находил такое убранство удушающим. Нарочитые интерьеры были призваны провозгласить власть и величие империи, которая правила почти четвертью земного шара и отказывалась уступать даже дюйм своей территории.
Дженкин настоял на том, чтобы совокупность смежных контор под крышей новейшего здания на улице Уайтхолл были отрезаны друг от друга. Министерство внутренних дел держало все сквозные двери постоянно запертыми, поэтому никто не мог попасть оттуда непосредственно в Министерство иностранных дел, Министерство по делам Индии или Министерство по делам колоний. Вместо этого посетителям приходилось спускаться на улицу, проходить вдоль здания и подниматься по другой лестнице. Свободное перемещение между конторами усложнило бы задачу Дженкина плести интриги.
Угловое расположение кабинетов обеспечивало вид на соседнее здание, в котором раньше проводились петушиные бои. Итан подозревал, что Дженкин предпочёл бы, чтобы арена всё ещё располагалась там, ведь он был из тех людей, кто наслаждается кровавыми видами спорта.
В комнате царила такая жаркая атмосфера, что можно было запросто потушить общипанного петуха. Дженкин всегда зажигал огонь в камине, даже летом. Шеф шпионской сети обладал элегантным телосложением, его фигура была тонкой и длинной, словно кинжал, которая в данный момент занимала одно из двух массивных кресел перед очагом. На его редеющих светлых волосах и строгих чертах лица заиграли оранжевые отблески, когда он окинул Итана взглядом сквозь спиральные кольца сигарного дыма. Его глаза обладали коричневым оттенком цвета корицы, взгляд должен был бы казаться тёплым, но почему-то никогда не производил такого впечатления.
– Рэнсом, – подталкивая к нему сигарный столик, любезно сказал он. – Нам нужно многое обсудить этим вечером.
Итан ненавидел вкус табака, но сигара из рук Дженкина являлась знаком благосклонности, от которого никто не отмахивался. Присев, он взял сигару с резной подставки из чёрного дерева. Осознавая, что мужчина внимательно наблюдает, он тщательно выполнил ритуал. Дженкин всегда подчёркивал важность деталей: джентльмен должен знать, как зажечь сигару, как сидеть на лошади, как правильно произнести вступительное слово.
– Ты никогда не сойдёшь за прирождённого джентльмена, – однажды сказал ему Дженкин, – но, по крайней мере, сможешь смешаться со знатью, не привлекая к себе внимания.
Обрезав кончик сигары гравированными серебряными ножницами, Итан зажёг длинную спичку и подпалил покровный лист. Он поднёс сигару к губам и начал медленно вращать, воспламеняя наполнитель, а потом умело затянулся.
Дженкин улыбнулся, делал он это редко, возможно, осознавая, что производит впечатление поглощающего пищу хищника в этот момент.
– Давай перейдём к делу. Ты встречался с Фелбриггом?
– Да, сэр.
– Что на этот раз его разозлило? – пренебрежительно спросил Дженкин.
Дженкин и Фред Фелбригг, комиссар столичной полиции, жестоко соперничали между собой. Дженкин и его восемь сотрудников секретной службы стали прямыми конкурентами Фелбригга и его команды из полудюжины штатских “активных полицейских". Дженкин относился к Скотланд-Ярду с открытым презрением, отказываясь сотрудничать или делиться разведданными. Он публично заявил, что лондонская полиция - это некомпетентная стая дураков. Вместо того, чтобы использовать их в качестве дополнительной рабочей силы, Дженкин послал за королевскими ирландскими констеблями в Дублин.
Чтобы добавить к нанесённому удару ещё одно оскорбление, должность Дженкина в Министерстве внутренних дел даже не существовала официально: он и секретная разведка никогда не были одобрены парламентом. Вряд ли можно винить Скотланд-Ярд и Фреда Фелбригга в том, что они пришли в бешенство.
Однако Дженкин приобретал власть так же легко, как дышал. Его влияние распространялось повсюду, даже в отдалённых иностранных портах и консульствах. Он создал международную сеть шпионов, агентов и информаторов, которые не подчинялись никому, кроме него.
– Фелбригг жалуется, что за год не получил никаких данных из посольского отдела разведуправления, – сказал Итан. – Он говорит, что информация из консульств попадает напрямую к вам, а вы ею не делитесь.
Дженкин выглядел самодовольно.
– Когда на карту поставлена национальная безопасность, у меня есть полномочия делать то, что я считаю нужным.
– Фелбригг собирается встретиться со специальным уполномоченным и министром внутренних дел, чтобы обсудить с ними этот вопрос.
– Идиот. Думает, что будет какая-то польза, если он станет ныть, как школьник?
– Он собирается не только ныть, – ответил Итан. – Фелбригг говорит, что обладает разведданными, которые доказывают, что вы подвергаете опасности британских граждан, скрывая крайне важную информацию.
Дженкин посмотрел на него взглядом, который смог бы содрать кожуру с репы.
– Что за данные?
– Доклад о том, что из Гавра в Лондон два дня назад отплыла шхуна, гружёная восемью тоннами динамита и двадцатью коробками с детонаторами. Фелбригг собирается сообщить специальному уполномоченному и министру внутренних дел, что вы знали об этом, но держали при себе. – Итан замолчал, слегка затянувшись, он выдохнул струю дыма, а затем продолжил бесцветным тоном: – Лондонскую портовую полицию даже не предупредили. И теперь груз таинственным образом исчез.
– Этим занимаются мои люди. Портовой полиции знать об этом не нужно, они только испортят всё то, чему был дан ход. – После короткой паузы он добавил: – Кто отправил информацию Фелбриггу?
– Портовый служащий в Гавре.
– Я хочу знать его имя.
– Да, сэр.
В последовавшей тишине Итан порадовался сигаре, благодаря которой у него нашлось занятие, ему было куда смотреть и чем занять руки. Дженкин всегда умел так безошибочно читать своего ученика, что от него почти невозможно было скрыть какую-либо информацию. Итан изо всех сил пытался не высказаться по поводу пропавшего динамита. Его тошнило и одолевала ярость от одной мысли, в каких злодейских целях этот ублюдок планировал использовать взрывчатку.
Но, с другой стороны, Итан испытывал неподдельное горе. За последние шесть лет они с Дженкином привязались друг к другу. Юноша, нуждающийся в наставнике, и пожилой человек, который хотел, чтобы кто-то олицетворял его представления о репутации джентльмена.
Он намеренно сосредоточился на ранних годах их знакомства, когда боготворил Дженкина, и ему казалось, что шеф тайной разведки являлся источником бесконечных знаний и мудрости. В то время Итан прошёл нескончаемое множество тренингов у различных преподавателей, получив навыки в областях: сбора секретных данных, рукопашного боя и применения огнестрельного оружия, разбоя, диверсии, выживания, радиотелеграфии, использования кодов и шифров. Но бывали дни, когда Дженкин лично консультировал его в таких вещах, как: дегустация вин, этикет, карточные игры, как вращаться в кругах высшего общества. Тогда он вёл себя... по-отечески.
Итан вспомнил тот день, когда Дженкин отвёл его к портному на Сэвил-роу, где, прежде чем стать клиентом, нужно было заручиться рекомендациями постоянного посетителя.
– Всегда носи жилеты с четырьмя карманами, – сказал ему наставник, казалось, его позабавили удивление и волнение Итана, впервые надевшего одежду, пошитую на заказ. – Этот верхний боковой карман для железнодорожных билетов и ключей. С другой стороны, для соверенов. Нижние карманы предназначены для часов, носового платка и банкнот. Помни, джентльмен никогда не держит бумажные деньги в одном кармане с монетами.
Это воспоминание и бесчисленное множество других подогрели чувство благодарности, которое даже восемь тонн пропавшего динамита не смогли полностью уничтожить. Итан намеренно держался за него, позволяя ему смягчить его поведение.
– Ты не собираешься спросить, что я сделал со взрывчаткой? – услышал он сухой голос Дженкина.
Итан поднял голову и пристально посмотрел на него, слегка улыбнувшись.
– Нет, сэр.
Вроде успокоившись, Дженкин поудобнее устроился в кресле.
– Хороший мальчик, – пробормотал он. Итан возненавидел, то как на мгновение он оживился от этой похвалы. – Мы с тобой смотрим на мир одинаково, – продолжил пожилой мужчина. – Большинство людей не могут заставить себя посмотреть в лицо уродливой реальности, что некоторые жизни должны быть принесены в жертву ради общего блага.
Заявление прозвучало так, будто взрывчатку собирались использовать ещё в одном террористическом заговоре, наподобие того, который был запланирован в Гилдхолле.
– Что если среди жертв окажутся англичане? – спросил Итан.
– Не глупи, мой мальчик. Наш собственный народ и
– Но ирландские радикалы были бы не причём, – медленно произнёс Итан. – Только мы.
– Я бы назвал это совместным проектом. – Дженкин стряхнул пепел с сигары в хрустальную пепельницу. – Уверяю тебя, в ирландских политических мятежниках, которые более чем готовы прибегнуть к насилию, недостатка нет. И если мы перестанем содействовать их усилиям, этот невменяемый законопроект о самоуправлении может в конечном итоге стать законом. – Когда он сделал ещё одну затяжку, кончик его сигары засветился, словно злобный красный глаз. – Любой, кто думает, что ирландцы способны править самостоятельно - полоумный клоп. Это жестокая раса, которая не уважает закон.
– Они бы уважали закон больше, если бы он не бил по ним так сильно, – не удержался от комментария Итан. – Налоги у них выше, чем у англичан, а взамен к ним применяются полумеры. Обязательства тяжелы в том случае, когда не подкреплены объективными факторами.
Дженкин выпустил струю дыма.
– Ты, конечно, прав, – сказал он через мгновение. – Даже самые ярые противники самоуправления не могут утверждать, что Ирландией правят справедливо. Однако признание независимости - не выход. Ущерб, который нанесёт империи этот закон - непредсказуем. Нас волнует только то, что пойдёт на благо Англии.
– Вы же знаете, что я живу ради королевы и страны, – легкомысленно отозвался Итан.
Дженкина не провели его слова, внимательно изучив Итана, он спросил:
– И твою совесть не тяготит, что в результате наших усилий погибнут невинные люди?
Итан бросил на него язвительный взгляд.
– Толку от совести не больше, чем от галстука. Может быть мне и приходится носить его на людях, но за закрытыми дверями я не утруждаю себя его надевать.
Дженкин усмехнулся.
– На этой неделе я хочу, чтобы ты помог Гэмблу с обеспечением мер безопасности на благотворительном приёме в частной резиденции министра внутренних дел. Там будут присутствовать члены парламента и кабинета министров. При всех недавних политических волнениях нельзя пренебрегать осторожностью.
Пульс Итана участился. Больше всего на свете он хотел получить доступ в лондонский дом лорда Тэтхема, министра внутренних дел. Но при упоминании имени Уильяма Гэмбла, сослуживца, агента секретной службы, который с готовностью пристрелил бы его по команде, Итан нахмурился. Дженкин часто любил сталкивать их лбами, как пару бойцовых бультерьеров.
– Обеспечение безопасности, не самая сильная сторона Гэмбла, – сказал Итан. – Я бы предпочёл всё сделать сам.
– Я уже назначил его ответственным. Следуй его инструкциям слово в слово. Я хочу, чтобы ты сосредоточил внимание на прилегающих к дому территориях и предоставил Гэмблу анализ всех особенностей ландшафта или строений, которые могут представлять риск.
Итан бросил на него мятежный взгляд, но спорить не стал.
– Вы оба будете присутствовать на приёме, – продолжил Дженкин, – и, естественно, держать ухо востро. Гэмбл выступит в роли младшего дворецкого.
– А я? – с опаской спросил Итан.
– Ты предстанешь в образе владельца строительной компании в Дареме.
Это слегка успокоило Итана. Он мог бы получить небольшое удовольствие, главенствуя над Гэмблом на приёме. Однако следующие замечание Дженкина погасило вспышку удовлетворения.
– Как предприимчивого молодого городского человека, тебя, скорее всего, должна сопровождать подходящая леди. Она придаст твоему облику правдоподобности. Возможно, мы должны подыскать тебе спутницу. Привлекательную и образованную женщину, но не слишком знатную, чтобы она не оказалась за пределами досягаемости.
В его словах не прозвучало никакой особой угрозы, но у Итана упало сердце. Даже не задумываясь, он начал выравнивать дыхание так, как учил его гуру в Индии.
– Я не знаю ни одной леди, – спокойно сказал он.
– Правда? – задал вопрос Дженкин с лёгким оттенком удивления. – У меня сложилось впечатление, что последнее время ты проводил в компании довольно интересной дамы. Доктора Гарретт Гибсон.
Теперь Итану уже не казалось будто его сердце упало. Сложилось ощущение, что оно с треском вылетело в окно и стремглав бросилось вниз в осколках разбитого стекла. Каждый раз, когда Дженкин обладал достаточными знаниями о человеке, чтобы упомянуть его или её имя, их продолжительность жизни по статистике становилась короче.
В оцепеневшее сознание Итана проникли слова Дженкина, когда он снова заговорил:
– Никогда не туши хорошую сигару, Рэнсом, она не заслуживает насильственной смерти. Пусть догорает с достоинством. Ты не ответил на мой вопрос.
Итан опустил взгляд на раздавленный кончик, который он гасил в пепельнице, даже не подозревая об этом. Когда струйка дыма от загубленной сигары ударила ему в нос, он спросил:
– Какой вопрос?
– Очевидно, я бы хотел, чтобы ты рассказал мне об отношениях с доктором Гибсон.
Лицо Итана застыло, как будто его покрыли штукатуркой и оставили сохнуть. Ему нужно было изобразить улыбку, такую, чтобы она выглядела искренне, и он отчаянно копался в хаосе своих мыслей, пока ему не пришла на ум фраза "натирание мошонки". Это помогло вызвать усмешку. Расслабленно откинувшись в кресле, он встретился глазами с Дженкином и увидел в них намёк на удивление из-за проявленного Итаном самообладания.
– Нет никаких отношений, – спокойно сказал Итан. – Кто вам об этом рассказал?
Пожилой мужчина проигнорировал вопрос.
– Ты следил за доктором Гибсон в Кларкенуэлле. Ходил с ней на необычную вечернюю ярмарку, а потом посетил её дом. Как бы ты это назвал?
– Я закрутил с ней небольшую интрижку. – Итану потребовались все его силы, чтобы выглядеть спокойным, когда он понял, что почти наверняка за ним следил другой агент. Возможно, этот вероломный придурок, Гэмбл.
– Доктор Гибсон не из тех женщин, с которыми можно закрутить интрижку, – возразил Дженкин. – Она уникальна. Единственная женщина-врач во всей Британии... благодаря чему она этого достигла? Исключительному уму, крутому нраву и храбрости, сравнимой с мужской. Помимо всего прочего, она, как сообщается, довольно миловидна. Можно даже назвать её красоткой. В некоторых кругах она считается святой, в других - дьяволицей. Ты должно быть ею очарован.
– Она всего лишь диковинка.
– Неужели, – изумлённо упрекнул его Дженкин. – Это очень слабо сказано. Даже самые резкие критики доктора Гибсон не станут отрицать, что она экстраординарна.
Итан покачал головой.
– Она не прогибаемый человек. Тверда, как кремень.
– Я не против того, чтобы ты проявлял к ней интерес, мой мальчик. Совсем наоборот.
– Вы всегда говорили, что женщины только отвлекают.
– Так и есть. Тем не менее, я никогда не просил тебя жить как монах. Естественные потребности мужчины должны удовлетворяться в умеренных количествах. Длительное воздержание проявляется в раздражительности.
– Я не раздражителен, – огрызнулся Итан. – И я заинтересован в докторе Гибсон не больше, чем в созерцании ведра с нечистотами.
Дженкин с видимым усилием подавил улыбку.
– Ты слишком щедр на уверения. – Видя отсутствие понимания у Итана, он спросил: – Разве ты не прочитал пьесу
– Не до конца, – пробубнил Итан.
Пожилой мужчина был явно недоволен.
– Почему?
– Гамлет всё время болтает. И никогда ничего
– Откуда ты знаешь, если так и не дочитал?
Итан пожал плечами.
– Мне всё равно, какой там конец.
– Эта пьеса о человеке, который вынужден столкнуться с реалиями человеческой порочной натуры. Он живёт в падшем мире, где сам решает, что "правильно", а что "неправильно". "Ибо нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает всё таковым". Я предполагал, что у тебя хватит воображения сопоставить себя с Гамлетом.
– Если бы я оказался на его месте, – угрюмо сказал Итан, – то делал бы что-нибудь, а не стоял на месте, произнося речи.
Дженкин одарил его взглядом с оттенком раздражения, но по-отечески добрым. Что-то в этих заинтересованных, заботливых глазах запало Итану в душу, который всегда жаждал иметь отца. И это причинило боль.
– Пьеса Гамлет - это зеркало человеческой души, – сказал Дженкин. – Прочти до конца и расскажи мне, что ты увидишь в отражении.
Последнее, что хотел увидеть Итан, это отражение собственной души. Да поможет ему бог, оно может оказаться слишком похожим на то, что принадлежало человеку, сидящему напротив.
Но на Итана оказала влияние ещё и мать. В последнее время он всё чаще и чаще вспоминал о том, как ей было стыдно за грехи, которые её заставили совершить обстоятельства, и как она надеялась, что он вырастет хорошим человеком. Ближе к концу жизни она обратилась к религии и постоянно беспокоилась о спасении не только своей души, но и сына. Его мать умерла от холеры вскоре после того, как Итан присоединился к подразделению "К".
Одним из последних воспоминаний о матери было то, как она плакала от гордости, увидев его в синей форме. Мама думала, что служба станет его спасением.
Как же она возненавидела бы сэра Джаспера Дженкина.
– Что касается доктора Гибсон, – продолжил Дженкин, – выражаю почтение твоему вкусу. Женщина с мозгами будет развлекать тебя не только в постели, но и вне её.
Если бы Дженкин решил, что Итан испытывает чувства к Гарретт, он бы стал использовать её как пешку, чтобы им манипулировать. Ей могли угрожать или причинить вред. В один прекрасный день, она может просто исчезнуть, будто раствориться в воздухе, и её больше никто и никогда не увидит, если только Итан не сделает то, что захочет от него Дженкин, каким бы, чудовищным не оказалось задание.
– Я предпочитаю женщин, с которыми легко сойтись, и от которых также просто избавиться, – коротко сказал Итан. – В отличие от доктора Гибсон.
– Вовсе нет, – последовал немного жутковатый ответ Дженкина. – Как мы с тобой оба знаем, Рэнсом... избавиться можно от кого угодно.
Покинув Уайтхолл пешком, Итан направился на север и пересёк набережную Виктории, дорогу и променад вдоль Темзы. Новая проезжая часть вдоль гранитной набережной, как ожидалось, должна была разгрузить плотное дневное движение на Чаринг-Кросс, Флит-стрит и Странде, но, оказалось, что ощутимого эффекта не произвела. Однако ночью здесь было относительно спокойно. Сквозь железные вентиляционные решетки периодически просачивались клубы дыма или пара, напоминая пешеходам о скрытом мире под их ногами, состоящим из: туннелей, телеграфных проводов, подземных железных дорог, газовых и водопроводных труб.
Блуждая возле угольной и кормовой пристани, Итан добрёл до лабиринта проулков, заполонённых экскаваторной техникой и временными рабочими сооружениями. Он проскользнул за массивную камнедробильную машину и стал ждать.
Менее чем через две минуты в переулке появилась тёмная фигура.
Как и ожидал Итан, это оказался Гэмбл. Его худощавое, хищное лицо и выпуклый лоб бросались в глаза даже в потёмках. Как и Итан, он был высоким, но не настолько, чтобы выделяться в толпе. Благодаря мощным рукам и крепкому торсу, большая часть его силы сосредоточилась в верхней половине туловища.
Уильям Гэмбл обладал многими качествами, которыми стоило восхищаться, но понравиться могли немногие. В физическом плане он был развит и агрессивен, выдержав жестокую расправу, он не останавливаясь возвращался за добавкой. Упорство заставляло его тренироваться усерднее, чем любого другого из людей Дженкина. Он никогда не жаловался и не оправдывался, никогда не сгущал краски и не хвастался. Эти качества Итан уважал.
Но Гэмбл родился в семье угледобытчиков в Ньюкасле, и безысходная бедность в детстве породила в нём свирепость, которая выжгла все мягкие черты характера. Он преклонялся перед Дженкином с рвением, граничащим с фанатизмом. В агенте не осталось ни сентиментальности, ни намёка на сострадание, которые Итан раньше считал силой, но впоследствии они оказались слабостью. Гэмбл, как правило, не замечал маленьких подсказок и сигналов, которые люди бессознательно подавали в процессе разговора. В результате, он не всегда задавал правильные вопросы и часто неверно истолковывал ответы.
Не шевелясь, Итан наблюдал за тем, как Гэмбл всё дальше углублялся в пространство между сараями. Он подождал, пока напарник отвернётся и, быстрый, как кобра, набросился на него сзади. Захватив его толстую шею рукой, Итан резко дёрнул мужчину на себя. Не обращая внимания на яростные попытки Гэмбла высвободиться, он крепко вцепился в свой левый бицепс и положил ладонь на затылок противника, чтобы усилить давление. Сочетание боли и кислородного голодания сработало в считанные секунды.
Гэмбл сдался, замерев.
Тихим злобным тоном Итан задал вопрос около уха мужчины:
– Давно ты доносишь на меня Дженкину?
– Несколько недель, – Задыхаясь, Гэмбл стиснул обвивающую его горло руку. – Ты сам облегчил мне задачу... чёртов идиот...
– Этот идиот вот-вот раздавит тебе гортань, – Итан медленно сжал руку в районе трахеи. – Ты подверг опасности невинную женщину. Если с ней что-нибудь случится, я выбью из тебя мозг, а самого подвешу, как засоленную свинину.
Силясь дышать, Гэмбл не ответил.
На мгновение желание прикончить его стало почти непреодолимым. Так просто ещё немного усилить хватку и не отпускать, пока ублюдок не будет должным образом задушен.
Тихо выругавшись, Итан выпустил его, резко от себя оттолкнув.
Хрипя, Гэмбл повернулся к нему лицом.
– Если с ней что-нибудь случится, – сипло возразил он, – это произойдёт
– Если считаешь, что Дженкин будет относиться к тебе лучше, превратись ты в стукача, то у тебя вместо мозгов камни. – Видя оборонительную позицию Гэмбла, Итан напряг мускулы, готовясь отразить атаку, и язвительно проговорил: – Если бы я собирался тебя убить, то уже бы это сделал.
– Тебе следовало так и поступить.
– Я не враг, – раздражённо сказал Итан. – Ради бога, зачем ты тратишь время и силы, сражаясь со мной?
– Безжалостно устраняй соперника, - процитировал Гэмбл, – или однажды он попытается занять твоё место.
Итан фыркнул, не впечатлившись.
– Повторяя за Дженкином, ты кажешься ещё более безмозглым, чем есть на самом деле.
– За всё время, что я знаю Дженкина, он никогда ни в чём не ошибался. Перед отъездом в Индию он предсказал, что однажды один из нас убьёт другого. Я сказал ему, что буду последним оставшимся в живых.
Итан невесело улыбнулся.
– Мне он сказал то же самое. Я предложил поцеловать меня в зад. Дженкин - манипулирующий ублюдок. Почему мы с тобой должны превращаться в танцующих обезьянок каждый раз, когда он заводит шарманку?
– Потому что это
Итан медленно покачал головой.
– Нет, Гэмбл, – сказал он поистине ядовитым голосом. – Потому что ты и я хотим быть его любимчиками. Он выбрал нас, зная, что мы сделаем всё, что угодно, даже самые мерзкие вещи ради его одобрения. Но с меня хватит. Это не работа, а сделка с дьяволом. Я не начитанный человек, но у меня складывается ощущение, что такие дела никогда не заканчиваются хорошо.
Неделя прошла ужасно. Гарретт проживала каждый день по инерции, чувствуя себя угнетённой и опустошённой. Еда была безвкусной. Цветы не имели запаха. Глаза зудели и болели от недостатка сна. Она не могла ни на чём и ни на ком сосредоточить внимание. Казалось, что остаток жизни пройдёт бесконечной чередой однообразных дней.
Переломный момент произошёл во вторник вечером, когда Гарретт отправилась со своим обычным визитом в работный дом Кларкенуэлла, а затем осмелилась подать полный надежд короткий сигнал, дунув в серебряный свисток.
Ответа не последовало.
Даже если Итан и находился где-то поблизости, присматривая за ней... он не собирался показываться.
Поняв, что, вероятно, она больше никогда его не увидит, Гарретт погрузилась в гнетущую пустоту в душе.
Отец не понимал причины плохого настроения дочери, но заверил её, что рано или поздно у всех случаются приступы депрессии. По его мнению, лучшим лекарством было проводить время с весёлыми людьми.
– Другого варианта нет? – тоскливо спросила Гарретт. – Потому что на данный момент, единственное, что я хочу сделать с весёлыми людьми, это толкнуть под колёса несущегося на встречу экипажа.
Тем не менее, на следующее утро Гарретт наконец-то смогла испытать что-то, кроме уныния. Это случилось во время приёма одной из новых пациенток клиники, жены часовщика по имени миссис Нотли, которая родила восемь месяцев назад и боялась, что снова ждёт ребёнка. После осмотра Гарретт преподнесла радостные новости: женщина не в положении.
– Никаких характерных признаков беременности нет, – сообщила она миссис Нотли. – Несмотря на то, что ваше беспокойство оправдано, во время кормления грудью нерегулярные менструации вполне обычны.
Миссис Нотли охватило облегчение.
– Слава богу, – воскликнула она, промокая глаза платком. – Мы с мужем не знали, что будем делать. У нас уже четверо малышей, и мы не можем позволить себе ещё одного так скоро. Мы живём в постоянном страхе появления следующего ребёнка.
– Какой метод предохранения вы используете?
Женщина покраснела и почувствовала себя неуютно из-за откровенности Гарретт.
– Мы считаем дни после моих месячных.
– Ваш муж практикует прерванный половой акт?
– О,
– Рассматривали ли вы контрацепцию в виде спринцевания или использования губок? – спросила Гарретт.
Миссис Нотли выглядела ошеломлённой.
– Это против природы.
Гарретт захлестнула волна раздражения, но ей удалось сохранить доброжелательное выражение лица.
– Иногда стоит вмешиваться в дела природы, иначе люди никогда бы не изобрели ни водопровода, ни обуви на шнурках. Нам, современным женщинам, нет необходимости производить больше потомства, чем мы сможем прокормить, одеть и вырастить достойными людьми. Позвольте я расскажу вам о некоторых безопасных мерах, которые уменьшат шансы нежелательной беременности.
– Нет, спасибо.
Гарретт свела брови вместе.
– Могу я спросить, почему?
– Наш пастор говорит, что большая семья - это благословение, и мы не должны отказываться от даров божьих.
В любой другой день, находясь в любом другом расположении духа, Гарретт могла бы попытаться уговорить пациентку взглянуть на проблему с другой точки зрения. Вместо этого она резко проговорила:
– Я предлагаю сказать вашему пастору, что не его дело, сколько у вас детей, если только он не предлагает им свою материальную помощь. Крайне сомнительно, что Господь Бог желает, чтобы вы и вся ваша семья оказались в ночлежке.
Удивлённая и оскорблённая миссис Нотли поднялась со стула, всё ещё стискивая в руке носовой платок влажный от слёз.
– Я должна была предвидеть, что женщина-врач станет богохульствовать, – огрызнулась она и в гневе выбежала из кабинета.
Гарретт опустила лоб на стол, кипя от разочарования и чувства вины.
– Страждущий спаситель, – пробормотала она.
Не прошло и пяти минут, как в дверях показался доктор Хэвлок. Ещё до того, как он заговорил, Гарретт поняла по его выражению лица, что её коллега слышал о том, что произошло.
– Мне не стоит напоминать вам, что наши пациенты не механические существа, – сказал он деловито. – Они приходят к нам с физическими и духовными проблемами. Вы обязаны вежливо относиться к их мнению и чувствам.
– Почему тогда пастор миссис Нотли раздает медицинские советы? – спросила Гарретт, занимая оборонительную позицию. – Он должен делать своё дело и позволить мне заниматься моим. Я же не прихожу в его церковь читать проповеди?
– Его прихожане глубоко благодарны этому факту, – заверил её Хэвлок.
Гарретт опустила взгляд и устало потёрла лицо.
– Мама умерла при родах, потому что не получила соответствующей медицинской помощи. Я бы хотела, чтобы мои пациентки знали, как беречь и заботиться о себе. По крайней мере, они должны понимать, как работает их собственная репродуктивная система.
Резкий голос Хэвлока смягчился.
– Как вам хорошо известно, девочек с раннего возраста учат, что проявлять интерес к работе собственного тела позорно. Молодой девушкой восхищаются, её хвалят за незнание сексуальной стороны отношений до брачной ночи, а когда она, наконец, знакомится с ней, то первая близость сопровождается болью и замешательством. Некоторые из моих пациенток так неохотно обсуждают свою анатомию, что им приходится показывать на кукле, где у них болит. Я едва ли могу представить, как трудно женщине взять на себя ответственность за собственное физическое здоровье, когда ей всегда твердили, что у неё нет на это ни морального, ни законного права. Но я точно знаю одно - ни вы, ни я не вправе её осуждать. Когда вы разговариваете с такой пациенткой, как миссис Нотли, имейте в виду - врачи-мужчины и так относятся к женщинам с чрезмерной надменностью, им нет необходимости терпеть её ещё и от вас.
Раскаиваясь, Гарретт пристыженно пробормотала:
– Я напишу ей письмо с извинениями.
– Этот жест был бы уместен. – Наступила долгая пауза. – Вы всю неделю раздражены. Вашим личным проблемам нет места на работе. Отправляйтесь в отпуск, если необходимо.
Хэвлок смерил её суровым взглядом.
– В свете вашего нынешнего расположения духа, не решаюсь упомянуть... но я бы хотел, чтобы вы сопровождали меня на званом вечере в частной резиденции министра внутренних дел по просьбе коллеги, которого я знаю много лет, доктора Джорджа Солтера.
– Нет, спасибо, – Гарретт снова опустила лоб на стол.
–
– Не особо, – послышался её приглушённый голос.
– Недавно он был назначен главным врачом Тайного совета. Узнав о докладе, который вы пишете об условиях жизни в работном доме, Солтер попросил меня привести вас на вечер.
– Я бы предпочла сгореть на костре.
– Боже правый, женщина, Солтер - советник королевы! Он помогает формировать законодательство и аппарат управления общественного здравоохранения
Гарретт знала, что должна быть взволнована. Но мысль о том, что нужно изысканно одеться для посещения официального мероприятия и смешаться с толпой политиков навеяла на неё уныние. Она подняла голову и отрешённо на него посмотрела.
– Я бы предпочла не встречаться с ним на каком-то легкомысленном мероприятии. Почему вместо этого я не могу посетить его контору? Невозможно высказать авторитетное мнение, гарцуя во время польки.
Густые белые брови Хэвлока устремились вниз.
– Авторитета вам не занимать. Попробуйте его очаровать.
– Одна из причин, по которой я занялась медициной, заключается в том, что мне никогда не придётся быть очаровательной.
– Этой цели вы добились с большим успехом, – кисло сообщил ей Хэвлок. – Однако я настаиваю, чтобы вы пошли со мной на вечер и постарались вести себя любезно.
– Миссис Хэвлок пойдёт с нами?
– Нет, она уехала навестить сестру в Норвиче, – он достал из кармана носовой платок и протянул Гарретт.
– Он мне не нужен, – раздражённо сказала она.
– Нет, нужен.
– Я же не плачу.
– Нет. Но у вас на лбу стружка от карандаша, – хотя лицо Хэвлока не выражало эмоций, в его голосе слышались довольные нотки.
Глава 10
Не существовало более деятельной феи-крёстной, чем леди Хелен Уинтерборн, которая с энтузиазмом включилась в работу по подготовке Гарретт к званому вечеру. Она заручилась поддержкой главной портнихи универмага, миссис Алленби, чтобы та перешила новое платье, которое Хелен еще не надевала, и отказалась позволить Гарретт за него заплатить.
– Ты столько сделала для меня и моей семьи, – настояла благодетельница. – Не лишай меня удовольствия отплатить тем же. Я хочу нарядить тебя в платье, которое воздаст должное его обладательнице.
И теперь, за несколько часов до мероприятия, Гарретт сидела за туалетным столиком в просторной гардеробной Хелен. Подруга попросила свою личную горничную сделать Гарретт причёску.
В отличие от многочисленных служанок, которые использовали галльские имена и акценты, чтобы угодить своим хозяйкам, Полин на самом деле являлась француженкой. Она была привлекательной женщиной среднего роста, худая, словно палка, с пресыщенным взглядом человека, перенёсшего тяжёлый опыт в более ранние года своей жизни. Общаясь с Гарретт на французском, Полин рассказала, что в детстве работала швеёй в Париже и чуть не умерла от голода, пока по восемнадцать часов в день шила распашонки. Небольшое наследство, доставшееся от умершего кузена, позволило ей перебраться в Лондон и найти работу в качестве служанки, и, в конечном итоге, выучиться на должность личной горничной.
Для Полин подготовка к вечернему выходу в свет оказалась серьёзным мероприятием. Тщательно оглядев Гарретт, она взяла пинцет и, двумя пальцами растянув кожу в районе её бровей, начала их прореживать.
Во время выщипывания Гарретт морщилась от каждого небольшого укола боли.
– Это настолько необходимо?
Полин продолжила выдёргивать волоски.
– Неужели они ещё не достаточно тонкие?
– Ваши брови похожи на гусениц, – ответила горничная, нещадно орудуя пинцетом.
– Полин удаляет только несколько выбивающихся волосков, Гарретт. Она делает то же самое и с моими, – ласково вмешалась Хелен.
Обратив внимание на изящные, тонкие брови Хелен, вершинки которых формировали идеальный изгиб, Гарретт неуверенно затихла. Когда горничная сочла, что непослушные брови в достаточной мере укрощены, она нанесла тончайший слой жемчужной пудры щёточкой с мягкой щетиной, придав лицу атласную, ровную текстуру.
Гарретт нахмурилась, наблюдая за тем, как служанка кладёт щипцы для завивки над спиртовой лампой на кованом основании.
– Что вы собираетесь с ними делать? Я не могу носить кудряшки. Я же врач.
Проигнорировав высказывание, Полин разделила волосы Гарретт на несколько частей и закрепила на голове. Высвободив длинную прядь, она обернула её специальной бумагой. Когда горничная искусно накрутила волосы на щипцы, поднялась небольшая струйка пара. Гарретт застыла, опасаясь, что любое внезапное движение может привести к ожогам на лбу. Примерно через десять секунд девушка убрала щипцы и сняла бумагу.
Гарретт побледнела, увидев длинный спиральный завиток.
– О, боже. Вы сделаете из меня Марию Антуанетту.
– Пожалуй, пошлю за вином, – беспечно проговорила Хелен и поспешила к сонетке.
Пока Хелен отвлекала Гарретт разговорами, Полин продолжала завивать её волосы, превращая их в упругие спиральки. Когда часы пробили восемь, в комнату вошла маленькая сводная сестра Хелен, Кэрис. На шестилетней девочке была надета белая ночная рубашка с оборками, а её прелестные светлые волосы накручены на папильотки.
Осторожно прикоснувшись к одному из длинных локонов, Кэрис спросила:
– Вы собираетесь на бал?
– На самом деле, на званый вечер.
– А что это?
– Официальный вечер с музыкой и закусками.
Кэрис подошла к старшей сестре и залезла к ней на одно колено.
– Хелен, – серьёзно спросила она, – а прекрасные принцы ходят на званые вечера?
Обвив сестрёнку руками, Хелен прижала её к себе.
– Иногда ходят, дорогая. Почему ты спрашиваешь?
– Потому что доктор Гибсон ещё не подцепила себе мужа.
Гарретт рассмеялась.
– Кэрис, я лучше подцеплю простуду, чем мужа. Я не хочу ни за кого выходить замуж.
Кэрис одарила её мудрым взглядом.
– Захочешь, когда станешь старше.
Хелен спрятала улыбку в маленьких накрученных пучках на головке девочки.
Полин отвернула стул Гарретт от зеркала на туалетном столике и начала порциями закалывать её волосы. При помощи мелкозубчатого гребня она начесала каждый локон у корней перед тем как скрутить и закрепить на месте.
– C'est finie, – наконец, произнесла горничная и протянула Гарретт ручное зеркальце, чтобы она могла оценить результат и спереди, и сзади.
Удивительно, но причёска смотрелась чудесно. Спереди волосы были уложены лёгкими волнами, с несколькими выбившимися прядками у лба. На макушке красовалась корона из вьющихся локонов, при этом шея и уши остались открытыми. В качестве заключительного штриха Полин закрепила несколько шпилек, увенчанных прозрачными стеклянными бусинками, которые сверкали в зачёсанных наверх кудрях.
– Не напоминает Мэрию Антуанетту? – самодовольно спросила Полин.
– И в самом деле, нет, – ответила Гарретт, смущённо усмехнувшись. – Merci, Полин. Вы проделали великолепную работу. Tu es artiste.
С большой осторожностью горничная помогла Гарретт одеть элегантное платье из бледного сине-зелёного шёлка, поверх покрытого прозрачной мерцающей тканью. Наряд не предполагал большого количества отделки, кроме лёгкой пены рюшей на вырезе. Юбки были собраны сзади и элегантно ниспадали на пол пышными оборками, обрисовывая изгибы талии и бёдер. Гарретт волновал слишком низкий вырез, хотя и Хелен, и Полин заверили её, что он никоим образом не выглядит неприлично. Сквозь пышные и прозрачные рукава легко просматривались плечи и руки. Осторожно подняв подол юбок, она надела туфли на каблуках, обтянутые синим шёлком и расшитые сверкающими хрустальными бусинами.
Гарретт подошла к зеркалу в полный рост, и у неё расширились глаза, когда она увидела новую версию самой себя. Какие странные ощущения вызывало лёгкое, мерцающее и роскошное платье, выставляющее на показ шею, зону декольте и руки. Не совершала ли она ошибку, выходя в свет в таком виде?
– Я выгляжу глупо? – неуверенно спросила она. – Неподобающе?
– Боже, нет, – искренне ответила Хелен. – Я никогда не видела тебя настолько красивой. Ты словно... проза, которую превратили в поэзию. С чего бы тебе беспокоиться, о том что покажешься глупой?
– В таком виде никто не скажет, что я выгляжу, как доктор. – Гарретт помолчала, прежде чем иронично продолжить: – С другой стороны, они говорят тоже самое, когда на мне халат и шапочка хирурга.
Кэрис, которая играла с оставленными стеклянными бусинами на туалетном столике, невинно проговорила:
– Для меня ты всегда выглядела как доктор.
Хелен улыбнулась младшей сестрёнке.
– А ты знаешь, Кэрис, что доктор Гибсон - единственная женщина-врач в Англии?
Кэрис покачала головой, оглядев Гарретт огромными заинтересованными глазами.
– Почему нет других?
Гарретт улыбнулась.
– Многие считают, что женщины не подходят для работы в медицинской профессии.
– Но женщины же могут работать медсёстрами, – проговорила Кэрис с проницательной детской логикой. – Почему они не могут быть врачами?
– На самом деле, к примеру, в Америке или Франции существует множество женщин-врачей. К сожалению, здесь у нас женщинам не разрешается получать медицинскую степень. Пока что.
– Но это не честно.
Гарретт улыбнулась в обращённое кверху личико девочки.
– Всегда найдутся люди, которые скажут, что твои мечты неисполнимы. Но они не смогут тебя остановить, если ты сама с ними не согласишься.
По прибытии в особняк Уинтерборнов доктор Хэвлок одобрительно оглядел Гарретт и охарактеризовал её вид, как «вполне презентабельный», а затем увёз в личном экипаже. Их пунктом назначения значилась личная резиденция министра внутренних дел на Графтон-стрит, в северном конце улицы Альбемарл. Многие величественные дома по соседству занимали правительственные чиновники, которые настаивали на том, что им важно жить, как люди с высоким социальным положением за счёт налогоплательщиков. "Работа в гостиной, – утверждали они, – является лишь частью кабинетной работы", и поэтому роскошные светские развлечения, такие как это, в конечном счёте, шли на благо общественности.
"Возможно, так и есть," – подумала Гарретт, – "но со стороны это выглядело баловством высокопоставленных лиц".
Их проводили в щедро декорированный особняк, где комнаты были заполонены предметами искусства и цветочными композициями, а стены покрыты шёлком или обоями с ручной росписью. Сразу бросилось в глаза, что на мероприятии присутствовало не менее четырехсот гостей, хотя комфортно здесь могла разместиться лишь половина из них. Из-за давки в помещении было душно и жарко, дамы, в шелках и атласных тканях, покрывались испариной, а джентльмены изнемогали в своих чёрных вечерних костюмах. Слуги перемещались по полосе препятствий из плеч и локтей с подносами шампанского со льдом и охлаждённого шербета.
Жена министра внутренних дел, леди Тэтхем, настояла на том, чтобы взять Гарретт под своё крыло. Увешанная драгоценностям женщина с серебристыми волосами мастерски провела её через толпу, представив множеству гостей в быстрой череде сменяющихся лиц. В конце концов, они поравнялись с группой из шести величавых пожилых джентльменов, все они выглядели серьёзными и немного встревоженными, как будто стояли вокруг колодца, в который кто-то только что упал.
– Доктор Солтер, – воскликнула леди Тэтхем, на её голос повернулся джентльмен с поседевшими бакенбардами. Он был низкорослым человеком крепкого телосложения, под его аккуратно подстриженной бородой скрывалось доброе пухлое лицо.
– Это очаровательное создание, – обратилась к нему леди Тэтхем, – доктор Гарретт Гибсон.
Солтер заколебался, будто не зная, как поприветствовать Гарретт, потом, похоже, приняв решение, он крепко пожал ей руку по-мужски. Признавая их равными друг другу.
Гарретт он тут же пришёлся по душе.
– Одна из протеже Листера, вот как? – заметил Солтер, и его глаза сверкнули за парой восьмиугольных очков. – Я читал статью в «Ланцете» об операции, которую вы провели в прошлом месяце. Двойная перевязка подключичной артерии, это первый раз, когда она прошла успешно. Ваше мастерство заслуживает похвалы, доктор.
– Мне повезло, что я смогла использовать новые материалы для перевязки, которые разрабатывает сэр Джозеф, – скромно ответила Гарретт. – Это позволило нам свести к минимуму риск сепсиса и кровотечения.
– Я читал об этом материале, – сказал Солтер. – Он сделан из кетгута, так ведь?
– Да, сэр.
– Каково с ним работать?
Пока они продолжали обсуждать последние хирургические достижения, Гарретт чувствовала себя очень комфортно в присутствии доктора Солтера. Он был приветливым и непредвзятым, и вовсе не напоминал человека, который стал бы относиться к ней снисходительно. Фактически, врач очень сильно напоминал её старого наставника, сэра Джозефа. Теперь ей было жаль, что она так вспылила, когда доктор Хэвлок настоял на том, чтобы она присутствовала на вечере. Гарретт придётся признаться ему, что он оказался прав, а она ошибалась.
– Если позволите, – в конце концов, сказал Солтер, – я бы хотел время от времени прибегать к вашему мнению касательно вопросов общественного здравоохранения.
– Я была бы рада помочь любым способом, – заверила его Гарретт.
– Превосходно.
В этот момент их прервала леди Тэтхэм, коснувшись руки Гарретт своей, увешанной сверкающими драгоценностями, рукой.
– Боюсь, я должна украсть доктора Гибсон, доктор Солтер. Она пользуется большой популярностью, и гости требуют, чтобы я представила её им.
– Ни в коей мере не могу их за это судить, – галантно ответил Солтер и поклонился Гарретт. – Я с нетерпением жду нашей следующей встречи в моём кабинете в Уайтхолле, доктор.
Гарретт неохотно позволила леди Тэтхэм увлечь её за собой. Она бы с удовольствием продолжила разговор с доктором Солтером и её раздражало стремление жены министра увести Гарретт прочь. После фразы "гости требуют" могло показаться, что люди выстроились в очередь ради встречи с ней, но это, безусловно, был не тот случай.
Леди Тэтхем целенаправленно вела её к внушительному настенному зеркалу в золотой раме, висевшему между двух окон.
– Есть джентльмен, с которым вы просто обязаны познакомиться, – пылко проговорила она. – Надёжный коллега и близкий друг моего мужа. Невозможно переоценить его значимость в вопросах национальной безопасности. И он ужасно умный человек - мой бедный ум едва ли поспевает за ходом его мысли.
Они подошли к светловолосому мужчине, стоящему возле зеркала. Он был худой, высокого роста, и напоминал персонажа картин французских художников средневековья. В нём чувствовалось что-то экстраординарное, нечто отвратительное и всё же неотразимое, хотя Гарретт не могла определить, что конкретно. Она лишь отчётливо ощутила тошнотворную волну, когда встретилась с ним взглядом. Его не моргающие глаза медно-красного оттенка, как у гадюки, были глубоко посажены на узком лице.
– Сэр Джаспер Дженкин, – сказала леди Тэтхем, – это доктор Гибсон.
Дженкин поклонился, отмечая малейшие изменения в выражении её лица.
Гарретт была благодарна за состояние холодной, уравновешенной целеустремлённости, снизошедшее на неё, как всегда бывало перед особенно сложной хирургической операцией или в чрезвычайной ситуации. Но за внешним спокойствием, мысли неслись вскачь. Этот самый человек, представлял крайнюю опасность для Рэнсома. Он мог убить Итана за одни только помыслы. Почему леди Тэтхем задалась целью представить Гарретт Дженкину? Он каким-то образом узнал о её знакомстве с Итаном? И если так, то что от неё хотел?
– Сэр Джаспер - один из тех, кто вхож в святая святых моего мужа, – беспечно проговорила леди Тэтхем. – Признаюсь, я так и не уверена до конца, как описать его профессию, могу лишь сказать, что он "официально неофициальный советник" лорда Тэтхема.
Дженкин коротко усмехнулся. Но улыбка выглядела неестественной, казалось, мышцы его лица для неё просто не были приспособлены.
– Ваше описание как нельзя лучше соответствует действительности, миледи.
"Может подойдёт "предательский ублюдок""? – подумала Гарретт. Но выражение её лица продолжало оставаться безукоризненно вежливым, когда она скромно произнесла:
– Очень приятно, сэр.
– Я с нетерпением ждал нашего знакомства, доктор Гибсон. Какое же вы необычное создание. Единственная женщина на этом приёме, которой выражают почтение за её собственные заслуги, а не как красивому приложению к джентльмену.
– Красивому приложению? – повторила Гарретт, приподняв брови. – Вряд ли присутствующие дамы заслуживают такого прозвища.
– Эту роль большинство дам сами выбирают для себя.
– Исключительно вследствие отсутствия альтернативы.
Леди Тэтхем нервно хихикнула и продемонстрировала упрёк девичьим жестом, слегка похлопав Дженкина по руке веером.
– Сэр Джаспер любит дразнить, – сообщила она Гарретт.
От Дженкина у Гарретт побежали мурашки по коже. У него была характерная черта, некая нездоровая энергия, которую можно было бы счесть природным обаянием вместо порочности.
– Возможно вам самой не помешает красивое приложение, – сказал он. – Не найти ли нам какого-нибудь мужественного молодчика, которым вы будете козырять перед людьми?
– У меня уже есть спутник.
– Да, достопочтенный доктор Хэвлок. Вон он стоит у стены. Хотите, я провожу вас к нему?
Гарретт заколебалась. Она не желала проводить в компании Дженкина не единой лишней секунды, но и под руку его брать не хотела. К сожалению, согласно правилам этикета, на официальном мероприятии женщине не разрешалось прогуливаться по комнате без сопровождения.
– Буду признательна, – неохотно ответила она.
Дженкин посмотрел поверх её плеча.
– Но, погодите, к нам приближается мой знакомый, который, кажется, больше всего хочет с вами познакомиться. Позвольте мне вас представить.
– Пожалуй, я откажусь.
Леди Тэтхем наклонилась и зашептала Гарретт на ухо, отчего её нервно передёрнуло:
– Вы просто
Гарретт охватило странное чувство. Она подняла глаза на массивное настенное зеркало, в котором переливался калейдоскоп цветов, словно мазки на картине Моне. Гарретт мельком увидела себя в огромной мозаике отражений... мерцающее сине-зёленое платье, бледное лицо, высокая причёска. По направлению к ней, через толпу, двигалась тёмная фигура со сдержанной и смертоносной грацией, которая была присуща лишь одному человеку.
Обеспокоенная сильно забившемся пульсом на запястьях и шее Гарретт на короткое время прикрыла глаза. Каким-то образом она уже знала, кем окажется голубоглазый красавиц, была
Она ощутила, как по коже разливается румянец, расцветая от приятного возбуждения и желания. Гарретт ничего не могла с ним поделать. Комната словно превратилась в духовку, где её заживо поджаривали на медленном огне. Хуже того, корсет был затянут на полдюйма туже, чем обычно, чтобы подстроиться под маленький размер платья Хелен, и, хотя до сих пор это не доставляло проблем, ей внезапно перестало хватать воздуха.
Кто-то подошёл к ней сзади, крупный человек остановился среди толпы, дожидаясь пока рядом с ней не образовалось достаточно пространства. По телу побежали мурашки, несмотря на удушающий зной.
Внутри Гарретт сошлись лёд и пламень, ей практически стало дурно, когда она повернулась и столкнулась с незнакомой для себя версией Итана Рэнсома. Он представлял собой образец сурового мужского совершенства в официальном чёрно-белом костюме, каждый дюйм Итана был безупречно ухожен и изыскан.
– Что ты здесь делаешь? – тихо произнёс он на безупречном английском, который теперь, когда она была знакома с его настоящим акцентом, резал слух.
Сбитая с толку и неуверенная, как себя вести, ведь, скорее всего, предполагалось, что они чужие люди, Гарретт невнятно спросила:
– М-мы встречались?
Его каменное, холодное лицо немного смягчилось.
– Сэр Джаспер знает, что мы знакомы. Он поручил мне помочь с организацией безопасности на сегодняшнем вечере, но забыл упомянуть, что ты будешь присутствовать. И по какой-то причине твоё имя не значится в списке гостей, – Итан бросил жёсткий взгляд в сторону Дженкина.
– Я попросил лорда и леди Тэтхем удостовериться в присутствии доктора Гибсон, – объяснил Дженкин вкрадчивым тоном. – Я подумал, что оно оживит вечер, особенно для тебя, Рэнсом. Мне очень нравится наблюдать за тем, как веселятся молодые люди.
Итан стиснул челюсти.
– По-видимому, вам не пришло в голову, что я здесь работаю.
Дженкин улыбнулся.
– Я был абсолютно уверен в твоей способности делать несколько вещей одновременно. – Он перевёл взгляд с твёрдого лица Итана на раскрасневшееся Гарретт. – Возможно, тебе следует отвести доктора Гибсон в буфет и предложить шампанского. Кажется, её застал врасплох мой маленький сюрприз.
Итан долго не сводил взгляд с пожилого человека, напряжение пронизывало комнату, словно металлической нитью. Гарретт неловко приблизилась к Рэнсому, осознав, что он старается взять себя в руки. Глупая улыбка на лице леди Тэтхем начала меркнуть. Даже Дженкин, казалось, слегка расслабился, когда Итан повернулся к Гарретт.
Она взяла его под руку, обхватив пальчиками элегантную, дорогую ткань пиджака.
– Приятно было познакомиться, доктор Гибсон, – услышала она слова Дженкина. – Как я и предполагал, вы обладаете острым умом. – После небольшой паузы он добавил: – но язычок ваш намного острее.
Если бы Гарретт не была так ошеломлена присутствием Итана Рэнсома, она смогла бы придумать какой-нибудь уничтожающий ответ, но вместо этого отвлечённо кивнула и позволила Итану её увести.
Пока они шли через толпу тесно стоящих друг к другу, словно кильки в банке, людей, возможности для разговора не представилось. Не то, чтобы это имело значение: Гарретт сомневалась в своей способности связать больше трёх или четырёх разумных слов вместе. Она не могла поверить, что он находился с ней. Её взгляд остановился на аккуратной форме уха Итана. Гарретт захотелось его поцеловать. Захотелось прижаться губами к тому месту, где начинала расти щетина на гладко выбритой челюсти, и пройтись поцелуями вдоль шеи, чтобы ощутить его дыхание. Но Итан казался таким непреклонным, таким недостижимым в своём, окутанном льдом гневе, что она не была уверена во взаимности.
Итан молча провёл её через соединяющиеся комнаты и вывел к лестничной площадке, где в углу стояло несколько пальм в горшках. Растения располагались таким образом, чтобы частично скрыть небольшую, простую дверь, которая, должно быть, вела в помещение для слуг.
С усилием Гарретт проговорила:
– Этого человека ты имел в виду, говоря о наставнике? Почему он хотел, чтобы я присутствовала на сегодняшнем вечере?
– Это предупреждение для меня, – не глядя на неё, откровенно сказал Итан.
– Какое предупреждение?
Казалось, вопрос пробил брешь в фасаде его самоуверенности.
– Он знает кому... я отдаю... предпочтение, когда дело касается тебя. – Проследовав мимо пальм, он открыл служебную дверь и повёл Гарретт к лестнице для прислуги. Внезапная тишина обернулась невыразимым облегчением. Здесь было тусклое освещение, и царила прохлада, сырой застойный воздух разгонял небольшой ветерок, просачивающийся с улицы через вентиляционные отверстия.
– Предпочтение, – с опаской повторила она. – Что это значит? Ты предпочтёшь меня чему?
Они остановились в углу, так что голова и широкие плечи Итана вырисовывались в слабом свете бра на противоположной стене. Она задрожала, когда над ней нависла большая и затемнённая фигура, его близость пробуждала ощущение прекрасной симфонии внутри.
– Я предпочту тебя всему, – хрипло отозвался он и наклонился, чтобы накрыть её рот поцелуем.
Глава 11
Как только он впился в её губы грубым поцелуем, в горле Гарретт потонул стон, и она безвольно прижалась к Итану. На неё обрушилось слишком много удовольствия, слишком много ощущений, и всё же она хотела большего. Казалось, Гарретт не могла вобрать их в себя достаточно быстро. Его тело было крепким и мощным, как необузданная сила, облачённая в цивилизованный официальный костюм. Её руки проскользнули под чёрный вечерний пиджак, повторяя контуры узкой талии, поднимаясь к сплетению мускулов на рёбрах и груди. Итан напрягся и, вздрогнув от прикосновения, наклонил голову так, чтобы их рты теснее прижимались друг к другу. И всё же недостаточно. Она должна ощутить его в большей мере, всего целиком. Решившись дотянуться до его бёдер, она притянула Итана ближе и ахнула, почувствовав возбуждённую плоть.
С приглушённым рыком Итан прервал поцелуй, тепло от его дыхания разлилось в её ушке, когда он осторожно прикусил мочку. Где-то внизу, в глубине тела занялись угли и воспламенили все нежные местечки Гарретт. У неё закружилась голова, она ослабела, каждый удар сердца сопровождался тяжёлым дыханием.
Итан резко поднял голову, осторожно прижав к её губам палец.
Гарретт молчала, пытаясь хоть что-нибудь расслышать сквозь рёв в ушах.
Из глубины лестничной клетки донеслись шаги и их отголоски. Она услышала звон стекла и фарфора, кряхтение от усилий слуги, тащившего тяжёлый поднос из кухни.
Сердце Гарретт замерло, когда она поняла, что её вот-вот застукают в компрометирующих объятиях на лестнице для прислуги. Но Итан подтолкнул её отступить дальше в угол и загородил своим гораздо более крупным телом. Гарретт прижалась к его груди в поисках убежища, сжимая в пальцах края лацканов пиджака.
Шаги приблизились, а затем замерли.
– Не обращайте на нас внимания, – непринуждённо кинул Итан через плечо. – Мы не задержимся надолго.
– Да, сэр.
И лакей прошёл мимо.
Итан подождал, пока слуга покинет лестничную клетку, прежде чем пробормотать в волосы Гарретт, шевеля дыханием заколотые локоны:
– Каждую новую встречу ты становишься только красивее. Тебе не следует здесь находиться.
– Я не...
– Знаю. Это всё Дженкин.
Она откинула голову назад, чтобы посмотреть на него, её лицо напряглось от беспокойства, но не за себя, а за Итана.
– Как он узнал, что мы знакомы?
– Один из его людей следил за мной и видел нас на ночной ярмарке. Теперь Дженкин будет пытаться использовать тебя, чтобы мной манипулировать. Он воображает себя гроссмейстером, а всех остальных пешками, и знает, что я сделаю всё ради твоей безопасности.
Гарретт моргнула.
– Может нам следует притвориться, что мы поссорились?
Итан покачал головой.
– Он поймёт.
– Тогда, что делать?
– Для начала, ты можешь покинуть вечер. Скажи леди Тэтхем, что у тебя приступ дурноты, а я найду карету.
Гарретт отступила и бросила на него возмущённый взгляд.
– Приступом дурноты называют истерический припадок. Ты знаешь, что станет с моей карьерой, если люди решат, будто я могу поддаться ему посреди медицинской операции? Кроме того, теперь, когда сэр Джаспер в курсе нашей взаимной симпатии, я и дома не буду находиться в большей безопасности, чем здесь.
Итан внимательно на неё посмотрел.
– Взаимной?
– Иначе зачем мне укрываться с тобой на лестнице для прислуги? – сухо проговорила она. – Конечно же, это взаимно, хотя я не так красноречива, как ты...
Она не смогла закончить предложение, потому что он накрыл её рот своим. Его пальцы нежно обхватили её щёку, пока он, словно из какого-то бездонного колодца внутри Гарретт, черпал удовольствие. Она вслепую крепко стиснула шею Итана и приподнялась на цыпочки, чтобы углубить поцелуй.
Его грудь пару раз резко приподнялась от мощных вдохов, а затем, нащупав её руки, он крепко сжал их чуть выше локтя и отодвинул её от себя.
– Ты должна уйти, Гарретт, – неровно проговорил Итан.
Она попыталась собраться с мыслями.
– Почему я не могу остаться?
– У меня есть важные дела.
– Какие?
Не привыкший никого посвящать в свои тайные планы Итан медлил с ответом.
– Мне нужно кое-что добыть. Не будучи никем замеченным.
– Включая Дженкина?
– Особенно его.
– Я помогу, – с готовностью предложила Гарретт.
– Мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы ты находилась подальше от этого места.
– Я не могу уехать. Это будет выглядеть странно, а мне следует брать в расчёт и свою собственную репутацию. Кроме того, моё присутствие даёт тебе повод ускользнуть и украсть то, что ты хочешь. Возьми меня с собой, и сэр Джаспер решит, будто мы где-то укрылись, чтобы... ну, чтобы заняться тем, чем занимаемся сейчас.
Могло показать, что лицо Итана высечено из гранита. Но, когда он погладил Гарретт костяшками пальцев по щеке, прикосновение было нежным.
– Ты когда-нибудь слышала выражение "держать волка за уши"?
– Нет.
– Оно означает, что человек в беде независимо от того отпустит он их или нет.
Гарретт потёрлась щекой о его руку.
– Если волк - ты, то я не отпущу.
Понимая, что он не сможет отослать Гарретт, Итан тихо выругался и так крепко обнял, что её пятки оторвались от пола. Его рот нашёл девичью шею и сотворил нечто среднее между поцелуем и укусом, очень нежно, но применив зубы. Он провёл языком по этому местечку, и она ахнула от ответной пульсации между бёдер.
– Сегодня моё имя Эдвард Рэндольф, – услышала Гарретт его тихие слова. – Я - строитель из Дарема.
Гарретт потребовалось время, чтобы осознать сказанное. Но она храбро вступила в игру.
– Зачем вы проделали такой путь из Дарема, мистер Рэндольф?
– Убедить некоторых членов парламента проголосовать против законопроекта о строительных нормах. А пока я в городе, осматриваю красоты Лондона.
– Какую достопримечательность вы хотите увидеть больше всего? Тауэр? Британский музей?
Он поднял голову.
– Я как раз ею любуюсь, – сказал Итан, и прежде чем отвести в буфет, в течение нескольких обжигающих секунд не отводил от Гарретт взгляд.
Глава 12
Помещение наводняли беспрестанные звуки: разговоры; смех; скрип пола под ногами; звон серебра, фарфора и стекла; грохот подносов; щёлканье вееров. Гости окружили длинные столы в попытке добыть лимонад или мороженое. Когда лакей внёс в комнату поднос с десертами, Итан потянулся за одним из них, ещё до того как слуга успел добраться до места назначения. Движение оказалось настолько ловким и быстрым, что лакей его даже не заметил.
Отведя Гарретт в уголок, который занимала высокая комнатная пальма в терракотовом горшке, Итан протянул ей стеклянную вазочку с ледяным шариком лимонного сорбета и крошечной перламутровой ложечкой, вставленной сбоку.
Гарретт с благодарностью приняла десерт и попробовала ложечку терпкого, ледяного пюре. Оно мгновенно растаяло на языке и проскользнуло по горлу изумительной прохладой.
Когда она подняла взгляд и уставилась Итану Рэнсому в лицо, её окутало чувство нереальности. Суровое совершенство его внешности слегка нервировало.
Отведав ещё немного лимонного сорбета, Гарретт нерешительно задала вопрос:
– Как у тебя шли дела с тех пор, когда мы виделись последний раз?
– Довольно хорошо, – ответил Итан, хотя выражение его лица говорило о том, что хорошо дела и вовсе не шли.
– Я пыталась представить, чем ты был занят, но понятия не имею, как проходит твой обычный день.
Казалось, его немного позабавило её высказывание.
– У меня не бывает обычных дней.
Гарретт откинула голову, глядя на него.
– А тебе бы хотелось? Ну, то есть, не хотел бы ты придерживаться постоянного графика?
– Возможно, если бы работа была интересной.
– И что бы ты делал, если бы мог выбирать?
– Наверное, служил в правоохранительных органах. – С непроницаемым выражением лица он обвёл комнату взглядом. – У меня есть хобби, на которое я не прочь тратить больше времени.
– Правда?
– Я конструирую замки, – ответил Итан.
Гарретт посмотрела на него с сомнением.
– Ты говоришь сейчас, как мистер Рэндольф?
Он опустил на неё взгляд, и его губы дрогнули.
– Нет, я вожусь с замками с детства.
– Неудивительно, что ты раскритиковал мою входную дверь, – сказала Гарретт, борясь с искушением дотронуться до ямочки на его щеке. – Спасибо за усовершенствования, которые ты внёс... замок, петли... и молоток в виде головы льва. Мне очень понравилось.
Голос Итана смягчился.
– Тебе понравились фиалки?
Она помедлила перед тем, как покачать головой.
– Нет? – спросил он, при этом его голос стал ещё мягче. – Почему?
– Они напомнили мне о том, что мы можем больше никогда не увидеться.
– После сегодняшнего вечера, возможно, так и произойдёт.
– Ты говоришь так каждый раз, когда мы встречаемся. Тем не менее, продолжаешь выскакивать, как чёрт из табакерки, что заставляет меня в этом всё больше и больше сомневаться. – Гарретт помолчала, а потом смущённо добавила: – И надеяться.
Его ласковый взгляд коснулся её лица.
– Гарретт Гибсон... пока я жив, я буду хотеть находится рядом с тобой, где бы ты не оказалась.
Она печально улыбнулась.
– Ты - единственный, кто этого хочет. Последние две недели я была в плохом расположении духа. Оскорбила практически всех, кого знаю, и отпугнула парочку пациентов.
– Тебе был нужен я, чтобы смягчить твой нрав, – проговорил он низким бархатистым голосом.
– Да, – хрипло призналась Гарретт, не решаясь поднять на него глаза.
Они оба замолчали, погрузившись в ощущение близости друг друга, нервные окончания накапливали невидимые сигналы, как будто их тела общались посредством семафора. Гарретт заставила себя съесть последний кусочек лимонного сорбета, и хотя оставалось чуть больше ложечки, её горло так сильно сжалось от удовольствия, что она едва смогла проглотить подтаявший фруктовый лёд.
Итан осторожно забрал у неё вазочку и отдал проходящему мимо слуге. Он проводил Гарретт обратно в гостиную, где они присоединились к группе из полудюжины леди и джентльменов. Оказалось, Итан был прекрасно знаком с правилами поведения на официальном приёме, он непринуждённо сыпал любезностями, которые ожидались от джентльмена во время знакомства с гостями. Гарретт не могла не заметить, что он привлёк к себе все женские взгляды поблизости. Дамы трепетали и расцветали в его присутствии, одна даже нагло обдувала веером грудь в попытке обратить на себя внимание. Хотя Гарретт и пыталась изобразить обманчивое веселье, вскоре его подавило раздражение.
Светская беседа была прервана появлением министра внутренних дел, лорда Тэтхема, в одном из дверных проёмов гостиной. Он объявил, что теперь леди и джентльмены приглашаются в двойной салон на небольшой музыкальный концерт. Масса влажных, задыхающихся тел, словно стадо, потянулась на выход. Итан с Гарретт задержались, пропуская людей вперёд.
– Нам достанутся худшие места на задних рядах, – предупредила Гарретт, – если они вообще останутся.
– Вот именно.
Она поняла, что Итан намеревается украсть то, за чем пришёл, во время развлечения гостей.
В её мысли вторгся знакомый хриплый голос:
– Кажется, меня заменили в качестве вашего сопровождающего, доктор Гибсон. – Это был доктор Хэвлок, который, казалось, находился в приподнятом настроении. – Однако, поскольку вы находитесь в компании мистера Рэвенела, я слагаю полномочия без возражений.
Гарретт удивлённо моргнула, не припоминая, чтобы проницательный Хэвлок совершал подобные ошибки ранее. Она быстро перевела взгляд на невозмутимое лицо Итана и обратно на пожилого мужчину.
– Доктор Хэвлок, это мистер Рэндольф из Дарема.
Озадаченный доктор Хэвлок внимательнее присмотрелся к Итану.
– Прошу прощения, сэр. Я мог бы поклясться, что вы - Рэвенел, – врач повернулся к Гарретт. – Он похож на младшего брата графа, разве нет?
– Не могу сказать, – ответила Гарретт, – потому как я ещё не была представлена мистеру Рэвенелу, хотя леди Хелен обещала, что когда-нибудь это произойдёт.
– Мистер Рэвенел приходил в клинику, – заметил доктор Хэвлок, – чтобы навестить леди Пандору после операции. Разве вы тогда не познакомились?
– К сожалению, нет.
Доктор Хэвлок пожал плечами и улыбнулся Итану.
– Рэндольф, не так ли? Приятно познакомиться. – Они обменялись крепким рукопожатием. – На случай, если вы не в курсе, мой добрый друг, вы находитесь в компании одной из самых опытных и умелых женщин Англии. Я бы даже сказал, что в женском теле доктора Гибсон обитает мужской разум.
Гарретт криво усмехнулась последнему комментарию, который, как она знала, подразумевал под собой комплимент.
– Благодарю вас, доктор.
– Несмотря на короткое знакомство с доктором Гибсон, – сказал Итан, – её мышление кажется мне абсолютно женским. – Это замечание заставило Гарретт слегка напрячься в ожидании последующего насмешливого комментария. Какой-нибудь шаблонной фразы о том, что женские умственные способности непостоянны или поверхностны. Но, когда он продолжил, в его тоне не было и намёка на подтрунивание. – Энергичная, ловкая и быстрая, с образом мышления, подкреплённым состраданием... да, склад ума у неё женский.
Сбитая с толку Гарретт с удивлением уставилась на него.
В этот мимолётный, сокровенный момент Итан выглядел так, будто действительно отдавал предпочтение ей вместо целого мира. Будто видел её насквозь, и плохие, и хорошие стороны, и ничего бы не изменил.
Словно издалека до неё донёсся голос Хэвлока.
– Ваш новый друг поистине красноречив, доктор Гибсон.
– Несомненно, это так, – сказала Гарретт, ухитрившись оторвать взгляд от Итана. – Не возражаете, если я останусь в компании мистера Рэндольфа?
– Вовсе нет, – заверил её Хэвлок. – Это избавит меня от необходимости слушать музыкальный концерт, когда вместо этого я бы с удовольствием позволил себе выкурить сигару с друзьями в курительной комнате.
– Сигару? – переспросила Гарретт, изображая потрясение. – После того, как я столько раз слышала, как вы называете табак "ядовитой роскошью"? Не так давно вы сказали мне, что не выкурили ни одной сигары со дня свадьбы.
– Мало кто может преодолеть такую сильную волю, как у меня, – сказал Хэвлок. – Но, ей-богу, я с этим справился.
После того, как доктор Хэвлок ушёл, Гарретт внимательно присмотрелась к Итану.
– Он был прав кое в чём, ты, и правда, похож на Рэвенелов. Особенно глазами. Не могу представить, как я этого раньше не заметила. Какое странное совпадение.
Итан ничего на это не ответил, только нахмурившись, задал вопрос:
– Для чего леди Хелен хочет познакомить тебя с Уэстоном Рэвенелом?
– Кажется, она думает, что мы понравимся друг другу, но у меня пока не нашлось времени.
– Вот и хорошо. И близко не подходи к мерзавцу.
– Почему? Что он такого сделал?
– Он - Рэвенел. Этого вполне достаточно.
Брови Гарретт взлетели вверх.
– Ты испытываешь неприязнь по отношению к этой семье?
– Ага.
– Даже к леди Хелен? Она самая деликатная и добродушная женщина на свете. Ни один разумный человек не смог бы её невзлюбить.
– Я не ненавижу всех по отдельности, – проговорил Итан, понизив голос, – но всех в целом. И если ты когда-нибудь сблизишься с Рэвенелом, мне придётся придушить его голыми руками.
На мгновение Гарретт опешила и не могла сформулировать ответ. Она устремила на него холодный, осуждающий взгляд.
– Понятно. Под этим шикарным вечерним костюмом скрывается не кто иной, как ревнивый зверь, не способный контролировать свои примитивные порывы. Вот как?
Итан посмотрел на неё с непроницаемым лицом, но через секунду, она заметила весёлую вспышку в его глазах. Склонившись над ней, он пробормотал:
– Скорее всего, для нас обоих будет лучше,
Гарретт не относилась к тому типу женщин, которых можно легко вогнать в краску, если это вообще было возможно, но сейчас она чувствовала, что становится красной, как свекла. Отведя взгляд, Гарретт попыталась взять под контроль буйный румянец.
– Как ты можешь ненавидеть целую семью? – спросила она. – Они же не могли все вместе что-то тебе сделать.
– Это неважно.
Очевидно, это было не так. Но Хелен и словом не обмолвилась о конфликте между Рэвенелами и Итаном Рэнсомом. Что могло его настроить на такой враждебный лад? Она решила обсудить этот вопрос с ним позже.
Они задержались в буфете, пока большая часть людей не отбыла в салон, и покинули комнату с последними несколькими отставшими гостями. В отдалении послышался голос леди Тэтхем, которая объявляла первого артиста. Как прохладная, успокаивающая вода в ручье, в холле разлились безмятежные звуки игры на пианино полонеза Шопена в ми-бемоль мажоре. Однако вместо того, чтобы направиться в сторону музыки, Итан повёл Гарретт по коридору в другой конец дома и вниз по частной лестнице.
– Куда мы идём? – спросила Гарретт.
– В личный кабинет Тэтхема.
Спустившись на первый этаж, они пересекли прихожую и дальше направились по тихому коридору. Подойдя к двери в конце, Итан попробовал повернуть ручку. Она отказалась поддаваться.
Опустившись на корточки, Итан осмотрел замок.
– Ты можешь его вскрыть? – прошептала Гарретт.
– Цилиндровый замок? – спросил он, словно ответ был очевиден. Итан выловил из внутреннего кармана пиджака пару тонких металлических предметов. Кропотливо вставив инструмент с крючком на конце в нижнюю часть замочной скважины, другой отмычкой он один за одним приподнял внутренние штифты.
Заведя Гарретт в тёмную комнату, Итан достал из кармана маленький стальной спичечный футляр и ловко зажёг напоминающее по форме крылья летучей мыши бра. Невысокое, широкое пламя заиграло в стеклянном плафоне, заполняя комнату белым свечением.
Гарретт огляделась по сторонам и испугалась, увидев ирландского сеттера, спокойно сидящего у очага, но потом поняла, что это чучело. Кабинет переполняли декоративные предметы: павлиньи перья, торчащие из вазы с удлинённым горлышком, изделия из бронзы, статуэтки, украшенные шкатулки. Вдоль большинства стен тянулись высокие шкафы из чёрного орехового дерева с полками и выдвижными ящичками, некоторые из которых имели врезанные в переднюю панель замки. То малое пространство, что оставалось, заполняли картины с изображениями собак и сцен охоты, а также небольшие артефакты и разнообразные предметы древности, представленные в рамках под стеклом. На оконных рамах, за раздвинутыми бархатистыми шторами со свагами, в качестве защитной меры стояли стальные решётки с завитками в качестве орнамента.
Итан зашёл в пространство за столом и начал аккуратно водить пальцами по секции панелей, шедших по нижнему краю стены.
– Что ты ищешь? – спросила Гарретт, понизив голос.
– Бухгалтерские книги.
Он нажал на часть фигурного профиля, тем самым повернув скрытый затвор. Обшивка распахнулась и явила их взорам довольно удивительный предмет, массивную стальную сферу на железном пьедестале.
Гарретт встала за спиной у Итана.
– Что это?
– Сейф в виде пушечного ядра.
– Почему он не прямоугольный?
– Эта модель надёжней. Дверь невозможно взорвать, здесь негде втиснуть взрывчатку. Нет болтов, заклёпок или винтов, которые можно вытащить, и нет стыков, куда можно вогнать клин. – Опустившись на корточки, Итан осмотрел любопытную латунную круговую шкалу с цифрами и насечками, идущими по краю. Она была прикреплена к центру лицевой панели.
– Замок без ключа, – пробормотал он, прежде чем Гарретт успела задать вопрос. Рэнсом полез в пиджак и вытащил медный диск. От быстрой встряски инструмент удлинился и превратился в узкий конус. Это оказалась складная слуховая трубка, которой пользовались многие пожилые пациенты Гарретт. Она озадаченно наблюдала за действиями Итана, когда он закрепил проволочный наушник на ухе и, поворачивая латунную шкалу, наклонился и внимательно прислушался.
– Нужно понять последовательность, при которой замок откроется, – объяснил Итан. – Щелчки внутреннего приводного диска подскажут мне, сколько чисел входят в комбинацию. – Возвращаясь к делу, он продолжил поворачивать шкалу, прижимая трубку к двери. – Три числа, – проговорил он в конце концов. – А теперь самое сложное - догадаться, какие это цифры.
– Я могу чем-нибудь помочь?
– Нет... – начал он и замолк, когда его посетила мысль. – Ты знаешь, как строить диаграммы?
– Надо полагать, – ответила Гарретт, опускаясь на корточки рядом с ним. – В противном случае у меня бы вряд ли получилось вести учётные данные пациентов должным образом. Ты предпочитаешь последовательное соединение показателей или диаграмму разброса?
– Последовательное соединение, – ответил Итан. Он слегка покачал головой, поглядев на неё, на его щеке проступил намёк на ямочку. Итан вытащил из кармана маленькую записную книжку, на страницах которой была отпечатана едва заметная координатная сетка и протянул ей. – Отметь исходные позиции цифр по горизонтальной оси. Контактные точки по вертикальной. Как только я проверю цифры на диске, скажу какие отметить.
– Я понятия не имела, что взломщики сейфов используют миллиметровку, – сказала Гарретт, забрав у него крошечный карандаш.
– Они и не используют. Пока что. На данный момент я, наверное, единственный человек в Англии, кто может взломать данный замок. Это механическое устройство со своим собственным набором правил. Даже мастера, которые его конструируют, не справятся.
– Тогда, кто тебя этому научил?
Итан заколебался прежде, чем ответить:
– Я позже объясню. – Он вернулся к работе, опять прижав слуховую трубку к сейфу. Пока Итан проводил осторожные манипуляции со шкалой, прислушиваясь к щелчкам, и тихо говорил Гарретт наборы чисел, она расторопно наносила их на бумагу. Не прошло и десяти минут, как они закончили. Она вернула ему блокнот и карандаш. Он изучил пару кривых линий на графике и нарисовал крестики в тех точках, где они сходились. – Тридцать семь... два... шестнадцать.
– В каком порядке?
– Это выясниться путём проб и ошибок. – Он набрал номера, начиная с большего к меньшему, но безрезультатно. Потом попробовал комбинацию в обратном порядке. Словно по-волшебству, из глубины сейфа послышался плавный механический звук.
– Как здорово, – торжествующе воскликнула Гарретт.
Хотя Итан пытался сохранить концентрацию, он не смог сдержать улыбку.
– Вы обладаете прекрасными криминальными способностями, доктор. – Он поднялся на ноги и выкрутил верхнюю ручку сейфа вниз. Круглая дверца, по крайней мере, семь дюймов толщиной, бесшумно отворилась, предоставив доступ к пространству внутри.
Содержимое несколько разочаровало, оно состояло из простой стопки досье и бухгалтерских книг. Но дыхание Итана ускорилось, а между густыми бровями залегла сосредоточенная морщинка. Гарретт отметила, что, когда он вытащил стопку и положил на стол, в его голове активно забегали мысли. Просмотрев документы, Итан нашёл нужный том и, раскрыв его, начал быстро листать страницы, одновременно пробегая глазами по десяткам записей.
– Я думаю, нас скоро обнаружат, – сказал он, не поднимая головы. – Подойди к двери и понаблюдай через щель. Скажи мне, когда кто-нибудь приблизится.
Пока он перебирал пачку документов, его голос был бесстрастным, а действия быстрыми, но размеренными.
Гарретт беспокойно напряглась. Она подошла к закрытой двери и обнаружила, что между торцом и косяком достаточно места, чтобы можно было прищурившись разглядеть обстановку снаружи. С лёгким изумлением она поняла, что Итан так внимателен к деталям, настолько осведомлён обо всём, происходящем вокруг, что заметил даже трещину в двери шириной в четверть дюйма.
Прошло две или три минуты, пока Итан бегло просматривал бухгалтерскую книгу. Он вынул складной нож из пиджака и открыл его. Пока Итан аккуратно отделял несколько страниц от прошитого переплёта, лезвие сверкнуло.
– Ты почти закончил? – спросила тихим голосом Гарретт.
Он ответил еле заметным кивком, выражение его лица оставалось бесстрастным. Она удивлялась чрезмерному спокойствию Итана, когда как её саму насквозь пронизывала тревога.
Вернувшись к наблюдению, она мельком заметила движение, и внутри Гарретт всё перевернулось.
– Кто-то идёт, – прошептала она. Не услышав ответа Гарретт оглянулась и увидела, как Итан собирает досье и бухгалтерские книги обратно в стопку. – Кто-то...
– Я слышал.
Она снова посмотрела в щель. Фигура в отдалении быстро приближалась... мужчина подошёл к двери, когда ручка загремела Гарретт вздрогнула и сделала несколько шагов назад.
Бросив пугливый взгляд на Итана, она увидела, что он вернул стопку документов обратно в сейф и возился с замком.
В замочную скважину двери вставили ключ.
Сердце Гарретт совершало акробатические трюки в груди, казалось, оно взмыло ввысь, будто им выстрелили из пушки, обрушилось вниз с бешеной скоростью, а затем снова катапультировалось. Ради всего святого, что ей делать? Как реагировать? В разгар паники она услышала тихий голос Итана:
– Не двигайся.
Она повиновалась, замерев, и изо всех сил пытаясь держать себя в руках.
Со скоростью, бросающей вызов законам физики, Итан закрыл сейф и задвинул панель обратно. Он аккуратно спрятал несколько сложенных страниц в пиджак. Едва ключ повернулся в замке, Итан с ошеломляющей легкостью перепрыгнул боком через стол, слегка коснувшись кончиками пальцев одной руки столешницы.
Когда он приземлился с кошачьей грацией на пол, Гарретт машинально повернулась к нему и следующий момент почувствовала, как вокруг неё сомкнулись его руки. Она в панике вскрикнула, но он заглушил звук своим ртом.
Голова откинулась назад от мощного напора его голодного поцелуя, но он положил руку на шею Гарретт сзади, поддерживая её. Кончик его языка проскользнул между её губами, как прикосновение пламени, и она не смогла не открыться ему навстречу. Он крепче сжал Гарретт в объятиях, целуя с нарастающим пылом, пока кости не начали плавиться, и она не почувствовала, что теряет сознание. Всё чего ей хотелось, это расслабиться, погрузившись в темноту и ощущения.
Итан ласково провёл рукой по лицу Гарретт, медленно прерывая поцелуй и прижимая её голову к своему плечу. Покровительственная нежность его прикосновения резко контрастировала с тихой угрозой, прозвучавшей в голосе, когда он обратился к человеку, который вошёл в кабинет:
– Что тебе надо, Гэмбл?
Глава 13
– Сюда вход воспрещён, – послышался грубоватый, осуждающий голос. – Что ты здесь делаешь?
– Разве не заметно? – сухо спросил Итан.
– Я донесу об этом Дженкину.
Надёжно укрывшись на груди у Итана, Гарретт рискнула кинуть быстрый взгляд на незваного гостя, одетого в вечернюю ливрею дворецкого или его помощника, но ведущего себя определённо другим образом. Он производил такое же опасное впечатление физически развитого человека, как и Итан, хотя телосложение мужчины казалось более жилистым и худощавым. Его чёрные волосы были очень коротко подстрижены, тем самым подчёркивая воинственно выдающийся лоб. Кожа выглядела молодой, без морщин, но на щеках и подбородке виднелось несколько оспин. Из-за необычайно мощной шеи, стоячий воротничок слегка расходился спереди. Когда Гарретт поймала себя на том, что смотрит, в неприятные и безжизненные глаза, напоминающие пару печных конфорок, то подумала, что встреться она с ним на улице, то перешла бы дорогу на другую сторону.
Почувствовав, что она застыла, Итан начал поигрывать с мягкими волосами на её затылке. Прикосновение успокаивало, донося безмолвное ободряющее послание.
– Из всех возможных комнат, – спросил Гэмбл, – зачем выбирать кабинет Тэтхема?
– Я подумал, что смогу ему помочь, разобрав некоторые документы, – саркастично ответил Итан.
– Ты вроде должен был заниматься обеспечением безопасности.
– Как и ты.
В воздухе витала враждебность. Гарретт беспокойно пошевелилась в крепких объятиях Итана. Он только недавно предупредил её, что она держит волка за уши. Так вот, в данный момент, Гарретт казалось, будто она находится в компании двух воинственно ощетинившихся волков.
Гэмбл посмотрел на Гарретт, будто прицелился из винтовки.
– Я наблюдал за тобой. – Сначала она подумала, что он имеет в виду званый вечер, но негодяй продолжил: – Ходишь, куда заблагорассудится, в любое время дня и ночи. Занимаешься мужской работой, когда должна сидеть дома и штопать одежду. Так ты принесёшь миру больше пользы, чем пытаясь стать мужчиной.
– У меня нет желания становиться мужчиной, – невозмутимо парировала Гарретт. – Это было бы отступлением от установленных норм. – Ощутив железное напряжение в руке Итана, лежавшей на её талии, она стиснула пальцы на его твёрдых мышцах, молча желая, чтобы он не реагировал на провокацию другого мужчины.
Её оценивающий взгляд вернулся к тому месту, где расходился стоячий воротничок Гэмбла, с одной стороны он на несколько миллиметров плотнее примыкал к шее, чем с другой. В верхнем краю едва был заметен отёк.
– Как давно у вас шишка на горле? – спросила она.
Глаза Гэмбла расширились от удивления.
Когда стало очевидно, что он не собирается отвечать, Гарретт сказала:
– Её расположение на щитовидной железе указывает на наличие зоба. Если так, то это довольно легко можно исправить при помощи капель йода.
Гэмбл окинул её взглядом, полным неприкрытой злобы.
– Отвали.
Итан тихо зарычал и двинулся в его сторону, но Гарретт развернулась и положила обе ладони ему на грудь.
– Нет, мистер Рэнсом, – пробормотала она. – Это не самая лучшая идея.
Особенно не тогда, когда в кармане его пиджака хранилась информация, украденная из личного сейфа министра внутренних дел.
Постепенно стена из мышц под её руками расслабилась.
– Если он оставит шишку без лечения, – с надеждой спросил Итан, – как скоро он ею подавится?
– Убирайся, – огрызнулся Гэмбл, – или ты подавишься моим кулаком.
После того, как они покинули кабинет, Итан провёл Гарретт по коридору и затащил в пространство под парадной лестницей. Они стояли в потёмках, где неподвижный воздух был прохладным и слегка затхлым. Итан пожирал её глазами, такую женственную и красивую, с мерцающими огоньками, танцующими на платье и маленькими кристальными штучками, сверкающими в волосах.
Несмотря на внешнюю хрупкость, в этой девушке чувствовалось нечто удивительно прочное, непреклонная стойкость, которой он восхищался больше, чем ей могло показаться. Жизнь, которую она выбрала, сопровождалась нескончаемыми обязательствами демонстрировать, кем женщина была и кем не являлась, и какой может стать. Люди не оставят ей права на ошибку или на обычную человеческую слабость. Одному богу известно, что она переносила всё это гораздо лучше, чем смог бы Итан.
Вспомнив о том, как она поставила Гэмбла на место, он немного робко произнёс:
– Возможно, припухлость на горле Гэмбла... появилась из-за меня.
– Как это?
– Как-то ночью, когда я узнал, что он следил за мной и докладывал Дженкину, я поймал его в переулке и придушил.
Гарретт несколько раз осуждающе цокнула языком, что в тайне безмерно понравилось Итану.
– Ещё больше насилия.
– Он подверг тебя риску, – возразил Итан, – и предал меня в придачу.
– Нет необходимости превращаться в зверя из-за его действий. Есть альтернатива возмездию.
Хотя Итан мог бы привести отличный аргумент в пользу жёсткого возмездия, он опустил голову в знак раскаяния и исподтишка оценил её реакцию.
– В любом случае, – сказала Гарретт, – ты не имеешь отношения к шишке на горле мистера Гэмбла. Это практически наверняка зоб. – Она выглянула в коридор, убеждаясь, что поблизости никого не находилось и повернулась к нему. – Ты оставил какие-нибудь улики в кабинете?
– Нет. Но станет понятно, что сейф был взломан, когда его попытаются открыть. Я поменял кодовые цифры, чтобы защитить бухгалтерские книги.
Гарретт придвинулась к нему ближе.
– А что с той информацией, которую ты выкрал? – прошептала она.
Украденные страницы в пиджаке, казалось, прожигали кожу. Как и говорил Нэш Прескотт, бухгалтерские книги содержали бесценную информацию. Секреты, оказавшиеся в его распоряжении, могли оборвать или спасти жизни. По крайней мере, десяток людей охотно пристрелили бы Итана на месте, если бы узнали, что он только что сделал.
– Я нашёл доказательства того, что Дженкин, Тэтхем и остальные в министерстве внутренних дел сговорились с политическими радикалами совершить нападение на британских граждан, взорвав бомбы.
– И что ты собираешься теперь делать?
Итан и так уже рассказал ей слишком много и поражался тому, насколько серьёзно втянул её в дело. Но если он быстро сориентируется и передаст информацию в нужные руки, Гарретт не попадёт под удар.
– Я доставлю страницы в Скотланд-Ярд, – сказал он. – Комиссар ухватится за шанс избавиться от Дженкина. Завтра в Уайтхолле разверзнется ад.
Она осторожно положила руку на лацкан его пиджака.
– Если всё пойдёт по плану, мы сможем с тобой...
– Нет, – ласково прервал её Итан. – Я уже говорил, что тебе не пара. – Видя сконфуженное выражение на лице Гарретт, он попытался отыскать способ заставить её увидеть его недостатки, понять, что он не сможет дать ей того, чего она от него захочет. Он никогда не станет настолько цивилизованным, чтобы ей подойти. – Гарретт... В моей жизни не было места обеденным колокольчикам, каминным часам и чайным столикам. Я шатаюсь ночами и сплю полдня. Снимаю квартиру на Халф-Мун-стрит, где в кладовой пусто, а на деревянном полу нет ковра. Единственным украшением служит картинка с изображением цирковой обезьянки в цилиндре на велосипеде. И та принадлежала предыдущему владельцу. Я слишком привык жить в одиночестве. Видел какие жуткие вещи люди могут проделывать друг с другом, и постоянно об этом помню. Я никому не доверяю. Слава богу, ты не знаешь... что творится в моей голове.
Гарретт долго молчала, задумчиво глядя на него.
– Я тоже видела, как люди иногда жутко относятся друг к другу, – сказала она. – Осмелюсь предположить, в этом мире мало что может меня шокировать. Я представляю, какую жизнь ты вёл, и вряд ли бы стала пытаться тебя одомашнить.
– Я слишком закоренел в своих привычках.
– В твои-то годы?
Её брови взлетели вверх.
Итана одновременно удивило и оскорбило то, как она с ним говорила, будто он был каким-то самоуверенным парнем, который считал себя более умудрённым жизнью человеком, чем свидетельствовал его опыт.
– Мне двадцать девять, – сказал он.
– Ну вот, – ответила она, словно это что-то доказывало. – Ты не можешь оказаться настолько тяжёлым случаем.
– Дело не в возрасте. – Разговор был лишь слегка завуалированной дискуссией, которая на самом деле происходила между ними. Итан почувствовал, что сжимается внутри от тоски и страха, позволив себе задуматься, о чём она может его попросить, и что он может пообещать в момент безумия. – Гарретт, – резко бросил он, – я никогда не впишусь в обыденную жизнь.
Уголки её губ тронула странная улыбка.
– Ты считаешь, что моя жизнь обыденная?
– В сравнении с моей - да.
Казалось, она заглянула внутрь него и оценивала. Итан беспомощно стоял на месте, скованный взглядом этих зелёных глаз прочнее, чем сорока саженями корабельной цепи. Он жалел обо всех тех моментах, которые с ними так и не случатся. Боже, он безумно желал её. Но таких людей, как он, всегда поджидала расплата.
– Тогда мне ничего от тебя не достанется? – спросила она. – Только несколько фиалок, засушенных в книге, и новый замок на входной двери... это всё, чем ты мне запомнишься?
– Чего бы ты хотела? – с готовностью отозвался он. – Только назови. Ради тебя я украду драгоценный камень с королевской короны.
Взгляд Гарретт смягчился, и она потянулась, чтобы погладить его по щеке.
– Меня бы больше устроила картина с обезьянкой.
Итан в замешательстве посмотрел на неё, решив, что он неправильно расслышал.
– Я бы хотела, чтобы ты принёс её мне, когда разберёшься с другими своими делами, – сказала она. – Пожалуйста.
– Когда?
– Сегодня ночью.
Итана стоял, как громом поражённый. Гарретт выглядела такой невинной, будто не предлагала ему нечто идущее вразрез со всеми социальными и моральными устоями.
–
Гарретт бросила на него прямой, обезоруживающий взгляд.
– Моё тело принадлежит мне, и я могу делиться им или скрывать по своему усмотрению. – Встав на цыпочки, она нежно поцеловала его в губы, обхватив лицо Итана изящными руками, и положив большие пальцы на твёрдую челюсть. – Покажи мне, на что ты способен, – прошептала она. – Я думаю, что возможно хотела бы испробовать некоторые позы из тех ста двадцати.
Итан так возбудился, что еле стоял на ногах. Опустив голову, он прижался к её лбу своим. Это было единственное место, к которому он мог прикоснуться, если бы он только позволил себе обнять её, то потерял бы контроль полностью.
– Они не для девственниц, – проговорил он скрипучим голосом.
– Тогда покажи мне, как занимаешься любовью с девственницей.
– Будь ты проклята, Гарретт, – пробормотал он. Некоторые вещи он не хотел о ней знать: изгиб обнажённой спины, тайный аромат и какова её кожа на ощупь. Интимные краски тела. То, как дыхание Гарретт опалит его шею, когда он проникнет в неё, ускоряющийся ритм их соединённых тел, приносящий удовольствие. Если он выяснит всё это, то тогда боль от расставания с ней превратится в агонию, а жизнь без неё во что-то похуже смерти.
С другой стороны, у него были все шансы закончить неделю в мешке на дне Темзы.
Гарретт пристально посмотрела на него, в её глазах светился вызов.
– Моя спальня находится на втором этаже, справа от лестницы. Я не буду гасить лампу. – Она слабо улыбнулась. – Я бы оставила входную дверь незапертой... но раз придёшь ты, в этом нет необходимости.
Глава 14
Покинув званый вечер, Итан прямиком отправился по адресу, где проживал Фред Фелбригг, комиссар столичной полиции, в фешенебельный район Белгравия. Отдать украденные улики Фелбриггу казалось логичным решением, поскольку он обладал и полномочиями, и мотивацией привлечь заговорщиков из министерства внутренних дел к ответственности.
Когда преступления Тэтхема и Дженкина будут раскрыты, последует череда неприятных событий: аресты, отставки, созыв специальных комитетов, слушания и судебные процессы. Но если и существовал человек, на которого можно положиться в данной ситуации, это был глубоко набожный, ценящий порядок и установленные процедуры Фелбригг. Кроме того, комиссар полиции презирал Дженкина. Ни для кого в Скотланд-Ярде не являлось секретом, что Фелбригга возмущало неправомочное положение шпиона в министерстве внутренних дел и сомнительные методы сбора разведданных его агентами.
Недовольный тем, что ему пришлось покинуть кровать посреди ночи Фелбригг спустился вниз, в свой кабинет, в халате, накинутом на ночную рубаху. Невысокого роста и тщедушного телосложения, с рыжими бакенбардами и болтающейся сзади кисточкой на обвисшем колпаке, он напоминал эльфа. В гневе.
– Что это? – спросил он, хмуро глядя на страницы, которые Итан разложил на письменном столе.
– Доказательство того, что министерство внутренних дел и те, кто пытались взорвать бомбу в Гилдхолле, действовали заодно, – тихо сказал Итан.
Пока Фелбригг сидел, молча пребывая в шоке, Итан рассказал ему о сейфе и записях о секретных правительственных средствах, перенаправленных известным противникам и радикалам.
– Вот запись, касающаяся пропавшей партии взрывчатки из Гавра, – указал Итан, пододвигая ближе одну из страниц. – Динамит был поставлен группе фенийцев, базирующихся в Лондоне. Им также выдавались наличные и разрешение на вход в галерею посетителей при Палате общин.
Стянув с головы ночной колпак, Фелбригг промокнул им испарину, выступившую на лице.
– Зачем им посещать Палату общин?
– Возможно, они проводили разведку. – Заметив непонимающий взгляд комиссара, Итан добавил деловым тоном: – Как вариант, для атаки на Вестминстер.
"Неудивительно, что Дженкин постоянно обыгрывал этого человека", – подумал он про себя. Назвать его флегматичным было бы не совсем верно, но некая доля правды в такой оценке присутствовала.
Фелбригг склонил голову над страницами, медленно их читая.
Пока он наблюдал за тем, как комиссар внимательно изучает доказательства, что-то не давало Итану покоя. Рэнсом был уверен: Фелбригг никогда бы не отмахнулся от подозрений, что Дженкин замышляет убийство невинных граждан, которых поклялся защищать. Комиссар ненавидел Дженкина. Он изрядно пострадал от унижений и оскорблений, нанесённых тайным агентом. Фелбригг имел все личные и профессиональные основания воспользоваться этой информацией против него.
И всё-таки инстинкты Итана подавали тревожные сигналы. Фелбригг напрягся, нервно потел, и хотя такое поведение легко можно было объяснить тем, что его застали врасплох, такая реакция настораживала. Итан ожидал каких-то явных признаков негодования и, возможно, некую толику триумфа, ведь ему вручили орудие гибели врага. Но молчаливый побледневший Фелбригг пугал до чёртиков.
Однако, шаг был сделан. Пути назад отрезаны. Механизм запущен в действие, и чем бы это не закончилось, теперь оставалось только держаться в тени, пока Фелбригг не предпринял меры.
– Где вы будете завтра? – спросил комиссар.
– Поблизости.
– Как с вами можно связаться?
– Вы располагаете достаточными доказательствами, чтобы начать расследование и запустить судебный процесс, – сказал Итан, внимательно наблюдая за собеседником. – Я свяжусь с вами при необходимости.
– Бухгалтерские книги всё ещё находятся в сейфе лорда Тэтхема?
– Да, – ответил Итан, не упоминая, что изменил комбинацию цифр. Он не сводил глаз с Фелбригга, которому сложно было удерживать взгляд дольше пары секунд.
"Что ты не договариваешь, ублюдок?"
– Этим вопросом незамедлительно займутся надлежащим образом, – сказал Фелбригг.
– Я знал, что так и будет. Вас знают как человека чести. Вы поклялись перед судом в Вестминстере "добросовестно, беспристрастно и честно" выполнять свои служебные обязанности.
– Именно это я и делаю, – парировал Фелбригг, явно приходя в раздражение. – Раз уж вы испортили мой ночной отдых, Рэнсом, теперь я пожелаю вам спокойной ночи, пока разбираюсь с чёртовым беспорядком, который вы тут на меня свалили.
После этих слов Итан почувствовал себя немного лучше.
Он вернулся в квартиру и переоделся в рабочую одежду: хлопковые брюки, пиджак без застёжек, простую рубашку и короткие кожаные ботинки. Не спеша, Итан начал бродить по свободным комнатам, впервые задавшись вопросом, зачем так долго живёт затворником. Голые стены, мебель без обивки, ведь он мог позволить себе прекрасный дом. Но выбрал это место. Работа требовала анонимности, изоляции, а Дженкин являлся центром его вселенной. Эти параметры Итан тоже задал сам по причинам, которых не понимал и не хотел в них разбираться.
Остановившись перед изображением обезьяны, Итан пристально на неё посмотрел. Что о ней подумает Гарретт? Это была иллюстрация к рекламе с обрезанным названием продукта. Ухмыляющаяся обезьянка в цилиндре крутила педали перед зрителями, стоящими в отдалении. Её глаза казались то ли меланхоличными, то ли маниакальными, Итан не смог определиться. Существовал ли какой-то ведущий циркового представления, не попавший в поле зрения, который нарядил обезьяну и дал ей команду? Разрешалось ли животному остановиться, если оно уставало?
Зачем Гарретт попросила его принести эту проклятую картинку? Она думала, что изображение раскроет какую-то тайну о нём, чего не случится, ей-богу. Итан решил, что Гарретт никогда не увидит эту штуковину, ему будет чертовски стыдно её показать. Почему он не снял плакат со стены? Зачем вообще о нём упомянул?
Для них обоих будет лучше, если сегодня Итан исчезнет навсегда. Он мог переехать на другой конец света, изменить имя, стать кем-то другим. Наверняка, тогда продолжительность его жизни увеличится. Гарретт добьётся ещё большей известности, возможно, построит больницу, займётся преподаванием, послужит кому-то вдохновением. Она может выйти замуж и родить детей.
Но для Итана она так и останется жить как мечта в тени его подсознания. Определённые слова всегда будут возвращать его мысли к ней. Как и звук полицейского свистка. И запах фиалок, и вид зелёных глаз, и фейерверк в ночном небе, и вкус лимонного сорбета.
Он потянулся к картинке, тихо выругался и отдёрнул руку.
Если он пойдёт к ней... Боже... возможности зародили в нём полные страха пытливые вопросы. И надежду - смертельную эмоцию для человека его профессии.
Какова цена одной ночи? Что она будет стоить каждому из них?
В полусне Гарретт ощутила нежные тёплые прикосновения к лицу, словно на её кожу сыпались согретые солнцем лепестки. Щёку страстно обдало лёгким дыханием.
– Я тебя не слышала, – прошептала она. Гарретт чутко спала, и пол был скрипучим, как он подобрался к ней так тихо?
Склонившись над ней, Итан гладил её по волосам. Длинные завивающиеся локоны Гарретт были собраны в пучок на шее и перевязаны лентой. Его густые ресницы опустились, и он оглядел её, облачённую в простую белую ночную рубашку с маленькими складочками на лифе, фигурку. Итан осторожно положил руку ей на грудь, коснувшись кончиком среднего пальца впадины над ключицей, где заметно бился пульс. Его взгляд вернулся к её лицу.
– Гарретт... совершив этот поступок, мы только усугубим положение.
Прижавшись ртом к его челюсти, она вдохнула восхитительный аромат Итана и провела губами по гладко выбритой коже.
– Раздевайся, – прошептала она.
Гарретт почувствовала, как он сглотнул. Итан тяжело вздохнул и встал.
Усевшись на маленькой кровати, Гарретт наблюдала за тем, как он без спешки раздевался. Одна за другой, детали одежды летели на пол, собираясь в небрежную кучу.
Итан обладал самым красивым телосложением, которое Гарретт когда-либо видела: длинные и элегантные руки и ноги, широкие плечи и грудь, могучее тело закалённое и отполированное до блеска годами жестоких физических нагрузок. Свет от абажура из матового стекла цеплялся за многочисленные изгибы мышц, когда он двигался резкие контуры отблескивали серебряными полумесяцами. Она и так знала, что природа его не обделила, но ни что не шло в сравнение с тем, чтобы лицезреть это
А вот Гарретт, которую почти никогда не лишало самообладания обнажённое тело, нервничала, смущалась и тряслась от желания.
Перед тем, как вернуться в постель, Итан пробежался взглядом по личным вещам Гарретт, стоявшим на комоде и туалетном столике: набору перламутровых гребней и расчёсок, вышитой салфетке под лампу, которую она смастерила в школе, шкатулке для шпилек с вязаной крышкой, давний подарок мисс Примроуз, и маленькой фарфоровой баночке мази с миндальным маслом. Он задержался глазами на небольших предметах в рамке, висящей на стене, паре маленьких вязаных детских рукавичек, украшенных цветком из ленты на тыльной стороне.
– Моя мама сделала их для меня, – смущённо проговорила Гарретт. – Возможно, глупо вешать их на стену, но у меня очень мало вещей, которые с ней связаны. У неё были золотые руки.
Итан присел на кровать. Он взял её за руки и поднёс их к губам, целуя пальцы и ладони.
– Значит, вот от кого ты их унаследовала.
Гарретт подалась вперёд и прижалась щекой к его густой копне волос.
– Ты принёс картинку? – спросила она.
– Я оставил её возле двери.
Ненадолго опустив подбородок ему на плечо, она заметила прямоугольный свёрток, прислонённый к стене.
– Можно посмотреть?
– Потом, – ответил Итан. – Одному богу известно, зачем она тебе. Обезьяна выглядит одержимой мыслью об убийстве.
– Уверена, что у неё есть на то причины, – сказала она, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. – Велосипедные сиденья могут вызывать раздражение и онемение промежности.
По какой-то причине Итану комментарий показался смешнее, чем был задуман. В его глазах промелькнуло веселье, и на щеке появилась ямочка. Гарретт не смогла удержаться и прикоснулась к соблазнительной маленькой впадинке кончиком пальца, наклонившись вперёд, она прижалась к ней губами.
– Каждый раз, когда я замечала, мне хотелось её поцеловать, – сообщила ему Гарретт.
– Что поцеловать?
– Ямочку на щеке.
Итан выглядел искренне озадаченным.
– У меня нет ямочки.
– Есть. Она появляется, когда ты улыбаешься. Разве никто тебе не говорил?
– Нет.
– Ты не замечал её в зеркале?
Во внешних уголках его глаз собрались морщинки.
– Обычно я не улыбаюсь, глядя в зеркало.
Он положил ладонь на шею Гарретт сзади и завладел её ртом с жарким, голодным напором. Она открылась навстречу шелковистому вторжению его языка, от изысканного вкуса Итана у неё закружилась голова. Он медленно опрокинул её на кровать, лениво целуя, не спеша подогревая ощущения. Нежные руки двигались по ночной рубашке, познавая формы тела Гарретт через тонкий муслин.
Она неуверенно коснулась лёгкой поросли волос на его груди, на ощупь кудряшки казались гладкими и жёсткими. Гарретт обвила Итана руками, и её глаза широко распахнулись, когда она ощутила, насколько сильно развиты и отчётливо выражены мышцы его спины.
– Святые небеса.
Итан поднял голову и вопросительно на неё посмотрел.
– Твои трапециевидные и дельтовидные мышцы
Пока он расстёгивал её ночную рубашку, у него вырвался низкий смех.
– Ты засмущала меня всеми этими пышными комплиментами.
Итан частично опустился на неё, раздвинув ноги Гарретт бедром, и она почувствовала, как его губы заскользили по только что обнажившейся груди. Её дыхание участилось, пульс пустился вскачь, пока его руки блуждали повсюду, стягивая с неё ночную рубашку, пробираясь под ткань. Вскоре она оказалась полностью обнажена, ощущая разнообразную текстуру, накрывающего её тела: неровности, гладь, твердь и шёлк. Итан полностью контролировал ситуацию, сопровождая Гарретт в мир, где он был мастером, а она новичком.
Сильные руки двигались по её стройной фигуре, даря, лёгкие словно пёрышко, ласки.
– Я так долго об этом мечтал, – прошептал он. – Когда мы впервые встретились, какая-то часть моего сознания сказала: "Хочу её".
Гарретт улыбнулась, прижавшись к волосатой груди. Она потёрлась носом об аккуратную тёмную окружность мужского соска и прикоснулась к нему языком.
– Почему ты тогда не искал встреч?
– Я знал, что ты слишком хороша для меня.
– Нет, – тихо запротестовала она. – Я же не голубых кровей, а простолюдинка.
– В тебе нет ничего простого. – Итан начал поигрывать её длинными волосами, просеивая их между пальцами, проводя кончиками прядей по своим губам и щекам. – Знаешь, почему я подарил тебе фиалки? Они красивые и маленькие, но достаточно крепкие, чтобы прорасти в трещинах городского тротуара. Я не раз бывал в тёмных уголках и видел, как они росли группками возле сломанного крыльца или у основания кирпичной стены, яркие, как драгоценности. Даже без солнечного света или плодородной почвы, они появляются, чтобы выполнить задачу цветка.
Он наклонился и прижался губами к позолоченному изгибу её груди, будто бы мог попробовать на вкус свет на коже.
– Не нужно было оставлять лампу в твоей комнате зажжённой, – прошептал он. – Я смогу отыскать тебя, где угодно, при свете дня или в темноте. – Итан медленно поцеловал и прочертил языком жаркий след между грудями, который становился прохладным от его дыхания. Он припал к её пупку, осторожно подул на маленькую впадинку... и остановился, когда его внимание привлёк неожиданный запах. – Лимон, – пробормотал он, ища источник аромата.
– Это... губка, – осторожно проговорила Гарретт, по её лицу и шее разлилась краска смущения. Одним из способов предотвратить беременность было поместить внутрь кусочек мягкой губки, смоченной лимонным соком. – Она... она вставляется внутрь...
– Да, я в курсе, – пробормотал Итан, утыкаясь носом в низ её живота.
– Правда?
Она почувствовала, как его губы изогнулись в улыбке.
– Я же не зелёный юнец.
Его рука нежно раздвинула бёдра Гарретт, кончики пальцев скользнули вниз под колени и снова вверх. Вниз... вверх... поглаживание было гипнотическим, волнообразным, будто её дразнили чуткие щупальца. Его рот смело прошёлся вдоль углубления между её ногой и пахом, слабая щетина, задев нежное местечко, произвела будоражащий эффект, пока он продвигался всё дальше вниз. Пальцы Итана не спеша пробрались в, преграждающие путь к её лону, локоны, разминая и поглаживая, большие пальцы раздвинули мягкие складки. Он просунул язык внутрь и извилистым движением провёл им вверх, разделяя лепестки.
Гарретт напряглась и ахнула, отталкивая его голову.
Итан приподнялся на локтях, и в его глазах блеснуло ласковое насмешливое выражение.
– Я тебя шокировал, любовь моя?
Гарретт было трудно соображать. Всё тело пульсировало.
– Немного, – неуверенно откликнулась она. – Это мой первый опыт.
– Но раньше ты казалась такой отважной, со всеми этими разговорами о позах.
Его пальцы начали непристойно с ней заигрывать, перебирая пушистые кудряшки.
Казалось, она излучала желание. Гарретт удивилась, не увидев, струек пара, исходящих от её кожи.
– Я... Я думала, что мы начнём с более приличных вещей, а к безрассудным перейдём позже.
Уголок его рта лениво приподнялся.
– Приглашая в свою постель, ты вряд ли ожидала от меня приличного поведения.
Проведя большим пальцем по нежной щели её лона, он проник внутрь и обвёл сосредоточение влажности. В глубине её тела зародилась приятная дрожь.
Жаркие, невероятно синие глаза устремились на её раскрасневшуюся кожу, будто бы, читая мысли, словно они висели в воздухе.
– Ты хотела узнать, что я смогу заставить тебя почувствовать. Хотела узнать, каково это - потерять себя в страсти, а после оказаться в безопасности моих объятий. Ну вот, я здесь, и буду любить тебя каждой частичкой своего существа.
Его пальцы нежно раздвинули её плоть, дразня шелковистые складочки и лепестки. Очарованно, она наблюдала, как его голова опускается, мощные плечи прогибаются. Он начал медленно лакомиться ею, и Гарретт почувствовала такое блаженство, что ей казалось, она может потерять сознание. Его язык уговаривал и мучил, метался и кружился. Её плоть увлажнилась, стала чувствительнее, внутренние губы припухли и разгорячились, интимные мышцы беспомощно сжимались вокруг пустоты. Итан исследовал замысловатые тайны сосредоточения её женственности, тихо рыча от удовольствия, пробуя Гарретт на вкус. "Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста", – хотелось умолять ей, но единственными звуками, которые она могла издать, оказались тихие всхлипывания. Желание, которое в ней разжигал Итан, не оставляло места для гордости.
Ничто не могло отвлечь её от него и от того, что он делал. Через комнату мог бы промаршировать целый оркестр, но она бы даже не заметила. Гарретт превратилась в исключительно физическое существо, бездумно извиваясь, пока руки Итана не проскользнули под её бедрами и не обвились вокруг них, аккуратно удерживая Гарретт на месте. Его внимание сосредоточилось на пике клитора, он посасывал его, аккуратно ударяя по нему языком. В отчаянии она потянулась вниз, пытаясь вцепиться в его руки чуть ниже плеча, но бугристые мышцы были такими крепкими, что её пальцы едва ли могли оставить на них отметины.
Его язык задвигался в новом ритме, проходясь по чувствительному бутону плавными, спокойными движениями, словно пальцы, перелистывающие страницы книги. Ураган чувств проносился по всему телу, заставляя её бёдра беспомощно дёргаться в его бережно сжимающих руках. Проворный язык не сбивался, подталкивая её окунуться в головокружительные, набирающие силу ощущения. Она выгнулась на вершине удовольствия, дыхание остановилось, сердце стучало слишком быстро, чтобы различать промежутки между ударами. Блаженство обрушилось чередой мощных содроганий... всё продолжавшихся... и продолжавшихся... пока оставшееся напряжение не перешло в чувственный трепет. Бесконечно долго его рот успокаивал её, принося умиротворение, пока она не обмякла, как пустая перчатка. В конце концов, он подтянулся повыше к ней, лёг рядом и заключил в объятия. Гарретт издала утомлённый звук, уткнувшись в его плечо, что вызвало у него смешок.
– Тебе понравилось, – проговорил он с чисто мужским удовлетворением в голосе.
Гарретт мечтательно кивнула.
Лёжа на боку, Итан осторожно потянулся вниз, привлекая её бёдра к своим.
– Тебе нужно расслабиться, – прошептал он, – чтобы я смог проникнуть внутрь.
Она почувствовала, как его обжигающе горячий, твёрдый член прижался к её животу. Доказательство его желания возбуждало Гарретт, пробуждая потребность, чтобы Итан овладел ею... наполнил... взял. Она медленно обхватила руками его плечи и попыталась перекатиться на спину, увлекая его за собой, но он продолжал удерживать её на месте, закинув её ногу к себе на бедро. Склонившись над Гарретт, он поцеловал её в шею и слегка прикусил зубами чувствительное местечко. Его рука прошлась по стройной фигурке, лаская и поглаживая. Гарретт прижималась к его твёрдому, сильному телу, груди дразнили шелковисто-грубые волоски на его торсе.
Итан опустил руку между ними, изменяя положение возбуждённого естества, он потёрся большой, твёрдой головкой о уязвимую бухточку между её бёдер. Приготовившись, она напряглась. Но Итан не продвинулся дальше, оставаясь на месте, он нежно надавливал, обжигая вход в тело Гарретт. Его рот дразнил и посасывал её губы, игриво вторгаясь вглубь рта. Обхватив её грудь, он осторожно провёл ладонью по твёрдой вершинке, прежде чем взять её между пальцами.
Она корчилась от порочных опытных ласк, её бёдра извивались, каждый раз заставляя головку члена тереться о лоно. Вход в её тело растягивался и его немного саднило. Вторгающийся орган казался невероятно огромным. Обескураженная Гарретт пыталась не двигаться, но его манящая рука проскользнула вниз, пальцы затанцевали над створками лона, раздвигая и дразня. Глубоко в животе зародился голод, и ею овладел порыв стремиться навстречу этим эротическим, щекочущим ласкам. Итан милосердно медлил, позволяя ей принять его в своём собственном темпе, о, эти пальцы творили чудеса.
– Дыши, – прошептал он.
Принимая его член, она задыхалась, дрожала, пока внутри всё растягивалось и ныло. Он помогал ей, мягко проталкиваясь внутрь, не спеша и терпеливо ею овладевая. Неторопливые минуты проходили, а его влажные кончики пальцев поглаживали, разминали и кружили, пока чудесным образом удовольствие снова не накатило на Гарретт. На этот раз он так тесно заполнял её, что мышцы едва могли сжиматься вокруг него.
Когда последние отголоски разрядки затихли, он изменил их позу, легко приподняв Гарретт, он сел, а она легко опустилась на его колени, обхватив ногами талию. Руки Итана легли на её ягодицы, тщательно контролируя глубину проникновения, чтобы не причинять Гарретт боли.
Сбитая с толку она обвила руками его шею.
Они смотрели друг другу в глаза, его были тёмными и слегка затуманенными.
– Находиться внутри тебя... Я бы не подумал, что смогу испытать столько чувств, не умерев от них.
Она прикоснулась к его лбу своим, и их прерывистые дыхания смешались.
– Скажи мне, что надо делать.
– Не двигайся. Оставайся на месте. Почувствуй, как сильно я хочу тебя.
Итан тяжело дышал, дрожал, его мощные мускулистые бёдра напрягались и расслаблялись под ней. От лёгкого движения у неё посыпались искры из глаз. Он изменял положение её бёдер, пока она не почувствовала, как он уткнулся в какое-то чувствительное место, глубоко внутри неё, не прекращая двигаться в устойчивом ритме.
Гарретт приблизилась губами к его рту, и он наградил её грубым, горячим поцелуем. Заглушая тихие стоны, он продолжал беспрерывно раскачивать бёдра, а она, трепеща внутри, принимала его твёрдую длинную плоть. Гарретт ощущала под собой и вокруг себя мощь его тела, он мог с лёгкостью раздавить её, но держал бережно и аккуратно, будто она была каким-то хрупким предметом, который он боялся сломать.
Припав губами к его плечу, она смаковала мужской солёный вкус. Теперь он находился глубоко внутри, её тело достаточно расслабилось, чтобы принять его целиком, она поднималась вверх, подталкиваемая его бёдрами, ощущая боль, восторг и удивление. Сильные мышцы спины Итана подёргивались от удовольствия, когда её пальцы слегка царапали их, оставляя невидимые следы овладения.
Ритм нарушился, Итан перестал дышать, когда, наконец, и его настиг пик блаженства. Он слепо уткнулся в её шею, издав тихий звук, похожий на рык потерянного дикого животного. Она обняла его голову, водя губами по его атласным локонам, а её тело поглощало отдачу от его разрядки, жидкий жар, медленного, расцветающего облегчения.
Они лежали в клубке сплетённых тел, дремля и лаская друг друга, пока ночь постепенно переходила в резкий белый рассвет. При первом намёке на приближающееся утро Итан потянулся и сел, опустив ноги на пол.
Гарретт поднялась на колени и обняла Итана сзади, прижавшись грудью к его спине. "Не уходи", – хотелось ей умолять, но вместо этого тихо проговорила:
– Приходи ко мне, как только сможешь.
Итан долго молчал.
– Я попытаюсь,
– Если всё пойдёт не по плану... если тебе придётся куда-нибудь уехать... пообещай, что возьмёшь меня с собой.
Итан повернулся к ней лицом.
– Любимая... – Он слабо покачал головой. – Я бы не поступил так с тобой. У тебя здесь всё...Твоя семья и друзья, твои пациенты, твоя практика. Если ты всё бросишь, это разрушит твою жизнь.
– Мою жизнь разрушит отсутствие тебя в ней. – Как только слова слетели с её губ, Гарретт поняла, что это правда. – Я могу быть врачом где угодно. У меня есть небольшие сбережения. Как только мы где-нибудь осядем, я смогу зарабатывать достаточно, чтобы обеспечить нас, пока ты не найдёшь подходящую работу. Мы справимся. Боюсь, нам придётся взять моего отца, но...
– Гарретт. – Лицо Итана сменяла быстрая череда эмоций, губы расплылись в странной улыбке. Обхватив её голову руками, он запечатлел на губах Гарретт быстрый, крепкий поцелуй. – Тебе не придётся меня содержать. У меня достаточно... ладно, неважно. До этого дело не дойдёт. – Он прижал её голову к груди и, слегка укачивая, поцеловал в волосы. – Я приду к тебе, если смогу. Клянусь тебе.
С облегчением закрыв глаза, Гарретт обняла его.
Следующим вечером Итан шёл по тротуару моста Блэкфрайерс, который соединял два самых низких берега Темзы, словно стягивающий ремень для багажа. Пять кованых пролётов на огромных красно-гранитных речных опорах поддерживали крутой уклон моста. Независимо от того, в каком направлении прибывали транспортные средства или пешеходы, нужно было долго тащиться в гору, чтобы добраться на другую сторону.
Несмотря на то, что солнце садилось, вокруг по-прежнему гремели и свистели заводы, шумели доки и, пронизывая до костей, дребезжал близлежащий железнодорожный мост.
Итан двигался мимо ряда выдающихся ниш в форме кафедры проповедника, в которых спали бродяги, укрытые рваными газетами. Никто из них не пошевелился и не издал ни звука, пока он проходил мимо. Найдя место, где можно было встать у перил, Итан продолжил есть свой ужин, купленный в рыбном магазине в районе Саутуарк. За пенни посетитель мог перекусить так же сытно, как любой богатый щёголь в Лондоне, в меню входило: филе свежей пикши или трески в панировке, обжаренное на углях костра в котле с кипящим жиром. Внутри рыба оставалась твёрдой и белой, а с внешней стороны формировалась корочка тёмно-коричневого цвета, филе было завёрнуто в пергамент вместе с горячей долькой лимона и несколькими веточками петрушки, зажаренных до состояния солёных хрустящих прутиков.
Прислонившись к изогнутым перилам, Итан медленно ел и обдумывал своё положение. Он продолжал передвигаться в течение дня, незаметно блуждая среди дворников и мусорщиков, людей-сэндвичей, носящих двусторонние рекламные щиты, сапожников, коневодов, продавцов пирогов и карманников. Он устал до смерти, но чувствовал себя в большей безопасности на улицах, чем запертым в стенах своей квартиры.
Скомкав кусок пергамента, Итан перебросил его через перила моста и пронаблюдал, как шарик летит с высоты более, чем сорок футов, и ударяется о грязную чёрную воду. Несмотря на постоянные попытки, в виде ужесточения законодательства, постройки новых канализационных линий и насосных станций по сокращению выбросов вредных веществ в Темзу, уровень кислорода в воде был слишком низким, чтобы в ней водилась рыба или водные млекопитающие.
Маленький шарик медленно исчез в мутной реке.
Взгляд Итана устремился на купол Собора Святого Павла, самого высокого сооружения в Лондоне. Над ним светилась молочно-белая косматая пелена облаков, в нескольких местах её пронзали вспышки розового и оранжевого цветов, словно вены, пульсирующие светом.
Итан подумал о Гарретт, как делал всегда в тихие минуты. В это время суток она обычно была уже дома. Недалеко отсюда, чуть меньше трёх миль. Какая-то часть его сознания всегда вычисляла её вероятное местоположение, расстояние между ними. Мысль о ней успокаивала и поднимала настроение, как ничто другое, заставляла его ощущать себя человеком.
Оглушительный звук возвестил о поезде, мчавшимся по железной дороге между мостами Блэкфрайерс и Саутуарк. Хотя Итан привык к железнодорожному шуму, он вздрогнул от сильного грохота клёпаных балок, металлических рельсовых опор и сцепок подвижного состава. Непрерывные пронзительные выхлопы пара регулярно перемежались рёвом разгорячённой топки. Отвернувшись от воды, Итан снова начал движение по тротуару.
Его потряс сильный удар в грудь, будто кто-то стукнул дубинкой. Итана отбросило назад, он упал на задницу, и от сильного удара у него выбило воздух из лёгких. Хрипя и задыхаясь, он пытался восстановить дыхание. Внутренности пронизывало странное жужжание.
Потребовались все силы, чтобы подняться на ноги. Конечности отказывались работать должным образом, мышцы дрожали и сжимались в ответ на растерянные сигналы мозга. Жужжание превратилось в жуткое обжигающее чувство жарче огня. Казалось, было невозможно представить, что человеческая плоть может нести в себе столько боли. Не в силах определить причину, Итан в недоумении опустил взгляд вниз. На его рубашке расплылось тёмное пятно.
Его подстрелили.
Итан поднял оцепенелый взгляд и различил Уильяма Гэмбла, идущего к нему навстречу с карманным револьвером "бульдог" в руке.
Оглушительный рёв поезда всё не смолкал, Итан отступил к перилам моста и опёрся о них, чтобы не рухнуть.
– Рассчитывал на честь Фелбригга? –спросил Гэмбл, когда шум утих. – В душе он бюрократ. И всегда будет подчиняться вышестоящему звену. Тэтхем и Дженкин убедили его, что их планы идут во благо Англии.
Итан молча уставился на него.
– ... ограбил сейф Тэтхема в мою смену, ублюдок, – раздражённо говорил Гэмбл. – Дженкин не пустил мне пулю в лоб только лишь потому, что сам заварил кашу, пригласив доктора Гибсон на званый вечер. – Он медленно приблизился к Итану. – Я не хотел прикончить тебя вот так. Мне хотелось честного боя.
– Всё было честно, – из последних сил проговорил Итан. – Я должен был... предвидеть твоё появление. – В горле рокотала жидкость с привкусом соли. Он кашлянул и увидел брызги крови на земле. Согнувшись, он взглянул сквозь каменную балюстраду на тёмную гладь воды внизу. Приподнявшись, он тяжело упёрся в перила.
Одержать победу было невозможно. Пути к спасению не существовало.
– Да, должен был, – согласился Гэмбл. – Но ты неделями не думал ни о чём, кроме той зеленоглазой стервы. Она довела тебя до этого.
Она не узнает, что в самом конце, он думал о ней. Никогда не выяснит, что значила для него. Умирать оказалось бы намного легче, если бы он ей рассказал. Но Гарретт заживёт спокойно, как и раньше. Она была сильной, выносливой женщиной, животворящей силой.
Итан волновался лишь о том, что некому будет приносить ей цветы.
Как странно, что в последние мгновения жизни, он не испытывал ни гнева, ни страха, только душераздирающую любовь. Итан растворялся в ней. Вокруг не оставалось ничего, кроме тех чувств, которые в нём вызывала Гарретт.
– Она того стоила? – глумился Гэмбл.
Вцепившись в перила позади себя, Итан едва улыбнулся.
– Ага.
В следующее мгновение он откинулся назад и, позволив ногам подняться по инерции вверх, его тело перекувырнулось назад, и свалилось в воду, ногами вперёд. Во время головокружительного падения он смутно осознавал, что прогремели другие выстрелы. Затаив дыхание, Итан приготовился к столкновению.
Мир взорвался и его окутала мерзкая, ледяная темнота, словно он очутился в аду после того, как в нём потушили огонь и серу. Жидкая смерть. Итан вяло боролся, не в состоянии ни видеть, ни дышать. Наконец, он достиг того уровня повреждений, которые его тело не могло больше переносить.
Его затягивало вниз, в настырную тишину, где не существовало ни времени, ни света, ни ощущения самого себя. Он сгинул в водах могучей реки, над которой возвышался город с миллионами жителей и бескрайним небом, его тело ни что иное, как мельчайшие частицы ускользающей человеческой жизни. В ударах ослабевающего сердца эхом отдавалось лишь одно имя...
Глава 15
– Элиза, – устало проговорила Гарретт, потирая глаза, – только потому что мой отец чего-то хочет, не означает, что ты должна потакать его желаниям.
Они стояли на кухне, где в воздухе витал насыщенный аромат традиционного рождественского пирога. Повариха заняла оборонительную позицию:
– Я дала ему тонюсенький кусочек, не шире вашего пальчика, смотрите, сейчас покажу вам пирог...
– Не хочу я смотреть на пирог. Я хочу, чтобы ты придерживалась недельного меню, которое я тебе выдала.
– Не может же он питаться, как инвалид.
– Он и
Отработав долгие часы в клинике, Гарретт вернулась домой и обнаружила, что Элиза самостоятельно приняла решение приготовить одно из самых любимых блюд отца, традиционный рождественский пирог невообразимых размеров, который являлся слишком тяжёлой едой для его пищеварительной системы. А ещё кушанье было чересчур дорогим, в него входило шесть фунтов смородины и изюма, три пуда почечного сала, два - сахара, два - говядины, по пинте вина и бренди, и всевозможные специи, всё это запекалось в мучном корже до тёмной, липкой субстанции.
Из комнаты отца, наверху, не доносилось ни звука, Элиза уже успела отнести ему кусок, и он, несомненно, поглощал лакомство, как можно быстрее.
– Через пару часов, он будет жаловаться на боли в животе, – сказала Гарретт. – В этот пирог входят все ингредиенты, которые ему противопоказаны, начиная с сахара и заканчивая салом.
Наполовину извиняясь, наполовину защищаясь, Элиза ответила:
– Раньше мистер Гибсон ел его каждое воскресенье, а теперь ему и кусочка не разрешают взять в рот. Что из удовольствий ему остаётся? Ни жены, ни сладкого, ходит с трудом, глаза слишком слабы для чтения... только сидит в своей комнате и считает дни до следующей игры в покер. Позвольте ему хоть чуток радости, скажу я вам.
С губ Гарретт готов был сорваться раздражённый ответ, но она прикусила язычок, обдумав сказанное поварихой.
Слова Элизы имели смысл. Стэнли Гибсон когда-то вёл активный образ жизни, служил констеблем в Лондонской полиции, а теперь большую часть времени проводил в тишине своей комнаты. В светлой и уютной, но всё же, должно быть, она иногда казалась тюрьмой. Что плохого, если время от времени потакать его небольшим слабостям?
Делая всё возможное для поддержания того, что осталось от физического здоровья, Гарретт не должна отказывать ему в маленьких удовольствиях, которые делали жизнь терпимой.
– Ты права, – неохотно согласилась она.
У Элизы отвисла челюсть.
– Правда?
– Я согласна, что время от времени, все заслуживают толику радости.
– Справедливые слова, доктор.
– Однако, если конкретно эта "радость" не даст заснуть ему полночи из-за боли в животе, ты мне поможешь.
Губы служанки растянулись в ухмылке.
– Да, доктор.
Навестив отца, который выглядел невероятно довольным собой и решительно настаивал на том, что пирог ничем ему не навредит, Гарретт спустилась вниз, в приёмную. Она села за секретер, и начала разбирать корреспонденцию, ковыряясь в пироге, который принесла Элиза. Ей удалось проглотить лишь пару кусочков. Гарретт никогда не питала любви к сладко-острым блюдам и, конечно, не разделяла пристрастия отца к этому кушанью. По её мнению, рождественский пирог являлся ничем иным, как мешаниной ингредиентов, запечённой в корже. Пища была тяжёлой и служила поводом для возникновения несварения.
Хотя живот крутило и до пирога. Весь день она переживала, зная, что Итан уже отнёс изобличительные сведенья в Скотланд-Ярд. Механизм правосудия уже был запущен, и оба, лорд Тэтхем и сэр Дженкин, уйдут в оборону, пытаясь спасти свои шеи. Гарретт успокаивала себя тем, что Итан хорошо знаком с каждым закоулком Лондона и твёрдо стоит на ногах, как никто другой. Он мог постоять за себя.
Через несколько дней, когда конспираторов посадят за решётку, Итан придёт её навестить. От мысли, как она увидит его на пороге дома такого большого, красивого и, возможно, немного нервного, когда она пригласит Итана внутрь, у неё поднималось настроение. Они станут обсуждать будущее... их общее будущее, и Гарретт убедит его, что несмотря на опасения, вместе они будут счастливее, чем порознь. И если он не сподобится сделать предложение, ей придётся взять дело в свои руки.
Как делаются предложения руки и сердца?
В романах о помолвке говорилось, как о
Поскольку складные романтические фразы едва ли являлись её сильной стороной, то будет лучше, если предложение сделает Итан. Он скажет что-нибудь милое и поэтичное со своим очаровательным ирландским акцентом. Да, она найдёт способ, как заставить именно его предложить брак.
Неужели она действительно рассматривала брак с мужчиной, которого знала всего ничего? Если бы другая женщина оказалась в такой ситуации, Гарретт посоветовала бы ей подождать и побольше узнать о предполагаемом муже. Шансов, что всё пойдёт не так, было больше, чем в пользу радужной перспективы.
"Но мне столько всего приходилось ждать в жизни", – подумала она. Пока за другими женщинами ухаживали мужчины, Гарретт потратила годы на учёбу и работу. Стать врачом было её мечтой и призванием. Она никогда не верила, что в будущем отыщет надёжного и любящего человека, который о ней позаботится. Ей не хотелось вынужденно от кого-то зависеть.
Гарретт ни о чём не сожалела, именно такую жизнь она и хотела. Но в то же время... она устала быть осмотрительной и ответственной. Ей безмерно хотелось самой испытать ощущение, когда тебя кто-то любит, желает, чувства собственницы и принадлежности кому-то. И только ради Итана Рэнсома она была готова рискнуть и сблизиться с мужчиной не только физически, но и эмоционально. Она позволит ему проникнуть в её самые сокровенные мысли и чувства, не опасаясь, что он высмеет Гарретт или обидит, или потребует больше, чем сам сможет дать. И в то же время, Итан будет требовательным любовником, который не позволит ей себя сдерживать, и это пугало так же сильно, как и будоражило.
От размышлений Гарретт отвлёк резкий стук дверного молоточка в виде головы льва. Время было неподходящим ни для доставки, ни для визитёров. Не прошло и пяти секунд, как раздалась ещё одна череда ударов.
Элиза поспешила в прихожую, бубня под нос о том, что таким стуком можно мёртвого поднять.
– Вечер добрый, – услышала Гарретт, как сказала кухарка. – По какому вы делу?
Далее последовал неразборчивый набор слов.
Не в состоянии понять о чём идёт речь, Гарретт нахмурилась и полуобернулась в кресле, чтобы посмотреть в сторону дверей гостиной.
На глаза попалась Элиза со сложенной карточкой в руках. Прежде чем что-то сказать, она несколько раз прикусила губу, наморщив лоб.
– Пришёл один из лакеев лорда Трени, доктор. Попросил передать вам это, пока он ждёт.
Гарретт протянула руку за запиской. Сломав восковую печать, она увидела несколько поспешно написанных строк, почерком с наклоном вправо. Горизонтальные палочки в букве "т", пересекали вертикальные ножки, заваливаясь на правую сторону, над одной "й" отсутствовала чёрточка. Записка была от леди Трени, жены графа.
Гарретт так резко встала, что стул чуть не упал назад.
– Кто-то получил ранение, – сказала она. – Я уезжаю в Рэвенел-Хаус. Позаботься о том, чтобы положить хирургический набор в мой саквояж, и принеси накидку и шляпку.
Слава богу, Элиза не стала тратить время на вопросы и унеслась прочь. Она не раз помогала Гарретт в тех случаях, когда было жизненно важно, как можно скорее добраться до пациента.
Хотя Гарретт и являлась личным врачом леди Хелен и Пандоры, остальные члены семьи Рэвенел обычно полагались на услуги доверенного личного доктора. Почему они за ним не послали? Он был вне досягаемости или Рэвенелы решили, что в данной ситуации она подкована лучше?
Лакей, высокий, светловолосый парень, тут же подчинился, когда Гарретт указала ему проследовать за ней в операционную.
– Кто получил ранение? – впопыхах спросила она.
– Боюсь, я не знаю, мисс... эээ, мадам. Доктор, это незнакомец.
– Мужчина или женщина?
– Мужчина.
– Что с ним произошло? – Когда лакей заколебался, Гарретт нетерпеливо бросила: – Я должна знать природу ранения, чтобы взять с собой нужные медикаменты.
– Произошёл инцидент с огнестрельным оружием.
– Хорошо, – быстро проговорила она, схватив проволочную корзинку со всякой всячиной и вытряхнула содержимое на пол. Поспешив к полке с медикаментами, она начала отбирать бутылочки и складывать их в корзинку. Хлороформ, эфир, корболовая кислота, йод, коллодий, раствор висмута, хлопковая ткань, марля, бинты в рулонах, глицерин, лигатуры из кетгута, изопропиловый спирт, соли металлов. – Возьмите вот это, – скомандовала она, сунув в руки лакея корзинку. – И это. – Гарретт подняла большой кувшин с простерилизованной водой и передела ему. Он обхватил его рукой, слегка пошатнувшись. – Пойдёмте, – сказала Гарретт, прошестовав в прихожую, где Элиза уже ждала её с шляпкой и прогулочной накидкой.
– Я не знаю, как долго буду отсутствовать, – сообщила она кухарке, натягивая накидку. – Если отец начнёт жаловаться на желудок, дай ему дозу настойки для пищеварения из шкафчика в его спальне.
– Да, доктор.
Элиза вручила ей тяжёлый саквояж и трость.
Лакей поспешил к парадной двери и попытался её открыть, неся в руках всё необходимое, но Элиза выскочила вперёд и сделала это вместо него.
Гарретт остановилась на пороге, увидев неприметную чёрную карету без опознавательных знаков. Подозрительно глянув в сторону лакея, она задала вопрос:
– Почему на экипаже нет эмблемы? На карете Рэвенелов присутствует покрытый лаком фамильный герб сбоку.
– Так решил лорд Трени. Он сказал, что вопрос сугубо личный.
Гарретт не сдвинулась с места.
– Какие клички у собак Рэвенелов?
Лакей немного оскорбился.
– У них два чёрных спаниеля, Наполеон и Жозефина.
– Назовите какое-нибудь словечко леди Пандоры.
Одна из близнецов, Пандора, часто выдумывала слова такие, как
Лакей на мгновение задумался.
– Вязабывчивость, – несмело предложил он, будто надеясь, что это слово её удовлетворит. – Она его употребила, когда леди Трени потеряла корзину с вязаньем.
Это было похоже на Пандору. Гарретт решительно кивнула.
– Поехали.
Расстояние от Кигс-Кросс до Рэвенел-Хауса, на Саус-Одли-стрит, составляло, приблизительно, три с половиной мили, но ощущение было, будто все триста. Внутри Гарретт кипела от нетерпения, она придерживала саквояж на коленях и держала руку на корзине с бренчащими, булькающими бутылочками, стоявшей рядом. Ей очень хотелось сделать всё возможное для Рэвенелов, которые всегда были добры и любезны и никогда не зазнавались, несмотря на высокий социальный статус.
Нынешний граф, Девон, лорд Трени, приходился отдалённым кузеном Рэвенелам, он неожиданно унаследовал титул, когда предыдущие два графа скончались друг за другом за короткий промежуток времени. Хотя Девон был молодым человеком без малейшего опыта ведения дел огромного поместья и управления сопутствующими финансовыми обязательствами, он беспрекословно взвалил это бремя себе на плечи. А заодно взял ответственность за трёх сестёр Рэвенел: Хелен, Пандору и Кассандру, в то время ещё незамужних, хотя мог с лёгкостью бросить их на произвол судьбы.
Наконец, показался величественный особняк в якобинском стиле, квадратной формы, щедро украшенный завитками, пилястрами, арками и парапетами. При всех своих больших размерах, резиденция производила впечатление гостеприимной и радушной, а годы лишь смягчили и придали уюта внешнему виду. Как только карета остановилась, один лакей уже открывал дверь, а второй потянулся внутрь, чтобы помочь Гарретт выйти на улицу.
– Возьмите, – без предисловий сказала Гарретт, передав ему корзину с медикаментами. – И будьте осторожны, большинство препаратов едкие и легковоспламеняющиеся.
Подавив во взгляде тревогу, лакей посмотрел на неё и осторожно взял корзину.
Гарретт вышла из кареты самостоятельно и зашагала по каменной плитке к парадному крыльцу, едва не срываясь на бег.
На пороге её ожидали две женщины: пухлая седовласая экономка, миссис Эббот, и леди Кассандра, светловолосая молодая девушка, с голубыми глазами и лицом, которое могло бы быть высечено на камее. Позади них, в главном вестибюле, бурлила контролируемая паника, горничные и лакеи бегали взад и вперёд с чанами воды, и тем, что напоминало грязные полотенца и льняные тряпки.
Нос Гарретт дёрнулся, когда она уловила в воздухе запах какого-то органического вещества с примесью едких химикатов... что бы ни было его источником, пахло отвратительно чем-то гнилым.
Экономка помогла Гарретт снять шляпку и накидку.
– Доктор Гибсон, – сказала Кассандра, её прелестное личико исказила тревога. – Слава богу, вы так быстро приехали.
– Расскажите, что случилось.
– Я не до конца уверена. Речная полиция доставила сюда мужчину, только они попросили никому об этом не рассказывать. Этого человека скинули в реку, и они сказали, что, когда выловили его, решили, что он мёртв, но мужчина начал кашлять и стонать. Полицейские доставили его сюда, найдя при нём в бумажнике визитную карточку кузена Уэста, а куда ещё его отвезти, они не знали.
– Бедняга, – тихо проговорила Гарретт. Даже здоровый мужчина, подвергнувшийся влиянию токсинов в Темзе, серьёзно от них пострадает. – Где он сейчас?
– Они отнесли его в библиотеку, – ответила миссис Эббот, указывая на ближайший коридор. – Там царит жуткая неразбериха. Лорд и леди Трени пытались смыть с него грязь и разместить мужчину поудобнее. – Она покачала головой и беспокойно проговорила: – Ковры... мебель... Без сомнения всё испорчено.
– Почему незнакомцем занимаются лично граф и графиня? – озадачено спросила Гарретт.
К разговору присоединился новый голос, принадлежащий мужчине, вышедшему из коридора.
– Он не незнакомец.
Его голос был низким и непринуждённым с изысканным выговором.
Гарретт повернулась к нему и перестала дышать, её накрыла волна радости и замешательства.
– Я - Уэст Рэвенел, – мужчина посмотрел мимо Гарретт на Кассандру. – Дорогая, – пробормотал он, – позволь переговорить с врачом пару минут. – Девушка сразу же ушла вместе с экономкой. Повернувшись к Гарретт, Рэвенел тихо сказал: – Человек, получивший ранение, ваш знакомый. Вы здесь, потому что он попросил.
В грудь Гарретт впились ледяные шипы страха. К горлу подступили несколько ложечек пирога, которые она успела съесть. Борясь с тошнотой, она сглотнула и заставила себя задать вопрос:
– Это мистер Рэнсом?
– Да.
В грудь впилось ещё больше острых иголочек, пригвоздив грохочущее сердце к месту. Она почувствовала, как лицо судорожно скривилось.
Рэвенел говорил с размеренной медлительностью, пытаясь дать ей время осознать услышанное.
– У него в груди пуля, он потерял много крови. Сейчас рана не кровоточит, но Рэнсом в ужасном состоянии. Он то приходит в себя, то теряет сознание. Мы послали за вами, не надеясь на ваши врачебные навыки, а потому что он хотел увидеть вас в последний раз.
Гарретт пыталась думать, несмотря на нахлынувший поток тошнотворного ужаса. Ей хотелось закричать, разрыдаться, рухнуть на пол. Но, когда она подумала о людях, которые его ранили, её захлестнула волна злости, пробившаяся сквозь удушающее отчаяние.
– Проводите меня к нему, – услышала она со стороны свой собственный уравновешенный голос. – Я его подлатаю.
Глава 16
– Мне кажется, вы не понимаете в каком тяжёлом состоянии он находится, – говорил Рэвенел, провожая её в библиотеку. – Его жизнь висит на волоске.
– Я прекрасно понимаю, в каком он состоянии, – ответила Гарретт, упрямо продолжая шагать по коридору. – Любая проникающая рана груди, угрожает жизни. Больше того, Темза кишит бактериями, загрязнена селитрой и ядовитыми химикатами. Дезинфицировать его станет непростой задачей.
– Но вы считаете, у него есть шанс на спасение? – скептически спросил он.
– Я его спасу.
Услышав, что её голос дрожит, Гарретт раздражённо мотнула головой.
Они вошли в библиотеку, которая представляла собой две просторные объединённые комнаты с неимоверным количеством книжных полок из красного дерева. В обстановку входило несколько предметов величественной, тяжёлой мебели, в том числе и массивный длинный стол в центре, и низкий диванчик. Промокший персидский ковёр был завален полотенцами и заставлен чанами с водой. Неприятный запах перекликался с едким ароматом карболового мыла, часто используемого для чистки лошадей и выведения стойкой грязи.
Маленькая, стройная фигура Кэтлин, леди Трени, и гораздо более внушительная, её мужа, Девона, склонились над неподвижным человеком на диване.
Сердце Гарретт стучало так сильно, что ей казалось будто огни в комнате пульсируют перед её глазами.
– Добрый вечер, – поздоровалась она, безуспешно пытаясь казаться собранной.
Они оба повернулись.
Кэтлин, рыжеволосая девушка, обладающая утончённой красотой, сродни кошачьей, обеспокоено посмотрела на неё.
– Доктор Гибсон, – пробормотала она.
– Графиня, – рассеянно проговорила Гарретт и небрежно кивнула высокому черноволосому графу. – Лорд Трени.
Её взгляд устремился на Итана.
Если бы не постоянная дрожь, пробегающая по его длинному телу, она бы решила, что он уже мёртв. Лицо было восковым, губы посинели, закрытые глаза запали. Рэвенелы накрыли Итана стёганым одеялом, но оставили плечи и одну руку неприкрытыми. Его ладонь была обращена вверх, пальцы слегка согнуты, а ногти приобрели сероватый оттенок.
Поставив на пол саквояж, Гарретт опустилась на колени, на сложенное полотенце возле диванчика и взяла его запястье, чтобы проверить пульс. Он оказался таким слабым, что еле прощупывался. Вены потеряли цвет и плохо определялись.
Он слегка вздрогнул от прикосновения. Густые ресницы приподнялись, обнажая неземную синеву его глаз. Его рассеянный взгляд переместился на Гарретт и с трудом на ней сосредоточился. На губах появилась слабая улыбка.
– Гарретт. Моё время... на исходе.
– Что за бред, – решительно заявила она. – Совсем скоро я поставлю тебя на ноги.
Гарретт начала откидывать одеяло, но его большая ладонь обхватила её руку, останавливая.
– Я умираю, любимая, – послышался его шёпот.
Эти слова потрясли Гарретт, как никакие прежде. Она поразилась тому, что ей удалось произнести вразумительный ответ:
– Буду благодарна, если ты всё-таки позволишь мне ставить диагнозы.
Его пальцы сплелись с её. Лишённые своего естественного тепла и силы они казались чужими.
– Гарретт...
Свободной рукой она приспустила одеяло, пока не показалось ранение. Круглое отверстие было на удивление маленьким и аккуратным. Если взять в расчёт эластичность кожи, пуля, несомненно, превосходила размерами диаметр ранки.
Итан посмотрел ей в глаза и с трудом произнёс:
– С первого взгляда я понял, что ты - лучшее, что случалось в моей жизни. Я всегда тебя любил. Если бы у меня было право выбирать свою судьбу, то я бы никогда с тобой не разлучался.
Он замолк, прикрыв глаза. Дрожь сотрясала его тело. От боли он свёл брови вместе, будто изо всех сил на чём-то сосредотачиваясь.
Гарретт неуклюже отстранилась, порылась в сумке и выдернула оттуда стетоскоп. Сердце разрывалось на части. Она хотела бросится ему на грудь и завыть от отчаяния.
"Я недостаточно сильна для всего этого", – подумала она. – "Я не в состоянии этого вынести. Боже, пожалуйста, не дай случиться страшному... пожалуйста..."
Но когда она посмотрела на пепельно-белое лицо Итана, жгучее пламя боли окутала спокойная решимость. Она не потеряет этого мужчину.
Гарретт аккуратно перемещала стетоскоп по его груди, начиная с надключичной области и заканчивая нижней частью грудной клетки. Хотя дыхание было слишком быстрым и поверхностным, казалось, что лёгкие не пострадали. Цепляясь за ничтожно малую приятную весть, она потянулась к своим запасам, нашла набор для подкожных инъекций и приготовленный шприц с морфином.
– Итан, – тихо спросила Гарретт, – ты можешь сказать, что это было за оружие? Ты видел на каком расстоянии находился стрелок?
Он едва приоткрыл глаза и непонимающе на неё уставился.
Позади послышался голос Девона, лорда Трени:
– Судя по ожогам от пороха, в него стреляли в упор. Выходного отверстия нет. Я бы предложил, что выстрел был произведён из крупнокалиберного оружия шарообразной пулей на низкой скорости.
Она надеялась, что так оно и есть, тяжёлая пуля проделывает широкое отверстие внутри плоти, поэтому её будет проще нащупать и извлечь.
– Он сказал, что стрелял один из людей Дженкина, – продолжил Трени. – Профессионал использовал бы более современные пули, конической формы вместо круглой. При этом они были бы частично заключены в оболочку из меди или стали.
– Благодарю вас, милорд.
Пуля с заострённым кончиком, скорее всего, прошла бы по прямой, а не стала рикошетить внутри тела. И если бы снаряд был в твёрдой оболочке, свинец не оказался бы раздроблен.
Трени бросил на неё проницательный взгляд, понимая, что она собирается предпринять последнее усилие и прооперировать Итана прямо здесь, спасая ему жизнь. Глаза графа были тёмно-синими, с чёрной окантовкой...
– Что вам потребуется? – спросила Кэтлин, вставая рядом с ней. – У нас есть три больших чана с кипячёной водой, остальные сейчас на огне. Мы использовали её, когда отмывали мистера Рэнсома карболовым мылом.
– Превосходно, – сказала Гарретт. – Лакей принёс корзину с хирургическими медикаментами. Миледи, не могли бы вы отыскать пузырёк с этикеткой гипохлорита натрия и вылить всё содержимое в один из чанов с водой. Продезинфицируйте смесью каждый дюйм стола в библиотеке и накройте поверхность чистыми льняными простынями. Нам понадобятся все лампы, которые вы сможете достать. – Она повернулась к Девону. – Милорд, вы можете послать кого-нибудь за доктором Хэвлоком?
– Я сам его привезу.
– Спасибо. Ещё, проследите, чтобы он взял с собой аппарат для переливания крови. Он не захочет, но не позволяйте ему приезжать без него.
Продолжая стоять на коленях возле диванчика, Гарретт смазала руку Итана выше локтя антисептическим раствором. Подняв шприц с морфином вверх, она умело выпускала воздух из маленькой стеклянной камеры, пока на кончике полой иглы не выступила прозрачная капля.
Итан пошевелился и моргнул, похоже, приходя в себя.
– Гарретт, – осторожно сказал он, будто бы знал её, но не был уверен в имени. Его взгляд метнулся на шприц. – В этом нет необходимости.
– Ты будешь рад инъекции, когда я начну нащупывать пулю.
Он возбуждённо задышал, его грудь вздымалась и опускалась.
– Даже не думай вскрывать меня... словно банку варёной ветчины.
– Ты получишь надлежащую медицинскую помощь, – сообщила она ему.
– Даже если я переживу операцию, меня прикончит лихорадка.
– Ты переживёшь операцию, и у тебя определённо будет лихорадка. Сильная. После погружения в грязную реку, на тебе кишат микробы, провоцирующие воспаление. К счастью, я взяла с собой различные антисептические растворы. Скоро ты будешь чист, как стёклышко.
– Ради бога, женщина... чёрт, что это?
– Морфин, – ответила она, медленно нажимая на поршень и вводя лекарство подкожно в его бицепс.
Итан умолк, понимая, что её не остановить.
– Нет в тебе ни одной романтической косточки, – пробормотал он.
Эти слова так походили на его прежние, что Гарретт чуть не улыбнулась.
– Я полностью собрала скелет в медицинской школе. В организме не существует романтической кости.
Он отвернулся он неё.
Гарретт изнемогала от любви и мучительного волнения. Почувствовав, как у неё задрожали губы, она их зажала. Итан понимал, как близко находится к смерти, и смирился с тем, что считал неизбежным. Он хотел провести последние минуты в сознании, в компании любимой женщины.
Но вместо нежных прикосновений, её руки будут оперировать хирургическими инструментами. Вместо того, чтобы с обожанием смотреть на него, она станет изучать внутренние ушибы и раны.
Нет, она вела себя совершенно не романтично.
Однако Гарретт не была бы той женщиной, которую он любил, если бы не использовала все свои умения, чтобы спасти ему жизнь.
Отложив в сторону шприц, Гарретт опустила глаза на идеальную форму его уха. Она наклонилась, и нежно потёрлась губами о мочку.
– Эятан, – прошептала Гарретт, – послушай меня. Это мой профиль. Я помогу пройти через всё это и позабочусь о тебе. Буду с тобой каждую минуту. Доверься мне.
Он ткнулся в неё щекой. Она видела, что Итан ей не верит. Свет потух в его глазах, за исключением последних всполохов, словно свечу задули, но фитиль продолжал какое-то время сверкать.
– Скажи, что любишь меня, – прошептал он.
В голове метались в панике слова: "Я люблю тебя, ты мне нужен, о, боже, пожалуйста, останься со мной..." Но у неё зародилось жуткое предчувствие, что произнеся их, она позволит ему уйти. Будто даст разрешение мирно умереть, вместо того, чтобы бороться за жизнь.
– Позже, – ласково проговорила она. – Я скажу, когда очнёшься после операции.
К тому времени, когда приехал доктор Хэвлок, Итана перенесли на большой дубовый стол в библиотеке. Уэсту Рэвенелу и трём лакеям потребовалось совместить усилия, чтобы как можно более осторожно переместить раненого, опасаясь сместить возможные осколки костей, фрагменты свинца или нанести другие повреждения. Итан впал в забытьё, лишь изредка издавая стоны или бессловесные восклицания.
Кэтлин помогла Гарретт обтереть Итана с головы до ног дезинфицирующим раствором и побрить участок вокруг огнестрельного ранения, подготавливая его к операции. Ради приличий они накинули на его бёдра полотенце, а потом укрыли чистым хлопковым одеялом. Синеватая бледность кожи создавала иллюзию безупречно вылепленной мраморной статуи, отполированной до мягкого блеска.
Видеть человека с крепким здоровьем, доведённым до такого состояния, каким-то образом ещё больше расстраивало. Морфин начал действовать, но Итан явно продолжал испытывать боль, из-за низкого кровяного давления, Гарретт не смела дать ему больше.
Гарретт никогда не испытывала такого облегчения, как когда прибыл доктор Хэвлок. Его компетентное присутствие придавало ей уверенности, что вместе они вытащат Итана. Характерная копна белоснежных волос Хэвлока была поспешно зачёсана назад, на щеках и подбородке поблескивала однодневная серебристая щетина. Он с предельной расторопностью осмотрел Итана, ответив на бессвязные бормотания раненого человека несколькими успокаивающими словами.
Когда Хэвлок закончил оценивать его состояние, они с Гарретт отошли к дальней стене библиотеки для личного разговора.
– Он на грани сосудистой недостаточности, – тихо сказал Хэвлок, с мрачным видом. – На самом деле, я никогда не видел пациента, способного выдержать такую сильную потерю крови. Пуля попала в левую грудную мышцу. Я не удивлюсь, если артерия полностью перерезана.
– Я подумала о том же... но если это так, то смерть должна была наступить мгновенно. Почему кровотечение остановилось? Если бы кровь проникала в грудную полость, то функция лёгких бы нарушилась, но они в порядке.
– Возможно, стенки артерии сузились, тем самым произошла временная закупорка.
– Если окажется, что это подмышечная артерия, и я её перевяжу, хватит ли руке кровоснабжения?
– Да, будет вполне достаточно коллатерального кровообращения. Но я бы не советовал.
– А что тогда?
Хэвлок долго смотрел на неё добросердечным взглядом, который ей не понравился.
– Создайте бедняге, как можно более комфортную обстановку и дайте спокойно умереть.
Слова прозвучали, словно пощёчина.
–
– У вас не получится. Основываясь на том, чему вы меня научили об антисептике, этот человек так сильно инфицирован, и внутри, и снаружи, что надежды нет. Подвергать его ненужной операции - глупо и эгоистично. Если бы нам удалось отсрочить смерть на день или около того, он бы прошёл через невыразимые муки. Сепсис бы поразил всё тело, и органы один за другим отказали. Я не стану брать это на свою совесть, и вам не советую.
– Позвольте мне самой беспокоиться о моей совести. Просто помогите, Хэвлок. Одна я не справлюсь.
– Оперировать, когда медицинские факты того не оправдывают, если это только причинит пациенту ненужные страдания, по всем стандартам считается халатностью.
– Мне всё равно, – безрассудно заявила Гарретт.
– Вам станет не всё равно, если операция разрушит вашу карьеру. Вы же знаете, как много людей ухватились бы за шанс аннулировать вашу медицинскую лицензию. Первая женщина-врач в Англии изгнана из профессии после скандала и нарушения дисциплины... как бы это сказалось на женщинах, которые мечтают пойти по вашим стопам? А как же будущие пациенты, которым вы никогда не сможете помочь?
– Если я ничем не помогу этому мужчине, то уже больше никому не смогу. – Гарретт внезапно задрожала от силы своих эмоций. – Это будет преследовать меня вечно. Я не смогу жить с мыслью, что был шанс его спасти, а я им не воспользовалась. Вы его не знаете. Если бы он оказался на моём месте, то сделал бы всё возможное для меня. Я обязана бороться за него.
Пожилой коллега уставился на неё, будто увидел впервые.
– У вас путаются мысли.
– Я мыслю трезвее, чем когда-либо в своей жизни.
– Вы встретили этого мужчину на званом вечере у лорда Тэтхема.
Гарретт покраснела, но не отвела взгляда, признавшись:
– Мы уже были знакомы. Он мой... он... важен для меня.
– Понятно.
После Хэвлок замолк, поглаживая белые бакенбарды, а в это время ускользали бесценные секунды жизни Итана.
– Вы привезли аппарат для переливания крови? – выпалила Гарретт, вся в нетерпении определить дальнейший курс действий.
Хэвлок выглядел хмуро.
– Я пытался провести переливание крови в семи разных случаях, и все кроме одного закончились шоком, болью и инсультом или отказом сердца. Пока никто не знает, почему одна кровь подходит, а другая нет. Вы не видели, что происходит, когда процедура не удаётся. А я видел. И больше в жизни осознанно не обреку пациента на такие страдания.
– Привезли? – настаивала она.
– Привёз, – ответил он скрипучим голосом. – Да поможет господь вам и этому бедняге, если вы попытаетесь воспользоваться аппаратом. Будьте честны, доктор Гибсон: вы действуете на благо пациента или себя самой?
– Я делаю это ради нас обоих!
По его выражению лица она поняла, что ответ был неверным.
– Я не могу помочь вам сделать что-то идущее вразрез вашим и его интересам, – сказал Хэвлок. – Это сумасшествие, Гарретт.
Он никогда не обращался к ней по имени.
В пронизывающей тишине Хэвлок кинул на неё взгляд, в котором читались одновременно мольба и непреклонность, а затем пошёл прочь из библиотеки.
– Вы уходите? – поражённо спросила она.
Он переступил через порог ничего не ответив.
Гарретт оцепенела. Доктор Уильям Хэвлок, партнёр, советник, сторонник и доверенное лицо, человек с непоколебимой способностью различать хорошее и плохое даже в самых сложных ситуациях, только что её бросил. Он не примет никакого участия в операции. Не потому что ошибался, а потому что ошибалась она. Хэвлок придерживался своих принципов, в то время как Гарретт...
У неё не существовало принципов, когда дело касалось Итана Рэнсома. Она просто его любила.
Потрясённая и полная отчаяния Гарретт моргнула полными слёз глазами, поперхнувшись собственным дыханием.
Кто-то стоял в дверях. Этим человеком оказался Уэст Рэвенел, он опирался могучим плечом о косяк и смотрел на неё ровным, оценивающем взглядом. Его голубые глаза разительно выделялись на изрядно загорелом лице.
Гарретт опустила голову и несколько раз сглотнула, несмотря на колющую боль в горле. Все защитные барьеры пали. Он, должно быть, презирал её или жалел, в любом случае, всего лишь одно произнесённое слово уничтожит Гарретт.
– Возьмите и попробуйте, – услышала она спокойный голос Рэвенела. – Я вам помогу.
Её голова взметнулась вверх. Она ошарашено уставилась на него. Лишь через мгновение до неё дошло, что он предлагает ассистировать на операции. Гарретт пару раз прочистила горло и, когда напряжённые мышцы немного расслабились, она смогла произнести:
– У вас есть какие-то практические знания в медицине?
– Никаких. Но я буду делать, что скажете.
– Вы не испытываете дурноту от вида крови?
– Господи, нет. Я же фермер. Меня постоянно окружает кровь, и животных, и человека.
Гарретт с сомнением посмотрела на него, промокнув щёки концом рукава.
– Неужели работа фермера такая кровопролитная?
Рэвенел ухмыльнулся.
– Я не говорил, что у меня хорошо получается её делать.
Промелькнувшая улыбка на его лице странным образом напоминала ей улыбку Итана, и Гарретт почувствовала острый укол в груди. Вытащив из пиджака носовой платок, он передал его ей.
Ужаснувшись тому, что Рэвенел видел её плачущей, Гарретт вытерла щёки, глаза и высморкалась.
– Много вы услышали?
– Достаточно. В библиотеке хорошая акустика.
– Вы считаете, что Хэвлок прав?
– По поводу чего?
– Что я должна обеспечить мистеру Рэнсому комфорт последних минут пребывания на земле, а не мучить операцией?
– Нет, вы и так уже испортили сцену на смертном одре. Я не мог дождаться, что же последует после слов: "твоя тень для меня словно солнечный свет," но вы начали отдавать приказы, как строевой сержант. Можете спокойно оперировать Рэнсома: сегодня мы не услышим от него других поэтичных строк.
Гарретт уставилась на него, озадаченно нахмурившись. Этот мужчина либо не знал, либо ему было всё равно, насколько неуместно шутить в таких обстоятельствах. Она подозревала, что скорее последнее. С другой стороны, Гарретт сочла его хладнокровную беззаботность довольно успокаивающей. Она подозревала, что, когда ему подходило, он вполне мог вести себя, как мерзавец, этот человек не сломается под давлением обстоятельств, и сейчас именно это ей и было нужно.
– Хорошо, – сказала она. – Отправляйтесь на кухню и помойтесь до пояса карболовым мылом и горячей водой. Обязательно поскребите под ногтями. – Гарретт опустила взгляд на его элегантные безупречно чистые руки с длинными пальцами, на которых едва виднелись белые полумесяцы коротко подстриженных ногтей.
– Что мне надеть? – спросил Рэвенел.
– Бесцветную льняную или хлопковую рубашку. После ничего не трогайте, особенно столы или дверные ручки, и сразу же возвращайтесь сюда.
Он коротко кивнул и уверенно зашагал прочь. Из коридора донёсся его голос:
– Миссис Эббот, я иду на кухню, умыться. Предупредите горничных, чтобы они закрыли глаза, дабы не узреть мой мужественный торс.
Кэтлин, леди Трени, подошла к Гарретт.
– О каких горничных идёт речь? – сухо спросила она. – Наши станут толпиться в буфете, чтобы насладиться видом с лучших ракурсов.
– На него можно положиться? – спросила Гарретт.
– Он надёжен, как скала. Уэст управляет фермами и арендованными землями в поместье, и имеет обширный опыт, от принятия родов у овец до заботы о больном скоте. Он может справиться со всем, вне зависимости от неприглядного вида. Обычно я так же себя веду, но... – Кэтлин замолчала, а потом огорчённо добавила: – Я опять жду ребёнка, и поэтому большую часть времени меня мутит.
Гарретт с беспокойством посмотрела на графиню: та покрылась испариной, побледнела, и её заметно потряхивало. Вонючий запах загрязнённой воды, должно быть, вызвал приступ дурноты.
– Вам не следует подвергаться воздействию химикатов, – сказала она. – Вы должны немедленно принять ванну и прилечь в хорошо проветриваемой спальне. Кроме того, попросите повара приготовить чай со свежим корнем имбиря. Он поможет успокоить желудок.
– Хорошо, – с улыбкой согласилась Кэтлин. – Уэст и слуги в вашем распоряжении. Мой муж займётся приготовлениями, чтобы мистер Рэнсом покинул Лондон, как можно скорее. Ему необходимо оставаться в безопасном месте, пока он не поправится.
– Боюсь вы возлагаете слишком большие надежды на мои способности, – угрюмо проговорила Гарретт.
– После того, как вы прооперировали Пандору? У нас не осталось сомнений, что вы творите чудеса.
– Спасибо.
К раздражению Гарретт, её глаза снова увлажнились.
Маленькие ручки Кэтлин ободряюще сжали ладони Гарретт.
– Сделайте всё возможное, и будь, что будет. Вы не сможете винить себя за результат, если знаете, что сделали всё, что могли.
Гарретт выдавила дрожащую улыбку.
– Простите, миледи... но вы мало знаете о врачах.
– Артериальный зажим, – перечисляла Гарретт, указывая по очереди на блестящие простерилизованные инструменты на накрытом льняной тканью подносе. – Кровоостанавливающий торсионный зажим. Зажим для тканей. Иглодержатель. Ампутационный нож. Ампутационный нож с двумя лезвиями. Резекционный нож. Средний остроконечный скальпель, изогнутый скальпель, прямые и изогнутые ножницы...
– Вам придётся продолжить называть инструменты походу операции. После ампутационного ножа мой разум перестал воспринимать информацию.
Уэст Рэвенел стоял рядом с Гарретт возле стола в библиотеке, на котором лежало бессознательное тело Итана, укутанное в белые чистые простыни и хлопковое одеяло. Гарретт осторожно накапала хлороформ в цилиндрический ингалятор с простерилизованной тканью внутри, пока Рэвенел придерживал над носом и ртом Итана другую его часть, прикрепленную к длинной покрытой шёлком трубке.
Гарретт аккуратно откинула простыни, обнажая мускулистые, точёные формы его тела до пояса.
– Ну что за представитель мужского пола, – услышала она легкомысленное замечание Рэвенела. – Я даже не знал, что у человека могут в таких местах присутствовать мускулы.
– Мистер Рэвенел, – сказала Гарретт, беря большой шприц для орошения, – пожалуйста, сведите замечания к минимуму. – Она осторожно промыла рану раствором хлористого цинка и отложила шприц в сторону. – Передайте мне зонд Нелатона, это тот, что с наконечником из неглазурованного фарфора.
Введя зонд, она обнаружила, что пуля прошла по прямой, с небольшим уклоном вверх к внешней границе первого ребра. Зонд уткнулся во что-то твёрдое. Гарретт вынула инструмент и посмотрела на синюю метку на кончике.
– Что это? – спросил Рэвенел.
– Фарфор становится голубым, когда вступает в контакт со свинцом.
Пуля застряла в области, где находилось много основных вен, артерий и нервов, защищённых обилием крепких, твёрдых мышц.
В медицинском институте Гарретт учили никогда не оперировать членов семьи или кого-то, с кем у неё была эмоциональная связь. Хирургу необходима объективность. Но когда она посмотрела на неподвижное лицо Итана, то поняла, что собирается провести одну из самых сложных процедур в своей карьере мужчине, в которого была влюблена.
"Да поможет мне бог," – произнесла про себя Гарретт, не как богохульство, но как молитву.
– Мне нужен скальпель с изогнутым краем, – сказала она.
Рэвенел осторожно протянул ей инструмент. Приготовившись сделать надрез прямо под ключичной костью, она услышала, как он спросил:
– Мне обязательно на это смотреть?
– Я бы предпочла, чтобы вы передавали мне правильные инструменты, когда я попрошу, – решительно сказала она, – поэтому придётся держать глаза открытыми.
– Просто спросил, – сказал он. – Они открыты.
Она осторожно сделала надрез, разделив фиброзную ткань и оболочку мышц, и зажала края раны.
Пуля застряла в подмышечной артерии, вместе с чем-то напоминающим кусочек ткани рубашки или жилета. Как и предполагал Хэвлок, концы разорванной артерии сжались и тем самым закупорили её изнутри. Другая часть была заблокирована свинцовой пулей.
– Он должен был истечь кровью за считанные минуты, – пробормотала она. – Но пуля временно закупорила артерию. И вместе со сгустком крови выступила в качестве пробки. – Всё ещё пристально глядя на рану, она спросила: – Можете вдеть нитку в иголку?
– Да.
– Хорошо, используйте щипцы, чтобы вынуть кетгутовую лигатуру из бутылочки, а затем проденьте её в тончайшую иглу на подносе. – Она вытянула руку Итана под прямым углом к груди.
Наблюдая за тем, как Гарретт готовилась сделать следующий надрез, Рэвенел спросил:
– Почему вы собираетесь рассечь область в районе подмышки, если рана на груди?
– Сначала мне нужно перевязать дистальный конец артерии. Пожалуйста, дайте мне сконцентрироваться.
– Простите. Я привык к операциям над деревенским скотом. Если бы он был заражённой чумкой коровой, я бы точно понимал, что происходит.
– Мистер Рэвенел, если вы не прекратите разговаривать, я усыплю вас хлороформом и всё сделаю сама.
Он послушно закрыл рот.
За следующие несколько минут Гарретт кропотливо перевязала артерию в двух местах, постаравшись не повредить сеть нервов и вен в подмышечной области. Она извлекла пулю и клочок одежды, очистила поврежденные ткани и промыла рану от грязи и бактерий. По её указанию Рэвенел, используя кюретку, освежил открытые разрезы антисептическим раствором. Она установила резиновые дренажные трубки, методично закрепила их на местах, обработанными в феноле, шёлковыми нитями и прикрыла рану смоченной в борном спирте марлей.
– Мы закончили? – спросил Рэвенел.
Гарретт была слишком занята оценкой состояния Итана, чтобы сразу ответить.
Его колени и ступни покрылись пятнами, а лицо стало мертвенно-бледным. Пульс упал до сорока ударов в минуту.
Он умирал.
– Ещё не время, – проговорила она, пытаясь успокоиться. Внутри всё переворачивалось. – Мне нужен... нам нужен ещё один человек. Тот, кто станет донором крови, а другой в качестве ассистента. Аппарат для гемотрансфузии... где он?
– Вы про аппарат для переливания крови? – спросил Рэвенел. – Процедура обычно помогает?
Не взглянув на него, она откровенно ответила:
– По крайней мере, в половине случаев пациент умирал в течении часа.
Из угла библиотеки послышался тихий голос лорда Трени:
– Аппарат здесь.
Гарретт не знала, что он наблюдал за операцией, она была слишком сосредоточена на своей задаче, чтобы его заметить.
Выйдя вперёд, Трени опустил на стол блестящий футляр из розового дерева.
– Чем я могу помочь? – спросил он.
– Откройте футляр, но ничего не трогайте внутри. Нужно, чтобы один из вас стал донором, а другой помогал в процессе переливания.
– Возьмите мою кровь, – с готовностью предложил граф.
– Нет, – запротестовал Рэвенел.– Я настаиваю на том, чтобы донором стал я. Если он выживет, то этот факт будет раздражать его гораздо сильнее.
Встретившись глазами с Гарретт, он слегка улыбнулся. Его присутствие каким-то образом настолько успокаивало, что паника немного отступила.
– Очень хорошо, – она размеренно вздохнула. – Лорд Трени, пожалуйста, помойте руки в тазу с другой стороны стола и окуните их в карболовый раствор. Мистер Рэвенел, снимите рубашку и сядьте на стол так, чтобы ваша левая рука оказалась рядом с правой мистера Рэнсома.
Аппарат уже был простерилизован. Устройство выглядело странно и напоминало механическое морское существо: набор тонких невулканизированных резиновых трубок, выходящих из стеклянной медицинской колбы. Одна трубка была подсоединена к водяному аспиратору, другая, к ответвительному кранику и катетеру с иглой, и ещё одна, к мембране баллон-насоса.
Громоздкий прибор слегка потряхивало в руках Гарретт, пока она осторожно вынимала его из чехла. Несмотря на то, что она однажды ассистировала на переливании крови, хирург тогда использовал гораздо более простой и старомодный аппарат.
Если бы только треклятый Хэвлок остался и дал ей несколько советов о том, как работает эта штуковина.
Когда Гарретт оторвала взгляд от аппарата, она удивлённо моргнула при виде полуголого Уэста Рэвенела, легко забравшегося на стол. Несмотря на сделанное им ранее язвительное заявление по поводу спортивного телосложения Итана, сам он, безусловно, не казался щуплым. Рэвенел обладал мощной, рельефной мускулатурой человека, привыкшего поднимать и носить тяжёлый вес. Но больше всего Гарретт удивило, что его торс имел такой же золотисто-коричневый загар, как и лицо. Повсюду.
Что за джентльмен так много проводит времени на солнце без рубашки?
Его губы дёрнулись, когда он заметил её выражение лица. Дерзкие глаза весело сверкнули.
– Занятие сельским хозяйством, – как ни в чём не бывало объяснил он. – И ещё я немного работаю в карьере.
– Полуголый? – едко спросила Гарретт, устанавливая прибор на чистой простыне.
– Я грузил камни в повозки, – сказал он. – Что вполне соответствует моим интеллектуальным способностям. Но заниматься этим в рубашке слишком жарко.
Хотя Гарретт не улыбнулась, она была благодарна нотке юмора, которая помогла предотвратить нервный приступ. Одна ошибка, пузырёк воздуха в вене, прикончит Итана в одно мгновение.
К ней подошёл граф.
– Что теперь? – спросил он.
Она вручила ему простерилизованный стеклянный сосуд.
– Наполните его кипячёной водой.
Пока граф выполнял поручение, Гарретт послушала сердцебиение Рэвенела стетоскопом и проверила пульс. У него было сердце буйвола, со стойким и ровным ритмом. Она наполнила водяной аспиратор и туго стянула мускулистое плечо жгутом.
– Сожмите руку в кулак, пожалуйста. – Его крепкое предплечье напряглось. – Превосходная срединная локтевая вена, – сказала она, протирая внутреннюю поверхность его руки изопропиловым спиртом. – Её можно отыскать, даже без жгута.
– Я бы возгордился собой и насладился вашим восхищением моей веной, – сказал Рэвенел, – если бы не увидел трехдюймовую иглу, прикреплённую к одной из этих трубок.
– Я постараюсь действовать, как можно, аккуратнее, – сказала она, – но боюсь, что вы испытаете некий дискомфорт.
– В сравнении с пулей в груди, любые жалобы выставят меня нытиком.
– Мы и так знаем, что ты - нытик. Не сдерживай себя, жалуйся, – ласково подбодрил его старший брат.
– Возможно, вам захочется отвернуться, – пробормотала Гарретт, – но продолжайте сжимать и разжимать кулак.
– Зовите меня Уэст.
– Я не слишком хорошо для этого вас знаю.
– Вы выкачиваете жизненно важную жидкость из моей срединной локтевой вены, – отметил он. – Я перехожу с женщинами на "ты" за гораздо более малые заслуги.
– Скорее всего, не больше десяти унций. Мы восполним недостаток крови в сосудах ровно настолько, чтобы восстановить нормальный ритм и частоту пульса. – Гарретт затянула жгут вокруг слабой руки Итана, чуть ниже плеча, и начала искать вену. Ни одной не было видно. – Лорд Трени, помогите мне, надавите на его руку здесь и здесь... – Граф зажал пальцами места, которые она указала.
Безрезультатно. Ни одной вены.
Пульс пропал.
Итан выдохнул в последний раз.
Он был мёртв.
–
В считанные секунды она приподняла вену направителем, сделала поперечный надрез скальпелем и вставила катетер. Пока лорд Трени удерживал его на месте, она подсоединила катетер к аппарату для переливания крови и при помощи насоса и аспиратора выпустила весь воздух и промыла трубку стерильной водой. Хотя Гарретт никогда до этого не работала с такой моделью прибора, каким-то образом руки знали, что делать, руководствуясь той частью мозга, которая соображала в десять раз быстрее, чем обычно. Один поворот серебряного краника, и кровь потекла в вену.
Теперь двое мужчин были соединены герметичным каналом.
Гарретт надавила на баллон-насос, чтобы кровь начала медленно поступать в руку Итана, не перегружая сердце. Её губы двигались, непрерывно заклиная:
–
По прошествии минуты в бездыханном теле произошли чудесные перемены. Пульс возобновился. Цвет кожи быстро приходил в норму. Грудь поднялась один раз, два, и он глубоко и прерывисто задышал. Ещё через минуту Итан покрылся испариной и задёргался.
Гарретт облегчённо вздохнула, но звук был похож на постыдный всхлип. Чувствуя, что глаза наполнились слезами, она прикрыла их ладонью, пытаясь взять себя в руки. С губ слетело несколько ругательств, а по подбородку скатилась одинокая слеза.
– Вы так прелестно сквернословите, – услышала она сухой комментарий Рэвенела. – Не каждая женщина делает это так органично.
– Я научилась этому в Сорбонне, – отозвалась Гарретт, всё ещё прикрывая глаза рукой. – Слышали бы вы, как я ругаюсь на французском.
– Боже упаси, а то я мог бы в вас влюбиться. Кстати, Рэнсому уже достаточно крови? Потому что у меня начинает кружиться голова.
После того, как Гарретт помыла инструменты и прибор для переливания крови, она в десятый раз проверила жизненные показатели Итана. Пульс - сто. Температура - тридцать семь и два. Частота дыхательных движений - тридцать. Он обильно потел и беспокойно шевелился, эффект анестезии медленно проходил.
Оставив его на попечение миссис Эббот, Гарретт, пошатываясь, направилась в угол библиотеки и присела на ступеньки маленькой резной стремянки. Наклонившись вперёд, она опустила голову на колени, отдалённо осознавая, что её знобит, словно в лихорадке. Она не могла придумать, как унять дрожь, лишь скорчилась и дрожала, пока зубы не застучали.
Кто-то опустился на корточки рядом с ней. Большая тёплая ладонь легла ей на спину. Скосив глаза, она поняла, что это Уэст Рэвенел. Он не расточал шутливых комментариев, только дарил успокоение в безмолвной, дружелюбной тишине. Его прикосновение смутно напомнило ей о том, как Итан иногда нежно сжимал или поглаживал её сзади по шее. Гарретт начала расслабляться, и дрожь стала утихать. Он продолжал оставаться в таком положении, не убирая руки, чьё лёгкое касание обеспечивало комфорт, пока Гарретт не сделала прерывистый вдох и не выпрямилась.
Рука Рэвенела скользнула прочь. Не говоря ни слова, он вручил Гарретт бокал с небольшой порцией то ли виски, то ли бренди, но чего-то точно алкогольного, и она с благодарностью его приняла. Когда Гарретт сделала глоток, её зубы стуча, задели стеклянный край. Мягкий, обжигающий янтарный напиток помог прогнать последнюю дрожь нервного напряжения.
– Прошёл уже час, – проговорил Рэвенел. – Значит, переливание прошло успешно?
Гарретт снова отпила алкоголь.
– Он умрёт не от пулевого ранения, – отрешённо сказала она, стиснув в пальцах бокал. – А от того, что попало внутрь вместе с пулей. Вирусы, бактерии, смертельные микробы, химические элементы. Уж лучше бы он искупался в яде, а не в этой реке. Темза даже Нептуна прикончит в считанные минуты.
– Я бы не предрекал ему смерти, – возразил Рэвенел. – Он сделан из крутого теста. В его роду полным полно жестоких ублюдков. Рэнсом и так уже доказал, что может пережить то, чего другие не смогли бы.
– Вы знакомы с его семьёй? – спросила она.
– Значит, он вам не рассказывал. Рэвенелы и есть его семья. Его отцом был старый граф. Если бы Рэнсом не родился вне брака, то стал бы сейчас лордом Трени вместо моего брата.
Глава 17
Когда Гарретт Гибсон уставилась на него изумлёнными зелёными глазами, Уэст слегка улыбнулся.
– Это объясняет вашу схожесть, – сказала она после долгой паузы.
Скрючившись в углу библиотеки и, подтянув к себе колени, она казалась такой маленькой. Последние полтора часа доктор раздавала команды, была собрана и энергична, её стальной взгляд выражал решительность. Она работала с миллиметрами, поразительно точно выполняя крошечные, важнейшие манипуляции с венами и соединительными тканями. Хотя Уэст ничего не понимал в хирургии, он догадался, что стал свидетелем редкого мастерства.
Теперь доведённая до изнеможения блестящий хирург напоминала встревоженную школьницу, которая свернула не туда по дороге домой.
Уэсту она очень понравилась. На самом деле, теперь он жалел, что продолжал отмахиваться от попыток Хелен их познакомить. Уэст представлял себе женщину-врача суровой матроной, возможно, враждебно настроенной по отношению к мужчинам, и заверения кузины, что доктор Гибсон довольно симпатичная, были совсем не убедительны. Хелен, с её совершенно неоправданной любовью к человечеству, переоценивала людей.
Но Гарретт Гибсон оказалась не просто симпатичной. Она была сногсшибательной. Умная, образованная женщина с какой-то едва уловимой чертой... намёком на скрытую нежность, которая его интриговала.
Вечер преподносил сюрпризом за сюрпризом, начиная с того, что пара перепуганных речных полицейских притащили полумёртвого Итана Рэнсома, явно не желая иметь ничего общего с этим делом. Остановив патрульный катер под мостом Блэкфрайерс, чтобы втихую глотнуть из фляжки виски, мужчины услышали, как над ними происходит расправа. Когда убийца покинул мост, им удалось затащить раненого на борт, обыскать карманы и не найти ничего, что помогло бы его опознать, кроме визитной карточки Уэста. Но они услышали достаточно и поняли, что рапорт о произошедшем приведёт к неприятностям, с которыми полицейские не хотели разбираться.
– Кто это сделал? – спросил Уэст у Рэнсома, лежащего бесформенной грязной кучей на диване.
– Один из людей Дженкина, – выдохнул детектив, пытаясь оставаться в сознании, но смотря на него невидящим взглядом.
– Дженкин отдал приказ?
– Да. Не доверяйте полиции. Фелбриггу. Когда они меня найдут...
– Не найдут.
– Они придут.
"Пусть попробуют", – подумал тогда Уэст в ярости от того, что сделали с его родственником.
Кэтлин склонилась над умирающим, протирая от грязи его лицо мягкой белой тканью. Рэнсом потерял сознание на несколько секунд, а потом со стоном пришёл в себя.
– Может быть, за кем-нибудь послать? – мягко спросила она, он ответил вереницей практически неразборчивых слов, которые она каким-то образом сумела понять. Невестка повернулась к Уэсту с недоумением и печалью в глазах. – Ему нужна доктор Гибсон.
– Гибсон с Кингс-Кросс? Мы можем позвать нашего семейного врача, он приедет гораздо быстрее.
– Она нужна ему не как доктор, – мягко проговорила Кэтлин. – А как любимая женщина.
Такой совершенно невероятный союз, врача и правительственного агента, поразил Уэста. Но, увидев их вместе, он понял, что их связь никто не обязан понимать, кроме них самих.
Поднявшись на ноги, и взглянув на напряжённое лицо Гарретт, Уэст понял, что она находится на пределе. Врач смотрела на него отсутствующим взглядом, слишком опустошённая и подавленная, чтобы задавать вопросы.
– Доктор, – ласково сказал он, – Я говорил с братом, он всё организовал, чтобы мы с вами забрали Рэнсома и отправились в Гэмпшир. Мы уезжаем через несколько часов.
– Его нельзя двигать.
– Он здесь в опасности. И все остальные тоже. Выбора нет.
Гарретт вернулась к действительности, её взгляд стал осознанным.
– Тряска может убить его. О поездке не может быть и речи.
– Клянусь, мы перевезём его быстро и осторожно.
– По неровным дорогам? – с издёвкой спросила она.
– Мы поедем в частном вагоне поезда. Доберёмся до родового поместья к рассвету. Место тихое и отдалённое. Он сможет восстановить силы в уединении.
Уэст не мог дождаться, когда сможет вернуться в Приорат Эверсби. Он начинал ненавидеть Лондон и его безжалостную суматоху улиц, зданий, карет и поездов, грязи, дыма, блеска и величия. Он время от времени скучал по городу, но через несколько дней ему всегда не терпелось вернуться в Гэмпшир.
Старинная усадьба Рэвенелов располагалась на холме, с которого можно было разглядеть любого, кто приближался за много миль. Десятки тысяч акров земли принадлежали семье со времен Вильгельма Завоевателя. Хотя Итан Рэнсом и считался незаконнорожденным, он являлся прямым родственником, и то, что он найдёт убежище от врагов в доме предков, казалось очень уместным. Там они с Гарретт Гибсон будут в безопасности. Уэст об этом позаботится.
Гарретт покачала головой.
– Я не могу оставить отца... он стар и болен...
– Мы возьмём его с собой. Теперь скажите мне, что Рэнсому понадобится для путешествия.
Уэст был точно уверен, что в обычных обстоятельствах Гарретт стала бы оспаривать план. Но она молча смотрела на него, словно парализованная.
– Если вы не хотите ехать с нами, – сказал он через мгновение, – я найму Рэнсому медсестру. Так, на самом деле, возможно, и лучше. Вы сможете остаться в Лондоне и поддерживать видимость, пока...
– Нам понадобится карета скорой помощи из клиники, чтобы доставить его отсюда до станции, – нахмурившись, прервала Уэста Гарретт, – а также от станции в Гэмпшире до вашего дома. Нам придётся взять её с собой.
– Целую карету? – уточнил Уэст, задаваясь вопросом как они смогут уместить её в вагоне поезда. – А нельзя обойтись носилками и хорошим матрасом?
– Конструкция кареты оснащена специальными эластичными пружинами для поглощения толчков. Иначе лигатура не выдержит, и у него откроется кровотечение. Нам также понадобятся портативные резервуары для воды, контейнер со льдом, карманные фонари, вёдра, тазы, постельное бельё, полотенца...
– Запишите это всё, – поспешно вставил Уэст.
– Ещё нам придётся взять мою кухарку с нами, чтобы она приглядывала за отцом.
– Берите всё, что вам необходимо.
Её зелёные глаза сузились.
– Зачем вы это делаете? Мистер Рэнсом не любит Рэвенелов. Его раздражает одно только упоминание имени.
– Это из-за того, что Эдмунд, старый граф, плохо обращался и с Рэнсомом, и с его матерью. – Уэст закатал рукав рубашки и начал ковырять полоску пластыря, которую Гарретт наклеила на ранку, оставленную полой иглой. Кровотечение уже прекратилось, и под повязкой кожа начинала чесаться. – Я готов помочь Рэнсому, потому что в прошлом он был добр к Хелен и Пандоре. А ещё, нравится ему это или нет, но он - Рэвенел, а нас осталось чертовски мало. Мы с братом осиротели, когда были маленькими, и в глубине души я всегда питал идиотские мечты о больших семейных обедах, детях и собаках, бегающих по дому.
– Сомневаюсь, что мистер Рэнсом захотел бы принимать в этом участие.
– Возможно, нет. Но мы мужчины не так примитивны, как кажется. Пуля в груди может заставить человека пересмотреть убеждения.
Гарретт лишь смутно осознавала вихрь приготовлений, закружившийся вокруг неё. Она оставалась с Итаном в некогда элегантной библиотеке Рэвенелов, а теперь в помещении с испорченной промокшей, грязной обивкой, и перепачканными коврами. Она больше не контролировала ситуацию. Лорд Трени и Уэст Рэвенел принимали решения без неё, а она слишком устала, чтобы попытаться влиться в процесс.
Итан постепенно приходил в себя после операции, он испытывал сильную боль, был дезориентирован, и его ужасно мутило от побочного действия анестезии и интоксикации в Темзе. Он едва узнавал Гарретт и на вопросы отвечал односложно. Она делала всё возможное для того, чтобы облегчить его страдания. Вколола ещё одну инъекцию морфина, обтёрла его лицо прохладной водой и подложила под голову маленькую подушку. Сев за стол, она опустила голову на сложенные руки. На мгновение Гарретт закрыла глаза и почувствовала, что проваливается в сон.
– Доктор, – послышался нежный голос Кэтлин.
Гарретт резко подняла голову, пытаясь собраться.
– Как вы себя чувствуете, миледи?
– Намного лучше, спасибо. Мы послали двух слуг, помочь собраться вашей кухарке и вашему отцу. У нас с лордом Трени есть к вам предложение.
– Какое?
– Мы и так планировали уехать из города на лето. Но прежде чем вернуться в Приорат Эверсби, приняли приглашение провести две недели в Сассексе с родственниками Пандоры, герцогом и герцогиней Кингстон. У них прекрасная усадьба на берегу с личной песчаной бухтой и множеством комнат для гостей. Думаю, вашему отцу не помешало бы поехать с нами, возможно, принять ванну с морской водой и немного позагорать. Таким образом, вам останется только забота о здоровье мистера Рэнсома, и не придётся разрываться между ним и отцом.
– Миледи, я бы никогда не посмела навязать вам эти заботы, не говоря уже о герцоге и герцогине...
– После того, как вы спасли жизнь Пандоре, они с удовольствием примут вашего отца. К нему будут относиться, как к члену королевской семьи.
Потирая воспалённые глаза, Гарретт рассеянно ответила:
– Он - моя забота. Я не думаю...
– Это в том числе и вопрос его безопасности, – мягко подчеркнула Кэтлин. – Если возникнут какие-то трудности из-за присутствия мистера Рэнсома в Приорате Эверсби, я уверена, вы бы предпочли, чтобы ваш отец не подвергался опасности.
– Возможно, вы и правы. Я должна спросить мнение отца. Однако сомневаюсь, что ему понравится идея провести время с посторонними людьми.
– Ваша кухарка, конечно же, будет его сопровождать. – Кэтлин посмотрела на неё сердечным, обеспокоенным взглядом. – Я отведу его к вам, как только он прибудет, чтобы вы всё обсудили.
– Он захочет поехать со мной, – сказала Гарретт. – Я - всё, что у него есть.
Но, когда Стэнли Гибсон приехал в Рэвенел-Хаус и ему предоставили выбор, его реакция оказалась не совсем той, которую ожидала Гарретт.
– Отдых на побережье вместе с герцогом?! – озадаченно воскликнул отец. – У меня? У человека, который ни разу в жизни не принимал морских ванн? Констебль будет вращаться среди знати, есть ужин с золотой посуды и пить роскошное французское вино?
– Я понимаю, папа, – сказала Гарретт. – Ты не должен...
– Вот те на! Я согласен! – с жаром воскликнул он. – Если герцог предпочитает мою компанию, то он её получит. Я думаю, ему пойдёт на пользу время, проведённое со мной, узнает кое-что о годах моей службы.
– Папа, – начала Гарретт с невысказанной вслух тревогой, – я не думаю, что герцог специально...
– Ну, тогда всё улажено, – поспешно вмешалась Элиза. – Нам же не следует разочаровывать герцога? Придётся нам с вами, мистер Гибсон, собраться и поехать в Сассекс, в качестве одолжения его светлости. "Делай, что можешь, для других людей", – так всегда мама говорит. Пойдёмте, экономка приготовила комнату, где вы сможете отдохнуть до утреннего поезда.
Прежде чем Гарретт успела произнести хоть слово протеста, парочка покинула библиотеку.
Быстро и плодотворно, что было настоящим чудом, Рэвенелы собрали всё необходимое из списка Гарретт до рассвета. Итана аккуратно пристегнули к носилкам, которые, вынесли к ожидающей карете скорой помощи за конюшнями, двое лакеев и сам граф. Небо было беспросветно чёрным, единственным источником света служили уличные фонари, отбрасывающие кривые тени на тротуар.
Сидя рядом с Итаном в крытой повозке, Гарретт почти не различала их маршрута. Уэст сказал ей, что они едут на частную железнодорожную станцию к югу от Лондона, где сядут на специальный поезд, не будучи замеченными, и обойдут обычные процедуры и ограничения. Для охраны переездов и обеспечения безопасности в местах стрелочного перевода, были приняты дополнительные меры предосторожности, рассчитанные таким образом, чтобы поезд мог курсировать без остановок.
Карету скорой помощи тащила всего одна лошадь. Несмотря на амортизирующие пружины, Итана всё равно трясло, и он начал постанывать. Не в силах представить, какой ад он сейчас переживал, Гарретт держала его за руку, не отпуская даже, когда его хватка становилась до боли крепкой.
Повозка замедлила ход, когда они заехали в настолько тёмную и тихую местность, что казалось, будто они очутились в глухом лесу. Заглянув под край полотна, накрывающего карету, Гарретт увидела высокие ворота, обвитые плющом, призрачные скульптуры ангелов и церемониальных мужчин, женщин и детей со скрещенными на груди руками. Кладбищенские скульптуры. Её пронзил ужас, она подползла к передней части повозки, где, вместе с кучером, сидел Уэст Рэвенел.
– Какого чёрта, куда вы нас везёте, мистер Рэвенел?
Он глянул на неё через плечо, приподняв брови.
– Я же вам говорил, на частную станцию.
– А выглядит, как кладбище.
– Это станция кладбища, – признался он. – С выделенной линией, по которой ходят траурные поезда до места захоронения. Она также соединена с основными линиями и ветвями лондонской железной дороги, принадлежащей нашему общему другу Тому Северину.
– Вы рассказали мистеру Северину? Боже. Ему можно доверять?
Уэст слегка нахмурился.
– Никому не хочется оказаться в ситуации, когда необходимо довериться Северину, – признался он. – Но он - единственный, кто может быстро получить разрешения для проезда поезда особого назначения.
Они подъехали к массивному зданию из кирпича и камня, в котором располагалась железнодорожная платформа. Над въездом для карет красовалась массивная каменная вывеска: "Тихие сады". Чуть ниже была вырезана открытая книга со словами:
– В лучший мир, – тихо перевела Гарретт.
Уэст удивлённо оглянулся на неё.
– Вы изучали латынь?
Она кинула на него саркастический взгляд.
– Я же врач.
Его лицо пересекла быстрая извиняющаяся усмешка.
– Точно.
Медицинская повозка остановилась на платформе, где уже находились карета Рэвенелов и два других экипажа. Как только повозка затормозила, к ней бросились лакей и пара носильщиков, чтобы начать выгружать носилки.
– Будьте осторожны, – поспешно предупредила Гарретт.
– Я прослежу за ними, – сказал Уэст, – пока вы располагаетесь в вагоне.
– Если они толкнут или растрясут его...
– Да, я понимаю. Позвольте мне этим заняться.
Нахмурившись, Гарретт вышла из повозки и осмотрелась. Рядом с дверью висела витражная вывеска, на которой перечислялись названия каждого этажа: морги, склепы, кладовые и залы ожидания третьего класса на цокольном этаже; часовня, гардеробы и залы ожидания второго класса на первом этаже; и конторы и залы ожидания первого класса на верхних этажах.
Вторая вывеска указывала скорбящим, какие похоронные вагоны в поезде предназначались для гробов первого класса, а какие для второго и третьего.
Приглядевшись повнимательнее к табличке, Гарретт ошеломлённо покачала головой, обнаружив, что мертвецов в поезде делили на социальные классы так же, как и живых пассажиров. Однако для врача не существовало классовых различий между обнажёнными телами, живыми или мёртвыми. Все люди, богатые или бедные, были одинаковы в своём естественном состоянии.
Её размышления прервал потешающийся мужской голос с валлийским акцентом.
– Да уж, даже труп должен знать своё место.
Гарретт быстро повернулась.
– Мистер Уинтерборн! – воскликнула она. – Мне никто не говорил, что вы тоже будете здесь. Прошу прощения за беспокойство.
Работодатель Гарретт улыбнулся. В его тёмных глазах отражались огоньки от газовых ламп, стоявших неподалёку.
– Никакого беспокойства, доктор. Я просыпаюсь каждое утро практически в это самое время. Я хотел убедиться, что для вас подготовили вагон.
Её глаза расширились.
– Это ваш вагон?
– Пассажирский вагон мой, но локомотив и подвижной состав принадлежат Тому Северину.
– Сэр, я перед вами в неоплатном долгу...
– Вовсе нет. Мы с леди Хелен считаем вас членом семьи. Кстати, она посылает вам свою любовь. – Уинтерборн заколебался, он беспокойно оглядел платформу прежде, чем вновь посмотреть на Гарретт. – Мне рассказали, что Хэвлок отказался ассистировать на операции. Как бы то ни было, его решение меня не устраивает.
– Пожалуйста, не вините его.
– Вы не вините?
Гарретт покачала головой.
– Те раны, что нанесли друзья, достойны веры, – с мрачной улыбкой процитировала она. – Настоящий друг укажет на ошибку, если посчитает, что вы её совершаете.
– Настоящий друг поможет совершить вам эту ошибку, – сухо сказал Уинтерборн. – Между прочим, я не согласен, что вы сделали что-то не так. Если бы я был на вашем месте, то поступил бы также.
– Правда?
– Если бы существовал хоть малейший шанс спасти любимого мной человека, я бы им воспользовался и будь прокляты все, кто встал бы на моём пути. – Оглядев её, Уинтерборн откровенно сказал: – Вы находитесь на пределе своих возможностей. В вагоне есть два купе, попробуйте выкроить пару минут на отдых, прежде чем доберётесь до Гэмпшира. – Он полез в пальто и достал увесистый кожаный пакет. – Возьмите.
Гарретт осторожно заглянула в кисет, набитый стофунтовыми купюрами. В нём было больше наличных денег, чем она видела за всю свою жизнь.
– Мистер Уинтерборн, я не могу...
– Деньги не решают всех проблем, – сказал он, – но никогда не повредят. Пошлите за мной, если вам что-то понадобится. Когда Рэнсому станет лучше, дайте знать.
– Да, сэр. Спасибо.
Пока Уинтерборн провожал её к поезду, они прошли мимо команды рабочих, энергично снимающих колёса с медицинской повозки, чтобы облегчить её транспортировку. Носилки уже занесли в вагон, который представлял собой настоящий дворец на колесах. В нём было два купе, каждое имело отдельную ванную комнату, оборудованную водопроводом с подачей горячей и холодной воды, смотровая комната и гостиная с лампами для чтения и подвижными стульями, обитыми бархатом.
Плотники Уинтерборна придумали подвесить носилки на поперечных опорах, крепящихся к стене тяжёлыми металлическими пружинными крюками. Гарретт поморщилась, увидев, что крючки были привинчены прямо к стенам вагона, отделанным красивыми панелями из английского дуба. Тем не менее, конструкция поспособствует тому, чтобы свести к минимуму тряску и толчки, как только поезд начнёт движение.
После того, как носилки установили на импровизированную койку, Гарретт пододвинула к ней стул. Она нежно положила ладонь на лоб Итана, который оказался сухим и горячим на ощупь, и взяла его за запястье, чтобы проверить пульс. Итан беспокойно лежал на носилках, его кожа покраснела, а дыхание было прерывистым.
Подойдя к раненому с другой стороны, Уинтерборн посмотрел на него с глубокой озабоченностью.
– Он всегда казался несокрушимым, – тихо проговорил её наниматель. – Рэнсом нажил могущественных врагов. Мне не нравится, что вы впутались в его дела.
– Ему тоже это не нравилось. Он пытался держаться на расстоянии.
Выражение лица Уинтерборна стало насмешливым.
– Судя по всему, плохо пытался.
Гарретт слабо улыбнулась.
– Я всячески ему мешала. Временами я могу быть упрямой.
– Я заметил.
Но взгляд его оставался добрым.
Уставившись вниз, на лицо Итана, Гарретт сказала:
– Он с самого начала предполагал, чем всё это закончится. Считал, что его жизнь может принять только такой оборот.
– Возможно, вам следует доказать, что он неправ, – услышала она тихий голос Уинтерборна.
– Я так и поступлю, – сказала она. – Если только мне предоставится шанс, я так и сделаю.
Глава 18
Когда поезд направился на юго-запад в Гэмпшир, приглушённые серо-синие тона Лондона уступили место пейзажу, вспыхнувшему палитрой ярких красок. Розово-оранжевый рассвет растаял, явив взору чистое голубое небо. В глазах городского жителя Гэмпшир выглядел сказочной страной с извилистыми ручьями, древними лесами и зелёными пастбищами, разделёнными бесконечными милями живых изгородей.
Итан погрузился в беспокойный сон, убаюканный постоянным лёгким покачиванием поезда. Гарретт приходилось сдерживать себя, чтобы постоянно не суетиться вокруг него, как привередливый скульптор, работающий над глиняным изваянием. Она перевела внимание на Уэста Рэвенела, который сидел у окна, и с интересом наблюдал за пробегающим пейзажем.
– Откуда вы узнали про мистера Рэнсома? – спросила Гарретт.
Взгляд Уэста был тёплым и дерзким, он сильно отличался от таинственного и проницательного взгляда Итана. Рэвенел вёл себя расковано и смотрел на мир широко открытыми глазами, редкий дар во времена, когда люди его класса столкнулись с экономическими и социальными потрясениями, грозившими потерей их традиций.
– О его связи с семьёй? – непринуждённо спросил Уэст и продолжил, не дожидаясь ответа. – Недавно мне стало известно о земле, которая была тайно завещана ему старым графом. Давний слуга семьи подтвердил, что Рэнсом является внебрачным сыном Эдмунда от ирландской девушки, которая, вероятно, работала проституткой. – Его рот скривился. – Так как Эдмунд не стал обеспечивать женщину и ребёнка, она, в конце концов, вышла замуж за тюремного охранника в Кларкенуэлле. Не сомневаюсь, они вели трудную жизнь. Тот факт, что старый граф смог бросить малыша и мать на произвол судьбы и преспокойно жить дальше, должен дать вам кое-какое представление об этом человеке.
– Возможно, он сомневался в своём отцовстве?
– Нет, Эдмунд признался камердинеру, что ребёнок его. Внешность Рэнсома неоспоримо доказывает, кто его родитель, – Уэст замолчал и покачал головой. – Боже, я и не думал, что когда-нибудь привезу Рэнсома в Гэмпшир. Когда я встретил его в Лондоне несколько недель назад, он был крайне враждебно настроен по отношению к семье. Он не хочет иметь ничего общего ни с кем из нас.
– Итан был предан матери, – сказала Гарретт. – Возможно, он считает, что если наладит отношение с Рэвенелами, то предаст её память.
Нахмурившись, Уэст обдумал, сказанные ею слова.
– Как бы не относился старый граф к Рэнсому и его матери, я сожалею. Но Рэнсом должен знать, что он не единственный, с кем плохо обошлись. Дети Эдмунда были его излюбленными жертвами. Спросите любую из дочерей, они вам скажут, что жизнь с ним отнюдь не напоминала пикник.
Поезд тряхнуло, и Итан застонал во сне. Гарретт пригладила его волосы, обычно такие шёлковые на ощупь, а теперь грубые и жёсткие, как собачья шерсть.
– Скоро мы будем на месте, – сказал Уэст. – Не могу дождаться. Несколько дней назад я чуть не уехал из Лондона, тоскуя по поместью.
– О чём вы так сильно скучаете?
– Я скучаю по каждой репе, каждой связке сена, каждой курице на птичьем дворе и пчеле в ульях.
– Вы говорите, как прирождённый фермер, – изумлённо проговорила Гарретт. – Но в ваших жилах течёт голубая кровь.
– Правда? – Уэст глянул на неё, и крошечные мимические морщинки во внешних уголках его глаз углубились. – Хоть я пытался не смотреть, но мне она показалась красной. – Вытянув длинные ноги для своего удобства, он сплёл пальцы рук и положил их на живот. – Мы с братом дальние родственники Рэвенелов. Никто не ожидал, что мы переступим порог Приората Эверсби, а уж, тем более, что Девон унаследует титул и всё с ним связанное.
– Каким образом управление землёй и фермами арендаторов легло на ваши плечи?
– Кто-то же должен был этим заняться. Девону больше подходило решение юридических и финансовых вопросов. В то время мне казалось, что сельское хозяйство заключается в том, как укладывать сено в живописные стога. Выяснилось, что всё немного сложнее.
– Что вам нравится в фермерстве?
Пока Уэст раздумывал над вопросом, поезд, пыхтя, решительно карабкался вверх по склону широкого холма, покрытого золотистым дроком.
– Мне нравится расчищать новое поле, слышать, как трещат корни, и смотреть, как лопасти плуга выкорчёвывают пни. Мне нравится знать, что после того, как я посею три бушеля пшеницы на акре земли, то при условии правильного сочетания солнечного света, дождя и навоза, соберу шестьдесят четыре. Прожив в Лондоне достаточно долго, я приблизился к тому моменту, когда мне понадобился смысл в жизни. – Его взгляд стал отсутствующим и мечтательным. – Мне нравится жить по сезонам года. Я люблю летние штормы, которые приходят с моря, и запах плодородной почвы и скошенного сена. Люблю обильные завтраки со свежими яйцами, сваренными до такого состояния, когда желтки уже готовы, но всё ещё немного мягкие, и горячими булочками с маслом, намазанные мёдом из сот, и кусочками поджаренного бекона и ломтиками гэмпширской ветчины, и мисками спелой ежевики, только что собранной с куста...
– Пожалуйста, – хрипло прервала его Гарретт, которую начинало подташнивать от качки в поезде. – Не упоминайте о еде.
Уэст улыбнулся.
– Немного отдохнёте и после пары дней на свежем воздухе, снова обретёте аппетит.
Вместо того, чтобы остановиться на общественном вокзале в торговом городе Алтон, особый поезд проследовал на частную железнодорожную станцию, расположенную в восточной части огромного поместья Приорат Эверсби.
Станция представляла собой одну единственную платформу под деревянным навесом с металлическим орнаментом в виде завитков. Двухэтажная сигнальная будка с многопанельными стеклянными окнами и зелёной черепичной крышей была построена из кирпича и дерева. Возведённая для обслуживания соседнего карьера по добыче гематита на земле Рэвенелов собственная станция включала в себя ряд небольших зданий и оборудование для погрузочных работ. Здесь же находились вагонетки, используемые на разработке карьера, паровые дрели, насосы и буровое оборудование, отсюда шла лёгкая железная дорога до места работ.
Когда Уэст открыл дверь, в вагон ворвался лёгкий утренний ветерок.
– Потребуется несколько минут на разгрузку и сборку кареты скорой помощи, – сказал он и добавил извиняющимся тоном после паузы: – Вы, вероятно, захотите дать ему обезболивающее во время последней части путешествия. Не все дороги вымощены.
Гарретт опустила брови.
– Вы
– Очевидно, нет. Иначе оставил бы в Лондоне.
После того как Уэст покинул вагон, Гарретт подошла к Итану, который начал шевелиться. Его глаза запали в опухших глазницах, а губы стали сухими, как мел.
Она поднесла гибкую резиновую трубочку к его губам, и он сделал несколько глотков ледяной воды.
Итан приоткрыл веки и рассеянным взглядом отыскал Гарретт.
– Всё ещё жив, – хрипло прошептал он, казалось, его абсолютно не радовал сей факт.
– Скоро тебе станет лучше. Всё, что от тебя требуется, это спать и выздоравливать.
Итан выглядел так, будто ломал голову над иностранным языком, пытаясь понять смысл слов. В нём чувствовалась эфемерность, словно душа отделялась от тела. Он лихорадочно дрожал, несмотря на сухость и жар, исходящий от кожи.
Гарретт уговорила его сделать ещё глоток.
– Мне не хорошо, – сглотнув, прошептал Итан. – Нужно что-то принять.
Одному богу известно, что ему стоило пожаловаться.
– Я вколю тебе морфин, – сказала она и быстро приготовила шприц.
Когда инъекция подействовала, карета скорой помощи была уже собрана и прицеплена к широкой, тихоходной телеге. Поездка до усадьбы Приората Эверсби казалась нескончаемой, пока каучуковые колёса повозки осторожно катились по ухабистой местности.
В конце концов, они подъехали к массивному якобинском особняку на большом холме. Резиденция из кирпича и камня была украшена парапетами, арками и длинными рядами окон из ромбовидных панелей. Вереница вычурных дымовых труб придавала плоской крыше вид праздничного торта, усыпанного свечами.
Медицинская повозка остановилась у входа. Из дубовых двойных дверей вышли четверо лакеев и пожилой дворецкий. Без предисловий Гарретт объяснила, как отсоединить носилки и выгрузить их из кареты. Когда Уэст прервал её наставления, она разозлилась.
– Доктор, они же лакеи. Практически всё рабочее время таскают вещи.
– Он не
– Они не уронят вашего пациента, – заверил Уэст, провожая её через порог. – Итак, доктор Гибсон, миловидная леди с взглядом генерал-майора - наша экономка, миссис Чёрч. А все эти работящие молодые женщины - горничные, с которыми мы познакомимся позже. Пока вам достаточно будет знать, что у нас есть две Марты, и это имя вы можете выкрикивать, если вам что-то понадобится.
Экономка поспешно поклонилась Гарретт, а затем приказала лакеям отнести носилки с раненым наверх. Несмотря на грузность, она с неожиданной проворностью взбежала по лестнице. Следуя за ней, Гарретт лишь мельком огляделась по сторонам, но и этого было достаточно, чтобы развеять любые опасения по поводу состояния поместья. Несмотря на почтенный возраст, дом выглядел безупречно чистым и хорошо проветриваемым, в воздухе витал запах пчелиного воска и канифольного мыла. На стенах и потолках, покрытых краской спокойного белого цвета не было и следа плесени или сырости. Гарретт приходилось бывать в больничных палатах, которые содержались в гораздо худшем состоянии.
Итана отнесли в маленькую, но опрятную комнату. В оконное пространство вмонтировали защитный экран, чтобы он задерживал насекомых и пыль, но пропускал прохладный ветерок.
– Они заранее знали о нашем приезде? – спросила Гарретт, заметив, что со сверкающего деревянного пола убрали ковры, постель застелили белыми простынями, как и подобает в комнате больного.
– Они получили телеграмму, – лаконично ответил Уэст, помогая лакеям поставить носилки на пол у изножья кровати. Он сосчитал, и они с большой осторожностью подняли Итана, держа его параллельно полу. Когда пациента устроили в кровати, Рэвенел повернулся к Гарретт, потирая задеревенелые мышцы на шее. – Вы совсем не спали. Позвольте миссис Чёрч присмотреть за ним пару часов, пока вы вздремнёте.
– Я подумаю над этим, – сказала Гарретт, хотя абсолютно не собиралась так поступать. Комнату убрали по обычным стандартам, но условия были далеки от стерильных. – Спасибо, мистер Рэвенел. Теперь я обо всём позабочусь.
Она вывела его из помещения и закрыла дверь.
Миссис Чёрч помогла Гарретт снять простыни и одеяло, которые укрывали Итана во время путешествия, и заменить их на свежие. На нём была надета тонкая хлопковая ночная рубаха с плеча лорда Трени. Позже Гарретт переоденет его в вещи, взятые в клинике, специальную рубашку для пациентов, которая расстёгивалась и спереди, и сзади.
Итан очнулся совсем ненадолго, успев только измождёно посмотреть на неё, своими ярко-синими глазами на горящем в лихорадке лице. Теперь он дрожал с головы до пят.
Гарретт укрыла его ещё одним одеялом и осторожно коснулся колючей щеки. Она ни разу не видела его даже с однодневной щетиной. Скорее по привычке, чем по необходимости, её пальцы скользнули к обнажённому запястью раненого, чтобы проверить пульс. Он пошевелил рукой и повернул её так, что его длинные пальцы обхватили пальцы Гарретт. Итан моргнул пару раз и провалился в сон.
– Бедный красавчик! – тихо воскликнула экономка. – Как он получил ранение, доктор?
– Пулевое ранение, – ответила Гарретт, медленно высвобождая пальцы из его хватки.
Миссис Чёрч покачала головой.
– Ох, уж этот взрывной темперамент Рэвенелов, – мрачно сказала она. – Не один многообещающий молодой человек погиб вот так в расцвете сил.
Обескуражено Гарретт бросила в её сторону вопросительный взгляд.
– Я всегда узнаю Рэвенела, – сказала экономка. – Эти высокие скулы и длинный нос, и линия роста волос на лбу в форме небольшого треугольника вершиной вниз. – Задумчиво глядя на Итана, она продолжила: – Похождения старого мастера Эдмунда не были секретом. Думаю, это его родной отпрыск. Возможно, не единственный.
– Не мне судить, – пробормотала Гарретт, плотнее укутав неподвижного Итана в покрывала. Ей захотелось вступиться за него. Мало того, что он был физически беспомощен, так ещё и один из его строжайших секретов теперь обсуждался у постели больного. – Однако его травма не является результатом неподдающегося контролю нрава. На него напали после того, как он рисковал собственной жизнью, пытаясь защитить огромное количество невинных людей.
В течение долгого времени миссис Чёрч удивлённо разглядывала Итана.
– Значит, он хороший, храбрый человек. Миру нужно больше таких людей.
– Совершенно верно, – согласилась Гарретт, хотя и знала, что Итан посмеялся бы над такими заявлениями о его героической натуре.
– Каков прогноз?
Гарретт жестом пригласила экономку отойти от кровати и подойти вместе с ней к окну.
– Рана заражена, – сказала она, – поэтому в кровь поступает яд. Температура его тела будет расти, пока не достигнет пика. Мы должны содержать мистера Рэнсома в чистоте, чтобы помочь организму избавиться от инфекции и не дать ране загноиться. Иначе ... – с упавшим сердцем она умолкла. Отвернувшись к окну, Гарретт уставилась на аккуратные ухоженные садовые дорожки, извивающиеся у каменных стен, покрытых цветущим плющом. Вдалеке в утреннем свете сверкал ряд стеклянных теплиц. Всё это напоминало целый мир вдали от Лондона, такой упорядоченный и безмятежный, что казалось, здесь не может произойти ничего плохого.
Экономка терпеливо ждала продолжения.
Гарретт коротко кивнула в сторону ближайшего столика, на котором стояла ваза с живыми цветами, миниатюрная картина в рамке, книги и периодические издания.
– Расчистите столик. Кроме того, пожалуйста, пошлите за стопкой чистых белых полотенец и чаном горячей воды, прокипячённой на сильном огне не менее тридцати минут. И пусть лакеи принесут все медикаменты и оборудование из медицинской повозки как можно быстрее. После этого никто, кроме вас, не должен входить в эту комнату без моего разрешения. Никто не должен прикасаться к пациенту, предварительно не вымыв руки карболовым мылом. Стены надо помыть двухлористым раствором, а пол посыпать дезинфицирующим порошком.
– Порошок Макдугалла подойдёт? Мы используем его на конюшнях.
– Да, вполне.
Миссис Чёрч убрала со стола вазу с цветами и литературу.
– Я прослежу, чтобы всё мигом было сделано.
Гарретт чрезвычайно понравилась экономка, и она предполагала, что женщина окажет неоценимую помощью в ближайшие дни. Возможно, в ней перемешалась симпатия и усталость, развязав язык, но вдруг Гарретт задала вопрос, удивив саму себя:
– Вы сразу заметили его сходство с Рэвенелами, тогда как леди Хелен и Пандора никогда не обращали на это внимание. И я тоже не смогла сложить два и два.
Миссис Чёрч задержалась на пороге и улыбнулась.
– Я нахожусь в услужении с пятнадцати лет, доктор. Работа слуги заключается в том, чтобы подмечать детали. Мы изучаем привычки и предпочтения членов семьи. Читаем их лица и предвосхищаем их желания, ещё до того, как они о чём-то попросят. Осмелюсь сказать, что уделяю Рэвенелам больше внимания, чем они друг другу.
После того, как дверь закрылась, Гарретт снова потянулся к руке Итана. Она была мощной, но элегантной, костяшки и кончики пальцев слегка загрубели. От кожи исходил жар, как от камней, обожжённых солнцем. Лихорадка быстро усиливалась.
В его венах и соединительных тканях происходили микроскопические процессы, между клетками, бактериями и химикатами шли невидимые бои.
"Столько всего мне не подвластно", – беспомощно подумала она.
Очень осторожно она опустила его руку и положила ладонь ему на грудь поверх одеяла, считая быстрые, неглубокие вдохи.
Её чувства к нему, казалось, расцвели буйным цветом.
Она робко позволила себе вспомнить его слова перед операцией, слова, которые, как он думал, будут последними. Гарретт не могла понять, что такого в ней, практичной женщине с научным складом ума, послужило поводом для столь сильной страсти.
Но находясь в этой комнате, касаясь его, она обнаружила, что говорит слова, непохожие ни на какие другие, произнесённые ею за всю свою благоразумную жизнь.
– Оно моё. – Гарретт шире расставила пальцы над его сердцем, считая драгоценные удары, словно они были рассыпавшимся жемчугом. – Ты мой, теперь ты принадлежишь мне.
Глава 19
К следующему дню температура Итана поднялась до тридцати девяти градусов, а на следующий, достигла сорока. Он начал бредить, его лихорадочный разум, ослабляя и выматывая, копался в воспоминаниях и воспроизводил кровавые кошмары. Итан нёс тарабарщину, метался в постели, и даже доза сильнейшего опиата не смогла его успокоить. Время от времени он сильно потел, сгорая от жара, но вскоре после дрожал от пронизывающего холода.
Гарретт покидала комнату больного всего на несколько минут, лишь для того чтобы позаботиться о своих собственных нуждах. Она спала в кресле рядом с кроватью больного, дремала, уткнувшись подбородком в грудь, мгновенно просыпаясь от малейшего шума или движения. Помогать ей менять простыни и обтирать тело Итана прохладным, пропитанным антисептиком полотенцем, она доверяла только миссис Чёрч. Когда температура сильно подскочила, они обложили его водонепроницаемыми мешочками со льдом, завернув их в льняную ткань. Гарретт часто вычищала и промывала рану, и заставляла его пить воду и очищающий тоник. Раны заживали, но, несмотря на это, ближе к третьему вечеру, его сознание ретировалось туда, где оказалось вне досягаемости для Гарретт, и она не могла облегчить страдания несчастного.
– В моей голове сидят девять дьяволов, – пробормотал он, пытаясь встать с постели. – Прогони их, не позволяй мне...
– Тише, – проговорила Гарретт, пытаясь приложить к его лбу холодную ткань, но он отвернулся, отчаянно застонав. Она боялась, что от резких движений у него откроется кровотечение. – Итан,
Но вместо того, чтобы упасть на пол, она почувствовала, как её аккуратно поймала сзади крепкая рука, обхватив за талию.
Это был Уэст Рэвенел, от его одежды исходил аромат свежего воздуха и лесной зелени с лёгкой примесью землистого лошадиного запаха, который обычно Гарретт не нравился, но в данный момент показался приятным, мужским и бодрящим. Удостоверившись, что она крепко стоит на ногах, он подошёл к бьющейся в испарине фигуре на кровати.
– Рэнсом, – твёрдо проговорил он, а не тихо пробормотал, как обычно общаются в больничных палатах. – Здесь нет дьяволов. Они исчезли. Ложись и отдыхай, приятель. – Он положил руку на лоб Итана. – Горячий, как адский огонь. У тебя, наверное, раскалывается голова. У меня так всегда во время лихорадки. – Потянувшись за водонепроницаемым мешочком со льдом, который свалился с груди Итана, он осторожно положил его ему на лоб.
К удивлению Гарретт, Итан успокоился и задышал глубже.
– Вы помыли руки? – спросила она Уэста.
– Да. Но поверьте, любые бактерии, которые я мог бы принести, не сравнятся с теми, что живут в его организме. – Хмурый взгляд Рэвенела остановился на Итане, чьи черты заострились на бледном лице. – Какая у него температура?
– В районе сорока градусов, – бесцветным тоном констатировала Гарретт. – Начался кризис.
Уэст переключил внимание на неё.
– Когда вы ели в последний раз?
– Я пила чай с хлебом час или два назад.
– Согласно миссис Чёрч, это было двенадцать часов назад. И мне сказали, что вы не спали три чёртовых дня.
– Я спала, – резко ответила Гарретт.
– Я имел в виду, тот способ, когда тело укладывают в горизонтальном положении на какую-либо поверхность. Сон в кресле не считается. Вы сейчас с ног свалитесь.
– Я прекрасно могу сама оценить своё состояние.
– Вы едва держите глаза открытыми. Довели себя до предела, в то время, как у нас целая свора служанок с нетерпением ждёт, когда им выпадет шанс приложить холодную ткань ко лбу Рэнсома. Если мы не позволим старшей горничной хотя бы обтереть его губкой, она скоро вручит мне заявление об уходе.
–
– Пожалуйста. Я уже и так чересчур много знаю о бактериях. – Уэст раздражённо проследил за тем, как она направилась к креслу у кровати. – Доктор, умоляю вас без всяких похотливых намерений, отправляйтесь в постель. Всего лишь на часок. Я за ним присмотрю.
– И какой же у вас опыт в уходе за больными?
Он заколебался.
– Овца с несварением считается?
Гарретт вернулась на своё место возле кровати.
– Я снова буду в строю после чашки крепкого чая, – упрямо сказала она. – Я не могу сейчас его бросить. Он в критическом состоянии.
– Вы тоже в критическом состоянии. Просто слишком обессилены, чтобы это понять. – У него вырвался короткий вздох. – Ладно. Я пошлю за чаем.
Вызвав экономку и тихо поговорив с ней возле двери, Уэст направился к кровати.
– Как выглядит рана? – спросил он, слегка обхватив рукой один из угловых столбиков. – Заживает?
– Похоже на то, – ответила Гарретт, – но в его организме где угодно могут возникнуть вторичные источники заражения.
– Есть какие-нибудь признаки?
– Пока нет.
Она находилась в состоянии нервного истощения, её взгляд не отрывался от фигуры на постели.
Принесли чай. Пробормотав слова благодарности, она взяла чашку, не утруждая себя забрать блюдце, и выпила всё до конца, не почувствовав вкуса.
– Чем вы обрабатываете и перевязываете рану? – спросил Уэст, просматривая коллекцию бутылочек на столе.
– Глицерином и дезинфицирующими каплями, а потом накладываю слой муслина, пропитанного маслом.
– И обкладываете Рэнсома льдом?
– Да, и пытаюсь заставить сделать глоток воды хотя бы раз в час. Но он не... – Гарретт замолкла, почувствовав гул в голове. Она прикрыла глаза, но это оказалось ошибкой, потому что вся комната будто накренилась.
– Что такое? – услышала она вопрос Уэста. Складывалось ощущение, что его голос звучал откуда-то издалека.
– Голова закружилась, – пробубнила Гарретт. – Надо ещё выпить чая или...
Её ресницы взметнулись вверх, она с трудом попыталась удержать глаза открытыми. Перед ней возник Уэст и медленно забрал фарфоровую чашку из ослабевших пальцев, не дав упасть ей на пол. Он оценивающе оглядел Гарретт, и именно тогда ей стало понятно, что он сделал.
– Что было в моём чае? – в панике спросила она, пытаясь подняться с кресла. – Что вы туда добавили?
Комната начала вращаться. Гарретт почувствовала, как её обхватили руки Уэста.
– Ничего, кроме щепотки валерианы, – спокойно ответил он. – Она не произвела бы такого эффекта, если бы вы не валились с ног от изнеможения.
– Я вас прикончу, – вскричала Гарретт.
– Обязательно, но согласитесь, что для этого вам придётся немного отдохнуть?
Гарретт попыталась ударить его кулаком, но он с лёгкостью уклонился и поднял на руки, когда её колени подогнулись.
– Пустите! Я должна о нём позаботиться, он нуждается во мне...
– Я сумею поухаживать за ним, пока вы спите.
– Нет, не сумеете, – слабо запротестовала Гарретт и пришла в ужас, услышав, как из её горла вырвался всхлип. – У всех ваших пациентов четыре ноги. А у н-него только две.
– А это значит, что проблем будет вдвое меньше, – резонно заметил Уэст.
Гарретт терзала беспомощная ярость. Итан лежал на смертном одре, а этот человек пытался разрядить обстановку и сдерживал её попытки борьбы с раздражающей лёгкостью.
Пока Уэст нёс её по коридору, Гарретт отчаянно пыталась перестать плакать. Глаза жгло огнём. Голова болела и пульсировала, став такой тяжёлой, что ей пришлось опустить её ему на плечо.
– Ну, вот, – услышала она его бормотание. – Вы поспите всего несколько часов, а когда проснётесь, сможете свершить надо мной любую месть.
– Я вас расчленю, – всхлипнула Гарретт, – на миллион кусочков...
– Вот так, – утешал Уэст, – только подумайте с какого инструмента начать. Возможно, подойдёт тот двусторонний скальпель с забавной ручкой. – Он принёс её в симпатичную спальню с обоями в цветочек. – Марта, – позвал Рэвенел. – Обе Марты. Идите, приглядите за доктором Гибсон.
Ни одно вымышленное представление ада с сернистыми безднами и обугленными человеческими телами, не могло показаться хуже того места, где застрял Итан. В темноте на него набрасывались демоны со стальными когтями. Он пытался вырваться, но каждое движение только глубже вгоняло когти в тело. Они затащили его в огненную яму и поджаривали на раскалённых углях, весело хихикая, пока он их проклинал.
Иногда он осознавал, что прикован к постели, и за его истерзанным телом ухаживает безмятежный ангел, но это рождало только новые вспышки боли. Он чуть не предпочёл демонов. Его измученный разум не мог вспомнить её имени, но знал, кто она такая. Она настойчиво удерживала его на земле своими тонкими, безжалостными руками. Он хотел сказать ей, что находится уже слишком далеко, и пути назад нет. Но её воля была сильнее его слабости.
С пола поднялась волна огня, пышущая раскалённым жаром. Он всхлипнул и ахнул, карабкаясь вверх, чтобы спастись, вырываться из глубокого колодца извивающегося пламени. Над ним появился круг света, и склонился человек. Увидев мускулистые руки отца и узловатые пальцы, Итан отчаянно потянулся вверх.
– Па, – прошептал он. – Огонь... Вытащи меня... Не позволяй меня сжечь...
– Ты в безопасности. Я держу тебя.
Его рука оказалась в мощных тисках.
– Не отпускай, па.
– Не отпущу. Лежи спокойно. – Отец вытащил его, уложил и провёл чем-то холодным по лицу и шее. – Тише. Худшее позади.
Сейчас он казался намного добрее, чем при жизни, острые углы характера сгладились и перевоплотились в невозмутимую силу.
Итан расслабился и слегка поёжился, когда по всему телу разлилась блаженная прохлада, ткань перестала поглаживать его лицо. Нащупав запястье отца, Итан слепо притянул большую ладонь к себе. Успокаивающие движения возобновились, и усталый разум Итана погрузился в тишину.
Он проснулся, чувствуя ровный солнечный свет на закрытых веках, пока кто-то тянул за повязку, сдирая её, словно кожуру плода. Горящая жидкость равномерно капала ему на плечо. В процессе мужчина разговаривал. Но не с Итаном, а только отпускал лёгкие, бесцельные замечания, не требующие ответа.
Это чертовски раздражало.
– Я никогда не имел таких близких отношений с телом другого мужчины. Если уж на то пошло, думаю, что и с женским тоже. Возможно, после всего этого мне придётся стать монахом.
Мужчина аккуратно наматывал повязку вокруг груди и спины Итана, каждый раз близко наклоняясь, чтобы его слегка приподнять.
– ... Тяжёлый, как гэмпширский боров... у этой породы больше мышц, поэтому они весят тяжелее, чем выглядят. Поверь на слово, ты выиграл бы приз, как лучшая беконная свинья. Кстати, это был комплимент.
С недовольным ворчанием Итан оттолкнул мужчину, разорвав хватку и тот отшатнулся назад. Быстро оглядевшись по сторонам, Итан повернулся к столу у кровати и схватил металлический столовый прибор. Не обращая внимания на ужасную колющую боль в плече, он остался лежать на боку и свирепо уставился на человека возле кровати.
Им оказался Уэст Рэвенел, который разглядывал его, слегка наклонив голову.
– Чувствуем себя лучше сегодня? – спросил он с наигранным весельем.
– Где я? – хрипло задал вопрос Итан.
– На священной земле наших предков, в Приорате Эверсби. – Уэст взглянул на повязку на груди Итана, которая начала разматываться. Он потянулся за свободным концом. – Дай я закончу накладывать её или...
– Тронешь меня опять, – прорычал Итан, – и я убью тебя.
Уэст мгновенно отдёрнул руку, а его взгляд упал на столовый прибор в руке Итана.
– Это ложка.
–
Уголок рта Уэста дёрнулся, но он отступил на пару шагов.
– Где Гарретт? – спросил Итан.
– После операции, поездки в Гэмпшир и тридцати шести часов бдения над тобой, ей пришлось немного отдохнуть. Температура спала ночью, что, несомненно, станет для неё приятной новостью, когда она проснётся. Тем временем, о тебе заботился я. – Уэст сделал паузу. – И мне больше нравилось, когда ты был без сознания.
Итан испытал прилив унижения, когда понял, что этот человек присматривал за ним во время его бредовых галлюцинаций. Боже... сон об отце... родительская ласка, которой ему так не доставало в мужчине, вырастившего его, как собственного сына. И ведь его кто-то держал за руку, ему это показалось, или...
– Расслабься, – спокойно сказал Уэст, хотя его глаза искрились весельем. – Мы же семья.
Он впервые обратился к Итану, как к члену семьи Рэвенелов. Итан настороженно посмотрел на него, отказываясь отвечать.
– На самом деле, – продолжил Уэст, – теперь, когда в твоих жилах течёт моя кровь, мы практически братья.
Итан озадаченно покачал головой.
– После переливания, – объяснил Уэст. – Ты получил десять унций, видимо, довольно приличной крови Рэвенелов урожая сорок девятого года, раз она вернула тебя к жизни, после остановки сердца. – Он усмехнулся, увидев выражение лица Итана. – Не падай духом, теперь у тебя может развиться чувство юмора.
Но пристальный взгляд Итана не выражал ни испуга, ни обиды... только изумление. Про переливание он знал только то, что после выживали немногие. И этот надменный осёл, Уэст Рэвенел, ради него добровольно прошёл через массу неприятностей, рисков и неудобств. Он не только пожертвовал свою собственную кровь, но и принял Итана в Приорате Эверсби, ухаживал за ним, полностью осознавая всю опасность.
Когда Итан посмотрел в голубые глаза, так похожие на его собственные, он заметил, что Уэст ожидал злого, неблагодарного ответа.
– Спасибо, – просто сказал Итан.
Уэст удивлённо моргнул и повнимательнее присмотрелся к Итану, словно желая убедиться в его искренности.
– Пожалуйста, – также просто ответил он. После неловкого, но не враждебного молчания Уэст продолжил: – Если хочешь, я постараюсь придать тебе приличный вид, до того, как тебя увидит доктор Гибсон. Перед тем, как откажешься, ты должен знать, что твоя борода напоминает проволочную щётку, а пахнешь ты, как ангорская коза, и я знаю, о чём говорю. Если предпочитаешь, чтобы кто-то другой, привёл тебя в божеский вид, полагаю, я могу обеззаразить своего камердинера. Хотя не уверен, что он стойко перенесёт процедуру.
Гарретт очнулась от тяжёлого оцепенения. Ещё до того, как её мозг заработал, тело ощутило надвигающуюся катастрофу.
Полноценное, солнечное утро настойчиво рвалось в закрытые ставнями окна, просачиваясь по краям створок и между рейками. Гарретт тупо уставилась на белую пустоту гипсового потолка.
К этому времени естественное течение лихорадки Итана подошло к своему логическому завершению.
Расширенные зрачки не станут реагировать на свет. Температура тела уже должна была упасть до температуры окружающей среды. Гарретт могла не выпускать из рук его тело, но до души ей уже не достучаться.
Она никогда не простит Уэста Рэвенела за то, что он лишил её последних минут жизни Итана.
Двигаясь как старуха, она вылезла из постели. Все мышцы и суставы ломило. Каждый дюйм кожи болел. Гарретт прошла в туалетную комнату, чтобы не торопясь воспользоваться удобствами и умыться. В спешке не было необходимости.
На кресле лежал незнакомый ей зелёный халат в цветочек, а на полу стояли тапочки. Она смутно припоминала, как две горничные помогли ей переодеться в ночную рубашку и распустить волосы. Её одежды нигде не было видно, и на комоде не лежало даже шпилек. Она запахнула халат спереди и затянула на талии шнурок. Тапочки оказались слишком маленького размера.
Выйдя босиком из комнаты, она побрела навстречу ожидающей её пучине горя. Гарретт дойдёт до края и сиганёт в бездонную пропасть. Итан пронёсся по её жизни и исчез прежде, чем она в полной мере успела оценить все те качества, по которым станет горевать.
Солнечный свет проникал в окна и струился по полу. Гарретт содрогнулась от шума, который создавали слуги, занятые своими привычными обязанностями. Теперь она понимала, почему во время траура люди уединялись дома: любая активность раздражала.
Услышав голоса, доносящиеся из комнаты больного, она замедлила шаг. Уэст Рэвенел, со свойственной ему дерзостью, непринуждённо общался с кем-то в одном помещении с мертвецом.
Но прежде чем ярость успела заявить о себе, Гарретт подошла к дверному проёму и увидела фигуру, сидящую в постели. Её тело вытянулось в струну, одной рукой она нащупала дверной косяк, чтобы не упасть.
Вокруг посыпались искры, они затмили её взор и заполнили лёгкие. На мгновение она не могла ни видеть, ни дышать. Её наводнил дикий страх и восторг. Это не сон? Она не доверяла своим собственным чувствам. Гарретт машинально повернулась к Уэсту. Ей пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем она смогла его разглядеть, и даже тогда он казался расплывчатым пятном. Её голос прозвучал, как хриплое карканье:
– Лихорадка прошла,
– Какой смысл? Вам нужно было поспать, а я знал, что утром он не станет менее живым.
– Когда я с вами покончу, вы чертовски точно станете менее живым, – вскричала она.
Уэст самодовольно поднял брови.
– Неужели каждый день, пока вы здесь, будет начинаться с угроз расправы надо мной от вас обоих?
– Судя по всему, – отозвался с кровати Итан.
Его голос прозвучал знакомо и чётко. Дрожа, Гарретт повернулась к нему, боясь, что он может исчезнуть.
Итан сидел, опираясь на подушки, чисто выбритый и умытый. Он выглядел неправдоподобно нормально, учитывая, как близко находился к смерти несколькими часами ранее. Его взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на распущенных волосах, бархатном халате, маленьких босых пальчиках, выглядывающих из-под подола. Голубые глаза, цвета отдалённого уголка неба, самой тёмной океанской глубины, были полны тепла, заботы, нежности... всё для неё... и только для неё.
Едва держась на ногах, она направилась к нему, будто через реку вброд по бёдра в воде. Когда Гарретт очутилась рядом с ним, он схватил её за руку и нежно потянул, пока она не присела на край матраса.
–
– Я...
Поражённая тем, что его первый вопрос оказался о её благополучии, она почувствовала, что начинает сжиматься в комок, словно листок хрупкой бумаги.
Итан медленно привлёк Гарретт к себе, прижав её голову к здоровому плечу. Испытывая отвращение к самой себе, она разрыдалась от глубочайшего облегчения, хотя ей так хотелось сохранить подобие достоинства. Итан обнял её и начал поглаживать распущенные волосы, тихо бормоча на ушко:
– Да уж, теперь тебе придётся нелегко, любимая. Ты хотела меня, и теперь получишь.
От его утешения Гарретт ослабела и ощутила себя беззащитной, словно новорождённый младенец.
– Ты слишком крепко прижимаешь меня к себе, – проговорила она, когда смогла, пытаясь от него отстраниться. – Из-за меня у тебя начнётся вторичное кровотечение...
Он крепче приобнял её.
– Я сам решу, насколько крепко тебя обнимать.
Его нежная исследующая ладонь гладила её по спине. Гарретт таяла в объятиях Итана, пока он тихонько нашёптывал утешения и прижимал к себе. Задабривая.
– Теперь я чувствую себя лишним, – объявил Уэст с порога. – Полагаю, мне пора уходить. Но сначала, доктор, вы, вероятно, захотите узнать, что рана пациента была обработана, а повязка поменяна сегодня утром. Всё ещё нет никаких признаков нагноения. Мы предложили больному немного ячменной воды, от которой он отказался, а затем мы попробовали дать ему воду из-под тостов, что привело к крайне грубым требованиям подать настоящих тостов, пока нам, наконец, не пришлось уступить. Он также заставил нас налить ему чай, чтобы всё запить. Надеюсь, это не вызовет никаких проблем.
– Он не причинил тебе вреда? – спросила Гарретт приглушённым голосом.
– Нет, – ответил Уэст, – но угрожал мне ложкой.
– Я спрашивала Итана.
Итан опустил глаза на Гарретт, его пальцы нежно зарылись в её волосы, а губ коснулась слабая улыбка
– У меня нет жалоб, кроме как на ячменную воду. – Он посмотрел поверх её головы на человека в дверях. Хотя его тон нельзя было назвать тёплым, в нём прослеживалась нотка робкого дружелюбия. – Спасибо, Рэвенел. Прошу прощения за то, как повёл себя во время нашей предыдущей встречи.
Уэст небрежно пожал плечами.
– Таковы уж члены семьи: "Племянник - пусть; но уж никак не милый".
Цитата привлекла внимание Итана, Гарретт почувствовала, как под её головой движение его грудной клетки приостановились.
– Это из "Гамлета"? Здесь есть эта пьеса?
– В библиотеке находится полное собрание сочинений Шекспира, – ответил Уэст, – включая Гамлета. Почему ты спрашиваешь?
– Дженкин велел мне её прочитать. Он сказал, что она олицетворяет зеркало человеческой души.
– Боже. Понятно, почему я терпеть не могу эту пьесу.
Гарретт отодвинулась от Итана, и посмотрела на него. Он был бледен и измучен, черты лица исказились, видимо, рана разболелась.
– Единственное, чем ты собираешься заниматься всю неделю, это спокойно лежать и отдыхать, – сообщила она ему. – "Гамлет" слишком волнующая для тебя пьеса.
– Волнующая? – переспросил Уэст, фыркнув. – Это пьеса о том, как откладывать дела на потом.
– Эта пьеса о мужском шовинизме, – сказала Гарретт. – Как бы то ни было, я вколю мистеру Рэнсому инъекцию морфина, чтобы он мог поспать.
– Спокойной ночи, милый принц, – весело попрощался Уэст и вышел из комнаты.
Итан обхватил рукой скрытое под халатом и ночной рубашкой бедро Гарретт, не позволяя ей покинуть кровать.
– Пока никакого морфина, – возразил он. – Я уже несколько дней не в своём уме.
Он был бледен и обессилен, его скулы резко выделялись на лице, глаза казались чересчур синими. Он был прекрасен. Итан был жив, дышал и принадлежал ей. Между ними пробежала привычная интимная искра, ни с кем ещё у неё не устанавливалось такой незримой связи.
– Рэвенел рассказал мне, что произошло, – сообщил Итан, – но я хочу узнать подробности от тебя.
– Если он выставил меня злобной мегерой, – сказала она, – не уверена, что не согласилась бы.
– Рэвенел сказал, что ты была храброй и мудрой, как Афина. Он испытывает глубокое уважение по отношению к тебе.
– Неужели? – Заявление удивило Гарретт. – Я никогда так не сомневалась в себе, как в последние несколько дней. И не боялась. – Она тревожно посмотрела на него. – После того, как рана заживёт, эта сторона тела может остаться менее выносливой и подвижной. Ты всё равно будешь находиться в лучшей форме, чем среднестатистический мужчина. Но могут пройти месяцы, прежде чем ты перестанешь ощущать колющую боль при подъёме руки. Я знаю, что ты не привык к любым слабостям. Если завяжется драка, и кто-то ударит в районе, где находилась рана...
– Я буду осторожен. – Итан криво усмехнулся и добавил: – Я чертовски точно не стану нарываться на драку.
– Нам придётся остаться здесь, пока ты не окрепнешь. Как минимум на месяц.
– Я не могу так долго ждать, – тихо отозвался он.
Они оба замолчали, осознавая, как много им ещё предстояло обсудить, но негласно соглашаясь, что это может подождать.
Гарретт осторожно просунула руку в разрез ночной рубашки на груди Итана, чтобы убедиться в сохранности повязки. Он накрыл её ладонь своей, прижав к тёплой, покрытой лёгкой порослью груди. Гладкие грубоватые волоски, на которые она не обращала внимания во время лихорадки, теперь, когда они коснулись костяшек её пальцев, показались очень соблазнительными и пробудили рой бабочек в животе. Свободной рукой он обхватил её затылок и притянул к себе.
Помня о состоянии Итана, Гарретт целовала его легко и осторожно. Его губы были сухими и горячими, но не из-за лихорадки... этот здоровый жар тела, который она так хорошо помнила, был чисто сексуальным. Она не удержалась, и открылась навстречу мягкому напору его рта, различая привкус чая с сахаром и искушение его собственного вкуса... О Боже, она никогда не думала, что снова это испытает. Поцелуй стал глубже, порочное эротическое удовольствие обволакивало Гарретт словно бархат. Она попыталась оборвать поцелуй, но хватка Итана не ослабевала, а Гарретт не осмелилась толкнуть его в грудь, причинить тем самым боль. Одна минута сменяла другую, пока Итан нежно и соблазнительно покусывал её губы.
Слегка опьянённая страстью Гарретт увернулась от его рта и успела выдохнуть:
– Ради Бога, ты был на грани смерти несколько часов назад.
Опустив ресницы, он уставился на местечко у основания её шеи, где бешено бился пульс. Итан лениво исследовал пальцем небольшую впадинку, нежно её поглаживая.
– Я в одной постели с тобой. Чтобы не возбудиться, мне нужно быть мёртвым.
Гарретт кинула быстрый взгляд на приоткрытую дверь, не забывая, что проходящий мимо слуга может их увидеть.
– Повышенное кровяное давления может в буквальном смысле тебя убить. Ради твоего здоровья любая сексуальная активность под запретом.
Глава 20
Итану понадобилось около двух недель, чтобы её соблазнить.
Гарретт составила точный график его выздоровления. В первый день ему разрешалось сидеть в постели, опираясь на подушки. На четвёртый или пятый он мог встать с кровати и час посидеть в кресле, один раз утром и один раз днём. И только через месяц, сообщила ему Гарретт, Итану будет позволено перемещаться по дому без посторонней помощи.
По большей части, они оба были предоставлены сами себе, поскольку Уэст занимался проблемами, которые остались нерешёнными во время его пребывания в Лондоне. Он общался с арендаторами и помогал благоустраивать их земли, а также следил за эксплуатацией недавно приобретённой техники для сенокоса. Обычно Уэст покидал дом на рассвете и не возвращался до ужина.
В отсутствие обычных обязанностей у Гарретт оставалось больше свободного времени, чем, по её воспоминаниям, даже в детстве. Она проводила почти каждую минуту с Итаном, который восстанавливался с удивительной скоростью. Его рана заживала без следов инфекции, а аппетит вернулся в полной мере. Диетические блюда, присылаемые из кухни, говяжий бульон, бланманже, желе и пудинги, были решительно отвергнуты в пользу обычной пищи.
Поначалу Итан много спал, особенно потому что препараты, которые Гарретт вводила ему от боли, делали его вялым и расслабленным. В течение нескольких часов, пока он бодрствовал, она сидела у его кровати и читала вслух "Гамлета", последние выпуски "Таймс" и "Полицейского Вестника". Гарретт обнаружила, что суетится вокруг пациента с едва сдерживаемой радостью, делая для него всякие мелочи, поправляя покрывала, следя за тем, что он ест и пьёт, разливая дозы тоника в аккуратные маленькие чашечки. Иногда она сидела у кровати, просто наблюдая за тем, как он спит. Гарретт ничего не могла с собой поделать, после того, как чуть не потеряла его, она получала огромное удовлетворение от того, что он уютно лежал в безопасной постели, умытый и хорошо накормленный.
Итан, должно быть, находил её внимание удушающим, любой мужчина счёл бы его именно таковым, но он ни разу не возразил. Гарретт часто ловила его на том, что он наблюдает за ней со слабой улыбкой на губах, пока она занималась мелкими хлопотами: переставляла медикаменты, сматывала в рулоны недавно простерилизованные бинты, орошала карболовым спреем комнату. Итан, казалось, понимал, как сильно она наслаждалась, а скорее нуждалась, в ощущении того, что всё находится под её контролем.
Однако, на второй неделе Итан настолько утомился сидеть в заточении, что Гарретт неохотно позволила ему покинуть кровать и посидеть на небольшой террасе второго этажа с видом на обширные сады поместья. Итан развалился, как дремлющий тигр, греющийся на солнышке. Он не надел рубашку, а рану покрывал только лёгкий слой марли. Гарретт с удивлением заметила нескольких горничных, собравшихся у окна гостиной наверху, откуда открывался обзор на террасу, пока миссис Чёрч не прогнала девушек прочь. Вряд ли их можно было винить за то, что им хотелось взглянуть на полуодетого Итана с его чернявой внешностью и превосходными физическими данными.
Один за другим тянулись ленивые солнечные дни, и Гарретт пришлось приспособиться к размеренному темпу жизни Приората Эверсби. Другого выбора не оставалось. Здесь, где когда-то мощные стены служили обителью для не менее дюжины монахов, а камины в общих комнатах были размером с человеческий рост, время текло по-другому. Присущий Лондону, постоянный грохот локомотивов, тут слышался редко. Вместо этого в живой изгороди исполняли трели пеночки и соловьи, в ближайшем лесу раздавался стук дятлов, а на ферме - ржание лошадей. Издалека доносились удары молотка и шум пилы, где плотники и ремесленники работали над южным фасадом здания, но это и близко не напоминало суматоху, творящуюся на общественных стройках Лондона.
В Приорате Эверсби на стол накрывали два раза в день: во время плотного завтрака и гедонистического ужина. В промежутках, оставшаяся еда была искусно организована на буфете у стены. Изобиловали сливки, масло и сыр, сделанные на молоке из-под коров, пасущихся на летней травке. Почти каждый раз подавались сочный, нежный бекон и копчёная ветчина, либо самостоятельно, либо в салатах и в составе острых закусок. Всегда присутствовали овощи с огорода и спелые фрукты из садов. Привыкшей к быстрому приёму спартанской пищи дома Гарретт приходилось есть медленно и задерживаться за столом. В отсутствие графика или обязанностей, в спешке не было необходимости.
Пока Итан спал днём, она выработала привычку ежедневно прогуливаться по парадным садам поместья. Летние цветники поддерживались в прекрасном состоянии, но намеренно имели слегка неаккуратный вид, что придавало небрежное очарование контрастирующему строгому дизайну садов.
Здесь даже размышлять было проще. Будто идеи приходили более глубокомысленные. Вот почему, подумалось ей однажды на прогулке, Хэвлок советовал отправиться в отпуск.
Проходя мимо бронзового фонтана в виде резвящихся херувимов и клумбы хризантем с кудрявыми белыми лепестками, она вспомнила, что ещё говорил Хэвлок по этому случаю:
– Наше существование, даже интеллект, держится на любви, без неё мы были бы не более, чем неодушевлёнными предметами.
Она последовала обоим его советам: уехала в отпуск, хотя, конечно, начиналась поездка по-другому, и влюбилась.
Каким же необычным образом всё складывалось. Гарретт провела большую часть жизни, убегая от вины за смерть матери, никогда не замедляясь настолько, чтобы заметить или придать значение тому, что она может упустить. И уж никак Гарретт не рассчитывала на любовь. Она расцвела таинственным образом, укоренившись, словно дикие фиалки, растущие в трещинах городской мостовой.
Хэвлок, вероятно, предупредил бы, что она знает Итана слишком мало, и не может быть уверена в нём или в подлинности своих собственных чувств. Большинство людей сказали бы, что всё случилось чересчур быстро. Но кое в чём Гарретт не сомневалась. Она знала, что Итан принимает её недостатки так же беспрекословно, как и она его: причём, если со своими собственными они примириться не могли, то с лёгкостью закрывали глаза на изъяны друг друга. И ещё Гарретт знала, что он любит её без всяких условий. Они оказались каждый на своём жизненном перепутье, и сейчас у них появился шанс вместе отправиться новой дорогой, если хватит смелости им воспользоваться.
На обратном пути к дому Гарретт свернула на извилистую тропинку, ведущую к огородам и птичнику. Вместо стандартного сарая и прилегающего к нему загона, обнесённого решёткой, куры в Приорате Эверсби жили во
Гарретт обошла сооружение и оказалась позади птичника, где обнесённые проволокой загоны располагались рядом с фруктовыми деревьями. У одного из угловых столбов стоял пожилой садовник и что-то говорил молодому человеку, который сидел на корточках и чинил ограждение.
Он обладал мощным телосложением и находился в хорошей физической форме, его руки ловко соединяли сломанную проволоку при помощи пары плоскогубцев. Ещё до того, как Гарретт увидела лицо мужчины под потрёпанной шляпой, она узнала в нём Уэста Рэвенела по низкому звучному голосу.
– Боже, помоги, понятия не имею, что им ещё нужно, – уныло сказал он. – Попробуйте убрать их из холодного парника и перенести обратно в теплицу.
Раздражённый садовник что-то неразборчиво ответил.
–
Пожилой мужчина кивнул и, шаркая ногами, побрёл прочь.
Заметив Гарретт, Уэст встал и почтительно коснулся полей шляпы, всё ещё держа в руках плоскогубцы. Одетый в рабочие брюки и мятую рубашку с закатанными рукавами, он был больше похож на образцового землевладельца, чем на потомственного джентльмена.
– Добрый день, доктор.
Гарретт улыбнулась. Несмотря на то, что Уэст своевольно подсыпал ей в чай валериану, она неохотно признала, что у него были благие намерения. Теперь, когда Итан быстро шёл на поправку, она решила простить наглеца.
– Добрый день, мистер Рэвенел. Пожалуйста, не позволяйте мне прерывать вашу работу, я просто хотела взглянуть на птичник. Он довольно впечатляющий.
Уэст наклонил голову, чтобы рукавом рубашки промокнуть выступивший на лице пот.
– Когда мы только поселились в Приорате Эверсби, птичник находился в гораздо лучшем состоянии, чем особняк. Приоритеты здесь явно расставлены в пользу курицы, а не человека.
– Могу я поинтересоваться, для чего здесь павильоны?
– Для того, чтобы птицы там вили гнёзда.
– Сколько... – начала Гарретт, но испуганно замолчала, когда рядом разыгралась жуткая суматоха: два больших гуся мчались ей навстречу с распростёртыми крыльями, они шипели и гудели, издавая оглушительные свистящие звуки. Несмотря на то, что агрессивно настроенные птицы находились по одну сторону ограждения, а она - по другую, инстинкт самосохранения заставил её отпрыгнуть назад.
Уэст быстро вклинился между Гарретт и разгневанными существами, слегка сжав её руки, чуть ниже плеч, убеждаясь, что она твёрдо стоит на ногах.
– Прошу прощения, – извинился он, его голубые глаза весело оживились. Уэст повернулся к гусям и предостерёг: – Назад, вы двое, или я набью вами матрасы. – После того, как он отвёл Гарретт немного подальше от забора, гуси успокоились, но продолжали свирепо на неё поглядывать. – Пожалуйста, простите невоспитанных попрошаек, – сказал Уэст. – Они настроены враждебны по отношению к любому незнакомцу, кто не курица.
Гарретт поправила соломенную шляпку, которая являла собой не более, чем плоский блин с прикреплённым сбоку букетиком из лент и цветов.
– А, понятно. Сторожевые гуси.
– Именно. Гуси - территориальные птицы, и у них острое зрение. Всякий раз, когда приближается хищник, они поднимают тревогу.
Она усмехнулась.
– Ручаюсь, что они крайне эффективны. – Блуждая вдоль ограждения, стараясь держаться подальше от недоверчивых гусей, она сказала: – Я не могла не подслушать ваш разговор с садовником. Надеюсь, у вас нет проблем с орхидеями Хелен?
В одной из четырёх теплиц поместья когда-то располагалась обширная коллекция орхидей, о которых заботилась Хелен. Большинство экзотических растений переехало в Лондон, где Уинтерборн построил стеклянную оранжерею для Хелен, на крыше их дома. Однако, некоторые растения, остались в Приорате Эверсби.
– Естественно, у нас с ними проблемы, – пожаловался Уэст. – Содержание орхидей - это ни что иное, как отчаянная попытка отсрочить неизбежный исход в виде сухих палок в горшках. Я просил Хелен не оставлять здесь эти проклятые растения, но она не послушала.
– Конечно же, Хелен не будет ругаться, – весело заверила его Гарретт. – Я никогда не слышала от неё ни одного обидного слова.
– Нет, она просто, в свойственной ей манере, будет выглядеть немного разочарованной. Лично меня это не беспокоит, но неприятно видеть, как рыдает весь садовый персонал. – Он наклонился, чтобы взять молоток из корзины со столярными инструментами, стоявшей рядом со столбом. – Полагаю, вы проведаете Рэнсома, когда вернётесь в дом?
– Нет, он спит днём, пока я гуляю.
– В последнее время, нет.
Она кинула на него вопросительный взгляд.
– Три дня назад, – сказал Уэст, – Рэнсом попросил выдать ему подробные планы каждого этажа и наружных фасадов всего дома, включая отчёт об изменениях и реконструкциях, которые мы сделали на данный момент. И планы местности. Когда я вполне резонно спросил, зачем они ему, он рассердился и сказал, что сообщит, если мне нужно будет знать. – Рэвенел сделал паузу. – Вчера он допросил одну из горничных о помещениях для прислуги и общих комнатах, а также о расположении оружейной.
– Он должен отдыхать! – в негодовании воскликнула Гарретт. – У него всё ещё сохраняется риск вторичного кровотечения.
– На самом деле меня больше обеспокоило, зачем ему оружейная.
Гарретт коротко вздохнула.
– Я попытаюсь узнать.
– Не выставляйте меня доносчиком, – предупредил Уэст, – иначе я буду всё отрицать, демонстрируя глубочайшее негодование. Я не хочу, чтобы Рэнсом на меня рассердился.
– Он всё ещё болен, – кинула через плечо Гарретт. – Что он может вам сделать?
– Этого человека учили убивать обычными предметами домашнего обихода, – крикнул он вслед Гарретт, и ей пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться по пути домой.
Вернувшись с прогулки, она переоделась в лёгкое платье лимонного цвета, позаимствованное из гардероба Кэтлин. Миссис Чёрч принесла ей несколько таких нарядов, увидев два практичных платья из сукна, которые упаковала Элиза.
– Вы сваритесь в этих тёмных, плотных вещах, – откровенно сказала ей экономка. – Гэмпширское лето обернётся мучением в платьях из сукна. Её светлость сама бы настояла, чтобы вы одолжили у неё несколько платьев. – Гарретт с благодарностью приняла их и сразу же полюбила воздушные, лёгкие творения из шёлка и узорчатого муслина.
Она подошла к комнате Итана и постучала в дверь, прежде чем войти. Как Гарретт и ожидала, он лежал на кровати с пачкой огромных листов, на которых были изображены сложные диаграммы и технические требования.
– По идее, ты должен отдыхать, – сказала она.
Опустив страницу, Итан взглянул на Гарретт и улыбнулся.
– Ну я же лежу в кровати, – подчеркнул он.
– Как сказал бы мой отец, это всё равно, что раскалывать соломинку топором.
Гарретт вошла в комнату и закрыла дверь. Её сердце ёкнуло при виде Итана, такого расслабленного и мужественного, с его шоколадно-тёмными волосами, спадающими на лоб. Он был босой, в рубашке и брюках, позаимствованных у Уэста. Кожаные подтяжки перекрещивались на спине и спускаясь вниз, пристёгивались к поясу спереди, что было необходимо, так как штаны оказались немного свободны в талии и иначе бы не держались на месте.
Он пил холодный чай, заваренный с целебными травами: жимолостью и морским чертополохом. Когда его взгляд скользнул по её фигурке, Гарретт остро ощутила близость Итана, и её тело пронзило словно яркими нитями, она почувствовала нелепую робость.
– В этом платье ты прекрасна, как нарцисс, – сказал он. – Подойди ближе и дай на тебя посмотреть.
Жёлтое платье из нескольких слоёв тонкого шёлка, считалось домашним, и застёгивалось всего на несколько пуговиц. Оно было искусно скроено таким образом, что казалось будто под ним одет корсет, поэтому обладательница такого наряда могла не беспокоиться об этой детали одежды. Волосы Гарретт в более свободном стиле уложила служанка, которая стремилась получить должность личной горничной и попросила попрактиковаться. Девушка завила их лёгкими волнами, зачесала спереди, закрепив шёлковой лентой, и скрутила сзади в ракушку.
Когда Гарретт подошла к кровати, Итан ухватился пальцами за складку шёлка.
– Как твоя прогулка,
– Очень хорошо, – ответила она. – На обратном пути я ходила посмотреть птичник.
– Рядом с огородом.
– Да. – Она взглянула на планы, вопросительно улыбнувшись. – Почему ты изучаешь планировку поместья?
Он не торопился с ответом, медленно собирая разбросанные страницы.
– Оцениваю слабые места.
– Ты боишься, что кто-то попытается вломиться в дом?
Он уклончиво слегка пожал плечами.
– Чудо, что их до сих пор не ограбили. Никто никогда не запирает двери.
– Это из-за ремонтных работ, – сказала Гарретт. – Множество подрядчиков и мастеров приходят и уходят, поэтому на данный момент легче оставить проход свободным. Мистер Рэвенел рассказал, что им пришлось поднять полы для установки современного трубопровода, и заменить целиком стены, которые сгнили из-за плохого водоотвода. Фактически, всё восточное крыло сейчас закрыто до его восстановления.
– Лучше сровнять с землей весь дом и построить новый. Зачем пытаться воскресить огромную старую кучу мусора?
Гарретт скривила губы при описании элегантного и исторического поместья.
– Гордость предков? – предположила она.
Итан фыркнул.
– Из того, что я знаю о предках Рэвенелов, у них мало причин для гордости.
Гарретт села на край матраса, подобрав под себя одну ногу.
– Они и твои предки тоже, – заметила она. – Фамилия довольно именитая.
– Для меня это ничего не значит, – раздражённо сказал Итан. – У меня нет права на фамилию Рэвенелов, и нет никакого желания претендовать на родство с ними.
Гарретт старалась говорить безразличным тоном, но не смогла полностью скрыть беспокойства.
– У тебя три сводные сестры. Наверняка, ты захочешь с ними познакомиться.
– С чего бы? Что бы это мне дало?
– Семью?
Глаза Итана сузились.
– Ты бы хотела породниться с ними? Тогда нужно было позволить леди Хелен познакомить тебя с Уэстом Рэвенелом. К этому времени ты бы уже стала полноправным членом семьи.
Застигнутая врасплох быстрой переменой его настроения Гарретт спокойно проговорила:
– Боже правый, ты так рассердился. Мне не нужен мистер Рэвенел, я хочу быть с тобой. Мне всё равно, как тебя зовут или твои родственные связи. Если тебе неприятно общаться с Рэвенелами, мы не станем этого делать. Твои чувства для меня важнее всего на свете.
Итан пристально посмотрел на неё, холод быстро исчез из его взгляда. С тихим стоном он начал притягивать её к себе.
Помня о повязке под рубахой, Гарретт запротестовала:
– Пожалуйста, не забывай о ране...
Но его мускулистые руки продолжали настойчиво тянуть её, пока она не была вынуждена упереться в мощную грудь. Пальцы Итана запутались в волосах Гарретт, растрепав свободно заколотые локоны, и он зарылся в них носом. Так они и лежали, дыша в унисон.
Наконец, Итан заговорил:
– Как я могу сказать, что Ангус Рэнсом не мой отец? Он взял в жёны мою мать и вырастил меня, как своего собственного сына, никогда не раскрывая правды, что я - незаконнорождённый ребёнок другого мужчины. Он был порядочным человеком, несмотря на то, что пил больше, чем следовало, и слишком любил рукоприкладство. Он кормил меня и научил работать, больше того, следил за тем, чтобы я выучился читать и считать. Были вещи, которые я в нём ненавидел. Но я любил этого человека.
– Тогда ты должен чтить его память, – сказала Гарретт, тронутая его преданностью. – Делай то, что считаешь правильным. Просто помни, не справедливо винить мистера Рэвенела и лорда Трени за былые события, к которым они не имели никакого отношения, но только и делали, что пытались тебе помочь. Мистер Рэвенел даже пожертвовал свою кровь. – Очень мягко она добавила: – Это ведь заслуживает некой благодарности?
– Да, – хрипло согласился Итан и замолчал, слегка поигрывая пальцами в её волосах. – По поводу переливания... – в итоге, проговорил он. – Может ли человек поменяться после этого? Может ли у него измениться характер... если ему перелили чужую кровь?
Гарретт подняла голову и посмотрела на него со слабой, ободряющей улыбкой.
– Этот вопрос до сих пор обсуждается среди учёных. Но лично я в это не верю. Хотя кровь является жизненно важной жидкостью, она не имеет никакого отношения к характеру человека, точно так же, как и сердце не имеет ничего общего с эмоциями. – Подняв руку, она легонько постучала указательным пальцем по его виску. – Твой характер, мысли и чувства зарождаются здесь.
Итан выглядел озадаченным.
– Что ты скажешь про сердце?
– Это всего лишь мышца.
– Оно куда больше, чем просто мышца, – слегка возмущённо сказал он, словно мальчик, которому сообщили, что Отца Рождества не существует.
– Чисто символически. Но эмоции не рождаются в сердце.
– Рождаются, – настаивал Итан. Взяв руку Гарретт, он поднёс её ладонь к своей груди и прижал к сильно бьющемуся сердцу. – Любовь, которую я испытываю к тебе... я
Если у Гарретт и оставались какие-то защитные барьеры вокруг сердца, то в этот момент они пали, как строительные леса. Вместо того, чтобы обсуждать физиологию или объяснить влияние мозга на мышечную активность, она приподнялась над ним, и нежно прижалась к его губам.
Она хотела, чтобы поцелуй был коротким, но Итан страстно ответил, накрыв её рот своим. Он продолжал прижимать ладонь Гарретт к своей груди, и ей вспомнилась первая ночь, когда они прибыли в Приорат Эверсби. Как она стола у кровати, и ловила ладонью удары его сердца.
Поцелуй становился глубже, грубее, Итан вкушал её, посасывая и терзая губы, будто вытягивал сладкий мёд из сот. Соприкосновения нежного бархата и медленного огня затянулось на лихорадочные минуты, пока Гарретт не осознала, что мощное мужское тело пришло в состояние готовности к деятельности, которой ему ещё рано было заниматься. Почувствовав твёрдость его возбуждённого естества сквозь слои одежды, её мозг подал предупредительный сигнал сквозь эротическую дымку. Она попыталась скатиться с него, но его руки сжали бёдра Гарретт, удерживая их на месте.
Отвернувшись от его рта, она выдохнула:
– Отпусти меня... я сделаю тебе больно...
– Ты легче пёрышка.
Спасаясь другим путём, Гарретт изогнулась, попытавшись сползти вниз, но движение отозвалось острой, горячей пульсацией внутри. Она остановилась, её гениталии замерли, прижавшись к его. Нервные окончания и мышцы напряглись на грани разрядки. Содрогаясь, всё, о чём она могла думать, было то, как сильно ей хотелось потереться об этот жёсткий стержень, выписывая маленькие круги.
Она посмотрела на Итана, в чьих глазах зажглось порочное веселье. Когда она поняла, что он точно знал, как она себя чувствует, её лицо стыдливо вспыхнуло.
Его рука скользнула по её ягодицам, крепко их обхватив. Бёдра приподнялись вверх, заставив её ахнуть.
– Позволь помочь тебе,
– Ты можешь помочь мне, отдыхая и не вскрывая рану чрезмерными физическими усилиями.
Он пощекотал носом её шею и имел наглость сказать:
– Мне всё ещё осталось показать тебе сто восемнадцать позиций.
Гарретт оттолкнула его руки и осторожно откатилась вбок. Когда она села, причёска рассыпалась и волосы упали на плечи.
– Если не хочешь скончаться в процессе, то не стоит.
– Садись сюда, – пригласил Итан, похлопав себя по коленям. – Мы займёмся чем-нибудь простым и медленным.
– Меня беспокоят не только физические усилия, но и кровяное давление. Ты перенёс операцию на артерии две недели назад, Итан. Ты должен оставаться в покое и тишине, пока она полностью не заживёт.
– Она уже зажила. Я практически пришёл в себя.
Гарретт бросила на него раздражённый взгляд, пытаясь закрутить и заколоть волосы.
– Если ты не обнаружил способ бросить вызов законам биологии, то, безусловно,
– Для этого я вполне здоров.
– Как твой доктор, я не согласна.
– Я тебе докажу. – Наблюдая за реакцией Гарретт, он опустил руку на выпуклость спереди брюк и начал медленно потирать.
Её глаза расширились.
– Ты же не собираешься... Господи.
Взволнованная и раздражённая она пробормотала:
– Ох, давай, продолжай, доведи себя до аневризмы.
Итан ухмыльнулся.
– Оставайся и посмотри, – отозвался он, продолжая шокировать Гарретт. Обхватив её за талию, он вместе с ней упал на кровать и застонал, когда они оба жёстко приземлились на бок. – Ах. Проклятье.
– Это послужит тебе уроком! – воскликнула Гарретт, пока он продолжал посмеиваться.
– Не ругайся, – уговаривал он, устраивая её, прижав к себе спиной. – Оставайся и полежи со мной. – Его улыбающиеся губы нежно поигрывали у неё за ушком и пробегали вдоль шеи. – Оставайся в моих объятиях, где тебе и место,
Недоумевая, она повернула к нему лицо.
– Какое?
Пока Итан говорил, он водил губами по её щеке.
– В ночь перед операцией. Последнее, о чём я просил, это сказать несколько слов. Но ты их так и не произнесла.
– О. – Под лёгким прикосновением его губ по её коже разливалась краска смущения. – Я боялась, – хрипло призналась она. – Подумала, что ты дольше проживёшь, если я заставлю тебя ждать.
– И я всё ещё жду.
– Я не имела в виду... извини, я была так... но так и есть. Конечно же, так и есть. – Гарретт осторожно развернулась в божественном тепле его объятий и легла к нему лицом. Она прочистила горло и проговорила слегка задушенным голосом: – Я люблю тебя.
В этот же самый момент Итан начал задавать вопрос:
– Ты имеешь в виду...
Они оба замолчали. Как же неловко. С поверженным стоном Гарретт легла на спину и закрыла глаза, слишком смущённая, чтобы посмотреть на любимого. Когда она решилась признаться мужчине в любви впервые в своей жизни, всё пошло наперекосяк.
– Я люблю тебя, – повторила она. Но слова прозвучали совсем не так, как когда он их говорил. Она хотела что-то добавить, сделав признание более красноречивым, но не могла придумать, что именно. – Ты так красиво выражался, – пробурчала она, – даже когда находился в полуобморочном состоянии. Мне бы хотелось сказать что-нибудь поэтическое, ведь я чувствую... Чувствую... но ты был прав, в моём теле отсутствует романтическая косточка.
– Сладкая моя... посмотри на меня.
Она открыла глаза и обнаружила, что Итан смотрит на неё таким взглядом, который ослепил Гарретт, словно солнце.
– Ты не обязана быть поэтичной, – заверил он. – Ты держала мою жизнь в своих руках. Когда я находился при смерти, ты была якорем моей души. – Кончики его пальцев переместились с её виска к раскрасневшейся щеке, нежно лаская. – Я и не мечтал услышать от тебя таких слов. Когда ты их произносишь, они прекрасны.
Гарретт неохотно улыбнулась.
– Я люблю тебя, – повторила она вновь, и в этот раз признание прозвучало легче и более естественно.
Его губы блуждали по кончику её носа, щекам, подбородку, а потом вернулись назад, одарив ещё одним головокружительным поцелуем.
– Позволь доставить тебе удовольствие. После всего того, что ты совершила ради меня, позволь мне сделать для тебя хотя бы это.
Эта идея её взбудоражила. Но она покачала головой и сказала:
– Я не для того спасала тебе жизнь, чтобы ты поступился ею в угоду своим слабостям.
– Я всего лишь хочу поиграть, – уговаривал Итан, расстёгивая лиф платья.
– Это опасная игра...
– Что это?
Его пальцы обхватили длинный розовый шёлковый шнурок и осторожно вытащили из-под сорочки какой-то маленький предмет. Это был небольшой серебряный свисток, который он ей подарил. Сжав в руке блестящую вещицу, всё ещё согретую теплом её тела, он вопросительно посмотрел на Гарретт.
Покраснев, она смущённо призналась:
– Это что-то вроде... талисмана. Когда тебя нет рядом, я притворяюсь, что могу свистнуть, и ты волшебным образом появишься.
– Любимая, когда бы ты не захотела, чтобы я оказался рядом, я бегом прибегу.
– В последний раз, когда я звала тебя, ты не пришёл. Закончив обход в работном доме, я встала на крыльце и свистнула, но безрезультатно.
– Я был там. – Итан поглаживал впадинку у основания её шеи закруглённым концом свистка. – Ты меня просто не видела.
– Правда?
Он кивнул, отложив в сторону сверкающий предмет.
– На тебе было тёмно-зелёное платье с чёрной отделкой. Твои плечи поникли, и я знал, что ты устала. Я думал обо всех женщинах в Лондоне, которые уютно устроились в своих безопасных домах, а ты в это время стояла в темноте, проведя вечер в заботах о людях, которые не могли позволить себе заплатить и пенни за твои услуги. Ты - лучшая женщина, которую я когда-либо знал... и самая красивая...
Он стянул вниз её сорочку и провёл расставленными в стороны пальцами по обнажившемуся торсу, как бы случайно, задев мизинцем нежный розовый бутон. Гарретт всхлипнула, её горло сжалось. Он перекатывал чувствительную вершинку в пальцах, а затем, переместившись к другой груди, нежно зажал сосок между большим и указательным.
– Слишком рано, – встревоженно сказала Гарретт и умудрилась повернуться на бок, отворачиваясь от него.
Итан потянулся к ней и уложил обратно, притягивая к своему твёрдому, возбуждающему телу. Она почувствовала, как его улыбающиеся губы прижались к её шее сзади, будто совершенно оправданные опасения Гарретт были необоснованными.
–
– Ты нарушал их на каждом шагу, – запротестовала она.
– Я пил тот жуткий тоник, которым ты продолжаешь меня пичкать, – заметил он.
– Ты выливал его в горшок с папоротником, когда думал, что я не смотрю.
– На вкус он похуже Темзы, – напрямик заявил он. – Папоротник со мной согласен, поэтому он засох и умер.
Гарретт не смогла сдержать смех, но когда мускулистая нога Итана раздвинула её бёдра, у неё перехватило дыхание. Его рука скользнула под юбку, а затем в открытый шов панталон, и наткнулась на обнажённую кожу над подвязкой чулка. Массирующие движения его большого пальца, на внутренней поверхности бедра, ослабили её волю в предвкушении продолжения.
– Ты меня хочешь, – удовлетворённо проговорил Итан, почувствовав, как она трепещет.
– Ты невозможен, – простонала Гарретт. – Мой худший пациент.
Его хриплый смех пощекотал её шею.
– Нет, – прошептал он, – Я - лучший. Давай, я продемонстрирую насколько.
Тяжело дыша, Гарретт начала выворачиваться из его объятий, но потом спохватилась.
Это его опять рассмешило.
– Правильно, не сопротивляйся. Ты можешь мне навредить.
– Итан, – сказала она, пытаясь говорить строго, – для тебя это слишком большая физическая нагрузка.
– Я прекращу, если почувствую, что начинаю испытывать муки страсти.
Он развязал подвязки и стянул с неё панталоны, всё время бормоча ей на ушко, какая она сладкая на вкус, как ему хочется целовать и любить каждую частичку Гарретт. Рука скользнула меж раздвинутых бёдер, поглаживая и раздвигая створки лона, продолжая дразнить, пока её кожа не покрылась испариной, не стала обжигающе горячей, а все мышцы не сжались. Кончик его пальца осторожно нашёл вход в её тело и извиваясь, проник в шелковистый, пульсирующий жар.
Оба издали тихий стон.
Гарретт отчаянно старалась не шевелиться, пока его палец всё глубже погружался во влажные, гостеприимные недра, глубоко проникая внутрь, медленно выскальзывая и снова входя.
– Эятан, – взмолилась она, – давай подождём, пока ты не поправишься.
Его дыхание опалило её обнажённое плечо, когда он рассмеялся, расстёгивая брюки.
– И семи секунд не могу ждать.
Гарретт поёжилась, почувствовав натиск его гладкой, внушительной плоти у нежной расщелины. Она не смогла сдержать стона. Вход в её лоно непроизвольно сжался, крошечные мышцы ухватились за гладкий кончик его естества.
– Ты пытаешься затянуть меня внутрь, – послышался порочный шёпот. – Я это чувствую. Твоё тело знает, где мне место.
Почувствовав напор его влажного естества, её плоть напряглась, затем беспомощно сдалась, когда Итан проник внутрь. Он вошёл на дюйм или два. Лёжа в его объятиях, ощущая горячий дразнящий член, она почувствовала, как от возбуждения кровь быстрее побежала по жилам.
Гарретт понятия не имела, сколько минут прошло, пока они лежали не шелохнувшись, и только их дыхание нарушало общий покой. Её тело напряглось... немного расслабилось... а потом Итан продвинулся ещё дальше. В сказочной тишине она чувствовала, как его плоть заполняет её... он постепенно продвигался всё дальше, так медленно захватывая новую территорию, что Гарретт не могла понять, исходит ли инициатива от него или от неё. Наверное что-то делала она сама: сводящая с ума жажда не позволяла оставаться ей полностью неподвижной. Бёдра продолжали содрогаться от желания затянуть эту дразнящую твердь в её лоно.
В тишине обострились все чувства. Она остро ощущала воздух, касавшийся голых ног, прохладу льняных простыней и вязаного хлопчатобумажного покрывала под собой. Волосатую руку Итана обнимающую её, хвойный запах мыла для бритья, едва уловимый, солоноватый аромат интимной близости.
Гарретт ощутила пульсацию его плоти в недрах своего тела, её глаза закрылись. Теперь он вошёл в неё целиком, так тесно заполняя, что она чувствовала каждое подрагивание. Внешне они оба были неподвижны, но глубоко внутри, её плоть обволакивала его естество, жадно лаская длинную твердь, соблазняя остаться. Она взяла в плен внушительного захватчика. Удовольствие омывало её от кончиков пальцев ног до макушки, мощный жезл пульсировал и вздрагивал, отчего её внутренние мышцы вновь сжались. Снова и снова, их соединённая плоть набухала, пульсировала, сокращалась, невидимые метаморфозы в глубинах её тела казались такими же неуправляемыми, как сердцебиение. Гарретт переполнял восхитительный жар, который она уже не могла выдерживать.
Она всхлипнула без слёз и с её губ сорвалось его имя:
– Эятан.
Его рука скользнула вниз, к тому месту, где она держала его в своих тисках, и начала нежно, но уверенно массировать её лоно. Она изогнулась, бёдра крепко прижались к его чреслам, и Гарретт забилась в конвульсиях в кольце его рук. Разрядка вышла из-под контроля, доведя её до изнеможения, и она рухнула в объятия любимого, как горсть увядших луговых цветов.
Итан почувствовал, как она вздрогнула, поняв, что он всё ещё находится в боевой готовности. Успокаивая Гарретт, Итан провёл ладонью по её бедру до колена, жалея, что на ней оставалось надето платье. У неё была потрясающая фигура, такая стройная и ладная, но в тоже время, обладающая внутренней силой. Они лежали в ворохе жёлтого шёлка, и только её ноги и грудь оказались обнажены. Ему нравились природные краски её тела: розовый, лиловый и кремовый, омытые солнечным светом. Блестящие каштановые, красновато-коричневые, шоколадные пряди волос навевали воспоминания о красках осени. Он видел, как пальчики на её ногах сжались и расслабились... эти чистенькие розовые пальчики с блестящими и подпиленными ноготками.
После оргазма её плоть оставалась уютной и разгорячённой, она периодически сжималась, чтобы его удержать. Находиться внутри этой жаркой лощины, полной жизни, казалось абсолютным блаженством. Гарретт не подчинится воли ни одного мужчины, даже его, но уступит, потому что желает и доверяет Итану. И только ему. Осторожно приподняв её ногу и отведя назад, он перекинул её через свою, раздвигая бёдра Гарретт шире. Она слабо запротестовала, опасаясь перенапряжения, но Итан успокоил любимую, поцеловав за ушком.
– Доверься мне, – прошептал он. – Мне не станет хуже от того, что я буду любить тебя, обещаю. Позволь мне полакомиться тобой ещё чуть-чуть.
Теперь, когда она расслабилась и привыкла к нему, он смог проскользнуть ещё дальше вглубь. Она удивлённо ахнула и схватила его за запястье. Обеспокоенный тем, что может причинить ей боль, Итан слегка отодвинулся, но её бедра быстро последовали за движением, и она снова вобрала его глубоко в недра своей плоти.
Его губ коснулась улыбка.
– Маленькая горячая негодница, – проговорил ей Итан на ушко. – Я заполню тебя, если именно этого ты хочешь.
Сжав её бедро, он начал томно двигать Гарретт, насаживая на своё твёрдое влажное копьё, контролируя и сохраняя медленный и постоянный ритм. Её дыхание ускорилось, она растаяла, позволяя ему беспрепятственно её направлять. Все ощущения сходились в одной точке, он всё глубже и глубже погружался в таинственные нежные глубины, кроме неё не существовало больше никакого другого мира, дыхания, языка, никакого солнца, никаких звёзд, ничего, что не начиналось с неё и не заканчивалось на ней.
Стройное тело выгнулось, начиная крутой подъём, в погоне за наслаждением. Он почувствовал, как Гарретт вот-вот вновь достигнет разрядки. Итан был рядом, внутри неё, лаская каждой частичкой своего существа. Ослепительная кульминация нахлынула на него суровой волной, обжигая с невообразимой силой. Он вышел из её лона, скользнул в сладкую расщелину между крепкими бледными ягодицами и принёс себя в жертву опаляющему огню, чувствуя, что очищается. Похоть, любовь и удовольствие смешались воедино. Ни внутри, ни снаружи не существовало ничего, кроме экстаза. Итан почувствовал, как Гарретт вздрогнула, ощутив на пояснице его горячее семя. Он осторожно перевернул её на живот и вытер свидетельства их блаженства отброшенными панталонами.
Снова заключив её в объятия, Итан глубоко и удовлетворённо вздохнул, подавив смех. Он поймал зубами мочку её уха, и прикоснулся к ней языком.
– Если уж это меня не убило, – не удержался от комментария Итан, – то ничего не сможет.
Глава 21
На следующий день, после того как Гарретт ушла на дневную прогулку, Итан в одиночестве спустился на первый этаж. Он знал, что она сказала бы о его вылазке и оказалась бы права, но это было необходимо. Итан оставался лёгкой добычей в Приорате Эверсби, как и Гарретт, Уэст Рэвенел и все остальные домочадцы. Из спальни ему, чертовски точно, не удастся оценить ситуацию.
Посетив террасы наверху и недолго прогулявшись по второму этажу, Итан в полной мере осознал свои ограниченные возможности. В целом, он всё ещё был слаб и подвержен быстрому переутомлению. Силы, равновесие и свобода движений до конца не восстановились. Как человека, привыкшего вести крайне активный образ жизни при максимальной физической нагрузке, его раздражало, что он испытывал трудности при простом спуске с лестницы. Само место пулевого ранения и зона вокруг него продолжали беспокоить, а когда Итан двигал рукой или плечом определённым образом, их пронзала острая боль. Гарретт решила, что лучше не обездвиживать конечность, во избежание её атрофии.
Итан вцепился в балюстраду, чтобы не упасть, с предельной осторожностью передвигаясь по парадной лестнице. Когда он добрался до середины, лакей, проходивший через холл внизу, заметил его и резко остановился.
– Сэр? – Лакей, молодой, широкоплечий парень с кроткими карими глазами, как у щенка, с беспокойством уставился на него. – Может быть... вам нужна... могу я помочь?
– Нет, – доброжелательно ответил Итан, – я просто немного разминаю ноги.
– Да, сэр. Но лестница... – слуга начал нерешительно подниматься по ступеням, словно боясь, что Итан свалится прямо перед ним.
Итан не знал, как много рассказали персоналу о том, кем он является, или о специфике его состояния, но очевидно, лакей знал, что ему не следует бродить по дому в одиночку.
И это вызывало раздражение.
А ещё напомнило о том, насколько опасно его положение. Достаточно одному из слуг доверительно переброситься парой словечек с кем-то из соседней деревни. Доставщику или рабочему случайно отпустить комментарий, чтобы начали распространяться слухи.
– Все слуги болтают, – однажды сказал ему Дженкин. – Они замечают каждое отклонение от обыденной жизни домочадцев и делают выводы. Они знают все секреты, которые держат друг от друга хозяин и его жена. Они знают, где хранятся ценности, куда потрачены деньги и кто с кем спит. Никогда не верь слуге, который утверждает, что ничего не знает. Они в курсе всего.
– Если позволите, мистер Смит, – сказал лакей, подходя к нему, – я провожу вас вниз.
– Чёрт возьми, – выругался себе под нос Итан и уже громче проговорил: – Нет, в этом нет необходимости. – Заметив, что лакей ни за что не оставит его в покое, он сухо добавил: – Но поступайте, как считаете нужным.
Парень встал с ним на одну ступень и начал спускаться в том же темпе, готовый тут же прийти на выручку, если Итану потребуется помощь. Как будто он был маленьким ребёнком или стариком.
– Как тебя зовут? – спросил Итан.
– Питер, сэр.
– Питер, что судачат на кухне о моём присутствии в поместье?
Лакей заколебался.
– Нам сказали, что вы друг мистера Рэвенела, и с вами произошёл несчастный случай, мы должны держать это в секрете, как и всё, что касается наших гостей.
– И всё? Никаких слухов или догадок?
Последовала ещё одна долгая пауза.
– Слухи ходят, – тихо признался Питер.
– Расскажи о чём.
Тем временем, они спустились к подножью лестницы.
– Я... – Лакей опустил взгляд и неуютно переступил с ноги на ногу. – Мне не следует этого делать, сэр. Но, если позволите, могу я вам кое-что показать...
Итан заинтриговано проследовал с ним по длинному коридору, который переходил в узкую прямоугольную галерею. От пола до потолка стены были увешаны картинами в рамах. Лакей медленно провёл его мимо ряда портретов предков Рэвенелов в одеждах тех времён. Некоторые из них были изображены в полный рост и обрамлены в массивный золотой багет в семь футов высотой.
Они остановились перед впечатляющим портретом темноволосого голубоглазого мужчины, запечатлённого во властной позе в натуральную величину. Он был одет в поразительный длинный синий парчовый халат с золотым поясом. Полотно излучало власть и высокомерие. В длиннопалой руке, упирающейся в худощавое бедро, и в холодном оценивающем, таинственном взгляде просматривался обескураживающий намёк на чувственность. В линии рта присутствовало что-то безжалостное.
Зрелище завораживало и вызывало неприязнь, Итан инстинктивно отшатнулся назад. Он заметил сходство с самим собой, и его душа взбунтовалась. Сумев оторвать взгляд от картины, он сосредоточил внимание на потёртом персидском ковре.
– Это мастер Эдмунд, – послышался голос лакея. – Я начал работать в Приорате Эверсби уже после того, как его светлость скончался, и поэтому никогда с ним не встречался. Но некоторые из слуг более старшего поколения видели, когда вас привезли... они узнали. Они поняли, кто вы. И были очень тронуты, сэр, сказали, что мы должны делать для вас всё возможное. Потому что вы являетесь последним живым представителем истинной династии, понимаете.
Итан ничего не ответил и лакей услужливо продолжил:
– Родоначальником фамилии был сам Брэнок Рэвенел, он являлся одним из двенадцати паладинов Карла Великого. Выдающийся воин, первый Рэвенел. Даже несмотря на то, что француз.
Рот Итана дрогнул, вопреки разыгравшемуся внутри смятению.
– Благодарю, Питер. Я бы хотел остаться один на несколько минут.
– Да, сэр.
После ухода лакея Итан облокотился спиной о противоположную стену. Он устремил задумчивый взгляд на портрет, а в голове творился полный сумбур.
Почему Эдмунд предпочёл запечатлеть себя для потомков в таком вольном наряде? Жест походил на презрение, будто он не сподобился одеться для своего собственного портрета. Роскошный халат имел богатую вышивку, его мог бы носить принц эпохи Возрождения. Портрет передавал впечатляющую самоуверенность человека, который не сомневался в своём превосходстве, независимо от того, что на нём надето.
Пока Итан пристально разглядывал блистательную фигуру на картине, на него нахлынули воспоминания.
– Ах, мама, – неровно прошептал он. – Тебе не следовало с ним связываться.
Как его мать могла подумать, что из этого выйдет что-то хорошее? Видимо, она была охвачена благоговением. Её опьянила идея, что она желанна человеком высокого положения. И какой-то уголок сердца всегда принадлежал ему, человеку, который относился к ней как к вещи: попользовался и выбросил.
Итан закрыл глаза. Они повлажнели, и их защипало.
Тишину нарушил непринуждённый мужской голос:
– Уже на ногах, как я погляжу. Рад, что тебе смогли подыскать вещи.
Итан застыл, в ужасе от того, что в такой напряжённый момент его застал врасплох Уэст Рэвенел. Он бросил на него затуманенный взгляд и заставил себя сосредоточиться на разговоре. Что-то по поводу одежды. Дворецкий и камердинер Уэста принесли вещи разных размеров из шкафа и сундуков Рэвенела на выбор. Некоторые были дорогими, с идеальным покроем и пуговицами из золота или декоративных камней, таких как агат или яшма, но для Итана оказались слишком просторными.
– Ага, – пробормотал Итан. – Спасибо. – Он быстро провёл рукавом пиджака по глазам и сказал первое, что пришло в голову: – Ты раньше был толстый.
Уэста это предположение скорее позабавило, чем обидело.
– Я предпочитаю выражение "приятно упитанный". Я был лондонским повесой, а, к твоему сведению, все настоящие повесы толстые. Мы проводим всё время в помещении, выпиваем и едим. А единственной физической нагрузкой является переспать с согласной девицей. Или с двумя. – Он вздохнул с ностальгией. – Боже. Иногда я скучаю по тем временам. К счастью, я могу всегда сесть на поезд до Лондона, когда возникнет необходимость.
– В Гэмпшире нет женщин? – спросил Итан.
Уэст бросил на него говорящий взгляд.
– Ты предлагаешь мне переспать с невинной дочерью местного сквайра? Или добропорядочной дояркой? Мне нужна женщина с
– Ты хорошо его знал?
– Нет, я видел графа всего несколько раз на больших семейных мероприятиях. На свадьбах, похоронах и тому подобном. Мы являлись бедными родственниками, и нашему присутствию не придавалось значения. Мой отец был жестоким козлом, а мать - кокеткой, у которой, как говорится, "не все дома". Что касается меня и моего брата, мы были парой угрюмых малышей, которые ходили кругами, пытаясь затеять драку с нашими кузенами. Граф не выносил нас обоих. Однажды он поймал меня за ухо и сказал, что я плохой, злобный парень, и когда-нибудь он позаботится о том, чтобы меня взяли юнгой на торговое судно, следующее в Китай, и его, несомненно, захватят пираты.
– И что ты ответил?
– Я сообщил ему, что надеюсь, он устроит это как можно скорее, потому что пираты воспитают меня гораздо лучше моих собственных родителей.
Итан почувствовал, как его лицо расплылось в улыбке, хотя он мог бы поклясться, что стоя перед этим чёртовым портретом, ничто не способно было его рассмешить.
– Отец избил меня до полусмерти за такие слова, – сказал Уэст, – но они того стоили. – Он задумчиво умолк. – И это моё последнее воспоминание о нём. Вскоре он умер, подравшись из-за женщины. Мой дорогой старый папаша никогда не позволял рациональным разговорам встать на пути его кулаков.
Раньше Итану не приходило в голову, что Уэст и Девон Рэвенелы вели какой-то другой образ жизни, кроме безбедного и праздного. Откровение вызвало в нём неожиданные чувства сопереживания и родства. Он не мог не проникнуться симпатией к Уэсту, который был чертовски дерзким, вёл себя легко и непринуждённо, сохраняя при этом скрытую внутреннюю твёрдость человека без иллюзий. Его Итан мог и понять, и найти с ним общий язык.
– А ты когда-нибудь встречался с графом? – спросил Уэст, медленно блуждая мимо ряда портретов.
– Однажды. – Итан никогда не рассказывал об этом ни одной живой душе. Но в тихой атмосфере портретной галереи он обнаружил, что делится воспоминаниями, которые преследовали его годами. – Когда моя мать была молодой, некоторое время граф имел с ней связь. Она была продавщицей, когда они познакомились, и красавицей. Жила в меблированных комнатах, за которые он платил. Отношения продолжались до тех пор, пока мама не узнала, что беременна. После этого граф не захотел её больше видеть, поэтому дал ей денег и рекомендации для работы, которая так и не состоялась. Её семья отреклась от неё, обратиться было некуда. Она знала, что если отдаст ребёнка в приют, то сможет устроиться на фабрику, но вместо этого решила меня оставить. Ангус Рэнсом, тюремный надзиратель в Кларкенуэлле, предложил ей брак и согласился растить меня как своего собственного сына.
– Но времена становились все более и более тяжёлыми, – продолжил Итан. – Наступил день, когда мы не смогли расплатиться за мясо и уголь для растопки очага. Мама взяла на себя смелость обратиться за помощью к графу. Она подумала, что ему не составит труда выделить несколько монет на своего собственного ребёнка. Но граф ничего не раздавал даром. Мама оставалась красоткой, и он всё ещё был не прочь этим воспользоваться. После этого она начала ускользать из дома, чтобы с ним встретиться, когда нам становились необходимы деньги на еду или уголь.
– Совести у него не было, – тихо произнёс Уэст.
– Я был ещё маленьким мальчиком, – сказал Итан, – когда однажды мама взяла меня на прогулку в красивой карете. Она сказала, что мы собираемся навестить её друга, который хочет со мной познакомиться. Мы вошли в дом, который я себе и представить не мог, прекрасный и тихий, с отполированными полами и золотыми колоннами по бокам дверных проёмов. Граф спустился вниз в бархатном халате, похожем на этот. – Итан коротко кивнул в сторону картины.
– После того, как он задал мне несколько вопросов, ходил ли я в школу, какая моя любимая библейская история, он похлопал меня по голове и сказал, что я умный мальчик, несмотря на мой акцент ирландского простолюдина. Он вытащил из кармана халата мешочек со сладостями и дал мне. Это были ячменные леденцы. Мама велела мне посидеть в гостиной, а сама пошла наверх поговорить с графом. Не знаю, сколько я там прождал, поедая сладости. Когда мама спустилась, она выглядела так же, как когда мы приехали, ни единого волоска не выбилось из причёски. Но при этом казалась какой-то пристыженной. Я был достаточно взрослым, и понял - они занимались нехорошими вещами, он что-то с ней сделал. Я оставил мешочек с конфетами под стулом, но привкус ячменного сахара преследовал меня несколько недель.
– По дороге домой мама сказала мне, что этот человек очень важный, благородный джентльмен, и он - мой настоящий отец, а не Ангус Рэнсом. Могу сказать, она испытывала гордость. Считала, что раз теперь я знаю сыном какого великого человека, аристократа, являюсь, это мне как-то поможет. Она не понимала, что теперь я потерял единственного отца, которого когда-либо имел. Зная, чей я сын, мне месяцами не легко было смотреть на Ангуса. До самой его смерти я задумывался, как часто он поднимал глаза и видел ублюдка другого мужчины.
Рэвенел замолчал на некоторое время, сердито осознавая услышанное.
– Мне очень жаль, – проговорил он, наконец.
– Ты здесь не причём.
– Мне всё равно жаль. На протяжении веков Рэвенелы из поколения в поколение рождались жестокими, безответственными ослами. – Уэст засунул руки в карманы и оглядел ряды строгих, надменных лиц из прошлого. – Да, я именно вас имею в виду, – сообщил он толпе портретов. – Грехи ваших отцов пролились на вас, словно яд, вы передали их своим детям, а они своим. Среди вас не было ни одного порядочного человека. – Он повернулся к Итану. – Вскоре после того, как у Девона родился сын, он сказал мне: "Кто-то должен поглотить весь яд, который веками передавался по наследству, и не позволить ему коснуться тех, кто придёт после нас. Я должен положить этому конец. Боже помоги мне, я собираюсь защитить своего ребёнка от своих собственных низменных инстинктов. Я стану препятствовать каждому жестокому, эгоистичному порыву, который мне привили. Это нелёгкая задача. Но будь я проклят, если выращу сына точно таким же, как мой отец, которого я ненавидел".
Итан уставился на него, поражённый мудростью и решимостью произнесённых слов. Он понял, что братья, принадлежащие к дальней ветви семейства Рэвенелов, не были просто парочкой беззаботных лентяев, которым посчастливилось получить неожиданное наследство. Они изо всех сил старались спасти поместье и не только его, они пытались спасти семью. И этим вызывали у него уважение.
– Возможно, твой брат может стать первым графом достойным своего титула, – сказал Итан.
– Начиналось всё не так, – ответил Уэст и рассмеялся. Когда короткая вспышка веселья угасла, он сказал: – Я понимаю, почему ты не хочешь иметь ничего общего с Рэвенелами. Эдмунд был бесчувственным монстром, и вдобавок ко всему, никто не любит признавать, что является продуктом шестисотлетнего скрещивания между родственниками. Но каждый должен иметь кого-то на кого может положиться, а мы - твоя семья. Тебе надо познакомиться с нами поближе. Если станет легче, то я худший из всех, остальные намного лучше.
Итан подошёл к нему и протянул руку.
– Ты меня вполне устраиваешь, – хрипло проговорил он, на что Уэст усмехнулся.
Когда они пожали руки, создалось впечатление, что кузены дали друг другу обещание. Между ними возникло обязательство.
– Итак, – сказал Итан, – где вы держите оружие?
Брови Рэвенела взлетели вверх.
– Рэнсом, если не возражаешь, я предпочитаю сменить тему разговора, используя пару нейтральных фраз.
– Обычно я тоже, – ответил Итан. – Но я быстро устаю, и сейчас пришло время вздремнуть.
– Могу я поинтересоваться, почему мы вооружаемся вместо сна?
– Потому что нас чуть не убили две недели назад, и мы уверены, что кто-нибудь придёт, чтобы закончить начатое.
Уэст посерьёзнел, а его взгляд ужесточился.
– Если бы я прошёл через то же, что и ты, Рэнсом, то чертовски точно тоже бы нервничал. Но никто не решит искать тебя здесь. Все считают тебя мёртвым.
– Не в отсутствии тела, – сказал Итан. – Если они его не найдут, то никогда не перестанут меня искать.
– С чего им вообще подозревать, что ты здесь? Они не свяжут твоё имя с Рэвенелами. Речные полицейские, которые доставили тебя в Рэвенел-Хаус, были слишком напуганы, чтобы кому-нибудь об этом рассказать.
– В то время, возможно, так и было. Но любой из них мог бы упомянуть об этом в разговоре с другом или возлюбленной, или слишком часто закладывать за воротник в местной таверне и что-нибудь сказать бармену. В конце концов, им учинят допрос, потому что они патрулировали той ночью район. Полицейские не продержатся долго под давлением. Кроме того, любой из слуг в Рэвенел-Хаусе может проговориться. Вдруг горничная станет сплетничать с продавцом фруктов на рынке.
Уэст отнёсся к этому скептически.
– Ты действительно думаешь, что несколько неосторожных слов в таверне или разговор горничной с продавцом на рынке дойдут до ушей Дженкина?
Вопрос был разумным, и это его ошеломило. Он понял, что слишком долго жил в запутанном и тайном мире Дженкина, и забыл, что большинство людей понятия не имели о происходящем вокруг них.
– Задолго до того, как Дженкин меня завербовал, – сказал Итан, – он начал создавать сеть из информаторов и шпионов по всему Соединенному Королевству. Из самых обычных людей в обычных городах. Кучеры, трактирщики, продавцы, проститутки, домашняя прислуга, фабричные рабочие, студенты... все они части механизма разведки, и получают плату благодаря секретными грантам, которые Дженкин получает от министерства внутренних дел. Премьер-министр об этом знает, но предпочитает оставаться в неведении относительно подробностей. Дженкин придумал целую науку сбора и анализа информации. В его распоряжении, по крайней мере, восемь действующих сотрудников, которые были специально обучены для выполнения любой, поставленной перед ними задачи. Они вне закона. У них нет ни чувства страха, ни угрызений совести. Они не дорожат человеческой жизнью, в том числе и своей собственной.
– И ты один из них? – тихо проговорил Уэст.
– Был. Теперь я мишень. К этому времени, в деревне уже кто-нибудь в курсе, что в Приорате Эверсби гостит пара незнакомцев.
– Мои слуги ни слова не проронят.
– Здесь повсюду снуют плотники, маляры, рабочие. У них есть глаза и уши.
– Ну, ладно. Предположим, ты прав, и Дженкин кого-нибудь за тобой пошлёт. Я могу сделать из дома неприступную крепость.
– Во всём особняке не найдётся такого замка, который они не смогли бы взломать меньше чем за минуту. А слуги, похоже, вообще не запирают двери.
– Если я им велю, они начнут.
– Уже хорошо. – Итан сделал паузу. – Через неделю я достаточно приду в себя, чтобы уехать в Лондон. Но до тех пор, нам придётся предпринять меры предосторожности, на случай если Дженкин пришлёт за мной людей.
– Я покажу шкаф с оружием.
– В планах этого этажа присутствует оружейная
– Мы переделали её в кабинет со смежной уборной. Теперь мы держим огнестрельное оружие в шкафу рядом с комнатой для прислуги, под присмотром дворецкого.
Итан посмотрел на него, прищурившись.
Уэст выглядел раздражённым.
– Ты считаешь, мы можем позволить себе устраивать охоту со зваными гостями? Гончие собаки проданы. Наш егерь - ископаемое. Мы позволили ему оставить нескольких птиц только для того, чтобы у него было занятие. Животные в этом поместье употребляются в пищу, используются для работы и извлечения дохода, а не для развлечений. И прежде чем я отведу тебя вниз к оружейному шкафу, ты должен быть готов к тому, что большинство ружей старые и ржавые. Здесь почти никто, кроме меня, не знает, как ими пользоваться.
– Ты хороший стрелок?
– Весьма посредственный. Я прекрасно стреляю по неподвижным мишеням, но живые люди редко стоят на месте.
Пока Итан обдумывал ситуацию, он боролся с нахлынувшей на него усталостью.
– Тогда забудь про оружейный шкаф. Мы предпримем все меры по укреплению нашей обороны. Скажи слугам, чтобы начали запирать чёртовы двери по ночам, включая их собственные, когда они спят. И нам понадобится установить засовы на все дверцы, ведущие на чердак, в подвал, погреб и на потайные створы, скрывающие подъёмник для багажа и угля... все средства внутренней коммуникации. И убрать леса и платформы с южной стены дома.
–
– Леса обеспечивают доступ с улицы к окнам или балконам на всём фасаде.
– Да, Рэнсом, в этом и заключается их смысл. Каменщики восстанавливают резной орнамент. – Увидев непреклонное выражение лица Итана, Уэст застонал. – Ты знаешь, сколько дней понадобилось каменщикам, чтобы построить эти леса? Ты хоть представляешь, что они со мной сделают, если я прикажу их убрать и вернуть на место через неделю? Тебе не придётся беспокоиться о лондонских убийцах. Мои рабочие с радостью и быстро прикончат нас обоих.
Мышцы начала одолевать жуткая усталость, и Итан почувствовал острую необходимость лечь спать.
– Если бы я мог, то уехал бы прямо сейчас и избавил вас от всех неприятностей, – пробормотал он, проводя рукой по лбу.
– Нет, – мгновенно ответил Уэст, сменив тон. – Не обращай внимания на мои жалобы. Видит бог, остальные так и поступают. Твоё место здесь. – Он окинул Итана оценивающим взглядом. – Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. Я провожу тебя наверх.
– Мне не нужна помощь.
– Если ты думаешь, я рискну навлечь на себя гнев доктора Гибсон, позволив, чтобы с тобой что-то случилось, ты с ума сошёл. Лучше я справлюсь с чёртовой дюжиной убийц.
Итан кивнул и вышел из галереи.
– За мной пришлют не более трёх человек, – сказал он. – Они придут в предрассветные часы, пока ещё темно и все домочадцы крепко спят.
– В Приорате Эверсби около двухсот комнат. Злоумышленники не знают их расположения.
– Они выяснят. Поэтажные планы и техническую документацию можно добыть в конторе любого архитектора, подрядчика или геодезиста, который имел какое-либо отношение к восстановлению поместья.
Уэст тяжело вздохнул, признавая правоту Итана.
– Не забудь моего лондонского банкира, – хмуро добавил он. – Он попросил копии, когда мы договаривались о кредитах.
– Они не станут без особой на то необходимости приносить в жертву невинных людей. Им нужен я, а я сдамся прежде, чем позволю причинить кому-нибудь из вас вред, – словно извиняясь, проговорил Итан.
– Будь ты проклят, если поступишь так, – возразил Уэст. – Девиз Рэвенелов: "Нас связывает преданность". Я снесу голову любому ублюдку, который вздумает угрожать одному из моих родственников.
Глава 22
– Значит так это делалось в школе мисс Примроуз? – спросил Итан, стоя в стороне, пока пара лакеев под присмотром пожилого дворецкого Симса торжественно расстилали скатерти на земле в тени дерева. Они принялись расставлять фарфоровые тарелки, серебряные столовые приборы и хрустальные бокалы.
Гарретт покачала головой с изумлённой улыбкой, наблюдая за тем, как рядом с блюдами слуги размещали вёдра со льдом, где охлаждались бутылки лимонада, имбирного пива и кларета.
– На наши пикники мы брали хлеб, джем и ломтик сыра, и всё это приносили в жестяном ведёрке.
Пообедать с Итаном на территории поместья, в укрытии высокой садовой стены, было её идеей. Она рассказала ему о пикниках, которые они устраивали с одноклассницами в школе, и оказалось, что Итан никогда не бывал ни на одном. Гарретт попросила экономку одолжить ей корзинку, чтобы позаимствовать кое-что из еды с буфета. Вместо этого повар собрал в пару массивных плетеных и кожаных корзин то, что миссис Чёрч сочла “подобающим для пикника”.
После ухода Симса и лакеев Итан сел, прислонившись спиной к стволу дерева, и начал наблюдать за тем, как Гарретт вынимает еду из корзин: варёные яйца, пухлые оливки, стебли свежего зелёного сельдерея, баночки с маринованными огурцами и морковью, бутерброды, завёрнутые в парафинированную бумагу, холодные жареные пирожки с устрицами и вафли, склянки с мелко порубленным салатом, увесистую краюху белого сыра, корзиночки, выстланные муслином, наполненные печеньем "пальчики" и сдобными бисквитами, пудинг из муки с изюмом и цукатами, приготовленный на пару и оставленный в рифлёной керамогранитной формочке, и широкогорлую стеклянную бутыль с компотом.
Пока они неторопливо ели под густой зелёной листвой букового дерева, Гарретт с удовольствием отметила, что Итан расслаблен. Последние пять дней он был более активен, чем ей бы того хотелось, они с Уэстом исследовали каждый закоулок Приората Эверсби. Как и в большинстве старинных особняков, на протяжении веков в архитектуру здания вносилось много изменений и дополнений, что привело к некоторым странностям: помещениям нестандартной формы и смещению лестниц и окон.
Несмотря на опасения Гарретт, что такая энергичность может помешать его выздоровлению, Итан старательно взбирался на каждый этаж дома, чтобы оценить ситуацию своими глазами. Внутри были установлены новые засовы и замки, а снаружи убраны строительные леса. Теперь каждую ночь двери регулярно запирались так же, как и окна на первом и цокольном этажах. Домашний персонал был проинструктирован поднять тревогу, если они услышат подозрительные звуки ночью, но ни при каких обстоятельствах не противостоять взломщику самостоятельно.
Хотя здоровье Итана продолжало восстанавливаться семимильными шагами, ему понадобятся недели, а то и месяцы, чтобы прийти в первоначальную форму до травмы. Его раздражали физические ограничения, ведь Итан привык к неиссякаемым запасам энергии и силы.
Прошло почти три недели с тех пор, как в него стреляли. В обычных обстоятельствах Гарретт настояла бы на том, чтобы подождать вдвое дольше, прежде чем покинуть поместье. Однако эта ситуация была далека от обычной. В независимости от её одобрения, Итан сказал, что должен уехать в Лондон послезавтра. Он не мог продолжать жить в Приорате Эверсби и подвергать домочадцев опасности так же, как не мог оставаться в стороне и ничего не делать, зная что Дженкин перенаправил восемь тонн украденной взрывчатки группе террористов, которые, возможно, собирались взорвать Палату общин.
Протянув руку к пышным зарослям зимнезелёных кустарников, растущих под буками, Итан сорвал лист с резким мятным ароматом. Он прилёг на скатерть и, покусывая зелёный листок, уставился на раскинувшиеся над ним небо и кроны деревьев. Буки были сучковатыми и грациозными, их ветви сплелись между собой, будто держали друг друга за руки. Слышался только шелест листьев и трели пеночки-трещотки. В свежем воздухе чувствовался глинистый аромат земли.
– Я никогда не бывал в таком спокойном месте, не считая церкви, – сказал Итан.
– Это целый мир, вдали от Лондона. Здесь нет бьющих колоколов пожарных сирен, грохота от железных дорог и строительства... пыли и смога в воздухе... и всех этих высоких зданий, заслоняющих солнце...
– Ага, – согласился Итан. – Я тоже скучаю по всему этому.
Они оба рассмеялись.
– Я скучаю по пациентам и клинике, – призналась Гарретт. – Теперь, когда ты более менее выздоровел и мне больше незачем суетиться вокруг тебя, я должна найти себе занятие.
– Можешь начать писать мемуары, – предложил он.
Не в силах устоять перед искушением, Гарретт наклонилась к нему, пока их носы почти не соприкоснулись.
– Моя жизнь, – сказала она ему, – не была уж столь сенсационной, чтобы мемуары кого-нибудь заинтересовали.
– Ты скрываешься с беглецом, – напомнил он.
Её губы дрогнули.
– Это означает, что у тебя интересная жизнь, а не у меня.
Итан провёл кончиками пальцев по краю низкого выреза платья и запустил указательный в нежную ложбинку между её грудей.
– Мы скоро вернёмся в Лондон, и я обеспечу тебе желаемое веселье. – Он прикоснулся к ней лёгким дразнящим поцелуем, привлёк к себе, его губы стали напористыми и смакующими. Она ощущала только сладкий вкус его рта, чувствовала бодрящее прикосновение его тела, когда он вплотную прижатого её к себе.
За прошедшую неделю Итан занимался с ней любовью ещё дважды, сумев преодолеть её опасения, идеально балансируя между увещеваниями и искушением. Этот мужчина был сладкоречивым дьяволом. Он проводил долгие минуты, шепча, целуя, лаская, пока каждое лёгкое движение не отзывалось восторгом, играя на тайных струнах её тела.
Пытаясь сосредоточиться на разговоре, Гарретт отвернулась от него и спросила:
– Что ты собираешься делать, когда мы вернёмся? Пойти к Лорду-канцлеру? К Генеральному прокурору?
– Я не знаю, кому доверять, – печально ответил Итан. – Думаю, что лучше их всех посадить на крючок, сделав информацию достоянием общественности.
Приподнявшись на локте, Гарретт посмотрела него, слегка нахмурившись.
– Но ты передал доказательства комиссару Фелбриггу. Нам придётся опять взламывать сейф лорда Тэтхема?
– Я оставил себе несколько страниц, – сказал он. – На всякий случай.
Её глаза расширились.
– Куда ты их спрятал?
Губы Итана изогнулись в ленивой улыбке. Он являл собой красивую картину: лицо золотил дневной свет, а глаза поражали насыщенным тёмно-синем цветом.
– Не догадываешься?
– Где-то у себя в квартире?
– Я отдал их тебе.
– Мне? Как...
– Я приклеил конверт к заднику, – сказал он. – Там страницы и копия моего завещания.
Хотя Гарретт собиралась расспросить побольше о доказательствах, её отвлекли последние слова.
– У тебя есть завещание? – скептически спросила она.
Он кивнул.
– Я всё оставляю тебе.
Удивлённая и тронутая этим заявлением Гарретт сказала:
– Очень мило с твоей стороны. Но разве тебе не следует завещать своё имущество родственникам?
– Семья матери от неё отреклась. Я бы никогда не оставил им и фартинга. А любому представителю семьи Рэнсом деньги не пошли бы на пользу. Нет, это всё для тебя. Когда придёт время, надеюсь, не слишком скоро, тебе ни о чём не придётся беспокоиться. Мои юристы помогут при передаче патентных прав не только здесь, но и за границей. Всё будет записано на твоё имя, и...
– О чём, ради всего святого, ты говоришь? – спросила Гарретт в недоумении. – Патенты на что?
– На конструкции замков. – Он принялся играть с отделкой на её платье, обводя швы указательным пальцем. – У меня их около трёх десятков. Большинство из них малозначимые и не приносят прибыли. Но несколько...
– Вот это впечатляет! – воскликнула Гарретт, сияя от гордости. – Сколько у тебя талантов. Придёт время, ты добьёшься огромных успехов в какой-нибудь другой профессии, кроме шпионажа.
– Спасибо, – поблагодарил Итан, наслаждаясь её похвалами. – Но я хочу рассказать тебе ещё кое-что. Понимаешь...
– Да, расскажи мне всё. Когда это началось?
– Когда я ещё учился на слесаря в Кларкенуэлле. Я разработал способ, как защитить стандартные замки на камерах от взлома, добавив стопорную пластину к затвору. Начальник тюрьмы и слесарь попросили меня зарисовать схему и написать спецификации, а затем они получили патент на изобретение. Они на нём неплохо заработали. – Цинично скривив рот, Итан добавил: – Так как я был всего лишь ребёнком, со мной они не поделились.
– Подлецы, – возмущённо сказала Гарретт.
– Ага, – с горечью согласился он. – Но этот опыт заставил меня заняться изучением патентных заявок. В последующие годы, всякий раз, когда мне приходила в голову идея по улучшению существующей конструкции замка или новый прототип, я регистрировал патент на имя анонимной холдинговой компании. – Он сделал паузу. – Некоторые из них всё ещё приносят деньги.
– Как же здорово. – Её мозг начал вычислять вероятности. – Если мы добавим их к тому, что зарабатываю я, то когда-нибудь сможем продать мой дом в Кингс-Кросс и купить побольше.
По какой-то причине это заявление смутило Итана.
Лицо Гарретт вспыхнуло, когда она поняла, какое сделала предположение.
– Прости, – поспешно сказала она, – я не имела в виду... у нас нет обязательств...
– Тише, – решительно прервал её Итан и притянул голову Гарретт к себе. Успокоив долгим, проникновенным поцелуем, он отстранился и улыбнулся ей. – Ты сделала неправильный вывод, любимая. Позволь объяснить.
– Ты не должен...
Он легонько провёл указательным пальцем по её губам.
– Я получаю ежегодный доход от продажи прав на использование и производство замков. Иногда я беру акции компаний вместо наличных. Я даже не могу сходу перечислить все предприятия чьими акциями и ценными бумагами владею. Я провожу всё через холдинговые компании, чтобы оставаться анонимным. Я нанял трёх адвокатов на полный рабочий день только для того, чтобы они разбирались с нарушениями патентов, и у меня есть ещё двое на авансовом гонораре.
Постепенно до Гарретт дошло, что его так называемое хобби гораздо более прибыльное, чем она предполагала.
– Но ты сказал, что патенты малозначимые.
– Я сказал, что большинство таковы. Но некоторые из них оказались не такими уж и незначительными. Несколько лет назад мне пришла в голову идея шифрозамка.
– Что это?
– Это набор активных и пассивных тумблеров, расположенных вокруг центрального шпинделя, они заключены в кольцо, которое регулирует их... – Итан замолчал, увидев её озадаченное выражение лица. – Это тип замка с циферблатом вместо ключа.
– Как на круглом сейфе?
В уголках его глаз собрались морщинки.
– Да, как тот.
Возможно, всё дело было в близости его тела или нежно блуждающей руке по её ноге и бедру, но ошеломлённый мозг Гарретт очень медленно вникал в смысл того, в чём он только что признался.
– Это
– Да. – Итан продолжил медленно говорить, давая ей время переварить информацию. – Эти замки используют в банках, судоходных и железнодорожных компаниях, на верфях, складах, военных заставах и в правительственных зданиях... повсюду.
Её глаза стали огромными.
– Итан, – начала она, но замолкла, не в состоянии придумать, как поприличнее сформулировать вопрос. – Ты богат?
Он кивнул с серьёзным видом.
– Богач среднего уровня? – спросила она, – или ты неприлично богат?
Наклонившись ближе, он прошептал ей на ушко:
– Богат по-свински.
Гарретт смущённо рассмеялась и в замешательстве покачала головой.
– Но тогда зачем тебе работать на сэра Джаспера? В этом нет никакого смысла.
Этот вопрос заставил Итана встревожиться.
– К тому времени, как начали поступать гонорары за патент, Дженкин меня уже завербовал. Я не хотел останавливаться. Он был мне, как отец. Его одобрение... участие... для меня они много значили.
– Мне жаль, – мягко проговорила она, и её сердце сжалось, когда она поняла, как, должно быть, болезненно он воспринял жестокое предательство Дженкина, и, возможно, оно навсегда останется с ним.
Итан коротко хохотнул.
– Мне никогда не везло с отцами.
– Сэр Дженкин знает о твоих родителях?
– Не думаю. Я всегда осторожно заметал следы.
– Поэтому ты жил в пустой квартире? Чтобы никто не заподозрил о наличии у тебя другого дохода?
– Частично. Обычно для меня не имело значения на какой я сплю кровати или на каком стуле сижу.
– Но это имеет значение. – Гарретт встревожило и озадачило отсутствие у Итана желания обеспечить себе элементарный комфорт. – Должно иметь.
Их взгляды встретились на долгое время.
– Теперь имеет, – тихо проговорил Итан.
Переполняемая нежностью и тревогой Гарретт прикоснулась рукой к его худощавой щеке.
– Ты не уделял себе должного внимания. Тебе необходимо относиться к себе более бережно.
Он потёрся носом о её ладонь.
– Для этого у меня есть ты. И можешь обращаться со мной, как хочешь.
– Я бы хотела тебя немного одомашнить, – сказала она, разведя на полдюйма большой и указательный пальцы. – Но не слишком сильно, чтобы ты не начал чувствовать себя ручной собачкой.
– Я бы не возражал. – В его глазах заблестели весёлые искорки. – Всё зависит от рук. – Он прижал её к белой скатерти на земле и проложил дорожку из поцелуев по ключице до основания шеи.
Пока он медленно исследовал её, втягивая носом запах, пробуя на вкус, ощупывал руки и ноги сквозь тонкое платье, она видела только сверкающую мозаику из солнца, голубого неба и зелёных листьев.
– Кто-нибудь может увидеть, – возразила Гарретт и начала извиваться, почувствовав его язык, кружащийся над ключицей.
– Нас скрывает пара корзин величиной с речные баржи.
– Но если один из лакеев вернётся...
– Они знаю, что лучше им этого не делать.
Он расстегнул лиф её платья и медленно опустил его вниз, пока не обнажились кончики грудей. Его большие пальцы обводили мягкие бутоны, заставляя пики набухать и ныть, подготавливая к тому, чтобы взять их в рот.
Гарретт закрыла глаза, защищаясь от солнечного света, льющегося между ветвями над головой. К настоящему моменту её тело настолько приспособилось к его чувственным умелым прикосновениям, что ей потребовалось лишь малейшая прелюдия, чтобы все нервные окончания напряглись в предвкушении. Его губы сомкнулись на её груди, потягивая набухший розовый бутон, кончик языка поглаживал и флиртовал с ним. Руки Итана легко двигались поверх платья и под ним, расстёгивая, осторожно сдёргивая детали одежды, и вскоре тонкие слои ткани больше не преграждали путь.
Бывали времена, когда из-за желания она становилась нетерпеливой, ей хотелось немедленно набросится на Итана. Но случалось и так, как, например, сейчас, когда её конечности одолевала странная жаркая истома, и Гарретт могла лишь безучастно лежать под ним с грохочущим сердцем в груди, пока её мышцы подёргивались в погоне за удовольствием, которое он предлагал. Между поцелуями Итан бормотал, какая она красивая, как он любит её нежность и силу. Поочерёдно сжав атласные внутренние створки её лона большим и указательным пальцами, Итан стал нежно их ласкать. С губ Гарретт сорвался стон, бёдра беспомощно приподнялись ему навстречу.
– Терпение, – проговорил он, и она почувствовала, как на его лице появилась улыбка. – Ты получишь желаемое, когда я буду готов довести тебя до разрядки.
Но когда его большой палец скользнул к пылающему пику клитора, нежно поглаживая и лаская, тело пронзил сильнейший экстаз. Гарретт сотрясала крупная дрожь, чувственные ощущения отзывались в ней с мощью колокольного звона. Итан тихо зарычал от восторга и поцеловал её в шею. Он ласково бранил бесстыдницу, делая вид, что недоволен отсутствием у неё контроля над собой и влажностью лона, но на деле погрузил глубоко внутрь неё два пальца и дразнил, вызывая всё больше восхитительных спазмов.
Она была чересчур ошеломлена, чтобы призвать на помощь слова, только обхватила его руками за шею и широко раздвинула ноги, желая его так сильно, что всё остальное меркло в сравнении с этим.
Её ушко опалил смешок. Итан шептал, как она прекрасна, бесстыдна и шаловлива, и что с ней нужно сделать только одно. Юбки взмыли вверх, он взобрался на неё, его мужское естество расположилось между её бёдер. Итан вошёл в Гарретт с безмерной осторожностью, демонстрируя не акт обладания, а поклонения, лаская её изнутри и снаружи. На вкус его поцелуи были мятными, кожа благоухала солью и солнцем, чудесным запахом лета. Когда он медленно в неё вонзился, его глаза цвета жаркой синей полуночи запылали, а лицо раскраснелось.
Боже, как он двигался... волнообразно и естественно, словно трепещущее пламя или рябь на воде. То поднимался, то опускался, наращивал темп. Мощно вонзившись под правильным углом, Итан задел исключительно чувствительное местечко внутри неё, а его пах уткнулся в центр возбуждённого лона, и она всхлипнула в ответ. Он повторял этот манёвр снова и снова, пока его рот прижимался к её губам в крепком, опьяняющем поцелуе. Гарретт чувствовала, как её тело льнёт к нему, и подстраивается под его движения. Она ощущала Итана каждой частичкой своего существа, в крови и костях, в первобытном ритме толчков. Он был началом и концом, закатом и рассветом.
Наполовину обезумев от желания, она оторвалась от его губ.
– Финишируй внутри меня, – взмолилась она. – Не отступай в последний момент, я хочу, я хочу...
Итан заглушил её слова страстным поцелуем.
–
– Я хочу провести с тобой жизнь.
Прожить годы. Нарожать детишек.
– Моя жизнь принадлежит тебе, – сказал он хрипло. – Ты владеешь каждой минутой, что мне осталась. Ты же это знаешь... так ведь?..
– Да. Да.
Её захлестнула разрядка, она смыла все мысли. Гарретт забыла, где находится. В мире существовали только они одни, разгорячённые, скреплённые любовью, лишь их слившиеся и переплетённые тела. И вот уже начало казаться, что они делят одно тело, одну душу на двоих.
Глава 23
За три недели, проведённые в Приорате Эверсби, Гарретт обнаружила: вопреки распространённому мнению о том, что в сельской местности спится лучше и крепче, на деле это оказалось
Так как она не могла прибегнуть к лекарственным средствам, Гарретт пыталась читать, чтобы быстрее уснуть, но так и не добилась успеха. Слишком интересная книга только пробуждала её ещё больше, а чересчур скучная не могла удержать внимание достаточно надолго, чтобы помочь расслабиться. Обыскав обширную библиотеку на первом этаже, Гарретт, наконец, обнаружила идеально подходящую: "Историю Рима" Тита Ливия, уместившуюся в пять томов. До сих пор, она дочитала первый том, закончившийся первой Пунической войной и разрушением Карфагена.
Сегодня сон давался ей особенно тяжело. В поздние часы далеко за полночь Гарретт ворочалась с боку на бок, так и не погружаясь в полноценный сон. Её мозг отказывался успокаиваться, борясь с мыслью, что послезавтра они вернутся в Лондон. На мгновение ей захотелось отправиться в комнату Итана, чтобы он её успокоил. Однако она точно знала,
Жалея, что не захватила с собой второй том "Истории Рима", Гарретт размышляла, стоит ли, посреди ночи, спускаться за ним в библиотеку. Взбив подушку, она улеглась в помятую кровать и попыталась сосредоточиться на чём-то монотонном. Овцы идут гуськом через ворота. Из дождевой тучи падают капли. Гарретт прочитала алфавит сначала до конца и задом наперёд, повторила таблицу умножения.
Наконец, она раздражённо вздохнула и, прищурившись, посмотрела на каминные часы. Четыре часа утра, слишком поздно и всё же слишком рано. Время молочных фермеров, угольщиков, людей, страдающих бессонницей и второго тома "Истории Рима".
Зевая, она надела халат и лёгкие тапочки и вышла из спальни, взяв масляную лампу за небольшой держатель.
В общих помещениях дома источником света служили тусклые, постоянно зажжённые, крошечные газовые горелки. В вестибюле парадная лестница освещалась очень слабым блеском пары бронзовых ламп в виде херувимов, прикреплённых к стойкам перил в конце лестничного марша, и маленькими горелками на люстре. Если бы главная линия газоснабжения дома полностью отключалась каждую ночь, это повлекло бы за собой большой риск и потребовалось бы проделать огромную работу, чтобы зажечь все лампы утром заново.
В доме царила тишина, покой и приятная прохлада, пахло канифолью и маслом для полировки мебели. Пройдя через вестибюль, она попала в тёмный коридор и очутилась у библиотеки. Но перед тем, как переступить порог, Гарретт услышала звуки, заставившие её остановиться.
Откуда-то доносились отдалённые, но бурные крики... возможно, снаружи?
Гарретт спустилась по небольшому проходу, ведущему в заднюю часть дома, и вошла в помещение, где камердинеры и лакеи полировали туфли и ботинки, чистили пальто. Поставив стеклянную лампу на маленький шкафчик, она отперла окно, немного его приоткрыла и внимательно прислушалась.
Звук доносился из-за огорода около кухни. Это было агрессивное гоготанье гусей на птичьем дворе. Они созывали настоящий военный совет.
"Наверное, увидели сову", – подумала Гарретт. Но сердце всё равно забилось невпопад, словно неровная поступь пьяницы. На мгновение у неё возникло ощущение невесомости, будто пол ушёл из-под ног. Когда она наклонилась к лампе, ей с трудом хватило воздуха в лёгких, чтобы задуть пламя.
По телу забегали нервные мурашки. И начали жалить. Однажды она слышала, как её пациент назвал это состояние "свербёж", когда из-за нервного расстройства ему хотелось выпрыгнуть из кожи.
Гуси успокоились. Причина их переполоха, чем бы она не была, исчезла.
Пока Гарретт закрывала и запирала окно, её пальцы дрожали.
Она услышала тихий шум в задней части дома. Скрежет, металлический лязг. Слабый скрип петли. Треск половицы.
Кто-то проник в дом через кухню.
Паника заставила её внутренне сжаться. Дрожащей рукой она потянулась к шее и отыскала шёлковый шнурок, на котором висел серебряный свисток. Он издаёт пронзительный звук, который слышен, по меньшей мере, за четыре городских квартала. Если она несколько раз свистнет в вестибюле, это поднимет на ноги весь дом.
Её пальцы сжались вокруг изящного серебряного предмета. Гарретт вышла из комнаты и прокралась по короткому проходу в коридор, остановившись на углу. Посмотрев по сторонам и не заметив никаких признаков присутствия злоумышленников, она побежала к вестибюлю.
Тёмная фигура преградила ей путь, и из ниоткуда последовал удар, он пришёлся в висок и повалил Гарретт на пол. Дезориентированная она лежала на полу, не в силах подняться. Голову пронзила острая боль. Её челюсть сжали твёрдые пальцы и засунули в рот комок ткани. Гарретт попыталась отвернуться, но не смогла вырваться из крепких тисков. Другой длинный кусок материи вставили кляпом в рот и завязали на голове.
Мужчина, склонившийся над ней, казался огромным, двигался он быстро и проворно. Негодяй находился в отличной физической форме, но его лицо было крупным и слишком широким, как будто черты с течением времени постепенно растворялись. Глаза - уродливы и проницательны. Небольшой рот казался ещё меньше из-за густых чёрных усов, так тщательно подстриженных и напомаженных, что они, очевидно, служили источником гордости для их владельца. Хотя она не видела ножа, мужчина чем-то срезал шёлковый шнурок с её шеи, и намотал его полдюжины раз вокруг запястий Гарретт. Обернув шнур крест-накрест, чтобы туго затянуть петли, он завязал узел напротив её больших пальцев.
Мужчина рывком поставил её на ноги. Он небрежно бросил серебряный свисток на деревянный пол и раздавил его каблуком.
Когда Гарретт увидела расплющенный и расколотый кусочек металла, не подлежащий восстановлению, у неё защипало в глазах и носу.
В поле её зрения попала пара ботинок. Она подняла глаза и увидела Уильяма Гэмбла. Гарретт рефлекторно отшатнулась назад с такой силой, что упала бы, если бы здоровяк не подхватил её, удержав на ногах. На какое-то ужасное мгновение она почувствовала, как в горле встаёт ком, за рёбрами начинается неприличное бурление, и испугалась, что её может стошнить.
Гэмбл бесстрастно оглядел Гарретт и убрал несколько выбившихся прядей волос, чтобы рассмотреть ссадины на виске и щеке.
– Не оставляй на ней больше отметин, Биком. Дженкину это не понравится.
– Какая ему разница, если я покалечу служанку.
– Она не служанка, идиот. Это женщина Рэнсома.
Биком с интересом уставился на Гарретт.
– Женщина-костоправ?
– Дженкин сказал привезти девку в Лондон, если мы её найдём.
– Красивая штучка, – заметил Биком, проводя рукой по изгибу её спины. – Чур она моя, пока мы не доберёмся до города.
– Почему бы тебе сначала не заняться делами? – кратко бросил Гэмбл.
– Считай, всё схвачено.
Биком выставил вперёд правую руку с каким-то хитроумным приспособлением, напоминающим медный кастет на ней. Оно было сделано из цельного куска железа с заострёнными выступами сверху. Большим пальцем он отодвинул крошечный крючок сбоку и нажал кнопку, после чего наружу выскочило лезвие, похожее на коготь.
Глаза Гарретт расширились от ужаса. Механизм напоминал ланцет на пружине для кровопускания.
Биком усмехнулся, увидев её реакцию.
– С помощью этого маленького клинка, - сказал он ей, – я могу осушить человека, и он станет пуст, как церковь в будний день.
Гэмбл закатил глаза.
– С таким же успехом это можно сделать и маленьким складным ножиком.
– Отвали, – добродушно ответил ему Биком и помчался по парадной лестнице, легко перепрыгивая ступеньки на пути к комнате Итана.
Из горла Гарретт вырвался приглушённый крик. Она побежала за злоумышленником, но Гэмбл схватил её сзади. Гарретт твёрдо встала на ноги, используя весь свой вес, как учил Итан. Манёвр вывел Гэмбла из равновесия. Гарретт отступила в сторону и, замахнувшись назад связанными руками, ударила в промежность.
К сожалению, она промахнулась, и то, что подразумевалось, как парализующий удар в пах, превратилось в скользящий шлепок. Но и этого хватило, чтобы он ослабил хватку. Вывернувшись, Гарретт помчалась вверх по лестнице, издавая такие громкие звуки, насколько позволял кляп.
Гэмбл догнал её на следующем этаже и сильно встряхнул.
– Заткнись, – прорычал он, – или я сверну тебе шею вне зависимости от желаний Дженкина.
Тяжело дыша, Гарретт затихла, услышав шумы в разных частях дома: грохот, похожий на разбивающееся стекло и ломающуюся мебель, и тяжёлый глухой стук. Боже, сколько людей послал Дженкин?
Бросив на неё презрительный взгляд, Гэмбл сказал:
– Тебе следовало позволить Рэнсому умереть от пулевого ранения. Это было бы куда милосерднее, чем то, что творит с ним Биком. – Он слегка её подтолкнул. – Покажи мне его комнату.
Пока Гэмбл пихал и тянул её по коридору, по подбородку Гарретт стекло несколько жгучих слезинок. Она напомнила себе, что Итан чутко спит. Возможно, он проснулся вовремя и успел защититься или где-нибудь спрятаться. Вскоре слуги поймут, что в дом вломились злоумышленники, и спустятся с третьего этажа. Если Итану удастся остаться в живых до тех пор...
Дверь в его спальню оказалась широко распахнута. Комнату слабо освещали маленькие горелки в коридоре и тусклый лунный свет из окна.
Гарретт издала приглушённый крик, увидев Итана, лежащего на боку в постели, спиной к двери. Он тихо постанывал, словно ему было больно или будто видел кошмарный сон. Что с ним? Заболел? Притворялся недееспособным?
Гэмбл завёл её в комнату, положив руку ей на шею сзади.
Она почувствовала сильное давление на череп и услышала щелчок курка.
– Биком, – тихо позвал Гэмбл. Он оглянулся назад, в коридор, держа пистолет у головы Гарретт. – Биком?
Ответа не последовало.
Гэмбл переключил внимание на мужчину на кровати.
– Сколько раз мне придётся тебя убивать, Рэнсом? – сухо спросил он.
Итан издал нечленораздельный звук.
– Со мной доктор Гибсон, – с издёвкой продолжил Гэмбл. – Дженкин хочет, чтобы я доставил её к нему. Какая жалость! Его допросы никогда не заканчиваются ничем хорошим для женщин.
Краем глаза Гарретт заметила медленно удлиняющуюся тень, словно по полу разливалась лужа тёплого дёгтя. Сзади кто-то приближался. Она сопротивлялась искушению посмотреть прямо на него, вместо этого удерживая взгляд на неподвижной фигуре Итана.
– Может быть, мне лучше всадить ей пулю в голову? – спросил Гэмбл. – Из уважения к старому другу? Уверен, что ты предпочёл бы, чтобы её застрелили вместо пыток. – Дуло револьвера оторвалось от головы Гарретт. – Начать с тебя, Рэнсом? Если я так и поступлю, ты никогда не узнаешь, что с ней сталось. Может, тебе стоит молить меня пристрелить девчонку первой. – Он наставил пистолет на фигуру на кровати. – Давай, – сказал он. – Хочу это услышать.
Как только Гэмбл прицелился в Итана, Гарретт начала действовать. Правым локтем она нанесла резкий удар ему в кадык.
Внезапный выпад застал Гэмбла врасплох. Несмотря на то, что ей не удалось попасть точно в цель, она задела зоб, что заставило злодея захрипеть и схватиться за горло. Он попятился назад, едва удерживая револьвер.
Хотя запястья Гарретт были связаны, она подскочила к нему, отчаянно пытаясь схватить за руку, в которой он держал пистолет. Но прежде, чем она смогла до неё дотянуться, Гарретт столкнулась с рослой тёмной фигурой, словно влетев в каменную стену, которая выросла между ними.
Она потрясённо отступила назад, пытаясь понять, что происходит. Словно бурный поток, комнату наводнила яростная суматоха. Прямо перед ней дрались двое мужчин, используя кулаки, локти, колени, ступни.
Дотянувшись до туго кляпа, Гарретт сумела выдернуть его изо рта. Она выплюнула намокшую ткань и провела сухим, шершавым языком по щекам изнутри. Вдруг, без предупреждения, прямо рядом с ней по полу проскользил пистолет, она остановила его ногой. Гарретт схватила оружие поспешила к кровати Итана.
Хрипло выкрикивая его имя, она откинула одеяло... и замерла.
В постели лежал избитый Биком. Он находился в полубессознательном состоянии и был связан брючными подтяжками и медицинскими бинтами.
Совершенно сбитая с толку Гарретт повернулась к сцепившимся в драке мужчинам у входа. Один из них рухнул на пол. Другой оседлал его и безжалостно колотил, намереваясь убить. На нём были надеты только брюки, верхняя часть тела оставалась обнажённой. Она узнала форму его головы и ширину плеч.
–
Кто-то ворвался в комнату. Это был Уэст, за ним следовали двое слуг в ночных рубашках и бриджах. Один из них нёс лампу, которая осветила комнату ровным жёлтый светом.
Мгновенно оценив ситуацию одним взглядом, Уэст нырнул за Итаном и оттащил его от Гэмбла.
– Рэнсом, – проговорил он, с трудом удерживая его на месте. Итан сопротивлялся, фыркая, как разъярённый бык. –
Слуги поспешили исполнить указания.
– Гарретт, – пробормотал Итан, вырываясь из хватки Уэста. – Гарретт...
– Вон там, – сказал Уэст. – Она в шоковом состоянии, и всё ещё наставляет на нас пистолет, что заставляет меня нервничать.
– Я не в шоковом состоянии, – резко бросила Гарретт, хотя всё её тело сотрясала дрожь. – Кроме того, мой палец не на спусковом крючке.
Итан быстро подошёл к ней. Осторожно вынув пистолет из её руки и приведя курок в изначальное положение покоя, он положил оружие на ближайшую каминную полку. Взяв ножницы для обрезки фитиля, Итан разрезал шнур вокруг её запястий и издал низкий животный звук, увидев следы от него на коже Гарретт.
– Со мной всё в порядке, – поспешно заверила она. – Отметины исчезнут через несколько минут.
Осмотрев её, будто последние несколько минут были запечатлены на теле Гарретт, Итан нашёл саднящую, пульсирующую царапину на виске и скуле. Он стал очень-очень спокойным, его глаза потемнели так, что кровь застыла в жилах. Итан осторожно повернул её лицо, чтобы лучше рассмотреть порез.
– Кто из них это сделал? – спросил он мягким тоном, который нисколько её не обманул.
На лице Гарретт появилась дрожащая улыбка.
– Ты же не думаешь, что я тебе расскажу.
Нахмурившись, Итан посмотрел поверх её головы на Уэста.
– Нам нужно обыскать дом.
– Пока мы разговариваем, лакеи обходят комнату за комнатой. – Уэст встал над распростёртым телом Уильяма Гэмбла. – Рэнсом, боюсь, твоим друзьям закрыт вход в дом, если они не научатся хорошо себя вести. Кстати, мы поймали третьего незваного гостя.
– Где он?
– В моей комнате, связан, как голубь, приготовленный для жарки.
Итан удивлённо моргнул.
– Ты дал ему отпор?
– Да.
– Без посторонней помощи?
Уэст бросил на него сардонический взгляд.
– Да, Рэнсом. Может, он и опытный головорез, но мерзавец совершил ошибку, нарушив крепкий сон Рэвенела. – Он указал на дверной проём. – Почему бы тебе не отвести доктора Гибсон в её комнату, пока я разбираюсь с этим бардаком? Я поселю наших гостей в льдохранилище, пока ты не решишь, что с ними делать.
Хотя Гарретт всегда гордилась своим умением оставаться спокойной во время чрезвычайных ситуаций, она не могла сдержать дрожь. Если бы она не была так обеспокоена состоянием Итана, её бы позабавило, как неуклюже они шли к ней в комнату, морщась, словно своенравная пожилая пара.
Гарретт подошла прямо к докторской сумке на столе и порылась в поисках стетоскопа.
– Мне нужно тебя осмотреть, – проговорила она сквозь стучащие зубы, возясь со своими медицинскими приборами. Пальцы отказывались ей подчиняться. – Вторичное кровотечение случается чаще всего между второй и четвертой неделями после огнестрельной травмы, хотя это происходит обычно в тех случаях, когда рана не зажила должным образом, а твоя...
– Гарретт. – Итан схватил её сзади и заставил повернуться к нему лицом. – Я в порядке.
– Об этом судить буду я. Бог знает, какой вред ты мог себе причинить.
– Можешь осмотреть меня с головы до ног, но позже. Сейчас я хочу тебя просто обнять.
– Мне это не нужно, – сказала она, изворачиваясь, чтобы дотянуться до сумки.
–
Игнорируя её протесты, Итан подтолкнул Гарретт к кровати, сел и, устроив её у себя на коленях, крепко обнял.
Он прижал её к своей широкой волосатой груди, и она отчётливо расслышала биение его сердца. Его такой знакомый мужественный запах успокаивал. Итан гладил её по волосам и шептал нежные слова, держа Гарретт в божественно тёплых и надёжных объятиях. Она чувствовала, как полностью расслабляется, и зубы перестают стучать.
Как он мог быть с ней таким нежным, сразу после того, как с пугающим мастерством и лёгкостью обезвредил двух нападавших? В каком-то смысле насилие было для него так же естественно, как и для тех жестоких людей, которые пришли за ним. Она не думала, что когда-нибудь до конца примириться с этой стороной его характера. Но Итан доказал, что способен на сочувствие и бескорыстие. Он оставался верен своему кодексу чести. И любил Гарретт. Этого казалось более чем достаточно.
– Когда я услышал звуки снизу, – пробормотал Итан, – первым делом я отправился в твою комнату. И увидел, что тебя нет.
– Я спускалась в библиотеку за книгой, – сказала Гарретт и поведала ему о том, как услышала гусей и, как её схватил мистер Биком. – Он сломал мой свисток, – закончила она, прижавшись лицом к его гладкому плечу, её ресницы увлажнились. – Он бросил его на пол и раздавил.
Итан обнял Гарретт ещё крепче, нежно коснувшись губами её щеки.
– Я подарю тебе другой, любовь моя. – Он нежно провёл рукой по спине любимой, и тепло от его ладони сосредоточилось в центре её спины. – А потом разделаюсь с Бикомом.
Гарретт тревожно пошевелилась в его объятиях.
– Ты и так уже порядком его избил.
– Недостаточно. – Итан повернул её голову так, чтобы ещё раз взглянуть на ссадину на виске. – Это же он тебя ударил? За это я буду бить его, пока от него не останется ничего, кроме кровавой лужицы на земле. Кроме головы. Череп я использую для...
– Я не хочу, чтобы ты это делал, – сказала она, слегка встревоженная такой жестокостью с его стороны. – Месть ничем не поможет.
– Мне поможет.
– Нет, это не так. – Она повернула его лицо к себе. – Пообещай, что не приблизишься ни к одному из них.
Он не ответил, а его рот угрюмо скривился.
– Кроме того, – добавила Гарретт, – у нас нет времени. Мы должны немедленно уехать в Лондон, пока сэр Джаспер не узнал, что произошло.
– Будет лучше, если я поеду в Лондон один, а ты останешься здесь, – сказал Итан намеренно беспристрастным тоном.
Гарретт подняла голову и посмотрела на него со смесью удивления и возмущения.
– Почему ты так говоришь? Как ты вообще можешь
– Когда я увидел, как Гэмбл приставил дуло пистолета к твоей голове... – Итан бросил на неё затравленный взгляд. – До сегодняшней ночи я ничего не боялся. Если я тебя потеряю, я сломаюсь. Придётся меня пристрелить, как хромую лошадь. Позволь мне разобраться с делами, зная, что ты находишься в безопасности, а потом я за тобой вернусь.
– Оставишь меня здесь мучиться ежеминутным беспокойством, пока тебя нет? – спросила Гарретт, положив ладонь на его щёку. – Я не беспомощная девица, которая томится в ожидании в башне, Итан. И не хочу, чтобы мне поклонялись, как мраморной статуе богини на пьедестале. Я хочу, чтобы ты любил меня, как равную тебе женщину, которая во всём с тобой заодно. И именно это тебе и нужно.
Взгляд Итана проник в самое сердце, в тот уголок, который принадлежал только ему. Прошло много времени, прежде чем он отвернулся, выругался и провёл пальцами по своим коротким растрёпанным волосам. Ожидая, какое решение он примет, Гарретт уткнулась лицом в его тёплую шею.
– Ладно, – неохотно проговорил он. – Поедем вместе.
Она отстранилась и улыбнулась ему.
– Не всегда будет по-твоему, – предупредил Итан, не слишком довольный ситуацией.
– Я знаю.
– Но я всё равно возведу тебя на пьедестал... хотя бы на маленький.
– Почему это? – спросила она, поигрывая мягкими кудряшками на его груди.
– Во-первых... для меня ты - богиня, и это никогда не изменится. Во-вторых... – Он обхватил пальцами затылок Гарретт и проговорил вблизи её губ. – Я слишком высокий, и иначе тебе будет не дотянуться до моих лучших частей тела.
Его губы опалило лёгкое дыхание её смеха.
– Дорогой, – прошептала она, – у тебя нет плохих частей.
На рассвете они были готовы отправиться на железнодорожную станцию в соседнем торговом городке Алтон. Хотя Уэст предложил сопровождать их в Лондон, они решили, что лучше ему остаться в Приорате Эверсби, надзирать над тремя агентами Дженкина. Их держали в подвале под пристальным вниманием слуг Рэвенелов, которые остались крайне возмущены тем, что негодяи осмелились вломится в особняк.
– Если кто-то из них доставит тебе неприятности, – сказал Итан Уэсту, когда они втроём вышли на подъездную аллею, где их ожидала фамильная карета, – воспользуйся этим. – Он протянул ему карманный револьвер. – Это самовзводная модель. Нужно только один раз взвести курок, и он будет производить выстрел с каждым нажатием на спусковой крючок.
Уэст с сомнением окинул взглядом пистолет.
– Если кто-то из этих хамов доставит мне неприятности, у меня есть сарай, полный сельскохозяйственных орудий. А вот тебе он понадобится, если планируешь противостоять Дженкину.
– Мы будем вооружены чем-то гораздо более действенным, чем пули, – сказала Гарретт.
Уэст посмотрел на Итана с наигранной тревогой.
– Ты взял ложку?
Уголки губ Итана дрогнули в неохотной улыбке.
– Нет. Доктор Гибсон хочет сказать, что мы будем вооружены словами.
– Словами, – с сомнением повторил Уэст, засовывая револьвер в карман. – Я всегда относился скептически к пословице: "Перо сильнее меча". Это верно только в том случае, если перо приклеено к рукоятке немецкой стальной сабли.
– Слова будут напечатаны в газете, – сказала Гарретт. – Мы едем в редакцию "Таймс".
– О. Тогда ладно. "Таймс" могущественнее пера, меча и всей королевской армии Её Величества. – Уэст протянул руку, помогая Гарретт залезть в карету, она поднялась на выдвижную ступень, и оглянулась на Уэста, теперь их глаза находились на одном уровне, Гарретт улыбнулась с такой теплотой, что Итан почувствовал укол ревности. Ему пришлось напомнить себе, что Уэст стал её другом и союзником в один из самых трудных периодов жизни.
– Возможно, вы и не самый опытный ассистент на операции из всех, что у меня были, – сказала она Уэсту, её глаза сияли, – но однозначно самый любимый. – Она наклонилась и поцеловала его в щёку.
После того как Гарретт забралась в карету, Уэст усмехнулся, глядя на выражение лица Итана.
– Не надо буравить меня взглядом, – сказал он. – Как бы ни была очаровательна доктор Гибсон, у неё нет задатков жены фермера.
Брови Итана взлетели вверх.
– Ты подумываешь жениться?
Уэст пожал плечами.
– Ночи в деревне могут быть долгими и тихими, – признался он. – Если бы я нашёл женщину, которая была бы интересной собеседницей и достаточно привлекательной для постельных утех... да, я бы задумался о браке. – Он сделал паузу. – Ещё лучше, если бы она была образованной. Чувство юмора стало бы вишенкой на торте. Рыжие волосы не входят в список требований, но я питаю роковую слабость по отношению к ним. – Рот Уэста скривился в самоироничной усмешке. – Конечно, ей придётся закрыть глаза на то, что я был несносным пьяницей три года назад. – На его лице практически незаметно промелькнуло горькое выражение, но он быстро его скрыл.
– Кто она? – мягко спросил Итан.
– Никто. Воображаемая женщина. – Уэст отвёл взгляд и откинул носком ботинка камешек на обочину аллеи. – Которая, так уж случилось, меня презирает, – пробормотал он.
Итан посмотрел на него с сочувствием.
– Возможно, ты сможешь изменить её мнение.
– Только если вернусь в прошлое и изобью себя до полусмерти. – Уэст потряс головой, проясняя мысли, и бросил на Итана оценивающий взгляд. – Для путешествия ты выглядишь так себе, – сказал он прямо. – Ты слишком много на себя взваливаешь.
– У меня нет такой роскоши, как время, – возразил Итан, потирая и пощипывая ноющие мышцы шеи. – Кроме того, я бы предпочёл встретиться с Дженкином как можно скорее. Чем дольше я жду, тем труднее это становится.
– Ты его боишься? – тихо спросил Уэст. – Любой бы стал.
Итан невесело улыбнулся.
– Я не боюсь расправы. Но... Я научился у него большему, чем у своего собственного отца. Есть вещи, которыми я до сих пор восхищаюсь. Он знает мои сильные и слабые стороны, и его мозг цепкий, как мороз в зимнюю ночь. Не знаю, чего конкретно боюсь... Дженкин может сказать несколько слов, и они убьют какую-то часть меня... странным образом всё разрушат. – Посмотрев на дом, Итан задумчиво потёр место раны на груди. – На рассвете, я ходил ещё раз взглянуть на портрет Эдмунда, – продолжил он рассеянно. – Из окна лился тусклый и серебристый свет и мне показалось, что фигура на картине передо мной парит. Это напомнило мне ту сцену из "Гамлета"...
Уэст мгновенно понял.
– Когда ему является призрак отца во всеоружии.
– Ага, та самая. Призрак приказывает Гамлету убить дядю из мести. Даже без доказательств его вины. Что за отец поступил бы так со своим сыном?
– Мой с удовольствием бы приказал мне кого-нибудь убить, – сказал Уэст. – Но поскольку мне было всего пять лет, уверен, что мои навыки убийцы его бы разочаровали.
– Зачем Гамлету повиноваться отцу, который приказывает ему сотворить нечто скверное? Почему он не игнорирует призрака, не предоставит Богу свершить месть, и сам не выберет свою судьбу?
– Вероятно, если бы он так и поступил, пьесу можно было бы сократить, примерно, на два с половиной часа, – сказал Уэст. – Что, на мой взгляд, стало бы огромным её усовершенствованием. – Он задумчиво посмотрел на Итана. – Думаю, сэр Джаспер был прав: пьеса - зеркало человеческой души. Но подозреваю, ты сделал другие выводы, а не те, что предполагал он. Никто не должен слепо подчиняться человеку, что бы он для тебя ни сделал. Кроме того, ты не обязан быть сыном своего отца, особенно если твой отец - аморальный ублюдок, который плетёт заговоры, собираясь прикончить людей.
Гарретт высунула голову из окна кареты.
– Нам уже пора, – прокричала она, – иначе мы опоздаем на поезд.
Уэст бросил на неё порицающий взгляд.
– У нас важный психологический разговор, доктор.
Она забарабанила пальцами по оконной раме.
– Психологические дискуссии обычно приводят в смятение, а у нас нет на это времени.
По лицу Итана медленно расползлась ухмылка, когда Гарретт скрылась в карете.
– Она права, – согласился он. – Придётся сначала действовать, а думать потом.
– Говоришь, как настоящий Рэвенел.
Итан вытащил из кармана листок бумаги и отдал его Уэсту.
– Отправишь, как только откроется телеграф?
Уэст пробежался глазами по сообщению:
ПОЧТОВАЯ ТЕЛЕГРАММА
– Я сам отнесу послание на телеграф, – сказал Уэст и протянул ладонь для рукопожатия. – Удачи, Рэнсом. Позаботься о нашей маленькой посылке. Свяжись со мной, если тебе что-нибудь понадобится.
– Это касается и тебя, – ответил Итан. – В конце концов, я всё ещё должен тебе за пинту крови.
– Чёрт с ней, ты должен мне за то, что я снёс все строительные леса.
Они обменялись улыбками. Рукопожатие было сердечным и твёрдым. Надёжным.
"Должно быть, это и есть братские чувства", – подумал Итан. Товарищеский дух и ощущение родства, молчаливое понимание того, что они всегда будут принимать сторону друг друга.
– И последний совет, – сказал Уэст, по-дружески сжав его ладонь в конце рукопожатия. – В следующий раз, когда кто-нибудь будет в тебя стрелять... попробуй увернуться.
Глава 24
После полуночи Итан и Гарретт прибыли на Портленд-Плейс в экипаже, предоставленном Рисом Уинтерборном. Их сопровождала пара хорошо обученных и надёжных частных охранников, которые отвечали за безопасность его складов.
Изысканные типовые дома вдоль улицы Портленд-Плейс блистали в свете уличных фонарей. Особняк Дженкина, с дверью посреди фасада и примыкающими к нему угловыми домами по обе стороны, являлся одним из самых больших в ряду. Проехав мимо величественного портика перед входом, экипаж направился на узкую улочку, к конюшням позади, и остановился у чёрного входа, предназначенного для слуг и курьеров.
– Если мы не вернёмся через пятнадцать минут, – пробормотал Итан охранникам склада, – действуйте по плану.
Они кивнули в знак согласия и сверили карманные часы.
Итан помог Гарретт выйти из экипажа и посмотрел на неё со смесью беспокойства и гордости. Она была, как и он, вымотана, но пережила долгий, напряжённый, утомительный день без единого слова жалобы.
Они забрали страницы с доказательствами из дома Гарретт и направились на Принтинг-Хаус-Сквер, площадь в Лондоне, где располагались ведущие городские издательства газет. Земля здесь будто и впрямь дрожала от печатных станков, выполняющих множество прессующих движений в подвальных помещениях. Вскоре после того, как они вошли в здание "Таймс", их проводили в кабинет главного редактора, известный как “логово льва". Именно там они провели восемь часов в компании управляющих, ночных редакторов и авторов редакционных статей, пока Итан снабжал их фактами, именами, датами и подробными отчётами о преступных заговорах, за которыми стоял Дженкин и его группа заговорщиков в Министерстве внутренних дел.
На протяжении всего этого времени Гарретт была терпелива и стойко переносила все расспросы. Итан не знал ни одной женщины, которая могла бы сравниться с ней по выносливости. Даже после предшествующего сна и плотного питания, она ясно мыслила и была готова столкнуться лицом к лицу с любыми трудностями, которые их ждали впереди.
– Ты уверена, что не хочешь подождать меня здесь? – с надеждой спросил Итан. – Я вернусь через пятнадцать минут.
– Каждый раз, когда ты задавал этот вопрос, – ответила Гарретт крайне терпеливым тоном, – я говорила "нет". Почему ты продолжаешь спрашивать?
– Я подумал, это поможет сломать твоё сопротивление.
– Нет, я становлюсь только более упрямой.
– Придётся запомнить на будущее, – сухо сказал Итан, надвигая шляпу на глаза. Он посещал этот особняк только три раза за всё знакомство с Дженкином. Если повезёт, слуги не станут разглядывать его слишком пристально, и не узнают.
– Вот, – сказала Гарретт, протягивая ему белый платок. Она подоткнула отрез ткани за воротник, создав выпуклость, похожую на зоб Гэмбла. Её зелёные глаза встретились с его, и она ласково коснулась щеки Итана. – Всё будет хорошо, – прошептала она.
Со смесью удивления и раздражения он понял, что заметно нервничает. Казалось, будто части тела функционируют по отдельности, не синхронизируясь друг с другом. Итан сделал размеренный вдох, медленно выпустил воздух из лёгких и отвернул Гарретт от себя. Он осторожно взял её за запястье и завёл руку за спину, создавая ощущение, что ведёт пленницу насильно.
– Может, пока мы идём, мне стоит чертыхаться и сопротивляться, пока ты не подчинишь меня себе? – предложила Гарретт, вживаясь в роль.
Итан улыбнулся её энтузиазму.
– Нет,
Почувствовав дрожь, пробежавшую по телу Гарретт, он улыбнулся и потёр мягкую впадинку на её ладони большим пальцем.
В следующее мгновение его лицо стало непроницаемым, и он постучал в дверь.
Внутрь их проводил высокий и крепкий дворецкий с густыми бровями и копной волос, частично тронутой серебряными и белыми оттенками седины. Итан держал голову опущенной.
– Передайте Дженкину, что я доставил желаемую посылку, – хрипло произнёс он.
– Хорошо, мистер Гэмбл. Он вас ждал.
Дворецкий даже не взглянул на Гарретт, пока вёл их по дому. В интерьере особняка преобладали изогнутые формы: овальные ниши, круглые кессоны на потолке и апсиды, арочные коридоры. Итан счёл извилистый дизайн сбивающим с толку, отдавая предпочтение аккуратным прямым углам и линиям.
Они пересекли округлую приёмную перед личным кабинетом. Дворецкий проводил их в гостиную для джентльменов с обоями насыщенного тёмного цвета, позолоченной декоративной отделкой и толстыми малиновыми коврами на полу. На стене висели головы экзотических животных: львицы, гепарда, белого волка и других хищников. В очаге горел огонь, пламя подпрыгивало и извивалось, пожирая потрескивающие дубовые щепки. Воздух был горяч, как кровь.
Дворецкий вышел, закрыв за собой дверь.
Сердце Итана забилось, когда он увидел Дженкина, сидящего у камина с пачкой бумаг в руке.
– Гэмбл, – обратился к нему Дженкин, не отрываясь от страниц. – Подведи сюда свою гостью и отрапортуй.
Итан тайком погладил запястье Гарретт, прежде чем его выпустить.
– Всё прошло не совсем так, как планировалось, – резко ответил он, вытаскивая платок из-за воротника.
Дженкин вскинул голову. Он уставился на Итана немигающим взглядом, его зрачки расширились и, скрыв радужки, остались в окружении белоснежных белков.
Пока они пристально разглядывали друг друга, у Итана внутри шевельнулось что-то злобное и уродливое. На несколько ужасающих секунд он почувствовал, что завис в состоянии между желанием убить и разрыдаться. Место огнестрельного ранения, казалось, пульсировало. Он боролся с искушением оградить его, прикрыв ладонью.
Первым заговорил Дженкин.
– Гэмбл был так уверен, что выживет именно он.
– Я не убивал Гэмбла, – отрезал Итан.
Заявление удивило Дженкина почти так же, как вернувшийся с того света Итан. Не поднимаясь из кресла, шеф шпионской сети взял сигару с подставки на соседнем столе.
– А надо было, – сказал он. – Мне нет никакой пользы от Гэмбла, раз он не сумел убить тебя с двух попыток. – Его тон был холоден, но пальцы заметно дрожали, пока Дженкин зажигал сигару.
Итан понял, что они оба не в состоянии полностью взять свои чувства под контроль. Гарретт, напротив, была хладнокровна и почти расслаблена, медленно обходя комнату и, исследуя полки, шкафчики и картины. Поскольку она была всего лишь женщиной, Дженкин не обращал на неё внимания, сосредоточившись на Итане.
– Какова природа твоих отношений с Рэвенелами? – спросил Дженкин. – Почему они решили тебя приютить?
Значит, он ничего не знал. Итан поразился тому что существуют секреты недоступные Дженкину.
– Это не имеет значения, – ответил он.
– Никогда мне так не отвечай, – рявкнул Дженкин, возвращаясь к своей привычной энергичной манере общения. – Если я задаю вопрос, это имеет значение.
– Прошу прощения, – мягко отозвался Итан. – Я хотел сказать: не ваше дело.
На лице Дженкин появилось удивлённое выражение.
– Пока я восстанавливал силы, – продолжил Итан, – у меня была возможность дочитать Гамлета. Вы хотели узнать, что за отражение я увидел в пьесе. Вот почему я здесь. – Он замолчал, увидев проблеск интереса во взгляде пожилого человека. На него снизошло удивительное осознание того, что Дженкин, каким-то непостижимым образом, действительно питал к нему чувства, но при этом всё равно пытался убить. – Вы сказали, что в падшем мире Гамлет понял: нет ни хорошего, ни плохого, ни правильного... всё зависит только от мнения. Факты и правила бесполезны. Правда не имеет значения. – Итан заколебался. – Здесь есть какая-то свобода, так ведь? Это позволяет вам делать или говорить всё, что пожелаете, для достижения своих целей.
– Верно, – согласился Дженкин, пристально смотря на Итана. В его медных глазах танцевали блики пламени. Лицо смягчилось. – Я надеялся, что ты это поймёшь.
– Но это не всеобщая свобода, – сказал Итан. – Только ваша. Вы можете пожертвовать кем угодно ради своей выгоды. Можете оправдать убийства невинных людей, даже детей, говоря, что они ради высшего блага. Я не могу так поступать. Я верю в факты и верховенство закона. И верю во фразу, которую изрекла мудрая женщина не так давно: любая жизнь стоит спасения.
Казалось, глаза Дженкина потухли. Он взял спичку и подпалил обрезанный конец сигары, прикрываясь ритуалом.
– Ты наивный дурак, – произнёс он с горечью. – И понятия не имеешь, что бы я для тебя сделал. Какую бы власть ты мог заполучить. Я бы научил тебя видеть мир таким, какой он есть на самом деле. Но ты лучше предашь меня, после всего, что я тебе дал. После того, как я
– За мораль, – мягко поправил Итан. – Человек высокого положения должен знать разницу. Вам не место в правительстве, Дженкин. Ни один человек, который меняет свои моральные устои так же просто, как одежду, не должен властвовать над жизнями других людей.
На него снизошли покой и лёгкость, будто он освободился от бремени, которое тащил в течение многих лет. Итан взглянул на Гарретт, которая рассматривала предметы, расставленные на каминной полке, и почувствовал прилив нежности, смешанной с желанием. Всё, чего он хотел, это забрать её отсюда и найти где-нибудь кровать, где угодно. Не для того, чтобы заняться любовью... по крайней мере, пока... Он жаждал заключить любимую в объятия и заснуть.
Итан достал из жилета карманные часы и сверил время. Час тридцать утра.
– Газеты уже ушли в печать, – небрежно кинул он. – Один из редакторов "Таймс" сказал мне, что они могут выпускать двадцать тысяч экземпляров в час. Это означает, что станки отпечатают, по крайней мере, шестьдесят, возможно, семьдесят тысяч экземпляров к утру. Надеюсь, они правильно написали ваше имя. Я старательно вывел его на бумаге, на всякий случай.
Дженкин медленно отложил сигару на хрустальное блюдо, уставившись на своего ученика с поднимающейся яростью.
– Я почти забыл упомянуть о сегодняшней встрече, – сказал Итан. – У меня было полно интересных фактов, и журналисты очень хотели их услышать.
–
– Скоро мы это выясним.
Итан начал засовывать карманные часы обратно в жилет и чуть не уронил их, перепуганный звуком предмета прорезающего воздух, тошнотворного тупого удара по плоти, треска костей и крика боли.
Итан напрягся всем телом, готовясь дать отпор, но остановился в ответ на жест Гарретт. Она стояла рядом с Дженкином с кочергой в руке, в то время как пожилой мужчина согнулся пополам в кресле, схватившись за предплечье и вскрикивал от мучительной боли.
– Я целилась, по крайней мере, на три дюйма выше, – сказала Гарретт и возмущённо нахмурилась, глядя на железо в руке. – Наверное, потому, что она тяжелее моей трости.
– Зачем ты это сделала? – удивлённо спросил Итан.
Она взяла со стола какой-то предмет и показала ему.
– Вот что было вмонтировано в подставку для сигар. Он вынул его, когда зажигал сигару.
Когда Итан подошёл забрать у неё пистолет, Гарретт проговорила:
– Сэр Джаспер, кажется, верит, что создал тебя, и поэтому имеет право уничтожить. – Она посмотрела на стонущего в кресле человека холодными зелёными глазами и решительно сказала: – Он не прав по обоим пунктам.
В комнату ворвались дворецкий и лакей, за ними сразу же вбежали два охранника склада. Гостиная разразилась вопросами и криками, Гарретт отступила, позволяя Итану совладать с неразберихой.
– После того, как всё закончится, дорогой, – спросила она, повысив голос, чтобы он смог расслышать её поверх шума, – не могли бы мы найти место, где тебя никто
Глава 25
В последующие бурные дни у Гарретт обнаружилось множество причин для радости. Отец вернулся из отпуска в поместье герцога Кингстона на морском побережье, и, оказалось, что оздоровительные солнечные и морские ванны на свежем воздухе сотворили с ним чудеса. Его щёки подрумянились, он немного прибавил в весе, и пребывал в приподнятом настроении. По словам Элизы, которая также посвежела и светилась здоровьем, герцог и герцогиня, и все члены семьи Шаллон, портили, баловали и превозносили Стэнли Гибсона.
– Они смеялись над всеми его шутками, – рассказывала Элиза, – даже над той старой, про попугая.
Гарретт поморщилась и прикрыла глаза руками.
– Он рассказал свою шутку про попугая?
– Трижды. И в третий раз всем понравилось не меньше, чем в первый!
– Она им не понравилась, – простонала Гарретт, глядя на служанку сквозь пальцы. – Просто хозяева проявляли необычайную доброту.
– И герцог дважды сыграл в покер с мистером Гибсоном, – продолжила Элиза. – Вы упадёте в обморок, если я скажу, сколько он выиграл.
– Герцог? – слабым голосом спросила Гарретт, пока перед её глазами мелькали видения долговой тюрьмы.
– Нет, ваш отец! Оказывается, герцог
– Просто решила передохнуть, – ответила Гарретт тихим голосом. Герцог Кингстон, один из самых влиятельных людей в Англии, владел игорным клубом и сам управлял им в свои молодые годы. Он
Неловкость из-за того, что Шаллонам пришлось проявить такую щедрость, была быстро позабыта, когда Гарретт с радостью вернулась в клинику, к своим пациентам. Первый день начался с небольшой, но необходимой примирительной беседы с доктором Хэвлоком, который подошёл к ней с совершенно не свойственной ему нерешительностью.
– Сможете ли вы меня простить? – это был первый вопрос, который он задал.
Гарретт ослепительно улыбнулась.
– Здесь нечего прощать, – просто ответила она и застала его врасплох, неожиданно обняв.
– Это очень непрофессиональное поведение, – проворчал он, но не отстранился.
– Я хочу, чтобы вы всегда были со мной честны, – проговорила Гарретт, прижимаясь щекой к его плечу. – Я знала, что в тот момент вы пытались действовать мне во благо. Я не согласилась с вашей позицией, но, безусловно, её приняла. И вы не ошиблись. Просто мне неожиданно повезло, как и пациенту, который оказался крепким орешком.
– Недооценивать ваше мастерство было ошибкой. – Когда Гарретт отстранилась, Хэвлок посмотрел на неё ласковым взглядом, что делал крайне редко. – Я больше так не поступлю. И да, ваш молодой человек необычайно вынослив. – Приподняв белоснежные брови, он спросил с налётом комичного предвкушения: – Он собирается нанести визит в клинику? Я хотел бы задать ему пару вопросов о его намерениях по отношению к вам.
Гарретт рассмеялась.
– Я уверена, он так и поступит, когда появится возможность. Итан предупредил, что будет очень занят в течение следующих нескольких дней.
– Да, – посерьёзнев, сказал Хэвлок, – сейчас неспокойные времена, в Министерстве внутренних дел
– Полагаю, вы правы, – пробормотала Гарретт, несколько потрясённая этой мыслью. Итан так привык к абсолютной конфиденциальности и свободе... теперь он приспосабливался к изменившимся обстоятельствам.
Однако, ей не представилось возможности расспросить его лично. В течение последующих двух недель Итан ни разу её не навестил. Почти ежедневно он присылал сообщения, состоящие из нескольких предложений, поспешно нацарапанных на почтовых карточках. Иногда записки сопровождались букетиком свежих цветов или корзинкой фиалок. Гарретт пришлось выискивать информацию в газетах, чтобы отследить его ежедневное местонахождение. "Таймс" потрясла нацию серией статей, касающихся незаконных частных детективных подразделений, которые действовали по указке Министерства внутренних дел. Итан не сидел на месте, так как его участие постоянно требовалось в многочисленных расследованиях и конфиденциальных встречах.
То что Дженкин оказался замешан в несанкционированном сборе информации, и так было достаточно скверно. Но когда стало известно, что он затевал заговоры с воинствующими радикалами и известными преступниками, ради уничтожения перспективы автономии Ирландии, это вызвало общественное негодование. Дженкин и его секретная служба были распущены, а большинство его действующих агентов попали под арест.
В короткие сроки обнаружили пропавшую партию взрывчатых веществ из Гавра, а её исчезновение окончательно связали с действиями особой разведки Министерства внутренних дел. Вскоре последовала отставка лорда Тэтхема, министра внутренних дел. Обе палаты парламента назначили следственные комитеты и запланировали слушания для выяснения масштабов коррупции в Министерстве.
Головы полетели с плеч. Фред Фелбригг был вынужден подать в отставку и предстать перед следствием по обвинению в свершении незаконных действий и процедур. Тем временем в столичной полиции начался настоящий хаос. Стало очевидно, что требуется значительная реорганизация всей структуры правоохранительных органов, хотя, ни у кого не было хороших идей относительно того, как действовать дальше.
Для Гарретт имело значение только благополучие Итана. С тех пор, как он вернулся из Гэмпшира, его захлестнула бурная деятельность, когда на самом деле ему следовало отдыхать. Мешала ли такая активность процессу выздоровления? Нормально ли он питался? Гарретт ничего не оставалось, как погрузиться в работу и терпеливо ждать.
На четырнадцатый день, после того как Гарретт осмотрела последнего пациента, она делала записи, стоя у высокого рабочего стола, когда в дверь неожиданно постучали.
– Доктор, – раздался голос Элизы. – Здесь ещё один пациент.
Гарретт нахмурилась, отложив ручку.
– Я никого не записывала.
После паузы Элиза сказала:
– Случай экстренный.
– В каком смысле экстренный?
Ответом была тишина.
Гарретт сначала бросило в жар, потом в холод, а пульс бешено забился. Она заставила себя подойти к двери, хотя все инстинкты кричали, что надо бежать. С большой осторожностью, она повернула ручку и отварила дверь.
Во всей своей красе, прислонившись плечом к дверному косяку и улыбаясь ей, стоял Итан. От восторга у неё закружилась голова. Он был ещё красивее, чем она помнила, от него ещё больше захватывало дух и будоражило все чувства.
– Гарретт, – произнёс он тихо, как будто её имя олицетворяло дюжины разных прекрасных вещей, и ей пришлось напрячь колени, чтобы не растаять прямо перед ним.
"За две недели ни одного, даже короткого, визита", – сурово напомнила она себе.
– У меня нет времени на ещё одного пациента, – сказала Гарретт, нахмурив брови.
– У меня серьёзное заболевание, – угрюмо произнёс он.
– О?
– Обострение старой травмы дверцовой кости.
Чтобы не рассмеяться, ей пришлось яростно прикусить щёки с внутренней стороны и прочистить горло.
– Боюсь, тебе придётся самому об этом позаботиться, – ответила она.
– Мне нужна профессиональная помощь.
Сложив руки на груди, она посмотрела на него, сощурив глаза.
– Я ждала и волновалась две недели, а ты заявляешься без предупреждения, желая, чтобы я...
– Нет, нет,
Внутри неё разгорелось страстное томление, словно подожжённый фитиль. Она шире распахнула дверь и отступила на обессилевших ногах.
Итан переступил порог, закрыл дверь ногой и прижал Гарретт к стене. Не успела она перевести дух, как его рот завладел её губами. Поцелуй был пронизан многолетней жаждой и порочными, мучительными мечтами. Она тихо застонала, выгибаясь ему навстречу, теряясь в ощущении той силы, которую он излучал. Итан обхватил ладонью её щёку и нежно погладил.
– Мне не хватало тебя каждую минуту, – прошептал он, лаская её губы своими, нежнейшими прикосновениями. Итан отстранился, и посмотрел на Гарретт, в его глазах светилась улыбка. – Но я помогал наводить порядок в столичной полиции, восстанавливал разрушенное и собирал все части заново. Давал показания перед двумя комитетами, и обсуждал новые перспективы работы... – Он наклонился, поцеловать обнаженную часть её шеи горячими ищущими губами.
– Полагаю, это хорошие оправдания, – неохотно признала Гарретт и снова отыскала его губы. После ещё одного крепкого, восхитительного поцелуя, она открыла глаза и спросила, витая в облаках: – Какие перспективы сулит работа?
Он прикоснулся своим носом к её.
– Они хотят назначить меня заместителем комиссара. Я организую новый отдел по расследованиям с различными подразделениями, и начальник каждого подразделения станет отвечать непосредственно передо мной.
Гарретт удивлённо уставилась на него.
– Кроме того, я сам наберу двенадцать детективов, обучу их и буду контролировать, как сочту нужным. – Он умолк и неуверенно рассмеялся. – Не знаю, выйдет ли из этого что-то хорошее. Они предложили мне работу только потому что половина инспекторов Фелбригга уволилась, а остальные в тюрьме.
– Ты прекрасно справишься, – сказала Гарретт. – Вопрос в том, хочешь ли?
– Хочу, – признался он с кривой усмешкой, и на его щеке появилась ямочка, которую она так обожала. – В основном мне придётся придерживаться обычных часов работы. Предложение включает прекрасный дом на Итон-сквер и прямую телеграфную линию со Скотланд-Ярдом. После некоторых переговоров я заставил их дать в нагрузку фаэтон и пару лошадей под стать для моей жены.
– Для твоей жены, – повторила Гарретт, и от этих слов в её животе запорхали бабочки.
Итан кивнул и полез в карман.
– Я не стану делать это привычным способом, – предупредил он, и она задыхаясь рассмеялась.
– Ну и прекрасно.
Он вложил что-то гладкое и металлическое в её ладонь. Она посмотрела вниз и обнаружила, на сверкающей серебряной цепочке, отлитый из серебра свисток. Заметив, что на нём что-то выгравировано, она пригляделась повнимательней.
"Всякий раз, когда я тебе нужен".
– Гарретт Гибсон, – начал он, – Ты обладаешь редким даром исцеления, я живое тому подтверждение. Но если не выйдешь за меня замуж, тебе придётся лечить моё разбитое сердце. В любом случае, боюсь, от меня тебе не отделаться, ведь я слишком сильно тебя люблю, чтобы быть без тебя. Ты станешь моей женой?
Она посмотрел на него сквозь пелену, застилающую её лучистые глаза. Радость переполнила Гарретт, и она потеряла дар речи.
Вскоре она обнаружила, что, когда улыбаешься, трудно дунуть в свисток.
Но Гарретт справилась с задачей.
КОНЕЦ
Текст представлен исключительно для ознакомления, после прочтения вы обязательно должны удалить его.
Послесловие
фр. En guarde - к бою, longe - выпад
Фехтовальная фраза является сочетанием фехтовальных темпов, непрерывно следующих один за другим.
Старинная шотландская марка Виски.
Сокращение от O cuisle (ирл.яз) , буквально "О, биение моего сердца".
Хорнпа́йп — народный танец под синкопированную мелодию.
Корне́т— медный духовой музыкальный инструмент.
Bandy-Shanks. В середине 19 века был такой журналист Henry Mayhew, выпустивший серию книг под названием London Labour and the London Poor. В одной его статье он приводит разговор с лондонским воришкой и он рассказывает кухню воровского мира изнутри. Они разговаривали на сленге и давали констеблям имена вроде: Bull`s head - Быкоголовый, Bandy-Shanks - Кривоножка.
The Lancet — еженедельный рецензируемый общий медицинский журнал. Один из наиболее известных, старых и самых авторитетных общих журналов по медицине.
Сладкий английский рождественский пирог - сладкий пирог британского происхождения, наполненный смесью сухофруктов и специй под названием "фарш", который традиционно подают во время рождественского сезона в большей части англоязычного мира.