В сборник включены два произведения, в которых рассказывается об особенном удовольствии — наслаждении болью. В повести «Орден Розги» рассказывается о секретном женском клубе, участницы которого только играли в жестокость. А вот в рассказах из цикла «Дрессаж» дамы мучили своих рабов по-настоящему.
1.0
Лора-Хаус, Бейзуотер, 10 апреля 1868 г.
Дорогая Мэрион!
Полагаю, ты пыталась выяснить, что происходило со мной за те три года, что прошли с нашей последней встречи у лорда Е. Могу предположить, что сейчас ты вовсе не горишь желанием получать от меня письма и, возможно, даже считаешь, что я забыла о нашей старой дружбе. Уверяю тебя, дорогая, это совсем не так. Сначала я немного поездила по миру, а потом два года провела в Париже в двух различных домах, узнав за это время столько, сколько другие узнают за целую жизнь. Я знаю, что ты сейчас заперта в скучном месте с пожилой леди, и в твоем нынешнем положении ты даже представить не можешь, что происходит в домах, где жизнь бьет ключом.
В последнем доме, где я работала, я была одной из шести служанок. На каждой из нас лежала обязанность заботиться об определенной части туалета нашей госпожи. Я нанялась туда, оставив одну мрачную, суровую женщину, которая допускала в своей одежде лишь два цвета — коричневый и серый. К тому же она была ревностной прихожанкой, так что можешь себе представить, какая резкая перемена произошла в моей жизни. Естественно, это место мне быстро наскучило, и я была очень рада, когда маркиза Сен-Валери взяла меня к себе на службу.
Ее муж, маркиз, был очень гордым, но очень бедным человеком, поэтому он и женился на дочери банкира, который, по слухам, обладал баснословным состоянием. Выйдя замуж и получив от мужа высокий титул, маркиза сразу же заняла достойное положение среди элиты парижского общества. И тогда она решила, что сделает все, чтобы никто не смог сравниться с ней в роскоши.
Дорогая, никаких слов не хватит, чтобы описать всю роскошь и блеск этой дамы. Ее дом, кареты, слуги, а уж тем более наряды каждый день обсуждались во всех салонах Парижа. А когда она появлялась в обществе, за ней всегда следовала свита поклонников и подхалимов. Приемы в ее собственном доме, казалось, длились с ночи до утра. Ее платьями восхищались все модницы Парижа, и если какая-нибудь портниха упоминала, что сейчас она шьет для маркизы, будь уверена, в ее ателье целый день толпились дамы, желающие хоть одним глазком взглянуть на платье, в котором собиралась появиться Царица Моды.
Маркиза была пышной цветущей женщиной с белоснежными руками и грудью, ей шла любая одежда, и я не знаю никого, кто мог бы сравниться с ней в ее прихотях. До того, как я попала к ней, мне казалось, что я много знаю о разных сторонах жизни, но в ее доме я узнала такие вещи, о существовании которых даже не подозревала. Если бы мы могли встретиться хоть на денек, я порассказала бы тебе невероятных историй! Возможно, кое-что мне удастся рассказать в письме. Теперь после работы в ее доме и в том месте, где я нахожусь сейчас, даже самая фантастическая сплетня о занятиях утонченных дам, не сможет удивить меня.
У маркизы было шесть служанок, одной из которых была я. У каждой из нас имелись свои конкретные обязанности. Например, я следила за прической госпожи, и хочу тебе сказать, это была не самая простая работа, поскольку волосы были ее самым слабым местом. Они были тонкими и слабыми, однако раз уж ее наряды были верхом великолепия, то и прическа должна была соответствовать. Ею я и занималась. А между прочим, бывали дни, хозяйка меняла прическу по шесть раз. Утром она носила прически под обруч, как у Мадонны, для прогулки в карете ей нужно было завивать локоны, а для вечера — прическа в стиле мадам Помпадур. И ей ничего не стоило просто сесть и ждать, пока все будет готово, так что мне приходилось изрядно повозиться.
Вторая девушка ведала ее туалетами, на третьей было белье, четвертая должна была заботиться о ее чулках и туфлях. Еще одна служанка отвечала за ванну и соответствующее белье, и то тоже была та еще работка. Маркиза была ужасно привередлива в отношении духов и пудры. Кроме того она имела привычку в самый последний момент передумать и захотеть принять ванну с другими маслами. И как же она бранилась, если воду не могли сменить за пару секунд.
Еще была старшая над нами девушка, которая должна была отвечать за туалеты госпожи и следить за ее внешностью в целом — и горе ей, если госпожа была недовольна! При всем богатстве и утонченном вкусе госпожа имела чрезвычайно грубый характер. Кроме того, имелись пажи — уж не знаю, в каком количестве. Казалось, они были повсюду, одетые в разнообразнейшие причудливые ливреи: один — чтобы разносить письма, другой — приносить прохладительные напитки, третий — на подхвате, и так далее и так далее. В самом деле, хозяйкиным капризам и причудам не было конца, и я долгое время удивлялась, зачем ей нужно так много слуг и как она со всеми ними справлялась.
Вскоре я это выяснила. Как и многие современные женщины, хозяйка применяла телесные наказания и держала слуг в послушании с помощью розог. Я готова поклясться, что ты никогда не видела ничего подобного с тех самых пор, как мы с тобой служили у мадам Дюотон. Помнишь, как мы с тобой тайком пороли друг друга, когда мадам думала, что мы уже спим? Мы тогда были совсем неумелыми, но с того времени я многому научилась, и теперь знаю, что страсть к розге может возрастать. Я стала такой же горячей поклонницей розог, как и те дамы, у которых я служила, а среди них были госпожи, которые такое особенно любили.
Мадам Сен-Валери держала своих служанок и пажей в ежовых рукавицах и приучила нас почитать розгу, хотя она сама была напрочь лишена искусности в ее применении. Сначала она секла вполне терпимо, но в конце, как правило, распалялась до неистовства. Не сосчитать, сколько раз за время службы у маркизы я страдала от жгучей боли. Впрочем, даже если госпожа и била слишком усердно, то и лекарство от наших ран она знала превосходное. Целебным пластырем нам служили двадцатифранковые билеты, заживляющие все рубцы от хозяйской розги. Я получила очень много таких подарков, и могла бы скопить целое состояние, если бы не была столь расточительна. Но тут уж ничего не поделаешь, ведь я жила среди людей, которые швырялись деньгами, как грязью, и для которых пятифунтовый билет значил меньше, чем для нас с тобой один пенни.
В конце концов я была вынуждена покинуть маркизу: я больше не могла выдерживать приступы ее раздражения. Конечно, хорошо иметь такую солидную прибавку, но порка теперь происходила слишком часто, ибо ни хозяйке, ни старшей девушке уже ничем нельзя было угодить. По счастливой случайности, моя теперешняя госпожа как раз искала себе еще служанку, ей понравилось, как я делаю прически маркизе, и она взяла меня к себе. Я все еще говорю о ней, как о госпоже, но на самом деле я сейчас прислуживаю ее матери — противной старой карге. А все потому, что я попала в своего рода немилость.
Долгое время мы жили в замке Флорис, расположенном под Туром, и там мы постоянно развлекались и веселились, поэтому время пролетало незаметно. Однако моей госпоже пришлось уехать оттуда, и ты скорее всего еще увидишь ее имя в газетах. Она сказала своим друзьям, что хочет побыть дома, отдохнуть и поправить здоровье, но это лишь отговорка. Ее супруг и мой господин поспешно увез ее и меня из замка и отправил нас вместе сюда совсем по другой причине. Как ты думаешь, какой? Из-за одного веселого и очень секретного клуба, членами которого были и другие дамы. Туда всегда допускались только женщины. А то, как о нем прознал господин — это очень смешная история. В любом случае, нам пришлось оттуда уехать, а хозяин до сих пор гневается.
Ты спрашиваешь себя, чем же таким страшным мы занимались в этом клубе. Так вот, там любили разговоры, платья и розги. Да-да, моя дорогая, это было совершенно обычное флагелляционное общество, где умели применять розгу правильно и делали это со всеми надлежащими церемониями. Женщины практиковали порку во всех мыслимых и немыслимых формах. Пороли других и сами подвергались наказанию. Однажды в одной из высокопарных газет я наткнулась на заметку, где говорилось об отрицательном отношении к «варварскому» применению розог и об отмене телесных наказаний в домах и школах. И я подумала, как же мало знает этот газетный люд! Думаю, что мы с тобой могли бы многое им порассказать.
Ты, должно быть, хочешь узнать, что сейчас в моде. Но все это ты можешь увидеть и в Англии, хотя, конечно, английские дамы не посвящают ей столько времени, сколько французские. А все потому, что англичанки во многих отношениях не столь искушены. Живя в турском замке Флорис, в этом старинном веселеньком местечке, я узнала о моде столько, сколько могла бы усвоить только в Париже. Замок был древним сооружением размером с целый город, и там собралось большое общество. Каждый день женщины появлялись в салоне в новых нарядах, уж не говоря о том, что они надевали в личных покоях. Мне известно, что моя госпожа за время пребывания там потратила целое состояние. В своих комнатах, где ее могла видеть только я, она надевала кружевное белье, вышитые туфли и кружевные чулки. И это нехитрое одеяние стоило таких денег, что их с лихвой хватило бы, чтобы целый год кормить и одевать большую семью.
Граф Флорис не жалел средств, чтобы его гости всегда были довольны. Его замок, расположенный в укромном местечке, на расстоянии многих миль до ближайшего города, был великолепно украшен и обставлен роскошной мебелью. Граф был холост, и, наверное, это объясняет некоторые капризы его гостий, которые не позволили бы себе подобных выходок в присутствии хозяйки.
Комнаты для переодевания в замке были убраны с утонченной изысканностью. На окнах висели голубые портьеры, замечательно сочетавшиеся с мебелью, обитой серебристым атласом. А для того, чтобы эти оттенки не портили цвет женских лиц и чтобы не меркло великолепие туалетов, повсюду были развешаны спокойные белые занавеси, полы и обои тоже были белыми. В эти комнаты всегда было особенно приятно заглянуть ночью, когда все женщины переодевались там в свои вечерние наряды.
Один из нарядов моей госпожи, который она надела на бал, вызвал небывалое восхищение и зависть, поскольку он был прислан ей из Парижа и сшит самой Элизой по фасону, который придумала хозяйка. Ты знаешь, что она смугла, поэтому для своего платья выбрала янтарный цвет; она надела юбку с кринолином, который почти не отличался от тех обручей, что были в моде сто лет назад, когда женщины могли носить каркас на каждом боку. Сейчас от этой моды мало что осталось — только легкие приспособления, чтобы немного поддерживать платье; но, помяни мое слово, нынешние юбки еще превратятся в прежние, по столетней моде, вот увидишь. Подол платья был оторочен кружевом, а в качестве лифа на моей госпоже была новая комбинация, которая одновременно служила манишкой и корсажем. Верхняя часть платья была украшена воланами из желтого атласа с кружевом, и такими же были рукава.
Моя госпожа всегда носит платья с рукавами, хотя здесь они не в моде. Однако она говорит, что нескромно носить драгоценные украшения и легкие веточки искусственных цветов прямо на лямках платья, чтобы руки оставались полностью открытыми. Хотя дело тут вовсе не в скромности, а в ее муже! Однажды она появилась перед ним в наряде с открытыми руками, так он пришел в ярость и заставил ее надеть более скромное платье. Помнится, моя госпожа тогда очень рассердилась на него, потому что ее фигура очень хороша, и ее грудь и руки стоят того, чтобы на них смотрели. А теперь ей приходится делать вид, что нынешняя мода ей не по вкусу.
Вернемся к ее наряду. Тогда на ней были еще шелковые чулки со стрелками по бокам, нового розового оттенка, который больше всего напоминает самый нежный оттенок розовато-лилового. И в довершении наряда госпожа надела желтые туфельки на высоких золоченых каблуках. Носки этих туфелек были украшены в стиле Марии-Антуанетты: на носках были прикреплены розетки синего цвета, отороченные черным кружевом, с бриллиантами по краям и рубинами в центре.
У моей госпожи восхитительные ноги, она знала это и ей нравилось, когда ими восхищались. Ее ноги рисовали художники, лепили скульпторы и воспевали поэты, и это неудивительно. Я служила у многих красивых женщин, но таких восхитительных колен и икр, как у этой дамы, больше не видела. Именно ее ноги год или два назад привлекли внимание некой особы из королевской семьи, из-за чего разразился большой скандал. Ведь моя госпожа вполне годится ему в матери, но, когда дело касается красоты, возраст не имеет значения.
Тогда на хозяйке был желтый шлейф с шестью воланами по низу юбки, а поверх — атласная туника очень интересного покроя. Передняя часть юбки была квадратной и короткой, как передник, а задняя сторона состояла из трех полотнищ, разделенных черными кружевными оборками, нижняя из которых шла и спереди по краю передника. Оборки по бокам скреплены большими звездами из голубых цветов с бриллиантами и рубинами, и такие же звезды были у дамы в волосах. Это весьма необычный костюм, но он очень шел моей госпоже.
На том же балу присутствовала молодая дама в настолько открытом платье, что при малейшем движении ее грудь оказывалась обнаженной. Ее плечи прикрывали лишь легкие гирлянды из искусно сплетенных подснежников. Таким образом, абсолютно обнаженными оказывались великолепные руки, столь же безукоризненные, как и ноги моей госпожи. Они напоминали белоснежный мрамор, и их выгодно подчеркивал темно-розовый цвет платья. Ее руки были очень красивы, и эта девушка заботилась, чтобы и другие знали об этом.
Еще одна дама имела столь прекрасную шею, что никогда не надевала ожерелий и высоких воротников, доходящих до горла. Она носила темно-синее платье, украшенное белым кружевом и жемчугом, а также жемчужные нитки в волосах. Рассказы о богатстве и экстравагантности этих дам могут показаться сказкой, и я нисколько не удивляюсь, что мой господин так злится, хотя моя госпожа вовсе не так легкомысленна, как некоторые из тех женщин.
Убранство наших комнат было поистине великолепным. Спальня по последней моде была обтянута парижским атласом, который я нахожу просто безобразным. Гардеробная моего господина и госпожи была смежной, однако при этом их комнаты были отделаны по-разному. Покои моей госпожи были выдержаны в желтых тонах с вкраплением пурпура. Там были роскошные кружевные шторы и очень милый туалетный столик. И хотя мы привезли с собой собственные принадлежности, граф приказал, чтобы, невзирая на любые издержки, ее комната была оформлена со всей возможной изысканностью. Из этой комнаты вела дверь в ванную с серыми драпировками, оживленными голубыми и золотыми узорами, и с купальными приспособлениями из белого мрамора. Ванная отапливалась печью, которую, при необходимости, можно было использовать для подогрева полотенец. На окнах были изображены гербы де Флорис, которые также были вытканы и на всем столовом белье замка. Постельное белье было чрезвычайно изысканным. Простыни и наволочки из тончайшего батиста были сотканы по специальному заказу графа, с его монограммой на углах и каймой из цветков лилии. Ах, Мэрион, граф оказался настоящим джентльменом: когда мы с госпожой были вынуждены уехать, он подарил мне кошелек с десятью луидорами. Что и говорить, служанки не менее очаровательны, чем их госпожи, а у мужчин есть глаза.
Но ты, должно быть, сгораешь от нетерпения узнать подробности о том, как был основан тот клуб и что происходило на его собраниях. Как это ни странно, но все началось с одного недоразумения, произошедшего в комнате моей госпожи. Однажды вечером после того, как моя госпожа приняла ванну, я начала готовить ее к выходу. Она сидела в сорочке и свободном халате, а я надевала ей чулки, и тут в дверь постучала леди С. Об этой почтенной даме и ее служанках ходило много странных слухов. Она была страстной, высокомерной женщиной и часто оказывалась в скандальных ситуациях из-за своей страсти к розге, заходившей так далеко, что ее служанки менялись каждый месяц, не в силах выносить постоянные наказания. Ее нынешняя горничная Стивенс была похожа на настоящую разбойницу, и я не думаю, что ее сиятельство применяла к ней свои обычные методы, это было слишком рискованно. Увидев мою госпожу полураздетой, леди С. зашептала что-то ей на ухо.
— О, это ужасно! — воскликнула моя госпожа.
— Что же ужасного, дорогая? Это обычная практика.
И затем она что-то добавила еще тише, так что я не слышала даже шепота, и моя госпожа рассмеялась.
— Отошли же свою служанку, — сказала леди С., — и мы попробуем.
— Энсон, спуститесь вниз, я скоро позову вас, — приказала госпожа.
«Ну уж нет, — сказала я себе. — Если тут будет происходить что-то интересное, я никуда не уйду».
Я догадывалась, чем они собирались заняться, и была недалека от истины. Сделав вид, что ухожу, я подкралась к двери, которая отделяла комнату госпожи от комнаты ее супруга, и заглянула в замочную скважину. Дамы заперли дверь, однако ключа в замочной скважине не было и я могла видеть все, что происходит внутри.
— Итак, за дело, — произнесла леди С.
— Но где же мы возьмем розги? — спросила моя хозяйка.
— О! Моя дорогая, это не проблема.
С этими словами она открыла окно и сломала несколько тонких веточек росшего снаружи миртового куста, тем самым изрядно его оголив. Быстрым движением она освободила ветки от листьев и, подняв с пола голубую вышитую подвязку с серебряной бахромой, связала веточки вместе.
— Конечно, не достаточно длинная для толкового использования, но, чтобы попробовать, хватит, — сказала она. — Давайте, госпожа моя, поцелуйте розгу.
Со смехом моя хозяйка встала на колени и прикоснулась губами к розге. Затем леди С. подняла подол ее сорочки и закрепила его булавками у воротника. После этого, опрокинув мою хозяйку себе на колени, она стала основательно ее пороть. Миртовые ветки оказались слишком хрупкими и разлетались в щепки при каждом ударе. Но когда от них ничего не осталось, леди С. не растерялась и не оставила в покое мою госпожу. Она задрала свою отвратительную толстую ногу, сняла туфлю и продолжила шлепать мою госпожу ею. Что это была за туфля! Она уже не раз служила свою службу на балах и была изношена и испачкана по краям. Видимо, леди С. не была столь привередлива в отношении своих ног, как моя госпожа, которая заботилась о своей обуви даже в интимной обстановке собственных комнат. А леди С., видимо, было наплевать на обувку, к великому раздражению Стивенс, которая уже и не надеялась, что вещи, которые должны были по праву достаться ей, будут в удовлетворительном состоянии. У меня до сих пор стоит перед глазами это зрелище: старуха, размахивающая поношенной розовой туфлей.
В тот момент по выражению лица моей хозяйки было видно, что ей противно, что к ее коже прикасается эта туфля, ведь у госпожи была изумительная упругая плоть, ее смуглая кожа была чистой и гладкой, а каждый удар гибкой туфли оставлял красную отметину. Дамы опасались громко шуметь, поэтому порка была не слишком суровой, однако моя госпожа все равно с непривычки дергалась и стонала.
Когда меня позвали, а я, будь уверена, к тому времени уже отошла на некоторое расстояние от этой комнаты, хозяйка была вся красная и на взводе. Войдя в комнату, я сделала вид, что ничего не заметила, поэтому моя госпожа вряд ли догадалась, что я наблюдала все происходившее. Старая ведьма леди С. уже обулась и направилась к своим комнатам с таким строгим и суровым видом, будто в жизни своей не была замешана ни в каких проделках. «Этим дело не кончится», — сказала я себе и оказалась права, поскольку ты знаешь, моя дорогая, как розга разжигает страсть в тех, кто ею пользуется.
Некоторое время спустя подобное повторилось снова, но на этот раз в комнате госпожи собрались уже три женщины, которые по очереди ложились под розгу, а потом применяли их сами. Для этого случая моя госпожа своими руками сделала розгу из тонкого китового уса, и, должно быть, это была жгучая штучка, судя по тому, как неловко присаживались дамы после ее использования.
Эти развлечения продолжались какое-то время, и вот однажды утром госпожа приказала мне собрать ее с большей тщательностью, чем обычно. В то утро длинная процессия, состоявшая практически из всех молодых дам, гостивших в замке, направилась к графу с забавной просьбой: они желали, чтобы в их распоряжение отдали курительную комнату, которая лучше других подходила для их нужд. Естественно, господам не хотелось уступать такое уютное местечко, где можно отдыхать и развлекаться по своему усмотрению, не боясь быть потревоженным. Однако у дам были веские причины на то, чтобы заполучить именно эту комнату.
Но я слышу звук колес и значит скоро понадоблюсь моей госпоже, так что сейчас у меня не достает времени, чтобы рассказать тебе, для чего им требовалась эта комната. Как только у меня появится свободный часок, я снова тебе напишу, так как из всей этой затеи получилось нечто очень забавное. Твоя любящая подруга,
P.S. В следующих письмах я буду вести свой рассказ так, будто все еще живу в замке Флорис и участвую в развлечениях тех дней.
Дорогая Мэрион!
С того момента, как я написала тебе, у меня не было ни одной возможности снова взять в руки перо. А все потому, что моя госпожа болела. Она говорит, что это невралгия, хотя, как по мне, так дело в очередной вспышке раздражения. Хотя это не важно. Но вот у меня наконец-то появилась минутка для себя. На чем я в прошлый раз остановилась? Ах да, вспомнила! Я написала о том, как дамы попросили графа отдать в их распоряжение курительную комнату.
В конце концов они получили ее, а мужчинам пришлось искать себе новое пристанище. Это вызвало множество шуток и веселья, граф сначала предложил дамам выбрать любое другое помещение в замке, но им хотелось заполучить именно эту комнату, и они своего добились.
Курительная комната представляла собой пристройку к задней части замка. При ней имелись две прихожих, в одной из которых мужчины раньше оставляли шляпы и трости, а другая была обустроена под уборную. Из каждой из этих прихожих в комнату вела отдельная дверь. Внутри комната была отделана роскошными обоями в темно-красных тонах с золотом и обставлена резной мебелью из черного дерева. В противоположной от двери стороне комнаты было устроено огромное ложе, покрытое подушками. Дамам оно показалось очень удобным, и они сделали его председательским местом. Ушло несколько дней, чтобы приготовить комнату для их занятий.
А тем временем одна из дам, княгиня З., русская дворянка и блистательная красавица, поехала в Париж. Она не позволила никому сопровождать ее, хотя любой мужчина в замке был бы рад пойти за ней на край света, чтобы прислуживать ей. И это нисколечко не удивительно, потому что она была очаровательной крошкой, изящной и обворожительной. Как и моя госпожа, она была брюнеткой, лишь на тон посветлее, и ее шелковистые каштановые волосы ниспадали на плечи самыми прелестными локонами, какие мне только доводилось видеть. Она их никогда не укладывала по моде, так как очень ими гордилась, и совершенно правильно делала. Говорили, что у нее самая маленькая ножка в Европе, и, похоже, что это было так, потому что ее туфельки были похожи на обувь ребенка. О княгине ходило множество разных слухов, и всем было известно, что ее красота угрожала спокойствию души императрицы или императора, и именно поэтому она гостила в замке графа де Флориса, а не при дворе.
Она с шиком отбыла в Париж со своими служанками. Она делала все так, как ей хотелось, а ее дорожная свита была под стать королеве. Свой отъезд она объяснила необходимостью встретиться со своим поверенным, но были и другие причины, и дамы переглядывались, посмеиваясь, когда княгиня говорила об этом с особой важностью. Они все прекрасно знали цель ее поездки, и при виде длинной коробки, внесенной в ее гардеробную, не проявляли столь откровенного любопытства, как некоторые из числа ее ближайших друзей-мужчин.
Дамы должны были в первый раз собраться в курительной, как только княгиня вернется. А пока у слуг было время, чтобы привести в порядок комнату, убраться там, вынести принадлежавшие мужчинам вещи и уничтожить въедливый запах табака, что надо сказать было совсем непросто после многих лет курения в этой комнате. Но граф строго наказал слугам, что, на чем бы ни настаивали женщины, все должно быть сделано, и милой старушке-домоправительнице пришлось тяжело среди ворчания господ, суетливого нетерпения дам и протестов слуг.
Но в итоге комната была очень тщательно убрана и отдана в полное распоряжение дам. Одно кресло поставили возле ложа, а другие расставили по всей комнате. Около места председательницы была установлена широкая оттоманка почти такой же высоты, как кресла, а по обеим сторонам ее поставили два многосвечных канделябра, которые больше подходили для зала, чем для такой небольшой комнаты. На висевших на стенах полочках для табакерок и сигарных коробок поместили вазы с цветами. Господа смеялись над этими приготовлениями и дразнили дам, а парочка даже настойчиво пыталась дознаться у своих жен, что они там затевают. Но их попытки что-либо узнать не увенчались успехом, поскольку женщины лишь отшучивались в ответ на любые вопросы и избегали прямых ответов.
Сначала к этому обществу примкнули только замужние дамы, но затем присоединились и другие, так что к тому времени, как я покинула замок, почти все гостьи, за исключением самых престарелых, стали членами этого общества. Я прекрасно знала, для чего они собирались, поскольку «прислушивалась к происходящему», как было сказано в одной пьесе. И я поняла, что рано или поздно понадоблюсь, и, действительно, меня позвали в первую же ночь.
Все дамы договорились, что наденут маскарадные платья, что означало прийти как можно более обнаженной. Одна юная новобрачная пришла, одетая, почти как Уна, только, конечно, без сопровождения льва. Да что там — практически без всего. Ее единственным одеянием была легкая прозрачная туника из переливающейся ткани, и все ее прелести были видны при каждом движении, а у этой дамы была очень красивая фигура.
Моя хозяйка на первый вечер оделась как прекрасная мексиканская туземка дикарка, в огненной шелковой юбке с перьями, в телесного цвета корсаже без рукавов и настоящей тигровой шкуре, свисавшей с плеч. На ноги дама надела кожаные сандалии, отделанные мехом. Ее черные волосы свободно падали ей на грудь и плечи, в них были вплетены бусины, имитирующие росу, что делало ее необычайно красивой. И было очень жаль, что все это смогут увидеть только дамы. Когда я закончила наряжать ее и накинула ей на плечи мантию, в комнату поспешно вошла леди С.
— Без наших служанок ничего не выйдет, — сказала она. — Нам так много всего потребуется, что мы сами только все испортим.
— Но ведь для этого придется посвятить их в наши секреты, — ответила моя госпожа. — Я бы могла доверять Энсон, но о других этого не скажешь.
— Нам нужен кто-нибудь, — проговорила леди С. — Как председательница клуба я не смогу обойтись без помощницы, чтобы… чтобы…
— Прекрасно понимаю, — со смехом сказала моя госпожа. — Что ж, Энсон подойдет для этой должности, только ей нужно будет пройти обряд посвящения.
Дамы рассмеялись, и я почувствовала себя несколько неуютно, поскольку у меня были смутные подозрения насчет того, в чем заключалось это посвящение. Но мое любопытство победило отвращение к церемонии, и я молча поклонилась. Моя госпожа приказала принести кашемировый пеньюар и несколько предметов дамского белья из ее шкафов и разложила их перед собой на диване.
— Это как раз подойдет, — сказала она. — Оденьтесь, как можно лучше, Энсон, на случай, если нам потребуется ваша помощь. Аккуратно уложите волосы, наденьте кружевную шляпку и эти вещи. Больше ничего.
Я снова поклонилась, и моя госпожа с подругой ушли вниз. Я осталась готовиться к предстоящему введению в должность прислужницы прекрасных флагеллянток, а я знала, что именно ими они и были. До этого вечера они собирались в комнате моей хозяйки и секли друг друга розгами. Но ни одна служанка при этих упражнениях не присутствовала, я лично следила за этим, поскольку мне никто из них особо не нравился. Французские горничные не любили меня, потому что я была иностранкой, а английские ревновали меня из-за того, что мужчины давали мне больше пятифранковых монет и уделяли больше внимания, чем кому-либо из них, и это я не говорю о слугах, из которых я могла бы заполучить любого, кого захочу. Но я отвлеклась. Я приняла ванну с ароматной водой, поскольку, как и моя госпожа, знала наилучший способ сделать себя привлекательной. Знала я и то, что ни одна из женщин в замке не могла похвалиться столь чистой и красивой кожей, как у меня. Я воспользовалась духами и пудрой с туалетного столика госпожи.
Одежда, которую оставила мне госпожа, была красивой, но незамысловатой, однако я знала, что никто не сможет превзойти меня по красоте тела. Я расчесала и надушила волосы и собрала их под шляпку. Я понимала, что знатные дамы будут недовольны, если что-то будет умалять, а не подчеркивать их красоту, так что постаралась одеться как можно более аккуратно и скромно. Я надела сорочку из тонкого льна, украшенную кружевом «валансьен» и гипюром, белую мягкую фланелевую нижнюю юбку, отделанную шелком по подолу, а сверху еще одну белую юбку из очень тонкого кашемира с подолом, отороченным небесно-голубым бархатом. Кроме того, на мне был хозяйкин вышитый корсаж, а поверх всего — изящный голубой пеньюар с белыми рюшами. Никаких завязок или корсета. На ноги я надела только голубые утренние туфельки с крошечными белыми розетками. Они были сделаны из набивного шелка и завязывались на подъеме голубыми атласными ленточками. Это были туфельки моей госпожи. К счастью, у нас с ней оказался один размер ноги, что для меня было большим благом. Одевшись, я с большим любопытством и страхом ожидала, когда меня позовут. Я прекрасно знала, как кусаются розги, и не боялась их. Мой страх крылся в незнании того, как далеко могли зайти дамы, причиняя друг другу боль, и что они надумали насчет меня.
Ждать мне пришлось недолго, так как тут же в комнату вошла Стивенс, горничная леди С.
— Вам нужно спуститься вниз, — раздраженно сказала она.
Стивенс была ужасно строптивой, и никто из нас ее не любил, поскольку она всегда была помехой нашим удовольствиям. На ней тоже был пеньюар, и я заметила, что она была одета, почти как я, но не столь изысканно. Леди С. никогда не имела вкуса в одежде. Было похоже, что Стивенс не посвятили в тайну общества, и она была очень зла.
— Что это за чудачества, — сказала она. — Я хотела сегодня вечером взять выходной.
Я промолчала, надеясь, что меня первую введут в курительную, и я смогу увидеть, как поразится Стивенс. Мы спустились вниз, дверь в комнату была закрыта и на ключ, и возле нее стояла одна из горничных княгини З.
— Как мне хочется оказаться на вашем месте! — воскликнула она. — Но мадам сказала, что не может мне доверять.
Нам со Стивенс завязали глаза и развели по разным прихожим, и я оказалась в уборной. Мне показалось, что прошло много времени, но полагаю, на самом деле я ждала всего несколько минут, а затем кто-то вошел.
— Снимите накидку, — произнес голос, принадлежавший миссис Д., полной красивой сорокалетней англичанке, отличавшейся жизнелюбием и веселым нравом. Она была одной из тех, кто руководил всей затеей. — Следуйте за мной.
Дверь в курительную открылась, и миссис Д. ввела меня внутрь, дверь затворили и заперли, и я услышала вокруг себя сдавленный смех.
— Дамы, попрошу тишины! — раздался голос из противоположного угла комнаты. Послышались три удара по столу, и голос спросил: — Кто идет?
Повторяя слова миссис Д., я произнесла:
— Кандидат в члены Веселого Ордена Розги, посвященный Святой Бригитте[1].
— Готовы ли вы изо всех сил служить Ордену и помогать в церемониях по приказу вашей госпожи?
— Да.
— Вы обязуетесь под страхом увольнения без рекомендации никому не рассказывать о том, что вы увидите, услышите или будете делать в этой комнате?
— Да.
— Вы знаете, в чем состоит цель Ордена Розги?
— Да.
— Расскажите.
Слушая подсказки миссис Д., я ответила:
— Упражнения с розгами, которые члены клуба применяют друг на друге во время общих собраний в этой комнате, для обоюдного удовольствия и пользы.
— Вас когда-нибудь секли розгами?
— Да.
— Клянетесь ли вы без сопротивления и возражений подчиняться такого рода флагелляции, которая будет предписана вам Орденом Розги?
— Да.
— Подготовьте ее.
После этих слов вокруг меня раздалось более громкое хихиканье, я почувствовала, что миссис Д., снимая с меня пеньюар, буквально трясется от едва сдерживаемого смеха. Она закатала и заколола к воротнику мои юбки и сорочку, и я уже поняла, что меня ожидает. Кто-то крепко взял меня за одну руку, а миссис Д. — за другую, и все застыли в ожидании следующей команды.
— Вперед.
Меня повлекли вперед, и при первом же шаге на мои бедра обрушился жгучий удар розги с одной стороны, потом с другой, пока я не прошла через всю комнату. Я стонала и дергалась, но все без толку. Мои провожатые держали очень крепко, и к тому времени, как они остановились, я могла уже только всхлипывать и корчиться от боли.
Затем последовала новая команда:
— На колени!
Меня заставили встать на колени перед квадратной оттоманкой и опуститься на нее грудью. Женщины положили мне руки на спину и крепко прижали, а леди С., сошедшая с места председательницы, высекла меня почти до беспамятства. Затем они подняли меня, и ее сиятельство сказала:
— Дамы — члены Ордена Розги, принимаете ли вы Маргарет Энсон в качестве члена клуба и прислужницы, готовой выполнять ваши приказания?
— Да, — сквозь смех ответили те.
— Снимите повязку с ее глаз, — приказала леди С., и одна из дам опустила мою одежду, а другая развязала платок.
После порки я испытывала такую жгучую боль, что некоторое время ничего не видела, и миссис Д., взяв меня за руку, провела через комнату. Когда я настолько пришла в себя, что смогла оглядеться, моим глазам предстало зрелище, какое, я уверена, и не снилось журналисту, чью заметку я упоминала в предыдущем письме. Но эту сцену я сберегу для следующего письма, поскольку у меня закончились и время, и бумага. Напиши хотя бы строчку о том, получила ли ты мое письмо, и поверь мне, я все еще являюсь твоей преданной подругой,
Дорогая Мэрион!
Думаю, что тебе не терпится прочесть продолжение моей истории и хочешь наконец знать, что же я увидела, когда мне сняли с глаз повязку после столь безжалостной порки. Как я уже говорила, поначалу что-либо разглядеть было очень трудно, поскольку я могла только корчиться от боли и извиваться, словно уж, а дамы лишь издевательски хохотали над моими мучениями. Через некоторое время боль утихла, и я смогла осмотреться. Моему взору предстала самая странная картина, которую я когда-либо видела: вдоль всей комнаты, с розгами в руках стояли дамы, каждая у своего кресла. Их костюмы были просто невероятны, и большая часть одетых в них дам казались привлекательнее, чем обычно, так как раскраснелись от возбуждения.
Леди С. стояла на возвышении, словно жрица Изиды с лавровым венком в волосах и в кашемировой мантии, обернутой вокруг одного из ее колен. На ногах у нее вместо туфель были сандалии, а поскольку она очень некрасива, стара и вовсе не стройна, можешь себе представить, на кого она была похожа в таком наряде. Прелестная княгиня З. стояла справа от нее, как средневековый придворный паж, ее красоту подчеркивал костюм из рубинового бархата и белого атласа, а шелковое трико очерчивало каждый мускул ее изящных ножек.
Миссис Д. выбрала настоящее старинное платье начала нынешнего столетия, хотя она выглядела очень забавно в этом наряде, с талией под мышками и столь узкой юбке, что когда миссис Д. села, получилось то еще зрелище.
Но я не могу упомнить платья всех дам, ведь они меняли наряды так часто, что это неописуемо, и я нисколько не удивляюсь тому, что мужчины стонали из-за столь разорительных затей своих супруг. Каждая женщина держала в руках розгу из гибких и крепких веточек, перевязанных ленточками под цвет одежды. Эти веточки и послужили основным поводом для поездки княгини З. в Париж, так как если бы дамы нарвали их в таком количестве в окрестностях, это могло бы возбудить подозрения. На оттоманке, где я, стоя на коленях, получала последнее суровое наказание, лежали еще две розги.
— Маргарет Энсон, подойдите, — снова произнесла леди С., и я робко ступила вперед, удивляясь, неужели мне уготована еще одна порка.
— На колени.
Я опустилась на колени, она вручила мне розгу и объявила, что отныне я являюсь служительницей Веселого Ордена, поэтому имею право присоединяться к их церемониям и обязана принимать участие в порках. Затем мне было велено подняться, занять свое место с краю и приготовиться проделать с вновь пришедшей то же, что только что было проделано со мной.
Дорогая моя, когда я подумала о том, кто должен быть следующей, это почти заживило мои раны, ведь в комнату вошла эта брюзга, горничная леди С. Все это время она ждала, стоя в темноте в отличном настроении, а теперь я украдкой проверяла, все ли хворостинки розги расправлены и в полном ли они порядке для хорошего жгучего удара. Мой удар должен был быть первым, и я решила, что он ей кое за что отплатит. В этот раз глашатаем была моя госпожа, и я была уверена, что она сделает все возможное, чтобы напугать Стивенс, поскольку ее не любила.
Если дамы смеялись, когда в комнату ввели меня, то над несчастной Стивенс они хохотали вдвое громче. Она была высокой худой женщиной, никогда не блиставшей красотой, у нее было хмурое, изнуренное лицо, которое завязанные глаза делали просто ужасным. На ней было что-то из гардероба ее хозяйки, но эта одежда оказалась слишком коротка для Стивенс, а от застиранного зеленого пеньюара ее землистый цвет лица выглядел еще более серым. Войдя в комнату, она была обескуражена, и когда из уст ее хозяйки слетел приказ «Приготовьте ее», когда Стивенс почувствовала прикосновение дам к ее одежде, она с визгом подпрыгнула, пытаясь высвободить руки. Но тщетно. Моя госпожа дала знак, чтобы я держала крепко, и я, уверяю тебя, сделала это с большой охотой. Бедная Стивенс! Рывки и сопротивление оказались без толку, и, несмотря на жалобные вскрики, ее одежду закатали и закололи у плеч, подобно тому, как это делали со мной.
— О моя госпожа! — кричала она. — Где моя госпожа? Она никогда бы не вздумала так обращаться со мной! О милые дамы, отпустите меня, и я сделаю все, что вы пожелаете, и никогда ни единой живой душе не проговорюсь о том, что видела и слышала здесь!
Но дамы только смеялись и говорили ей, что если она не угомонится, то придется завязать ей и рот тоже. Затем миссис Д. и моя хозяйка взяли ее за руки и провели через всю комнату. С некоторыми дамами даже истерика случилась, так они хохотали при виде того, как стегали Стивенс.
Так же, как и я, она приняла ванну, но это не особо помогло ее коже, которая не приобрела здорового бело-розового оттенка, а осталась такой же сухой и желтоватой, как пергаментная бумага. А ноги, моя дорогая, кожа да кости, с огромными, уродливыми, нелепо торчавшими коленными суставами.
Я была полностью готова к удару, и когда последовала команда начинать, опустила розгу с достаточной силой на сморщенные бедра Стивенс, а леди напротив с таким же воодушевлением нанесла следующий удар. На мгновение Стивенс застыла с таким изумлением на лице, какого я никогда у нее не видела, а потом она издала ужасный вопль и, рухнув на пол, стала кататься по нему, извиваясь от боли и пытаясь вырваться. Не знаю, как нам удалось поставить ее на ноги, поскольку мы все тряслись от смеха. И все же мы ее подняли и поволокли к оттоманке. Она не получила и половины того, что досталось мне, так как неистово сопротивлялась и лягалась, да и дамы уже выбились из сил. Поэтому мне самой пришлось разложить Стивенс на оттоманке, и она получила изрядную жгучую порку. Когда все кончилось, она сползла на пол и скорчилась, издавая жалобные стоны. Леди С. была очень недовольна. Резким тоном она приказала Стивенс «встать и не строить из себя идиотку».
Я уверена, что Стивенс казалось, будто она попала на сборище ведьм, состоявших на службе у самого Князя Тьмы, так как, когда с ее глаз сняли повязку, она выглядела жалко и испуганно. Но когда ей вложили в руку розгу, она несколько оживилась, и я услышала, как заняв свое место и расправляя веточки розги, она прошептала: «Подождите, пока и у меня появится шанс».
Но ни ей, ни мне подобный шанс ни разу не представился. Мы должны были готовить дам, приводить их в комнату, держать их за руки во время порки, подносить свежие розги и прохладительные напитки, то есть по большей части от нас требовалось просто прислуживать. После принятия в клуб Стивенс все дружно решили, что пора было бы немного перекусить и освежиться, и мне было приказано передать служанке княгини, чтобы в курительную доставили закуски и прохладительные напитки. Эту горничную все еще снедало любопытство, тем более, что она могла кое-что слышать, но ничего не видела, поскольку дверь была прикрыта очень плотно. Это была милая прелестная девушка, хоть она и не заслуживала большого доверия, поскольку слишком много кокетничала с мужчинами в комнате домоправительницы. Когда принесли напитки и еду, Стивенс и мне пришлось обслуживать дам, у которых от шалостей разыгрался аппетит, и они с удовольствием поглощали вино и печенья. Многие из них хвалили мою хозяйку и меня за опрятность моего наряда и за то, что я с чувством юмора отнеслась к уготованному мне суровому испытанию.
Затем дамы начали устанавливать правила общества: они решили встречаться раз в четыре дня, и каждая должна быть готова поделиться опытом, как она порола кого-нибудь или сама подвергалась флагелляции. Если же у дамы нет такого опыта, то она незамедлительно должна быть выпорота. Если кто-либо из служанок или пажей оскорбит свою госпожу, то этот случай должен быть вынесен на всеобщее рассмотрение собрания, чтобы определить место и время наказания. И наконец, если кто-то из мужей будет заниматься поркой в своих апартаментах, его жена должна под большим секретом рассказать обо всем. Мы же, новые прислужницы, поклялись, что ни одному слуге или служанке не дадим ни единого намека на то, какое наказание ожидает их за мелкие проступки. Также договорились, что любая женщина может по обоюдному договору заменить другую при получении наказания. Очень долго обсуждали, стоит ли принимать в общество незамужних, но единогласно решили, что стоит. Леди С. справедливо, хотя и с некоторым злорадством отметила, что современные девушки настолько опытны, что ничего из того, что может произойти с ними в Ордене Святой Бригитты, вряд ли их смутит или окажется чем-то новым. Другие дамы считали, что порка свеженьких молоденьких девушек доставит совершенно новые ощущения, так что это предложение было принято единогласно.
К всеобщему удивлению, единственной женщиной, у которой не было никакого опыта в флагелляции, оказалась княгиня З., и потому на следующем собрании она должна была подвергнуться порке. Поскольку княгиня родилась в России, ей частенько приходилось наблюдать за разнообразными телесными наказаниями, но ее родители были слишком снисходительны к ней и не пороли ее, а она оказалась слишком доброй, чтобы наказывать подобным образом собственных слуг. Княгиня опустилась на колени перед креслом председательницы и выразила полную готовность получить наказание розгой от рук сестер по Ордену. Потом она поцеловала розгу и вернулась на свое место. Ты представить не можешь, сколько накануне следующего собрания — да и после него — было разговоров о том, как княгиня перенесет первое испытание, а главное — какой наряд она выберет. Та об этом не распространялась, сказав только, что ее платье будет соответствовать случаю, и, действительно, так оно и вышло.
В день церемонии, когда остальные дамы расселись в комнате с розгами в руках, княгиня не села вместе со всеми. Миссис Д. было поручено привести ее, и когда та вошла в комнату, все вскочили в изумлении и по комнате пронесся шепоток, потому что княгиня была одета как кающаяся грешница. На ней была белоснежная тога без рукавов из тончайшего шелка, который струился от плеч до самого пола и лишь на талии был перехвачен золотым шнуром, имитирующим веревку. Княгиня была босая, ее волосы свободно ниспадали до самой талии естественным потоком, и на ней не было никаких украшений — ни ожерелий, ни браслетов, ни единого кольца. И если она была красавицей в каком-нибудь роскошном платье с многочисленными украшениями, то сейчас, без всей этой пышности она выглядела в десять раз красивее. В одной руке она держала восковую свечу, а в другой розгу, и ни один мускул не дрогнул на ее прелестном лице, когда удивленные возгласы начали сменяться приглушенными смешками.
— Кто идет? — торжественным тоном спросила леди С.
— Смиренная искательница, ждущая наказания от членов Веселого Ордена Святой Бригитты.
— В чем состоит ее вина?
— Незнание.
— Незнание чего?
— Дисциплины розги.
— Приготовьте ее, и она познает ее сейчас.
Мне было приказано приготовить княгиню, и я сделала все, что нужно: подняла ее платье и роскошную сорочку кроме которых на ней ничего и не было, и тем самым обнажила ее прекрасные ноги и бедра. Затем мы со Стивенс взяли ее за руки и провели сквозь две шеренги женщин, каждая из которых нанесла секущий удар своей розгой. При этом я заметила, что некрасивые дамы старались ударить посильнее, чем красавицы, словно пытались свести счеты с природой за свое уродство. Они с силой секли белую кожу, на которой после каждого удара появлялись красные рубцы.
Княгиня выдержала испытание прекрасно. Лишь вначале она немного дернулась, показав, что чувствовала удар, да под конец ее губки раскраснелись, поскольку она постоянно прикусывала их. Если она и не ощущала на себе розгу прежде, то, очевидно, знала, как ее переносить, и мне показалось, что женщины старались заставить ее закричать. Когда княгиня прошла сквозь строй до председательского места, леди С. знаком призвала собравшихся к тишине и стала задавать княгине новые вопросы:
— Теперь вы знаете, какова розга. Готовы ли вы получать удовольствие, используя ее самолично для наказания?
— Да.
Было видно, что княгиня еще не отошла от порки и ей тяжело говорить, но она мужественно старалась забыть о терзающей боли и отвечала смело.
— Готовы ли вы в будущем подчиниться любому виду наказания, которое будет предписано вам Орденом Святой Бригитты?
— Да.
— Тогда — на колени.
Княгиня опустилась на колени и легла на оттоманку, как это делали мы, и леди С. нанесла ей несколько жалящих ударов и затем вернулась на свое место.
— Поднимитесь, княгиня Матильда, — со смехом произнесла она, — теперь и отныне вы посвященная сестра Веселого Ордена.
Я никогда не видела такой силы самообладания в столь хрупком создании: через несколько минут после того, как она молча извивалась от боли, княгиня уже снова смогла говорить, кланяться и попросила разрешения удалиться. Две дамы увели княгиню в ее комнату, но ее служанке было запрещено входить к госпоже. Княгиня вернулась еще до конца собрания, несколько раскрасневшаяся, но достаточно спокойная, в свободном платье и мягкой шали.
Прошу тебя, никому не передавай того, что я пишу тебе об этих дамах и их развлечениях. А я в следующих письмах расскажу тебе о том, как княгине захотелось новых развлечений, и она завела себе пажа. И, сказать по правде, этот мальчик доставил нам всем массу веселья. Но о нем ты узнаешь позже.
Твоя искренняя подруга,
Дорогая Мэрион!
В последний раз я упомянула о том, что княгине З. вздумалось завести себе настоящего пажа — не просто переодетую даму и даже не хорошо обученного молодого джентльмена из Парижа, а этакий свежий бутон, сорванный в чистом поле.
После посвящения княгини флагелляционные собрания продолжались уже некоторое время, но без особых затей. В остальном замке ждали приезда неких господина и госпожи Отвилей, которые должны были прибыть через несколько дней и о которых велись многочисленные разговоры. Так что в целом жизнь в замке текла несколько вяло. Ни одна незамужняя дама не была представлена к рассмотрению в кандидаты клуба, поскольку ни одна из них не выразила стремления вступить в общество Святой Бригитты. И в отсутствии развлечений дамы скучали и злились по пустякам. Так что, когда княгиня объявила о своем желании, ее причуда была встречена с большим энтузиазмом. Это был странный каприз, который впоследствии доставил мне немало хлопот. Чтобы найти подходящего мальчика, княгиня с моей госпожой отправились в Тур. Княгиня в тот день была особенно раздражительна и капризна, а моя госпожа и вовсе была не в духе, потому что ее наряд оказался не столь удачным, как у княгини. И в этом нет ничего удивительного, поскольку, что бы княгиня ни надевала, всегда казалось, что это самое прекрасное одеяние на свете.
В тот день она была одета в черно-золотое. На ней была золотая юбка с отороченным черным кружевом низом и с кружевной тесьмой, идущей вверх к баске от корсажа из черного бархата с желтыми атласными рюшами. На голове — маленькая шляпка без полей из черного бархата с желтым пером, которое было перекинуто с передней части шляпки к задней и опускалось на плечи княгини. Кроме того, на ней были черные атласные ботфорты с золотыми пуговицами и кисточками и желтые перчатки, инкрустированные янтарем. По описанию этот наряд может показаться каким-то разбойничьим костюмом, но княгиня в нем выглядела великолепно.
Моя госпожа была одета в белое и розовое и совершенно терялась на фоне княгини. Никогда еще я не была так недовольна своей работой, как в тот момент, когда увидела княгиню, выходившую из комнат в своем великолепном наряде. Впрочем, это не имеет никакого отношения к случаю с пажом. Мы ходили по магазинам и лавочкам Тура в поисках новых украшений, поскольку обитательницы замка решили, что им нужно обновить свои коллекции, и уже возвращались к экипажу, когда княгиня вдруг вскрикнула:
— Какой хорошенький мальчик!
— Где? — спросила моя госпожа.
— Вон там, — княгиня указала на ограду. — Антуана, пойдите, позовите его к нам.
Горничная княгини вышла из кареты, поговорила с юным дикарем, — иначе его и не назовешь, — и они подошли к дверце экипажа. Это был высокий, хорошо сложенный подросток, лет четырнадцати на вид. Он лениво жевал огромный ломоть ужасного черного хлеба, которым питается в этих местах простой люд. Одет мальчик был в сущие лохмотья — остатки фланелевой рубашки, старые поношенные штаны и то, что некогда было камзолом и от чего нынче остались лишь воспоминания. Ворот его рубашки был распахнут на груди, а обтрепанные рукава закатаны до локтей. Нельзя было не заметить, каким он был мускулистым, так же как нельзя было не обратить внимания на красивые голые ноги, поскольку его башмаки валялись в луже неподалеку. Однако все эти приятные наблюдения меркли по сравнению с тем, каким он был грязным. Я в жизни не видела более грязного создания. Было впечатление, что он не мылся несколько лет. Но дамы этого, казалось, совсем не замечали и осматривали парня с головы до ног, словно он был собакой, которую им захотелось купить. Они спросили, как зовут его родителей и где он живет, и направились прямо к грязной маленькой лачуге, походившей скорее на свинарник, чем на человеческое жилье.
— Я хочу заполучить его, — сказала княгиня, когда они подъехали. — Скоро он станет настоящим красавчиком.
— Но перед этим с ним придется повозиться, — смеясь, ответила моя хозяйка. — А кто им займется? Ведь пока до него даже дотронуться страшно.
— Это, конечно, проблема. Но я хочу поручить его Энсон, у нее сильный характер.
— И сильные руки, что в данном случае гораздо нужнее. Но вот, кажется, и родители вашего протеже.
Это была пара несчастных стариков, которые были даже довольны, что избавились от сына-лентяя. Они дали свое согласие и с дикой жадностью схватили деньги. Уверена, что они продали бы его в рабство и за десятую долю того, что им заплатили наши дамы.
Вместе с женщинами мальчик не поехал. Мы договорились, что я останусь в Туре до вечера и привезу его в замок, когда стемнеет. Дамы не хотели, чтобы его видел кто-либо из господских слуг, и приятное задание наставлять нового пажа княгини было препоручено мне. Сначала мне эта идея не понравилась, однако впоследствии я нашла в этом много удовольствия и неплохо повеселилась.
— У вас есть три недели, Энсон, — сказала княгиня, — а потом за каждую сделанную им ошибку вы будете получать долю его наказания, так что постарайтесь и подготовьте для меня такого пажа, чтобы я не краснела за него по возвращении в Париж.
В тот момент мне показалось, что ни трех месяцев, ни даже трех лет не будет достаточно, чтобы сделать из этого звереныша что-нибудь путное. Но я ошибалась, в чем ты могла бы убедиться, если бы увидела Жана, или — как его величают сейчас — господина Гюстава.
Итак, когда стало смеркаться, я отправилась в лачугу, забрала парня и привела его прямо в гардеробную моей хозяйки, где его желала видеть княгиня. Очевидно, он никогда раньше не бывал в приличном доме, и надо было видеть его широко раскрытые глаза и рот. Войдя в комнату и увидев дам, он издал непонятный вопль и чуть не бросился бежать. Нам пришлось схватить его прямо у дверей.
— Вы посмотрите, он сама невинность, — произнесла моя госпожа с легкой усмешкой. — И с чего же мы начнем?
— Для начала его надо вымыть. Энсон, отведите его в ванную комнату на первом этаже и тщательно вымойте. Я сейчас даже притронуться к нему не могу. Фифина вам поможет.
Фифина передернула плечами от отвращения, но ослушаться приказа не посмела, и мы вместе повели мальчика мыться.
— Возьмите Сандерс в помощь, — крикнула нам вслед моя госпожа, — вдруг он окажется слишком норовистым, и вы не сможете с ним справиться.
Так и оказалось. Что он начал вытворять, как только увидел ванну! Он будто бы от природы ненавидел воду, как кошка. Он принялся вопить и сопротивляться так яростно, что мы втроем с трудом смогли его удержать. Он вопил, что он и так чистый, что не будет раздеваться и что пойдет домой. При этом он хватался за свои несчастные лохмотья, пока они не стали распадаться на клочки. Поскольку его одежда рвалась при каждом толчке, вскоре он оказался полуголым, и можно было легко заметить, что мальчик хорошо сложен. Когда обнажились его плечи, Сандерс провела рукой по его гладкой упругой плоти таким жестом, словно ей это нравилось. Вдруг она с визгом отдернула руку и бросила на пол грязный обрывок одежды, за который схватилась.
— Ах ты, звереныш! — воскликнула она. — Он же весь в них! Гляди, Энсон!
Да, правда, не было местечка ни на его лохмотьях, ни на моей ладони, где бы не кишели насекомые. Что было делать? Нам предстояло его отмыть, хотя даже прикасаться к нему стало противно, и, кроме того, он лягался и сопротивлялся. Наконец мы повалили мальчишку на пол, и Сандерс держала его, пока мы связывали ему руки и ноги. Затем мы сорвали с него одежду и сожгли все до нитки. Это пришлось сделать мне: служанка княгини отказывалась браться за нее даже щипцами. Как только мы его одолели, Сандерс победно на него взглянула. Покончив с одеждой, я принялась расчесывать его, и, должно быть, учинила в его лохматой шевелюре разгром целой армии.
Понемногу я начала замечать, что ему все больше и больше нравилось то, что мы с ним делали, он начал смеяться, словно наши руки одновременно щекотали его и доставляли ему удовольствие. Он почти не смущался, пока его раздевали три женщины, но упорно отказывался залезть в ванну. Сандерс украдкой взяла со стола розгу и, с силой наклонив мальчишку, так прошлась чередой жалящих ударов по голой спине и ягодицам, что он взвыл, прося пощады и обещая выполнить все, чего мы захотим. Думаю, главным чувством, охватившим его тогда, было удивление. Хотя многочисленные синяки на его теле свидетельствовали о применении более грубого орудия, чем розга в дамских руках, очевидно, пороли его впервые. После этого он послушно забрался в ванну, и, кажется, ему понравилось ощущение теплой воды.
Слишком много времени заняло бы описание того, как мы отмывали и отскребали с него грязь, сколько раз мы сливали воду и наливали новую, пока наконец не привели его в порядок. Но все-таки нам это удалось, и наконец мы вытащили его на ковер — чистенького и сладенького. Княгиня была права: это был юный Адонис. Я никогда не видела таких красивых рук и ног и такой свежей здоровой плоти ни у одного ребенка — хотя этого парня сложно было назвать ребенком, ему, кажется, было даже больше четырнадцати. Мы вытерли его мягкими полотенцами и напудрили, чему он чрезвычайно удивился. А затем, поддавшись порыву, Фифина его поцеловала. Лучше бы она этого не делала, потому что этот маленький звереныш тут же обвил руки вокруг ее шеи и впился в ее розовые губки, чуть не задушив ее. Началась настоящая любовная возня, и прекратить это смогла только Сандерс, которая пару раз хлестнула парня по ягодицам розгой, дабы привести нашего протеже к какому-то порядку. Фифина тем временем пришла в себя и разразилась веселым смехом, указывая на парня, который кутался в диванное покрывало.
— Что нам с ним делать? — спросила она. — Мы сожгли всю его одежду! Не ходить же ему по дому голым?
Нам, действительно, не во что было одеть нашего Купидона, и это была настоящая проблема, ведь мы не могли посвящать в наши тайны слуг-мужчин, делать это было строго запрещено. Мальчишка зло смеялся, издеваясь над нашей неудачей, а потом и вовсе обнаглел и заявил, что он хорош и в таком виде, и если нам нравится на него смотреть, то, он уверен, и дамам тоже понравится. Он еще много чего сказал на эту тему.
— У меня идея! — воскликнула Фифина. — Звонит колокольчик моей госпожи!
Она убежала, но очень быстро вернулась с какой-то одеждой, перекинутой через руку.
— Моя госпожа так нетерпелива, — сказала она. — Она хочет увидеть его, говорит, что мы уже столько возимся, что за это время его можно было три раза помыть.
— Она же не представляет, сколько нам пришлось возиться, чтобы сделать его чистым, — пробормотала Сандерс. — А это вещи — для него?
— Да, это все, что мне удалось найти, но не вести же его по замку голым.
Как мы смеялись, когда одели на него все эти тряпки! Сначала мы натянули на него и крепко зашнуровали на талии короткие штанишки княгини, украшенные изысканным кружевом и мережками. Они едва доходили парню до колен и оставляли его икры и ступни абсолютно обнаженными. Подходящей обуви мы не нашли, поскольку обувь княгини оказалась слишком маленькой по размеру, так что пришлось обойтись тапочками моей госпожи. Потом мы одели его в короткую батистовую сорочку Фифины, а Сандерс настояла на том, чтобы добавить к костюму усыпанную блестками тунику, представлявшую, пожалуй, самую странную часть этого нелепого наряда. К тому же, мне вспомнилось, что эту тунику кто-то из дам надевал на одно из собраний.
После наших манипуляций парня нельзя было назвать нормально одетым, но мы хотя бы прикрыли его достаточно, чтобы проводить к дамам. Будущий паж являл собой самую забавную фигуру, какую только можно представить. Туника оставляла на виду край штанишек, а торчащие из-под них голые ноги выглядели очень нелепо. Его лицо после того, как я немного подстригла его, оказалось очень привлекательным: довольно смуглое, с озорными черными глазами, правильными чертами и дерзкой улыбкой, которая появилась у него после того, как он осознал, что понравился женщинам. Мы накинули на него плащ и повели по длинному коридору в гардеробную моей госпожи.
Дамы встретили нас заливистым смехом! Я думала, у княгини будет истерика, и моя госпожа и леди С. хохотали не меньше.
— Зачем вы его закутали в эти тряпки? — спросила княгиня. — Я хочу на него посмотреть. Подойди сюда, мальчик, не бойся.
— А я и не боюсь, — по-простецки произнес он, без стеснения пялясь на белые руки дамы, когда та расстегивала ворот его одеяния.
Мне кажется, на самом деле он ни капли не смущался, и удивляла его лишь роскошь этой комнаты, красота и платья женщин. Раскрыв изумленно рот, он неотрывно смотрел на княгиню, пока та одну за другой развязывала завязки его странного облачения, и вот все одежки, за исключением коротких штанишек, упали на пол, предоставляя дамам прекрасный вид на его юное тело. Женщины принялись свободно высказывать свое мнение относительно хорошо развитых форм мальчика. Они говорили все, что думали, совершенно не стесняясь, и я заметила, что мальчик понимает некоторые из сделанных замечаний, поскольку его лицо то и дело вспыхивало ярким румянцем, на губах появлялась дерзкая ухмылка, а в глазах загорался озорной огонек. Так и оставив парня раздетым, дамы, не сходя с места, принялись учить его, как нужно кланяться, как держать руки. Озорная княгиня при этом с удовольствием проводила своими тонкими пальчиками по его мускулистым ногам, когда требовалось поставить его ступни в нужную позицию. Когда она при этом наклонялась, парень несколько раз так дергался, словно собирался дерзнуть и дотронуться до ее белых плеч, но, по всей видимости, страх останавливал его, поскольку он опускал руку так же быстро, как поднимал. Когда дамы устали играться с ним, госпожа приказала мне увести его и обесценить ему ночлег.
— Утром приведите его в мою гардеробную, — сказала княгиня. — Фифина сообщит вам, когда я буду готова.
— И не учите его ничему, кроме того, что ему нужно знать, — выпалила нам вслед леди С. — Если я хоть немного разбираюсь в мальчишках, он быстро усвоит все, что касается шалостей.
Я потратила немало вечеров, обучая парня, как следует приветствовать дам, как входить в комнату, как подавать что-либо, встав на одно колено, и так далее, и так далее. И, надо признать, он оказался очень способным учеником. Он был очень красив, и все было просто чудесно, если он помалкивал, но стоило ему открыть рот, как его турский акцент портил весь эффект. Но нельзя добиться всего сразу, я считала большим достижением уже то, что мы его отмыли и что у него возникло желание учиться. Я сделала ему аккуратную прическу, и, когда она была закончена, оказалось, что у него ко всему прочему очень красивая голова.
Чуть позже Фифина принесла для него голубой с серебром костюм в швейцарском стиле, который он должен был надеть по приказу княгини. И просто чтобы взглянуть, как мальчик в нем будет смотреться, мы его одели. Вот что я скажу тебе, моя дорогая, — он был похож на старинную картинку — в шелковых чулках, очерчивавших его точеные мускулистые икры, с изящными кружевными воланами на рукавах. Взглянув на него, мы все бросились его обнимать и целовать, даже старая костлявая Сандерс, которую он в ответ сжал в объятиях так крепко, что та испугалась. Со мной и Фифиной он был более нежен, но в то время мы его еще не пороли.
Я размышляла о том, как пройдет его первое дежурство в гардеробной княгини. Я знала, что она, подобно некоторым женщинам, о которых я часто читала, видела в мужчинах лишь грубых животных, а не людей, которые способны видеть и чувствовать. Она могла держать пажей в своей гардеробной часами, заставляя их ждать, пока не будут закончены все стадии ее туалета. Мне кажется, ей нравилось демонстрировать свои красивые руки и знать, что даже эти мальчики ею восхищаются! Незадолго до того, как у нее появился Гюстав, она выгнала одного из своих пажей, бывшем у нее в большом фаворе. И теперь она собиралась поставить нового мальчика на вакантное место.
Тем утром я проследила за тем, чтобы парень аккуратно оделся, и, прежде чем за ним пришла Фифина, преподала ему еще пару уроков, чтобы он вошел в комнату княгини не слишком неуклюже, как того можно было от него ожидать. Увидев княгиню, Гюстав сперва оцепенел, и неспроста — княгиня только что вышла из ванны и лежала в мягком кресле, одетая лишь в изысканно вышитую сорочку и мягкий фланелевый пеньюар, расстегнутый спереди. Фифина массировала ее ноги, готовя их, чтобы обуть. Рядом уже стояли приготовленные атласные туфельки без каблуков, сшитые из розовой ткани под цвет пеньюара, с алмазами в розетках.
— Погодите, — сказала княгиня, когда Фифина взяла туфли, — пусть он попробует.
Мальчик, казалось, пришел в замешательство, но я шепотом велела ему встать на одно колено, как я его учила, и, как я и боялась, он сделал все очень неуклюже и некрасиво. Взяв одну изящную туфельку, он стал с восхищением разглядывать сверкающий и переливающийся в свете огня бриллиант, и только потом он надел ее на белую ножку госпожи, которую она положила ему на колено.
— Очень хорошо! — сказала она с улыбкой. — Несмотря ни на что, мы из него сделаем образцового пажа. Не правда ли, маленький негодник?
И она от души залепила ему оплеуху. Новоиспеченный паж, не ожидавший такого, потерял равновесие и растянулся на мягком ковре у камина. Так и не получив возможности дотронуться хотя бы кончиком пальца до мягкой женской кожи, он набрался наглости, нагнулся к ножке и поцеловал ее. Думаю, этот поступок скорее удивил княгиню, чем рассердил, но наказание она тем не менее назначила.
— Выпорите его, Энсон, — велела она, — а я бы не прочь выпороть и вас за то, что вы учите его слишком быстро. Вижу, девушки, вы позволяли ему слишком много вольностей.
Я запротестовала и начала просить прощения, но княгиня засмеялась и отпустила меня, заявив, что у меня будут неприятности, если я и дальше буду наставлять своего ученика в таком же духе.
Она приказала Фифине раздеть мальчика и уложить на оттоманку и держать, пока я буду его пороть. Парень сопротивлялся и лягался, но делал это уже не так яростно, как прошлым вечером, и его, казалось, совсем не волновало то, что штаны на нем были полностью спущены. Княгиня же, едва нашему взгляду предстали его свежие округлые ягодицы, не могла отвести от них своих горящих глаз. Казалось, что больше всего на свете она желает сама взяться за розгу. Но она этого не сделала, чему я была очень рада, так как мне ужасно хотелось самой выпороть этого самого хорошенького мальчика на свете. От первого удара он скорчился и взвыл, прося пощады, но Фифине удалось удержать его, и я смогла продолжить порку. И, уверяю тебя, он получил изрядную порцию розог. Он очень забавно извивался и пинался. Когда через некоторое время княгиня знаком приказала мне остановиться, он уже просто трясся и задыхаясь подвывал, как дикое животное.
Прошло довольно много времени, прежде чем он успокоился и смог одеться. Сначала он корчился от жгучей боли, но потом притерпелся. Ее высочество приказала ему просить у нее прощения, и он упал к ее ногам, заливаясь слезами. От его зареванного вида княгиня расхохоталась и велела мне его увести. Когда мы вышли в коридор, я спросила, как ему понравилась эта часть его обязанностей, и маленький негодник подмигнул мне. Видимо, к этому моменту он и думать забыл о боли и сказал:
— Да я почти ничего не почувствовал, а в следующий раз не почувствую вовсе, — дерзко заявил он.
— О, поверь, ты почувствуешь.
— Нет, если она это сделает.
— Кто она? Фифина?
— Нет, ее высочество.
— Ах ты, дерзкий разбойник, думаешь, что она хоть пальцем к тебе притронется?
— Уверен, что да.
Он говорил все это с непередаваемой дерзостью, и я поняла, что в самом деле я мало чему могла бы его научить. Я подумала про себя: «Ты получишь изрядную порку, мой славный мальчик». Так и случилось. В течение следующей недели мы с Фифиной весьма часто пороли его, но этот разбойник всегда отплачивал нам поцелуями. Несмотря на свое нахальство, он нам очень нравился, поскольку был весьма смышленым и способным мальчишкой и к тому же нежным, хотя и тщеславным. И задолго до того, как привезли его новую одежду, он уже ходил, гордый как павлин.
Одежда для него была заказана в Париже и прибыла в замок только через неделю. А все время до этого он носил странные причудливые костюмы, и его привлекательность каждый раз заставляла нас поворачиваться в его сторону. Я не знаю ни одного пажа, который освоил бы свою науку за такое короткое время. Специально для него были сшиты ливрея из темно-синего бархата с серебряными пуговицами, словно покрытыми инеем, тончайшие рубашки и шарфы, шелковые носки и тонкие лайковые ботинки. Княгиня не выносила скрипа и в своих комнатах разрешала слугам ходить только в туфлях на самой тонкой подошве. Через некоторое время хозяйка уже не обращала внимания на одежду парня и позволяла ему расхаживать по своей спальне, приносить ей кофе в постель. Он стал непременным участником ее утреннего туалета. Впервые она выпорола его лично примерно через месяц после того, как он ей приглянулся. Я, как правило, секла его в ее присутствии, и она лишь разок-другой взяла в руки розгу, чтобы нанести завершающий, самый жгучий удар. Но до сего момента она ни разу по-настоящему не порола своего пажа со всеми церемониями. А в тот день он очень дерзко вел себя со мной и с Фифиной, а вечером наглость его достигла своего апогея, когда он с возмутительным нахальством ответил моей хозяйке, когда та обратилась к нему. Княгиня оказалась рядом и велела ему выйти из комнаты, спокойно добавив:
— Завтра я выпорю вас, Гюстав.
Она свое слово сдержала. На следующее утро Фифина позвала меня и Гюстава в гардеробную своей госпожи. Ее глаза смеялись.
— Вам обоим достанется, — сообщила она. — Гюставу за то, что он был груб, а тебе за то, что позволила ему так себя вести.
— Тогда ты должна получить двойную дозу, — с досадой ответила я. — Это от тебя он набрался всех этих обезьяньих и хулиганских штучек.
— Далеко не всех, — возразила она. — Впрочем, полагаю, я свое еще получу сполна. В любом случае, сегодня я буду помогать при церемонии. Идем скорей, мы должны быть одеты как служанки римских матрон. Хорошо еще, что в комнате тепло.
Как я ненавидела эту причуду, напрочь засевшую в головах наших дам! Они постоянно заставляли нас ждать с каким-нибудь одним предметом в руках и быть готовыми в любую минуту выполнить их каприз. Впрочем, они с лихвой оплачивали нам все эти вечера, так что это не имело большого значения.
Мы быстро облачились в очень легкие короткие туники без рукавов и сандалии, которые княгиня приказала нам надеть. Наряд мальчика был еще более скудным: на нем была лишь юбка, которая еле-еле доходила ему до колен, и больше ничего. Я страшилась этой порки, поскольку знала, с какой силой княгиня может действовать розгой, но жаловаться было некому, так как ради воспитания Гюстава моя госпожа отдала меня в полное распоряжение княгини, позволив делать со мной все, что вздумается.
Когда мы вошли в комнаты княгини, я почувствовала, что там достаточно тепло, а в воздухе витал свежий аромат. Фифина оставила нас и пошла помогать своей госпоже, пока та принимала ванну. Дверь в комнату была полуоткрыта, и мы могли слышать шум воды и видеть изящную фигурку княгини, которая лежала в надушенной воде и иногда поднимала из пены руку или изящную ножку. Гюстав не сводил с нее глаз, кажется, даже позабыв о предстоящем наказании. Новое для него зрелище совершенно заворожило его.
Вскоре княгиня закончила купаться и вошла в комнату, завернутая в большую мягкую простыню. Она легла на диван, и Фифина принялась растирать ее и пудрить. Она сняла с головы княгини полотенце, державшее пышные волосы, позволив им упасть ей на плечи. Затем Фифина одела свою госпожу в сорочку из тончайшего льна с вставками из валансьенского кружева и розовых атласных ленточек и в короткие штанишки с кружевными оборками по низу. На белые мраморные ноги хозяйки Фифина надела только голубые атласные туфельки без каблуков. Поверх всего на княгине была свободная светло-голубая фланелевая накидка, отороченная кружевом и атласом, расстегнутая спереди и ниспадающая до колен, ниже оставляя ноги открытыми. В этом изысканном наряде княгиня и принялась за наказание.
В то утро ее высочеству хотелось проявить свою фантазию, и она принялась придумывать новые наряды для себя. Около нее, готовые к рассмотрению, лежали разнообразнейшие чулки и туфли. Днем раньше из Парижа для нее прибыл огромный сундук, и она еще не до конца изучила его содержимое. Капризная княгиня приказала Гюставу встать на одно колено перед диваном и взять в руки круглое зеркало, перед которым она собиралась примерить шелковое трико и изысканные ботинки. А я в это время выполняла двойную работу: следила за тем, чтобы мальчик стоял неподвижно, и подавала вещи, которые Фифина надевала на свою госпожу.
Мальчик очень терпеливо стоял на одном колене, пока все вещи не были пересмотрены. Очевидно, его ослепила роскошь дорогих нарядов, которые Фифина один за другим доставала из сундука и раскладывала вокруг по диванам и стульям. Княгиня же говорила, что ее гардероб «порядком износился», и приказала подобрать для себя полную смену чулок и туфель. Ей прислали около дюжины пар самых изысканных шелковых трико и столько же разнообразнейших пар обуви, и она заставляла свою служанку надевать на нее каждую пару и затем, взяв соответствующее платье, смотреть, действительно ли вещи хорошо подобраны.
На мой вкус действительно красивых платьев во всем этом ворохе было только два. Одно из них при этом, на первый взгляд, казалось, не сочеталось с типом красоты княгини. Это был короткий прогулочный наряд зеленых и розовато-лиловых оттенков. К платью прилагался жакет, сшитый из очень плотного и мягкого изумрудно-зеленого шелка и украшенный ярким розовато-лиловым атласом. Кроме того, у него была лиловая атласная юбка с зеленой тесьмой, шляпка, сшитая из тканей тех же двух цветов, с белым пером, и чулки из зеленого шелка в узкую лиловую полоску. Костюм завершали изящные лайковые полусапожки с золотыми пуговицами и кисточками. Кружево рукавов и нижней юбки представляло собой очень дорогой гипюр с античным рисунком, который хорошо сочетался с несколько старомодным, но пикантным стилем всего наряда. Когда были надеты чулки и сапожки, княгиня взглянула на себя в зеркало и просто засияла от удовольствия.
— Они самые прелестные из всех! — воскликнула она. — Все говорят, что зеленый и лиловый мне не идут, но разве этот костюм не доказывает обратное?
Фифина пригладила ее юбку и надела кокетливую шляпку на ее растрепанные волосы, чтобы княгиня могла посмотреть, как эти цвета сочетаются с ее темными волосами и цветом лица, — результат оказался превосходным.
— Уберите все, — сказала княгиня. — Я надену это платье сегодня же утром для игры в крокет. Буду одеваться, как только выпорю этого мальчика. Положите зеркало, сударь, и снимите с меня сапожки.
Однако она заставила его снять с нее не только обувь, но и чулки, и на этот раз он проделал все без ошибок. Просто удивительно, как быстро он приспособился к новому положению и приобрел легкую грацию и искусность, столь необходимые для дамского пажа. Когда он выполнил ее задание, княгиня приказала ему принести розгу и поцеловать сей предмет, а затем встать на колени и с почтением подать его госпоже.
Приготовить парня для основного действа было делом одной минуты: нужно было всего лишь развязать пояс, и юбка упала к его ногам, оставив его полностью обнаженным. Странное дело, но он совершенно не сопротивлялся, и только некий огонек зажегся в его глазах, когда княгиня дотронулась до его плеча, словно желая приласкать. Мы с Фифиной разложили его на оттоманке и держали, пока княгиня секла его, четко и размеренно нанося удары, отчего, как я знала по собственному опыту, их было труднее выдерживать. Теперь мальчишка уже не был спокоен, он вопил, дергался и извивался и после нескольких дюжин ударов вырвался из наших рук и скатился на пол. Он обхватил ноги княгини, крепко сжав ее колени, и, глядя ей в лицо, взмолился о прощении. Та не обращала на это никакого внимания, продолжая хлестать его по спине. Но потом все-таки позволила ему подняться. Несмотря на крики и плач, было забавно, что мальчику доставляло удовольствие получать наказание от рук княгини, и я видела, что когда он обхватил хозяйкины колени, то стал щедро осыпать их поцелуями. При этом хозяйка делала вид, что этого не замечает. Закончив порку, она и не думала отпускать пажа, наслаждаясь его муками. Она приказала ему принести розгу для меня.
Пришла моя очередь, и, судя по всему, княгиня собиралась выпороть меня на глазах у мальчика. Мне претила эта мысль, но сейчас лучше было помалкивать и не возмущаться. Она немного перевела дух, так как запыхалась, пока наказывала пажа, а затем приказала мне встать на колени и поцеловать розгу. Гюстав стоял рядом. Он прекратил стонать и потирать себя, увидев, что должно произойти. До него дошло, что меня сейчас будут пороть прямо при нем, и у этого маленького чудовища, наверное, все рубцы тут же затянулись, так хищно блеснули его глаза. Я была готова придушить его за это. Княгиня приказала ему встать за диваном, держа в руке розгу, и заявила, что если он шевельнется, она препоручит его Сандерс, чтобы та выдала ему дополнительную порцию розог. Парень боялся Сандерс, но я абсолютно уверена, что, если бы княгиня пообещала сама его выпороть или поручила бы это дело нам с Фифиной, он бы намеренно ослушался.
Я ясно слышала его приглушенные смешки, когда я встала на колени, но когда ее высочество резко обернулась, он застыл с таким неестественно торжественным видом, что она расхохоталась, и так он и простоял, словно вырезанный из куска дерева, пока она меня порола. Не буду описывать свои ощущения. Пороть княгиня умела, и все, что мне оставалось, — это постараться не сползти на пол и не вопить так, как это делал парень.
Я смогла выдержать порку молча, хотя, когда я покинула комнату, мое лицо было перекошено. Когда же мы вышли в коридор, маленький звереныш ткнул в меня пальцем и расхохотался. Такого я уже не стерпела и бросилась на него и так отодрала за уши, что он завопил еще громче, чем после хозяйкиной порки. С тех пор он держался от меня на почтительном расстоянии. Даже когда спустя некоторое время, покрутившись в мужском обществе замка, он набрался всяких дерзостей, со мной он редко позволял себе какие-нибудь вольности. Впрочем, наши господа не могли обучить его чему-то принципиально новому, потому что, как я и подозревала, это был очень рано развившийся парень. И тем не менее, несмотря на его наглый нрав, все, кто оказывался рядом с Гюставом, не могли его не полюбить.
Читая это письмо, ты наверное, думаешь, что мое отношение к порке изменилось, и это действительно так. Изначально, когда меня всего лишь наказывали по прихоти капризных дам, я не могла представить, как от этого можно получать удовольствие. Но теперь я поняла, что это такое. Стегая меня, или Фифину, или кого-либо еще из членов общества, княгиня не могла извлечь и половины того удовольствия, какое получала, когда раскладывала у себя на коленях обнаженного Гюстава и порола его. Я замечала, как иногда, прекращая порку, она ругала мальчика, но при этом гладила его по упругому заду, словно желала продлить свое удовольствие от наказания. Маленькому негоднику это нравилось, и в такие моменты он лежал смирно.
Что касается меня, то, признаюсь тебе по секрету, похоже, я влюбилась в этого мальчика. Во всяком случае, было очень на то похоже. Мне нравилось, когда он был рядом, нравилось прикасаться к нему ненароком и ласкать его по своему желанию, ну и, конечно, пороть его при удобном случае, которые предоставлялись мне довольно часто, ибо паренек постоянно проказничает. Иногда мне кажется, что маленький негодник выкидывает очередную шалость только для того, чтобы я его выпорола. И нет сомнений в том, что я нравлюсь ему так же, как и он мне.
Он, как всякий мужчина, способен заметить привлекательную женщину, а я выгляжу очень даже ничего. У меня такие же стройные ноги, как у любой из наших дам, и княгине было не по душе, когда она заметила, что он их иногда целует, пока я его наказываю за проделки. Ах, моя дорогая, наши с тобой игры с розгой, когда мы были маленькими, конечно, служили неплохим развлечением, но все же приятно всегда иметь под рукой крепкого мальчика, которого можно высечь, когда тебе вздумается и с любой силой. Я испытываю неземное удовольствие, когда у меня на коленях лежит этот крепкий паренек с гладкой, как атлас, кожей. Плоть у Гюстава упругая и розовая, как у ребенка, и каждое прикосновение розги оставляет на ней красные полосы вроде тех, что ты наверняка видела на ухоженных лошадях, когда их стегают хлыстом. А особенную пикантность нашему с Гюставом занятию добавляет осознание того, что ему нравлюсь я и нравится то, что я с ним делаю. Теперь ему больше нравится, когда его порю я, а не госпожа или Фифина. Хотя поначалу Фифина пользовалась у него большей симпатией, теперь этот дерзкий маленький разбойник говорит, что она слишком худа и что ему не правятся тощие женщины. Ну скажи — ведь неплохо для четырнадцатилетнего сорванца?
Но пора прощаться. Мне нужно идти на прогулку с моей госпожой. Скоро я снова тебе напишу. Остаюсь искренне твоя,
Дорогая Мэрион!
Прости за долгое молчание, меня постоянно отвлекали многочисленные причуды моей хозяйки по поводу ее туалетов и надоедливый княгинин паж. Признаться, я уже отчаялась выкроить хоть немного времени на себя. Бывали дни, когда я не могла даже присесть на минутку, потому что этот противный мальчишка постоянно врывался ко мне с каким-нибудь сообщением от моей госпожи или с какой-нибудь чепухой, которая ему взбрела в голову. Он озорничает, словно обезьянка, но мы все равно его очень любим. Я уже писала тебе, что он настоящий красавчик, поэтому сейчас не буду тратить время на его описание.
К счастью, у меня стало намного меньше забот, касающихся его. Теперь он вспоминает обо мне, только если ему больше не к кому приставать. А за последние две недели, я и вовсе практически не видела его, потому что он весьма приглянулся одной даме, недавно приехавшей в замок. И теперь та неотлучно держит Гюстава при себе. Если он когда-нибудь надоест княгине, а рано или поздно это обязательно случится, я не сомневаюсь, что он с легкостью поступит на службу к мадам Отвиль.
Господин и госпожа Отвиль присоединились к нашей компании не так давно. Какой же переполох был в замке по случаю их приезда! Они недавно поженились и только что вернулись из свадебного путешествия. И еще они сказочно богаты. К их прибытию граф велел подготовить лучшие покои в замке, причем их убранство специально переделывалось. Однажды я увидела, как рабочие снимают гардины в великолепных комнатах, выходящих окнами в цветущий сад, и граф при этом самолично наблюдал за работой. Можно было подумать, что он хочет поселить в этих комнатах собственную невесту. Я очень удивилась и подошла поближе, посмотреть, что происходит. Граф всегда вел себя со мной, как истинный джентльмен, к тому же любил поговорить, и, увидев, что я заглянула в комнату, позвал меня.
— О, входите, мадемуазель, — сказал он. — Мы готовим комнату для мадам Отвиль. Она блондинка, и эти желтые портьеры никоим образом для нее не подходят. Как вам вот эти?
Он указал на рулон пурпурного глянцевого атласа, разложенного на полу и готового к работе. Я сказала, что он необычайно красив и сама королева не могла бы желать лучшего, и ушла, размышляя над тем, что же за женщина должна приехать в замок, если к ее приезду так тщательно готовятся.
Тем же вечером я все про нее узнала. Мадам Отвиль была совсем юной, ей едва исполнилось восемнадцать. Под венец она пошла прямо из монастыря, где воспитывалась с самого детства. У нее самой было большое состояние, а выйдя замуж, получила от родителей огромное приданое. Однако она совсем неискушенная, и ничего не знает о жизни в свете. Все это мне поведали слуги, но то же самое я потом услышала и в разговорах дам, которых не очень беспокоило такое пополнение их рядов. Позже я узнала причину их пренебрежения: мадам Отвиль, по слухам, была чересчур набожна.
— Я слышала, что она запирается у себя в комнате и все свободное время проводит в молитвах, — сказала княгиня моей госпоже, когда они стояли у камина в гардеробной. — Любое развлечение она считает грехом, мало появляется в обществе, а если и приходит, то почти не разговаривает.
— В таком случае она для нас бесполезна, — вынесла вердикт леди С. — Я вообще думаю, что она здесь не к месту. Невинность и наивность сейчас не в моде. Это подходит только женщине-ребенку.
— Так она такая и есть, — ответила княгиня. — «Женщина-ребенок». Но это только слова, по крайней мере, если судить по рассказам графа. Он говорит, что она очень изящна, у нее золотые волосы, карие глаза и фарфоровая кожа.
— А ее муж? — спросила моя госпожа. — Что он собой представляет?
— О, я как-то раз видела его! Он высокий брюнет и выглядит весьма внушительно. Он тот самый Отвиль, который прославился в битве при Сольферино[2]. Говорят, он близкий друг императора.
В день приезда четы Отвиль в замке все сгорали от нетерпения, чтобы увидеть их. Однако нас постигло разочарование — их экипаж подъехал к воротам, когда было уже темно. Мы смогли разглядеть только закутанную в плащ фигурку женщины, которой помог выйти из экипажа высокий мужчина, чрезвычайно о ней заботившийся. С ними были лакей, сурового вида горничная и множество чемоданов, хотя их основной багаж прибыл лишь на следующий день. Еще у них были две собаки: похожий на пушистый шарик мальтийский терьер и здоровенная гончая, которая казалась очень злой, но впоследствии оказавшаяся весьма ласковым созданием.
В тот вечер, как только моя госпожа меня отпустила, я решила держаться поблизости господских покоев, в надежде хоть краешком глаза взглянуть на новую гостью, когда та будет спускаться по лестнице. И мне повезло! Я увидела, как она идет по коридору под руку с графом, а за ними следует ее муж. Она и вправду была такой хорошенькой, как о ней говорили, и даже еще лучше: ни у кого я не видела столь невинного и одухотворенного лица. Казалось, что в ее очаровательную головку с золотистыми локонами никогда не закрадывалась ни одна озорная или нечестивая мысль. Очевидно, она даже не задумывалась о моде, а просто укладывала свои волосы так, как ей больше всего шло — свободно распуская их по плечам. И она была права, им действительно не подошел бы ни один шиньон или кудри: они бы только сделали ее головку бесформенной.
Одета мадам Отвиль была роскошно, на ней было платье из дорогого белого атласа с кружевом. Ее шея и руки были украшены жемчужными нитями. Она величаво ступала по красному ковру, и была очень похожа на маленькую фею. Она слегка придерживала подол платья, открывая изящные ножки, обутые в вышитые атласные туфельки на высоких каблуках. Я вспомнила, как дамы говорили, что она очень набожная, и, похоже, это было так, я, по крайней мере, никогда не видела такого чистого возвышенного выражения лица.
На первый взгляд она казалась бесстрастной, но когда, проходя мимо меня, мадам Отвиль подняла глаза, чтобы ответить на вопрос графа, я заметила в ее глазах не только святость. У нее были потрясающе выразительные глаза, в которых то плескалась нежность, то загоралась страсть. Меня нисколько не удивляет, насколько сильно ее любил муж. Он смотрел на нее так, словно был готов целовать землю, по которой она ступала. Это был привлекательный, умный мужчина, намного старше своей молодой жены. Он носил мундир, и все в нем говорило о том, что перед вами настоящий благородный воин.
Я проводила гостей глазами, пока они спускались по главной лестнице, и пошла обратно, в комнаты своей госпожи. Когда я проходила мимо покоев, приготовленных для Отвилей, то дверь оказалась приоткрыта, и я увидела суровую горничную, разбирающую платья своей хозяйки. Она увидела, что я остановилась у двери и пригласила меня войти.
— Вы служанка княгини, так ведь? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Я служу у леди…
— А, ну это почти то же самое. Расскажите мне немного о здешних обитателях: какие они, общительные или скучные? Я имею в виду дам и господ. Госпожа просила меня узнать немного перед тем, как ее представят. Я-то сама, как правило, хорошо уживаюсь с людьми.
Я рассказала ей все о дамах, о том, какие они жизнерадостные, приветливые и веселые, как они без устали устраивают всякие развлечения и придумывают новые занятия.
— Боюсь, моей госпоже тут не понравится, — ответила женщина. — Она такая тихая, такая скромная, ей нравится проводить время наедине с собой, заперевшись в своей комнате. Она может сидеть там часами.
— Чем же она занимается?
— Молится, — кратко ответила Софи, так звали эту горничную. — Взгляните сюда.
Она приподняла гардину и показала мне приготовленную молельню. Я вспомнила, как сверкали глаза новой гостьи, и в мою душу закрались подозрения, что ее религиозность несколько преувеличена. Однако я не стала говорить об этом Софи, а только помогла ей разобрать необычайно красивые платья ее госпожи. Мы разговорились о компании, жившей в замке и о слугах, и вскоре уже подружились. Достав из кофра последнее платье, я увидела на дне длинный узкий футляр, из которого торчал конец ленты. Я сразу же поняла, что там внутри, потому что мне в последнее время много раз приходилось держать в руках подобные коробки в комнате княгини. Софи заметила, как я разглядываю футляр и поспешно спрятала его, пробормотав что-то вроде: «Это удочка господина».
«Как бы не так, — подумала я, — стал бы мужчина класть удочку в столь изысканный футляр, да еще прятать его среди платьев жены. Надо бы за этим проследить».
Так я и сделала. Сначала я постаралась вытянуть из Софи хоть что-нибудь, но она была непреклонна. Она могла быть веселой и общительной, когда мы все собирались в комнате домоправительницы, много рассказывала о своих хозяевах, но вызнать у нее какой-либо секрет было невозможно. Она сказала, что ее выбрали родители юной мадам в качестве ее личной горничной, но приступила она к своим обязанностям только после того, как молодая госпожа вышла замуж.
Тот же результат постиг и наших дам, когда они попытались узнать что-нибудь от самой маленькой красавицы: она была весьма сдержанна и спокойна и говорила очень мало. У нее был замечательный голосок, и она всегда была рада спеть что-нибудь, чтобы развлечь дам, но, думается мне, они находили эту гостью скучной, а ее спокойную красоту — утомительной.
Зато все дамы были поголовно влюблены в ее мужа, говорили, что он очень обаятелен и слишком хорош для своей жены. Маленькая красавица царила в гостиной в первый вечер после своего приезда, но несколько дней спустя дамы уже тяготились ее присутствием. Ведь она была такой правильной, что в ее присутствии они не могли, как обычно, посплетничать, пока мужчины пили вино. Так что никто никогда не жалел, если мадам Отвиль в разгар вечера уходила в свои комнаты, позволяя другим свободно болтать, о чем вздумается и в каких угодно выражениях.
У ее исчезновений был только один минус. Как только она покидала гостиную, вместе с ней неизменно исчезал и мсье Отвиль, хотя, куда именно он уходил, оставалось загадкой. Мадам Отвиль запиралась в своей комнате, а рядом с дверью, под лампой, садилась Софи, охраняя покой своей госпожи, подобно дракону. Всем, кто интересовался у нее, чем занята мадам, она отвечала одинаково:
— Она молится, — говорила Софи строгим тоном, и мы были вынуждены довольствоваться таким ответом.
Если же кто-то спрашивал о ее хозяине, она говорила, что дела мсье Отвиля ее не касаются, и если от него что-то нужно, то с этим следует обратиться к Адольфу. Адольф был лакеем, и я полагаю, что никто не отваживался спрашивать у него о господине дважды. Адольф был очень гордым, сдержанным, неестественно вежливым. И все. Наверное, из бревна или камня можно было проще вытащить что-то, чем узнать от Адольфа что-либо о делах его хозяина.
Так продолжалось на протяжении нескольких дней. Мадам каждый день появлялась в гостиной в необычайно роскошных платьях, с красотой которых не могли сравниться даже обычно безупречные костюмы княгини. А потом она скрывалась в своей комнате, чтобы предаться молитвам столь усердно, что многих это озадачивало и удивляло. Дам начинало снедать любопытство, они изо всех сил пытались вытянуть из Софи хоть слово, хоть намек на то, почему ее госпожа столь набожна. Может быть, у нее на душе какой-нибудь тяжкий грех? Или она дала Богу обет проводить несколько часов в день у алтаря? Софи была нема как рыба, и дамы заявили, что этот пассивный образ жизни сводит их с ума, и они хотят снова возобновить встречи в курительной комнате.
— Нужно попросить мадам Отвиль к ним присоединиться, — неожиданно сказала мадемуазель Сент-Киттс. — Я уверена, что она согласится. Несмотря на ханжеский облик, в этом тихом омуте черти водятся и, кроме того, не одни молитвы творятся в ее комнатах.
— Откуда вы знаете? — воскликнули дамы, затаив дыхание.
— О, я сегодня проходила мимо, когда Софи выглянула из окна, и я услышала очень знакомые звуки. Да и месье Отвиль, по-видимому, находился где-то поблизости. Но эта мрачная служанка мигом вернулась на свое место.
— Мы должны все выяснить, и мы это сделаем! — сказала леди С. — У нас здесь не должно быть частной практики применения розог. Энсон, поразмыслите над тем, как это выяснить? Вы, кажется, подружились с молчаливой служанкой этой дамы.
Я ответила, что уже пыталась выведать что-нибудь у Софи, но это совершенно бесполезно. Однако дамы приказали мне постараться и заставили меня пообещать, что я добуду для них сведения о новобрачных. И они пригрозили жестоко наказать меня, если я не выполню этого поручения. Мне ничего не оставалось, как пообещать им это, и, моя дорогая, из этого получилась целая история. Вечером я сидела в своей комнате, штопая кружева госпожи, и тут ко мне вошла Фифина.
— Ты не видела Гюстава? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Его кто-то ищет?
— Я. Хочу, чтобы он пошел вниз и отнес записку.
— Но ведь княгиня запретила посылать его куда-либо, когда стемнеет.
— О, она не узнает. Интересно, куда же он подевался?
— Наверняка опять озорничает где-нибудь, что же еще? Я его не видела после ужина, когда дамы вышли из столовой.
Фифина ушла, недовольная, что ей самой придется носиться с этой запиской. И только я снова принялась за работу, размышляя, где же мог быть Гюстав и чем он занят, как через несколько минут парнишка сам ворвался в комнату. Если он удивлял меня раньше, то теперь, увидев его, я была просто поражена. Его лицо и руки были сплошь вымазаны зеленой грязью, а одежда разодрана чуть ли не в клочья. К счастью, он был не в том костюме, в котором прислуживает княгине, а в том, который я заставляла его надевать, когда было ясно, что его услуги больше сегодня не потребуются. Я вскочила и схватила его за шиворот.
— Маленький негодник! — воскликнула я. — Что ты наделал?
В ответ он только заливисто расхохотался и скорчился на полу у моих ног. Я, признаться, подумала, что он сошел с ума.
— О-хо-хо! — кричал он. — Отпустите меня, мадемуазель. Я сейчас вам все расскажу. Ради такого стоило рискнуть!
— Рискнуть? Что ты натворил? Что скажет княгиня, когда тебя увидит? Хорошо же ты будешь выглядеть, если она тебя сейчас позовет!
— Она не позовет, — уверенно заявил он. — А если и позовет, я оденусь за минуту. Энсон, я все узнал!
— Что «все»?
— Молитвы мадам Отвиль! Вот умора! Мадам у нас прелестная святая и посвящает себя молитвам! Ха-ха-ха! — И он снова принялся кататься по полу, задыхаясь от смеха.
— Но где ты был? Что ты видел? — спросила я, порядком озадаченная.
— Я не скажу, где я был, но, говорю вам, я видел, как она молится. О, наши хозяйки тоже наверняка не отказались бы взглянуть! Я знаю, что они не верили в набожность мадам Отвиль, и я тоже не верил, но теперь у меня есть подтверждение.
— Несносный чертенок, сейчас же расскажи мне все, или я тебя как следует выпорю, — сказала я, тряся его за плечи. — Где бы ты ни был, ты будешь наказан за то, что явился домой в таком виде. Что же это такое, о чем бы хотели узнать дамы?
— Говорю же тебе, Энсон, они бы очень заинтересовались тем, что я видел сегодня вечером.
— И что же это?
— Ты не побоишься залезть со мной на дерево?
— На дерево?!
— Да, именно там я сейчас и был, сидел себе уютненько на ветвях, наблюдая, как молится мадам Отвиль. Она и не подозревала, что кто-то, кроме птиц, может ее видеть, так что даже шторы не опустила.
Так вот, значит, где он был: он сидел на дереве, растущем перед окнами комнаты Отвилей.
— Энсон, попробуй! — настаивал Гюстав. — Я помогу тебе забраться и никому об этом не расскажу. Старуха Софи может охранять дверь сколько угодно, если ей так этого хочется, а мы просто заглянем с другой стороны.
— Но сначала скажи, что ты там увидел, — ответила я. — Я не собираюсь рисковать своей шеей ради твоих розыгрышей, и я уверена, что ты мне все наврал.
— Да нет же, клянусь! Я видел, чем занимается в своей комнате набожная мадам. И со всей ответственностью заявляю, что она не слишком утруждает Мадонну. Все свои службы она посвящает розге, а не распятию, но и розгу держит в руках очень мило. Я сам был готов спрыгнуть к ней в комнату, чтобы она меня отстегала, настолько очаровательно она это делает.
— Дерзкое чудовище! Но кого же она порет?
— Как кого? Конечно же, мсье Отвиля! Этот джентльмен всегда исчезает загадочным образом вслед за своей женой и подолгу не появляется в обществе. О, они оба горазды помолиться, очень религиозная пара. Тебе стоит посмотреть, как он целует ей руки и ноги и называет ее самыми ласковыми словами после того, как она его как следует выпорет. Попытайся влезть на дерево, Энсон. Никто не гуляет по саду в темноте, и у тебя больше не будет такого шанса. Залезть туда вовсе не трудно, и я тебе помогу.
Гюстав был в таком восторге от увиденного, а мне так хотелось раскрыть тайну мадам Отвиль! И в то же время я даже не могла себе представить, как это — я, Маргарет Энсон, полезу на дерево. А вдруг я упаду оттуда? А как будет хохотать моя госпожа, когда я ей об этом расскажу! Это было огромным искушением, и, в конце концов, я решила попробовать следующим вечером, чему Гюстав несказанно обрадовался.
— Я не рассказывал этого Фифине, — доверительно сообщил он. — Если она свалится и раскричится, все всё узнают. Ты, конечно, тоже можешь упасть, но ты не будешь визжать, я уверен.
— Я и не собираюсь.
— И вот еще что, Энсон.
— Что?
— Если вдруг увидишь там что-то ужасное, просто закрой глаза. Ты же понимаешь, мадам и мсье Отвиль думают, что они совсем одни.
Я хотела дать ему в ухо, но он увернулся и убежал, чтобы переодеться, и весь оставшийся вечер вел себя просто возмутительно, щипал меня незаметно и сладко мне улыбался, чем чуть было не погубил мою важность в глазах дам. Он был в комнате моей госпожи, когда к ней зашла мадам Отвиль и на замечание, что ее молитвы на этот раз продолжались слишком долго, очень просто и скромно согласилась с этим. Я думала, что Гюстав сейчас раскроет себя, но ему удалось кое-как подавить смех. Он сильно закашлялся, княгиня отвесила ему оплеуху и приказала выйти вон.
Словом, моя дорогая, следующим вечером я действительно забралась на дерево. Это была сумасшедшая идея, но искушение было слишком велико, тем более что Гюстав помогал мне забраться и устроиться на ветке. Я убедилась в том, что после ужина у меня будет два часа свободного времени, надела мужские штаны, которые Гюстав стащил из комнаты слуг, а сверху свою юбку. В это время пришел Гюстав.
— Пойдем скорей, — сказал он. — Служба уже началась, и там все тихо.
Не встретив на своем пути ни единой души, мы вышли на улицу и открыли калитку в палисадник. Ночь была темной, и дорогу нам освещал лишь свет, исходивший из окон первого этажа. Короткая лестница уже ждала нас под деревом.
— Я полезу первым, — прошептал Гюстав. — И держись крепче, следом лезть проще.
Я нисколько не боялась и через несколько минут уже сидела на ветке, а Гюстав устроился позади меня, и мы оба могли отлично видеть комнату внизу.
И вот что мы увидели: полуобнаженная мадам Отвиль сидела на диване, а ее муж стоял на коленях у ее ног. Если она блистала в своих платьях, то сейчас, в одном белье, она была неописуемо красива. Если не считать легких туфелек, в которые были всунуты прелестные пальчики, ее ноги были обнажены, роскошная сорочка была очень короткой, и кроме этого на ней был лишь белый пеньюар, украшенный валансьенским кружевом и розетками из белых атласных ленточек. Он завязывался поясом на талии, но ворот его был распахнут, обнажая ее прекрасную белую грудь. Ее волосы ниспадали по плечам роскошной массой, а украшением служила только крошечная кружевная шляпка. Мадам Отвиль держала в руке розгу и оценивающе разглядывала коленопреклоненную фигуру мужа. А в ее карих глазах я снова увидела озорной огонек, который напомнил мне о нашей с ней первой встрече, когда я подумала, что в этой головке должно быть что-то еще, кроме набожности.
— Правда, она хороша? — прошептал парень за моей спиной с таким восхищением, что мне захотелось дать ему крепкий тычок, но я не осмелилась шевельнуться. — Взгляни на ее руки и шею — ах!
— Хватит болтать! — шикнула я.
Гюстав ненадолго притих.
В это время мсье Отвиль начал умолять свою супругу, хаотично целуя руки и ноги сидящей перед ним властительницы. Мадам Отвиль приказала ему приготовиться к наказанию, завернув вышитую рубашку, в которую он был одет. На нем было не больше одежды, чем на его супруге, и Гюстав чувствительно ущипнул меня, пока мы наблюдали за тем, как мужчина готовился к тому же наказанию, какое мы так часто ощущали на собственной шкуре.
— Вот подожди, пока мы спустимся вниз, — сказала я парню. — Я тебя так розгой отделаю, что ты надолго запомнишь.
И я действительно это сделала, но сейчас речь не об этом.
Когда мадам Отвиль закончила сечь своего мужа, тот подхватил на руки свою прелестную жену и чуть не задушил ее поцелуями. В конце концов, он отобрал у нее розгу и стал грозить ей, как ребенок. Перед нашими глазами развернулось чудесное представление, на которое стоило посмотреть. Жена вырвалась от мужа и, смеясь, стала убегать от него, а мсье Отвиль начал за ней гоняться. Когда он наконец ее поймал, он уложил ее себе на колени и отстегал. И хотя его удары были достаточно легкими, от них на ее крепких белых бедрах оставались заметные красные полосы.
Что они делали дальше, я не знаю, потому что в то время, как мсье Отвиль отбросил розги и нежно прижал к себе жену, ветка, на которой мы сидели, хрустнула и мы едва не рухнули вниз. Я не сорвалась, и нам удалось безопасно приземлиться на нижнюю ветку дерева, но шуму мы наделали достаточно. В комнате Отвилей сразу же погас свет. Мы едва осмеливались дышать, поскольку открылось окно, и в сад выглянул мсье Отвиль.
— Все в порядке, — громко сказал он. — В саду никого нет.
Едва он скрылся, мы немедленно убрались оттуда, хотя мне все равно не удалось избежать падения: я соскользнула с лестницы и рухнула в миртовые кусты, ужасно расцарапав себе лицо и руки. Я ужасно испугалась, а когда добралась до своей комнаты, оказалось, что умывание и пудра не могли скрыть царапины.
Естественно, когда я пришла раздеть мою госпожу, та принялась настойчиво допытываться, что случилось, и я была вынуждена ей все рассказать, хотя, конечно, о Гюставе не сказала ни слова. Мне удалось убедить ее, что это мне пришла идея насчет дерева и что я забралась туда без всякой посторонней помощи. Как же она смеялась! И сразу же послала за княгиней, чтобы все ей рассказать. И что ты думаешь? Эта веселая леди заявила, что она должна все увидеть сама.
На следующий же день, как только мадам Отвиль удалилась, княгиня и мадемуазель Сент-Киттс тоже исчезли и потом вернулись с раскрасневшимися лицами. С тех пор каждый раз, когда они встречали обаятельного воина и его скромную супругу, их неизменно разбирал смех. Масса предположений была сделана по поводу того, где они были, но никто, кроме моей госпожи и нас, не знал, что дамы сидели на дереве, наблюдая за проделками новобрачных. Бедный мсье Отвиль, должно быть, удивлялся, почему эти дамы так смеются с ним.
Общество не оставило мадам Отвиль предаваться порке в одиночестве. Моя госпожа нашла способ дать ей понять, что им известно о ее страсти к розге. Поначалу юная дама была сильно озадачена, как же это стало явным, однако она быстро призналась и на следующем же собрании в курительной со всеобщего одобрения была принята в состав Ордена. Теперь она, пожалуй, первая активистка в тамошних занятиях и главная выдумщица новых сумасшедших способов развлечений. Мне кажется, что иногда она подозревает меня и Гюстава. Но, так или иначе, парнишка ей нравится, а тот, в свою очередь восхищается ею так же, как своей нынешней госпожой — княгиней.
Что касается графа, то я почти уверена, что он приблизительно догадывался о том, что происходит в покоях Отвилей, поскольку, едва заходил разговор о молитвах мадам, его глаза загорались веселым огнем. Кроме того, однажды, встретив меня в коридоре, он сунул мне в руку два наполеондора.
— Это на пластырь для лица, миртовые ветки ужасно царапаются, — сказал он и со смехом удалился.
А ведь я действительно упала прямехонько в заросли мирта, то есть граф явно все знал. Только вот откуда? Ну да ладно, он умеет держать язык за зубами, как и я, так что незачем беспокоиться на его счет. Если он скажет мне еще что-нибудь, я обязательно тебе напишу.
Остаюсь твоя искренняя подруга,
Дорогая Мэрион!
Я рассказала тебе, что после того, как дамам стало известно, что мадам Отвиль пользуется розгой, она стала членом Ордена Святой Бригитты. Но я не написала о том, что мадемуазель Сент-Киттс, та самая, что забралась на дерево вместе с княгиней, тоже вступила в наше маленькое общество.
Дамы долго спорили насчет того, стоит ли вообще зачислять в клуб таких молоденьких девушек. Но потом жажда новых ощущений возобладала, и они ее приняли. Сначала это решение скрывалось от большинства членов клуба, и поэтому многие были сильно удивлены, когда однажды леди С. поднялась на место председательницы и объявила, что в Орден хочет вступить еще одна женщина. Были проведены все соответствующие церемонии.
Я догадывалась, что что-то подобное должно было произойти, но видела, что многие дамы ни о чем не подозревали. У некоторых из них были взрослые дочери, поэтому эти дамы и противились тому, чтобы девушки начали посещать подобные собрания. Но ты, наверное, догадываешься, юные красавицы сгорали от любопытства и постоянно досаждали своим матерям расспросами о том, что же происходит по вечерам в курительной. Они постоянно сулили мне множество подарков, если я раскрою им тайну этих встреч, и я могла бы получить целую кучу платьев и украшений, но я держала рот на замке, поскольку для меня это было выгоднее.
В вечер посвящения княгини З., после того как она вернулась в курительную комнату, — помнишь, я упоминала, что она действительно вернулась, хотя и несколько взволнованная и возбужденная, — и после того, как дамы подкрепились вином и пирожными, поднялась леди С. и произнесла:
— Дамы, сестры Ордена Святой Бригитты, у меня в руках письмо, адресованное мне как председательнице клуба. В нем содержится просьба, которую я хочу представить вам на рассмотрение. В этом замке есть еще одна женщина, желающая вступить в наше общество.
Женщины переглянулись, гадая, кто бы это мог быть. На тот момент в клуб не вступили только одна или две замужние женщины, не считая старых дев, ну и, конечно, молоденьких девушек.
— Может быть, это мисс Сауэрбай? — шепнула моя госпожа княгине. — Или мадемуазель Люп? Больше некому.
— Если это одна из них, нас ждет большая потеха, — с усмешкой ответила княгиня. — Представляю как они будут выглядеть под розгой.
Надо сказать, что увидеть, как секут вышеупомянутых дам, было бы действительно поучительно. Они обе были замшелыми старыми девами, тощими, с кожей цвета пергаментной бумаги. И тем не менее это не они подавали прошение.
— Дамы, минуточку тишины! — произнесла председательница со своего кресла и, развернув письмо, прочитала: «Мадемуазель Джеральдина Хильда Сент-Киттс приветствует сестер Ордена Святой Бригитты и просит оказать ей честь быть принятой в их общество. Мадемуазель готова принести Ордену обет верности и пройти установленный в нем обряд посвящения».
Женщины с беспокойством переглянулись. Судя по письму, эта мадемуазель знала слишком много, но каким образом она это узнала? Слушая прошение, я вспомнила всех юных девушек, пытавшихся что-то узнать о клубе через меня, но мадемуазель Сент-Киттс среди них не было. Откуда бы она ни получила сведения, я в этом случае была чиста, как снег, и можно быть уверенной, что и Стивенс не проболталась, она, похоже, трепетала при одной только мысли, что ее ждет, если она кому-то об этом расскажет. Хотя, наверное, она бы с радостью насплетничала о клубе, просто для того, чтобы наказать истязавших ее дам.
Нас и всех остальных женщин по очереди допросили самым тщательным образом, и каждая из сестер подтвердила, что полностью верна данной ею клятве Ордену Святой Бригитты. Но если ни одна из дам не нарушила обещания, как же все-таки юная мадемуазель узнала о клубе? Дамы были порядком озадачены.
— Что вы скажете, сестры? — спросила леди С. — Мы примем Джеральдину Хильду Сент-Киттс в наше веселое сообщество?
Одна или две дамы были против, но остальные согласились принять новую кандидатку, и было решено, что если завтра пойдет дождь, то мадемуазель Сент-Киттс пройдет обряд посвящения на следующий же вечер, когда все соберутся в курительной. Если же погода будет хорошей, то на этот день был запланирован пикник, с которого дамы вернутся домой слишком уставшими, чтобы проводить подобные церемонии.
— А что если после того, как мы примем ее, остальные девушки тоже станут проситься в наше общество? — с тревогой спросила миссис Д. — Признаюсь честно, я не хотела бы, чтобы наши вечера посещала моя дочь.
— И я бы не хотела, чтобы моя дочь оказалась здесь, — сказала леди С. — Нужно как-то запугать новую просительницу, чтобы она держала язык за зубами.
— Я знаю, как это сделать, — сказала княгиня З. — Давайте выпорем ее, как наказывают мальчиков — усадив кому-нибудь на спину. Пара дворецких отлично для этого подойдут.
— Дворецкие! — величественно воскликнула леди С. — Вы предлагаете пустить сюда мужчин?! Это немыслимо!
— Ох, я все прекрасно понимаю, — ответила веселая красавица. — Если мои сестры позволят мне говорить сидя, поскольку по вполне понятной причине мне сейчас трудно встать, я объясню, что имею в виду.
Леди С. любезно согласилась, и княгиня поведала женщинам о своей задумке, из которой могло получиться хорошее веселье. Ее план состоял в том, что отныне женщин, приговоренных к наказанию, следует пороть на спине другой женщины, одетой для этого случая в ливрею. Затем она предложила, что ливрея должна служить наказанием за мелкие нарушения правил Ордена, а за неимением нарушителей в ливрею будут одевать меня или Стивенс.
— И право слово, если нам не удастся напугать таким образом мадемуазель Киттс, то я даже не знаю, чем ее вообще можно напугать, — закончила княгиня среди всеобщего смеха и аплодисментов.
Ее план всем пришелся по вкусу, и вся загвоздка была только в ливреях. Дамы не могли попросить ее у графа, потому что это навлекло бы ненужные подозрения. Сшить их сами мы тоже не могли. И миссис Д., поднявшись со своего места, обратила наше внимание на этот прискорбный факт.
Однако княгиня и тут оказалась на высоте, она сообщила, что прежде чем предложить свою затею, она уже решила эту проблему.
— В моем багаже, что прибудет из Парижа сегодня, — сказала она, — должны быть новые ливреи для моих слуг. Я поручу своей горничной распаковать вещи и, если ливреи уже готовы, я возьму пару. Если же их там нет, то нам придется поискать что-нибудь подходящее среди средневековых маскарадных костюмов, которые хранятся в кладовой графа. Хотя наряды и будут не столь хороши, и неизвестно, какое впечатление они произведут на девушку.
Дамы стали тянуть жребий, кто в этот раз будет дворецкими и исполнять эту роль выпало моей госпоже и княгине. Последняя, правда, тут же заявила, что может быть только пажом, потому что утонет в мужской одежде. И тогда вторым дворецким определили немецкую графиню, высокую и тощую. Остальные дамы решили одеться в наряды с картин Ватто[3], половина в мужские, а половина в женские, благо в их распоряжении было множество костюмов, не считая их собственных великолепных гардеробов. Кроме того, они знали, что спокойно могут выставлять себя напоказ, одеваясь в самые смелые наряды. Мне кажется, что они все в тот вечер взмолились о том, чтобы следующий день оказался дождливым, и их желание было услышано — с утра и в самом деле зарядил дождь, и ни о каких развлечениях на свежем воздухе не могло быть и речи.
По поручению дам я отнесла мадемуазель Сент-Киттс письменное согласие принять ее в клуб. В письме было обозначено время, когда она должна быть у себя в комнате и ждать, пока ее позовут. Прочитав послание, она засмеялась.
— Неужели это так страшно, Энсон? — весело спросила она. — Скажите, ведь мне теперь уже можно знать, так?
Но я не стала ей рассказывать, что ее ждет. Я хотела насладиться ее изумлением, и, как и прочие женщины, мне не терпелось увидеть ее под розгой. Она была маленькой девушкой с округлыми формами и очень смуглой кожей, что позволяло предположить, что она родом из Вест-Индии. На ее щеках играл яркий румянец, а черные глаза игриво блестели. Ее красивые волосы, короткие и вьющиеся, были почти черными, а ее кожа была самой мягкой и гладкой, какую я только видела у брюнеток.
— Что мне надеть, Энсон? — спросила она, изучив письмо еще раз.
— На первый раз — чем меньше, тем лучше, мисс, а когда вас примут, можете надевать все, что вам будет угодно. Наши дамы, как правило, надевают причудливые маскарадные костюмы.
— Чем меньше, тем лучше, да? — заговорщицки произнесла она. — Знаете, Энсон, я была в странах, где лучшим и самым полным костюмом для дворцовых церемоний считались ожерелье и кольцо в носу. Как вы думаете, такой наряд подойдет?
— Ну, не совсем, мисс, — ответила я, смеясь. — Но этот стиль, несомненно, может себя зарекомендовать.
— Мда. Хорошо, думаю, я поняла, — сказала она. — Но на эту церемонию я оденусь по-другому. Я знаю об ордене Святой Бригитты и его членах гораздо больше, чем вы думаете, и, конечно, же выберу подходящий для этого случая костюм.
«О, всего вы не знаете», — подумала я и вышла из комнаты, предвкушая, какой ужас овладеет этой юной особой, если ничто не воспрепятствует запланированной на следующий вечер программе. Насколько я знаю, мадемуазель Сент-Киттс была очень богата и нисколько не беспокоилась о затратах. Вечером она прислала за мной свою служанку.
— Энсон, вы не поможете мне одеться, когда ваша хозяйка вас отпустит? — спросила она. — Это не отнимет у вас много времени, а я не хочу посвящать свою горничную во все это. Я выбрала платье, и я буду не я, если мне не удастся удивить женщин в клубе так же, как они собираются удивить меня.
Моя госпожа с готовностью отпустила меня помогать нашей неофитке, и в восемь часов вечера я явилась в гардеробную мадемуазель. На диване уже лежала приготовленная туника из янтарного атласа, украшенная серебряными и голубыми блестками и вышивкой, а также пара сандалий, дополнявших ансамбль. Вместе они составляли прелестнейший костюм Купидона для бала-маскарада.
— Надеюсь, это подойдет? — спросила она. — Только, разумеется, без чулок. Видите, я знаю, что следует надевать.
Перед моим приходом она приняла ванну, а ее горничная надела на госпожу изысканную короткую сорочку, отороченную роскошным кружевом с узкой атласной ленточкой, пришитой к верхней части лифа, и розетками по всей длине рюша. Ее волосы были уложены в затейливую прическу, а чтобы подчеркнуть красоту локонов, в них была вплетена голубая с серебром ленточка. Красота мадемуазель Сент-Киттс так и сияла, что свидетельствовало о хорошем вкусе ее служанки.
Когда Хильда сняла сорочку и предстала передо мной полностью обнаженной, я поняла, почему всем женщинам не терпелось пройтись по этой плоти розгами. У нее был бронзовый цвет кожи, а фигурка была, как у Венеры. Подъем маленькой изящной ножки выгибался, как у настоящего арабского скакуна, оставляя на земле только пальцы и пятку, отчего ножка Хильды казалась совершенно миниатюрной. У нее были красивые колени и прекрасно вылепленные икры, достойные кисти художника. Ее глянцевой коже могли позавидовать все, кто видел все, что позволял ее сегодняшний бальный наряд, а это немало!
Я помогла ей одеться, и эффект оказался просто невероятным. Убирать такое прелестное создание природы было настоящим удовольствием. Она представляла резкий контраст с моей госпожой, не нуждалась ни в пудре, ни в кремах для улучшения цвета лица, а маленькой ножке Хильды не требовались ни каблуки, ни легкие туфли. Между завязок сандалий просвечивала мягкая и пухлая плоть, такая же гладкая и упругая, как на ее щечках, и ее красивые ножки показались еще прекраснее, когда я обвила их до колена ремешками с блестящими подвязками. В розетках, украшавших носки сандалий, и в голубой тесьме туники сверкали настоящие бриллианты, тонкая нить таких же бриллиантов красовалась на ее шее.
Эта смуглая девушка, полностью одетая для обряда приема в секретный клуб, была бы самым очаровательным Купидоном на маскараде. На ней была туника, доходившая до колен, и накидка из мягкой ткани более приглушенного оттенка, который замечательно сочетался с ярким атласом. Вместо пояса она повязала на талии темно-красный шарф с вышивкой, не длинный и не широкий — только чтобы добавить еще один цвет к гамме своего костюма. Когда туалет был закончен, она с полным удовлетворением оглядела себя в большом напольном зеркале.
— До чего же варварское сочетание цветов, — удовлетворенно сказала она. — В приличном обществе так одеваться не подобает. Но мы ведь собираемся не в приличное общество, так ведь? И теперь я готова ко всему, что бы для меня не готовили.
Дамы тем временем уже были в сборе, и вскоре меня позвали. У меня на этот вечер тоже был костюм в стиле Ватто, только несколько проще, чем у дам. Например, вместо шелка и атласа мое платье было из ситца. Моя госпожа была одета в голубой с золотом костюм дворецкого. В сочетании с напудренным париком, она была так похожа на мужчину, что, войдя в комнату, я в первый момент остолбенела, хотя сама помогала ей одеваться.
Одеваясь сама, я позвала на помощь Гюстава. Госпожа любила, когда он присутствовал при ее туалете, однако часто жаловалась на его неуклюжесть, поэтому я старалась при каждом удобном случае звать его к себе, чтобы он потренировался. Я обучала его, как надевать различные предметы одежды, как застегивать пуговицы, как держать зеркало, как завязывать сандалии, и всему остальному, что могло понадобиться.
Поскольку мое платье на этот вечер было очень коротким, госпожа разрешила мне взять пару подвязок из коробки, которая прибыла для нее из Парижа. Ты представить не можешь, какие красивые подвязки там были: бархатные и атласные, с рисунком и вышивкой, золотыми и серебряными цветами, с розетками, украшенными настоящими драгоценными камнями, а некоторые подвязки были украшены бахромой почти в два дюйма. Я выбрала пару рубинового цвета с вышитыми серебряной нитью лилиями и приказала Гюставу надеть их на меня. Сделав это, парень сказал, что ни одна женщина не может похвастаться такими красивыми ножками, и без ложной скромности скажу, что он был прав. Я всегда закрепляю подвязку выше колена, в этом кроется секрет красивой формы ног, потому что если надеть подвязку ниже колена, оно теряет свою округлость.
Кстати, мне кажется, что Гюстав примерно догадывался о том, что происходило в секретной комнате. Однажды княгиня даже предложила принять его в клуб, чтобы использовать для некоторых нужд, но женщины побоялись, что он быстро проболтается. Хотя я так не думаю. Несмотря на свое шалопайство, парень понимает, как ему повезло и ценит свое место.
Госпожа одевала его с истинной роскошью. У него имелись костюмы на все случаи жизни: костюм для пеших прогулок, для верховой езды, специальное облачение, в котором он прислуживал госпоже при утреннем туалете, и особый наряд для вечера. Если он находился в ее гардеробной, то он надевал свободную рубашку из белого кашемира, отороченную ярко-красной тесьмой, с ярко-красным поясом. Это одеяние очень походило на греческий костюм, в котором он выглядел очень мило. Когда другие дамы звали его к себе, — а они делали это очень часто, — им тоже нравилось видеть его в этом наряде. Очевидно, дело было в том, что мягкая белая ткань этого костюма не портила эффекта их роскошных туалетов.
И, как я уже тебе писала, особенно часто парня забирала к себе наша благочестивая мадам Отвиль. Она чуть ли не все время держала его при себе, и, очевидно, он частенько помогал ей одеваться. А как-то раз он сообщил мне, что видел мадам в ванной. Она была необыкновенно богатой дамой, и ее ванна была выложена расписной фарфоровой плиткой. Стены самой ванной комнаты были обтянуты темно-голубым шелком, который очень хорошо сочетался со светлым цветом лица и золотыми волосами мадам Отвиль, и от пола до потолка увешаны зеркалами. Мадам нравилось видеть свое отражение в зеркалах, повторенное бесчисленное множество раз, и она резвилась в воде, словно русалка, разбрызгивая вокруг ароматные капли. Все-таки она была величайшей в мире лицемеркой с этой своей невинностью и притворными молитвами.
Но все это не относится к делу, мне нужно рассказать тебе об инициации мадемуазель Сент-Киттс, но, видимо, придется сделать это в следующем письме.
А пока остаюсь твоей искренней подругой,
P.S. Моя госпожа уехала с графом и леди Д., так что у меня пока есть свободное время. Я просмотрела твое письмо и поняла, что так и не ответила на твой вопрос о Стивенс, служанке леди С. Ты спрашивала, кто она и не могла ли ты знать ее раньше. Я не думаю, что мы могли встречать ее раньше. Теперешнее знакомство с ней — не из приятных, поскольку она уже немолода и ужасно упряма. Ее историю мы узнали совершенно случайно, когда однажды, сидя возле камина, обсуждали применение розог.
— Я сказала госпоже, что никогда не имела дела с розгой, — вдруг сказала Стивенс. — Но это была неправда. Однажды я участвовала в одной совершенно исключительной порке.
— Ох, расскажи! — воскликнула Фифина. — Кого пороли и кто?
— Пороли нашего балетмейстера З. в Королевском театре.
— Где? — удивленно переспросила Фифина.
Ее глаза от удивления раскрылись так широко, что, казалось, сейчас выпрыгнут из орбит. Девушка уставилась на Стивенс, словно та была привидением.
— В театре, — спокойно повторила Стивенс. — Я не всегда была старой и некрасивой, мадемуазель, когда-то я была хороша собой и прекрасно танцевала. Я служила в балете.
На пораженную до глубины души Фифину было очень забавно смотреть, а Стивенс продолжала:
— Хотите посмотреть, как я выглядела? Могу вам показать: у меня с тех пор сохранился мой портрет. Сейчас не очень-то приятно смотреть на призрак твоей молодости, но я все же сохранила его по своим личным причинам.
Она сходила в свою комнату и вернулась оттуда со старинной миниатюрой, на которой была нарисована симпатичная девушка в платье балерины.
— Это я, — сказала Стивенс, — хотя теперь в это даже не верится. Во время моего ангажемента у З. я впервые узнала, что такое плетка. Тогда в немецких театрах было строго, а возможно, это и сейчас так. Балетмейстеры в то время имели полную власть над женщинами в своем отделении, и, должна вам сказать, они ничего нам не спускали. Великий герцог был чрезвычайно разборчив насчет балета и мог заметить малейшую неточность в танце или самое ничтожное пятнышко на наших трико и юбках. На наши наряды не жалели средств, и каждый вечер, перед началом представления, директор и балетмейстер устраивали нам строгий досмотр, чтобы проверить, что мы оделись должным образом.
При этом наш балетмейстер любил к тому же проводить личный осмотр, что мы больше всего ненавидели, а особенно — английские девушки, непривычные к такому обращению. З. носил с собой тонкий кожаный хлыст, который он безжалостно применял, если замечал хоть малейшее пятнышко на нашей одежде. Чуть что — и на наши ноги и бедра обрушивался жалящий удар, заставляя подпрыгивать и потом долго мучиться от боли.
Однажды он был в особо раздражительном настроении, и никого из нас не оставил без наказания. Он по очереди ставил нас перед своим креслом и пристрастно рассматривал наши прически, украшения, юбки, обувь — все. Затем он приказывал: «Поднимите юбки, мадемуазель», и приходилось поднимать их до талии, чтобы он мог видеть наши трико. А ведь танцовщицы не носят штанишек или нижних юбок, поэтому на нас ничего не было, кроме обтягивающего трико штанишек из шелка исключительного качества, очень красивого и гладкого. Да, в тот день балетмейстер был в особенно скверном настроении, и наказание было неизбежно. Нескольких девушек, в том числе и меня, он избил по рукам. Мне он заявил, что швы на моем трико сидят чересчур криво, и звучно меня шлепнул, девушки захихикали, а я подскочила, ни слова не поняв из того, что он мне сказал. Тогда он перегнул меня через колено, словно маленького ребенка, и стал шлепать меня своей тяжелой широкой ладонью, пока я чуть не потеряла сознание. Мне повезло, что до выхода на сцену у меня оставалось немного времени, чтобы прийти в себя, иначе я получила бы к тому же выговор от директора за то, что слишком волновалась. Жаловаться директору на З. было бесполезно, балетмейстер по закону имел абсолютную власть в своем отделении. И тогда мы решили отомстить ему сами, для чего разработали план.
На следующий день представлений не было, а у нас была назначена репетиция, поэтому мы знали, что, кроме нас, в театре никого не будет. Мы вели себя очень благоразумно, делали все очень старательно и, по словам балетмейстера, выполнили свою работу, «как ангелы». После репетиции он пошел к себе в кабинет, и это был наш шанс, поскольку он был там один. И тогда две самые смелые из нас пошли за ним, подкрались к нему сзади и накинули ему на голову плащ. Он был мелким мужчиной, и, оказавшись ослепленным, сделался совершенно беспомощным. Мы без труда с ним справились, связали ему руки и повалили на пол, а он извивался и молил о пощаде, как могут делать только французы. Он, конечно, прекрасно знал, кто все это вытворяет, но не мог опознать ни одну из нас и только сыпал забавными мольбами вперемежку с угрозами. Сначала он называл нас «ангелами» и обещал, что никогда больше и пальцем нас не тронет, а потом стал кричать, что мы демоны, и он задаст нам хорошую трепку.
Мне кажется, что сначала он не догадывался о том, что мы собираемся с ним сделать. Но потом он почувствовал, как наши руки начали расстегивать его штаны и стал сопротивляться еще больше. Мы оголили его тощий зад, только это мы и могли сделать среди нашего бурного веселья и его яростного сопротивления, чтобы подготовить его к уготованному наказанию. Потом перекинули его через стул и пока трое держали его, остальные взялись за его любимый хлыст. Какую же знатную порку мы ему задали! Мы передавали друг другу его хлыст, и каждая из нас заставила З. почувствовать на себе его любимое орудие. Мы стегали его по желтым тощим бедрам, пока не умаялись от смеха и порки так же, как он от борьбы и стенаний. Мы оставили его корчиться и мучиться от боли, чтобы он оправился сам, и разошлись по домам.
Вечером балетмейстеру предстояло зайти к директору, но он послал ему записку с извинениями, в которой говорил, что он немного приболел, а на следующий день на репетиции был необычно неуклюж и неповоротлив. Он сказал, что с ним произошла небольшая неприятность, однако в театре все знали, что с ним случилось на самом деле, и только делали серьезный вид, выслушивая его историю. Этот случай пошел ему на пользу. З. проглотил обиду, а нам удалось отплатить ему за все вспышки раздражения и несправедливые наказания. Вот так я впервые узнала, что такое порка, и это было вовсе не вчера, девушки.
— Конечно, не вчера, — заносчиво произнесла Фифина, когда Стивенс ушла. — Это, должно быть, произошло годы назад! Надо ж было из озорной балерины превратиться в сварливую старуху!
Сейчас я не успеваю рассказать тебе о Фифине и сделаю это в следующем письме. Она-то ничего не скрывает и рассказывает о себе разные истории, некоторые из которых очень забавны! А пока прощаюсь с тобой. Думаю скоро снова тебе написать.
Любящая тебя,
Дорогая Мэрион!
Я догадываюсь, с каким нетерпением ты ждешь продолжения рассказа о том, как мадемуазель Сент-Киттс была принята в Орден Святой Бригитты.
Идея одеться в платья в стиле Ватто оказалась на редкость удачной. Правда, нам не удалось нарядить половину дам в мужские костюмы, поскольку мы не нашли столько мужской одежды нужного стиля. Зато женские наряды были так разнообразны и оригинальны, что это с лихвой компенсировало недостаток «мужчин». Даже старая леди С., чья красота давно осталась в прошлом, выглядела очень привлекательно на своем председательском месте. Поверх красной парчовой юбки она надела вторую, с воланами из ярко-зеленого атласа, ее волосы были уложены в красивую прическу и напудрены, к тому же ее голову украшала белая соломенная шляпка с красными розами и зелеными лентами. На миссис Д. было темно-синее платье с желтым подъюбником, и это сочетание очень шло к саксонским чертам ее лица и цвету волос.
Но лучше всех смотрелись наши дворецкие, стоявшие возле оттоманки с необычайно строгим видом. Это были две высокие женщины, выглядевшие в своих костюмах как мужчины среднего роста. Их наряды были бесподобны: туфли на каблуках, украшенные пряжками, шелковые чулки, белые бриджи и жилеты, синие сюртуки с золотым шнуром, и огромные золотые аксельбанты и вензеля. Их волосы были скрыты белыми париками, и обе дамы смотрелись, как пара хорошо подобранных дворецких из знатного дома. Дамы единогласно признали, что княгиня выбрала ливреи с большим вкусом, они были оригинальными, но при этом не слишком яркими и кричащими.
Что касается самой княгини, то ей захотелось появиться в костюме пажа, и она оделась в мальчишеский костюмчик из пурпурного бархата с серебряными пуговицами. В этом одеянии она казалась воплощением озорства и дерзости. Прическу она себе сделала тоже, как у мальчика, — разделила волосы на пробор и завила их в аккуратные локоны. Довершали ее костюм изящные ботиночки изумительной формы. Когда она вошла, дамы не удержались от бурных аплодисментов, а некоторые при этом растерялись, подумав, что вышла какая-то оплошность, и в комнату случайно вошел мальчик. Когда хлопки и смех стихли, женщины выразили друг другу восхищение по поводу нарядов и заняли свои места. Начиналось самое главное. Леди С. приказала привести мадемуазель Сент-Киттс. За дверью комнаты ждала служанка княгини, которая выполняла дополнительные поручения, и ей было велено позвать мадемуазель. Миссис Д. вышла в прихожую, чтобы ее встретить.
— Надеюсь, ей это понравится, — мрачно шепнула мне Стивенс, пока мы стояли в углу, в ожидании приказаний. — Это должно на какое-то время излечить ее от излишнего любопытства.
Стивенс так и не смогла простить ордену учиненную над ней порку, так что сейчас с нетерпением ждала возможности пройтись розгой по плоти неофитки. Церемония посвящения молоденькой девушки представлялась всем собравшимся чем-то особенным. Я видела, как многие женщины теребят веточки своих свежесобранных розог в ожидании нового объекта для порки.
После традиционного вопроса «Кто идет?» миссис Д. ввела в комнату мадемуазель в неожиданном, но очень подходящем для этого случая костюме, и по комнате пронесся восхищенный шепот. Вопреки обычаю, никто не рассмеялся.
Мадемуазель думала, что знает обо всем, что ей предстоит пройти, но она ошибалась. Девушка весело ответила на все традиционные вопросы.
— Готовы ли вы присоединиться к Ордену Святой Бригитты и в дальнейшем охотно принимать участие в церемониях, направленных на развлечения и удовольствия сестер этого сообщества?
— Да.
— Готовы ли вы поклясться, что никогда и никому не расскажете о том, что вы увидите, услышите или будете делать в этой комнате сейчас или потом?
— Да.
Потом леди С. задала ей несколько вопросов, которые когда-то задавала и мне. После того, как мадемуазель согласилась со всеми условиями, председательница приказала:
— Пусть она даст клятву.
Я в свое время клятвы не давала, но знала, что некоторые женщины проходили через подобную церемонию. Мадемуазель Сент-Киттс вложили в руку розгу и сказали повторять слова клятвы за леди С.
— Я, Джеральдина Хильда Сент-Киттс, кандидатка в Орден Святой Бригитты, клянусь, что буду следовать всем правилам и подчиняться любым наказаниям, наложенным на меня сестрами общества. Я торжественно обещаю ответить на любой вопрос, который задаст мне председательница клуба, и никогда никому не расскажу о том, что здесь происходит. Я клянусь надеждой на успешное замужество и удачное, счастливое будущее, и в подтверждение моей искренности готова пройти любой обряд посвящения, который сестры посчитают нужным.
— Хорошо, — произнесла леди С. — приготовьте ее.
Это не составило большого труда, нужно было только приколоть подол ее туники к лямкам на плечах, и Хильда предстала перед нами полностью обнаженной. Я заметила, что многие женщины жадно оглядывают ее округлый зад и крепкие бедра, и я их прекрасно понимала — было бы большим удовольствием пройтись розгой по такой упругой гладкой коже. Хильда не дернулась и не задрожала.
— Мадам, позволяют ли правила мне увидеть происходящее? — спокойно спросила она у леди С.
— Нет, — лишь прозвучало в ответ.
Я заметила, что девушка не была готова к первому удару, и хотя она не издала ни звука, она крепко сжала розовые губки, чтобы подавить вскрик. Потом на ее упругие округлые ляжки один за другим посыпались жалящие удары. Она дергалась и извивалась, но сносила все молча. Когда она дошла до места председательницы, вместо того, чтобы поставить ее на колени перед оттоманкой, мне приказали отколоть ее тунику, опустив ее вниз, и поставить девушку на колени, не развязывая ей глаз.
— А теперь, мадемуазель Сент-Киттс, расскажите нам, как вы узнали о нашем обществе? — спросила председательница, и в комнате впервые за вечер раздалось легкое хихиканье.
Мадемуазель молчала.
— Помните, что вы дали клятву и должны сдержать ее, — продолжала леди С.
— Я скажу, — ответила девушка, стараясь говорить так, чтобы ее голос не дрожал. — За креслом председательницы, за портьерами есть скрытая дверца, она ведет в чулан. Я спряталась там во время первой встречи сообщества.
Во время первой встречи! В тот раз, когда я проходила обряд посвящения и когда высекли несчастную Стивенс! Та, очевидно, еще помнила ту жуткую порку и как она лягалась и верещала во время нее, как сопротивлялась, потому что я услышала, как она прошипела сквозь зубы: «Маленькая змея». Я припомнила, что в тот день Хильда не появилась в общей гостиной, и некоторые женщины заметили ее отсутствие, спрашивали о ней. Им сказали, что у мадемуазель ужасная мигрень, и никто ничего не заподозрил.
— Я собственноручно заперла этот чулан, — сказала леди С.
— А я открыла его и забралась внутрь.
— Как открыли?
— Ключом от моей гардеробной, там такой же замок.
Леди С. была неприятно поражена, а остальные дамы очень удивились.
— Вы видели все? — грозно спросила председательница.
— Все! Посвящение обеих служанок и обсуждение правил ордена и вашу клятву!
— Джеральдина Хильда Сент-Киттс, вы поступили подло! Вы рассказали кому-нибудь о том, что видели здесь в тот вечер?
— Нет!
— Вы сирота?
— Да.
— Где вы родились?
— На острове Куба в Вест-Индии. Я путешествую под опекой моей тети, мадемуазель Люп.
— Вы когда-нибудь, кроме того вечера, видели наказание розгой?
— Да.
— Вы пробовали ее на себе?
— Да.
— Где?
— В отцовском поместье Сент-Киттс, на Кубе. Когда я была ребенком, то несколько раз использовала ее с разрешения моих родителей.
— Вам это нравится?
— Да, и мне хотелось бы попробовать порку здесь, среди сестер Ордена Святой Бригитты.
Председательница приказала мне проверить чулан, не скрывается ли там кто-нибудь на этот раз. И с тех пор мы проводили тщательный досмотр этого чулана перед каждым собранием. Я обнаружила, что, сидя внутри, можно прекрасно видеть все, что происходит в комнате, и что мадемуазель Сент-Киттс получила прекрасный пример того, как развлекаются пожилые дамы и благочестивые матроны, когда думают, что за ними никто не наблюдает.
— Откройте же своим сестрам, мадемуазель, почему вы хранили тайну клуба? Юные леди обычно любят посплетничать.
На этот вопрос девушка ответила быстро и решительно:
— Потому что я хотела присоединиться к Ордену и знала, что если о нем кто-нибудь узнает, то все очень быстро закончится. Ни одна юная девушка, живущая под присмотром матери, не смогла бы сохранить эту тайну.
— Итак, вы признаетесь в своей страсти к розге, мадемуазель?
— Да.
— И вы согласны вынести любое наказание, которое будет наложено на вас сестрами Ордена за то, что вы тайком подглядывали за тайным собранием, не будучи членом ордена?
— Да.
— Безропотно и безоговорочно?
Мадемуазель Сент-Киттс кивнула, и леди С. знаком приказала мне снова приготовить ее.
— Как?! Снова порка?! — вскрикнула Хильда, почувствовав, что ее спина и зад снова обнажены. Однако она не возразила и не сделала ни одной попытки сопротивления.
— Дженкинс, подойдите к нам, — приказала леди С. повелительным тоном.
Моя госпожа вышла к оттоманке и поклонилась в точности так, как это делают дворецкие. Женщины захихикали, и председательнице уже в который раз пришлось призвать их к порядку.
— Дело очень серьезное, дамы, — сказала она. — Попрошу тишины.
Тем временем мадемуазель Сент-Киттс занервничала, услышав мужское имя. Она растерялась, а я уже снова забрала ее тунику и по приказу леди С. подтолкнула Хильду к стулу, на котором когда-то мне самой устраивали порку. «Дженкинс» подошел и встал перед ней, и она обхватила своими прелестными темнокожими ручками этого так называемого дворецкого за шею. Он тут же крепко взял ее за локти. Другой «дворецкий» тут же поднял мадемуазель и моментально связал шарфом ее колени, так что она стала совершенно беспомощна. Пока все это происходило, Хильда воспринимала это, как должное, и, как позднее она рассказала моей госпоже, раньше ее уже наказывали подобным образом. Однако, как только она ощутила под собой одежду и пуговицы, почувствовала подбородком парик с хвостом и черной бабочкой, она поняла, что лежит на спине мужчины и запаниковала.
— Мужчина! — закричала она. — Отпустите меня! Какой позор! Я пожалуюсь графу и расскажу ему обо всем, что происходит в этом доме. Отпустите меня, слышите!
И если сначала женщины хихикали, то теперь они прямо-таки заливались от смеха, глядя на безрезультатные попытки Хильды освободиться и слушая ее бесполезные мольбы. Мы со Стивенс едва смогли удержать ее, а голос леди С. среди этого шума был едва слышен:
— Мадемуазель Сент-Киттс, вы дали клятву подчиняться Веселому Обществу во всем. Дамы, займите свои места, пожалуйста. Дженкинс, вы готовы?
— Да, — ответил «Дженкинс» нарочито низким голосом, и «дворецкий», державший на спине молодую даму, наклонился, чтобы она оказалась в удобной для порки позе.
Теперь каждая женщина подходила к ней и наносила по два удара розгой по ягодицам. Они старались, чтобы удары были четкими и хлесткими, так что создавался эффект, как у пощечины при посвящении в масоны. И если предварительное наказание мадемуазель перенесла превосходно, то теперь она растеряла свою стойкость. От страха и негодования она кричала так, что это уже походило на истерику, и она постоянно билась, словно в агонии, так что когда ее сняли со спины дворецкого, она лишь в изнеможении сползла на пол и застонала. Через мгновение мы сняли повязку с ее глаз, и она в ужасе уставилась на двух дворецких и пажа, стоявших рядом с ней. Охваченная стыдом, она закрыла лицо руками, а леди С. знаком приказала «мужчинам» удалиться.
— Теперь вы знаете, мадемуазель, какое наказание вас ожидает за любую попытку подсматривать за собраниями Ордена, — обратилась она к Хильде. — И именно такому наказанию вы подвергнете любую девушку, в которой случайно или каким-то другим способом возбудите ненужное любопытство.
Затем она объявила Джеральдину Хильду Сент-Киттс новой сестрой Ордена Святой Бригитты и позволила мне увести бедную девушку. В тот вечер мадемуазель уже не могла вернуться в комнату, ибо ее наказание было намного более суровым, чем то, что получила княгиня, и единственное, чего хотелось Хильде — это принять ванну и лечь спать. Поэтому она до следующей встречи оставалась в неведении, кем же на самом деле были эти «дворецкие». Она хранила тайну, и ни одна девушка не могла вытянуть из нее ни слова. Что же касается чулана, леди С. приказала снять с него дверь, так что подглядывать оттуда стало совершенно невозможно.
Я же, проводив Хильду до ее покоев, быстро вернулась вниз. И уже подходя к комнате, я услышала, как Фифина с кем-то дерется в темноте.
— Что ты творишь?! — услышала я ее крик. — Мерзкий шпионишка, убирайся! Вон! Вон отсюда!
— Что случилось? — спросила я, входя в прихожую. Яркий свет заставил меня на мгновение зажмуриться.
— Этот маленький негодяй Гюстав. Стоило мне отлучиться на секундочку, а он тут как тут, заглядывает в замочную скважину. Если бы кто-то из дам вышел в этот момент из комнаты, мне бы так досталось!
И в самом деле, узнав о том, что госпожа взяла ливрею, которая была заказана для него, Гюстав загорелся желанием узнать, зачем же она хозяйке понадобилась. Он прокрался вниз по лестнице, дождался, пока Фифина оставит свой пост, и заглянул в замочную скважину, чтобы посмотреть, что же происходит в комнате.
Фифина поймала парня и незамедлительно залепила ему пощечину, с чего и началась прерванная мной драка. Но мое появление только усугубило положение, потому что, увидев меня, Гюстав так взвыл, что его услышали в комнате. Стивенс послали узнать, что там происходит, она обо всем доложила, и дамы велели завязать юному Гюставу глаза, связать ему руки и привести в комнату.
Приказать это было проще, чем сделать. Нас было трое, и то мы еле-еле справились с этим чертенком. Но когда мы все-таки справились, он плюхнулся на пол. Потом вышла миссис Д. и мы в ее сопровождении потащили его внутрь, оставив его на полу прямо у входа.
Из-за связанных за спиной рук он сделался очень неповоротлив, и напрасно леди С. приказывала ему подняться — он не шевельнулся. В конце концов нам со Стивенс пришлось перевернуть его и волоком дотащить до оттоманки. Мы разложили его на ней, моментально сняли с него штаны, а рубашку задрали до плеч. После этого женщины стали пороть его. Приложилась каждая, он вопил и сопротивлялся, а дамы только хохотали от души! Они не разговаривали и не называли имен, поэтому парень даже не мог понять, кто его мучает, а повязку с глаз он так и не смог сдвинуть, сколько ни ерзал.
Закончив порку, леди С. приказала ему рассказать, откуда он узнал, что госпожа взяла его костюм. Гюстав, всхлипывая, поведал, что, когда княгиня одевалась, он находился в ее гардеробной за портьерой. К счастью для него и для нас, Фифина тоже в тот момент была с госпожой, поэтому княгиня не болтала о Святой Бригитте и не раскрыла ни одного из секретов.
После этого нам было приказано его увести, что мы и сделали. Мы отвели его в умывальную комнату с толстыми стенами, где никто не мог услышать его криков. Мы бросили Гюстава на черный пол и заперли, а когда через час его освободили, в тайной комнате уже никого не было и в ней не осталось ни единого следа проведенной церемонии. Вот так Гюстав и остался с носом после своего приключения.
Он этого так не оставил и изо всех сил старался вытянуть из меня хоть что-нибудь. Фифина в этом деле была бесполезна, поскольку ничего не знала. Я, впрочем, тоже ничего ему не сказала, поскольку не собиралась нарушать данное мною слово ради его капризов. Своим неуемным любопытством Гюстав смог добиться только того, что я хорошенько отхлестала его. И это пошло ему на пользу, поскольку несколько следующих дней он был настоящим паинькой, если не считать того, что он докучал мне дерзкими предположениями о происходившем в комнате.
— Я все равно все узнаю, — заявил он мне в конце концов. — Вот увидишь. Я подкараулю Фифину, задушу ее, надену ее платье и войду в комнату.
— Фифине запрещено заходить внутрь, — ответила я.
— В таком случае придется задушить тебя, — сказал он. — Но я не собираюсь получать розги просто так, ничего не узнавая взамен.
Но, как ты, наверное, догадываешься, моя дорогая, ему так ничего и не удалось узнать. На следующий день княгиня позвала его и заявила, что если он осмелится хотя бы подойти к тайной комнате, он отправится обратно на улицу в тех же лохмотьях, что и пришел. И Гюстав был достаточно умен, чтобы понимать, что его хозяйка именно так и сделает. Однако мне пора. В следующий раз я расскажу тебе о посвящении мадам Отвиль.
Искренне твоя
P.S. Сегодня с утра дамы собрались на тайное торжественное собрание, так что мы свободны, пока они не позвонят и не позовут нас. Не думаю, что они обсуждают что-то, связанное с Орденом Розги, но, что бы то ни было, я об этом обязательно узнаю. Моя госпожа никогда ничего не может от меня скрыть, даже если и пытается. В любом случае, это собрание подарило мне примерно час свободного времени, и я могу еще кое о чем тебе рассказать.
В целом мне здесь очень хорошо. Фифина, о которой ты спрашивала, — премилая, жизнерадостная девушка. Жалко только, что с ней нельзя обсудить секреты тайной комнаты, ведь она в них не посвящена. Хотя, мне кажется, она догадывается о том, что там происходит, к тому же она сама не раз пользовалась розгой и испытала ее на себе еще до того, как стала служанкой своей госпожи. При всей своей искренности и добродушии она тщательно скрывает все, связанное с ее личной жизнью. Мы узнали ее историю лишь благодаря случаю, ведь даже у такого легкомысленного создания в прошлом может скрываться важная тайна.
Как-то вечером я заметила, что Фифина очень рассеянна и чем-то расстроена, и, кажется, даже напугана. Она же уверяла меня, что с ней все в порядке. Наши дамы в тот вечер отправились на большой званый вечер в Тур, а мне постоянно казалось, что Фифине не терпится избавиться от меня и от Гюстава. Я предположила, что у нее есть любовник, что было бы вполне логично, и, поскольку я не люблю, когда мне мешают, я уехала, взяв с собой мальчишку.
Мы вернулись примерно в одиннадцать вечера и сразу же направились к своим комнатам. Но не успели мы разойтись, как услышали поблизости вполне различимые звуки всхлипываний, перемежающиеся со знакомым свистом розги. Это был голос Фифины, и сначала мы подумали, что княгиня вернулась и задала трепку своей служанке за какую-нибудь реальную или выдуманную провинность. Но я сомневалась в этом, и попыталась открыть дверь. Та оказалась заперта.
— За дверью кто-то есть! — в ужасе прокричала Фифина. — Отпусти меня!
— Отпустить тебя, мой ангел? — едко ответил ей грубый мужской голос. — Когда я только что снова обрел мое потерянное сокровище?! Вот уж нет! Кто бы то ни был, пусть он войдет и посмотрит, как наказывают непослушных детей, когда те восстают против законных авторитетов.
Он сделал особое ударение на слове «законный». В это время к нам подошла Стивенс и, услышав последние слова, буквально остолбенела.
— Мне знаком этот голос, — сказала она. — Откуда он взялся?
— Кто это? — спросила я.
— Если это тот, о ком я думаю, то он один из самых ужасных мерзавцев, по которому плачет виселица, — ответила она. — Этот тип путем обмана и наглости пробрался в хорошее общество в Париже. А когда его раскрыли и вышвырнули из гостиной, он попытался снискать чье-нибудь расположение внизу. Его зовут Барбель. Когда-то он хотел на мне жениться.
— Ого! — Гюстав аж поперхнулся.
— Но его привлекла не я и не моя внешность, а некая сумма денег, которую мне удалось скопить. К счастью, я вовремя узнала, что у него где-то есть жена, хотя он и сам не знал, где именно. — Она заглянула в замочную скважину и рявкнула: — Барбель, откройте дверь!
— О, этот голос! — удивленно воскликнул мужчина. — Я узнаю мою очаровательную мадемуазель. Какая радость! Входите же и присоединяйтесь к нашему супружескому разговору.
С этими словами он подбежал к двери и распахнул ее. Нашим глазам предстала странная сцена. Фифина лежала, привязанная поперек стула и так тяжело дышала, будто у нее вот-вот сердце разорвется. Подол ее юбок был аккуратно завернут, и, судя по состоянию ее ляжек и залитому слезами распухшему лицу, этот самый омерзительный мужлан, какого мне только доводилось видеть, только что нещадно ее порол.
— Грубая скотина, отпусти ее! — выкрикнул Гюстав и подбежал к Фифине, чтобы отвязать ее руки.
Стивенс, в свою очередь, обрушила на голову мужчины всю свою ярость и презрение. Она грозила ему кулаком и бранилась самыми грязными словами, которые приходили ей в голову.
— Прошу прощения, дамы! Сударь, помягче! — проговорил тот, метнув на нас злобный взгляд. — Разве мужчина не может делать все, что ему вздумается, со своей благоверной? Это же моя женушка, которая сбежала от меня, бог знает когда. И никто не может запретить мне наказывать ее после того, как я ее наконец-то отыскал.
Гюстав и я остолбенели от удивления и уставились на негодяя, но Стивенс смогла ловко выкрутиться из этой ситуации.
— Конечно, вы имеете право на свою жену, — проговорила она. — Можете даже стегать ее по двадцать раз в день, если вам того хочется. Но только не надо делать этого в комнате другой дамы. Это комната мисс Энсон, и не думаю, что она в восторге от того, что вы тут устроили. Не сделаете ли одолжение пройти в мою комнату?
Мгновение он колебался, потом посмотрел на Фифину, которая сидела, закрыв лицо руками.
— Ах, о своей жене не беспокойтесь, — продолжала Стивенс. — Вы воспрепятствовали ее побегу, по крайней мере сегодня. Стакан вина будет совсем не лишним для вас после потраченных сил. — И с этими словами она увела его из комнаты, оставив нас с Фифиной, которая была вне себя от страха.
Мы, как могли, постарались ее успокоить и приободрить и, когда она немного пришла в себя и обрела способность говорить, спросили ее, правда ли то, что сказал этот мужчина.
— Да, — ответила она сквозь слезы. — Это правда. Я его жена. Боже мой! Как же я надеялась, что больше никогда не увижу его!
А потом она рассказала нам свою историю. Думаю, много французских девушек могли бы рассказать нечто подобное, если их порасспросить. Фифина родилась в хорошей, хотя и бедной семье и вовсе не принадлежала к низам общества. Ее родители умерли, когда она была еще ребенком, денег, которые они оставили, хватило на то, чтобы девушку отдали на воспитание в хороший монастырь. А когда ей исполнилось шестнадцать, опекун Фифины забрал ее оттуда, чтобы выдать замуж за того человека, которого Стивенс назвала Барбелем. Тот был уже пожилым, отвратительным и распутным, но это ничего не значило, потому что этот мужчина был выбран для нее. И как это часто делается во Франции, Фифина приняла его без сомнений, полагая, что должна вступить в новую жизнь, как это делают сотни женщин, не слишком задумываясь об истинном положении дел. Однако все оказалось гораздо хуже. Она попала во власть мужчины, не обладавшего ни чувством чести, ни порядочностью. Он раз за разом подвергал ее насилию, как могут обращаться с беззащитными женщинами только самые отъявленные негодяи, и в конце концов Фифина не выдержала и сбежала от него. Она обратилась за покровительством к мужу княгини З., который был знаком с ее отцом. Супруги выслушали печальную историю Фифины и, убедившись в ее правдивости, позволили несчастной женщине под вымышленным именем стать служанкой княгини.
— И я была бы счастлива, — всхлипывая, добавила Фифина, закончив рассказ, — но ведь этот чудовищный человек находит меня уже второй раз, и никто, кроме князя, не может на него повлиять, а князь так далеко отсюда.
Мы спросили, как же мерзавец проник в дом, и она сказала, что столкнулась с ним вчера у ворот замка. И он объявил, что хочет прийти и заявит о своих правах публично, если она его не примет.
— И… — добавила она испуганно, — не знаю, как вам сказать, но там, где он, всегда небезопасно. Однажды он уже сидел в тюрьме, и…
Она залилась такими горькими слезами, что нам было больно на нее смотреть.
— Мы придумаем, как от него избавиться, — сказал Гюстав, пытаясь приободрить ее. — Стивенс не позволит ему много болтать. Он был влюблен в нее в Париже, и она наверняка знает, как его усмирить.
— Пойди и посмотри, что с ним, — сказала я.
Гюстав ушел и сразу вернулся:
— Порядок, — сказал он. — Побудьте пока здесь, а моя помощь там пригодится больше.
Он отсутствовал около часа, а затем они вернулись вдвоем. Стивенс отвела Барбеля в свою комнату и там они с Гюставом напоили его до потери сознания.
— Другого выхода не было, — мрачно сказала Стивенс, — в этой интриге никто меня не заподозрит, а от него нужно избавиться. Когда вернется княгиня, мы ей все расскажем.
Мы так и сделали, и княгиня с сочувствием отнеслась к беде Фифины.
— Мы должны вышвырнуть это грязное животное, — сказала она. — И думаю, я знаю, как заставить его держать язык за зубами, а пока что развлекитесь с ним.
Мы поняли, что она имеет в виду намек и, дождавшись, пока Фифина и ее госпожа лягут спать, втроем пошли в комнату Стивенс. Очнувшись, протрезвевший мсье Барбель смог сполна ощутить на себе наши розги, и его зад покрылся самыми болезненными ранами, которые только они могли оставить. С помощью Гюстава мы связали его так же, как он это сделал со своей бедной женой, и, смею заверить, он долго не мог забыть той порки, которую ему задали две женщины.
Когда мы закончили, и Гюстав отпустил его, я передала ему слова княгини о том, что, если он еще раз попытается досадить Фифине, пока та служит у нее, его ждет немедленный арест. Мы сами не очень хорошо понимали, что значили эти слова, а вот мерзавец сразу понял, сделался униженно-покорным и заявил, что готов немедленно покинуть замок. Мы его отпустили, и он выскользнул из дома. Однако он не успел далеко уйти. Когда он выходил из ворот замка, один из гостей узнал в нем человека, обманувшего его в Париже, и поколотил его на том же месте, что было совершенно справедливо.
Бедная Фифина все еще слаба от перенесенного ужаса, но вскоре она придет в себя, потому что ее муж находится в надежном месте: в тот же день, когда он покинул Тур, его арестовали за подделку документов и грабеж, и теперь он ждет суда. Полагаю, общество не много потеряет, если это чудовище приговорят к пожизненной каторге. Но ты только подумай, что за история! И весь этот кошмар случился с нашей Фифиной! Вот уж правда «В тихом омуте черти водятся». Я и подумать не могла, что за внешностью Фифины скрывается что-то такое.
Но меня зовет моя госпожа, наверняка она сейчас расскажет, что они там обсуждали. Готова поклясться, что это касается платьев, и у меня снова будет куча дополнительной работы. Прощаюсь с тобой до следующего письма, и постараюсь написать, как можно скорее.
Всегда любящая тебя,
Дорогая Мэрион!
Я обещала рассказать тебе о том, как мадам Отвиль стала членом Ордена Святой Бригитты. Это произошло на следующий вечер после того, как я поймала Гюстава и задала ему хорошую порку. В этом не было ничего необычного, порка как порка, которая ничем иным и быть не может. Однако дамы скучали, и им хотелось чего-нибудь новенького и свеженького, поэтому они решили, что вместо традиционных розог в этот раз использовать необычные инструменты, какие только смогут придумать. Например, одна из дам вооружилась своей туфлей, вторая — ремнем, третья распустила прутья у своей розги и так далее. Миссис Д., в свою очередь, заявила, что ей не нужны дополнительные инструменты и она намерена отлупить мадам Отвиль собственной ладонью.
— И если мне не удастся произвести на нее столь же сильное впечатление, как и ваши инструменты, значит, я разучилась это делать как следует, вот и все, — добавила она.
Для такого случая мадам Отвиль надела очень изысканный наряд: он был такой же белый, как у княгини в день ее посвящения, но только она выглядела не как кающаяся грешница, а как послушница, готовящаяся к пострижению в монахини.
Поскольку настоящая роба была слишком свободной для такого случая, ее значительно переделали. Она была вся сшита из белого шелка и кружев, и, когда наряд был закончен, мадам Отвиль смотрелась в нем, как прелестный ангелочек. С головы до пят она вся была в белом. На ней были белые атласные туфельки со сверкающими брильянтовыми розетками, белые шелковые чулки с бархатными подвязками, украшенными атласными розочками. У нее было две нижние юбки, одна из тончайшей фланели, вышитая лилиями, другая — из мягкого льна с кружевной оборкой. Ее верхнее платье было сшито из мягкого бесшумного шелка, богато украшенного дорогим кружевом «мешлен». Голову мадам Отвиль украшала квадратная вуаль.
Когда дама одевалась, она позвала Гюстава помочь ей, и он своими руками надевал на ее прелестные ножки шелковые чулки, завязывал подвязки и застегивал туфли. Я заметила, что глаза негодника светились озорным огоньком, когда он выполнял приказания мадам. Его лицо пылало, а руки так сильно тряслись, что он едва смог закрепить серебряные застежки. Впрочем, мадам ничуть не злилась на это, даже наоборот, казалось, ей доставляло большое удовольствие чувствовать прикосновения его рук, а я спешу тебя заверить, что к этому времени Гюстав научился прикасаться к дамам со всей нежностью.
Когда мы проводили мадам в курительную комнату, он немного загрустил, но последовать за ней не осмелился.
Мадам опустила изысканную вуаль на лицо и стала выпытывать у меня, что приготовили для нее дамы в курительной. Сопротивляться ее уговорам было очень сложно, поскольку она была очень мила и убедительна, но я все-таки ничего не рассказала, и она вошла в комнату в полном неведении. Мы со Стивенс медленно ввели ее, и от первого же ближайшего от двери удара розги она вздрогнула, но не закричала. Следующий удар был нанесен туфлей, которой была вооружена моя госпожа, а я могу поручиться, что она знает, как бить туфлей. И вот тут кандидатка не выдержала и взвизгнула.
— Что это? — прошипела она сквозь зубы.
Но тут миссис Д. с размаху шлепнула ее по ягодице своей пухленькой ручкой. Смачный шлепок звонко прозвучал среди женского хохота, а на белой упругой плоти маленькой женщины осталась широкая красная отметина. Мадам громко вскрикнула и рванулась из наших рук, упав на пол.
— Прекратить наказание! — приказала леди С., встав с оттоманки. — Прежде чем довести положенную порку до конца, кандидатка должна ответить на несколько вопросов Веселого Сообщества.
Мы подвели мадам Отвиль к председательнице и заставили ее опуститься на колени.
— Анжелина-Мари Отвиль, — торжественно начала леди С., — обещаете ли вы подчиняться Ордену Святой Бригитты во всем, что касается установленных здесь церемоний?
— Да.
— И отвечать на все вопросы председательницы?
— Да.
— Вам хорошо знакома практика розог?
— Да.
— Вам это нравится?
Мадам Отвиль кивнула, но ничего не сказала.
— Ваш муж тоже принимает участие в порке?
Она снова безмолвно кивнула и очаровательно покраснела, несомненно от воспоминаний об их упражнениях и о том, что кто-то мог видеть их.
— Расскажите Веселому Сообществу, как вы в первый раз познали розгу, а также кто ввел практику ее употребления в вашу супружескую жизнь — ваш муж или вы сама?
Мадам Отвиль покраснела еще сильнее и некоторое время молчала, собираясь с духом. Леди С. пришлось повторить свой вопрос, прежде чем она наконец заговорила тихим голосом.
— Я сделала это.
— Вы сами научили своего мужа получать удовольствие от порки?
— Да.
— А вас саму кто к этому приучил?
— Это случилось в монастыре, где я воспитывалась.
— Там розга применялась для наказания или для удовольствия?
— Смотря, кто ее держал, мадам. Сестры и священники пороли нас в качестве наказания, а мы с подругами делали это для своего удовольствия, обучаясь применению розог у своих наставников.
— Вы рассказали своему мужу о нашем Ордене и о своем намерении присоединиться к нему?
— Нет.
— И будете молчать впредь?
На этот вопрос ответить было трудно.
— Если смогу сдержаться, — наконец пролепетала мадам Отвиль, вызвав тем самым громкий смех.
Было заметно, что некоторые дамы занервничали перед такой перспективой, но в конце концов все согласились, что раз уж господин Отвиль сам является приверженцем розги, то он ничего не расскажет, даже если жена выдаст ему эту тайну.
Точно неизвестно, рассказала ли она ему, но в любом случае ее супруг держал язык за зубами, а однажды я услышала, как моя хозяйка рассказывает, что на следующий день после церемонии господин Отвиль был очень внимателен и осторожен с женой, когда она удалилась в свои комнаты. На посвящении ей пришлось туго, применение разнообразных инструментов делало наказание более тяжким, чем последовательные удары одной только розгой, и несчастные ляжки мадам Отвиль были исполосованы рубцами всех форм и размеров. Вместе со мной провожать мадам Отвиль в ее покои вызвалась мадемуазель Сент-Киттс, которая потом осталась при ней. Эти две хорошенькие молоденькие леди сразу понравились друг другу, и мадемуазель сочувствовала страданиям мадам Отвиль.
Мадемуазель Сент-Киттс была сиротой, иначе ее ни за что не приняли бы в Орден. Она гостила в замке, находясь под опекой своей тетушки, мадемуазель Люп, одной из вышеупомянутых старых дев. Та была упряма и невыносимо занудна, но при всей своей строгости, она совершенно не могла контролировать своенравную девушку, которая делала все, что ей заблагорассудится. Узнав, что ее воспитанница теперь ходит на таинственные встречи в курительную комнату, мадемуазель Люп сделала ей строгий выговор за то, что она связалась с «этими женщинами», как она называла дам, и пригрозила, что она заставит графа положить конец их тайным собраниям.
— Граф был бы счастлив к нам присоединиться, — ответила ей на это девушка.
И оказалась права. Когда мадемуазель Люп с негодованием рассказала хозяину замка о том, что в тайной комнате творятся какие-то непотребства, граф ответил, что не собирается препятствовать развлечениям гостей и что он сам бы с удовольствием вступил в наш клуб, потому что если дамы так тщательно что-то скрывают, то это должно быть чем-то чрезвычайно интересным и веселым.
На следующей же встрече Ордена мадемуазель Сент-Киттс поведала об этом инциденте сообществу, вызвав громкий смех, смешанный с негодованием по поводу угроз старой девы. А мадемуазель Сент-Киттс добавила, что тетушка выражала огромное любопытство по поводу их церемоний.
— А ведь мы могли бы ее просветить, — со смехом ответила миссис Д., прочесывая пальцами хворостины своей розги.
— Как?! Принять ее?! — пораженно воскликнула леди С. — Вряд ли она согласится на все наши условия, да еще не проболтается при этом.
— Я того же мнения. Но мы можем угостить ее в нашем вкусе, и не думаю, что ей еще когда-нибудь захочется жаловаться графу. Мы оставим мадемуазель Сент-Киттс в стороне, если она пожелает.
— О нет! Она так много мне досаждала, и, если вы обслужите ее хотя бы наполовину так же строго, как она меня, вы меня очень обяжете. Да и ей самой это пойдет на пользу.
— Половинной порции будет вполне достаточно, моя дорогая, и, думаю, мы сможем излечить ее от любопытства и привычки ябедничать, — произнесла миссис Д.
Она поднялась со своего места и попросила у собрания разрешения представить им свой план по отмщению мадемуазель Люп за ее недоброжелательное отношение к сообществу. Это предложение было принято с одобрением и громким смехом, и было решено его реализовать в том случае, если эта женщина еще хоть раз проявит враждебность.
Подобный случай предоставился им очень быстро. На следующий же день мадемуазель Люп снова атаковала графа с требованием запретить дамам пользоваться курительной комнатой и положить конец проводящимся там «отвратительным оргиям». Граф передал эти слова моей хозяйке, и Орден немедленно начал приготовления к возмездию. Когда мадемуазель Люп удалилась в свою комнату, она обнаружила на туалетном столике записку, в которой ее приглашали следующим вечером присоединиться к собранию в тайной комнате. Там говорилось, что она должна прийти в определенное время к дверям курительной, и обязательно одна, в противном случае ее не примут. В конце была приписка, что дамы хотят убедить ее в полной невинности их собраний, к которым она столь милостиво выразила свой интерес.
В необычайном волнении старая дама направилась к своей племяннице, чтобы выяснить, кто послал это приглашение, но Хильда, естественно, сделала вид, что ничего не знает. Она сказала только, что слышала, будто кто-то из дам обмолвился, что неплохо было бы, если бы ее тетушка присоединилась к их собраниям. Это известие взволновало мадемуазель Люп еще больше, и она провела без сна целую ночь.
Назавтра все дамы собрались в курительной в вечерних туалетах по причине, о которой я тебе совсем скоро поведаю. Только двое наших «дворецких» и «паж» пришли, как им и следует, в мужских костюмах, и теперь стояли возле кресла председательницы. В комнате было почти темно, горели только две свечи в подсвечниках, закрепленных высоко на стенах, а когда послышался стук в дверь, дамы погасили и эти свечи, оставив нас в полной темноте. Как было оговорено заранее, служанка княгини отлучилась со своего поста у двери.
Миссис Д., искусно изменив голос, спросила: «Кто там?» Мадемуазель Люп робко отозвалась, и ее тут же ввели в комнату. Все тот же голос велел, чтобы ей завязали глаза, и прежде чем она смогла начать сопротивляться, ей связали руки, а потом завязали глаза платком. Когда это было сделано, в комнате снова зажглись свечи, и к несчастной жертве протянулись шесть пар рук. Сопротивляться и кричать было бесполезно, так как крики были не слышны из-за громких взрывов смеха. Мадемуазель Люп приготовили по всем правилам, подняли на спину одного из «дворецких» и от души высекли.
Не буду подробно описывать ее внешность, она того не стоит. Просто представь себе костлявую женщину с кожей, подобной желтой пергаментной бумаге, и прической, состоящей в основном из искусственных волос, которые из-за ее отчаянного сопротивления растрепались и разлетелись прядями. У нее неприятный визгливый голос, который то и дело разрывал общий гвалт, но уверена, что она кричала больше от негодования, чем от боли, потому что наши дамы так хохотали, что не могли наносить удары со всей силы. Потребовалось всего несколько минут, чтобы каждая из сестер прошлась по тощим бедрам мадемуазель Люп своей розгой, а затем они одна за другой молча выскользнули из комнаты. Булавки, которыми была заколота одежда мадемуазель Люп, были вынуты, с ее глаз сняли повязку, и она рухнула на пол, оказавшись между двумя «дворецкими» и «пажом». Они стояли над ней и смотрели на нее с хорошо сыгранным удивлением на лице. Заметив это, женщина завопила, закрывая лицо руками.
— Как?! И мужчины тоже?! — закричала она. — О! О! Убирайтесь вон, не хватало еще этого, чтобы вы придумали чего похуже! Убирайтесь, говорю вам! Как вы смеете?! Немедленно пошлите за моей служанкой, негодяи, служанкой мадемуазель Люп. О! О! Я уничтожена!
Ее стенания раздавались в пустой комнате, и, когда она немного пришла в себя и осмотрелась, в курительной уже никого не было. В комнате не было ни одного следа чьего-либо присутствия, и мадемуазель Люп снова начала кататься по кушетке, плача не столько от острой боли, сколько от досады, что ее так провели. Полагаю, она пролежала там некоторое время, поскольку когда она немного успокоилась и села на кушетке, то увидела перед собой лакея графа, разглядывавшего ее. Тот случайно проходил мимо тайной комнаты, и его внимание привлекли раздававшиеся оттуда странные звуки. Он вошел и с восхищением, смешанным с удивлением, рассматривал беспорядочно сбившееся платье и разлохмаченную прическу мадемуазель Люп.
— Еще один мужчина?! — возмутилась она. — Вы тоже из них? Вы тоже в сговоре с этими мерзавками, которые здесь собираются и занимаются своими гнусными делами? Меня… — Она вдруг остановилась и сказала: — Оскорбили, подвергли насилию в этой комнате, и я потребую за это возмездия.
— Здесь никого нет, кроме вас, мадемуазель, — ответил весьма озадаченный мужчина. — Все дамы собрались в гостиной и, насколько я знаю, не собирались проводить сегодня тайных встреч.
— Как бы не так! Как вы смеете говорить мне это, если я… А! Я поняла, вы тоже на их стороне, возможно, даже вы один из тех негодяев, что только что здесь были, нанятые этими женщинами, чтобы меня оскорбить.
— Я пришлю вашу служанку, мадемуазель, — сказал лакей, поднимаясь.
После чего он отправился в гостиную, чтобы сообщить графу, что мадемуазель Люп сошла с ума в курительной комнате.
— Граф, что за секрет? — спросила княгиня, которая уже оделась и грациозно прохаживалась по комнате в бледно-желтом платье. — Ваше лицо кажется очень озадаченным.
— Неужели? Что ж, Андре принес мне странную весть: он говорит, что мадемуазель Люп сходит с ума в тайной комнате. Вы не знаете, отчего бы с ней могло приключиться столь внезапное помутнение рассудка?
— Могу только сказать, что я не сделала ничего, что могло бы привести к такой катастрофе.
— Я сильно подозреваю, что ваше сообщество, которое устраивает там тайные встречи, примерило свои методы к этой дружелюбной особе. Дамы, пойдемте посмотрим, насколько верны ужасные подозрения Андре.
Все дамы во главе с графом спустились вниз и окружили мадемуазель Люп, с необычайной искренностью ее расспрашивая и выражая ей свои соболезнования. Она прямо сказала, что была постыдно оскорблена, выпорота и унижена в присутствии слуг графа на тайном собрании обитательниц замка.
— Но, моя дорогая, здесь сегодня не было собраний. Дамы почтили нас своим присутствием в гостиной, где, уверяю, не хватало вас.
— Вас обманули, как и меня! — в ярости прокричала она. — Говорю вам, меня высекли двое дворецких в ливреях, а рядом стоял паж и смотрел, и я слышала хохот большого числа женщин, которые потешались над моими страданиями. Граф де Флорис, если на земле есть правосудие, я его добьюсь.
— Конечно, конечно, моя дорогая! Если вы сможете указать на обидчиков, я помогу вам отдать их в руки правосудия.
— Показать их?! Да это же ваши гостьи, эти женщины, которые ничего не стыдятся на своих мерзких встречах.
— Граф, думаю, нам лучше уйти, — с деланным негодованием произнесла миссис Д. — А вам, мадемуазель, хорошо бы поспать. Это лучшее лекарство от нервных расстройств.
— О, как печально! — лукаво произнесла княгиня. — Я никогда и не думала, что такое бывает. Бедняжка! Лучше всего позвать ее горничную и отвести мадемуазель в ее комнаты.
Столь живое участие женщин запутало графа, и он подумал, что, должно быть, его гостья за обедом выпила слишком много шампанского.
— Скорее всего, моя дорогая, вы заблуждаетесь, — мягко сказал он. — Если вы позволите мне проводить вас в ваши покои, это дело будет тщательно расследовано.
Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться, а на следующий день все слуги в замке были основательно допрошены. Естественно, никто об этом ничего не знал, в тот вечер никто из мужчин-слуг даже близко не подходил к тайной комнате, а горничные сказали, что они одевали дам к вечеру, и им ни слова не было сказано о предстоящей встрече.
Я думаю, граф догадался, какую шутку провернули его гостьи и сам втайне радовался смущению мадемуазель Люп. Ее расстройство объяснили тем, что в тот день она перебрала с вином, и она больше никогда не осмеливалась враждовать с дамами и вмешиваться в дела мадемуазель Сент-Киттс. Этот случай стал для нее хорошим уроком, которого она не забыла и который ей пришлось принять без всяких возражений. У нее не было никаких доказательств или не могла их предъявить, и тому, что ее подвергли порке, можно было поверить только с ее слов. А поскольку она не сумела очевидным образом доказать свои обвинения, ее претензии особого успеха не имели.
После этой небольшой церемонии мадемуазель Люп стала намного более милой женщиной, чем была прежде, и прошло много времени, прежде чем она снова осмелилась сунуться в дела Ордена Святой Бригитты. Когда же она это сделала… Впрочем, это отдельная история, и я расскажу ее в свое время. А сейчас меня зовет госпожа, и мне нужно спешить к ней.
Остаюсь твоей любящей подругой
P.S. Я написала уже довольно много, но боюсь, что некоторое время не смогу тебе писать. К тому же я заметила, что не ответила на твои вопросы о Гюставе.
Оказывается, моя госпожа хотела лишь распорядиться насчет своего наряда к охотничьей вечеринке, которая должна состояться на следующей неделе. Все собираются одеться в средневековые костюмы и веселиться, изображая охоту на несчастного ручного медведя, которого содержали в загоне со дня нашего приезда сюда.
Моя госпожа наденет ярко-красное платье с золотой тесьмой, мадам Отвиль будет в голубом с серебряной отделкой, а маленькая княгиня в изумрудном наряде. Пожилая леди С. составила костюм из двух черных платьев, бархатного и атласного, и украсила их белой и серебряной тесьмой. Очень похоже на гроб, представляю, как она будет смотреться верхом на лошади! Она будет живой рекламой похоронного бюро.
Однако все это не имеет отношения к нашему негоднику-пажу. Ты спросила, как он относился ко всем нашим наказаниям и не пытался ли отомстить нам за порку? Конечно, пытался, причем успешно! Мы не ожидали от него такой прыти, и потому не могли оказать ему сопротивления.
В Туре был бал для очень избранной публики, и большинство леди и джентльменов из замка были на него приглашены. Всем горничным жуть как хотелось туда поехать, но нам пришлось долго упрашивать наших хозяек, поскольку на этом вечере от нас не требовалось много работы. И все же мы своего добились, хотя ты не представляешь, как мы волновались до самой последней минуты, и нам едва хватило времени, чтобы собраться и успеть за дамами.
Мой наряд был полностью готов еще за два или три дня до бала. Как я уже тебе говорила, у нас с госпожой один размер ноги, и хотя она немного выше и полнее меня, достаточно небольших изменений, чтобы ее платье село на меня как влитое. Я решила всех превзойти своим нарядом и выбрала шелковый наряд голубого цвета с белой отделкой, который госпожа надевала только два раза, и ленты «онитон» к нему. К этому платью прилагались туфельки, которые не очень нравились моей госпоже, потому что, по ее мнению, не подходили к цвету ее лица. Зато мне они подошли замечательно, и могу тебя уверить, что, когда я вошла в зал с господином Пьером, лакеем мсье Отвиля, по залу пробежал восхищенный шепоток. Из украшений я выбрала гарнитур моей госпожи из агата и жемчуга, а в руках у меня был надушенный веер, который буквально на днях прибыл из Парижа среди множества других вещей.
Фифине подобрать наряд было сложнее. Она была выше и крупнее миниатюрной княгини, и ей пришлось удовольствоваться кружевным платьем, единственным, которое она сумела удачно переделать. Я помогла ей подобрать перчатки и туфли. И в результате с несколькими парижскими бриллиантами и темно-красными цветами она выглядела очень мило. Гюстав помогал нам при наших туалетах и был так неестественно скромен и тих, что у нас сразу закралась мысль, что он задумал какую-то пакость.
— Уверена, он что-то затевает, — сказала Фифина, когда мы выехали из замка. — О Маргарет, вдруг он собирается пойти к княгине и рассказать ей об этом. — Она коснулась ожерелья ее госпожи, сверкающего у нее на шее. Тут было чего испугаться, у княгини был строгий нрав и она очень легко обижалась.
— О, не бойся, — ответила я. — Гюстав вовсе не злой, он может сыграть с нами какую-нибудь дерзкую штуку, но всерьез вредить нам он не станет.
Бал оказался просто великолепным. Нас единогласно признали королевами бала и уделяли нам внимания больше, чем всем остальным гостям. Домой мы вернулись очень поздно и обнаружили, что Стивенс, на которую иногда находят приступы доброты, сделала за нас всю работу, так что мы могли сразу лечь спать.
Гюстава нигде не было, и один из слуг сказал, что он уже давно ушел спать, и мы, порядком уставшие, отправились в наши комнаты, довольные тем, что ошиблись в своих опасениях насчет мальчишки. Мы разделись, сложили наши платья, сейчас казавшиеся еще лучше, и стали готовиться ко сну, спокойно болтая о прошедшем бале и о том, что мы там делали и видели. Один раз мне показалось, что я слышу приглушенный смех, и я была уверена, что в комнате кто-то есть. Но мы с Фифиной все осмотрели и никого не нашли. Вскоре мы потушили свет, и приготовились засыпать. Фифина тоже легла.
И вдруг с диким визгом она выпрыгнула из кровати.
— Что случилось? — спросила я, и вдруг раздался озорной смех: Гюстав стремительно бросился к двери, ведущей в коридор, запер ее и вынул ключ.
— Маленький негодник! — воскликнула я. — Что тебе надо? Где ты был?
— В моей постели, — задыхаясь, произнесла Фифина. — Я… Я…
От страха и ярости она только открывала и закрывала рот, не в силах вымолвить ни слова. А полуодетый парень хохотал все громче и громче.
— Да, именно там я и был, — сказал он. — А теперь слушайте меня, девушки. Я долго позволял вам пороть меня и устраивать мне разносы, но теперь настала ваша очередь. Я собираюсь как следует выпороть вас обеих, а если вы будете сопротивляться, завтра утром я первым делом пойду к княгине и расскажу ей о роскошных платьях и украшениях, которые я помогал вам надевать.
Маленький дьявол говорил все это на полном серьезе. Он не просто лежал в кровати и поджидал нас, с собой он прихватил две свежие розги, при виде которых я поняла, что они взяты из запасов княгини. И знаешь, дорогая, по некоторым причинам я подозреваю, что княгиня знала и о платьях, и об украшениях, и о порке.
В общем, я согласилась, чтобы Гюстав меня высек, и маленький негодник заставил меня пройти все этапы приготовления, а потом задал мне такую порку, какую я получала разве что от своей хозяйки. Фифина сначала долго возмущалась и отпиралась, но мы обе прекрасно понимали, что он все равно добьется своего, найдет другой повод, кроме бала, поскольку мы очень часто непринужденно болтали при нем обо всем на свете. В конце концов Фифина тоже согласилась. Когда Гюставу удалось ее заполучить, он принялся хохотать, а мы смогли перевести дыхание после этой маленькой драки.
— Теперь, мадемуазель, — сказал он, подражая голосу княгини, — встаньте на колени и поцелуйте розгу!
Фифина сначала колебалась, но секущий удар по неприкрытым ногам заставил ее образумиться.
— Делай, как он хочет, — сказала я. — Лучше ему не перечить.
Фифина опустилась на колени, и он некоторое время отчитывал ее с таким серьезным выражением лица, что я не смогла удержаться от смеха, хотя, могу тебя уверить, мои ляжки горели после его упражнений.
— Мадемуазель Фифина, — произнес он. — Вы совершили серьезный проступок, надев платья и драгоценности вашей госпожи. Поэтому сейчас я собственноручно накажу вас. Поднимитесь и лягте на оттоманку! Мадемуазель Энсон, подержите ей руки.
Мы обе не сдержались и рассмеялись; но Фифина поняла, что лучше подчиниться и выдержала порку достаточно спокойно. А негодник просил ее признать, что намного приятней, когда тебя порет симпатичный молодой человек, — хотя его следует назвать четырнадцатилетней обезьяной, а не молодым человеком, — чем когда это делает разозлившаяся госпожа. Наконец он остановился, а Фифина, измученная, как и я, вскочила и подбежала к двери.
— О, я с вами еще не закончил! — едко произнес он. — Это было за платья, а как насчет украшений?
Упрашивать и умолять было бесполезно: он заявил, что, если мы не сделаем все, что он от нас потребует, с утра он навестит наших дам и опишет им каждую деталь наших туалетов. Делать было нечего, пришлось подчиниться. Стоя возле стула, на котором он нас высек, он велел нам задрать наши ночные сорочки и закрепить их. Когда мы это сделали, он, попеременно нанося удары то мне, то Фифине, заставил нас маршировать перед ним по комнате. Я взглянула на нее, она на меня — с нас было довольно; и когда мальчишка снова сел, мы, не спрашивая, прикрыли наши иссеченные бедра и подскочили к нему с обеих сторон. В один миг мы повалили его на пол и замотали ему полотенцем голову, затем связали ему руки и ноги, и он оказался полностью в нашей власти.
— Поменяемся ролями, а? — весело сказала Фифина, пока я торопливо спускала с него штаны — единственную одежду, которая была на нем.
— О, отпустите меня! — умолял он. — Я ничего не скажу, правда-правда, ничего не расскажу!
— Я и не думала, что ты это сделаешь, — ответила я. — Но мы все равно высечем тебя, чтобы ты вдруг не вздумал распустить язык.
Мы перевернули его на живот и сполна отплатили ему за то, что получили сами. Гюстав не умел долго злиться, и никому нас не выдал. По крайней мере, для моей госпожи это осталось тайной. Но, судя по многим мелочам, я думаю, что княгиня была в курсе наших туалетов и порки, уготованной нам ее пажом. Но она всегда была себе на уме, и никаких упоминаний мы от нее не слышали.
Больше сейчас написать не могу, моя госпожа вот-вот должна вернуться. Напиши мне сразу, как получишь это письмо.
Твоя искренняя подруга,
Дорогая Мэрион!
Понимаю как тебе не терпится узнать подробности этой истории, но дело в том, что, после того как дамы разыграли мадемуазель Люп, они некоторое время не собирались в тайной комнате. Они боялись, что возмущение оскорбленной дамы привлечет излишнее внимание к их собраниям. Кроме того, они были уверены, что граф что-то подозревает, а они не желали возвращать джентльменам комнату, в которой занимались своими секретными делами. Бедная мадемуазель Люп несколько раз тайком приходила к этой комнате, надеясь что-нибудь вызнать, то же самое делали и многие из слуг, которым необычайно понравилась история о той порке, которую жертва не скрывала, но узнать там ничего было нельзя.
Прелестная комната была все такой же, как ее оставили: оттоманка, стулья с красной обивкой, лампы — и ни единого следа того, что там происходило. Что касается Гюстава, то он все прекрасно знал, ибо для него оказался поучительным случай, когда он попытался посочувствовать мадемуазель и предложил ей свою помощь, чтобы найти виновных. Сначала ей пришло в голову, что он был тем самым пажом — свидетелем ее унижения. Встретив его однажды в коридоре одетым в такой же ярко-красный бархатный костюм, какой в тот день был на княгине, схватила мальчика, и била, и трясла его до тех пор, пока княгиня и еще несколько дам не вышли из своих комнат, чтобы узнать, что случилось.
— Уверяю вас, мадам, вы ошибаетесь, — сказала княгиня, когда мадемуазель предъявила ей свои претензии. — Сегодня Гюстав надел этот костюм впервые! Раньше в нем его никто не видел!
— О, неужели! — проговорил мальчик вполголоса, комично взглянув на изящную фигурку своей госпожи, которая, я уверена, услышала его слова, в отличие от мадемуазель Люп.
— Но это точно такое платье: цвет, украшения, все, даже герб на пуговицах.
— На этих пуговицах нет герба, — сдержанно заметила княгиня. — Для Гюстава я не делаю гербов на пуговицах, это просто лилии, которые может использовать каждый, если ему захочется.
Мадемуазель Люп была сбита с толку, а княгиня продолжала в том же духе:
— Что касается цвета наряда, то он выбран по моему вкусу, но если он вам что-то напоминает, то больше Гюстав не наденет этот костюм: я стараюсь, чтобы мои слуги были единственными в своем роде, если такое возможно. А пока я бы попросила вас, мадам, оставить Гюстава в покое. Я сама его накажу, если будет за что.
И княгиня удалилась в таком негодовании — вовсе ей не свойственном — что все дамы не смогли удержаться от смеха. Что до мадам Отвиль, которая тоже была среди этих женщин, то она поспешно выбежала из коридора, и, как только за ней захлопнулась дверь, мы услышали ее звонкий, как колокольчик, безудержный смех.
А мадемуазель Люп извинилась перед Гюставом: то есть она признала, что ошиблась, и объяснила, что тот паж был повыше ростом, что было сущей правдой. Парень принял ее извинения и предложил ей свою помощь, чтобы узнать правду. Через мадемуазель Сент-Киттс это дошло до ушей дам, они привели Гюстава в гардеробную моей госпожи и все вместе задали ему изрядную порку, при этом каждая из женщин пользовалась собственным инструментом, как в случае с мадам Отвиль. Ему досталось сполна, и он больше не пытался помогать мадемуазель Люп.
Моей хозяйке очень не нравился долгий перерыв в занятиях с розгами, порка была для нее самым приятным времяпрепровождением, и, моя дорогая, по причине ее воздержания от любимого способа отдыха, я очень сильно страдала. Чтобы держать руки в форме, она порола меня, а она была настоящим виртуозом игры на своем любимом инструменте.
У нее имелась дюжина различных способов, как удовлетворить свои прихоти, и всегда за мой счет, а один из них был особенно невыносимым.
Она достала в библиотеке огромную книгу, повествующую о женских нравах и обычаях в Древнем Риме, — должно быть, премиленькие были нравы, — и ей пришло в голову, чтоб я прислуживала ей, как это делали рабыни римских матрон. Среди множества красивых нарядов она нашла короткую тунику и на следующее утро заставила меня пойти к себе, раздеться и вернуться одетой только в этот легкий, похожий на мешок наряд из мериносовой шерсти, с короткими рукавами, украшенный красным атласом. Он не доходил мне даже до колен, так что ноги были абсолютно голыми, не считая легких кожаных сандалий.
— А сейчас постарайтесь быть повнимательней, Энсон, — сказала моя госпожа. — Я буду обращаться с вами так же, как римские матроны обращались со своими рабынями.
— Но, моя госпожа, я же не рабыня, — ответила я довольно резко, поскольку очень разозлилась. — Здесь нет рабынь.
— Пока вы находитесь в моей комнате, вы принадлежите мне, — заявила она. — Когда мой туалет будет полностью закончен, я накажу вас за такие слова.
Она велела мне ее искупать, надушить, причесать и, прежде чем надеть корсет, с деланным спокойствием произнесла:
— Принесите розгу.
Я это сделала, а она приказала мне опуститься на колени, поцеловать розгу и попросить прощения за свои слова. Затем я встала на колени перед оттоманкой, и хозяйка стегала меня, пока не выбилась из сил, а я еще долго после этого не могла оправиться. Спустя некоторое время она снова велела мне надеть этот отвратительный наряд, и как же смеялся и хихикал по этому поводу Гюстав!
Но я тоже повеселилась, поскольку, как только леди С. прослышала об этом костюме, ей захотелось, чтобы и Стивенс надела такой же, но зрелища ее костлявых ног не могла выдержать ни сама госпожа, ни остальные дамы, которые ее видели, и после крепкой порки Стивенс отпустили. И потом она очень смешно жаловалась и смазывала свои раны. Дамы ее безжалостно выпороли, так как, наказывая ее, они получали настоящее удовольствие; они знали, что ноги были самым слабым местом Стивенс.
Моя госпожа тосковала по розге, но она была не одинока в своих желаниях, и уже на второй день после того, как прекратились встречи в тайной комнате, множество дам собралось в ее апартаментах. Я прекрасно знала, зачем они собирались, и нисколько не удивилась, когда моя госпожа велела мне запереть дверь. Всё дамы были в пеньюарах; в их распоряжении был час или два, пока мужчины были заняты своими делами и почти все находились на улице.
Среди собравшихся дам была и мадемуазель Сент-Киттс: она всем нравилась и всегда стремилась первенствовать в веселых играх. В тот день она была одета в белый муслиновый халат, отороченный изящным кружевом и ярко-желтой атласной лентой. Моя госпожа была в розовом, миссис Д. — в голубом, а леди С. — в ужасно старой фланелевой сорочке, которая, наверное, побывала в стирке раз пятьдесят. Им всем не терпелось немного поупражняться с розгами, и они отправили меня в комнату княгини за розгами. Та хранила их в длинной, обшитой бархатом коробке. И это были великолепные орудия: гибкие, крепко связанные, по-настоящему жалящие, совсем не такие, как те неуклюжие прутья, которыми мы с тобой пользовались, будучи девочками.
Когда я вернулась, женщины расспрашивали мадемуазель Сент-Киттс, где та научилась пользоваться розгой, и эта прелестная девушка, без колебаний, поделилась с дамами своим опытом.
— Я знакома с розгой всю жизнь, — ответила она на вопрос моей госпожи. — Насколько я себя помню, для меня было привычным присутствовать при наказаниях. В поместье моего отца был дом для порки, и мы часто ходили туда смотреть, как наказывают рабов, особенно девушек; их раздевали, им связывали руки, но не поднимали на спину, как…
— Как это сделали с вами, — засмеялась моя госпожа. — Признайтесь, что вы сильно испугались тогда?
— Да, мне было страшно. Я и вправду подумала, что вы привели мужчин, но ужас моей тетушки несколько искупил мой собственный страх.
— А мадемуазель Люп до сих пор думает, что это были слуги? — спросила леди С.
— Да, и она хочет, чтобы граф провел полицейское расследование.
— Он же прекрасно понимает, что этого делать не следует. Полагаю, она не всегда так боялась мужчин.
— Нет, вовсе нет. Я слышала, как мама рассказывала истории о днях ее молодости, и, когда она бывала в Сент-Киттсе, никто не проявлял большего интереса к наказаниям, чем она. И не однажды я видела, как она сама брала розгу в столовой для рабов. Меня она тоже часто била. Говорили, что у нее элегантная ручка.
— Ах, — произнесла леди С. — Существует множество различий в стиле порки. От розги никакого удовольствия не получаешь, если ею пользуются примитивно, как женщина, которая наносит удары, одержимая страстью; но если розгу грациозно и правильно использует изящная, хорошо воспитанная женщина, то и практика, и боль становятся настоящим наслаждением.
— То же самое обычно говаривали наши наставники и няни в монастырской школе, — сказала мисс Сент-Киттс, у которой от воспоминаний об этом загорелись глаза и вспыхнули щеки. — И они помогали нам это почувствовать.
— О, у меня тоже есть некоторый опыт из монастыря, — засмеялась маленькая княгиня. — Положите эту коробку, Энсон. И хотя мадемуазель сгорает от нетерпения ощутить одну из этих сладких вещиц, ей придется подождать, пока мы не закончим нашу беседу.
— Разве жертвой буду я? — спросила мадемуазель Сент-Киттс. — Я этого не знала.
— Вы же пришли подготовленной, как я вижу, — со смехом произнесла миссис Д., поднимая юбки девушки и открывая красивые темные ноги и стройные колени вест-индской наследной принцессы. Под пеньюаром на ней была только вышитая нижняя юбка и тонкая сорочка, а на ногах ее были стеганые атласные туфельки.
— Виновна, — сказала миссис Д. — Что вы скажете, дамы, разве мы не должны ее выпороть, если она уже готова?
— Да, да, должны! — закричали все дамы, с восхищением схватив пухленькую вест-индскую красавицу.
— О, спокойно, спокойно! — воскликнула мадемуазель. — Давайте играть по-честному, дамы! Вы обвиняете меня в том, что я пришла подготовленной, но разве вы не поступили так же? Предлагаю выпороть того, кто не подумал о приготовлениях, а не того, кто это сделал.
Дамы засмеялись и согласились. Все были тщательно осмотрены, и оказалось, что княгиня З. была единственной, кто пришел не готовым к церемониальной порке. Тщетно она пыталась оправдаться, что очень торопилась, что ее не предупредили заранее, и так далее; мне было велено приготовить ее в комнате моей госпожи, пока остальные дамы сплетничали и болтали.
— Ваша порка — детские игрушки по сравнению с нашими школьными наказаниями, — заметила мисс Сент-Киттс. — После сурового истязания сестры часто вытаскивали из нашей кожи кусочки розог, а священники за это ворчали на них и говорили нам, что эти занозы — часть нашего наказания.
— Неужели?! — воскликнула леди Д., заерзав на стуле. — Ну, это уж слишком. А эти достойные джентльмены помогали при порках, моя дорогая?
— Если наблюдение было помощью, то помогали. Сестры делали это сами, но между трапезной и комнатой для наказания была раздвижная панель, и священники, если хотели, могли через нее подсматривать.
— Ну, можно быть уверенной, что они этого хотели.
— О да, мы знали, что они это делали, но мы к этому привыкли. Помимо этого, нас заставляли приготовленными к наказанию проходить через всю трапезную, когда там все были в сборе: настоятельница, монахини, священники — одним словом, все, и нас заставляли идти очень медленно.
— Приготовленными?! — спросила леди С.
— Да, это выглядело так, — ответила веселая девушка.
Она высоко задрала подол своих одежд, и с необычайно комичным выражением лица, скрестив руки, медленно прошлась по комнате. Вида ее пухлых, округлых бедер и гладкой упругой плоти, которая в результате этого обнажилась, было достаточно для моей госпожи, чтобы она проворно схватила розгу, лежавшую около нее, и нанесла девушке резкий удар, отчего та подпрыгнула и среди всеобщего хохота шлепнулась на пол.
— Так наказание не получают, — произнесла леди С., когда веселье стихло. — Собрание согласно, что мадемуазель Хильда Сент-Киттс должна подняться и получить такое наказание, которое сестры сочтут правильным при столь недостойном поведении?
Мисс Сент-Киттс скрестила на груди руки и робко попросила, чтобы наказание было не слишком суровым, иначе она не сможет принять участие в развлечениях, которые, вероятно, начнутся после. Приготовленную к наказанию, ее заставили дважды пройтись взад-вперед по комнате, получая удары розог или избегая их, если у нее это получится.
Все это быстро закончилось, и я не думаю, что мисс Сент-Киттс сильно пострадала, поскольку она так забавно выглядела в своем прелестном утреннем наряде, заколотом вокруг шеи, а ее смуглые ноги так сильно контрастировали с белоснежной сорочкой, что дамы безудержно хохотали и не могли бить слишком сильно.
Как раз в тот момент, когда веселье достигло своего апогея, в комнату вошла княгиня, которая к этому времени уже сняла с себя нижнее белье. Когда суматоха стихла, а наследница, задыхаясь, каталась по полу, она преподнесла розгу леди С. и попросила о наказании. Графиня, моя госпожа и миссис Д. выпросили несколько минут передышки, поскольку они едва могли дышать, как, впрочем, и остальные дамы.
— Тогда пусть кто-нибудь расскажет историю, — сказала леди С. — Княгиня, вы единственная из нас, кто еще не устал, так что развлеките нас, пока мы отдохнем.
— Как своего рода выкуп? Я расскажу историю, и вы меня отпустите? — спросила маленькая женщина, которая, сказать по правде, не слишком увлекалась поркой, будучи приобщена, как она призналась моей госпоже, к этому развлечению по какому-то поводу своим мужем, что и объясняло наличие давних следов на ее белой коже. Он гостил в замке и потом поехал нанести визит кому-то в Париже, его снова ожидали в замке за день: до его отъезда в Санкт-Петербург. Он приехал очень не вовремя, как раз на следующий день после большого собрания всех дам, на котором княгиня стала полноправной последовательницей Святой Бригитты.
— Что вы скажете, дамы? Может ли княгиня откупиться? — спросила леди С. — Мы вовсе не собираемся доставлять неудобства его высочеству, когда он приедет навестить свою любимую жену, или вызывать супружеские разногласия своими секретами.
— О, мы никогда не ссоримся, — смеясь, проговорила княгиня. — Михаил очень любопытен, и он знает, что я никогда не совершаю бичеваний в порядке покаяния, поэтому мне очень трудно будет перед ним оправдаться. А о чем должна быть история?
— О чем-нибудь, касающемся розог, их применения и так далее, что-нибудь из своего опыта.
— У меня нет такого опыта, — печально произнесла она. — Я уже говорила вам, когда вступила в ваше сообщество.
— Зато есть у меня, — сказала миссис Д. — Давайте простим княгиню в том случае, если она сможет рассказать достаточно новую историю о порках, нечто такое, чего мы раньше не слышали.
— Может быть, миссис Д. снимет с моих плеч эту тяжелую ношу, кажется, у нее в запасе полно историй?
— Нет, княгиня! Без подмен! — сказала моя госпожа. — История от вас или розга.
— Я знаю одну историю, — просияв, ответила княгиня, — но она случилась не со мной, а с моей бабушкой.
— Это не важно, главное, что она нам неизвестна; а она действительно не известна никому из нас?
— Но ее могли знать ваши мужья, — сказала она, смеясь. — Дама не всегда могла быть посвящена в такое.
— Энсон может ее послушать? — спросила моя госпожа.
— О, все, кто поклялся хранить наши секреты, могут ее услышать. Энсон, принесите мне шаль: этот наряд слишком легкий.
Я принесла ей мягкое покрывало, и усевшись в углу оттоманки, она закуталась в него, как соня, полностью укрывшись и оставив на виду только голову и кончики туфелек. Она была необычайно богата и очень любила тепло, мягкие подушки, ароматы и разные милые вещицы. Думаю, что лишить ее всего этого было бы все равно, что убить.
— Я расскажу вам историю из жизни моей бабушки, — начала княгиня. — Это произошло в те времена, когда она училась в школе. Она была англичанкой и училась в первоклассной школе около Бристоля. Потом она вышла замуж за маркиза де Беарна, но к рассказу это отношения не имеет.
— Боюсь, княгиня, эта история вряд ли будет оригинальной, — сказала леди С. — Школьные наказания везде происходят одинаково: поцеловать розгу, попросить прощения и так далее.
— Но в этой истории есть нечто оригинальное, — ответила она. — Вы сами поймете, когда ее услышите.
Однако эта история слишком длинная, чтобы ее рассказать в этом письме, Мэрион. Завтра утром моя госпожа собирается уехать на целый день, а я продолжу историю о том, как порют благородных леди. А пока остаюсь твоей искренней подругой,
Дорогая Мэрион!
Я продолжу свой рассказ с того места, где остановилась, и поведаю тебе историю, которую нам рассказала княгиня, чтобы уберечься от наказания. Сейчас все уехали на большой пикник в духе Ватто, так что у меня есть немного свободного времени. Княгиня рассказала нам очень странную историю, похожую на отрывок из романа, но она уверяет, что все это сущая правда, и миссис Д., выслушав рассказ, это подтвердила, поскольку сама слышала нечто подобное от своей матери.
— Вообще-то моя бабушка записала эту историю, — сказала княгиня. — Но поскольку ее дневник остался в Париже, вам придется удовольствоваться моим пересказом. Когда это произошло, она была очень живой девятнадцатилетней девушкой, и можете себе представить, какое это произвело на нее впечатление. В то время не было частных гувернеров, и девочек из семей высшего общества отправляли в школы. Школа мисс К. в Клифтоне считалась одной из самых известных и предназначалась только для избранных. Туда принимали девушек лишь самого благородного происхождения, даже священники в сане ниже епископа не могли отдать туда своих дочерей. В классе было всего двадцать учениц, а за обучение взималась очень высокая плата. У моей бабушки имелся список того, что юные ученицы должны взять с собой для того, чтобы хорошо выглядеть, и все перечисленные там вещи были очень дорогими и изысканными. В школе имелись специальные кареты для учениц, и девушки каждый вечер выезжали в полном облачении.
По существу, эта школа давала завершающее образование, туда принимали девочек только с четырнадцати лет, и многие из них оставались там до замужества. В те времена влюбляться девушке строго запрещалось: все устраивалось ее родителями. Тогда Клифтон был укромным местом для избранных — не какой-то там пошлый водный курорт, куда все едут, чтобы показать себя, каким он является сейчас, а тогда школа стояла уединенно.
Мисс К. была ярой сторонницей телесных наказаний и за любую провинность карала розгами. Ученицы воспринимали это как само собой разумеющееся и часто получали подобные уроки от своей утонченной наставницы, о которой говорили, что она с необыкновенным изяществом наказывала молодых дам.
Однажды, когда все были на занятиях, к воротам подъехала карета четверкой; это отнюдь не было необычным явлением, поскольку в те времена еще не существовало железных дорог и родители многих учениц путешествовали таким образом, да и молодые дамы обычно приезжали в Клифтон и уезжали оттуда с большой пышностью. Мисс К. в это время находилась в классе, но она и не пошевельнулась, чтобы узнать, кто там приехал; она с достоинством стояла и ждала, пока ей принесут визитную карточку. Сидевшие у окна ученицы видели, как из кареты вышел хорошо одетый высокий молодой человек и вошел в дом. Через несколько минут дворецкий принес на подносе визитную карточку и передал ее своей госпоже; на карточке была корона и имя сэра Артура Кэмпа, а в углу очень мелкими буквами было написано «Школьный инспектор Комиссии его величества», вокруг королевского герба.
Мисс К. с некоторым недоумением взглянула сначала на него, потом на учениц.
— Девушки, — произнесла она, — этот джентльмен приехал инспектировать нашу школу. Идите в свои гардеробные и переоденьте утренние платья. Даю вам на это пятнадцать минут.
Она позвонила в колокольчик и приказала служанкам, которые помогали ученицам одеваться и причесываться, быть на своих местах, и девушки разбежались по комнатам, чтобы переодеться. Утренние платья в Клифф-Хаусе представляли собой форму из белого муслина и кружев, украшенную розовыми или голубыми лентами в зависимости от цвета лица девушки. В этих платьях ученицы ходили до полуденного ланча, а затем переодевались в прогулочные наряды, которые позднее сменялись на платья для обеда. На переодевания было дано совсем мало времени; однако молодые дамы были приучены к расторопности и аккуратности, поэтому нескольких минут оказалось вполне достаточно, чтобы изменить свой внешний вид.
Когда девушки разошлись по своим комнатам, сгорая от любопытства по поводу прибывшего и размышляя о том, что, возможно, им предстоит какой-нибудь экзамен, мисс К. уединилась с незнакомцем в своих апартаментах. Он приветствовал ее, поклонившись по последней моде с достоинством и изяществом и позаботившись о том, чтобы как можно более удачно продемонстрировать свою красивую фигуру. Он был одет в темно-синий сюртук, бриджи и вышитый жилет ярко-желтого цвета; у него были манжеты из тончайшего кружева и чулки нежнейшего розового оттенка, волосы собраны сзади в хвост. Выглядел он несколько женоподобно и франтовато, но его манеры говорили о том, что пред вами настоящий джентльмен.
— Не имею чести… — проговорила мисс К.
— …Знать меня? Нет, мадам, — ответил он. — Но я очень рад возместить это знакомством со столь широко известной и уважаемой дамой, как мисс К. Я, мадам, уполномочен по поручению его величества провести небольшое исследование того, в каком состоянии находятся женские школы в нашей стране. Уверен, что вы мне окажете посильную помощь в этом вопросе.
— Конечно, — ответила мисс К. — Я приветствую, когда инспектируют мое учреждение, таково мое неизменное правило.
— Моя задача, мадам, исследовать вопрос о применении наказаний в разных школах. По поводу использования розог в женских школах в Лондоне велись долгие дискуссии, и мне приказано узнать, насколько полно они применяются, их эффективность, и если я посчитаю нужным, то и увидеть, как проводятся наказания.
При этом заявлении мисс К., казалось, была ошеломлена, она никогда не слышала об официальных делах такого рода и даже не знала, что сказать.
— Позвольте показать мои рекомендации, — сказал он, вынимая из кармана плоский кожаный бумажник и извлекая оттуда пергаментный документ. Он был заверен обычным образом, имел королевскую подпись и печать и уполномочивал сэра Артура Кэмпа исследовать дисциплину в женских школах на территории всего королевства, причем утверждалось, что любая из дам, отказывающаяся предоставлять информацию, подлежит дисциплинарному взысканию по докладу уполномоченного его величества.
— Я в замешательстве, — заметила мисс К., прочитав документ. — Конечно же, я применяю розги, когда нужно, и мои ученицы этому подчиняются, но я не знаю, согласятся ли они подчиниться проверке или наказанию от кого-либо другого.
— Если они этого не сделают, ваша школа будет закрыта. Я обнаружил, что множество дам, которых я посетил, внимают, голосу разума. Последний раз я был в Глостере, у миссис Дж. Марквиллс. Дисциплина там оказалась слишком мягкой, и я присутствовал при наказании не менее чем шести молодых дам. Уверяю вас, полученные мной устные приказания, дополняющие данный документ, очень строги.
— Как бы вы хотели поступить?
— Соберите всех учениц, мадам. Позвольте мне взглянуть на «черный список»: я оценю состояние учениц после наказания и прослежу за очередными наказаниями. Если они осуществляются надлежащим образом, а я уверен, что это именно так, — добавил он с поклоном, — вы больше никогда не услышите обо мне или моем поручении, если же нет, что ж, я буду вынужден занести вас в свой «черный список», как вы это делаете с ученицами.
Пришлось вести его в школьную комнату, где к этому моменту уже собрались все девушки, и представить им прибывшего гостя. Когда он вошел, девушки поднялись и сделали реверанс, он же приветствовал их легким грациозным поклоном и встал возле стола наставницы, которая не без некоторого волнения объяснила девушкам цель его визита. Одной из младших девушек велели принести розгу и черную книгу, которые она вручила, встав на колени, и джентльмен начал перелистывать страницы.
— Анжелина Саммерс, — прочел он. — Наказана вчера за невнимательность и неопрятность. Обычным способом, мадам?
— Обычным способом, сэр Артур.
— Приготовьте юную леди и позвольте мне увидеть эффект наказания.
Анжелина Саммерс была маленькой пухлой пятнадцатилетней девочкой, которую частенько пороли. Она спокойно относилась к розгам, но присутствие незнакомца ей не понравилось, и она наотрез отказалась показать ему следы наказаний и ссадины. Но он был непреклонен как человек власти. Две девушки крепко держали мисс Саммерс и задрали на голову ее шелковые одежды. Ее тело было покрыто большим количеством следов от порки. Сэр Артур заявил, что он вполне этим удовлетворен. Девушку отпустили и отправили поправлять растрепанную прическу, а в перспективе ее явно ожидала еще одна порка за упрямство.
Затем прозвучало следующее имя. На этот раз это была высокая, худая девушка, которую несильно наказали утром того дня за незначительный проступок. Она не стала сопротивляться требованию сэра Артура, поскольку на примере мисс Саммерс поняла, что сопротивлением и пинками она только ухудшит ситуацию. Она закрыла от стыда свое пылающее лицо руками, но все же молча позволила поднять свою одежду.
— В этом случае наказание было слишком легким, — заметил уполномоченный. — А в чем состояла ее вина?
— Неповиновение и пренебрежение обязанностями, — был ответ. — Две черные отметки.
— В таком случае наказание должно быть двойным, мисс К. Позвольте мне.
И, взяв розгу из рук наставницы с поклоном и улыбкой, которая, как полагала половина из присутствующих девушек, могла быть куплена ценой порки, он нанес по стоявшей перед ним съежившейся фигурке полдюжины секущих ударов, заставивших девицу дергаться и извиваться намного сильнее, чем при наказании от руки мисс К. Когда девушку отпустили, инспектор снова вернулся к книге.
— Здесь есть имя еще одной девушки, которой назначено наказание за пренебрежение обязанностями, — сказал он. — Эмилия Сальтер. Кто из этих девушек Эмилия Сальтер, мадам?
Все посмотрели на мою бабушку, чье прелестное лицо стало пунцовым, так что не было необходимости отвечать на заданный вопрос. Он остолбенел, увидев высокую красивую девушку, которая сделала книксен с грацией парижанки, когда он назвал ее имя, и, шагнув вперед, с уважением поклонился.
— Сожалею, мадемуазель, — галантно произнес он, — что мои обязанности принимают неприятную для вас форму, но я должен им подчиняться. Мадам, я хочу увидеть наказание, которое вы проведете прямо сейчас так, как всегда это делается в вашем заведении, пожалуйста, ничего не опуская и ничего не добавляя.
Мисс К. отдала приказание:
— Девушки, будьте готовы к наказанию, — дрожащим голосом произнесла мисс К. — И приготовьте мисс Сальтер.
Мисс К. подала знак помощнице, но, прежде чем она подняла нарядное платье моей бабушки, сэр Артур Кэмп вмешался.
— Думаю, мадам, что с вашего разрешения на этот раз я нарушу правило публичности наказания и проведу его в другой комнате. Мне бы не хотелось ранить чувства молодых леди больше, чем это необходимо. Моя задача вынуждает меня быть невольным свидетелем наказания, но я не хотел бы делать его более жестоким, чем требуется.
— Уведите мисс Сальтер в гостиную, — с облегчением произнесла мисс К.
Мою бабушку отвели в спальню, раздели там, а затем привели обратно в гостиную в нижней юбке и роскошной сорочке, украшенной дорогим кружевом. Когда она вошла, сэр Артур ей поклонился и сам вручил розгу, которую та, встав на колени, поцеловала и преподнесла мисс К. Затем моей бабушке тщательно закололи платье, оставив ее полностью обнаженной, и, заставив девушку лечь на широкую оттоманку, настоятельница ее высекла. Мисс К. обычно была достаточно строга, но на этот раз от волнения удары получались слабее, отчего наказание, хотя и утомительное, было не таким суровым.
Джентльмен критическим взглядом наблюдал за этой сценой, поскольку моя бабушка была хорошо сложенной пухленькой девушкой, с великолепным чистым цветом лица и здоровой кожей. Он поблагодарил и учительницу, и ученицу так же изысканно, как делал это в тот день, и сам проводил мисс Сальтер к двери, поцеловав ей руку, когда она выходила из комнаты. Он внес запись в свою книгу, в которой было уже много таких заметок, и уверил мисс К., что в главном управлении он самыми благоприятными отзывами постарается зарекомендовать ее учреждение. Сэр Артур остался на обед и настоял на том, чтобы остаток дня был отдан ученицам для отдыха, и отправился в следующую на своем маршруте школу, завоевав самые лестные мнения о себе, несмотря на свое неприятное поручение.
Следующим утром мисс К. получила два или три письма от наставниц других школ. В этих письмах дамы интересовались, посещал ли ее уполномоченный, и описывали его романтичную наружность. Через некоторое время к моей бабушке приехала ее тетя, жена высокого церковного сановника, которой она рассказала о произошедшем. После некоторых выяснений оказалось, что приятный джентльмен, посещавший школы и требовавший, чтобы при нем наказывали девушек, был никаким не сэром Артуром Кэмпом, а являлся братом графа, который таким необычным способом удовлетворял свою страсть к розге. Все это тщательно скрывалось ради сохранения репутации юных учениц, но история выплыла наружу, из-за чего авторитет многих школ был сильно подорван.
— Вот вся моя история, дамы, — сказала веселая маленькая княгиня. — Я думаю, что это нечто новое в истории розги.
На этом мне придется закончить, Мэрион, до следующего раза.
Твоя искренняя подруга,
Дорогая Мэрион!
В прошлом письме я пересказала тебе историю, которая случилась с бабушкой княгини. Все дамы приняли ее со смехом и аплодисментами. Княгиня так интересно ее рассказывала и столь тонко передала характеры тех людей, о которых она рассказывала, что все были просто в восхищении и единогласно признали, что она откупилась от порки.
— Я думаю, в этой истории есть некая новизна, — сказала леди С. — Думаю, никто из нас подобного опыта не имеет.
— И эта история — сущая правда, — добавила миссис Д. — Школа моей матери тоже удостоилась такого визита. Помню, как матушка рассказывала об этом, хотя до сегодняшнего вечера я об этом даже не вспоминала. Но, дамы, время идет. Чья теперь очередь?
— На роль жертвы, да? — весело спросила мисс Сент-Киттс. — Что ж, конечно, вы, миссис Д. Что вы скажете, дамы, выпорем миссис Д.?
— О да, да! — закричали они. К миссис Д. потянулись руки, готовые завернуть ей к плечам богато украшенный пеньюар. — Да, миссис Д., конечно! Она еще не получила своей заслуженной доли!
Я увидела, что моя госпожа начала перебирать пальцами хворостины розги, предвкушая, как резко опустит ее на пухлую белую плоть пышной миссис Д., которая была самой привлекательной и миловидной дамой, какую я только видела. Хотя ей было уже под сорок, ее формы были такими же округлыми и упругими, как и у молоденьких сестер сообщества, а ее кожа имела красивый здоровый оттенок, свидетельствовавший о крепком организме и хороших привычках.
Миссис Д. всегда начинала свое утро с того, что ныряла в холодную ванну, также она подкрепляла свой образ жизни постоянными упражнениями, которые никогда не пропускала, независимо от того, какая была погода. Миссис Д. была крупной, высокой, склонной к полноте женщиной, и если бы она ленилась, то стала бы слишком полной; а так она была достаточно пухленькой, чтобы быть миловидной и создавать впечатление отличного здоровья, чем она, конечно же, наслаждалась. У нее были правильные черты лица, голубые глаза и белые зубы, о которых некоторые недоброжелатели говорили, что они не настоящие — настолько хорошо они сохранились. У нее были густые шелковые волосы очень светлого каштанового оттенка, не настолько светлые, чтобы она считалась блондинкой, и не настолько блестящие, чтобы назвать их золотыми. Легкий рыжеватый оттенок придавал особую прелесть ее волосам, и они совершенно по-особому обрамляли ее лицо, придавая ему великолепную форму.
Миссис Д. была просто одержима розгой и никогда не упускала возможности понаблюдать за поркой или провести ее самой. Следует отдать ей должное, она никогда не отпиралась и с готовностью сама ложилась под розгу, и я не раз провожала ее из тайной комнаты и помогала лечь в постель, поскольку ее служанка не была посвящена в наши секреты. Эта дама всегда была готова разделить всеобщее веселье, но на этот раз, к удивлению всех подруг, она отказалась.
— Не сегодня, — со смехом проговорила она, высвобождаясь из цепких рук женщин и одергивая пеньюар, чтобы прикрыть свои полные ноги.
— Почему нет? — спросила леди С. — Представьте нам вескую причину, или наказание будет удвоено.
— Ну, — сказала веселая дама, — время бежит. Наши мужчины скоро вернутся, и мы должны привести себя в полный порядок в наших гардеробных. Приближается время обеда, а я не хотела бы спускаться вниз, изнывая от боли и извиваясь от последствий розги. Что вы скажете, дамы? Или этой причины недостаточно?
Все согласились с миссис Д., и было решено отложить дальнейшие упражнения до следующего вечера, когда дамы снова соберутся в комнате; но все сказали, что миссис Д. нужно последовать примеру княгини и тоже рассказать историю, касающуюся практики наказаний.
— Мне нечего рассказывать из моего собственного опыта, — начала она. — Порка везде одинакова, где бы она ни применялась, но я могу рассказать вам историю одной дамы, которую я знавала давным-давно.
— О, не надо нам рассказывать историй столетней давности! — сказала маленькая княгиня. — Расскажите лучше о чем-нибудь из наших дней.
— Ну, не настолько давно, я же сказала, что сама была знакома с этой дамой. Это случилось, когда я была маленькой девочкой. Я жила с родителями в И., когда однажды в обществе появилась богатая — или предположительно богатая — вдова миссис А.
Эта женщина жила очень открыто, имела свою карету, красиво обставленный дом и множество хорошо обученных слуг. Никто не знал, ни откуда взялось ее богатство, ни где она родилась. И тем не менее она очень быстро стала популярна в высшем обществе, а благодаря своему живому характеру и привлекательности завоевала видное положение в свете. Как и многие красивые женщины, она разделяла страсть к розге, и среди ее служанок начали ходить странные истории о том, как хозяйка использовала ее на себе и на них. Но порка служанок для миссис А. была скучным времяпрепровождением. Как поговаривали в свете, она любила применять розгу к своему мужу и мысленно выискивала жертву, которая была бы одновременно свеженькой и для порки, и для самой дамы.
В конечном итоге удача улыбнулась ей, но очень странным образом. Окна задней части ее красивого дома выходили на площадь, на углу которой был виден ряд домов, не слишком претенциозных, однако в некоторых из них находились и апартаменты знати. В одном из этих домов проживал некий мистер Б., молодой человек двадцати двух или двадцати трех лет, обладавший огромным состоянием. В двадцать пять лет ему предстояло вступить в полновластное владение своими имениями и собственностью, а в то время он под руководством опекуна учился в университете в И. Необходимо было, чтобы кто-то следил за сто учебой и делами, поскольку юноша был бедовым. Не настолько, чтобы быть не в состоянии учиться, и даже не настолько, чтобы присматривать за ним постоянно. Однако следовало контролировать его склонности к сумасбродству и ребячеству.
Однажды ночью, когда миссис А. собиралась лечь спать, она случайно взглянула на окна первого этажа дома напротив, где мистер Б., считая, что его никто не видит, готовился ко сну. Она довольно долго за ним наблюдала, поскольку молодой человек, не подозревая, что на него смотрят, выделывал различные трюки — несомненно, неприятные для глаз чувствительной женщины, которая сидела у темного окна своей комнаты. Утром миссис А. снова заняла свой наблюдательный пост, увидела, что солнце полностью освещает комнату молодого человека, и обнаружила, что тот абсолютно голый лежит с книгой на софе. Большой театральный бинокль позволил очень отчетливо разглядеть каждый предмет в комнате и показал все привычки и вкусы ее обитателя. Дама смогла рассмотреть на столе две или три немецкие книги, простейшие в отношении грамматики, и одно или два черновых упражнения, написанных, судя по всему, начинающим. А надо сказать, что миссис А. превосходно знала языки, и она поняла, что это обстоятельство дает ей путь к знакомству с молодым человеком, привлекательное лицо и красивые формы которого зажгли в ней странное желание с ним познакомиться.
Следующей ночью она снова за ним наблюдала и имела отличную возможность изучить совершенство тела незнакомца, и она решила попытаться познакомиться с ним на следующий же день. Он оказался необычайно красивым молодым человеком, голубоглазым и светловолосым, обладавшим фигурой Аполлона. Дама была способна на различные выдумки и на следующее утро послала свою служанку справиться о том, есть ли в доме, где живет молодой человек, квартиры, которые сдаются внаем. Ей сообщили, что такие квартиры есть, и она немедленно отправилась, чтобы их осмотреть «по просьбе подруги». Конечно же, никакие комнаты ей не были нужны, но владелица дома, болтливая, как и положено быть людям ее сословия, сообщила все, что действительно интересовало миссис А., то есть сведения относительно прекрасного квартиросъемщика.
Она поведала ей о его богатстве и планах на будущее, рассказала, с кем он общается, кому наносит визиты и так далее. Миссис А. узнала, что у него было мало друзей и совсем не было товарищей-ровесников, чему очень обрадовалась. Она была вхожа в один из домов, где юноша также был частым гостем, и решила встретиться с ним там. Несколько правильно заданных вопросов плюс универсальный ключ в форме денег сделали ее настолько причастной к привычкам молодого человека, насколько ей мог в этом помочь язык домовладелицы, и миссис А. вернулась домой, чтобы, дождавшись вечера, снова наблюдать за жильцом в его роскошной комнате. Очевидно, у него были и хороший вкус, и богатство, в его апартаментах имелось все необходимое для комфорта и все, что отвечало его взыскательному вкусу. Снова дама, будучи невидимой, получила возможность за ним наблюдать и пожирать глазами его формы и пропорции, которые так захватили ее воображение, что она легла в постель, твердо решив не терять больше времени и поговорить с молодым человеком.
Судьба благоволила ее планам, и на следующий же день прибыло приглашение на прием для избранной публики в доме их общих знакомых, и она с радостью узнала, что мистер Б. тоже приглашен. Миссис А. оделась самым лучшим образом, и как я уже говорила, она была очень привлекательной женщиной, достала свои самые дорогие украшения и поехала, готовая к победе. Знакомство вскоре состоялось, и миссис А. уже знала, как ей надлежит действовать дальше. Если, находясь в одиночестве в своих комнатах, мистер Б. вел себя легко и свободно, то в компании он был ужасно застенчив. Почти с мучительной неуклюжестью он избегал разговора и, казалось, полностью осознавал небольшой дефект, имевшийся в его умственной деятельности. Миссис А. заметила это и решила вызвать юношу на разговор, как это могут делать только совершенные, уверенные в себе женщины.
Уже через час молодой человек забыл о своей застенчивости и сидел возле нее, с необычайной свободой болтая о себе и о своих делах. Доверительным тоном он рассказывал ей обо всем на свете, поведал о своих занятиях, о том, что он находит их утомительными, а она его слушала и сочувствовала, и в конце концов он был захвачен ее добротой и опьянел от ее красоты и обаяния. Дамы так редко имели желание подолгу с ним говорить, ему не хватало обходительности, которая делает мужчин привлекательными для прекрасного пола, но миссис А. решила, что в скором времени он должен приобрести это свойство.
Она раздумывала над тем, какой бы повод придумать, чтобы пригласить молодого человека к себе, и он сам его ей преподнес, поведав о том, что из всех занятий немецкий язык был для него самым трудным и мучительным. Она же была превосходным лингвистом, обладала природным даром к овладению языками, и, проведя за границей несколько лет, она говорила по-французски и по-немецки, как на родном языке.
Это и стало началом. Дама тут же предложила свои услуги, заявив, что гораздо больших результатов можно добиться, общаясь и разговаривая, чем углубившись в книги, и пригласила восхищенного юношу прийти к ней и взять у нее несколько уроков. Прежде чем вечер подошел к концу, молодой человек был полностью во власти ее чар, а когда подъехала ее карета, ему было позволено накинуть дорогую шаль на ее роскошные плечи и надеть ботинки на ее красивые ноги. Его руки так сильно дрожали, что он едва смог справиться с этими приятными поручениями, которые мужчины так любят исполнять для прелестных дам.
На следующий день юноша едва дождался полудня и представился в ее доме, где его очень сердечно приняли. С этого момента он был полностью побежден: миссис А. могла делать с ним все, что угодно, и она сполна воспользовалась завоеванным преимуществом. Он стал постоянным гостем в ее доме, он ходил за ней всюду, куда бы она ни направилась, а она, со своей стороны, с гордостью демонстрировала привязанность и верность своего Адониса. Но, в отличие от прекрасного юноши, обожаемого Венерой, у этого молодого человека не было ничего, чем он мог бы достойно отплатить за оказанное ему внимание.
Долгое время ничего не происходило, кроме неутомимого внимания с его стороны и лестного покровительственного отношения и очаровательных улыбок — с ее. Но слуги есть слуги, и вскоре поползли слухи, а сплетничать слуги умеют намного лучше, чем быть вежливыми. Миссис А. стала носить более роскошные украшения, чем прежде, и намного больше красивых платьев и шелковых чулок перешли во владение к ее служанке. Ежедневные визиты продолжались, и одержимость молодого человека мощными чарами его идола только росла. Он был счастлив подчиняться любому ее капризу, восторгался, когда ему разрешалось принести ее шаль или изящные туфельки, которые она выбирала, чтобы сидеть рядом с ним в дружеской беседе.
Поводом всему этому служили уроки немецкого языка — услуги миссис А. в качестве преподавателя, — которые так хорошо воспринимались ее учеником. Но так или иначе, вокруг вскоре начали шептаться о том, что помимо изучения немецкого, во время этих частых уединенных бесед в будуаре миссис А. происходило и кое-что еще.
Ее комната была весьма роскошно обставлена, украшена атласными гардинами янтарного цвета, гармонировавшими со смуглым цветом лица миссис А., между гардинами висело белое кружево, чтобы оттенить слишком светлые лица некоторых ее посетителей. Непристойные картинки, висевшие на стенах, только увеличивали безрассудную влюбленность юноши, который с того самого момента, как вошел в дом, казалось, был захвачен окружившей его чувственной роскошью.
В будуаре была дверь, которой обычно не пользовались, — она открывалась в запасную комнату, где частенько пряталась служанка миссис А. и без ведома госпожи становилась молчаливой свидетельницей того, как проходило обучение. До знакомства с мистером Б. миссис А. очень хорошо одевалась, но теперь она стала одеваться намного роскошнее, чем когда-либо. Один раз она появилась перед молодым человеком в неглиже, украшенном очень дорогим кружевом, сшитом таким образом, что каждое движение демонстрировало ее красивую грудь и руки. В другой раз она оделась в полный вечерний наряд и встретила гостя при мягком свете ламп, когда вся обстановка будоражила чувства и распаляла воображение. Один из нарядов, который как-то раз произвел фурор на одной зимней вечеринке, впоследствии обнаружился в счетах, присланных опекуну мистера Б. Этот костюм был сшит из бархата зеленого оттенка, который лучше всего подходил к смуглому цвету лица дамы, и был украшен редчайшим кружевом, какое только можно было достать в И. и которое торговец обозначил как «пятьдесят ярдов, две гинеи за ярд». От одежды, получаемой от своего ученика, миссис А. перешла к тому, что стала угрожать ему наказанием, если он не будет учить ее уроки. Сначала все это делалось только в шутку.
— Вы заслуживаете наказания, — говорила она, и он, опускаясь на колени и целуя ей руки, обнимал ее, чтобы сгладить ее гнев ласками, в то время как учительница охотно их принимала. После нескольких таких случаев дела пошли более серьезным образом, и она больше не могла сопротивляться желанию выпороть своего интересного ученика.
— На этот раз я вас выпорю, — сказала она наконец после обычного неудачного ответа юноши.
— Не в этот раз, — умолял он, бросившись к ее ногам и схватив ее пухлые руки, чтобы покрыть их поцелуями.
— Да, сейчас! Встаньте и снимите штаны.
— Нет, нет! Я буду стараться и попробую сделать лучше! Честное слово!
— Никаких извинений, сэр, — проговорила дама с притворной злобой, в то время как следившая за всем происходящим служанка заметила, как у ее госпожи от возбуждения загорелись глаза. — Сейчас же, сэр. — И миссис А. сняла изящную туфельку, при этом позволив разок увидеть ее красивые ноги.
Молодой человек пал к ее ногам, обхватил их и начал целовать, но все без толку, она была неумолима: миссис А. заставила его раздеться и изрядно отшлепала его туфелькой, которая была у нее в руке. Но это лишь еще больше разожгло ее желание взять розгу, и когда она сообщила своему ученику, что в следующий раз его следует выпороть розгой, и выпороть жестоко, он принялся целовать ее руки и розовый ротик и говорил, что он готов подчиниться всему, что она захочет с ним сделать.
Относительно этого случая служанка держала язык за зубами, но после более торжественной порки, которую она тоже наблюдала во всей красе, уже молчать не стала. До того, как пришел мистер Б., госпожа велела служанке достать из гардеробной принести в будуар коробку, содержимое которой той было очень хорошо известно. Выполнив поручение, служанка заняла свой наблюдательный пост. Молодой человек пришел, как обычно, они начали заниматься, и в скором времени он сделал очевидную ошибку. Миссис А. заставила его, как маленького мальчика, встать перед ней на колени, строго отчитала его за невнимательность и велела ему принести розгу. Напрасно он ее умолял и упрашивал, упав перед ней на колени и целуя ноги, прикрытые только тонкими шелковыми чулками. Она приказала ему встать и приготовиться, что он и сделал, продолжая умолять и упрашивать, чтобы она его отпустила. Но миссис А. оказалась безжалостна, и его штаны быстро оказались спущены. Затем она заставила его принести розгу, поцеловать ее, и наконец, положив юношу через колено, она устроила ему изрядную порку, после которой он в изнеможении упал на пол, страдая от острой боли. Такое служанка видела уже не раз и, как это свойственно людям ее положения, не смогла об этом не проболтаться.
В результате мистер Б. так дико влюбился в свою прекрасную наставницу, что уже готов был погубить себя ради нее. Его сумасбродствам не было предела, а миссис А. была дамой с очень взыскательными вкусами. В ее доме стало появляться много различных вещей. Драгоценности, которые, как он клялся, не могли сравниться с блеском ее глаз, изящные туфельки, которые он ей надевал, целуя ее великолепные ноги. Почти каждый день к ее дверям доставлялись дорогостоящие предметы и всевозможные роскошные женские украшения, и это послужило поводом для публичного скандала.
Опекун сумасшедшего молодого человека призывал его к благоразумию, но все без толку, пока однажды счет на две тысячи фунтов за тиару из изумрудов не открыл опекуну глаза на истинное положение вещей, и он отказался платить за драгоценности. Но миссис А. не оставила опекунов в покое, результатом чего стало разглашение этой истории, после чего мистер Б. был немедленно отослан в свои имения в Ирландии, а даме пришлось поспешно уехать «на девственные поля и новые пастбища», где она, возможно, смогла подцепить другого богатого наивного юношу, который услаждал бы ее прихоти.
— И это все правда? — спросила мисс Сент-Киттс, когда миссис Д. умолкла.
— Сущая правда, моя дорогая. Я помню эту даму: она была очень красива, как раз в таких и влюбляются мальчики. Однако, дамы, нужно поторопиться, до обеда осталось совсем мало времени, предлагаю сделать перерыв до завтрашнего вечера.
Все согласились и разошлись. Я тебе снова напишу, чтобы описать, как прошло это собрание в тайной комнате, оказавшееся последним.
Тем временем остаюсь твоей искренней подругой,
Дорогая Мэрион!
Мне осталось рассказать тебе только об одной встрече, которая состоялась в той тайной комнате, поскольку после этого тамошние дела стали известны господину, и он так разгневался, что настоял на немедленном отъезде моей хозяйки из замка.
После того, как дамы собрались в гардеробной моей хозяйки, чтоб немного поупражняться в уже известных тебе вещах, следующим утром должна была состояться большая встреча. Дамы намеревались провести что-то вроде показа разнообразных телесных наказаний. Каждая из собравшихся леди должна была наказать кого-нибудь и быть наказана в свою очередь. Они договорились, что наденут свои самые изысканные костюмы и платья, подходящие к такому случаю. При этом их одежда не должна была препятствовать наказанию, и те из дам, кто задумывал переодеться мужчинами, не должны были надевать никакого белья, кроме красивых тонких сорочек. Как обычно бывает, две дамы оделись в ливреи дворецких, еще одна — пажом, а мисс Сент-Киттс надела костюм дикарки, который очень ей шел.
На Хильде была свободная сорочка, края которой украшали золотые монеты, ее стан был искусно задрапирован ярко-оранжевой шалью с разноцветной вышивкой, и эта шаль служила ей и шарфом, и поясом, и юбкой, а на ее плечах лежала великолепная тигровая шкура. В разрезе шали была видна обнаженная нога Хильды, и было видно, что она обута в сандалии из шкуры пантеры или какой-то другой крашеной шкуры. Ее волосы свободно ниспадали пышной копной вьющихся волос, украшенных лентами и теми же монетами, что и ее сорочка. Хильда была само очарование, когда она с плавной грацией в каждом движении вошла в комнату, она представляла собой столь прелестную картинку, что по комнате пронесся шепот восхищения.
Маленькая княгиня в этот вечер решила изображать Ариэля и ее обнаженные округлые формы, задрапированные белой материей, являли собой настоящий этюд для художника. Ее открытое и короткое платье едва доходило ей до колен, а на талии и плечах было закреплено золотыми завязками. На пряжке ее пояса красовалась бриллиантовая звезда, и в точности такая же переливалась на ее лбу, закрепленная какой-то тайной застежкой. К тому же эта звезда переливалась, придавая еще больше блеска шелковым волосам княгини, ниспадавшим до талии роскошным каскадом.
Моя госпожа решила одеться в стиле мадам Помпадур, в котором она выглядела еще красивее. А костлявая старуха леди С. оделась настоятельницей монастыря и явилась в серой поношенной робе с деревянными четками и распятием, которое, я уверена, стоило не больше полукроны.
Миссис Д. вначале планировала быть в мужском наряде, но потом призналась, что ее пышные формы практически невозможно втиснуть в какой-либо мужской костюм. Поэтому отказавшись от этой идеи, она появилась на встрече в наряде героини диккенсовского «Холодного дома» — в ярком платье с красной юбкой и черным корсетом, украшенным кружевом, в туфлях на высоких каблуках и в островерхой шляпе. С убранными под шляпу волосами и очками на жизнерадостном лице она выглядела очень забавно, и все гостьи долго смеялись, увидев ее в этом костюме.
Что же касается нас со Стивенс, нам было велено одеться сестрами милосердия: в чепцах, с перчатками и фартуками. Одна из нас была в красном, а другая в синем наряде, и мы смотрелись очень мило.
Ах да! Чуть не забыла рассказать про наряд мадам Отвиль. Представляешь, она оделась, как маркитантка! Это было совершенно очаровательно. На ней была юбка из ярко-красного шелка, мягкого и бесшумного, с бархатными завязками и пуговицами по одной стороне. Такие юбки с пуговицами иногда можно увидеть на актрисах из оперы, только пуговицы мадам Отвиль представляли собой бриллиантовые розетки и стоили небольшое состояние. Лиф ее платья был сшит из синего бархата, его украшал ярко-красный кант в тон юбки, и такими же бриллиантовыми пуговицами. У платья был белый льняной воротничок-стойка, и оно было достаточно коротким, чтобы увидеть ее ножки до середины икр, так что можно было видеть, что у нее на ногах черные лайковые туфельки. А ее маленькие руки были затянуты в тонкие белые перчатки. К тому же она завила волосы на мужской манер и надела серую фетровую шляпу с роскошным страусовым пером, которое спереди закреплялось алмазной заколкой. Она составляла прекрасное дополнение к ярким платьям остальных дам, и когда она вошла в комнату, ее приветствовал бурный шум аплодисментов.
Сама комната была убрана цветами, и мы потратили целый день, помогая госпоже и княгине перевязывать свежие розги разноцветными ленточками. Комната запиралась изнутри, поэтому ее могли открывать или закрывать только те, кто в ней находится; в ней были окна из непрозрачного стекла, защищавшие от любопытных глаз, если бы кто-то захотел туда заглянуть.
Как только все дамы собрались и расселись по местам, леди С. как председательница заняла свое место на оттоманке и велела мне закрыть окно.
— А это обязательно? — спросила миссис Д., пожимая плечами. — До вечера далеко, и при закрытых окнах мы тут умрем от жары быстрее, чем от боли.
— Видите ли, мадам, — ответила леди С., — если мы оставим окно открытым, мы отдадим себя на милость любого, кто захочет заглянуть в него. Пусть и в таком недоступном месте, это все-таки слишком опасно, чтобы оставлять даже щелочку.
— Да тут из шпионов только кошки да воробьи, — рассмеялась княгиня. — Но госпожа председательница права. Лучше быть уверенными наверняка. Энсон, закройте и заприте окно, чтобы ни одно пытливое создание не смогло открыть его снаружи.
Я развязала шнур, и тяжелая рама с грохотом упала вниз, представив моим глазам роспись в виде усыпанного звездами неба. Я встала на стул и попыталась закрыть ее. Мне казалось, что веревка не легла на свое обычное место на крючках, то есть окно было закрыто не совсем плотно. Я осмотрела его, но оно выглядело закрытым наглухо, и поскольку я никак не могла защелкнуть щеколду, я молча закрепила шнур. Я полагала, что это не так уж важно, ведь сюда действительно не мог никто заглянуть, а значит, это не имело особого значения.
Тем вечером занятия несколько отличались от того, что происходило в этой комнате обычно. Дамы жаждали новых ощущений и настаивали на том, чтобы их получить. В обычный день они подняли бы одну из сестер поднять на спину другой и выпороли бы, или заставили бы одну из них пройтись сквозь строй розог. Но сегодня каждая женщина должна высечь свою соседку, чтобы в итоге получался круг порки без начала и конца. Но перед этим свое наказание должна была получить миссис Д., которая обещала от него не уклоняться.
Миссис Д. привела себя в порядок, поскольку ей предстояло стать центральной фигурой следующего представления, чтобы подавать сигналы к нанесению ударов, которые должны были производиться с точностью часов. Потом она была соответствующим образом приготовлена, но она была слишком крупной для того, чтобы поднимать ее кому-либо на спину, поэтому двое «дворецких» под общий смех подвели ее к оттоманке в середине комнаты и заставили опуститься на колени. Рядом стоял паж, с торжественным видом державший розгу. Во время этого представления все непрестанно хихикали, так как миссис Д. выглядела очень забавно в своем странном платье, завернутом к плечам. Ее островерхая шляпа к тому времени упала на пол напротив оттоманки. Еще смешнее выглядела леди С., стегавшая миссис Д. изо всех сил. Ее костюм монахини перекосился, а от пота помада размазалась по лицу красными полосами.
Во время этого действа мне послышалось… нет, я даже уверена в том, что услышала странный шум, похожий на скрип, хотя и не могла сказать, откуда он доносился. Я посмотрела на остальных и по окаменевшим лицам некоторых из женщин поняла, что они тоже это слышали.
— Что это за звук? — спросила княгиня. — Откуда он?
Никто не знал ответа, и мы все бросились обыскивать каждый уголок комнаты. Но даже после тщательного осмотра, мы не смогли обнаружить источник звука. Рама была закрыта, и после пары минут замешательства тревога испарилась, и дамы начали готовиться к запланированной всеобщей порке. Подкрепившись пирожными, запив их шампанским и прохладившись надушенной водой из прелестного фонтана, который совсем недавно дополнил роскошное убранство тайной комнаты, женщины встали в круг на близком расстоянии друг от друга. Я оказалась возле леди С., и меня бросало в дрожь при мысли о том, как она способна бить. А Стивенс встала около недолюбливавшей ее княгини, тонкие руки которой могли наносить очень болезненные секущие удары. Миссис Д. села на оттоманку, на которой ее только что высекли, и, когда все встали на места, скомандовала:
— Приготовиться!
Все платья немедленно поднялись, но «джентльменам» пришлось дольше повозиться с одеждой, что послужило поводом к немалому веселью и хохоту. Тем не менее через некоторое время пуговицы были расстегнуты и штаны спущены вниз; «джентльмены» застыли на месте в полной готовности, и миссис Д. скомандовала:
— Начали!
Все розги тут же взмыли вверх, но едва они опустились, как вдруг раздался негромкий вскрик.
— О, мерзкие чудовища! — воскликнул несомненно женский голос. — Что за распутные твари!
А после этих слов раздался безудержный взрыв хохота, и все дамы с ужасом и изумлением посмотрели друг на друга. Не успели они собраться с мыслями, как случилась новая беда: неожиданно послышался грохот, будто кто-то прыгнул на крышу, а в окно стукнула тяжелая рука, разбив стекло, рассыпавшееся мелкими осколками. В комнату ворвался холодный воздух. Раздался стон, но через него все еще можно было услышать сдавленный смех, словно кто-то пытался зажать рот носовым платком, и затем пара ног протопала по крыше.
— Выключайте свет, — скомандовала леди С., — расходимся по своим комнатам. Среди нас есть шпион. Давайте как можно быстрее оденемся и вернемся в гардеробную.
Свет мгновенно погас, но уже было поздно, поскольку на крики человека на крыше начали приходить люди, думая, что кто-то звал на помощь. Над нашими головами снова послышались шаги, и раздались сочувствующие голоса, перемежавшиеся возгласами изумления и тревоги.
— Молчите, — прошептала леди С. — И запомните: оденьтесь в те же платья, в которых вы прибыли сюда. Мы должны сделать это очень быстро. Пошли. И ни звука.
Уверяю тебя, мы не замедлили подчиниться ее приказу и, схватив свои плащи в прихожих, вылетели из комнаты. На нашем пути мы встретились с другими гостями и слугами, которые спрашивали, что случилось. Казалось, что никто не знает о происшедшем, однако графа и некоторых мужчин нигде не было видно.
Мадемуазель Сент-Киттс пришла переодеться в комнату моей госпожи и очень быстро переменила наряд. Прошло буквально несколько минут, и она уже была готова ко всем неожиданностям. И очень вовремя, потому что очень скоро раздался требовательный стук в дверь, и ее окликнул граф. По его голосу было впечатление, что его что-то развеселило, и теперь он сотрясается от смеха и едва может говорить. Мадемуазель вышла к нему, оставив дверь открытой, так что мы могли слышать их разговор. Увидев ее одетой, граф очень удивился и низко ей поклонился.
— Мадемуазель, — сказал он. — Не могли бы вы сейчас навестить вашу тетушку в ее комнате? С ней произошел маленький несчастный случай.
Девушка моргнула, но в тот же миг взяла себя в руки и прямо посмотрела на него.
— Бедная тетя! — воскликнула она. — Вечно с ней что-нибудь случается! Что на этот раз?
— Она довольно сильно порезала руку разбитым стеклом, а остальное расскажет вам сама.
И хотя он говорил все это серьезным тоном, как только их глаза встретились, они оба так и прыснули от смеха. Она поняла, что граф прекрасно знает обо всем, и всякий страх и сомнения оставили ее.
— Должно быть, тетя сегодня занималась какой-нибудь необычной гимнастикой, — сдержанно произнесла она, когда они немного успокоились. — Вы ей помогали, граф?
— Нет, даю вам слово! — ответил он, когда они уходили.
Моя госпожа тем временем была слишком напугана, чтобы смеяться над разговором этих двоих. Когда граф и мадемуазель удалились, она нервно сказала:
— Эта драная кошка, должно быть, подсматривала через какую-нибудь щель. Энсон, мы пропали. Она вполне способна устроить у себя прием для множества важных лиц и рассказать им обо всем.
Теперь я тоже в этом не сомневаюсь, судя по тому, что сделала потом эта тетка. В тот миг я была тоже ужасно напугана и рассержена, я постаралась как можно скорее уйти из комнаты госпожи. Мне нужно было разыскать Гюстава, потому что я была более чем уверена, что именно он являлся главным зачинщиком этой проделки и помощником мадемуазель Люп. Однако мадам Отвиль оказалась еще быстрее меня, и я наткнулась на нее в коридоре, когда она тащила мальчишку за шиворот, и через несколько минут из его комнаты послышались неописуемые вопли. Больше Гюстава я не видела, ибо мне на тот момент дел хватало, но позже я узнала о том, что они с мадемуазель Люп разработали план — забраться на крышу курительной комнаты с помощью лестницы, украденной из сада. Она, должно быть, подкупила его или чем-то сильно напугала, раз уж он согласился помочь ей в этой проделке. И лучше было бы, если бы он сам заглянул в окно, тогда госпожа просто выгнал бы его взашей и все. Тем не менее даже после этого он не потерял многого, поскольку впоследствии моей госпоже рассказывали, что он сопровождает маленькую златоволосую мадам Отвиль в ее экипаже.
Прошел час после того, как мадемуазель Люп позвала свою племянницу, и неожиданно в гардеробную моей госпожи пожаловал ее супруг. Они долго беседовали, и хотя он ни разу не вспылил, но его голос звучал очень решительно. А в конце разговора я услышала:
— Джулия, будьте готовы выехать отсюда завтра в шесть утра. Я возьму билеты на первый же поезд до Парижа. — Затем он вошел в мою спальню. — Энсон, — обратился он ко мне, — соберите свои вещи и вещи моей жены. Завтра утром вы уедете отсюда.
Я поклонилась ему, а он продолжал:
— Я не знаю, стоит ли обвинять вас в причастности к тем отвратительным делам, которые были раскрыты сегодня благодаря случайности, но я полагаю, что вы были всего лишь инструментом в руках других. Поэтому я постараюсь закрыть глаза на этот случай и ради своей жены не стану вас увольнять. Однако предупреждаю — впредь следите за своим поведением!
Вот так все и закончилось, моя дорогая. На следующее же утро, едва забрезжил рассвет, нас увезли из замка, не позволив даже попрощаться с остальными гостями. Господин только извинился перед графом, сославшись на то, что у него в Париже возникло очень неожиданное и важное дело. Граф был сама любезность и подарил мне на прощание банковский билет в сто франков.
По прошествии некоторого времени я узнала, что рука мадемуазель Люп долго болела, и по мне, так ей и надо, этой мерзкой любопытной твари! А еще мадемуазель Сент-Киттс так устала от ее тирании, что сбежала от нее в Париж и поселилась у своего опекуна. Но собраний в курительной комнате больше не проводилось, Орден Святой Бригитты перестал существовать. А мы теперь прозябаем здесь, в Англии, мой господин невыносимо суров и не делает своей жене никаких поблажек. А госпожа скучает и совсем погрузилась в уныние.
Пиши мне, а я всегда остаюсь твоей верной подругой,
После того как был выполнен ритуал приветствия, начался показательный допрос. Однако ученик-раб молчал, не в силах вымолвить ни слова.
— Почему ты так дрожишь, мальчик мой? — Голос Мастера звучал обманчиво-спокойно. — Может, ты совершил какой-нибудь проступок? Я ведь не говорил, что накажу тебя, не так ли? Так в чем же дело?
Раб открыл рот, чтобы ответить, но и на этот раз не нашел в себе сил заговорить. Отчаявшись, он опустил голову, а его руки повисли вдоль тела, словно плети. Его била крупная дрожь.
— Говори же! — снова потребовал Мастер. — Я задал вопрос и жду твоего ответа.
Подобное нередко происходило вначале сессии. И вскоре, независимо от настроения Мастера, его приказов или жестоких уроков, ученик оказывался на коленях, и его собственная воля растворялась, утекала, как вода сквозь пальцы под непреодолимым давлением доминирующей над ним личности. Это были мгновения, когда тело ученика выполняло приказы машинально, но он не мог заставить себя заговорить в ответ на вопрос Мастера. Одно только средство помогало преодолеть этот страх — плеть. Только она разгоняла этот парализующий, невыносимый и вместе с тем сладкий ужас. И именно поэтому раб боялся первых ее ударов. Боялся и вместе с тем жаждал их, приносящих освобождение и покой. Однако пока Мастер даже не заговорил о порке.
— Я даю тебе последний шанс, — говорил Мастер. — Я иногда готов тебе соски открутить, лишь бы вытянуть из тебя хоть слово! Но все-таки перестань испытывать мое терпение, мое настроение может легко перемениться. И хватит так дрожать. Ты выглядишь глупо! Готов поспорить, ты весь в поту. Последний раз тебя спрашиваю, что ты такого натворил, что так боишься? Говори!
Сделав над собой усилие, несчастный пробормотал:
— Я… я не знаю.
— Как это не знаешь? Меня такие ответы не устраивают! Может, ты и этого не знаешь? Отвечай! Это тебе известно? Подойди ко мне!
И едва ученик оказался на достаточном расстоянии, Мастер положил руку на его брюки, сильно натянутые в области ширинки. Не расстегивая его брюки, Мастер по хозяйски ощупал его пах.
— Ах вот оно что! У тебя эрекция! И без моего позволения! И поэтому ты так трясешься, мой дурачок! А ведь ты мог бы просто признаться в своем проступке. Я бы с удовольствием простил тебя. И когда ты успел возбудиться?
— Когда… сразу, как вошел, Мастер.
— Даже так? Увидел меня и возбудился, не дождавшись разрешения… Вот же наглец! Я преподам тебе урок! Встань! Разденься догола! У тебя пятьдесят секунд.
Ученик принялся лихорадочно стягивать с себя одежду. Неумолимый голос Мастера отсчитывал секунды, заставляя его нервничать и путаться в штанинах и рукавах. Он не успел выполнить приказ, он только-только развязал галстук, а Мастер уже оказался возле него и стал безжалостно мять его задницу. Ягодицы у ученика сжались от испуга. Раздосадованный такой реакцией Мастер быстро задрал ученику полы рубашки и заткнул их за воротник. Потом он взял со стола семихвостую плетку.
— Подними руки!
Сжав одной рукой возбужденный член ученика, Мастер размахнулся и со всей силы хлестнул ученика пониже спины. Его раб дернулся было, но не смог, поскольку Мастер стискивал его инструмент. Второй удар плетки оставил на нежных ягодицах ученика яркий розовый след, и тот вскрикнул от боли. Последовал еще один удар… потом еще пять… Затем пять ударов с небольшими интервалами, и напоследок два очень мощных удара подряд.
Наконец Мастер остановился, отбросил плетку и вернулся в свое кресло. Ученик, ошалевший от боли, принялся со всхлипами растирать горящую задницу, но вдруг вспомнил о правилах. Он бросился на колени перед своим Мастером и принялся целовать ему руки.
— Ты опоздал, мой мальчик! Придется повторить урок еще раз. Теперь ты получишь двадцать ударов — десять за плохую память, и еще десять за то, что доставил мне беспокойство. Но сначала я хочу послушать твой сексуальный отчет. Расскажи-ка мне для начала, что ты запомнил из нашей предыдущей встречи. Когда мы виделись?
— Одиннадцать дней назад, Мастер, — робко ответил ученик.
— И что тебе показалось особенно примечательным?
— Вы… вы показали мне книгу… Там были иллюстрации… Они были очень… — ученик надолго замолк.
— Познавательны? — подсказал Мастер. — Не хочешь взглянуть на них еще раз?
— О да, Мастер.
— Очень хорошо, скоро ты сможешь это сделать. А пока вспоминай дальше, что было на нашем последнем уроке.
— Вы привязали меня к кровати, с завязанными глазами… намазали мой член какой-то мазью. А потом долго обрабатывали меня… мой член и еще внутри, не позволяя мне кончить… И вы все время говорили всякие ужасные, грязные вещи. Это было так восхитительно!
— Как-нибудь мы обязательно повторим эту процедуру. Но в следующий раз я посажу тебя на стул, утыканный гвоздями. Я уверен, тебе понравится.
— На гвоздях?.. Ох… Хорошо… Спасибо, Мастер.
— Вот теперь я доволен твоим ответом. В качестве вознаграждения можешь вылизать мне руку.
Ученик бросился к Мастеру и с наслаждением принялся выполнять сие почетное поручение. А Мастер в это время трепал мыском ноги его мошонку. Раб трижды медленно обработал языком ладонь Мастера, а потом вдруг осмелел и взял в рот его палец, принявшись посасывать его с благоговейным стоном. Было заметно, что он уже сильно возбудился от этого, как и от воспоминания о том, что Мастер уже проделывал с ним.
— Хватит лизаться! — неожиданно прервал его Мастер. — Я вижу, ты думаешь о чем-то неподобающем. Вернемся к твоему отчету. Ты мастурбировал после нашего последнего урока?
— Да, Мастер. Два раза.
— Расскажи подробно.
— В первый раз это было в ванной… А другой… когда мне вспомнились некоторые события с наших прошлых уроков.
— Какие события?
— Ну… — ученик замешкался, но потом все-таки ответил: — Первый день, когда я увидел вас обнаженным…
— Помню. Это было в честь лишения тебя девственности. Что еще?
— Еще, когда вы взяли меня на глазах у слуги, и при этом хлестали меня розгами, чтобы мой проход лучше раскрылся. Эти воспоминания довели меня до оргазма.
— Хорошо. А в ванне ты о чем думал?
— Я вспоминал рисунок, на котором изображен раб, стоящий перед возвышением в библиотеке. Я целую ночь думал об этом рисунке, и не смог сдержаться.
— Припоминаю, это, вероятно, допрос за пюпитром! Я заметил, как ты изменился в лице, когда увидел его. И ты, конечно же, представлял за этим пюпитром себя, когда мастурбировал? Ты хотел оказаться между прекрасной дамой и стоящей рядом мадемуазель Андре в костюме наездницы, в сапогах и с розгами наготове. А ты хитрец! Как думаешь, почему тот юноша был прикован?
— Я знаю, Мастер! Потому что он позволил себе тайком пробраться в библиотеку, чтобы посмотреть тот альбом.
— И что же было в том альбоме?
— Там изображены способы дрессировки раба.
— И какое же наказание постигло юношу?
— Он должен был выбрать его среди картинок в этом альбоме. Он слишком боялся, чтобы выбрать, и не смог этого сделать.
— Только из-за страха?
— А еще потому, что эти картинки возбуждали его слишком сильно, так же, как и меня.
— Так как же он был наказан?
— Он доверился судьбе и открыл альбом наугад.
— Что ж, ты хорошо отвечаешь! Твой член все еще стоит?
— О да, мой Мастер.
— В таком случае сними штаны, чтобы во время чтения ничто не мешало мне заниматься твоими половыми органами. А потом мы продолжим, я смотрю, чтение идет тебе на пользу. Подойди ко мне! Ближе! — Мастер уверенно взял в руку член ученика. — Что такое? Это что еще за вздохи? Это пока даже не наказание.
— Нет, Мастер… Но я… вы… А-а-ах…
— Да замолчи же наконец. Это всего-навсего знак твоего подчинения, и тебе это прекрасно известно. — Мастер отпустил его конец и сжал в горсти его яйца.
— Ох, Мастер… Ваша рука…
— И что с ней? Ты знаешь мою руку, не правда ли? Ею я бью тебя, насилую, мучаю, а ты все равно готов благодарно расцеловать ее при первой возможности. Все это уже давно не ново. И хватит выть, как течная сука! Лучше подай мне книгу. Не поднимайся, я не собираюсь отпускать тебя. Если тебе неприятно, тем хуже для тебя! Поторапливайся же, я не собираюсь ждать! Хорошо. Положи книгу мне на колени, и приготовься. Я хочу, чтобы ты смотрел очень внимательно.
Мастер медленно перелистал несколько страниц.
— Так, кажется, мы остановились на том, как мадам Альберини заставляет своего племянника описывать, что изображено на рисунке. Да, вот он, большой рисунок на развороте, на котором… Но перейдем к делу. Ты помнишь эту иллюстрацию?
— О да, мой Мастер!
— Расскажи мне.
— Ох, это ужасные вещи. Мучение стрелами, пытка на колу.
— Ты слишком сгущаешь краски, мой мальчик. Это ведь просто стрельба по живой мишени. А прекрасные, вызывающие в своей откровенности воспитательницы забавляются, глядя на страдания своих рабов, которые, несмотря на весь свой страх, исправно извергают свое семя на пол. Будет правильным сказать — «страх в глубине души», ибо некоторые чувства волнуют слишком глубоко. Ну, ты должен это понимать лучше кого бы то ни было. Хотя надо признаться, я несколько злоупотребил расширителем, растягивая тебя. Рабов, которые достойны бережного обращения, я предпочитаю расслаблять плетью, чтобы проход оставался эластичным.
— О Мастер, какие слова! Вы словно бьете меня хлыстом!
— Ты слишком чувствителен, мой мальчик. Но мне это нравится. И хлыст мне тоже нравится. Однако сейчас мы должны продолжить чтение. Итак: «Неожиданно мадам Альберини спросила у своего племянника:
— Жерар, что это за капля на полу между твоих ног? Откуда она взялась?..»
— Ох, простите господин! — не сдержался ученик, прервав чтение в самом начале. — Это выше моих сил!
— Что еще случилось?! — воскликнул Мастер. — Как ты смеешь прерывать меня? И что я вижу? С твоего конца уже чуть ли не течет! Совсем как на рисунке! Ты об этом мечтаешь, да? Чтобы я поставил тебя к пюпитру? А ты не боишься, что я захочу добиться совершенного сходства с книгой?
— Простите, господин. Я больше не буду, просто… это слишком возбуждает…
— Возбуждает чтение с остановками на каждом слове? Может, тебе нужна еще одна порка, чтобы ты смог собраться с мыслями? Я могу высечь тебя, если тебе это так нужно.
— Ох нет, господин!
— Ты говоришь мне «нет»? Ты не хочешь, чтобы я тебя высек?
— Нет… Да… вы можете наказать меня, как захотите, господин…
— Я пока еще спокоен, но не пытайся разозлить меня, я не в том настроении. Если я не сдержусь сегодня, ты не сможешь сидеть до нашей следующей встречи! Глупый мальчишка!
Мастер долго смотрел на своего дрожащего раба, словно размышляя, как ему поступить, но потом решил сменить гнев на милость.
— Попробуем снова, — сухо сказал он. — На этот раз держи себя в руках. Я начинаю:
«Неожиданно мадам Альберини спросила у своего племянника:
— Жерар, что это за капля на полу между твоих ног? Откуда она взялась?..
— Я не знаю, тетя… Я не виноват…
Мадемуазель Андре подошла к юноше и ощупала под пюпитром его член и мошонку.
— Да у него колом стоит! Высечь его?
— Не сейчас, моя дорогая. Сначала пусть скажет нам… Жерар, милый мой, если эти рисунки, как ты говоришь, так ужасно пугают тебя, почему же ты кончаешь, глядя на них? Ведь ты же не хочешь оказаться на месте этих юношей, не так ли?
— Ох, тетя! Даже не знаю… Конечно, мне не хочется терпеть такую боль, но все это страшно волнительно. Эти прекрасные дрессировщицы в костюмах, их приспособления, наводящие ужас, я не могу перестать думать о них! Например, рисунок, который сейчас передо мной. Вот дама, пришедшая в гости. И своей ножкой в хорошеньком сапожке она заталкивает в раба этот чудовищный инструмент… А у надзирательницы в форменном платье, наблюдающей за тем, как в другого раба стреляют из лука, под юбкой сидит юноша с игрушкой, вставленной между ягодиц! Они делают со своими рабами ужасные вещи… Но ведь рабы счастливы, это несомненно. Они корчатся в муках, они бледны от страха, и тем не менее их стволы тверды, как камень. И мой тоже… Я этого совершенно не понимаю…
— Ты так красноречив, Жерар! И все от того, что ты всего лишь посмотрел на мои рисунки! И я вижу, что они подействовали на тебя почти так же сильно, как если бы все это происходило в реальности. Хотя я полагаю, ты уже догадался, что этот альбом составлен мною в большей степени для этого, а не только для того, чтобы увековечить свои воспоминания о приятно проведенном времени.
— Неужели вы хотите сказать, что действительно были свидетельницей всех этих пыток?!
— Ну разумеется. А что в этом такого необычного? Тебе известно, что я много путешествовала, и в разных странах собрала достаточно материалов, которые сегодня помогают мне воспитывать таких простачков, как ты, мой милый Жерар.
— Простачок? — вмешалась мадемуазель Андре. — Я бы так не сказала. Мне кажется, он большой развратник. Вспомните, когда я секла его несколько минут назад, а вы сидели напротив, скрестив ноги немного выше обычного…
— Неужели? Да, мне тогда тоже показалось… Ну-ка, Жерар, расскажи нам, что ты испытывал во время порки? Признайся, тебе ведь было не так уж и больно?
— Да… но…
— Что «но»?
— Ох, пожалуйста… не заставляйте меня, мне так стыдно!
— Правда? Давай я помогу тебе. Может, тебе и было больно самую малость, мой дорогой, но при этом ты не мог отвести от меня взгляд.
— О да!
— Твое внимание было приковано к моим ногам. Ты ведь мечтал о моих бедрах, верно? И о том местечке, которое…
— О, прошу вас!..
— И ты все время знал, что этого делать нельзя, так?
— Да!
— И, несмотря на это, ты все же продолжал. Твое восхищение мной заставило тебя забыть о боли, которую ты испытывал.
— Да.
— И одновременно тебе казалось, что все те страдания, которые ты испытываешь — это твой дар мне, твоя мужская признательность за то, что я дала тебе возможность обожать меня, взамен обрекая тебя на муки.
— О боже… как вы догадались?
— Это так? Скажи мне!
— Да, тетя. Но уверяю вас, мне и в голову не могло прийти, что это плохо.
— Плохо? Отнюдь нет, мой мальчик! Это просто превосходно. И в знак поощрения мы сейчас дадим тебе шанс продемонстрировать эти замечательные качества еще раз, и даже в большей степени. Дорогая, окажите любезность, отвяжите нашего милого юношу.
Мадам Альберини встала, наблюдая за освобождением своего племянника с легкой усмешкой на губах.
— Я слышала, тебя смущает моя улыбка? Тебя страшит неизвестность? Наверное, ты прав… Полагаю, это из-за моей маленькой камеры пыток, о которой я говорила тебе несколько раз… Она там, прямо за этим занавесом… Помнишь, я рассказывала тебе, что там есть множество интересных предметов — скамейка с гвоздями для порки, дыба, железный ошейник и любые мыслимые и немыслимые инструменты. Но главное, что стены этой комнаты не пропустят ни один крик, даже…
— Тетя!
— Боже, до чего ты забавный. Стоишь тут перед нами, со спущенными штанами, не знающий, куда девать руки, с торчащим членом, с которым ты никак не можешь совладать.
— Это сильнее меня!
— Ну разумеется. Не думай, я не осуждаю тебя. Просто ты выглядишь сейчас смешно и глупо. Но давай перейдем к делу и расставим точки над i, как говорится. Ты знаешь, что должен быть наказан как минимум дважды. Первое наказание полагается тебе за твой вчерашний проступок, когда ты без разрешения рассматривал мой альбом. Это наказание я уже назначила. — Юноша хотел что-то сказать, но госпожа остановила его властным жестом. — Молчи, когда я говорю! Второе наказание я назначаю за то, что ты лгал мне сегодня, не считая твоего нелепого сопротивления, когда мадемуазель Андре расстегивала тебе штаны. Сам видишь, как я добра с тобой: за всю свою ложь и непристойные подергивания ты будешь всего лишь высечен. Ничего больше. Но я ведь только что обещала дать тебе шанс доказать, что у тебя есть сила воли. Вот как мы поступим: мы пойдем в камеру пыток, и когда мы окажемся среди всех этих приспособлений, а мадемуазель Андре будет готова начать экзекуцию, если хочешь она не будет тебя привязывать во время порки. Ты понимаешь меня? Она не станет привязывать тебя! И ты не только не будешь сопротивляться, ты не будешь кричать под плеткой, более того, ты сам будешь говорить, когда тебя нужно хлестать сильнее и когда нужно сократить слишком длинные промежутки между ударами. Вот увидишь, это замечательное упражнение для развития силы воли. А я в свою очередь помогу тебе пройти это испытание, я буду все время наблюдать за тобой, прямо как сейчас. Ты понимаешь, какая милость тебе оказана? Но все это произойдет только, если ты сам этого захочешь. Ну или есть другой вариант — мы можем высечь тебя, привязав к позорному столбу, как непослушного раба. Ну, что скажешь? Ты пойдешь в камеру сам? Ты хочешь обрести мужество?
С этими словами она подошла ко входу в пыточную и подняла портьеру, закрывавшую вход. Юноша нерешительно сделал шаг, но остановился.
— Ну же, я жду.
И тогда юный Жерар смирился с неизбежным. Покорно склонив голову, он твердым шагом прошел в камеру пыток, где все уже было приготовлено для его порки. Следом за ним в комнату вошла мадемуазель Андре. Последней вошла мадам Альберини. Она поднялась на возвышение и приказала Жерару раздеться догола. Завороженный ее голосом, юноша подчинился. Тетя устремила на него взгляд своих прекрасных глаз, словно гипнотизируя его, и протянула к нему руки. Совершенно обнаженный, он приблизился к ней.
— Вот и хорошо, — произнесла она. — Хорошо… Подойди ко мне еще, вот так, да. — Она обняла ладонями его лицо и сказала: — Я буду держать тебя так, но лишь для того, чтобы я могла прочесть в твоих глазах все твои чувства… Посмотри же на меня. А вы, милочка, возьмите, пожалуй, вместо хлыста вон ту красную плетку… Готовы? Что ж, Жерар, теперь ты должен попросить мадемуазель Андре начать наказание. Ну же, не упрямься. Я так хочу, слышишь?! Не закрывай глаза… и проси.
— Это действительно необходимо, чтобы?..
— Чтобы доставить мне удовольствие? Да!
Жерар колебался в течение долгой минуты, и томительное ожидание наполняло эту ужасную комнату. И вот наконец, завороженный взглядом своей прекрасной хозяйки, он произнес:
— Мадемуазель, прошу вас, накажите меня.
Мадемуазель Андре начала пороть его. Понимая, что ей следует растянуть эту порочную игру как можно дольше, она секла юношу не слишком сильно, делая вдобавок значительные промежутки между ударами, чтобы дать рабу отдохнуть. Тот стискивал зубы каждый раз, когда кожаные ремешки или розги начинали терзать его нежную плоть. Он не знал, куда девать свои руки. Пожалуй, было бы легче, если бы он был привязан.
А еще этот властный взгляд! Тетя не сводила с него глаз ни на секунду, он чувствовал ее дыхание на своем лице, иногда она приближалась так близко, что он даже ощущал касание ее губ. Постепенно Жерар начал чувствовать, что в животе нарастает непонятное возбуждение. Боль начала отступать под напором странной истомы. Ритм порки, медленный и однообразный, совершенно парализовал его волю.
— Жерар, может быть, мадемуазель Андре стоит пороть тебя покрепче, тебе так не кажется? — услышал он тихий шепот, который, казалось, возникал у него прямо в голове.
И, словно во сне, он услышал собственный голос, откликнувшийся, словно эхо:
— Пожалуйста, мадемуазель, бейте посильнее.
Удары стали более энергичными, однако сыпались на спину юноши в прежнем темпе. Жерар сосредоточился на болезненных ощущениях и вдруг с удивлением понял, что в нем зарождается смутное наслаждение. Он даже представил, как его конец увеличивается и становится твердым, как у рабов на картинках в том альбоме. Разумеется, его тетя сразу же заметила волнение в глазах юноши.
— Прекрасно, — шепнула она. Услышав ее колдовской голос, Жерар очнулся. — Ты исправляешься, как я и надеялась. Теперь я вижу твои способности, пожалуй, ты сможешь стать послушным рабом. Я чувствую, как тебя переполняет любовь к твоей госпоже. А когда я позволю тебе взглянуть на восхитительный пушок, в глубине которого… Ты помнишь рисунок?
Она бросила взгляд на мадемуазель Андре, и та тут же прекратила порку, сделав вид, что собирается уйти.
— Жерар, ты считаешь, что получил достаточно за свою ложь? — строго спросила мадам Альберини.
— О нет, — взволнованно прошептал Жерар. — Пожалуйста, мадемуазель, накажите меня еще. Я хочу еще крепче…
— Ах, вы его слышите, моя дорогая? Сделайте нам небольшое одолжение. Его глаза так блестят, он так возбужден! Думаю, молодой человек заслужил еще десять ударов. И пусть на этот раз они будут не наказанием, а наградой. А ты, — обратилась она к Жерару, — будь посдержанней. Я не хочу слышать, как ты кричишь или даже стонешь. А эти последние удары будут особенно сильными. И не закрывай глаза! Покажи своей тете, как сильно ты ее любишь… Вот так… Умница… Молчи… Восемь… Девять… Десять! Ну вот. Хватит на этот раз. А теперь передохни, пока мы не приступили к настоящему наказанию.
Она спустилась с подиума, вернулась в библиотеку, спокойно села в свое кресло и закурила. Однако она знала, какой страх охватил юношу при ее последних словах…»
Неожиданно Мастер остановился. Несколько долгих минут он молча смотрел на своего раба.
— Итак, — заговорил он. — Скажи, что ты думаешь об этой милой семейной сцене?
— Я… Мне кажется, я знаю, что испытывал Жерар… Это страшно напоминает мне собственные чувства…
— Вы только поглядите! Мне думается, ты вряд ли сможешь вытерпеть это еще раз. Здесь попахивает поркой, ты не находишь?
Ученик молчал, повисшая между ними тишина была тягостной, предвещающей нечто ужасное. Порка, и правда, казалась неизбежной.
— Повернись-ка задом, — неожиданно сказал Мастер. Что-то у меня рука зачесалась.
Властно положив руку на затылок рабу, Мастер нагнул его и стал оглаживать мягкие ягодицы.
— Прекрасная у тебя задница! Великолепный кусок плоти. Нежный… упругий… белый… Что если немного разукрасить его? Сделать ярко-розовым? Ужасно хочется твой зад как следует потрясти, прежде чем мы продолжим чтение. Ты знаешь, о чем я. Но прежде чем мы приступим к основному блюду…
С этими словами Мастер вытащил из штанов свой член и указал на него ученику. Тот немедля бросился на колени и обхватил губами длинный толстый орган, изо всех сил пытаясь вобрать в рот как можно больше.
— Вот так, хорошо… Соси, как следует, голубчик… Возбуди своего Мастера так, чтобы ему хотелось выпороть тебя сильнее. В этом твоя первейшая обязанность, ты здесь именно для этого, так что старайся сильнее. Чем лучше ты будешь работать, тем сильнее будет наслаждаться твой господин. А чем сильней будет твое унижение передо мной, тем лучше ты докажешь, что сможешь стать способным послушным рабом. Так что соси сильнее, да… мне не видно твоих ног, передвинься-ка к зеркалу, чтобы я видел тебя со всех сторон. — Он схватил ученика за волосы и принялся подталкивать его к зеркалу. — Я разрешал тебе выпускать член изо рта?! Ну-ка не останавливайся, продолжай сосать!
Они оказались рядом с зеркалом, и Мастер наконец получил желаемый обзор.
— Теперь хорошо, — сказал он. — Вытяни ногу назад… еще… Вот, это та же поза, в какой ты был на последнем уроке, когда на мне были кожаные штаны. В тот раз это выглядело немного иначе, более мощно, что ли… ты выглядел более униженным, но так тоже неплохо. Что ж, продолжим… сбавь немного обороты, я не хочу кончать тебе в рот, на этот раз я предпочту наполнить другое твое отверстие.
Ученик смиренно трудился, стараясь угодить своему господину. Он ощущал, как толстый член все больше растягивает ему губы и достает до самого горла. Внезапно Мастер оттолкнул его.
— Вставай! Пора высечь тебя! Ложись, как следует, на диван!
Дальнейшая экзекуция была неописуемой. Любой, кто хоть раз испытывал подобное, предпочтет ослепнуть, лишь бы не читать эти строки. Мастер вооружился плетью, и на нежную плоть ученика обрушились двадцать пять ударов. А после того, как белые ягодицы окрасились в ярко-розовый цвет, Мастер отложил свое грозное орудие и стал шлепать по ним ладонью.
А ведь его рука была опаснее любого инструмента, когда Мастер сердился.
Это была та самая рука, которую ученик облизывал при первой возможности.
Безжалостная рука, которую ученик должен был целовать, произнося ритуальное «спасибо»… Это обязательное «спасибо», о котором тот порой забывал, потому что голова была пуста, а ягодицы горели от боли… И разумеется, он забыл о нем и на этот раз…
— Простите, Мастер! — воскликнул ученик, опомнившись. — Это потому, что мне больно!..
Но Мастер вышел из себя, и снова начал пороть раба плетью, чтобы быть уверенным, что в следующий раз тот не забудет о благодарности…
Ну и чтобы закрепить результат, Мастер решил приговорить беднягу к двадцати ударам ременной плетью… При этом ученику нужно было самому отсчитывать удары один за другим, словно можно было вынести их.
— …Ох… два… три… четыре… — покорно считал ученик сквозь слезы. Он же прекрасно знал, что если слишком долго тянуть со счетом, следующий удар окажется еще сильнее.
— …О-о-ох!.. О, господин!.. да… одиннадцать… двенадцать… О-о-ох!.. — И наконец счет все-таки доходит до — …Восемнадцать… девятнадцать… двадцать… А-а-ахх… спасибо, Мастер…
И затем последовало изнасилование, как венец происходящей экзекуции. Было ли это ужасно? Или восхитительно? Сначала господин заставил своего испуганного раба томиться в ожидании — на четвереньках, с опущенной головой и высоко вздернутым задом… Затем последовало первое прикосновение члена к отверстию, от которого ученик всегда вздрагивал. Он ждал его, но оно всегда было неожиданно, чувствительно и крайне унизительно! Первое нажатие членом на анус было нежным, но потом господин становился требовательнее, и вот уже его член таранит недостаточно разработанное отверстие. Секундное промедление, а затем следовал сильный толчок, безжалостное вторжение, заполнение до предела и, наконец, грубое обладание, заставляющее чувствовать себя вещью… вещью, принадлежащей грозному хозяину, который использует твое тело лишь как приспособление, резервуар.
…Вдруг безжалостное орудие вонзается в истерзанную плоть до самого основания и замирает… и внутри разливается постыдная обжигающая струя, являющаяся одновременно свидетельством наслаждения господина и полного порабощения его ученика.
Мастер замер на мгновение, и раб почувствовал, как дергается его пенис в глубине растянутого заднего прохода.
Да, именно так все и было.
Через пять минут, как будто только что произошло нечто совершенно обыденное, Мастер снова усадил ученика у своих ног и спокойно продолжил чтение с прерванного момента.
«Однако она знала, какой страх охватил юношу при ее последних словах. Дрожащим голосом он взмолился:
— О Боже, тетя! Только не это! Вы не можете наказать меня так же, как на том рисунке! Только не эти кожаные трусы… не этот пояс! Я умоляю вас, это слишком жестоко!
— Возможно, это жестоко, не спорю. Особенно в то время, когда ты будешь кончать, и твоя сперма будет выплескиваться из члена. Особенно если при этом твою крайнюю плоть щекочет перо… и нет возможности ни расслабиться, ни вытерпеть его… Но вскоре ты сам все это испытаешь…
— Нет! Молю вас! Сжальтесь надо мной!
Жерар упал перед ней на колени и обнял ее ноги.
— А ну-ка возьми себя в руки! — приказала мадам Альберини. Прекрати эти жалкие стенания. Я все уже решила. Подумай лучше о тех откровенных нарядах, которые ты с таким удовольствием разглядывал на картинках. Мы с мадемуазель Андре наденем в точности такие же. И все для твоего удовольствия, дурачок. И при этом я сама буду участвовать в твоем наказании, обещаю тебе. А теперь поднимись!
Мадемуазель Андре заметила сладким голосом:
— Мадам, если мы собираемся его наказывать, вы не боитесь, что может случиться небольшая неприятность? Посмотрите, как он возбужден. А мы ведь даже еще не начали. Боюсь, что долго он не выдержит.
— Вы правы, дорогая! Вы так предусмотрительны! Конечно, скорый конец был бы чрезвычайно некстати. Возможно, вам стоит позаботиться об этом и немного успокоить его. Так будет лучше во всех отношениях. Думаю, Вивиана уже не придет к чаю. Но она же хотела поучаствовать в сеансе. Впрочем, еще нет и четырех. Мы можем заняться этим попозже, скажем, часов в шесть. Это позволит нашему юному другу немного прийти в себя. Эй, ты! Слышал? Иди за мадемуазель. Она тебя подготовит. И будь послушным, тогда, возможно, ты даже получишь удовольствие.
— Тетя, пожалуйста… не надо! Ох! Мадемуазель! Нет!
Но мадемуазель Андре уже схватила его за мошонку и повела прочь из комнаты. Она препроводила юного Жерара в переднюю большой залы. Здесь она сковала ему руки наручниками и приказала встать на колени.
— Не шевелись, — сказала она, уходя. — Вскоре придет мадам Бек и займется тобой. Не волнуйся, она не заставит тебя долго ждать.
— Она? О нет… только не она!.. Почему она?
Но мадемуазель Андре уже ушла. А несколько мгновений спустя, когда Жерар еще не успел смириться с неизбежным, дверь вновь открылась, и в комнату вошла жестокая домоправительница. В руках у нее был поднос с предметами, от одного вида которых Жерара бросило в дрожь. Там были черные кожаные трусы, хирургический пинцет и огромная продолговатая штуковина, в которой юноша узнал гигантскую анальную свечу. Домоправительницу сопровождала горничная, в руках которой был пучок свежайшей крапивы, обернутый в тряпицу. Увидев все это, несчастный молодой человек невольно испустил вопль ужаса.
Не говоря ни слова, экзекуторши закрыли дверь и положили принесенные предметы на стол. Мадам Бек взяла скамейку, установила ее возле большого зеркала, постелила на нее носовой платок и села.
— Встаньте и подойдите ко мне, — приказала она Жерару.
Тот не смог противиться властной полячке. Он с трудом поднялся на ноги и осторожно подошел к домоправительнице. Она не медля схватила его за истекающий соком член и начала дрочить его. Не прошло и минуты, как орган налился силой.
— Ох, мадам! Что вы делаете!
— Вы не знаете?
— Но… это так неприлично!
— Тебе не нравится?
— Я так не говорил, просто…
— Но посмотри же в зеркало, видишь, как красиво! Ты совершенно голый, а я полностью одета… это возбуждает даже больше, чем на рисунке, не так ли? Ты ведь, кажется, видел тот альбом?
— Я прошу вас, остановитесь!
— А если нет?
— Я не смогу сдержаться. Не надо!
— А зачем ты хочешь сдержаться, милый? Мадемуазель приказала, чтобы я как следует подоила тебя. Ты же сам видишь, как переполнены твои органы. А нам еще нужно надеть на тебя трусы. Твое хозяйство просто не влезет в них…
— Я не хочу трусы… Они слишком развратны…
— И все же тебе придется подчиниться, мой мальчик. И не стоит долго тянуть, ведь я не должна осушать тебя полностью. Ну же, соглашайся скорей!
Жерар все еще пробовал сопротивляться. Не столько из-за силы воли, сколько из-за боязни того, что последует за этим.
Тем временем мадам Бек надоело упрашивать его.
— Фредерика, — обратилась она к горничной, — придержите-ка его сзади, чтобы он не дергался.
Сама она поставила ногу на табурет, чтобы юноша мог видеть ее во всей красе. При этом ее сапог был совсем рядом с его членом.
— Тебя это возбуждает, малыш, не так ли? Смотри же на меня!
И горе ему, но он смотрел и не мог отвести глаз! И глядя на столь развратное зрелище, он почувствовал, что скоро уже не сможет сдерживаться.
— Нет! Остановитесь! — умолял он. — Я больше не могу!
Но все его мольбы были напрасны. И он внезапно кончил прямо на сапог мадам Бек.
— Не смей отводить взгляд! — прикрикнула она. — А то я заставлю тебя вылизать мои сапоги.
Но ее слова лишь взволновали юношу еще больше. Она же тем временем стерла носовым платком капли его спермы со своих сапог. Когда дело было сделано, она наконец отпустила Жерара. И тот, опьяненный этим слишком сильным наслаждением, снова опустился на колени, не в силах удержаться на ногах.
— Это еще что такое? — вскричала домоправительница. — Никто не позволял вам отдыхать! Ну-ка идите сюда.
Юноша робко приблизился к скамейке. Мадам Бек дернула за цепочку его наручников и он был вынужден наклониться.
— Ляг! Да нет же, на живот, ягодицами вверх, под крапиву.
И чтобы он не вертелся, она уселась ему на плечи. Подошла горничная, вооруженная ужасным букетом, и начала легонько стегать им Жерара по спине и заднице. Мадам Бек наклонилась и немного развела ему ягодицы, чтобы жгучие листья ошпарили щель. Это было нестерпимое жжение, и юноша мучительно застонал. И хотя женщины прекрасно слышали его стоны, они оставили их без внимания и довели порку до конца.
— Ох… как жжется! — стонал Жерар.
Его всхлипывания показались женщинам забавными, и они рассмеялись.
— Это еще ничего, — заметила домоправительница. — Посмотрим, как ты запоешь после следующей процедуры, мой птенчик. Повернись-ка на спину и подтяни колени к груди. Поставим тебе в попку маленькую свечку.
— Нет! Нет! Это еще зачем?
— Как зачем? Она поможет тебе снова возбудиться. Вот посмотришь, не пройдет и часа, а твоя палка снова станет твердой. Давай-ка, подставляй свое жерло!
Несмотря на то, что его руки были скованы наручниками, юноша попытался прикрыться. Тогда его мучительницы приложили усилие, и заставили Жерара принять требуемую позу. Затем мадам Бек вставила ему в анус пинцет и развела его концы, чтобы растянуть дырку, и когда отверстие достаточно раскрылось, она ввела в него возбуждающую свечку.
— Ох! Ох! Она такая большая! Мне больно!
— Э, нет! — рассмеялась полька. — Твоя попка замечательно приняла ее. Уверена, там и еще одна поместилась бы.
Она протолкнула свечку поглубже и стала вытаскивать пинцет. В тот момент, когда его кончики выскользнули из сопротивлявшегося ануса, Жерар вскрикнул. Но на этом основная часть экзекуции закончилась. Женщины заставили юношу встать, надели на него кожаные трусы, крепко зашнурованные поверх горящего зада. Юноша более и не помышлял о сопротивлении. Его обмякший член сам скользнул в открытый футлярчик. Очаровательная горничная вытащила наружу головку члена, затем заперла замок. Наконец, мадам Бек взяла пропитанный спермой платок, скомкала его и засунула юноше в рот.
— Не вздумай выплюнуть это! В течение двух часов он должен быть там, куда я его засунула.
И, завершив таким образом приготовления, женщины ушли, заперев дверь на ключ.
Связанный, в тугих трусах, с обожженной крапивой коже, а самое главное, с огромной штуковиной, засунутой в самое постыдное место, наказуемый в ужасе ожидал, какую еще кару приготовят ему его мучительницы».
— Ну что ж, пока хватит — сказал Мастер, — Жерару не избежать сурового наказания, а пока он мучается от неизвестности и жжения в ягодицах, я собираюсь как следует заняться тобой. Вижу, ты все еще сильно возбужден. Признайся, тебя так взволновала эта история? Неужели тебе ни капли не жаль этого бедного юношу? Между прочим, ты такой же ученик, как и он, и с тобой может произойти все то же самое…
— О, мой господин! — откликнулся ученик. — Когда я представляю все это… Именно из-за этого я так возбужден… — Он смутился. — Как это ужасно!
— Когда ты представляешь что?
— Я… мне стыдно признаться.
— Не стоит стыдиться, малыш. Я догадываюсь, что ты хочешь сказать, но, по правилам урока, ты должен объяснить мне все сам. Итак, говори же! Тебя возбудила сцена перед зеркалом?
— Ох, господин, да! Мне сразу вспомнился тот раз, когда вы тоже заковали мне руки и подвесили меня на крюк так, что я едва мог касаться носками пола. Я тогда был в корсете и чулках… а вы…
— В красных сапогах, — закончил за него Мастер. — Тебе они нравятся?
— О да, господин!
— А помнишь, как был взволнован, когда я в первый раз позволил тебе ласкать мне ноги через кожу сапог? Это было так интимно!
— О, господин, как бы я смог забыть такое!
— И я более чем уверен, что в тот момент, когда прекрасная полячка запретила юноше смотреть на ее сапоги… Ну же, говори!
— … я подумал о вашем обещании… — запинаясь, продолжил ученик, — что однажды… если я заслужу награду…
— Замечательно, милый, продолжай!
— Вы позволите мне встать на колени и поместить мой член между ваших ног в этих красных сапогах… и…
— Совершенно верно, ты будешь тереться об них и кончишь. Я не забыл своего обещания. Однако такую исключительную награду я жалую только самым послушным и старательным рабам. Ты должен очень сильно потрудиться, чтобы заслужить ее.
— О, конечно, мой господин!
— Ты будешь ласкать и целовать мои сапоги, что бы я ни сделал. Сначала я буду попирать ими твою грудь, затем каблуками я стану давить на твои половые органы, заставляя тебя кричать от боли, потом я засуну сапог тебе в задницу, а затем ты станешь целовать его, сосать и лизать так долго, как я этого захочу. Может быть, мне захочется посмотреть, как ты мастурбируешь при этом, но кончишь ты его сосать, затем, глядя на них, долго, очень долго мастурбировать — и кончишь, но только по моему приказу. А в заключение, когда твоя мечта осуществится, мой мальчик, ты должен будешь тщательно вылизать кожу сапог везде, куда брызнет сперма.
— Ох, господин…
— Превосходно! Возможно, кстати, я решу, что в первый раз тебя нужно будет стегать хлыстом, пока ты будешь кончать. И раз уж мы заговорили о хлысте… Найди-ка мне тот тонкий черный, ты должен помнить его, тот, который свистит и так хорошо жалит.
Приказ Мастера мигом спустил ученика с небес на землю, и он бросился на поиски. К несчастью для него, на положенном месте хлыста не оказалось, и раб, испугавшись разозлить Мастера, стал лихорадочно искать инструмент повсюду. Он рылся в ящиках, чувствуя, как в голове путаются мысли, а все нутро сковывает холодный страх. Разумеется, Мастер наблюдал за его бесполезными поисками, храня непроницаемое молчание. Еще несколько минут раб искал хлыст, но поняв, что его усилия тщетны, он решил, что лучше получит наказание, чем вызовет еще большую ярость своего господина. Он вернулся к его ногам с пустыми руками и, смиренно опустившись на колени, произнес:
— Я не нашел его. Простите, Мастер!
И в тот самый миг юноша увидел нужный хлыст. Он лежал на ковре, немного в тени, так что его не было заметно.
— Я вижу его! — воскликнул юноша. — Прошу вас…
— У тебя есть еще один шанс. Бери быстрее.
Все еще стоя на коленях, молодой человек торопливо скрестил руки за спиной и наклонился, чтобы подобрать хлыст зубами. Движение далось ему легко, и только выпрямившись, он осознал, что сделал это, не задумываясь и без малейшего колебания. Это было самым ярким свидетельством его успешного обучения. Поняв это, ученик испытал целую гамму эмоций. Он чувствовал удовлетворение и свое бесконечное унижение, но больше всего — благодарность Мастеру, который так хорошо выдрессировал его. Продолжая держать руки за спиной и стоя на коленях, раб снова подполз к ногам господина и встал перед ним, зажав хлыст зубами и откинув голову назад, демонстрируя свою длинную шею.
— Неплохо. Ты понемногу учишься себя показывать. Стой так, мы продолжим через минуту.
И Мастер откинулся в кресле, словно желая получше рассмотреть принятую учеником позу. При этом он слегка вытянул ногу и прижал носком торчащий член ученика к его животу. От этого прикосновения юный раб изогнулся, будто от удара током, и так напрягся, что это было почти мучительно. Не отводя от него взгляда, Мастер просунул ему ногу между бедер и принялся массировать носком мошонку. Ученик застонал от пронзившего его вожделения.
— Вспомни, — сказал Мастер тихим вкрадчивым голосом, — как я впервые заставил тебя подставить свои половые органы под мою ногу? Как всегда без предупреждения я приказал тебе встать на коленях и подползти ко мне. Ты приблизился немного, и потом робко остановился. Тогда я приказал тебе подползти еще ближе. Ты приближался нерешительно, опасаясь соприкосновения, одна мысль о котором шокировала твою стыдливую душонку. Но потом ты вдруг понял, что именно этого я и хочу. Ты покраснел, как мак, на твоем лице отразились самые противоречивые чувства, твоя грудь вздымалась от волнения. И вот наконец ты решился и приблизился к моей ноге. Соприкосновение произошло, и я начал теребить твои органы, так же, как сейчас. Это было яркое впечатление, не правда ли? И ты никогда его не забудешь! А теперь представь, как бы ты себя чувствовал, если бы на мне сейчас были мои красные сапоги… и я бы забавлялся, играя каблуком с твоей мошонкой. Как бы ты себя повел? Ты решился бы спустить на них? Отвечай, решился бы?
Раб молчал, не осмеливаясь сделать столь дерзкое предположение.
— Возможно, однажды я окажу тебе такую милость, — благосклонно сказал Мастер. — А пока разрешаю тебе немного помечтать. Это станет приятным финалом для некоторых твоих фантазий, которые ты мне описывал… Например, на сеновале. Помнишь? Ты говорил мне, что представляешь, как я подвешиваю тебя на крюк за связанные руки и оставляю томиться в одиночестве. И вот ты, голый, исхлестанный моим кнутом, с истерзанной плотью, изнывающий от страха и неопределенности, висишь там, в полной темноте. И тебе остается только гадать, как долго я собираюсь тебя там держать, кто придет к тебе в итоге и что с тобой сделают. Я вижу, ты дрожишь, мой мальчик? Это ведь только фантазия… Хотя… ничто не мешает мне претворить ее в жизнь, так что ты, конечно, прав в своем страхе. В последнее время я уже попробовал сделать кое-что. Скажи, ты ведь хочешь, чтобы я рассказывал тебе об этом, забавляясь с твоими сосками, как обещал? У нас еще есть время. Наша прекрасная Режина Альберини пока не готова приступить к наказанию своего племянника. Давай воспользуемся этим!
Мастер наклонился вперед, к своему ученику, и схватил раба двумя пальцами за левый сосок. Он сильно сжал его и повернул, немного ослабил хватку, а затем пощекотал, чтобы заставить комочек плоти затвердеть. Он следовал прихоти своей фантазии, не отрываясь глядя на ученика, лицо которого, в зависимости от того, что делал с ним господин, искажали то страдание, то наслаждение. Наконец Мастер взял черный хлыст, который раб до сих пор сжимал в зубах, и, сильно оттянув ему сосок, начал порку. Раб вскрикнул. Мастер тут же отбросил хлыст и обхватил ученика поперек груди, начав щипать его соски, чередуя жестокость со сладостной лаской. Затем он слегка сжал их ногтями, но не для того, чтобы стиснуть, а скорее, чтобы просто испугать юношу.
— Я рассказывал тебе, какой сюрприз я раньше устраивал своим рабам? — спросил он. — Слушай же. Раба раздевали догола и приводили в нижнюю камеру пыток. Я уже ждал там, одетый в обычный городской костюм, похожий на тот, в котором ты видишь меня сегодня. Его ставили передо мной на колени, предварительно связав ему лодыжки и руки за спиной. И, когда он стоял передо мной совершенно беспомощный, я говорил ему: «Вскоре ты узнаешь, какой сюрприз тебя ожидает. Обещаю тебе, он прекрасен, но вместе с тем и ужасен. Тебе предстоит встреча с палачом. Теперь я оставлю тебя, а ты приготовься к моему возвращению». Я набрасывал ему на голову покрывало и уходил. Через некоторое время я возвращался переодетым в кожаный костюм: сверху облегающее трико из позолоченной кожи, мягкие черные сапоги с красными отворотами, красная маска, открывающая лишь глаза и рот, и, наконец, восхитительные перчатки из красной замши, обтягивающие мои руки почти до самых плеч. Но самое сладкое было в том, что я… слушай меня внимательно… я оставлял свой торс обнаженным. Как тебе это? Так вот, заходя в камеру, я поначалу не раскрывал себя. Раб, который не мог меня видеть из-за плотного покрывала, пока еще не понимал, что я и его неведомый палач — это один и тот же человек. Не говоря ни слова, я медленно обходил вокруг него, чтобы дать ему в полной мере ощутить ужас происходящего. И наконец, встав перед ним, я поднимал закрывавшую его накидку кончиком хлыста. Наконец он меня увидел. Ты не представляешь, какой это был для него шок. Он вскрикнул, и задрожал, поняв, что сегодня ему действительно будет не до шуток. Будь добр, веди себя поспокойнее. Я всего лишь слегка пощипываю твои соски, даже не вонзаю в них ногти пока. Так что не раздражай меня и не вертись! Лучше послушай продолжение этой истории. Сначала я хорошенько выпорол его, стоящего передо мной на коленях в такой позе, чтобы он мог видеть, как я замахиваюсь для следующего удара. Затем я подвесил его на крюк и как следует разукрасил его задницу свежими розгами. Между делом я немного пощипал ему соски пинцетом, а затем отхлестал их маленьким черным хлыстом. И позволь заметить, при этом он не получил ни капли ласки, не то, что ты сейчас! Как же он страдал! Кроме того, чтобы взбодрить своего раба, я время от времени растирал его истерзанное тело руками, затянутыми в красную замшу, и даже прижимался к нему обнаженным торсом. Надо сказать, что до того дня он ни разу не видел моей обнаженной груди. И вот я разоблачился перед ним, да еще в какой ситуации! Очень утонченно, ты не находишь? Мой раб был объят невероятными ощущениями. Тебе стоило бы тоже пережить такое. Можешь себе представить — мне приходилось постоянно приказывать ему смотреть на меня, потому что сам он не решался поднять глаза, до того сильным было его потрясение. И даже несмотря на приказ, он не мог смотреть прямо на меня дольше одного мгновения. Ты же хорошо знаешь, мой мальчик, какие чувства вызывает взгляд палача на свою жертву!
— Ох, Мастер! Какие ужасные вещи вы описываете!
— Ну, положим, не такие уж и ужасные. Во всяком случае, не хуже, чем изнасилование. Потом я отвязал его, отстегал еще раз, чтобы как следует разогреть, а затем вонзился в его полностью расслабленное отверстие. К тому моменту мой член был таким огромным, что…
— Ах…
— Ну что еще за стенания? Потому что я говорю о своем члене? Это напоминает тебе о чем-то? Или я слишком сильно ущипнул тебя ногтями?
— Не знаю… Все вместе… Это ужасно.
— Подумать только! Тебе это кажется слишком ужасным… А я люблю подобные отступления, они добавляют эмоций в наши занятия. И если хоть что-то из моей истории действует на тебя…
— Ах, Мастер, мои соски! Пощадите! Ах-х-х…
— Заткнись! И не сметь опускать глаза! Слышишь? Смотри на меня, я сказал! Я хочу видеть, как ты страдаешь. Это такой пустяк по сравнению с тем, что пришлось испытать остальным!
— О боже, господин мой! Мои соски… слишком сильно…
— Я сейчас возьму плетку, если ты не уймешься. Получишь двухвостой по десять ударов на каждую грудь! Ну же… Смотри в глаза… Терпи… Вот так… Еще немного… Да… Потом я позволю отблагодарить меня. Так, но вот и все… А теперь можешь поблагодарить меня, и смотри, делай все, как следует.
Ученик бросился выполнять ритуал. Он стал целовать жестокие руки Мастера, только что терзавшие его. Но очень быстро раб вышел за рамки предписанных правил. Он слишком увлекся, осмелел и с безумным пылом начал вылизывать их. Мастер недолго терпел эту вольность, он быстро отдернул руку, схватил ученика за мошонку и ожесточенно принялся ее мять в горсти. Под своими пальцами он постоянно задевал вздыбленный ствол, подрагивающий от возбуждения. Ученик издал мучительный стон и ритуал почитания был прерван.
— Что еще? Тебя унижает, что я тискаю твои яйца? Что ты ноешь от такой малости? Что же будет, когда будущей зимой я представлю тебя в распоряжение моих друзей из Германии? Да-да, той паре, о которой я тебе говорил… тем садистам, любителям кожи, а особенно женщине, рыжей Хильде… В прошлом году мой раб рассказал мне, как они прикрепили к его соскам зажимы, а его запястья приковали к его органам. Она же в это время…
— Господин! Пожалуйста!
— Что «пожалуйста»? Думаешь, я не вижу, что ты возбужден, хоть и ноешь, как девчонка. Тебе нравится все, что я с тобой делаю. Или же я уже ничего не понимаю…
— Я… Мне ужасно стыдно возбуждаться тем путем, каким вы меня заставляете…
— Вот как! Тогда тебе стоит подумать о бедняге Жераре, который все еще мучается в ожидании наказания! Представь, он там совсем один, трусы обтягивают пылающую от крапивы задницу, изнутри его проход распирает громадная свечка. Вот что значит настоящее обучение! И знай, если ты вынудишь меня, я применю к тебе те же приемы. А он к тому же знает, что впереди его ожидает еще одно наказание. И он мучается неизвестностью. Он видел в альбоме все возможные варианты, и его воображение перебирает их один за другим, разгораясь все больше и больше. И вот в какой-то момент он снова начинает возбуждаться. Он ни о чем больше не думает, только о том альбоме, прекрасном и ужасном. Ах, если бы тебе довелось полистать его! Режина составила его с таким вкусом и извращенной фантазией! Ибо в нем изображены не только мучители во впечатляющих и волнующих костюмах, не только наказания, которым они подвергают своих жертв, в этом альбоме есть целый ряд специальных рисунков, которые еще больше провоцируют тех, кто смотрит на них. Они вызывают отвращение, но от них невозможно оторваться, они возбуждают дикое желание. Тот, кто смотрит на них, сам подвергается насилию, мой мальчик.
— О нет, Мастер, прошу, не надо…
— О да! Такой контраст производит сильнейшее воздействие. Хочешь, я опишу тебе парочку? Вот увидишь, ты кончишь через пять минут. Дай вспомнить, что же мне описать тебе… Да, пожалуй вот, рисунок называется «Красноречие плоти». Дрессировщица сидит на краешке стула абсолютно голая, за исключением длинных шелковых чулок и красивых туфель на очень высоком каблуке. Она являет собой воплощение плотской красоты, это восхитительная плоть, потрясающая и предлагающая себя. И тем не менее от нее веет ужасом. Знаешь почему? Из-за очков. Ибо, даже сидя совершенно голой, она носит очки с дымчатыми стеклами. И в этом все дело! Нет никаких сомнений, что, укрыв свой взгляд за этой дымкой, она замышляет утонченное и извращенное наказание, и потому от нее веет угрозой. И вот под этим странным взглядом ты начинаешь ощущать себя обычным рабом, стоящим перед ней на коленях. На картинке его нет, но ты точно знаешь, что он стоит перед ней и кончает от возбуждения и страха перед своей госпожой. Или вот еще одна картина, под названием «Сделано в Германии». На ней мы видим субретку в форме горничной, стоящую с раздвинутыми ногами над мужчиной. В одной ее руке хлыст, а в другой она держит цепочку, другой конец которой прикреплен к половым органам мужчины. Его лица мы опять же не видим. А рядом на развороте картинка с абсурдной подписью — «Мыслящий тростник». На ней мужчина, сидящий на корточках с вздыбленным членом. По обеим сторонам от него стоят две женщины в высоких сапогах с обнаженными половыми щелями, и взгляд мужчины блуждает по ним с почти философской отстраненностью. По твоим глазам я вижу, то тебе знаком этот рисунок. Тебя наверняка зачаровал царственный зад женщины, которая стоит к нам спиной. Ее ноги, обтянутые черной кожей сапог подпирают ее ягодицы, словно колонны. А напротив нее обнаженный живот другой женщины, чьи сапоги с символическими зубцами на отворотах обрамляют ее розовую расщелину! От этой группы так и веет фетишизмом, уж поверь мне!
— О, господин мой, я вам верю! Вы же это видите!
— А теперь представь, если тебя так возбуждают одни только описания этих рисунков, какой потрясающий эффект они должны были оказать на беднягу Жерара, который дерзнул в ожидании наказания, несмотря ни на что, воскресить их в своей памяти! Впрочем, ты и сам… Вспомни. Ты ведь говорил мне как-то, что однажды тебе оказалось достаточно вспомнить некую картинку, на которой была изображена женщина-властительница. Мы же рассматривали ее вместе, помнишь? Обнаженная воительница в сапогах, с суровым лицом и копной черных волос, сидящая на щите, который поддерживали четыре раба. Ее ноги были широко раздвинуты, и ее половая щель была открыта всем взорам. И что с тобой произошло тогда? Ты кончил, не правда ли?
— Правда, Мастер.
— Вспоминая этот рисунок, ты спустил против своей воли?
— Да, Мастер… И не только тогда…
— Расскажи подробнее!
— Однажды мне приснился сон… Будто мы с вами идем по лесу… Вы, как обычно, заставляли меня идти впереди себя. Я был обут в туфли на высоких каблуках, и идти было трудно… Я постоянно спотыкался… Кроме туфель, на мне были шелковые чулки и длинное прозрачное платье. При каждом неловком шаге мои половые органы дергал прикрепленный к ним поводок… а ягодицы обжигал удар хлыста. Затем вы швырнули меня на колени на мох… и овладели мной в позе всадника, в сапогах… О! Какое это было восхитительное унижение! Вы оседлали меня, словно коня… Я был наполнен до предела… А потом сон внезапно переместился в камеру пыток… Вы были в кожаном трико, а я голый, связанный… И рядом с нами была еще одна воспитательница, но у нее тоже был фаллос! Огромный! И она смотрела на меня так, будто собиралась изнасиловать!
— И тогда ты кончил и проснулся… Я тебе не сочувствую. Однако твои неприличные истории возбудили меня. И, раз уж ты упомянул шелковые чулки с туфлями, потрудись надеть их. Я хочу посмотреть, как будут дергаться твои ягодицы и извиваться на каблуках твои прекрасные ноги. Уверен, здесь тебе будет куда приятнее покрасоваться, чем в лесу! А потом ты отсосешь мне, я хочу на этот раз кончить тебе в рот. Заодно посмотрим, научился ли ты глотать. Давай, пошевеливайся! У тебя четыре минуты.
Раб поспешно вскочил, взял чулки с туфлями и принялся одеваться. Он натянул прозрачные театральные дымчатые чулки, непристойные лакированные туфли с двойным ремешком и очень высоким каблуком, и закрепил их черными кружевными подвязками высоко на бедрах. Пока ученик одевался, Мастер расхаживал вокруг него, наблюдая за его манипуляциями. Иногда он останавливался рядом, и короткий удар хлыстом по спинке стула или стоящему рядом креслу выдавал его раздражение от вынужденного ожидания. При этом нетерпеливом напоминании раб дергался и начинал суетиться. Но как можно спешить при столь тщательных приготовлениях? Тем не менее ему удалось уложиться в отведенное время.
— Ты закончил? Тогда вставай, посмотрим на тебя. На левой ноге шов неровный. За это ты получишь пять ударов. Застежка на правой туфле не застегнута. За это будет еще пять. Подставляй задницу. И только попробуй дернуться!
По предписанным правилам ученик наклонился и прогнулся в пояснице, выставив свой зад. Мастер подошел к нему сбоку, одной рукой крепко ухватил за твердый член, а другой начал отвешивать тяжелые шлепки. Десять ударов были нанесены без пауз и без всякой жалости. При каждом ударе боль многократно усиливалась, и ученику казалось, что он ждет ее высшей точки лишь как окончания наказания. И тут случилось непредвиденное. Мастер уже отступил от ученика и был готов сесть в свое кресло, как вдруг раб, еще стоявший в позе для наказания, дерзнул положить руки на горящие ягодицы. При этом непроизвольном движении его член дернулся, словно под действием электрического тока.
— О чем ты замечтался там? Для чего, ты думаешь, прямо передо мной стоит зеркало? А? Проснись! И постарайся сегодня найти наилучшую позу для демонстрации всех своих достоинств. Ты меня понял? Нет, честное слово! Что у тебя в голове? Что ты там примерз к этому зеркалу?
— Я не знаю, Мастер! Простите! Я так взволнован…
— Скажите, пожалуйста! Он взволнован!
— Простите меня, мой господин! Просто это ужасно — кончить, при этом не зная…
— Ах вот в чем дело, мой красавчик? Надо было сказать об этом! Может быть, ты хочешь, чтобы я успокоил тебя, прежде чем ты начнешь сосать член своего господина? Ты ведь об этом беспокоишься? Чтобы ублажить меня, как следует?
— О да, господин, конечно…
— Видишь, как я догадлив? Ну разве это не трогательно? И в целом, учитывая твою просьбу, я полагаю, что ты прав. Если я позволю тебе кончить, это позволит тебе обрести ясность ума, и ты будешь лучше стараться, отсасывая мне. Я тебя опорожню, это прочистит тебе мозги. И ты будешь лучше стараться. Что ж, подойди ко мне, между коленей. На спину!
— О Мастер! Только не это! Такая унизительная поза!..
— Ну естественно, она унизительная. И что с того? Я не поощрять тебя собрался. Я хочу опорожнить тебя, чтобы ты получше исполнил свою обязанность. Не обольщайся! И благодари меня, что я собираюсь сделать это сам, а не посылаю тебя к горничной, чтобы она заставила тебя спустить. Ты же наверняка помнишь, какая у нее твердая рука. Пошевеливайся! В позицию! Приготовься!
Нужно было повиноваться, и раб принял унизительную позу: лег на спину, подтянул ноги к плечам. Его зад оказался высоко вздернут, раскрыт полностью, половые органы — как на ладони, а член направлен в лицо. А самым ужасным была та непоколебимая уверенность, что через секунду, самое большее, через три, если Мастер пожелает, его половые органы взорвутся от сладостного оргазма. И только его господин мог решить, что будет испытывать при этом ученик — боль или наслаждение.
На сей раз Мастеру было угодно проявить снисхождение, и вскоре его раб был опустошен и мог без помех насладиться своим унизительным оргазмом.
Метод возымел нужное действие, и уже несколько минут спустя ученик полусидел-полулежал между ног своего господина, выполняя свою обязанность. И уже скоро он почувствовал, что его мысли действительно прояснились, и он может полностью сосредоточиться на своей работе. Он принялся обрабатывать член Мастера с должным прилежанием и смирением.
Ученику было прекрасно известно, что этот акт являлся единственной разрешенной возможностью для раба проявить инициативу, по собственной воле доставить удовольствие своему господину, а не оставаться пассивным сосудом или инструментом для удовлетворения похоти. Ученик осознавал это совершенно ясно и, как любой раб в мире, получал от своего старания унизительное удовлетворение. Он добросовестно растягивал губы вокруг толстого ствола, казавшегося ему непомерно огромным, послушно пропускал его глубоко в глотку. Он старался отодвинуть крайнюю плоть и обнажить головку, но она все время возвращалась на место, словно меч в ножны. Это сравнение показалось ученику очень удачным. Именно железным клинком казался ему член Мастера, когда он беспощадно и непреклонно вонзался в его задний проход.
Какое удивительное различие было между поведением пениса его хозяина и его собственным органом. Его-то палка, едва поднявшись, тут же оставалась оголенной и беззащитной, почти женственной в своем бесстыдстве!
Наконец раб почувствовал приближение неизбежной развязки, и его охватило непонятное сладострастное томление. Он принялся за дело с еще большим пылом, стараясь как можно правильнее сосать, лизать и, когда нужно, сжимать губы. И когда струя спермы ударила ему в горло, он проглотил все, не упустив ни капли. Он чувствовал, что член Мастера обмяк у него во рту, но он все равно не выпускал его, стараясь продлить наслаждение. Сегодня, когда он сглатывал сперму, он почувствовал, как его конец дрогнул, пытаясь подняться, несмотря на недавнее опорожнение. Такое с ним случилось впервые с момента начала обучения, и это потрясло ученика, вызвав в нем острое чувство стыда и наслаждения.
А в следующий момент рука учителя оттолкнула его голову в знак завершения сеанса.
— Хорошо, — сказал Мастер. — Я доволен. Ты в самом деле делаешь успехи. А помнишь ли ты свой первый урок? Я тогда был в кожаной куртке и высоких лаковых сапогах. Я привязал тебя к козлам и время от времени подходил, чтобы выстегать тебя. Прямо передо мной стояло высокое зеркало, и я с удовольствием разглядывал картину, открывающуюся моему взору. И, если мне не изменяет память, несколько раз я использовал на тебе многохвостую плетку.
— Да, мой господин. Какая у вас прекрасная память!
— Естественно! Иначе я не был бы таким хорошим дрессировщиком. И поверь мне, малыш, я знаю о своих рабах такие вещи, о которых они порой даже не подозревают. Именно я в один прекрасный день вывожу их на чистую воду… хотя и не всегда… Вот ты например. Готов поклясться, что тебя очень удивляет, почему у тебя опять встал, несмотря на то, что совсем недавно я опустошил тебя. А произошло это как раз в тот момент, когда ты проглотил мою сперму!
— О… значит, вы это заметили, Мастер?
— Я не осуждаю тебя за это! И даже, поскольку это соответствует моим планам, хочу тебя поощрить. Займи-ка обратную позицию. Сейчас я введу тебе немного красной мази. Пока она будет действовать, я дочитаю окончание рассказа. Ты сможешь почувствовать, что испытывал Жерар с его свечкой. Принеси мой напальчник и маленький горшочек, что на полке. Быстрее! И вновь в позицию.
Хотя эта перспектива тревожила раба, но помимо воли он начал возбуждаться. Исполнив поручение, он вернулся к Мастеру и приготовился покорно вынести унизительную процедуру. Господин обмазал его отверстие и затолкал пальцем щедрую порцию мази в глубину заднего прохода. Затем он заставил раба встать на колени и, открыв книгу, начал чтение с того места, на котором они остановились.
«Прошло больше двух часов, отпущенных Жерару, и вот началось настоящее наказание. Обездвиженный, он лежал на скамье. Его голова была запрокинута, а на шею надет специальный ошейник, не дававший ему даже поднять голову, и в это время его член щекотало перо. Прямо над ним стояла Режина. Ее голос, насмешливый и одновременно сексуальный, наполнял наказуемого странной тревогой. Испуганный и вместе с тем очарованный, юноша противился воздействию этого голоса. И тем не менее все его существо смутно стремилось навстречу колдовским звукам.
— Как тебе повезло, Жерар! — говорила Режина. — Ты хотя бы осознаешь это? Понимаешь ли ты в полной мере, что Вивиана осталась специально ради тебя? И что она нарядилась ради тебя… причем довольно легко, чтобы ты смог оценить красоту ее ног! Ты не знаешь, но ее ножки были признаны самыми красивыми. На прошлой неделе все признали, что никто не сможет с ними сравниться. Воспользуйся же этим.
Привязанный животом вверх, с запрокинутой на пыточной скамейке головой, Жерар смотрел на свою тетю, облаченную в роскошную меховую накидку. А если немного скосить глаза, то он видел эту самую Вивиану, которую до сегодняшнего дня он ни разу не встречал. Она сидела, раскинувшись на диване и наблюдала, как юношу пытают щекоткой.
Только мадемуазель Андре, сидевшая сейчас на его бедрах, оставалась невидимой для него, но он смог вдоволь налюбоваться ею, когда она вошла, дразнящее равнодушная, в своем потрясающем костюме палача. А теперь она мучала его, лаская перьями головку члена, зажатого в чехле трусов. Ему нестерпимо хотелось ответить Режине, попросить у нее пощады! Но платок, который оставался у него во рту, не давал ему не только говорить, но даже облегчить страдания криком. Юноша мог лишь стонать и извиваться в своих оковах, когда возбуждение становилось невыносимым.
В этом наказании все было организованно с тонким расчетом, достойным самого Макиавелли. Каждая деталь способствовала возникновению неудержимого сексуального безумия, даже тот ужас, который пронизывал юношу, понимающего, что он вот-вот кончит. Жерар пробовал ни о чем не думать, не вспоминать порочные рисунки из альбома, не вспоминать, как он кончал перед зеркалом, и особенно — не смотреть на своих прекрасных мучительниц. Но, конечно, его старания были напрасны. Его разум не мог изгнать навязчивые мысли, а его скованное тело — противостоять навязанным ему ощущениям. А они меж тем заставляли его содрогаться!
Обожженная крапивой задница, затянутая в плотно облегающие трусы, горела ничуть не меньше, чем два часа назад. А ведь после этого, перед тем как привязать его к скамье для основной экзекуции мадам Бек отстегала его еще раз поверх трусов, чем разожгла боль еще сильнее. Что же касается анальной свечи, она рассосалась, и теперь Жерар не чувствовал ее распирающего присутствия, но на место этого постыдного ощущения пришло неудержимое возбуждение, охватившее его задний проход и половые органы. Несчастный понимал, что теперь уже ничто не ослабит его эрекции. Что же тогда? Отдаться желанию? Кончить? Ни за что на свете! Если ему не удастся сдержаться в этих условиях, наслаждение станет отвратительным. И вот юноша стал изо всех сил сопротивляться адскому удовольствию, которое будили перья, порхающие вокруг его багрового органа, забирающиеся под крайнюю плоть, в самое чувствительное место, поддерживающие эрекцию и заставляющие еще больше возбуждаться его палку, несмотря на ужасную боль, вызванную набуханием.
— Что же ты не смотришь на Вивиану? — продолжал звучать сладкий голос Режины. — Это ведь ужасно нелюбезно с твоей стороны! И даже обидно!.. Особенно теперь… когда она повернулась ко мне, а ее рука…
Эти слова заставили Жерара подчиниться, и он повернул голову. От увиденного его член болезненно дернулся, и юноша застонал в отчаянии.
— Вот видишь! Я же говорила тебе, что это потрясающее зрелище! Восхитительные ножки… очаровательный костюм, подчеркивающий их красоту. И это тебе не какая-нибудь картинка, все это реально, рядом с тобой, Жерар… из плоти и шелка!
Слова жалили новым возбуждением, и искушение становилось практически невыносимым. Перья продолжали мучительную ласку вокруг его органа. Жерар вновь устремил взгляд на тетю. Он подошел совсем близко к пределу и непрерывно стонал, желая выпустить хоть часть напряжения.
— Ты боишься кончить? — ласково спросила Режина. — Ты надеешься, что у тебя хватит сил сопротивляться… Понимаю… Это ужасно… Но, полагаю, что на самом деле тебе нужно поблагодарить мадемуазель Андре! Если ты все еще не кончил, то только благодаря ее милосердию. Ведь именно она недавно позаботилась, чтобы ты облегчился с помощью мадам Бек? Не будь этого, ты остался бы таким же возбужденным, как был, и ни за что не продержался бы до нынешнего момента!
Это напоминание вызвало волнение в глазах юноши. Режина заметила это и коварно продолжила:
— Мадам Бек рассказала нам, как все происходило перед зеркалом. Замечательно! Унизительно, конечно, но замечательно! Она сказала, что сначала ты сопротивлялся, но потом, когда она показала тебе свои ноги, ты расслабился и кончил. У мадам Бек тоже красивые ноги. Особенно, когда они затянуты в эти ее высокие лаковые сапоги, которые она так любит носить. Это доказывает, что ты, Жерар, просто-напросто маленький извращенец! И я еще припомню тебе это!
Этот обволакивавший голос возбуждал жертву все больше и больше. Страх перед Режиной стал просто невыносимым, и Жерар зажмурился, словно это могло помочь избавиться от ее воздействия. Режина сделала вид, что поняла его:
— Не стесняйся… Ты абсолютно прав, считая повелительницу в костюме прекрасной… Но, знаешь, иногда совсем без костюма может быть ничуть не хуже! Конечно, это не подойдет на каждый день, но в некоторых случаях можно позволить… Представь — обнаженная повелительница… Полностью обнаженная… Например, в меховой накидке… Ты уже видел обнаженную женщину, Жерар? Я имею в виду не статую… а настоящую, живую? Мне кажется, что нет. Кивни мне: да или нет?
Жерар открыл глаза и отрицательно мотнул головой.
— Так я и думала. Он ни разу в жизни не видел обнаженной женщины. Такой пробел в образовании в его-то возрасте! Вот что, милый, мне в голову пришла одна мысль. Раз твои глаза еще невинны, будет ужасно забавно, если твоя тетя первой предстанет перед ними, как ты считаешь? И тогда именно мне ты будешь обязан своим просвещением… Гарантирую тебе, что это многого стоит! Как тебе такая идея?
Жерар сделал вид, что эта перспектива его ничуть не взволновала, и Режина рассмеялась.
— Ты стойко держишься, это хорошо! Однако где твои манеры, Жерар? Может, мое предложение шокирует тебя? Нет, я понимаю, ты, наверное, думаешь: «Если моя дорогая, любимая тетя и в самом деле голая под своей меховой накидкой… если вдруг она разоблачится и предстанет передо мной обнаженной, я не смогу больше сдерживаться! И все случится тотчас, против моей воли, прямо перед ней…». Верно? Так ты думаешь? О, я вижу, что угадала! Твой член стал еще тверже! Что ж, почему бы и нет? Для меня будет только в радость это первое проявление твоей мужественности… А для тебя это станет блестящим воспоминанием! Итак, решено? Попробуем? Ну, малыш, посмотри-ка на свою тетю!
И, убедившись, что юноша не найдет в себе сил отвести взгляд, Режина медленно распахнула свою накидку и предстала перед ним обнаженная в обрамлении меха. И то, на что она рассчитывала, а Жерар боялся, произошло практически сразу же: тело юноши содрогнулось в потрясающем спазме, и он кончил. Его оргазм, казалось, длится бесконечно. Ему было ужасно стыдно, но он не мог совладать с сокрушающим наслаждением. По его палке, затянутой в кожаный чехол, струились потоки спермы… И наконец опустошенный Жерар потерял сознание.
Только тогда загадочная Вивиана подала голос со своего возвышения.
— Какое у вас тело, Режина! — донесся ее немного дрожащий нежный голос.
И Вивиана бросилась к ней в инстинктивном порыве восхищения. Режина повернулась к подруге.
— Правда? — спросила она, глядя на нее, гордо и без тени улыбки добавила: — Тебе действительно так нравится мое тело, малышка? Я рада!
Она отошла от пыточной скамьи, на которой был распростерт юноша, приблизилась к девушке, и, положив руки ей на плечи, мгновение смотрела на нее, приведя ее в откровенное волнение…»
— Пожалуй, достаточно, — сказал Мастер, — думаю, дальше этот рассказ читать не стоит. К тому же, как я погляжу, он произвел должный эффект, и мучения бедняги Жерара вызвали в тебе живейший отклик. Слеза на конце твоей палки — лучшее тому подтверждение. Это ведь слеза сочувствия, не так ли? И твое возбуждение — это только из сострадания к жертве, не так ли?
— О, господин, зачем вы так жестоко шутите! Если бы вы знали…
— Я знаю, мой мальчик, прекрасно знаю. Ты считаешь наказание Жерара очаровательным и весьма поучительным. Ты задаешься вопросом — а что, если в один прекрасный день тебя тоже накажут подобным образом, — и ты внутренне содрогаешься от ужаса и предвкушения. И тогда ты испытываешь странные ощущения в своем заднем проходе… словно там, в самом интимном месте, есть что-то, верно? И тебе становится жутко стыдно. А напоследок ко всем этим ощущениям примешиваются жестокие описания, коими ты так упивался, воспоминания об уже испытанных тобой страданиях, в твоей памяти всплывают похотливые рисунки женских ног, обутых в лаковые сапоги или затянутых в шелковые чулки, при виде которых, ты думаешь, что было бы так здорово возбудиться и кончить на них, пусть даже немного помучавшись! Как понукаемые шпорами рабы-лошади в Секс-цирке… или рабы-псы двух прекрасных немок из Хельберга! Развратник! Именно такие бесстыдства тебя и возбуждают, все эти костюмы, хлыст, унижение, вылизывание кожаных сапог… ну и, конечно, немного страха в ожидании новых наказаний. И вот ты, трепещущий, сидишь у моих ног, нарядившись подобным образом. А кстати, для чего это ты так вырядился?
— Но, Мастер… Вы же знаете, я должен научиться танцевать.
— В этом наряде?! Вот же развратник! И ты не испытываешь никаких неудобств?
Раб не ответил на язвительное замечание господина, только низко опустил голову.
— Ну что ж, — заметил Мастер, — раз уж ты собрался танцевать…
Он щелкнул хлыстом, приказывая рабу встать, и тот тут же принялся за выполнение воли господина. Он медленно прохаживался туда-сюда, бесстыдно виляя бедрами, словно манекенщица, чтобы получше продемонстрировать свои ноги, бедра и задницу. Его вновь охватило смутное чувство. Он знал, что в глазах Мастера выглядит нелепо в этих длинных прозрачных чулках, с высоко подтянутыми икрами, напрягшимися на высоких каблуках. Это знание заставляло его стыдиться, но именно в своем смущении он находил удовлетворение. Остатки гордости в нем страдали от того, что он вынужден выставляться в этом непристойном дефиле, и вместе с тем усмирение собственной гордости доставляло ему ни с чем не сравнимую радость, ибо сейчас именно здесь было его место. Мастер назначил ему урок, и ученик хотел исполнить его как можно лучше. Он старался двигаться непристойнее, тщательно выстраивая каждый свой шаг точно в линию с предыдущими, неуклюже балансируя на каблуках с крепко сжатыми ягодицами и торчащим пенисом. Его орган раскачивался из стороны в сторону, а на его конце смешно болталась капля.
— Остановись! Прими несколько поз.
Раб подошел к табурету, на который опиралась нога Мастера, и, стараясь разнообразить свое дефиле, ухитрился изобразить несколько пластических поз. Он поворачивался, вытягивал ногу, далеко отставив ее вбок, демонстративно спускал чулок с ноги и вновь натягивал его, выставлял вперед свой торчащий член и выпячивал ягодицы, скрывавшие задний проход. Сам ли он придумал сконцентрировать внимание Мастера на этой части тела? Или это случилось из-за специфических движений его зада?
Внезапно ученик очнулся от эротического возбуждения, охватившего его тело. И странное дело — теперь он ощущал его не как мучительное раздражение, а как присутствие внутри себя чего-то огромного, хотя и непонятного. Это ощущение напомнило ему об отвратительном уроке, когда в его зад был вставлен расширитель с фиксатором, не дававшим извлечь инструмент, которым Мастер пользовался на их первых уроках, в то время как раба порола хлыстом горничная. Какие страдания ему пришлось тогда вынести! Воспоминания о них понемногу всплыли в его памяти в таких подробностях, что он застыл прямо посреди танца, словно ожидая первого удара.
— Ты задумался? — хлестнули его слова Мастера. — Изогни-ка получше поясницу и раздвинь ягодицы. Покажи свое отверстие…
Ученик немедленно исполнил приказ Мастера, и встал перед ним в требуемой позе, не прекращая при этом вертеть задницей. Его член уже полностью восстал, и это уже невозможно было скрывать. Ученику это мешало и причиняло новые сладкие муки, и он не мог сдерживать стоны.
— Замечательно! — сказал Мастер. — Ты восхитительно непристоен. Да смотрю, ты и сам от этого возбуждаешься, развратник. Уверен, ты поглядываешь на себя в зеркало!
— Совсем немного, Мастер. Это случайно получается! Это так неприлично!
— Вот именно! Тем более что я стою позади тебя, полностью одетый, строгий и даже суровый, не так ли? Ты чувствуешь мое присутствие, и это ощущение делает твой маленький стриптиз еще более развратным.
— Ох, мне так стыдно! А мой член так сильно затвердел… Пожалуйста, Мастер…
— Тебе придется потерпеть, мой мальчик. Мы ведь только что читали историю бедняги Жерара, и ты нашел пытку желанием восхитительной. Теперь пришла твоя очередь. Именно поэтому я заставил тебя кончить, перед тем как намазать твою дырку возбуждающей мазью. Теперь же ты возбужден, но боишься спускать в одиночку. Весьма поучительный опыт. А кроме того, ты ведь наблюдаешь за собой в зеркале? Включи фантазию, представь, что оттуда на тебя смотрит очаровательная женщина. Или вспомни рисунок, который ты так любишь, тот, где Жерар стоит за пюпитром, с истекающим смазкой членом. А еще лучше тот, другой, ты знаешь, где изображен респектабельный молодой человек, похожий на тебя, с кольцом в носу, которого держит на поводке прекрасная повелительница, облаченная в меха. И хотя она почти придушила его, этот господин возбудился даже сильнее, чем ты сейчас. Или вспомни офицера, привязанного к скамейке, утыканной гвоздями… А почему ты перестал вертеть задницей? Я не говорил, что можно остановиться! Мне нравится смотреть, как твои ягодицы боязливо сжимаются, когда я говорю о них!
— Прошу прощения, Мастер!
— Кстати, о деловых людях. Скажи-ка мне, бывает ли так, что ты сидишь у себя в конторе, к тебе заходит какой-нибудь важный господин, ты беседуешь с ним или с каким-нибудь посетителем или служащим, и вдруг в твоей памяти всплывает воспоминание о… ну, например, о том… чем ты занимаешься в данный момент… Не случается ли тебе думать при этом: «Если бы он об этом узнал…». Такое приходило тебе в голову, не правда ли? Это, вероятно придает некоторую пикантность твоим деловым встречам! Ну вот опять! Твоя задница снова без движения! Если тебя так завораживают мои слова, то я найду другой способ заставить твои ягодицы трястись.
— Я не нарочно, Мастер, это…
— Мне все равно, нарочно или нет, подай-ка мне хлыст. Сейчас мы поиграем в еще одну игру. Заодно вспомнишь, как нужно подходить под инструмент.
Мастер взял ужасный маленький черный хлыст и стал размахивать им над воображаемым задом вверх-вниз так быстро, что раздавался свист.
— Слышишь, как свистит? Давай-ка, выпячивай зад и подходи под хлыст. И помедленнее!
И рабу ничего не оставалось, как подчиниться. Каждый шажок давался ему с нечеловеческим усилием. Это ужасное испытание силы воли породило в нем такой страх, что ему захотелось немедленно оказаться под ударом хлыста. Но правила игры диктовали ему приближаться очень медленно… Внезапно ему показалось, что он уже ощущает на своей коже легкое дуновение. Но то была иллюзия. Следовало пододвинуться еще чуть-чуть… совсем немного… Теперь он был точно под хлыстом и больше не двигался… оставалось лишь выгнуть поясницу, чтобы поднять зад повыше… еще… еще… На этот раз все было точно. Раб почувствовал колебание воздуха… а затем его правую ягодицу обжег удар. Он вскрикнул и вытянулся — контакт прервался. Но, по правилам игры, ему следовало вернуться на место, вернуться немедленно, самому, не дожидаясь приказа… Ученик прекрасно знал это, и снова покорно выпятил зад, хотя, испытав на себе силу укусов, он теперь был испуган чуть сильнее, чем прежде. Еще один крик! Резкое движение! И все повторяется снова. Эта игра казалась бесконечной…
— В следующий раз, — сказал Мастер, — ты останешься неподвижен, когда хлыст коснется тебя. Если дернешься без разрешения, берегись!
Увы! Следующий укус хлыста был настолько нестерпимым, что раб сумел продержаться лишь пару секунд, а потом все-таки дернулся. Тогда Мастер встал над ним и приказал:
— Подними руки! Считай до десяти! На счет «десять» я нанесу тебе удар… единственный, но превосходный!
И вот когда это случилось и хлыст опустился на плоть ученика, тот рухнул на колени, потому что казалось, будто Мастер приложил к его заду раскаленный прут. Не решаясь положить на больное место руки, ученик застонал. Но, к своему счастью, он не забыл сказать «спасибо», прежде чем Мастер напомнил ему. Это избавило его от нового наказания, и теперь, распластавшись перед своим господином, юноша мог некоторое время побыть в том странном состоянии умиротворения, в котором, сам тому не удивляясь, испытывал к Мастеру некую странную признательность. Тот, несомненно, тоже знал об этом, поскольку позволил ученику вдоволь отдохнуть, а когда он вновь заговорил, в его голосе слышались более нежные нотки.
— Я доволен тобой, — сказал он. — Это было хорошо. И ты меня возбудил, так что я намереваюсь вознаградить тебя.
Мастер открыл ящик бюро, извлек оттуда красную папку и небольшой предмет, который зажал в руке. Затем он вновь сел.
— Подойди! — приказал он. — Взгляни сюда.
Он раскрыл красную папку и показал ученику рисунок начала века, на котором было изображено действо скорее извращенное, нежели жестокое. Один юноша был привязан к скамье, над ним стояла дама и шлепала его по ягодицам инструментом в виде кожаной ладони, надетой на деревянный стержень. В этом наказании дама, очевидно, находила бесстыдное наслаждение. Второй юноша стоял на коленях перед красавицей в черном корсете и старательно вылизывал ее щель.
— Ох Мастер!.. его член… там… у края скамейки!
— Браво, малыш! Ты с первого взгляда определил изюминку этой, если можно так выразиться, техники! Действительно, его твердый, толстый, возбужденный конец, как ты верно подметил, не может подняться, поскольку ему мешает скамейка. Ты наверное уже понял, что это сделано специально. А еще в крае скамьи есть маленькая решетка, когда она поднята, то член не может подняться, каким бы возбужденным он не был. Но если понадобится властительницам, во время порки решетку можно опустить и поместить член в расположенное позади нее отверстие.
— Но это жестоко…
— Отнюдь. Что если я скажу тебе, что это отверстие является полной имитацией женского полового органа, и ученик может ясно представить себе, что погружается в женщину.
— О! И в это же время его порют?
— Ну конечно! И чем сильнее он елозит по скамье, тем больше возбуждается, двигая пенисом в отверстии. Не правда ли, ловко придумано, ведь одной из важных целей дрессировки является развитие влечения, и даже одержимость женским половым органом? Впрочем, я планировал тебя познакомить с этой техникой, хоть и без такой хитроумной скамейки. Встань-ка, я надену на тебя чехол.
Мастер смазал пенис ученика возбуждающей розовой мазью, а затем натянул до самого основания узкий чехол, позаботившись оставить конец чехла пустым. Потом он подошел к дивану и сложил горку из диванных подушек, достаточно высокую, чтобы ученик мог раздвинуть ноги как можно шире.
— Иди, ложись сюда… — приказал он ученику. — Задом кверху, естественно. Хорошо. Конец засунь между подушек, так глубоко, как можешь… Нет; этого недостаточно. Раздвинь ноги, чтобы я мог просунуть руку между твоих бедер. Вот так… теперь твоя птичка и в гнездышке. Теперь подвигай немного бедрами. Хорошо, не правда ли?
— О да!
— Ну вот сейчас, когда твой зад затанцует под розгами, ты и узнаешь, как это будет чувствоваться! Разрешаю тебе при этом представлять любую из тех прекрасных властительниц, которых ты так желал… рассказчицу «Сказки о правде»… мадам Альберини… преподавательницу красноречия… или любую другую, которую ты можешь себе вообразить!
И на этих словах Мастер показал ему еще одну гравюру, под названием «Возвращение охотницы».
— О, это потрясающе! — простонал раб.
— Тебе так кажется? Я расскажу тебе, что здесь происходит: эта прекрасная дама была на охоте. Пока ее не было, юный слуга украл из ее будуара принадлежавшие ей панталоны. Бедняга был влюблен в нее, понимаешь? Но служанки раскрыли кражу и устроили ему сюрприз. Они затащили его в свою мансарду и в наказание связали там голого. Вечером, когда госпожа вернулась, старшая из служанок рассказала ей о краже. А пока они решали, как поступить с воришкой, тот разволновался. И волнение его было так велико, что когда его обожаемая госпожа вошла в мансарду, с ним произошел конфуз. Какой скандал! Именно это и происходит, если слишком много думать о женских половых органах! Я уверен, что и ты сам в этот момент…
— О нет, Мастер! Я изо всех сил пытаюсь…
— Не нужно оправдываться. Как я уже говорил тебе, ты должен сохранить свои мужские желания. Я собираюсь время от времени заставлять тебя работать передо мной.
— О, какой стыд!
— Отнюдь! В процессе дрессировки ты можешь позволить себе сохранить лишь одно достоинство — свою принадлежность к мужскому полу. Если бы ты лишился полового влечения, я ни за что не стал бы возиться с тобой. Терпеть не могу «псевдоженщин». Когда я хочу женщину, я беру ее, но когда я имею своего раба, то прекрасно помню, что он мужчина. И у него тоже есть черенок, за который так удобно держаться!
— О Мастер! Вы говорите такие слова…
— А теперь давай-ка, работай бедрами! Или я возьмусь за плетку! Так… теперь немного быстрее… Следи за ритмом розог… Ведь именно такой ритм заставляет тебя задыхаться от желания! Видишь, с тех пор как я занялся твоим воспитанием, ты научился двигаться гораздо проворнее. Ну-ка! Делай, как надо! Вот так! Ты мне сейчас напоминаешь одну гравюру из моей коллекции, на ней была очень подходящая к тебе подпись: «Ему казалось, что весь он — один огромный зад, подставленный под жестокую порку». Уверен, тебе в этот момент тоже представляется, что ты и есть всего лишь одна бесстыдная часть твоего тела. Как там мазь? Действует?
— О да… Я чувствую ее действие с тех пор, как принял эту позу…
— Тогда продолжай двигаться. Твое вознаграждение близко. Дама, о которой ты мечтаешь и которой ты сейчас мысленно вставляешь, развратник, скоро позволит тебе насладиться… да… позволит… если только тобой не завладеет другая! Ну-ка, посмотри на следующий рисунок…
Ах, это был потрясающе мучительный рисунок! Поперек кровати лежал обессилевший юноша, а над ним возвышались мощные бедра и тяжелый зад женщины, оседлавшей его после насилия и борьбы. Его пенис, символизирующий тщеславное мужское достоинство, был безжалостно поглощен ее ненасытной вагиной. При этом зрелище возбужденный раб хрипло застонал.
— Это впечатляет тебя, малыш? Ты говоришь себе: этот молодой человек утратил собственную волю, и тебе хочется оказаться на его месте. Потерпи немного. Ты тоже вскоре лишишься всякой воли. Когда завертишься под моими розгами, сам того не желая… Вот так… так… Видишь? А теперь попробуем иглой. Чувствуешь ее? Здесь… и здесь… и несколько уколов пониже…
— Ай! Ай! Мастер!
— Ну вот, твой дротик задвигался еще быстрее, чувствуешь это, развратник? И не смей даже заикаться, что не хотел этого. Расслабься, и позволь своему телу самому решать. А если это тебя слишком унижает, можешь немного посопротивляться для виду… я как раз собирался снова выпороть тебя розгами, и учти, ты должен вытерпеть все! В том футляре, который я одел на твой член, ни один раб долго не сопротивляется. А вот если бы это была настоящая вагина… Но это у нас еще впереди. Как-нибудь я приглашу на наш урок Патрисию и поставлю тебя с наполовину высунутым членом на колени между ее бедрами и буду охаживать тебя плеткой, а она будет запрещать тебе кончать. Только подумай, какой это будет прекрасный урок для твоего образования? Ну же! Пошевеливайся!
— Мастер, то, что…
— Хотя ты ведь уже видел подобное на рисунке. Помнишь, на нем был ученик со связанными руками. Он стоял на коленях перед креслом, вонзившись в обучающую его даму, одетую в кружевное дезабилье и лаковые сапоги, доходящие почти до самой щели. И всякий раз, как конец ученика дергается, ее прекрасные обнаженные груди под трико из черной сетки немного напрягаются. И когда она наконец решает, что ему пора кончить, знаешь, что она делает для этого? Она зажимает его сосок ногтями и…
— Мастер! Не рассказывайте больше, умоляю! Я больше не выдержу!
— Прекрасно! Тебе прекрасно известно, что это означает! Напоследок я напомню тебе о прошлом лете, о Манеже! Помнишь, я тогда нарядил тебя, словно пажа, в атласные лосины для выездки, с разрезом сзади, чтобы оставить твой зад оголенным. Я привязал тебя перед зеркалом, чтобы ты видел, какой ты милашка, и ты, конечно же, возбудился. Сам я был облачен в шелковое трико и высокие сапоги с белыми отворотами, что составляло прекрасный контраст с твоим костюмом. Я тщательно разогрел твои ягодицы розгами, как и сегодня. И при этом я держал тебя за конец, двигавшийся вперед-назад в ритме ударов. Ты стонал от удовольствия не меньше, чем от боли, но тебе было так стыдно, что ты не хотел спускать. Ты бормотал всякую чушь, вроде: «Только не так, Мастер! Это слишком унизительно!» Напомнить тебе, как я заставил тебя кончить?
— Мастер! Прошу вас, не надо! Нет!..
— Я отпустил твой конец и взялся за сосок… сжав его ногтями… так же, как я делаю это сейчас!.. Внимание! Сейчас сожму!
— А-а-а-ахх…
— Ну же, глупый! Кончай!
Взрыв наслаждения был восхитительным. Раб чувствовал все сразу: болезненно сжатый сосок, исхлестанные ягодицы, истекающий конец, горящий от мази анус, и он кончал с хриплыми стонами: «О-о-о-оххх… О-охх… А-а-а-аххх…». Мастер все еще продолжал хлестать его розгами, и под ударами сладострастные спазмы следовали один за другим, а из его конца вылетали брызги спермы, которая, казалось, все не иссякала! Наконец громкие стоны раба стали тише, а затем сменились вздохами. Юноша расслабился и в полуобморочном состоянии повалился на пол.
Мастер молча смотрел на распростертого у его ног ученика. Жестокая игра возбудила и его самого, и он стал думать, каким образом будет лучше облегчиться. Может быть, еще раз попользовать задницу своего раба? Она как раз была приятно размягчена. Или кончить ему в рот? А может, позвать горничную и спустить в ее щелку? Но, глядя на ученика, на его исполосованный зад и длинные, затянутые в чулки ноги, ему вдруг пришла в голову замечательная идея. На этот раз он собирался кончить, просто глядя на своего раба!
Он поставил одну ногу на диван, вытащил свой раздувшийся от желания член и принялся мастурбировать, поедая глазами распухший, исчерченный зад и бессильно вытянувшиеся, совершенной формы ноги. Зеркало, стоявшее перед ним, услужливо дублировало эту картину и его самого во всем восхитительном бесстыдстве, умножая наслаждение Мастера. Оргазм не заставил себя долго ждать… Член в сильной руке дернулся и из него вырвалась мощная струя спермы. Несколько капель тут же упали рабу между лопаток, и тот понял, каким образом господин использует его на этот раз. Сперма продолжала капать ему на спину, а юноша оставался неподвижен. Он представил себя средневековым пленником, которого хозяин клеймит каленым железом, ибо сейчас он чувствовал себя помеченным. Он покорно вздохнул, и Мастер, словно только этого и ждал.
— Моя метка, малыш!
На том все закончилось. Мастер спокойно стряхнул со своего члена последнюю каплю и убрал его в брюки. Затем он поправил перед зеркалом галстук и позвонил, чтобы увели раба, и, не оглядываясь на него, вышел из комнаты.
— Лично мне, больше всего, нравится колоть, — сказала мадам Аллерво. — Меня это невероятно возбуждает.
— Даже сильнее, чем порка?
— Намного! Конечно, я никогда не против выпороть, но это не сравнится с пыткой уколами. Для меня нет ничего прекраснее. Понимаешь, это такое восхитительное сильное чувство, когда моя рука вонзает булавку в кожу и как поддается плоть, а потом они начинают кричать, и я знаю, что это я исторгла этот крик из жертвы и могу исторгать столько, сколько хочу. Иногда я возбуждаюсь, даже просто наблюдая, как это делают другие! Сейчас ты все увидишь сама. Я собираюсь вставить твоему пансионеру штук двадцать булавок, не удивлюсь, если…
И, не договорив, мадам Аллерво судорожно стиснула свои прекрасные бедра.
— Да ты уже! — смеясь, заметила Агнесса.
— Не удивительно, ведь если одновременно еще и говорить об этом, наслаждение только усиливается. Итак, смотри. Для начала я вколю ему булавку одним махом. Только посмотри, как он извивается!.. А теперь медленно введу ее до конца. Я чувствую, как она вонзается в его плоть… я еще надавливаю… О, как же это великолепно!
— Ты делаешь это с такой изысканной изощренностью!
— Но разве это не прекрасно? Только жаль, что здесь ему нельзя кричать. Это большой недостаток. Приезжай как-нибудь ко мне на виллу, я там устроилась со всеми удобствами. Стены такие толстые, что нет никакой нужды в кляпе. Я научу тебя, как это делается. А пока посмотри, что будет дальше. Я не стану вынимать эту булавку и не стану вонзать в него новых, просто буду колоть его, причем места уколов будут располагаться совсем близко друг от друга… теперь немного сильнее… и еще немного… Посмотри, как дрожат его мускулы, я буквально чувствую их напряжение. Теперь я остановлюсь, пусть он немного помучается в ожидании. О, он напрягся! Видишь?.. Да, мой мальчик, подожди немного, я и продолжу. Итак… теперь воткнем еще одну булавку… вот я наживляю ее… а теперь нажимаю как можно сильнее!
Несчастный дернулся и застонал сквозь кляп.
— Ну что, ты видела, дорогая? Как славно он дергался! Ах, ну вот, всего две булавки, а я уже потекла…
— Вижу, тебя не на шутку возбуждает это зрелище, — заметила Агнесса. — Как ты это называешь? Непосредственный контакт…
— Именно так! И это замечательно. Я обожаю, как они реагируют на все мои действия. Ты являешься источником всех их реакций, а потом сама же и управляешь ими по своему желанию! Когда приедешь ко мне в гости, я тебе еще не такое покажу. Я собрала целый арсенал специальных инструментов: всевозможные луки со стрелами, разнообразные валики, утыканные гвоздями, совершенно потрясающий резиновый молоточек, и еще маленькая самшитовая колотушка с одним-единственным дротиком, признаюсь, она моя любимая, я безумно возбуждаюсь, используя ее. Ты можешь привезти и свои стрелы или, вернее, стрелки, которые ты любишь метать. И если захочешь, мы начнем нашу игру с небольшой стрельбы по мишеням. А зная, как ты любишь пороть рабов, я позволю тебе выстегать одного из них. При этом он будет лежать на гвоздях! Да, на огромных гвоздях и при этом совершенно голый и, разумеется, связанный! Ох, что будет! Как он будет вертеться под хлыстом…
— О, я могу представить… — мечтательно сказала Агнесса.
И она прикрыла свои бездонные голубые глаза.
— Вчера мы занимались этим вместе с Ольгой Севиной. Она порола своего раба, а я своего держала за решеткой и колола его раскаленным стержнем, заставляя возбуждаться в свою честь!
— До чего ты любишь такое! У тебя глаза так и сверкают…
— Ты тоже полюбишь такие развлечения, дорогая. В этом деле стоит лишь раз попробовать… Кстати, в последнее время мне очень хочется испробовать на ком-нибудь колотушку, утыканную очень тонкими иглами! Вообрази себе, как будет здорово, когда ты прижмешь к себе раба или уляжешься на него в постели!.. Я только об этом и могу думать… Впрочем, зачем ждать? Я продемонстрирую тебе кое-что прямо сейчас. Давай освободим его от ремней. Сейчас ты сама все увидишь.
И мадам Аллерво с какой-то нервозностью принялась расстегивать ремни, стягивавшие юношу.
— Ну-ка, теперь поднимем его.
Несчастный, позабыв о воткнутых в него булавках, начал подниматься со своего ложа. Но, почувствовав боль в исколотых участках тела, замер, издав крик, который не смог полностью заглушить даже кляп.
— Ну? Ты встаешь? Если булавки тебя беспокоят, я могу выдернуть их из тебя плеткой! Ты этого хочешь?
При этой угрозе юноша решился и начал медленно, с крайними предосторожностями подниматься.
— Ах! Наконец-то! Так, передвинь скамейку сюда… и ложись на спину. Превосходно! Тем хуже для булавок, поскольку ты не захотел, чтобы я их убрала! А теперь вынь этот кляп.
— Ты собираешься оставить его без кляпа?
— Не волнуйся! Сейчас я дам ему другой.
С этими словами мадам Аллерво скинула платье и сорочку и, оседлав скамью, уселась прямо на лицо молодого человека, сжав его своими мощными ногами.
— Вот так, — рассмеялась она, — теперь он может раскрывать рот, сколько хочет!
Затем, просунув руку под колени, она подняла обе ноги и одним движением притянула их к себе. Исколотый булавками, несчастный сжался от боли, и не было никаких сомнений, что его рот раскрылся для крика под половой щелью мучительницы, поскольку мадам Аллерво заметила:
— Знаешь, моя дорогая, этот маленький развратник уже сосет меня. Полагаю, он понял суть игры.
— Что-то он не слишком возбужден!
— Что ж, сейчас мы его подбодрим. Настало твое время использовать оружие. Теперь твоя очередь колоть. Втыкай без сожаления. Ты догадаешься, что нас ожидает? Отлично. Но возьми лучше кнопки, для начинающей это удобнее. Смотри, какая перед тобой подушечка!
И мадемуазель Агнесса начала знакомство с изысканным наслаждением уколов.
Очаровательная игра обеих женщин продолжалась примерно полчаса. Каждая втыкаемая кнопка вызывала у несчастного реакцию, доставлявшую мадам Аллерво сладострастное наслаждение, еще более извращенное, поскольку оно было непредсказуемым и каждый раз новым. Но прекрасная всадница уже так возбудилась, что в конце концов вынуждена была сказать Агнессе:
— Знаешь, я больше не выдержу… мне надо кончить! Ты, как только я скажу, начинай колоть быстро, короткими нажимами, без усилия. И одновременно возьми его за мошонку, чтобы я видела его орган прямо передо собой! Приготовься… Сейчас… Давай! Действуй! Ах… Еще… Вот так… Ах… Продолжай… А-а-аххх… Довольно!
Когда она получила столь оригинальным образом свое наслаждение, то встала и предложила подруге, уже весьма возбудившейся, занять ее место.
— Давай, дорогая! Увидишь, как это прекрасно.
И, усевшись на ее место, Агнесса, в свою очередь, так же быстро достигла удивительного по своей силе оргазма.
Чтобы прийти в себя, дамы выпили чаю, а молодой человек, все еще нашпигованный булавками, при каждом движении причинявшими ему сильные страдания, прислуживал им. В конце концов разговор вернулся к столь милому сердцу сюжету, как выражалась мадам Аллерво.
— Я развратна, — говорила она, — но не жестока. Я не как та мастерица, которая, как мне говорили, некогда жила в Африке. Вот та была настоящей садисткой! Она использовала чернокожих юношей, а когда хотела кончить, загоняла им под ногти иголки и прокалывала соски. Чтобы юноши под ней возбуждались, она одурманивала их наркотиками. А наигравшись, отдавала их своим негритянкам! То, что она творила… Я видела потрясающие фотографии. Но однажды она проделала это с молодым английским охотником, влюбившимся в нее. А ее негритянки потом окончательно сломили его. Об этом случае стало известно, и ее развлечениям пришел конец.
— О боже! Ты в этом уверена?
— Говорю тебе, что видела фотографии!
— Все-таки это немного чересчур…
— Да. Я считаю, не следовало заходить так далеко. Кое-что можно было сделать и по-другому. Например, это касается стрельбы из лука.
— Да? Расскажи.
— Есть множество вариантов. Можно установить мишень в упор на задранные ягодицы раба, можно оставить его полностью свободным, стоящим прямо на одной ноге или на привязи, не дающей ему отодвинуться. Перед стрельбой можно ходить вокруг него — это ужасает их больше всего. А можно сесть перед ним, или позади, на любом удобном для тебя расстоянии, и тогда, пока ты спокойно стреляешь по своей мишени, тебя сосет другой раб. Ты также можешь перемещаться вокруг мишени, сидя на плечах раба. А можно уложить раба на табурет и сесть на него верхом. Если с тобой подруга, ты можешь попросить ее, пока стреляешь, чтобы она воспользовалась в качестве мишени тем рабом, которого ты сосешь или насилуешь. Само собой разумеется, это наилучший вариант, поскольку в этом случае с каждым уколом пользуемый тобой раб дергается, что прямо и недвусмысленно ощущается твоим половым органом. Можно с уверенностью сказать, что тебя заставляет наслаждаться каждое проявление его страдания. Впрочем, думаю, ты вполне можешь попробовать это прямо сейчас…
— Попробовать, да…
— Но, естественно, чем больше участников, тем лучше. Каждая приводит своего раба, а затем можно меняться. Одеваться в разнообразные костюмы, составляющие между собой забавный контраст. К тому же можно устраивать соревнования по стрельбе, а мишени рисовать йодом. Тогда поразившая цель стрела заставляет дергаться в нужный момент того, кто сосет лучницу, чтобы она плохо целилась! Часто мы — те, кто любит подобные развлечения, — собираемся втроем или вчетвером у кого-нибудь из нас дома. Сама увидишь. Когда возбуждаешься вместе с другими, это производит гораздо более сильное впечатление! Иногда мы также устраиваем соревнования по фехтованию. Рабам выдают рапиры с тупым наконечником или недлинные деревянные сабли. Только представь, какой у них изящный вид с этим оружием. Левую ногу им фиксируют на полу, а левую руку — на талии. Мы же берем шпаги с острым наконечником. У нас все преимущества для нападения. Рабы имеют право парировать уколы или даже разоружить нас, если смогут. Бывает и так! Это прекрасный спорт. А кроме того, естественно, соответствующие костюмы, добавляющие прелесть всей картине. В подобном жанре нет предела воображению для придумывания все новых порочных развлечений.
— Уверена, тебе воображения не занимать!
— О да! Впрочем, сама видишь, стоит мне обратиться к излюбленному сюжету, и я не могу остановиться. Смотри-ка, уже шесть часов… А я назначила свидание! Мне непременно надо пойти. Сейчас быстренько приведу себя в порядок, а потом скажу тебе…
— …До скорого?
— Браво! Значит, я тебя убедила? Я рада. Хочешь присоединиться ко мне в субботу?
— Хочу! Решено!
И немного погодя, когда наставница обняла ее перед уходом, Агнесса прошептала:
— Увидишь, я постараюсь быть хорошей ученицей!
— Да, — сказала мадам Аллерво, — верю, что ты способна на многое. До субботы!
Оставшись в одиночестве, Агнесса предалась мечтам. Ее юный пансионер, весь в слезах, забившись в угол, умолял избавить его от ужасных булавок. У нее было доброе сердце, и она исполнила просьбу несчастного. К тому же молодая женщина находила все это довольно возбуждающим. Пока она избавляла его от булавок, юноша извивался от боли. Агнесса взяла его за мошонку, чтобы он успокоился, и понемногу он стал возбуждаться. Зрелище восстающей плоти навело Агнессу на мысль.
— Тебе больно?
— Очень, мадемуазель!
— Тебе бы понравилось, если бы в качестве компенсации за твои страдания я тебя поцеловала?
— Да… Понравилось бы…
— Тогда иди на место.
— Куда, мадемуазель?
— Туда… на скамейку. Встань на колени…
Говоря эти слова, Агнесса выглядела как-то странно… Она встала перед ним и привлекла его к себе. Почти тотчас же она почувствовала, что его член затвердел.
— Вижу, ты возбудился, маленький развратник! Тогда мы сейчас кое-что сделаем.
Она отстранилась от него и сняла с себя шелковые панталоны. Подготовившись таким образом, она вернулась к юноше и на этот раз позволила его члену скользнуть между ее обнаженных бедер. Почувствовав орган у себя между ягодицами, она сжала их, чтобы он не мог отодвинуться. Затем, медленно, как и обещала, начала целовать юношу. Под этими искусными и настойчивыми ласками он очень быстро возбудился. Агнесса почувствовала, что член затвердел еще больше и пытается осторожно двигаться в своей ловушке. При мысли о том, что она задумала сделать, Агнесса и сама испытывала возрастающее возбуждение. В течение нескольких минут она оттягивала наслаждение и, все время целуя юные беспомощные губы, лишь разжигая в себе желание. Затем, почувствовав, что готова, Агнесса, не ослабляя поцелуя, подняла руку и вытащила из прически длинную шпильку, закреплявшую ее сложную прическу. Волосы рассыпались по ее плечам. Это было очень красиво. Она медленно отвела руку. Подождала еще несколько мгновений. Наконец изо всех сил сжала юношу, и вонзила ему в зад, подобно стилету, свою золотую заколку.
В то же самое мгновение острое наслаждение, какого она никогда доселе не испытывала, пронзило все ее тело и заставило ее содрогнуться: тогда она поняла, что теперь обрела свой путь.
Чтобы полнее насладиться этим пикантным открытием, Агнесса закрыла свои прекрасные искренние голубые глаза. Юноша стонал ей в губы. Не обращая внимания на его стоны, она еще раз вонзила заколку в его плоть. И вдруг почувствовала, как между ее ягодицами и вниз по обнаженным бедрам заструилась горячая сперма.
Жан-Луи был готов кончить прямо во сне! Ему снился дивный сон: у него на спине восседала прекрасная наездница, чье лицо было скрыто под маской. Она понукала его, принуждая двигаться подобным образом! Это было и чудесно, и мучительно. Жан-Луи очень сильно возбудился, и уже практически не мог этого выносить. Однако подобная игра его ничуть не удивляла, поскольку он узнал эту странную группу, где он исполнял роль коня. Накануне он видел подобную фотографию в одном журнале и весьма возбудился, рассматривая ее. Только в своем сне он отчего-то очень хорошо знал, кто восседает на его спине вместо неизвестной всадницы с фотографии. Несмотря на старинный костюм и маску, он знал, что его оседлала прекрасная мадам де Варенн, его нынешнее увлечение, его первое любовное «приключение», его большая надежда.
Он молился о том, чтобы она не заметила, как сильно он под ней возбудился! А особенно, как он кончает, если это все-таки произойдет… Драгоценная ноша тем временем становилась мучительно невыносимой. Но словно ничего не замечая, она снова и снова приказывала ему двигаться дальше! Он должен был беспрекословно подчиняться. Жан-Луи напряг все свои силы, сделал еще один шаг и… проснулся.
Он обнаружил себя лежащим лицом в подушку, под грудой одеял. Его мучительно твердый член упирался в простыню и был готов вот-вот спустить. Черт возьми, что за начало дня! Одним прыжком Жан-Луи выскочил из кровати, добежал до умывальника и спустил в раковину. Так в самый последний момент неудобство было успешно устранено.
Не успел он закончить, как часы пробили девять, и Жан-Луи моментально вернулся в реальный мир. Он понял, что, если хочет сегодня увидеть предмет своих многонедельных грез в Булонском лесу, и не только во сне, ему следует поторопиться. Он рассчитывал застать ее там уже утром, а оставшись с ней наедине, попросить у нее разрешения нанести ей визит. И он ни капли не сомневался, что его прекрасная всадница примет его сегодня же во второй половине дня…
Жан-Луи побрился, хотя до сегодняшнего дня он делал это только три или четыре раза. Пока он готовился к выходу, он вспоминал подробности своего «приключения». Возможно, в нем не было ничего особенного, но только не для него! Он встретился с прекрасной всадницей однажды утром, по дороге в лицей. На него произвели неотразимое впечатление ее костюм для верховой езды и походка. В тот момент его охватило непреодолимое желание последовать за незнакомкой. Держась на расстоянии он проводил ее до самого входа в манеж, а потом взволнованный и неуверенный, долго ждал ее на улице, хотя оказалось, что он стоял там всего час, мечтая о том, что могло бы произойти, если бы он пропустил школу.
А потом он увидел ее снова и замер, потрясенный. Она выехала верхом, надменная, восхитительная и такая прекрасная, что он остолбенел, не решаясь сделать и шага. Когда она скрылась из виду, Жан-Луи наконец пришел в себя, и про себя твердо решил, что непременно найдет способ вновь ее увидеть. Он и правда не только вновь увидел ее, но и ухитрился в следующий раз проследить за ней до самого Булонского леса. Так, следуя за ней день за днем, Жан-Луи изучил все маршруты своей возлюбленной и, таким образом, получил возможность быть у нее на виду. Она же, в свою очередь, несомненно, его заметила и даже улыбнулась ему два или три раза. Однажды она окликнула его, чтобы узнать его имя, а когда Жан-Луи назвался, она рассмеялась и затянутой в перчатку рукой послала ему воздушный поцелуй. Наконец в прошлое воскресенье произошло потрясающее событие! Он встретил ее в семейной гостиной, где родители с веселой улыбкой представили ее как его тетю. Она никоим образом не дала понять, что уже знакома с ним по прогулкам в Булонском лесу, однако когда они на несколько минут остались наедине, она напомнила об этом столь вызывающим образом, что с этого момента юношу не переставали терзать самые непристойные желания. Также было и сегодняшним утром, стоило ему лишь вспомнить о сне, в котором она его оседлала, словно коня, Жан-Луи почувствовал, как его член вновь наливается кровью. Лишь бы он не опоздал! Было бы обидно так по-дурацки упустить ее!
В итоге Жан-Луи все-таки упустил ее. Правда, он успел заметить ее, но она была так далеко, что, хотя он и побежал ей наперерез, догнать так и не смог. Его планы перенеслись на неопределенное будущее и эта отсрочка порядком остудила его пыл. Думать о том, что теперь встречи придется ждать целую неделю, было невыносимо, и он решил положиться на судьбу — явиться к ней в дом после обеда без приглашения, а там, будь что будет! Таким образом он, сам того не ведая, оправдал старинную арабскую пословицу: «Всякий возбужденный мужчина следует за своим членом».
Было около двух часов дня, когда Жан-Луи, стоя у дома мадам де Варенн лихорадочно поправлял галстук и манжеты — семнадцать лет! первые доспехи! Убедившись, что его костюм в порядке, Жан-Луи позвонил в дверь своей возлюбленной, и ему тотчас открыла высокая темноволосая горничная.
— Мадам де Варенн у себя? — робко спросил Жан-Луи. — Я ее племянник, и если я не очень побеспокою ее…
Горничная смерила его пронзительным взглядом, приведя юношу в крайнее смущение.
— Сейчас доложу, — строго сказала она.
Горничная проводила Жана-Луи в маленькую гостиную и удалилась, а через несколько минут к нему вышла сама мадам де Варенн.
— Только посмотрите, кто ко мне пришел! Мой маленький племянник уже навещает дам! Ну что же ты стоишь? Разве ты не знаешь, как надо целовать даме руку?
— О тетя, простите! — воскликнул Жан-Луи. — Я не слишком сведущ во всем этом… Я подумал, что…
Пока он говорил, мадам де Варенн присела на край стола и усмехнулась.
— Ты правильно сделал. Но, позволь заметить, ты не теряешь времени даром! Насколько я помню, официально нас впервые представили друг другу в прошлое воскресенье, и ты уже наносишь мне ответный визит… А ведь я всего лишь навещала твою семью! Я весьма польщена. Но, возможно, ты явился с поклоном от родителей?
— О нет, тетя, я пришел совершенно самостоятельно. Я проходил мимо вашего дома и подумал…
— Только не лги мне! Ты оказался здесь совсем не случайно. И уж совсем не случайны были твои частые появления в Булонском лесу. Готова поклясться, ты думал о визите ко мне с прошлого воскресенья!
— Ох, тетя, но как вы об этом догадались? Это все правда.
— И за свою ложь ты заслуживаешь двух пощечин! Немедленно становись на колени, и ты получишь их.
— Но, тетя…
— Жан-Луи, запомни, в гостях у дамы не принято возражать ее приказам! Неужели ты испугался? Ну-ка, живо становись на колени… Вот так, хорошо. Руки скрести за спиной. Да, вот так… И смотри на меня… Вот… первая пощечина…
— Ох…
— …Вторая!
— Ох…
— А теперь поцелуй мне руку… дурачок… и улыбнись! Это не последние пощечины в твоей жизни. Поднимайся… Хотя нет! Сядь-ка на пол, к моим ногам, как тогда. Тебе напомнить нашу встречу в воскресенье? Уверена, ты прекрасно помнишь те пять минут, когда мы остались наедине друг с другом и я усадила тебя у своих ног так же, как сейчас. У тебя было впечатление, что ты прислуживаешь своей тете словно хорошенький паж, правда? Ты был так оживлен, и твои щеки так мило краснели. Сейчас ты тоже раскраснелся, правда, сегодня это следы пощечин. Но как же забавно ты выглядел! Никак не мог понять, куда тебе смотреть, отводил взгляд, и вместо того, чтобы смотреть мне в глаза, рассматривал мои туфли!
— Вы заметили, да, тетя?
— Ну раз я говорю тебе об этом, значит, заметила!
— На вас были такие красивые туфли! Я никогда не видел туфель с такими высокими каблуками, да еще так близко! Но те, что на вас сейчас, еще изящнее и красивее. На них правда изображена волчья морда? Так впечатляюще выглядит — ваши ноги, попирающие волка…
— А у тебя хороший вкус, мой мальчик. Что ж, раз тебе так нравятся мои туфли, я разрешаю тебе поцеловать их.
— О… я бы никогда… Но мне так этого хочется…
— Нет, не так, не дотрагивайся. Ляг ничком и целуй мою ногу, стоящую на полу… Вот так… Задержись на мгновение, я хочу почувствовать твое дыхание сквозь туфлю. Тебе нравится, как пахнет моя ножка? Ну-ка вдохни поглубже… Так… Теперь встань и поцелуй другую ногу своей тети. Хорошо… На сегодня достаточно… А теперь садись у моих ног, и мы поговорим. Я хочу, чтобы сегодня вечером ты заснул, думая обо мне. Ты ведь так и сделаешь, правда?
— Да, тетя, я засыпаю с мыслями о вас каждый вечер, с тех пор, как впервые вас увидел. И даже засыпая, я вижу вас в моих снах.
— Вот как! И о чем же ты мечтал, думая обо мне?
— О, я вспоминал о том, как вы прекрасны и потрясающи… вспоминал аромат ваших духов, ваш голос, а особенно тот момент, когда вы прижали меня к себе и поцеловали в глаза. Я думал, как было бы здорово прижаться к вам хотя бы еще раз…
— Стало быть, все то, что было бы, если бы ты был влюблен!
— Но я и в самом деле влюблен!
— Нет! Разве что это любовь с первого взгляда?
— Возможно. Так или иначе, это чувство не покидает меня вот уже три месяца.
— Подумать только!
— Прошу, не смейтесь надо мной, тетя. Мне всего восемнадцать лет и…
— А мне кажется, скорее, семнадцать…
— Почти восемнадцать… будет через восемь месяцев. Это вас смешит?! Так знайте, я говорю вполне серьезно! Не стоит думать, что мои чувства — это какие-то детские игры! Я люблю вас… как бы это сказать?.. По-взрослому! Не знаю, понимаете ли вы, что я пытаюсь сказать? Как мужчина, вот! Когда я понял, какие чувства овладели мной, я попытался сопротивляться. Но все напрасно! И с прошлого воскресенья я твержу себе, что это плохо, потому что вы моя тетя и мои чувства обязывают вас, что называется…
— «Что называется»? Потрясающе! На самом деле, все гораздо проще. Все эти дни, после нашей встречи в твоем доме, ты хочешь переспать со мной. Вот твои истинные чувства, не правда ли?
— Я такого не говорил, тетушка.
— Но думаешь ты именно об этом, и именно потому пришел сюда.
— Ох!
— Впрочем, я прекрасно понимаю твое желание. Я красива, поэтому твой природный инстинкт диктует тебе дальнейшие действия. Я же совершенно не хочу, чтобы ты что-то там себе воображал. Но удивительно другое — твоя неслыханная дерзость. Откуда ты ее набрался? Ведь в конце концов…
— Я полагал, что понял…
— Что? Я всего лишь пару раз улыбнулась тебе на прогулке.
— Но ведь не только. В воскресенье мне показалось…
— Ах, тебе показалось! Что именно тебе показалось? Что я специально оказывала тебе знаки внимания, когда мы остались одни?
— Да! А вечером я услышал, как о вас говорили родители.
— Неужели? И что же они говорили?
— Я не решаюсь повторить… Они говорили нехорошие вещи, это было что-то неправильное… несправедливое!
— А именно?
— Что вы опасная женщина и доводите влюбленных в вас мужчин до постыдного состояния. Они обсуждали, что заставило вас спустя двенадцать лет отсутствия снова появиться в нашем доме. И еще они говорили, что не стоит принимать вас снова.
— И ты поверил этому?
— Конечно нет! На следующий же день я попытался защитить вас. Я сказал, что ваша красота свидетельствует о вашей доброте. Они назвали меня простаком. Папа, который до сих пор мыслит понятиями времен сдачи экзамена на степень бакалавра, сравнил вас с колдуньей Цирцеей. Тогда я спросил, когда мы снова сможем увидеть вас, в ответ на что мне запретили даже пытаться вас пригласить. И хотя мои родители всегда служили для меня примером, я думаю, что они несправедливы к вам, и… если бы я смог увидеться с вами еще хоть раз… вы бы заинтересовались мной… и, возможно, подарили бы мне капельку вашей любви.
Мадам де Варенн встала.
— Все, что сказали обо мне твои родители, — правда, дурачок. Но их опасения насчет тебя напрасны, меня никогда не интересовали такие зеленые мальчишки, как ты. А теперь ты уйдешь из моего дома и никогда больше не приблизишься к его дверям. А чтобы за тобой получше присматривали, я немедленно сообщу твоим родителям.
— О, только не это, милая тетушка! Пожалуйста, не прогоняйте меня! И я умоляю вас, не сообщать родителям, иначе они меня из дома не выпустят!
— О том и речь, ты не должен приходить сюда.
— О нет! Клянусь, я люблю вас! Я думаю только о вас! Я с ума схожу! Умоляю, позвольте мне бывать у вас! Я буду послушным. Никогда ни о чем не попрошу. Только видеть вас иногда!
— Нет, говорю тебе!
— О, пожалуйста… не говорите так…
Он бросился мадам де Варенн в ноги, изо всех сил обхватив их руками. Запрокинув голову, он устремил на нее умоляющий взгляд. Она смотрела на него строго и долго не говорила ни слова. Внезапно она заметила, что его взор затуманен, и в этот момент юноша наклонил голову, подставляя щеку. Она позволила ему немного потомиться в этой позе, в состоянии ожидания чего-то, а затем отступила от него.
— Что ж, — промолвила она, — если ты действительно чувствуешь все так, как говоришь, я, пожалуй, не стану звонить.
— Благодарю вас, тетя!
— Но у меня есть условие.
— Все, что угодно! Спасибо! Вы так добры!
— Ты пришел ко мне без приглашения и против воли своих родителей. Ты ослушался их специально, прекрасно отдавая себе в этом отчет в своем деянии. Более того, в своих мыслях ты допускал очень непристойные желания к своей тете. Не пытайся это отрицать! Ты ведь мечтал вовсе не о моем голосе или глазах, как ты говорил. Признайся, ты, маленький развратник, думал о моих ногах, а возможно, о моих бедрах?
С этими словами она подошла к поднявшемуся юноше, не спуская с него взгляда. Внезапно она схватила его за брюки в паху и сжала половые органы.
— А здесь… да, с этим у тебя все в порядке. Значит, то, что я чувствую сквозь твои брюки… что происходит здесь, когда ты думаешь обо мне? И что происходит с тобой сейчас, маленький негодник?
— О тетя, не трогайте меня там, прошу вас!
— Молчать! Я имею право трогать тебя, где захочу. И это только начало! Тебя следует наказать за твое непослушание и похоть. И раз уж ты так боишься, что я позвоню твоим родителям, я не стану этого делать, я сама накажу тебя, прямо здесь и сейчас.
— Конечно, тетя! Я все понимаю. Вы снова отхлестаете меня по щекам, да? По мне, так это куда лучше, чем разговор с моими родителями.
Она взяла его за уши и, приблизив его лицо к себе, произнесла своим низким холодным голосом:
— Бить тебя по щекам? Нет. Теперь это для тебя слишком легкое наказание. На этот раз я тебя выпорю.
— О нет, тетя! Это невозможно! В моем-то возрасте! Я сделаю все, что вы хотите, но…
— Я хочу, чтобы тебя выпороли. Что тут не понятного? И ты будешь выпорот.
— Признайтесь, вы ведь говорите так, чтобы только напугать меня? Вы же говорите все это не всерьез?
— Я всегда предельно серьезна, когда объявляю рабу его наказание.
— Рабу? Я вас не понимаю.
— Ничего, сейчас поймешь.
Она отпустила его, подошла к камину и дернула за плетеный шнур. Мгновение спустя, в комнату вошла темноволосая горничная, которая открывала Жану-Луи дверь.
— Соланж, будьте так любезны, разденьте для меня этого юношу.
— Тетя, что вы хотите сказать?.. Нет, не трогайте меня! Оставьте мой пиджак! Я не хочу. Отдайте мне пиджак! Ай! Мне же больно! О, мои руки! Нет! Нет! Не связывайте мне руки! Пожалуйста, оставьте меня… О боже, только не снимайте брюки! Пожалуйста!.. И кальсоны! Ради бога! Мне стыдно…
— Мне кажется, ты рановато стал носить донжуанский галстук, он тут совершенно неуместен, — заметила тетя. — Как и твоя мелочная стыдливость. Ты, должно быть, надеялся снять свои штаны в другой ситуации, не так ли, распутник? Теперь иди сюда.
Приподняв портьеру, мадам де Варенн прошла в соседнюю комнату, а Соланж схватила юношу за волосы и поволокла следом. Он попытался было сопротивляться, но со связанными за спиной руками и со стреноженными в штанинах ногами добился лишь того, что еще больше раскраснелся и запыхался. И в конце концов он все равно был вынужден войти в потайную комнату.
В ее глубине, на роскошном ложе для отдыха, расположенном на невысоком подиуме, возлежала его тетя с тонкой сигаретой в руке. И в тот же момент он увидел, что ее юбка с разрезом распахнулась так сильно, что стала видна ее восхитительная ножка до самого края шелкового чулка. Он прилип взглядом к его границе с обнаженной кожей, соседствовавшей с плотью, просвечивающей сквозь шелк, и это зрелище так заворожило Жана-Луи, что он уже не обращал внимания на козлы, позорный столб и инструменты, развешанные на стене и лежащие на странной скамье с круглым отверстием. Он опомнился лишь тогда, когда его тетя сделала Соланж какой-то знак, и тут же сверху спустилась веревка с крючком на конце. И прежде чем он успел что-либо сообразить, горничная подцепила крючком цепочку от наручников и подтянула веревку, вздернув связанные руки Жана-Луи. Это вынудило юношу для сохранения равновесия расставить ноги и нагнуться. Он оказался в унизительной позе, которая заставила его затрястись от страха и стыда. Его возлюбленная тетя смотрела на него с насмешкой, очевидно, наслаждаясь мучениями своего племянника.
— Выпорите его розгами, — наконец приказала она Соланж. — Не щадите его, но и до крови не бейте. Я хочу, чтобы наказание продолжалось все время, пока я буду курить сигарету.
— Ох, пощадите меня, тетя! Я не заслужил такого! Сжальтесь!
— Запомни, я люблю курить в тишине. Поэтому если я назначаю наказание на время курения, то в комнате должно быть тихо. Если же криков не избежать, то они должны быть во всю глотку. Но жалкие стенания я ненавижу. Соланж, засунь ему в рот шарф. А то он начинает меня раздражать.
Она стянула с шеи легкий шелковый шарф и кинула его горничной. Та со смехом поймала его.
— Будьте любезны, месье, откройте рот… Нет? Месье желает сопротивляться?
Внезапно Соланж пребольно ущипнула юношу за сосок прямо сквозь ткань рубашки. Жан-Луи завопил. И горничная тут же затолкала в его широко раскрытый рот шарф своей госпожи. Она потрудилась запихнуть его внутрь почти весь, оставив свисать снаружи лишь один уголок, и эта деталь лишь подчеркивала унизительную беспомощность несчастного.
— В вашем положении, месье, следует уяснить раз и навсегда, что лучше подчиняться сразу! — саркастически заметила Соланж.
Потом она встала у него за спиной, взяла розги и, не дожидаясь приказа, начала наказание. Она не торопилась, но и передышек не делала, собираясь провести порку, как следует.
Тем временем мадам де Варенн курила. Подол ее платья задрался еще выше, и Жан-Луи не мог оторвать взгляда от беспечно выставленных на его обозрение соблазнительных ног. Это зрелище буквально гипнотизировало его, несмотря на все мучения и унизительную позу, в которой он стоял. Из-под полуопущенных ресниц мадам де Варенн следила за размеренной поркой с таким равнодушным видом, словно у нее на глазах не происходило ничего особенного. Время от времени она лениво подносила к губам сигарету или стряхивала пепел. А розги продолжали неумолимо опускаться на уже пылающий зад Жана-Луи. Когда сигарета истлела, мадам де Варенн сделала горничной знак остановиться.
— Уверена, тебе захочется взять мой шарф на память, донжуан! — сказала она, поднимаясь со своего ложа. — Я дарю его тебе, но с одним условием: ты не должен вынимать его изо рта, пока не выйдешь на улицу. Проследите за этим, Соланж! И, разумеется, за тем, чтобы через пять минут его не было в моем доме. А напоследок вот тебе еще один подарок от меня. Мой автограф…
Она подошла к Жану-Луи и прижала к одной из его обнаженных ягодиц кончик своей сигареты. После чего она ушла.
История умалчивает, успел ли Жан-Луи одеться и покинуть дом тети за три минуты или прокопался больше четырех. Но прекрасная Соланж абсолютно точно следила за его сборами по своим наручным часам, и можно с уверенностью сказать, что по истечении пятой минуты юноша услышал, как за ним закрывается дверь подъезда. В тот же момент он изо рта вытащил шарф, сунул подарок в карман и бросился прочь.
Однако пережитое приключение вовсе не отвадило Жана-Луи от дома мадам де Варенн, и в следующий четверг он снова звонил в дверь ее дома. Ему открыла другая горничная, такая же высокая, как Соланж, она была пухленькой блондинкой, а в ее глазах не было присущей Соланж странной жестокости. Юноша с облегчением понял, что она его не знает и, как только он представился, она пропустила его в дом. Она проводила его в комнату, которой в прошлый раз он не видел. Стены этой комнаты от пола до потолка были задрапированы красивой тканью, а по диагонали ее перегораживала длинная, покрытая лаком ширма. Жан-Луи заметил, что для сидения в комнате был лишь диван с подушками, но он не решился на него сесть и остался стоять.
Спустя несколько минут, в комнату вошла Соланж, одетая и причесанная совершенно иначе, нежели в прошлый четверг. Высокий белый воротник добавлял ей представительности, а еще на ней были потрясающие черные ботинки со шнуровкой сбоку, доходящие ей почти до самых колен. Жан-Луи никогда не видел женщин, одетых подобным образом, если не считать одной гравюры, которую тайком показал ему товарищ по лицею. Еще тогда Жан-Луи был поражен странной и провоцирующей красотой такого наряда.
Не обращая на юношу ни малейшего внимания, Соланж заперла дверь на ключ и встала перед зеркалом, чтобы поправить макияж. После чего она крутнулась на каблуках и, повернувшись к Жану-Луи, бросила:
— Вам же прекрасно известно, что мадам запретила вам сюда приходить. И я ей уже доложила о вашей дерзости. Она приказала выпороть вас в наказание.
— Но…
— Молчите.
Это было сказано таким властным тоном, что он не посмел ответить. Соланж прошла за ширму, откуда вернулась с тонким хлыстом.
— Если разденетесь сами, то получите сто ударов. Если же мне придется вас раздевать, как в прошлый раз, сто пятьдесят. Выбор за вами.
И с этими словами она стегнула хлыстом по своему ботинку. Этот звук буквально загипнотизировал Жана-Луи. Он молчал и лишь смотрел во все глаза на потрясающие ноги Соланж, словно и не слышал ее вопроса.
— Ну же! Я жду. Вы раздеваетесь сами?
— Да, мадемуазель, — произнес он будто во сне, — сейчас…
И Жан-Луи принялся за унизительную процедуру.
— Но только если я останусь в кальсонах! — внезапно опомнился он.
— Хватит болтать! Я считаю до пяти, и если на счет «пять» вы не обнажите ягодицы, это сделаю я!
Она снова принялась похлопывать хлыстом по ноге, быстро и словно бы нервно. Покорившись ее воле, Жан-Луи снял брюки, а затем быстро стянул кальсоны. Оставшись в пиджаке и рубашке, он чувствовал себя в дурацком положении.
— Пиджак тоже снимите! И задерите сзади рубашку! Подол засуньте за воротник, чтобы лучше держался! Ну же… быстрее! А теперь за ширму. Идите за мной.
И, схватив замешкавшегося юношу за руку, она потащила его вслед за собой. Он попятился было, увидев, что на одной из скамеек разложены разные странные предметы. Но Соланж тут же вцепилась в его длинные волосы и затащила юношу на подиум. Так она и держала его вытянутой рукой. Натянувшиеся волосы причиняли юноше боль, и, чтобы облегчить ее хоть немного, Жан-Луи вынужден был встать на цыпочки и вцепиться изо всех сил в не дававшую ему двигаться мускулистую руку. Пока он вертелся и старался привыкнуть к неудобной позе, его зад ужалил первый удар.
— А-а-а-ах!
— Раз.
Несколько секунд спустя последовал второй.
— Ой-ой-ой… Нет…
— Два… Три… Четыре… Пять…
Не обращая внимания на гримасы и крики юноши, Соланж стегала его и отсчитывала удары таким спокойным голосом, словно ей не стоило никаких усилий удерживать его подобным образом. Она наносила удары через равные промежутки времени, в постоянном, неторопливом ритме. После пятидесятого удара внезапно наказание несколько ужесточилось, удары стали крепче и быстрее. Напрасно Жан-Луи кричал и умолял свою мучительницу, та нанесла двадцать последних ударов еще сильнее. Боль была такой невыносимой, что когда прекрасная мастерица отпустила юношу, он рухнул на колени, думая, что сейчас потеряет сознание. Однако Соланж не позволила ему этого. Она приготовила флакон, из которого налила себе на ладонь белой жидкости.
— Подойдите, я натру!
Она совершенно бесцеремонно нагнула Жана-Луи, зажав ему голову под мышкой, и основательно натерла жидкостью его исхлестанный зад. Боль мгновенно утихла, и тело получило долгожданное облегчение. Наконец Соланж отпустила его.
— Снимите вашу рубашку, месье.
— Мою рубашку? Но, мадемуазель, я же тогда останусь совершенно голым! Что, если моя тетя…
— Это ненадолго. Тут есть все, что потребуется, чтобы прикрыть ваш глупый срам! И даже больше! Ну-ка… снимайте же быстрее!
Пока он исполнял приказание, она достала из шкафа нечто вроде кальсон из черной кожи на шнуровке.
— Ну что, закончили? Как я не люблю ждать таких копуш! Подойдите ко мне, я зашнурую на вас кальсоны.
Она уселась на табурет, и юноше ничего не оставалось делать, кроме как отдаться в ее руки. Через две минуты его зад и бедра оказались затянуты в туго зашнурованные кальсоны. Благодаря искусному приспособлению шнуровка этого наряда запиралась на маленький замочек. Жан-Луи даже не догадывался об этом, пока не услышал щелчок.
— Вот так! А теперь вторая часть наказания. Я оставлю вас в темноте. Ложитесь на диван, я сейчас выключу свет.
Он не успел устроиться на диване, как она подошла следом, заставила его лечь на живот, уселась к нему на плечи и десять раз шлепнула его по заднице. Из-за кожаных кальсон это было очень болезненно, поскольку казалось, что удар ощущался не только там, куда он попадал, а по всей ягодице. Затем Соланж встала, выключила свет и вышла, закрыв дверь на ключ.
Поначалу эта передышка показалась юноше благом. Он лежал на мягком удобном диване, а слабый аромат, исходивший от диванных подушек, несомненно, принадлежал его возлюбленной тете. Можно было перевести дух и собраться с мыслями. Ягодицы слегка горели, но это нельзя было даже сравнить с тем мучением, что пришлось ему испытать недавно. В голове Жана-Луи вертелись сотни мыслей о всем том новом, что ему довелось увидеть, и он пытался переварить впечатления, обрушившиеся на него после прихода.
Эти прекрасные, безжалостные женщины! Их потрясающие ботинки и ноги, затянутые в шелковые чулки. Эта власть и сила. Навязанные мучения, которые ему пришлось вынести. И, наконец, мысль, что этого захотела его возлюбленная тетя, это она подвергла его подобному унижению. Жан-Луи рассчитывал совсем на другое. Когда он решил прийти сюда, несмотря на строгий запрет, он не сомневался, что рискует. Но все-таки пришел, и, в общем, правильно сделал. Главное, что его не прогнали. А может быть, сейчас тетя…
Между тем зад, плотно обтянутый кожаными кальсонами, горел все сильнее. Это и в самом деле оказалось ужасное наказание! Сперва болезненное, а потом, несмотря на боль… его член начал разбухать! Жан-Луи внезапно понял, каково назначение футляра, свисающего у него между ног. В его одеянии все было предусмотрено, и, несомненно, Соланж знала, что с ним произойдет. Однако как же мучительна была эта эрекция! Жан-Луи ворочался на диване с боку на бок. От жары запах духов становился все сильнее, и теперь Жан-Луи не сомневался, что это точно запах его тети. Он буквально преследовал юношу. Тогда Жан-Луи встал, прошелся немного, стараясь не шуметь. Но стоя он возбудился еще больше, и футляр плотно обтянул его член. Поняв, что он делает только хуже, юноша встал на четвереньки около дивана. В этой позе он меньше всего ощущал свой член, зато кальсоны сильнее обтянули ягодицы, делая жжение невыносимым. Тогда он вновь лег… Затем снова встал на четвереньки. Наконец, поняв, что ничего не помогает, растянулся на диване в полном изнеможении. Твердый и разбухший член пульсировал в своей кожаной тюрьме. Жан-Луи чувствовал себя изнеможденным. Если бы он только мог заснуть… И в конце концов он заснул.
Но тогда к нему пришли ужасные сны! Ему снилось, что он лежит на полу перед подиумом, на котором стоит жестокая Соланж. Высокая мучительница грозно возвышалась над своим рабом. Как она прекрасна! Только знает ли она о присутствии раба? Внезапно она его замечает. Он хочет чего-то от нее? Она приближается к краю подиума… заносит над ним обутую в ботинок ногу… Это ужасно пугает и в то же время все более возбуждает. Пока он смотрит на нее снизу, он возбуждается так сильно, что удивляется, как он еще не кончил. И тут он замечает, что Соланж собирается наступить на него! Она спускается к нему и ставит ногу прямо на его напряженный член! Это невыносимо! Жан-Луи чувствует, что вот-вот кончит. Он кричит, протестуя. И в этот момент просыпается.
В комнате горел свет, а рядом с ним на диване сидела очаровательная белокурая горничная, открывшая ему дверь, когда он пришел. Ее ручка теребила футляр на кожаных кальсонах, ощупывая возбужденный член.
— Ну вот, а я уж думала, что вы облегчитесь, не просыпаясь! — весело сказала она.
Может быть, его все-таки не накажут за то, что он заснул…
— Вы уже два часа находитесь здесь в темноте. Вам пора уходить. Вставайте.
Еще не до конца пришедший в себя после сна Жан-Луи встал. Горничная достала маленький ключ и отомкнула замочек, скреплявший шнуровку на кальсонах, затем она ловко расшнуровала ее и стащила с него кальсоны. Она деловито ощупала его все еще горящие ягодицы, но пороть не стала, потом принялась так же внимательно изучать его раздувшийся член, из которого при первом же прикосновении показалась капелька спермы.
— Прежде чем вы уйдете, я помогу вам спустить, — заявила девушка.
Жан-Луи не спрашивал, что она имеет в виду. Камеристка встала, подошла к стене и дернула за шнурок. И когда одно полотнище драпировки открылось, в глубине ниши стал виден потрясающий портрет мадам де Варенн в полный рост. Она была облачена в высокие сапоги до середины бедра, а в руке держала плетку, вокруг нее сидели рабы с телами мужчин и головами животных. Казалось, она смотрела прямо в глаза юноше и кончиком своей плетки указывала ему на его место у своих ног. При этом зрелище Жан-Луи испустил вздох, в котором смешались ужас и восхищение. Он замер перед потрясающей картиной, словно загипнотизированный.
Тем временем горничная молча встала позади него, правой рукой взялась за его торчащий член, а левой обхватила его поперек груди, с силой прижав к себе. Впрочем, он и не оказывал никакого сопротивления, и тогда горничная медленно и неумолимо начала дрочить ему, двигая рукой вверх-вниз. Потребовалось всего несколько движений, чтобы юноша расслабился. С изумлением он застонал от наслаждения. В течение двух или, может быть, трех минут он надеялся, что настойчивая ласка принесет ему облегчение, которого он так жаждал. Он уже чувствовал, что неотвратимое блаженство вот-вот наступит… Но как только он был готов кончить, горничная отпустила его член, не доведя начатое до конца, сжала несчастного за предплечья и таким образом обездвижила.
— Вот так! Сейчас вы опорожнитесь перед вашей тетей… Да смотрите, не трогайте себя! Ну давайте же! Опорожнитесь… какой стыд, а? Смиритесь!.. Ну-ка! Еще! Спустите все!
Наконец напряжение достигло высшей точки, и наступил момент потрясающего наслаждения, два раза сперма буквально выстрелила из члена юноши, а потом хлынула непрерывным, безостановочным потоком.
— Больше нет? — спросила горничная, снова берясь за его член и выдаивая последние капли. — Это все?
Ее пальцы оказались испачканными в его сперме, поэтому другой рукой сжала его за нос, чтобы заставить его открыть рот и облизать ей пальцы.
— Теперь одевайтесь, — приказала она. — Через три минуты вы должны выйти на улицу!
Она задернула драпировку, снова скрыв от посторонних глаз портрет, и поправила диванные подушки.
— Вы готовы?.. Хорошо. Вот, возьмите ваш платок и подотрите на полу то, что вы сделали… Вы слышали, что я сказала? Ну же, опускайтесь на колени!.. Здесь… И вот здесь… Хорошо. Теперь достаточно. На выход!
И ровно через минуту Жан-Луи уже стоял на тротуаре с подкашивающимися ногами и пустой головой, абсолютно не понимая, что из произошедшего было сном, а что, увы, суровой реальностью.
После кошмарного визита в четверг, когда Жан-Луи несколько часов промучился в ужасных обтягивающих кожаных кальсонах, а мадам де Варенн даже не вышла к нему, он решил, что его милая тетушка просто испытывает его на прочность. И его чересчур богатое воображение тут же нарисовало ему новые прекрасные картины их страсти. Воспламененный этими надеждами в следующий четверг он снова преданно позвонил в дверь своей тети. Ему открыла Соланж, но, бросив на него единственный взгляд, она тут же прогнала его, не позволив не только переступить порог, но даже полслова сказать.
Однако это бесславное поражение ничуть не разочаровало юношу. Даже наоборот, взглянув на костюм Соланж и ее высокие сапоги, он только еще сильнее возбудился. Ведь эта женщина досконально исполняла волю мадам де Варенн! И разве страдания, вызванные ее рукой, не были насланы на него волей его прекрасной тети? А ее величественная походка, ее высокие сапоги, ее холодная безжалостность — разве не были они воплощением той невообразимой властности, которую символизировала для него мадам де Варенн?
Вдобавок к этому всю неделю, где бы он ни был и чем бы не занимался — в лицее, дома и особенно у себя в комнате, лежа в постели, Жана-Луи неотступно одолевали образы этих двух женщин, вызывавших у него крайне противоречивые, но очень возбуждающие мысли. Так что в следующий четверг Жан-Луи с завидным упорством, порожденным горячей юношеской страстью, вновь отправился к дому, где жила его богиня. Очевидно его повелительница прогневалась на него за что-то и теперь избегала встреч то ли из-за каприза, то ли из-за жестокости.
Однако в этот раз, к счастью или к горю, Жана-Луи впустили без возражений. Горничная, открывшая ему, проводила юношу в маленькую гостиную и оставила его томиться в одиночестве. А единственное общество ему составлял портрет его тети в форме военной медсестры. Этот образ напомнил ему другую картину, так впечатлившую его в прошлый раз. Ему пришлось ждать довольно долго, прежде чем дверь отворилась и в гостиную вошла молоденькая стройная девушка с белокурыми волосами. У нее были большие ласковые глаза, красивые ноги, нежнейшая улыбка, а выглядела она лишь немногим старше двадцати лет.
— Вы Жан-Луи, не так ли? — просила она.
— Да, мадемуазель.
— Я Анна, секретарь вашей тети. Она велела мне вас принять.
— Вам?
— Да. Почему вы так удивлены, в этом же нет ничего необычного. Если вы думаете, будто я вмешиваюсь в ваши дела, прошу вас, не думайте, что я делаю это нарочно. Я ведь не могу ослушаться приказов мадам. К тому же, тут все делается исключительно в ваших интересах. Я имею в виду, я знаю, что вы питаете к моей госпоже нежные чувства. И поскольку я тоже обожаю ее, мне будет нетрудно передать вам все, что она просила разъяснить от ее имени. Любой вам скажет, что мадам де Варенн восхитительна, поэтому вполне понятно, что вы тоже не устояли перед ее чарами, а точнее сказать, оказались в их власти. Давайте присядем. Так нам будет удобнее разговаривать.
— Да, благодарю. Но, признаться, я не совсем понимаю, почему бы ей самой не объяснить мне все? Если бы я мог…
— О, поверьте, это исключительно для того, чтобы не подливать масла в огонь… По крайней мере, я не вижу других оснований… Во любом случае, вам совершенно необходимо выкинуть из головы некоторые мысли. Есть вещи, которых не должно быть, которых она не хочет или больше не хочет. Понимаете?
— Вы сказали «больше не хочет». Значит, когда-то…
— Ну-ну! Не раздувайте пустые надежды из одного-единственного слова! Вы прекрасно знаете, что она отказала вам в первый же день. И чтобы отвадить вас от визитов к ней, она даже не побоялась применить… Да, я кое-что знаю об этом…
— Ох! Вам рассказали?
— Не стоит этого стыдиться. Вы хотели принадлежать ей, а в этом нет ничего зазорного. Но как она неоднократно вам повторяла: вы не можете ей принадлежать. И, несмотря на ее предупреждения, вы все-таки пришли снова. Естественно, она выставила вас за дверь, и вам следовало бы покориться ее воле. Но нет! Сегодня вы приходите опять! Поэтому она и решила, что следует просветить вас по поводу некоторых вещей, чтобы вы раз и навсегда поняли, что вам нечего возле нее делать и незачем ждать ее благосклонности. Первая причина в том, что она все-таки ваша тетя. А вторая заключается в том, что такая женщина, как она, вам не подходит.
— Как! Вы тоже собираетесь рассказывать мне все эти глупости, о которых твердят мои родители? Я этого не понимаю. И не хочу понимать. Говорю сразу — я не собираюсь верить вам. И мне все равно.
— Вам не должно быть все равно, Жан-Луи. Вы слишком молоды. Просто послушайте меня.
И очаровательная секретарша, взгляд которой светился добротой и искренностью, принялась рассказывать Жану-Луи об образе жизни мадам де Варенн, о природе ее жестоких вкусов и о том, как именно она любит проявлять свою необычную власть над мужчинами. По странной случайности, которая, возможно, была вовсе не случайна, в каждой фразе молодой женщины звучало явное намерение обескуражить юношу. И каждое брошенное вскользь слово или интонация только еще больше возбуждали его любопытство и разжигали его желание. Поэтому, когда Анна закончила говорить, Жан-Луи не только не согласился с ее доводами, а, наоборот, ощутил, как еще больше крепнет в нем зарождающаяся страсть. И когда Анна как бы невзначай заметила, что на свете много других женщин, гораздо моложе мадам де Варенн, не менее красивых, но гораздо менее опасных, готовых с радостью разделить его первые любовные восторги, он не на шутку рассердился и заявил, что только его тетя, с ее потрясающей красотой, властностью и исходящим от нее порочным деспотизмом, олицетворяет в его глазах идеал женщины. Жан-Луи стал рассыпать комплименты ее красоте и сам того не заметил, что возбудился так сильно, будто его тетя находилась здесь же в комнате.
Очаровательная секретарша не прерывала его. Она сидела напротив молодого человека в соблазнительной позе. Однако Жан-Луи, поглощенный своими откровениями, кажется, даже не замечал очарования и соблазнительного вида той, что была совсем рядом с ним.
— Значит, — сказала секретарша, воспользовавшись паузой в его излияниях, — у какой-нибудь девушки вроде меня нет ни единого шанса… постараться… привлечь ваше внимание?
— Вы? Но вы совершенно не похожи на вашу госпожу!
— Я говорю не о себе. Я ведь служу у вашей тети, к тому же у меня нет никакого намерения…
— Вы разве не поняли, что я сейчас говорил? Повторяю, я могу думать только о ней и знать не хочу ни о ком другом. Именно от нее я готов вынести, что угодно, пусть даже самое ужасное, я только и думаю о том, как бы ее увидеть…
При этих словах раздался легкий шорох поднимающихся портьер, и в комнату ступила мадам де Варенн.
— О тетушка! — Жан-Луи вскочил. — Вот наконец и вы!
И он пораженно замолк, рассматривая мадам де Варенн. Еще ни разу он не видел ее такой. Рассматривая ее странный и вызывающий костюм, он чувствовал, что невольно возбуждается. Белые кожаные лосины обтягивали ее бедра и ягодицы, блузка с короткими рукавами пересекалась рыжей кожаной перевязью, бесстыдно разделявшей груди. На мадам де Варенн были светлые перчатки с крагами и, наконец, великолепные лаковые сапоги со шнуровкой на очень высоком каблуке, с изящными шпорами, крепящиеся белыми ремешками.
Разглядывая ее, Жан-Луи испытал настоящее потрясение. А мадам де Варенн, несомненно догадавшись о произведенном ею впечатлении, застыла на мгновение, не говоря ни слова, чтобы дать юноше время прийти в себя. Затем, сочтя, что произведенного эффекта достаточно, она обратилась к племяннику с мягкостью, составлявшей восхитительный контраст с ее величественным видом:
— Разве ты еще не выучил, Жан-Луи, что при моем появлении ты должен вставать на колени в ожидании приказаний?.. Нет! Не подходи ко мне. Встань на колени там, где стоишь… Хорошо. Так и оставайся.
Она повернулась к секретарше:
— Моя дорогая Анна, вы действительно сделали все возможное. Я слышала весь ваш разговор. Или этот юноша не понимает, или не хочет понять. На него не действует ни сила, ни страх, ни здравый смысл. Что ж, тем хуже для него! Если ему нравится терять свое время, пусть, но я своего больше терять не намерена. Если он посмеет прийти еще раз, то будет изгнан. Ему же первому это надоест!
Затем она обратилась к своему племяннику, все еще стоявшему на коленях:
— Мы больше не увидимся, я так решила. Однако, несмотря на это, я хочу кое-что сказать тебе, Жан-Луи. Хотя я против твоего упорного возвращения в мой дом, мне понятно твое желание. Еще немного, и я сказала бы, что одобряю его.
— О дорогая тетушка, я думал… я верил, что вы были… хоть немного тронуты! Не прогоняйте меня!
— Тронута? Нет, этого я говорить не собиралась. Однако сейчас я докажу тебе, что это действительно так. Ползи ко мне на коленях. Я поцелую тебя, и ты навсегда уйдешь отсюда.
Жан-Луи, не отрывая взгляда от мадам де Варенн, пополз к ней на коленях. Когда он оказался у ее ног, его тетя склонилась к нему, взяла его за уши и заставила юношу встать, хотя и не допуская грубости. А потом, придерживая его тем же способом, она немного откинула ему голову, медленно наклонилась над ним и прижалась к его рту губами. Поцелуй был таким долгим, что юноша, прижатый к ее великолепному телу, начал потихоньку возбуждаться. Но внезапно мадам де Варенн решила, что с него хватит, и так же медленно оторвалась от его губ. Властным жестом она отодвинула от себя своего юного племянника.
— Вот ты и получил свое вознаграждение, а теперь простимся навсегда.
— Нет!
— Ты смеешь мне перечить?
— Я не оставлю вас! Я уверен, вы просто так жестоко играете со мной. Это все из-за моего возраста. А в глубине души вы не хотите, чтобы я покидал вас. Вы говорите и делаете все это, только чтобы испугать меня. Но я не боюсь! Моя любовь к вам слишком сильна! Я уверен, что в конце концов вам надоест играть, и ваше сердце растает. Вы не сможете заставить меня отказаться!
— А разве то, что рассказала тебе мадемуазель, не отвратило тебя от моего общества?
— Но это неправда!
— Так ты в это не веришь?
— Ну, может быть, немного, но, разумеется, не всему.
Мадам де Варенн долго молчала, все это время не сводя с него пристального взгляда.
— Ты неисправим, Жан-Луи!
— Нет, это просто любовь! Я день-деньской только и думаю, что о вас и о всех тех вещах, что узнал от вас. И еще о том, что хочу знать. А теперь, когда вы стоите передо мной такая прекрасная…
— Да, но пусть я и красива, я все-таки жестока. Анна ведь рассказала тебе. Мне нравится наблюдать за страданиями мужчин, а ты сейчас страдаешь.
— Пусть так, лишь бы это доставляло вам удовольствие.
— Ты прав, твои страдания не имеют значения. Но у меня есть и другие наслаждения.
— Уверен, что все это пустяки, которыми вы надеетесь вызвать мой страх.
Она еще раз взглянула на него, не произнося ни слова.
— А если я покажу тебе, ты уйдешь? — внезапно спросила она.
Выражение лица мадам де Варенн было таким суровым, что Жан-Луи слегка забеспокоился. Но все же нашел в себе силы, чтобы его голос звучал твердо.
— Не знаю… — сказал он. — Но это невозможно.
— Что ж, ступай за мной!
Она с силой схватила его за уши, заставляя развернуться вместе с собой, и заставила его войти в комнату, пятясь спиной. Когда они оказались в помещении, откуда она к нему вышла, мадам де Варенн отпустила его, и Жан-Луи увидел.
— Ох!
В центре комнаты стоял молодой мужчина. Он был абсолютно голый, если не считать черной кожаной маски, полностью закрывающей ему голову. Отверстия в этой маске были только для ушей, а лицо было скрыто. Руки мужчины были притянуты к его паху и привязаны к металлическому кольцу, надетому на его мошонку. От этого же кольца тянулась металлическая цепочка, соединявшаяся с кольцом, вделанным в пол.
— Посмотри на него, — сказала мадам де Варенн. — Когда-то он тоже хотел заполучить меня, тоже клялся мне в любви. Два года я заставляла его ждать, перед тем как принять. И вот он стал еще одним моим рабом. И хотя я его уже почти не использую, он все еще хранит надежду. И эта надежда заставляет его соглашаться на все. Я ни к чему его не принуждаю. Однако сейчас ты сам увидишь.
Мадам де Варенн подошла к коллекции инструментов, в которой были простые и многохвостые плетки, а также около двадцати хлыстов. Она выбрала плетку с длинным и тонким хвостом.
— Отойди, Жан-Луи!
Она подняла руку, на мгновение замерла, затем одним коротким ударом полоснула раба по плечам. На коже мужчины проступила красная полоса, и Жан-Луи услышал, как из-под маски раздался крик. Из-за жестокой привязи мужчина был практически лишен возможности двигаться, но через мгновение начал дрожать. Мадам де Варенн вновь замахнулась, и последовавший удар по спине вырвал у жертвы новый крик, оставив на его теле еще одну красную полосу. Один за другим последовали третий и четвертый удары. И тогда потрясенный Жан-Луи увидел, что у раба встает член, медленно поднимаясь между связанными руками. Разумеется, мадам де Варенн тоже это заметила.
— Взгляни на этого кобеля, позволяющего себе возбуждаться от порки! Но сейчас посмотришь, как я напомню ему о приличиях!
И отшвырнув плетку, она схватила большой хлыст. Раб понял ее угрозу, и его колени задрожали сильнее, из-под маски стали доноситься невнятные стоны.
— Замолчи! — приказала мадам де Варенн. — Я заткнула тебе рот не для того, чтобы тебя слышать.
Мужчина тут же затих. Тогда она подняла руку и нанесла ему жестокий удар по заднице. Тихо взвыв, мужчина присел на корточки. На белой коже его ягодиц показалась кровь. Мадам де Варенн вновь замахнулась, и после следующего удара мужчина рухнул на колени. Хлыст стал красным. Еще два, три удара. Мужчина внезапно упал. Тогда Жан-Луи с криком выбежал из комнаты.
Анна по-прежнему была в маленькой гостиной, расставляя цветы. Он услышал еще один, уже приглушенный, удар хлыста.
— Это ужасно, — сказал Жан-Луи. — Вы были правы. Мне надо уйти.
Но на этот раз юная секретарша взглянула на него совершенно иначе. Теперь весь ее вид выражал презрение.
— Я говорила ей, что вы ее недостойны! — сказала она. — Это потрясающая женщина. Уходите! Уходите отсюда!
В это мгновение появилась мадам де Варенн.
— Хотел уйти, не попрощавшись, дурачок?
— О тетя, я в смятении! Простите!
— Я знала, что ты не вынесешь вида настоящей порки. Но так будет лучше для всех. Теперь ты, по крайней мере, понял. Но можешь утешиться тем, что ты слишком возбуждал меня, и благодаря тебе тот другой сейчас получит свое вознаграждение. Я вернусь в ту комнату и изнасилую его в твою честь.
— О!
— Естественно, сперва я немного помучаю его, он должен выстрадать свое наслаждение! Но потом ему не придется жалеть, поверь мне. Что с тобой? Можешь не сопротивляться своим чувствам. Я знаю, ты до смерти испуган, но при этом жалеешь, что это случится не с тобой. Или ты ревнуешь?
— Какой ужас!
— Ты не первый! Но мне хочется быть доброй к тебе, чтобы ты сохранил хорошее воспоминание о своем последнем четверге, поэтому я буду благосклонна. Ну-ка… подойди… Встань на колени. Разве тебе не хочется, хотя бы раз, прежде чем ты уйдешь навсегда, поцеловать мою ножку, обутую в сапог? Хочется, не так ли? Можешь даже не отвечать, по тебе и так видно. Тогда склонись и целуй мои сапоги! Вряд ли ты когда-нибудь увидишь еще такие красивые. Так… хорошо… О! О! Какой пыл! Да это настоящая страсть! Я не упрекаю тебя. Посильнее прижимайся губами… Да. Теперь можешь поцеловать мои икры… Выше не надо, не хочу! Теперь смиренно спускайся… Остановись. Насладись этим мгновением. Ты никогда его не забудешь… А теперь вставай… Стой на коленях, да… Перед уходом можешь меня обнять, я тебе разрешаю… Сожми меня сильнее… как если бы ты желал меня! Хорошо. Посмотри на меня. Да что с тобой происходит?
— Не знаю, тетя…
— Как ты меня обнимаешь! Ты нарочно трешься о мои сапоги?
— Не знаю… Больше не знаю…
— А вот этого я тебе не позволяла! Ну-ка посмотри на меня! Ты что, считаешь, я буду это терпеть?..
— Не смотрите так сердито! Это сильнее меня, невозможно сопротивляться вашему взгляду. Словно…
— Идиот! Теперь поздно сопротивляться! Это уже началось, я это вижу по твоим глазам! И ты думаешь, я буду это терпеть? Маленький развратник, что это там у тебя в штанах? Сейчас же отцепись от меня!
Она пнула его ногой, отпихивая от себя, и сердито щелкая кнутом по сапогу, двинулась на него.
— Вон отсюда!.. Убирайся!.. Ну же!.. Пшел! Убегай от моего хлыста… пока ты кончаешь… словно урод… Вот тебе, донжуан! Вот тебе, Ромео!.. И чтоб больше не возвращался!
Дальнейшее произошло настолько быстро, что придя в себя на улице, обезумевший от разочарования и стыда Жан-Луи все еще чувствовал, как член у него в штанах дергается, выплескивая последние капли. Поражение это было столь позорным, что юноша словно протрезвел от своей порочной любви и решил, что больше сюда не вернется. Он шел домой и с каждым шагом по его бедру все ниже стекал теплый, клейкий поток неудавшегося наслаждения.
Обнаженный Жан-Луи стоял на коленях возле дивана, на котором полулежала мадам де Варенн. На ней было черное полупрозрачное дезабилье, которое прекрасно дополняли все те же высокие лаковые сапоги на шнуровке, надетые на голые ноги без чулок. Их сверкающая поверхность замечательно контрастировала с матовостью ткани и белизной обнаженного колена. Прижимаясь щекой к ее ноге, строго затянутой в кожу, юноша ощущал ее нежную выделку и аромат. Уставившись на прекрасную госпожу, он пылко внимал ее словам. Его затвердевший член периодически дергался и пульсировал, а иногда, при некоторых наиболее ярких воспоминаниях, внезапно вздымался.
— Теперь ты понимаешь, — говорила она, — что я заполучила тебя со всеми потрохами в первый же день! Все получилось так, как я и планировала. После моего визита в дом твоих родителей, ты все время считал себя свободным, строил глупые планы, но на самом деле тобой руководила моя воля. Все было предрешено. К примеру, после твоего последнего визита я была абсолютно уверена, что ты не появишься на следующей неделе. Это я тоже просчитала. У тебя случился замечательный приступ добродетели, но именно я спровоцировала его! Ни случай, ни твоя добропорядочность при этом ничего не значили. Я просто захотела, чтобы ты в полной мере ощутил свою слабость, поэтому сочла, что тебе будет полезно постараться вновь овладеть собой. И ты благоразумно попробовал! Несколько дней ты действительно считал себя исцелившимся, не правда ли? Но я при этом ничем не рисковала! Я дала тебе две недели, даже три… Я знала, что вскоре твое желание возродится! И тогда ты неизбежно вернешься к тем мыслям, которые я в тебя вложила. И посмотри, все именно так и произошло! Кто позвонил в мою дверь, спустя отпущенные две недели? Вот именно! Но позвонить было недостаточно. Нужно было, чтобы тебе позволили войти, а я вместо этого тебя выгнала. Холодно и без объяснений. И, заметь, на сей раз я даже не приказала тебя выпороть, на случай, если ты уже вошел во вкус! Бедный мальчик! Какое разочарование для тебя! Только, видишь ли, это разочарование еще больше способствовало задуманному мной плану. Я совершенно точно знаю, что именно с этого момента ты почувствовал настоящее поражение. Вспомни, ведь начиная с воскресенья ты уже не мог запретить себе приходить к двери моего дома. Вот тебе и доказательство… Для меня же это был знак, что положение становится серьезным, и ты в самом деле начал терять голову. Следовательно, я могла бы уже тебя принять. Но нет! Ты снова был изгнан! Что же тебе оставалось? Написать мне. Итак, я ждала твоего письма. Я предвидела каждую строчку в нем. Я могла бы набросать его черновик. И, разумеется, оно не заставило долго ждать. Мне принесли его во вторник утром… Тогда я поняла, что ты созрел и я могу сменить гнев на милость. Я позволила тебе прийти. И вот ты здесь. Разумеется, моя игра заставила тебя пройти через взлеты и падения и поволноваться из-за пустяков, мой милый. Но зато теперь — какое вознаграждение!
— О да!
И юноша страстно принялся целовать ногу, обутую в потрясающе блестящие сапоги.
— Как часто с того дня ты думал о моих ногах и сапогах? Что ж, теперь ты можешь целовать и лизать их, сколько тебе вздумается, я разрешаю. Но у меня есть для тебя и другой знак расположения. Смотри.
Мадам де Варены медленно распахнула свое дезабилье, под которым была лишь ее восхитительная обнаженная плоть, и продемонстрировала юноше свою потрясающую грудь с бесстыдно торчащими твердыми коричневыми сосками.
— Приласкай их, — приказала она.
Жан-Луи встал и с очаровательной робостью положил руку на нежное упругое полушарие.
— Можно мне поцеловать ее?
— Пока нет. Сперва встань на колени и пожелай ее.
— О тетя, вы так жестоки… но как сладостно вам подчиняться!
— Думаешь, ты готов стать моим маленьким рабом по-настоящему?
— Конечно!
— Ты целиком и полностью покоряешься моим желаниям?
— Да.
— Согласен ли ты принести в жертву моим капризам свою жалкую мужскую гордость?
— Да.
— Ты чувствуешь, что у тебя больше нет собственной воли, что для тебя нет пути назад, что ты никогда не сможешь избавиться от того, что я посеяла в твоем сознании?
— Да, никогда.
— А знаешь, зачем я потрудилась проделать все это?
— Не знаю, тетя.
— Тебе не приходило в голову, что ты не так уж красив? Что в сексуальном плане ты, на мой вкус, чересчур молод? Нет? Тогда почему же я сделала все это?
— Я не знаю.
— Что ж, тогда я скажу тебе. Я хотела отомстить!
— Отомстить? Но ведь я не сделал вам ничего плохого!
— Не ты. Они. Я лелеяла свою месть долгие годы.
— Кто «они»?
— Вся твоя добродетельная семейка! Как же я ненавижу их! Но теперь моя месть свершилась. Я мщу им через тебя. Настанет время, и ты поймешь. И они тоже поймут!
— Как же это возможно, чтобы вы так ненавидели? В любом случае, я от этого только выиграл.
— Я отомстила, что тут непонятного?
— О, я и не пытаюсь понять. Главное, что я с вами!
— Верно. Что ж, теперь склонись и попробуй меня ртом.
Жан-Луи послушно придвинулся и страстно поцеловал открытую грудь, затем взял в рот твердый сосок.
— Нежнее! И не смей прикасаться к себе, ишь чего захотел! Руки за спину… Вот так. Я тебя хорошо изучила. Продолжай… сейчас я расскажу тебе о том, что будет дальше. Я распахну свое дезабилье, и ты увидишь меня всю целиком. Тогда ты поцелуешь меня между ног и подготовишь надлежащим образом, чтобы я захотела тебя изнасиловать. Я хочу, чтобы при этом ты был особенно внимательным! Не терплю неловкости в такие моменты!.. А когда я буду готова, ты займешь мое место на диване, а я сяду на тебя сверху. И как только это произойдет, ты должен будешь лежать неподвижно, слышишь? Я люблю, чтобы раб принимал меня с полной покорностью. Не забудь! А теперь… смотри, как я красива!
Она оттолкнула юношу и одним движением раскрылась вся целиком.
— О! Как вы прекрасны!
Ошалевший от волнения Жан-Луи прижался губами к темному треугольнику между ее ног и впервые в жизни вдохнул волнующий аромат. Мадам де Варенн раздвинула ноги шире и надавив юноше на затылок, крепче прижала его лицо к своей расщелине. Тот покорно подчинился нажиму, но ничего не предпринял.
— Что ты застыл? Я не чувствую твоего языка.
Юноша робко лизнул нижние губы, а затем снова замер.
— Да чего ты ждешь?! — воскликнула мадам де Варены. — Ты меня раздражаешь! Поторапливайся!
Жан-Луи сделал еще несколько неумелых движений ртом, а потом принялся тереться щекой о гладкий, упругий живот своей тети, не понимая, чего она от него ждет.
— Да что, в конце концов, с тобой творится? Ты что, не умеешь лизать? Это потрясающе!
Жан-Луи смущенно улыбнулся.
— Простите меня, тетушка, — сказал он. — Вы же знаете, это со мной впервые…
— Что с тобой впервые?
— Это… все… вы у меня первая.
— Ты хочешь сказать, что никогда?..
— Ну да, тетя, я девственник.
— Ха-ха-ха-ха!.. Вот потеха! Он девственник! Ха! Ха! Ха! Что за идиот!
Она резко оттолкнула его и вскочила с дивана.
— Ложись, как я тебе говорила. Да поторапливайся!
Как только он улегся, она легла на него, но не вставила в себя его палку, а, напротив, прижала ее собственным весом. Приблизив лицо к нему, она стала говорить практически изо рта в рот:
— И ты воображал, — издевательским, властным тоном начала она, — что я сейчас лишу тебя невинности? Дурак! Нет, твоя тетя не занимается такими мальчишками, как ты. Если бы ты не был так глуп, чтобы сказать об этом, да к тому же с таким хвастливым видом!.. Ты чувствуешь на себе вес моего тела? Так вот, если бы не твое идиотское признание, твоя глупая палка уже была бы в моем влагалище, а ты познал бы ужасное и восхитительное наслаждение, которое навсегда превратило бы тебя в моего раба и… Глупец! Вместо этого ты лежишь подо мной возбужденный, мучаясь от неутоленного желания и страха, ибо ты боишься, кретин! И тебе никогда не забыть этой минуты и тяжести моего веса, как и своего ужаса перед тем, что сейчас произойдет. Поверь мне, ты не надолго сохранишь свою глупую невинность, уж будь спокоен! И когда я тебя ее лишу, ты все-таки станешь моим рабом, и уже навсегда! А чтобы ты помнил об этом, я сейчас тебя помечу!
И она впилась зубами в его плечо, оставляя на нем свою метку. Затем она встала, оставив Жана-Луи плачущим на диване. Но мадам де Варенн уже потеряла к нему всякий интерес. Она подошла к телефону и набрала номер.
— Алло! Мадемуазель Хартманн дома?.. Позовите ее, я подожду.
Жан-Луи подскочил.
— Вы звоните моим родителям? О, прошу вас… только не это!
— Алло, Фрида?.. Да, это я. Добрый день… Скажи, ты свободна? Можешь прийти ко мне прямо сейчас? О, это сюрприз, вот увидишь, тебе понравится… Хорошо, поторопись. Мы ждем.
— Ах, это не мои родители! — воскликнул Жан-Луи. — Как вы меня испугали! Но в чем дело, тетя, скажите, пожалуйста? В чем дело?
Не удостоив его ответом, мадам де Варенн набрала новый номер.
— Алло! Министерство иностранных дел? Будьте добры, добавочный 24–19… Алло! Это вы, Серж?.. Естественно, это я. Приезжайте ко мне через час… Конференция? Какая еще конференция? Вы прекрасно знаете, что мне плевать на все ваши конференции! Разберитесь с этим! Хватит! Я сказала «через час», не так ли? И предупреждаю, что буду требовательна. Я очень возбуждена. Берегитесь! Не заставляйте меня ждать. В противном случае, цена вам известна. За каждую минуту — два удара плеткой. После десяти минут — большой хлыст. Поторапливайтесь! Я жду!
Едва она закончила разговор, Жан-Луи бросился к ее ногам, обхватив колени.
— Тетенька, что вы хотите сделать со мной?! Умоляю вас…
— Я? С тобой? Сегодня ничего. Возможно, месяцев через семь-восемь… там будет видно.
— А этот мужчина?
— Я бы попросила тебя более уважительно говорить о дипломатическом корпусе! А этот мужчина, как ты изволил выразиться, не имеет к тебе никакого отношения. Я позвала его лишь потому, что ты оказался не на высоте. Теперь с его помощью я получу удовлетворение. Сначала я его выпорю, затем изнасилую, потом выпорю еще раз, и наконец он вылижет меня, как надо! Ах, но вообще, ты жутко надоел мне своей болтовней! С меня хватит.
Она подошла к ящику, достала из него нечто вроде кожаной груши, вернулась к юноше, зажала ему нос, а когда он открыл рот, засунула туда кляп. Со звонким щелчком она защелкнула ремешок от кляпа у него на затылке, а груша, разбухнув, полностью заполнила ему рот. Несчастный попробовал говорить, но не мог даже пошевелить губами, поэтому быстро отказался от этой мысли.
— А теперь иди, встань на колени в тот угол и жди, когда придет твоя тетя.
Жан-Луи вытаращил глаза и сдавленно замычал.
— Вот оно что! Ты, вероятно, даже не в курсе. В твоей семье никогда не упоминали в разговорах тетю Фриду? Нет? Прелестно! Это потому, что само ее имя является запретным для этих святош! Что ж, тогда я тебе расскажу. Фрида — моя сестра. И следовательно она тоже твоя тетя, только она на девять лет старше. Ее красота уже не та, что прежде, зато она по-прежнему ужасно сильна. И в противоположность мне, она обожает молоденьких мальчиков. Вот увидишь. Ее не придется ждать слишком долго, она живет на этой же улице, в доме № 114.
Жана-Луи напугал этот рассказ, и он попытался освободиться от кляпа, растянувшего его рот до предела.
— Даже и не пробуй, это бесполезно! Сиди-ка спокойно, а то…
В этот момент послышался звук открываемой входной двери. Вскоре раздались приближающиеся шаги и стук в дверь.
— Входи! — крикнула мадам де Варенн.
В комнату вошла высокая пышная женщина, одетая в дорогой английский костюм спортивного покроя и весьма элегантные сапоги для верховой езды из рыжей кожи, но на очень высоких каблуках. И в то же мгновение она заметила стоящего на коленях юношу.
— Черт возьми, ты права, моя красавица, это настоящий сюрприз! Но ведь зеленые новички не в твоем вкусе.
— Разумеется, поэтому я тебя и пригласила.
— Серьезно? Ты хочешь сказать, что это только для меня?
— Совершенно верно.
— Ты не шутишь? Нет, ты, наверное, хочешь посмеяться надо мной… Неужели? Это правда?.. Тогда, малыш, подойди ко мне, я хочу получше тебя рассмотреть!
Она медленно подошла к Жану-Луи, подавленному ее властной мощью.
— Да-да, посмотри на него, — сказала мадам де Варенн. — Он никого тебе не напоминает? Ты не узнаешь его?
— Нет. А я должна его узнать?
— Ну же, подумай. Закрой ему нижнюю часть лица. Разве не видишь?
— Подожди-ка… О!.. Не может быть! Нет… Он похож… Это его сын? Скажи?.. В самом деле? Ну, тогда ты просто великолепна!
— Мы достойны друг друга. Но я позвала тебя не для того, чтобы выслушивать комплименты. Окажи мне услугу, лиши его девственности.
— Ах, вот оно что… Ты меня просто поражаешь! Ты хочешь, чтобы… Но как он может быть девственником? Разве ты еще не использовала его?
— Спасибо, нет. Может, как-нибудь потом, когда он станет для тебя слишком старым, и ты поставишь на нем крест, тогда я посмотрю. А пока мне нужно, чтобы он расстался с девственностью на моих глазах.
— О, милая моя, как прекрасно задумано! Отомстить им после стольких лет ожидания! Уверена, это целиком твоя идея!
— Естественно! Ну, ты сделаешь это для меня?
— Разумеется. Но для начала мне хотелось бы выпороть его. Для меня нет лучшего способа, чтобы возбудиться.
— Делай, что пожелаешь. Инструменты в верхнем ящике.
В этот момент, воспользовавшись тем, что обе женщины повернулись к нему спиной, перепуганный Жан-Луи попытался бежать. Однако дверь оказалась запертой на ключ. А в следующий момент он увидел, как к нему направляется тетя Фрида с розгами в руках.
— Ты хочешь покинуть своих тетушек, малыш? — ласково спросила она. — Что за глупости! Не стоит этого делать, сам увидишь. Сперва я тебя хорошенько высеку, потом мы увеличим твою сморщенную от страха палочку, а потом я засуну ее в одно симпатичное местечко, очень горячее. Тебе будет очень приятно, вот увидишь.
С этими словами она спокойно и уверенно нагнула его, зажав локтем его голову, не снимая перчатки, сжала ему член вместе с мошонкой. Таким образом Жан-Луи чувствовал себя вдвойне обездвиженным. Затем Фрида начала пороть его, сперва потихоньку, постепенно увеличивая силу ударов. И Жан-Луи почувствовал, что от совместного действия розог и непристойного контакта с ее рукой ему не столько больно, сколько ужасно приятно. Через несколько минут его палка вновь затвердела и поднялась. Тогда Фрида отшвырнула розги и живо скинула юбку, оставшись в сапогах и серых шелковых чулках на крепких бедрах, без панталон, зато в жакете и шляпе. Схватив юношу, она заставила его улечься на пуф, стоявший посередине комнаты.
— А теперь, малыш, твоя тетя лишит тебя твоей маленькой девственности. Можешь смотреть в зеркало, и тогда увидишь все подробности. Так ты лучше запомнишь это событие.
Она оседлала его, схватила его член и, немного подрочив, одним движением вставила в себя. Затем началась скачка.
— Будь осторожна, — предупредила мадам де Варенн. — Не думаю, что он долго продержится.
— Это ничего. Меня сильно возбудила порка, так что я и сама почти готова кончить. Мне нравится действовать силой. Я почувствую, когда он будет спускать… не сопротивляйся, мой мальчик! Твоей девственности уже нет, и остальное тебе вскоре придется отдать. Но только когда я этого захочу. Ну-ка… Отдайся лучше по-хорошему… Так… Замечательно… Я чувствую, что ты стал еще тверже и длинней, я чувствую твой конец очень глубоко… Конечно, из-за своего возраста он еще не такой толстый, как хотелось бы, но не беспокойся, это еще придет. Ты все еще злишься, мой мальчик? Не стоит! Мне это нисколько не мешает, напротив… Ну, что я сказала! Я вижу по твои глазам, что ты скоро спустишь. Твое наслаждение усиливается… Да, отдай это своей тете… все… Ах! Как хорошо!.. Давай… Давай… Давай…
Изнасилование свершилось. Юноша дернулся еще пару раз, а затем расслабился. Его первый оргазм был ужасен. Фрида, не двигаясь, сидела на нем верхом, оставшись насаженной на его палку. Ее глаза сияли от полученного наслаждения. Она с улыбкой обернулась к сестре.
— Ты же знаешь, это того стоит. Я тебе достойно отплачу, как только представится случай. Он смог заставить меня кончить, твой проказник.
— Да он и сам! Посмотри только. Это, по-моему, даже слишком для раба. Их не стоит так баловать, иначе в конце концов это их испортит.
— О, насчет этого не волнуйся. Если ты хочешь хорошенько его вышколить, я могу заняться этим для тебя! Он получит все тридцать три удовольствия. Но, пока я отдыхаю, расскажи мне его историю. Потому что… ну в самом деле! Ты зовешь меня. Я прихожу. И ты с порога заявляешь, что я должна лишить этого мальчишку девственности. И ни одного объяснения! На это я всегда готова, но все-таки мне любопытно, как ты все это с ним провернула?
Мадам де Варенн улыбнулась и охотно ввела сестру в курс дела. Та в наиболее удачных моментах раскачивалась от радости и хлопала себя по бедрам, совершенно забывая, на чем сидит. И тогда ее «конь» стонал, возвращая эту пышную женщину в реальность, и это заставляло ее веселиться еще больше.
Неожиданно в дверь постучали. Фрида быстро вскочила и бросилась натягивать юбку.
— Не суетись, — сказала мадам де Варенн, — это Соланж. Она не питает никаких иллюзий на твой счет. Войдите!
— Мадам, прибыл посетитель с набережной д’Орсей.
— Хорошо. Он пришел вовремя? Да, точно, не придерешься. Что ж, проводите его в мой будуар. Наденьте на него ошейник с наручниками и заприте в платяном шкафу между моих платьев. На ключ, естественно. И приготовьте для меня… Хотя нет, думаю, белого хлыста мне хватит.
— Хорошо, мадам.
Соланж вышла, и мадам де Варены заметила:
— Все это слишком меня возбудило, и я рассчитываю прекрасно провести время, выпоров моего раба. Сегодня я, пожалуй, изнасилую его. Надо будет хорошенько им заняться.
— Удачи, — сказала Фрида. — И хочу сказать тебе, что восхищаюсь тем, как ты умеешь все организовать. Что ж, раз ты занята, я тебя оставляю. А что касается этого малыша, давай договоримся, что ты будешь присылать мне его, когда тебе будет угодно. Дай ему мой адрес и телефонный номер, а то его нет в справочнике.
— Ну уж нет, дорогая! Он будет приходить тогда, когда этого захочешь ты, а не я, тем более, что я не желаю даже слышать о нем ближайшие семь-восемь месяцев. Надеюсь, вскоре он прекратит сопротивляться и будет смиренно спрашивать тебя, не хочешь ли ты использовать его и когда именно тебе будет угодно сделать это. А если процесс затянется, то это даже к лучшему. Чем больше он будет сопротивляться, тем с большей высоты ему придется падать. Прекрасное начало дрессировки, я считаю.
— Договорились. Но задержись на минутку… мне пришла в голову отличная идея. Подойди сюда, мой мальчик!
Жан-Луи покорно подошел к Фриде и она по-хозяйски ощупала его мошонку.
— Вот посмотри-ка, наш мальчик спустил не до конца! Еще немного, и у него снова встанет. Каково! И это учитывая, как я объездила его, чтобы заставить его спустить… Будет крайне обидно упустить такую возможность. Моя дорогая, пока я не ушла, не найдется ли у тебя пяти минут, чтобы я могла лишить его девственности еще и ртом? Похоже, это дело верное.
— Ничего не хочешь упустить, как я погляжу. Но, в общем, ты права. Почему бы нет? Давай. Я его подержу. Садись туда!
— Ты будешь держать его стоя?
— Да. Будет удобно, сама увидишь.
Мадам де Варенн взяла юношу за волосы и запрокинула ему голову. Одновременно правой рукой она обхватила его поперек живота, поддерживая за талию. Таким образом, его бедра подались вперед, и половые органы оказались прямо перед лицом сидевшей на табурете тетей Фридой. Она сжала в горсти его мошонку, а затвердевшую палку взяла в рот. Так началось сладостное, невыносимое изнасилование.
Жан-Луи, лишенный возможности оказывать сопротивление, слабо стонал, прижимаясь к полуобнаженной мадам де Варенн. А та смотрела ему прямо в глаза и тихо говорила:
— У тебя больше нет собственной воли. Ты полностью в нашей власти. И все же ты стыдишься. Но даже в этом стыде ты находишь наслаждение. Те ощущения, что охватили твое тело, восхитительны и ужасны одновременно, не так ли? Однако они совершенно не похожи на то, что ты испытывал недавно, когда твоя тетя сидела на тебе верхом. Так пользуйся этим наслаждением! Тетя Фрида никогда тебе больше его не доставит. Сегодня она оказывает тебе эту честь лишь для того, чтобы окончательно совратить, поработить твое тело так же, как и твой ум. Подобное никогда больше не повторится. Я, бывает, дою своих рабов, чтобы выпить их сперму, потому что в мужском семени сила и здоровье госпожи. Но я никогда не позволяю рабам наслаждаться безвозмездно. Видишь ли, это заставляет мужчин гордиться, и они снова распускаются. А знаешь, что я делаю, чтобы не допустить этого? Одновременно с наслаждением я мучаю своих рабов. Если когда-нибудь ты попадешь в мое распоряжение, я заставлю тебя бояться того, что кажется тебе таким прекрасным сейчас! Так наслаждайся этим сегодня! А я буду следить по твоим глазам, что ты сейчас чувствуешь. Ты никогда не забудешь этих ощущений, и они навсегда отнимут твою свободу.
Фрида продолжала сосать, доводя юношу до исступления. Иногда ему казалось, что он точно кончит, а потом неотвратимое облегчение снова отдалялось. Внезапно Фрида остановилась.
— Я вот что подумала, — сказала она сестре. — Уверена, ты одобришь мою мысль. Ты дашь мне карт-бланш?
— Да, если это не займет много времени. Что ты там задумала?
— Тогда отпусти его, я хочу кое-что сказать ему. — И затем она обратилась к Жану-Луи, чья торчащая палка осталась раскачиваться в пустоте. — Одевайся, мой мальчик! Дадим твоей тете последний шанс. Если я сейчас заставлю тебя кончить таким образом, заставлю тебя познать это наслаждение, ты никогда больше не познаешь его вновь. Ты будешь полностью порабощен. Так вот, вместо этого я оставлю тебя, как ты есть. Я оставлю тебя свободным. Слышишь? Свободным! Сейчас я уйду, и ты пойдешь следом за мной… Если ты хочешь сохранить свою свободу, то, как только мы выйдем на улицу, ты пойдешь в свою сторону. Если ты сделаешь это, я никогда тебя больше не побеспокою. Но если ты захочешь узнать… как заканчивается то, что я начала, тебе не останется ничего другого, как следовать за мной до моего дома. И там… И так будет всегда, понимаешь?
Обезумевший от неудовлетворенного желания и разочарованный столь бесцеремонным обрывом его наслаждения, юноша, несмотря на кожаную грушу, попытался издать некое ворчание, видимо, означавшее ярость, а в его глазах блеснул гневный огонек.
— Вот так, мой мальчик! Я предложила, а выбор за тобой. Я даю тебе эту свободу. И хватит болтать! Быстро одевайся! Да поживей, иначе твоему заду не сдобровать! Но сперва дай мне руку.
Она достала из своей сумки фиолетовый карандаш и, смочив слюной кончик грифеля, написала на руке юноши несколько цифр.
— Вот! Это мой адрес и телефон. Некоторое время это не сотрется. Однако, если ты будешь слишком добродетелен, то рискуешь в конце концов их потерять. Ну а теперь не будем отнимать время у твоей тети. Одевайся!
Фрида взяла протянутый сестрой хлыст и три раза хлестнула Жана-Луи по ягодицам. Придя в себя от внезапной боли, тот бросился к своей одежде и принялся торопливо одеваться.
— Браво! — сказала мадам де Варенн. — Ты прекрасно придумала! Обязательно позвони мне после ужина и расскажи, как все прошло. Впрочем, пойдет он за тобой сейчас или нет, для процесса дрессировки значения не имеет.
— А хорошая все-таки идея. Так будет гораздо забавнее, чем закончить все прямо сейчас. А теперь я тебя покину. Беги к своему любовнику. Ты готов? Давай! Иди вперед!
Жан-Луи, едва успевший натянуть свою одежду, испуганно показал на кожаную грушу, затыкавшую ему рот.
— Да, верно, ее надо вынуть, — сказала мадам де Варенн. — Но только у двери. Я не хочу слушать твои стенания. Ступай!
Всего через несколько минут за Жаном-Луи закрылась входная дверь. Уверенная в себе, мадемуазель Хартманн, не оглядываясь, шла вперед, стуча высокими каблуками по тротуару.
Жан-Луи, не в силах оторвать взгляд от ее потрясающих ног, следовал за ней немного позади, словно сомнамбула, слыша только неумолимый стук ее каблуков. Через несколько шагов его походка стала неровной, ибо он уже начал возбуждаться, а его поднявшийся член распирал брюки.
Это случилось неподалеку от Гамбурга, всемирно известного города, где располагался знаменитый «Дом Амазонок», куда съезжались гостьи чуть ли не со всего мира. Хозяйкой дома была фрау доктор Готлиб, и у нее собирались женщины, обладавшие различными своеобразными, иногда очень странными пристрастиями — лесбиянки, воспитательницы всех сортов, любительницы жестоких извращений или изысканных наслаждений.
И каждая из этих женщин, какой бы извращенной страстью она не обладала, была уверена, что для ее удовлетворения в этом доме обязательно найдется прекрасный выбор вышколенных, превосходного качества рабов.
В большинстве своем юноши приезжали сюда по собственной воле. Исключение составляли лишь несколько «пансионеров», временно заключенных сюда под предлогом образования. Но в основном здесь селились ярые мазохисты и фетишисты, одним из которых был Карл П. сын одного высокопоставленного судьи. И сегодня фрау Готлиб наконец-то представила его княгине фон В.
В жилах этой дамы текли несколько капель негритянской крови, которые делали ее редкую красоту неистово сексуальной. Это была богатая американка, по случаю приобретшая титул старинного разорившегося княжеского рода. Сейчас, скрыв лицо под маской, Барбара фон В. сидела на подлокотнике кресла в конторе директрисы и курила. Она уже отклонила двух предложенных ей кандидатов и теперь пристально рассматривала только что приведенного ей красивого мужчину.
— Что ж, я возьму его, фрау доктор. Приведите его в подземелье. Только снимите сначала цепь и поводок, кольца вполне достаточно.
— Простите меня за настойчивость, княгиня, но я бы все-таки рекомендовала оставить оковы. Конечно, он великолепно вышколен, но на всякий случай…
— Потрудитесь выполнить мою просьбу, фрау Готлиб. Я связываю рабов, только если мне нужно зафиксировать их в какой-то позе. Помимо этого, я предпочитаю, чтобы они были свободными во время порки. И окажите милость, снимите с него этот ужасный намордник. Я люблю разговаривать с ними и слушать, как они меня умоляют. И особенно — как они кричат.
— Как пожелаете, княгиня.
— Да, и вот еще! Я выжимаю из них все, на что они способны в сексуальном плане. Так что введите им лекарство. Вот две ампулы и шприц. Мои костюмы уже привезли?
— Да, княгиня, горничная уже приготовила для вас малый салон для переодевания. Почту за честь проводить вас туда, как только…
— О, не утруждайтесь, фрау доктор, я прекрасно дойду сама. А вы лучше проследите, чтобы раба поместили в клетку, и принесите мне ключ, я сама его освобожу. Теперь можете увести его, я скоро спущусь.
И, не глядя на выбранного ею мужчину, она встала, взяла со стола еще одну сигарету и закурила.
Спустя несколько минут Барбара зашла в «комнату страданий», чтобы проверить, как исполнено ее поручение. Она сразу же увидела железную клетку, в которой находился абсолютно голый раб. Барбара чувствовала себя немного на взводе, подходя к клетке, ей хотелось не столько рассмотреть свою будущую жертву, сколько лишний раз убедиться в сокрушающей власти своей красоты. Она приняла вызывающую позу и сняла маску, внимательно наблюдая за эффектом от своей неотразимой сексуальности, всегда порабощавшей самцов, готовых ради нее на все мыслимые и немыслимые мучения.
Раб за решеткой что-то пробормотал и сильно сжал руками прутья своей тюрьмы. Заметив это, Барбара почувствовала наслаждение при мысли, что вскоре эти мускулистые руки полностью обессилят, повинуясь одному ее желанию. И почти сразу же она увидела, как начинает восставать мужская плоть. Большой и твердый член медленно налился силой, поднялся и, пульсируя от желания, стал покачиваться между прутьями решетки. И, прислушавшись, Барбара различила, как раб хрипло прошептал:
— Вы прекрасны…
Ей понравилось такое прекрасное начало, и она решила начать игру.
— Вот же, кобель! — холодно бросила она. — Как ты посмел продемонстрировать свое желание без разрешения? Ты что, не помнишь, зачем я здесь? Чтобы мучить тебя, а вовсе не для твоего наслаждения!
И прямо сквозь решетку она хлестнула мужчину по плечу тонким хлыстом, с которым никогда не расставалась в присутствии рабов.
— Смотри у меня! Признай, что моя красота способна внушать почтение всем, кого я хочу, независимо от того, насколько жестоки мои капризы! Я еще только смотрю на тебя, а ты уже ослабел, посмотрим, что с тобой станет под моей плеткой! А теперь выйди из клетки, встань на колени и ползи передо мной в пыточный зал. И поторапливайся! Я всегда требую немедленного исполнения любого своего приказа.
Она отперла дверь, раб вышел из клетки и немедленно распростерся у ее ног. Он потянулся, чтобы поцеловать ее туфли, но она оттолкнула его, ткнув каблуком в плечо.
— Я позволяю обожать себя только по моему приказу! — прикрикнула она. — А теперь веди меня в комнату.
Он подчинился и, стоя на четвереньках, подполз к тяжелой двери и отворил ее. Эта зловещая комната всегда вызывала у Барбары сильнейшую дрожь от предвкушения и возбуждения. Здесь были собраны все приспособления для удовлетворения жестоких страстей: колесо, позорный столб, табурет и скамейки, утыканные гвоздями, блоки для подвешивания, арсенал плеток, хлыстов и шлепалок, а также разнообразные ошейники, цепи, иглы, нагреватель-паяльник. Одним словом, тут можно было найти что угодно для связывания, порки и других пыток. Некоторые из этих приспособлений Барбара уже опробовала, а сейчас она приказала рабу самому подготовить веревки и блок для подвешивания. Наблюдая за ним, она внезапно возбудилась. Тогда Барбара притянула мужчину к себе, просунула палец в кольцо, надетое на яйца, чтобы предупредить возможное сопротивление, и все еще затянутой в перчатку рукой со всего маху шлепнула раба по заду.
Но пока это была всего лишь прелюдия, она принималась за дело по-настоящему, только облачившись в один из своих костюмов, состоявших из эластичного трико и тяжелых сапог наездницы, которые иногда заменяла на превосходные шнурованные ботинки на тонком каблуке. Она считала, что такая обувь не только является символом женского деспотизма, но и оказывает наилучшее действие при порабощении мужчин, поскольку очертания затянутых в кожу ног действуют на них гипнотически.
Барбара взяла раба за уши, заставляя его смотреть прямо на себя, и, впившись в него холодным взглядом, сказала:
— Для полноты ощущений я сначала надену мой любимый наряд. Вот посмотришь, какой я буду красивой. А ты проведешь время ожидания в мучениях. Я хочу, чтобы ты думал обо мне, сидя на этом табурете.
— О! На гвоздях!
— Да. И я хочу, чтобы ты сел на них по собственной воле, чтобы мне не пришлось применять хлыст.
С этими словами она начала медленно наступать на мужчину, заставляя его пятиться. Наконец ему под колени ткнулся край табурета.
— Поскольку ты беспрекословно подчинился мне, — сказала Барбара, — я позволю тебе сесть на табурет как можно осторожнее. Я не буду тебя подталкивать, и не стану садиться на тебя сверху, когда ты окажешься на гвоздях. А теперь давай… Делай, что я говорю.
Соблюдая осторожность, раб покорно сел на табурет, после чего Барбара приковала его к сиденью и вышла.
Когда она вернулась, на ней было длинное платье с корсетом, красные сапоги и длинные перчатки из восхитительной белой замши. Мужчина инстинктивно дернулся, движимый желанием пасть перед ней ниц. Но его оковы не позволили ему даже привстать, только гвозди еще сильнее впились в его плоть, заставив его тихо застонать. Его порыв не остался незамеченным.
— Недавно ты хотел поцеловать мне ноги, а я тебе запретила, — насмешливо сказала Барбара. — Сейчас я, возможно, позволю тебе это. Смотри!
И, приподняв подол платья, она стала прохаживаться перед мужчиной, демонстрируя ему свои сапоги с провоцирующей небрежностью.
— Ну, что, ты убедился, что я говорила правду? Скажи, ведь тебе сейчас еще больше хочется припасть к моим стопам, ласкать затянутые в кожу ноги, прижаться головой к моему животу, ощутить все мое тело. Знаю, тебе хотелось бы господствовать надо мной, чувствуя, что нас разделяет лишь тонкая ткань платья и возбуждающе строгий корсет? Только этому не бывать! Кобель! Ты беспомощен! Ты возбужден, но не можешь даже пошевелиться, чтобы выказать мне должное почтение! Ну же! Полюбуйся на меня! Можешь восхищаться моей красотой… обожать меня… издали!
Мужчина, казалось, обезумел от боли и желания, он напрягся в мучительном усилии.
— Что ж, — холодно заметила Барбара. — Следует уважать тот пыл, с которым ты рвешься поклоняться моей красоте и моим ногам, затянутым в кожу. Посмотрим, будешь ли ты столь же усерден под плеткой!
И она принялась стегать раба цирковым бичом. Она не торопилась, била без жалости, но и без гнева, словно в целях эксперимента. Мужчина стонал, иногда вскрикивал, он пытался остаться неподвижным, напрягая мускулы при каждом ударе, но ни разу за все время, пока Барбара его стегала, он не отвел от нее взгляда.
Его выдержка понравилась Барбаре.
— Ты все еще обожаешь меня? — спросила она.
— Да, моя королева, мое божество, моя госпожа!
Она освободила его, и раб встал, еще пошатываясь от боли. Он не медлил, и едва она сделала шаг назад, он распростерся перед ней и принялся страстно лизать и ласкать ее ноги, наслаждаясь перерывом в своих мучениях.
— Только ступни! — прикрикнула на него Барбара. — Если хочешь, можешь облизать еще шпоры, но выше я тебе подниматься запрещаю.
Тем временем его страстные прикосновения возбудили ее. Она и сама не заметила, как начала то и дело трогать себя между ног. Это поразило ее, и она захотела заняться собой, не отвлекаясь на раба. Достав длинный поводок, Барбара закрепила его на кольце, обхватывающем мошонку раба. Затем она продела поводок в одно из вделанных в пол стремян и направилась к скамейке, на которую впоследствии собиралась сесть. Поводок при этом натянулся, и раб был вынужден опуститься на колени. Барбара закрепила на скамейке свободный край поводка, а затем встала за спиной мужчины и вновь стала его пороть. При этом она высоко задрала подол платья, сняла перчатку и принялась мастурбировать. Иногда она усугубляла пытку и мыском сапога теребила половые органы раба, что возбуждало ее еще сильнее. Наконец, чтобы еще больше усилить наслаждение, Барбара села на скамейку и, подняв платье до самого живота, занялась онанизмом прямо перед глазами возбужденного раба. Ей доставляло удовольствие видеть, как он мучается от неутоленного желания.
— Смотри, — говорила она, — я уже вся промокла! Погляди на мою щелку, недоступную для тебя. Ты все еще бессилен! Я возбудилась от порки. Ты восхищаешься своей госпожой и жаждешь продемонстрировать ей свою мужскую силу. А вместо того, чтобы принять ее, она доставляет себе наслаждение сама! Без всякой помощи! Скажи, ты ведь правда хочешь засунуть свой член в мою щелку? Прямо сюда… смотри… между моими влажными тугими губками… Ты представляешь, как это будет восхитительно? Но только я не собираюсь позволять тебе этого! Мне достаточно твоих мучений, чтобы возбудиться. Вот только не знаю, кончить ли мне при помощи пальца или воспользоваться твоей палкой. Как ты думаешь, а? Ах… Как это приятно… Впрочем, если я соберусь воспользоваться твоим членом, ты от этого наслаждения не получишь! Воспользовавшись тобой, я тебя тут же прогоню. Никогда еще раб не спускал в расщелину своей госпожи. Довольно уже того, что она позволяет ему кончать между ее ботинками или на перчатки!.. Смотри-ка! Тебя возбуждает эта мысль? Давай, приблизся ко мне немного, чтобы лучше видеть.
Барбара слегка ослабила веревку и раб смог подползти к ней.
— Замечательно, не правда ли? Ты совсем рядом со мной… Почти дотрагиваешься своей палкой до моей щелки! Подойди еще чуть-чуть. Еще немного и ты окажешься во мне…
Но когда раб уже был у заветной цели, она захохотала и внезапно дернула веревку. Оттянутый за мошонку, раб вынужден был немедленно попятиться назад, а Барбара тем временем продолжала себя ласкать.
— Ты не представляешь, как я люблю онанировать на глазах у таких, как ты! А что особенно меня возбуждает, так это близость твоего члена. Чем же мне воспользоваться, чтобы кончить? Твой член?.. Или предпочесть собственную руку?.. Ах! Я не могу больше ждать. Я воспользуюсь тобой.
Она отпустила веревку, давая рабу свободу, и села на самый край скамьи, бесстыдно раздвинув ноги.
— Ко мне, кобель! Встань между моих ног! Поторапливайся! Ближе… Еще ближе… Вот так… А теперь прижми головку к моим губкам… надави немного… Входи нежно, пока я буду возбуждать себя. Нежно, я сказала, не то я с тебя шкуру спущу! Вот так. И не смей кончать! Я запрещаю тебе, слышишь?.. И замолкни, я делаю то, что нравится мне!.. Ты думаешь, что это жестоко, да? А вот мне нравится чувствовать твою палку внутри, заставлять тебя мучиться. Вставь поглубже… Вот так, до основания… А теперь замри… Я сказала, замри! Ах!.. Вот оно! Я кончаю… довольно!
Последняя сладкая судорога прошла по ее телу, и Барбара безжалостно оттолкнула от себя раба. Удовлетворенно вздохнув, она уселась поудобнее и потянулась, словно довольная кошка. У несчастного раба у ее ног палка до сих пор возбужденно торчала вверх, но ему пришлось удовольствоваться лишь открывавшимся перед его глазами зрелищем: темно-красная расщелина между длинных, затянутых в кожу ног его госпожи…
Барбара совсем забыла о веревке, привязанной к мошонке раба. А может, и не подтянула ее нарочно. Поэтому чувствуя себя свободным и не получив никакого приказа, мужчина терзался от ужасного соблазна. Несколько минут он терпел, но потом решился и начал потихоньку подбираться все ближе… Наконец, позабыв об осторожности, он кинулся к ней, стремясь добраться до влекущего обнаженного тела.
Но Барбара хитро изогнулась и в последний момент успела вскочить. Подняв хлыст, она удержала мужчину на почтительном расстоянии.
— И что это значит? — холодно поинтересовалась она. — Ты позволил себе приблизиться ко мне без приказа? Ты решился на такую дерзость?
— Но, госпожа, вы слишком красивы! Это так жестоко! Я больше не выдержу!
— Итак, ты хотел меня изнасиловать! Засунуть свой член мне между ног! Кончить в меня! Да ты полоумный!
— Это вы сводите меня с ума! — пробормотал он.
— Неужели? Что ж, я крепко накажу тебя за это. Ты позволил себе потерять контроль из-за желания, вот и посмотрим, какими станут твои желания в скором будущем. Кобель! Немедленно на колесо! Встать!
И, не позволив рабу опомниться, Барбара подтолкнула его к пыточному колесу, прикрепленному к каменной стене. Она заставила мужчину подняться на специальный помост и привязала его руки и ноги к четырем направляющим. Встав перед ним, она окинула распятого мужчину насмешливым взглядом.
— Итак, ты меня хочешь! Но на самом деле ты пока даже не подозреваешь, насколько потрясающа моя красота. Я покажу тебе ее всю. Смотри же, как я соблазнительна!
И она медленно сняла с себя платье. Под ним оказался тугой кожаный корсет, поддерживающий ее великолепные груди. Он прекрасно сочетался с ее высокими сапогами и длинными перчатками. Мужчина зарычал, вызвав у Барбары смех.
— Так что, я тебе нравлюсь еще больше? — поинтересовалась она. — Тогда, полагаю, снизу это будет совершенно потрясающе. Сегодня я хочу совершенно вскружить тебе голову.
И с этими циничными словами она прокрутила колесо, чтобы перевернуть раба вниз головой. И как только он оказался в нужной позиции, она стала прохаживаться перед ним, демонстрируя себя со всех сторон, дразня мужчину вызывающей красотой своего недоступного полуобнаженного тела.
— Признайся, мой поклонник, ведь так я гораздо более соблазнительна? Что ты об этом скажешь?
И она подходила к нему, чтобы ущипнуть его за нос или сосок.
— Только твое желание напрасно. Еще мгновение — и ты сможешь забыть о своих желаниях. На этот раз я тобой даже не воспользуюсь. Для начала я еще раз выпорю тебя, да посильнее, чтобы доставить тебе как можно больше страданий.
Ты должен очень сильно помучиться, чтобы искупить свою недавнюю дерзость. Вот только меня начала раздражать твоя торчащая палка, так дерзко покачивающаяся передо мной. Поэтому перво-наперво я тебя опорожню, выдою тебя, как корову, выпущу из тебя всю твою сперму. Сжав твою палку своей рукой, затянутой в перчатку, я направлю струю спермы на свои сапоги, а ты слижешь ее с ароматной кожи. Понимаешь, что тебя ждет? Это ведь достаточно унизительно для твоей претенциозной мужской гордости — быть изнасилованным рукой и опорожненным, даже не имея возможности сопротивляться? Вскоре твой член уже не будет так гордо торчать!
Договорив, Барбара стала ощупывать его половые органы. Сначала ее пальцы касались очень нежно, чтобы продлить сексуальное раздражение, как можно дольше. Затем она оставила мужчину в покое и снова начала прохаживаться перед его глазами, демонстрируя свою красоту. Она то отходила, то приближалась к нему, и вдруг схватила палку раба. За несколько секунд она полностью выдоила его. Одну ногу она поставила на приставную ступень, и, как и обещала, направила струю спермы на свой сапог. И вот три или четыре непрерывных эякуляции оставили свои следы на красной коже и стекли до самого каблука.
— Вот так! Теперь-то ты будешь таким самодовольным!
Затянутой в перчатку рукой она неторопливо выдоила последние капли. Измученный мужчина стонал, все его мускулы ужасно напряглись в те моменты, когда Барбара заставляла его член извергнуть вязкий поток мужественности. Наконец, убедившись, что несчастный раб испытал всю гамму страданий, госпожа заставила его тщательно вылизать ее перчатку, испачканную брызгами спермы, а затем развязала веревки. Мужчина, пошатываясь, слез с колеса.
— А теперь я окажу тебе милость и позволю вылизать мой сапог. Давай-ка! Ляг на живот и принимайся за дело… Вот так… Лижи получше… Сзади тоже… И не забудь каблук! Уверена, ты сейчас счастлив, это ведь такая честь! Это должно подбодрить тебя… Ну все, пока довольно… Я не сказала, что ты можешь встать. Поднимись на четвереньки и ползи за мной до дивана. Давай… Теперь ложись на диван. Тебе нужно отдохнуть перед еще одним наказанием, которое я приготовила для тебя. А потом я тобой еще раз воспользуюсь. Для этого тебе надо набраться сил.
Барбара присела на диван рядом с ним. Положив руки на его грудь, она наслаждалась тем, что ласкает его истерзанную плоть, которую только что порола и для которой уготовила новые муки. Возбудившись, она стала немного сильнее разминать некоторые уже обретшие чувствительность мускулы, и тогда ее обессиленная жертва стонала. Вскоре эта притворная игра так сильно взбудоражила Барбару, что она заторопилась поскорее начать новую серию пыток.
Барбара встала и еще раз прошлась перед мужчиной, зная, что ее вызывающая красота лучше всего тонизирует раба при подготовке к мукам желания и боли.
И действительно, всего через пятнадцать минут отдыха, состоявшего из дразнящих прикосновений и сладострастных демонстраций, раб почувствовал, как к нему возвращаются силы. Даже его опавший член вновь начал подрагивать, реагируя на пожатие затянутой в перчатку руки. Заметив это, Барбара тут же объявила о возобновлении наказания, а в подкрепление своих слов она хлестнула раба хлыстом. Мужчина тут же встал.
О, Барбара была настоящим знатоком сладострастной науки мазохизма. Она начала следующее наказание с верховой езды. Она то заставляла раба вылизать свои сапоги, то садилась на него верхом, то лишала его возможности двигаться, прижимая его руки к полу собственным весом. И вскоре стал заметен закономерный результат: несчастный снова возбудился.
Тогда Барбара отвела раба в клетку, снова заперев его. Она принялась за свою любимую игру — прохаживалась перед ним, принимала вызывающие позы, иногда стегала его хлыстом, заставляла его целовать ее руки в перчатках или теребила кончиком просунутого сквозь прутья решетки сапога вновь поднявшееся мужское достоинство. Подходя ближе к прутьям, она выпускала ему в лицо дым от сигареты, одновременно мастурбируя себе левой рукой.
— А теперь, — наконец заявила Барбара, — пришло время наказать тебя за твой безумный поступок. Ты осмелился покуситься на свою госпожу! За такую дерзость хлыст — это слишком легкое наказание, поэтому я приговариваю тебя к пытке. А поскольку я не сомневаюсь, что, несмотря на физические страдания, тебя утешает, а может быть, даже и возбуждает моя прекрасная нагота, сейчас ты будешь отдан в руки палача. — Она выпрямилась, и в ее голосе зазвучали торжественные ноты. — Полюбуйся на меня в последний раз, запомни мою красоту. Почувствуй мою руку, теребящую твою вновь раздувшуюся мошонку. Больше ты ничего этого не почувствуешь и не увидишь, я оставлю тебя наедине с палачом, а его костюм более чем строг! Смотри, пока можешь… я уйду не спеша… Запомни образ моей великолепной красоты. Именно его тебе придется вспоминать, пока безучастный палач будет мучать и пытать тебя. И с этими словами она скрылась за драпировкой, закрывавшей вход в малую гостиную.
Спустя некоторое время перед приговоренным появился палач. Барбара в образе Инквизиции, полностью затянутая в классическое черное трико, оставлявшее открытыми лишь жестокие глаза. Сейчас Барбара была как никогда достойна собственного имени. Ее строгий костюм был сделан из матовой кожи, и, казалось, ничто в нем не могло вызвать эротических мыслей или какого-либо удовольствия. Невозможно было разглядеть ни кусочка обнаженной кожи. То была темная статуя, в которой не было ничего человеческого, и с первого же взгляда она вызывала такой ужас, что даже женственные изгибы великолепных ног, зада и груди, казалось, полностью теряли свою власть.
И все же это зрелище подействовало на мужчину, словно удар хлыста, его член вздыбился и, так же, как при первом появлении грозной властительницы, высунулся между прутьями решетки. А дело в том, что едва взглянув на фигуру, мужчина заметил единственную деталь, с помощью которой госпожа намеревалась достичь своего фетишистского плана: ее лаковые туфли на очень высоком каблуке в стиле Людовика XV своим изысканным видом вносили некий эротический вызов в ее ужасный костюм…
Однако в самой позе Барбары ничто не указывало на то, чтобы она хотела спровоцировать своего раба. Она встала перед клеткой с обманчиво безучастным видом, замерла на мгновение, а затем жестом приказала рабу встать на колени. После чего медленно, ровным, равнодушным голосом, доносившимся из-под капюшона странно и внушительно, принялась зачитывать приговор, начертанный на листе в ее руках.
ПРИГОВОР,
подлежащий исполнению рукой палача над рабом, выказавшим сексуальное буйство и неповиновение
1. Раб, стоя на коленях в клетке, обязан выслушать полный текст приговора.
2. Раб обязан доползти на коленях до пыточного зала, в котором он будет подвергнут истязанию на дыбе, поркой хлыстом и пыткой иголками.
3. При исполнении наказания руки приговоренного будут связаны ремнями и подняты за подмышки. Подвешивание будет регулироваться так, чтобы пятки никоим образом не касались пола.
4. Порка будет производиться длинной многохвостой плеткой по голому телу.
5. Ежели во время порки испытуемому понадобится перерыв, после оного веревка будет натянута таким образом, чтобы ноги наказуемого касались пола лишь носками. Четыре иголки будут загнаны под мышки. Порка продолжится хлыстом.
6. После второго перерыва четыре иголки будут воткнуты в область талии и живот. Одна из игл будет вынута посредством веревки и прикреплена таким образом к ошейнику. Две иглы будут вставлены в соски.
7. Наказание продолжит порка прутьями, а затем плетью.
8. После снятия с веревок раб будет выпорот розгами по всему телу. Эта фаза наказания продолжится вплоть до выдергивания всех игл или, по решению палача, до полного истощения сил приговоренного.
Раб слушал жестокий приговор с ужасом. Когда Барбара закончила, ему пришлось ползти на коленях в пыточную комнату, где его госпожа приступила к наказанию согласно приговору, шаг за шагом с изысканной неторопливостью. Перед исполнением каждого из пунктов госпожа-палач зачитывала его вновь, чтобы напомнить рабу, что произойдет сейчас. А короткие промежутки времени, называемые ей отдыхом, имели своей целью лишь растянуть время наказания. Во время этих перерывов, она стояла лицом к несчастному, скрестив руки, безучастно сверля его своим ледяным взглядом. Только последняя порка не смогла продлиться так долго, как было оговорено в страшном приговоре, поскольку из-за ужасной боли от вырываемых из него иголок раб потерял сознание еще до того, как половина его тела была исхлестана розгами.
Очнувшись, мужчина почувствовал, что лежит на полу, и тугие веревки больше не сковывают его движений. Ужасная боль, терзавшая его тело, начала потихоньку отступать, однако две длинных иголки все еще пронзали его соски, отчего невыносимо ныла грудь. Первым инстинктивным движением он захотел пощупать болевшие места, однако, когда он попытался поднять руки, ему это не удалось. Он все еще лежал с закрытыми глазами на спине, ничего не понимая, только стонал и упорно, словно избавляясь от кошмара, пытался освободить руки.
А потом он неожиданно вспомнил все: и дыбу, и пытки, и женщину-инквизитора, затянутую в черную кожу… Он открыл глаза. И с его губ сорвался отчаянный крик, в котором смешивались восхищение, ужас, обожание и желание. Барбара стояла над ним, подбоченясь и широко расставив ноги, и именно ее лаковые туфли прижимали к полу кисти его рук, заключив их в арку между каблуками и носками. Возвышающаяся над ним фигура притягивала его взгляд. Ее впечатляюще длинные бедра, узкая щель, скрытая черной молнией-застежкой, расположенной для удобства прямо на промежности, округлость зада; вызывающая выпуклость груди, капюшон, обтягивающий голову. Весь ее образ кричал о неумолимой жестокости и сексуальном деспотизме.
— …Мне больно… я больше не могу… — произнес раб, однако слова эти были сказаны в той же интонации, как если бы он сказал: «…Я обожаю вашу безжалостную красоту… сжальтесь над моим желанием…».
Барбара упивалась страданиями несчастного, которого подавлял один лишь ее вид и величественность позы, она наслаждалась слабыми стонами мужчины и его смехотворными усилиями, с которыми он пытался освободить запястья, заключенные в изгибах под высокими каблуками.
В ответ на его жалобы она произнесла с той странностью в голосе, которую придавал капюшон:
— Тебе и в самом деле больно, мой раб?
— Ох, это ужасно!
— Ты лжешь. Пусть твоя боль острая, но вовсе не такая уж невыносимая, ибо ты уже очнулся. А чтобы наказать тебя за твои жалобы и ложь, я заставлю тебя испытать настоящую боль, чтобы ты смог оценить разницу!
— О боже, нет! Я вас умоляю!
— О чем?
— Сжальтесь надо мной. Позвольте мне вытащить иголки. Это так больно!
— И это вся твоя просьба? Что ж, хорошо. Но я удалю их сама. И когда я вытащу первую, будь уверен, ты сможешь сказать, что теперь знаешь, что познал настоящее страдание. А потом я познакомлю тебя с пыткой раскаленным железом, раскаленными иглами и разрезами по живому! Вот тогда ты будешь умолять меня оставить вторую иглу в твоем соске. Но я, конечно же, вытащу ее, поскольку я уже пообещала это сделать. Итак, приготовься. Решать тебе.
И она поставила ногу рабу на грудь. Из горла мужчины вырвалось невнятное рычание. Острым каблуком туфли Барбара коснулась соска, который все еще был пронзен иглой, и медленно надавила.
— Ааххх… О нет! Только не это… Пощадите… Ааахх!
Освободившейся рукой он стискивал ее ногу, пытаясь оттолкнуть ее, но боль, разливавшаяся в груди, не позволяла ему приложить достаточное усилие. И его страдание становилось еще сильнее. К тому же спустя некоторое время он вновь услышал голос скрывавшейся под маской госпожи:
— Этим ты ничего не добьешься, — сказала она. — И если ты не уберешь руку, я возьму паяльник!
Однако собственные вопли помешали мужчине услышать предостережение. Тогда, не меняя позы, Барбара сорвала со стены инструмент, включила его в сеть и, когда кончик раскалился, уколола вцепившуюся в ее ногу руку. Раб так подскочил, что иголка внезапно выскочила у него из соска. Он издал ужасный крик и, подавленный, замер. Барбара с наслаждением наблюдала за своей стонущей жертвой. Затем, по прошествии некоторого времени, сказала:
— Теперь вторую!
При этих словах мужчина вышел из оцепенения и взмолился:
— Нет! Сжальтесь! Я предпочитаю оставить иголку. Не вытаскивайте ее, как предыдущую! Вы даже не представляете, как это ужасно… Пощадите!
— Вот же идиот! Ну и зачем ты сейчас умоляешь меня? Я же предупреждала тебя, что ты попросишь ее оставить! Я уже приняла решение и не изменю его. Я выну ее еще медленнее, хотя я постараюсь захватить как можно меньше плоти. Ты испытаешь мучение, которому нет названия. Но, разумеется, если ты будешь вести себя достойно, я позволю тебе извлечь из твоих мучений наслаждение. Подними голову… и смотри. Госпожа ставит тебе на грудь свою восхитительную ногу, обутую в лаковую туфлю. Она предлагает тебе полюбоваться высоким изогнутым каблуком, попирающим тебя. Раб, страдающий ради наслаждения своего божества, ты имеешь счастье восхищаться самой восхитительной частью тела женщины — ее восхитительной ногой, которая одновременно с этим является предметом твоего поклонения и инструментом твоей пытки. Воспользуйся этим! Смотри!
И в этой позе было столько царственного очарования, и столь сильно было колдовство этого голоса, что мужчина, словно под гипнозом, начал возбуждаться. Барбара это заметила.
— Вот и молодец! Это я одобряю. А теперь возьми себя в руки. Согласись ради меня выдержать пытку. Положи руку на пол. Не пытайся меня трогать. Подчинись моей жестокости, а потом, может быть, я разрешу тебе насладиться моим сладострастием. Но не забывай, что на этот раз, если ты мне помешаешь, я пригвозжу тебе руку к полу паяльником. Приготовься. Я начинаю.
Надавив рабу на грудные мышцы кончиком туфли, она осторожно просунула этот кончик между телом и деревянной дужкой иглы. Затем медленно подняла. В горле раба заклокотал мучительный вопль. В ужасном напряжении он еле сдерживал себя, пытаясь выполнить дикий приказ и остаться неподвижным. Свирепая боль заставляла его содрогаться, и тем не менее, завороженный видом восхитительной ноги, он не закрывал глаза и находил в зрелище собственного мученичества такое наслаждение, что теперь оставался в ясном сознании.
Барбара потихоньку продолжала вынимать иголку, беспощадно надавливая и все больше уменьшая полоску кожи, зажатую между импровизированными клещами. Когда пытка подходила к концу, раб, несмотря на все свое мужество, уже был не способен владеть собой. Хриплое рычание доносилось из его горла, а закатывающиеся глаза свидетельствовали о том, что вскоре он снова лишится чувств. Лишь тогда, почувствовав, что его силы достигли своего предела, госпожа быстро вытащила иглу и одновременно отскочила в сторону, таким образом освобождая руку мужчины, которую она до сих пор удерживала в капкане своей туфли. Несчастный с воплем выгнулся дугой, а затем перекатился на бок. Из его глаз хлынул поток слез. Он подполз к своей госпоже и, рыдая, обхватил ее ноги. Он терся щекой о ее щиколотки, захлебывался от рыданий, сотрясался от неудержимых спазмов. А Барбара от всей души наслаждалась этим спектаклем, уже обеими руками лаская свое тело.
Прошло некоторое время, и раб наконец успокоился. Увидев, что он пришел в себя, госпожа высвободила из его рук одну ногу и заставила его раздвинуть бедра, изрядно расцарапанные ее каблуками. Она убедилась, что его мужское достоинство не ослабело и мыском туфли принялась тормошить половые органы, чтобы вновь довести до полной эрекции. Поза мужчины изменилась, и Барбара по силе его объятий поняла, что в нем растет желание. Это было то, что надо для задуманного ею сексуального наказания.
Мужчина медленно поднялся и встал на колени. Теперь он обеими руками крепко обхватил великолепные, затянутые в кожу бедра. А потом осмелел настолько, что принялся оглаживать зад Барбары. Она же, ощущая, как шевелится его член, немного раздвинула ноги, чтобы он мог проникнуть между ее бедрами. И как только раб просунул свое орудие, она тут же сжала бедра. Мужчина обезумел, прижавшись щекой к округлому животу затянутой в кожу статуи, он возбужденно шарил руками по телу своей госпожи.
— Ласкай мне груди… — шепотом приказала Барбара.
Удерживаемый за член, зажатый между ног госпожи, раб поднял руки к бесстыдно торчащим полушариям и принялся мять их. Из-под капюшона донесся новый приглушенный приказ:
— Если ты на самом деле мужчина, я хочу почувствовать твою силу. Отнеси свою богиню на ложе…
Раб вскочил, словно госпожа снова его ударила, забыв даже о том, что его член зажат между мускулистыми ногами затянутой в кожу статуи. Это немного охладило его пыл. С мучительным стоном раб рухнул на колени. Однако она продолжила дразнить его, насмешливо и одновременно чарующе:
— А ты не так уж сильно меня хочешь, как я погляжу. Даже не можешь вырваться из такой легкой ловушки. Неужели ты совсем обессилел? А я так надеялась, что ты продемонстрируешь мне все, на что способен.
Раб подчинился и избавился от силков ценой новых мучений. Затем он подхватил свою королеву на руки, донес до «комнаты страданий» и там почтительно опустил ее на ложе любви.
Он встал на колени у ее ног и для начала бесконечно долго и ласкал и целовал ее ступни, икры и восхитительные бедра, скрытые от него кожаным футляром. И вскоре сквозь ароматную кожу он почувствовал, как она дрожит. Ее поза становилась все более расслабленной, и в нем родилось чудесное предчувствие: неужели госпожа захотела наконец вознаградить его за выдержку и послушание? Неужели она сжалилась над его желанием? Неужели она собирается утолить его жажду? Все в ее позе говорило об этом. Мужчина осмелел и взобрался на кровать, и не встретил сопротивления. Он лег рядом с ней, но и теперь она не оттолкнула его. Он обнял свою госпожу, прижался к ней, и она позволила ему даже это. Вот только не была ли ее уступчивость всего лишь изощренной игрой, не менее жестокой, как предыдущие мучения? Ведь молния между ее ног все еще была застегнута и он не мог овладеть ею. Ее половая щель, предмет его жаркого поклонения, конечная цель его безумных игр, столь близкая в эту минуту, все так же таилась в своем кожаном футляре…
— О мое божество, моя королева, почувствуйте, как я хочу вас. Мой член содрогается от желания, прижимаясь к вашему восхитительному телу. Он стремится проникнуть в ваше чудесное лоно!
— И он туда проникнет, клянусь тебе.
— Что мне сделать для этого?
— Прежде всего освободи мою щелку из плена и как следует ублажи ее своим языком.
Дрожа от возбуждения, раб расстегнул молнию, скрывавшую заветное отверстие, распростерся между ее раскинутыми ногами и принялся сосать, словно безумный.
— Хорошо, хорошо, мой раб, не торопись, не так сильно, — услышал он, занятый своим делом. — Как следует подготовь меня к наслаждению. Чем лучше ты постараешься сейчас, тем с большим удовольствием я тебя потом изнасилую. Моя щель сильна и мускулиста, а в ее глубине есть рот… неутолимый рот… сосущий мужские члены и делающий их твердыми, даже когда они уже изнурены моим сладострастием или жестокостью… Через мгновение ты тоже попадешь в меня, и я кончу с твоим членом внутри. Подумай о этой чести, возбуждайся сильней для своей королевы, мой раб!
Барбара позволила ему пососать еще немного, а затем приказала:
— Достаточно. Я готова.
Раб отодвинулся и потянулся вверх, надеясь лечь сверху на свою госпожу. Однако Барбара уже сдвинула ноги.
— Размечтался, кобель! — насмешливо заметила она. — Ты что о себе возомнил? Что будешь лежать на мне, обладать мною, спускать в меня сперму? Ты, должно быть, с ума сошел? Я сама сейчас возьму тебя, на свой лад, привязанного на козлах. И единственное, что ты сможешь сделать — это выставлять для меня свой член. Я встану в стремена, оседлаю тебя и насажусь на твой кол, и ты поймешь наконец, что я единственная хозяйка собственного наслаждения. Живо поднимайся, или я снова воткну в тебя иголки!
Раб нехотя покорился и с мольбой встал на колени:
— Если это так, умоляю связать меня побыстрее! Я не уверен, что смогу сдерживаться долго.
— Вот теперь я слышу разумную просьбу. Это мне нравится, я сейчас так и сделаю. Иди ложись на козлы.
Мужчина подошел к одному из аппаратов насилия и унижения, но она окрикнула его:
— Да нет, дурачок! Не на этот! Разве ты не видишь, где козлы? Они у тебя за спиной!
Она заставила его лечь, как хотела, зафиксировала выдвигающимися кольцами его руки и ноги и сильно сжала вставшую палку.
— Нет, не трогайте! Я кончу! Не могу больше сдерживаться.
— И все же было бы хорошо, если бы ты сдерживался, пока я буду использовать тебя, словно коня. А пока, дружок, давай-ка спрячем твой инструмент, я уже достаточно на него насмотрелась.
И, хитро посмеиваясь, она надела на торчащий член раба одну из своих перчаток. Настоящее испытание для любого фетишиста. Мужчина в ужасе закричал:
— Немедленно снимите перчатку! — закричал мужчина, глянув на свой орган. — Умоляю вас! Или я сейчас кончу… Быстрее!
Барбара сдернула перчатку, скатала ее в комок, засунула рабу в рот и затолкала поглубже.
— Вот так. Это чтобы ты не мог больше болтать, пока я буду заниматься делом. Впрочем, это не означает, что я запрещаю тебе смотреть на меня… Надеюсь, это тебя немного возбудит… На тот случай, если ты все еще в этом нуждаешься!
И на глазах у несчастного она начала раздеваться. Сперва сняла капюшон, затем расстегнула несколько черных молний и, наконец, стянула костюм полностью, представ перед ним совершенно обнаженной. Но это было лишь начало. Пройдя в маленькую гостиную, и, время от времени показываясь в дверях, она начала надевать тонкий атласный корсет, длинные чулки и сапоги со шпорами, не переставая воздействовать на мужчину своим колдовским голосом:
— Немного терпения, мой раб! Всему свое время, — говорила она сладким голосом. — А ты совершенно напрасно боишься спустить в мою прекрасную перчатку, это и так скоро произойдет! Возможно, и не тогда, когда тебе вдумается, но обязательно… Это забавно, не находишь? Женская перчатка на твоей твердой палке!.. Ну что ты там опять бормочешь? А, поняла! Успокойся! И не позволяй своему члену так раздуваться, когда я говорю о перчатке! Ты сам же себе делаешь больно. А ты ведь этого не хочешь!.. Какой ужас слышался в твоем голосе только что, когда ты говорил об этом! Ты так боялся совершить эякуляцию! Думал, наверное, что не будешь в состоянии обслужить меня, если это произойдет? Хороший раб, думающий о наслаждении своей госпожи… Только видишь ли, в чем дело — мне это безразлично. Когда мои половые губы зажимают мужской член, он никогда не опадает и держится так долго, сколько мне заблагорассудится для своего удовольствия. Час, два часа… Может и больше, если я пожелаю! И не имеет никакого значения, кончишь ты раньше или нет, это практически ничего не меняет. Итак, еще немного терпения, и ты окажешься во мне.
Она закончила свой туалет и вернулась в комнату. На сей раз наездница была облачена в кружевной корсет, сапоги, фетровую шляпку, залихватски сдвинутую набок, и длинные бежевые чулки из шелка. Она выглядела, как воплощение наиболее извращенного женского господства, как предмет высочайшего фетишистского поклонения. Приблизившись к рабу, она заметила, что его лицо озарилось счастьем и восхищением, и эти чувства порядком позабавили ее. Она натянула одну перчатку, затем достала другую изо рта своей жертвы, и принялась поигрывать ею.
— Не хочешь, чтобы я еще раз украсила твою палку, как делала это только что? — игриво спросила она. — Отвечай!
— Нет! Только не это! На этот раз мне никак не сдержаться. Скорее, умоляю вас! Не заставляйте меня больше томиться.
— И все же тебе придется помучиться еще. Я хочу рассказать тебе одну историю! Истории — это так поучительно! Я поведаю тебе об одном твоем собрате по несчастью, который на протяжении многих месяцев был заключенным в инквизиторском застенке. А потом великий французский писатель Вилье де Лиль-Адан написал об этом книгу. Она называлась «Пытка надеждой»! Уверена, это будет очень познавательно для тебя.
— Ох! Что вы еще придумали?
Барбара села на приставную лесенку, приняв вызывающую позу с высоко скрещенными ногами, чтобы как можно выгоднее продемонстрировать рыжеватые сапоги со шпорами, и начала рассказывать:
— Как я тебе уже сказала, это история об одном несчастном, который на протяжении нескольких недель подвергался пыткам. Хотя, сказать по правде, все-таки не таким, как ты! И вот в один прекрасный день, прямо накануне казни, тюремщик забыл запереть камеру! Осужденный заметил это, дождался вечера и сбежал из камеры. Он прошел подземными коридорами через пустые комнаты, тысячу раз рискуя быть обнаруженным. Наконец он добрался до конечной цели своих устремлений: впереди брезжил выход, за которым была долгожданная свобода. И в это мгновение великий инквизитор, специально поджидавший его в этом месте, приветствовал его словами: «Как так, дитя мое!.. Вы хотите нас покинуть!»
Они сделали это нарочно. Это была наивысшая жестокость — пытка надеждой! И вот я спрашиваю тебя, дурака: ты действительно надеялся насладиться моей плотью? Наполнить меня своей липкой спермой? Осквернить эякуляцией свою королеву? Идиот! На протяжении этого часа ты тоже испытал пытку надеждой! Понял? Итак, оставь свои грязные мечты и приготовься к реальности, где, уверяю, тебя ждет множество разнообразных ощущений!
Для раба это было последней каплей. Он стал дергаться на козлах, пытаясь освободиться.
— Это отвратительно! — возмущенно воскликнул он. — Я не хочу! Я отомщу!
Но удар хлыста по истерзанной груди превратил его слова в рычание.
— Заткнись и смотри! — приказала Барбара. — Я надеваю перчатку на твой член… и жду. Я ничего не делаю, только жду… Чувствуешь, какая она теплая и мягкая, перчатка твоего божества? Да, конечно, чувствуешь. Мне не надо даже дотрагиваться до тебя, чтобы догадаться, какой ты сейчас твердый. И это хорошо… Самое большее через пару минут ты спустишь в нее, на моих глазах и даже без моих прикосновений. Разумеется, твое наслаждение могло бы стать потрясающим, если бы я соизволила тебя выдоить… Но поскольку ты посмел воспротивиться, я до тебя даже не дотронусь. Ты кончишь без всякого удовольствия… а вот потом, ты наконец-то будешь в нужном состоянии, чтобы меня обслужить! Ах, я вижу, как напряглись твои мускулы! Осталось недолго. Ты больше не можешь сдерживаться. Можешь стонать, если хочешь! Мне нравится слушать твои стоны… Ну-ка, посмотрим… началось… из тебя уже потекло… Чувствуешь, как утекает твое наслаждение? Еще… давай еще… до конца!
Немного подождав, Барбара сняла перчатку, пропитанную спермой, и положила ее рабу на лицо, затем два или три раза подергала его член, чтобы выдоить из него последние капли. И наконец, вдев ноги в стремена, она оседлала своего «коня», вставила себе в щель еще содрогающийся член, и пустилась в необузданную скачку, насилуя свою жертву.
Барбара не была одним из тех деспотов, обладателей исключительно рассудочного садизма, которых нисколько не интересовали плотские забавы. Для нее обладание порабощенным мужчиной являлось закономерной кульминацией ее жестокой игры, высшим проявлением ее власти как госпожи. И когда после длинного сеанса пыток она вставляла в себя инструмент своего наслаждения, то никогда не выпускала его, прежде чем ее силы не истощались путем нескольких диких оргазмов. В тот день это произошло всего час спустя после того, как она оседлала скованного мужчину. Тот ни на минуту не прекращал возбуждаться… но больше ни разу не кончил!
— А теперь, — сказала она, слезая с раба, — я хочу сделать тебе одно одолжение. Сейчас ты приведешь меня в порядок.
И она, раздвинув ноги, села ему прямо на лицо так, чтобы ее щель оказалась у его рта. Возбуждение раба было столь велико, что он со страстью исполнил свою обязанность. А когда внезапно Барбара встала с него, он простонал:
— О… уже!
Но прекрасная всадница больше не обращала на него никакого внимания. Она закурила сигарету и прошла в малую гостиную, чтобы переодеться перед уходом.
Когда Барбара вышла полностью одетая, в строгом английском костюме, перчатках с крагами и рыжих кожаных сапогах, которые она не сняла, то подошла к своей жертве, видевшей все из-за поднятого занавеса и продолжавшей оставаться возбужденной.
— Тебе все еще больно, не так ли?
— У меня болит абсолютно все. Но самое ужасное, я не могу избавиться от эрекции!
— Естественно! Не хватало еще, чтобы ты спустил без моего разрешения!
— Позвольте же мне это, моя королева… Вы ведь не оставите меня так?! Если бы вы только захотели…
— Разумеется, если бы я захотела…
— Ох, пожалуйста, я столько страдал ради вас…
— Что ж, я осталась тобой довольна. Так что, наверное, я могла бы позволить тебе… более того, сейчас я разрешу тебе овладеть мной.
— Не могу поверить.
— Решайся. Есть один способ обладания, на который может надеяться раб. Я позволяю его тебе.
— Моя королева, я не смею даже представить.
— Вижу, ты пытаешься быть осторожным! Итак, сейчас я тебя освобожу тебя от пут. Ты пойдешь в клетку и встанешь там на колени. Ты сможешь ласкать мое тело через одежду и поместишь свой член между моими сапогами, как совсем недавно, когда я была в кожаном трико, помнишь? Я дам тебе три минуты, за которые ты сможешь тереться об меня, сколько пожелаешь. И если ты очень хорошо постараешься, то кончишь между ними и на них. А после того, как забрызгаешь сапоги доказательством твоей мужественности, ты вылижешь их. Это самая высокая честь, на которую может рассчитывать раб. Воспользуешься ею?
— О да, моя королева!
— Тогда я позволю тебе это. Но с одним условием. Я оказываю эту милость только моим личным рабам. Стало быть, если ты хочешь кончить мне на сапоги, то перед уходом я должна буду пометить тебя своим знаком. Раскаленным железом, разумеется. Ты больше никогда не увидишь меня, зато сохранишь на своем теле воспоминание о своей госпоже. Ты согласен?
— Все, что угодно, моя королева, лишь бы только кончить! — в исступлении вскричал мужчина.
Барбара презрительно усмехнулась, развязала его, заставила спуститься с козел и загнала в клетку, где он ожидал ее в самом начале их сессии. Она заперла дверь, принесла паяльник и встала перед решеткой.
— Пора, — холодно сказала она. — Подумай еще раз, я советую начать с выжигания знака. Решай.
Но мужчина, ополоумевший от желания, высунул сквозь прутья решетки огромный покачивающийся член, жаждавший хотя бы такого смехотворного обладания. Он не представлял, в какой момент его пометят, но сейчас его это не волновало. Его внимание было приковано к блестящим сапогам из рыжей кожи, между которыми он надеялся обрести долгожданное наслаждение.
— За право обладания вами я готов отдать любую цену, моя королева! Соблаговолите подойти ближе!
Такова была ужасная власть Барбары…
Она медленно приблизилась и прижалась к решетке. Как только член скользнул между ее ног, она зажала его и начала размеренно покачиваться, имитируя акт насилия. Не прошло и минуты, как Барбара почувствовала, что развязка близка. Она немного переставила ноги, чтобы вся сперма, до последней капли, пролилась на сапоги. Мужчина сквозь решетку сжимал ее в объятиях, исступленно мял ее ягодицы, регулируя ритм этого странного обладания. И вот наконец, после столь долгого ожидания, его охватило немыслимое наслаждение. На рыжую кожу сапог Барбары длинными выстрелами пролилась сперма. Раб получил свой оргазм…
Когда все закончилось, Барбара подставила рабу сначала один сапог, а затем второй, чтобы он их почистил. Мужчина страстно вылизал сперму, стекавшую вдоль ноги до самой ступни и на выступающий край подошвы. И, исполнив свою обязанность, рухнул на пол совершенно обессиленный. Однако его отдых был коротким. Внезапно к его ягодицам прижался раскаленный наконечник паяльника. Он взвыл от сильного ожога и тут же вскочил на ноги.
— Пришла пора платить, — заявила Барбара. — Ты кончил. Теперь встань, чтобы я могла тебя пометить!
Боль заставила его подняться.
— Для начала заложи руки за спину и повернись ко мне задом. Давай! Еще ближе!
Как только он подчинился, Барбара надела ему на запястья стальные наручники, а затем оттолкнула его.
— Теперь лицом ко мне! И прижмись к решетке, как только что, когда ты терся об меня.
Все еще ошалевший от боли, мужчина прислонился к решетке. Рукой в перчатке Барбара жестоко стиснула его за мошонку и изо всех сил сжала. Затем раскаленным кончиком нагревателя она начертила на груди мужчины большую букву «Б». Мужчина зарычал от боли и попытался отстраниться, но не смог, поскольку Барбара все еще крепко держала его за яйца. Ужасное острие вновь прикоснулось к нему, нарисовав внизу гениталий княжескую корону. Барбара внесла еще несколько штрихов и только потом отпустила раба. Ему инстинктивно захотелось прижать руки к ожогам, но едва он прикоснулся к ним, его пронзила острая боль, и он с криком отдернул руки.
— Ну что ты, дурачок, погоди, я хочу сделать тебе еще один подарок. Ты получишь мою перчатку, ту самую, что была на моей руке, которая тебя мучила! Подойди!
Она еще раз схватила его за кольцо на мошонке, притянула к себе и слегка шлепнула перчаткой по груди, прямо по ожогу. Раб не выдержал еще одного истязания и потерял сознание.
Барбара пожала плечами, кинула перчатку рядом с рабом и направилась к выходу. Возле двери она задержалась на несколько мгновений, чтобы поправить прическу, затем позвонила горничной, чтобы ее проводили к выходу. Надменная, спокойная, полностью удовлетворенная, она вышла из «комнаты страданий», не оглядываясь на свою жертву.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.