Снова после тягостного ожидания на побережье грянула весна, четвертая по счету. И опять надежда, которая едва тлела зимой, проснулась и начала разгораться, хотя он знал, что проку от поисков не будет.

Но так всегда: весной человек надеется, несмотря ни на что.

Пряхин подошел к доске объявлений, где толпились приезжие, и громко спросил:

– Из Смоленска никого нет?

Ему ответили вразнобой: из Смоленска не было никого.

Пряхин пересек двор; у входа в барак возле чемоданов и сумок стояли женщины.

– Девчата, Раи из Смоленска никто не знает?

– Может, Галя из Витебска подойдет? – бойко спросила одна из них.

Он обошел все бараки, но ее никто не видел и не знал. Двор кипел толчеей, гудели толпы, толпились у щитов с объявлениями, слонялись по улицам; Пряхин бродил, шаря взглядом по лицам.

Зима давно выбилась из сил, но еще долго тянулись сумрачные холодные дни, низкое хмурое небо не сулило перемен; конца не было вязкому сонливому ненастью.

Уже не верилось, что весна возьмет верх, как вдруг сломался привычный ход событий: внезапно очистилось небо, открылось бездонно, распахнулось среди ночи всеми звездами, а утром засияло солнце и хлынуло тепло.

Весна обрушилась на побережье и покатилась стремглав с юга на север по Сихотэ-Алиню, растапливая снега и заливая склоны. Весело и резво взбухли реки, переполненные играющей мутной водой, шало и безудержно понеслись к океану, волоча камни и смывая берега. В заливах и бухтах день и ночь раздавались гулкие удары, сухой треск и скрежет: весна взламывала и крошила толстый ледяной припай.

Солнце пригрело Екатериновку, большое старое село в двадцати километрах от Находки в сторону Сучанской долины. Улицы покрылись топкой грязью, отовсюду бежали глинистые ручьи, а в воздухе томительно пахло талым снегом, мокрой землей, прелыми листьями и почему-то пьяными яблоками; пахло влажным ветром, свежестью, простором, новизной и чем-то необъяснимым, что теснило грудь и смущало душу.

Даже местная лакокрасочная фабрика не могла перешибить этот неукротимый запах, от которого в тревожной сумятице путались мысли и едко ныло сердце.

То был умопомрачительный запах весны.

В такие дни трудно усидеть в доме. Запах весны проникал в бараки, унылые строения на окраине села, вид которых нагонял скуку; снаружи они были окрашены в светлые невинные тона, точно это был пионерский лагерь или детский сад, а не пересыльный пункт оргнабора.

Стоило подойти поближе – и было видно, что стены густо изрезаны именами, фамилиями и названиями городов: выходило, что побывала здесь вся страна, тьма людей из разных краев – из столиц, из глухих деревень, из всех прочих мест, какие есть на нашей земле.

Пряхин вернулся в барак, полежал на постели и вновь вышел во двор: в это время из Находки приходил автобус, и в городке появились приезжие; Раи среди них не было.

Он расспрашивал всех, кто появлялся в городке вновь, а те, кто приехал раньше, спрашивали других.

Обычно в барачном городке долго не задерживались. Вербованные следовали транзитом: день-два-три, баня, санпропускник и дальше, дальше сезон, путина, времени в обрез.

Сезонники съезжались в Екатериновку отовсюду, здесь их собирали в партии – кто куда нанялся – и на пароходах развозили по всему Дальнему Востоку: Сахалин, Камчатка, Курильские острова и побережье материка к северу от Находки; каждая партия дожидалась в городке своего парохода.

Сезонников набирали по всей стране осенью и зимой. К весне на Дальнем Востоке пробуждались рыбные порты, в доках после ремонта спускали на воду суда, оживали причалы рыбокомбинатов и повсюду, на побережье и островах, промысловый флот готовился к путине.

Так бывало каждый год с тех пор, как в этих краях вели промысел.

С наступлением зимы жизнь в городке замирала, бараки пустели, побережье погружалось в спячку, а весной вновь оживало, и потоки людей текли к океану со всей страны, чтобы осенью хлынуть обратно.

Женщин обычно определяли на рыбокомбинаты, в разделочные цехи, в коптильни, на консервные фабрики и плавучие заводы, а мужчины шли ловцами на суда или грузчиками в рыбные порты.

Лов вели день и ночь. День и ночь бессонно кипела путина, витал над океаном угар сезона. Не спи, не спи, салага, сезон на дворе, заработок с хвоста – шевелись!

Сезон длится шесть месяцев, с апреля по сентябрь, полгода не разогнуть спины, в барачном городке только и разговоров что о рыбе: есть рыба, будут деньги – ох, и огребем, ребята! Но потом, позже, осенью дожить бы…

В бараках все разговоры – кому где повезло: встречались фартовые ребята, удача гонялась за ними по пятам. Говорят, в этому году сайры у Сахалина невпроворот, на Шикотане краб идет, на Итурупе кальмар – вот и гадай, куда податься. Некоторые просились на заготовку морской капусты ламинарии, ее собирали на мелководном шельфе, дело верное, не то что рыба.

За три сезона Пряхин объездил весь Дальний Восток. В первую весну пересыльный городок в Екатериновке оглушил его толчеей: в иные дни здесь скапливались тысячи людей. Стоило задержаться пароходу – и мест в бараках не хватало, приезжие ночевали где придется, а самолеты и поезда каждый день доставляли из глубины материка новые толпы.

Городок был веселым местом, хотя все помирали от скуки – ни работы, ни зрелищ, только и оставалось, что пить да слоняться. Этим Пряхин и занимался наравне со всеми.

Михаил Пряхин по прозвищу Руль уже был женат дважды: один раз в Касимове, другой в Рыбинске, оба раза неудачно. Жены его, хотя и не были знакомы между собой, сходились в одном: ветрогон.

Обе жены то и дело попрекали его, называя непутевым, обе прогнали после недолгого совместного проживания, и обе порознь, не сговариваясь, произнесли схожие слова: чем такой муж, лучше уж никакого.

Он пытался еще устроиться – в Кимрах, в Спас-Клепиках, в Чухломе: одинокие женщины имелись повсюду.

Пряхин особенно не раздумывал, не выбирал строго – прибивался без затей и претензий, и, казалось бы, королев среди них не было, а ни одна долго не выдерживала, каждая вскоре указывала на дверь.

Надо сказать, уходил Пряхин легко, впрочем, как и сходился. Он не страдал, не темнел лицом, а подхватывал чемодан и уходил, насвистывая, точно и сам был рад.

Но Пряхин отнюдь не радовался, в бездомной жизни мало радости, но особой привязанности к кому-либо он до сих пор не испытывал.

Нет, он не был гулякой или горьким пропойцей, употреблял в меру и больше для общения, чем из потребности, но он любил застолье, душевный разговор, и когда жил с одной женщиной, о других не думал, не заглядывался.

И на чужой шее Руль никогда не сидел, захребетником не слыл, в чужом прокорме не нуждался, ничего такого за ним не водилось.

Так что жизнь он вел вполне домашнюю и ужиться с ним было бы легко, если бы не одно обстоятельство: Пряхин то и дело пропадал из дома.

Это было вроде непонятной хвори, он и сам толком не мог объяснить. Причины Руль не знал, путных слов не находил, но если кто-то его звал, Пряхин никогда никому не отказывал. Бывало, выйдет на минуту и пропадет невесть где; любой прохожий мог увести его без труда.

Пуще всякой затеи он любил душевный разговор, дружескую застольную беседу – неважно, где и с кем, с давним знакомым или с первым встречным.

Ему случалось зайти к соседу за безделицей и проторчать полночи в разговорах, а иногда он шел мимо чужого двора и вдруг сворачивал необъяснимо, забыв куда и зачем идет; дома или в другом месте его ждали часами.

Повод значения не имел, был бы собеседник. Зимой обычно располагались на кухне, летом на дворе, в тени, под деревьями, а то и в зарослях на траве или на берегу реки, но чаще всего он засиживался в чайной, где болтал о всякой всячине.

Стоило кому-нибудь поманить его на дороге – устоять он не мог. Не имел сил отказаться.

Ах, как сладко сидеть в тепле и дыму, млея от духоты, и талдычить уютно о том, о сем под сбивчивый гомон и звяканье посуды, или найти укромное местечко в заброшенном саду, на пустыре, в сарае, где можно славно посидеть; его жены и подруги то и дело выуживали его из разных мест, куда его занесло ненароком и где он прочно застревал.

– Зарулил невзначай, – бормотал он растерянно и виновато улыбался щербатым ртом.

Будь это редкостью, можно было бы снести, но такое случалось довольно часто – кого угодно выведет из себя. По крайней мере женщины, с которыми он жил, то и дело доходили до белого каления. И даже кроткая, безответная Нюра, подруга из Чухломы, не стала терпеть.

После каждого случая Пряхин клялся и божился – все, конец, больше не повторится; он и сам верил искренне, что сдержит слово, и не думал его нарушать, но стоило кому-нибудь кликнуть его – он тут же забывал все клятвы.

Когда жена или подруга отыскивали его, он пугался необычайно, цепенел и в первую минуту прятал глаза, замирал от страха; его костлявое, с ранними морщинами и впалыми щеками лицо бледнело, а корявой жесткой плотничьей ладонью он неловко приглаживал редкие волосы; к тридцати годам у него просвечивала плешь.

Пряхин знал, что спасения нет, и в предчувствии скорой расплаты начинал строптивиться, как бы показывая всем, что он сам, сам по себе и волен поступать, как ему вздумается.

– Ты чо?! Чо пришла?! – спрашивал он, супя брови и хмурясь. – Да, сидим! Зарулил… А чо? Я, што ль, за подол твой держаться должон?! – он постепенно распалялся и впадал в крикливый кураж. – Чо тебе надо?! Хто ты мне?! Отец – мать?! Чо ты за мной ходишь?! Стреножить хочешь?! Не дамся! На, выкуси! Глянь на нее… нашлася… За ворота не дает выйти! А ну, вали отсюда! Вали, вали… Сам приду, когда захочу. А не захочу, так и не приду! Поняла?!

Вернувшись после домой, он покаянно молчал, пожевывая щербатым ртом, и не знал, куда деться.

Впрочем, это не вся правда. Числился за Пряхиным и другой порок: стоило ему выпить, он начинал без удержу врать, такую нес околесицу – уши вяли.

Язык у него развязывался после первой рюмки. Сначала Пряхин начинал подвирать, потом врал и хвастал напропалую, не в силах остановиться. Незнакомым людям он назывался следователем или журналистом, а то и актером или даже вовсе футбольным судьей. Если кто-то не верил, Пряхин, доказывая, спорил до хрипоты.

Первая жена прогнала его после дня своего рождения. Она и так уже была сыта по горло, а то, что стряслось, было последней каплей.

Целый день Антонина сновала по кухне и парилась у плиты. Пряхин слонялся по дому и топтался в дверях, томился в ожидании праздника. Уже был накрыт стол, вот-вот могли появиться гости, когда Тоня попросила сходить за хлебом; Пряхин отправился в булочную. Он возвращался, когда вдруг увидел стоящую на дороге с поднятым капотом "Ниву", водитель копался в моторе.

Пряхин остановился, заглянул под капот, а через минуту уже и сам запустил руки в мотор; они провозились без малого час, потом хозяин пригласил его отпраздновать ремонт, и дальше они поехали вместе – до первого магазина. Высадились на берегу водохранилища.

– Я тебе честно скажу: меня в Рыбинске во как уважают! – запальчиво признался Пряхин. – Что хошь могу. Меня в Москву звали, квартиру давали. Пятикомнатную! Художник я, картины рисую. Что хошь могу нарисовать. Музеи на куски рвут. Захочешь, тебя нарисую, это мне пара пустяков.

Пряхин был плотником, брусил топором бревна, приколачивал штакетник, стелил полы, ставил стропила, но ему казалось, что говорить об этом скучно – тоска сгложет.

Поздним вечером он вспомнил, что его ждут с хлебом к столу, вспомнил и похолодел. Он явился домой, когда гости уже разошлись. Тоня домывала посуду.

– Ты где был? – спросила она ровным и каким-то неподвижным голосом, точно несла в чашке воду и боялась пролить.

– За хлебом ходил, – ответил Пряхин так, будто ничего не случилось.

– Принес? – поинтересовалась она бесстрастно.

– Принес, – он положил сумку с хлебом на стол.

– Спасибо. Тут я тебе собрала кой-чего на первое время, – не отрываясь от мойки, Тоня кивнула на стоящий у двери чемодан. – Остальное потом заберешь.

– Да? – с обидой и даже придирчиво как-то спросил Пряхин. – Надумала?

– Бери, – мокрой рукой она указала на чемодан.

– Сама ж послала! – возмутился Пряхин, взмахнув рукой, но пошатнулся и ухватился за косяк двери.

– Бери…

– Ты меня послала? – спросил он ломким капризным голосом. – Послала! Я тебе хлеб принес? Принес! Чего тебе еще надо?!

– Ничего, – ответила Тоня. – Ничего мне больше не надо. Я теперь плакать и упрашивать не буду.

– Подумаешь!.. Я, можно сказать, на дороге человека спас.

– Иди, – тихо, покорно даже произнесла Тоня. – Ты уже многих спас, не вытирая рук, она подняла чемодан и сунула его мужу, он почувствовал на ладони влагу. – Иди. Опостылел ты мне.

– Да ладно тебе! – скривился Пряхин в досаде; Тоня открыла дверь и ждала у порога.

Пряхин сел на табуретку, замотал головой, заплакал:

– Сволочь я, гад последний… Знаю, Тоня, а поделать с собой ничего не могу, – сморкаясь, он глотал слезы и утирал лицо рукой. – Я, Тоня, сам себя не уважаю.

Но разжалобить ее он уже не мог: ей надоел его нелепый мятый вид, бестолковая жизнь, вечные неурядицы… Она позволила ему заночевать, но не простила: веры ему уже не было никакой.

Он скитался недолго по чужим углам, потом переехал в Касимов и, недолго думая, женился на полной крикливой женщине по имени Зинаида. Она работала поваром, была крупна телом, шумлива, и, если что-нибудь было ей не по нраву, голос ее гремел, как звук боевой трубы.

Зина гоняла Пряхина в хвост и в гриву, настырно преследовала повсюду и, находя в укромных местах, учила нередко уму-разуму: рука у жена была тяжелая.

Но и эта наука не пошла ему впрок, надо думать, он не переменился бы даже под страхом смерти – страсть была сильнее, он уже сам от себя не зависел.

Устроив мужу таску, Зина прогоняла его частенько, но, к счастью, была отходчива и, успокоившись, принимала назад. Впрочем, терпение ее истощалось, пока наконец не лопнуло окончательно. Она решила, что с нее хватит.

– Испеклась, – сказала она ему. – Сыта по горло. Только и числюсь, что замужем.

Пряхин вновь – в который раз – покаялся и дал клятву.

– До первого раза, – сказала она.

Ждать пришлось недолго, больше двух-трех дней Руль терпеть не умел. В субботу Зина взяла билеты в кино, но Пряхин забрел в столовую и засиделся среди разнобоя голосов и табачного дыма. Рядом с ним ел незнакомый человек.

– Чтой-то мне лицо ваше неизвестно, – сказал ему Пряхин. – Я здесь всех знаю.

– Я приезжий, – сдержанно ответил незнакомец.

– Я смотрю, мужчина вы крепкий, а едите мало, вроде ребенка. Экономите, что ли?

– Нет, я вообще стараюсь поменьше есть. У меня такое правило.

– Может, вам еще чего-нибудь взять? Компот или котлет порцию? Ежели денег нет, вы скажите.

– Нет, спасибо, – усмехнулся приезжий. – А вы что же, богаты?

Пряхин вдруг почувствовал, что его распирает.

– А у меня денег куры не клюют! – сказал он неожиданно для себя. Сколь хошь могу ссудить. Тебе сколько надо – тыщу, две?

– Да пока не надо, но при случае, спасибо, буду помнить, – ответил приезжий и спросил:

– А что ж вы здесь прозябаете?

– Это как? – не понял Пряхин. – Зябну, что ли?

– Нет, – улыбнулся заезжий. – Я не это имел в виду. При таких деньгах вы б вполне могли на курорте жить. Что вам здесь? А там море, пальмы… он посмотрел на Пряхина и добавил. – Женщины…

– Не отпускают, – огорченно пожаловался Пряхин. – Говорят, заменить некем. Без отпуска работаю.

– Почему же без отпуска? А трудовое законодательство?

– Оно верно, закон… А на деле как заведу речь об отпуске, мне сразу – не можем. Мол, пока я там отдыхаю, у них здесь люди мрут.

– Вы что же – врач?

– Ага, хирург, – кивнул Пряхин.

– Вот оно что, – приезжий скользнул взглядом по его жестким корявым пальцам, на которых держались темные смоляные пятна.

– Каждый день режу. Без меня им никак.

– Теперь понятно, откуда у вас деньги. А я, грешным делом, подумал… – усмехнулся собеседник.

– Что ты! Ко мне очередь – два года! Записываются – ночами стоят!

– Ах, так… Да-а, видно, вы специалист…

– А ты думал! Для меня вырезать что-нибудь – раз плюнуть. Зря, что ли, все ко мне рвутся? Им других предлагают – не хотят. Мол, только к нему. Это ко мне, значит.

– Понятно, репутация, – покивал приезжий и спросил неожиданно:

– А что вы зубы не вставите?

– Дорого. У меня отродясь таких денег… – Пряхин вспомнил, что богат, и осекся. – Зубы… это… Понимаешь, какое дело… Некогда мне. С утра до вечера режу. А насчет курорта верно говоришь. Давно собираюсь. Ты-то сам бывал?

– Приходилось… Ялта, Сочи, Гагра… – он вдруг пропел. – О, море в Гаграх…

– Да… – мечтательно вздохнул Пряхин. – Спасибо, что сказал. Может тебе вырезать чего надо? Устрою.

– За бутылку? – неожиданно спросил приезжий.

– Что ты… Так. Для хорошего человека… Хочешь, сам вырежу?

– Без очереди?

– Да ты только скажи, так, мол, и так: нуждаюсь! Что хочешь вырежу.

– Спасибо, – поблагодарил приезжий. – Я уж как-нибудь сам.

– Сам? – непонимающе уставился на него Пряхин.

– Сам. Я ведь врач.

Пряхин оглушенно помолчал и наконец выдавил из себя:

– Тоже?

– Тоже, коллега, тоже! – засмеялся приезжий. – Я, правда, не такой специалист, как вы, и денег у меня таких нет, скорее наоборот. Может, возьмете к себе в ассистенты?

– Куда? – хмуро спросил Пряхин.

– Ассистировать буду вам на операциях. Заодно и подучусь. Возьмете?

Пряхин встал и молча пошел прочь. "Нарвался", – думал он по дороге, "зарулил", называется. Кто ж мог знать? Молчал, гад, поддакивал. Прикидывался.

Пряхин был зол на приезжего, точно тот надул его, и злился на себя за доверчивость.

Был уже поздний час, Пряхин пришел домой. Он поскребся едва слышно ключом в замке и крался в темноте, когда неожиданно ярко вспыхнула лампа: Зина поджидала его с белыми от ярости глазами.

– Явился?! – спросила она так, словно говорила по радио.

– Не запылился, – щурясь от света, податливо усмехнулся Пряхин в надежде обернуть дело шуткой.

– Ты давеча, что обещал?

– Что? – как бы сам заинтересовался Пряхин и поморгал, силясь вспомнить.

– Забыл?!

– Почему? Не забыл…

– Божился… Слово давал… Давал?!

– Имело место…

– Ах, имело!… – вспыхнула Зина и медным голосом объявила. – Козел ты вонючий!

Пряхин так и сел от неожиданности, нижняя губа оттопырилась, как у плаксивого ребенка.

– Обидно, – сказал он.

– Обидно?! А мне не обидно?!

В ночной тишине ее голос звучал оглушительно. "Весь дом переполошит", – подумал Пряхин.

– Зина, ты б потише, люди спят, – попросил он.

– Он о людях думает! А кто обо мне подумает?!

Она могла разбудить не только дом, но и улицу, и даже город. Неожиданно Зина горько покачала головой:

– Дура я, дура… Дура набитая. За кого пошла…

– Не такая уж дура, – попытался разубедить ее Пряхин, но она посмотрела на него гневно и объявила непреклонно:

– Дура!

Он смиренно пожал плечами – тебе, мол, виднее.

– Кому верила, – произнесла она с горечью. – Забулдыга несчастный.

– Зина, то другая причина была. Третьего дня я зарулил невзначай, а шас дело было. Ей-Богу… Вишь, я в трезвости…

– В трезвости?! – ужаснулась она. – В трезвости?! Это от кого ж так разит на весь дом?!

– Не разит, а пахнет чуток. И то вряд ли. Пива выпил…

Она глянула искоса, потом внятно, с нажимом, точно втолковывала непонятливому, сказала:

– Кобель худосочный!

– Прошу без оскорблений, – Пряхин ладонью отстранился от ее слов.

Зина подскочила, схватила его за плечи и, не давая подняться, стала бешено трясти.

– Душу вытрясу! – рычала она сквозь зубы.

Сил у нее вполне могло хватить; его легкое костлявое тело билось у нее в руках, как отбойный молоток, голова моталась из стороны в сторону. Пряхин хотел что-то сказать, но слова рассыпались в тряске, и только дрожащий, прерывистый, похожий на блеяние звук вырвался из горла.

Она вдруг швырнула его и отошла. Пряхин умолк, будто оборвал песню. Он подумал, что теперь она оставит его в покое, но не тут-то было, оказалось, он еще не получил сполна.

– Пустобрех! – с прежней медью в голосе объявила Зина. – Ты не муж, ты квартирант! Тебя, как собаку бездомную, любой увести может! За всяким по первому слову бежишь! Брехун пустопорожний! Язык что помело: брешет, брешет – я, я!.. А что ты?! Кто ты есть?! Мужик называется… Одна видимость.

Он и на самом деле был мелок телом, кожа да кости, только руки выглядели непомерно большими, разношенные плотницким топорищем, а щербатый рот старил его против истинных лет. Но причиной были и плохая еда, бестолковая жизнь, нелепица, вечная маета…

Зина неожиданно заметалась по комнате – помещение было слишком мало для нее, она выдергивала из разных мест его вещи, рубахи, кальсоны и, комкая, с силой швыряла в него, он лишь растерянно прикрывался руками; на ходу она сбивчиво кляла его, но слов было не разобрать, одно лишь злобное урчание, которое вместе с ней носилось по комнате.

– Чтобы ноги твоей здесь не было! – успел понять Пряхин, как вдруг Зина замерла на мгновение, обессиленно рухнула на стул и завыла, заголосила, обливаясь слезами.

Пряхин не упирался и не спорил. Отныне он не противился, когда женщина его прогоняла, не просился назад, уходил легко, без сожалений: брал чемодан и был таков – привык.

И не терзался, не переживал: белый свет велик, найдется где голову приклонить.

Белый свет и впрямь был велик, повсюду имелась нужда в плотниках и в мужчинах – в Чухломе, в Кимрах, в Спас-Клепиках, в Кинешме; постепенно он добрался до больших городов, и здесь тоже был недостаток в плотниках и в мужчинах, даже в таких завалящих, как он, – где ни возьми, хоть в Рязани, хоть в Костроме, уж на что города хоть куда и людей в них пропасть.

Со временем он усвоил закон: не прикипай никогда душой – к месту ли, к человеку, себе больнее, после отдирать с кровью. И уже сам уходил, своей волей, прежде чем его гнали, чуть что – привет, пишите письма!

Он даже сам удивлялся, как это раньше он тянул до последнего, не мог оборвать, а оказывается, проще простого – шагнул за порог и пошел, дорогой все образуется.

Однако это он позже усвоил – ума набрался, а пока он неохотно подбирал раскиданное по комнате имущество и горестно думал, куда идти на ночь глядя. Зина истошно выла, лицо ее опухло от слез.

"Может, оно и лучше, – свобода как-никак", – думал Пряхин, заталкивая в чемодан мятые рубахи.

Он надел свой единственный пиджак, купленный год назад: пиджак был велик, Пряхин это и в магазине видел, размера на два больше, но продавщица смотрела строго, и он не рискнул отказаться, постеснялся – зачем тогда примерял?

Он вообще всех их боялся: продавцов, официантов, таксистов, страшился их гнева, даже недовольства и тушевался заранее, будто наперед знал, что стоит им рассердиться, ему несдобровать.

В Спас-Клепиках Пряхин задержался ненадолго.

– Пустой ты человек, Миша, – сказала ему вскоре Лиза. – Ненадежный. Врун, хвастун… Никакого в тебе содержания.

Она работала на ватной фабрике и считала себя содержательной.

Пряхин и сам знал, что жизнь его идет вкривь и вкось, а он болтается в ней, как дерьмо в проруби.

Приятели не раз интересовались, как это он рвет с такой легкостью: многие из них в семье мучились, хлебали сполна, но терпели, тянули лямку. В ответ Пряхин посмотрит свысока и хмыкнет с превосходством: "А по мне что та, что эта – один хрен. Все они мне до фонаря. Чуть что – привет, пишите письма!" – глаза его смотрят дерзко, на губах играет победная усмешка, и он горделиво, по-петушиному озирается: мол, учись, пока я жив!

В такие минуты он на самом деле казался себе весельчаком, балагуром, все ему трын-трава и море по колено – сам черт не брат…

Но как бы там ни было, все чаще сверлила мысль о собственной крыше: в своем доме ты себе хозяин.

Это были пустые мечты, он знал. Деньги у него не водились, хотя возможность была, как-никак плотник, а вот скопить не умел. Если и перепадало иногда, то по малости – не держались у него деньги, как ни старался.

Сколько, бывало, понукал себя – толку не было. Иной раз определит скопить, взнуздает себя решительно, но, как ни терпит, как ни жмется, спускает все до последней копейки, еще и в долги влезет.

Правда, имелась одна последняя возможность: на худой конец можно завербоваться. Но он еще не был готов, не созрел, как говорится.

Последнее время Пряхин обретался в Кинешме. Зима была на исходе, в низовьях Волги уже вовсю гуляла весна, но здесь береговые откосы еще покрывал снег, и река с высоты открывалась неподвижным белым пространством, на котором кое-где чернели вмерзшие в лед баржи.

Третий вечер подряд Пряхин скучал. Нынешняя его подруга работала на заводе "Электроконтакт" в вечернюю смену; Пряхин вышел из дома и побрел по улице.

Шел мокрый снег, касался земли и таял. Пряхин вдруг вспомнил, что ему тридцать пять – полжизни, если повезет протянуть семь десятков. А не повезет, значит, и того меньше, значит, он шагнул уже за половину и теперь только вниз, под гору. И не было у него ничего своего, кроме чемодана с мелким имуществом, рот щербат, никак зубы не вставит, даже на курорте ни разу не побывал.

Когда он вернулся, Зоя была уже дома, ужинала, не разогревая.

– Где ты шатаешься? – грянула она хмуро. – Хоть бы раз встретил…

– Зоя, ты на курортах бывала? – неожиданно спросил Пряхин.

Она помолчала и вздохнула тяжко:

– Никчемный ты человек. Что ты есть, что тебя нет… Только языком чесать…

– Не нравлюсь? – въедливо поинтересовался Пряхин. – Может, тебе артист нужен? Так скажи, я живо…

– Полно тебе, – отмахнулась Зоя. – Чего кривляешься?

– Нет, ты скажи! – настаивал Пряхин. – Скажи: хочу артиста. Я мигом! – дернувшись, он подбросил вверх плечи и тряско охлопал себя ладонями, будто в цыганском танце. – Ап! – Пряхин застыл, вздернув голову и раскинув руки: просторный пиджак висел на нем, как на жерди. – Похож я на артиста?

– Ерник ты, Миша, – грустно покачала головой Зоя. – Пустозвон. Ломаешься все… Вроде куклы тряпичной.

– Какой есть! – ощерился Пряхин. – А ежели я вам не по нраву, так это поправить можно!

– Ну что ты завелся? – устало спросила Зоя. – Я спать хочу.

– Спать, спать… Только и знаешь, – с досадой попенял Пряхин. Курица.

– Это я курица?! – глаза у подруги стали большими и круглыми. – Ах ты… – от возмущения она потеряла слова. – Да ты сам-то кто?! Или у тебя деньги есть?! Или ты мужик какой-то особенный?! Принц заморский?

– Ну ты чего? Чего? – оторопел Пряхин. – Вожжа, что ли, под хвост попала?

– Да я с тобой на безрыбье только! – клокотала Зоя. – Я б тебя в упор не видала. Тоже мне хахаль! Гляди, как бы ветром не сдуло!

– Ах, ветром?! – медленно и как бы зловеще спросил Пряхин и пошарил глазами по сторонам. – Где мой чемодан?

– Испугал! Ой, не могу, испугал!

– Где мой чемодан? – оцепенело, с железной решительностью повторил Пряхин.

– Да катись ты со своим чемоданом! Вот ты где у меня! – Зоя ладонью провела по горлу.

– Разберемся… – пообещал Пряхин, привычно побросал в чемодан белье и рубахи, снял с вешалки пальто и начальственно, вроде бы с трибуны, помахал рукой. – Привет! Пишите письма!

До утра он дремал в зале ожидания на вокзале. Иногда удавалось уснуть, но даже во сне он понимал, что у него нет крыши над головой, и прежняя мысль о бездомности мучила его во сне и наяву. Вокруг слонялись и, скорчившись, спали люди, вскрикивали во сне дети и, сидя на узлах, бессонно бдели немощные старухи.

"Сколько людей в дороге, мать честная", – думал Пряхин, разглядывая солдат, хныкающих младенцев, деревенских девушек, мужиков в ватниках и прочих людей, которые спали и бродили вокруг или просто сидели, думая о своем.

На свете пруд пруди было неприкаянных и бездомных, как он, у каждого имелась своя причина, но он-то, он чем виноват – острая жалость к себе сквозила в душе навылет, и не было с ней сладу.

Жалость чуть не до слез травила и ела сердце, в пору было завыть или вырваться в крик. Пряхин сидел молчком, сжался, будто на холодном ветру, застыл и окаменел.

К утру он знал, что делать. Пропади она пропадом, такая жизнь, к черту, пора кончать. Значит, так: всех баб побоку, завербуется куда подальше, с первых денег вставит зубы, потом на курорт, а после купит дом. Хоть какой, лишь бы свой… Сам поправит, ежели будет изъян.

Он не трогался с места, сидел неподвижно, твердея в своей решимости, и уже не было человека на свете, который мог бы его отговорить или отвадить, – ни человека, ни другой силы. Впрочем, никто и не собирался.

Пряхин едва дотерпел до утра. За час до открытия он уже топтался у конторы оргнабора и первым сел к столу уполномоченного.

Поезд неделю шел через всю страну. Пряхин часами глазел на глухие леса, поезд то возносился над широкими реками, то пробивал горы: земли вокруг было невпроворот.

Это ж сколько людей надо, чтобы ее обжить, думал Пряхин, вспоминая тесные города, их мельтешение и толчею, и среди прочих мыслей твердил себе настырно: "Сперва зубы, потом курорт, а после – дом".

Во Владивостоке поезд остановился у самой воды: вокзал располагался на берегу бухты Золотой Рог по соседству с причалами, бок о бок с вагонами поднимались борта судов.

Пряхин вышел и обомлел: в бухте царило безостановочное движение буксиры, лихтеры, баркасы, какие-то мелкие посудины, у причалов грузились огромные корабли, теснились палубные надстройки, мачты, антенны, трубы, а над головой, над берегами плыла шумная разноголосица – сдавленные низкие гудки пароходов, лязг вагонных сцепок, перестук колес, звонки портальных кранов, гулкие голоса станционных и портовых динамиков, свистки маневровых тепловозов, гудение тросов, треск лебедок, вопли буксирных сирен; по всему было видно, что живут здесь в беспокойстве и суете.

А вокруг, по склонам высоких сопок, поднимался в поднебесье город, тысячи крыш и окон росли друг над другом на сколько хватало глаз.

"Ничего себе! – задрав голову, озирался по сторонам Пряхин. – Ну и занесло меня…"

Ему казалось – здесь край земли, но вышло, что и это еще не конец: на автобусе Пряхин поехал в Находку.

Океан его оглушил. Конца края не было воде, Пряхин растерялся на таком просторе и присмирел, смешался: по всему неоглядному пространству один за другим катились могучие валы и тяжело, с гулом рушились на каменистый берег. Пряхин явственно ощутил свою малость – песчинка под небесами.

Но как ни странно, за спиной он почувствовал безоглядную свободу стоит лишь захотеть, и пойдешь, пойдешь, вроде бы оборвал путы и теперь все зависит от тебя самого, – живи без оглядки. Он не мог этого понять и думал как умел: "Воля – охренеть можно!"

Ветер с моря обдавал влагой и путал мысли. Океан наполнял грудь беспокойством. "С чего бы это?" – гадал Пряхин и не знал, что и думать. Ветер и океан смущали покой и тревожили кровь. "Уж теперь мне никто не указ, – бесшабашно думал Пряхин, стоя на ветру. – Как захочу, так и будет".

Он как пьяный бродил по берегу, подставляя лицо мелким брызгам, вдыхал запах моря и думал, что вот ведь столько лет жил на свете, а и знать не знал, не ведал такой воли.

А в глубине души скреблась и неотвязно ныла одна мысль: "Сперва зубы, потом курорт, а после – дом!"

Екатериновка смутила его многолюдьем и сумятицей. В пересыльном городке среди бараков в ожидании пароходов толклись и томились тысячи людей. К щитам, на которых вешали объявления, было не подступиться.

"Ах ты, бляха-муха, – озадаченно поозирался Пряхин, так и прозевать недолго". Он заработал локтями, но народ здесь собрался тертый, нахрапом его было не взять.

– Ты куда прешь, щербатый? – спросили его и кинули назад, даже не старались особенно: Пряхин глазом не успел моргнуть, как оказался позади всех.

Он постоял в раздумьях, затих и вроде бы угомонился, но вдруг засвистел пронзительно, принялся бешено плясать – с треском охлопывая себя ладонями, так что все оглянулись в недоумении: толпа воззрилась на нелепого плясуна.

В пляске он двинулся вперед, перед ним расступались, давали дорогу, он оказался под самым щитом. Тут он остановился и с деланным вниманием принялся разглядывать объявления; за ним висела мертвая тишина.

Пряхин обернулся.

– Ну, что пялитесь? Зенки повылазят, – сказал он зрителям.

– Ай да плясун! Ловкач! – засмеялись в толпе и не тронули, снизошли.

Пересылка была веселым местом. Это было скопище всякого люда, у Пряхина разбежались глаза: вокруг сновал разноликий сброд со всей земли, пестрая мешанина, от которой голова шла кругом. Приходил пароход, забирал партию, места тут же занимали другие.

Сезонники маялись от безделья, слонялись в ожидании отправки, а днем, когда была открыта контора, выколачивали авансы, которые тут же пропивали или проигрывали в карты: игра шла день и ночь.

Постояльцы в бараках менялись круглые сутки. Многие спали, не раздеваясь, тут же ели, пили, в комнатах время от времени вспыхивали драки, и тогда по замызганным, черным от грязи, заплеванным полам катались клубки тел, а иногда раздавался дикий вопль, и опытные люди догадывались, что без ножа не обошлось: поножовщина случалась.

День и ночь шла немыслимая круговерть, люди появлялись, исчезали, уступая место другим, прибывали новые – изо дня в день, из ночи в ночь многоликая пестрая масса томилась и колобродила, точно на медленном огне, вскипала иногда, чтобы выпустить пар и вновь ждать и томиться.

Между тем среди безделья и скуки, день и ночь напролет в лагере цвела любовь. Ее крутили без оглядки, напропалую, одурев от существования, в ознобе, в лихорадке, точно всех их, мужчин и женщин, вскоре ждали чума, мор, конец света.

Паровались с налета и в открытую, без утайки, да и что тянуть, если времени в обрез, день-два-три – весь отпущенный срок: один пароход на Курилы, другой на Сахалин…

При таком распорядке всех одолевала спешка, тут не то что ухаживать, познакомиться недосуг. Да и скрыться в лагере было негде, всяк устраивался как мог. Хорошо, конечно, если с соседями повезло, уступят комнату на часок – долг платежом красен. А другому и это роскошь, исхитрится при всех, только бы советами не мешали. Так что тут тебе привычная жизнь едят, пьют, дуются в карты, тренькают на гитарах, и здесь же рядом, на койке, непонятная возня под одеялом.

"Ну и жизнь!" – думал Пряхин, ошалев от пестроты и разнообразия. Но и здесь, среди толчеи и сутолоки, неотвязно сверлила мысль: "Сперва зубы, потом курорт, а после – дом!".

По приезде на другой день Тимка, сосед по комнате, получил аванс и устроил праздник. Надо сказать, общество в комнате подобралось на славу, впрочем, как в других комнатах, в бараке и вообще в городке.

Тимка был тугой крепкий парень, строивший из себя блатного. Пуще всего он боялся, что его не сочтут отпетым, и потому украсил себя татуировками сверх меры и держался так, вроде он вор в законе, хотя на деле был шпаной; целый день он матерился, бренчал на гитаре и утробным жестяным голосом напевал лагерные песни.

Был в комнате еще бродяга без роду, без племени – Проша, и был один брюнет-ученый, то ли физик, то ли химик – Пряхин не разобрал. Ну и сам Пряхин, конечно. Комната на четверых – жильцы-соседи…

Проша был известной личностью, местная знаменитость: он вербовался каждый год, после сезона подавался на зиму в теплые края – в Среднюю Азию, на Кавказ, где обретался без дела до нового сезона. Он был толст, сонлив, жмурился благодушно, но маленькие цепкие глаза на заплывшем лице смотрели колко, как у зверя.

Физик-химик был странной фигурой, хотя здесь видели всяких: часами он стучал руками по дереву, набивал мозоли для каратэ. Он носил бороду, в разговоры не вступал и ни во что не вмешивался; почти все время он лежал на постели и читал маленькие иностранные книжки в ярких глянцевых обложках. Ко всему он не пил и не играл в карты. Но задирать его было нельзя, даром что худ и бледен и по виду книжный червь; двое здоровенных жлобов полезли к нему в туалете и сами были не рады: через секунду оба валялись на полу, никто даже глазом не успел моргнуть. Все называли его академиком.

"Сколько народу всякого!" – думал Пряхин, озираясь. После пляски у доски объявлений его определили весельчаком. Пряхин не возражал: веселых любили. И уже сам он для прочности время от времени подогревал общее мнение: то споет не своим голосом, то взбрыкнет потешно, охлопает себя по-цыгански ладонями или пустится в пляс, дурачась и ломая коленца.

Итак, Тимка получил аванс и устроил праздник.

– Академик, ты будешь? – спросил он у физика-химика, но тот не ответил, молча покачал головой, не отрываясь от книги.

– Хозяин – барин, – покивал на него бродяга Проша.

– А ты? – мрачно повернулся Тимка к Пряхину.

– Я завсегда с народом, – мелко хохотнул Пряхин и на месте отбил чечетку.

Проша зазвал Толика, приятеля из соседнего барака, тот привел четверых женщин, живущих в комнате по соседству. Все уселись на койках вокруг стола, лишь физик-химик лежал безучастно и, казалось, был поглощен чтением.

– Мужчина, а вы что же? – обратилась к нему одна из женщин, но тот не ответил, продолжал читать.

За столом все переглянулись.

– Подруливай к нам, академик, – предложил Пряхин, чтобы развеять зреющую обиду.

– Я не пью, – ответил физик-химик.

– Брезгует, – заметил приглашенный Толик. – Еще надо проверить, что он там читает. Не по-нашему написано.

– Проверяй, – физик-химик протянул ему книгу в яркой обложке.

– А мне ни к чему. Кому надо, те проверят.

– Ну так сбегай, скажи, – предложил физик-химик и уткнулся в книгу.

– Отдыхай, мужики! Отдыхай!.. – встрял бодро Пряхин с одним умыслом: не дай Бог испортят праздник.

– Подумаешь, строит из себя, – обиженно проворчал Толик. – Все мы здесь сезонники.

– Не скажи, – заметил Проша. – Я среди сезонников всяких встречал. И кандидатов, и докторов… Мало ли что кому надо, у каждого свое…

– Мужики, мы это… не по делу… – снова вмешался Пряхин. – Пущай себе читает. Он нам не мешает, мы ему. Поехали…

Они выпили, посидели и снова выпили, стало легко, уютно, накатилось блаженное тепло, и голоса загалдели сбивчиво, вразнобой, как и положено в застолье.

– Хорошо сидим, – радовался Пряхин и улыбался радушно всем, соглашался с каждым – кто бы что ни сказал.

Женщины раскраснелись, громко, жеманно смеялись, кокетничали, но не все, правда, одна сидела спокойно, улыбалась слегка и не хохотала, как прочие. Потому Пряхин и заметил ее.

Волосы темные, лицо живое, но проглядывала в нем давняя усталость, точно жила весело, безоглядно, а потом притомилась, и горести одолели. Конечно, она прошла огонь и воду, Пряхин сразу определил, как говорится, невооруженным глазом: жила – не скучала и хлебнула сполна.

Пряхин заметил, как отбрила она Тимку, когда тот приобнял ее, усмехнулась спокойно:

– Тимофей, ручки у вас шаловливые…

Тимка мотнул головой, словно боднул кого-то, но руки отнял. Позже его развезло, он смотрел на всех пристально, не мигая, и однажды в общем гомоне обратился к соседке:

– Я на тебя глаз положил…

– Очень тронута, – отозвалась она насмешливо.

– Не ломайся, – он положил руку ей на колено, она встала.

– Подвиньтесь, я пересяду, – обратилась она к сидящим напротив; за столом все притихли.

– А ну, сядь! – с угрозой сказал Тимка, беря ее руку.

– Ну что ты, Рая, подумаешь… – укорила ее одна из женщин. – Что особенного?

– Сядь, кому сказал?! – злобно повторил Тимка.

Все видели: он не угомонится, пока она не сядет, но она не садилась, нашла коса на камень. Все молчали и не двигались.

– Хорошо сидим, братцы! – вскинулся в тишине Пряхин, выскочил из-за стола, бойко охлопал себя ладонями:

С неба звездочка упала

Прямо к милому в штаны.

Пусть бы все там оторвало,

Лишь бы не было войны!

Все засмеялись, облегченно задвигались, под шумок Рая обошла стол; когда Пряхин сел, они оказались рядом. Вокруг снова поднялся сбивчивый галдеж, смех, возня.

– Гуляем! – весело сказал ей Пряхин. – Вас Раиса зовут?

– Рая, – ответила она.

– Очень приятно. А меня Михаил. Вы здесь бывали?

– Впервые…

– А ну отвали, щербатый! – неожиданно предложил Тимка.

– Куда? – удивился Пряхин.

– Отвали, я сяду.

– Это почему?!

– Миша, уважь его, – вмешался Проша. – Охота ему здесь сидеть.

– Ну, ежели просит… – неопределенно помялся Пряхин и пересел.

Он заметил, как глянула на него Рая, и отвел глаза.

– А теперь спляши, – приказал Тимка.

– Я?! – оторопел Пряхин.

– Ты! Давай…

– Щас? – Пряхин был в замешательстве, не знал, что делать. Он не прочь был сплясать, но не так, а так было обидно.

Все смотрели на него и ждали, и Рая смотрела, он видел. Пряхин нерешительно встал, отказаться не было сил. Он видел, что все смотрят, и Рая смотрела – невесело, с сожалением, смотрела и ждала, он все еще медлил.

– Тебе что, жалко? – спросил у него Толик. – Гуляем же…

Пряхин неохотно стукнул ногой в пол и вяло охлопал себя ладонями.

– Давай, давай… – подзадорил его Тимка. – Давай, щербатый!

– Жги! – крикнул Толик, прихлопывая в ладоши.

– Ну ладно, будет вам, – неожиданно вмешалась Рая. – Хватит.

– А чего? – лениво спросил Тимка. – Пусть пляшет…

– Ладно тебе! – прикрикнула на него Рая. – Чего куражишься?! – она повернулась к Пряхину. – А ты садись, – и добавила едко. – Плясун!

Пряхин сел, у него было такое чувство, будто босой ногой ступил в коровью лепешку. Но еще гаже было оттого, что случилось все у нее на глазах. Он понурился, сам себе стал противен – хоть беги.

"Всяк и каждый ноги об меня вытирает, – думал он, горечь драла и щипала горло. – Любой, кому не лень, в дерьмо меня мордой тычет. А я терплю".

Он и впрямь готов был заплакать, отвести душу слезами, и заплакал бы, не будь здесь чужих.

Между тем за столом снова выпили, загалдели, пошел прежний сбивчивый разговор, поднялся смех и гомон. Тимка щипал струны гитары.

Опять сумятица, разнобой голосов, пьяный путаный галдеж, но для Пряхина не было уже уюта в застолье, на сердце скребли кошки.

В общей неразберихе Рая подсела к нему, заглянула в лицо.

– Что загрустил, плясун? – засмеялась она и толкнула его плечом.

– С чего вы взяли? – он старался не смотреть на нее.

– Да уж вижу. Что, тошно?

Пряхин уклончиво пожал плечами, не признаваться же, в самом деле.

– А зачем терпел? – спросила она. – Не хотел, не плясал бы.

– Неудобно… У нас вроде застолье, компания, а я ломаюсь…

– Эх ты… – попеняла она с жалостью. – Ведь измывались над тобой.

Его стала разбирать злость, он почувствовал в крови зуд – всего проняло.

– А тебе-то что?! – неожиданно спросил он. – Тебе что за дело?! Ты-то чего лезешь?! На жалость берешь?!

– Хорош… – с усмешкой покачала она головой.

– Мое дело! Чего вяжешься?!

– Вон как заговорил…

– Видали мы таких! – расходился Пряхин. – В душу лезешь?!

– Угомонись! – нахмурилась она. – Сам не знаешь, что говоришь.

– Знаю! Плясал – значит, хотел! Веселье у нас! Гулянка! – Пряхин вскочил и пустился в пляс.

Он плясал, выламываясь, свистел пронзительно, подбадривал себя криком на разные голоса: было что-то дикое, пропащее в этой пляске, гиблое, он плясал так, будто с треском рвал себя на куски, вот допляшет – и конец, больше незачем жить.

– Перестань, – сказала ему тихо Рая, но он не слышал, бешено кружил, задыхаясь. Сил уже не было, он едва держался на ногах, дергался и почти падал.

– Оставьте его, – с тревогой сказала Рая.

– Пусть пляшет, – отозвался Тимка. – Давай, щербатый…

За столом все шумно закричали, загикали, подбадривая плясуна, прихлопывали сообща, а Пряхин, бледный, едва живой, мокрый и задыхающийся, хрипел, выбиваясь из сил, корчился и, казалось, рухнет вот-вот, как загнанная лошадь.

– Остановите его! – кинулась Рая к физику-химику, который по-прежнему невозмутимо лежал, читая.

Физик-химик на мгновение отвел книгу в сторону, глядя ясными трезвыми глазами и отвернулся без единого слова, вновь уставился в книгу.

– Ах, ты!.. – кинула ему Рая и повисла на Пряхине, толкнула его на койку и придавила, навалившись. Он замер, обессиленно дыша всей грудью. Рая дала ему воды, он выпил, откинулся на подушку и затих.

– Жалеешь? – насмешливо спросил у нее Толик.

– Жалею, – отозвалась она.

Веселье в комнате пошло на убыль. Вяло переговаривались, томились, но никто не решался встать и уйти. Да и куда идти, если некуда, уж лучше коротать время здесь, чем разбрестись по своим углам: сообща худо, а в одиночку и вовсе невмоготу.

На дворе был поздний вечер, горели окна бараков, и казалось, огни врезаны в кромешную темень, горят, не давая света.

Пряхин отдышался и сел.

– Ну как, оклемался? – спросил Проша.

– Вроде ничего, – усмехнулся Пряхин. – Можно сызнова.

Он сел к столу, но сидел тихо, оцепенело, точно его оглушили, и он никак не может прийти в себя. Тимку потянуло на песни, он запел ненатуральным жестяным голосом про нары и охрану и вскоре навел на всех скуку.

Пряхин слушал, подперев рукой щеку; невнятное смущение испытывал он смущение, которого не знал раньше. Ему было неловко перед этой женщиной, хотя, казалось бы, что особенного, а тем более – здесь. Ведь и впрямь ничего не стряслось – мало ли бывает, но сидишь, как пришибленный, глаз не поднять.

Его мучил стыд и не слабел, нет, а чем дальше, тем больше рос и взбухал. Пряхина тянуло поговорить с ней, потолковать о том о сем, но, странное дело, – не знал как.

Никогда он не задумывался о таких пустяках, выходило само собой, а сейчас – на тебе, не знает, как подступиться, извелся весь.

– Щас бы чаю, – пробормотал Пряхин едва слышно.

– У меня в бараке заварка есть, – ответила Рая так же тихо. – Кипяток нужен.

– У соседей кипятильник имеется…

– Поздно уже, спят, наверное.

– Тогда перебьемся, – усмехнулся Пряхин.

Тимка внезапно бросил петь – звякнула и заныла тонко струна – и неожиданно предложил:

– А ну выйдем, щербатый!

– Ты чего? – опешил Пряхин.

– Поговорить надо! Выходи!

Идти Пряхин не хотел. Он чувствовал, как ослабли ноги, противный холодок тронул сердце. Пряхин знал, что с Тимкой ему не сладить, козырей нет; он вообще избегал потасовок, обходил стороной и, если пахло дракой, уступал.

– Выходи! – бешено повторил Тимка.

Пряхин не знал, что делать. Ему стало неуютно и зябко, он всегда робел и сникал перед таким напором, чувствовал себя раздетым на морозе.

– Тимофей! Миша! – закудахтали женщины, но Рая молчала, рта не раскрыла.

– Ты, щербатый, не возникай! А то я враз рога обломаю! – с яростью надвинулся Тимка. – Клинья подбиваешь?!

Пряхин растерянно молчал. Он знал, что она смотрит на него, но поделать с собой ничего не мог, страх был сильнее.

– Здесь я пахать буду, понял?! – напирал Тимка. – Понял, щербатый?

– Понял, – тихо ответил Пряхин.

Все решили, что на этом конец, но неожиданно вмешалась Рая.

– Пахарь, значит? – спросила она Тимку. – Пахарь, да? А ты меня спросил?! Мое согласие?!

– Ничего, разберемся, – ответил Тимка.

– Да хоть разбирайся, хоть нет – погань ты! Мразь! – она обратилась к Пряхину. – А ты что молчишь?! Мужик называется! Тошно мне на тебя глядеть. Хоть бы голос подал…

– Я ему подам, – пригрозил Тимка.

– Не бузи, – ответила она. – Стоящий мужик тебя по стене размажет, падаль! – Рая вышла из комнаты.

Все сидели в молчании. Стало так тихо, что слышно было, как за окном посвистывает ветер.

Это был сырой весенний ветер Японского моря, гнавший волну в бухте Находки; он насквозь продувал Внутреннюю Гавань и летел дальше, на север, в Сучанскую долину, за которой слабел, угасал и терялся в глухих распадках Сихотэ-Алиня.

Ветер нес влагу и запах моря и вызывал смятение, потому что внятно помнилось открытое неоглядное пространство – там, откуда он прилетел.

Пряхин поникше сидел за столом. В комнате происходило какое-то движение, разговоры, кто-то входил, выходил – Пряхин не замечал. Было тошно и муторно, едкая горечь скреблась и саднила в груди, на плечи давила каменная тяжесть – пальцем не шевельнуть, чернота в глазах. Но самое главное – никого не хотелось видеть, до одури, до рвоты, а тем более встречаться взглядом или говорить.

Гости ушли, но Толик вскоре вернулся, и они допили остатки; Пряхин пить не стал – такого с ним не бывало.

– Совсем мужик скис, – заметил Проша. – А бабенка ничего…

– Я б не прочь с ней сразиться, – вставил Толик.

– Кишка тонка, – засмеялся Проша.

Они посидели, вяло покидались словами, и Проша объявил:

– Мужики, пора ночевать… Надо сговориться, кто с кем.

– Я не в счет, к своей пойду, – отозвался Толик.

– Понятно… Хорошо устроился, – Проша глянул на остальных. – Как народ? Давайте заявки…

– Как это? – непонимающе поднял голову Пряхин.

– О, сразу очнулся, – показал на него Проша. – Не прикидывайся. Нас трое, их трое, надо решить.

– А они знают? – Пряхин пребывал в растерянности.

– Узнают, – развеселился Проша. – Телеграмму пошлем.

– Закройся, щербатый, – предложил Пряхину Тимка.

– А вы их спросили? – не унимался Пряхин.

– Спросим, спросим… – пообещал Проша. – Собрание устроим.

– Малохольный, – Толик показал на Пряхина и покрутил пальцем у виска.

– Ну ты, хмырь!.. – мрачно глянул на Пряхина Тимка. – Не хочешь, ходи голодный.

– Силком, что ли? – вертел на всех головой Пряхин.

– Зачем? – усмехнулся Проша. – Большинством голосов.

– Да он тронутый! – пятился на Михаила Толик.

– А ежели они против? – спросил Пряхин.

– Уговорим, – добродушно объяснил Проша. – Слушали-постановили…

Они стали переговариваться, Пряхин сидел неподвижно, погруженный в раздумья.

– Дерьмо, – неожиданно сказал он без адреса. Помолчал и скованно повторил:

– Дерьмо.

– Ты чего? – прищурился Проша. – Нехорошо, кореш…

– Дерьмо, – в лицо ему сказал Пряхин.

– Слушай, придурок… – начал было Толик, но Пряхин его перебил:

– Дерьмо.

– Ах, ты, падло! – взвился Тимка. – Да я тебе…

– Дерьмо, – повернулся к нему Пряхин.

Он знал, что ему несдобровать, хотя мог еще унести ноги, кинуться в дверь и сбежать, но рано или поздно нужно держать ответ: беги не беги, а платить придется. Он обернулся к лежащему на кровати физику-химику и сказал:

– И ты дерьмо.

Пряхин наперед знал, что пощады не будет, свое он получит, но не жалел ни о чем, лишь повторил снова:

– Все вы тут дерьмо.

Они избили его, Пряхин не сопротивлялся. Позже он с трудом поднялся с грязного, заплеванного пола и медленно побрел прочь.

На дворе темнота была не такой кромешной, какой казалась из комнаты, в селе тускло светились редкие огни.

Дул сырой ветер, погода была промозглая, но – странное дело! – в душу снизошел покой. Вот ведь как оказалось – места живого нет, лицо вспухло, а испытываешь облегчение, будто повезло.

Он чувствовал непонятную свободу, даром что еле двигался, но стало легко, словно отдал все долги и уладил дела: никому ничего не должен.

Пряхин побрел за бараки, он еще днем приметил укромное место, где лежали на земле ящики, отыскал их и сел, в комок сжался. Откуда ни возьмись, появилась стайка собак, они послонялись вокруг и легли рядом, видно, приняли за своего.

Он подумал, что они правы, он один из них – ни кола, ни двора, ни будки своей, ни миски.

Неожиданно собаки чутко подняли уши, заворчали глухо, потом вскинулись в звонком лае; Пряхин их усмирил – цыкнул, и они умолкли, словно признали в нем хозяина.

Кто-то медленно приблизился, и Пряхин, не зная еще, догадался, кто идет.

Рая молча села на ящик и посидела смирно, куталась в платок, зябко горбила плечи.

– Схлопотал? – спросила она.

Пряхин не ответил, жевал разбитые губы.

– Что молчишь? Загордился?

– А что говорить? Сама видишь…

Она пригляделась в темноте, выпростала из рукава руку и мягко ощупала его лицо и голову:

– Больно?

– Есть маленько, – поморщился Пряхин, готовый и дальше терпеть, лишь бы она касалась его рукой.

– Я сейчас, – сказала она и ушла в темноту.

Он не знал, сколько прошло времени, она вернулась, в руках у нее белело полотенце, край был мокрым, и она осторожно отерла ему лицо.

– Ну как, жить буду? – спросил Пряхин.

Она усмехнулась, покачала головой:

– Шутник… Легко еще отделался.

– Ничего себе – легко! Скособочился весь, морда на сторону…

– Заживет. Могло быть хуже.

– Я им тоже насовал будь здоров! – не удержался Пряхин.

– Да ладно тебе – насовал… Спасибо, что ноги унес.

– Они свое получили, – настаивал Пряхин. – Меня на кривой козе не объедешь.

– Вот порода… – покачала головой Рая. – Сам еле жив, а туда же… Ну, мужики!..

– Больно много ты знаешь о мужиках!

– Знаю, – спокойно подтвердила Рая. – Я, Миша, опытная. Три раза замужем была.

– Ничо себе! Чо так много?

– Искала…

– Нашла?

– Перевелись настоящие мужики.

– Так уж перевелись?

– Перевелись. Три раза ошиблась, – призналась Рая и усмехнулась. – А ты, видно, подруг и не считал, а, Миша?

– Считал. Со счета сбился, – засмеялся Пряхин.

Была поздняя ночь, но городок не спал, доносились голоса, крики, пение, звенела гитара. Вдали за дворами катился по селу лай, лежащие у ног собаки то и дело поднимали головы и сторожко прядали ушами.

– Зря я ушла, – посетовала Рая. – При мне обошлось бы.

– Навряд ли… У нас спор вышел.

– О чем?

– О международном положении.

Она даже отодвинулась от неожиданности, глянула на него оторопело: горящие окна светлыми точками отразились в ее глазах.

– Что ты плетешь?! – не поверила она.

– Почему плету? О политике спорили.

Некоторое время держалась тишина, Рая как бы приходила в себя.

– Я ведь все знаю, Миша, – сообщила она тихо.

Руль нахмурился и ответил с досадой:

– Знаешь – нечего спрашивать.

– Что ты за человек, Миша? – так же тихо спросила Рая. – Ты же знал, что они тебя изобьют.

Он молчал, словно его приперли к стене, гадал, что ответить, и наконец признался с досадой:

– Ну, знал…

– Так какого же черта?! – возмутилась Рая. – Говори прямо: так и так!

– А кому это интересно? – вяло возразил он.

– Дурень ты, дурень… – скорбно покивала она и глянула на него с сожалением. – Дурень!

– Это еще почему? – капризно, как избалованный ребенок, поинтересовался Пряхин.

– Ломаешься много.

– Ну ты уж скажешь! – игриво хохотнул Пряхин. – И откуда ты такая умная?

– Из Смоленска, – ответила она.

– Не бывал, – покачал головой Пряхин. – А я из Кинешмы.

И неожиданно для себя сказал:

– Я там директором был.

– Директором? – удивилась Рая.

– Ага, – кивнул Руль. – На заводе. Меня там каждая собака знает.

– Трепач, – сказала Рая насмешливо, но без зла. – Какой из тебя директор, ты сам подумай? Директор!..

– Бывший… – неуверенно заметил Руль.

Рая засмеялась:

– А сюда тебя каким ветром занесло? Выгнали?

– Сам бросил. Надоело.

– Надоело? В сезонники подался? – смеялась она. – Очень ты врать горазд, Миша. Хоть бы меру знал. Кто ж тебе поверит, что ты директор?

– Пущай не верят. Я-то знаю.

– Ты на руки свои посмотри…

– Ну что – руки? Днем я директор, а в свободное время кем хошь могу быть.

– И кем же ты был?

– Плотничал. Кому штакетник поставлю, кому замок врежу, кому полы настелю… А что – имею право!

– Подрабатывал?

– Ну да, где какая халтура подвернется.

– Молодец! Трудолюбивый… У вас там каждый директор так?

– Многие. А в Смоленске как?

– У нас если директор, только этим и занимается. Совсем обленились.

– Смотри ты! У меня один кореш, тоже директор, по выходным сантехником дежурит. Не веришь?

– Верю.

– Ну то-то. Многие не верят.

Они помолчали. Свежий ветер со стороны Находки гонял по двору клочья газет.

– Миша, а ты часто врешь? – поинтересовалась Рая.

– Часто, – беспечно признал Пряхин.

– Зачем?

– А интересно. Живешь, хлеб жуешь – скука. А так… вроде веселее.

Ветер загнал газету под ящик и устроил ей трепку, бумага билась на ветру, как живая.

– А ты как жила? – спросил Пряхин.

– Я? – Рая задумалась, наклонив голову и опустив лицо. – По-разному, Миша. Всяко бывало.

– А сюда зачем?

– Нужда заставила.

Она рассказала, как работала в магазине и в ревизию обнаружилась недостача; пришлось влезть в долги, а потом вербоваться, чтобы отдать.

Конечно, она видала виды, он сразу понял, да она и сама не скрывала; с первого взгляда было ясно, чего-чего, а опыта ей не занимать. Но Пряхин ее не судил, он вообще никого не судил, не имел привычки: дело такое жизнь!

Поначалу больше молчали, постепенно разговорились. Рае случалось кочевать, работала где и кем придется, как и он, была перекати-поле, не имела своей крыши, мыкалась по чужим углам – натерпелась.

И ей, и ему было что рассказать. Никто из них не таился в ту ночь, говорили до рассвета. И то ли ночная свежесть была причиной, то ли темнота, скрывавшая лица, но каждый из них не лукавил в ту ночь, говорил открыто и без оглядки, как редко приходится нам в нашем грешном существовании.

И он, и она терпели вдоволь, теряли и хлебали сполна, жизнь их была пестрой, переменчивой, разноликой – всего вдоволь.

Пряхин впервые рассказал о себе без утайки. Он сам диву давался: больше в эту ночь он не врал и не хвастал, говорил все как есть, без притворства.

Спать не хотелось. Накатила редкая бессонная ясность, сна ни в одном глазу, и можно толковать без спешки – когда еще доведется.

Погода не располагала к долгому разговору, на дворе было сыро, ветрено, пробирал холод, да и разговор у них был не из веселых – толковали о своей жизни, какое уж тут веселье. Но, окоченев, они говорили час за часом.

К утру им казалось – они давно знают друг друга. В кое время бывает у нас возможность открыться кому-то, сокровенное слово редко вырывается наружу, и еще реже услышит его чужая душа, услышит и отзовется. И уж если случилось – радуйся, повезло.

Ночь повернула к рассвету. Волосы стали волглыми, холод проникал под одежду, на востоке слабо посветлело небо.

Городок спал глубоким сном. К этому времени все угомонилось, обитателей бараков сморило тяжкое забытье: в смрадной духоте невесомо и зыбко плыли тысячи снов – тайные мысли, голоса, смутные призрачные картины.

– Светает, – сказала Рая.

Пряхин с сожалением кивнул. За ночь они поговорили о многом, однако времени не хватило: весенняя ночь коротка.

Казалось, они не сказали и доли того, что хотели, а уже брезжил рассвет и нужно было расстаться.

Вся огромная масса ночующих здесь людей отсыпалась напоследок, прежде чем отправиться дальше, до самого предела земли; то был их последний ночлег на материке.

Рассвет тихо крался над побережьем, разливался, набирал ясности, новый день затоплял долины, тесня ночь в глубь материка.

Пряхин и Рая неподвижно сидели в тишине, их клонило в сон, но расходиться не хотелось. Им казалось, что-то произошло, что – они сами не знали; была некая новизна, какая-то перемена, хотя ничего не изменилось и все осталось по-прежнему.

– Пора… – вздохнула Рая и встала с трудом: руки-ноги свело.

Пряхин молча поднялся. Он не хотел уходить, но покорно встал, готовый сделать, как скажет она.

Минувшая ночь жила в них обоих, но был какой-то безотчетный страх, будто стоит им разойтись – все исчезнет, канет, словно в воду.

– Иди, – тихо велела Рая. – После свидимся.

Он скованно кивнул и, похоже, пребывал в сомнении, как поступить – не возразить ли? – но не решился, смолчал.

Он как будто боялся словами испортить прощание, молчал, робея, точно набрал в рот воды, и сам в это не верил – никогда с ним подобного не случалось.

Отойдя, Пряхин вдруг вспомнил что-то и окликнул ее:

– Рая, ты на курорте бывала?

– Бывала, а что?

– Ничего, это я так…

Они отправились к своим баракам, на полпути обернулись и, улыбнувшись, помахали друг другу; так и запомнились навсегда – он ей, она ему: взмах руки и улыбка в рассветном тумане.

Барак спал, тишину нарушал громкий храп, доносившийся из дверей. В комнате было душно, спертый воздух напоминал жидкое тесто. Постояльцы лежали в неудобных позах, во сне все изнемогали от духоты и вони, дышали тяжело, и казалось, не выдержат, задохнутся.

Один физик-химик без подушки лежал на спине, прямой, отрешенный, уставя бледное лицо вверх и вытянув руки по одеялу; он дышал легко и ровно, будто спал на лугу, и даже мнилось, что он не здесь, со всеми, а отдельно, сам по себе, и в отличие от остальных занят чем-то иным, своим.

Пряхин лег, не раздеваясь, – все равно утро. Засыпая, он вспомнил Раю, ночной разговор и улыбнулся, ошеломленный непривычным чувством новизны.

Он не знал, сколько прошло времени, спал как убитый и проснулся от того, что кто-то толкал его:

– Миша, проснись! Миша!.. Да проснись же ты, охломон! Шатается неизвестно где, потом не добудишься!

Пряхин открыл глаза: его тормошил Проша.

– Вставай, ехать надо!

– Куда? – не понял Пряхин и пялился недоуменно.

– Совсем ополоумел… Давай быстро, тут не ждут!

Пряхин вскочил, покружил по комнате, схватил чемодан и, не умываясь, как был, сонный и мятый, очумело кинулся в дверь.

Сезонники уже сидели в автобусе, сухой белесый дым мотора поднимался и таял в тумане. Пряхин поставил чемодан и сел, растирая лицо и горбясь от холода. Он лениво зевал, тянулся спросонья, грел дыханием руки.

– Что это они вздумали спозаранку? – спросил он недовольно.

– Тебя не спросили, – огрызнулся Проша.

– Спать охота…

– Успеешь. Пароход пришел.

– Как? – не понял Пряхин.

– Отплываем, – пожал плечами сосед.

Пряхин замер. Он вдруг остро, до боли, точно кто-то ударил ножом, вспомнил, что происходит: до него дошло, что он уезжает. Едва он понял это, сжалось сердце, он чуть не задохнулся.

Он уезжал, а она оставалась, и не сегодня-завтра придет другой пароход за ней.

Пряхин вскочил, хотел кинуться в дверь, но не успел: дверь захлопнулась, автобус тронулся с места.

– Ты чего? – сонливо спросил Проша. – Забыл что?

– Забыл, – скованно сказал Пряхин.

– Теперь уже поздно.

Он и сам знал, что поздно. Пряхин был в каком-то странном оцепенении, смертная тоска теснила грудь, щемила – вздохнуть больно. Только и оставалось, что сжаться в комок и застыть, не шевелиться, терпеть до упора, пока не отпустит; вот только воздуха мало, дышать нечем.

До осени Пряхин работал в рыбном порту на Сахалине, Рая была на острове Шикотан. Она приехала в Екатериновку в октябре, но в пересыльном городке о Пряхине никто ничего не знал, и она отправилась дальше, в Смоленск: нужно было раздать долги.

Спустя неделю в Екатериновку вернулся Пряхин, ему сказали, что его спрашивала какая-то женщина. Он кинулся искать, не нашел, конечно, и принялся искать наугад в портах и на рыбозаводах.

Спустя три месяца Рая вернулась, ей передали, что он ищет ее, и тогда она тоже стала искать. Они переезжали с места на место, спрашивая друг о друге.

Тем временем подошел новый сезон – они так и не встретились. Они вновь завербовались, Пряхин – матросом на сейнер, Рая – на краболов. Перед путиной каждый из них побывал в Екатериновке, правда, в разные дни: везенье вновь обошло их, они разминулись.

Осенью после сезона и он, и она продолжали искать.

И вот уже три сезона они ищут по всему побережью, хотя каждый из них понимает, что пора бросить. И он, и она не раз назначали себе последний срок, но подходил новый сезон, и вновь оживала надежда.

В поисках они исколесили весь Дальний Восток, но встретиться им не удалось, и в глубине души они знали, что вряд ли удастся. Да и то сказать – в этих краях, где пространства вдоволь и больше, а люди снуют с места на место, искать человека все равно что иголку в сене.

На побережье и островах о них уже шла молва. Она раскатилась далеко, до самых глухих углов. Я встречал их – его и ее, они расспрашивали меня, как расспрашивали всех, но проку от меня им не случилось: я встречал их порознь, в разное время.

В последнюю осень Пряхин решил твердо: хватит, пора… Пора ехать на запад, в родные места, пора вставить зубы, съездить на курорт и купить дом, как задумано. Пора…

Он знал, что нечего ждать и нельзя надеяться, и она тоже знала.

Но снова после зимы открылась весна, впереди маячил новый сезон, и вместе с ним вновь брезжила надежда.