Узкий соланский меч с чашеобразной гардой, легкий и удивительно прочный, не стал парировать восходящий удар, лишь мягко, как учил Мильвио, скользнул по другому клинку, чуть смещая, открывая пространство достаточное для ответной атаки. Девушка быстро отступила вправо, выворачивая запястье, нанесла укол.

«Цапля охотится на рыбу в камышах».

Враг не ожидал от нее такой стремительности, едва не пропустил выпад, но в последний миг успел развернуться, уходя с линии удара. Шерон, предугадав, что последует за этим, снова сместилась, ловко балансируя на треснувших камнях сторожевой площадки древней крепостной башни.

Ее противник, мускулистый седеющий карифец, оскалился и перешел в наступление.

«Цапля стоит на одной ноге», «Цапля вытягивает шею», «Цапля следит за облаками» — ей постоянно приходилось использовать высокие стойки, чтобы защитить голову и шею.

Свободная рубашка из тонкой ткани намокла от пота, липла к спине, сердце билось загнанно, а руки из-за долгой схватки начали уставать. Она понимала, что пора заканчивать бой, до того, как жара высосет из нее все без остатка.

Мечи столкнулись, и «цапля взмахнула крыльями», а через удар сердца «погналась за стрекозой, огибая холм». Ее клинок, точно проворный мотылек, скользнул в открывшуюся брешь.

— Ух! — сказала Шерон спустя мгновение, получив болезненный удар в плечо, и опустила оружие, признавая проигрыш. — Но как?! Я была уверена.

— Уверенности мало. Нужны еще знания. Никогда не используй укол из такой стойки, особенно против того, кто опытнее тебя. Во время него ты открыта. Здесь. И здесь. Более слабого ты убьешь, но не опытного воина. Этот удар опасен не только для того, кому он предназначается…

— «…но и для того, кто его наносит, ибо открывает его противнику. Даже раненый и даже убитый, но все еще живой враг может нанести удар и забрать тебя с собой», — процитировала она старый учебник.

— Правильно. Но в этот раз у тебя все почти получилось. Ты была быстра, госпожа. Очень-очень быстра. И спокойна. Я доволен, как проходят наши уроки.

Убрав меч в ножны, мастер клинка продолжил:

— Ты учишься, с каждым месяцем становишься лучше. И начинаешь просчитывать на несколько ходов вперед. Я видел, ты плела свое кружево последние минуты, вынуждая меня открыться. И у тебя почти получилось. Со временем ты поймешь, кто опасен и как против него надо действовать. Не расстраивайся из-за неудачи. Она тоже часть обучения.

— Спасибо, Шамси. Ты хороший учитель.

Он степенно кивнул, принимая ее благодарность, но на смуглом лице не появилось и намека на улыбку. Карифец считал, что проявление лишних эмоций совсем не красит его седины.

Сперва это немного смущало Шерон, она никак не могла понять человека, которого нашла для нее Лавиани, но затем научилась читать по глазам. Он был мастером короткого меча, требовательным и порой даже жестоким, но терпеливым и готовым объяснять до бесконечности. А ведь поначалу указывающая была против предложения сойки.

Тот разговор произошел много месяцев назад, после очередной тренировки, когда к вечеру вся спина Шерон оказалась покрыта темными синяками от деревянного меча Лавиани.

— Я все время тебе проигрываю, — сказала девушка, когда та обрабатывала «побои» едкой мазью, остро пахнущей смолистыми травами.

— А чего ты хочешь, рыба полосатая? — возмутилась собеседница. — Чтобы я тебе подыграла? Сдалась? Ну ладно, вот она я. Иди, ткни в меня своей палкой, если тебе от этого станет легче. Но в реальном бою никто не будет играть с тобой в поддавки. Я стараюсь подготовить тебя к настоящей схватке, и в ней, хоть для тебя это и является сюрпризом, как я посмотрю — все быстро, больно и очень жестоко.

— Я о том, что мне иногда кажется — все зря. Ты стремительная, и я просто не успеваю за тобой. Иногда даже движения не успеваю рассмотреть.

— Я этим занимаюсь с детства, и меня тренировал лучший убийца Пубира. А ты девочка с окраины мира, которая сражается с заблудившимися, а не с живыми людьми. По мне, тебе бы и дальше делать лишь то, что у тебя получается удачнее всего.

— Уж поверь, я тоже бы этого хотела. Заблудившиеся куда более простые противники, чем ты. Беда только в том, что они в Нимаде, а мы с тобой в Эльвате, в противоположной части света.

— Ладно. Это я так… ворчу, — буркнула сойка. — Ты, конечно, права, что начала заниматься, а Фламинго прав, что поддержал твою идею обучиться управляться с оружием. При нашем безумном образе жизни скорее встретишь живого человека с мечом в руках, чем мертвеца с волчьими зубами. Но сейчас ты просто торопишь события. Еще и года не прошло, как на берегу Бренна ты первый раз взялась за фехтование. И все равно твой прогресс впечатляет.

— Тебя впечатляет? — с иронией спросила девушка.

— Ну это я так… чтобы показаться вежливой, сказала, — признала Лавиани и усмехнулась.

— Вот это больше на тебя похоже, а то я уже начала думать, что передо мной шаутт, принявший твой облик, — мрачно произнесла указывающая, стараясь не обращать внимания на боль в спине.

— Язвишь, девочка? Хорошо. Найду я тебе мастера фехтования, — внезапно решила Лавиани. — Все. Надевай рубашку. За два дня заживет.

— Что? — Шерон не поверила своим ушам. — Зачем мне кто-то, когда есть ты?

Бывшая убийца Ночного клана помолчала, прежде чем ответить:

— Я плохой учитель. Раздражительна. Нетерпелива. И часто излишне жестока. Была бы ты парнем, и я бы сочла, что ты перетерпишь мои «уроки». Но ты мелкая девчонка, и когда-нибудь я сломаю тебе ребра или хребет только из-за своего дурного настроения. Тебе нужен тот, кто зарабатывает этим ремеслом и продолжит обучать тебя южной школе меча, раз уж Мильвио начал это делать.

Шерон затянула завязки на рукавах, задумчиво посмотрела на собеседницу:

— Может, я и мелкая девчонка, но давно уже не маленькая. Что происходит, Лавиани?

Та хмыкнула и села на подоконник, слушая, как шумят вечерние улицы Эльвата, оживающие после тяжелого дневного пекла.

— Правда в том, что мне надо оставить город на какое-то время.

Указывающая нахмурилась, но прежде, чем ответить, вымыла руки в металлическом тазу, думая о том, что нагревшаяся за день вода совершенно не освежает.

— У нас неприятности?

— Нет.

— У тебя неприятности?

— Не думаю.

— Шестеро! Ты можешь хоть раз ответить прямо?!

— Не злись, девочка. — Шерон готова была поклясться, что ей послышалась неуверенность в голосе сойки. — Ты знаешь, что я ничего не делаю без веских причин. Это важно для будущего, и мне придется уйти.

— Я могу пойти с тобой?

Ответ она прочитала по лицу.

— Хорошо, — вздохнула девушка. — Значит, я остаюсь в компании Бланки.

Обе не сговариваясь хмыкнули, говоря тем самым, что удовольствие общаться с госпожой Эрбет крайне сомнительно.

— Ты вернешься?

— Конечно вернусь! — возмутилась сойка. — А ты будешь ждать меня здесь. И меня, и Мильвио. Он тоже появится рано или поздно.

«Но не Тэо», — с печалью подумала девушка, а вслух сказала:

— Сколько тебя не будет?

— Три месяца на дорогу туда и обратно, — пообещала сойка. — Максимум четыре. Я уйду, когда найду для тебя подходящего учителя, чтобы ты не теряла времени даром. Продолжишь осваивать клинок. Но пообещай, что, пока меня не будет, ты не станешь делать глупости и то, ради чего нас сюда привел Мильвио.

— Обещаю, — легко согласилась указывающая. — Без вас я вряд ли смогу добиться хоть какого-то успеха.

Думая об этом разговоре сейчас, Шерон подняла объемную флягу, принесенную Шамси, и сделала несколько скупых глотков, чувствуя слабую горечь на языке от трав, на которых была настояна вода.

Прошло не три месяца. И даже не четыре. С тех пор как Лавиани отправилась в путь, минуло полгода, и девушка была в отчаянии, не зная, увидит ли она хоть кого-то из своих друзей.

Тех, кого давно считала своей семьей.

Ей оставалось самое сложное — ждать.

Она не любила этого. И боялась.

Когда-то… казалось, уже в прошлой жизни… она ждала Димитра, уходившего в море и возвращавшегося с уловом. В конце концов море не вернуло мужа домой, отдало уинам, и Шерон помнила ту боль, что надолго поселилась в ее сердце.

Ожидание хуже мучений. И вот оно стало смыслом ее жизни. Теперь ей приходилось ждать острую на язык сойку. Ждать великого волшебника, так много рассказавшего ей о прошлой эпохе. И… Тэо. Тэо она тоже ждала, пускай и почти потеряла надежду на его возвращение.

Девушка осторожно села на край стены, свесив ноги в пустоту и разглядывая кварталы.

Уроженка Летоса, она так и не смогла привыкнуть к жаре Карифа, порой казавшейся ей нереальной, а порой… ужасной. В ее герцогстве, стране нескончаемых дождей, туманов и затяжных зимних штормов, тепло редкого и скоротечного лета было праздником, но она и подумать не могла, что на юге обитаемого континента это самое «тепло» длится вечно, а иной раз и убивает неосторожного.

За долгий, невыносимо жаркий день солнце устало быть чудовищем, ослепительно-белым и таким раскаленным, что, казалось, от его лучей должен лопнуть череп, стоит лишь покинуть спасительную тень. Теперь оно с величавостью каравана туаре, бредущего от оазиса к оазису, медленно клонилось к горизонту, остывая и позволяя людям оставить дома, встречая скорую ночную «прохладу».

Ее до сих пор потрясала столица Карифа, помнящая Тиона, встречавшая Гвинта и Лавьенду, пережившая Катаклизм, почти утонувшая в жестоких песках, но выбравшаяся из них цветущим садом.

Он раскинулся в широкой долине, окруженной старыми красноватыми утесами, раскаляемыми солнцем, точно металл в кузнечном горне. За ними начиналась губительная пустыня, протянувшаяся до Песчаного моря, состоящая из барханов, скал, мертвых камней и редких живых островков, казавшихся изумрудным ожерельем на теле древней мумии.

Эльват был огромным городом, переждавшим все беды этого мира и устоявшим после раскола Единого королевства. Его жители не ушли, здания не остались заброшенными, и их не источило время, как многие другие города континента. Столица герцогства лишь росла из века в век, расползаясь по долине вместе с оросительными каналами, финиковыми рощами, каскадными полями и искусственными озерами.

Здесь, в сердце Феннефат, Дыхания Смерти, как называли появившуюся после Катаклизма пустыню, люди научились получать воду, вгрызаясь в землю, буря ее и добывая из скважин скрытый в глубине бесценный дар.

Шерон была удивлена, какую колоссальную работу проделали карифцы, чтобы несмотря на жаркий климат, превратить каменистую пустошь в зеленую долину. Сюда был вложен труд и жизни множества поколений, что тысячелетие восстанавливали величие своей страны, пришедшей в упадок после Войны Гнева.

Башня, на плоской крыше которой Шамси учил девушку искусству меча, раньше входила в систему городских укреплений, но давно уже была поглощена разросшимся Эльватом, оказавшись далеко от периметра внешних стен, в районе Лиловых Цветов, совсем рядом с огромным Верблюжьим рынком.

К ней еще много веков назад пристроили дома, перестали считать важным опорным пунктом, отдав на откуп людям, служившим в гвардии и вышедшим на пенсию. Внизу открылся постоялый двор, над ним жили несколько семей, а на смотровой площадке Шамси, когда-то тренировавший солдат, теперь преподавал искусство меча чужестранке.

Еще с десяток таких же башен каменными пальцами возвышались над городской застройкой, цепочкой уходя на юг, к Полю Мертвых — огромному некрополю, раскинувшемуся под тенью древних растрескавшихся утесов, выросшему вокруг могилы безымянного великого волшебника, жившего еще до того, как появился Скованный и его ученики.

Уроженка Летоса вгляделась в горизонт: где-то там, в доме с окнами, выходящими на старые могильные плиты, обрушенные пирамиды и засыпанные склепы, жила она.

Это странное место выбрал Мильвио, хотя Шерон и возражала, не желая находиться слишком близко к погосту, самому большому из всех известных в цивилизованном мире.

— Я не хочу. Давай найдем другое место. Почему здесь? — первое, что сказала девушка, попав туда и восстановив дыхание.

Он посмотрел на нее с грустью:

— Потому что это причиняет тебе боль. Потому что ты чувствуешь кости, что спят в песке.

— Чувствую, — шепотом призналась она. — Они бледней ракушек на галечном пляже. Тысячи тысяч. Старых и молодых. Я знаю их всех, и они зовут меня. Зачем мне эта боль?

Он взял руки Шерон в свои, заглянул в лицо:

— Пока чувствуешь ее, ты остаешься собой. Человеком. Указывающей из Нимада, а не тзамас, хозяйкой мертвых. Дар, который спал во многих из вашего племени почти тысячу лет, пробудился в тебе. Дар — это борьба. Не важно, кто ты — некромант, великий волшебник, асторэ или таувин. Всегда есть соблазн и сила, что толкает нас на плохие поступки.

— Плохие? Но, Мильвио, отчего же сразу плохие?!

Его глаза были как холодные изумруды:

— Потому что мы можем. Это в человеческой природе — совершать дурные поступки, обретая власть над другими. Пока твой новый дар юн, он будет проверять тебя. Как пес проверяет неопытного хозяина. Как волк проверяет своего вожака, и ищет слабину. Поддашься, и он станет главнее, чем ты. Победит твою природу. Заставит оступиться, и это может привести тебя вон туда. — Мильвио кивнул на ряды ступенчатых пирамидок, тянущихся до самого горизонта, где угадывались очертания утесов. — А если не тебя, то сотни людей, что могут оказаться на твоем пути.

Шерон, подумав над его словами, спросила через несколько дней:

— Значит ли, что некроманты прошлого теряли разум?

— Как асторэ, не способные справиться со своим даром? Нет. Ты не сойдешь с ума… — Он вздохнул и неожиданно признался: — Знаешь, я многое забыл из того, чего не стоило забывать. Когда твоя жизнь столь длинна, события смазываются, теряются, а истина не кажется такой уж очевидной. Просто… ты можешь стать иной, потому что общение с мертвыми, помощь от них… меняют. И то, что раньше ты считала правильным, можно с легкостью отбросить, словно ненужный якорь. Шаг. Еще шаг. И еще. Каждый раз немного в сторону от той морали, к которой привык, ведь ты думаешь, что ничего плохого не случится, все будет по-прежнему — и не успеешь оглянуться, как сойдешь слишком далеко со своей дороги и окажешься…

Треттинец вновь указал на кладбище.

— Среди мертвых. Ты должна помнить о них всегда для того, чтобы остаться собой.

Она поднялась из постели и встала у окна, глядя на могилы, частично занесенные песком, с ненавистью:

— Ты сражался с подобными мне? В прошлой жизни?

— Случалось. Они не были опасны, если выступали против нас один на один, но во время сражений… порой перетягивали победу на свою сторону, просто подняв мертвых солдат и снова бросив их в бой… В битве у Мокрого Камня некроманты едва не опрокинули нас. Почему ты спросила?

— Не хочу становиться такой.

— Значит, не станешь.

— Твоя вера в меня сильна.

— О да. Так я верил лишь в Тиона и Арилу. В тебе есть то же самое, что и в них.

— Что же?

— Воля. Радость. Свет. Стальной стержень. Я помогу тебе, Шерон из Нимада.

И он помогал, пока не ушел, оставив один на один с кладбищем, которое она чувствовала даже отсюда.

Шерон отвела взгляд от Поля Мертвых и посмотрела на запад, где, поднимаясь на скошенный утес каскад за каскадом, высился дворец герцога: с куполами небесного цвета, воздвигнутыми еще в конце прошлой эпохи. Город в городе, чьи алебастровые стены до сих пор воспевают поэты, а полководцы Дагевара спят и видят, как их обрушат.

Как-то, когда только знакомилась с Эльватом, девушка оказалась совсем рядом с территорией дворца, заблудившись в пыльной, горячей, сложной паутине полуденных улиц, пахнущих специями, фруктами, ароматическими маслами и дымом из тяжелых круглых курильниц. Всем тем, что было для нее в новинку — и даже книги, которыми она зачитывалась всю свою юность, не смогли передать ей реальную жизнь южного города.

Шерон прошла через цветущий гранатовый сад и очутилась возле белой стены, отполированной до блеска так, что в ней можно было изучить свое отражение. Ей очень захотелось коснуться лица зеркального двойника, и она, подчиняясь какому-то внутреннему чувству, сделала шаг вперед.

Указывающей показалось, что ее рука по локоть провалилась в камень и кожи коснулся горный поток, столь стремительный, свежий и бодрящий, что у нее закружилась голова. Она ощутила, как нечто странное, огромное и в то же время бесплотное, мягко обхватывает ее пальцы, словно во время рукопожатия и… Шерон испугалась, что еще чуть-чуть и ее утащат в зазеркалье, в бурную воду, а течение унесет ее далеко от Эльвата, высосав всю силу.

Что-то больно обожгло ее бок, заставив отшатнуться, и… вот уже она снова в просвеченном солнцем саду, хмурясь, потирает ладонь. Сунув руку в сумку на поясе, Шерон ощутила, как быстро теряют тепло игральные кости, выточенные из рога нарвала.

Она не стала ничего говорить Мильвио, так как обещала не подходить ко дворцу. И почти целую неделю ее преследовали сны, где огромный, сотканный из воды полоз зовет ее к себе, просит отбросить сомнения и подойти поближе. Она не знала, что это, не боялась его, не испытывала никакой тревоги, чувствовала от силы скорее дружелюбие, чем ненависть, но не поддалась. И постепенно яркие сны погасли, а то, что жило во дворце, словно бы вновь впало в спячку, забыв о ее существовании.

— Думаю, на сегодня хватит. — Голос Шамси отвлек девушку от воспоминаний.

Она посмотрела на остывающий диск солнца, который острым краем едва касался западных утесов. Довольно рано. Обычно тренировка продолжалась до того момента, как небо становилось темно-фиолетовым, а на улицах зажигали жаровни.

— Сегодня в мой дом придет человек, который хочет увидеть мою младшую дочь. — Он впервые на ее памяти улыбнулся. — Если гость останется доволен, то через четыре месяца у нее будет новая семья.

Шерон улыбнулась в ответ и сказала, как это было принято в Карифе:

— Большая удача, когда дочь находит семью.

— Да. — Он внезапно нахмурился, повернув голову. — Не нравится мне ветер. Видишь? Небо на горизонте мутное. Идет гроза.

— Еще далеко, — беспечно пожала плечами Шерон. — Я успею вернуться.

Быстро собравшись, девушка завернула меч в плотную ткань, чтобы никто не глазел на странную вооруженную чужестранку в карифской одежде.

Улица пахла жаренными в меду орехами и бараниной, обвалянной в специях, а еще переспелыми дынями, которыми торговали на углу. Недалеко от башни, опустив босые ноги в песок, возле деловито рывшихся рыжих голошеих кур, указывающую терпеливо ожидала маленькая служанка.

Агсан — низенькой и смуглой девчонке — недавно исполнилось одиннадцать, и она была пятой внучкой хозяйки дома, который снимала Шерон. Черноволосая, с четырьмя короткими неряшливыми косичками, вечно без обуви, с браслетами из стеклянных бусин, украшавшими тонкие запястья, она сама напросилась к Шерон в услужение и готова была работать за несколько медных ултов в неделю.

Указывающей не нужна была помощница, но девчонка оказалась настойчивой, донимала ее просьбами целую неделю, и Лавиани, усмехнувшись, как-то посоветовала:

— Все равно от тебя не отстанет и крутится рядом. А так хоть какая-то помощь по дому. Не я же должна здесь полы от песка подметать. Да и нашей «герцогине» постоянно нужен уход. Она нас с тобой не слишком-то жалует, неделями не разговаривает. Так пусть девица за ней смотрит. Кругом одни плюсы, посуди сама. Буду тыкать ей пальцем в грязную посуду и учить жизни. Всегда мечтала начать использовать рабский труд детей.

Впрочем, сойка быстро пожалела о своем предложении. Агсан не желала ей подчиняться, лишь мрачно смотрела исподлобья, если Лавиани ругала ее за нерасторопность. Девочка признавала лишь приказы Шерон.

От нее, и вправду, была польза. И в хозяйстве, и в качестве сиделки, и как проводника по городу. Она водила Шерон по кварталам, показывая новые для чужестранки улицы, уча ориентироваться в лабиринте Верблюжьего рынка, Озера Специй, Загонов Туаре и других районов бедноты, протянувшихся вдоль Старого Королевского тракта.

Ей можно было доверить деньги, отправить за покупками на рынок, или попросить договориться с продавцами льда, или оставить на сутки с Бланкой, зная, что у той будет и вода, и еда, и, быть может, при должной удаче не самое дурное настроение.

Увидев указывающую, Агсан вскочила, решительно забрала завернутый в тряпку меч, сунула в высокую корзину, сплетенную из рафии. Носить клинок госпожи девочка считала чем-то вроде привилегии, а свою корзинку — самым надежным местом для хранения особо ценных вещей.

Далеко-далеко слабо и сухо прогремел гром.

— Не знала, что в пустыне бывают грозы, — сказала Шерон. — Дождь в Карифе, наверное, почитают за благо.

Агсан серьезно кивнула.

— Не боишься намокнуть?

— Нет, госпожа. Но сейчас не должно быть дождя. Слишком жаркое время.

— И все же он идет. А мы отправляемся домой. Если поторопимся, то вернемся до начала ночи.

— Мы постараемся увести их, родич, — сказал да Мере на прощанье, когда знамена баталии хлопали на утреннем свежем ветру. — Заберем с собой как можно больше.

— Я помню Эрика, — сказал тогда Дэйт. — Он расчетливый малый, и, если ему представится шанс уничтожить целую армию и крепости, чтобы без потерь завладеть крупнейшим южным кантоном Горного герцогства, он им воспользуется. Надо всего лишь немного попотеть и сбросить с вершины огромный булыжник.

— Твои ребята заставят его попотеть гораздо сильнее, чем «немного». Увидимся, милорд да Лэнг. Передам приветы твоей сестре и моей жене. И выполню свое обещание, если Шестеро будут не с тобой в этом бою.

Да Мере дал слово, что позаботится о дочерях Дэйта и возьмет на себя все обязательства отца, когда им настанет пора выходить замуж.

С тех пор прошло больше двух недель. Солдаты жили во мраке, освещаемые слабым светом редких костров. За последние месяцы рабочие барона принесли достаточно дров, угля и масла, но их берегли, не зная, сколько времени придется провести здесь, когда поставок с поверхности, захваченной противником, уже не будет.

Еды тоже было достаточно, почти полноценная замковая кладовая, а воды — целое озеро. Оно располагалось в глубокой каменной ложбине недалеко от их лагеря, питаясь от невидимых подземных ключей, а затем маленьким журчащим водопадом стекало в пропасть.

Мастер Рилли, обстоятельно изучив запасы, одобрительно покивал:

— Барон не поскупился, сиор. С таким «погребом» мы легко просидим здесь два месяца, а если будем экономить, то и все пять. Приятно иметь дело с заказчиком, который думает о тех, кого он нанял. Предусмотрительность да Мере вызывает у меня уважение. Сразу видно, что он начал готовиться задолго до того, как мы вступили в сражения. Люди говорят, с того дня, как шаутты убили двух старших сыновей вашего герцога.

Наемник был прав.

Свояк Дэйта, как хранитель юго-восточных рубежей хребта Кинжала, развил активную деятельность сразу после печальных событий в Шаруде. И как оказалось — не ошибся.

Все происходило стремительно, организовав покушение на Рукавичку, сбежавший в соседнее герцогство Эрик объявил правителя, своего родственника Кивела да Монтага, отступником и предателем родины. Мало того, что тот женился на чужестранке, карифке, так еще и нарушил многовековую традицию и покинул Шаруд, где должен был находиться хоть кто-то с кровью его рода. Он принял помощь асторэ, чудовища, выродка, твари, которая ничуть не лучше шауттов или пустых. Он отвернулся от Шестерых ради Вэйрэна, асторэ из прошлого, бросившего вызов установленному порядку, и, возможно, теперь герцогом управляет тьма. А значит, у графа Эрика да Мон есть все права на Львиный трон.

«Претендента» поддержали и Фихшейз и Ириаста, давно мечтавшие отомстить соседу за захват Брокаванского перешейка и поражение в прошлой войне. Они поспешно объявили да Монтагов еретиками, предавшими веру в Шестерых, отвернувшимися от света и опасными для соседних стран.

…Тяжелый путь к Червю Дэйт запомнил надолго. Отряд вошел в узкое мшистое ущелье, сочившееся влагой из-за бесконечных водопадов, оседающих туманом на хвощах и папоротниках, растущих по берегам ледяной быстротечной реки.

Дорога была старой, едва угадывающейся среди сосен, местами заваленная камнепадами, переломанными деревьями от сходов лавин — и труднопроходимой из-за ручьев, разлившихся во время осенних дождей. Подводы застревали, их приходилось нести чуть ли не на руках.

Люди выбивались из сил, торопились, а дозорные, двигавшиеся в арьергарде, докладывали, что враг остановился у входа в ущелье и в его отряде почти пять сотен человек. Фихшейзцы и перешедшие на их сторону солдаты Эрика медлили, то ли подозревая ловушку, то ли дожидаясь подкрепления, в то время как основные силы спешили за баталией да Мере, надеясь не дать ей уйти за Драбатские врата.

Вход в гору был практически незаметен. Дэйт ожидал какую-то дверь, или же статуи, или хоть что-то подходящее месту, где когда-то ходили волшебники. Но это была обычная расщелина, узкая, рваная, до сих пор с острыми краями, как будто скала лопнула от сильного удара, точно переспелый арбуз.

Сразу за ней начался долгий спуск. Тесные коридоры сменялись гигантскими пещерами, множащими эхо дыхания солдат, шагов и лязга железа. Эхо пугало летучих мышей, они метались над людьми в хаотичном безумном танце, но потом, по мере удаления от входа, животные исчезли. Было холодно и очень сыро. Иногда из каких-то невидимых ответвлений начинали дуть ледяные сквозняки, и тогда порой раздавался тонкий, протяжный вой ветра, так похожий на скулеж раненой собаки, от которого становилось не по себе, словно это шаутт решил напугать пришедших сюда.

Факелы то и дело выхватывали из мрака фрагменты огромных залов и извилистых коридоров. Влажные стены, провалы ведущие в никуда, лужи с темной водой, внезапно спускающиеся с потолка карнизы, о которые можно разбить голову, петляющие тропы, расходящиеся в каменном лесу из сросшихся сталактитов и сталагмитов.

Воины спускались больше двенадцати часов, последний отрезок пути еле-еле преодолевая с помощью веревок, почти три сотни ярдов по наклонной поверхности, совершенно ненадежной, скользкой, отполированной миллионами капель воды.

Дэйт потерялся среди мрака и холода и просто шагал вместе со всеми, редко поднимая голову, стараясь смотреть под ноги, чтобы не упасть. Он не заметил, как оказался в пещере, растянутой на целую лигу, а может, и больше. Сперва почувствовал легкий запах дыма, а после разглядел за сталагмитами далекие мерцающие огни, похожие на мелкие рубины, пропускавшие через себя солнечные лучи.

Туннель множился, несколько дорог уходило влево, и Дэйт понял, что это тропы к остальным мостам, переброшенным через Улыбку Шаутта.

Навстречу им вышли несколько вооруженных солдат.

— Кто командир? — спросил Дэйт.

— Я, милорд. Я Зидва, — ответил ему один из них, тощий, с грубым лицом и тяжелой челюстью.

— Будь рядом. Тавер, — позвал он своего лейтенанта. — Все, кто мне нужен, должны быть у этого костра через десять минут. Люди пусть отдохнут, но не раскладывают вещи.

— Милорд? — не понял его помощник, но Дикай, хоть и был всего лишь оруженосцем, ткнул старшего товарища в бок, показывая, что не надо сейчас просить разъяснений. — Будет сделано, милорд.

Через десять минут уставший Дэйт, которому предоставили вместо стула пустой пивной бочонок, сидел возле костра, рассматривая людей, с которыми должен был вместе сражаться.

Дикай здесь был на правах личного оруженосца господина, стоял на границе света и просто слушал, наклонив кудрявую, бычью голову так, чтобы не пропустить ни единого слова. Он был из молодых дворян, что обычно дежурили в ночной страже в залах перед покоями герцога или герцогини, и сам напросился в поход. Парень, четвертый сын в семье, собирался устроить свое будущее, а потому отправился воевать, надеясь заслужить и земли, и титул.

Тавер, второй по старшинству после Дэйта, опытный воин из западного кантона, состоял в гвардии его светлости уже давно. Надежен как гора, грамотно руководил людьми, и те без колебаний исполняли его приказы. Ему доверяли и его любили. Дэйт был уверен, что, если с ним что-то случится, Тавер вполне способен взять командование на себя и помочь солдатам не только выжить, но и победить.

Людей да Мере, пятьдесят человек, присоединившихся к отряду Дэйта, возглавлял мастер Харги, второй сотник баталии. Это был невысокий человечек с большой головой, длинными сальными волосами и грустными глазами старого пса, совершенно не похожий на воина. Он говорил редко, лишь по делу или когда ему задавали вопрос, больше слушал и казалось, что спал на ходу. Внешне вялый, уставший, желающий, чтобы его оставили в покое, мастер Харги поначалу злил Дэйта своей пассивностью, и он слабо представлял его в качестве сотника. Это впечатление рассеялось в первом весеннем бою, на берегу Жемчужного моря. В схватке мастер Харги преображался и зычным басом командовал сотней пикинеров, входил в раж, да так, что его помощники буквально выдергивали невысокого командира из-под тяжелых двуручников фихшейзцев, пытавшихся перерубить пики и разорвать строй баталии.

Наемник мастер Рилли вместе со своим старшим сержантом, высоким статным треттинцем, сидели ближе всего к огню, и Дэйт отметил, что внешне они выглядят гораздо более бодрыми после долгого пути через пещеры, чем все остальные его воины.

Также на совете присутствовал Зидва, оказавшийся не солдатом, а егерем барона, который с несколькими людьми был отправлен к Червю защищать бригаду рабочих. По мнению Дэйта, лесники, даже вооруженные, вряд ли могли противостоять опытным воякам, случись серьезная рубка, но он понимал свояка — тот поставил сюда того, кого смог найти, не ослабляя баталию и горные гарнизоны потерей настоящих воинов.

Последним участником встречи оказался старший каменщик барона да Мере, которого все звали Скворцом. Он был самым старым из присутствующих, с курчавой седой бородой и волосами, покрытыми каменной пылью, с грязными щеками и лбом, которые он то и дело безуспешно пытался вытереть рукавом шерстяного свитера грубой вязки. Даже сейчас Скворец не расставался с тяжелой киркой, и на землистом лице застыло хмурое недоумение: зачем вообще его отвлекли от работы?

— Мастер Скворец, — обратился к нему Дэйт первому, чем несказанно удивил. — Какие у вас успехи?

— Зидва тут старшой, милорд, — буркнул каменщик. — Я говорить не мастак, уж простите.

Дэйт кивнул, показывая егерю, что тот может ответить. Первоначально он планировал отчитать его за полную безалаберность — Зидва не выставил постов, у него не было разведки, укреплений, и то, что творилось в лагере, начальнику охраны герцога совсем не понравилось. Но Дэйт, несмотря на свою усталость, сдержался, хотя ему очень хотелось на ком-нибудь сорваться: умом он понимал, что нет смысла распекать человека, да еще и в присутствии других — даже если тот виноват. Подобные действия никак не помогут наладить отношения с новыми людьми.

Зидва егерь. Он знает лес, может загнать зверя и поймать браконьера. Но он ничего не понимает в войне. Даже если сказать ему сейчас: «А если бы первыми пришли не мы, а враги?» — он не увидит проблемы. Ведь враги не пришли…

Так что точка. Надо двигаться дальше, а не пережевывать то, что не случилось.

— Из шести мостов разрушены три, милорд. Последний мы сломали сегодня утром, за четыре часа до вашего прихода.

Тавер буркнул:

— Сколько здесь уже идут работы? Третий месяц?

Всем было понятно, что он хотел сказать, и мастер Скворец, который «говорить не мастак», тут же буркнул:

— Не Шестеро мы, господин. Ломать-то оно, конечно, не строить… Но только не то, что создали волшебники. У меня из волшебства только сорок работников с кирками, кувалдами, молотками, клиньями, да сверлами и огнем. А мосты… сами гляньте. Там порода сплавлена в единый камень, укреплена и закалена, точно твое железо. Они только на первый взгляд тоненькие, да воздушные. И нельзя нам обрушить лишь секцию, иначе фихшейзцы ее просто восстановят. Надо сносить обе опоры, а это занимает в два раза больше времени.

— Вас никто не обвиняет, мастер Скворец, — произнес Дэйт. — Вы сделали очень много, удалось обрушить половину переправ через Улыбку Шаутта. Как вы думаете, сколько времени вам надо на оставшиеся три?

Каменщик пожал широкими плечами:

— Мы греем камень, остужаем его, рассверливаем по трещинам, вбиваем клинья, снова нагреваем, сверлим и стучим. Если очень повезет, то обрушим следующий за две недели.

Мысленно Дэйт выругался. Две недели сейчас — это почти вечность. Возможно, у них просто нет столько времени.

— А оставшиеся?

— Даже не начинали работу, милорд. Людей у меня мало. Мы с Зидвой решили, что лучше уделить внимание одному, чем разбежаться по всем и не добиться никакого успеха. Здесь нужны сотни рабочих и хорошие мастера, чтобы управлять ими, стало быть. А у меня четыре помощника, шесть подмастерьев, а все остальные — работники, худо-бедно понимающие в камне. Те, кого барон успел набрать по кантону за несколько дней. Простите, милорд. Но обрушить мосты волшебников быстро все равно что сточить зубами замковую стену за день — не выйдет. Людям тоже нужен отдых, я их гоню, конечно, они почти не спят, а потому допускают ошибки. Вчера связка из трех мастеровых улетела в пропасть только из-за того, что один из них не проверил надежность крепежа.

— Пока не начались битвы, я отправлю часть солдат вам в помощь. Дадите им молотки и покажете куда бить, — принял решение Дэйт.

— Могу ли я сказать, милорд? — спросил мастер Харги.

— Можете говорить смело, сотник.

— Если солдаты будут выбиваться из сил сейчас, на этих работах, то драться смогут хуже, чем могли бы.

— Все верно. Но если мы не обрушим мосты, то будем сдерживать врагов до бесконечности, пока нас всех не перебьют. Им-то с поверхности пришлют свежие силы. А нам — нет. И мастеру Скворцу придется работать под обстрелом их лучников. Лучше сделать все, что мы можем, до той поры, пока у нас есть такая возможность.

— Ваша правда, милорд. Вы позволите разделить солдат по сменам, чтобы у нас всегда были свежие силы?

— Позволяю. Опросите людей. Может, у кого-то есть опыт каменщиков в прошлом. Их сразу к мастеру Скворцу. Остальных разделим на отряды, распределим между мостами. Кто-то отдыхает, кто-то работает. Назначьте дежурных, проверьте, чтобы люди были обеспечены едой, водой и теплом.

— Сделаю.

— А мои парни, сиор? — Капитан арбалетчиков смотрел с иронией. — Они тоже будут махать кирками?

— Герцог платит вам не за это, мастер Рилли, и в вашем контракте нет таких требований. Долбить камень вы будете лишь в том случае, если у вас возникнет к этому желание. Но все должны помнить, чем скорее мы сломаем переходы на противоположную сторону пропасти, тем быстрее начнем путь на поверхность.

Треттинец задумчиво потер подбородок:

— Я обсужу это с моим отрядом.

— Тавер. Распредели солдат между мостами. Три группы. В каждой должны находиться стрелки. Мастер Рилли, будьте любезны помочь.

— Сделаю, милорд.

— Милорд позволит? — вновь подал голос мастер Харги и, дождавшись разрешения, заметил: — Хорошо бы создать ударный кулак из ребят в тяжелой броне с алебардами и молотами. Чтобы затыкать бреши, когда у нас уже не останется резервов. Из ваших гвардейцев, они с ног до головы закованы в сталь.

Дэйт мысленно согласился: не «если», а «когда». Все понимали, что рано или поздно это случится.

— Разумное решение. Так и поступим. Еще. Мастер Рилли, нужно пятеро арбалетчиков в команду к моим разведчикам. Требуется, чтобы кто-то следил за дорогой и предупредил нас о подходе противника.

— Я найду подходящих бойцов, сиор.

Дэйт задумался, глянул на своего оруженосца:

— Дикай. Ты с этой минуты комендант. Воинов надо разместить, обеспечить всем необходимым, нашему лекарю и его помощникам разбейте шатер, обсудите, кто будет носить раненых, добудьте все необходимое.

— Моя задача помогать вам, милорд.

— Вот ты и помогаешь, — отрезал Дэйт и обратил внимание на Зидву, который подкручивал рыжий ус. — А вы, любезный егерь, отвечаете за то, чтобы лагерь переехал через Улыбку Шаутта, и как можно быстрее.

Тот пораженно уставился на командира, и начальник охраны герцога постарался его успокоить:

— Через шесть часов, когда мои люди отдохнут, Тавер соберет из них группу, которая станет вам помогать. Затем присоединятся все незанятые на других постах солдаты. Лагерь надо перенести, мастер Зидва. Здесь он совершенно беззащитен, и мыдовольно быстро лишимся всего: стрел, кузницы, докторов и лекарств, еды, топлива для огня. Без запасов мы долго не протянем, и враг возьмет нас с легкостью.

— Здесь единственная подходящая размерами площадка для такого количества народа, милорд, — предупредил егерь. — На другой стороне пропасти пещера заканчивается, и придется размещаться в узких туннелях.

— Можно это сделать на берегу озера, — промолвил Скворец. — Идти с полчаса, но там много места, и враги точно сразу не доберутся.

— Это хорошая идея, милорд, — внезапно подал голос Дикай. — Но я вот подумал: что, если встретить фихшейзцев не на мостах, а раньше? До того как дорога разделяется? Солдат не надо будет дробить на группы, станем сражаться одним отрядом.

От Дэйта не укрылось, что Тавер качает головой, а мастер Рилли и сотник Харги открыто усмехаются.

— Нельзя там держать оборону, парень, — сказал Харги. — Откос, по которому мы сползали, точно калеки, помнишь? Тот, где все держались за веревки и молились, чтобы не улететь вниз?

— Конечно, помню, — ответил оруженосец. — Поэтому и предложил. Там отличное место. Пока они спустятся…

— Они не спустятся, — остановил его Дэйт. — Ни к чему, когда стоишь на возвышении, противник прямо под тобой. Ни один бронированный строй не выдержит, если в него отправлять стрелы с высоты или тем паче сбрасывать камни. Мы потеряем много людей… Хорошо. — Он хлопнул себя по колену, поднимаясь. — Самые важные вопросы решили. Встретимся здесь же через шесть часов, чтобы согласовать детали. Зидва, барон должен был оставить нам предметы старины.

— Вот здесь, милорд. — Егерь постучал по маленькому ящичку.

Все с интересом заглянули внутрь. Там лежали три небольших, чуть больше четырех дюймов, кристалла, оплетенных толстой золотой проволокой. Они тускло светились.

Дэйт взял один из них в руки, и тот, точно реагируя на тепло человеческого тела, начал мягко разгораться. Маленькая искорка, появившись в глубине минерала, превратилась в широкое бледно-зеленое пятно, охватившее пространство в пять ярдов.

— Это все? Или он дает больше?.. — спросил Дэйт.

— Если намазать кровью, — мрачно ответил Зидва. — Дурная вещь. Я так и сказал барону.

— И она может спасти нас всех, если мы окажемся во тьме. Тавер, мастер Харги. Эти две — вам.

Дэйт повесил оставшийся артефакт себе на пояс.

— Все свободны. Тавер и мастер Скворец, давайте пройдемся.

Направившись к пропасти, они остановились на краю.

— Отсюда можно дойти до второго и третьего мостов?

— Напрямую нет, милорд, — ответил каменщик. — Стена преграждает путь через двести ярдов. Следует вернуться и пройти по другой цепочке пещер. Дорога займет около часа.

— Хорошо. Значит, враг не сможет быстро перебросить отряд отсюда на другие площадки. А как обстоят дела через пропасть? Там общая дорога имеется?

— Есть крутая тропа по самому краю. Мы наладили мостки и прорубили ступени, но людям в броне и с длинным оружием следует двигаться с большой осторожностью. Второй путь через озеро, там, где я предложил разместить лагерь.

— Прорубили ступени?

— Зидва приказал.

«А егерь-то не безнадежен», — подумал Дэйт, а вслух сказал Таверу:

— Если они преодолеют хотя бы один мост, мы столкнемся с проблемой удара во фланг или в тыл. Подготовь запасной план, возможно, придется сражаться на территории нового лагеря.

— Сделаю. Потолок видели, милорд?

Дэйт задрал голову, прищурился, разглядывая во мраке острые каменные зубья, так похожие на клыки чудовища. Они нависали над людьми целыми гроздьями.

Дэйт не различал другого «берега» Улыбки Шаутта и ориентировался лишь по огонькам двух костров, разожженных там, где работала бригада каменщиков, подтачивающих основание постройки волшебников.

Далеко.

— У лучников не выйдет стрелять навесом, потолок соберет все стрелы. А настильного огня бояться будем, если только они почти преодолеют мост. Какова его длина? Ярдов четыреста?

— Четыреста семьдесят два, милорд, — тут же откликнулся Скворец и пожал плечами в ответ на заинтересованный взгляд. — Привык быть точным, даже когда что-то ломаю. И это самый узкий участок Улыбки Шаутта. Второй мост — пятьсот семь, и третий — шестьсот тринадцать ярдов. И эти каменные штуки, переброшенные через бездну, держатся лишь на двух опорах, милорд! Эх! Если бы мы в нашу эпоху умели строить так, как в прежние!

Ему было о чем сожалеть. Дэйт видел край, вырезанный точно из цельного куска скалы, столь незаметны оказались стыки между блоками. Впрочем… не вырезанного, а скорее вылитого, если бы твердый камень только можно было плавить и лить.

Искусная резьба по воздушным перилам, ровные, блестящие влагой ступени.

— Словно он создан из воды и воздуха, — восхищенно пробормотал Тавер. — Настоящее чудо, командир.

Мост аркой поднимался над пустотой, точно кит, показавший спину из моря.

Дэйт ступил на него, подняв факел повыше, мрачно думая: сколько же еще работы предстоит людям Скворца! Он не рассчитывал, что мосты окажутся в столь хорошем состоянии спустя полторы тысячи лет с момента их создания.

— Мы, кажется, застряли здесь на большой срок, командир. — Тавер озвучил его мысли.

— Да.

Оба понимали, что им придется провести в пещерах многие дни. До тех пор пока не кончится топливо, еда или… люди.

На середине пути Дэйт посмотрел налево, туда, где горели фонари работников, пытавшихся найти слабины в конструкциях соседних мостов. Самые дальние огоньки размером были не больше макового семечка.

— Тавер, найди ловких легконогих ребят. Нужны вестовые, которые во время боя могут быстро перемещаться между отрядами. Тех, кто устоит на узкой тропе и не свалится в пропасть.

— У меня есть несколько человек на примете.

— Мастер Скворец. От какого моста ближе всех к Червю?

— От этого, милорд. Он в пяти минутах.

— Покажи.

Они прошли над бездной, под сильным холодным ветром и капающей с потолка водой, кое-где льющейся с такой же частотой, как осенний ливень.

Путь к Червю от пропасти оказался неприятно короток, и Дэйв хмурился, думая о том, что если их выдавят сюда, то все может закончиться совсем не так, как он надеется. Враг прорвется, закрепится и сможет вырвать победу. Эти проклятые шауттами мосты следует обрушить во что бы то ни стало!

Если надо, он готов грызть их зубами.

Вход в Червя, идеально круглый, словно проделанный с помощью гигантского сверла, был обрамлен буквами старого наречия. Рядом лежала груда разбитого камня, в которой при должном внимании можно было угадать осколки разбитой статуи, судя по уцелевшему фрагменту лапы — некогда она изображала огромную кошку, возможно легендарного белого льва, существо, заключившее союз с волшебниками и погибшее во время Катаклизма.

— Посвети, — буркнул он Таверу, и тот поднял свой факел, пламя которого волновалось на сквозняке, повыше.

Дэйт ступил в туннель, отличавшийся от других пещер тем, что стены его были отполированы, словно зеркало.

Он провел по ним пальцами, ощущая холод камня и его гладкость. Да. Здесь поработали не обычные люди, а волшебники.

— Мастер Скворец. Ты проверял туннель?

— Прошел шагов триста, милорд. Везде все одинаково. Ни единой трещинки, куда бы я мог вбить клин. Бесполезно.

Каменщик подумал о том же, о чем и Дэйт. Если бы они могли обрушить туннель, а не мосты, все было бы гораздо легче.

— А если вбивать не в трещины? Сразу в породу?

Тот усмехнулся и с силой стукнул киркой по стене, выбив целый сноп ледяных искр.

— Ваша броня помягче будет, милорд. Волшебство. Без дураков. Как говорил мой батя, волшебство поборет только волшебство. Мы лишь убьем инструменты, а не добьемся даже царапины.

— Далеко отсюда до поверхности?

— Говорят, дорога занимает полных четыре дня. Это дикий край, туда никто не ходит. Делать там нечего. Лишь снег, высота и ледяная смерть.

— Отправить людей? — спросил Тавер, но Дэйт покачал головой.

— Возвращайся с мастером Скворцом. Я пройдусь вперед. Если за час пути не увижу ни одной трещины в туннеле и не найду подсказки от Скованного, оставленной лично для меня, как обрушить эту хрень, то вернусь. И мы сосредоточимся на основном плане.

Они ушли, а Дэйт постоял еще немного, с ненавистью разглядывая стены Червя, и начал долгий путь в сердце горы.

Шарэт, командир дневной смены стражи Верблюжьего рынка, изнывал от жары, такой густой и тяжелой, что, казалось, ее можно взять, положить в мешок и отправить врагам, чтобы они страдали точно так же, как он. Чтобы они истекали потом, их одежда была мокрой, воняла, а голова раскалывалась от боли, и они мечтали опустить ее в кувшин с хмельным анисовым араком, да так и захлебнуться в нем, лишь бы не чувствовать этого зноя.

От него не спасал сквозняк, который начальник стражи попытался устроить, открыв окна и двери в караулке. Ветерок получился слабый и уж больно горячий — на таком неплохо можно жарить баранину к вечернему ужину. Холодный арбуз с сильно разбавленным вином тоже мало радовали — стоило их поднять из подвала, от талого льда, как они нагревались.

Шарэт страдал. Страдал куда больше, чем в день, когда цирюльник вскрывал ему чирей на ноге. И куда сильнее, чем когда тот же самый цирюльник, чтоб его шаутты забрали на ту сторону, рвал ему зуб.

Страдая, командир валялся на диване, оставив на себе лишь тонкие широкие штаны с белыми лампасами, вяло грыз приправленный солью жареный арахис, обильно потел, да негромко ругался, поминая сразу и Шестерых, и шауттов, и Скованного вместе со всеми его приспешниками.

Плохой день. Дурной. Жаркий.

Из-за распахнутых окон он слышал, как внизу беззлобно переругиваются двое его солдат, споря кому сегодня платить за обед. А дальше, из кварталов, доносилось бесконечное шварканье — метлы уборщиков улиц не уставая работали, собирая с мостовых и плоских крыш песок. Его вывозили на двухколесных телегах, запряженных мулами, ослами и волами, за пределы крепостных стен, к алым утесам.

Ирифи, которого никто не ждал в это время года, бушевал в городе целых четыре дня. Говорят, были погибшие, что неудивительно, такое во время песчаных бурь случалось и раньше, но лично Шарэт не видел ни одного тела. Мертвых находили севернее того района, где он работал. Как всегда в основном бедняки или пьяницы, не успевшие спрятаться, или добраться до дома, или просто заблудившиеся во время ненастья.

Разумеется, как обычно, ходили слухи о том, что вместе с ирифи в Эльват пришли шаутты, сулла и даже сам Скованный собственной персоной. Их видели знакомые знакомых, но Шарэт давно уже не был тем наивным дурачком, что тридцать лет назад, и лишь посмеивался над страшными сказками, которые рассказывали ему «свидетели» из числа уличных торговцев, немолодых шлюх и нищих пронырливых мальчишек.

Конечно же сулла только и делают, что залезают в дома продавцов масла и старых вдов, а также охотятся на беспризорных собак. Все эти демоны песков, восставшие мертвые воины, огненные вихри и эйвы — столь же реальны, как находка клада в саду любимого дядюшки Шарэта.

С учетом того что сада у дядюшки не было (как и самого дядюшки, к слову сказать), шутка командира становилась понятна даже самому тупому сержанту дневного караула.

Солдаты с удовольствием посмеивались над остротами Шарэта, которые, стоит это заметить, были вполне удачны, если он пребывал в хорошем расположении духа. Но сейчас на хорошую шутку от командира не стоило рассчитывать — он изнывал от жары, мечтал о прохладных залах на постоялом дворе «Звезда Желания», неразведенном вине, улыбчивой подружке, хорошем казане сытного шурати (и побольше бараньих ребрышек), а также — чтобы побыстрее прошла неделя и он получил месячное жалованье.

Шарэт съел еще один орешек и, запив его вином, поморщился.

Теплое, дери вас шаутты! Отвратительно!

Когда в коридоре раздались шаги, мужчина немного оживился и приподнялся на локте, перестав жевать. Сегодня день, когда торговцы кальянного рынка присылали, так сказать, маленькие «подарки» для любимых стражников их района за то, что благородные воины охраняют их покой и товары.

Шарэт был честным командиром, не то что многие другие, совершенно неуважаемые им «коллеги» по ремеслу. Он справедливо распределял доли между подчиненными, никогда не зажимая лишнюю рен-марку для себя. Солдаты платили благодарностью — верно служили (ему), не писали доносы (на него) и, если он просил, порой выполняли поручения, несколько отличные от представлений обычных обывателей, чем должна заниматься городская стража.

То есть если надо было сжечь чей-нибудь магазин, напугать дурака, решившего лезть не в свое дело или досаждавшего богачу, а то и вовсе убить его, спрятав тело в песке, командир всегда полагался на своих ребят.

Шарэт ожидал увидеть Нэрзи, своего первого заместителя, но в комнату вошли незнакомые люди.

Высокий крепкий карифец, лет тридцати, с бритой головой и аккуратной бородкой, был облачен в простую одежду из льняной ткани, которую носили в Карифе повсеместно. Никаких богатых застежек, пояса, колец и серег. Широкий меч в потертых ножнах тоже оказался абсолютно непримечательным и без всяких украшений.

Короче, по первому впечатлению — обычный охранник каравана, бедный наемник, странник, проходимец, бандит, помощник горожанина средней руки.

Женщина, что держалась за его спиной, была такой худой и высохшей, что Шарэт, будь он ее мужем, испугался бы за ее здоровье. Нижняя часть лица закрыта, видны лишь темные, сильно подведенные сурьмой глаза, но можно понять, что она давно уже не молода. Вся одежда темно-серая, без ярких красок, как предпочитали носить вдовы Карифа. Только красивая булавка из янтаря и золота, которой закреплен платок в ее волосах, привлекала к себе внимание.

Изящная вещь. У уличных ювелиров Верблюжьего рынка такую не найдешь. Это стоит покупать в лавках рядом с Небесным дворцом.

Мать бритого гостя? Возможно. Хотя и странно.

Надо сказать, что начальник дневной стражи был достаточно умен и соображал довольно быстро. Он знал, что никто из солдат не пропустил бы чужаков к нему наверх без причины.

Очень веской причины. Да еще и не предупредив его об этом.

А также знал, что обычные горожане никогда бы не стали приходить к командиру и докучать ему. Так в его кварталах не поступают.

Держа в уме все эти обстоятельства, он, вместо того чтобы наорать на незнакомцев, выставить их за дверь и совершить еще какую-нибудь достойную его положения вполне естественную вещь, поднялся с дивана и, взяв рубашку, вежливо сказал:

— Чем могу помочь, уважаемые? Прошу простить мой неподобающий вид, я не ждал посетителей.

За незнакомцами появился приземистый Нэрзи. Физиономия у него была вытянутая, бледная, а глаза… По взгляду помощника начальник стражи понял, что выбрал верную тактику поведения.

Мужчина помолчал несколько мгновений, равнодушно наблюдая, как Шарэт застегивает пуговицы на рубахе, затем разжал кулак и поднял руку так, чтобы начальник стражи смог рассмотреть золотого грифона, качавшегося на толстом бирюзовом шнурке.

Знак гвардии князя. Личная метка, говорящая, что предъявитель сего может отдавать приказы от имени милорда Архази, младшего брата его светлости и главы отряда «Серых клинков».

У начальника стражи немного отлегло от сердца, когда он понял, что эти люди пришли не за тем, чтобы проводить проверку его участка, расследовать возможные жалобы о взятках и притеснениях. Не такие перед ним фигуры, чтобы заниматься мелочью и вести дознание о… перегибах столь незначительного человека, как он.

Но, с другой стороны, с печатью Архази так просто не приходят. И неприятности никуда не делись, просто он пока о них не знает.

— Понимаю, — ровным тоном произнес Шарэт, радуясь, что голос даже не дрогнул. — Желаете чаю? Или, быть может, вина? Холодной воды?

— Благодарю, уважаемый. — Женщина присела на краешек дивана, на котором совсем недавно лежал командир, и небрежно провела ногой по полу, отодвигая подальше от себя шелуху семечек, которые он грыз позавчера. — Но мы бы предпочли сразу заняться делами.

— Чем может помочь скромная стража Эльвата?

На самом деле Шарэт думал: «Какого Скованного из всех возможных городских постов они пришли именно ко мне?!», но по понятным причинам его мысли не обратились в слова.

— Надо арестовать одного человека, — негромко сказала женщина, и начальник дневной смены начал считать ее главной в этой паре.

— Погуляй пока, — приказал он помощнику, и тот оставил их. — Я могу узнать ваши имена, уважаемые?

— В них нет тайны. — Улыбка. — Это Ярел, капитан первой роты «Серых клинков». Он был так любезен, что согласился сопроводить меня. Я же Бати, скромная служанка его милости. Возможно, вы обо мне слышали.

С этими словами она сняла вуаль, и Шарэт увидел гладко выбритое лицо пожилого мужчины, губы которого были накрашены темно-синей помадой. Вид у него был отталкивающий и неприятный, словно у пустынного кровососа.

Кто же не слышал о Сколопендре Эльвата? Мужчине в женской одежде, доверенном слуге герцога, человеке, который часто решал, чья голова окажется на плахе, с кем начнется война и какой богатый род в этом году станет Хранителем Полуденных Врат и шагнет по лестнице зала Вечерних грез к Ближайшим.

Про него ходило множество слухов. Что он колдун, к примеру, хотя магии в этом мире не было уже тысячу лет. И что он палач, убивающий бирюзовым шнурком тех благородных женщин, что разочаровали его милость в Женском углу дворца. Что он знается с асторэ и даже может шаутта подчинить своей воле. Не говоря уже про простого смертного.

Как бы там ни было и сколько бы лжи ни таилось в этих слухах, Шарэт точно знал, что гость крайне влиятельная фигура.

— Кого следует арестовать?

— Я покажу дом. — У Ярела оказался голос с хрипотцой. — Восемь солдат будет достаточно.

— Восемь? Хм… Этот человек настолько опасен?

— Нет.

— Хм…

— Вас что-то беспокоит? — участливо спросил Бати, и Шарэт едва не поморщился от его женского голоса.

— Что бы меня ни беспокоило, уважаемые, я не стану спорить со знаком гвардии и уклоняться от приказа.

Вот уж чего он не собирался, так лезть к этим людям с непрошеными советами. В Карифе властители убивали и за меньшее.

— Мне говорили, что вы умны. И способны, — сказал пес герцога. — Что вам предлагали должность в районе Шестнадцати Фонарей, куда более богатом, но вы отказались. Почему?

Шарэт шмыгнул носом, что часто с ним случалось, когда вопросы были неприятны и раздражали его. Но ответил честно.

— От Шестнадцати Фонарей до дворца герцога — два шага. Слишком близко к солнцу, и я не хотел, чтобы меня опалило из-за случайной ошибки или лишнего внимания к моей персоне. Граница с Полями Мертвых — это моя земля. Верблюжий рынок мой дом. Я здесь вырос и знаю каждую собаку. Жизнь проще, хоть и платят меньше.

— То есть ты не тщеславен и не ищешь повышения? — усмехнулся Ярел. — Или предпочитаешь брать взятки со знакомых торговцев?

— Мы честная стража. Если когда-то кто-то и оплачивал наши дополнительные услуги… — Шарэт был уверен, что пришедшие навели справки и знали об этом даже больше, чем его сержанты. — Тот всегда знает, что мы выполним просьбу горожан и поможем им в охране здоровья и имущества. Что касается повышения, я достаточно тщеславен, чтобы понимать — в гнезде змей будешь укушен. Люди в Шестнадцати Фонарях совсем из другого теста, а я осторожен, господин.

— И все же тебя что-то беспокоит в нашей просьбе. Я хочу знать. Скажи. — Бати смотрел на него из-под полуприкрытых век, с ленивой степенностью той самой змеи, о которой он только что упоминал, и Шарэт подумал, как тому не жарко во всех плотных серых бабских нарядах.

— Вы просите дать вам восьмерых, а не четверых и уж точно не двоих, как в обычных городских патрулях. Господин Ярел из гвардии, там отличные солдаты, куда лучше моих. Воины, закаленные рейдами и боями. И вместе с тем их с вами нет.

— И какой из этого вывод? Ну же! Смелее.

— Неприятный, господин. Либо человек очень опасен и вы хотите рисковать моими людьми, а не своими. Либо стараетесь скрыть интерес дворца к преступнику.

— Что же в последнем неприятного для тебя? — удивился Ярел.

— Дворец — это политика. Деньги. Власть. Иначе уважаемого господина Бати бы здесь не было. А скрыть арест не получится. Восемь человек… Восемь свидетелей. Кто-нибудь обязательно начнет болтать. Я не знаю, насколько важен преступник, но допускаю, что болтающих можно заткнуть лишь одним способом.

В комнате повисла тяжелая тишина, и Шарэт почувствовал, как пот стекает у него по спине. Он уже жалел, что рассказал о своих подозрениях.

Бати встал с дивана, отряхнул юбку небрежным жестом, подошел к начальнику дневной стражи, глядя на него сверху вниз, ибо оказался очень высок:

— Действительно не дурак. Сколько нужно для ареста? Чтобы они не болтали потом?

— Трое. Я. Мой помощник. И господин Ярел. Дадим ему форму стражника. Мы справимся, конечно, если тот, кто вам нужен, не таувин или не носит знак золотого карпа на плече.

Бати поджал губы, точно ощутил неприятный запах, чуть склонил голову, прислушиваясь к чьему-то неслышимому Шарэтом шепоту.

— Подозреваю, что ты больше хочешь обезопасить своих людей, а не сберечь нашу тайну.

— Я несу за них ответственность.

— Пусть будет так, — произнес Бати и, видя, как Ярел недовольно дернулся, нахмурился, заставляя воина молчать. — Трое. Твоему помощнику можно доверять?

— Иначе бы я его не предложил. Преступник опасен?

— Да. И это женщина.

— Ну с женщиной проблем будет меньше, — воспрянул духом Шарэт.

— С женщинами всегда проблем больше, — усмехнулся Бати. — Запомни. Если даже она станет рвать тебя на части, ты не будешь ее убивать, пока Ярел не даст такого приказа. Она нужна мне живой.

— Сюда? Хорошо, милорд Эрег… простите, милорд Эрек.

Эрек да Монтаг, младший, а теперь и единственный сын владетеля Горного герцогства, в последнее время не любил семейное прозвище, которым наградил его старший брат, исковеркав имя на старокарифский манер.

Эреку оно не нравилось. Э-ре-го. Го-го-го. И-го-го. Старший брат в детстве часто над ним подшучивал, и обычно все заканчивалось идиотским лошадиным ржанием. Эрего-го, мальчик-коняшка.

— Лошади благородные существа, — утешила его мать. — Кариф ценит лошадей, они верны, выносливы и смелы. Сделай это имя своим. Тогда темные духи никогда не найдут тебя.

— Даже шаутты? — спросил он.

— Даже они.

Тогда это звучало правдиво, но теперь он знал, что мать лгала ему. Лгала не со зла, а чтобы утешить и подарить надежду. Сделать сильнее. Обратить минусы, что ослабляют его, заставляют кровь вспыхнуть от обиды, в плюсы.

И в семье он стал Эрего, а затем и другие начали его так называть. И даже старший брат устал потешаться в какой-то момент.

А затем из мрака пришли шаутты. Они нашли Эркина и Эрсая, братьев Эрека, и убили их. Разорвали. И ему перестало нравиться, как звучит «Эрего». Слишком сильно это напоминало ему о тех темных днях и погибших родичах.

— Нужна твоя сила, — сказал Эрек, и мастер Мирко, высокий рыжеволосый уроженец Летоса, подошел и, поплевав на перчатки, налег на заиндевевший засов. Вдвоем они с трудом сместили его в сторону, и юноша распахнул тяжелую дверь, мотнув головой, чтобы мастер меча шел первым.

Они начали подъем по лестнице, чувствуя, как холодный металл обжигает пальцы даже сквозь толстые кожаные перчатки. В узкие окошки надсадно дышал ветер, где-то над головой хлопали крыльями пролетавшие птицы. Снизу доносился мерный стук множества молотков, сейчас глухой и слабый.

Словно они были в животе каменной рыбы, которая доживала свои последние часы.

Мирко, выбравшись на площадку, протянул руку господину, и Эрек принял помощь. Они оказались в верхней части купола храма Шестерых, на балконе, опоясывающем его изнутри. Перегнувшись через перила, наследник посмотрел вниз, на уходящие колонны, центральный зал с клетчатым полом и множество рабочих, которые разрушали убранство по приказу герцога. Прекрасные статуи Шестерых, фрески и лепнина с изображениями их деяний, жившие много веков, превращались в ничто.

— Ты веришь в Вэйрэна? — спросил он мастера меча.

— Нет, милорд, — честно ответил тот. — В моей стране верят в Шестерых и в указывающих, что защищают нас.

— А мою страну защищает Вэйрэн. И вместе с тем я сожалею, что отец приказал уничтожить память о старых богах.

— Не мне судить герцога, милорд. Я чужестранец.

— Рукавичка говорит, что скоро все страны поверят в доброту асторэ, оболганного Шестерыми. Но я в это не верю.

— Милорд?

— Люди не готовы принимать верные решения, даже если это спасет их от шауттов. Иначе бы Фихшейз и Ириаста никогда не напали на нас. Они боятся.

— Все чего-то боятся, милорд. Но либо справляются со своими страхами, либо те их уничтожают.

Юноша посмотрел на нанятого отцом мастера фехтования.

— Считаешь, что мы победим?

— Я говорю о страхах, а не о войне, милорд. Ваш отец тоже чего-то боится. Весь вопрос — кто будет смелее. — Рыжий воин внезапно нахмурился. — Путь, по которому мы прошли, милорд… он единственный?

— Я был здесь давно, с братьями. Шесть лет назад, когда мы приезжали в Скалзь на праздники. Не помню.

— Везде пыль, а следы на полу свежие. Дверь была заперта на засов, значит, он прошел другим путем.

— Ты опасаешься убийц?

— Мне платят в том числе и за то, чтобы с вами ничего не случилось, милорд, — ответил рыжий человек в простой одежде.

— Думаю, ты защитишь меня, если он ждет на крыше.

Как и любой подросток, Эрек был уверен в том, что с ним не случится ничего плохого.

— Вы забываете мои уроки, милорд. — Мирко ощупывал взглядом балкон и густые тени на противоположной стороне купола.

— Вовсе нет, — отозвался наследник и процитировал: — Численное преимущество побеждает мастерство. А арбалетный болт опередит любого. Я помню, как стреляли в Рукавичку. Но она выжила.

— Она асторэ, милорд. И ее охраняет Вэйрэн. А вы — нет. — Мирко уже стоял так, что широкой грудью закрывал наследника от возможного выстрела.

Эрек тоже был асторэ, пускай об этом знали лишь близкие и она. Та, кто в последнее время волновала его сон.

— Предлагаешь уйти?

Мечник громко свистнул.

Эрек нахмурился, слыша, как по лестнице, по которой они только что прошли, поднимаются люди и как стучит железо о ступени и каменные стены.

Солдаты.

— Защищайте.

Двое закрыли Эрека щитами, двое обошли балкон по кругу, убедившись, что никого нет.

— Там еще одна лестница, мастер Мирко. Она всегда открыта, его милость просто не знал.

— Проверьте крышу.

— Как подло, — сказал Эрек, но без всякой злости или раздражения. — Ты сказал, что мы отправимся вдвоем.

— Вдвоем, милорд, — подтвердил мастер клинка. — Они просто были неподалеку. Не желаю, чтобы ваш отец укоротил меня на голову из-за моей беспечности. Сейчас война, а наемные убийцы могут быть повсюду.

— Шаутты опаснее людей.

— Если на вас нападут шаутты, то мы задержим их достаточно долго, чтобы вы смогли убежать.

Эрек задумчиво коснулся висящего на поясе деревянного кинжала, выточенного из дубового бруса. Он сомневался, что от шауттов удастся убежать.

— Господин, это просто рабочий, — сказал один из солдат, вернувшись с крыши. — Пробивает северный дымоход, его отправил сюда начальник смены.

— Обыскали?

— Да. Как учил мастер Дэйт. При нем нет оружия.

— Проверили территорию?

— Чисто.

— Глаз с него не спускать, пока мы будем наверху.

Еще один короткий подъем, и они оказались на крыше, щурясь от яркого солнца. Ветер задорно взъерошил темные, сильно вьющиеся волосы Эрека и он, приложив ладонь козырьком, посмотрел на далекие горы. Здесь они были гораздо меньше, чем в его родном Шаруде, окружавшие город в белоснежное кольцо.

— Простите, милорд. — Мирко опустил руку на плечо наследника и мягко потянул на себя, отводя подальше от ската. — И где он?

— За шпилем не видно. Идем. Тут близко. Вот.

Эрек указал на запад, на отвесную, отполированную до блеска скалу, высившуюся в самом центре города, как раз напротив храма Шестерых. Теперь то, что находилось на ней, можно было прекрасно рассмотреть.

Мирко сложил руки на груди, внимательно изучая скульптуру. Затем признал:

— Вы правы, милорд. Только с крыши этого здания его и можно увидеть. С улицы совершенно непонятно, что создал скульптор.

Большой лев, размером с дом, белый, точно первый снег, уронил голову на передние лапы и сложил крылья. Было в его облике что-то очень печальное и тоскливое. Словно памятник посвятили солдатам, не вернувшимся из битвы и оставшимся на поле боя.

— Ездовой зверь великих волшебников? Это он?

— Да. Его убили. В книгах пишут, что из бока скульптуры торчало золотое копье, но оно утрачено после Катаклизма. Как и другие фигуры, о которых даже записей не осталось. Раньше здесь было… — Наследник замолчал, пожал плечами с разочарованием, переведя взгляд на горы. — Говорят, волшебники построили целый мемориал в честь Шестерых, их погибших учеников и победы над Вэйрэном в той далекой войне. Хотел бы я их увидеть.

— Шестерых, милорд?

— Я про львов. Ты не жалеешь, что они исчезли? Звери, на которых люди могли летать?

— Жалеть о прошлом не по мне, милорд, — равнодушно ответил мастер меча, словно и не замечая того пыла, с которым спросил юноша. — Весь Летос — осколки прошлого, и я очень рад, что оно давно сгинуло на дне моря, исчезло из памяти.

— Но волшебники…

— Простите за неучтивость, милорд. Они привели мир к гибели. И таувины. И асторэ, пускай гостья вашего отца из них и мы ее защищаем так же, как и вас. А кроме перечисленных исчезли и другие существа. Мэлги, эйвы, искари и создания, названий которых я даже не знаю. Мой отец был рыбаком, и однажды его сети подняли из моря белый металлический шар. Тот взорвался на баркасе, убив десять человек, а остальных сильно покалечил. Вот и вся встреча с прошлым. Почему вас так интересуют львы?

— Да Монтаги на сегодняшний день — единственная правящая династия, которая не прерывалась. Мои предки были наместниками этих областей во времена Единого королевства, как только Шаруд в первый раз отвоевали у шауттов. Пращуры дружили со львами и могли летать на них, как волшебники. Мы были теми исключительными среди обычных людей, кому оказали такую честь. Я хотел бы подняться в небо.

— Понимаю ваше желание, милорд. Летать… наверное, интересно, — вежливо ответил обладатель татуировки, изображавшей золотого карпа. — Что же, я увидел диковину Скалзя. И могу твердо заявить: альбатросы больше.

— Насколько? — подался вперед наследник Горного герцогства.

— Их тени накрывают несколько кварталов, милорд. А шпили, на которых они закреплены, настолько высоки, что всегда обманываешься в размерах и считаешь альбатроса менее… огромным, чем он есть. Так что спор вы проиграли. А значит, завтра у вас будет двухчасовая работа против копья кулачным щитом и кинжалом.

В отличие от старшего брата Эрек не любил фехтование. Он понимал, что это важно и он должен уметь владеть разным оружием, быть как можно более опытным в военном деле, но также уже смог осознать, что не обладает нужными талантами и никогда не станет отличным фехтовальщиком.

Он боялся, что это разочарует отца, но тот, выслушав признание сына, рассмеялся.

— Это не самая большая трагедия для правителя — не получить золотого карпа на руку. Достаточно уметь держать меч и отбиться от нападающих, пока не подоспеет стража.

— А сражаться в бою?

— В бою нет фехтования, сын. Там рубка и лавка мясника. Спроси как-нибудь Дэйта. Да Лэнг тебе расскажет, что такое биться в строю. К тому же плох тот правитель, кто лезет в первые ряды, рискуя там и остаться. В мире найдется много людей, кто будет сражаться за тебя, если ты ведешь себя правильно, щедр с друзьями, честен с ними и правишь достойно.

— Даже когда приходится принимать отвратительные решения?

— Такие, какие принимаю я? — усмехнулся Кивел да Монтаг. — Даже тогда. Порой все мы совершаем отвратительные вещи, идя на сделку с совестью для спасения своей семьи и государства. Научись этому. И как можно скорее запомни. А касательно фехтования, знаю, что тебе не нравятся ежедневные тренировки. Тарик и Мирко гоняют тебя, как собаки котенка, просто помни — с каждым полученным синяком у тебя возрастают шансы прожить лишнюю секунду и дождаться помощи от других. Секунда в схватке — бесценна. А если их набирается пара десятков, то выжить гораздо проще.

Эрек помнил наставления отца и продолжал заниматься тем, что не любил. Поэтому сказал:

— Я проиграл спор. И выполню условия.

Рыжеволосый боец посмотрел на господина, неожиданно улыбнулся:

— Я удивлен, милорд.

— Чем?

— До вас я обучал фехтованию и других. Некоторые из них сказали бы, что мои слова все равно нельзя проверить, а поэтому условия спора можно и не выполнять.

— Обучение нужно в первую очередь мне, а не тебе. Глупо его избегать, я уже не ребенок.

— Так и есть, милорд, — признал мастер Мирко. — Вы будущий правитель, а не ребенок.

Люди — как единый многоголовый зверь.

Многоголовый, многоногий, многорукий, рычащий, сквернословящий, вскрикивающий, потеющий, лязгающий и истекающий кровью. Зверь рвался вперед, лишь затем, чтобы откатиться назад, оставляя на камнях части себя.

Мертвые, умирающие, стонущие и молящие о помощи.

— Пожалуйста! — Человек, приподнявшись на локте, протянул раскрытую ладонь. — Пожалуйста! Сдаюсь!

Произнеся стандартное слово в бою между благородными, он предлагал принять его капитуляцию, взять в плен и получить за него выкуп.

Дэйт опустил шестопер ему на шлем, вминая металл в череп, так что из-под широких полей капеллины ручьями потекла кровь. Увидел движение слева, инстинктивно поднял круглый щит, но укола не последовало. Дикай, защищавший господина, врезался в противника, точно стальной шар, выпущенный из метательного перрьера. Ударил что есть силы краем щита под подбородок, отбросив к перилам, зарубил секирой.

Двух оставшихся рыцарей, стоявших спиной к спине, несмотря на отчаянное сопротивление и тяжелые цвайхандеры, которыми они пытались перерубить древки пик, люди Дэйта порвали точно так же, как разозленные псы рвут опасных матерых секачей.

Но это не помогло удержать оборону, все больше и больше врагов в стальных панцирях заходило на мост, и солдат Горного герцогства стали теснить. Сперва они сделали шаг назад, затем два. И пять. И десять. Воины отступали, ощерившись пиками, пытаясь восстановить строй, спотыкаясь о лежащие под ногами тела.

Противник, чувствуя слабину, усилил натиск, и с «берега» его поддержали другие. Расстояние позволяло стрелять настилом, но людей Дейта спасало то, что лучники боялись попасть по своим воинам и смерть падала редко, в большей степени пролетая над головами.

Кто-то, вскрикнув, рухнул со стрелой, застрявшей в шее, вновь открыв опасную брешь, и в нее тут же бросились несколько фихшейзцев, стараясь развить преимущество. Один из них, настоящий гигант, просто схватил целившуюся в него пику и вырвал ее из ряда вместе с человеком, разваливая строй.

— Бежим! — закричал Дикай. — Бежим!

В голосе оруженосца звенела настоящая паника.

— Отходим! — поддержал его какой-то солдат.

— Спасайтесь!

— Мост потерян!

Они еще могли бы закрепиться. На нешироком промежутке, по шестеро в ряд, превратившись в грозного ежа, начать выдавливать нападающих и снова построить оборону вокруг каменных груд, которые Дэйт приказал рабочим сложить, создавая вал между своими людьми и фихшейзцами. Но паника сожрала все возможности, и ничего уже нельзя было спасти.

Только отступить.

— Проклятье! — Дэйт побежал прочь вместе со всеми, каждый миг ожидая, что в спину ударит стрела или брошенное копье.

Кто-то перед ним споткнулся, упал, и пришлось перепрыгнуть через солдата, чтобы не потерять темп. Сейчас как никогда «берег» показался Дэйту недостижимым.

Пыточные инструменты, которые разложил перед ней палач, выглядели зловеще. Щипцы, молотки, стальные ребристые палицы, сверла, иглы и предметы, о назначении которых Шерон могла только догадываться. Огонь бросал на металл кровавые блики, в подвале было душно, воздух сгустился до раскаленного желе, которое она с трудом вдыхала, стараясь не обращать внимания на то, как оно дерет носоглотку.

Очень хотелось пить, но Шерон не собиралась показывать слабость и просить воды.

Палач, толстый карифец в кожаной полумаске, с обнаженным торсом, заросшим густыми волосами, потел не меньше ее, возясь с очагом и негромко порыкивая на двух не очень расторопных помощников, пытавшихся зафиксировать на натянутых цепях чан с маслом.

Пока еще холодным маслом.

Она внимательно следила за их действиями, положив на колени скованные руки и надеясь, что никто не слышит, как громко стучит ее сердце.

За дни заключения ее и пальцем не тронули. И даже кормили. Бритый стражник, так и не назвавший ей свое имя, трижды допрашивал ее. Задавал вопросы об ирифи, сулла, темной магии, о том, кто она такая и что забыла в Эльвате. Ему не нравились ее ответы.

И дело дошло до пыточной.

Бритый, о котором она только что вспоминала, стремительно распахнув низенькую маленькую дверь, пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, вошел в помещение, чем, кажется, удивил палача и подмастерьев. Они поклонились ему столь поспешно, что едва не перевернули чан с маслом, опасно закачавшийся из стороны в сторону.

— Неприятное место. Согласись, — сказал он, изучая ребристый клин, словно видел его впервые. — Не люблю его. Здесь пахнет кровью.

Здесь пахло не кровью, а раскаленным железом и смертью. Довольно старой и прогорклой. Уж Шерон-то это знала. Последний человек умер на дыбе давно, несколько месяцев назад, но она сказала:

— В отличие от меня ты волен уйти отсюда в любой момент.

Гость нахмурился:

— Последний шанс, женщина. Или ответишь на мои вопросы добровольно, или их из тебя вытащат они.

Шерон очень хотела облизнуть потрескавшиеся губы, от тяжелой духоты начинала кружиться голова, но она чуть подалась вперед, едва держась на ненадежном табурете.

— Конечно, отвечу. Когда молоток разобьет мне руки, я расскажу все, что угодно. Навру про себя, моих друзей и каждого, кого встречала в Эльвате. Весь вопрос, насколько это будет ценно для тебя? Совершенно бесполезная ложь под пытками. — Она увидела, как потемнели его глаза, и поняла, что правильно угадала. — Вряд ли тебе нужно от меня ложное признание. Я здесь для чего-то другого, а это… это просто проверка. Ты решил посмотреть, как я стану себя вести и что буду делать.

— Ты не делаешь ничего! — зло произнес он.

— Иногда это самый правильный выбор. Чего ты ждал? Что я брошусь на них? — Она кивнула на палачей. — Перегрызу им горло? Заставлю пламя гореть синим светом, точно шаутт или асторэ? Ты начал не с того, и это завело тебя в тупик.

— Мы готовы, господин, — сообщил палач.

— Погоди! — рявкнул на него бритый и вышел, захлопнув дверь.

Шерон усмехнулась плохой усмешкой Лавиани, хотела сплюнуть слюну, но во рту пересохло, точно ее выбросили в самое сердце пустыни. Сойка бы гордилась ее стойкостью.

Минуты были столь же тягучи, как и жара, нагревавшая помещение и проникающая в камни. Шерон закрыла глаза и заставила себя дышать размеренно, моля Шестерых о том, чтобы не грохнуться в обморок.

Спустя бесконечно затянувшееся время ожидания дверь открылась, но появился не бритый, а пара тюремщиков, что привели ее сюда.

— На сегодня все, — сказал один из них палачу, и тот равнодушно пожал плечами, ничуть не жалея, что не исполнил свою работу.

Шерон, оказавшись в длинном каменном коридоре, с облегчением вдохнула — воздух здесь был не таким раскаленным, как в пыточной. Ее вели долго, мимо тюремных камер, затем лестницами все выше и выше, через коридоры с тускло горящими масляными фонарями, влажными стенами и наконец-то свежими сквозняками.

Она ничего не спрашивала у безмолвных солдат, понимая, что ей все равно не ответят.

Несколько раз указывающая видела окна в потолке, закрытые решеткой, через которые лился дневной свет, слишком яркий для глаз, и щурилась, слушая, как где-то «там» журчит вода в фонтанах, доносится мягкая мелодия аль-уда, карифской лютни, а затем негромкий детский смех.

Снова темнота, редкие лампы, опять лестница, теперь тянущаяся вдоль закругленной стены, из чего Шерон заключила, что они внутри крепостной башни. Возле очередной двери, окованной железными полосами, один из стражников открутил винты на ее кандалах, освободил руки от тяжеленного груза и, распахнув створку, беззлобно и не грубо подтолкнул в спину, заставляя сделать первый шаг в неизвестность.

— Как же мы поступим?

Скульпторы прошлого создали интересный акустический эффект. Голос прозвучал в полной тишине, пролетел под куполом огромного зала Вечерних грез, слышимый во всех его уголках, словно говоривший обладал властью одновременно находиться в каждой его точке.

Азим Эш-Тали, Великолепный, Гриф барханов, Отец нации, Всадник тысячи кобыл, Ветер что приносит прохладу, Благословенный Солнцем, Луной и Звездами, любимец Шестерых, милостью Солнца, Луны и Звезд герцог Карифа смотрел на своих подданных с отеческой любовью хищной голодной птицы, заметившей в траве жирного глупого кролика.

Изысканный трон из дорогих пород дерева, сердолика и хризопраза находился на возвышении в дальней части зала, и вниз вели двенадцать ступеней, на каждой из которых стояли по двое лучших из лучших, Детей пламени, гвардейцев третьей роты в широких алых шальварах, бирюзовых безрукавках и тюрбанах, свободный кусок ткани которых закрывал нижнюю часть их лиц. Вооруженные тяжелыми глефами на длинном древке, они незыблемой силой охраняли покой и здоровье владетеля.

Зал Вечерних грез каскадами уходил от ступеней вниз, образуя три площадки: маленькую, среднюю и большую.

Именно там, в коленопреклоненных позах расположились дорогие и любимые подданные. Советники, министры, высшие чиновники государства. Уважаемые люди из лучших семей.

Первые к трону, двадцать пять отмеченных Милостью, награжденных Павлиньими перьями, украшавшими изумрудные тюрбаны, в зеленых халатах Ближайших, названные самыми любимыми и верными.

Вторые, пятьдесят в золотых халатах Достойных, с поясами из шкур леопардов и кольцами, выданными его милостью, облеченные властью над провинциями, хранители оазисов и колодцев.

Третьи, в алых халатах Уважаемых, те, кому оказали честь войти в зал и слушать речи его милости, мечтавшие подняться на следующую площадку, а может быть, и приблизиться к трону настолько, чтобы их голос стал достаточно значим, дабы владетель его заметил.

Они все хотели, чтобы он заметил. Оценил. Продвинул. Даровал.

Азим Эш-Тали был высок и худ. Очень высок и очень худ. Говорили, что он сильно похож на своего знаменитого деда, Стилета Пустыни — такой же хищный птичий профиль, холодный взгляд темных глаз и бескровные губы. И такой же решительный, стремительно действующий и жесткий.

Нет. Жестокий.

Внук величайшего герцога Карифа стал правителем, избавившись от шести старших братьев. Во всяком случае, так шептали недоброжелатели.

— Как же?

Молчание было ему ответом. Каждый из тех, кто находился в зале, давно знал, что, когда звучат такие слова, герцог принял решение. И ему не требуется совет.

— Воровство само по себе не слишком достойно уважаемого человека. А воровство у меня… — Герцог на мгновение сжал кулак, и двое гвардейцев сошли с первой ступени к хнычущему человеку, распростертому на полу. — Больше, чем преступление передо мной. Это преступление перед государством. Убытки возместить за счет семьи.

Они сняли с него зеленый халат, сняли тюрбан с павлиньими перьями, взяли под руки и поволокли к балкону.

Азим Эш-Тали заметив, что некоторые из присутствующих отводят взгляд, рявкнул так, что несколько человек вздрогнули:

— Смотреть!

Все послушно стали смотреть.

Многие из них воровали. Он знал об этом. И позволял это. Когда был в хорошем настроении, и когда они оставались полезны и контролировали свои аппетиты. Но некоторые были как песчаная буря — все время мало.

Теперь они наблюдали, как четвертого из Ближайших ждет падение. И сейчас, под их взглядами, его семья навсегда лишается влияния, состояния, прав, любой надежды на будущее.

Его задушили на балконе, Бати перетянул сановнику шею толстым бирюзовым шнурком, и только после этого тело сбросили вниз, хотя правосудие предписывало делать это с живым, а не мертвым.

— Помните, что я милостив, — после долгих тягостных минут молчания произнес герцог. — А также помните, что ваши заслуги не будут ничего стоить, если вы пойдете против меня. Я подумаю, кто из вас достоин занять место среди Ближайших.

И они поклонились, втайне надеясь сменить золотой или алый халат на изумрудный.

Он посмотрел на секретаря, что сидел за низеньким столиком, в стороне от трона.

— Сдача дагеварцам пограничного поста, ваша милость. — Тот с поклоном поднялся по лестнице, вручив герцогу свиток.

— Почему я должен уделять этому внимание? — спросил владетель, мельком взглянув на бумагу, хотя прекрасно знал «почему». Слова, как всегда, предназначались советникам.

Один из Достойных, рыжебородый, с сильно подведенными глазами, поднял вверх обе руки, сжимавшие жезл, украшенный бирюзой. Азим разве что не улыбнулся, зная, кто выступит и что он скажет, но милостиво позволил:

— Говори, почтенный Эш-Кар.

— Ваша светлость! Командир отступившего отряда из семьи Эль-Шельх! Он совершил предательство, поднял на посмешище и армию, и вас! Нанес удар нашей стране и отдал подлым дагеварцам нашу крепость.

Эш-Кары вечные противники Эль-Шельхов. Конечно же первые хотели воспользоваться шансом и опрокинуть конкурентов. Бати рассказал ему о том, что произошло на перевале и что «крепость» это не более чем обмазанная глиной хижина на козьей тропе, где из сокровищ лишь пара ручьев, да скалы.

— Заги, — сказал он, и человек в алом халате, находящийся на самой дальней площадке, поднял голову. — Как представитель Эль-Шельх, готов ли ты что-то сказать о своем родственнике?

— Да, ваша светлость. Моя семья готова поддержать обвиняемого!

— Заговор! — тут же вскричал Эш-Кар, и несколько сановников, давно являющихся его сторонниками, стали восклицать о предательстве и змеях под камнями, но мгновенно замолкли, стоило лишь герцогу недовольно нахмуриться.

Что-что, а его настроение они все угадывали великолепно.

— Поддержать труса, сбежавшего из боя. Это интересно. Не каждый день я такое слышу. Обычно многие из вас отказываются от родственника, если тот виновен и его голова уже покоится на плахе.

— Он не виновен, ваша светлость, — произнес Заги Эль-Шельх.

— Ну, так обосновывай. Мы все с интересом ждем, что ты скажешь.

— Мой племянник еще молод, но он не трус. Когда дагеварцы подло напали на пограничный пункт, его люди сражались как львы. Многие погибли, много было раненых, и мой родственник приказал вывести тех, кто нуждался в лекаре, а сам с небольшим отрядом отступил в горы, где и сражался. Храбро сражался. Когда закончилась вода, еда и стрелы, ему пришлось решать — погибнуть впустую или отступить, набрать новых воинов и отбить пограничный пост у Дагевара. Он выбрал правильно, но в городе его арестовали люди, дружащие с почтенным Эш-Каром. Они не разобрались в происходящем.

— Ну, разумеется, — промурлыкал герцог, как и все в зале понимая, что уж они-то точно во всем разобрались, но не упустили возможности угодить одному из Достойных. А тот разыграл свою карту. И в принципе выиграл бы, если бы Бати, которому шпионы докладывали обо всех интересных вещах, не обратил на это внимание герцога.

Эль-Шельхов пока рано сбрасывать. Они контролируют шесть западных оазисов, обеспечивая свободное передвижение торговых караванов, и убирать их из-за глиняной хижины… слишком недальновидно.

— Я знаю, как справедлив ваша милость. И если бы вы только дали шанс моему родственнику, приказали освободить его из-под стражи, он бы с радостью отправился с отрядом в горы и выбил захватчиков!

Вновь поднялся бирюзовый жезл, и, дождавшись разрешения, Эш-Кар заговорил:

— Простите, ваша светлость, но нельзя доверять трусу, уже раз сбежавшему. Следует послать достойного воина, и любой мужчина моей семьи почтет за честь, если вы позволите ему вернуть собственность страны.

— Иногда, мой дорогой друг, ошибки следует исправлять тому, кто их совершил. Сегодня я великодушен. Арестованного выпустить, выдать ему в подчинение достаточное количество сил.

— Благодарю, о владетель, — поклонился Эль-Шельх, видя, как секретарь записывает указ.

— Лучше бы ему вернуть наши владения, Заги. Или не возвращаться самому, — предупредил герцог. — Также я буду рад всем головам дагеварцев, что его люди смогут снять с их плеч. Воронья башня давно не украшалась, а дагеварскому послу требуется встряска.

— Вороны будут сыты. Обещаю, ваша светлость.

— Тогда на этом все. — Азим Эш-Тали звонко хлопнул в ладоши.

И люди, внимавшие ему, поклонившись, начали покидать зал, но тут же остановились и снова склонились в поклонах, стоило лишь герцогу негромко кашлянуть.

— Заги. Останься.

Заги Эль-Шельх не скрывал удивления, тогда как на лице представителя семьи Эш-Кар появилось выражение крайней задумчивости.

Пока чиновники выходили и гвардейцы закрывали за ними тяжелые двери, Заги стоял в низком поклоне, хотя ему это давалось непросто. Он был уже стар, а также необъятно толст, и герцог слышал, что его мучают сильные боли в суставах, поэтому он часто посещает целебные грязи в оазисе Таззарина, где у его семьи огромные владения и соляные шахты.

— Ближе, — попросил герцог.

Заги подошел к самому краю площадки Достойных. Дальше, на территорию Ближайших, заходить он не имел права.

— Ближе.

Мгновенное колебание. На лице толстяка отразилось нечто похожее на шок, но нога в туфле, обтянутой золотой тканью, ступила на запретную для нее территорию. Человек шел, внимательно смотря на лицо повелителя, и остановился возле самых ступеней к трону, когда увидел, как слегка сдвинулась бровь.

Заги дождался поворота ладони владетеля и сел на мягкие подушки.

— Ваша светлость оказывает мне честь личной беседой, но если вы беспокоитесь о моем племяннике, то я был честен с вами. Он хороший солдат и выполнит ваш приказ.

— Не сомневаюсь. И закончим о нем. Ты здесь по другой причине. — Азим Эш-Тали щелкнул пальцами, и секретарь положил перед онемевшим господином Заги изумрудный халат и два павлиньих пера для чалмы.

— Ваша светлость! Я недостоин!

Да. Недостоин. Были у герцога варианты и получше, но иногда надо обновлять кровь совета и показывать Уважаемым, что у них всегда есть шанс стать Ближайшими.

— Это уж позволь мне решать.

— Я клянусь, что приложу все усилия служить на благо Карифу и династии Эш-Тали. — Сановник буквально распростерся на полу.

— Люди говорят, что ты любишь книги. — Герцог покрутил на пальце фамильное кольцо из небесного железа, доставшееся ему еще от деда. — И у тебя хорошая библиотека.

— Ах, ваша светлость. Моя библиотека скромна по сравнению с той, что владеете вы. Я слышал, ваше собрание древних томов не уступает даже Каренской библиотеке.

— Уступает, мой дорогой льстец. Книги, которые были до Катаклизма, и их копии — редкая вещь.

Он быстро соображал.

— У меня есть несколько, ваша светлость. Просто скажите и я самолично доставлю нужное в течение часа.

— О нет, Заги. Ты не так меня понял. Мне не нужны твои книги в свою коллекцию. Мне нужны твои знания, потому что я слышал, твоя семья собирает фолианты, посвященные асторэ, великим волшебникам, Вэйрэну, таувинам и другим интересным… существам из прошлого. Я бы хотел узнать о некромантах.

Новый Ближайший поразмыслил и честно признался:

— Мои знания в этой области ничтожны, ваша светлость. В доме есть несколько книг, их читал мой отец, но я никогда не интересовался написанным. Если вы дадите мне немного времени…

— Три дня.

— Вас интересует что-то конкретное?

— Хочу узнать, есть ли способ контролировать некроманта. Его силу. — Герцог встал с трона, показывая, что разговор окончен.

Он не стал добавлять, что их беседу следует сохранить в тайне. Оба были достаточно умными людьми, чтобы понимать это.

Когда толстяк ушел, с балкона появился Бати.

— Многие будут злы, мой господин. — Он взял подушку с площадки Ближайших, поднялся по ступеням, и ни один гвардеец не посмел его остановить. Бросил подушку перед троном, сел, подобрав под себя ноги, прислонившись спиной к трону. — Знали бы вы, как некоторые рассчитывали на изумрудный халат.

— Всегда кто-то недоволен, — беспечно ответил герцог, щелкнув пальцами, отпуская секретаря. — Бросим им какую-нибудь другую кость. Эль-Шельх стар и сильно болеет. Он недолго просидит здесь. Зачем ты пришел?

— Письмо от вашей сестры, мой господин. Вы ответите или это сделать мне?

Герцог поджал губы, глядя куда-то вдаль.

— Она просит помощи, уже не раз. У нас общая кровь, но это мало что значит в нынешних условиях. Я не могу ослабить страну, отправляя армию за тысячу лиг, даже ради сестры. У нее новое герцогство, новая жизнь и есть муж. Теперь она да Монтаг. К тому же риск подобных действий слишком велик. Не желаю, чтобы кто-то говорил, что Эш-Тали поддерживают новую веру. Стоит это сделать, дагеварцы сразу же найдут причину для новой войны, и Ариния, мелкие лисы, их поддержит. А может, и Мут. Сестра далеко, а враги — они близко.

— И вместе с тем Вэйрэн защитил ребенка вашей сестры от шауттов.

— Не Вэйрэн. Женщина, что вроде бы говорит от его имени. Но кто она на самом деле? Захира схватилась за нее, как за последний шанс, и я вполне это понимаю. Последнего сына следует защитить любыми способами, но этим они дали Фихшейзу и Ириасте повод вспомнить прошлые обиды и начать вторжение. И большинство поддерживает эти герцогства — ведь они воюют с отступниками от веры Шестерых. Что докладывают шпионы?

— Новости с запада добираются долго, мой господин. Пока сражения идут с переменным успехом и не ясно, кто побеждает. Но, говорят, многие в Горном герцогстве приходят к новой вере. Кое-где даже уничтожают храмы Шестерых. И поклонение Вэйрэну уже отметили в Тараше, а его проповедники появились в Алагории и Даворе.

Герцог посмотрел на человека в сером платье:

— Кариф был последним из герцогств, кто пришел к Шестерым. Мы хранили верность асторэ до последнего. Тогда эта земля называлась иначе, она была плодородной и богатой, а тот народ, что жил здесь, ничуть не походил на нас, но это Кариф. Он страдал и истекал кровью, сражаясь за тех, кто помогал ему, и потом, когда Шестеро стали всем, а страна потеряла имя, исчезнувшее в веках… мы стали лишь частью Единого королевства. Я не желаю для моих подданных новой крови. Точно не ради асторэ, который привел человечество на бледные равнины Даула. Поэтому никакой военной помощи оказать сестре не смогу. Напиши письмо Захире.

Бати внес предложение:

— Неизвестно, к чему все это приведет в будущем, ваша милость. Возможно, удача окажется на стороне Кивела да Монтага.

— Вряд ли мне требуется его благосклонность.

— И все же кроме верблюда стоит владеть и туаре. Вдруг понадобится. Шаутта видели в одну из ночей возле стен Гальтат-Земмура.

— И тот, кто видел, остался жив? Также хотелось бы знать, что этот видевший забыл возле кратера проклятого города? Какие дороги его туда привели? Ты уже начал доверять слухам?

Бати улыбнулся краешками губ:

— Большинство слухов всего лишь ложь, мой господин. Но мне приходится проверять их все, чтобы не пропустить что-то важное. Иногда это оправдывает себя. Человек, рассказавший о Гальтат-Земмуре, заслуживает доверия.

— Три недели пути с караваном туаре, — промолвил герцог. — Даже четыре, если опять поднимется восточный ветер. Вряд ли эта Рукавичка успеет сюда, если шаутт нагрянет к нам в столицу через месяц. Напиши письмо, Бати. Мягкое, с сожалениями, предложи помощь деньгами. Мы можем дать им в долг, чтобы они смогли оплатить наемников, но открыто поддерживать не будем и в конфликты с Ириастой и Фихшейзом вступать не станем. Также скажи, что, если все пойдет плохо, я приму ее и племянника в своем доме.

— Но не герцога?

— Я видел Кивела лишь единожды, на их свадьбе. Мне он показался человеком, который вряд ли оставит свою страну. Скорее умрет. Не хочу оскорблять его мыслью, что он способен трусливо сбежать.

— Хорошо. Я сделаю это, мой господин, и отправим письмо с гонцом.

— Что-нибудь еще?

— Жио уже неделю ожидает вашей аудиенции.

Герцог скривился, как от зубной боли. Посол Ириасты был настырным малым и не собирался отказываться от поручения своего владетеля. Он часами просиживал в приемном зале, несмотря на то что правитель постоянно ссылался на занятость.

— Проклятый шауттами змей!

Бати прикрыл рот ладошкой, тихо, по-женски засмеялся:

— Жио скорее упрямый осел, мой господин. Терпения ему не занимать, но он, стоит отдать ему должное, старается соблюсти интересы своей страны любыми возможными способами, которые бы не прогневали Кариф. Вам придется рано или поздно поговорить с ним.

Азим Эш-Тали вяло пошевелил пальцами, произнеся скучным тоном:

— Знаю все, что он мне скажет. Ириаста озабочена новой верой, ее распространением на соседние территории, и именно поэтому они вторглись в Горное королевство. Никаких шауттов не существует. Асторэ угроза для всего мира. И у них вызывают опасения мои родственные связи с династией да Монтагов. Они хотели бы большей ясности в позиции Карифа и так далее и тому подобное.

Он задумался, сведя брови, затем негромко сказал:

— Я приму посла Жио. Не здесь. На летней веранде. Пусть слуги позаботятся о его комфорте.

Двое гвардейцев отправились за послом, чтобы проводить его в указанное место.

— Позволено ли мне узнать, что вы ему скажете, мой господин?

— Что я обеспокоен происходящим на западе. И там мои кровные родственники, что вызывает очень сильную тревогу. Что Кариф надеется остаться лишь наблюдателем, ситуация разрешится и не будет иметь далеко идущих последствий. Облеку все это в цветистые слова, разбавлю аналогиями, сравнениями и недосказанностью.

— Мудро, мой господин, — одобрил Бати.

Лицо герцога внезапно стало еще более хищным, чем обычно:

— А потом дам знать, что если Шестеро распорядятся так, что вместо Кивела да Монтага на Львиный трон придет его кузен и ему при поддержке его добрых союзников Ириасты и Фихшейза придет в голову избавиться от моего племянника или моей сестры, то я очень опечалюсь. Очень.

Бати осторожно кивнул:

— Ваши слова, возможно, будут иметь правильный эффект, мой господин. Хотя, не сочтите за дерзость, я удивлен, помня ваше отношение к сестре.

— Захира всегда была костью в моем горле, и я радовался, когда случай отправил ее столь далеко. Пусть плетет свои интриги с иноземцами. Но у нас одна кровь. А какой я владетель, если не в состоянии защитить женщину, с которой у нас общие великие предки? Или если не защитить, то отомстить. Что обо мне после этого скажут? Меня назовут слабым.

— Мой господин, как всегда, мыслит далеко вперед.

Герцог встал с трона, сделал несколько шагов, но затем остановился, вспомнив кое о чем.

— Как твоя гостья?

— Я пытаюсь найти с ней общий язык. Она вежлива, но слишком прямолинейна, мой господин. Все-таки северяне из-за этого порой кажутся нам очень грубыми людьми. Она много плавает и читает.

— А те, кто был с ней?

— Ее сестра, хотя внешне они не похожи, действительно слепа. Ей выкололи глаза, и не скажу, что это случилось очень давно. Мне думается, она безвредна, хотя мы установили наблюдение за домом. Двое других чужестранцев, мужчина, судя по всему треттинец, и женщина, тоже северянка, покинули город много месяцев назад и так и не вернулись. Всем стражникам на городских воротах дали описание. Подозреваю, что указывающая ждет именно их, поэтому она до сих пор в Эльвате.

— А сулла?

— Стечение обстоятельств, мой господин. Вряд ли она могла их призвать.

— Ты предполагаешь или знаешь?

— Предполагаю.

— И вместе с тем они пришли именно в ее дом.

— Да. Но я не вижу в ней зла.

Герцог подумал. Любого другого владетель бы поднял на смех, но Бати служил его матери, его отцу, теперь служит ему. Он проницателен, редко ошибается, но… все же ошибается. Это в людской природе — допускать ошибки и считать неопасными тех, кто опасен. Азим Эш-Тали не мог себе позволить доверять другим.

— Если Эль-Шельх не найдет ничего полезного в своей библиотеке через три дня — убей ее.

— Мой господин?

— Что тебе непонятно, Бати? — Его голос стал резок. — Я должен тебе объяснять?! Избавься от женщины, которую мы считаем указывающей и способной в одиночку победить сулла. Она уже больше месяца здесь, рядом со мной и с моей семьей. Я не знаю ее целей, и, если в ней сила, она может быть столь же опасна, как и полезна. Я не могу отпустить ее, так как есть шанс, что некромантом, возможным некромантом, воспользуется кто-то из моих врагов. Но и держать здесь — тоже долго не получится. Может быть, она уже давно могла бы уйти, но чего-то ждет. Ты принес в мой дом змею, Бати. Пока мы не знаем, есть ли у нее ядовитые зубы, и она смирно сидит в корзине под плотной крышкой. Но змея может выбраться и укусить. Ибо так устроено Шестерыми и это в природе змей — кусаться. Так что, когда ты примешь Эль-Шельха и он разведет руками, убей ее.

Бати встал, опустив голову, осторожно оправил юбку:

— Мой господин, я служу вам. Вы знаете, что ваше слово для меня превыше всего и я редко вам перечу. Но сейчас я не могу согласиться с вашим приказом и не сказать вам об этом. Она может быть полезной.

— Как?! — гневно бросил он. — Назови хоть одну причину, чтобы не перетянуть ее шею бирюзовым шнуром?! Хоть одну!

— Крыло Скарабеев, мой господин. Даже если она не некромант, если не сможет помочь против шауттов и асторэ, то с этим-то делом должна справиться.

— Если она действительно указывающая и не врет, — подумав, проворчал Азим Эш-Тали.

— Так давайте это проверим, мой господин. А потом уже можете убить ее.

«Я ослеп?..»

Тьма была столь тяжелой и вязкой, что давила на глаза, и Дэйт таращился во мрак, стараясь понять, что с ним и где он находится.

Он в своем замке? Столь маленьком, бедном и незначительном, спрятанном среди утесов возле самой границы с Дарией? Или это его комнаты в Шаруде?

Дэйт мучительно вспоминал, пытаясь отделить сон от яви. Что последнее он запомнил? Мрак, блики факелов на каменных стенах, доспехах и оружии. Кровь, крики, пот, вспышка и… вот он здесь.

— Рад, что сиор вернулся, — раздался во мраке глухой шепот.

Дэйт нахмурился, думая о том, что его дыхание изменилось, и тот, кто рядом, должно быть, это услышал. Голос был знакомый, и воин стал перебирать в уме варианты, тасуя перед глазами лица, словно колоду карт. Наконец произнес:

— Сержант…

— Пожалуйста, говорите тише, сиор, — все также шепотом ответил помощник капитана Рилли. — Звуки в пещере разносятся далеко, а мы слишком близко к лагерю врага, чтобы так рисковать.

Дэйт приподнялся на локте, затем осторожно сел. Голова побаливала, но и только. Он потрогал ее и нащупал внушительную шишку, чувствуя пальцами корку из засохшей крови.

— Что случилось?

— Какой-то рыцарь дотянулся до вашего шлема, сиор. Если выберетесь из-под земли, не забудьте поблагодарить оружейника, что создавал ваш доспех. Этот парень знает свое дело.

— На мне нет доспеха.

— Увы, сиор. Мне пришлось снять его, слишком тяжело было нести.

— Сколько… — У Дэйта во рту было сухо, и он запнулся.

— Время тут чрезмерно тягуче. Полагаю, прошло не больше полусуток.

— К шаутту время, сержант. Сколько людей выжило?

Возникло краткое молчание.

— Думаю, большинство из нашего отряда прорвались, сиор. Шел серьезный бой, он сместился к мосту, воины мастера Харги пришли вовремя.

— Мост удерживают?

— Он обрушен, сиор.

Дэйт, даже понимая, в какую ситуацию они угодили, довольно улыбнулся.

— Хорошо. Как тебе удалось меня вытащить?

— Случайно. Они прижали меня, оттеснили в боковой проход, но в итоге мне повезло в схватке больше, чем им. Я видел, как вы упали, пошел проверить и тут услышал стон — так я понял, что вы живы. Пока все были заняты штурмом, оттащил вас подальше. А когда мост рухнул, принес сюда.

— Благодарю тебя… — Дэйт понял, что не знает, как зовут его спасителя.

— Как твое имя?

— Мильвио де Ровери, к вашим услугам.

— Имя, которое не пристало носить простому наемнику.

— Порой обстоятельства в жизни складываются довольно… забавно, сиор. Уверен, вы знаете многих, в ком течет благородная кровь и кто стал обычным солдатом.

Это верно. Дэйт нередко встречал таких. В их западных горах множество обнищавших родов, чьи сыновья добывают себе славу на поле мечом.

— У тебя есть вода?

— Протяните руку, сиор.

Он нащупал пальцами флягу, которую дал треттинец.

— Воды у нас сколько угодно. А вот с едой негусто. Пока вы лежали, я смог разжиться кое-чем в их лагере. Хватит на несколько дней, если затянуть пояса. Не так много, как хотелось бы…

Дэйт напился, закрутил крышку фляги и спросил:

— Оружие?

— При вас остался кинжал. У меня мой меч и кинжал. Еще есть кирка, которую я прихватил из ящика с инструментами.

— Сойдет за молот, — буркнул воин. — Свет?

— Три факела и ваш артефакт, тот, что был на поясе. Он здесь. У меня. Но не думаю, что сейчас разумно его пробуждать. Свет могут увидеть дозорные фихшейзцев.

— Мосты обрушены, отряд считает меня погибшим, а значит, Тавер, если он оправится от раны, или же мастер Харги поведут людей по намеченному маршруту. Это хорошо. И нам тоже надо выбираться наверх. Пойдем по тому же пути, что пришли сюда.

— Это исключает удачный исход, — возразил треттинец. — Сверху несут камень, бревна: враги хотят отстроить переправу. Дорога одна, военных постов много, мы не сможем пройти незамеченными. А когда нас увидят, то затравят, точно свора псов.

— Предпочитаешь остаться здесь, воровать у фихшейзцев еду, пока они не поймут, что переход через пропасть не воссоздать снова, а после, когда уйдут, выйдешь следом за ними?

— Боюсь, им потребуется время, чтобы осознать тщетность своих усилий. Я не хотел бы провести многие месяцы во мраке.

— Тогда какое у тебя предложение?

— Перебраться на другую сторону Улыбки Шаутта, сиор.

Ничего более нелепого Дэйт не мог бы услышать.

— Ты украл у фихшейзцев не только кирку, но и крылья?

— …Есть еще один мост.

Дэйту показалось, он ослышался.

— Его построили в глубине пропасти — там изначально проходила дорога, затем заброшенная…

— И о нем, конечно же, никто не знает. Никто в моей стране, парень! А ты, чужеземец, обладаешь утраченным секретом?

— Прошлое вещь хрупкая и ненадежная, сиор. Оно забывается за одно поколение, и со времен Катаклизма забыто слишком многое. Остаются лишь старые книги, которые иногда переписывают добрые люди, чтобы сохранить память для потомков. В одной из таких я и прочитал о древней дороге.

— И почему же ты не сообщил об этом раньше?

— Раньше, сиор? Некоторые тайны должны оставаться тайнами. Их нельзя доверять большинству.

Начала болеть голова, и Дэйт зло подумал, что с трудом верит в эту историю. Нет никаких, шаутт бы их проклял, новых мостов! Это невозможно!

— Если нам удастся перебраться, — продолжил треттинец, — полагаю, мы догоним отряд: они не могли уйти далеко, обремененные ранеными, провиантом и топливом.

Это звучало, по меньшей мере, заманчиво. И Дэйт сказал:

— Допустим, книга, которую ты прочитал, не врала. Но это значит, переход могут обнаружить и наши враги.

— Сомневаюсь. По записям, волшебники делали его для себя. И только они им пользовались. Путь к нему довольно сложен: вряд ли можно его обнаружить, если точно не знаешь, где искать. По крайней мере, раз вы никогда не слышали о том, что кто-то нашел эту дорогу. Но, думаю, сиор, мы должны попытаться пройти по ней.

— Мы не волшебники, — напомнил Дэйт.

— Я помню, сиор. Но мы почти в безвыходном положении, и, вполне возможно, это наш единственный шанс на спасение. Я хотел бы воспользоваться им, а если не получится, то мы всегда сможем пойти известным путем и рискнуть пробиваться через посты и патрули фихшейзцев.

Дэйт и сам понимал, что у них лишь два варианта.

— Хорошо. Давай сделаем так, как ты предлагаешь.

Вода бежала по серебряным желобам, закручиваясь в воронки, искрясь и впитывая в себя тона стеклянного потолка, сложенного из разноцветных пластин, привезенных из древнего, всеми забытого храма, найденного в джунглях Черной земли. Отец Азима Эш-Тали заплатил торговцам целое состояние, чтобы они продали это уникальное стекло именно ему, а не герцогу Дагевара, которому оно предназначалось изначально.

Семнадцать потоков, рождаясь из желобов, падали в глубокий бассейн, на дне которого золотыми острыми плитками мастера выложили грифа, в полдень вспыхивающего при касании солнца, чьи прямые жаркие лучи проникали через витражную крышу. Блики от грифа плясали встревоженными солнечными зайчиками на резных колоннах, балконах и лестницах герцогских бань и купален. Запрыгивали в тихие гроты, скользили по воде, заглядывали в массажный зал и нежно касались тел обнаженных девушек, что проводили здесь часы в спокойствии и отдыхе.

Шерон заинтересовал камень, из которого были сложены залы, колонны, лавочки, фонтаны и статуи. Темно-розовый, немного шершавый, но не такой грубый, чтобы резать голые стопы. Подобный она встречала на Летосе, в вересковых пустошах, на месте старых замков, где когда-то жили люди Единого королевства.

Она трогала его пальцами и любовалась резьбой на колоннах, рассказывающей о людях прошлого, о таувинах и эйвах, в те времена, когда мир оставался молодым и не знал Катаклизма. Но больше всего ее восхищали «воздушные» ажурные балконы, выточенные прямо в камне, выступающие вперед, над бассейном, с которых можно было протянуть руку и дотронуться до водопадов.

Она наблюдала за женщинами, что здесь отдыхали.

Почти все молодые, почти все обнаженные, они плескались в бассейне, сидели на бортиках, беседовали, смеялись, пили ярко-алый освежающий напиток, лежали на лавках, рисовали и читали книги.

Белокожие высокие алагорки. Стройные, хрупкие, похожие на гибкие побеги ириастки с миндалевидными глазами. Несколько рыжих всполохов Варена, Тараша, а может, и Летоса. Оливковые треттинки с черными, блестящими волосами, текущими по их плечам и спинам точно ручьи. Уроженки Лоскутного королевства, чьи радужки всегда разного цвета, с золотым мерцающим ободком. Смуглые соланки, синеглазые даворки, похожие на осторожных газелей карифки с многочисленными косичками и даже мутки с лоснящейся, будто намазанной маслом угольной кожей.

Они заметили новенькую, но не досаждали ей, лишь несколько из них улыбнулись.

Где-то наверху играла музыка, ставшая для ее уха привычной, хотя раньше, когда указывающая только приехала в Кариф, казалась странной. Незнакомые смычковые инструменты, дудки, барабаны, тягучие мелодии, такие неспешные и сонные, словно горячий воздух, текущий по городским улицам в середине дня.

Шерон села на бортик, в самой дальней части зала, где мало кто ходил, так, чтобы от большинства любопытных глаз ее скрывали многогранные колонны, и, жмурясь от бликов, игравших на воде, думала, к чему это все сегодня.

Указывающую в первый раз за несколько недель выпустили из «сада», как она называла свою новую тюрьму, и оставили без присмотра. Впрочем, Шерон не настолько обольщалась, предполагая, что уж здесь-то достаточно глаз, чтобы следить за ней.

Весь вопрос был в том, почему ей дали чуть больше свободы? Пускай и свободы кажущейся. Сочли не опасной? Готовы что-то попросить?

— Ты новенькая?

Женщина чуть старше ее села рядом и дружелюбно улыбнулась.

— Я — Кария.

Имя было савьятским, но на савьятку незнакомка походила мало. Яркие голубые глаза и волосы медового оттенка, острый подбородок — известная красота женщин Нейкской марки.

— Шерон.

— Ты в одежде, Шерон.

— Что?

Еще одна улыбка и изящный жест рукой:

— Ты, должно быть, видела каменных птиц, что стоят в некоторых залах?

— Да. Конечно.

— Они ограничивают Ближний круг, это двадцать шагов до воды. В Ближнем кругу следуют старым традициям. Никакой одежды и сапфиров.

— Почему сапфиры?

Легкий смех:

— Никто уже не помнит. Вы, северянки, всегда стеснительны поначалу. Если тебя это смущает, здесь женская половина дворца. Ни одному мужчине сюда ходу нет.

— И герцогу? Хотя это его дворец.

— Его. Но традиции важны, и он никогда не оскорбит тех, кто находится в Ближнем кругу.

Шерон молча сняла длинную шелковую рубашку. Кария снова улыбнулась:

— Если тебе понадобится помощь или компания, только позови.

Указывающая благодарно кивнула и соскользнула в воду, чувствуя кожей приятную прохладу.

Бассейн оказался куда больше, чем она представляла. То, что пленница видела, было лишь малой частью: там за балконами он поворачивал под прямым углом, тянулся через просторные, часто совершенно пустые залы, через маленький туннель, занавешенный мягкими, бледно-зелеными побегами, свисающими со стены, под открытое небо, в сад полный солнца, ароматов спелой смоковницы и пения чудесных, незнакомых птиц.

Она плавала больше часа, пока мышцы не устали. Ее одежда пропала и, выйдя за пределы каменных грифов, она завернулась в лежащее на лавке хлопковое полотенце, как это делали другие девушки. Служанка, появившаяся точно по волшебству, закрепила сползавшую с плеча полоску ткани золотой заколкой и исчезла.

Указывающая, все еще не веря, что может ходить здесь совершенно свободно, прогулялась по богатым залам, наблюдая, как другие посетительницы играют в шандж, пьют освежающие напитки, кальгэ, едят пирожные, фрукты и ведут беседы. Одна треттинка играла на маленькой арфе, другая, коротко стриженная, совсем еще девочка, спала, свернувшись калачиком у ее ног и положив ладошку под щеку.

Затем Шерон нашла библиотеку, где остановилась, и, коснувшись пальцем корешков, прошлась вдоль стеллажей. Книги в «тюрьму» ей приносили, по просьбе, она проглатывала их быстро, но каждый раз выбор был сделан кем-то другим. Теперь же девушка взяла «Чудовищные существа пустыни» почтенного Альх Тафи и «Краткую историю побережья Лунного залива» каренских исследователей.

Она провела за чтением пару часов, лишь иногда отвлекаясь на чей-то смех или громкие разговоры. Шерон никто не беспокоил, и ее это полностью устраивало. Она была терпеливой и ждала, когда те, кто допустил ее сюда, сами скажут, что все это значит.

Отложив в сторону толстый том, указывающая вернулась в зону Ближнего круга и еще раз искупалась, а после прошла по мостику в залы с высокими сводами, где из фонтанов в круглые емкости текла бледно-голубая, пахнущая минералами горячая вода, а в воздухе висел густой пар.

Здесь было много укромных уголков, и в обволакивающей раскаленной дымке то и дело появлялись и исчезали обнаженные тела. Она спряталась в маленькой нише, где жар исходил от каждого камня, стараясь дышать глубоко и не часто. Пот тек по спине, и Шерон легла на лавку, чувствуя запахи ароматного дерева, соли и масел.

Где-то, едва слышимый, пробил колокол, извещая о том, что день перевалил за середину. Указывающая начала задремывать, ее сознание поплыло, и она снова стала ощущать странный поток, как в тот день, когда коснулась дворцовой стены. Очень близко… Тут же вскинулась, опираясь на локоть, приподнялась и резко «оборвала» контакт.

Какая бы сила здесь ни спала, она не желала с ней более тесной связи.

Только не сейчас.

— Не время расслабляться, — сказала Шерон себе, едва не добавив «рыба полосатая», и, грустно усмехнувшись этому, поспешила прочь из горячих залов.

Заблудившись в пару, вышла к другим дверям, у арки, перекрытой водопадом, стекающим с розовых стен. Пришлось пройти сквозь него, точно сквозь тугую ледяную завесу, но после раскаленного воздуха вода показалась ей настоящим наслаждением.

В этой части дворца витражные стекла перекрывали комнаты, отчего белые хлопковые ткани на женщинах, что находились здесь, казались разноцветными. Краски на них смешивались, ползли, перетекали одна в другую, лишь стоило кому-то тронуть раздвижные двери.

Она заметила Карию. Красавица сидела на толстом ковре, в окружении многочисленных расшитых золотом бирюзовых подушек, в компании крепкой высокой алагорки и маленькой карифки. Последняя не спеша ела темный виноград, следя, как ее подруги играют в «верблюжьи прыжки», бросая кости и двигая по доске круглые черные и белые фишки.

Шерон хотела пройти мимо, но блондинка помахала рукой, приглашая к ним присоединиться.

— Осмотрелась?

— Да. Тут интересно. — Указывающая осторожно присела на краешек ковра.

— Ты голодна?

Шерон признала, что это так, кивнув. Она и вправду проголодалась. Карифка, смуглая и черноглазая, с лицом точно вылитым из бронзы, громко щелкнула пальцами. Появилась служанка, выслушала пожелание, поклонилась, и вскоре несколько женщин принесли тяжелые подносы с разнообразной едой.

Многочисленные плошки с соусами из инжира, перца, абрикосов, чеснока, трав и острых перцев. Баранья похлебка, пшеничная каша с изюмом и курагой, рис с курицей и кунжутными семенами, бараньи ребра, запеченные в меду и травах, овощи и огромные тарелки со сладостями.

Также здесь было несколько кувшинов с вином и фруктовыми напитками. Шерон налила себе кизилового шарбета, благоразумно отказавшись от алкоголя.

Нож, широкий и опасный, лежащий на блюде с бараньими ребрами, привлек ее внимание, но алагорка, игравшая в «верблюжьи прыжки», опередила девушку.

Взяла его быстро и ловко, сказав с напускной вежливостью:

— Я поухаживаю за нашей гостьей.

Шерон и бровью не повела, лишь вежливо склонила голову:

— Благодарю.

У алагорки были мускулистые руки, она отрезала мяса, подала на отдельной маленькой тарелочке, небрежным жестом положив опасный предмет на ковер, себе за спину, так, чтобы Шерон не смогла дотянуться.

«Они знают, кто я. Или же их предупредили, что мне не стоит доверять», — подумала девушка, начав обедать.

Кария взяла себе красный сладкий перец, изящно откусила кусочек и произнесла:

— Мы видели, как ты плавала. Это удивительно.

— Удивительно! — горячо поддержала подругу карифка. — Ты очень сильная. Я не могу так долго держаться на воде. И так быстро двигаться.

— Я из Летоса, и наше море часто довольно неспокойное. Надо плыть быстро или замерзнешь и утонешь, это вошло у меня в привычку.

— В нашем герцогстве многие не умеют плавать, — сказала ей Кария. — Оазисы здесь не везде, а вокруг пустыня. По счастью, в Женском Углу есть большой бассейн. Тебе он понравился?

— Очень. Как и ваша библиотека. Женский Угол?

— Место только для женщин в мире мужчин, — ответила блондинка. — Всем нужно убежище, чтобы расслабиться и отдохнуть. Эта территория принадлежит лишь нам.

— И сюда может попасть любая жительница Эльвата?

Ответом ей были смешки.

— В Небесный дворец не могут прийти простые горожанки. Только жены, дочери и сестры чиновников, гвардейцев, уважаемых семей и полезных его милости людей. А также те, кому герцог оказывает свою благосклонность, — подмигнула Кария.

Шерон не стала спрашивать, к какой из перечисленных категорий принадлежат ее собеседницы. Это было бы оскорбительно.

— Ну а ты тут какими судьбами? — поинтересовалась Кария.

— Полагаю, что по персональному приглашению.

— Его светлости?

— Бати.

Женщины помолчали, затем Кария осторожно сказала:

— Значит, все-таки герцога. Ведь Бати служит ему.

— Я не смогу подтвердить или опровергнуть, — развела руками Шерон. — Возможно…

— «Ты», — милостиво подсказала Кария, заметив колебания девушки и угадав их. — Хоть я и герцогиня, можешь обращаться ко мне на «ты».

Увидев, как смотрит на нее указывающая, она звонко расхохоталась, а две подруги заулыбались.

— Шестеро! Не надо быть такой доверчивой, Шерон! Я всего лишь пошутила, — успокоила ее собеседница. — Каждая из нас здесь в чем-то герцогиня. Или хотя бы мечтает ею стать. Ты умеешь играть?

Она показала на доску с недоигранной партией.

Агсан учила Шерон этой игре в свободное время. На первый взгляд все просто — кидай кубик, да двигай фишку, которую выберешь, но все сильно зависело от этого выбора и способа перемещения по клеткам. У любой партии было множество комбинаций, и выигрывал обычно тот, кто умел просчитывать на много ходов вперед, быстро маневрируя и меняя тактику в зависимости от действий противника.

Иногда игра длилась пару минут, иногда затягивалась на несколько часов.

Шерон хотела бы отказаться, она не видела причин, чтобы играть, но в то же время не желала оскорбить новых «подруг».

— Немного.

— Превосходно! — Кария позвонила в маленький колокольчик, и карифка начала расставлять фишки. Два ряда черных верблюдов и напротив них два ряда белых. А по центру еще фишки вперемешку. — Уступаю тебе право первого хода.

Уже через пятнадцать минут Шерон со вздохом, в котором, впрочем, звучало не сожаление, а уважение талантам соперницы, подняла вверх ладони:

— Признаю свое поражение. У меня осталось четыре верблюда, а у тебя двенадцать. И почти все они дошли до моего оазиса, превратившись в туаре. Еще два хода, и все будет кончено. Ты очень хорошо играешь.

Кария весело прищурилась:

— Научишься и ты, если станешь практиковаться, благо ты внимательна и умеешь думать. Главное, запомни: в Небесном дворце никто не признает свое поражение. Это… не слишком модно. Обычно говорят: «Мне не повезло с игральными костями». Ну же, попробуй. Лучший способ сохранить лицо — следовать этикету.

— Мне не повезло с игральными костями, — легко повторила Шерон.

Кария серьезно кивнула, принимая это оправдание, и, взяв лежавшие на доске кубики, небрежно швырнула их себе через плечо — те покатились по гладкому полу, громко стуча, остановившись, лишь когда врезались в стену.

— У меня есть другие. Думаю, они приносят и счастье, и удачу тому, кто их бросает. Попробуй сделать еще один ход. Вдруг ты выкинешь комбинацию, которая сметет моих верблюдов? Бери. Ну же! Не бойся. Я не кусаюсь.

Все эти слова сопровождались улыбками присутствующих.

Шерон, подумав, что даже если ее ждет всего лишь розыгрыш под дружный смех окружающих, протянула руку — и Кария вложила в ладонь указывающей игральные кубики.

Шерон крепко сжала пальцы и уже не собиралась разжимать кулак.

Это были ее кости. Из рога нарвала. Те самые, что когда-то, после финального экзамена, ей вручил Йозеф. Сейчас у девушки было впечатление, словно только что к ней возвратилась какая-то толика самой себя.

Все трое смотрели на нее очень внимательно, а алагорка как бы невзначай отвела руку туда, куда она убрала разделочный нож.

— Что же. Я готова слушать. — Шерон старалась говорить спокойно и не делать резких движений, словно ее окружали три ядовитые змеи, готовые в любой момент броситься.

Кария подалась вперед, очень близко, несмотря на недовольно нахмуренные брови алагорки. Девушка почувствовала на своей щеке горячее дыхание и тихий насмешливый шепот:

— Точно готова, Шерон?

Голубые глаза впились в серые, выискивая там малейшие признаки лжи или агрессии.

Не нашли.

— Давай прогуляемся, — отодвигаясь, внезапно предложила Кария, порывисто поднимаясь.

В соседнем зале Шерон ожидала ее одежда и обувь. Кария с подругами тоже оделись, в платья сливочного цвета без всяких украшений, слишком уж скромные для благородных дам.

Кария повела указывающую за собой, а карифка и алагорка шли за ними и совсем не походили на почетный эскорт. Скорее на телохранителей блондинки, и отчего-то Шерон нисколько не сомневалась, что они смогут остановить ее, если возникнет… недопонимание.

Двери из Женского Угла были заперты, но стоило Карии к ним подойти, как слуги распахнули створки. Шерон ничего не спрашивала, просто следовала через прохладные коридоры, пересекала сады, крепко сжимая игральные кости.

После долгого пути, слишком долгого, точно они прошли весь дворец насквозь, не встретив больше никого, ее привели в холл, украшенный черным мрамором. Помещение выглядело заброшенным. Ни цветов, ни мебели, пыль на полу и в углах, под потолком паутина.

Проход дальше закрывала красивая резная решетка, через нее в пустое помещение проникал теплый дневной свет.

Их ждали. Два десятка вооруженных солдат в цветах гвардии, при полном вооружении и в доспехах. Присутствовал командир Ярел. А также толстый пожилой человек в дорогих одеждах. Он выглядел больным и уставшим, глаза его покраснели, словно бы от долгого чтения.

Бати их своим вниманием не почтил.

На лице Ярела застыло вечное недовольство, судя по всему, он опять не одобрял совершающегося.

— Милый друг, — сказала ему Кария. — Все ли готово?

Он легко поклонился, прижимая правую руку к сердцу, чем заставил Шерон задуматься.

— Господин Эль-Шельх. — Блондинка благосклонно кивнула толстяку. — Мы можем попробовать.

Тот, чуть бледнея, достал из широкого рукава халата соколиное перо, пестрое и невзрачное, обернутое алой ниткой, на которой висели мелкие костяные бусины, и протянул Шерон, сказав с вежливым почтением:

— Госпожа. Не могли бы вы принять его?

Девушка холодно приподняла брови, не понимая, зачем ей это делать. Все происходящее не внушало доверия.

— Благодарю, но оно мне ни к чему.

Толстяк растерялся, несколько раз быстро моргнул, пытаясь найти слова, а затем, словно ища поддержки, посмотрел на Карию. Он чувствовал себя слишком неуютно, а еще очень сильно потел, явно нервничая.

— Возьми перо, Шерон, — предложила блондинка. — Не думаю, что такая малость принесет тебе какой-то вред.

Ярел хмурился, и было прекрасно видно, что он не понимает, почему с пленницей церемонятся. Он бы уже давно отдал приказ гвардейцам, и ее заставили бы взять предложенное силой.

— Полагаю, у меня нет выбора? — сухо произнесла указывающая.

— Ну конечно же у тебя есть выбор! — возмутилась Кария, дружелюбно кладя руку ей на плечо, словно самая близкая подруга. — У всех всегда есть выбор. Но есть и последствия любого решения. Впрочем, ты вольна отказаться.

— И что случится после?

— Я не могу знать. Решит герцог. А беседовать тебе придется с Бати. Он — его голос и уши.

— Пожалуй, я все же откажусь, — ответила Шерон.

Ярел лишь поджал губы, уж он-то не сомневался, как она поступит. Эль-Шельх, чувствуя себя лишним в этой беседе, переводил взгляд с одного на другого.

Но Кария снова улыбнулась. Она всем улыбалась и казалась такой мягкой, вежливой и совершенно… домашней, что ли?

— Могу я узнать причину твоего отказа, Шерон? Я должна хоть как-то это обосновать, если Бати меня спросит.

— Сомнения. Я не понимаю причины, отчего вам вести меня так далеко, а затем давать мне странную вещь. Одна моя знакомая говорила, что иногда в подобных предметах таится опасность. Например, яд.

— Если бы тебя хотели убить, то сделали это давно и не на виду у всех, — мрачно проронил Ярел. — И почему именно яд?

— На нем перчатки.

Все посмотрели на руки Эль-Шельха. Звонкий смех Карии был ей ответом:

— У моего почтенного знакомого больные суставы, он мажет руки мазью, а потом надевает перчатки. Вот. Видишь?

С этими словами Кария взяла перо из рук толстяка:

— Просто перо.

— Нет. Не просто, — Шерон не улыбалась. — Иначе бы мы здесь не собрались. Ответь мне, для чего оно, и, если я поверю в твои слова, быть может, мы придем к соглашению.

— Ответь ей, почтенный, — попросил Ярел, заметив кивок блондинки.

Решал здесь совершенно не он.

Эль-Шельх облизал губы, явно желая оказаться как можно дальше отсюда:

— Старые книги говорят, что если все сделать правильно, то такой предмет способен на несколько часов подчинить тзамас, хозяйку мертвых. Это эксперимент, госпожа.

Шерон внешне осталась спокойной, но думала быстро. Она некромант, по крайней мере, у нее есть такие способности. Покажет ли это перо? Особенно если его делал по старым книгам человек, который никогда прежде не занимался ничем подобным? Девушка сомневалась. Но если даже и «да», вряд ли будет хуже. Испуганные люди, подозревающие ее, могут убить лишь из страха.

— Почему сейчас? Я уже давно в гостях у его светлости.

— Пришла пора понять, что с тобой делать, чужестранка, — нехотя ответил Ярел.

— Я не некромант. Так называли людей с моим даром много веков назад. Теперь мы указывающие. Но между нами огромная разница. — Шерон взяла перо у Карии, покрутила его в руках, не ощущая ничего необычного. — Что теперь, господин? Я должна была почувствовать боль? Закричать? Рассыпаться пеплом? Или мертвым требовалось подняться из могил и восславить герцога Карифа?

Произнося эти слова, в который раз за день Шерон подумала, что порой она становится слишком похожа на Лавиани.

— Позволите? — Эль-Шельх осторожно забрал у нее «артефакт», достал из-за ворота халата круглое зеркальце, кряхтя опустился на колени и поджег перо. Пламя стало синим, и Шерон почувствовала, как мурашки пробежали по ее спине.

Никто не дернулся, не закричал. Не удивился.

Перо сгорело с противным запахом, пепел отразился в зеркале, и мужчина с разочарованием произнес, несколько раз кашлянув перед этим:

— В книгах написано, что зеркало мутнеет. Но оно осталось прежним. Прошу меня извинить, но моя книга, кажется, ошиблась.

— Ничего, почтенный, — успокоила его Кария. — Вы все равно оказали его светлости большую услугу своей старательностью. Уверена, он это оценит. А отсутствие результата в нашем случае тоже результат. Думаю, вы можете вернуться в покои Приема и отдохнуть. Распорядитесь, чтобы гостя герцога встретили как подобает.

— Вы очень любезны. — Толстяк поклонился женщинам, помешкал мгновение, поклонился и Шерон, а затем посеменил за одним из гвардейцев.

— Синее пламя. — Указывающая сложила руки на груди. — Вы не удивились, увидев его. Значит, поняли, что оно со мной не связано. Вряд ли во дворце асторэ или шаутт. Полагаю, заблудившийся из зверинца герцога выбрался на волю. Как давно?

— Уже больше четырех лет.

Она втянула воздух сквозь сжатые зубы, словно ей стало больно, но нельзя кричать. Четыре года! Четыре! Шестеро! Они совсем не оценивают риски.

— Это долгий срок. Вы могли отправить в Летос письмо для нашего герцога, и он бы прислал вам кого-то из указывающих. Зачем так тянуть?

— Нам нужна помощь, Шерон, — вместо ответа сказала алагорка.

Даже удивительно, что они все же решились ее попросить.

— Хорошо. Я помогу.

— На каких условиях?

Шерон подумала, насколько же жители Карифа отличаются от ее соотечественников. Всегда ищут подвох.

— Нет никаких условий, Кария. Я — указывающая, мой долг — отправлять заблудившихся на ту сторону. Но мне нужны подробности произошедшего.

— Он вырвался из клетки, — сказал Ярел, — когда мастера собирались повесить ему цепь на ногу. Мы изолировали крыло Скарабеев. Теперь он там.

— Вы видели его после этих событий?

— Несколько раз, со стен, в ночное время, сразу после случившегося. А потом нет. За все время никого. Многие полагают, что он давно сдох.

— Мертвый не может умереть. Ему не нужна еда, чтобы «жить». И пламя все еще горит синим, значит, не нашлось того, кто бы отправил его на ту сторону. Он все еще внутри. Сколько человек погибло прежде, чем вы закрыли двери?

— Девять. Стольких мы недосчитались.

— Был день?

— Вечер.

— Уже стемнело?

— Да.

Шерон сделала выводы из услышанного.

— Сколько из девяти были детьми?

— Это так важно?

— Раз я спрашиваю, то да. Важно.

— Ни одного, насколько я знаю.

— Что-то подозрительное после этого случалось?

— Никто не пытался покинуть территорию крыла Скарабеев, если ты об этом, женщина.

— А проникнуть туда?

Ее вопрос заставил воина хмуриться:

— Его светлость приказал разобраться с проблемой, и я пошел вместе с моими солдатами.

Указывающая новым взглядом посмотрела на человека, который хотел отправить ее к палачу. Он безусловно храбр и, вне всякого сомнения, не слишком умен.

— Сколько не вернулись?

— Двенадцать.

— Это было днем?

— Да, Шерон. Днем. В полдень. Мы не идиоты, знаем легенды. Убитые заблудившимся ночью сами становятся заблудившимися.

— Ничего вы не знаете! — Указывающая до боли сжала кулак, так что кости гранями врезались ей в ладонь. — Вы предоставили им лишь дополнительный материал из костей и плоти. Скольких вы видели?

— Каждый из выживших говорит о разном количестве. От трех до… бесконечности. Я видел двух, одного мы убили.

— Их нельзя убить мечами. Вы просто обездвижили его на какое-то время. Насколько большая территория?

— Большая, — вклинилась Кария. — Раньше крыло Скарабеев относилось к Женскому Углу. Три отдельно стоящих здания. По пять этажей, много помещений, закрытые дворы, которые не просматриваются со стен. Три сада, восемь бассейнов.

— Подземелье?

Кария вопросительно посмотрела на Ярела, прося его продолжить.

— Да. Есть подвалы.

— Из них можно попасть в другие части дворца?

— Нет.

— А в город?

Шерон заметила его колебание.

— Нет. Нельзя. Мы завалили все проходы, поставили решетки. Крыло полностью изолировано от внешнего мира.

— Как часто вы проверяете эти решетки?

— Несколько раз в неделю. Все цело.

Теперь она кивнула с одобрением и даже улыбнулась, довольная тем, что они осознают хоть какую-то грань опасности.

— Очень хорошо. Полагаю, там будут помещения с запертыми дверьми. Есть шанс, что в одном из таких может быть заперт заблудившийся.

— Каким образом он туда попал?

— Если человека смертельно ранил мертвый, но жертва успела спрятаться и запереться до того, как погибла, например. У нас в Нимаде такое случалось. Мне нужны ключи.

Ярел щелкнул пальцами, и один из гвардейцев сорвался с места, побежав выполнять поручение.

— Есть что-то, что я еще должна знать?

— Ничего не приходит на ум.

— Тайные ходы? Комнаты, которые так просто не увидишь?

— Да, — признала Кария. — Есть секретный ход из музыкального зала в часовню Шестерых. Попасть туда можно, если за резной перегородкой в виде леопардов нажать на третий снизу камень.

— Мне нужна моя сумка.

— Получишь, когда войдешь туда. — Ярел мотнул головой в сторону ажурной решетки. — Но есть условия, Шерон.

— Вот как? — Она позволила себе вежливую насмешку. — Мне кажется, в данной ситуации именно я должна ставить условия?

— Действительно, — согласилась Кария. — Мы не смеем требовать, раз ты готова нам помочь. Ведь так?

— Не хочу перечить достойным дамам, но Бати считает, что это вопрос безопасности. А я подчиняюсь его приказам, — вкрадчиво произнес Ярел, но понимания у женщин не нашел.

— Разве Бати не служит герцогу? — внезапно спросила карифка, ловя одобрительный взгляд Карии.

— Да, это так, но…

— «Но»? — Она подошла к воину, хрупкая, невысокая, и привстала на цыпочки, внимательно заглядывая ему в лицо. — У каждого из нас своя задача, почтенный Ярел. Каждый из нас служит ему. Ты правда хочешь выполнить приказ Бати и не выпускать нашу новую подругу из крыла, пока горит синий огонь? Поспорить со мной?

— Нет. Не хочу. Только не с вами, госпожа Яс.

— И покончим с этим. Когда ты собираешься начать, Шерон?

Девушка снова проверила, как высоко в небе солнце.

— Сейчас. У меня есть около шести часов до того, как наступит ночь.

Она находилась в маленьком ромбовидном дворике, окруженном со всех сторон высокими стенами. За спиной была решетка, которую Кария закрыла, стоило лишь девушке войти на территорию крыла Скарабеев.

Через тридцать шагов двор заканчивался проемом, ведущим к…

Впрочем, Шерон не знала, куда он ведет, и не спешила проверять. Прежде чем бросать в море камень и тревожить уин, стоит подготовить гарпун.

Одна из ее игральных костей, точно собака, сторожила проем, другая не отставала от девушки, каталась за ней, словно привязанная, чем, наверное, будоражила зрителей.

А зрители присутствовали. Шерон знала, что на стенах находятся солдаты и они (возможно, вместе с дамами, что ее сюда привели) наблюдают за каждым движением указывающей.

Ее жизнь оказалась предопределена с самого рождения. Как и большинство женщин Нимада, она должна была растить детей, прясть шерсть, ездить на осенние ярмарки, чинить сети, приводить дом в порядок к долгим темным зимам и ждать мужа, ушедшего на промысел в море.

Девочка готовилась к этому. Ее готовили. Мать, пока не ушла на ту сторону, оставив с отцом. И он тоже старался, нашел Аушу, тогда еще совсем не старую и здоровую, согласившуюся заботиться о ребенке.

Но все изменилось, когда в Шерон проснулся дар и за ней пришел Йозеф.

Она научилась писать, читать и благодаря книгам узнала о целом мире. Учитель рассказал о правилах, что действуют ночью, и том, как войти в дом с синими фонарями и выйти из него живой. А еще он тренировал ее память, заставлял заучивать целыми страницами порой совершенно странные и абсолютно ненужные вещи (которые потом не раз и не два спасали ей жизнь во время ночных дежурств на пустых, увитых дождем улицах Нимада).

Теперь Шерон была как никогда благодарна наставнику за все его старания. За то, что в ней жил опыт указывающих, накопленный и бережно сохраненный поколениями, существовавшими до нее.

Сейчас она держала в уме сложную схему, одну из тех «странных вещей», что когда-то Йозеф убедил ее запомнить.

— Это важно, — сказал он, заваривая горький девясил и рассеянно помешивая ложкой в котелке, поглядывая, как девочка-подросток склонила голову над старой, пожелтевшей бумагой.

— Клара сказала, что столь сложные конструкции не использовались на Летосе уже сотни лет. Мы ловим заблудившихся не позднее трех-четырех дней с момента их появления. Обычно раньше. А это… это же для тех, кто существует в мире живых долгие годы.

— Клара… — вздохнул старик. — Вечно она портит молодежь тем, что изучать некоторые вещи не надо, потому что они не пригодятся. Ты уже входила в дома с синим огнем, Шерон. И должна понимать, что не всегда все получается так, как задумано. Зимой, когда дороги закрыты, на дальних фермах может случиться что угодно, и мы обычно узнаем об этом к поздней весне. Пока людям везет, но следует учитывать и плохой исход. Даже если этот опыт не пригодится тебе, возможно, он спасет жизнь тому, кто станет твоим учеником. Так что смотри внимательно, а потом зарисуй.

— А если я допущу ошибку? — Она знала, что Йозеф не терпит, когда она ошибалась.

— Если так случится, ты нарисуешь ее еще раз. И еще. Пока не запомнишь.

И девочка запомнила, хотя для этого потребовалось почти пять месяцев. Но даже сейчас, спустя годы, Шерон прекрасно знала, что следует делать.

Заходя в клетку со львом, как назвал это место Ярел, она потребовала дать ей гвозди и молоток. Теперь у нее был целый холщовый мешок с гвоздями, которые во многих местах проткнули ткань, торчали из нее, напоминая странного уродливого ежа.

Девушка вбивала их в землю, между мелких потрескавшихся плиток, которыми был выложен двор. Ей даже не понадобилось натягивать нитки, размечать территорию на квадраты, чтобы не ошибиться с правильным переносом схемы в реальный мир. На глазомер Шерон никогда не жаловалась и соблюдала все нужные расстояния между «маяками».

Ей понадобился час времени и семьсот сорок девять гвоздей, чтобы завершить работу. Достав стилос из сумки, девушка коснулась начальной точки всей сложной конструкции, и металл отозвался тихим звоном. Но едва он стих, «гостья» герцога разочарованно нахмурилась.

Она ошиблась.

Пришлось вытащить и забить гвоздь снова, чуть глубже и левее прежнего места.

Теперь звук не пропал, металл продолжал издавать его, словно поющий без устали соловей. Она ударила стилосом по следующему, третьему, четвертому, двадцатому, сотому, пока весь двор не заполнила сложная мелодия, точно кто-то провел ловкими пальцами по множеству струн, которые продолжали рождать мелодию даже после того, как музыкант ушел.

Слабее. Громче. Слабее. Громче. Металлическое дыхание, пульсация стального сердца множества сотканных в единое целое.

Ее беспокоило то, что она узнала от карифцев.

Девять погибших от зубов заблудившегося. Вместе с ним — десять. Прорва. Она никогда не сталкивалась с таким количеством.

Заблудившиеся умны, умнее волков. Они могут прятаться, выжидать, отступать и искать возможность напасть в самый неожиданный момент, порой из засады. Единственное, что играет ей на руку, они никогда не действуют сообща, в стае. Если только не окажутся рядом, тогда бросятся на нее одновременно.

Сейчас больше всего ее заботило время. Слишком долгий срок прошел, и здесь, скрытые от чужих глаз, никем не потревоженные, они могли сильно измениться. Вне всякого сомнения, ей придется столкнуться не только с обычными заблудившимися, но и теми, кто успел подвергнуться Перерождению.

— Ну, приступим, — выпрямляясь, сказала костям девушка, и те оказались возле ее ног, готовые следовать, защищать и помогать своей хозяйке.

Они падали.

Бесконечно. Мучительно. Через застывшее время, столь густое, что его можно было пить. Сквозь шелковистый ледяной мрак, в котором не было видно ничего дальше пары ярдов. Под залихватски-веселый свист ветра, одичавшего, давно не видевшего здесь людей.

От него, бьющего в лицо, сразу слезились глаза, но он срывал слезы со щек, выбрасывал за спину, холодным языком облизывал кожу, точно подзабытый пес, радовавшийся возвращению хозяина.

Падение длилось и длилось, хотя, возможно, кто-то иной назвал бы его планированием, которое совершалось по достаточно пологой дуге. Все время вниз и вперед, в ночь, в которой не было ни начала, ни конца.

Лев не махал крыльями, просто держал раскрытыми, опираясь на пустоту, и Дэйт ощущал, как они подрагивают от невидимых ему сил, как горят кобальтовым светом маховые перья, как в воздухе образуются синие полосы от них, исчезая за спиной.

Движение вниз для огромной кошки оказалось не самой легкой задачей, ее тело оставалось напряжено, уши прижаты и взгляд устремлен во тьму, в только ей видимую точку.

Дэйт тоже был порядком занят, пытаясь удержаться на широкой для него спине. Разумеется, ни седла, ни стремян, ни уздечки предусмотрено не было, и воин здраво опасался соскользнуть (такое чуть не случилось в самом начале полета), рухнуть в бесконечное ничто, чтобы вечно падать там, где нет никакой земли и неба.

Он держался за шерсть, густую и плотную, сгребя ее в два пучка и крепко сжав кулаки. Лев, кажется, не возражал или же просто не замечал такой мелочи. Дэйт то и дело смещался вперед, пока ему в бок не врезался сигнальный рог, закрепленный на поясе треттинца. Тогда приходилось ерзать, пытаясь вернуться в исходное положение, чтобы после все повторилось по новой.

По мнению воина, летать оказалось не так интересно и приятно, как ему думалось в далеком детстве.

Мильвио, на взгляд Дэйта, приходилось еще хуже. Он сидел первым, низко склонив голову и повязав шерстяной шейный платок на лицо, чтобы хоть как-то защититься от тугого потока воздуха. Держался одной рукой, запустив ее глубоко в гриву, второй все время контролировал меч, слишком длинный и сильно мешающий в том ненадежном положении, в каком находился треттинец, норовивший «провалиться» вперед и слететь через голову льва.

Дэйту сказали держаться, предупредили о том, чтобы не боялся, что произойдет кое-что необычное, и… на этом все объяснения. Хотя он очень желал узнать, как долго продлится падение. Где они находятся? Куда пропала земля и вообще привычный мир? И в какую сторону, забери их все шаутты, они летят?

На краю зрения появилась белая точка, и Дэйт резко повернул голову вправо, решая, что ему почудилось. Но нет. На черном бархате проступило нечто размером с игольное ушко.

Точка медленно пульсировала, словно подмигивала ему, а затем внезапно лопнула ломаной бесконечно длинной линией, разрубившей мрак с бесцеремонностью солдата, вторгшегося в чужой город. Звук был точно кто-то чиркнул бритвой по грубой мешковине, разрезая ее.

Линия осталась, и тут же снова сверкнуло — и еще одна полоса пронзила реальность, на этот раз поперек «неба», так близко, что Дэйт ощутил запах грозы.

Мильвио даже не дернулся, а лев падал все по той же траектории, словно выпущенная стрела, которая никак не может долететь до цели.

Третья. Четвертая. Пятая… Пятнадцатая. Их появлялось все больше и больше. Теперь мрак вокруг напоминал черное зеркало, по которому что есть силы ударили шестопером и во все стороны разбежались трещины.

Шерсть зверя встала дыбом, и Дэйт знал, что его волосы сейчас точно так же торчат в разные стороны. По маховым перьям юркнули ящерки мелких, извивающихся молний.

Мильвио обернулся и впервые за время полета нарушил молчание.

— Держись! — что есть силы крикнул он.

Мешок мрака, в котором они падали, не выдержал, разошелся по швам, и лев ударил крыльями, вывалившись в реальный мир среди безумных вспышек. Дэйт, хоть и был предупрежден, ощутил, как невидимая сила отрывает его, пытается утащить вверх. Он напряг руки, буквально закидывая себя обратно на спину волшебного существа, вбил ноги ему в бока, стараясь закрепиться, понимая, что скорее всего сделал д’эр вин’ему больно, но сейчас его задачей было не сорваться — а не думать о том, что с ним сотворит летающий хищник, когда… или «если» приземлится.

Они оказались среди серого дневного света, бледного, холодного, безрадостного, с трудом сочащегося сквозь облака, которые лежали и над, и под ними… Ветер здесь выл как безумный, пробирая даже через свитер и стеганный гамбезон. Дэйт, который, как и любой человек со времен Катаклизма, не бывал в полете, мгновенно потерял всякое представление о том, где верх, а где низ, и у него возникло совершенно не свойственное ему паническое чувство, что они летят опрокинувшись и он вот-вот упадет.

Лев мощными взмахами крыльев бросил их вперед, облако поглотило все вокруг, сделав мир еще серее и холоднее, а затем Дэйт оказался в сердце дождя, промокнув насквозь всего лишь за несколько секунд.

Сразу стало еще холоднее, и он понял, что слышит стук собственных зубов. Под ними замерцало, показалось серое сморщенное одеяло, тут же скрывшееся в облаке, но через миг они снизились, под все тем же проливным дождем, жгучим, заливающим глаза, вот-вот грозящимся превратиться в снег, застыть ледяными крупинками в волосах и одежде.

Ветер теперь бил в спину, подставлял плечо под крылья льва, гоня его вперед, и Дэйт понял, что за сморщенное серое одеяло внизу.

Море.

Буйствует. Ревет. Рокочет. Корчится от страшного шторма, пытается дотянуться до чужаков, множа волны, превращая их в валы. Ему потребовалось мгновение, чтобы сопоставить размеры и осознать, насколько чудовищно, должно быть, находиться внизу и насколько смертельно — в воде. Никакой корабль не выдержит подобного шторма.

Это была сама смерть. Стихия, выжить в которой можно лишь на глубине и только рыбам.

У Дэйта промелькнула мысль, что он не понимает, где они «выпрыгнули» из мрака. Откуда в Горном герцогстве море? Да еще такое свирепое? Оно совсем не похоже на Жемчужное и уж точно не Лазоревое, да и далеко побережье от места, где они с Мильвио встретили льва.

Он склонился вперед, едва ли не коснувшись спины треттинца лбом, не желая больше смотреть по сторонам и думая, что, возможно, они еще где-то в глубине Червя и все происходящее ему лишь чудится из-за голода и недостатка воды.

Промелькнула пепельная полоска прибрежного песка, каменная гряда, бурная река, прыгающая от порога к порогу, сжатая скалистыми берегами, поросшими низкими кривыми елками. Д’эр вин’ем лег на левое крыло, делая быстрый разворот, заметив широкую проплешину в лесу, рыже-коричневую, закутанную в перину свинцового тумана, окруженную высокими кустами лещины.

Он приземлился возле разбросанных круглых замшелых камней, похожих на чьи-то огромные головы, точнее, на их макушки, торчащие из пожухлой травы, и Дэйт буквально сполз с него, скатившись по боку и упав рядом с лапами.

Он совершенно обессилел от долгого блуждания во мраке, от скудного рациона, перелета и холода. Мильвио, оказавшись рядом, рванул его за плечо, пытаясь поставить на ноги.

— Надо двигаться, иначе вы насмерть замерзнете, сиор. Следует укрыться от дождя, разжечь огонь и высушить одежду.

Дэйт увидел, что его спутник тоже дрожит. Треттинец что-то сказал льву на непонятном языке, тот громыхнул в ответ, ушел в небо, накрыв их волной студеного воздуха с водяной взвесью, в которую превратились раздробленные дождевые капли.

Возле камней, каждый в пять человеческих ростов, росли редкие хлипкие осины, уже почти растерявшие свою листву. Мильвио согнул два молодых деревца, наклонив их как можно ближе к камню, и Дэйт, отстегнув пояс, схватил верхушки, сказав:

— Надо еще, чтобы получилось надежно.

Мильвио срубил два дерева по соседству, принес, кинжалом заточил концы, воткнул в землю, помог спутнику сделать каркас из четырех стволов, наклоненных к камню, точно шатер. Ветки были слишком жидкими, чтобы через них не текла влага, и южанин ушел на самый край поляны, к реке, вернувшись довольно быстро с еловыми лапами на плечах.

Дэйт все это время пытался зажечь огонь, стоя на коленях и ругаясь на влагу и свои застывшие от холода пальцы. Благодарно кивнул, когда Мильвио бросил ему еловую ветку.

Остальные треттинец уложил на каркас с нахлестом друг на друга и опять ушел к реке. Когда он появился снова, у воина уже горел маленький огонек, который тот защищал от дождевых капель ладонями. Ветки, щепки, хвоя были сырыми, а оттого горели неохотно, даруя в основном едкий дым, а не пламя. Вооруженный кинжалом Мильвио, сделав навес, не собирался останавливаться и отправился за лещиной, несмотря на холод, дождь и наступающие глубокие сумерки. Из целой охапки веток он стал формировать стену их убежища, втыкая прутья, переплетая друг с другом и прокладывая между ними еловые лапы.

— Это плохо защитит от холода, — сказал ему Дэйт, костер которого стал больше и наконец-то начал давать тепло хотя бы для того, чтобы над ним можно было отогреть пальцы.

— Лучше, чем ничего, сиор.

Дэйт, хотя ему не хотелось, тоже вышел под дождь, отправившись с Мильвио за топливом. Тащили еловые ветви, бросали их перед камнями до того, как наступила ночь. Уже в густых сумерках, когда костер ярко пылал, а воин, растянув ремешки и шнурки, снял для просушки гамбезон, оставшись во влажном свитере и тонких шерстяных рейтузах, вернулся лев.

Он бросил на землю большую лосиху, разорвал ее лапами пополам, подвинув людям меньшую часть, сомкнул зубы на своей законной добыче и занялся ужином.

— Не спите, сиор. — Мильвио спешно вырезал из дичи полоски мяса, чтобы насадить их на подготовленные прутья орешника. — Нам надо поесть. Только немного.

Дэйт устало кивнул, сел на плоский камень, поближе к огню, и все равно начал клевать носом, едва не падая головой в костер. Запах мяса, стоило тому начать поджариваться, заставил желудок слабо стонать. Никто из них нормально не ел уже несколько дней.

Дэйт одолел свою порцию, жуя монотонно и неспешно. Ему требовалось поговорить с Мильвио, но апатия и усталость, что пришли после долгого тяжелого дня, связали его уста молчанием. Он поел, подкинул в костер еще веток и заснул под тихий, непонятный разговор наемника и крылатого льва.

Снились ему лопающиеся зеркала, синее пламя, сжирающее страны, львы, заполонившие все небо, белый огонь, армия мертвых, среди которых он узнавал своих знакомых… и проснулся да Лэнг от тычка в плечо.

Костер продолжал гореть, небо медленно растворяло тьму, начинало сереть, а трава была белая от выпавшего снега.

— Рассвет, сиор.

Дэйт, сонный и продрогший, с трудом вытянул ноги, мечтая о горячем напитке и хоть каком-то комфорте, все еще слыша треск зеркал из своего сна.

— Проклятье. Я не помню, как уснул. Где мы находимся?

Южанин пожал плечами:

— Какая-то безымянная земля. Один из островов архипелага Летоса.

Дэйт осмыслил полученную информацию, видя, что Мильвио ждет его реакции.

— Летос от Горного герцогства в тысячах лиг и месяцах пути.

— Именно так, сиор, но д’эр вин’ем существа необычные и способны преодолевать большие расстояния за краткое время. Поэтому их ценили волшебники.

— Тот темный мир… и падение. Бесконечное…

Треттинец довольно кивнул:

— Совершенно верно. Это Переход. Взрослые д’эр вин’емы могут скользить по границе нашего мира и той стороны, точно водомерка по воде, и оказываться на другом краю мира.

— У меня много вопросов…

— Да, сиор. Не сомневаюсь и обещаю ответить на них как можно честнее, но надо спешить.

Дэйт встал и снял с палки, воткнутой недалеко от костра, гамбезон. Тот почти просох, пускай и едко вонял дымом. Затягивая шнурки, он произнес:

— Почему сюда? Это его решение или твое?

— Я вынужден извиниться, сиор. У меня дела на Летосе, и изначально, в подземелье, я не рассчитывал на вашу компанию. Но так как вы…

— Навязался тебе в попутчики. Говори уж, что думаешь.

— О, сиор обо мне дурного мнения. — Последовал легкий поклон. — Я бы так никогда не подумал. Вы оказались рядом, и я не собирался вас оставлять на том скалистом козырьке. Наш общий новый друг оказал мне любезность, взяв чужака себе на спину, что, скажу честно, крайне редкое явление у этого народа. И я сомневался, что лично для вас он бы изменил маршрут своего движения, скажем, до Шаруда.

Дэйт подумал — ради странного южанина лев без проблем меняет маршрут и путешествует на другой конец света непонятно каким образом.

— Каковы наши дальнейшие планы?

— Не буду врать вам, сиор. Есть два варианта действий. Вы остаетесь на стоянке, теперь тут какая-никакая крыша над головой и еда. На обратном пути я заберу вас, и мы полетим обратно в Горное герцогство. Либо вы отправляетесь со мной.

— Куда?

— На Талорис, сиор.

В другой ситуации это звучало бы вполне… подходяще в качестве неуместной и несмешной шутки. Но все, что Дэйт видел за последние дни, больше походило не на глупую шутку, а на сказку, участником которой он оказался против своей воли примерно на середине повествования и мало что понимал.

Дэйт закончил облачаться в гамбезон, хмуро бросил:

— Странный сержант наемных стрелков умеет призывать легендарных зверей, которых давно уже не существует в моей стране и которые перемещаются в пространстве, и теперь они летят в сказочное место, проклятое уже тысячу лет. Ты серьезно считаешь, что я пропущу такое, оставшись здесь? К тому же если тебя там сожрет Скованный, я останусь на острове на всю зиму, а может, и дольше, если рядом не окажется рыбацких лодок.

— Рад, что вы не боитесь. Ваша компания и ваш опыт могут пригодиться, сиор. — Кажется, треттинец ничуть не удивился выбору Дэйта. — Тогда нам пора. Заберите мясо с собой, еда в пути не помешает.

У тихих почтительных служанок были ловкие и осторожные руки. Они суетились вокруг Шерон уже три часа и теперь натирали темные волосы девушки розовым маслом, отчего те стали тяжелыми и блестящими. Их убрали в сложную прическу, насколько позволяла длина, закрепив ее заколками, украшенными лазуритами.

Платье, которое ей принесли, помогли затянуть завязки и застегнули на шее золотые замочки, удерживающие лямки, тоже было цвета лазурита. Очень странное, одновременно казалось сотканным из металла, так оно блестело и переливалось, но в то же время тонким, почти невесомым, словно бы сделанным из воды — ткань буквально текла по ее фигуре.

Она покосилась на Бати. Тот вальяжно сидел на диване, убивая уже шестую чашку кальгэ.

— Что это за материал?

— Серфо. Не слышали? Серфо из Черной земли, моя дорогая. Из страны загадок и тайн, оставшихся с прошлых эпох. Она закрыта для большинства чужаков, но с купцами нашего герцогства чернокожие торгуют довольно охотно. В Черной земле обитают существа… назовем их бабочками для простоты, хотя они жили во времена, когда люди еще не появились, а по миру ходили эйвы… Хм… — Он сделал глоток и поставил чашечку на блюдце. — Так вот, из крылышек этих бабочек получают нити, а из нитей, соответственно, такую чудесную ткань. Стоит она, кстати говоря, безумных денег, и позволить ее себе могут только очень богатые и влиятельные люди.

Шерон подумала, что вряд ли эти странные бабочки отдают свои крылья добровольно, чтобы порадовать богатых бездельниц.

— Вы не впечатлены, моя дорогая. — От Бати не укрылась ее реакция.

— Красотой ткани? Впечатлена. Ценой? Нет. Я выросла на суровом севере, и у нас в почете шерсть, кожа, лен, мех. Когда я стала путешествовать по другим герцогствам, то смогла оценить полезность стали, господин Бати. В этом же несомненно прекрасном платье нельзя спастись на снежных пустошах, перейти горы или сражаться с врагами. В обычной жизни, там, за стенами Небесного дворца, оно совершенно бесполезно. Ну, если только я не хочу привлечь внимание тех, кто захочет его с меня снять.

— Так вам и не надо покидать дворец, милая Шерон, — улыбнулся Бати.

Служанка принесла ей тяжелые, массивные украшения. Колье, браслеты, серьги, кольца. Яркое золото и все тот же лазурит.

— Я не смогу это надеть, — покачала головой Шерон.

— Почему?

— Кто дает мне драгоценности?

— Полагаю, что это благодарность его светлости за вашу помощь в крыле Скарабеев.

— Мой друг рассказывал о законах Карифа. Касаемо дорогих ювелирных украшений, которые предлагают носить незамужней женщине богатые дворяне. Принимая их, женщина соглашается следовать «закону покровителей». То есть признает право мужчины быть ее покровителем и считается его собственностью. Не требуется даже произносить никаких клятв, надо всего лишь застегнуть подаренный браслет на руке и чтобы его увидели другие.

Бати смотрел на нее из-под полуприкрытых век.

— Это старый закон. Удивительно, что ваш друг вообще о нем знает. Подобным правом в благородных семействах не пользовались лет сто пятьдесят.

Она помнила слова Мильвио, так что осталась непреклонна:

— Пускай и дальше все так и остается.

Служанка покосилась на Бати, ожидая его решения, заметила слабый кивок и с поклоном отошла, но золотые безделушки не унесла, положила подушку на столик с фруктами, надеясь, что девушка передумает.

— Возможно, кто-то будет разочарован.

— Возможно, — безучастно согласилась Шерон. — Я и так пошла вам навстречу, позволив одеть меня в это. Пожалуйста, не просите о большем.

— Вы выглядите почти как герцогиня. А с драгоценностями…

— Но я не герцогиня, господин Бати. Не стремлюсь быть ею и не буду. Не хочу, чтобы кто-то ошибся и принял меня за ту, кем я не являюсь.

Она подошла к зеркалу, внимательно рассматривая себя. С напитанными маслом волосами, в этом платье и с подведенными сурьмой глазами, ставшими слишком темными, указывающая не узнавала свое отражение. Ей не нравился результат, но приходилось играть по чужим правилам.

Без кубиков она ощущала себя ущербной, калекой, словно ей отрубили руку. Раньше, даже если костей не было рядом, Шерон не испытывала такого чувства, но сейчас, с их абсолютной потерей, исчезновением из этого мира, ее терзали фантомные боли. С тех самых пор как она выздоровела после завершения работы в крыле Скарабеев.

А еще теперь она постоянно чувствовала тот самый «поток», что спас ее. Он был рядом, только руку протяни, и девушке постоянно приходилось напоминать себе, что брать очередной «аванс» у неизвестного, особенно когда это не нужно — чревато возможными неприятностями.

— Как вы себя чувствуете, дорогая? Мы все волновались за вас.

— Спасибо. Ярелу больше не надо будет нести меня через весь дворец к лекарю.

— О, что вы. Ему было приятно оказать вам такую маленькую услугу. Все мы впечатлены вашими умениями и способностями.

— Очень надеюсь, что их не придется больше применять, — сухо сказала Шерон, отворачиваясь от зеркала. — Могу я позволить себе вопрос?

— Конечно.

— Вы всегда в женской одежде. Почему?

— Я дэво. — Заметив, что она не понимает, Бати вздохнул. — Вечно забываю, что вы чужая.

Шерон прекрасно знала, что он лжет. Помощник герцога не страдал плохой памятью, но, как требует того игра, кивнула.

— Я уроженец Мута, и в наших традициях, чтобы некоторые мужчины носили женское платье. Те, кого родители посвятили храму Мири и кто принимает богиню в ее облике, нося этот облик сам. Я ее скромная служанка.

Шерон никогда не слышала, чтобы строили отдельные храмы одной из Шестерых.

— Культ?

Бати провел рукой по воздуху:

— На материке некоторые даже называют это сектой. Но наша община мала, мы не представляем угрозы для храмов, посвященных всем Шестерым, а Мут страна безлюдная и труднодоступная. Так что… храмы Мири существуют. Я всецело предана богине и это, — Бати коснулся юбки, — дань уважения за ее благословение.

— Как же человек из храма вдруг оказался в услужении герцога Карифа?

— Герцогов. Я служил и отцу нынешнего владетеля. Что же до того, как это произошло… немного ошибок молодости, немного помощи от Мири, цепь случайностей и удачных совпадений. Здесь, во дворце, мне не запрещают следовать вере моего герцогства, поэтому традиционная одежда дэво на мне все эти годы.

— Как объясняет это храм? Платье.

Бати склонил голову:

— Вам дико видеть мужчину в женской одежде?

— Если честно, мне все равно. Я не испытываю ничего, кроме любопытства, потому что на Летосе подобное точно не встречается.

— Мир велик, — прикрыл глаза Бати. — Всегда встречаешь что-то новое. Вы — дэво. Я — указывающую. Представляете, сколько еще есть вещей, о которых мы даже не подозреваем?

Она знала сколько. Эйвы, Войс, Кам в подземелье, сойки, мэлги, гратанэхи… Мир с того дня, как она оставила Нимад, изменился, хотя Йозеф и говорил, что Катаклизм его полностью уничтожил, оставив лишь жалкие осколки.

Эти осколки были отнюдь не жалкими.

— Мы готовы? — Бати встал с дивана.

— Не мне решать.

Он резко щелкнул пальцами, появились две новые служанки, в кобальтовых платьях из шелковой ткани, поклонились ей, застегнули на лодыжках ремешки туфель, вывели в сад. Одна из девушек предупредительно распахнула над ней синий зонтик, закрывая от жаркого солнца.

— Пожалуйста, госпожа. Умоляю следовать за мной.

— А вы, господин Бати? — спросила Шерон. — Составите мне компанию?

Тот хмыкнул:

— Моя задача была в другом, моя дорогая. Но я могу дать вам напоследок ценный совет.

— Приму с радостью. — Она знала, что иногда стоит проявлять вежливость.

— Не отказывайте герцогу. Или, по крайней мере, не говорите «нет» сразу и так резко, как вы это любите делать. Будьте более дипломатичны, и, быть может, это пойдет на пользу.

Мильвио прижался лбом ко лбу огромного льва, затем сделал несколько шагов назад, сказав что-то. Зверь повернулся к Дэйту, и тот поклонился, точно перед ним был герцог.

Несколько мгновений д’эр вин’ем изучал человека, а потом благосклонно кивнул, отвечая вежливостью на вежливость. Он подпрыгнул, поднимая ветер, сухую листву и пригибая к земле ветки колючего падуба. На секунду закрыл собой солнце, улетая на запад.

Спутники смотрели, как лев скрывается в ущелье, и Дэйт подумал о том, что сохранит память об этом создании до самой смерти. Несколько дней ему повезло находиться рядом с самой настоящей сказкой.

— Жалеете, сиор? — спросил Мильвио.

— Что он улетел? Если честно, то радуюсь. — Видя, как южанин приподнял бровь, пояснил: — Мой род беден, и мне повезло, что когда-то давным-давно, когда я еще был мальчиком, я попал на обучение к мастеру оружия, который учил и других знатных детей. В том числе и Кивела да Монтага, сына герцога. Мы дружили, пока оставались юными, а после я стал служить ему. Благодаря этому дела моей семьи упрочились, а я сделался достаточно значимым человеком в Шаруде, вхожим в совет и в кабинеты владетеля. Получил право охранять его и семью. Я человек герцога, Мильвио, и обязан просчитывать наперед, решать, что удобно для Кивела да Монтага, что выгодно, как ему спасти государство от врагов. И в голову конечно же лезут мысли об использовании д’эр вин’ема. Что было бы, если бы он согласился помочь нам? А его племя? Сколько их? Можно ли посадить на спины львов лучников? И обстреливать армию с высоты? Можно ли напасть на лагерь врагов? Залететь в крепость и открыть ворота? Спасти герцога, если во дворец придут шаутты и единственным способом будет возможность улететь? Я обязан предполагать подобное. Мой долг выполнять то, чего от меня ждет владетель. И я очень рад, что теперь мне не надо размышлять о возможностях, которые могли бы предоставить нам эти существа, если бы мы заключили союз.

— Что же. Тогда не зря я отдал ему рог, — хмыкнул Мильвио. — Теперь их нельзя вызвать.

— Не зря. — Дэйт повел плечами. — Мы доберемся до обжитых мест за час, может, раньше. Если все будет хорошо, то застанем герцога в Скалзе, это его зимний лагерь до начала весенней кампании.

— Проклятая глупая баба!

Шарэт, командир дневной смены стражи Верблюжьего рынка, очень хотел еще раз хлопнуть дверью, так хлопнуть, чтобы задрожало небо, а любопытствующие на улице выворачивали шеи, но момент был упущен, он слишком далеко ушел от дома, а его жена, будь он там, и слова бы не дала ему сказать. Снова бы начала орать, что он прется незнамо куда, небось опять по своим продажным девкам.

Доля правды в этом была, как-то раз она застала его с одной смешливой ириастийкой и едва не прикончила, хоть и была не самым крупным существом в Эльвате. Потом пришлось разбиться в лепешку, чтобы она простила его и «забыла» это очень досадное недоразумение.

Но сейчас у нее не было никаких поводов для ревности и Шарэт не знал, что втемяшилось в голову женщине, сорвавшейся на него точно ирифи, стоило ей только узнать, что он уходит из дома на ночь глядя. И даже слова, что он идет ради их семейного благополучия, не помогли.

В ушах все еще звенели вопли жены, в душе продолжало кипеть возмущение и очень хотелось пнуть какую-нибудь собаку, чтобы хоть как-то выпустить пар, но собак поблизости не наблюдалось, и Шарэт бурчал под нос проклятия.

Он шел открыто, полутемными, плохо освещенными переулками Верблюжьих кварталов, с кошельком на поясе, не боясь, что кто-то решит поживиться за его счет. Здесь все, даже самые мелкие из мошенников, знали командира стражи, и никто не хотел портить ему вечер, а себе устраивать неразрешимые проблемы.

Двое мужчин темными силуэтами сидели возле пересохшего колодца и, завидев одинокого прохожего, поднялись, неспешно направившись к нему.

— Командир, — сказал один из них, невысокий Нэрзи, помощник Шарэта. — Все готово.

Харчевня встретила их тусклым светом масляных ламп, запахом пшеничных лепешек, вареного куриного мяса и финикового варенья. За столами народу почти что и не было, несмотря на поздний вечер. А те, кто присутствовал, новоприбывших не заметили бы, пусть хоть те стали бы танцевать по их тарелкам. Люди свои и понимали, что некоторые вещи не происходят, даже если случаются у них прямо перед глазами.

Хозяин, крепкий малый, из бывших солдат Шарэта, вытирая полотенцем крепкие, испачканные мукой предплечья, дружелюбно кивнул и раздвинул бамбуковые занавеси-соломку, предлагая пройти.

Лестница вниз, поворот, дверь, комната, в которой, на взгляд Шарэта, слишком душно. Он ненавидел ее, старался приходить сюда как можно реже, только если его подчиненные не могли справиться.

Там уже ждали. Еще трое его людей и один бритоголовый, сурового вида мужик, сидевший на табурете и смотревший на всех с плохо скрываемой злостью.

— Ашраф, — сказал Шарэт и протянул руку, хотя, по уму, он бы лучше врезал по этой роже хорошенько.

Тот приподнялся, ответил на рукопожатие двумя руками, но было видно, что он тоже не в восторге от этих церемоний, сел обратно.

Нэрзи подвинул второй табурет для своего начальника, встал за его спиной.

— Ну? — вздохнул Шарэт. — Что произошло такого срочного, что вы вытащили меня из дома, лишив благорасположения жены как минимум на неделю?

— Торговцы пряностями отказываются платить прежнюю сумму, начальник. — Нэрзи показал на стол, где двумя небольшими столбиками высились золотые марки. — Мы не можем прийти к соглашению.

Шарэт без всякого интереса посмотрел на деньги.

— Ашраф, у меня был трудный день, и я не в настроении, чтобы вот это все разгребать. Если вдруг ты решил, что мы торгуемся и ты втюхиваешь мне паприку по завышенной цене, то вынужден тебя огорчить, я не склонен к торговле.

Представитель гильдии открыл было рот, но Шарэт резким движением руки попросил его замолчать.

— Раз в месяц гильдии и торговцы, держащие лавки на Верблюжьем рынке, вносят посильную лепту в поддержку тех, кто денно и нощно хранит покой и здоровье горожан, а также их собственность. Ты знаешь правила. И сегодня, как и прежде, все принесли нам благодарность за нашу тяжелую и, что уж врать, нервную работу. Зеленщики, ювелиры, ковровых дел мастера, держатели туаре и прочие достойные люди. Поэтому я очень хочу узнать, с чего гильдия пряностей, гильдия уважаемая, богатая и достойная, вдруг изменила правилам?

— Война на западе. Фихшейз в огне, армия Горного герцогства перешла в наступление, доставлять товары стало сложнее. Цены на перевозки выросли, налоги в портах тоже. Наши доходы упали.

— Война на западе. — Шарэт печально вздохнул. — Да. Войны вредят торговле, только не знал, что в Фихшейзе, Ириасте и Горном герцогстве собирают корицу, мускат, кумин и фенхель.

Но представителя гильдии так просто нельзя было сбить с намеченного пути.

— А еще Ночной Клан. Они подняли свой налог, впервые за тридцать лет. Мы вынуждены учитывать их запросы.

— Ни в коем случае нельзя обижать Пубир, согласен с тобой. Только не могу понять, почему мы с ребятами должны войти в ваше положение и пожертвовать своим заработком ради того, чтобы кому-то другому вы платили больше? Проблемы Пубира не касаются городской стражи Эльвата.

— И вместе с тем это решение гильдии.

— Ну хорошо. — Шарэт развел руками. — Мы услышали. Очень жаль.

— И что теперь?

— Теперь? — делано удивился командир, посмотрев на своих людей. — Мы добропорядочные люди, Ашраф. У нас у всех семьи, дети. Я вижу, тебя не переубедить и дальнейший разговор вряд ли приведет к результату, а спорить в душном помещении не хочу. Или ты счел, что мы, как какие-то душегубы, подвесим тебя к потолку, постучим по твоим ребрам кулаками и все-такое? Ну, так ты ошибался. Уходи.

Торговец колебался:

— А какой ответ мне передать гильдии?

— Ну, скажи им, они обнаглели.

Один из стражников Шарэта рассмеялся.

— Скажи, я подозреваю — почтенные торговцы не очень понимают, как устроены дела на Верблюжьем рынке. Они считают, что платят мне и могут легко снизить пожертвования, а я и не пикну. Тут они, конечно, правы. Мы с ребятами люди скромные. Но дело в том, что из этих марок я честно плачу своим людям и чуть-чуть оставляю себе. И это десять процентов от лежащих на столе монет. Остальное уходит туда. — Шарэт поднял палец к потолку. — У меня тоже есть командир. А у него есть свой начальник. А над ним префект северных районов Эльвата, у которого добрый покровитель, заносящий большую часть заработка знаешь куда?

Начальник стражи печально вздохнул и посмотрел на своего помощника.

— Вот и мы не знаем. И не хотим знать, кто складывает золотые марки в горшок в Небесном дворце. Какой-нибудь из Ближайших, возможно. Но передай своим уважаемым дельцам, если они настолько глупы, раз не понимают. Когда оттуда, — Шарэт театральным жестом вновь поднял палец, — спросят «Почему так мало?», я отправлю людей из дворца к почтенным торговцам, и вы с ними обо всем договоритесь. Расскажете, насколько завышаете цены, сколько платите налога, сколько провозите в мешках с кориандром сонной пыльцы из Мута, на которой вы делаете основную выручку, отправляя ее с караванами в Дагевар и дальше, на север.

Ашраф сразу скис.

— Ну зачем вот так сразу, уважаемый? Мы ведь можем прийти к взаимовыгодному решению?

— Конечно. И оно очень простое. Стражу, стабильно выполняющую свою работу, не заботят беды гильдии пряностей. Охранники Верблюжьего рынка очень просят соблюдать прежние соглашения, в противном случае они не смогут помочь, если их влиятельные начальники расстроятся и солдатам придется нарушать торговлю и искать запрещенные товары. Как вы знаете, обычно после этого кто-то отправляется в тюрьму, кто-то на каторгу, кто-то на плаху, а все оставшиеся начинают платить в тройном размере, лишь бы на них перестали обращать внимание. Знаешь же, как это происходит.

Ашраф молча поднялся, подошел к столу, сунув руку за пазуху, и оставил монеты, которых недоставало.

— Уверен, что гильдия меня поддержит в этом решении.

— Разумно, — прикрыв глаза, произнес Шарэт. — Увидимся в следующем месяце, почтенный.

Когда торговец ушел, начальник стражи произнес, сплюнув на пол:

— Без меня, что ли, не могли справиться?!

— У вас получается более весомо, командир, — подобострастно произнес его помощник.

Шарэт снова сплюнул:

— Драный шауттом ублюдок едва меня не взбесил. Собери деньги, раздели и распредели.

Он поднялся наверх и осушил четыре кружки эля, ничуть не обрадовавшись удачным «переговорам». Следовало выпить еще, чтобы хоть немного расслабиться после тяжелого дня. Было уже за полночь, когда, убив вместе с Нэрзи несколько кувшинов крепленого вина и захмелев, немного пошатываясь, он выбрался на улицу.

Район был совершенно пуст, и стражник, подслеповато щурясь, направился через проулки на центральную улицу, туда, где было много света и гораздо меньше риска наступить в ослиное дерьмо. Возле перевернутой арбы тихонько скулила собака, и Шарэт пьяно свистнул на нее, чтобы заткнулась, но вышло жалко и неловко. Он подошел поближе, чтобы шугануть шавку, но пораженно остановился, поняв, что это не собака, а сгорбившаяся женщина.

— Эй! — сказал он ей. — Уважаемая. У тебя что-то случилось?

Он подошел поближе, собираясь сказать, что постарается помочь ей, но женщина выпрямилась, и Шарэт с большим удивлением понял, что его ноги, потеряв опору, взмыли в воздух и мир как-то тошнотворно быстро сделал сальто прежде, чем голова стражника врезалась в землю.

Падение выбило из него дух, и мужчина лежал не шевелясь, лишь таращил глаза и беззвучно открывал рот.

— О-о-ох, — наконец простонал карифец.

Такого опьянения, когда Шарэт переставал контролировать тело, с ним уже давно не случалось.

Он с трудом приподнялся, чувствуя, как трещит голова и онемела левая щека. Женщина склонилась над ним, и стражник протянул руку, от помощи сейчас не стоило отказываться. Она проигнорировала это движение, шагнула в сторону, и тот внезапно понял, что незнакомка уже сзади и клинок прижат к его горлу.

В следующее мгновение Шарэт осознал, насколько стремительно трезвеет. Чувствовал, как острая кромка врезается в кожу, и знал, что может последовать за этим. Стоит только немного пошевелиться, а ей просто провалить локоть вниз, и его распорют от уха до уха, выпотрошат, точно рыбу.

Поэтому Шарэт не сделал ничего способного хоть как-то приблизить его к встрече с той стороной. Говорить тоже не мог, а если бы даже и смог, то вряд ли бы слова, кто он такой, как-то повлияли. Слишком уж ловкая баба ему попалась, а это означало, что ее наняли и она и так знает, за кем пришла. Наняли, но не для того, чтобы убить, иначе командир стражи Верблюжьего рынка был бы уже мертв.

— Очень простой вопрос. — Горячий шепот обжег ухо. — Ты арестовывал одну девушку. Из другого герцогства. Пришел к ней в дом и забрал. Помнишь?

Он помнил черноволосую невысокую уроженку Летоса и издал слабый звук так, чтобы горло не дрогнуло, но нож все равно шевельнулся и впился чуть глубже. Потекла кровь.

— Хорошо. Значит, не так уж ты и пьян, рыба полосатая. Следующие вопросы, еще более легкие и простые для такого умника, как ты. Ее нет ни в подвалах вашего участка, ни в городской тюрьме. Куда вы увели арестованную? Она жива?

Шарэт очень-очень медленно начал поднимать правую руку с вытянутым указательным пальцем. Ему не мешали. Коснулся плоскости клинка и слабо надавил «от себя», показывая, что хотел бы отодвинуть его чуть дальше, прежде чем пытаться что-то сказать. Она была столь добра, что позволила ему это сделать.

— Женщина, ты что, новостей не слышала? — просипел он, поняв, как пересохло во рту. — Жива твоя чужестранка. Герцог объявил указывающую своим гостем и другом. Сегодня только об этом и говорят. А теперь, если с вопросами покончено, можем ли мы разойтись в разные стороны и больше никогда не встречаться?

Возникла пауза, во время которой Шарэт слышал, как гулко стучит его сердце.

— Я не видел твоего лица. И мне плевать, что происходит во дворце, если это не касается спокойствия Верблюжьего рынка. Моя же смерть лишь всех взбудоражит.

— Разумные доводы. Ты мне ни к чему.

Она тихо ушла, растворившись в ночи, а Шарэт потер горло, чувствуя на пальцах липкую кровь. Он посидел еще несколько минут, тяжело поднялся, оперся рукой о стену, думая, что был прав, когда считал гостей из дворца большой проблемой. Прошло больше месяца, и вот проблема вернулась.

Ну и шаутт с ней. Начальник стражи неспешно пошел в сторону дома, не собираясь полошить своих людей из-за случившейся с ним «досадной неприятности». В некоторые вещи не стоит ввязываться уж слишком глубоко, иначе они затянут тебя еще глубже.

В могилу.

Вир сидел не шевелясь, наблюдая за тем, как мартышки собрались на бордовой крыше круглой рельефной башни. Она тремя секциями поднималась над заброшенной, оплывшей стеной старой крепости, разрушенной землетрясением много лет назад и оказавшейся на окраине жилого района Нох-тар, где обитало большинство чистильщиков каналов, что сто по сто спускались вниз, к великим столпам, Новому маяку, храмам Шестерых и дальше, к порту и торчащим из серой стали моря постройкам минувших эпох.

Мартышки с подозрением отнеслись к чужаку, не желали подходить ближе и пробовать еду, что он рассыпал в двадцати шагах от себя. Хлеб, морковь и даже несколько пирожков.

Вир не шевелился. Ему дела не было до животных. Они его не интересовали. Вообще.

«Меня здесь нет, — напевал про себя молодой человек. — Я всего лишь медленная, глупая, большая безволосая обезьяна. Я не такой быстрый, как вы, не могу скакать по веткам, убегать по крышам, залезать через окна в богатые дома и воровать фрукты со стола. Меня нечего бояться. Я вас никогда не догоню. К тому же помню, какие вы злобные гадины и насколько большие у вас клыки».

Но обезьяны боялись.

Эти хвостатые твари с серо-зеленой густой шерстью и сморщенными лицами обиженных младенцев таращили на него круглые ореховые глаза и уже битых полчаса не собирались покидать свое убежище, хотя еда их манила. Пара молодых самцов хотела подойти поближе, но получила трепку от вожака, крупного клыкастого уродца, так похожего на Таша-рыболова из квартала Свинцовых Вод. Такой же агрессивный, тупой и нервный. Вир подумал, что стоило бы познакомить их друг с другом, благо родственники должны держаться вместе.

Старая Нэ как-то рассказала ему, что в прежние времена в Пубире никаких мартышек и в помине не было. Они жили южнее, в Соланке, Муте, Черной земле и на самом роге Карифа, по берегам Песчаного моря, того самого, в которое свирепые ирифи выносили из пустыни облака желто-красного песка, окрашивая небо болезненной охрой. А потом у какого-то богача, советника Жнецов, из домашнего зверинца сбежали несколько животных, и через десяток лет обезьяны стали такой же привычной частью растянувшегося вдоль побережья города, как голуби, коты и туресские шершни, строившие свои гнезда в самых неожиданных местах и доставлявшие проблем больше, чем неподкупный таможенник.

Зимой обезьянам было плевать на холод, льющийся с гор, хотя, по мнению Вира, погода в родном городе намного теплее, чем в северных герцогствах. Никаких заморозков в месяц Мантикоры, лишь стылый ветер, которого мартышки легко избегали, прячась в древних развалинах или сидя в горячих источниках, в бесконечном количестве раскиданных по всей западной части Пубира. Там в какую лужу палец ни опусти, обязательно согреешься.

Виру было почти семнадцать, и ростом он превосходил не только сверстников, но и многих взрослых. Здоровенный парень, возвышавшийся над толпой, с чуть серебристыми, коротко стриженными волосами и узловатыми руками, бросался в глаза и, понятное дело, не мог завоевать доверие мартышек.

Солнце перешло зенит и отправилось в медленный путь к горам, осветив грубоватое лицо юноши: густые брови, тяжелую челюсть с тонкой ниткой бледного шрама, прямой широкий нос. Он прищурил темно-серые глаза, поглядывая на зонтичные сосны, растущие среди развалин, ругаясь про себя на тупоумных животных. Следовало найти других, но ему было жалко терять время на беготню по кварталам.

Наконец вожак мартышек убедил себя, что не будет никакой беды, если они полакомятся угощением. Вир не пошевелился, отслеживал глазами, как осторожно спускается стая, хватается лапами за фигурки каменных воинов, вырезанные на стенах башни, обвивает хвостами ветки, приминает траву.

Охотник улыбнулся краешком губ, коснулся большим пальцем правой руки кольца, надетого на средний палец. Кольца, к которому был привязан тонкий, но прочный ремешок. Он уже наметил себе цель, не вожака — тот слишком крупный, тяжелый и агрессивный, намаешься, пока донесешь, а одного из молодых самцов.

Старший стаи схватил обеими лапами несколько кусков, тут же посеменил прочь, не собираясь есть поблизости от странного человека, остальные бросились на оставшуюся приманку.

Он мог бы убить любую из них, из простейшего лука. Но Виру нужна была живая мартышка. И ему запретили использовать ловчие петли, ловушки в виде ящиков, сети, веревки и прочее. Дали лишь пращу и сказали: «Думай».

Он думал, время шло. Все на первый взгляд казалось довольно простым, всего лишь выбрать правильный снаряд, а затем рассчитать силу броска, расстояние и примерную прочность черепа добычи. Оглушить, забрать. Делов на пять минут, но Вир прекрасно понимал, что от него не ждут простых решений. Помнил, как вернулся к Нэ с загарпуненным лобаном и получил рыбой по роже.

— Ты никогда не будешь как псы Борга, но это не значит, что не надо пользоваться мозгами, оставшись со мной! — в раздражении сказала ему старуха. — Тренируй их, мальчик! Докажи, что у тебя есть способности. Тут полно книг. Читай. Еще раз, и еще. Ищи ответ.

Вир потратил три недели, перебирая рассыпающиеся тома в шкафах, прежде чем нашел упоминание о траве, которая, если ее хорошенько поболтать в воде, заставляла рыбу всплывать кверху брюхом. Нэ осталась довольна.

С мартышками вышло сложнее. Он сделал метательные снаряды из глины, полые внутри. А потом заперся в лаборатории, подбирая новый состав, едва не взорвав ее к шауттам, устроил пожар, разбил с десяток склянок, испортил свою одежду, провонял с ног до головы запахами трав и ягод, но у него получился состав, о котором шептались знатоки, пускай и пришлось остаться с обожженными пальцами и бровями. А еще потерять сознание из-за собственной глупости, когда Вир надышался итогом своих экспериментов и очнулся перевернутым на бок, с завтраком, покинувшим желудок.

Нэ спасла его, но хорошенько приложила палкой по ребрам, сказав, что он придурок. Вир уже достаточно успел узнать ее, чтобы понимать — она не так уж и злится. И даже довольна тем, как он подошел к делу (если конечно не считать, что мальчишка едва не захлебнулся собственной рвотой, находясь без сознания).

Парень перенес полученную смесь в полости снарядов для пращи и отправился на охоту. Неудачную. Ибо повел себя точно самонадеянный дурак, упустив тот факт, что состав, способный усыпить человека, может убить существо размером и весом с мартышку.

Так и случилось.

Нэ была не нужна дохлая обезьяна, и пришлось начинать все с самого начала.

Вир плавно встал с колен, его рука пошла вперед и вверх, увлекая за собой ремешок. Он крутанул пращу над головой, понимая, что за один оборот даст снаряду слишком слабую скорость, но расстояние было небольшим, и он верил в успех. Бросал интуитивно, на глаз, отпустив свободную часть ремешка в нужный момент, отправив в полет продолговатый глиняный шарик. Тот врезался в лоб обезьяны, рассыпался коричневыми осколками, оставив после себя в воздухе фиолетовое облачко.

Вир сел обратно, наблюдая, как звери, визжа и вопя, бросаются врассыпную и как трое из них, пробежав несколько шагов, падают. Двое сразу, а последняя — с сосновой ветки, грохнувшись в кустарник.

Он не спешил забирать добычу, ждал, когда фиолетовая дымка рассеется, слушал истерику мартышек на крыше башни. Они поливали его самыми грязными словами обезьяньего языка, и было за что. Одна, удивительно самоотверженная, бросилась вниз, схватила потерявшую сознание товарку за лапу и упала рядом, вяло подергиваясь, пока ее сознание тоже не погасло.

Вир с уважением кивнул. Молодец, что тут скажешь. Эту он точно Нэ не понесет.

Пока суд да дело, сходил за клеткой, оставленной в минуте от места охоты. Ее он тоже сделал сам, Шестеро знают как рассудит Нэ, если вернуться к ней с покупной. В третий раз тратить время на обезьян юноша не желал.

Сплел ее из надежных прутьев шака, собрав материал в горах и занявшись работой прямо на месте, пока сок кустарника не затвердел, древесина оставалась гибкой и не превратилась в сталь, которую не согнет не то что обезьяна, но даже человек.

Мартышки, видя, что случилось с их смелым товарищем, больше не рискнули спускаться, продолжали орать и, когда парень поднял с земли увесистое тельце, едва не оглушили его визгами.

Он быстро стянул лапы добычи веревкой, чтобы та не вздумала до него дотянуться или тем паче распахнуть дверцу и сбежать, сказал:

— Не знаю, на кой шаутт ты старухе. Но я точно не желаю жить с тобой все следующие годы.

Он сунул в кольцо клетки очищенный от веток ствол молодой сосенки, перекинул жердину на плечо, словно копье. Обезьянья стая начала швыряться в него кусками старой черепицы и пришлось уносить ноги, но они не сдавались, преследовали Вира еще пятнадцать минут, вопя и кидаясь всем, что под лапы попадется, пока он не оказался в жилых кварталах Огненной части города.

Пубир жил на развалинах прошлого, оставшись во временах Единого королевства, когда дома отвесными стенами поднимались вверх, насчитывая пять, а то и семь этажей. Раньше бордовые, сейчас из-за налета старины, сырости и копоти они стали темно-коричневыми, почти черными. И многим путешественникам с непривычки мнилось, что они оказались в каком-то мрачном каньоне: с нависающими балконами, ребристыми колоннами и пересекающими небо мостами, соединяющими здания друг с другом, так что получалось несколько пешеходных ярусов.

А жилых было еще больше.

Старая часть, скрытая под мостовой, с целыми улицами, лавками, площадями и жильем, колодцами, древними шахтами и резервуарами воды. Та привычная, уличная, с высокими зданиями, некогда бывшими дворцами, теперь заселенными разной швалью, которую не пустили бы в приличное место. И еще воздушная, ведь в мостах древних тоже было два или три этажа, а те, кто жил уже после Катаклизма, построили наверху хижины, превратив эту достопримечательность Пубира в непроходимый лабиринт.

Весь город, точно огромная воронка, закручивающаяся спиралью, спускался к морю, затопившему почти всю территорию столицы Единого королевства. Ниже начинались каналы, бравшие начало от старых дамб, собиравших воду с горных рек. Иногда во время весенних паводков дамбы прорывало, все южные районы Пубира уходили под воду, гнили, воняли, покрывались грязью, утопали в иле, водорослях, разлагающихся трупах животных и, что уж скрывать, людей, от которых отвернулись Шестеро.

Почти весь Пубир, кроме районов, что находились на верхних краях воронки, смердел тиной, испражнениями, рыбой, куриными крыльями, обжаренными в чесноке и кинзе, ароматом легких наркотиков, что привозили из Карифа и Мута, а также… человеческими телами. Людей, как говаривали, здесь было куда больше, чем в других крупных городах герцогств, несмотря на то что на окраинах оставалось полно древних, никем не заселенных развалин.

Пубир с гордостью называли свободным городом. Независимым. Вольным. Можно подобрать еще с десяток подобных слов. Он находился в Савьяте, «принадлежал» Савьяту, передавался по наследству от великого герцога к великому герцогу, считался их землей, но являлся государством в государстве.

Подчинявшимся исключительно Золотым, совету самых уважаемых граждан, которых большинство жителей не только в лицо не видали, но даже и не знали, кто они такие. Находясь в тени, не выходя на свет, Золотые правили, говоря от имени Ночного Клана, который был кровью, костями и солью Пубира.

Его жизнью. Основой. Истиной. Прошлым и будущим. Когда-то герцоги пытались с ними бороться, но не смогли выковырять этот корень из земли, слишком глубоко он врос, слишком многие его защищали и слишком щедрые плоды вырастали на мрачных, колючих побегах. Клан собирал марки с тысяч людей и совершенно разных, порой очень далеких земель, и часть этих денег оседала среди благородных, что закрывали глаза на происходящее в городе.

Закрыть глаза — куда проще, особенно если тебе передают хорошие суммы. К тому же Пубир старался не лезть в дела аристократов, если не лезли к нему. Разумеется, случались «накладки» и какой-нибудь очередной герцог (коих со времен раскола Единого королевства сменилось много, и имена большинства помнили лишь хронисты) гневался, и тогда, частенько с одобрения Клана, находили виноватого, четвертовали его на потеху публики, показывая, что власть его светлости сильна во всех землях, кои являются его владениями, — а затем все успокаивалось. Клан занимался своими делами, а аристократы, порой неразрывно связанные с ним, своими.

А если славных граждан Пубира начинали беспокоить без причины, мешать им вести тайные и невидимые большинству дела, а доводы, компромиссы, сделки и уговоры оказывались неподходящим способом разрешить проблему, приходили сойки. Во всяком случае, такие распространялись слухи, хотя никто не видел страшных убийц, как и шауттов, рассказов о которых в последнее время становилось все больше и больше.

Вир шел по среднему ярусу, оскальзываясь на гниющих овощах и фруктах, пробираясь через кучи мусора, что выкидывались на улицу из окон окрестных зданий, вжимаясь в стены, когда проползали двухколесные телеги торговцев, влекомые тощими ослами. Он прекрасно знал большинство городских улиц, ибо сам был их плотью, некогда родившись рядом с залитыми кровью бычьими бойнями, а может, возле провонявших красилен и кожевен, или недалеко от жестоких бойцовых ям, где псы вырывали друг из друга куски мяса, а может, под печами, тяжело пахнущими дегтем, который бочками спускали по старым каналам в порт, чтобы смолить днища лодок, барж и кораблей.

Этот лабиринт, полный опасностей, полумрака, гомонящей толпы, заразы, сушившегося белья и крыс, являлся для Вира родным домом. Пока он шел к району Слоновьих Бивней, трое предложили купить у него обезьяну.

Один, без зубов, со шрамом, рассекавшим его губы на две половинки, ради забавы.

— Научу ее танцевать! — крикнул он Виру в спину. — Кружку пива за мартышку, парень! Кружку!

— Утоплю ее прямо в клетке, — сказал черноволосый тип в широкой тарашийской шляпе, торговавший с переносного лотка свежими очищенными огурцами, которыми жители Огненной части обожали утолять голод и жажду. — Ненавижу гадин.

— Улт за нее. — Это предложение высказала тощая тетка, высунувшаяся из окна второго этажа. — Улт и одну запеченную лапу, когда я приготовлю мартышкино жаркое!

Но он лишь улыбался им, да качал головой. Старой Нэ обезьяна куда как нужнее, чем остальным.

Несмотря на позднюю осень, было жарко и душно, парило, точно перед грозой. Вир вышел на маленький рынок, окруженный со всех сторон трехъярдовыми статуями Шестерых, такими старыми, что лица их давно стерлись и теперь лишь местные могли сказать, кто перед ними — Моратан или, к примеру, Миерон.

Даже во вторую половину дня здесь все еще бойко шла торговля. Свежими продуктами, не совсем свежими и совсем не свежими, а также вещами из куч старьевщиков, мелким барахлом за улт десять штук, заморскими безделушками и артефактами великих волшебников, коих в лавках найдется на каждого дурака, дуру и их малых деток.

Подумав, Вир купил огурец у чернявой девчонки, съел его на ходу и, прежде чем углубился в кварталы, избавил от кошелька какого-то зеваку, что пялился на статуэтки огненного чудовища Черной земли. Кошелек оказался худ, вряд ли в нем найдется хотя бы четверть рен-марки, но юноша счел, что нечего пропадать добру, раз оно не нужно хозяину.

Раньше в кварталы, ставшие для Вира домом, привозили слоновьи бивни, и резчики создавали из них невероятные произведения искусства, столь ажурные и воздушные, что работы ценились во всем Едином королевстве. Но те благословенные времена закончились вместе с Эпохой Процветания, и корабли уже не везут драгоценную кость из Черной земли. Теперь о прошлом напоминают лишь гигантские мастерские, сохранившиеся спустя века, переделанные под жилье, лавки, публичные дома и склады.

Район, граничащий с портом, славился тем, что дарил свою любовь во всем ее многообразии тем, кто готов раскошелиться. Плати, и выполнят любое твое желание, даже если оно не очень разумно и довольно извращенно.

Несколько девушек, работавших на улицах, попытались остановить высокого парня, предложить ему свое внимание. Он неизменно улыбался и качал головой, отказывая так же, как и тем, кто желал купить у него мартышку.

Вир ничего не имел против любви, да и деньги из украденного кошелька можно было бы потратить с толком, но старая Нэ сейчас куда важнее прекрасных глаз и теплых объятий.

— Сойка, красавец, — проворковала ему одна, выйдя из полумрака заведения, в котором нежно шептались музыкальные лепестки, подвешенные за нитки к потолку и волнуемые сквозняком. — Была ли у тебя настоящая сойка?

Шелковое платье соскользнуло у нее с плеча, точно вода по масляной коже, обнажая грудь. Девушка изящно развернулась, показывая Виру левую лопатку с татуировками дельфинов, выпрыгивающих из волн.

— Красиво сделано, — одобрил Вир. — Может, в другой раз.

Говорят, что сойки не терпят тех, кто выдает себя за них. И обычно срезают кожу с подобных умников. Но правда в том, что в кварталах Слоновьих Бивней полно «соек», и чужестранцы не прочь провести с ними ночь, оставить деньги, часть которых оказывается в погребах Ночного Клана. И никто не собирался убивать овец, приносящих золотые марки. Это глупо. В особенности если на мифах и легендах можно хорошо заработать.

— Мальчик, не хочешь ли заглянуть к нам в гости? — спросили две черные как ночь жительницы далеких южных островов с бритыми головами.

Еще одна, рыжеволосая, попыталась схватить за руку, но он был сильным и просто шел себе дальше, и ей пришлось выбрать: или волочиться за ним по грязной мостовой, или же отпустить.

— Ему милее обезьяна! — зло сказала женщина в спину несостоявшемуся клиенту. А затем добавила еще несколько сальных и неприличных оскорблений, связанных с животными.

Поднялся смех ее подруг, но Вир даже не обернулся. Он не из тех, кто обижается на слова. К тому же одна гадалка из цирка напророчила ему, что от рыжеволосой у него в жизни будет множество проблем, и не то чтобы Вир поверил, но предпочитал избегать неприятностей, особенно если это ничего ему не стоило.

Наконец юноша оказался на своих улицах, где его знала всякая крыса, и местные девицы не искали в нем клиента. Здесь, возвышаясь над домами, в небо поднимались башни, напоминавшие по форме слоновьи бивни — сильно изогнутые, наклоненные, гладкие снаружи, с прорезями окон, издалека похожими на стрижиные норы в речном берегу. Раньше башен было двенадцать, но половина из них рухнула, не выдержав испытания временем, пожаров, войн, бунтов и Катаклизма. Погребли под собой дома, а после дали жизнь новым, построенным на их костях.

Оставшиеся, разной степени высоты, венчали кварталы северной части Пубира, точно обглоданная корона, и тени от огромных исполинов угольными полосами лежали на улицах, мостах, площадях, рынках и крышах.

Самая приземистая из них, с обломанной вершиной, принявшей на себя удар колоссальной молнии еще во времена Войны Гнева, и являлась целью Вира.

На нижних этажах были расположены харчевни, магазины и вход в один из самых больших публичных домов района. Сняв жердь с плеча, охотник освободил клетку и, подхватив ее рукой за кольцо, изучил обезьяну. Та скалила зубы и визжала, угрожая человеку расправой, как только у нее появится возможность до него дотянуться.

Кивнув на входе охранникам — мускулистым ребятам, вооруженным дубинками, Вир сразу юркнул в служебные помещения, минуя зал Девушек, стал подниматься по лестнице, считая ступени, проходя мимо слуховых окон, через которые порой доносились тихие, наигранные стоны. Миновав несколько этажей, когда публичный дом остался позади, он вышел на террасу, увитую растениями, отданную под грядки и напоминавшую одичавший сад. Здесь, как и выше, в следующем ярусе, где держали почтовых голубей, разносивших сообщения по всей округе, были другие владельцы, но все они знали Вира и не задавали ему вопросов.

Откуда-то сверху пахло вкусными пирожками, жаренными в масле, с куриным мясом, а возможно, и бараниной. Вир ощутил, что голоден, но не стал прерывать свой путь. Снова лестницы, грязь, пищащие в мусоре крысы, хлопанье птичьих крыльев. Он выглянул в одно из окошек, на некогда великий город, от которого остался лишь жалкий огрызок, на улицы, каскадами уходящие к серому морю, и торчавшие из него здания: Паук, Перст, Хлебный рынок, Семнадцать маяков, Мост-в-никуда и другие.

На последних ярусах Вир вошел в длинный коридор и остановился возле оббитой железом двери. Постучал. Ответа не было. Помня о правилах, он постучал еще раз.

— Нэ! Это я!

Тишина.

— Нэ! Принес то, что ты просила!

Прислушался, вздохнул, расстелил брошенную на пол, свернутую в валик циновку и сел, понимая, что придется подождать. Через час спустился вниз, взял баклажку с водой у тех, кто жарил пирожки — большой шумной семьи, приехавшей в город из Давора, напился сам и напоил обезьяну, которая хотя бы верещать перестала.

— Надеюсь, у нее есть для тебя клетка попросторнее этой, — сказал ей Вир. — Ума не приложу, чего она себе в голову вбила.

Наконец дверь распахнулась и в коридор вышли два мужика с татуировками каторжников на лицах. Бросили на Вира любопытствующие, но не злые взгляды.

— Зовет тебя.

Они отправились по своим делам, придерживая мечи, чтобы ножны не цеплялись за горы барахла, наваленного здесь.

Эта часть башни занимала шесть этажей, и все они принадлежали Нэ. Она была королевой всей постройки, Ночной Клан когда-то позволил ей тут жить, точнее, слезно упросил, предоставив на выбор множество вариантов. Во всяком случае, такие слухи ходили, и владелец публичного дома, в те редкие дни, когда Нэ решалась преодолеть сложную дорогу вниз из тысяч ступеней, мужик суровый и тертый, лебезил перед ней, словно щенок.

Вир знал практически все помещения и побывал на всех этажах. От этого, самого унылого, где она предпочитала встречать посланников от Борга, до самого верхнего, с которого можно было наблюдать за звездами или смотреть, как в город приходят рассветы и закаты. Библиотека, лаборатория, комнаты со странными вещами из прошлых эпох. Тут было просторно и тесно, темно и светло, душно и зябко, пусто и завалено. Вход в несколько комнат находился под запретом, и парень, никогда не страдавший лишним любопытством, даже не подходил к дверям.

Старухи внизу не оказалось, и он направился наверх, найдя ее в лаборатории, сидевшую в глубоком кресле, укрытую пледом и закутавшуюся в теплую шаль. Рядом лежала старая лютня — иногда, когда хозяйка покоев пребывала в дурном настроении, она дергала за единственную уцелевшую струну, и тогда по помещению расползался противный резкий звук, от которого Вир морщился, словно от зубной боли.

Парень отличался высоким ростом, но когда она вставала с ним рядом, то он едва доставал ей до плеча. По его мнению, Нэ являлась самой высокой женщиной в мире, потому что за всю свою жизнь он не видел и пяти мужчин, сравнившихся с ней ростом. У нее было грубое и некрасивое лицо, покрытое морщинами и пятнами, слишком бледное для Пубира, губы на ярком свете казались бескровными, почти лиловыми, глаза потускнели, давно потеряли свой цвет, и сложно определить, какими они были раньше.

То ли серыми, то ли голубыми.

Волосы она заставляла стричь коротко, не носила длинные, как это старались делать жительницы Савьята, и неровный седой ежик покрывал старческую, немного вытянутую голову.

Про нее говорили разное. Что в ней кровь гигантов, что она заключила сделку с шауттами, что именно она управляет Ночным Кланом. Что Нэ внебрачная сестра старого герцога. Что она мать нынешнего. Что великая волшебница, обманувшая Тиона. Или Скованного. Что ей без малого сто с лишним лет, а может, все двести. Что «дед моего деда еще помнил старую каргу, а это вона скока времени».

Правда же состояла лишь в том, что Нэ, действительно была очень стара и прожила тьму-тьмущую лет. Большую часть своего времени она предпочитала спать или же смотрела блеклыми глазами в пламя, вспоминая прошлое. Вир уж не знал, чего там такого она видела, но порой замечал слезы на морщинистых щеках, предпочитая не показывать, что стал свидетелем слабости наставницы. Нэ, хоть и старуха, но, когда надо, двигалась удивительно быстро, и ее палка била сильно и без всякой жалости.

Вир поднял клетку, показывая мартышку:

— Принес тебе нового друга. Но я предпочел бы кошку.

— Почему? — Голос у нее был надтреснутым, а выговор странным, все время меняющимся, словно в ней сплетались десятки совершенно разных мест и народов.

— Почему кошку? Мне нравятся. Внизу в «Рыбке» две или три. Ловят крыс и не устраивают хаос. Обезьяна же будет лишь злиться, корчить рожи из-за прутьев, а мне еще придется чистить не только за твоей певчей птахой, но и за ней.

Она встала, худющая и высокая, казалось, вот-вот переломится, прошла к столу, заваленному книгами, свитками, точильными камнями, инструментами, новыми струнами, какими-то дощечками, карифской игрой в кости, и сгребла все это на пол палкой. Вир недовольно поморщился — убирать-то ему.

Из-под стола Нэ выпихнула ногой помятый таз, кивком приказала поставить клетку на пол, открыла дверцу, вытащила связанную мартышку, несмотря на ее вопли, попытки укусить и сопротивление. Кинула на стол и достала широкий мясницкий нож. Одним удивительно ловким движением отрубила обезьяне голову, которая упала в таз, а затем туда же потекла кровь из дергавшегося тельца.

— Кошку… скажешь тоже. Она у меня здесь помрет с тоски. — Нэ бросила нож, вернулась к креслу, тяжело села и вытянула ноги.

Вир, не ожидавший подобного, мрачно спросил:

— Ну и зачем?

— Тебе ее жалко?

— Мне стоило трудов ее поймать.

— И я ценю твои труды. Теперь можно закончить работу над тобой.

Вир замер, и ему показалось, что он ослышался.

— Сегодня? Сейчас?

— Я не вечная. Так что напряги свою бычью голову, собери все нужное, пока я в настроении и не передумала.

— Для этого требуется обезьянья кровь? Раньше ты делала без нее.

Нэ холодно посмотрела на него:

— Уже почти передумала.

Он заткнулся, начал ходить по лаборатории, собирая все нужное, приносил, ставил на круглый низкий столик возле кресла, чувствуя, как неприятный запах свежей крови постепенно насыщает воздух.

— Все, — сказал Вир.

— Не все. — Старуха глазами указала на таз с кровью.

Он не знал, какой объем ей нужен, так что наполнил стальную кружку.

— Ты сделал клетку, как я тебя учила. Рада, что мои уроки не проходят зря.

— Научиться плести узилище для мартышки все же проще, чем научиться читать. Я с ужасом думаю о следующем задании. — Он, пускай и был младше ее на десятки лет, разговаривал с ней на равных.

— «Узилище»… — Грубое лицо Нэ прорезала усмешка. — Еще пять лет назад ты и не знал таких слов. Да и фразы строил иначе, говорил только языком дна. Точно дикарь. А теперь посмотри-ка на него. Вполне себе приличный юноша, особенно когда не ворует чужие кошельки.

У него не было представления, как она узнала, так что отнекиваться не стал, высыпал монеты.

Резона спорить не было. С тех пор как Нэ подобрала его и обучила, он сильно изменился. Слишком сильно, чтобы вернуться обратно, на улицы Пубира, и жить, как в детстве. Быть одним из многих в хищной стае шакалят, жестокой и дикой.

Она неспешно смешивала в глубокой чашке порошки и травы. Затем развела их едкой жидкостью и добавила обезьянью кровь. К удивлению Вира, густой раствор на мгновение засветился бирюзовым и вновь погас, став темным.

— Почему? — с любопытством спросил он.

— Научу позже.

— А если бы в Пубире не было обезьян?

— Попросила бы принести ребенка, — огрызнулась та, бросила взгляд, ответила серьезно: — Заменили бы кровью нескольких птиц. Но поймать их сложнее, а эффект был бы слабее.

— А если все-таки использовать человеческую?

Холодные глаза уставились на него, и ему показалось, что смотрит она с отвращением, слыша подобный вопрос:

— Тогда будешь сильным. Очень. Может, даже целые сутки, а потом проковыряешь в себе дырку, сунешь туда руку и вырвешь аорту, чтобы не мучиться. Человеческая кровь убивает.

— Для соек ты тоже так делаешь? С обезьяной?

— Они такого внимания уж точно недостойны. Заткнись, мальчик, и дай мне спокойно работать.

Он молча стянул рубашку через голову, сел на невысокую табуретку, оказавшись ниже кресла, в котором восседала Нэ. Взял со стола маленькую палочку, обернутую кожей, сунул себе в рот, едва прикусив зубами, затем сжал в руке увесистый бронзовый колокольчик. У того была ухватистая ребристая ручка, на которой вылиты кричащие человеческие лица, заканчивающаяся, словно меч, круглыми навершием, с выдавленными на нем знаками Шестерых, точками и полосками, такими же как на дверях храмов. По талии самого колокольчика танцевали люди с распахнутыми ртами, а на звуковом кольце тянулись символы старого наречия, читать которое Вир не умел. Сам язык, та часть, что колебалась и била о края, оканчивалась еще одной головой, не кричащей, а улыбающейся.

Ему нравилась эта старинная безделушка, ее приятно было держать, и звук, что рождался, громкий с непривычки, звучащий долго и тягуче, даже погаснув, оставался звенеть в ушах еще на несколько десятков секунд.

Нэ тем временем взяла длинную иглу, сделанную из кости, окунула в жидкость и начала работать. Первый же укол на левой лопатке заставил Вира сжать зубы. Это было больно. Не так больно, как прежде, когда ему хотелось орать, словно его огрели раскаленным прутом и нельзя сдержать рыданий, но достаточно, чтобы понимать — работа над обычными татуировками не причиняет людям подобных страданий.

Ему же приходилось терпеть, и каждый раз его, по меньшей мере, кусала огненная пчела, чье жало могло убить неосторожного путника в Муте.

— Любая боль, терпение, счет, голод, усталость, страх — твои противники. С ними стоит бороться, — говорила ему Нэ. — Только так можно стать чуточку сильнее, выносливее и выжить там, где другие погибнут.

Вир не всегда понимал, что она говорит, но старался делать так, как она считает правильным.

— Стежочек к стежочку, — прошептала наставница, начав монотонный счет, где каждое слово сопровождалось уколом и болью, когда игла касалась кожи юноши. — Зернышко к зернышку. Число к числу. Глаз к глазу. Череп к черепу. Позвонок к позвонку. Косточка к косточке.

Вир покачал колокольчиком.

Данннн-данннн — пролетело по лаборатории.

Он не знал, для чего ему так делать, когда считалочка заканчивалась, но старуха приказывала, а он подчинялся.

— Стежочек к стежочку…

Ему было интересно, что в итоге получится у Нэ. Она колдовала над его спиной добрый год, мучая порой каждый день, а порой неделями не берясь за иглу. Пока левую лопатку Вира украшали лишь черточки, крестики, извилистые линии, точки и квадратики. Это если подойти вплотную к зеркалу и рассматривать внимательно-внимательно. А так весь рисунок выглядел большущей кляксой, упавшей на него и въевшейся в кожу. Он не понимал, как из этого может получиться что-то конкретное, четкое, да еще и разных цветов, когда она пользуется лишь одной краской. Конечно же спрашивал, на что получал лишь «заткнись, пока я не передумала это делать».

— Косточка к косточке.

Данннн-данннн.

Песнь колокольчика приглушала боль, и мыслями он улетал далеко. Чувствовал слабое покалывание иглы, слышал, как та стучит о край миски, оставляя на ней излишки чернил, а еще ощущал, что иногда Нэ не удосуживается вытирать кровь и она стекает по спине.

Время двигалось вместе с тенями, и, когда небо окрасилось бледно-розовым, Нэ наконец-то сказала, прервавшись на «зернышке»:

— Всё. — Она отбросила иглу, словно та была ядовитой змеей. С ненавистью и отвращением. — Зажги лампы, пока совсем не стемнело.

Вир вытащил палку изо рта, сплюнул, поднялся, чувствуя, как пульсирует кожа и как затекло все тело, потянулся за рубашкой, но старуха шикнула на него.

— Свет, Бычья голова!

Он зажег шесть ламп, расставил их по всему помещению, закрыл окно, так как оттуда задувал уже холодный даже для Пубира ветер. Нэ тяжело встала, вручила ему зеркало, подхватила лампу и, опираясь на палку, подвела к другому зеркалу, в большой раме.

— Смотри.

Вир ожидал увидеть еще более темное пятно, но, к его удивлению, на лопатке проступила яркая цветная картинка. Фрагмент коряги, искаженной и сучковатой, покрытой ярко-зеленым не то мхом, не то лишайником, и на ней одинокий, маленький, продолговатый жучок с толстым задранным брюшком и короткими усами.

— Кто это? — спросил Вир.

— Светляк. Таких много в лесах Соланки и Треттини.

Он никогда не видел подобных насекомых, лишь слышал о них.

— И ярко такие сияют?

— Достаточно, чтобы быть заметными, — улыбнулась Нэ.

Вир придирчиво изучил насекомое.

— Но сейчас он не светит. Верно?

— Всему свое время. Ну-ка, позвони.

Он позвонил в колокольчик, но ничего не случилось.

— Впрочем, я сразу и не ожидала результата. — Нэ вернулась к креслу, а вот Вир не скрывал своего разочарования.

Ему позволили одеться, и он чувствовал на себе ее усталый взгляд, когда затягивал шнуровку на вороте.

— Тебе надо поспать. Я приготовлю еду, а потом отведу тебя.

— Не так быстро, Бычья голова. Колокольчик теперь твой. Звони в него. Звони, пока не поймешь, что к чему.

— Что же? Мне махать им безостановочно? Как долго?

— Может, день. Может, год. Время покажет, — прошептала старуха.

— Ты всегда полна неопределенностей.

Нэ фыркнула.

— А когда ты продолжишь?

— Продолжу что?

Вир осторожно, словно боясь наступить на разбросанные в темной комнате куриные яйца, произнес:

— Рисовать других жучков.

— Жучков я рисовать больше не буду. Хватит с тебя и одного на всю жизнь. Опечален?

— Опечалюсь, когда осознаю, — признался он. — Просто надеюсь, это того стоило.

— А уж я-то как надеюсь. Звони в колокольчик, мальчик. Звони почаще, пойми своего нового светящегося друга, и, если будешь добр к нему, он станет добр к тебе и, вполне возможно, пригласит своих друзей.

Вир нахмурился, не понимая этих слов, но от дополнительных вопросов воздержался. Слишком устал. Он приготовил ей еду, дал вина, сильно разбавленного водой, а затем отвел к ее комнатам.

— Спи, Бычья голова, — сказала она ему, прежде чем закрыть дверь. — Завтра будет сложный день.

Он, мрачно жуя холодное мясо, спустился на самый первый уровень покоев, присел на диван, да и заснул прямо сидя. Провалился в темное ничто и до самого утра не видел никаких снов.

От туаре тяжело пахло мускусом, шерстью и навозом. Длинношеий, темно-коричневый, с шестью крепкими мускулистыми ногами, он медленно и величаво шел вперед по едва угадывающейся во мраке тропе, засыпанной песком, неся на широкой спине целый дом из прутьев и ткани.

Шерон, сидя в подвесной люльке чуть пониже возницы — угрюмого безобразного карифца, управлявшего животным с помощью копья с крюком, думала о том, что именно эти существа — истинные жители Феннефат, Дыхания Смерти, Великой пустыни, которая пожрала Кариф. Звери, совсем не похожие на хрюлей, живущих в герцогстве Летос, хотя, как писали в старых книгах, и тех и других существ создали эйвы.

Туаре намного более редки, чем верблюды, и никогда не рождались в неволе. Их следовало отыскать в самых жарких и безлюдных землях Карифа, поймать, приручить, научить ходить в караванах — и тогда в твоем владении оказывалось чудо, корабль пустыни, настоящее спасение в дальних переходах по губительному краю, обходящееся без воды куда дольше верблюда и куда лучше переносящие жару и песчаные бури.

Стоили туаре баснословных денег, и позволить их себе могли только богатые купцы или же… успешные контрабандисты. Хотя порой между теми и другими разница оказывалась слишком мала, чтобы хоть кто-то мог ее заметить.

Стемнело еще сильнее, изъеденные временем утесы справа от дороги стали лишь темными силуэтами на фоне пурпурного неба, напомнили девушке ступенчатые пирамиды огромного кладбища Эльвата, города, в который она вряд ли когда-то сможет теперь вернуться. Внезапно по шерсти зверя пробежала бледная волна мерцания, и вот уже кончики его плотных шерстинок стали излучать мягкий зеленоватый свет. Впереди один за другим зажглись зеленые пятна. Пять. Восемь. Двенадцать. Двадцать. И раздались низкие, тоскливые, горловые вскрики — туаре с радостью встречали ночь и очередной долгий переход.

Путешествие продолжалось уже вторую неделю по одному и тому же расписанию. Стоило лишь жаре спасть, а солнцу склониться к охряно-оранжевым барханам, лагерь сбрасывал с себя тяжелую свинцовую дрему, начинал оживать, появлялись люди, собирали шатры и навесы, кормили туаре, нагружали их вещами, закрепляли на спинах навесы, и караван отправлялся в путь до самого рассвета.

Шли дикими землями, на запад, далеко от известных караванных троп, по местам, в которых не было никакого жилья. Останавливались на отдых возле древних, всеми забытых, давно обезвоженных колодцев, в развалинах старых кишлаков, в тени ущербных гор, под нависающими каменными исполинами, в которых Шерон чудились осколки статуй прошлых эпох. Два дня назад караван разбил стоянку возле торчащего из земли меча, который сжимала чья-то ушедшая в песок рука — оставались видимы лишь костяшки пальцев, смыкающихся на рукояти. Меч оказался столь огромен и широк, что колоссальная тень от него протянулась далеко по земле, большую часть дня, даже в полдень, защищая лагерь от нестерпимого жара и лишь к вечеру сместившись в сторону, словно прося наконец оставить ее в покое.

Однажды им повезло, и они ночевали в оазисе, таком маленьком, что обойти его можно было меньше чем за десять минут. Пальмы росли вокруг миниатюрного, почти пересохшего пруда с мутной, совершенно непривлекательной водой, без всякого намека на живность, но туаре пили ее жадно, подходя к берегу несколько раз, довольно курлыкая и надувая алые пузыри в горловых мешках.

Из-за тяжелого климата путешествие оказалось непростым, край вокруг простирался дикий и суровый, но именно здесь им было безопаснее, чем где-либо еще. Шерон не сомневалась, что обыскивают не только Эльват, за ними отправили погоню по всем трактам, предупредив соседние города, опорные крепости и пограничные посты. Именно поэтому сойка выбрала такое направление и подобных спутников.

Контрабандисты выглядели точно богатые торговцы, и манеры у них были соответствующие. На душегубов они ничуть не походили, но указывающая сомневалась, что люди, промышлявшие незаконной торговлей, согласились бы взять с собой любого, кто к ним обратится.

Но их взяли. И не задавали никаких вопросов, кормили, делились водой и не лезли в шатер, который им выделили. В большинстве ситуаций все, начиная от мальчишек, ухаживающих за туаре, и заканчивая охранниками каравана, порой уезжающими во время переходов далеко вперед, троих женщин «не замечали». Они были «как бы» «грузом», которого нет.

Лишь глава каравана, почтенная Ай Шуль, иногда приходила сказать им новости о том, сколько до следующей стоянки и как себя вести на той или иной остановке.

Шерон подозревала, что в их путешествии не обошлось без старых связей Лавиани. Все-таки когда-то она принадлежала Ночному Клану и смогла договориться. Возможно… даже довольно дипломатично, а не как всегда, угрозами, силой и ножом. Хотя, как помнила девушка, ее добрая знакомая была не из тех, кто любит оплачивать чужие услуги.

Следует отметить, что сойка хорошо подготовилась к их бегству. Собрала нужные вещи, договорилась с нужными людьми, которые привезли их в место, куда через несколько дней пришел караван, сделала так, чтобы Бланка Эрбет ни в чем не нуждалась в пути.

Слепая все так же сутками хранила молчание, отвечая односложно и часто презрительно, редко выбираясь наружу и показывая им, чтобы ее оставили в покое. Она была недовольна тем, что пришлось оставить Эльват, променять комфорт на очередное путешествие, выводящее ее из себя не меньше, чем путь от лесов эйвов через весь юг материка в столицу Карифа.

Сойка же обычно пропадала где-то во главе каравана, быстро найдя общий язык с Ай Шуль, либо проводила время на крыше навеса туаре, вслушиваясь в ночь и держа под рукой короткий роговой лук кочевников и полный колчан с тяжелыми, красноперыми стрелами. Она все еще ждала, что их могут найти, какой-нибудь летучий отряд разведчиков, отправленных герцогом.

Шерон заснула под мерный шаг животного, ее не смущало, что люлька раскачивается, а где-то в пустыне воют дикие звери, невесть как выживающие во время дневного зноя… И проснулась под гортанные крики туаре. На этот раз они остановились гораздо раньше, солнце едва успело окрасить небо в цвет оперения щура, маленькой птички-вьюрка, живущей в лесах Летоса. Стоило ярко-розовой полосе подняться над горами, как караван свернул севернее и оказался в довольно узком каньоне, с отвесными стенами, нависающими над камнями, на которых рос скудный колючий кустарник.

Погонщики, орудуя копьями, заставили туаре опуститься на брюхо, позволяя пассажирам слезть с огромных животных по веревочным лестницам.

Тут была вода. Из какой-то щели, с высоты, лилась тонкая струйка, падающая в мелкий бассейн, обложенный плоскими камнями, через край которого она вытекала, чтобы почти сразу потеряться в мелком песке и скудных колючках, столь острых, что приходилось внимательно ставить ноги, чтобы не ободрать щиколотки.

Здесь, благодаря тени, было и прохладно, и комфортно. Шерон видела следы старых кострищ — стоянкой пользовались раньше, и не раз. Оказавшись на земле, девушка размяла ноги. Контрабандисты уже обустраивали лагерь, погонщики стреноживали животных, насыпали им из мешков бозаганаг, крупные красные дикие бобы, вперемешку с отборным зерном и вяленым говяжьим мясом. Мальчишки вытирали влажную, свалявшуюся за ночь шерсть, и Шерон знала, что как только караван пополнит запасы воды, а туаре поедят, то животных начнут поить и будут продолжать это весь световой день.

Она прошла мимо ставящих шатры работников, спросив у одного из охранников, кивнув в глубину каньона:

— Там безопасно?

Тот, снимая пропотевший стеганый халат, задумался на мгновение:

— Кругом опасно, госпожа. Людей нет, если вы об этом. Чудовищ тоже. Но скорпионы и змеи встречаются везде. А иногда сверху падают камни. Лучше оставайтесь в лагере.

Она не послушала и направилась прочь по высохшему каменистому жерлу ручья, мимо мелких ярко-голубых цветов и старых птичьих гнезд, свалившихся с алых стен.

Ушла недалеко, найдя сразу за поворотом низкое, корявое, многоствольное дерево дикой алыэ, без желтых плодов, со слабой листвой и растрескавшейся грубой корой, на которой слюдяными потоками застыла прозрачная смола. Помня о змеях, она внимательно осмотрела землю, затем осторожно села, желая побыть в тишине, подальше от шума и гомона лагеря и как можно дальше от вещи, что они украли из дворца герцога.

Здесь ее и нашла Лавиани.

Сойка, загорелая больше обычного, с повязанным вокруг головы карифским платком, точно разбойница, о которых девушка читала в детских сказках. Лук висел у нее за спиной, в деревянном футляре, на шее сверкала плоская золотая цепочка, которую она выиграла в кости несколько дней назад, а под мышкой женщина держала довольно объемный предмет, завернутый в темную ткань. Серебряный браслет, который Лавиани теперь носила вместо Шерон, отсутствовал. Видно, оставила в шатре, с Бланкой, «охранявшей» их вещи.

— Может, перестанешь дуться и мы наконец-то серьезно поговорим?

— Я не дулась. Я злилась. Это немного разные вещи, Лавиани. В последнее время, когда я злюсь, могут происходить события, не всегда зависящие от моей воли, особенно если рядом браслет настоящей тзамас.

— Рыба полосатая, — проворчала Лавиани, присаживаясь напротив Шерон на широкий камень и кладя сверток рядом. — Да нечего здесь злиться, девочка. Серьезно? Из-за нарушенного тобой слова? Так ты совсем ни при чем и, если честно, ничего не нарушала. Я все сделала са…

— Вот! — вскинулась Шерон. — Я злюсь исключительно потому, что ты решила все за меня. Будем честны, напала на меня, и кто-нибудь может даже сказать, что похитила. Я не безвольная кукла, Лавиани. И если каждый раз, когда я буду с тобой не согласна, ты станешь такое проделывать, то, клянусь Шестерыми, я действительно перестану контролировать свои эмоции. Ты не моя мать, а я не твоя маленькая дочь, чтобы решать за меня. Либо мы друзья, доверяющие друг другу, либо нет.

Сойка вздохнула:

— Ладно. Признаю. Я несколько поспешила с решениями. Прости меня.

Указывающая испытующе посмотрела на собеседницу и покачала головой:

— Герцог, в отличие от меня, такое не простит.

— Да и плевать на него. Мы навсегда уберемся из его страны.

— Ты вправду считаешь, что такие люди, как он, упускают таких, как я? Он может искать нас и в других герцогствах. И вернуть назад. Я нужна ему.

— Ты и мне нужна, — резонно заметила Лавиани. — Так что пусть этот надутый ишак попробует тебя забрать. Очень хочу посмотреть, как он такое проделает и найдет нас, особенно если ты не будешь каждый день поднимать мертвецов. Мир велик, а руки владетелей не бесконечны. Сейчас другие времена, девочка, далекие от Единого королевства, когда на помощь королю приходили великие волшебники. Да и им, полагаю, не всегда удавалось отыскать нужного человека — континент-то в то время всяко был поболее нынешнего.

Шерон сухо ответила:

— Даже если он нас не найдет, то его люди могут навредить тем, кто остался в Эльвате. Любому, с кем мы общались все те месяцы, пока жили там.

— Они ничего не знают, и им ничего не грозит.

Указывающая вспомнила стражников, что приходили за ней, Ярела, пыточную, Бати.

— Ты сама-то веришь в эту ложь?

— А то! — произнесла сойка и сдалась, видя глаза собеседницы. — Рыба полосатая! Моей жалости не хватит на весь мир и на всех, кому не повезло в нем оказаться, девочка. Я должна защитить тебя, а также Бланку, раз уж приходится ее за собой таскать. У всех у нас рано или поздно будут тяжелые дни и слезы. А я, представь себе, не могу не делать вещи, которые считаю правильными, только потому, что кто-то эти слезы должен будет пролить. Хочу быть честной с тобой сегодня, раз у нас такой разговор. Мы — два чудовища в обличье людей. Или два человека в обличье чудовищ. Это уж с какой стороны посмотреть. И все, что мы делаем, приведет и приводит к чьим-то слезам, страданиям, лишениям и боли. Подобного никак не избежать, если только ты не выкопаешь нору, не заберешься в нее и не завалишь выход камнем. Неприятные последствия будут всегда, до конца нашей жизни, вне зависимости от того, на чьей мы стороне. Поверь старухе. Раньше я убивала за Ночной Клан. Потом убивала за себя. Потом за моих новых друзей. Во всех трех случаях всегда появлялись пострадавшие. И виновные и безвинные, таков мерзкий закон, который не изменили ни асторэ, ни Шестеро, ни волшебники, ни даже шаутты. Так что я не буду жалеть о тех, кто остался в Эльвате, уж извини. Надеяться, что их не тронут, стану, но бросаться грудью на копья, защищая чужих людей — нет. Фламинго попросил помогать тебе, что я и делаю.

— Покидая город, на что ты рассчитывала?

— Что мы выберемся из него с целыми шкурами, разумеется. И, как видишь, у меня получилось устроить это и оставить всех в дураках, — не без гордости ответила сойка. — Никто пока не схватил нас на цепочке Колодцев Бидумне Эль-Ман. Тут сроду никого нет, кроме нескольких отчаянных ребят, проходящих пару раз в год. Теперь, если они и нападут на след, будет слишком поздно, мы затеряемся на побережье или уже вообще уплывем в другую страну. Слушай, мы выполнили главную задачу, ради которой Мильвио привел тебя в Эльват. Забрали у герцога вещь, хотя, если честно, не проси он нас подождать, я бы все провернула в первую неделю приезда в этот вонючий город, и мы уже давно оттуда свалили. Но, как говорится, не стоит жалеть о том, что уже не случится.

Шерон запустила руку в волосы, стараясь оставаться спокойной:

— Так давай пожалеем о том, что точно случится. Мильвио и Тэо, придя в Эльват, не найдут нас. Что нам с этим делать?

Лавиани почесала подбородок, изучая кроваво-алые стены каньона, словно больше всего в жизни ее интересовали ломаные узоры, в которые складывались камни. Теперь она выглядела действительно опечаленной.

— Тэо… Ты же умная девочка, понимаешь, что шанс его возвращения очень невысок. Мы прождали его в Шой-ри-Тэйране много недель, но ни он, ни эйв так и не вернулись обратно. А потом прошли еще месяцы, но он не пришел сюда, хотя мы и оставили для него сообщение. Грустная новость состоит в том, что до этого Фламинго приводил в Туманный лес шестерых асторэ, и ни один из них не выжил.

— Значит, седьмому повезет. — Голос Шерон дрогнул. — Просто это займет чуть больше времени, чем мы рассчитывали.

— Я буду первая из тех, кто обрадуется, если он жив и вернется, — серьезно сказала Лавиани.

— Но он никогда не отыщет нас, ты постоянно твердишь, что материк велик и на нем легко спрятаться.

— Он асторэ. Один из двух, что, по слухам, есть сейчас в мире. Что же касается Мильвио, то теперь, когда дело сделано и нам незачем оставаться в Карифе, мы сами найдем его.

— Отправимся в Горное герцогство? Он запретил мне приближаться к войне. Поэтому я и осталась здесь, а он теперь там.

Она помнила, что сказал ей Мильвио перед уходом:

— Ты как стекло, на которое набрасывают тела мертвых мотыльков. Они падают на него, падают и падают. Каждый мотылек почти ничего не весит, его масса незаметна, но вот их становится больше, еще больше — и стекло не выдерживает, идет трещинами, а затем лопается. Разлетается вдребезги, острыми осколками раня всех, кто подошел слишком близко. Сколько потребуется смертей рядом с тобой? Пятьсот? Тысяча? Десять тысяч? Если вокруг тебя начнут гаснуть чужие жизни, а в битвах такое происходит постоянно, то Шерон из Нимада может потерять контроль над своим даром, и все придет к тому, о чем мы говорили, когда ты только увидела Поля Мертвых. Пока не овладеешь новым искусством в полной мере, тебе нельзя приближаться к местам, где умирает множество людей, как маленькому ребенку нельзя пытаться переплыть бурную реку.

— И как я это сделаю, Мильвио? Таких, как я, давно нет в нашем мире. Великие волшебники уничтожили последних некромантов в войнах, предшествующих Войне Гнева. Те, кто уцелели, попали в тюрьму Скованного, освобождены Тионом, стали указывающими и забыли прошлое, из поколения в поколение стирая его из своей памяти. Быть может, остались книги?

Тот, кого раньше знали как Войса, с сожалением покачал головой:

— Носители опасного знания уничтожались в первую очередь. Таков был закон Единого королевства. Книги сжигались сразу. После Катаклизма я был несколько раз в Каренской библиотеке, тратил дни на поиск томов по магии, но не отыскал ничего, связанного с некромантией. Уверен, где-то у коллекционеров или в забытых всеми городах что-то сохранилось, но… За годы моих путешествий я не встретил подобного. Предметы, принадлежащие тзамас, встречаются, как, к примеру, тот, что хранится в коллекции герцога Карифа. А вот книги…

В его глазах была печаль.

— Я не смогу научиться сама. Чтобы сделать из девочки указывающую, Йозеф тренировал меня годами. Здесь же… Кто мой учитель, Мильвио?

И снова он, как прежде, подвел ее к распахнутому окну, за которым уходили к старым утесам Поля Мертвых, самое большое кладбище мира.

— Они все. Те, кто спят здесь столетиями, научат тебя ощущать их, сопротивляться им, понимать и не бояться. Это все равно что тренировка с мечом, тело, твой мозг должны запомнить движения, отсеивать ненужное и концентрироваться на важном. И это первая причина, почему ты в Эльвате. Вторая же… — Он кивнул в сторону далекого Небесного дворца. — Браслет усилит твой дар многократно. Но если ты возьмешь его сейчас, он уничтожит тебя, поглотит и отправит на ту сторону.

— Ты так уверен?

— Его добыла Нэко, сняв с тела тзамас, за год до битвы у Мокрого Камня, где она погибла. Тион хранил этот предмет. После Катаклизма, когда он умер, я отнес собственность некромантов на Летос. Хотел помочь указывающим, но те, кто пытались им пользоваться, умирали. Поэтому артефакт оказался в другой части континента и, как говорят, все еще существует. Но обещай, что без меня ты его не тронешь.

И она обещала, не касалась его, хотя, как оказалось, в этом не было никакой нужды. Девушка могла «общаться» с предметом, ощущавшим ее способности, даже на расстоянии. Принимать от него помощь…

— Эй! — Лавиани сухо щелкнула пальцами у нее перед глазами. — Я все еще здесь! Нет, мы не отправимся в Горное герцогство. Мы едем на запад, к Лунному заливу, там, выше Эльгана, найдем подходящий корабль и отправимся в Риону.

— Столица Треттини? — Шерон хмурилась, все еще слыша голос Мильвио. Дела пошли наперекосяк, не так, как он планировал. Она не завершила свое испытание с кладбищем, вступила в «связь» с браслетом некроманта, который каждый день находится меньше чем в ярде от нее, и не дождалась возвращения Войса. — Почему туда?

— Потому что Кариф теперь для нас опасен. Треттини ближе к Горному герцогству, и там нет войны, в отличие от Ириасты и Фихшейза, которые… еще ближе.

— Как это поможет нам найти Мильвио?

— Никак, — не стала лгать Лавиани. — Он желал посмотреть на асторэ, но не думаю, что Фламинго будет делать это вечно. Рано или поздно парень начнет обратный путь и… Ладно! Ладно! Я не имею ни малейшего понятия, как его найти и как волшебник найдет нас. Мы что-нибудь придумаем, просто давай действовать постепенно, двигаясь от цели к цели. И пока нашей целью является пересечь пустыню, найти корабль и, отчалив, помахать Карифу платочком, обливаясь слезами счастья. Рыба полосатая, да я пущусь в пляс, когда мы свалим и песок перестанет скрипеть на зубах!

Это было слабым утешением, но Шерон не видела причины спорить дальше и рассказывать сойке о зыбкости их надежд. Она была уверена, что та и сама все прекрасно понимала.

— Хорошо, Лавиани. Будем решать задачи по мере поступления. Сейчас главное не попасть обратно в Эльват в кандалах.

— Разумный вывод, девочка.

— Я так и не спросила… — Шерон помедлила. — Ты закончила свои таинственные дела?

Сойка кивнула:

— Мильвио запретил брать тебя с собой, сказал не уводить от могил как можно дольше, хотя, полагаю, все это чушь несусветная. Впрочем, кто поймет этих дурных великих волшебников? Они же были психи, раз привели мир к Катаклизму, психами и остались, даже растеряв всякую магию. Я ездила в Велат. Это в…

— В Ириасте. Я знаю.

Лавиани подвинула к себе сверток:

— Довольно давно я наведывалась в Велат по приказу Борга. Там проживал один из верховных жрецов Шестерых, человек, который проворачивал дела, далекие от высоких, так сказать, материй и божественного внимания. Он сотрудничал с Пубиром, марки текли в его карманы рекой, но однажды этот толстяк счел себя выше обязательств и зарвался. Меня попросили передать ему счет. — Последовало безразличное пожатие плеч. — Человеком он был влиятельным, охраны не меньше, чем у тамошнего герцога, так что отправили меня и Шрева. Но я обставила этого ублюдка, нашла жреца первой, хоть он и прятался хорошенько.

— Избавь меня от подробностей.

— Легко. Но вот что интересно. В его большом доме я обнаружила скрытую комнату, где набожный толстячок хранил вещи, которые… так сказать, не очень подходили его призванию. Сушеные головы аборигенов Черной земли, отравленное оружие мэлгов, какие-то проклятые кости, шипящие, стоило мне пройти мимо них. И довольно большое собрание книг. Среди них… вот это… — Она похлопала рукой по свертку. — Знак некромантов, зубастый кричащий череп, окруженный пламенем, сразу привлек мое внимание.

— Что там? — вскинулась девушка.

— Ты погоди, — наслаждаясь каждым моментом, промурлыкала Лавиани. — Порой вы с Мильвио говорили слишком громко, и я слышала некоторые фразы. Одна из них оживила мои старые воспоминания. Я колебалась какое-то время, но после решила, что ведь ничего страшного не случится, если я оставлю тебя ненадолго, а сама смотаюсь через половину мира и, чем шаутты не шутят, попытаю удачи. Ты бы не одобрила, поэтому я и не стала ничего рассказывать. Кроме того, с тех пор как я была в Велате, минуло двадцать лет. Дом могли продать, он мог сгореть, новый хозяин, при должной удаче, мог обнаружить тайник. Но мне… тебе… нам очень повезло. Так что вот мой подарок. Надеюсь, это хоть как-то искупит все то, что я устроила в последние недели.

Шерон взяла тяжелый сверток, развернула ткань, и в ее руках оказалась книга. Переплет был светло-коричневым и в то же время насыщенно-желтым, словно растаявший свечной воск, твердым, местами растрескавшимся, немного шершавым от долгих лет существования.

Отвратительный. Почти до тошноты. Точно так же отвратителен, как странные насечки на фолианте, плохо зажившие, похожие на фигурные шрамы.

— Ты знаешь, что это? — Она подняла взгляд на наблюдавшую за ней Лавиани, заставляя не разжимать пальцы и дальше касаться обложки.

— Человеческая кожа, я, полагаю.

Да. Переплет был из кожи человека, и Шерон чувствовала бледное эхо чужой смерти. Чужих смертей, точнее. Многоголосицу, слабо шепчущую ей в уши, столь слабо, что она вряд ли когда-нибудь смогла бы разобрать слова.

Углы книги защищал неизвестный черный металл, возможно серебро, корешок тоже сделали из него, а на нем жестокий мастер выдавил кричащий череп, когда-то привлекший внимание сойки.

Шерон открыла книгу, посмотрела первую страницу, тихо охнула, сказав:

— Говорят, что иногда они писали тексты на спинах своих жертв, а затем отправляли эти ходячие письма друг другу. Но книги… я не слышала о таком.

Каждая из сотен страниц была не из бумаги, а тоже из человеческой кожи. Гораздо более тонкой и мягкой, чем обложка, на которой прекрасно читались темно-бурые, витиеватые буквы старого наречия.

Вот откуда у нее возникло впечатление о множестве смертей. То, что она держала в руках, заключало в себе гибель десятков, если не сотен, несчастных.

— Ты сможешь ее читать?

Шерон на мгновение показалось, что в голосе Лавиани послышалось сочувствие. Но такого не могло быть. Сойка и сочувствие — совершенно несовместимы друг с другом.

Она стиснула зубы так, что стали видны желваки, и тут же вздохнула, расслабляясь, приказывая шепоту замолчать.

— У меня нет особого выбора. Я не брошу ее хотя бы потому, что ты потратила ради этого многие месяцы. Да и знания нам нужны как никогда. Я не могу от них отказаться…

Эрек да Монтаг, наследник Горного герцогства, будущий правитель, асторэ, избранный, тот, с кем говорит Вэйрэн, сражался с шауттом.

Темный силуэт, мечущийся по осеннему саду, нападал со всей возможной злобой. Быстрый, коварный и бесконечно опасный.

Эрек действовал на пределе своих сил, уклоняясь от черного клинка в самый последний момент, изгибаясь так, что чувствовал, как от напряжения трещат едва не рвущиеся мышцы. Мирко учил его фехтовать, учил выживать, но все, что знал Эрек, в этом бою оказалось практически бесполезно.

Обычная сталь не могла справиться с шауттом, не была способна остановить черный клинок. Он пытался противостоять врагу, как учила Рукавичка, своей верой, той магией, что спала в крови, желал пробудить ее, но ничего не выходило, шаутт уже успел отогнать его прочь от засохшей липы, скрипевшей на сильном ветру, и Эрек отступал по покрытой инеем желтой листве, понимая, что дело плохо.

— Я с тобой. Верь в меня.

Он знал этот голос. Слышал многократно, видел, как Рукавичка улыбается в такие моменты, и эта улыбка дарила сил куда больше, чем любое чудо. И он верил. В нее. И в того, кто говорил ее устами.

В Вэйрэна.

Шаутт, тень от деревьев, ожившая, бросившаяся словно гиена, материализовался справа, выбросил длинный жгут, которым попытался оплести ноги. Эрек перепрыгнул его, тьма скользнула по траве и кустам, превращая их в мелкие песчинки. Перед ним, совсем рядом, оказалась зубастая пасть, и наследник ударил в нее кулаком, успев заметить, что его рука похожа не на человеческую, а на медвежью лапу, когтистую и страшную.

Когти Эрека зацепили тень, раздался слабый, истошный крик раненого демона. Он отшатнулся прочь, двигаясь как змея, стекая, меняя форму, разбрызгивая дымящуюся кровь, похожую на ртуть. Одновременно с криком ахнули десятки людей, и в этом звуке было и недоверие, и ужас, и радость.

И у Эрека точно пелена с глаз упала. Он находился не в маленьком замковом саду, а в храме Вэйрэна, бывшем храме Шестерых, в стены вжимались люди, которые наблюдали за боем. Мельком он увидел женскую фигуру, она стояла прямо, опираясь на посох, и улыбка играла на ее губах.

Улыбка гордости. За него. За то, что он принял Вэйрэна и в нем начала просыпаться сила асторэ.

Эрек не знал, что он делает и делает ли это сам. Но теперь «бой» с шауттом, который не видел никого, кроме него, проходил на равных. Демон шипел, брызгал кровью, отступал, то и дело менял форму. Дрожащая тень среди синего света от горящего в чашах пламени, то пес, то человек, то паук, то бесформенное нечто, желающее пронзить, порвать и убить противника, внезапно оказавшегося опасным.

Эрек потерял представление о времени, лишь ощущал, как подступает тошнота, как в глазах с каждым разом становится все темнее, словно огонь в храме гаснет, а мышцы и кости выламывает от страшной боли. Затем он осознал себя на коленях, рядом с расползающимся в стороны, рвущимся мраком, распадающимся на маленькие клочки, что таяли в большой зеркальной луже. Она дымилась и пузырилась.

Кто-то подхватил его за плечи, поднимая, он узнал Мирко и Алессио, которым Рукавичка запретила вмешиваться в схватку.

— Милорд. Как вы?

У Эрека изо рта текла кровь, он наклонил голову, чтобы не захлебнуться и чтобы они не видели, как она капает.

— Веди его, Алессио, — раздался над ним голос Рукавички. — За мной.

Наследник кашлял, чувствуя, что к его легким присосался огромный червяк, выпивающий жизнь.

— Никого не выпускать! — Это уже Мирко кричит страже.

Правильно. Если слухи просочатся в город, то начнется паника, а отец, который должен приехать завтра, получив известия… Он не додумал, услышал лишь голос Вэйрэна, его тревогу, затем вокруг стало темно и душно.

Эрек пришел в себя в маленьком помещении, на лавке, затылком упираясь в жесткий край. Горели синие свечи, достаточно яркие, чтобы он увидел — кроме Рукавички здесь никого нет.

Она сидела на коленях подле и повернула к нему лицо, услышав, как он пошевелился.

— Я остановила кровь, милорд.

Эрек провел языком по губам, увидел кувшин с водой, опустошил его наполовину. Что-то изменилось, он чувствовал, что кто-то чужой и странный дремлет в нем, и это ощущение вызывало дискомфорт, который лишь его силой воли не превращался в панику. Наследник не понимал слов, звучащих у него в голове, тихого шепота неизвестного, силился разобраться, прислушаться.

— Не надо бояться. Вэйрэн не причинит вреда. Он поможет, чтобы в вас пробудился асторэ. Его сила спасла, когда пришел шаутт.

— Я убил демона? Сам?

Рукавичка довольно кивнула:

— Да, мой брат по крови. Сам. И это видели многие. А теперь, убедившись, что с вами все в порядке, рассказывают на улицах. Город не спит. Все собрались и ждут шествия во славу асторэ.

— Они знают, кто я?

— Они знают лишь то, что вы противостояли демону и победили. Ваш отец считает, что нельзя говорить им правду, и я согласна. Пока огонь рядом с вами не горит синим, можно молчать.

Эрего поморщился, шепот все еще звучал, скребся в его череп маленькими, раздражающими коготками.

— Сейчас пройдет. — Холодная ладонь женщины легла на висок юноши, и он закрыл от удовольствия глаза, чувствуя, как чужак растворяется в нем, голос затихает, а в тело, уставшее, скрюченное и больное, возвращаются силы и бодрость. — В первый раз всегда тяжело, в нем слишком много мощи. Но вы привыкнете. Я очень вами горжусь, милорд.

Он накрыл ее ладонь своей ладонью, прижал посильнее, испытывая неподдельное счастье от этой близости, а когда она попыталась убрать руку, удержал.

— Сюда могут войти.

— Нет. Если ты приказала оставить нас, никто не войдет, пока ты не позовешь. Ты позовешь?

Рукавичка заколебалась. Ее лицо было слишком близко, и Эрек поцеловал женщину, а спустя мгновение она ответила, а затем, через несколько долгих и сладких мгновений, отстранилась.

— Мы договаривались с тобой, что такое больше не повторится.

Да. Договаривались. Тогда, после тяжелого урока, после того как он два с лишним часа пытался пробудить в себе силу, вновь увидеть Вэйрэна, наследник набрался смелости и поцеловал ее в первый раз.

— Ты мне нравишься.

— Я слепа. Я простолюдинка. Я старше тебя. А ты наследник герцогства.

— Ты асторэ.

— Твой отец…

— Я хочу быть рядом с тобой. Не только как ученик. Ты спасаешь нашу страну, защищаешь меня, учишь стать лучше, чем все прежние правители. Я поговорю с отцом, он поймет! — с пылом сказал юноша.

Рукавичка вздохнула:

— Прости, брат по крови. Но он будет против, и я с ним согласна. А если он будет очень против, то не даст тебя учить. Так что прошу тебя не говорить с ним. По крайней мере пока. Обещаешь?

Эрек нахмурился, и она, прежде чем встать, сама приблизилась к нему, поцеловала прохладными губами.

— Обещай, — с нажимом попросила женщина. — Прошу тебя.

— Хорошо. Обещаю. — Он чувствовал, как колотится его сердце, хотел послать к шауттом всех молящихся сейчас, ждущих ее, а теперь и его, остаться здесь с ней, наедине, навсегда, не думая о том, что скажет отец, мать, Тэлмо или еще кто.

— Тогда, — слепая провела руками по подолу простого платья, — мы можем начинать.

С той стороны двери их ждали «Золотые карпы». Мирко был молчалив и задумчив, смотрел на Эрека так, словно не верил, что тот только что убил шаутта. Алессио… Алессио, как всегда, улыбался и выглядел совершенно беспечным.

Эта улыбка страшно раздражала наследника, в нем вспыхивала ревность, он начинал сочинять, будто наемник смеется в первую очередь над ним, хвалясь, что сам-то проводит с Рукавичкой гораздо больше времени. И мальчишка ему совсем не конкурент. Обладай Эрек большей властью, он бы выгнал южанина сегодня же, но того нанимал отец и негоже сыну вставать поперек решения герцога. Особенно если причина столь глупа.

— Сиор может идти самостоятельно? — спросил Алессио, и Эрек, не собираясь утруждаться ответом, вышел в зал, где все так же стояли люди.

Они кланялись ему. Смотрели. Плакали от счастья, словно к ним пришел сам Вэйрэн.

— Защитник. Защитник! — крикнула женщина.

Кто-то зааплодировал, по старой традиции дворянства, приветствуя, точно победителя турнира.

— Да здравствует наследник!

— Ура молодому Эрего да Монтагу!

— Слава Вэйрэну!

Они хлопали, кричали и радовались, хотя совсем недавно дрожали от ужаса при виде шаутта. Теперь присутствующих накрыло бесконечное счастье, вера в то, что они действительно защищены, как тогда в Шаруде, о котором они столько слышали.

И Эрек был счастлив вместе с ними. А еще он в первый раз в своей жизни окунулся в эту бесконечно сладкую воду славы, которая никогда не была его целью, которую он не знал и даже не мог понять, что это такое. Когда весь воздух просто пронизан обожанием.

Любовью к нему.

Эти минуты длились долго, и, когда он вместе с молящимися вышел на городские улицы, ему показалось, что наступила уже следующая ночь. Люди, все жители, несмотря на поздний час и холод, заполнили улицы. Толпа возле храма стояла очень плотно, алебардщикам из числа городской стражи пришлось постараться, чтобы расчистить проход для процессии, выходящий из дома Вэйрэна.

Рукавичка находилась среди тридцати женщин, облаченных в синие плащи с глубокими капюшонами, надвинутыми на лицо. Без посоха, отдав его телохранителю, шла, держась за руки с другими спутницами. Никто не мог понять, где она, это было придумано Дэйтом еще до того, как он уехал к Драбатским Вратам и не вернулся обратно. Так шествие проходило каждую неделю, чтобы снизить риск во время возможного покушения. И о том, что Рукавичка в процессии — говорили лишь факелы, горевшие синим у участников, да фонари зрителей, вспыхивающие цветом асторэ, когда та проходила мимо. Эта волна синих огней медленно и величаво продвигалась по центральным улицам Скалзя, благословляя всех, кто верил в того, кого раньше называли Темным Наездником.

Люди ликовали. И пели. Эрек не знал, откуда они взяли эти песни. То ли придумали сами, то ли кто-то тысячелетия сохранял их, передавая от сына к сыну, пока не пришло время асторэ.

И теперь город гремел. Голоса сливались в общий хор, в песню, которой тесно было на улице, и она возносилась в небо. Эрек был уверен, что сейчас ее слышно в окрестных горах и мелодия растекается по всей долине, вперед, к замкам, подобно горной реке. Он чувствовал единение людей, их общность, и это вызывало у него неподдельный восторг. Юноша внезапно стал частью чего-то большего, одним из тысяч, связанных одной верой, одной целью, одной силой, что защищала его народ, его людей, его подданных, его семью и будущее его страны. Великой, несокрушимой, той, какой она станет совсем скоро, пока Вэйрэн будет с ними, приведя ее к эпохе куда лучшей и светлой, чем легендарная Эпоха Процветания. И сделает он это руками Эрека и Рукавички, которые будут вместе.

Обязательно будут!

Он обернулся назад и увидел, что те, мимо кого они прошли, вливаются в их шествие, и цепочка факелов, синяя голова змеи и оранжевое тело, величественно ползет по неспящему Скалзю тропой Вэйрэна.

Эрек да Монтаг, будущий правитель Горного герцогства, счастливо улыбался. Воистину это был один из самых лучших моментов в его жизни.

Когда муж напивался и мог встать из-за стола без помощи слуг, то порой приходил к ее спальне, стучал в запертую дверь, затем ломился, а потом заплетающимся языком называл трусливой дурой.

— Ты оскорбляешь моих благородных предков! — орало это убожество.

Право, ни дня не проходило, чтобы Бланка не порадовалась, что убила его, устроив тот заговор. Он был ничтожеством, которое слишком много пило и слишком часто пускало в ход кулаки. И, как всегда, «любимый муж» ошибался.

Она не была труслива. Скорее наоборот. Всегда делала то, что требовалось, не тушевалась перед опасностью и, раз приняв решение, двигалась к цели, пока не осуществляла ее, даже если это грозило крайне неприятными последствиями. Отец, к примеру, знал об этом, и она надеялась, что гордился ее смелостью. И дурой Бланка Эрбет тоже не являлась. Скорее расчетлива и логична, чем глупа и безалаберна.

Но в худший день своей жизни она поняла, что все-таки ее покойный муженек, да сожрут его дух шаутты на той стороне, оказался совершенно прав. Она дура. Потому что, несмотря на весь свой ум и опыт, не смогла раскусить тех, кому желала отомстить за смерть семьи. Думала, что имеет дело с опасными людьми, которых все же сможет обвести вокруг пальца, но в итоге, точно маленькая синичка, угодила в расставленный силок, а ловчий обошелся с ней просто и бесцеремонно, как с ничего не значащей вещью.

Вещью. А после смерти мужа Бланка решила, что никто не посмеет обращаться с ней словно с бездушным предметом. Но случилось иначе.

Проклятый Сегу, человек с противным высоким голосом, вырезал ей глаза, ослепил, превратил в беспомощную калеку. Она отомстила, даже будучи слабой, отправив к праотцам, но Шрева убили не ее руки. Впрочем… плевать на этого смуглого голубоглазого ублюдка, раз отец и братья в итоге оказались отомщены.

В том лесу, в городе эйвов, Бланка в какой-то момент оказалась в компании одних лишь трупов. Прижавшись спиной к холодному бортику бассейна, женщина слушала ночь. Стрекот насекомых, шепот странных существ, переплетающийся с шелестом ветвей и внезапными криками потревоженных птиц.

А еще кричали люди. Где-то совсем далеко. Преследователи и те, кто убегал. Ей слышались отголоски боя, звон стали, странный рев, рокот, грохот. Затем все стихло, и она снова осталась наедине с лесом.

Сперва она знала, что никуда не сможет убежать, слишком беспомощна и Шрев, когда вернется, быстро догонит беглянку. Затем, когда мучитель не возвратился, когда не вернулся никто, Бланка окончательно осознала — она совершенно одна, и ее тяготила мысль о голодной смерти в глубине чащи, в которой в прошлую эпоху жили эйвы.

В уме она перебрала множество вариантов, понимая, что все равно погибнет — и для того, чтобы это случилось, не нужно никуда уходить, выбиваясь из сил. Бланка не желала свалиться в какой-нибудь овраг и встретить последние часы с переломанными костями.

Она обшарила тело Сегу, нашла сумку, в ней немного еды. Поела, напилась из бассейна, вновь села на землю. Решив «уйти» довольно быстро, подобрала кинжал, и теперь-то все, что требовалось — полоснуть себя по шее.

Уж куда лучше, чем сдохнуть от голода или зубов дикого зверья.

Но… не смогла. Подумала, а муж-то был опять прав и она труслива. Затем успокоила себя, что еще рано сводить счеты с жизнью и уснула. Проснулась, когда вокруг была глубокая ночь, судя по опустившейся прохладе и стрекоту насекомых. Вокруг кто-то шебуршился, бормотал, и женщина догадалась, что непонятные лесные существа ползают по телам погибших, ворча и ругаясь друг на друга.

Остаток ночи слепая просидела не шевелясь, вздрагивая от любого шороха, но ею никто не заинтересовался. Потом Бланка услышала шаги и женский голос — голос не самый красивый и немного хриплый, который произнес с изяществом старой вороны:

— Ну надо же! Тебе удалось прикончить Сегу, девочка. Яд, полагаю. Хм… Алая тихоня, судя по цвету его кожи. — Кажется, незнакомка присела неподалеку, как видно рассматривая тело. — Неплохо ты над ним поработала кинжалом. Небось сильно тебе насолил, а? При жизни он был еще тем ублюдком, так что поделом.

Эта женщина знала Сегу, она была из тех, за кем они гнались. Но Бланке оставалось только догадываться, принесет ли новое знакомство ей пользу или беду, поэтому на всякий случай выставила перед собой клинок.

Женщина хмыкнула:

— Ну-ну, рыжая. Вот давай без этого. Хотела бы я тебе причинить зло, давно бы сделала. Ты беспомощнее слепого котенка.

— Шрев…

— Мертв.

Она заплакала, сама удивляясь тому, что может плакать, потеряв глаза.

— Ну-ну… — Собеседница, кажется, удивилась внезапной смене ее настроения. — У нас есть еда и огонь. И твоя повязка на глазах выглядит ужасно, надо позаботиться о том, чтобы рана осталась чистой. Идем же.

Так у Бланки Эрбет появились новый «друзья». Лавиани, Мильвио и Шерон. Они оказались добры к ней и проявили заботу, хотя и не обязаны были этого делать. И ничего не спрашивали, лишь пообещали, что выведут из леса, смогут отправить домой, в Варен. Она очень хотела вернуться в свое поместье, оказаться в комфорте и подумать о том, как заново собрать свою жизнь.

Но судьба распорядилась иначе. После долгих дней в доме эйвов, когда они ждали возвращения Тэо, начался еще более долгий путь на юг. Ее вели, в основном Шерон, взявшая на себя заботу о новой спутнице. Госпожа Эрбет на одной из стоянок, нащупав ремень сумки, забрала ее себе, оценив тяжесть и сказав:

— Я слепая, но не слабая.

Никто не стал спорить, и Бланка, не чувствуя себя совсем уж бесполезной, продолжила эту сложную для нее дорогу. А потом, за несколько суток до того, когда им повезло выбраться к границам Нейкской марки, она внезапно «прозрела». Проснулась и поняла, что «видит». Мир больше не походил на бездонную пещеру, полную только звуков, запахов и ощущений. Теперь калека различала нити, которые были натянуты везде, куда падал «взгляд» ее пустых глазниц.

Натянуты, переплетены, скручены, сотканы, спутаны, оборваны, связаны. Толстые, тонкие и почти невидимые, точно паутинки, они пересекались друг с другом, формируя целую вселенную. Темно-коричневые, светло-коричневые, охряные, терракотовые, кирпичные, оранжевые, серые и иногда бордовые. В них тяжело было разобраться.

Когда Бланка осознала, что это мир вокруг нее приобрел такую странную форму, то едва не закричала. От восторга и затопившего ее счастья.

Потребовалось какое-то время, чтобы осмыслить, что с ней случилось и отчего теперь все так. Когда они перебирались через ручей — серо-коричневые колеблющиеся нити, от которых одежда становилась влажной, — Мильвио забрал у Бланки сумку, и вновь пришел мрак. Накрыл густой волной, тошнотворно-вязкой и пугающей. Второй раз она потеряла глаза, и пришлось найти в себе силы, чтобы не завыть волчицей. Треттинец вернул сумку, когда они оказались на другой стороне переправы, и вновь нити проступили, сложились в берег, деревья и людей.

Среди вещей, что несла рыжеволосая жительница Варена, нашлась статуэтка. Небольшая, отлитая из металла и довольно весомая. Сперва госпожа Эрбет сомневалась, так что провела эксперимент, отойдя на десяток ярдов, и… опять темнота. Шаг назад — мир нитей и зрение. Пускай странное, но зрение.

Бланка осторожно исследовала предмет пальцами, не вытаскивая из сумки, догадалась, что это женщина, а затем, хотя на лице она не почувствовала маски, узнала Арилу. Не решилась спрашивать у спутников, откуда у них подобная ценность и знают ли они о ее свойствах. И конечно же не догадывалась, почему Шестеро даровали ей новый шанс.

Теперь Бланка засыпала с тяжелой мыслью, что наутро нити, которые она училась читать и понимать, исчезнут. Что скоро совместный путь с новой компанией закончится, их дороги разойдутся, и она снова ослепнет, теперь уже навсегда.

Она могла сделать несколько вещей.

Сбежать, как только (если) окажется в крупном городе. Есть шанс, что ее не найдут. Но если обнаружат, то вряд ли оставят, простят или скажут, вот тебе Арила, дорогая Бланка Эрбет, тебе-то она всяко нужнее нашего.

Еще можно попрощаться, затем найти (совершенно незрячей) нужных людей, пообещать им денег, нанять, чтобы те догнали компанию «друзей» и ограбили. Или убили. План практически неосуществимый. Поиск наемников, чтобы те согласились помочь, чтобы убили… Бланка уже поняла, что никто из этой троицы не является простым человеком и велик шанс, что вперед ногами вынесут отнюдь не Лавиани, Шерон и Мильвио.

Да. Она была достаточно жестока. Дочь своего отца, легко идущая на крайние меры, если от этого зависело ее выживание, и Бланка не считала себя сентиментальной. Но опускаться до попытки убийства этих людей не желала. Понимала, что без них уже бы умерла от голода, а какая-никакая благодарность в ней была. Язеф Эрбет всегда говорил, что стоит вести себя правильно с теми, кто оказал тебе важную услугу или помощь, ибо без таких основ в поведении и воспитании любой человек не более чем дикое животное.

А чего Бланка уж точно не желала, так это становится животным. Превращаться в идеальную пару для своего почившего муженька и его дружков, что думали лишь о выпивке, охоте и бабах. Нет. Только не она.

Поэтому, все окончательно взвесив, женщина выбрала лучший вариант, сказав как-то Шерон:

— Я хочу остаться с вами.

— Почему?

— Мне некуда идти, если честно. Жизнь слишком сильно изменилась.

— Мы едем на юг. В Эльват.

— Все равно куда, если готовы взять в свою компанию. Я мало что могу предложить, кроме денег. У меня их вполне достаточно, и я смогу получить марки в любом городе, где есть представители Торговых Союзов.

— Вряд ли мы нуждаемся в твоих деньгах, — сказала Шерон. — Но я поговорю с остальными.

Удивительно, но они согласились. Взяли с собой, позволили и дальше нести сумку, давая ей время на обучение. Как-то Бланка осталась наедине с Лавиани, и та после долгого молчания внезапно сказала:

— Не знаю, что ты задумала, но я присматриваю за тобой.

— Это довольно просто, с учетом того что я теперь слепа. Я не собираюсь вам никак мешать и вредить.

— Вредить, может, и не будешь, но мешаешь ты, прости за откровенность, довольно сильно. Тебе требуется уход, и в дороге этим приходиться заниматься Шерон. Она настояла, чтобы взять тебя с собой. Девочка слишком жалостлива ко всем, даже таким, как ты.

— Таким, как я? — Бланка чуть склонила голову, выказывая удивление. — А какая я?

Она увидела, как Лавиани приближает к ней лицо, и не стала отшатываться назад, чтобы не выдавать себя.

— Не играй со мной, рыба полосатая. Я достаточно пожила на этом свете, чтобы видеть людей насквозь. Ты из тех, кто способен доставить неприятности, если только захочет. Богатая, воспитанная и благородная, надо лишь бросить один взгляд на твои руки. Не говоря уже о коже, волосах и теле. И говоришь ты не как простолюдинка. Ходишь, держишь осанку, даже будучи слепой. И вся эта чушь, что тебе некуда возвращаться… что ты изменилась и теперь пытаешься понять себя новую. Оставь сказки для доверчивой Шерон, которая готова подобрать в нашу дурную компанию любого раненого галчонка. Ты убила Сегу, чем заслужила мое уважение, не стану врать. Но пока я не докопаюсь до истины, почему внезапно ты решилась на путешествие с незнакомыми людьми, я буду присматривать за тобой.

— Не возражаю, — сухо ответила ей Бланка. — И повторюсь, чтобы между нами не было никаких недомолвок: последнее, чего я хочу, это причинить вам вред.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Но Лавиани так и не докопалась до истины. Ни во время бесконечного путешествия через несколько герцогств, ни в Эльвате, ни когда исчезла на долгие месяцы, ни когда вернулась, деля с Бланкой спину туаре, ползущего через пустыню.

А Шерон догадалась. И было совершенно непонятно, к чему теперь это приведет.

Лавиани сидела возле озера и, не обращая внимания на мух, ожидала результата.

— Ну же, рыба полосатая! Я уже вся извелась от любопытства. Показывай!

— Подожди секунду, — ответила ей Шерон, щурясь от бликов на воде и чувствуя, как расходится приятное тепло по ее сжатым в кулак пальцам.

— Я уже два дня жду! Сперва ты вырезала кусочки, затем варила этот проклятый клей, от вони которого должны были разбежаться все шаутты, потом читала, рисовала на полу, светила белым с руки, точила, рисовала, и что в итоге? Они работают? Покажи!

Указывающая неохотно разжала пальцы, и два темно-коричневых кубика упали с ее ладони на землю.

— Они крупнее, чем прежние. — Лавиани разглядывала новые игральные кости. — А что умеют?

— Что и прежние, — ответила Шерон, попросив кости прокатиться вперед, а затем сделать круг перед седовласой спутницей и остановиться возле нее. — И даже… больше. Как только я изучу книгу Дакрас получше. Но уже сейчас знаю, что они сильнее и… умнее.

— Умнее? — нахмурилась сойка. — В смысле, они разумны?

— Не… знаю. Они если и обладают разумом, то разумом… собаки. Просто, как оказалось, человеческая основа и основа животного — вызывают разные эффекты. То был рог нарвала, а здесь останки такого же существа, как я и ты. Связь с той стороной четче, а значит, и эффективность моих способностей выше.

— Была бы в Нимаде, стала бы самой лучшей из указывающих. А может, и на всем Летосе, — усмехнулась Лавиани, рассматривая кубики у себя под ногами.

— Кости передаются от указывающего к указывающему. Уже давно забыто, как их делали. И, боюсь, если бы мой учитель узнал, что я творю, он был бы мной крайне недоволен.

— Твой учитель за тысячи лиг отсюда, в холодном, заваленном снегом городе, где самая большая опасность, кроме потери овцы, это умерший ночью. Мы же с тобой в мире, в котором под каждым кустом шаутт, великий волшебник или разбойник. Мы должны уметь защищать себя от вещей куда худших, чем пропажа домашней курицы и оживший покойник. Не жалей о содеянном. К тому же, когда ты наконец вернешься, сможешь научить остальных.

Шерон подумала, что, возможно, они не захотят учиться такому и будут совершенно правы. Их истинный дар спит, его никто не пробуждал на Талорисе… что к лучшему. Шепот мертвых из даирата доносился до нее даже сейчас.

Это был «шепот» не в обычном понимании слова. Мертвые мертвы и не могут думать и общаться. От них остаются лишь следы, связи из прошлого, протянутые на ту сторону, которые некромант способен слышать. И голос той стороны, мира, в котором когда-то асторэ переродились в демонов, раздражающим фоном звучал у нее в голове.

Он то затихал, то усиливался, и в который раз девушка подумала, что, если бы не Мильвио, буквально настоявший, чтобы она долгие месяцы жила рядом с самым огромным кладбищем в мире — сейчас бы она, не привыкшая ни к чему подобному, корчилась от боли.

Указывающая даже не представляла, насколько тяжело было некромантам прошлого, способным управлять тысячами мертвых, ведущим их на битву и знающим, что каждый из них шепчет, ненавидит и готов вцепиться зубами в своего хозяина, стоит лишь на мгновение утратить над ними контроль. В прошлом тзамас были способны противостоять великим волшебникам.

Великим волшебникам!

Означает ли это, что некроманты были так же сильны, как ученики Шестерых? Означает ли это, что Дакрас права и один из Шестерых обладал тем же даром, что обладает Шерон, и учил своих последователей запретному искусству, связанному с той стороной?

Битва у Мокрого Камня — та, в которой погибла легендарная Нэко — произошедшая за несколько лет до начала Войны Гнева, когда последние хозяева мертвых были побеждены… эта битва говорила о том, что Тион со сподвижниками с трудом одолели своих противников. Тех самых, кто были заключены в тюрьму на Талорисе и освобождены Тионом за считаные часы до начала Катаклизма.

Шерон хотела знать ту историю. В дневниках Дакрас, живший за много лет до этих событий, ничего не было. Но когда у девушки была такая возможность, она не решилась расспросить Мильвио. Видела, что он не горит желанием общаться на эту тему.

Она скучала по нему и…

— Эй! — Голос Лавиани вернул ее в действительность. — Рыба полосатая, я начинаю волноваться за твою голову.

— Просто задумалась.

— Я могу их взять? Они не оторвут мне руку?

Шерон улыбнулась, и Лавиани подняла игральные кубики с земли.

— Хм… ты склеивала фрагменты черепа, но я не вижу стыков, словно они вырезаны из единого куска.

— Я не смогу тебе объяснить, как это происходит. Не знаю. Сама действовала по схемам тзамас, и вот результат.

Одна из косточек внезапно подпрыгнула и легонько стукнула Лавиани в нос. Та от неожиданности ругнулась, уронив кубик на землю, и указывающая негромко рассмеялась.

— Очень смешно, рыба полосатая!

— Это не я.

— А кто? Скованный в них, что ли, вселился?!

— Они сами. Пока маленькие, точно дети, и познают мир.

— Они его точно не познают, саданув меня в нос! — Лавиани глянула на помощников указывающей, сказав беззлобно: — Брысь!

Костяные кубики не послушались, лишь легонько тукнулись друг об друга, как показалось сойке, с насмешкой.

— Идите ко мне, — позвала Шерон, и они тут же отправились к хозяйке.

Она убрала их в сумку и вдруг повернулась в сторону стоянки каравана.

— Кто-то умирает! Прямо сейчас!

Лавиани прислушалась, но не было ни криков, ни звона оружия.

— Ну, что поделать. Всегда найдется тот, за кем приходит смерть, — философски заметила сойка, для которой подобное было отнюдь не в новинку.

Но Шерон, потянувшись к затухающему огоньку, трепещущему, пытающемуся удержаться, быстро исследовала дома и шатры, сказав:

— Бланка! Это Бланка!

Лавиани мгновенно сорвалась с места, не задавая лишних вопросов. Она скрылась за пальмами, и Шерон едва поспевала за ней. Вместе они пробежали через весь лагерь, под удивленными взглядами людей, ворвались в шатер.

Рыжеволосая лежала в углу, сжимая рукой мягко светящуюся фигурку Арилы. Лавиани вырвала статуэтку, не глядя отшвырнула в сторону. Шерон попыталась подойти, но ее словно оттолкнуло мягкой рукой.

— Я не могу помочь!

— И не надо! — прорычала сойка. — Не мешай!..

Первая эпоха — Эпоха Безвременья.

Вторая эпоха — Эпоха Рождения.

Третья эпоха — Эпоха Света.

Четвертая эпоха — Эпоха Процветания.

Пятая эпоха — Эпоха Забвения.

Названия месяцев

Месяц Ворона — первый месяц зимы.

Месяц Мантикоры — второй месяц зимы.

Месяц Снегиря — третий месяц зимы.

Месяц Креста — первый месяц весны.

Месяц Единорога — второй месяц весны.

Месяц Соловья — третий месяц весны.

Месяц Щита — первый месяц лета.

Месяц Тени — второй месяц лета.

Месяц Дракона — третий месяц лета.

Месяц Журавля — первый месяц осени.

Месяц Меча — второй месяц осени.

Месяц Василиска — третий месяц осени.

Здесь и далее стихи Виктора Эйдерманна.

Стеганая одежда из множества слоев ткани, надеваемая под доспех. — Здесь и далее примеч. автора.