— Давай-давай! — потребовал я. — Все, что положено вновь прибывшему. И по списку.

Сам я этот самый список в глаза не видел. Но мой единственный знакомый в этом мире Леха Суслов по кличке Воробей уверял, что таковой существует. И именно по нему положено выдать вновь прибывшему сюда кое-какие необходимые вещи. И оружие.

— Что положено, на то наложено, — хмуро пробормотал Титов и на некоторое время исчез за дверью, ведущей в соседнюю комнату. Чем-то там погремел, пошуршал, вероятно, обо что-то ударился, поскольку от души выругался. Но когда вновь предстал передо мной, в руках он держал охапку одежды, на которой сверху лежали новехонькие берцы. Они, кстати, были единственной неношеной вещью. — Положено ему! Держи вот!

И все это богатство оказалось на столе перед самым моим носом.

— Как размер угадал? — поинтересовался я, обнаружив на подошве обуви цифру «сорок четыре».

— Ничего я не угадывал, просто других размеров нет. Вернее, есть, но все меньше сорокового, а они тебе точно не налезут.

Вообще-то меня вполне бы устроил и сорок третий, но много — не мало. Поменяем родную стельку на другую, из кожи потолще, и под портяночку — самое оно. Отцу в молодости пришлось побегать по горам Афганистана, так вот он рассказывал, что, когда не было ни малейшей возможности снять обувь в течение нескольких суток подряд, только портянка и спасала. А те, кто предпочитал носки, надолго оказывались в медсанчасти.

А еще лучше стелька из войлока. Войлок — материал уникальный. Он и гигроскопичный, и тепло держит, и, когда жарко, не дает ноге сопреть, и стоять на нем стопе комфортно. Пусть Леха Воробей и уверял, что холодов в этих краях нет, лишним не будет. Мало ли каким боком жизнь повернется?

— У тебя старого валенка не завалялось? Или просто войлока кусок?

— А он-то тебе к чему?

— Берцы модифицировать буду.

— Не завалялось, — разочаровал меня Титов. И поинтересовался в свою очередь: — У тебя телефон какой?

— Надежный. Зарядку неделю держит. А если привязать к нему веревку — от стаи волков отбиться можно. Только к чему спрашиваешь? Все равно здесь связи нет.

— Чего нет — того нет, все верно. Хотя и обещают в недалеком будущем. Но и сейчас местные умельцы из телефонов такие вещи творят! Электроника здесь дорого стоит. Ну а я тебя бы еще чем-нибудь отблагодарил. Помимо этого. — Он указал подбородком на принесенное им барахло.

Чтобы тут же покривиться: продемонстрированный мною телефон действительно никаких других эмоций вызвать не мог. Старая модель, давным-давно снятая с производства, и единственное ее достоинство — неплохой плейер.

— Может, еще что-нибудь ценное имеется?

— Нож. Складной. Но я тебе его не отдам — подарок хорошего человека.

— Нож мне без надобности, каким бы он ни был. У нас здесь толку от ножа мало, им только в зубах ковыряться. Мерить будешь?

— Позже.

Камуфляжные брюки и куртка жать точно не будут. Не новые и не совсем чистые. Их вначале постирать нужно. Впрочем, как и армейский разгрузочный жилет, который выглядел так, будто перед тем, как попасть на стол, некоторое время соседствовал с моим телефоном на помойке. Потертый, местами штопанный, а местами ткань жирно лоснилась. Но хоть что-то.

— Что, ничего другого не нашлось?

— Договор подпишешь, найдется и другое, — пожал плечами Титов. — Но не у меня — уже на месте. Не надумал?

— Нет. Теперь оружие.

— Вот с оружием куда проще: тут все на выбор! Какую конкретную модель какой именно страны предпочитаешь? Отечественные разработки, Штаты, Германия, Бельгия? Италия, Швейцария или что-нибудь родом из Туманного Альбиона? Калибр, обвесы? А может, лазерное ружье или плазменный резак? У меня даже парочка рейлганов завалялось, бери хоть оба.

Титов явно издевался.

— Давай что есть.

— А есть у меня двустволка, обрез трехлинейки, ржавый ПМ, погнутый ТТ и ровесник царя Гороха наган, с царским орлом на раме. И еще один наган, тот лет на тридцать младше, но с укороченным стволом. Да, про мушкет забыл. Правда, без фитиля. Но ты к нему зажигалку изолентой примотаешь, и все будет ладушки. — Он посерьезнел. — В этом смысле и рад бы тебе помочь — без оружия тут не выжить, но выбор действительно невелик. Пойдем, сам посмотришь.

И мы с ним прошли еще в одну комнату, которую смело можно было бы назвать оружейной, если бы не действительно скромный выбор.

— Да уж! — только и сказал я. — И это все?!

— И это все, — кивнул Титов.

Пусть ПМ не был ржавым, а ТТ погнутым, но в остальном он не солгал. Единственной стоящей вещью являлся висевший на стене АК сотой серии. Экспортный вариант, поскольку под натовскую винтовочную семерку. Я такой лишь в сети и видел. Сам автомат выглядел абсолютно новым, к тому же оборудован коллиматором отечественного производства «Компакт». Вообще-то этот коллиматор предназначен для охотничьего оружия, но с таким мощным патроном, как у этого варианта АК, другой может и не выдержать. Или Титов поставил то, что у него имелось в наличии.

— Личное, — сказал Титов, заметив, как я встрепенулся. — Даже пристрелять не успел. — И поторопил: — Выбирай, обед уже на носу. И без того столько времени на тебя извел без толку.

В ответ я лишь грустно вздохнул: из чего тут выбирать?! Взял в руки ПМ, чтобы сразу же положить его обратно на полку — даже беглого взгляда хватило понять, что пистолет изрядно изношен. Впрочем, как и ТТ. С тем дело обстояло еще хуже: защелка магазина оказалась настолько слаба, что лишишься его и не заметишь. Разумеется, произойдет это в самый неподходящий момент. Оставались еще обрез трехлинейной винтовки Мосина да охотничье ружье — вертикалка ТОЗ-34 двенадцатого калибра. И парочка наганов, один из которых действительно оказался с укороченным стволом. Как сказали бы сейчас, оперативный вариант, поскольку создавался он для скрытого ношения. У него даже мушка скруглена, чтобы не цеплялась, когда извлекаешь его из кармана. В отличие от своего родственника наган выглядел таким же новым, как и автомат Титова. Ни тебе щербинки на воронении, ни царапинки.

Он был в прекрасном состоянии. Никакого люфта барабана, что говорило — обтюрация у револьвера должна быть на уровне. Курок со спусковым крючком тоже не шатались. Но толку от него? Всего семь патронов, и перезарядка потребует уйму времени. Все, что я успел узнать об этом мире, могло повергнуть в жесточайшую депрессию. Или не повергнуть, если в руках у тебя подходящий инструмент. Точный, многозарядный и удобный в обращении. Например, такой как у Титова.

Глядя на мою расстроенную физиономию, тот лишь развел руками: мол, чем богаты! И поинтересовался:

— Правду говоришь, что только по уточкам стрелял? Видно, что обращаться с оружием умеешь.

— Точно. И еще по тарелочкам.

— А навыки откуда?

— Папа военным был. В стрелковой секции занимался. И вообще оружие люблю.

— Тогда понятно. И все равно больше ничем помочь не могу. Вот, ружье возьми. — Титов приложил двустволку к плечу, направив ее куда-то в окно. — Сам говоришь, что по тарелочкам. А по ним примерно из таких и палят.

Все это так, только тарелочки напасть на тебя не смогут. И попыток перегрызть горло или откусить ногу не сделают. А здесь, говорят, еще и бандитов полно, которые из-за любой приглянувшейся мелочи могут пристрелить… Я в очередной раз с тоской посмотрел на висевший на стене автомат.

— Нет. — Титов был категоричен. — Без вариантов. И вообще, бери уже что-нибудь и отваливай.

— Наган. И ружье.

— Сейчас! Что-нибудь одно. Припрется сюда такой же, как ты, упрямый, и что я ему выдам?

— Тогда наган. И патронов побольше.

С ружьем, безусловно, привычней, но что я с ним в поселке делать-то буду? И еще постоянно следи за тем, чтобы кто-нибудь ноги ему не приделал. С револьвером все-таки проще: сунул его в карман, и все.

— Вот чего много, так это револьверных патронов. Можешь хоть полсотни штук взять.

Полсотни — разве это много? Но хоть что-то.

Когда я, снарядив каморы револьвера, принялся зашнуровывать берцы прямо на голую ногу, Титов топтался рядом со мной. Он даже приплясывал от нетерпения. И все же спросил:

— Что, остальное не наденешь?

Все верно: армейские берцы в сочетании с цветастыми шортами и растянутой желтой футболкой с уточками из мультфильма смотрелись крайне нелепо.

— Не сейчас.

Все полученное мной вначале не мешало бы постирать. Основательно так, с замачиванием, а затем еще щеткой пройтись. «Ну ничего, — утешал себя я. — Типа как индийский солдат. Или какой-нибудь зулусский — у них примерно так и ходят. Остается лишь пробковый шлем надеть. Только где же его взять?»

Полученное мной кепи, тоже камуфляжной расцветки, в стирке нуждалось не меньше.

Грека прозвали Греком явно не из-за черт лица. Оно было самым типичным славянским. Светлые волосы, светлые глаза и совсем не греческий нос. Лет тридцати пяти, роста выше среднего, плечист, и взгляд какой-то особенный. В общем, выглядел он так, что в ситуации, когда вокруг опасность, захочется держаться к нему как можно ближе. Такие типы, наверное, и становятся лидерами там, где подвешенность языка абсолютно ничего не значит.

— Присаживайся, — указал он движением подбородка на лавку.

А другой мебели здесь и не было. Помимо табурета, на котором сидел он сам.

Дом, который занимал Грек со своими людьми, на лачугу не походил нисколько. Из бревен в обхват и с окнами, которые так и хотелось назвать бойницами. Или амбразурами. По крайней мере, человек в них пролезет с трудом. Да и то далеко не самый крупный.

— Леха Воробей мне все уши прожужжал, что ты стреляешь неплохо.

— Самому бы знать.

— Не понял?

А чего тут непонятного? Будь ты хоть трехкратным чемпионом мира по практической или любой другой стрельбе, куда денется все твое мастерство, когда в ответ начнут стрелять в тебя? Все эти мишени, тарелочки и прочие бегущие кабаны — это одно. И совсем другое, когда на их месте окажется человек, который изо всех сил стремится тебя убить.

— В перестрелке ни разу не был, — честно признался я. — Потому и не знаю. А так да, на кандидата в мастера выбивал. По тарелочкам.

— Стендовая стрельба?

— Она самая. Начинал, правда, с пневматики. Затем четырнадцать исполнилось, тогда и перешел. Но давно все это было, еще в школе.

— Служил?

— Не довелось. — Отделываться дежурной шуткой про мусорный ящик не хотелось, Грек не тот человек.

— А почему? Со здоровьем проблемы?

— Со здоровьем все нормально. Так получилось.

— Зовут-то тебя как?

— Черниговский Игорь Святославович.

— О как! Светлый князь, что ли? — Грек усмехнулся. И, не дожидаясь ответа, спросил, устремив взгляд куда-то мне за спину: — Ну так что, парни, как вы думаете, подходит он нам?

Невольно я оглянулся и обнаружил трех человек, которые вошли бесшумно и теперь внимательно слушали наш разговор.

— С виду здоровенный лось, сразу два рюкзака упрет. Как бычок — самое оно! — сказал тот из них, который единственный сидел на корточках, был наголо обрит и имел татуировки на тыльных сторонах обеих ладоней. Татуировки грубые, такие в салонах не делают.

Глядя ему в глаза, я лишь презрительно покривился. И потому, что знал, что подразумевается под словом «бычок», и, как говорится, на будущее: если мне действительно придется здесь остаться, необходимо сразу все расставить на свои места. Правда, он моим взглядом нисколько не озаботился. Он вообще на него никакого внимания не обратил.

— У кого-нибудь к Игорю вопросы есть?

Ответом ему было молчание, и тогда Грек закончил:

— Тогда мне только и остается сказать: ты принят!

Это было самое короткое собеседование в моей жизни.

— Хочешь что-то сказать?

— Хочу, — кивнул я.

У меня самого кто-нибудь спросил, желаю ли я быть куда-то принятым? Какой смысл отказаться от предложений Титова для того, чтобы сунуть голову в другое ярмо? Я их не знаю, не представляю толком, чем они занимаются, и мне даже непонятно, можно ли будет уйти от них, если что-то перестанет меня устраивать. А если нет?

— Да, об оплате. — Грек почему-то решил, что речь пойдет о деньгах. Или о пикселях, как их тут называют. — Система оплаты у нас, так сказать, паевая. Тебе понятна ее суть?

— В общих чертах.

Насколько мне помнится, основой паевой системы является «шкала справедливости», которая предусматривает для каждой должности соответствующие коэффициенты увеличения заработной платы по отношению к минимальной ставке. Мало того, на общем собрании этот самый коэффициент могут как повысить, так и понизить, в зависимости от твоего личного вклада в общее дело. Странный принцип применительно к наемникам, но демократичный.

— Так вот, тебе, как новичку, ничем себя еще не проявившему, поначалу много не обещаю. Но вскоре нам предстоит кое-какое дело, и, когда вернемся, все можно пересмотреть.

То есть рви жилы, Игорь, стараясь себя проявить наилучшим образом, а в конце посмотрим. И, глядишь, накинем. Сколько пожелаем. С другой стороны, чего бы я хотел? Они что, ведущего специалиста одной организации в другую переманивают?

— Судя по его лицу, он совсем не горит желанием быть к нам принятым, — справедливо заметил лысый.

— Он прав? — Грек пристально посмотрел мне в глаза.

Я собирался утвердительно кивнуть, когда вдруг подумал: а почему бы и нет? Каким бы ни был этот мир, мне предстоит в нем жить сколько получится, и для этого необходимо в нем освоиться. Что же касается самих денег… Если быть справедливым — это я им должен заплатить. За тот опыт, которым они будут щедро со мной делиться, поскольку обуза не нужна никому и в их же интересах, чтобы я как можно раньше стал полноценным членом далеко не самой худшей, по уверениям Лехи Воробья, команды. И уж по крайней мере точно не окажусь в шахтах, когда, изрядно помыкавшись, сам обращусь от безысходности к Титову с просьбой меня туда послать. И потому сказал:

— Желаю. Кроме того, считаю, мне крупно повезло, что вы меня берете. Вот только отплясывать на радостях нет желания. Может быть, позже, но не сейчас. Дайте хоть немного на этой проклятой планете освоиться.

По сравнению с тем, что я видел здесь раньше, интерьер кафешантана выглядел действительно впечатляюще. Он напоминал интерьеры полуторавековой, а то и больше, давности. Множество круглых столиков, покрытых спадающими до самой земли зелеными скатертями. В центре каждого — керосиновая лампа. И деревянные ажурные стулья. Нет, электричество тоже было, и с потолка заведения свисало несколько люстр. В самом поселке я наблюдал достаточное количество столбов с проводами. По крайней мере, на центральной улице Фартового. Именно так поселение и называлось.

Леха Воробей еще днем пояснил, что тепловая электростанция устроена из обычного паровоза, который работает на дровах.

— А тех здесь хватает, — заметил он.

С ним трудно было не согласиться. Фартовый располагался на возвышенности, и, куда ни кинь взгляд за огороженный частоколом периметр, лес был повсюду. Но, судя по лампам на столах, перебои с электричеством все же случались.

«Пол паркетный, стены обтянуты тканью, — крутил я головой по сторонам, на миг задержавшись у входа. — В углу немалых размеров эстрада. А без нее какой же это шантан? Интересно, кордебалет будет?»

В таких интерьерах органично смотрелись бы господа в черных смокингах и белоснежных манишках, с обязательными цилиндрами на головах и моноклями. И соответствующие им дамы. В шляпках и перетянутых яркими лентами в талии платьях, длина подола которых не позволяет увидеть, какого же цвета у них туфли. Но нет, публика была одета весьма демократично. Безусловно, с учетом местных реалий. Джинсы, рубахи всех цветов и фасонов, футболки и точно такие же, как на мне, камуфляжные брюки и куртки.

Хватало и женщин. Прав Леха Воробей: симпатичных девушек в Фартовом немало. Вот у них одежда была куда ярче и разнообразнее. От тех же джинсов с блузками до настоящих вечерних платьев.

— Сноуден! — окликнули Гришу откуда-то из глубины зала. — Что застыл, давай сюда!

Стол, за которым сидел Грек со своими людьми, тоже был круглым. Но даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, кто за ним главный.

— Штрафную! — едва мы только уселись, сказал тот самый, с наколками, который пугал меня тем, что берут как «бычка».

— Не откажусь. — Гриша пододвинул к нему поближе свой стакан.

Обычный, граненый. Другой рукой он накладывал себе на тарелку жареное мясо с огромного, явно местного изготовления глиняного блюда, которое занимало весь центр столешницы. Посуда вообще была разномастной и резко диссонировала с интерьером заведения. На нашем столе имелись и рюмки, и стаканы, и кружки, в том числе и алюминиевая. Не лучше дело обстояло и на других. И лишь единственный стол, за которым никто не сидел, был сервирован как положено — салфетки, ножи-вилки, хрустальные бокалы и все такое прочее.

— Теоретику тоже налей, — сказал Сноуден, переставлял к себе поближе заполненный до краев какой-то мутной жидкостью стакан. Явно самогоном — запах у него специфический.

— Кому?

— Вот ему, — указал он на меня пальцем.

— Это ты его так окрестил? — поинтересовался Янис.

— Ага. Теоретизировать любит, — улыбнулся Гриша.

И когда бы я успел? Но возражать не стал. Да и какой смысл? Клички прилипают к нам помимо нашего желания, и Теоретик — не самая плохая из них. В ней даже что-то есть. И уж по крайней мере не какой-нибудь там Хмырь.

— Ну, Теоретик так Теоретик. Теоретик, сколько тебе налить? — поинтересовался тип с наколками, чьего имени или хотя бы клички, а она непременно должна быть, я до сих пор не знал.

Впрочем, как и прозвища еще одного — рослого худощавого парня старше меня лет на семь-восемь, усатого и с небольшой бородкой. Он показался мне самым интеллигентным из всех, и я решил, что он и есть тот самый Слава Проф. Как выяснилось через несколько минут, решил правильно.

— Наливай, как всем.

— Тогда полный.

Полный так полный. Сколько бы ни налили — это совсем не значит, что я должен опорожнить стакан залпом. Вон перед Греком тоже полный стакан, но готов поклясться, что он даже не пригубил. Грек вообще сидел с таким видом, как будто отбывает скучную повинность и мыслями далеко от всего этого гама, взрывов хохота, а иной раз и женского визга.

И все же немного выпить явно не помешает. Как бы там ни было, алкоголь является неплохим антидепрессантом. А то, что я видел вокруг, могло повергнуть в депрессию любого. Даже человека видевшего и испытавшего куда больше, чем я.

— У всех налито? — осмотрел стол тип с наколками. — Ну, тогда вздрогнем! Теоретик, напьешься, веди себя прилично.

Когда я недоуменно на него посмотрел — то, что происходит вокруг нас, весь этот шум, ор и прочее, это и называется приличием?! — он пояснил:

— Даже не вздумай за ствол хвататься! Или драку затеять. Все разборки на заднем дворе. Иначе окажешься там с лишней дыркой в башке. Заведение принадлежит Шаху, чтоб ты знал. Слышал о нем?

— Слышал.

— Ну тогда чтобы у нас всё было, а нам за это ничего не было!

Немудреный тост, но после него выпили все. Кроме Грека, который легонько прикоснулся к своему стакану кончиками пальцев: мол, я тоже вместе со всеми. Это действительно оказался самогон. Наверное, далеко не самого плохого качества, но тут мне судить было трудно.

«К нему отлично бы подошел студень из лошадиных мозгов», — усмехнулся я, вспомнив сцену из фильма, где действие происходило в столичном ресторане в голодные двадцатые годы прошлого века. Но студня не было, зато имелось отличное мясо, тушенное с овощами и чем-то еще.

— Хорошего работника за столом видно, — гоготнул Гриша, завидев, как я его уплетаю.

— Потому что он больше нигде и не бывает, — ухмыльнулся тип с наколками.

— Гриша, — отрываясь от еды, негромко обратился я к Сноудену. — Ты хотя бы сказал мне, кого как зовут.

— Да без проблем! Грека ты уже знаешь. Впрочем, как и Яниса. Справа от Грека — Боря Аксентьев, можешь называть его Гудрон. Ну и Слава Ступин, или Профессор. Но его так редко кто называет, слишком длинно. Куда короче Проф. Вот и вся наша компания. Как говорится, прошу любить и жаловать.

— А на базе что за дед остался?

— Сан Саныч? Он за порядком следит.

«Ну хоть один без клички остался», — успел подумать я, когда услышал:

— Дед Пихто стар уже вместе с другими по лесам бегать, но человек он хозяйственный. И если тебе что-то понадобится, прямиком к нему.

На базе Дед Пихто прошлепал мимо меня, что-то бормоча себе под нос. Выглядел Сан Саныч на все семьдесят. Весь заросший, до самых глаз. Вероятно, Грек его только из-за жалости и держит. Или из-за хозяйственности, как утверждает Гриша.

— Ты не смотри, что он старой развалиной выглядит. Был у нас один случай…

— Какой именно?

Вокруг стола, который был сервирован лучше других и который до сих пор оставался свободным, вдруг забегала пара официанток в белоснежных передничках, отделанных кружевами. А учитывая, что юбки девушек были длиннее передников всего-то на пару пальцев и почти полностью открывали стройные ножки, неудивительно, что слушал я Гришу вполуха.

— Да такой. Дед один на базе оставался, когда туда пятеро придурков полезли. Так вот, из пятерых Сан Саныч троих сделал, а у самого хоть бы царапина! Оставшихся двух Грек по возвращении разыскал и в лесу за тестикулы подвесил, чтобы другим было неповадно. Это надо же такое придумать: к нам на базу полезть?! Ну да ладно, пора бы уже и выпить. Гудрон, наливай!

Тот не заставил себя долго ждать, снова налив всем до краев, кроме Грека. И меня, поскольку моя посудина оставалась наполненной на две трети.

— Теоретик, а ты чего отлыниваешь? — спросил Гриша. — Буен во хмелю? Нет? Ну тогда вливайся в коллектив в прямом смысле этого слова!

И я послушно сделал глоток. Несмотря на довольно мутный вид, продукт местного винокурения был не так уж и плох. По крайней мере, та его часть, которая успела попасть внутрь, проситься назад даже не думала. Я плотно навалился на еду.

Утверждают, что у наших предков, всего-то несколько столетий назад, метаболизм был несколько иным. Они ели много, впрок, когда была такая возможность. И быстро набирали вес. Но так же легко его и сбрасывали, когда жить приходилось впроголодь. Это сейчас люди мучают себя всевозможными диетами, которые помогают мало, а кому-то не помогают вообще. И все дело именно в изменившемся метаболизме.

— Жаль, — неожиданно вздохнул Гриша, заставив меня задержать вилку на полпути ко рту.

— Чего именно тебе жаль? Мяса, что ли? Или того, что мало пью?

— Да при чем здесь мясо?! Ешь, сколько влезет. Надо будет, еще закажем. Ты здесь вообще ни при чем. Элеонора одна, без Шаха, а значит, увидеть ее танец нам сегодня не судьба. А я так надеялся!

Проследив за его взглядом, я сразу понял, о ком именно речь. К свободному столу шла девушка. Шла не одна, в компании двух подруг. Тоже симпатичные, тем не менее никакого сравнения с Элеонорой они не выдерживали. Девушка была настоящей красавицей. Стройной, пластичной, со свободно распущенными волосами, которые достигали талии, с большими темно-голубыми глазами в обрамлении длинных ресниц. Красиво очерченные губы так и манили впиться в них долгим поцелуем.

— Теоретик, — толкнул меня Гриша локтем в бок, — сильно-то не заглядывайся, Шах мигом тебе рога обломает! — Следуя логике, Элеонора его жена. Или просто любовница. — Хотя пялься, чего уж там, — милостиво разрешил он, махнув рукой. — Глазами-то мы уже все ее по многу раз. Если бы Шах был настолько ревнив, чтобы убивать за одни лишь взгляды, вряд ли он позволял бы ей крутиться вокруг шеста, когда из одежды на ней лишь трусики. Да и то громко сказано.

Посреди эстрады действительно блестел металлом пилон.

— А что, она крутится?

— Еще как! Засмотришься! Я потому и пожалел, что сам Шах не заявился, а без него она не танцует. Фигурка у нее!..

Вижу. Легкое, пусть и до пят платье совершенно ее не скрывает. Еще и спина практически полностью обнажена. Само платье держалось на тончайших бретельках, которые так и хотелось смахнуть с плеч. После чего впиться в ее губы, подхватить на руки и опустить на широченное ложе. Или любое другое, лишь бы оно оказалось поблизости.

Пока Элеонора шествовала к своему столу, в зале на некоторое время наступила тишина. Умолкли все, в том числе и женщины, которые смотрелись теперь на ее фоне как блеклые мотыльки рядом с яркой тропической бабочкой.

— Давай выпьем, — предложил я Грише. — Что-то настроения совсем нет.

— Вот это уже по-нашему! — обрадовался он. — Теоретик, ты, если что, не стесняйся. Есть желание — наберись до соплей, ничего страшного в этом нет. Донесем до базы, здесь не бросим. И в обиду никому не дадим: ты же теперь не кто-нибудь, а человек Грека! Нас здесь уважают, будь уверен! Так что вперед! Помнится, когда я только сюда попал, неделю в себя прийти не мог. Только это и помогло, — звонко щелкнул он ногтем по стакану.

Не обращаясь уже к чужой помощи, он наполнил его сам, на этот раз примерно до половины. Тем временем Элеонора с подругами уселась за стол, и в зале снова стало шумно: каждый продолжил делать то, для чего он, собственно, сюда и пришел.

Я оглядел наш стол. Гудрон что-то рассказывал Греку, и тот внимательно слушал. Слава Проф и Янис тоже нашли тему для разговора.

— А как Гудрон к Греку попал? — поинтересовался я у Гриши. Все-таки тип довольно специфичный.

— Ты не смотри, что он весь в наколках. Гудрон тоже из бывших вояк, — пояснил он. — И тоже из спецуры. Когда-то он был при погонах со звездочками.

— А потом что, в криминалитет подался?

— Ну не совсем чтобы так… Жизнь, она сложная штука, — произнес Сноуден сентенцию, с которой невозможно не согласиться. — Там другая история получилась. Короче, полез он на улице какую-то девушку от абреков защищать. И закончилось дело увечьями, а один из них даже зажмурился. Вот за это ему срок и дали. Причем на полную катушку по статье. Ну а в тюрьме жизнь своя. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, и потому пришлось ему принять местный. Это только в кино все так просто. Ну а по какой причине он здесь оказался, ты у него уже сам спрашивай. Только лучше не надо: не любят тут, когда им в душу лезут.

— Ну а ты раньше чем занимался?

— В одном оружейном конструкторском бюро работал. Слесарем. Ты бы только знал, сколько через мои руки образцов оружия со всего мира прошло! Так что я всем этим инженерам-конструкторам еще и фору дам! Правда, не в том смысле, чтобы что-то новое придумать, а в устройствах. Они, бывало, ко мне за консультациями в очередь собирались.

Гришу наконец-то одолел хмель, и язык у него начал заплетаться.

— А Слава Проф? Что-то он слишком молод для профессора.

— А он и не профессор. Это его так прозвали за то, что он любую вещь объяснить может. Особенно как устроено здесь. — Гриша похлопал себя ладонью по голове. — Слава аспирантуру то ли закончил, то ли вот-вот закончить ее должен был, но угодил сюда.

Слово «аспирантура» далось ему с огромным трудом, за два раза. Но когда наша компания дружно встала, чтобы покурить на свежем воздухе, он пошел вслед за всеми даже не пошатываясь. Еще и умудрился рассказать мне по дороге, что Шах не выносит запаха табачного дыма. И потому даже в его отсутствие в кафешантане курить никто и пытается. Или пытается, но тут же оказывается на улице.

Место для курения находилось на заднем дворе. Большая беседка с расположенными по периметру скамьями, струганая древесина которых не успела еще потемнеть. Кровля, поддерживаемая несколькими резными столбами, закрывала ее полностью на случай дождя. Словом, все было сделано для того, чтобы посетители могли чувствовать себя уютно и здесь.

На улице практически стемнело. В этих местах, как успел мне поведать еще Воробей, день примерно равен ночи, причем круглый год.

Как выяснилось, Грек вышел вместе со всеми лишь для того, чтобы покинуть и кафешантан, и нашу компанию. Он выразительно посмотрел на Гришу, кивнул и ушел в одиночестве.

— На, держи. — Гриша сунул мне в руки мятую пачку сигарет, когда мы уселись.

Чтобы долго не объяснять, что такой привычки не имею, а поплелся вместе со всеми за компанию — не хотелось одному оставаться за столом, я все же вынул одну. И даже прикурил — не обязательно при этом затягиваться. А отношение к табачному дыму, в отличие от того же Шаха, у меня вполне терпимое.

Гриша, несколько раз затянувшись, начал что-то бубнить совсем уже пьяным голосом. Ну да, смесь алкоголя с никотином — то еще зло. Но я к его словам даже не прислушивался. Напротив, в компании все тех же девиц, с которыми она и прибыла в кафешантан, дымила тонкой длинной сигаретой Элеонора.

Правда, к ним прибавилась еще парочка крепких мужиков при оружии. Они не курили. И даже не присели, хотя свободных мест на скамейках хватало. Судя по тому, что эти двое оружие держали демонстративно, нетрудно было понять их задачу. Ночь, подвыпившие посетители — мало ли что может случиться с подругой самого Шаха?

Полумрак делает всех и моложе, и привлекательнее. Недаром у семейных пар, проживших вместе достаточное количество лет, принято устраивать романтический ужин при свечах. Мне же, с одной стороны, хотелось бы получше рассмотреть Элеонору. Да чего там, полюбоваться. С другой — тот же самый полумрак давал возможность пялиться на нее без того, чтобы показаться назойливым.

— У тебя сигарета потухла, — толкнул меня Гриша.

Я взглянул на нее и увидел сигарету наполовину истлевшей. После чего не задумываясь выкинул в урну.

— Так вот, — продолжил Гриша развивать свою мысль, начало которой мне не суждено было услышать. — Если хочешь прожить как можно дольше, не верь никому. Здесь каждый сам за себя. И держатся друг за друга только потому, что так проще выжить.

— Что, вообще никому? — вяло поинтересовался я.

Элеонора, докурив сигарету, поднялась на ноги и вот-вот должна была скрыться внутри помещения. А в нем света достаточно, и потому мне только и останется, что изредка коситься тайком.

— Никому! — отчеканил Сноуден. — Ни Гудрону, ни Профу, ни Артемону, ни даже самому Греку!

— Следуя твоей логике, я не должен доверять и тебе. Так?

— Так! — с готовностью кивнул он.

— А если я не могу доверять тебе, то почему же я должен принять твои слова за правду, согласно которой верить нельзя никому?

Я шутил, но мой вопрос поставил его в тупик.

— Э-э-э… — проблеял Гриша. — Видишь ли, в чем дело… — сделал он попытку выкрутиться из ситуации.

В чем оно именно, услышать мне не удалось, потому что в следующий миг все и случилось.

Началось с истошного крика: «Бартры! Бартры!» — который вдруг захлебнулся на полуслове.

Кто такие бартры, я понятия не имел, и в альбоме Грека, по-моему, их тоже не было. Хотя сомнительно: всяческих тварей там хватало с избытком, и, скорое всего, именно эти мне не запомнились. Но, судя по тому, что все вдруг пришло в движение, бартры представляли собой нешуточную опасность. Иначе зачем бы все без исключения схватились за оружие, защелкали предохранителями и начали водить вокруг стволами в надежде увидеть бартров прежде, чем те нападут?

Водил вокруг себя кургузым стволом револьвера и я. Заодно клял себя от всей души за то, что не внял Гришиному совету и не поменял свой наган на ПМ. Тоже не бог весть что, но патронов в нем больше, а перезарядка занимает куда меньше времени. Кроме того, к нему в Гришином хозяйстве были патроны, пули которых имели углубление на самом кончике, потеряв в и без того неважной баллистике, зато став экспансивными. Или даже выпросить у него взамен нагана какой-нибудь «Грач», «Гюрзу» или тот же «стечкин», как у Яниса? Наверняка ведь у Гриши хоть что-нибудь, да нашлось.

— Всем внутрь! — проревел чей-то голос за моей спиной.

И все дружно попятились к входу, держа оружие перед собой. Тогда-то бартры и объявились. Их оказалось несколько. Темные, почти черные, чем-то напоминавшие обезьяньи тела бартров с трудом можно было различить в сгустившихся сумерках.

— Внутрь! — рыкнул уже для меня одного Гриша, после чего толкнул так, что мне едва удалось сохранить равновесие.

Раз за разом хлопали пистолетные выстрелы. Ну да, собираясь культурно отдохнуть, кто захватит с собой автомат, винтовку или ружье? Исключением стала короткая очередь из пистолета-пулемета, которая практически сразу же прервалась таким воплем, что сразу стало понятно: вряд ли владельцу оружия удалось выжить.

Я выстрелил два раза в стремительную черную тень, но не попал, и был уже возле самого входа, когда мне пришлось метнуться назад, чтобы уклониться от броска еще одного бартра, который возник словно из ниоткуда. Тот умудрился извернуться в полете, но свое дело сделала стойка, подпирающая навес над входом в кафешантан, на счастье оказавшаяся между нами.

У самого моего уха оглушительно грохнуло, и заряд картечи сразу из двух стволов разнес хищнику голову.

— Не зевай! — перезаряжая обрез, крикнул стрелок, фактически спасший мне жизнь.

Перезарядил он настолько быстро, что даже мне, довольно долго имевшему дело с двуствольными ружьями, оставалось лишь изумленно ахнуть. Если бы на это было время.

— Теоретик! — Гришин голос раздался уже в дверном проеме, под аккомпанемент частых выстрелов.

Он палил сразу с обеих рук. Из своего кольта угрожающего вида и еще из чего-то, что мне не удалось определить. Я бросился к нему и взвыл в полный голос: Гриша исчез в проеме после чьего-то мощного рывка изнутри, а входная дверь с грохотом захлопнулась перед самым моим носом. Особенно долго выть было некогда, поскольку бартр, до этого остервенело рвавший труп какого-то бедолаги, вдруг обратил внимание на меня. В него-то я и разрядил все пять оставшихся в барабане патронов, поскольку он никак не хотел подыхать.

После чего в полном отчаянии завертелся по сторонам. Что делать?! Таких же, как я, несчастливчиков, не успевших укрыться в кафе, оказалось не так уж и мало. Но все они находилась от меня далеко и теперь отчаянно палили во что-то отсюда невидимое. Хуже всего было то, что и в самом шантане шла стрельба, перемежавшаяся мужскими воплями и женским истеричным визгом. Получалось, что, если даже удастся проникнуть внутрь, ничего хорошего меня там не ждет. Я решил взобраться на крышу в надежде на то, что бартров там не окажется. Мне требовалась передышка, чтобы перезарядить револьвер, а эти существа продолжали метаться по двору, жалобно взвизгивая каждый раз, когда в них попадала очередная пуля. И счастье, что ни одно существо меня не заметило. Но надолго ли?

Крыша была стилизована под крышу пагоды, где края скатов загибаются вверх. Наверное, это красиво, но слуховых окон не предусмотрено. Хотя бы потому, что в пагодах нет чердаков, а только лишь потолочные балки. Архаичная система револьвера наган предполагает экстрагирование стреляных гильз по одной, с таким же поочередным заполнением патронами камор. Бормоча проклятия этой архаике, я умудрился извлечь их все и даже попытался вставить патрон, когда где-то в стороне, но, несомненно, тоже на крыше, послышался частый топот явно не человеческих ног. У людей нет когтей на пальцах, и потому им нечем царапать металл черепицы. Мгновение, и я уже несся подальше от этого звука, надеясь при необходимости перепрыгнуть на крышу курилки и молясь всем богам, чтобы бартры, которых толком мне до сих пор так и не удалось рассмотреть, не повторили прыжок вслед за мной.

Судя по тому, что отовсюду были слышны крики, выстрелы, где-то расчетливые, а кое-где длинными очередями, и мелькали лучи фонариков, нападению подвергся не только злосчастный кафешантан.

Очень скоро я пожалел, что сюда залез. Создалось впечатление, что часть стрелков сосредоточила свой огонь именно на крыше. Неприятно, когда вокруг свистят пули, а иной раз вонзаются в кровлю в опасной близости.

Крыша закончилась внезапно. Так внезапно, что мне, чтобы не сверзиться вниз, пришлось завалиться на бок.

Это меня и спасло. Бросившийся за мною бартр прыгнул в тот самый миг, когда я распластался на крыше. Темное, судорожно дергавшееся в полете тело хищника, пролетев надо мной, исчезло из виду. На какое-то мгновение я уже было подумал, что все, наконец-то от него избавился, и ожидал услышать звук от падения бартра на землю, когда на самом краю показалась сначала одна его лапа, затем другая и после этого морда. В нее-то я ударил. Сразу двумя ногами. И снова повезло. Повезло, что ему не удалось вцепиться мне в ногу.

Удар тела бартра о землю получился знатным. Вероятно, ему не хватило времени перегруппироваться в полете, и потому он приземлился боком. Еще он издал какой-то утробный звук, что обрадовало меня не меньше.

Вот только радоваться было рано. Если это существо смогло оказаться на крыше, то почему бы не оказаться на ней снова, к тому же сразу нескольким? И тогда я совершил прыжок такой протяженности, что в любой другой ситуации им по праву можно было бы гордиться. Почти без разбега мне удалось перепрыгнуть на крышу какого-то соседнего строения, которое точно не могло быть крышей курилки на свежем воздухе. А затем еще и еще, благо проходы между лачугами оказались неширокими. Но удача рано или поздно уходит не попрощавшись. Кровля очередной хибары явно не была рассчитана на то, что на ней вдруг окажется почти девяностокилограммовое тело, и потому она подо мной провалилась.

Было больно. Особенно в том месте, где с лицом встретилась то ли рукоять револьвера, то ли барабан, то ли что-то еще, когда я воткнулся мордой в руки. Затем я услышал испуганный женский вскрик. Признаться, вначале я его не признал как женский. Вполне могло оказаться, что одно из местных существ именно так и подает голос перед атакой. Как мяукает, например, гвайзел. И потому я попытался оттолкнуть непонятное одной рукой, занося для удара другую с наганом. Рука наткнулась сначала на что-то упругое и до боли знакомое, а затем на пистолет.

— Не стреляй! — отпрыгивая в сторону, прокричал я, и голос предательски сорвался тоже почти на визг. — Не стреляй!

Щелкнула зажигалка, и практически перед самым моим носом зажегся огонек. Зажегся, чтобы тут же погаснуть. Но даже этого мгновения мне хватило, чтобы понять: передо мной не кто иной, как та самая Элеонора. Или ее сестра-близнец, у которой точно такое же платье.

— Ты-то как здесь оказалась?

Нетрудно себе представить степень моего удивления. Сам видел, как два телохранителя еще в самом начале атаки бартров буквально на руках потащили ее к входу в кафешантан. И не смог не удержаться от улыбки, услышав в ответ:

— Приличные мужчины вначале представляются и только потом начинают лапать за грудь.

Не слишком-то я ее и лапал. Так, нечаянно ткнул. Хотя и не прочь.

— И все-таки?

Пользуясь наконец-то полученной передышкой, я торопливо снаряжал барабан револьвера, чертыхаясь каждый раз, когда ронял на пол очередной патрон — руки почему-то мелко тряслись.

— Тихо! — испуганным шепотом сказала она, хотя я и не думал шуметь. — Слышишь?!

Еще бы! Если выживу, мне это цоканье когтей по металлу в ночных кошмарах будет сниться.

— Не стреляй! — снова попросил я девушку, лихорадочно вставляя в барабан последний, седьмой патрон. Сейчас как начнет палить на звук, и точно нас обнаружат. А так есть шанс остаться незамеченными. — А еще лучше отдай мне свой пистолет, — попросил я, подумав при этом, что вряд ли она на это пойдет.

— Возьми, — легко согласилась Элеонора. — Все равно толку от моей стрельбы будет мало: стрелок из меня никакой. — И совсем не к месту поинтересовалась: — Ты ведь тоже в кафешантане был, когда все началось?

— Был.

— Значит, я не ошиблась. Еще подумала тогда: с виду такой милый мальчик, он-то как в этот мир угодил? За какие грехи?

«Внимание на меня обратила! И даже запомнила!» — обрадовался я, чувствуя, как мне в руку вкладывают пистолет. Судя по ощущениям, «вальтер».

— Сколько в нем патронов?

— Не знаю. Все, наверное.

— Патрон в патронник дослан? — Мы разговаривали едва слышным шепотом, и не хотелось издавать лишний шум, лязгая затвором.

— Что-нибудь попроще спроси!

— Тихо!

Цоканье когтей по кровле приблизилось настолько, что вот-вот, и морда этой твари покажется в образованном мною проломе. Дальше будет вот что. Бартр не раздумывая прыгнет вниз, и тогда мы окажемся в незавидном положении. В темноте ничего разглядеть не удастся, и угодить в Элеонору будет куда проще, чем попасть в стремительного хищника. А у него наверняка неплохой нюх. Кроме того, возможно, бартры отлично видят в темноте. Недаром же они напали поздним вечером.

Я рывком подскочил к пролому в крыше, чтобы встретить бартра, как только он в нем покажется, заслоняя собой звездное небо. Времени у меня будет немного, от силы на единственный выстрел.

«Одной пули ему должно хватить. Только ты уж очень постарайся, Игорь, угоди ему точно в голову! Иначе беда: его прыжок вниз, и все».

Пролом находился от меня на расстоянии вытянутой руки, так что выстрел получался практически в упор. Бартр показался так внезапно, что на спуск я нажал больше от неожиданности. К счастью, тварь высунула голову именно там, куда и был направлен мой револьвер. С другой стороны, куда еще мне оставалось его направить, если не на звук от когтей?

Мне действительно удалось выстрелить всего лишь раз. Потому что в следующий миг меня сбила с ног его туша. Уже мертвая туша, которая продолжала дергать конечностями в агонии. До того как до меня наконец дошло, что бартр мертв, я выстрелил еще дважды, прижимая ствол нагана к его боку. Затем судорожным движением ног освободился от тяжести бартра, вскочил и застыл, напряженно прислушиваясь.

— Как будто бы больше нет, — спустя минуту шепотом произнес я. — По крайней мере поблизости.

На улицах Фартового стрельба по-прежнему не прекращалась, но стала куда более редкой. Что и понятно: кто смог найти укрытие — тот ожидает рассвета, когда справиться с тварями станет куда проще. Ну а у кого не получилось… у того уже не получится никогда.

Наступило самое время позаботиться о надежном укрытии и нам с Элеонорой. Ждать здесь следующего визита бартра совсем не хотелось. А вдруг на этот раз их пожалует парочка? А если еще больше?

— Эля, — позвал я девушку, здраво рассудив, что сейчас не самое подходящее время для расшаркиваний. — Ты не знаешь, отсюда можно попасть куда-нибудь еще? Где стены будут толще, желательно из бревен в обхват, а крыша не провалится под весом человека или твари.

— Наверное, можно. Только я сама плохо себе представляю, где сейчас нахожусь. Одно могу сказать: сразу за моей спиной какая-то дверь. Вопрос только в том, куда она ведет. А если сразу на улицу?

— Точно дверь?

— Точно! Даже здесь, в этом больном на всю голову мире, никто не приколачивает дверные ручки к стене. А она есть, и я за нее держусь.

Пытаясь нащупать ручку, я в очередной раз умудрился пятерней угодить Элеоноре в грудь, вздрогнув при этом не меньше, чем в тот самый миг, когда в проломе показался хищник.

— Может, все-таки скажешь, как тебя зовут?

Клянусь чем угодно, она улыбалась. И в той ситуации, в которой мы оба оказались, ее самообладанию можно было только позавидовать.

— Игорь.

Я почувствовал, как она взяла меня за руку и положила ее на дверную ручку.

— Игорь, это на тот случай, если ты снова вдруг промахнешься, — довольно ехидно пояснила она.

— Больше не промахнусь, — пообещал я.

Хотя и не против, несмотря на ситуацию.

Дверь не поддавалась. Ну, может, едва-едва, образовывая узкую щель, в которую даже ствол револьвера не проходит. Я дернул ее раз, другой… Тщетно. Тогда мне пришла новая идея: ухватиться за ручку обеими руками и рвануть на себя изо всех сил. При этом еще и упереться в стену ногой.

— Эля, присмотри за дырой.

Небо как будто бы немного уже посветлело, но ведь могло случиться и так, что глаза начали привыкать к темноте.

— Как скажешь, Игорь.

Голосок у нее был что надо! Благодаря только одному ему в голову упрямо лезли всякие похотливые мысли, и мне никак не удавалось их отогнать. Упершись ногой в стену, я рванул дверь на себя. На этот раз она пошла легко. Настолько легко, что мне едва удалось устоять, и только лишь потому, что одной рукой я продолжал держать дверную ручку. Но куда, думаете, угодила моя вторая рука, которой я непроизвольно взмахнул, пытаясь за что-нибудь уцепиться? Правильно, все туда же.

— Не так давно у тебя куда ласковей получалось. — По голосу Элеоноры было понятно, что если ей и не больно, тем не менее толчок получился довольно чувствительным.

— Извини.

— Да я что? Я ничего! Потерплю уж как-нибудь: ты же как-никак меня спасти пытаешься.

Пытаюсь. Из открытой двери пахнуло запахом жилья. Каким-то варевом, немного табачным дымом, сохнувшим бельем, недавно вымытым полом, чем-то еще. Несильно пахнуло, но как-то уютно. А еще там было темно. Полнейшая темнота, что отчасти успокаивало. Значит, другая дверь или окно в помещении закрыто и не проломлено. К тому же эти существа, как я видел, рвут человеческую плоть на части, и потому крови должно быть настолько много, что мы непременно учуяли бы ее запах.

— Есть кто? — громким шепотом поинтересовался я, заходя в помещение и держа револьвер наготове.

Ответом была тишина.

— Может, зажигалкой посветить?

— Заходи сюда. Дверь прикроем, и уже тогда.

— Прикрыла. Можно зажигать?

— Зажигай. Хотя погоди немного. — Ситуация показалась мне вполне подходящей, чтобы дозарядить наган. И разобраться наконец с пистолетом.

Как я и предполагал, тот оказался «вальтером», поскольку патрон в патронник мне удалось дослать только после того, как перевел флажок предохранителя вверх. В его нижнем положении сдвинуть затвор не получилось. Магазин был полон, жаль, что запасного у Элеоноры не нашлось.

— Все, зажигай.

Дрожащий огонек зажигалки высветил недлинный и неширокий коридор, в который, однако, выходило сразу три двери. Та, через которую мы в него попали, и еще парочка в самом конце, друг против друга.

— В какую из них зайдем? Или здесь рассвета дожидаться будем? Наступит день, и этих гадов быстренько перебьют.

В коридоре не останемся точно. Все-таки целых три двери, которые придется контролировать, к тому же в темноте.

— Левая дверь в кухню ведет, — сообщила мне Элеонора.

— Почему ты так решила?

Мы по-прежнему разговаривали шепотом.

— Из-за нее чем-то вкусным пахнет. — Запах печеного теста я унюхал тоже, но так и не смог определить, откуда он именно. — Думала, в шантане поужинаю, но не вышло.

Ну да, на голодный желудок нюх на съестное обостряется. Она не ошиблась. За левой от нас дверью скрывалась крохотная кухонька. Я заглянул туда и быстро прикрыл дверь.

— Что там? Мертвые хозяева?

— Нет. Окно почти настежь открыто. Да и места совсем мало. Давай в последнюю дверь заглянем.

— Давай.

Перед тем как в нее заглянуть, я приготовил оба ствола. Стрелять с обеих рук сразу — искусство особое. Но если сцепить большие пальцы, а кулаки с зажатыми в них рукоятками крепко прижать друг к другу, то вполне можно палить и такому дилетанту, как я.

— Эля, встань сбоку и попробуй ее открыть. Только осторожно. Если услышишь любой подозрительный звук, тут же ее захлопывай.

— Хорошо, командир!

Дверь открывалась внутрь, и это давало надежду, что, если вовремя ее захлопнуть, бартрам придется ее выбивать вместе с косяками. Если она не разлетится в мелкие щепки при малейшем ударе.

— Хватит?

Щель получилась узкая, в нее только боком и протискиваться. Тихо. И не пахнет ничем. Я постоял еще немного и решительно шагнул вперед.

Перед тем как выйти из дома, я положил на кухонный стол несколько пикселей — плату за пирог. Вот же придумали название для местной валюты! Затем проверил наличие патронов в барабане револьвера: точно их семь? Пустых гнезд нет? Снаряжал барабан впопыхах, в темноте, а затем мне стало ни до чего. Кроме девушки, горячей как огонь и сладкой как мед. Постоял еще немного, глядя на кровать и вспоминая подробности ночи, тяжело вздохнул — вряд ли нам доведется еще встретиться, и пошел к выходу.

Теперь света было достаточно для того, чтобы толком рассмотреть одну из тех тварей, которые устроили ночной переполох в Фартовом.

Больше всего бартр походил на гиену. Такая же мощная шея и несуразно большая по отношению ко всему остальному телу голова. Разве что шкура не пятнистая, а однотонно бурая. И лапы как будто приделаны от обезьяны. Так и хотелось назвать их руками. Но каждый палец оканчивался длиннющим когтем, таких у приматов нет.

«Интересно, есть у него нечто вроде той железы, которую извлек из птера Воробей? Денег мы неплохо на этом заработали. Понятно, что после такого нападения железа обязательно упадет в цене, но хоть что-то», — размышлял я, глядя на труп с окровавленной мордой. Затем плюнул на него в прямом и переносном смысле. Копаться во внутренностях не хотелось. Особенно в связи с тем, что я понятия не имел, что именно и где следует искать.

— Ну что, все готовы? — Грек покачивался с пятки на носок перед короткой шеренгой из пяти человек. И, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Ну тогда, помолясь и перекрестившись, потопали.

И зашагал к выходу со двора базы. На удивление, рюкзак оказался совсем нетяжелым. Килограммов двадцать, не больше. Что особенно меня удивило, запаса продуктов практически не было. Пара шоколадных плиток — НЗ на самый крайний случай. Соль. Запас тонких лепешек из какого-то местного злака. Бурый порошок, слегка пахнущий лимоном, и все.

Насчет порошка Гриша пояснил, что это — местный аналог и чая, и кофе, и какао, и даже компота. На вкус приятный, тонизирует достаточно, ну и чего еще больше желать? А в ответ на мой вопрос, чем же мы будем питаться, сказал:

— Э-э-э, Теоретик! Насчет еды тут настолько все благодатно, что брать ее с собой — это примерно как в Тулу со своим самоваром.

Что подтвердилось на первом же привале в полдень. Пока Янис со Славой свежевали убитую по дороге дичь, больше всего походившую на страдающую лишним весом кабаргу, сам он в компании с Гудроном, минут пятнадцать походив по окрестностям, принес полмешка местных даров природы.

— Это нам будет вместо хлеба, — сказал Гриша, извлекая из мешка плод, выглядевший как гигантский пупырчатый лимон. — Хлебное дерево пробовать приходилось?

— Приходилось.

Не знаю, правда, за что его прозвали хлебным, если вкус больше всего напоминает картофель.

Но, как бы там ни было, через полчаса они на пару с Артемоном соорудили роскошный обед, основным блюдом которого стало мясо. Много мяса. Причем настолько нежного, что даже удивительно — дикий зверь, и вдруг такое. Затем был отдых, который Гудрон назвал адмиральским часом. Правда, самому мне поспать не удалось, потому что пришлось, как выразился Гудрон, бдеть.

— Это у тебя, так сказать, курс молодого бойца, — позевывая в кулак, сказал он.

Скорее уж дедовщина. Хотя обижаться не стоило. Все-таки в компании я был самым молодым, и для того, чтобы делить все на равных, мне предстояло освоиться и по возможности заработать определенный авторитет. Кроме того, Грек не спал тоже. Он делал какие-то зарисовки в альбоме, с которым, как я понял, не расстается никогда.

Грек выразился неточно — вскачь. Эти несколько сотен метров нам пришлось семенить по верхушкам там и сям торчавших из болотной жижи камней. Скользким, какими им и положено быть на болоте. Пару раз я с трудом удерживался на ногах: проклятый рюкзак мешал сохранять равновесие. И лететь бы мне в эту жижу, если бы не Гудрон, который все время держался рядом со мной.

Затем камни начали попадаться все чаще, пока наконец снова не превратились в сплошной монолит. Правда, вернулась растительность, в которой постоянно что-то шипело, шуршало, и я устал вертеть стволом по сторонам.

— Привал, — объявил Грек, когда мы оказались на обширной поляне, вокруг которой тесным кольцом росли деревья. Они напоминали клены — с такими же резными листьями, но сплошь усеянные бурыми, со светлыми пятнышками плодами величиной с некрупное яблоко.

Выглядели они вполне съедобно, и потому я поинтересовался у Гудрона, можно ли их есть.

— Можно, — охотно кивнул он. — Помимо того они вкусны, питательны и даже полезны. В случае диареи. Так что сделай благоразумный шаг, запасись впрок. Человек ты здесь новый, к местным реалиям не привык. А они таковы, что у непривычного человека в любой момент может случиться казус, после которого придется стирать штаны. Скушаешь с утра такое яблочко в целях профилактики, и все, на этот счет можешь быть спокоен целый день.

— Обойдусь как-нибудь, — пробормотал я.

— Теоретик… — начал было Гудрон тем самым тоном, которым изрекал в мой адрес очередную колкость.

И я уже заранее знал, что не сдержусь, отвечу, когда выражение его лица переменилось так стремительно и так жутко, что я поневоле вздрогнул. Смотрел он куда-то мне за спину, одновременно вскидывая оружие. Рывком обернулся и я.

То, что этот приготовившийся к прыжку зверь именно гвайзел, мне стало понятно сразу. Рисунок в альбоме Грека передавал его облик удивительно точно, к тому же именно в этой позе.

Все то время, пока мы пробирались через болото, я проклинал свой ФАЛ за его вес. И еще себя — за то, что не выбрал что-нибудь полегче. Вскидывая ФАЛ сейчас, поразился, насколько он вдруг стал легким, почти невесомым. И как неудобен у него прицел, в который все не могла попасть морда гвайзела, прыгающая в такт моим трясущимся рукам.

Стрелял я, бешено палили вокруг меня, а зверь все не падал. Казалось, он не кинулся на нас, только сдерживаемый градом направленных в него пуль. Наконец гвайзел медленно завалился на бок, и в него, уже агонизирующего, каждый выстрелил еще по несколько раз.

— Да неужели?! — воскликнул Янис.

И столько изумления было в его голосе, что уже только по одному этому было понятно: мы совершили нечто необыкновенное.

— Уходим, уходим, уходим! — Грек даже не пытался скрыть волнения. — Теоретик, держись в центре.

Следующие час или два мне запомнились тем, что приходилось бежать изо всех сил. Ноги подкашивались, глаза заливал жгучий соленый пот, а сердце колотилось так, как стучит оно после ночного кошмара. Трудней всего пришлось Греку и Янису. Они бежали последними, и им приходилось постоянно оглядываться. Мне было совершенно непонятно, как они умудряются выдерживать такой темп.

Наконец мы влетели на вершину какого-то холма, полностью лишенную растительности, и потому с нее хорошо было видно далеко вокруг. Вероятно, это и стало причиной остановиться именно здесь. Мы сели друг к другу спинами, прижавшись плечами, образуя круг и держа оружие наготове. Посидели, отдышались и заговорили. Я, правда, молчал, потому что не совсем понимал, о чем именно идет речь.

— Как будто бы одна была, — сказал Гриша. — Да и самка ли?

— Точно самка. Без всяких сомнений. — Уверенности в голосе Яниса хватило бы на троих.

Но не для Гриши, который спросил у Грека:

— Командир, а ты что думаешь?

— Как будто бы самка. Рыжеватая полоса по пластинам на хребте. И на боках подпалины. Самцы, они одноцветные. И куда крупнее. Хотя полностью не уверен. У молоди тоже бывают и полосы на спине, и подпалины на боках.

Сам я не увидел на теле гвайзела ни полос, ни подпалин. Запомнилась только огромная оскаленная пасть, полная темных, почти черных клыков, в которую я и старался угодить. И еще смрад из ее пасти, хотя разделяло нас несколько метров. И если это самка, то какие же тогда самцы?!

— А что, это так важно? Самка или самец? — наконец-то подал голос и я.

— Очень! Я бы даже сказал — жизненно важно. Проф, у тебя лучше получится, объясни, — сказал Янис.

Тот отказываться не стал.

— Понимаешь, Игорь, у этих созданий непонятно чьего авторства — то ли Бога, то ли дьявола, то ли свихнувшейся в этом мире эволюции — между самцами и самками огромнейший дисбаланс. В пользу самцов. Мало того что самки производят потомство раз в несколько лет, причем всегда единственного детеныша, так еще и в большинстве случаев самца. И потому самки у них редкость. В том случае, если мы убили самку, да еще во время гона, ничего хорошего ждать не приходится. Если поблизости кружат самцы и они найдут ее мертвой, месть станет целью всего их дальнейшего существования. А память у них отличнейшая! Чтобы ты не сомневался, могу привести достаточное количество фактов мести гвайзелов. Но что самое плохое, если узнают о том, что мы убили самку, нас и среди людей ждет незавидная судьба. Изгоев, если быть точным.

— Это почему еще? Что, самки гвайзелов всем так дороги? — не смог удержаться я от того, чтобы не съязвить.

— Дело в другом. Кто и в каком поселении захочет держать у себя под боком бомбу замедленного действия? Которая в любой миг может взорваться?! Человека, по душу которого однажды заявится гвайзел, одиночка или, хуже того, целой компанией? Не через полгода, так через пять лет. Понимаешь, то, что мы смогли справиться с этой тварью, даже не удача — неимоверное везение! Джекпот в казино куда легче сорвать! Кстати, я больше чем уверен — мы застали ее врасплох, уж непонятно по какой причине. Иначе мы все там и остались бы.

Сразу было понятно: Слава не шутит. И не преувеличивает — все так и есть.

— Нет, это надо же было так нарваться! — скрипнул зубами Гриша. — Сократили дорогу!

Это был выпад в сторону Грека, но тот промолчал. Зато высказался Янис:

— Никогда не слышал, чтобы гвайзелы встречались в этих местах. Они же где-то там, далеко на юге обитают. Мне и видеть-то их живьем раньше не приходилось.

Его слова прозвучали оправданием нашему командиру. И опять тот не произнес ни слова.

«М-да, ситуация, — подумал я. — Мало мне проблем с Шахом. Хотя теперь, если он все-таки о нас с Элей узнает, его месть будет смотреться детской хлопушкой рядом с действительно бомбой».

— Кстати, Теоретик, где каска? — Спрашивая, Гудрон щелкнул по своей каске указательным пальцем, заложив его за средний, отчего звук получился довольно громким.

— Там осталась, — виновато ответил я.

Снял ее буквально на миг: слишком под ней чесалось. А когда все началось, выронил из рук, хватаясь за оружие. Ну а потом стало совсем не до нее.

Они ничего не сказали.

«Пугать не хотят. Каска буквально пропитана моим запахом. И если туда действительно нагрянут самцы гвайзелов, я — первый кандидат на их мщение. У других есть шанс его избежать, но не у меня».

— Пойду схожу за ней. Заодно посмотрю, самка или нет. Кстати, как их различить? Как обычно или есть какие-нибудь другие особенности?

— Теоретик, ты что, серьезно?! — изумился Гриша.

— Серьезней некуда.

Черта с два меня заставили бы отойти от остальных даже на несколько метров! Разве что силой. Но знать им это было совсем необязательно. Во мне бушевала злость: уставились с каким-то сочувствием — это же надо было так обмишулиться! Вот вам, выкусите!

Теоретически было два варианта: либо они не отпустили бы меня, либо мы вернулись бы все вместе, чтобы стало окончательно ясно, чего ждать в будущем. Зная этих людей, пусть и совсем недолго, я мог быть уверен в том, что никто из них не скажет: «Сходи, Игорь, мы тебя здесь подождем. Только не задерживайся». А сами бы, только скройся я из глаз, на рысях отсюда исчезли.

— Если все настолько серьезно, зачем тогда откладывать? Сами говорите: спрятаться в этом мире негде.

Никто из них такого не говорил, лишь Элеонора. Но исходя из всего того, что я успел узнать, именно так на самом деле все и обстояло.

— А ведь он прав. — Грек поднялся на ноги следом за мной. — Смысл откладывать? Кто со мной?

Поднялись все, пусть и не совсем охотно. Я с облегчением перевел дух: получилось! Откажись они, их логика была бы понятна. Любая отсрочка может дать еще больший шанс выжить. В конце концов, смертны все, в том числе и гвайзелы. Так почему бы не случиться так, что сдохнут именно «мстители»? Или кем-нибудь будут убиты?

— Держимся плотной группой, — начал инструктировать Грек, когда убедился, что никто не останется. — И слушаем, слушаем, слушаем. А заодно смотрим, смотрим, смотрим. Огонь открываем при малейшем подозрительном шорохе. Черт с ними, с патронами: будет очень обидно, если не хватит буквально пары выстрелов. Хотя об этом мы уже не узнаем. Все готовы?

— Теоретик, голову чем-нибудь прикрой, — сказал Слава. И пояснил: — Если не желаешь, чтобы на нее что-нибудь сверху капнуло. Есть тут среди местной растительности любители это сделать. Кожа сыпью покроется, и вообще, дело может до язв дойти.

— Давай покажу как, — предложил Гудрон, видя, что я вынул из рюкзака запасную футболку.

Пришлось отмахнуться: сам знаю, как превратить что эту вещь, что любой другой кусок ткани подходящего размера в бандану, маску или арафатку. Ничего сложного в этом нет, главное, чтобы действительно помогло. Ко всему прочему мне только незаживающей язвы на голове и не хватает.

— Потопали, — объявил Грек. — Кто будет шуметь, сам пристрелю, — то ли в шутку, то ли всерьез пригрозил он. — Любой звук только по делу.

Возвращались мы куда медленнее. Сюда неслись со всех ног, практически не заботясь о тишине и лишь стремясь как можно быстрее покинуть опасную зону. И еще какое-то время, чтобы сбить со следа гипотетическую погоню, бежали вверх по руслу ручья, вода в котором была на удивление холодной, почти ледяной.

В лесу всегда полно звуков. Это и шуршание, и шорохи, и писк, и щебетание птиц, и шум листвы, и скрип самих деревьев, если ветер достаточно силен, и множество других. Ну и как тут отличить: какая-нибудь местная белка выронила из лапок шишку или звук издал подкрадывающийся к нам гвайзел?

Затем стало намного легче, поскольку началось само болото с его чахлой растительностью, недалеко от края которого и произошла встреча с хищником.

— Вон за теми кустами все и произошло, — шепотом сообщил Гудрон.

Мы немного постояли, прислушиваясь и напряженно всматриваясь в кусты, пока Грек не объявил:

— Пошли. — И вновь сказал то, что говорил уже не раз: — Держимся тесной группой, именно в этом наш шанс.

Первая половина дня прошла в тревожном ожидании того, что в любой миг из-за какого-нибудь куста выскочит разъяренный гвайзел, чтобы отомстить за убитую самку. Или сразу несколько.

Мы шли по едва заметной тропе, которая пролегала в чащобе самых что ни на есть настоящих джунглей. С поправкой на то, что все представители флоры, за редким исключением, были мне знакомы. Единственное, что их отличало от выросших на Земле собратьев, — величина.

Чего это только ни коснись: березы ли, какой-нибудь осинки или той же рябины — все они были исполинами. Но попадались и такие, видеть которые мне раньше не приходилось. Гудрон своими обязанности наставника манкировать даже не пытался, как правило, обращал мое внимание именно на них. Иногда объясняя, в чем именно заключается исходящая от них опасность, а иногда просто рекомендуя обходить стороной.

Наконец в просвете между деревьями показались какие-то строения. Их было много, и выглядели они в точности такими, как и те, что в Фартовом. Такие же хибары с лачугами, наспех сляпанные из чего попало, чья основная задача заключалась лишь в том, чтобы защитить их обитателей от дождя и ветра. Ну и дать тень. С единственной разницей — большая часть из них выглядели заброшенными.

— Это и есть Шахты? — поправляя лямки до смерти надоевшего рюкзака, поинтересовался я.

— Именно, — кивнул Грек.

Мы не успели толком углубиться в поселение, когда откуда-то из-за поворота улицы вынырнула девушка.

— Янис! — воскликнула она, бросилась к нему и прижалась к груди.

— Настенька! — Гладя девушку по волосам, Янис произнес ее имя с такой нежностью, которой ни я, ни Гудрон и остальные, знавшие его куда лучше меня, от него не ожидали.

— Я думала, больше никогда тебя не увижу! — всхлипнула Настя.

— Ну что ты, милая! Я же обещал тебе, что при первой возможности навещу!

Девушка была невысокой — дылде Артемону по грудь, с несколько простоватым лицом, но с такой ладной фигуркой и прижималась к нему так крепко, что всем нам оставалось лишь завистливо вздохнуть. Что мы и сделали.

— Да уж, у кого-то из нас ночь грозится быть жаркой, — негромко заметил Гудрон.

— Если мы здесь останемся до утра: время только полдень, — заметил Слава, и все дружно посмотрели на Грека.

Кроме Яниса и Насти, которые стояли в стороне, и им не было дела ни до чего на свете.

— Останемся, — кивнул Грек. — Как тут не останешься? — добавил он, глядя на уже целующуюся парочку. — Если мы не желаем дальше идти без Яниса. — И усмехнулся.

Собираясь немного вздремнуть после обеда, в итоге я проспал до самого вечера. Проснулся оттого, что лучи заходящего солнца начали бить в лицо через окно. Полежал некоторое время, наслаждаясь покоем и радуясь тому, что нет необходимости беспокоиться ни о чем. Послушал шумы снаружи, пытаясь определить источник каждого из них. Протяжно зевнул, совсем уж непонятно для чего прикрыв ладонью рот, — все равно никто не увидит. И наконец встал с постели.

Лежанка была застелена шкурой какого-то зверя. Шкуры хватило на то, чтобы покрыть ее полностью, а часть даже свисала. Но что удивительно, мех был таким нежным, что, казалось, гладишь котенка. Так не бывает: чем крупнее животное, тем жестче у него шерсть. И цвет необычный, с фиолетовым оттенком.

«Надо будет обязательно поинтересоваться, кому шкура принадлежит. Вернее, какому зверю принадлежала раньше. У Грека спрошу, — решил я. — Он либо знает, либо заинтересуется тем, что такого животного в его альбоме нет. Хотя вроде у него там одни хищники собраны. Которые представляют опасность для человека».

Зевнув еще раз, я вышел на улицу.

Глядя на реку, по берегу которой мы шли, я думал: правильно ее так назвали. Не Мутной или Грязной, а именно Муть. Даже удивительно, как она вообще может течь, настолько грязной выглядит вода. И не просто грязной — настоящей жижей. Причем такого цвета, что посмотришь на нее и поневоле почувствуешь на душе то, что и называют в обиходе мутью.

Река выглядела абсолютно безжизненной, и только на редких островках копошились какие-то существа. Мелкие, чем-то похожие на крыс цвета вареного рака. Берега реки тоже не изобиловали растительностью: лишь изредка попадались чахлые кустики да клочки травы.

— Теоретик, ты слишком близко к воде не подходи. — Вероятно, Гудрон в очередной раз вспомнил о своих обязанностях наставника.

— Это почему еще? Там кто-то водится? — поинтересовался я, проведя взглядом по водной поверхности и заодно отметив, что направлять ствол оружия туда, куда направлен взгляд, стало входить у меня в привычку.

Или, как утверждает Слава Проф, записываться на кору головного мозга. Именно на ней, по его словам, и находятся все наши навыки. Такие, например, как вождение автомобиля, езда на велосипеде, катание на коньках и прочее, прочее, прочее.

— Никто в ней не водится, дело не в этом.

— А в чем тогда?

— Берег скользкий. Поскользнешься и сам не поймешь, как в этой грязи окажешься. А она настолько жирная, что замучаешься потом свое барахлишко отстирывать. Не говоря уже об оружии. Эта жижа намертво к металлу прилипает.

Идущий позади него Гриша фыркнул.

— Ты чего? — обратился к нему Гудрон.

— Да так, своим мыслям, — туманно ответил тот. Но все же пояснил: — Теоретик тебя на голову выше и куда крупнее, а ты с ним: смотри, в грязь не упади! Прямо мамаша над дитятком. — Гриша снова фыркнул.

— У нынешней молодежи ветер в голове и мозгов как у курицы. — Гудрон брюзжал так, как будто был шестидесятилетним стариком.

— Насчет мозгов — это тебе к Профу. Он своими ганглиями и аксонами все уши успел прожужжать. Я скоро не хуже его в мозгах разбираться буду. Серотониновая кислота, во!

Слава, чья спина маячила передо мной и который не мог не слышать их разговор, фыркнул в свою очередь.

— Ты бы еще помнил, что это и в чем ее задача заключается, — через плечо бросил он.

— Нейромедиатор, что же еще? — небрежно ответил Гриша. — Когда этой хрени в мозгах не хватает, человек мало того что заболевает, так еще и идиотом может стать.

— Ну действительно что-то вроде того. — Чувствовалось, что Слава улыбается. — Так, вот уже и Данилов скит виден. Значит, за поворотом русла и паром должен быть.

Скит неизвестного мне Данилы выглядел обычной бревенчатой избой. Ничего в нем не выдавало того, что это действительно скит. И забор вокруг него был — так, одно название. Невысокий, с частыми щелями и хлипкий даже на вид.

«Очередной оазис», — разглядывая его, размышлял я.

Паром представлял собой перекинутый с берега на берег канат и обычную лодку достаточной вместимости, чтобы взять на борт с десяток пассажиров. На противоположном берегу в нее грузились шесть человек, снаряженные по-походному и при оружии. Хотя где тут других встретишь? Янис, едва только взглянув на них через оптику СВД, на невысказанный вопрос Грека ответил:

— Кеша Каин со своими.

Почему-то все сразу же начали улыбаться. Поддаваясь общему настроению, улыбнулся и я. Это не ускользнуло от внимания Гудрона.

— Теоретик, а ты-то чего лыбишься? Тоже эту историю слышал? И когда успел?

— Какую еще историю?

— Как Каин и его люди на пыжму ходили.

— Нет, слышал.

— Если не слышал, чего тогда зубы скалишь?

— Да так, мысли всякие в голову лезут. Глупые, оттого и смешно.

Мысли действительно были самыми что ни на есть глупыми. Глядя на этих людей в лодке, мне почему-то вспомнилось школьное увлечение онлайн-шутерами. Вот бежим мы всем кланом на захват чужой базы, и попадается нам еще один. Взглянул Янис на их клан-теги и успокоил: расслабьтесь, мол, вара с ними нет. Пусть они и не союзники, но клан нейтральный, так что стрельбы не будет.

Только сейчас настоящим будет все. Боль от ран, которые не отхиллишь аптечкой в меню быстрого доступа. И смерть, когда не окажешься на ближайшем респе и не бросишься догонять своих.

Здесь даже на Гаагскую конвенцию всем плевать, и потому патроны с экспансивными пулями, после попадания которых придет такая боль, что ты искренне пожалеешь о том, что тебя не убило сразу, и примешься умолять своих товарищей, чтобы добили, потому что терпеть эту адскую боль невозможно. Да они, вероятно, и сами тебя пристрелят. Не потому, что ты вдруг стал обузой. Из милосердия.

Нет, лучше обо всем этом не думать. И, чтобы отвлечься, я поинтересовался:

— А пыжма — это вообще что?

Гудрон ответил словоохотливо: предстоит скорый привал и дыхание можно не беречь.

— Не что, а кто. Существо такое. Далеко не гвайзел, конечно, но тоже зверюга серьезная. Выглядит она как то ли бегемот-недомерок, то ли свинья-переросток. По большей части травоядная, хотя при случае и мясцом не против перекусить. Из ее шкуры, кстати, неплохие бронежилеты получаются, но тяжеленные. В отличие от того, что из гвайзела: Артемон его веса даже не чувствует.

«Надо будет еще раз альбом Грека посмотреть, — решил для себя я. — Вряд ли он откажет — в его интересах. Наверняка ведь эта самая пыжма в нем есть, но что-то совсем ее не помню. Иначе встретишься с чем-то незнакомым, и непонятно будет: то ли сразу стрелять, то ли пусть пасется дальше».

— И что там с этой пыжмой произошло?

— Да там такая история, что, как вспомнишь ее, смех сразу разбирает! — Гудрон хохотнул. — К северу от Фартового хуторок есть. Как и полагается, расположен в оазисе. Все в нем как и обычно: никто никого не трогает. Правда, растительности это не касается. Ну и повадилась одна пыжма посевы травить. Теперь к сути.

Перед тем как к ней перейти, Гудрон хохотнул еще раз. И шедший позади него Гриша. И Слава спереди. Возможно, и Грек с Янисом, но они находились от меня далековато. Грек шел впереди нашей цепочки, Янис ее замыкал.

— Местные фермеры наняли Каина, чтобы эту самую пыжму извести, — продолжил рассказ Гудрон. — Но так, чтобы за пределами оазиса. Вот тут-то все и случилось.

— Что именно?

— Выследили они ее на утренней зорьке, еще на подходе к оазису. Ну а дальше все пошло не по плану. На свою беду, этот дурень Каин решил мастер-класс показать. Смотрите, мол, как я ее с одного выстрела! Выцелил он, значит, ей под лопатку, и бац! Но экспансивкой. А у нее пробивная способность сам знаешь какая. Только разъярил пыжму. Но это еще полбеды. Как выяснилось, на сей раз она не одна приперлась, а привела с собой пару подружек. И закончилось дело тем, что все эти горе-охотнички на деревьях оказались. Деревья там так себе, поросль молодая. А у пыжм туша — о-го-го! Как даст по стволу рылом — попробуй-ка удержись! Благо что деревьев много, а эти твари неповоротливые. Неизвестно, сколько бы времени Каин и остальные обезьян изображали, но, на их счастье, мимо Фил со своей братвой проходил. Он-то их от этой напасти и избавил. Каин ему гору пикселей предлагал, чтобы тот язык за зубами держал. Но как тут удержишься?! Весь Фартовый неделю вповалку лежал, когда Фил рассказывал про то, как он их спасал.

Смешно, наверное. Пока сам в такой ситуации не окажешься.

— А за что его Каином прозвали?

— Он через слово «каюсь» вставляет при разговоре, вероятно, за это.

Когда мы добрались до места переправы, лодка находилась уже на середине реки.

— Так, — сказал Грек. — Когда они пойдут мимо нас, а этого не избежать, чтобы никто даже не думал улыбнуться, а тем более засмеяться. Держим каменные лица, приветствуем, и все. Пожалейте их самолюбие! Земля-то, она ведь и здесь круглая, и, возможно, когда-нибудь нам понадобится их помощь. Иначе они только позлорадствуют, наблюдая со стороны, как нам приходит каюк.

И, не выдержав, улыбнулся сам. Предусмотрительно повернувшись спиной к Мути.

Денек выдался на редкость жарким, и, когда мы подошли к каньону, мне казалось, что весь путь наш лежит в бесконечной парной. Одежда пропиталась потом настолько, что щипало кожу. В берцах разве что не хлюпало, а во фляжке вода плескалась на самом донышке.

Грек объявил привал, и мы ненадолго уселись в тени, ловя ртами раскаленный воздух и мечтая о роднике с ледяной водой, от которой заломило бы зубы.

Вход в каньон не представлял собой ничего особенного. Длинный пологий спуск, каменистый, как и все вокруг. Но сам каньон поражал своей грандиозностью. Высоченные отвесные стены, казалось, достигали небес. И неудивительно, что внизу царил полумрак.

— Этот путь хорош тем, что вряд ли за нами сюда кто-то сунется, — пояснил Гудрон.

Что как раз и понятно: слишком ценен наш груз. Этакие капли янтарного цвета, способные вбирать в себя эмоции. И ценятся здесь они превыше всего другого. За исключением конечно же пикселей. Но те являются местной валютой, и на нее можно купить все что угодно.

Как мне удалось понять из разговоров, вся та груда жадров, которая, разделенная поровну, покоилась до поры до времени в рюкзаках, за исключением моего собственного, досталась Греку и остальным случайным образом. Они не скупали их где только можно, а получили, так сказать, одномоментно. Каким именно образом — не очень-то они об этом и распространялись. Но, немного узнав этих людей, я не сомневался: крови на жадрах быть не должно. А если она и есть, то непременно тех, кто полностью свою участь заслужил. Теперь только и оставалось, что жадры заполнить. У лучшего, кто способен это сделать.

Что будет потом… Насчет будущего строилось много планов, но общей договоренности пока не было. Все верно, сейчас это называется — делить шкуру неубитого медведя. Вначале необходимо прибыть на место, не потеряв при этом ни жадры, ни людей.

Как я понимал, на Вокзал можно добраться и другим, более коротким путем. Но самый короткий далеко не всегда означает самый безопасный, и потому Грек вел свой отряд так, чтобы запутать возможного преследователя. А заодно не позволить устроить ему засаду в самом подходящем месте где-нибудь впереди.

Что касается меня самого… ну а что мне еще оставалось, как не идти вместе со всеми? И надеяться — если все сложится удачно, мне тоже кое-что перепадет. Как выразился Грек — в зависимости от личного вклада в общее дело.

— Никто не сунется, говоришь? Нам самим бы здесь не остаться, — высказался Гриша.

— Стены могут обрушиться? — спросил я.

— Не исключено, конечно, но дело не в этом. Понимаешь, здесь попадаются такие участки, когда люди как будто сходят с ума.

— И что тому причиной?

— Не знаю.

Я покосился на Славу, но тот лишь пожал плечами.

— Возможно, ультразвук, возможно, испарения, возможно, что-то еще. Да и не это главное.

— А что именно?

— Держать себя в руках. А то бывали случаи.

— Какие еще случаи?

— Когда на своих начинали кидаться. Мало того, еще и хватались за оружие. Так что ты и себя контролируй, и на других не забывай поглядывать.

Гриша со Славой говорили вполне убедительно. В том, что они не шутят, заверяла и серьезность остальных. А когда все вдруг защелкали предохранителями, мне стало совсем не по себе. В той ситуации, когда кто-нибудь вдруг сойдет с ума и начнет палить в своих, куда логичнее было бы не ставить оружие на боевой взвод. Наоборот, следовало бы его разрядить. И тогда Гудрон пояснил:

— В каньоне птеров хватает с избытком. Любят они на карнизах гнезда себе вить. Целые колонии попадаются. Помимо других тварей. Так что не лишним будет.

Дождь шел третий день подряд. Мелкий, надоедливый, бесконечный. Иногда для разнообразия он вдруг становился проливным, и тогда мы с тревогой поглядывали на крышу нашего временного пристанища: выдержит ли она столь бурный поток?

— Удачно мы его обнаружили, — уже несколько раз повторил Гудрон.

Он имел в виду домик, в котором мы находились и который, спрятанный посреди густого леса, нашли совершенно случайно. Чтобы переночевать в относительно сухом месте, мы начали строить нечто вроде навеса. Работа была почти закончена, когда Янис, вернувшийся с очередной охапкой веток, вместо того чтобы пристроить их на место, разжав руки, выбросил ее себе под ноги.

— Ты чего? — удивленно спросил Гриша.

— Тут рядом дом стоит, — спокойно объяснил ему Янис. — Думаю, он нам куда лучше шалаша подойдет. Хватайте вещи, и пошли.

— Точно он есть? — усомнился Гудрон. — А то случается иногда…

То, что он хотел сказать, было понятно и без дальнейших объяснений. Галлюцинации, морок, наваждения как индивидуальные, так и массовые — явление в этом мире не то чтобы обыденное, но и не редкость.

— Точно. — Янис ответил уверенно, но это совсем не означало, что домик ему не привиделся.

Дом действительно нашелся там, где его и видел Янис. Причем располагался он настолько недалеко, что было удивительно, почему мы не обнаружили его раньше. Всего в нескольких шагах мимо проходили, собирая ветки для навеса! Сложенный на скорую руку из плохо ошкуренных бревен, тем не менее он был самым настоящим. Чтобы окончательно убедиться в его существовании, Гудрон стукнул по одному из бревен кулаком, и звук от удара тоже подтвердил его существование.

Он был недостроен: и дверной проем, и все три нешироких окна зияли пустотой, но крытая рубероидом крыша оставляла его внутри сухим. И лишь сложенный из плах пол возле входа потемнел от влаги.

Внутри дома пахло так же, как и снаружи. Оно и понятно: все нараспашку.

— Откуда он тут взялся? — все удивлялся Слава. — Посреди леса?

— Возможно, кто-то решил пикет соорудить, — пожал плечами Грек. — Тут в дне ходьбы довольно крупное селение. То ли Марково, то ли Мурлово, не помню. А недалеко должна быть дорога не дорога, тропа не тропа, но путь. Что к каньону, что в обход его. В общем-то довольно удобно получается, если, например, в тот же Фартовый идти. В сезон дождей так даже ближе. Иначе придется в обход Курмановых топей, а там крюк тот еще. Да и какая разница, кто и зачем его построил? Главное, что он есть и нам подходит. Единственно, необходимо на входе пару жердей потолще укрепить крестом, чтобы нежданных визитеров задержать. Плащ-палаткой прикроем, и вполне уютно получится. И ждем, пока дождь не закончится. В такую погоду по местным лесам не ходьба. Любая низина болотом становится.

— Заодно и выспимся, — до хруста костей потянулся Гудрон. — Впрок. Дальше будет сложнее: места начнутся не те.

«Куда уж сложнее-то?!» — подумал я, но отдыху обрадовался, ведь появилась возможность немного расслабиться, когда нет нужды вскидывать оружие на каждый подозрительный шорох или малейшее шевеление ветки на ближайшем кусте. И когда незачем постоянно бросать взгляд под ноги, где может оказаться и ядовитая гадина, и острый шип, и другая опасность, которых хватает тоже.

— Гриша, приготовь что-нибудь горяченькое. Сейчас оно будет в самый раз. — Просьба Грека выглядела приказом. — Борис, Теоретик — за вами дверь. Причем сделайте так, чтобы горизонтальная перекладина убиралась легко. На всякий случай, возможно, нам придется отсюда убраться по-быстрому.

Что может быть печальней заброшенного дома? Дома, в котором давно никто не живет? Который не слышит детских голосов. Звона хрусталя за праздничным столом. Сухих покашливаний старого курильщика. Скрипа супружеских кроватей по ночам. Журчания воды из кранов. Скандалов, примирений, объяснений в любви. Не чувствует запаха подгоревшего пирога. Дома, который не просыпается вместе со всеми по утрам и не ложится спать поздно вечером, когда в одном за другим окнах гаснет свет. Брошенные жильцами дома ветшают удивительно быстро.

Этот дом не выглядел заброшенным или обветшалым. Напротив, добротный дом, которому еще стоять и стоять. Полвека, а то и больше. И все же от него исходило нечто такое, что давило мне на психику. Наверное, потому, что так не бывает. Стоял он в каком-нибудь захудалом городишке и являлся его гордостью: как же, и у нас есть своя высотка! А может быть, и в областном центре, а то и вовсе в миллионнике. Или даже в столице — таких домов хватает везде. Стоял он себе, стоял и вдруг очутился здесь. Причем не просто очутился — тот, который остался в прежнем мире, стоит, как и прежде, на своем законном месте. Что-то я не слышал, чтобы на Земле дома пропадали. В отличие от людей.

Его жильцы даже не подозревают, что теперь таких домов целых два. Хотя, возможно, и больше — три, четыре, пять! Кто знает, сколько именно копий оказалось здесь? Если только у меня не онейроидный синдром и я не пациент психиатрической лечебницы. Но какими же сладкими были губы у Юли! А как страстно извивалась подо мной Элеонора! Нет, не хочу, чтобы все это произошло только в моей голове. Пусть уж будет — меня действительно угораздило сюда попасть. Как говорится, лучше быть нищим, чем идиотом.

Наблюдая за домом, мы пролежали на вершине холма не менее получаса. Вернее, наблюдали за ним Грек, Гудрон и Янис. Гриша, Слава и я держали под контролем заднюю полусферу.

Дом почему-то давил на меня. Какая-то безотчетная тревога, совсем не связанная с тем, что, возможно, в нем кто есть. И он, как выразился Гудрон, вместо приглашения поучаствовать в осмотре встретит нас выстрелами. Хотя, если вспомнить один из многих разговоров в недостроенной избушке, мое состояние могло быть совсем не связано с домом.

— Здесь все непонятно, — рассказывал Гудрон. — Случается, что в месте, в котором успел побывать множество раз, неожиданно начинаешь чувствовать себя так, что дрожь поневоле пробирает. Идем мы однажды тысячу раз хоженой дорогой недалеко от Фартового. Обычный лужок, цветочки всякие, местные пчелки летают, тутошние кузнечики в траве стрекочут, и вдруг!..

— Что вдруг?

Гудрон никогда ничего просто так не рассказывает. Его рассказ обязательно заканчивается либо важной информацией, либо практической рекомендацией, как поступать в том или ином случае.

— Начал чувствовать себя так, как будто превратился в пятилетнего малявку, который один посреди ночного леса. Такая жуть вдруг меня обуяла! Вокруг все по-прежнему: солнечный день, цветы, кузнечики. Ты — всякое видавший в жизни, обвешанный оружием мужик, которому сам черт не брат. Но стоишь, боишься шаг ступить, и колотит тебя от страха так, что зубы клацают. Причем не только у меня — так было у всех.

— И как в таких случаях спасаться?

— Жадром, им родимым, чем же еще? — взлез в разговор Гриша. — Вспомни каньон. Если он даже там помог, то в других местах и подавно.

— Откуда бы он у меня там взялся?

— Постой… так ты что, каньон без жадра прошел?! — изумился он.

Кто бы мне его подарил? Или позаимствовал на время. Купить его мне пока не на что.

— Борис, — голос Грека прозвучал укоризненно, — тебе человека доверили, и что в итоге? Почему не проследил?

— Да мне даже в голову не пришло, что у него нет! — торопливо начал оправдываться тот. — У всех ведь есть. Полный до краев или с зарядом на самом донышке, но у всех. У некоторых даже несколько. Да и как без него здесь выжить?

— Сколько он тут пробыл? Понятно, что не успел обзавестись. Хотя и моя вина присутствует: мог бы и сам проверить. Но на тебя понадеялся.

— А я ведь знал, что у Игоря жадра нет! — Слава выглядел виноватее других, вероятно вспомнив, как он сам мне его и показывал, а заодно объяснил его свойства. И произошло все это еще до того, как мы попали в каньон. — Знал, но потом из памяти как-то выпало.

— Только не надо сейчас объяснять, как это происходит на уровне физиологии головного мозга. — Гудрон и тут не смог удержаться от своих обычных шпилек.

Слава от него лишь отмахнулся.

— Игорь, как ты там без него выдержал?! Признаться, мне и жадр едва помог.

— Сам не знаю, — честно ответил я, подумав, что слова Грека о какой-то то там схеме и подразумевали использовать жадр.

Но как же мне хотелось в каньоне вонзить нож Славе в спину! Или даже выстрелить в голову. Казалось, он так противно пыхтит! А это пятно на верхнем клапане его рюкзака? Уже потом я специально рассматривал рюкзак и все не мог понять: почему оно вызывало такую ненависть к Славе?! Обычное пятно от сажи. На моем рюкзаке таких пятен еще больше.

— Ладно, как бы там ни было, хорошо все то, что хорошо кончается, — примирительно сказал Янис. — Держи, Теоретик! — Он протянул мне на открытой ладони жадр. — Только пользуйся экономно, в нем не так много осталось. Но на пару раз точно хватит, а там, глядишь, и до места доберемся. И вот еще что. Держи его всегда под рукой: в любой момент может понадобиться. Как аптечка. И даже с большой долей вероятности.

— Я однажды подобное место бухой в хлам проходил, — окунулся в воспоминания Гриша. — Жадр, зараза, при переправе через речку выпал, запасного ни у кого не нашлось, а пройти нам ну в край надо было! — Он чиркнул по горлу ногтем большого пальца. — В общем, влили в меня две фляжки спиртного и практически все время на руках несли. Честно, толком ничего не помню.

Гудрон не утерпел и тут:

— Поди, специально его выкинул. Чтобы в тебя две фляжки влили.

— Что я, дурак?! Там, можно сказать, вопрос жизни и смерти решался! Причем не нашей собственной. — Гриша сделал вид, что серьезно обиделся. А может, его обида была вовсе не наигранной.

— Ну и чем бы ты смог помочь, если, по твоему собственному выражению, в хламину был? — не унимался Гудрон.

Гриша не нашелся что ответить. Я же принял к сведению, что помимо жадра есть и еще одно средство. Но оно на самый крайний случай.

Вспоминая этот разговор, я посмотрел на остальных: они ничего не чувствуют? А может, и за жадры уже схватились, чтобы отогнать то самое чувство, от которого самому мне так неуютно здесь? Но нет, такого не случилось. Не стал трогать свой жадр и я. Янис предупредил, что в нем осталось не так много, и потому следовало приберечь для куда более подходящего случая. «Наверное, дело во мне самом. Все-таки у них к таким вещам, как, например, перенесшийся с Земли дом, уже привычка, и им не становится от этого не по себе. Привыкну и я».

— Как будто бы чисто. Потопали. — Грек поднялся в полный рост.

И мы потопали. Но не беспорядочной гурьбой, весело обсуждая, что ценного можем обнаружить в доме, а так же, как шли и в любом другом месте: цепочкой, след в след, разбив окружность на сектора, держа оружие наготове и стараясь издавать при ходьбе как можно меньше шума. Грек выбрал к дому такой подход, когда местное светило оказалось за нашими спинами. Ничтожное, но преимущество. Наверное.

Шли, ожидая, что в любой момент брызнет осколками стекло в одном или даже в нескольких окнах и вслед за этим раздадутся выстрелы. Кто-то их сможет услышать, а для кого-то последним, что он увидит и почувствует, будет вспышка в глубине одной из комнат, затем придет острая боль, которая долго не продлится. Хотя кто его знает, успевает ли человек перед смертью почувствовать боль от рокового выстрела. С того света, чтобы рассказать, еще никто не возвращался.

Было жутковато. И я клял последними словами дом за то, что он не догадался возникнуть где-нибудь в более подходящем месте. Посреди леса, например, который подходил бы к нему вплотную. Нет, угораздило же его оказаться там, где незаметно к нему не подобраться!

Непреодолимо тянуло посмотреть на дом, чтобы заглянуть в окна. Вдруг смогу разглядеть смутное движение притаившегося врага, блеск линзы прицела, что-то еще, что должно предупредить об опасности. Но нельзя. У меня своя зона ответственности, и опасность может нагрянуть именно оттуда. За домом следят Грек с Янисом. И я держался.

«Представляю, каково сейчас Янису! Он ведь идет первым, — размышлял я. — Возможно, первый выстрел именно ему и достанется. Или Греку. Тот следует вторым, но опытный глаз сразу определит в нем командира, от которого следует избавиться в первую очередь. Остальным хоть чуточку, но легче: стоит только появиться хотя бы намеку на опасность, как все бросятся на землю, чтобы уменьшить себя как цель. Те, кто успеет».

Глупо, наверное, выглядело со стороны, когда шестеро вооруженных мужиков и с рюкзаками на спине по команде Грека вдруг бросались на землю, ощетинившись стволами в ту сторону, откуда приходила гипотетическая опасность. Но ведь никто не отлынивал. В том числе и сам Грек, хотя все эти учения были затеяны только ради меня. Но теперь я точно знал, куда и как мне броситься, как за какие-то доли мгновения освободиться от рюкзака и что делать дальше.

И еще я вспоминал рассказ Гудрона о том, как высоко в горах их разведгруппа нарвалась на минное поле:

— Часа полтора у нас ушло на то, чтобы двести метров преодолеть, и оказаться на каменной россыпи. Как я мечтал стать птичкой, кто бы только знал! Вокруг из-за этой проклятой «зеленки» ни черта не видно, а где-то поблизости должна быть база, которую мы и разыскивали. Начнут стрелять — и все, каюк! Сильно не дернешься: смерть где-то тут, под ногами. Мы буквально по сантиметру передвигались. Двести метров за полтора часа!

«Да уж, с такой закалкой многие из местных опасностей ему вообще нипочем. А иные и вовсе ничего, кроме усмешки, не вызывают». Я мельком взглянул на непроницаемое лицо Гудрона.

Наконец мы приблизились к самому дому. От него пахло так, как будто он по-прежнему стоял там, где ему и положено. На проспекте каких-нибудь Энтузиастов или улице Ленина. Нагревшимся под жаркими лучами бетоном, едва уловимо битумом и еще чем-то непонятным, но таким родным. Если закрыть глаза, сразу же очутишься на Земле. Разве что не будет хватать уличного шума: гудения моторов проезжающих мимо автомобилей, детского смеха и разговора бабушек на лавочке у подъезда. Ну и доносящегося из открытого окна переполненного через край уверенностью голоса из телевизора: как у нас все замечательно, а вскоре будет еще лучше. Или наоборот: как отвратительно плохо, и полного звиздеца ждать осталось совсем недолго. Тут уж все зависит от предпочтений конкретного слушателя.

— Заходим. Первым войду я, затем Гудрон, Янис, следом остальные, — знаками объяснил Грек.

Через каких-то полминуты мы полностью разочаровались в своей находке. И чем выше мы поднимались, тем сильнее становилось наше разочарование.

Пролет за пролетом, и повсюду одна и та же картина — дом, который снаружи производил впечатление, как будто все жильцы покинули его буквально пять минут назад, изнутри выглядел совсем по-иному. Абсолютно голые стены, на которых не осталось ни клочка обоев, ни панелей, ничего. Такая же картина с полом и потолком. И совершенно пустые комнаты. То же и на балконах, где люди зачастую хранят всяческий хлам, выбросить который не поднимается рука. Или устраивают пусть крохотную, но жилую комнатку, кабинет, мастерскую, и в этом случае там можно обнаружить все что угодно. Мы неслись вверх, и надежда найти хоть что-нибудь ценное таяла с каждым новым этажом.

Все, последний, девятый этаж. Тогда-то Грек и скомандовал жестом: стоп! Судя по тому, что его указательный палец не лег на спусковой крючок, а по-прежнему находился сразу за ним, немедленно опасность нам не угрожала. Тогда что? Это интересовало не только меня.

— Грек, что там?

— Сам не пойму.

Еще несколько ступенек, и стало понятно недоумение Грека. Три из четырех входных дверей на лестничной площадке отсутствовали, как и везде. Четвертая была на месте. Но не полностью. От добротной стальной двери оставалась ровно половина.

— Впервые такое вижу, — признался Гудрон.

— И я, — кивнул Янис. — Ну что, входим?

— А нас не того? — Сноуден не договорил, но и без того было понятно, что он имеет в виду.

То, что нас тоже сможет разрезать так же, как оказалась разрезанной наискосок многослойная стальная дверь вместе с системой запирания, ригелями и прочим. Причем настолько ровно, что на месте разреза не осталось ни наплывов, ни заусенцев. Как будто по листу обычной бумаги полоснули опасной бритвой. Даже цвет не изменился. На месте разреза металл начинает играть цветами радуги, но сейчас был не тот случай.

— Боря, сунь палец, — попросил Гриша. — А то как-то боязно туда лезть.

— Я сейчас твою голову туда суну! — пригрозил Гудрон, отлично понимая, что Гришей движет не страх, а желание подковырнуть.

— Ладно, входим, — принял решение Грек и сделал шаг.

Он не выглядел напряженным, и все же, случайно или намеренно, первым в проеме оказался ствол его карабина. С другой стороны, входить в квартиру, закинув перед этим оружие за спину, было бы верхом легкомыслия.

Вслед за Греком в квартире оказались и остальные, чтобы поочередно чертыхнуться от сожаления. Та неведомая сила, которая удалила входную дверь по диагонали, похозяйничала и внутри. Точно таким же образом — пройдя наискосок по всей квартире. Большая ее часть выглядела так же, как и все другие квартиры этого дома. Нетронутой осталась только кухня и одна из стен коридора, на которой только и имелось, что зеркало во весь рост.

Мы столпились в кухне. Гриша хозяйничал в шкафчиках, один за другим вытягивая ящики и бегло их осматривая. Гудрон полез в холодильник и извлек из него несколько бутылок пива.

— Даже нагреться не успели, — сообщил он. — Будет кто-нибудь?

— Нет, сам все выпьешь, — хмыкнул Сноуден, бесцеремонно забирая у него из рук сразу парочку.

Открыл одну об другую и ту, что осталась с пробкой, передал Янису. К своей он надолго припал.

— Чего торопишься? Когда еще такая возможность подвернется? — Гудрон, в руках которого бутылок осталось три, две из них поставил на стол, а из той, что у него осталась, неторопливо отхлебывал. — Проф, Теоретик, угощайтесь.

Грек на пиво даже внимания не обратил, встав сбоку от окна и наблюдая за видимым из него пространством.

— Да уж, тут мы точно не озолотимся, — некоторое время спустя заявил Гудрон. — Как будто бы и обстановка не из дешевых, но никакого даже самого завалящего девайса нет.

— А это тебе что? — не согласился с ним Янис, указывая пальцем на индукционную печь. — Такую же домой себе хотел. А это, это, это? — по очереди тыкал он в микроволновку, тостер, посудомоечную машину, кофейный автомат.

— Посудомойку в рюкзак себе положишь? А Грише холодильник к спине прикрепим. Я о нормальных девайсах. Которые и весят мало, и стоят достаточно дорого. Ноуты, планшеты, телефоны — вот что я хотел бы увидеть вместо всего этого! Ложки с кастрюлями — на них много не заработаешь.

Янис на его слова внимания не обратил.

— Командир, как поступим? Со всех этих агрегатов можно снять электронику. В любом поселении у местных умельцев пойдет на ура. Сам знаешь, они из кофемолки и фотоаппарата такие вещи умудряются сотворить! Озолотиться тут действительно не получится, но кое-что и с этого хлама можно поиметь. Правда, время понадобится, чтобы снять нужное и аккуратно упаковать.

Гриша меж тем, недовольно бурча что-то под нос, развел бурную деятельность. Все, что удалось обнаружить из съестного, исчезало в чреве его рюкзака, который раздувался прямо на глазах. Туда последовали чай, кофе, сахар, макароны, крупы, россыпь всевозможных конфет, консервы в металлической упаковке, что-то еще…

Всего было понемногу — хозяева не делали больших припасов, но ближайшие несколько трапез обещали порадовать нас давно уже подзабытыми разносолами. Банку с консервированными огурцами он попытался засунуть в рюкзак Славе. Тот отбрыкнулся, заявив, что стеклянная тара при нашем образе жизни долго не продержится. Кончилось тем, что, открыв банку, мы по очереди начали нырять в нее ножами, громко хрумкая и щурясь от удовольствия. Следом настала очередь персикового компота, который исчез так же быстро.

— Никогда бы не подумал, что закусывать соленые огурцы сладкими персиками — это так вкусно! — заметил Гудрон.

Все дружно с ним согласились. Лишь Янис добавил:

— Изжоги бы не случилось. Хотя и черт бы с ней. Ну так что решим, начальник?

У Грека было время подумать, и потому он ответил сразу:

— Оставим все как есть. Возни много.

— Оставим так оставим, — легко согласился с ним Янис. — И что тогда время терять? Тем более кое-каким барахлом мы все же разжились.

Тут он был прав. Чего только стоило одно полотенце, которое с молчаливого одобрения остальных я сунул к себе в рюкзак. Новехонькое, махровое и размером почти с банное. Казалось бы, какая мелочь! Когда она есть. У меня не было, и потому приходилось вытираться куском давно выцветшей ткани, которую дал мне еще на базе Сан Саныч.

И как бы там ни было, вид кухни после нашего визита изменился разительно, а рюкзаки наши распухли не меньше, чем у Гриши.

Уже на лестнице Гриша толкнул меня в бок:

— Держи!

Батончик. Обычный шоколадный батончик с арахисом. И я так ярко представил его вкус, что рот поневоле наполнился слюной. Это надо же было за те несколько дней, которые здесь провел, настолько соскучиться по сладостям! Откусил я совсем немного, рассчитывая, что таким образом батончика хватит надолго. Возможно, даже до вечера, если хорошенько растянуть.

— Пиво будешь? — Гриша попытался вручить мне уже початую бутылку.

— Нет, спасибо.

Не настолько я его и люблю, чтобы сразу после шоколада. Это даже не персики после соленых огурцов.

— Ну как знаешь! — И он одним махом вылил содержимое бутылки в рот.

Остальные, в том числе Грек, тоже что-то жевали. У Гудрона в руке была зажата бутылка с пивом, из которой он экономно отхлебывал. Возможно, та самая, от которой мне пришлось отказаться на кухне, предпочтя ей печенье.

«Гудрон, наверное, тоже до вечера пытается пиво растянуть», — невольно улыбнулся я, одновременно откусывая от батончика. Самую малость, буквально чуть-чуть.

Растянуть до вечера не получилось ни у меня, ни у Гудрона. Если бы он действительно поставил себе такую цель. Едва мы спустились на пролет ниже, как снизу послышался шум шагов. Сначала мне пришла мысль сунуть батончик в карман. Затем, передумав, отправил его в рот полностью. Неизвестно, чем все закончится. Возможно, стрельбой, возможно, меня убьют, и не будет ли последней мыслью: ну и какого черта я его не съел?!

Вот чему мне удалось научиться действительно быстро и еще в самом начале того, как попал к Греку, — это понимать язык жестов. А он скомандовал: рассредоточиться по двое и занять позиции в квартирах, определив место каждой двойке. Торопливо дожевывая шоколадку, я вслед за Гудроном юркнул в ту из них, чья входная дверь оказалась ближе всего к лестничному пролету. Моя задача была проста и оговорена давным-давно: не высовываться без команды и при нужде подстраховать своего напарника в случае перезарядки, клина оружия и так далее. Убедившись, что запасные магазины под рукой, заодно переложил поближе револьвер. По сравнению с ФН ФАЛом — пукалка, но ситуации бывают всякие, и не пришлось бы лихорадочно его разыскивать в то время, когда каждая секунда промедления будет стоить жизни мне самому или тому же Гудрону.

Шаги меж тем приближались. Определить количество идущих, нисколько не сомневаюсь, не получилось даже у Грека. Но их несколько, и явно люди опытные — стараются не шуметь, до сих пор не произнесли ни слова.

Когда мне уже казалось, что незваные гости вот-вот покажутся сами, раздался Гришин голос:

— Стоять! — И столько в нем было требовательности и неумолимости, что, будь я сам на месте этих людей, застыл бы как вкопанный.

Голос у Гриши действительно хорош. Мощный такой, в отличие от него самого, довольно плюгавого и не по годам морщинистого. Судя по тишине, те действительно застыли на месте.

На какое-то время. Затем послышались шорохи, которые, несомненно, указывали на то, что они, подобно нам, укрылись в одной из квартир этажом ниже. Или в нескольких, тоже разбившись на части. Никто внизу затворами лязгать не стал. Этим людям незачем ими лязгать. Потому что у каждого патрон в патроннике, а снять предохранитель при должном навыке можно и совершенно беззвучно.

Гриша, который находился в паре с Греком, больше голоса не подавал, снизу молчали тоже. Наконец наш вероятный противник не выдержал первым:

— Эй! Может, разойдемся миром?

— Не исключено, — ответил Гриша. Он явно озвучивал Грека, а не проявлял собственную инициативу. — Тем более воевать тут не из-за чего.

— Что, и наверху такая же история?

— Да. За исключением одной квартиры. Но и там не разживетесь.

— Особенно после нас, — хмыкнул Гудрон, и я молча с ним согласился.

Хотя с какой стороны посмотреть. Все-таки на кухне осталось много такого, что является ценностью для этого мира.

— Ну так что, расходимся? — снова донеслось снизу.

— А вы чьи будете? — поинтересовался Гриша.

Вопрос вполне резонный: возможно, там находятся хорошие знакомые. Или наоборот — враги. Должны же быть у Грека враги? Недаром он молчит до сих пор, чтобы до поры до времени не дать понять, кто мы именно.

Сноудену ответил совсем другой голос:

— Я — Рыбак. Егор Рыбаков.

— Не слышал о таком, — снова прокомментировал Гудрон. — Какие-то залетные.

— С кем имею?.. — поинтересовался тот, который назвал себя Рыбаковым.

— Вениамин Громов, — представился Грек, и я наконец-то узнал его имя и фамилию.

— Тот самый Грек из Фартового?

— Именно.

— Ну тогда нам точно делить нечего. — Напряжения в голосе говорившего стало значительно меньше. — Расходимся?

— Давно пора.

Грек, повесив карабин на плечо, начался спускаться вниз, а за ним и остальные. Когда мы проходили мимо, эти люди держали руки подальше от оружия. Их было семеро, но толковое снаряжение имелось только у четверых.

Гудрон демонстративно подкидывал на руке гранату. Судя по округлой рубчатой форме, «лимонку», я такие только в кино и видел. И даже не подозревал, что она у него имеется вообще. Уже поравнявшись с людьми Рыбака, Гудрон сунул гранату в карман разгрузки. Затем произошло неожиданное. Вытащив из другого кармана пустую бутылку из-под пива, он вручил ее одному из них, присовокупив:

— На, хоть понюхаешь.

Взяв ее машинально, мужик недоуменно на него посмотрел. Но сам Гудрон уже находился к нему спиной.

Этот день действительно оказался самым тяжелым из всех тех, что были на протяжении нашего пути. За исключением, может быть, каньона. И уж во всяком случае, куда тяжелее самого первого дня пребывания в этом мире. Хотя он тоже был, как любила выражаться моя бабушка, не приведи господь.

Хорошо помню, что чувствовал себя на грани отчаяния. А отчаяться было от чего. Я не понимал, где я, что со мной, как сюда угодил и, наконец, зачем. И не является ли все происходящее вокруг меня предсмертным бредом, в то время как жизнь моя отсчитывает последние мгновения под колесами автомобиля какого-нибудь лихача? Ведь перед тем, как на некоторое время наступила темнота и я оказался здесь, собрался перейти дорогу, где движение было довольно интенсивным.

Наверное, единственное, что помогло мне справиться с собой тогда, — то, как воспитывал отец. Нет, он не был жестоким человеком, но считал: невозможно сделать из мальчишки мужчину, если не относиться к нему достаточно строго. Даже в мелочах. Слава рассказывал, что хуже всего здесь приходится домашним мальчикам, которые никогда не видели в жизни никаких проблем. Да и самой-то жизни еще толком не видели. Зачастую они ломаются, причем окончательно и бесповоротно. И особенно это касается городских и не служивших. Как бы там ни было, армия умеет закалить характер. Или даже спорт.

— Девочкам все-таки устроиться проще. Им всегда есть что предложить в обмен на кусок хлеба, — ухмыльнулся он. — Хотя и на мальчиков находятся любители. А вообще тут такой мир, что никому ни до кого нет дела. Все озабочены единственным — как выжить самому. И если объединяются в стаи, то лишь из понимания: таким образом выжить будет легче. Порой сам удивляюсь: ну как же так? Куда подевались все те человеческие ценности, которыми мы так гордимся? Все это человеколюбие, сопереживание и прочая ерунда? А еще каждый считает, что он в этом мире временно и потому может себе позволить то, что на Земле даже в пьяную голову не пришло бы. Ну как во сне, — попытался провести аналогию Слава. — Когда осознаешь, что спишь и можно творить что угодно, ведь ничегошеньки тебе за это не будет.

«Или как в какой-нибудь онлайн-игре, — подумал я. — Когда игроки выявляют все свои темные стороны: а чего им опасаться? Игра — она и есть игра, и в ней можно все».

— И дело даже не в том, что здесь оказываются сплошь негодяи, хотя и их хватает с избытком. Просто каждый пытается вписаться в существующую модель общества, а она тут именная такая.

Те вещи, которые Гриша пытался внушить мне в кафешантане сильно подшофе, Слава подтверждал совершенно трезвым.

— И что, все так и живут?

— Да практически все. Бывают, конечно, исключения, но выглядят они здесь инородными телами, которые сам организм пытается отторгнуть. Как выражаются медики — нетолерантны они ему. Те же перквизиторы вписываются в эту модель куда лучше. Так что, Игорь, если попал в курятник — учись кукарекать. Иначе заклюют. Как гадкого утенка.

— И что, и вы?.. — Я посмотрел на спящих Грека, Гудрона, Яниса, Гришу.

Нормальные ведь люди, за которыми ничего такого, о чем мне рассказывал мой собеседник, я не замечал.

— И мы, — кивнул он. — Возможно, не до такой степени, как некоторые, но тоже далеко не ангелы.

Как выяснилось чуть позже, наши приключения в тот день еще не закончились. Буквально через какую-то пару часов ходьбы мы наткнулись на место трагедии, которая произошла день-два назад. Мы стояли посреди небольшой поляны, окруженной плотным кольцом могучих секвой, держа оружие наготове, в то время как Гудрон осматривал ее внимательнейшим образом.

— Походу, все здесь, — доложил закончивший осмотр Гудрон. — Их же тогда пятеро было?

— Пятеро.

— Тогда точно все. Сноуден, кстати, и топор твой нашелся.

— Пусть топор тут и останется, — нервно поежился Гриша. И, тревожно озираясь по сторонам, добавил: — Командир, может, ну его и дальше Шерлоков Холмсов изображать? Вдруг гвайзелы сюда вернутся?

— Уходим! — кивнул Грек. Но не потому, что проникся словами Сноудена: смысла оставаться здесь дальше не было никакого.

Это были именно они, те самые люди, которые однажды стали нашими случайными соседями по ночлегу. Вернее, их останки. Осколки костей, окровавленные клочья одежды…

То, что осталось от пяти человек, спокойно поместилось бы теперь в не самый большой рюкзак. Мы ни за что бы их не признали, если бы не часы. Те, которые мне пришлось обменять на тушенку в Фартовом в первый день моего пребывания в этом мире. И если часы могли оказаться тут случайно — нынешний владелец, от которого сейчас осталась горстка перемолотых в труху костей да пара лоскутьев ткани, мог их потерять, обменять или подарить, топор, который они присвоили, уходя со стоянки раньше нас, вряд ли очутился здесь волей случая. У Гриши он был приметным: Гудрон признал его сразу и нисколько не сомневался — топор именно тот. Не говоря о том, что погибло именно пять человек, а не шесть, три или восемь.

Так уж получилось, что останки обнаружил я, когда отошел во время привала в сторонку, чтобы сделать свое маленькое дело не на глазах у всех. И первым, что увидел, был именно металлический блеск корпуса часов. А уже затем — россыпь стреляных гильз, пятна крови и все остальное. То, что это работа гвайзела, причем не единственного, стало понятно даже после беглого осмотра. Прежде всего по следам. При такой массе туши отпечатки их лап на песке увидеть несложно, будь ты даже посредственным следопытом.

Грек задержался ровно настолько, чтобы убедиться: это действительно те самые люди, с которыми у нас была недолгая встреча. Как бы там ни было и какими плохими ни были отношения — а Гудрон сказал, что «однажды они нас подставили», — эти люди не должны исчезнуть бесследно. Их обязательно кто-нибудь ждет. В том числе, быть может, и работодатель: в местных лесах не принято бродить бесцельно. Теперь нам только и оставалось, что сообщить: ждать больше некого, о долгах, если таковые имеются, стоит забыть, а для выполнения задания придется нанимать других людей.

Открытым оставался единственный, но самый важный вопрос: случайна ли встреча гвайзелов и этих несчастных? И не связана ли она с тем, что не так давно нам довелось убить самку? Теоретически ни топор, ни тем более часы не должны были хранить наш запах настолько долго, чтобы разыскивающие нас гвайзелы, если они действительно этим занимаются, взяли ложный след. Так что, возможно, встреча произошла случайно. А может, и нет.

— Теоретик, проснись! — Гудрон тряс меня за плечо, и в его шепоте было столько тревоги, что сон как рукой сняло.

А сон был хорош. Светлый такой, я бы даже сказал — солнечный. Смотрел бы его и смотрел.

Снилось же мне вот что. Как будто проснулся я в своей постели от голоса мамы.

— Вставай, лежебока, — стоя в дверях, сказала она. — Завтрак стынет. Ты же сам просил разбудить тебя в семь, а уже четверть восьмого. Опоздаешь ведь!

То, что я опаздывал, было совершенно не важно. Куда важнее другое: оказывается, весь этот мир мне приснился. Со всеми его гвайзелами, жадрами, пикселями, порталами, полной опасностей первозданной природой и всем остальным прочим. И так сладко было потянуться на мягкой, застеленной свежим бельем кровати, а в соседней комнате о чем-то бубнил телевизор. Я никогда его не смотрел и даже не понимал, зачем он вообще нужен. Но сейчас он мне показался таким родным! И в тот самый миг, когда я собрался откинуть одеяло, чтобы заглянуть сначала в ванную, где всегда есть горячая вода, а затем на кухню, откуда пахло только что испеченными оладушками, Гудрон меня и разбудил.

И все навалилось снова. Мир, где каждый неосторожный шаг может стать причиной боли или даже смерти. Где посреди ночи просыпаешься множество раз от каждого подозрительного звука. Где, чтобы поесть, не получится заглянуть на кухню или навестить ближайшую кафешку. Где во фляжке, как ни экономил, воды осталось едва на четверть, и неизвестно, сколько нам еще придется торчать на этой проклятой вершине. И еще полный тревоги шепот Гудрона. Жестокое разочарование. Вероятно, на моем лице что-то отразилось, поскольку Гудрон поспешил успокоить:

— Не дергайся раньше времени, глядишь, и обойдется.

— Что именно? — тоже шепотом поинтересовался я, подхватывая ФН ФАЛ одной рукой, а другой охлопывая бока: все на месте? Запасные магазины, наган, нож, аптечка и, главное, фляжка. Мне даже во сне хотелось пить, и тем сильнее я в нем стремился попасть на кухню, где есть чай, кофе, минералка, сок и, наконец, вода из-под крана, которую можно пить стакан за стаканом или просто подставив рот под струю.

Кинул взгляд на рюкзак, но Гудрон отрицательно мотнул головой:

— Пошли. Все объяснения на месте. И старайся не шуметь.

Пригнувшись так, что подбородок едва не касался коленей, мы поспешили уже хорошо знакомой дорогой. К самому краю обрыва, где вчера я провел бо́льшую часть времени, наблюдая за долиной. Там собрались уже все. И все они старательно всматривались в даль. Проследив за их взглядами, я понял, что пристального внимания удостоилась одна из скал, которых в долине хватало. Не самая высокая и крутая, она расположилась чуть наособицу, ближе к ведущему на Вокзал проходу, чем к нам, пусть и не намного. Но что с ней не так?

— Гвайзел! — потрясенно прошептал я некоторое время спустя.

Часть соседней скалы тоже поросла кустарником, но даже если бы она полностью была голой, гвайзелу не составило бы большого труда на ней спрятаться, настолько его окрас подходил к цвету камней. Ему вообще легко раствориться где угодно: в зелени леса, на камнях, на выгоревшей от солнца траве… Природа дала ему шкуру такой расцветки, что любой камуфляж — цифровой, растительный, да мало ли какой еще! — проигрывал ей с разгромным сухим счетом. Ну разве что на снегу он был бы заметен издалека, но где тут его возьмешь, снег? Хищник лежал неподвижно, и лишь его голый, чем-то похожий на крысиный хвост мелко подрагивал. А может, такое впечатление создавал раскаленный, несмотря на раннее утро, воздух.

— Ты внимательней смотри!

Я мог поклясться, что голос Гудрона едва заметно, совсем чуть-чуть, но дрогнул. И было от чего.

— Так там их два?! — Я разглядел вверх по склону, где кусты росли чаще, еще одного.

— Три, Игорь, три! — сказал Слава.

Никогда бы не подумал, что всего несколькими короткими словами можно выразить столько эмоций сразу. И тщательно скрываемый страх, и какую-то обреченность, и беспомощность, и надежду, что все обойдется, и растерянность, и что-то еще.

— Может, с другой стороны есть еще? — севшим голосом предположил Гриша. — И мы их просто не видим?

— С противоположной уклон вообще отрицательный, — не согласился с ним Янис. — Не везде, но подняться там сложно даже гвайзелу.

— А что, они и по скалам умеют лазать? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил я.

— Умеют, Теоретик, еще как умеют! — ответил Гриша. — Да так умеют, что не дуй ветерок прямо на нас, эти твари давно уже к нам в гости пожаловали бы! Наше счастье, что нас еще не учуяли.

После его слов скала, на которой мы находились, перестала казаться мне надежным убежищем. Я даже невольно оглянулся — вдруг есть и еще один и он успел незаметно к нам подобраться? — и наткнулся на понимающий взгляд Яниса.

— После полудня направление ветра обычно меняется, — сказал Гудрон. — Одна надежда, что до этого времени они сделают свое дело и уберутся.

— Какое еще дело?

— То самое. Ты что думаешь, они на скалу залезли, чтобы на солнышке погреться? Явно они на людей охотятся! На тех, кто охотится на нас. Вот было бы замечательно, если бы они их сожрали и ушли отсюда, не заметив нас!

— А если они на Вокзал отправятся?

— Не должны. Вокзал — это оазис. А если все же туда пойдут, людей там много, отобьются. Понятно, что жертвы будут, не без этого. Главное, чтобы ими не стали мы. Тут ведь еще вопрос интересный: как гвайзелы умудрились здесь оказаться? Оба входа в долину контролируются. Есть и еще какой-то?

— А не сами ли мы их сюда привели? — сказал до сих пор молчавший Грек.

— Считаешь?!

— Предполагаю. И не связано ли это сами знаете с чем? По нашим следам они сюда и пришли.

— Предположить можно все что угодно, — не согласился с ним Гудрон. — Мы по воде больше часа брели. Непременно след должны были сбить.

— Это мы так думаем, что должны были. Ладно, все это лирика. Главное, они здесь, и нам нужно принять решение.

— А что тут решать? — не давая Греку высказаться, перебил его Гриша. — Просто ждем. И молимся, чтобы эти твари нас не унюхали.

— Сноуден, что-то я раньше не замечал твоей набожности. — Несмотря на всю серьезность ситуации, Гудрон и тут не стерпел.

— Станешь тут… набожным, — буркнул тот. — В падающем самолете атеистов нет.

— Не очень-то мы пока и падаем.

— Это только пока.

Я представил, как меня мертвого, а возможно, еще живого, жрут гвайзелы. Только не это! Погибнуть — другое дело. Но чтобы закопали. Хотя и там черви съедят. Но черви всех без исключения едят. И все равно не хочу, чтобы именно гвайзелы. Наверное, дело в том, что именно человек — вершина пищевой цепочки, и это ему положено жрать все, что только съедобно. А тут его самого сожрут, как обычную овцу. Непорядок. Жаль, что гвайзелы этого не понимают. Пойти им и объяснить? Так, а если в итоге всех сожрут черви, не они ли и являются вершиной той самой цепочки? Сложный вопрос, по-настоящему философский.

— Чего лыбишься, Теоретик? Не самое подходящее время нашел!

Мне действительно не удалось удержаться от улыбки. Гудрон полностью прав: не та сейчас ситуация, чтобы рассуждать о сущности бытия. А тот уже успел обратиться к Греку:

— Георгич, так что хотел сказать-то? Может, попытаемся смыться отсюда по-тихому, пока им до нас дела нет? — И сам же себе ответил: — Нет, не получится незаметно.

— А хотел я сказать, вернее, спросить вот что. Что будем делать в том случае, если гвайзелы на них нападут? Отсидимся в сторонке или попытаемся помочь с ними справиться?

Вот уж у кого лицо оставалось непроницаемым, так это у Грека. Как маска. И цвет обычный. Наверное, потому он и главный. А не Гриша. Или даже Янис. Который как будто бы тоже выглядит спокойным, но покусывает нижнюю губу, чего раньше за ним не замечалось.

Вокзал оказался действительно вокзалом. Постройки эпохи Сталина, вспоминая которого Гудрон всегда называл его Иосифом Виссарионовичем. С немалой долей уважения, должен заметить. С моей точки зрения — полностью им заслуженной. Такие вокзалы обычно строили где-нибудь в глубинке, но со всеми признаками присущего архитектуре того времени монументализма. На века, так сказать.

«Вокзал здесь, а паровоз в Фартовом», — вспомнив, улыбнулся я.

Было понятно, что здание вокзала перенеслось с Земли. Перенеслось не полностью, поскольку одно крыло оказалось отрезанным. Ровненько так, как будто по нему прошлись лазером или чем-то еще. Я специально подошел поближе и даже провел по срезу ладонью. Та скользила по нему как по стеклу. Или отполированному металлу. На срезе даже блеск присутствовал. И все это напоминало разрезанную наискосок дверь в той самой девятиэтажке, которая повстречалась нам по дороге сюда и в связи с которой у нас возникло столько надежд.

Здание вокзала располагалось в центре поселка, и вокруг него где теснились, а где стояли поодаль друг от друга разномастные постройки. Частью добротные, из тщательно ошкуренного бревна, в большинстве своем сложенные «в лапу». Но попадались и откровенные лачуги. Та же картина, что и в Фартовом. Правда, здесь было заметно чище. С одного взгляда можно определить, что за порядком на Вокзале следят. В той самой степени, в которой за ним вообще можно следить в подобного рода местах.

Сам Вокзал, как поселение, по периметру был огорожен высоченным частоколом — каждое заостренное на конце бревно длиной метров семь-восемь. И сторожевые вышки присутствовали. На них мне никого не удалось обнаружить, но это совсем не означало, что там никого нет. Добавить ров снаружи — и ни дать ни взять форпост средневековой цивилизации на землях, заселенных воинственными дикарями. Но рва не было.

Зато над воротами алела яркая, выполненная крупными буквами надпись: «Территория терпимости». Вспомнив, что когда-то публичные дома назывались еще и домами терпимости, я невольно усмехнулся. Это что же получается, все поселение — один сплошной бардак?

— Зря смеешься, Теоретик, — тут же отреагировал на мою ухмылку Гудрон. — Вокзал — действительно особая территория.

— И в чем же его особенность?

— Тебе что, раньше не говорили? — Похоже, Гудрон по-настоящему удивился.

— Нет. Разговора об этом не заходило.

— Ну тогда слушай. — Мы успели войти в само поселение и теперь шли улицей, в конце которой виднелся и сам вокзал. Народу хватало, а вместе с ним и шума, и потому Гудрон говорил громко, чтобы я мог разобрать каждое слово. — Тут ведь какая история… Внутри Вокзала категорически запрещено сводить старые счеты. Категорически. А тому, кто этот запрет нарушит, наказание одно — смерть. Пусть он будет хоть трижды прав. Вот тебе живой пример для наглядности. Грек и Ероха — злейшие враги. По крайней мере, были ими до последнего времени. Хотя с этим не до конца еще понятно. Но не суть. Суть в том, что, если они бы встретились здесь, им и в голову не пришло бы палить друг в друга. Потому что победителя не будет. По причине, которую я тебе уже объяснил. За периметром — пожалуйста! Но не внутри. Вокзал — единственное место, где действует такой закон. Причем действует неукоснительно, невзирая ни на что. Так что если у тебя с кем-нибудь возникнут проблемы, даже не вздумай хвататься за ствол. Поверь мне, ты своего врага ненадолго переживешь. В лучшем случае на несколько минут. И то если повезет. Теперь понятно?

— Понятно. А если нападение? Каких-нибудь тварей? — вспомнил я события, произошедшие в Шахтах. Хотя мог бы и не спрашивать: на кого ни взгляни, обязательно с оружием.

— Если нападение, тогда другое дело. Хотя их тут и не бывает — оазис.

— А если просто кому-нибудь в морду дать? — продолжал допытываться я. Ведь может случиться и так. Иные, особенно в пьяном виде, другой разговор и не понимают.

— Теоретик, я уже тебе объяснил: абсолютно все разборки за периметром. Снаружи можешь стрелять, взрывать, резать ножом, грызть зубами… делать все, что только в голову придет. Но не внутри. За «просто в морду» тоже гарантированно жизни лишаются, бывали случаи. Чтобы не создать прецедент. В общем, будь паинькой.

Самого Гудрона представить паинькой весьма и весьма сложно, но я кивнул: буду.

Гриша смотрел так, будто пытался понять, что же отличает меня от него самого, Грека, Яниса и остальных? Я и сам хотел бы это знать. Гудрон же продолжал восторгаться:

— А эмоции от него какие! «Борис, все у тебя будет хорошо, даже отлично. И нет в такой в жизни ничего такого, за что должно быть по-настоящему стыдно, — это ты сам себя каждый раз накручиваешь». Игорь, сделаешь еще один такой же? Сделаешь?

Гудрон смотрел на меня с такой надеждой, что я невольно кивнул. Проблема в другом: смогу ли все повторить? Черт его знает что думал и чувствовал, когда заполнял этот жадр. Вероятней всего: «Да отвяжитесь вы от меня наконец!» Или что-то другое, чего уже не вспомнить.

— Можно? — попросил я у Грека камень, который тот с самым мечтательным видом держал в руке.

Все остальные выглядели совсем не так, какими я привык их видеть. Вечно угрюмый, будучи трезвым, Гриша Сноуден улыбался каким-то своим мыслям. На лице Славы тоже была улыбка. Впрочем, как и у Яниса. Грек молча отдал мне жадр. Но как я ни сжимал его, ничего так и не добился. Ни малейших эмоций. И уж точно ничего такого, отчего можно было бы улыбаться вместе со всеми. Вероятно, он все-таки иссяк. Я вернул жадр Греку. Он — старший, пусть он им и распоряжается. Уничтожит его, бросив в костер, а горят они замечательно. Просто выбросит или прибережет на какой-нибудь случай.

— Ну что, оценил сам? — поинтересовался Гудрон.

— Не успел, — помотал головой я. — Он иссяк.

— Кто иссяк? — не понял Грек.

— Жадр, кто же еще?

— Как так? Как будто бы в нем еще много было. — Он сжал его в кулаке. — А ну-ка попробуй вот этот!

Грек извлек из кармана разгрузки другой жадр, чтобы протянуть его мне. С ним повторилась та же самая история.

— Игорь, ты что, действительно ничего не чувствуешь?! — Изумления в голосе Грека хватало с избытком.

— Нет. А что можно почувствовать из пустых жадров?

— В том-то все и дело, что они оба полные. Оба!

— Слышал я о таком, — кивнул Гриша после того, как убедился, что оба жадра полные. — Думал, бредни. Ан нет, оказывается, правду люди говорят.

— Да уж, Игорь, не повезло тебе в этом смысле, — с каким-то даже участием сказал Янис. — Иной раз без этой штуки совсем никуда. Помнится, пулю в бедро получил. Еще и кость оказалась задета. Благо была у меня парочка жадров, и я их вместо анестезии использовал. Не знаю даже, как без них и выкрутился бы: в живых один из всех остался, а до ближайшего поселения сутки ходьбы оставались, причем на здоровых ногах. Но ты не унывай! Как говорится, за все в этой жизни необходимо платить. Если что-то тебе дано, наверняка что-то другое изымается, как в твоем случае, — философски закончил он.

— Ты и впрямь не дрейфь, Теоретик! — хлопнул меня по плечу Гудрон. — Вскоре пикселей у тебя немерено будет. И купишь ты на них все те удовольствия, которые только можно купить. А уж мы постараемся, чтобы ты пулю ни в бедро, ни, не дай бог, в голову не получил, будь уверен!

Дрейфить я даже не думал, размышляя о другом. Тогда в Шахтах, держа в руке Юлин жадр, что-то ведь чувствовал? И куда все это делось сейчас? А может, дело совсем не в жадре, а в ней самой? В красивой девушке, которая сидела так близко, что касалась тугим бедром? Чудесном запахе ее волос? Волнующей ложбинке в вырезе ее платья? Ее славных коленках, которые так хотелось погладить? Или вот в этом: будет у нас с ней что-нибудь, нет?! Мои собственные эмоции в тот момент хлестали через край, так что, наверное, и жадр был совсем ни при чем.

— Ну что, настала пора окончательно расставить все точки над «i». — Сейчас Грек был снова похож на самого себя, и лишь изредка черты его лица на какие-то доли мгновения смягчались.

Помог, непременно помог ему заряженный мною жадр. Возможно, теперь он перестанет просыпаться посреди ночи из-за того, что ему в очередной раз приснились лица тех парней, которые погибли. Погибли, потому что он не мог не исполнить приказ. Если потребуется, наполню ему еще. Как успел их наполнить три, и все они оказались такими же, что и первый. И голова после этого не болит. И не тошнит, и в обморок падать не собираюсь. Правда, в сон клонит. Но только потому, что мы успели пообедать.

Тут ведь выяснилась еще какая штука. Да, жадр впитывает эмоции. Ровно столько, сколько способен в него вложить тот или иной жадреист. Нет, лучше все-таки эмоционал. Вот только никто из них не может вложить в него по собственному желанию веселое настроение, отвагу, что-то еще. Жадр просто заполняется, и все.

А уже тот, кто сожмет его в кулаке, получит то, что больше всего ему нужно в данный момент. Каждый получит свое. Кто-то — отличное настроение. Кто-то — уверенность в своих силах. Кто-то — избавление от боли, и совершенно не важно, какой именно, физической или душевной.

Нет, жадр не излечивает окончательно. Но позволяет хотя бы на время снять камень с души. Камень, из-за которого люди ходят на исповедь к священникам, посещают психотерапевтов. Или даже пьют, чтобы, пусть и в пьяном угаре, хотя бы на время перестать чувствовать его тяжесть.

Плохо только одно: кто бы помог мне самому? Папа всегда хотел, чтобы я связал свою жизнь с армией. Как связана она была у него самого, у его отца, деда, прадеда. Я же себе такой жизни совершенно не представлял и потому отказывался категорически. Единственный сын. А потом его не стало. В очередной командировке за рубежом, куда послала его родина. В одной из тех точек, где всегда горячо. Это и есть мой личный камень. Возможно, кому-то все покажется смешным, но не мне. Ведь помириться мы так и не успели.

— Ну так что, Теоретик, у тебя было время обо всем подумать. Решение не переменил?

— Нет. Устраиваете полностью, — кивнул я. — И даже более того. Можете даже не сомневаться.

— Борис, — обратился Грек к Гудрону, — что там за местечко, о котором ты намекал? Где оно находится, что собой представляет? Долго до него добираться? Сдается мне, те, кто присутствовал при разговоре с Федором, давно уже языки распустили. Так что не мешало бы нам поторопиться, чтобы молву опередить. Так будет проще обустроиться на новом месте. Пока слухи туда дойдут, у нас уже все будет готово.

Все это замечательно. Надежное местечко, где меня никто не сможет достать. Пиксели горой, вино рекой, женщины табунами. Так, что тут еще имеется, как выразился Гудрон, из доступных удовольствий? Единственное «но».

В этом мире нет других людей, кроме тех, у которых на душе присутствует тот самый камень. Иначе они не угодили бы сюда. А сам мир тот еще. Если не ад, то непременно один из его филиалов. Так вот, наполнить жадр мне абсолютно ничего не стоит. Причем наполнить так, что они до сих пор по очереди держат тот, который наполнился первым, а он все не иссякает и, судя по всему, долго еще не иссякнет. И после этого я не падаю в обморок, не бьюсь в конвульсиях, меня даже не тошнит. Так почему люди должны платить за их наполнение так много? Почему они вообще должны платить?

Все это так, но как бы мне до вас достучаться? Вон какие вы все оживленные! Скоро для всех вас наступит новая жизнь! Но попытаться все же стоит. Вы же познали все на собственной шкуре.

— Где находится это местечко? Грек, помнишь Аракчеево урочище к северу от Шахт? — пустился было в объяснения Гудрон, когда я перебил его жестом, и он послушно умолк. Вернее, торопливо сказал: — Игорь, что хотел?

«Так, с чего бы начать?»

— Зная Теоретика, так и думал, что он предложит нечто подобное, — едва только выслушав, заявил Гудрон. — Ну и как ты себе все это представляешь? Будешь подобно Иисусу ходить из поселения в поселение и излечивать всех без разбору? Ну и долго ты протянешь? Да тебя во втором по счету замочат! Ладно, пусть в третьем. Ты же им весь рынок обрушишь! Особенно в свете того, что их жадры в сравнении с твоими как детский палец и бычий член. Ну и кто это потерпит? Нет, под такое я не подписываюсь. Не потому, что моральный урод, просто смысла нет. Тебе же целый батальон охраны понадобится. А кормить его чем собираешься?! А снаряжать?!

— Не знаю, — признался я.

Не то чтобы об этом не думал… просто выхода не нашел.

— Нет, он все правильно говорит, — подал голос Гриша, и я уже подумал, что он полностью поддерживает Гудрона, когда услышал: — Знаете, если бы у меня был такой талант, непременно именно так и поступил бы. И еще мне вспомнился этот, как его там?.. Флеминг со своим пенициллином.

— Он-то здесь при чем? — удивился Гудрон. — Там совсем другая история.

— Как будто бы и ни при чем, — согласился Гриша. — Только не по-человечески это, зарабатывать на чужом горе.

— На каком горе?! — взъярился Гудрон. — Вокруг страшный голод, у нас хлеба бездонные закрома, а мы, вместо того чтобы накормить людей, пользуясь случаем, назначаем огромные цены?! Если разобраться, жадр — роскошь, лакомство. И без него можно прожить. И если так, будь добр, оплати за него как положено!

— Ты не прав, Борис, — не согласился с ним Янис. — Жадр не роскошь, скорее лекарство. Суди сам. Болит у тебя что-то — ты берешь его в руки. Тяжело на душе — тоже без него не обойтись. Тоска или страх одолели — и тут он помощник. Подержал, и вроде отпустило, дальше жить хочется.

Молчали Слава с Греком. Ну и я тоже. Но если мое молчание хоть как-то оправдывалось — мною сделано предложение, и остальные его обсуждают, — то их молчание было совсем непонятно.

— Я ведь как сюда попал, — разоткровенничался Гриша. — Депрессия у меня была, тяжелая такая. Больше чем полжизни прожил, а чего в ней добился? Глава клана «Бесславные ублюдки»?! Где я бывал? И что видел? Кроме опостылевшей работы, за которую платят копейки? И тесной квартиры в хрущевке, где одна радость и та виртуальная? Водкой себя лечил. Только когда она в таких случаях помогала? Словом, мысли о петле все чаще мою голову посещали. Навязчиво так. Слава богу, до этого не дошло. Но как результат — вот он я тут, здравствуйте!

— А меня из нее вовремя вынули, — неожиданно признался Гудрон. — Вот так.

Все ошарашенно молчали. Гудрона, всегда такого жизнелюбивого, и вдруг из петли?! Интересно, что же у него такое за душой? Но тот делиться не стал.

— Ну, у меня до нее дело не дошло, и даже мыслей не было, — начал Янис. — Только от этого нисколько не легче. Все думаю: ну крутани я руль чуть правее и не тормозни так резко, глядишь, машину бы не занесло и ничего бы не случилось. И ведь трезв был как стеклышко, и не гнал! И «скорая» буквально через несколько минут приехала. Вы даже представить себе не можете, какие у нее были глаза! Она словно спрашивала: «За что?! За что меня так?!» А потом — раз! — и как будто потухли. Суд меня полностью оправдал, мол, сама она виновата. Переходить проезжую часть необходимо в положенных местах, а не бросаться из-за автобуса. Но мне-то самому как себя оправдать?! Ведь наверняка я смог бы тогда что-нибудь сделать! А-а-а! — Он отвернулся от всех и только потом добавил: — Лишь жадр и дает успокоение. И еще вот что скажу. Знаю я, у многих припрятаны пустые жадры, и они рады бы их заполнить, но не на что. А у кого-то их полных немерено. Все как всегда.

Помолчали снова. Затем Гриша сказал:

— Наверняка ведь вся эта хрень, которая нам спокойно жить не дает, с мозгом связана. Проф, ведь точно сможешь объяснить, отчего и как?

— Конечно, смогу, — охотно кивнул Слава. — Только толку-то от всех моих знаний, если я здесь, с вами?

— Теоретик, а ты в связи с чем сюда попал? — поинтересовался Гудрон после еще одной паузы, когда каждый думал о своем.

— В маршрутке за проезд не заплатил, совесть потом замучила, — буркнул я.

«Какое вам дело?! Не хочу об этом говорить. Тут ведь еще что. Получается, я могу вам помочь, а вы мне — нет. И никто другой не сможет».

— Да ладно тебе. Не хочешь говорить — не говори.

Гудрон злиться не стал, хотя еще утром не преминул бы. С другой стороны, возможно, он посчитал, вся моя нервозность вызвана тем, что в любой момент мне в голову может прилететь пуля хотя бы из тех кустов, что растут на краю пустоши, и даже бундесверовская каска из многослойного кевлара не спасет.

— Давайте уже окончательно определимся, что и как, — предложил Гриша. — Проф, ты что молчишь?

— Думаю.

— О чем?

— О том, что, окажись я жадреистом вместо Игоря, пришла бы мне в голову такая мысль, которую он озвучил? Спрашиваю себя и не нахожу ответа. И еще вспоминаю слова одного человека, который сказал, что, угрожай нашему миру нечто ужасное, не прилетит к нам на помощь мужик в красных плавательных трусах поверх синих лосин и всех нас не спасет. В этом случае только мы сами и сможем его спасти. При условии что каждый станет чуточку добрее и терпимее к другому. И если перестанет ценить деньги превыше всего остального.

— Это значит, однажды миру точно настанет хана, — ухмыльнулся Гудрон. — Но мы как будто бы не мир спасать собрались. По существу есть что сказать?

— По существу я не против.

— В общем, все высказались. Грек, осталось только тебя выслушать.

— Так, парни, я тоже выскажусь по существу. Прежде всего, нам необходимо унести отсюда ноги, и сделать это как можно быстрее. Место там точно подходящее?

— Уверен в этом, — кивнул Гудрон.

— Так вот, для начала нужно туда добраться. Игорь, ты понимаешь, что предстоят немалые расходы и твоя благотворительность в первое время станет совершенно ни к месту? Тем, что у нас есть, твою безопасность обеспечить мы не сможем.

— Понимаю. — Даже в этом мире все стоит денег. И пусть здесь их называют крайне нелепо — пиксели, без них не обойтись.

Хочу я того или нет, но первое время мне придется наполнять жадры за пиксели. Правда, это совсем не означает задирать на них цену. Всегда можно найти компромисс. Например, если у человека пикселей много, то и цена должна быть высокой. И наоборот. Ведь мне это занятие совсем-совсем ничего не стоит. Но не станет ли это сделкой с собственной совестью? Вопрос тот еще.

— Тем проще. Ну а дальше… дальше будет видно. И что тогда время тянуть? Потопали!

И мы в очередной раз «потопали». В какое-то особенное место, где, как уверяет Гудрон, вполне можно обеспечить безопасность новоявленному жадреисту. Я, как и обычно, шел в середине цепочки, размышляя — а правильно ли поступил? Вернее, собираюсь поступить. Ведь теперь у меня появилась реальная возможность собрать достаточное количество пикселей, чтобы открыть портал и вернуться домой. По крайней мере, попытаться его открыть. Ну а вдруг?!

«Ладно, время покажет!» — решил я, совсем не успокоенный этой мыслью. Придет срок, и мне придется встать перед выбором. И даже сейчас понятно, что он будет нелегким. Ну а пока… пока мне нужно просто остаться в живых.

Строка из песни Валерия Ободзинского «Золото манит нас» (из кинофильма «Золото Маккенны»). — Примеч. авт.