Я не любил убивать. Но иногда это было необходимо.

Когда на меня навалился всей своей массивной стопятидесятикилограммовой тушей Жорик — маниак, похититель детей и серийный убийца, — схватил мою шею своими толстыми, мясистыми, похожими на сардельки пальцами и начал душить, я, ни секунды не сомневаясь, всадил ему нож-бабочку в жирное брюхо и бил снова и снова, пока Жорик конвульсивно не задергался, доживая последние мгновения. Только затем я с большим трудом столкнул его тело с себя на холодные плиты пола и сумел выдохнуть.

Жорик был мертв, а я не знал, радоваться мне или печалиться. Преступник наконец пойман и уничтожен, но ни одной его жертвы мне спасти не удалось.

К тому же, по закону, я должен был произвести гражданский арест и тут же позвонить барон-капитану Мартынову или хотя бы начальнику криминального сыска Семенову, тем более что доказательств причастности Жорика к убийствам, заставившим Фридрихсград содрогнуться, теперь хватало с лихвой. Но я этого не сделал, я зарезал его без суда и следствия и ничуть об этом не жалел…

Подвальное помещение, где я обнаружил тайное логово маниака, было завалено многочисленными снимками жертв во всех возможных ракурсах до и после убийств.

В своей жизни я повидал много страшного, но эти карточки с искаженными страданиями детскими лицами даже у меня вызвали спазмы в горле. Нет, гаду, который долгие годы успешно притворялся добряком-дагеротипистом, а на деле оказался кровавым и жестоким убийцей, еще повезло. Если бы я не сглупил и не дал застать себя врасплох, то мучиться бы ему пришлось куда дольше. Императорский суд до сих пор, несмотря на многочисленные жалобы прогрессивной части сограждан, не отменил пытки как особый вид дознания, только обязал присутствием в пыточной камере доктора, который следил бы за тем, чтобы испытуемый не издох раньше срока. Так что я, по сути, подарил ему легкую смерть, за которую он должен быть мне благодарен.

Я поднялся на ноги, брезгливо поглядывая на труп. Этот человек, такой жизнерадостный и улыбчивый при жизни, сейчас напоминал сдувшийся бычий пузырь. Смерть заострила черты его лица, от улыбки остался хищный оскал, а крови из ран натекло столько, что вокруг тела уже образовалась изрядная лужа.

К счастью, я запачкался не слишком сильно — кровь вообще плохо отстирывается, а кровь мерзавцев — тем более. Видно, ее состав какой-то особо гадкий.

Я достал переговорник — невероятное изобретение, позволявшее связаться с кем угодно в пределах города при наличии второго такого же аппарата у абонента. Переговорники пока имелись далеко не у каждого — мне аппарат достался в качестве презента от нанимательницы, желавшей в любое время дня и ночи интересоваться ходом дела, — но уж у начальника Департамента полиции на рабочем столе всегда стоял стационарный аппарат. Я знал это точно, так как время от времени связывался с барон-капитаном, чтобы подбросить очередное полено в костер полицейских расследований.

— Мартынов у аппарата! — раздался скрипящий, тяжело различимый за сторонними шумами голос барон-капитана. Начальник ответил быстро: переговорники были еще настолько редки, что ими пользовались только по важным причинам.

— Это Бреннер, у меня труп. Тот самый серийный убийца, которого вы искали. А я нашел. Диктую адрес! Записываете? Малый Липовый переулок, дом пять, подвальное помещение, вход со двора. Как поняли?

Мартынов молчал, переваривая услышанное. Только хрипы и неясные посвисты раздавались в ответ. Нет, создателям аппарата еще работать и работать…

— Бреннер, — наконец заговорил барон-капитан. — Если это какая-то шутка с твоей стороны, то я…

— Да какие могут быть шутки?! — возмутился я. — Меня наняли искать, я расследовал и нашел. Все доказательства на месте. Высылайте криминальный сыск, я не намерен сидеть здесь до конца дня.

— Смотри мне! — угрожающе прохрипел Мартынов и отключился.

Барон-капитан не обладал чувством юмора, поэтому крайне не любил шутников, а уж меня выделял особо. И что уж скрывать, время от времени наши интересы сталкивались, так что он вполне мог ожидать с моей стороны любой пакости…

Я неспешно обошел подвал, оглядывая стеллажи с толстыми конвертами, в которых находились дагеротипные снимки жертв и некоторые личные вещи несчастных, бережно хранимые Жориком. В центре помещения стоял широкий пыточный стол со свисающими с двух сторон кожаными браслетами-захватами и ремнями креплений, которыми маниак надежно фиксировал свои жертвы перед тем, как приступить к делу. На столе грудой валялись старые пластинки, а патефон стоял на передвижной тележке чуть поодаль. Там же, аккуратно, в рядок, были выложены медицинские инструменты. И самые дикие крики не могли пробиться наружу из той части подвала, где негодяй оборудовал зал для желающих сделать снимок-другой на память.

Мне очень повезло, что я наткнулся на это логово. Вышло все случайно, поэтому я не захватил с собой оружия, кроме ножа, всегда лежавшего у меня в кармане.

До приезда группы оставалось не меньше четверти часа, как бы они ни спешили. Если воспользоваться одним из пяти новеньких мехвагенов, недавно поступивших в ангар Департамента, то можно сэкономить минут пять-шесть, но Мартынов мехвагены берег, не разрешая портить их попусту. А тут куда торопиться? Труп уже не сбежит, как и я. Можно прибыть и по старинке, на полицейской карете.

Позади внезапно раздался странный шорох, от которого у меня мороз по коже побежал. Я резко обернулся и замер на месте.

Мертвец уже не лежал там, где я его оставил. Он успел подняться и медленно шел прямо на меня, слегка шаркая ногами по каменному полу.

Кровь из брюха у него больше не текла, зато вместо нее на пол капала изумрудная слизь. Бессмысленные глаза Жорика были широко распахнуты. Зрачки невероятно расширились и почернели.

Существо вытянуло руки и вновь зашаркало вперед, всем своим видом напоминая классического зомби, каких изображают иллюстраторы в бульварных книжонках. В мистику я нисколько не верил, поэтому вновь вынул нож и замер, выжидая. Сумел убить его один раз, сумею и во второй.

— Э-э-э!.. — вдруг протяжно затянуло это нечто, потом замолкло, словно испугавшись звуков своего голоса, но тут же продолжило с новой силой: — Э-э-э!..

Движения его стали быстрее, осмысленнее. Изумрудная слизь почти перестала сочиться из ран, зрачки постепенно приходили в норму. Еще чуть-чуть, понял я, и мерзавец воскреснет окончательно. А этого допустить я не мог.

Перестав сомневаться, в два прыжка я оказался рядом и вновь погрузил нож по самую рукоять в его необъятное пузо.

— Э-э-э?! — недовольно провозгласил он и попытался ударить меня, но я ловко увернулся и вновь ткнул его ножом, а потом еще и еще раз, снова и снова, стараясь уничтожить наконец эту тварь, которая человеком не являлась.

Вновь потоком хлынула кровь, на этот раз вместе со слизью. Жорик упал на одно колено, но все тянул и тянул ко мне руки.

Раскладной нож-бабочка — он же балисонг — незаменимая вещь в любых сложных ситуациях. С десятого удара я наконец зацепил какой-то жизненно важный орган этого существа. Упырь повалился лицом вниз, в последний момент чуть было не схватив меня за щиколотку. Очередные конвульсии возвестили о том, что я вновь победил в бою. Вот только надолго ли?..

На этот раз я действовал иначе. Пока это затихло без движения на полу, я быстро освободил пыточный стол от всего лишнего и, собравшись с силами, сумел водрузить его грузное тело на гладкую металлическую поверхность. Руки и ноги закрепил браслетами, а саму тушу пристегнул вдобавок двумя ремнями. Теперь даже если тварь вновь очнется, то уже не сумеет пошевелиться. А там и группа Семенова прибудет. Они и так отчего-то задерживались. По моим подсчетам, группа должна была появиться несколько минут назад.

На этот раз я полностью сосредоточил свое внимание на маниаке, поэтому не пропустил момент, когда через пару минут он опять открыл пожелтевшие глаза, а по телу его пробежала волна легкой дрожи. Но ремни и браслеты держали крепко, и все, что Жорику оставалось, это слегка взволнованно повторить:

— Э-э-э!..

— Лучше помолчи, — посоветовал я, на всякий случай все же чуть отступив назад. — Все равно не поможет. Сейчас прибудет кавалерия, и ты отправишься в кутузку. А оттуда, знаешь ли, не так просто выбраться! Так что успокойся и прими свою судьбу.

Маниак замолк на некоторое время, но я видел, как перекатываются под толстым слоем жира его мышцы. Он собирался с силами, и мне это очень не нравилось.

— Замри и не двигайся! — приказал я. — А то опять порежу! Я могу тебя резать долго, мне это доставит удовольствие. Если же вдруг станет противно, то я тут же вспомню лица всех тех детишек. Я все их помню, до последнего. А ты их помнишь?

— М-э-э-э-н-э-э и-и-идти-и-и! — с трудом выговорил Жорик.

— Куда это ты собрался? — искренне удивился я. Даже от дважды трупа я не ожидал такой откровенной наглости. — Лежи и не дергайся!

— На-а-адо-о-о-о и-и-идти-и-и! На-а-адо-о-о-о! Ты-ы-ы не-э-э по-о-он-и-ма-а-а-е-э-эшь!

Я промолчал. Еще не хватало вступать с убийцей в пререкания. Он тоже умолк, закрыл глаза и глубоко задышал.

Надо сказать, в подобную переделку я попал впервые. Нет, преступников я ловил и раньше, да и убивал многих собственными руками, что уж скрывать. Но вот чтобы они после этого воскресали, да еще два раза кряду, такого прежде не случалось.

Жорик затрещал. Я сначала и не понял, что происходит. На мгновение я испугался, что не выдержали ремни и он сейчас освободится от оков, а мне вновь придется бить его ножом.

Но дело оказалось в другом. Трещали не ремни, трещало само Жориково огромное тело, трещало и расходилось, словно по слабым швам.

Просторная пестрая, заляпанная кровью рубаха, в которую он был одет, лопнула на груди, и обнажилось тугое, как барабан, круглое пузо. От пупа до грудины чернела темная линия надреза, а по бокам я увидел следы своих ударов, уже почти заросшие и зажившие.

Вот по этой-то линии туша и расползалась, открывая моему взору свое омерзительное содержимое.

И вдруг, в одно мгновение, произошли сразу три вещи. Во-первых, туша наконец окончательно разошлась, во-вторых, в тот же миг у Жорика лопнула голова, забрызгав все вокруг серо-розовыми мозгами и кровью, а в-третьих — из недр мертвого тела появилось странное существо.

Внешне оно напоминало человеческий хребет с восемью конечностями. Там, где у обычного человека находится крестец и копчик, у этого создания была маленькая заостренная голова с узкими глазками и маленьким хищным ртом. Четыре конечности служили ногами, а четыре оставшиеся заканчивались острыми крюками-захватами.

Все это я заметил как-то сразу, успев бросить на создание лишь один-единственный взгляд, потому как в ту же секунду оно сорвалось с места и стремительно бросилось к выходу.

Я кинулся следом, но поскользнулся в растекшейся на полу луже, упал и сильно ударился головой. Прошло с полминуты, пока я наконец не пришел в себя и не попытался подняться, но при этом все время скользил.

Существо между тем давно скрылось в соседнем зале, где находилось рабочее помещение.

Я барахтался на полу, пытаясь обрести равновесие, весь перепачканный в крови и слизи, ошарашенный и потрясенный, с ножом в руках, а на столе с распахнутой настежь грудной клеткой и свисающими лентами кишок лежало распотрошенное тело без головы и хребта, закованное в браслеты и зафиксированное лентами-захватами. В этот самый момент раздался топот и в подвал, воинственно ощетинившись ручными пулеметами, влетела группа быстрого реагирования.

Бойцы тут же рассредоточились по залу, наведя на меня оружие. Но я их прекрасно понимал. Не каждый день удается лицезреть столь мрачную картину, достойную кисти художника-сатаниста.

Все, что мне оставалось, это нервно засмеяться, надеясь в глубине души, что меня не застрелят прямо тут, на месте.

Но глава криминального сыска — риттер[1] Семенов — вовремя узнал меня. Повинуясь его жесту, остальные опустили оружие, впрочем сделав это медленно и с явной неохотой.

— Бреннер, опять ты в своем репертуаре! — Семенов недовольно покачал головой, а я в это время попытался встать, хотя ноги отчаянно скользили, разъезжаясь в изумрудно-красной жиже.

— Вот честное слово, хоть убей меня, я ни в чем не виноват!

Семенов лишь недоверчиво взглянул на меня и вновь покачал головой.

— Посмотрим, что на это скажет барон-капитан. Умойся сначала, а то вид у тебя тот еще… ты едешь с нами!..

— …Джордж Лири Уорфилд, он же Джордж-Сделай-Снимок, он же Жорик, уроженец Островного Королевства, эмигрировал в Руссо-Пруссию пять лет назад. Проверялся эмиграционными службами, но ничего порочащего обнаружено не было. Зарабатывал на жизнь изготовлением дагеротипов. Не женат, детей нет. В полицейских сводках не фигурировал. Имеет два счета: в Первом Национальном Руссо-Прусском банке и в филиале банка «Корона». Номера счетов… Выписки… И зачем вы, Бреннер, убили этого человека, более того — фактически расчленили его? Неужели не могли дождаться группу Семенова?!

Никогда прежде я не видел барон-капитана в таком гневе. Усы его топорщились, словно наэлектризованные, губы сжались в тонкую линию, он то и дело стучал кулаком по столу, а глаза метали молнии. В общем и целом Мартынов сейчас представлял собой фигуру весьма грозную, вот только я не находился в его подчинении, да и вообще ни в чьем подчинении, кроме своей воли и разума, поэтому мог легко проигнорировать любые выкрики и постараться прийти к разумному компромиссу.

— Понимаете ли, Роберт Константинович, у меня не было выбора. Он напал на меня и намеревался убить!

— Привязанный к столу? — изумленно приподнял левую бровь Мартынов. — Убить? Не кажется ли вам, Бреннер, что вы что-то недоговариваете?!

Он был абсолютно прав. Я ничего не рассказал ему о существе, вылезшем из тела Жорика. Во-первых, барон-капитан все равно бы не поверил, а во-вторых, я и сам до сих пор не был уверен, что все произошедшее мне попросту не привиделось. Хотя факты говорили об обратном. Нет, для начала дайте время мне во всем разобраться, а потом требуйте отчета. Тем более что я вам, господа полицейские, и не подчиняюсь вовсе. А средства на оплату своих привычек добываю исключительно собственным умом и силами. Поэтому нечего пытаться загнать меня в угол и давить. Нет уж, лучше оставьте меня в покое!..

— Хорошо. — Мартынов внезапно сменил угрожающий тон на ласковый, что заставило меня насторожиться еще сильнее. — Я понимаю, вы, Кирилл Бенедиктович, попросту не совладали с эмоциями. Это логично и естественно. Маниак пойман, доказательства, как говорится, налицо… Знаете, я бы тоже не сдержался… Все эти убиенные детки… Порезал бы мерзавца на ремни! И правильно, что вы так поступили. Пусть не по закону, но по совести! Напишите чистосердечное признание, и я отпущу вас домой. Только пообещайте не покидать пределы Фридрихсграда, пока все не успокоится. Слово офицера! И на суде скажу, что вы выступали в качестве нашего агента. А то, что убили мерзавца… так кто бы сдержался?! Устраивает?

Я осознавал, что положение у меня угрожающее. Застигнут на месте преступления, с оружием в руках. Кто поверит в странное существо, сбежавшее за минуту до появления сыщиков?.. Никто, и будут правы. Я бы на их месте тоже не поверил.

— Да, — вынужденно кивнул я. — Давайте бумагу.

Мартынов подвинул ко мне стопку листов и чернильницу, но сам не отрываясь смотрел мне в лицо. И, когда я начал писать, не выдержал:

— Бреннер, послушайте, я вас давно знаю, вы кто угодно, но не хладнокровный убийца. Даже в подобном экстраординарном случае. Но и меня поймите, я вас и сейчас-то отпускаю исключительно потому, что уважаю, как бывшего солдата, прошедшего огонь и воду. Много наших тогда полегло, а мы устояли… А сбежите, так и у меня голова полетит. Верите?

— Верю! — буркнул я, старательно выводя готические буквы чертова дойчева алфавита.

— Постарайтесь уж, — вполголоса добавил барон-капитан, наблюдая за тем, что я пишу, — не подвести меня…

Я только кивнул, понимая, что Мартынов убежден в том, что маниака убил я. И все его чувства и двадцатилетний опыт службы в полиции приказывали ему сунуть меня в камеру и держать там взаперти. Но он еще помнил, как во время войны мы выбрасывались с десантом из дирижаблей, в запечатанных намертво капсулах прямиком в гущу сражения, не зная, что ждет нас там: мгновенная гибель или вечная слава. Нам повезло, мы выжили. Однако боевое братство так просто не стиралось из памяти.

Поэтому я дописал свое чистосердечное признание, в коем поведал, что именно от моей руки погиб убийца, и барон-капитан отпустил меня на все четыре стороны под честное слово бывшего десант-риттера кайзер-императорской армии. Хотя, как известно, бывших военных не бывает. Все мы до сих пор мысленно где-то там, на полях былых сражений…

— Прошу не информировать никого из заинтересованных лиц о факте умерщвления Уорфилда. Это понятно?

Я кивнул, но с небольшим сомнением во взгляде. Понятно мне было все — дальше некуда. Вот только моя нанимательница — графиня С. (полное имя ее я не вправе разглашать — профессиональная этика) должна точно знать, что с этим гадом покончено навсегда.

Снимки ее пропавшего сына я обнаружил почти сразу, роясь в вещах дагеротиписта. Бедная графиня, теперь ей больше не на что надеяться. То, что сотворил с несчастным ребенком Жорик (или же существо, обитавшее в нем), было превыше человеческого понимания. Меня однажды спросили: есть ли что-то в твоей работе, что до сих пор вызывает рвотные позывы? Да, эти снимки несчастного мальчика вызывали у меня рвоту раз за разом, пока я совершенно не обессилел. В тот-то момент, кстати, и подловил меня Жорик, чуть не отправив к праотцам.

— Можете сделать неофициальное заявление в узком кругу, — правильно понял мои размышления Мартынов. — Но не больше! И если этот ваш репортер хоть слово напишет в своей жалкой газетенке — посажу и вас, и его!

Я вновь кивнул, теперь уже без капли неуверенности. Мне невероятно повезло, что это дело держал под личным контролем именно барон-капитан. Окажись на его месте кто-то другой, и я вряд ли отделался бы столь абстрактным отсроченным наказанием. Как минимум — сидеть бы мне за решеткой в ожидании справедливого решения суда. А тут — свобода, пусть условная и весьма ограниченная, но все же… А репортер, о котором он говорил, — мой давний друг и товарищ Грэг Рат, служивший в «Городских новостях» — ежедневном информационном листке, пользовавшемся изрядным спросом у населения.

— Я могу идти?

— Свободны, Бреннер. Пока свободны…

Не успел я покинуть здание, как не к ночи помянутый Грэг выскочил словно чертик из табакерки и, схватив меня за лацкан пиджака, потащил за собой. Я не сопротивлялся, все равно мне нужно было обдумать произошедшее, а лучшего собеседника, чем ушлый репортер, знающий все и обо всех, найти было сложно. Каким образом Грэг успел пронюхать о том, что появились свежие жареные факты, я и знать не хотел — это его работа, а он — лучший в городе.

Мы зашли в ближайший трактир, и Грэг повелительно махнул рукой половому. Тот подскочил к нам, почтительно склонившись, и выслушал заказ. Уже через несколько минут на столе перед нами стоял графинчик с водкой, разносолы и прочая закуска, да в таком количестве, что можно было бы накормить всю группу Семенова, если бы они пожелали присоединиться к нашей трапезе.

Я налил стакан до самого верха и опустошил его одним долгим глотком. Закусывать не стал.

Пищевод обожгло, но тут же пришло облегчение. Рат посмотрел на меня своими умными, хитрыми лисьими глазками из-за круглых очков, но комментировать мое поведение не стал. Себе он налил водки на два пальца, быстро выпил, закусил маринованным помидором, шумно выдохнул и только тогда, чуть откинувшись на спинку стула, спросил:

— Совсем плохи дела?

— Хуже не бывает, — кивнул я, раздумывая, не наполнить ли стакан вновь.

— Сейчас горячее принесут. Вид у тебя — краше в гроб кладут. Подкрепиться надо, а потом домой, в ванной отлежаться, в себя прийти.

— Я его взял.

— Маниака? — Грэг тут же забыл о своем предложении разойтись, вытащил блокнот и карандаш и придвинулся ближе, готовый жадно впитывать каждое мое слово.

— Да. Все получилось случайно. Мне поступила информация, что родители одной из жертв незадолго до похищения заказывали несколько дагеротипов для всей семьи. Вот я и решил переговорить с мастером, узнать, вдруг он заметил в процессе работы что-то подозрительное. Мне бы стоило вспомнить, что и в домах у некоторых жертв я видел свежие карточки, но тогда я не придал этому никакого значения. Дагеротипы заказывают многие, это сейчас в моде. И вот я пришел к нему в ателье с целью задать несколько вопросов…

Я все же налил себе водки, заново воскрешая в памяти недавние события и интерьеры. Стертые ступени, ведущие в подвал, заросший плющом вход с некогда яркой, но сильно уже выцветшей вывеской, первый рабочий зал, заставленный оборудованием, креслами и пуфиками для посетителей, белая фоновая ширма и несколько других ширм, с нарисованными разнообразными пейзажами — заказчикам такое нравится, — тяжелые бордовые портьеры до пола, разделявшие помещение на несколько частей, местами осыпавшаяся лепнина и высокий стул для клиентов. В углу — светоотражатель и штатив с подвижным зажимом, предназначенный для фиксирования головы клиента в одном положении. Но за последний год техника дагеротипирования ушла далеко вперед, и новые аппараты работали быстрее. Уже не требовалось по полчаса сидеть на стуле в одном и том же положении, чтобы снимок удался. Теперь на все хватало пять-семь секунд, а такое мог выдержать даже ребенок. Поэтому появилась мода и на детские карточки.

Грэг терпеливо ждал, не мешая мне вспоминать.

— Дверь оказалась открыта, хотя внутри никого не было. Я решил подождать владельца и между делом обошел помещение. Там-то, за дальней ширмой, я и обнаружил скрытую от случайных взоров секретную дверь…

— Кира, зная тебя, готов биться об заклад, что ты не смог пропустить подобное.

— Не смог, — согласился я. — Там был хитрый замок, но минут за пять я с ним справился. Стены в том, втором, зале были настолько толстыми, да еще и специально оббиты звукоизолирующим материалом, что даже самые громкие крики и призывы о помощи снаружи слышны бы не были…

Я вновь и вновь воскрешал в памяти жуткий подвал.

— И что ты нашел в том втором зале? — не выдержал Грэг моего затянувшегося молчания.

— Операционный стол, который он использовал для пыток. И десятки конвертов с сотнями, тысячами снимков… а на снимках — дети. Он их пытал, ужасно пытал…

Грэг сам налил мне еще выпить, я глотнул водку, не ощущая ее вкус. Грэг выпил тоже.

— Что ты с ним сделал? Убил? Поэтому тебя забрал Мартынов?

— Убил. — Я почувствовал, что наконец слегка опьянел. — Целых два раза убил! А в третий раз он убил себя сам…

— Кира, ты в порядке? — Грэг озабоченно попытался заглянуть мне в глаза.

Я подумал было, а не выложить ли мне ему все до конца, но потом вспомнил то существо, жившее в теле Жорика, и отказался от этой идеи. Ведь оно и сейчас где-то рядом, в городе. Может, оно уже нашло себе новую жертву и подселилось в нее. Да, так я и буду называть это существо — подселенец. И мне предстояло отыскать его и уничтожить. Я не мог просто взять и забыть, не после того, что оно сделало с теми несчастными детьми.

— В порядке. Интервью закончено. Кстати, Мартынов сказал, что, если обо всем произошедшем в прессу просочится хоть слово, он лично нам головы оторвет.

— Ничего, — отмахнулся Грэг, — я придумаю, как это обставить. Комар носу не подточит!

Я вытащил из внутреннего кармана портмоне и вручил подошедшему половому десятку.

— Две бутылки с собой!

Сегодня мне предстояло напиться до бессознательного состояния, ведь завтра первым делом я должен предстать перед графиней С. с отчетом. И уже сейчас представлял себе, как это будет тяжело. Даже моя тренированная нервная система давала сбой. А безумия вокруг и так хватало.

Женская рука ласково коснулась моего лица, едва ощутимо проведя сначала по бровям, затем по переносице, по щекам и скулам, смахивая усталость и остатки опьянения. Вчера я сдержал слово и крепко напился. Так, что с трудом помнил окончание вечера. Извозчик довез меня до дома, в дороге я задремал, а как добрался до постели, не помнил вовсе.

Но, очевидно, своей цели я все же достиг, потому что, лишь открыв глаза, я увидел привычный потолок спальни, а рядом на кровати сидела Лиза и улыбалась.

— Что господин желает: стопочку или стакан рассола? — Тщательно имитируя вятский говор, она склонила голову в шутливом поклоне.

Кажется, Лиза провела рядом со мной всю ночь, но я этого совершенно не помнил.

— Порошок лечебный разведи мне, будь столь любезна, спасительница, — вяло отшутился я, в то же время тщательно прислушиваясь к внутренним ощущениям. Оказалось, что все не так плохо. Голова была тяжелая, но мысли бежали бодро. Жить буду.

— Говорят, салициловая кислота плохо влияет на организм. У тех, кто слишком часто ее принимает, наблюдается тошнота, а некоторые пациенты даже впадают в кому! Как я слышала, от похмелья лучше всего помогает народное средство. Нужно взять кору и листья ивы, перетолочь их в ступке, залить кипяченой водой и в таком виде принимать… А еще…

Лиза, продолжая щебетать, не забывала и действовать. Она встала, скинув простыню на пол, обнаженная и прекрасная, потянулась всем своим сочным молодым телом, краем глаза следя, наблюдаю ли я за ней, и только потом, довольная, что я все вижу и правильно оцениваю, высыпала пакетик с порошком в стакан, залила его водой, аккуратно перемешала и подала мне. Я тут же выпил все до последней капли и откинулся на подушку. Скоро боль уйдет полностью, это проверено многократно. Но воспоминания о вчерашнем дне все равно останутся.

То существо. Где же мне искать его? Я знал точно, что мне не померещилось. И пусть подобных созданий я прежде не видел, но, получается, они существуют. В своем рассудке я не сомневался.

— А где Петра? — поинтересовался я.

— Завтрак готовит, — весело улыбнулась Лизка. — Надо же нам кормить своего господина и повелителя!

С этим спорить я не собирался. Повалявшись еще пару минут в мягкой постели, я направился в туалетную комнату. Контрастный душ я терпеть не мог, поэтому ограничился обычным умыванием. И через пятнадцать минут был как новенький. К тому времени и порошок подействовал, головная боль прошла, лишь в висках еще слегка стучало.

Мои девочки — Лиза и Петра, сестры-близняшки двадцати двух лет от роду, — уже сидели за накрытым столом и ожидали меня, одетые в домашние деревенские сарафаны до пят — в последнее время они придерживались «народной» моды, — целомудренные с виду, но я-то знал, что под сарафанами девушки ничего не носили.

Я сошелся с ними с год назад, когда бывшие институтки, сиротки, в силу ряда причин внезапно оказались на улице без малейших средств к существованию. Вот в этот сложный период своей жизни они и встретились мне одним дождливым осенним вечером.

История нашей встречи была банальна, как пьяный удар ножом в трактире. Девочек попытался прибрать к рукам Виктор — местный сутенер, но, на его беду, мне в тот вечер не сиделось в четырех стенах. В итоге Виктор отделался сломанной рукой и челюстью, но остался жив, за что потом искренне благодарил, а девочки переехали жить в мой дом.

Да, несмотря на низкую доходность работы, у меня все же имелся собственный двухэтажный особняк, доставшийся по наследству от родителей, в достаточно спокойном районе. Первый этаж я использовал под рабочее пространство — там находилась приемная, небольшая библиотека и кабинет, а второй — жилой, его я предоставил сестрам в полное владение, оставив себе лишь родительскую спальню.

От сестренок я ничего не требовал, живут и пусть живут, места хватает, но они как-то внезапно взяли бразды правления в собственные руки. Вскоре дом сиял чистотой, которой он не видел уже лет пятнадцать, с самой смерти родителей. Слуг я не держал, время от времени пользуясь услугами приходящих уборщиков. Поэтому дом преобразился — настолько он обновился, очистившись от пыли, заблестев свежевымытыми стеклами и натертым паркетом. А уж как сестры готовили! Пальчики оближешь!

Интимная же наша жизнь также началась по их личной инициативе. Клянусь, я не принуждал ни одну из них к близости и даже в мыслях этого не держал. Но однажды вечером в мою спальню пришла Лиза, а на следующий вечер — Петра.

Близняшки, похожие как две капли воды лицами, были разные, как день и ночь. Лиза — солнечная, скорее рыжая, чем русая, обладала веселым, живым характером, много смеялась и болтала, даже когда этого не требовалось. Петра же характер имела мрачный и предпочитала красить волосы в радикально черный цвет, говорила мало, но в постели оказалась необычайно темпераментной и страстной, видимо компенсируя этим свою обычную нелюдимость.

Признаюсь, в те дни я был слегка шокирован происходящим. Нет, я вовсе не относился к числу пуритан и на общественное мнение мне было глубоко наплевать, но жить сразу с двумя, как с женами, — это даже мне казалось несколько чересчур. Но сестры убедили меня, каждая по-своему, что волноваться совершенно не о чем и что это исключительно их личный выбор, а уж мое дело — принять его или отвергнуть и выставить их из дома. Разумеется, выгонять их я не собирался.

Так и повелось с тех пор. Спать ко мне они приходили по очереди, совершенно не ревнуя меня друг к другу. Но никогда этого не случалось у нас вместе, втроем. Таковы были их не высказанные вслух условия, которые я принял.

Яичница с беконом, посыпанная зеленым лучком, пара бутербродов с сыром, большая кружка кофе и стакан яблочного сока — такой простой, но вместе с тем вкусный и сытный завтрак меня ждал.

— Приятного аппетита! — хором пожелали близняшки, и мы принялись за еду.

Петра, как и обычно, ела молча, тщательно пережевывая каждый кусочек, а Лизка болтала не переставая, при этом не забывая отдавать должное и завтраку. Я сегодня тоже больше помалкивал, лишь иногда поддакивая очередной Лизиной сентенции.

Предстоящий разговор с графиней С. занимал все мои мысли. Я так и не привык сообщать матерям о гибели их детей. Реакция могла быть совершенно непредсказуемой: от полной апатии до внезапного решения покончить с собой. Я давно подумывал о том, что подобные известия не должен приносить такой, как я, — большой и грубый тип, которого легче представить в казарме с оружием в руках, чем в роли осторожного утешителя. Нет, для этого должны существовать специально обученные люди — мозгоправы. Известия подобного толка обязаны подаваться со всей деликатностью, а мозгоправы при этом пусть тщательно следят за несчастными и если вдруг почувствуют потенциального самоубийцу, то сразу же вызывают карету «скорой помощи». Хотя с такими высокопоставленными особами, как графиня С., подобный номер не пройдет. Охрана попросту не пропустит посторонних на территорию особняка, и помешать совершить суицид никто не сможет. С другой стороны, право каждого умереть так, как он сам считает нужным.

— Мы хотим купить кота! — внезапно пробилась сквозь мои размышления Лиза.

— Кота? — удивился я.

— Да! Толстого, хорошего кота! — звонко засмеялась Лизка, и даже Петра улыбнулась, сверкнув белоснежными зубками — словно лучик солнца проник между портьерами. — Ты ведь разрешишь нам? Ну пожалуйста!

— Зачем вам кот? — Я все не мог сообразить, шутка ли это либо они всерьез.

— В доме нельзя без кота, — пояснила Петра, а Лиза тут же добавила:

— Он будет ходить весь такой важный, а мы будем его кормить.

— И где вы его возьмете? Только не с улицы! — Я живо представил себе уличного кота — облезлого ветерана сотен боев, готового драться за кусок мяса даже со стаей собак и при этом побеждать. И такой монстр будет жить в моем доме?!

Видно, что-то мелькнуло на моем лице, потому что Лиза всплеснула руками и воскликнула:

— Нет, ну что ты, мы же возьмем кота маленького! Котенка. И вырастим его. А важным и пушистым он станет лишь когда-нибудь. В будущем! Можно?! Пожалуйста! Ну, Кира!

И даже Петра умоляюще смотрела на меня. Кто я такой, чтобы отказывать им в этой просьбе?..

— Хорошо, купите кота, — кивнул я, и тут же сестренки подскочили со своих мест и, радостно повизгивая, бросились мне на шею, целуя с двух сторон. Да за такое удовольствие я готов был купить им десяток котов, пару собак и даже кенгуру в придачу!

— Ты мрачный сегодня! — утвердительно сообщила мне Лиза спустя пару минут. — И вчера напился. Что-то случилось?

Еще не хватало делиться с девочками своими проблемами, поэтому я лишь неопределенно пожал плечами, надеясь в душе, что ушлый Грэг Рат не выложил уже всю историю в своей газетенке. Впрочем, сестры новостями не слишком интересовались, разве что те касались лично меня.

— Все в порядке, просто устал. Тяжелые дни.

— Это как-то связано с пропавшими детьми?

Улыбки исчезли с их лиц, словно художник одним быстрым движением замазал свой шедевр.

— Не будем об этом, — ушел я от темы, понимая, что даже если Лиза и отстанет с вопросами, то Петру так легко не провести. — Какие у вас планы на день?

Лиза, как я и предполагал, тут же переключилась на дела текущие:

— Мы хотели немного прогуляться по парку, а потом отправиться в салон Гертруды. Говорят, у нее появилась новая сногсшибательная коллекция шляпок! Очень любопытно поглядеть… И затем мы будем искать кота! Есть два места, где их продают: рынок на Старой площади и лавка господина Птичкина. Мы заглянем и туда, и туда. Нам нужен самый лучший кот на свете!..

Пока Лиза рассказывала, Петра пристально смотрела на меня. Я же старательно делал вид, что полностью увлечен историей про кота, и все ее взгляды попросту игнорировал. Но отчего-то был уверен, что этим вечером в мою спальню придет именно она и от вопросов мне будет уже не отделаться.

— Лизка, если ты принесешь мое портмоне, да еще и захватишь пиджак из спальни, то я смогу дополнительно субсидировать покупку лучшего кота на свете…

Она, не дослушав, тут же сорвалась с места и бросилась в мою комнату, я лишь успел крикнуть вслед:

— И переговорник захвати со стола, будь так любезна!

Петра все давила меня взглядом, но я был не в том настроении, чтобы объясняться, и она, к счастью, это поняла.

Лиза вернулась через пару минут, держа в одной руке пиджак, а в другой — переговорник, который преотвратно поскрипывал сигналом срочного вызова.

Я повернул рычажок на соединение и приложил ухо к мембране.

— Бреннер слушает!

— Говорит графиня С., — услышал я знакомый голос моей нанимательницы. — Кирилл Бенедиктович, я уже все знаю. Хотела поблагодарить вас за проведенное расследование. С отчетом можете не являться, мне уже все доложили в подробностях. — Голос ее дрогнул, но аристократическая порода взяла свое, и графиня продолжила: — Я увеличила ваш гонорар в два раза, чек вы получите сегодня же до обеда. Спасибо, что вы поквитались за моего несчастного Мишеньку. Благодарю вас и прощайте!..

Хрипы в мембране оповестили меня, что разговор прерван. Вот так все вышло. Самую трудную часть работы — сообщить графине о смерти сына — выполнили за меня. Я и не сомневался, что у нее полно осведомителей, в том числе и в криминальном сыске. Что ж, так даже лучше. Все равно уже ничего бы не изменилось. Ее ребенок мертв — погиб страшной и мучительной смертью, и этого не исправить. Сочувствие в подобной ситуации лишнее, ведь слова все равно не помогут, а молчание — слишком тяжело.

Разубеждать же графиню в том, что настоящий убийца ее сына погиб, я не стал. Жорик мертв. По крайней мере, именно его изуродованное тело лежит сейчас в полицейском морге, и каждый может прийти и убедиться в этом лично. А подселенец… его для начала нужно отыскать. Впрочем, я был уверен, что мы с этим существом еще встретимся. Рано или поздно, но обязательно встретимся.

На двери моего дома висела табличка: «Частное розыскное бюро. К. Б. Бреннер. Лицензия за номером 718/2. Часы работы ненормированные». Также время от времени я давал объявления в «Городских новостях» и еще в паре периодических изданий.

Не могу сказать, что доход от моей деятельности исчислялся грандиозными суммами, но на безбедную жизнь вполне хватало. Содержание дома окупалось, включая незначительные траты скромных двойняшек и мои личные расходы. Иногда даже удавалось отложить что-то на банковский счет под проценты. Но богатством я обременен не был.

Поэтому чек от графини С., доставленный спустя пару часов после завтрака, пришелся как нельзя кстати. Некоторое время я сомневался, вправе ли принять его. Ведь если моя догадка верна и подселенец управлял Жориком, то денег я не отработал. С другой же стороны, я не мог гарантированно утверждать, что существо именно управляло убийцей, а не просто присутствовало в его теле, как некий паразит. Поэтому, поразмыслив, чек я оставил. Ведь свою работу я все же сделал — дагеротипист найден, обезврежен и уже никому не сможет причинить вреда. Тем более что сам я теперь под следствием, и эта ситуация еще потребует внезапных расходов. Мне нужно доказать, что убил я Жорика правомерно, не превысив свои полномочия. Частный сыск — это не служба в полиции. Тут сверху никто не прикроет, не защитит. Если совершил ошибку, то можешь рассчитывать исключительно на себя. Одно я знал точно: случись эта ситуация повторно, я сделал бы то же самое.

Девочки давно убежали по своим делам. Поиск кота занимал все их мысли. Даже Петра увлеклась этой идеей, и, лишь покормив меня завтраком, они быстро собрались и умчались прочь.

Тем лучше: мне хотелось побыть наедине с собой и собраться с мыслями. Я спустился на первый этаж и прошел в кабинет, прибираться в котором не разрешал никому, даже сестрам. Слишком ценил я свой собственный уклад, да и просто не желал чужого вторжения в личное пространство. А более личного, чем работа, у меня ничего не было.

До полудня я успел заполнить карточку по делу графини С. и ее пропавшего сына. Пусть никто и не просил у меня отчета, но мое чувство долга требовало, чтобы я завершил это расследование. Пусть так, на бумаге, без прилагаемых улик и доказательств, но это лучше, чем ничего.

Потом явился посыльный с чеком, но я к тому времени уже закончил писать отчет, убрал все бумаги в картотеку и просто сидел в кресле, полуприкрыв глаза и вспоминая вчерашний день.

Едва я закрыл дверь за посыльным и вернулся в кабинет, чтобы убрать чек в портмоне, как назойливое дребезжание дверного звонка возвестило о том, что явился новый посетитель.

Я пошел отпереть, втайне надеясь, что незваный гость просто ошибся домом. Дело графини меня вымотало чрезвычайно, и сейчас мне требовалось хотя бы несколько спокойных дней.

На крыльце стояли двое. Только увидев их, я сразу понял, что грядут неприятности. Эти люди всем своим видом источали угрозу. Я бы принял их за уличных громил-бандитов, если бы не баснословно дорогой мехваген за их спинами. Насколько я знал, подобные имелись только у трех человек во всем Фридрихсграде. Интересно, от чьего имени явились эти люди?..

— Господин Бреннер? — поинтересовался первый гость, внимательно обшаривая меня взглядом.

Визитер был весьма высок и обладал такими широкими плечами, что я засомневался, сможет ли он пройти в дверной проем. Впрочем, и его напарник не уступал ему комплекцией. У первого на лбу красовался весьма заметный шрам, а у второго недоставало мизинца на левой руке. Это я приметил сразу, поскольку оба были без шляп и перчаток.

— Он самый. С кем имею честь беседовать?

Но господин со шрамом не спешил представляться и продолжил:

— Господин Бреннер, бывший десант-риттер кайзер-императорской армии Петра-Альбрехта Второго, ныне частный сыщик по найму?

— На последнюю часть вашего вопроса ясно отвечает табличка на моей двери. Об остальном вы тоже, как я вижу, осведомлены. Поэтому не стоит затягивать общение дольше необходимого.

Здоровяки переглянулись между собой. Я бы поставил сто против одного, что они в свое время прошли службу в войсках особого рода — об этом говорила и их манера держаться, и мягкие текучие движения, которые я уже успел отметить, и еще несколько мелочей, незаметных взгляду непосвященного. Но я много раз сталкивался с такими типами и знал, что они крайне опасны и держаться с ними нужно настороже.

— Хорошо, — кивнул первый, — допустим, что вы — господин Бреннер. В таком случае предлагаю вам проехать с нами. Это не займет много времени.

— С какой это стати? — разыграл я удивление, уже понимая, что проехать придется.

— Есть человек, очень важный человек, который хочет побеседовать с вами, господин Бреннер, — неспешно выговаривая слова, словно разговаривал с ребенком, объяснил шрамированный гость. — Да вы не беспокойтесь, ваше потраченное время хорошо оплатят!

Я бы справился с ними при необходимости даже голыми руками, я был почти в этом уверен. Но зачем обострять ситуацию, тем более что сыщик по найму — это всего лишь наемный работник, и, когда тебя зовет солидный клиент — не важно, каким способом, — нужно проявлять понимание.

— В таком случае я к вашим услугам, господа! — Я решил сыграть туповатого служаку, на все готового ради денег. Впрочем, если смотреть правде в глаза, так оно и было. — Я только захвачу плащ и запру дверь.

— Поторопитесь! — кивнул первый здоровяк. Он явно был главным в этой паре. Второй, без мизинца, за все время не проронил ни слова. — Мы подождем вас в приемной.

Я не стал спорить и впустил их в дом. Непосредственной угрозы я от визитеров не ощущал. Они просто выполняли поручение своего господина: найти и доставить меня, как я надеялся, в целости и сохранности. Здесь, в доме, я мог убить гостей в два счета, но не видел в этом смысла. Тот, кто послал их за мной, нуждался в помощи. А персонам такого уровня отказывать не принято — после неприятностей не оберешься.

На этот раз я захватил с собой револьвер. Его обязательно отберут у меня перед встречей, но после вчерашних событий выходить на улицу без оружия я больше не мог. А нож, как всегда, лежал у меня в кармане.

Сборы не заняли много времени: уже через несколько минут я запер входную дверь и уселся на заднее сиденье элитного мехвагена компании «Моторы Отто и сына». Беспалый занял место за рулевым колесом, а шрамированный сел рядом со мной позади, прежде профессионально охлопав мои карманы и изъяв револьвер и нож.

Мотор басовито загудел. Мехваген вздрогнул, готовый сорваться с места в любую секунду. В нем чувствовалась неимоверная мощь, заложенная создателями. Мне нравилось стремительное техническое развитие, начавшееся в последние годы, я признавал, что прогресс — главный двигатель человечества. А этот мехваген являлся вершиной современной инженерно-технической мысли, над его созданием трудились лучшие умы Руссо-Пруссии, и мне крайне приятно было прокатиться на этом чуде техники, пусть и в качестве насильно приглашенного пассажира.

— Трогай! — велел мой сосед, и мехваген пулей полетел по дороге, оглашая окрестности диким ревом.

Встречные извозчики громко ругались, пытаясь удержать лошадей и не дать им запаниковать, а случайные пешеходы едва успевали отпрыгивать в сторону, чтобы не попасть под колеса этого монстра дорог и чемпиона скоростей.

Восторг! Полный и абсолютный восторг! Вот что я испытывал, вжимаясь всем телом в кожаное сиденье. Я бы многое отдал, чтобы однажды сесть за рулевое колесо этого великолепного творения. Но подобная роскошь была мне не по карману.

Казалось, водитель забыл о тормозах, он гнал так, словно от этого зависела его жизнь. Куда, интересно, мы так спешим?..

Спустя десять минут бешеной гонки я понял, что мы, собственно, никуда особо не спешим, просто жизни и здоровье тех, кто не успел бы сигануть в сторону из-под колес мехвагена, моих спутников не беспокоили. Но беспалый оказался мастером вождения, и, к счастью, никаких дорожных происшествий с нами не приключилось. Разве что городовые периодически свистели нам вслед, но водитель их игнорировал, да и они сами, разглядев мехваген, почтительно брали под козырек.

Мы проскочили один за другим два моста и въехали в центральную часть города. Но и здесь мехваген не снизил скорость. Состоятельные горожане, степенно совершавшие променад по широким проспектам, ругались не хуже давешних извозчиков, грозно потрясая в воздухе кулаками. Но мы игнорировали всех и каждого, не останавливаясь ни на мгновение.

Наконец мы достигли цели. Мехваген снизил скорость у высоких кованых ворот, которые тут же отворились, и мы поехали по широкой аллее к видневшемуся чуть дальше массивному двухэтажному особняку. С любопытством поглядывая по сторонам, я насчитал около десяти плечистых охранников в штатском, рассредоточенных на территории. Помимо охранников я заметил и свору крупных кобелей, неотступно следовавших за нашим мехвагеном. Ни один из них не лаял, они вообще делали вид, что просто бегут рядом по каким-то своим делам, но я был уверен, что в случае необходимости они в мгновение ока разорвут любого.

Я уже догадался, в чьи именно владения мы явились. Прожив в городе много лет, да к тому же обладая столь неспокойной профессией, поневоле узнаешь всех и вся. Хотя, признаться честно, лично мы с этим господином никогда не пересекались. Слишком уж разный круг общения. Я так высоко никогда не залетал. Даже графиня С., обратившаяся ко мне по рекомендации одной из своих многочисленных подруг, которой я немного помог в свое время, была далеко не столь влиятельна, как хозяин этого особняка.

Но пока я оставил все догадки при себе. Имея дело с персонами высокого ранга, нужно помалкивать или же, в крайнем случае, преданно кивать, иначе найдут твое тело спустя месяц-другой в какой-нибудь тихой заводи, объеденное рыбами, и похоронят в тесной могилке.

Мехваген остановился напротив каменной лестницы, ведущей к парадному входу. Любопытно, меня собираются впустить не через черный ход, значит, хозяин не делает из моего визита тайны. Либо же специально выставляет меня напоказ. В таком случае дело даже серьезней, чем я предполагал.

Дверь мехвагена мне никто не поспешил открыть, поэтому я сделал это сам, выбрался из недр этой удивительной машины, еще раз бросив на нее восхищенный взгляд, и замер, ожидая дальнейших указаний от моих сопровождающих.

Те уже встали у меня по бокам, препятствуя возможному побегу — не то чтобы они думали, что я куда-то побегу, просто они привыкли контролировать опасных визитеров. Я же прекрасно помнил недобрые взгляды своры, которая сейчас растворилась среди аккуратно подстриженных кустов, и бежать не стал бы ни в коем случае.

— Вас ожидают. — По лестнице спустился представительный мужчина в строгом сюртуке и с такими бакенбардами, которые счел бы за честь носить любой боевой генерал. — Меня зовут Паркер, следуйте за мной.

Беспалый и шрамированный проводили нас до бесконечного холла первого этажа и только там оставили в покое, передав меня на полное попечение Паркера.

Мы поднялись на второй этаж. На богатую обстановку вокруг я старался не обращать внимания, хотя краем глаза отметил и бесценные картины известных мастеров, и массивную хрустальную люстру, и натертый до блеска паркетный пол, и несколько полных наборов рыцарских доспехов, и множество иных деталей, даже не шепчущих — кричащих о том, что здесь проживает один из самых богатых людей города, да что там — всей империи.

На пути нам не встретилось ни единой души: ни слуги, ни охранники, ни домашние. Поместье внутри словно вымерло, и только глухие звуки наших шагов разносились тихим эхом по полутемным коридорам второго этажа.

Коридор окончился тяжелой дубовой дверью. Паркер негромко постучал и, получив разрешение войти, распахнул передо мной створки. Я шагнул в комнату, сразу сообразив, что попал в кабинет хозяина особняка. Дверь за мной тут же затворились.

Из-за массивного стола навстречу поднялся крупный мужчина лет шестидесяти, с совершенно седой головой, аккуратными усами и очень усталыми глазами.

Я склонился в почтительном полупоклоне. Никакой ошибки, теперь я совершенно убедился в правильности собственной догадки. Ведь пригласившего меня господина знал в лицо каждый житель города — портреты этого человека висели почти в каждом доме и уж точно в каждой таверне рядом с портретами императора.

Передо мной стоял, протянув руку для пожатия, действующий член Государственного Совета, генерал-губернатор Фридрихсграда, родной брат кайзер-императора Карла, великий князь Платон Александрович собственной персоной.

Я вытянулся во фрунт, как во времена былой службы, и лихо отрапортовал:

— Десант-риттер Бреннер по вашему указанию прибыл, ваше высочество!

— Кирилл Бенедиктович, оставьте излишние церемонии. Проходите, присаживайтесь! Желаете чайку или чего-то покрепче? Прошу, не стесняйтесь!

Рукопожатие вышло крепким. Князь находился в прекрасной физической форме, несмотря на почтенные годы. Всю свою жизнь он был патриотом, считая любовь к Родине необходимой составляющей менталитета настоящего гражданина. Князь испытал самолично все прелести казарменной службы, хотя это вовсе и не требовалось ввиду его высокородного происхождения. Он двадцать лет отслужил в обычном полку, позже сменившем свое название на Княжеский, начав со звания риттер-лейтенанта. Позже, покинув армейскую службу в генеральском чине, Платон Александрович по высочайшей просьбе Карла принял пост губернатора Фридрихсграда — второго после столицы города империи, доверить который кайзер-император мог только ближайшему родственнику.

Великий князь пользовался громадным уважением как простого народа, так и военных. Ну а в правящих кругах его происхождение обеспечивало князю особый статус. Поэтому городом он руководил железной рукой, его боялись как огня. Князь без всякой жалости уничтожал преступный элемент, в том числе высокопоставленных казнокрадов, и Фридрихсград по праву считался одним из самых спокойных и обеспеченных городов во всей Руссо-Пруссии.

Я несколько раз удостаивался чести лицезреть великого князя лично, но чтобы при этом он обратил на меня свое внимание — такого прежде не случалось. И, сказать начистоту, я бы предпочел, чтобы так оставалось и впредь. Внимание царственных особ обычно плохо сказывается на состоянии здоровья тех, на кого оно обращено.

— Благодарю, ваше высочество, не стоит беспокоиться!

— Ну хорошо. — Князь тщательно осмотрел меня с головы до пят, придирчиво оценивая, словно скакуна, на которого собрался поставить крупную сумму, и кивнул. — Вы все же присаживайтесь, Кирилл Бенедиктович, разговор предстоит долгий. И давайте условимся: наедине называйте меня по имени-отчеству. Лишние условности между старыми солдатами ни к чему, не так ли?

— Так точно, Платон Александрович. — Я уселся на стул, но спину держал прямой как палка, а подбородок слегка выпятил вперед. Пусть князь и предлагает легкое панибратство, но расслабляться не стоит. Любое мое неверное слово или движение может отправить меня прямиком на далекие северные рудники. Таковы они все — власти предержащие.

Великий князь обошел стол и сел на свое место. Я смотрел на брата кайзер-императора не отрываясь, как сказали бы в нашем полку — пожирал начальство взглядом. Ведь начальство очень любит, когда каждому его слову внимают, словно оно глас божий. И это вовсе не подхалимаж, а лишь необходимые условия для выживания в заданном социуме.

Я даже не успел толком рассмотреть кабинет князя, заметив краем глаза, что генерал-губернатор не любил излишества. Все устроено по-простому, безо всякой помпезности. Только необходимые для работы вещи — а князь работал подолгу, иногда несколько суток кряду просиживая в кабинете. Десяток охотничьих трофеев на стенах — вот и все украшение помещения.

— Хорошо, раз вы отказываетесь от напитков, приступим прямо к делу. — Князь чуть откинулся на спинку кресла, собираясь с мыслями. — Речь пойдет о вещах крайне деликатных… семейных… очень личных…

Ох как же мне все это не нравилось! Влезать в личные дела великого князя я не горел желанием. Ведь выбраться из них может быть неимоверно сложно. Но что я мог поделать? Встать и уйти? Если бы это было возможно, я бы так и поступил. И, слушая князя, я все глубже и глубже увязал в них, как пчела в варенье, теряя все пути для отступления.

— Вы, наверное, знаете, что у меня есть сын?

Я кивнул. Еще бы я этого не знал! Сын великого князя — Константин Платонович, девятнадцати лет от роду, или же Костас, как он сам любил себя величать на греческий манер, а в крайнем случае, Князь-младший — так его звали полушепотом между собой городовые и полицейские, был тем еще оболтусом. Практически ни один скандал в высшем свете не обходился без его участия, а зачастую он сам их инициировал. Характер у него был преотвратный, и связываться с этим юнцом никто не желал. Генерал-губернатор, обычно справедливый, на проделки сына закрывал глаза. Поговаривали, что он ни в чем не может тому отказать — слишком уж похож был Костас на свою покойную мать, в которой Платон Александрович души не чаял.

— Так вот, — продолжил князь, — он попал в одну крайне неприятную историю. Но я надеюсь, что с вашей помощью он из нее выпутается.

Я удивился, хотя виду не подал. У великого князя хватало и людей, и возможностей для того, чтобы решить любую проблему любого свойства. Зачем ему понадобился именно я? Тем более учитывая, что прежде он к моим услугам никогда не прибегал, хотя наверняка одна из папок на его столе содержала мое полное досье. Нет ли во всем этом какого-то подвоха? Однако в благородстве Платона Александровича я нисколько не сомневался.

— Вы, верно, недоумеваете, — угадал мои мысли князь, — отчего я пригласил для этого дела вас? Но, знаете ли, так вышло, что мне понадобился именно независимый человек со стороны. Я попросил навести справки обо всех частных сыщиках нашего города, и вы были указаны в тройке самых честных и порядочных.

Я чуть было не хмыкнул. Только лишь в тройке? Я-то надеялся, что лидирую в этой позиции, крайне непопулярной среди людей, желавших туго набить свой кошелек. Я не шел на компромиссы, никогда не предавал нанимателя и не брал взяток, в общем — представлял собой упертого и верного пса-служаку, которого проще убить, чем переманить на свою сторону. И если уж я брался за дело, то обычно доводил его до конца. Чего бы это мне ни стоило…

— К тому же, — добавил Платон Александрович, — я с утра просматривал сводки происшествий. В коих вы фигурировали… да еще как фигурировали!

Да, теперь все понятно, вся эта история с Жориком сыграла ключевую роль. Точнее, мое в ней шаткое и неуверенное положение. Ведь я нахожусь под статьей об убийстве, да еще с отягчающими обстоятельствами. И не важно, что жертва моя — преступник-маниак (о подселенце я предпочитал пока вообще не вспоминать). Все равно по законам империи мне грозит повешение, в лучшем же случае — рудники. Убийство есть убийство!..

Так вот, используя меня в решении проблемы с сыном, великий князь мог быть уверен, что эта история позже нигде не всплывет. Он легко мог контролировать меня, при необходимости отдав приказ о моем немедленном аресте — если бы я начал позволять себе вольности. Князь ничем не рисковал, я же ставил на кон все. В случае неудачи меня просто не станет — и никто не вспомнит, что жил такой сыщик Бреннер, честный и глупый. Разве что сестренки погрустят обо мне немного одним из долгих осенних вечеров…

— Дело похитителя детей было у меня на особом контроле. — Князь достал из ящика стола пару сигар, предложил мне одну, но я отказался, тогда он срезал у своей кончик и медленно раскурил ее, распространяя благостный аромат по всему кабинету. — Вы — большой молодец, Кирилл Бенедиктович. Я прослежу, чтобы награда не обошла героя стороной.

Уж лучше бы меня просто оставили в покое. Чувствую, тут либо пан, либо пропал. Все будет зависеть от того, в какую именно навозную кучу сумел вляпаться Костас, и от того, смогу ли я его оттуда вытащить.

— Итак, оставим сантименты. Дело, как я уже сказал, крайне деликатного свойства. Существует некая девица — актрисулька, гулящая особа. Но она сумела завлечь моего сына в свои коварные сети. А он — мальчик тонкой душевной организации, чрезвычайно чувствительный и ранимый — весь в мать, влюбился в нее всем сердцем. Она воспользовалась ситуацией и понесла. К счастью, я узнал об этом одним из первых. Представляете, Кирилл Бенедиктович, эта актриска имела наглость явиться в мой дом самолично и заявить о своих правах. Мол, она, как будущая мать моего внука, немедленно нуждается в изрядном денежном содержании. Более того, она претендует на то, чтобы Константин сделал ей официальное предложение! Представляете?! Я все понимаю, многое повидал в этой жизни, но никогда подобной девице не вступить в мой дом в качестве моей невестки, а тем более — в дом моего брата!

Я слушал князя и понимал, что живым мне из этой истории выбраться будет очень сложно. Свидетелей такого рода предпочитали никогда в дальнейшем не встречать. А что может быть проще, чем мешок на голову да тяжелый камень, привязанный к ногам, — и на дно. Какая там тихая могилка — это я размечтался, никогда меня не найдут. Был человек — и нет человека.

При этом я нисколько не сомневался, что князь воспринимает всю эту историю совершенно неадекватно и однобоко, а вся его хваленая справедливость попросту испарилась, когда речь зашла о его сыне, но никто, в том числе и я, не осмелится ему об этом сообщить. Костас, помимо всего прочего, один из потенциальных наследников империи, поэтому дело приобретало характер государственной важности. Ведь тот или та, кого носит в своем чреве неугодная князю девица, тоже станет престолонаследником, коли все же умудрится родиться. Даже если ребенка никогда не признает его отец. История знает примеры, когда бастарды обскакивали всех в смертельно опасной гонке за главный приз, ценнее которого в мире ничего не было и нет, — власть.

— Ваша задача, господин Бреннер, проста и одновременно с тем сложна и деликатна. Вы должны встретиться с этой девушкой, поговорить с ней и убедить ее отступиться. Она должна понять, что не достойна носить этого ребенка. К счастью, срок еще не столь велик, а абортариев в городе хватает. Вы ведь знаете, что либералы вновь протолкнули закон о праве каждой женщины самой решать, оставлять ли случайно зачатое дитя или избавляться от него. К счастью, в данном случае это нам только на пользу. А если ее не устраивает Фридрихсград — что ж, пусть выбирает любой другой город и любую клинику, я все оплачу. Главное — убедите ее, что оставлять этого ребенка ни в коем случае нельзя. Подкупите ее, можете спокойно оперировать любыми пятизначными числами, за деньгами дело не станет — спокойствие дороже! Если же вздумает упираться, припугните! Я даю вам самые широкие полномочия. Естественно, все это неофициально, но, в случае чего, я за вас вступлюсь лично — мое слово тому порукой. Пока же полиция трогать вас не будет — я уже обо всем переговорил с шефом Мартыновым. Сделайте все возможное, чтобы выполнить это поручение. И тогда, поверьте, ваша карьера сложится в нашем городе весьма удачно.

Метод кнута и пряника. Князь понимает, что держит меня в руках, но все же стимулирует обещаниями, сознавая, что одно дело работать за страх, а совсем другое — за совесть. Шеф полиции барон-капитан Мартынов сделает все, о чем попросит его великий князь. Если тот сказал на время оставить меня в покое — оставят, но в любой момент, если ситуация переменится, кинут в клетку. Уж мне ли не знать методы наших полицейских? Именно из-за несгибаемости системы я и не пошел служить в их ряды, хотя мне в свое время это предлагали.

За два столетия смесь всегдашнего российского разгильдяйства и дойчевой любви к порядку породила нечто особенное. Две столь разные системы срослись в новой империи вместе, но, к сожалению, немного не теми краями. Русское чинопочитание и стяжательство, дополненные дойчевой исполнительностью и неукоснительной верой в начальство, создали несокрушимую бюрократическую машину, противостоять которой не мог никто, даже император, но в то же время так и не решили внутренних проблем в империи. Взяточничество никуда не исчезло, более того, не искушенные прежде большими деньгами дойчи быстро освоились с реалиями и поставили дело на присущую им четкую основу. И никакие указы и самые строгие меры, предпринимаемые кайзер-императором, пока не смогли побороть эту чуму. Платон Александрович от брата не отставал и многих фридрихсградских чиновников отправил на каторгу, но на их место приходили другие такие же — жадные до денег, бесстрашные до безумия, и все начиналось заново.

К счастью, другие черты этих двух народов оказались куда более важными для империи. И те и другие обладали той особой отвагой, которая во все века брала города. Вдобавок русы несли в себе некую внутреннюю правду и веру в обязательную справедливость уже на этом свете, а дойчи вскоре подхватили эту веру и постарались придать ей прочную материальную основу. За два столетия родилась и выросла новая нация, не потерявшая своей изначальной дуальности — русы никогда не поглощали народы, а интегрировали их, а дойчи слишком ценили свои корни, чтобы позабыть собственную историю и происхождение.

— Вот вам на текущие расходы. Если потребуется еще, только скажите…

Князь протянул мне плотную пачку купюр. Щедро. Я спрятал деньги во внутренний карман пиджака и поднялся со стула, понимая, что аудиенция окончена.

— По всем вопросам можете контактировать с моими людьми. Риттер Жуков и риттер Вульф. Вы с ними уже знакомы, это они доставили вас ко мне. У них же получите все данные по этой актрисе и все прочее, что вам может потребоваться в работе. Бреннер, сделайте все возможное, чтобы решить проблему! От вас зависит честь моей семьи, более того — честное имя кайзер-императора! Я в вас верю!..

Беспалый громила оказался Жуковым, а второй, со шрамом, — Вульфом. Револьвер и нож мне вернули, а также вручили не слишком толстую папку с материалами на зарвавшуюся в своих амбициях актрису. В дополнение мне выдали специальную бумагу, подписанную лично великим князем и способную открыть двери любого дома, да что там — с такой всеразрешающей бумагой я мог при необходимости поднять полк в штыки — крайне ценная штука! Жаль, нельзя оставить ее себе навсегда…

Памятуя об обещании генерал-губернатора, я потребовал себе на время выполнения задания личный мехваген, да не абы какой, а тот самый, с ветерком доставивший меня час назад на аудиенцию. Жуков с Вульфом переглянулись. Видно было, что я им не нравлюсь, более того, кажусь ничуть не менее наглым типом, чем пресловутая актрисулька, и вообще, они не понимают, отчего столь деликатное внутреннее дело доверено мне, а не им. Уж эти-то громилы решили бы его в два счета, можно быть уверенным. Именно поэтому я предположил, что князь все же хотел разобраться с актрисой мирно. Методы Жукова и Вульфа не предвещали врагам Платона Александровича ничего хорошего.

Выбора у риттеров не было, поэтому уже через четверть часа я выехал из ворот усадьбы на мехвагене компании «Моторы Отто и сына» — мечте любого человека, разбирающегося в современной технике.

Мехваген слушался каждого моего движения: не машина — сказка. Я летел по дороге, провожаемый завистливыми взглядами мужчин и восторженными — женщин. Надо бы прокатить сестренок на этом чуде технике. Они будут довольны. Но сначала — дело.

Я уже успел просмотреть скудное досье на актрису, собранное подчиненными великого князя. То ли они совершенно не умели работать, то ли девушка и вправду ни в чем подозрительном замешана не была, а вся история с беременностью и безмерными требованиями — сплошное недоразумение. Вот в этом мне и стоило разобраться, и я надеялся, что управлюсь с делом быстро.

Итак, Арабелла Германовна Лямур — Белла, как ее все называли, действующая прима оперетты театра «Фантазия». Лямур — это псевдоним, настоящая ее фамилия была куда проще — Белкина. Ее родители — небогатые люди, хоть и дворянского сословия. Угораздило же их, не скопив достойного приданого, назвать дочь романтическим именем Арабелла, тем самым заставив девочку считать себя особенной. Совершенно неудивительно, что, достигнув совершеннолетия, Белла решила не прозябать в провинции, перебралась в Фридрихсград, где и выбрала актерскую стезю. Быстро окончив театральные курсы, она удачно попала в качестве актрисы вторых ролей в «Фантазию», но уже через год получила свою первую главную роль, а еще через некоторое время стала и примой театра. Видно, характер у Арабеллы оказался железным. Домашний адрес прилагался. Белла снимала квартирку — небольшую, зато в центре города, а цены там были не каждому по карману.

Лично я крепко сомневался, что за те четыре года, которые Лямур выступала в театре, с ней не произошло ни одной компрометирующей истории. Все современные молодые и красивые девицы, мечтающие о славе и богатстве, обычно прятали в шкафах такое множество скелетов, что хватило бы на небольшое кладбище. Я вовсе не удивлюсь, когда, покопавшись в ее грязном белье, вытащу на свет несколько интересных тайн. А покопаться в нем мне придется обязательно…

Поразмыслив, я решил идти к Лямур не сразу, а вначале пообщаться с ее окружением, чтобы составить об актрисе первоначальное впечатление. Нет более завистливых существ, чем коллеги, тем более стоящие на несколько ступеней ниже. Все же, отделяя вымысел от правды, можно многое узнать о человеке. Я не сомневался, что сумею это сделать, — начиналась привычная работа, которой я занимался уже многие годы.

Показалось мне или нет, но от самой усадьбы на некотором расстоянии за мной следовал какой-то мехваген. Неужели князь отдал распоряжение следить за мной? И не мои ли знакомцы — Жуков и Вульф — выполняют это распоряжение? При желании я мог бы оторваться от преследователей в любую минуту, но решил этого не делать. Хочется им — пусть таскаются за мной следом. В конце концов, у каждого своя работа.

Внушительное здание театра «Фантазия», построенное лет тридцать назад по особому проекту барона Делье, знал каждый житель города. Массивные мраморные колонны, львы и многочисленные ангелочки, украшавшие фасад, привлекали внимание всякого прохожего, маня войти внутрь и купить заветный билет. Чуть в стороне виднелась яркая афиша, на которой значилось: «Премьера! Оперетта „Битва за счастье“. Только у нас поет Арабелла Лямур. Спешите видеть и слышать!»

«Многозначительное название», — подумалось мне. Работа у госпожи Лямур совпала с жизненной ситуацией: и на сцене, и в жизни ей придется повоевать, чтобы добиться желанной цели.

Я оставил мехваген возле театральной конюшни, находившейся сразу за зданием, и велел усатому сторожу присмотреть за машиной, в качестве награды посулив ему пять марок. На прощанье я еще раз крепко-накрепко наказал ему смотреть в оба за мехвагеном — как за собственной женой, и даже еще внимательнее, потому как женщин вокруг много — можно и новую найти, а таких королев дорог — единицы, и за нее голову открутят не задумываясь. Сторож проникся всем сердцем и поклялся жизнь отдать, но не подпустить врагов к творению компании господина Отто.

Швейцар, не менее усатый и дородный, чем сторож конюшни, но вдобавок одетый в весьма внушительно смотревшуюся и идеально сидевшую на нем ливрею, поинтересовался было целью моего визита, но, увидев бумагу за подписью великого князя, сразу распахнул передо мной двери.

Зайдя внутрь, я огляделся. Нет, мне приходилось бывать в театре и прежде, но все же каждый раз, когда я видел всю эту роскошь вокруг, мне становилось несколько не по себе. Мраморные полы, бесконечные зеркальные стены, витые широкие лестницы, сплошная позолота везде, где только можно, — все это служило одной цели: затуманить взоры посетителей, вызвать даже у самого бедного и незначительного из них ощущение сопричастности к высшим кругам общества, заставить почувствовать себя значимее, солиднее. И представление, разыгрываемое на сцене, лишь усиливало эти ощущения, унося зрителя в иную реальность. А после, когда спектакль заканчивался и человек возвращался в свою унылую скудную двадцатимарочную квартирку, в свою беспросветную жизнь, очарование пропадало и приходила безысходность. За эту подлость, хитрый обман, временную иллюзию собственной значимости я подобные места не любил и старался их избегать.

— Вам чем-то помочь? — Ко мне подошла — нет, скорее подплыла — дама в вечернем платье, расшитом жемчугом, и с таким декольте, что туда мог легко нырнуть и потеряться головной линкор морского флота его кайзер-императорского величества «Церштерер».

— Да, собственно, я ищу вашего директора. — Я с трудом оторвал взгляд от ее прелестей и переместил его на лицо дамы, еще сохранившее остатки свежести и молодости, хотя легкие морщинки вокруг глаз, видимые несмотря на умело нанесенный макияж, указывали, что ее возраст ближе к тридцати пяти, чем к восемнадцати.

— Аскольда Ромуальдовича? Так я вас могу к нему проводить, нам как раз по пути!

— Это было бы крайне любезно с вашей стороны, уважаемая…

— Робертина Сергеевна Кинева, актриса этого несчастного театра. А вас как величать, позвольте полюбопытствовать?

Она ловко подхватила меня под руку и уверенно повела в сторону лестницы, поэтому представляться мне пришлось на ходу:

— Бреннер, Кирилл Бенедиктович, частный сыщик.

— Ох, как интересно! Настоящий сыщик! А я так люблю читать истории о таких, как вы. Вот только недавно прочла презабавнейшую вещь — «Федорин против банды трубочистов». Рекомендую! Получите море удовольствия! Только автор, как мне показалось, слишком уж либерален. И куда только цензор смотрит?! Я давно хотела познакомиться с представителем вашей опасной профессии и спросить: а правда ли то, что пишут в книгах? Вам на самом деле приходится убивать преступников? А вы лично многих убили? Это ведь так страшно, что я и представить не могу! Такие эмоции, такие чувства! Я бы умерла со страху, если бы кто-то лишь направил в мою сторону оружие…

Собственно, Робертине собеседник не требовался. Она и сама прекрасно справлялась с нашим диалогом-монологом, почти не давая мне возможности вставить слово. Но я все же исхитрился воспользоваться краткой паузой, стараясь направить ее рассказ в нужное мне русло:

— Моя работа скучна и банальна. Большую часть времени я провожу, зарывшись в бумаги. Рутина. А вот ваша профессия кажется мне яркой и интересной. Проживать множество жизней, быть то королем, то герцогом, то наемным убийцей… Дарить радость людям, быть всегда на виду! Цветы, море поклонников — ведь я все правильно говорю, дорогая Робертина Сергеевна?

Дама явственно помрачнела. Даже плечи у нее чуть опустились. Видно было, что предложенная мной тема ее угнетает.

— Знаете, ведь все так и было, как вы сказали. Были и поклонники, и цветы, и подарки, и роли… все было… а теперь из-за этой… извините. Теперь я играю не героинь, а их матерей. А то и бабушек. Представляете? Я — бабушка?!

— Какая же вы бабушка? Вы — небесный цветок, украшение любого праздника. На месте вашего режиссера я предлагал бы вам исключительно главные роли!

Мы поднялись на второй этаж, прошли в неприметную служебную дверь, покинув роскошь и великолепие, и направились по слабо освещенному коридору куда-то вглубь театра, куда обычным посетителям вход был заказан. Кажется, я слегка перебрал с комплиментами, потому как Робертина задышала чаще и сильнее прижалась ко мне теплым боком.

— Ах, вы так милы. Ваши бы слова да Аскольду в уши. Он ведь у нас и директор, и режиссер. Но он увлечен другой, увы. Она и моложе, и свежее, и голос у нее хорошо поставлен. Что уж скрывать, время беспощадно, даже я пала его жертвой.

— Вы на себя наговариваете. Сколько вам? Двадцать два? Двадцать три?

— Двадцать пять, — скорбно сообщила Кинева, краем глаза поглядывая, поверил ли я.

А я тут же со всей серьезностью закивал:

— Вы выглядите гораздо моложе своих лет. Уверен, вы еще будете оценены по достоинству. Но вот та ваша конкурентка, кто она?

— Белка-то? Это мы ее так зовем за глаза, потому что, во-первых, она Белкина, а никакая не Лямур, а во-вторых, Арабелла, то есть Белла. Белка, в общем, и есть. Шустрая, рыжая, наглая! Нашим директором почти сразу вертеть научилась, как только заблагорассудится. Он и рад стараться. Был умный человек, а теперь дурак дураком!

Робертина, начав сплетничать, как-то сразу потеряла добрую половину своего обаяния и шарма. Теперь передо мной стояла обычная стареющая завистница, довольно неприятная как личность. Но работа есть работа, приходилось терпеть.

— И он отдал ей все главные роли?

— Да, буквально за год она захватила в театре полную власть. Теперь временами я сама не понимаю, кто у нас директор — Аскольд или Белка?! Вы простите, что я вам это все высказываю, но у вас лицо располагающее, глаза добрые, и слушать вы умеете.

— Ничего. Так вы думаете, что у них интимная связь? Поэтому ей и удается управлять Аскольдом?

— Не иначе! Белка хвостом вертит и получает все, что хочет. Раз — и новое колье, два — и главная роль, три — и афиши с ее лицом по всему городу. А в последнее время совсем обнаглела — завела себе еще и любовника на стороне, точно вам говорю! Молодой, красивый, богатый. Какие он букеты дарил, все от зависти ахали, ни одного спектакля не пропускает, всегда в главной ложе сидит. Вот только приходит он неизменно в маске, так что имени его никто, кроме Белки, не знает. Тайна! И как Аскольд только терпит изменщицу, ума не приложу. Видать, больно уж хороша она в делах любовных…

Я многозначительно покашлял, давая понять, что эту тему лучше обойти стороной. Нет, все же одно дело — рыться в чужом мусоре, а совсем другое — лезть третьим, а то и четвертым в чужие постели. Тем более что я, кажется, догадывался, о каком именно любовнике идет речь, пусть он и носил в театре маску.

— Каждый спектакль, говорите? А потом, после, приходит к ней в грим-уборную?

— Разумеется, и торчит там часами, либо же оба едут в ресторан ужинать, а уж что потом — не знаю, свечку не держала, но догадаться вполне могу. Вон, кстати, ее гримерка — та дверь слева…

Я с любопытством посмотрел в указанном направлении. Дверь, на которую показывала Робертина, оказалась слегка приоткрыта. Я не преминул шагнуть ближе и заглянуть внутрь. А заглянув, одним движением выхватил револьвер и распахнул дверь уже во всю ширь.

На полу, рядом с изящным дамским туалетным столиком, широко раскинул руки мужчина с залитым кровью лицом. В двух шагах от мужчины на кушетке лежала рыжеволосая девушка, также без признаков жизни. Руки ее были в крови.

— Аскольд, Белла?! — Робертина, сунувшаяся в комнату следом за мной, статуей застыла на пороге. Она еще не до конца сориентировалась в ситуации, поэтому в шоковое состояние впасть не успела.

Я быстро подошел к телам и пощупал пульс. У мужчины он отсутствовал, у женщины был слабый и неровный.

— Что с ними? — Голос у Робертины дрожал. — Они умерли?

— Белла жива. Аскольд мертв. — Я присел на корточки и поднял закатившийся под кушетку подсвечник со следами крови и несколькими прилипшими волосами. — А если говорить точнее — убит. Вот этим самым предметом.

И тогда Робертина самозабвенно, на весь театр, завизжала.

Аскольда убили одним ударом по голове. При этом ему глубоко рассекли кожу — отсюда и большое количество крови. Я сомневался, что женская рука способна была поднять тяжелый подсвечник и с такой силой нанести удар. Для этого требовался человек и выше ростом, и более крепкого телосложения, но уж точно это не могла быть стройная, миниатюрная Белла.

Но риттер Семенов, снова явившийся по моему вызову с дежурной группой, думал иначе. По его приказу девушку под усиленным конвоем отправили в городскую больницу, чтобы после, как только она придет в себя, а врачи скажут, что ее жизни ничто не угрожает, заключить под арест.

Еще бы! Полиция только лишь свободно вздохнула, сняв с себя обязательства по поимке неуловимого маниака, как тут же очередное громкое убийство. Трагическая смерть директора театра, посещать который не брезговали ни великий князь, ни даже сам кайзер-император, когда бывал с визитами в Фридрихсграде, — событие значимое. «Настоящая сенсация!» — как сказал бы мой приятель Грэг.

Он, кстати, уже был тут как тут — журналистским чутьем проведав о происшествии. В грим-уборную его не пустили. Семенов блокировал коридор целиком, поставив с обеих сторон своих людей, дабы пресекать любые попытки проникновения посторонних на место преступления, пока сам риттер собирал все возможные улики, опрашивал служащих театра, актеров — и искал следы, кои, возможно, оставил убийца. Но я успел провести беглый осмотр до прибытия группы и мог с уверенностью заявить, что настоящий убийца был весьма осторожен и иных улик, кроме брошенного подсвечника, в помещении не имелось.

Я говорю «настоящий убийца», потому что в виновность Арабеллы я не верил, несмотря на улики, казалось бы ее обличающие. Да, причина преступления могла быть связана с ней, но и только. Жаль, что мне так и не удалось поговорить с ней. Я, как ни старался, не смог привести ее в чувство — даже настойка нашатыря не помогла, а приехавший в карете скорой врачебной помощи доктор только развел руками, сославшись на возможный шок, который и стал причиной обморока девушки. И как скоро она придет в себя, предсказать врач не мог.

Не верил я и в причастность к убийству людей князя. Им-то уж точно несчастный Аскольд Ромуальдович ничем не мешал, пусть даже он и был некогда любовником Беллы. Уж скорее генерал-губернатор с присущей ему высокородной простотой приказал бы убить саму госпожу Лямур, разом закрыв все вопросы.

Больше всего сейчас мне хотелось поговорить с сыном великого князя — Константином. К нему у меня имелось множество вопросов. Но где найти Костаса, я понятия не имел. Время едва перевалило за четыре часа пополудни, а отпрыск императорской фамилии предпочитал развлекаться в вечернее и ночное время.

Грэг Рат все же сумел перехватить меня на выходе, хотя я и старался избежать встречи. Одно дело рассказать парочку подробностей об убийстве маниака, а совсем другое — поведать о приватном поручении самого великого князя.

— Кира, буквально на два слова! Позволишь?

Я прикинул все плюсы и минусы и решил, что репортер все же может быть мне полезен, и даже больше, чем я ему.

— Подожди минуту, я сейчас.

Мехваген ожидал меня, все такой же хромированный и блестящий. Сторож получил обещанные пять марок и собрался было удалиться. Суматоха его совершенно не обеспокоила.

Мне пришла в голову одна мысль, и я придержал его за рукав:

— Послушайте, уважаемый, а сегодня вы присматривали только за моим мехвагеном? Или были и другие?

— Был еще один, уехал минут за пять до вашего прибытия.

Я почувствовал азарт охотника.

— А кто сидел за рулем? Вы его знаете?

— Кто таков — не знаю, этот господин предпочитал приезжать инкогнито — в маске, но он часто тут бывал. Как случается представление, так он обязательно являлся. Платил щедро, чтобы я за его железякой смотрел. Ну я и смотрел, не сложно.

— Узнать бы его узнали, коли понадобится?

— Если будет в маске, узнаю, чего там, — кивнул сторож. — Фигура статная, росту высокого, тонкие усики. Красавчик, как пить дать. Девкам такие нравятся.

— Благодарю. Если потребуется, я вас найду…

Я уже собрался было оставить сторожа в покое, но теперь уже он потянул меня за рукав, привлекая внимание.

— Вот еще что. После того как он уехал, я видел и другого. Бывший военный, хоть и в штатском, но с железным адлером[2] на груди. Он вышел почти сразу за красавчиком, но лица его я не разглядел. Ушел пешком.

Эту информацию я, если честно, пропустил мимо ушей. Вряд ли человек с железным адлером — воинской наградой за проявленную личную доблесть в бою — причастен к этой истории.

Я сел в машину и подрулил к Грэгу. Тот восхищенно присвистнул и устроился рядом на сиденье.

— Ого! Знатный механизм! Где раздобыл?

— Там больше нет. Поехали, где-нибудь пообедаем. Я проголодался.

— Договорились, только, чур, я угощаю! — хитро прищурился Грэг, надеясь за это выманить у меня свежие новости.

Я не стал его огорчать прежде времени. К чему? От бесплатного обеда я не откажусь, но Грэг и так мне порядком задолжал, так что от него не убудет.

Признаться, я взял с собой Грэга еще и для того, чтобы позлить моих соглядатаев. Они никуда не делись, их мехваген стоял чуть поодаль, чтобы не слишком бросаться в глаза, но я-то сразу обратил на него внимание, лишь выйдя из театра. Как только мы отъехали от здания, тот мехваген тут же тронулся с места. Если там Жуков и Вульф, то они изрядно осерчают, узнав репортера. А не узнать его было сложно — каждый свой новый артикль[3] в газете Грэг сопровождал собственным портретным рисунком. Так что любой постоянный читатель «Городских новостей» с первого взгляда узнавал орлиный профиль долговязого репортера.

Вскоре мы сидели за столиком напротив окна, и я со своего места мог обозревать оставленный возле входа мехваген, вокруг которого уже собралась ребятня, шумно его обсуждающая. Блюда оказались достойными, но о делах мы за едой не говорили, по обоюдному согласию решив для начала отдать должное обеду.

Разговор мы начали, только когда добрались до десерта: чашка кофе и сигара для Грэга — и большая кружка пива и папиросы для меня. Машину соглядатаев я тоже прекрасно видел со своего места — обычный мехваген из разряда недорогих: неброский, тесный, таких в последнее время развелось достаточно, чтобы не выделяться среди прочих механизированных транспортных средств, тем более что их с каждым днем становилось в городе все больше.

— Ты видел мою сегодняшнюю статью? — полюбопытствовал Грэг, раскуривая сигару. — Говорят, она произвела настоящий фурор. Тираж разошелся влет!

— Мне сегодня было не до свежей прессы, — пожал я плечами, — но вечером обязательно гляну…

— Зачем же ждать вечера?! — Грэг выудил из кармана пиджака сложенный вчетверо газетный лист, аккуратно развернул его и протянул мне. — Как знал, что пригодится.

Броский заголовок гласил: «КОНЕЦ КОШМАРА — ГОРОД МОЖЕТ СПАТЬ СПОКОЙНО».

Я бросил недовольный взгляд на Грэга, но он отмахнулся.

— Не волнуйся, полиция разрешила публикацию. Они уже не делают из этого тайны. Наоборот, газета до небес превознесла заслуги криминального сыска, и Семенов должен быть мне благодарен. Его имя тоже упоминается в статье. Так что, полагаю, пары бутылок хорошего коньяка как раз было бы достаточно…

— Как же, дождешься от него, — ухмыльнулся я. — Он скорее посадит тебя в одиночку, чем признает, что и от прессы иногда бывает польза. Тем более что наш усач-риттер, как и я, всему прочему предпочитает пиво.

Показалось мне или нет, но Грэг сегодня вел себя как-то по-особенному. Он был излишне бодр, излишне весел, излишне развязен.

Я бегло просмотрел заметку. Ничего нового, минимум подробностей, но и этого хватило, чтобы всколыхнуть замерший в ужасе город. Еще бы: пять похищенных из благородных семей детей, и ни один не вернулся домой. Если бы генерал-губернатор не был родным братом кайзер-императора, то и ему не сносить бы головы за то, что допустил подобное. А так, можно сказать, успели вовремя. Убийца для всех мертв, горожане довольны, кроме родителей несчастных деток.

Тела жертв, как следовало из статьи, отыскали. Жорик хранил все останки в своем подвале, не удосужившись их перепрятать. Я просто не успел их обнаружить, но люди Семенова осматривали помещение со всей тщательностью и быстро их нашли. Уверен, что даже их крепкие желудки извергли из себя содержимое при виде беспорядочно сваленных в тяжелые сундуки детских тел. Человек не мог такое сотворить, только дьявол, но я один твердо знал — Жорик и не был человеком. Вот только рассказать об этом я пока никому не мог, иначе тот же Мартынов быстро определил бы меня в один из желтых домов.

Если бы я схватил Жорика и передал в руки властей или даже убил его, но, так сказать, обычным способом, то меня, несомненно, наградили бы. Но после того, как я распотрошил его жирное тело, мне оставалось надеяться только на заступничество великого князя. Хотя эта статья меня сильно реабилитировала в глазах общественности. Теперь мне казалось, что суд вполне мог бы встать на мою сторону.

— Прочел? — как-то слишком уж громко рассмеялся Грэг. — Как видишь, всегда в курсе событий. Первый среди равных!

Нет, Грэг мне сегодня совершенно не нравился.

— Что с тобой? — напрямую спросил я. — Ты чего-то недоговариваешь?

Он вновь расхохотался, ну тут же умолк внезапно, посмотрел на меня с такой серьезностью, которой я не замечал за ним уже много лет, и заговорил:

— Я не писал этого в статье, но они нашли там гораздо больше, чем предполагали.

— Ты о чем? — удивился я.

— У меня свои источники в полиции. Ты и сам не знаешь, но в сундуках нашли не пять тел, а восемнадцать. И еще… ты не добрался, но там была еще одна — третья комната. Самая секретная комната дагеротиписта. Своего рода архив.

— И что в ней находилось? — Я даже привстал со стула от возбуждения. О существовании третьей комнаты я слышал впервые.

— Снимки… много снимков… чертовски много снимков…

Я явственно увидел, как у Грэга — железного Грэга, который не боялся ни черта, ни бога, пройдя три фронта военным репортером, — задрожали руки.

— …А на снимках дети, — продолжил он. — Десятки, может, сотни. Пока никто не смог точно сосчитать. Судя по всему, крестьяне, бедняки — те, которых мало кто хватится. Не только из Фридрихсграда, из других городов и деревень тоже. Некоторые снимки подписаны, другие — нет. Ты понимаешь? Он пять лет ездил по всей империи, убивал детей и делал снимки! Почему никто не поднял шум? Полиция взялась за дело недавно, когда начали пропадать дети из богатых семей. Но прежде были другие, а их все предали. Ни одна скотина не обеспокоилась их судьбами! Ведь наверняка были заявления о пропаже, не могли не быть… А Уорфилд, даже если он отделывался взятками, разве по силам ему купить всю полицию? Так куда же они смотрели, мерзавцы? Сколько жертв на его счету? Мы этого никогда не узнаем. Все уже строго засекречено. Мне запрещено об этом писать. Я бы и не стал, честное слово. Не потому, что боюсь властей. Черт с ними, пусть бы отправили меня на каторгу лес валить, не важно. Я боюсь другого, Кира, того, что принесу страх в дома. Я не хочу, чтобы из-за одной мрази люди начали бояться и подозревать всех и каждого вокруг. И еще я не могу понять, как в наш просвещенный век, в великой империи, где живут в большинстве своем честные и порядочные люди, могло случиться такое! Это же де-ти! — по слогам произнес Грэг. — Некоторые — совсем крохи, другие постарше. Мальчики, девочки. У них же не было ни единого шанса против этой туши. Я видел его в морге, меня пустили туда на пару минут. Они все были обречены!

Он закрыл лицо ладонями, его плечи затряслись.

— Эй, человек, водки! — крикнул я.

Через минуту графин и два стакана уже стояли на столе. Я не задумываясь налил Грэгу полный стакан, себе же плеснул едва на один палец — пить не хотелось, меня разобрала такая злоба, что я чуть не раскрошил стакан в руке. Ведь Грэг прав — это не халатность, это преступление! Как могло случиться, что о массовой пропаже детей никто не знал прежде, до того как похитили особ высокородных. Да, на пропажу одного, двух, даже десятка могли закрыть глаза, но сотни… Невозможно!..

Выпили не чокаясь и даже не глядя друг на друга. Никогда прежде я не видел Грэга в таком состоянии. Из него словно ушла жизнь, настолько мрачным и подавленным он показался мне в этот момент.

— Спасибо тебе, — вдруг сказал он. — Ты нашел его и убил. Спасибо!

Я отвел взгляд в сторону. За окном мальчишки вокруг мехвагена горячо спорили — как видно обсуждая его технические характеристики. Такие же мальчишки, как и те, которых убил Уорфилд. Не лучше и не хуже. Люди, пусть еще маленькие, не успевшие вырасти. Но ребята на улице еще повзрослеют, а те — нет. Никогда. Я понимал чувства Грэга, который тоже воспитывал дочь, разделял их, но был уверен, что эта история еще далеко не закончена.

Подселенец скрылся, а значит, рано или поздно он найдет себе нового носителя. Отчего-то я не сомневался, что так и будет. Я привык доверять своим глазам и делать выводы. Что я видел — то видел. И вновь я едва удержался от того, чтобы поделиться с Грэгом всем, что знаю.

— Я не верю, — горячо зашептал репортер, придвинувшись ко мне так близко, что я мог чувствовать его дыхание, — понимаешь, не верю, что такое под силу одному человеку! Сотни детей, на это нужно много времени и много денег, чтобы замести все следы, даже самые малейшие упоминания о них. Только с последними своими жертвами он просчитался. Не нужно было похищать детей знатных родителей. Этого было уже не скрыть. Но все предыдущие смерти — я не знаю, что думать! Я видел некоторые снимки. На них разные интерьеры, разные фоны — ему для этого понадобились бы долгие годы, а технологию быстрых дагеротипов изобрели всего пару лет назад! Как он только успел? Или мы просто не знаем всего?.. А теперь они окончательно спрячут все результаты расследования, даже если отыщут правильный ответ, в чем я лично весьма сомневаюсь. Бездари! Лентяи! Мы ничего не узнаем. Государственная тайна! Мне разрешили написать всего о пяти жертвах, понимаешь, лишь о последних пяти из многих сотен!..

Он так же внезапно отодвинулся от меня и залпом выпил очередную порцию.

Мы пробыли в ресторане еще с час, за это время Грэг так напился, что мне пришлось отвезти его домой. О сегодняшнем убийстве мы так и не поговорили, Грэга оно не интересовало: банальное преступление на почве ревности — так он заявил. Актриса, свет софитов, излишне горячий любовник, не вовремя зашедший в грим-уборную… Ничего интересного. Если бы Грэг знал, кого я подозреваю, может, изменил бы свое мнение. А может, и нет. Я не мешал ему быстро напиваться — так будет легче, сам же почти не пил. Мне еще предстояло проверить некоторые свои догадки. И если они окажутся верны… тогда начнется самое сложное.

Константин Платонович, Костас, Князь-младший — как бы его ни называли, но если он убил директора театра, то ответит за это. Ответит по справедливости, даже если закон внезапно окажется на его стороне.

Но сначала требовалось его отыскать и допросить. Уже перед самой дверью в квартиру Грэга я внезапно спросил у него:

— Скажи, а где обычно проводит вечера сын нашего князя?

Тут дверь открылась, и супруга репортера — прекрасная Элен, не задавая лишних вопросов, умело приняла тело своего нетрезвого мужа. Но Грэг все же успел пробормотать, прежде чем Элен захлопнула дверь перед самым моим носом:

— Кабаре «Три сестры», поспрашивай там…

Следующие несколько часов, оставшиеся до вечера, я потратил с пользой, изучая все возможности мехвагена. Когда еще доведется побаловаться с такой игрушкой? Я выехал за пределы города и уже там разгонялся, как только мог, отрываясь от следующих за мной на некотором расстоянии соглядатаев, потом резко тормозил, оставляя на пыльной дороге длинный след. Затем разворачивался и мчался в обратном направлении, по дороге натыкаясь на знакомый неприметный мехваген. И так несколько раз, туда и обратно. Думаю, в эти часы в мою сторону полетело не одно проклятие. К счастью, я их не слышал. Зато, проезжая в очередной раз мимо, отчетливо разглядел лица тех, кто сидел в нем. К моему удивлению, я их не знал. Пусть я ожидал увидеть Жукова и Вульфа, но мало ли у великого князя людей?..

Я катался не просто так, убивая время, а размышляя и анализируя. За рулевым колесом мне думалось лучше. То, что рассказал мне Грэг, требовало глубочайшего осмысления. Если он прав, то следы Жорика придется искать не только в Фридрихсграде, а по всей стране: от Охотского моря и до Северного. И в столице — месте тысячи удовольствий, любимой обители извращенцев всех видов и мастей. На какой-то миг мне даже стало страшно — показалось, что я хочу объять необъятное.

После, когда кататься мне наскучило, я вернулся в город через южные ворота. На вышке болтался воздушный шар, привязанный толстым канатом. Таких шаров по всему городу было с десяток — они обеспечивали качественную работу переговорников. Как именно, не знаю, я ведь не инженер.

Шар натолкнул меня на определенные мысли. Достав свой переносной переговорник, я связался с больницей. Представившись сотрудником криминального сыска, я поинтересовался состоянием здоровья поступившей на их попечение актрисы Лямур. Словоохотливая дежурная, и не подумавшая усомниться в моем праве задавать вопросы, тут же рассказала, что состояние госпожи Лямур неизменно. Она до сих пор находится в глубоком шоке и так и не пришла в сознание. Врачи делают все возможное, но пока безрезультатно. Поэтому лучше всего еще раз поинтересоваться ее здоровьем завтра утром. Возможно, к тому времени Лямур придет в себя. Сейчас же она находится, помимо всего прочего, под надежной охраной господ полицейских. Успокоившись по поводу ценной свидетельницы — по крайней мере до утра, — я отключил переговорник.

Вечерело, погода испортилась, накрапывал дождь. Холодные колючие капли били в лицо. В такие вечера лучше всего сидеть дома, в семейном кругу, растопить камин, удобно расположиться в кресле и читать интересную книгу, потягивая пиво из высокого стакана. Или слушать сестренок, которые, будучи в хорошем настроении, весьма любили поболтать обо всем на свете. В основном говорила Лиза, вспоминая события минувшего дня, а Петра больше молчала, но иногда в беседу вступала и она, изображая кого-нибудь из знакомых, да так похоже, что я улыбался, и тогда сестры радостно смеялись, довольные. Им было хорошо друг с другом, а мне — с ними.

Людская молва, по счастью, до сих пор обходила нас стороной. Мало кто знал, что мы живем втроем — этакой общиной, даже, скорее, коммуной. Хотя слухи, уверен, кружили по кварталу, но мне было на это наплевать. Повезло, что сплетни пока не добрались до представителей Единой церкви, а то бы святые отцы, несомненно, заявились в мой дом с нотациями. Я-то старый агностик. Пока мне на деле не докажут, что бог есть, я в него не поверю, а так как подобных доказательств никто в мире предоставить не в состоянии, то я попросту избегал всех религиозных разговоров, не был крещен и не посещал церковь. А вот девочкам могло достаться — они были достаточно набожны, умудряясь только им понятным способом сочетать с верой в бога наш довольно странный и сомнительный с точки зрения церкви и общественной морали образ жизни…

Кабаре-ресторан «Три сестры» я хорошо знал и много раз бывал там прежде, как по работе, так и для развлечения. От других подобных заведений кабаре отличалось своим особым стилем, балансировавшим на тонкой грани дозволенного законом. Я и прежде подозревал, что у директора кабаре имелись высокие покровители, иначе заведение прикрыли бы давным-давно, а теперь, узнав, что это излюбленное место отдыха Константина, убедился в этом наверняка.

Уже при входе, едва миновав внушительную охрану — оружие мне оставили, но лишь после того, как я показал княжескую бумагу, — меня встретили соблазнительные красотки, способные одним своим видом свести с ума любого. Они подхватили меня с двух сторон под руки и провели за один из столиков с хорошим видом на сцену, всю дорогу прижимаясь ко мне.

Да, если бы не воспоминания о близняшках, ждущих меня дома, я мог бы поддаться очарованию местных красавиц, как любой здоровый мужчина с традиционными вкусами.

«Три сестры» все же в первую очередь было увеселительным заведением, а не публичным домом в прямом смысле этого слова. Хотя при желании — и за некоторую, весьма значительную, сумму — посетитель и мог уединиться с одной из девушек в приватных кабинетах. Но не каждая девица, работающая здесь, оказывала услуги подобного рода. Все происходило исключительно по обоюдному желанию и согласию. Девушек приходилось скорее уговаривать, чем покупать, — этим и отличались «Три сестры» от прочих мест, где женского согласия никто не спрашивал: платят — иди и отрабатывай, хочешь ты того или нет. Желтобилетных традиционно считали за людей второго, а то и третьего — низшего — сорта, отбросами общества. Но вряд ли кто-то осмелился бы оскорбить подобными словами местных девушек — воплощение манер, грациозности и привлекательности.

С моего места прекрасно просматривался и зал, и другие столики, в то время как одна из колонн удачно скрывала меня от чужих взоров. Пришел я рано, все главное веселье начиналось ближе к десяти часам вечера и длилось до самого утра. Но оркестр играл модную мелодию, певица обладала приятным голосом, пиво мне подали сносное, поэтому я был доволен и сидел себе, неспешно потягивая пенный напиток и украдкой разглядывая посетителей.

Постепенно зал наполнялся людьми, стосковавшимися по веселому времяпрепровождению. Были здесь и армейские офицеры, и купцы, и люди государственные, и даже представители криминального мира — из самых уважаемых, — и дворяне, как вполне состоятельные, так и не обремененные родительскими капиталами, — словом, общество собралось цветистое и разномастное.

Вели себя посетители спокойно, пока находясь в состоянии относительной трезвости и ясности ума. Те, кто посолиднее, пришли с собственной охраной. Но оружие у них изъяли еще на входе. Впрочем, мордовороты-охранники и безо всякого оружия, одними лишь голыми руками способны были утихомирить любого буяна.

Я терпеливо ожидал появления Константина, неспешно попивая пиво. Чуть позже половой принес мне тарелку с жареными ребрышками в качестве закуски. Быстрая езда пробудила аппетит, и я с удовольствием впился зубами в сочное мясо. Теперь я запросто мог протянуть хоть до самого утра. Вот бы все мои засады отличались подобным комфортом!

Тем временем началась основная программа. На полукруглую сцену выбежали девицы, облаченные в откровенные одежды и украшенные яркими, как у попугаев, перьями.

Канкан считался весьма зажигательным танцем и только лишь набирал популярность в империи. Пусть мы с Британо-Франкским союзом и находились в весьма натянутых отношениях, грозящих в любой момент перерасти в войну, но все новшества с той стороны у нас перенимались с большой охотой. Так что девичьи махи ногами выше головы, резкие движения рук, шпагаты и трюки с юбками давно уже практиковались и в Руссо-Пруссии, а одеяния танцовщиц становились все откровеннее и откровеннее, особенно демонстрируемое ими нижнее белье и чулки, от которых у каждого мужчины текли слюнки.

Девицы танцевали с энтузиазмом, и все вокруг самозабвенно аплодировали им. Очарованию поддались даже самые чопорные из присутствующих гостей. Танец жизни, молодости и красоты не оставил равнодушным никого. Но каждого гостя, кто забывался и тянул к танцовщицам руки, немедленно перехватывали вышибалы и, несмотря на чины и звания, вежливо, но твердо препровождали к выходу. Даже телохранители не вмешивались, если их подопечных выставляли, соблюдая внешние правила приличия. Таковы были неписаные законы сего заведения, и им подчинялись все гости, если желали еще раз оказаться в этих стенах.

Я, охотно наблюдая за танцевальной эквилибристикой, не забывал и поглядывать по сторонам, поэтому сразу заметил, когда в дальней части зала появился Константин в сопровождении пары приятелей и пятерки телохранителей. Его можно было легко узнать: в газетах часто мелькали его портреты в разделе светской хроники.

Константин Платонович был настоящим красавцем. Сторож конюшни нисколько не преувеличил. Высокий, стройный и по-военному подтянутый, брюнет с серыми, даже, скорее, стального цвета глазами, с тонкими по моде усами, широкоплечий и узкий в талии, богато одетый, гордый и независимый, один из претендентов на императорскую корону — он легко покорял сердца представительниц прекрасной половины человечества.

Так он выглядел в любой другой день, но только не сегодня. Константин шел слегка ссутулившись, сунув руки в карманы пиджака и нервно озираясь по сторонам, словно в любое мгновение ожидал нападения. Приятели его держались чуть позади, явно недоумевая, что такое приключилось с их господином. Телохранители же старательно оберегали Костаса от любых посягательств. У них, как и у меня, оружия не отобрали — безопасность императорской семьи выше любых внутренних правил и распорядков.

Константин Платонович прошел к полузакрытой ложе и уселся на мягкий диван, его приятели устроились рядом, что-то шумно между собой обсуждая, а телохранители привычно расположились вокруг ложи. Тут же объявилась пара половых, быстро принявших заказ от приятелей Князя-младшего. Сам же он в обсуждении меню не участвовал, а феерическим действием на сцене не интересовался вовсе.

Что-то угнетало его, грызло изнутри, тревожило. И я догадывался, что именно. Убийство Аскольда Ромуальдовича, произошедшее всего несколько часов назад, никак не могло выветриться из сознания Костаса.

Что ж, пришло время нам пообщаться!

Я встал со своего места и неспешно направился к княжеской ложе. При моем приближении телохранители заволновались, но я спокойно остановился и жестом подозвал одного из них к себе, а когда тот подошел, то продемонстрировал ему мой «лист вседозволенности».

Телохранитель перечитал бумагу дважды, а подпись и печать великого князя чуть ли не обнюхал, но, убедившись в их подлинности, лишь поклонился и, вернувшись к своим коллегам, что-то быстро им объяснил.

На меня кинули несколько заинтересованных взглядов, но уже не хватались за револьверы, как только я продолжил свое движение к ложе. До нее оставалось не более семи шагов, когда великокняжеский сын внезапно заинтересовался происходящим и поднял на меня взгляд. Давненько уже я не видел в чьих-либо глазах такого неподдельного, животного ужаса.

Костас смотрел на меня как кролик на удава, завороженный и подавленный.

Внезапно я осознал, что смотрит он вовсе не на меня, а словно сквозь мое тело, на что-то за моей спиной. И тут же вокруг послышались первые недоуменные крики.

Я резко обернулся. Прямо от дверей через весь зал к нам четко, размеренно шагали два моих недавних знакомца, те самые соглядатаи, что следили за мной от самой резиденции великого князя и коих я принял за его доверенных людей. Вот только теперь я так уже не думал.

Одинаково высокие, широкоплечие, крепко сбитые, в дорогих костюмах, с аккуратно повязанными галстуками, поверх — черные плащи до колен, на головах — шляпы, не модники, но люди, знающие себе цену, в руках они держали смертоносное изобретение — «томми-ганы», или же, другими словами, пистолеты-пулеметы полковника Томпсона — любимейшее оружие «гангстеров», как называли бандитов по ту сторону Атлантики. Вот уж не думал, что у кого-то в наших краях имеются подобные диковинки.

Я выхватил револьвер, нырнул за ближайший столик и тут же перевернул его, и в этот момент незваные гости открыли огонь. Пули летели хаотично, поражая случайные цели.

Вокруг завизжали женщины, посетители бросились к выходу, по широкой дуге огибая опасный участок и сметая все на своем пути, музыка стихла, танцовщицы мгновенно исчезли за кулисами. Вышибалы не показывались, понимая, что против ураганного огня «томми-ганов» не помогут никакие крепкие кулаки.

Только телохранители Костаса открыли ответную стрельбу, но они находились в невыгодном положении, и двое из них погибли почти сразу.

Я видел, что убийцы шаг за шагом приближаются к цели, и понял, что все это кончится для великокняжеского сына плачевно. Поэтому недолго думая я выскочил из своего временного укрытия и, отстреливаясь на бегу, подскочил к княжеской ложе. Один из приятелей Костаса был к тому времени мертв, а второй куда-то испарился. Сам же Князь-младший сидел словно завороженный и не предпринимал ни малейших попыток спастись. Ему повезло, он пока даже не был ранен, хотя пули вокруг так и свистели.

— Прикройте нас! — крикнул я оставшимся телохранителям. — Я уведу его через черный ход!

Они отреагировали правильно и быстро, вновь открыв беспорядочную стрельбу, которая на время заставила убийц притормозить. Я же со всего размаху отвесил Костасу крепкую оплеуху. Оскорбление императорской крови действием — тяжкое преступление, за которое следовало одно наказание: смерть. Но сейчас было не до сантиментов.

Константин очнулся и недоуменно поглядел на меня. Кажется, его ударили по лицу впервые в жизни, и он еще не сообразил, как следует реагировать в подобном случае. Что ж, я ничего не мог ему подсказать, все когда-то случается впервые.

— Меня прислал ваш отец! Следуйте за мной и останетесь живы!

Он кивнул, и мы, чуть пригнувшись, побежали между столиков на служебную половину заведения, где, как я твердо знал, был запасной выход.

Телохранители погибали, но не сдавались, и дали нам несколько минут форы. За это время мы успели миновать узкие коридоры и выбежать на улицу, под проливной дождь, тут же промокнув насквозь. Но эта проблема волновала меня сейчас меньше всего.

Мы обежали здание кругом и выбрались к парадному входу. Я с радостью увидел свой мехваген, стоявший напротив через улицу. Машина же моих преследователей оказалась прямо перед нами, и я недолго думая несколькими выстрелами пробил оба боковых колеса с моей стороны.

— Нам туда! — указал я Костасу.

— Машина отца, — узнал он, и уже через полминуты мы сидели в удобном салоне. Мотор завелся с полоборота — отечественное качество!

Мехваген сорвался с места, оставляя за собой на мостовой длинные черные следы жженой резины, которые тут же смывал ливень. Через несколько долгих мгновений мы добрались до перекрестка и свернули направо, но перед этим я успел заметить в зеркало заднего вида, как из дверей кабаре выбежали двое с «томми-ганами», подскочили к своей машине и замерли там, увидев простреленные колеса.

Я же только набирал скорость, молясь про себя всем богам и демонам, в которых не верил, чтобы мехваген не занесло на одном из поворотов и чтобы мы с Костасом сумели оторваться от преследования. А уж там, оставшись наедине, в укромном месте, мы обязательно разберемся, кто убийца, а кто лишь случайная жертва.

И да простит меня великий князь за то, что я сделаю с его сыном, если буду окончательно уверен в собственной правоте.

У меня было всего два варианта, как поступить: либо сдать Костаса под крыло его отца, и пусть разбираются дальше сами, либо же спрятать великокняжеского сына до поры до времени. Немного поразмыслив, я выбрал второе.

Люди великого князя — большие профессионалы, но те, кто не побоялся пойти против императорской фамилии, найдут способ достать Костаса где угодно. Действуют они нагло и решительно, это я лично могу засвидетельствовать. Так легко меня давно никто не обводил вокруг пальца. Да с чего я вообще решил, что мехваген, следивший за мной от резиденции князя, послан по приказу самого князя?!

Теперь-то очевидно, что люди со столь редкими в наших краях «томми-ганами» к князю никакого отношения не имели. Покушение на Константина Платоновича — это не рядовое событие. Теперь убийц будут искать не только все полицейские города и люди самого великого князя, но и каждый свободный охотник за головами.

Значит, дело, по их мнению, того стоило. А правда ли, что Костас — убийца? Могло оказаться, что его попросту сделали козлом отпущения, а директор театра оказался случайной жертвой. И вообще, связаны ли между собой смерть директора и покушение в кабаре? Или это всего лишь совпадение?..

Одно я знал точно. Убийцы были достаточно информированы, чтобы следить именно за мной, надеясь, очевидно, что я приведу их прямиком к великокняжескому сыну, как в итоге и получилось. Это значит, что некто в окружении великого князя дал им соответствующую наводку. Проследив за мной, они гарантированно рано или поздно выходили и на Константина.

Но, зная мое имя, легко найти и мой дом. И теперь, не сумев убить Князя-младшего, убийцы могут явиться туда. Как только я это сообразил, тут же изменил маршрут, надеясь успеть и прибыть на место первым.

Мехваген несся сквозь ливень, как хищный зверь, вырвавшийся на свободу, и вскоре мы добрались до места. С первой перечеркнувшей небосвод молнией я остановился возле дома. Где-то в вышине громыхнуло.

— Ваша светлость, прошу за мной.

Костас беспрекословно покинул мехваген, и мы направились к крыльцу.

В окнах второго этажа уютно горел свет. Но я много раз видел, как внешние безмятежность и спокойствие могли скрывать хаос и разруху. Слишком уж часто я бывал на местах преступлений.

К счастью, обошлось. Сестры сидели в верхней гостиной в целости и сохранности. Петра читала книгу, а Лиза игралась с довольно крупным на вид пушистым котенком. Сказать по правде, я совершенно позабыл об утреннем разговоре и сейчас уставился на котенка, не понимая, откуда он здесь взялся. И только спустя несколько долгих мгновений сообразил, что они все-таки купили его, как и собирались.

Я сделал знак Костасу задержаться в коридоре, а сам шагнул в комнату.

— Кира, наконец-то! — Лиза, как всегда, первая бросилась ко мне, подхватив котенка — причем обеими руками, настолько он был крупным и тяжелым. — Посмотри, какое чудо! Его Петрушка нашла. Он такой милый и пушистый, как одуванчик!

Котенок недовольно мявкнул, но вырываться из цепких рук Лизы и не пытался, так и болтался на весу, словно игрушка. Был он на вид нескольких месяцев от роду, но выглядел значительно крупнее обычных котят, а взгляд у него оказался такой серьезный, словно он являлся действующим императором вселенной, а странные суетящиеся существа вокруг — лишь глупые подданные.

— Мы назвали его Вилли!

Не знаю, подходило ли такому важному коту легковесное имя Вилли, но спорить я не стал, тем более что сейчас мне было совсем не до котенка. Я мимоходом погладил его. Вилли отреагировал достаточно благосклонно — прикрыл глаза и замурлыкал, с первого взгляда признав хозяина дома.

Я покачал головой и сказал:

— Собирайтесь, мы уезжаем!

Близняшки всполошились, но, к счастью, обошлось без вопросов. Костас, чуть выступив вперед, вдруг оказался в их зоне видимости, и хотя стоял тихо, но сыграл свою роль. Если чужой в доме, значит, дело серьезно. Обычно мы гостей не принимали, нам хватало и собственной компании.

Сестры тут же умчались в свою комнату, а я предложил Константину присесть на диванчик и освежиться. Тот не отказался и жадно осушил бокал вина.

Новый жилец моего дома — котенок Вилли, уже освоившийся в доме, — лихо запрыгнул на диван и сел рядом с Костасом, искоса поглядывая на молодого человека большими желтыми глазами. Мне показалось, что он отнесся к потенциальному наследнику короны империи недоверчиво, с подозрением, и решил лично проследить, чтобы гость вел себя прилично.

Я передал Костасу всю бутылку, и тот незамедлительно налил себе еще бокал. Что ж, пусть снимет напряжение, так даже лучше — легче будет его разговорить. А в том, что нам в скором времени придется потолковать по душам, я даже не сомневался — дайте только выбраться в безопасное место…

— Они меня найдут, — вдруг сказал он. — Нам не скрыться, не сбежать. Они найдут меня и убьют.

И столько в его голосе слышалось безысходности, что я сразу не нашелся с ответом. Казалось, из Костаса ушла вся жизнь, а осталось одно только отчаяние. Не вязалось это с тем образом своенравного, но бесстрашного человека, о котором я был наслышан прежде.

— Ваша светлость… — начал было я, но Константин прервал меня на полуслове:

— Вы сказали, что служите моему отцу?

— Он нанял меня для одного деликатного дела, — я аккуратно ушел от точного ответа, — но его выполнение привело меня непосредственно к вам.

— Значит, мне очень повезло, — кивнул Костас и подлил себе еще вина. — Иначе я был бы уже мертв. Они убили бы меня прямо там, в кабаке.

— Кто за вами охотится и почему? Что это за люди?

— Люди? — криво ухмыльнулся великокняжеский сын. — Не думаю, что они могут называться людьми…

Но договорить он не успел. Я резко поднял руку, призывая молчать. Мне показалось, или там, за окном, за звуками дождя затарахтел мотор?

Я подскочил к выключателю и вырубил свет в комнате, а через мгновение уже чуть отодвинул штору, всматриваясь в уличную непогоду. Благо редкие фонари все же давали достаточно света, чтобы разглядеть крыльцо и часть улицы.

Нет, мне не послышалось. Звук моторов нарастал, и к дому медленно подъехали сразу два мехвагена, и из них начали выходить люди. Один, два… четыре… восемь… Все они выглядели словно близнецы: дорогие костюмы, черные плащи, шляпы — и «томми-ганы» в руках.

Мое предчувствие полностью оправдалось — адрес дома был им известен, и, как только убийцам стало понятно, что мы с Костасом оторвались от преследования, они тут же дали знать своим сообщникам, и те явились прямиком сюда, проверить, не был ли я так глуп, чтобы притащить Костаса к себе.

Не окажись нас здесь, эти люди попросту забрали бы сестер, а после могли бы диктовать мне любые условия. И я бы принял их все, без малейших раздумий.

Люди на улице стояли напротив моего дома, ожидая чего-то. Они не курили и не переговаривались между собой. Просто стояли и смотрели на темные окна первого этажа. Черт! В гостиной-то я свет успел выключить, но в комнате сестер он наверняка горит, ведь они не знали, что нужно затаиться. Значит, времени у нас в обрез.

Я достал из ящика комода второй револьвер и горсть патронов.

— Думаю, умеете пользоваться.

Константин скептически взял револьвер, но все же принялся вставлять патроны в барабан, а я тем временем поспешил в комнату близняшек. Атака могла начаться в любой момент, нужно было успеть покинуть дом как можно скорее.

План отхода у меня имелся. Все, что мне требовалось, — это лишь несколько минут форы.

Сестры быстро упаковывали чемодан, но тут же прекратили свое занятие, заметив меня в дверях.

— Поздно, они уже здесь. Бросайте все и быстро за мной!

Что мне в близняшках особенно нравилось — они никогда не заставляли повторять дважды. Ценнейшее и невероятно редкое женское качество. Проще найти золотой самородок, пнув случайный камень на дороге, чем встретить женщину, которая не задает лишних вопросов. А у меня сразу две таких!

Костас выглянул в коридор и сообщил:

— Они все не начинают. Смотрят на окна.

— Это хорошо, может, успеем, — прикинул я. — Идем вниз, только очень тихо!

— Ой, я быстро! — Лиза молнией метнулась в гостиную, я не успел ее перехватить. Петра остановилась на лестнице, поджидая сестру. Вот, сглазил, перехвалил близняшек.

— Я ее заберу, а ты проводи Константина Платоновича в мой кабинет, — сказал я таким тоном, что Петра и не подумала ослушаться.

Они продолжили спуск, а я зашел вслед за Лизой в гостиную.

Девушка сидела на полу и пыталась засунуть Вилли в фанерный ящик для переноски. Котенок упирался всеми четырьмя лапами, не желая лезть внутрь. Лиза все никак не могла с ним совладать.

— Ну, милый, пожалуйста! — увещевала она. — Это ненадолго! Так надо!

Вилли с ее доводами не соглашался, считая, что даже кратковременная несвобода — это не для него.

Я выглянул в окно. Именно в этот момент темные силуэты людей сдвинулись с места. Восемь человек шагнули вперед одновременно, как единое целое. От этого зрелища мне стало не по себе.

Одним резким движением сунув кота в ящик, я подхватил его левой рукой, правой же поднял на ноги Лизу и потащил за собой, отсчитывая в голове секунды до первых выстрелов и надеясь, очень сильно надеясь, что мы все же успеем добраться до кабинета…

Едва мы ввалились в кабинет, как началось.

Сухо затрещали «томми-ганы», зазвенело стекло, а я сбил Лизу на пол и накрыл своим телом. Костас не задумываясь так же прикрыл собой Петру.

Чужаки расстреливали мой дом, не жалея патронов, безо всякой жалости к тем, кто был внутри. Они пришли убивать. Они несли смерть.

Дождь охлаждал раскаленные стволы «томми-ганов», извергающие из себя огонь и металл, не давая им перегреваться. Барабанный магазин рассчитан на сто патронов, а восемь магазинов не оставляли нам ни единого шанса.

Мой любимый кабинет за одну минуту разнесли в пух и прах. Толстые кирпичные стены пробить было сложно даже из автоматического оружия — дом в свое время строили на века, но разбитые стекла только чудом никого не порезали, щепы отлетали от массивных книжных полок, холодный осенний ветер тут же ворвался в комнату и закружил в воздухе клочки бумаги.

Хаос и разрушение царили вокруг.

Выстрелы стихли. Стрелки либо заряжали барабаны, либо уже готовились войти в дом. В любом случае времени у нас почти не было.

Я подскочил к оконному проему и один за другим высадил в темные силуэты все патроны. Лишь один упал, но быстро поднялся на ноги, а остальные вновь вскинули оружие. Второго залпа ни дом, ни мы не переживем, это я понял четко.

— Обычными пулями их сложно взять! — прохрипел Костас. — Попробуйте вот это!

Он кинул мне какой-то предмет, и я ловко поймал его свободной рукой. Удобная рукоять с мягким выступом под указательным пальцем и идущая вперед короткая трубка. Оружие? Но где здесь вставляется магазин? Да и трубка была не полой.

— Сбоку предохранитель, поставьте в режим боя. Потом направьте ствол на них и жмите на выступ! — подсказал Костас.

Я так и сделал. Навел странное оружие на ближайшего стрелка и нажал на выступ. Оно чуть вздрогнуло в моих руках, а один из силуэтов внезапно отлетел назад на несколько шагов. Вот так чудо-оружие!

Но развить успех мне не дали. «Томми-ганы» вновь начали свою смертоносную песню, а стрелки быстро двинулись к крыльцу.

Я сунул оружие в карман и, пригнувшись, подбежал к своему рабочему столу. Там имелся некий секрет, за который я в свое время щедро заплатил мастерам.

Нажав на неприметный выступ с внутренней стороны столешницы, я заставил казавшиеся монолитными боковые полки со скрипом отодвинуться от стены на полшага, прежде чем они во что-то уперлись и остановились. Но этого нам хватило.

Первыми в секретный проход протиснулись сестры, не забыв прихватить ящик с котенком, следом за ними пролез Константин, а потом и я. Нащупывая рычаг, возвращавший полки в первоначальное положение, я услышал, как внизу с треском вылетела входная дверь. Гости вошли в дом. А мы в тот же момент его покинули.

Пыль и кирпичная крошка забивались в легкие, затрудняя дыхание и вызывая кашель, но винтовая лестница быстро кончилась. Мы оказались в небольшом подвале — четыре на два шага, выхода из которого, казалось, не было. Но была и вторая — скрытая лестница. Доступ к ней находился под крышкой люка, которую скрывал тонкий слой земли. А там уже рукой подать и до первого подземного туннеля.

Едва я получил дом в свою собственность, то сразу озаботился вопросом скрытого отхода. При моей работе это необходимость. Родители были люди богобоязненные и миролюбивые, ни о чем подобном и не думали. Поэтому мне пришлось начать с нуля.

Но все бы ограничилось обычным черным ходом, ведущим на задний двор, если бы случайно мне не попали в руки старые карты этого района. Внимательно их изучив, я заметил, что прямо под домом на небольшой глубине располагается подземный туннель — одно из многих позабытых ныне ответвлений центральной городской сети, построенной еще пару столетий назад, но частично заброшенной, частично обрушившейся, а частично используемой и поныне.

Мне повезло, мой отрезок туннеля выводил прямиком к направляющему участку, проходящему наискосок через весь город. Да, нынешние власти знали о подземном лабиринте, более того, пользовались им в своих целях, а все опасные ходы-выходы давно перегородили решетками. Но все же знающий человек всегда мог найти два-три пути, чтобы выбраться наружу в самых неожиданных местах города.

Мне же сейчас не требовалось даже этого. Все, что я хотел, это убраться подальше от моего разрушенного дома, спастись самому, но в первую очередь — уберечь сестер. Я чувствовал себя виноватым, что втянул их во все это. Великокняжеский же сын находился, признаюсь, на последнем месте в списке приоритетов. Точнее, все же на предпоследнем. Что ни говори, но я все же взялся за это дело, а значит, должен был уберечь его от беды, чего бы это мне ни стоило. Свою бы жизнь я за него отдал, даже если он преступник, заслуживающий наказания, но жизни сестер — никогда.

Я зажег припрятанный мною заранее факел. Стало светлее, уже можно было не опасаться споткнуться в темноте и переломать ноги.

Вилли громко мявкнул в своем ящике, напоминая, что нужно поторопиться. Я пошел первым, поминутно оглядываясь и контролируя группу.

— Придется потерпеть. Лиза, Петра, все в порядке? Ваша светлость, нам предстоит немного прогуляться…

— Позвольте полюбопытствовать, как вас по имени-отчеству?

— Кирилл Бенедиктович Бреннер, — отрекомендовался я, не замедляя шага. — Частный сыщик.

— Не сочтите за грубость, — юный князь старательно подбирал слова, — но давайте в наших сложных реалиях все же обращаться друг к другу менее официально?..

Лиза захихикала. Она всегда страдала общей несдержанностью эмоций.

— Меня можете называть просто — Константин Платонович, — продолжил мой подопечный, подмигнув Лизе. — Все эти чины — они ни к чему.

Ишь какой прыткий, он недаром слыл известным дамским обольстителем. Когда сын великого князя — да так запанибратски — перемигивается с обычной институткой — как уж тут не влюбиться бедной девушке?..

— Что ж, — согласился я с предложением, но решил не переходить невидимую грань, — а меня зовите Бреннер. Это подойдет.

— Лиза!.. Петра! — вежливо представились мои девочки, разве что в книксене не присели, а так, со стороны, учитывая обстоятельства, казались самой любезностью.

Но я-то знал, как они относятся к представителям императорской фамилии. Сестры их ненавидели, не делая исключений. Когда родители девушек погибли в результате несчастного случая, то все их немалое имущество досталось вовсе не дочерям, а ушлым родственникам, и даже прошение на высочайшее имя нисколько не исправило ситуацию. То ли великий князь не удосужился его прочесть, то ли некие высшие интересы оказались важнее, чем девичьи судьбы. Но в результате близняшки оказались на улице безо всяких средств к существованию. Тогда-то я с ними и познакомился волею судеб… Так что, если Костас намеревался охмурить Лизу, ему всячески нужно было скрывать свое происхождение, а никак не выпячивать его.

Шли мы долго, не меньше часа. Я старался уйти как можно дальше от дома. Сейчас, в ночное время, выбираться на улицы я не рискнул. Любой городовой тут же поднимет шум и вызовет полицию, а в сложившихся обстоятельствах я не был уверен, что это нам подходит.

Ящик с котенком Лиза и Петра тащили по очереди, отказавшись от предложения Костаса помочь. Я видел, что княжьему сыну они не доверяют. Мне же было не до котенка, главное — не потеряться в лабиринте туннелей, я постоянно мысленно сверялся с картой, которую некогда старательно заучил, и очень надеялся, что память меня не подводит. Заплутать в подземном лабиринте было легко, а найти выход наружу — невероятно сложно. Но пока мы не потерялись, я узнавал отметки на стенах, служившие ориентиром, и достаточно уверенно мог сказать, под каким именно кварталом мы в этот момент находимся.

Нас никто не преследовал, хотя я прислушивался постоянно, опасаясь, что стрелки бросятся за нами в погоню. Но то ли они не обнаружили секретный ход, то ли не рискнули сунуться вниз, не обладая знаниями о подземных туннелях, — в любом случае за нами не гнались. Чем дальше мы уходили от дома, тем меньше шансов оставалось у наших преследователей.

Еще через полчаса я окончательно уверился в том, что никто за нами не гонится. Кажется, и на этот раз я сумел переиграть таинственных противников и уже дважды спасти жизнь великокняжескому сыну. Вот только мой разрушенный дом — не самая малая цена за подобное. Оставалось лишь надеяться, что великий князь оценит понесенные мной потери и компенсирует все, чего я лишился. Некоторые могут обвинить меня в излишней меркантильности, пришедшей с возрастом, и я с ними не спорю. Они совершенно правы. Когда ты отдал служению Отечеству многие годы, а в итоге остался только с тем, что скопили для тебя за это время небогатые родители, поневоле станешь считать деньги и ценить их. Я и не скрывал: платите сыщику Бреннеру столько, сколько он заслуживает, и сыщик Бреннер сделает все возможное, чтобы вам помочь, но никогда и ни за что сыщик Бреннер не предаст своего нанимателя и не перейдет на сторону того, кто платит больше. Таковы правила жизни сего сыщика, и он им следует неукоснительно.

Наконец, посчитав, что мы удалились на достаточное расстояние, я объявил короткий привал.

Припасов у нас не было, даже воды, которая сейчас пришлась бы кстати. Но сестренки мужественно терпели лишения, не упрекнув меня ни словом. Они выпустили Вилли слегка размять лапы, предварительно повязав ему на шею веревку-поводок, словно собаке. Еще не хватало, чтобы котенок сбежал в подземные туннели, — век не сыскать.

Я же сел на каменный пол и привалился к стене. День выдался на редкость суматошным, признаюсь, устал я изрядно. Костас расположился рядом со мной. Сейчас он выглядел значительно лучше. Из его глаз почти исчез страх. Как видно, сказывалось присутствие сестер. Женщины, да еще молодые и прекрасные, во все времена одним своим видом вдохновляли даже самого трусливого мужчину на подвиги и свершения.

Константин прикрыл глаза, отдыхая, а я вытащил из кармана странный пистолет. При внимательном рассмотрении он показался мне еще более удивительным, чем прежде. Литая массивная рукоять, которая так удобно ложилась в руку, цельная трубка-ствол, хитроумный боковой предохранитель, еще один непонятный рычажок и выступ-курок. Пистолет не разбирался — по крайней мере, я не смог понять, как отсоединить ствол от рукояти. Даже как вытащить магазин, я не догадался, хотя провел с оружием в руках всю свою сознательную жизнь. Конструкция была совершенно нетипичная, изумительная и поэтому загадочная.

— Это «дырокол», — пояснил Костас, следя из-под полуприкрытых век за моими манипуляциями. — Если выставить его на полную мощность, то прошибет насквозь кирпичную стену с двадцати шагов, что уж говорить о человеке… Второй рычажок — это регулятор. Обычно хватает и среднего положения.

Меня слегка передернуло, лишь только я представил, что случилось с тем стрелком, в которого я попал из этой штуки. Регулятор был выставлен на максимум.

— Как он действует? Чем стреляет? Как вытаскивается магазин?

— Принцип работы я не знаю, да это мне и не нужно. А как работает, вы и сами уже проверили. Магазин не вытаскивается. Его там вообще нет. Стреляет чистой энергией, число зарядов неограниченно. В чистке и прочем уходе оружие не нуждается. Бери, что называется, и пользуйся!

— И все же…

— Бреннер, вы же не спрашиваете у инженеров, как работает переговорник или благодаря чему ездят мехвагены. Вы просто пользуетесь ими, и все! Вот и тут — стреляйте на здоровье!

Кстати, с переговорниками и мехвагенами Костас попал в самую точку. И в том и в другом случае, несмотря на различие устройств, было общее. А именно — генератор энергии, или энерготанк, как его еще называли, основа работы обоих устройств. В переговорниках они были совсем крошечные — размером с таблетку, в мехвагенах — массивнее, но главное — ни один человек, за исключением особо приближенных имперских инженеров, не знал принципов их работы. При попытке разобрать энерготанки или каким-то образом воздействовать на них те попросту взрывались, саморазрушаясь и разрушая все вокруг, так что этот секрет — главный секрет империи — оставался нераскрытым до сих пор.

Каждый энерготанк переговорника или мехвагена имел свой срок действия, обычно не превышающий года, а приобрести новый на замену можно было только в Руссо-Пруссии у представителей особой инженерной имперской службы. Именно это и принесло империи процветание, сделав ее самой преуспевающей страной на мировой политической карте, причем произошло это за весьма короткий срок. Ведь мехвагены, переговорники, да и другие современные устройства успешно продавались во всем мире, а энерготанки производили только мы.

Кстати, поговаривали, что кайзер-император планирует перемонтировать весь боевой флот, оснастив корабли особыми энерготанками, еще более мощными, чем использовались в мехвагенах. Да и не только флот! Велись разговоры и о новейших разработках сухопутных смертоносных систем, и о воздушном флоте. Случись такое — и кайзер-императорская армия станет сильнейшей в мире.

И сейчас, крутя в руках оружие, способное пробить кирпичную стену и запросто убить человека, я представлял, что случится, если такие «дыроколы» попадут на вооружение регулярной армии.

— Я оставлю его у себя, — уведомил я Костаса, тот лишь безразлично кивнул, а я сунул «дырокол» в карман.

Девушки отошли на десяток шагов от нас, выгуливая котенка. Самый подходящий момент, чтобы поговорить по душам.

— Послушайте, Константин Платонович, — негромко начал я, — это вы убили директора театра?

Вот тут великокняжеский сын наконец широко распахнул глаза и даже чуть привстал от волнения, но я жестом велел ему сесть обратно, чтобы не привлекать внимания близняшек. Незачем им слушать наши разговоры.

— Нет! Это не я! Клянусь!

— Но вы видели того, кто это сделал?

— Видел, — согласился Костас, его взгляд вновь потух, стал безразличным. — Это все она…

— Кто — она? — не сразу понял я.

— Белла, это она его убила.

— Может, не стоит наговаривать на несчастную девушку? — предложил я, прищурившись. Очень уж мне не нравились лгуны, пусть даже их дядя — сам кайзер-император. — Она не сумела бы ударить с такой силой, чтобы убить крепкого мужчину с одного удара. Это попросту невозможно.

Но Костас лишь пожал плечами, отвернувшись в сторону.

— Зачем мне врать вам, Бреннер?

— Вам виднее зачем. А вы знаете, что она носит ребенка? Вашего ребенка!

Он вздрогнул всем телом. А когда вновь посмотрел на меня, то опять, в который раз за этот долгий вечер, я увидел в его взгляде лишь глубочайшее отчаяние.

— Тем хуже для нее… и для меня. И уж точно — для ребенка.

Константин замолчал, вновь отвернувшись от меня, и большего я из него вытянуть не сумел.

Дальше все шло как по маслу. Мы еще с полчаса блуждали по подземным галереям, пока наконец не выбрались наружу. Дождь все не прекращался, но, к счастью, мы оказались недалеко от цели.

Я решил, что в данных обстоятельствах лучше всего и для сестер, и для Костаса будет укрыться в надежном убежище и переждать там. И одно такое убежище у меня на примете имелось.

Феликс Мстиславович фон Шиллер, мой старинный приятель, происходил из древнего дворянского рода. Однако еще прадед его обеднел настолько, что не оставил своим наследникам ничего, кроме знатного имени. С тех пор фон Шиллеры так и не разбогатели, но честно служили стране. Феликсу повезло: он выжил, пройдя несколько войн, после работал в полиции и сейчас, находясь в почтенном возрасте шестидесяти семи лет, доживал свой век спокойно, проводя дни за любимым занятием — рыбалкой на ближней речке. Вечерами же он читал, наверстывая упущенное за годы службы, когда и на сон времени порой не хватало. Феликс Мстиславович прежде не имел ни жены, ни детей и только в последние годы сошелся с вдовой почти столь же почтенного возраста, которая так же, как и он, осталась на старости лет одна. Вдова чудесно готовила и боготворила статного и крепкого, несмотря на возраст, Феликса, а тот радовался непривычно тихим, по-семейному спокойным вечерам, необременительной компании супруги и не думал уже, что на его веку случится нечто экстраординарное.

Я Феликса знал много лет, встретившись с ним впервые во время одной из военных кампаний и вскоре крепко подружившись с ним. Поэтому я был уверен — Шиллер не откажет в просьбе.

Так и случилось. На стук в ворота и собачий лай он вышел быстро, держа одну руку за спиной. Не нужно было дара предвидения, чтобы угадать — в ней револьвер. Но, узнав меня, Феликс хмуро кивнул, махнул рукой псу, и тот мгновенно умолк. Хозяин отпер ворота.

Жил он в кирпичном доме с большим садом, вдали от суеты центральных городских кварталов. Я надеялся, что здесь Константина искать не станут. Оставалось лишь убедить великокняжеского сына пересидеть неспокойные дни в убежище и не высовываться.

Наша компания представляла собой довольно странное зрелище. Перепачканные в грязи, промокшие, одетые не по погоде, с ящиком в руках, из которого время от времени доносились угрожающие звуки, мы выглядели как бродячие цирковые артисты. Феликс не смог сдержать ироничной улыбки, но я его за это не осудил — картинка была живописная. Мы быстро прошли в дом. Чем меньше людей знало о нашем появлении, тем лучше.

Пока любезная Агриппина Тихоновна — жена Феликса — суетилась по дому, устраивая незваных гостей и грея самовар, я коротко переговорил с Шиллером, обрисовав сложившуюся ситуацию. В подробности я не вдавался, сказал лишь, что сын великого князя нуждается во временном убежище, как и мои близняшки, и если будет позволено, то мы пожили бы здесь несколько дней.

Как я и думал, Шиллер тут же заверил меня во всяческом расположении со своей стороны и предоставил свой дом в полное наше распоряжение на любой срок. Старый солдат, старая закалка. Для него, как и всегда, интересы империи стояли на первом месте, затмевая любые иные дела, даже его собственные. Как я догадывался, небольшой встряске он даже обрадовался. Я не видел Феликса пару лет, но за это время он не слишком изменился, выглядел, как и прежде, подтянутым и стройным, словно семнадцатилетний, был по-военному гладко выбрит.

Пока мы беседовали с Шиллером, я краем глазом поглядывал за своими подопечными. Близняшки быстро нашли общий язык с хозяйкой, уже успели осмотреться в доме и с позволения Агриппины Тихоновны выпустили котенка из ящика. У Шиллеров в доме кота не было, только пес во дворе, поэтому Вилли конкурентов не встретил. Важно покинув ящик, он степенно потянулся всем своим тельцем и громко замяукал, требуя пищи. Старушка всплеснула руками и кинулась к крынке с молоком, стоявшей на столе, а девушки бросились ей помогать. Тут им будет хорошо, это я видел, и они найдут чем заняться, пока я буду занят решением проблем.

С Костасом все оказалось несколько сложнее. Лишь поздоровавшись с хозяевами, он сел на стул, закинул ногу на ногу и так сидел все время, с легким пренебрежением оглядывая скудную, по его разумению, обстановку дома.

Я подошел к нему и негромко заговорил:

— Константин Платонович, думаю, вам придется пожить здесь какое-то время…

— Ни в коем случае, — отрезал он. — Они найдут меня, и тогда всем придет конец.

— Никто вас здесь не найдет, а мне нужно немного времени, хотя бы несколько дней, чтобы во всем разобраться. И вообще, с чего вы решили, что стрелки повторят попытку? Да, они попытались убить, но потерпели неудачу. Сейчас же им придется непросто. Слишком уж многие станут их искать после пальбы в кабаре и у моего дома. Им поневоле придется затаиться, залечь на дно. Им будет какое-то время не до вас.

Костас задумался, но все же покачал головой.

— Я для них важен. Нет, не спрашивайте, я все равно не смогу вам сейчас этого рассказать. Но они не оставят меня в покое, уж поверьте. Они найдут меня, чего бы это им ни стоило. И ни вы, ни мой отец, ни все его люди не в силах меня защитить!

— Убийство директора театра связано с покушением на вашу персону?

— Я невиновен! Они хотели списать это на меня. Запятнать наше имя, но не вышло! Я пришел немного раньше, разгадал их план и успел скрыться, пока меня там не увидели. Вот они и решили действовать иначе. Жестко.

— Вот поэтому вам лучше отсидеться здесь. Разве не так? Никто не знает о моей связи с этим местом. А Шиллер — надежный человек, я за него ручаюсь. Дайте мне хотя бы двое суток! Ведь я тоже поверил вам, поверил в то, что вы — не убийца. Поверьте же и вы мне!..

В глубине души я и сам не знал, верю ли в невиновность Константина, но и явных доказательств его вины пока не находил. Да, он был в театре и сбежал оттуда, но он ли убил Аскольда Ромуальдовича? Зачем? Из ревности — вряд ли. Мне показалось, что такой тип, как Костас, столь высоко себя оценивающий, не стал бы пачкать руки подобным грязным делом. Скорее, он приказал бы своим телохранителям попросту избить директора.

Костас думал очень долго, но в итоге кивнул.

— Ладно, Бреннер, у вас есть двое суток. Я знаю вашу репутацию. Вы человек слова. Слышал, вчера вам удалось найти похитителя детей. Поздравляю!

Он странно поглядывал на меня, а перед моим мысленным взором внезапно мелькнуло лицо Жорика, его распахнутое нутро — и тварь, обретшая свободу.

Костасу я об этом, разумеется, рассказывать не стал. Не время и не место для откровений подобного рода. Достаточно, что я почти уверен в своем рассудке. Почти. Пусть в глубине души я все же слегка сомневался, не причудился ли мне подселенец, не помутилось ли у меня в голове от сильного удара? И если бы я оказался одним из тех бедолаг, коих посещают видения, то мне оставалось лишь приставить револьвер к виску и спустить курок. Коротать остаток дней в приюте для умалишенных я бы не смог. Пуля в голову решает подобные проблемы раз и навсегда.

— Те стрелки… Что вы о них знаете? Кто они?

— Стрелки — наемники, хотя и не совсем обычные. За деньги убьют кого угодно.

— Они не похожи на местных…

— Колонисты. Как видно, недавно прибыли в город. Не все так просто, Бреннер. Это дело государственной важности, тут затронуты интересы империи. У нас много врагов, и это одни из них. Так что никакой жалости, никакого сострадания. Уничтожьте их первыми, пока они не уничтожили нас! Вы же понимаете, я не могу всего рассказать… но грядут перемены. Некие силы стремятся к переделу власти, и мы не должны этого допустить.

Перемены я не любил. Я понял давно, любые перемены — к худшему.

Колонисты… С ними я еще не сталкивался. За время своей работы частным сыщиком я вычислил и помог обезвредить не только множество преступников всех мастей, но и пару террористических организаций, обставив даже имперскую полицию и ее спецотдел. Но все мы работаем на общее благо, им не на что обижаться…

Одна из тех организаций была основана неким Ульбрехтом Серафимовым — недоучившимся студиозом, сторонником террора, поборником теории классовой справедливости и всеобщего равенства. Я никогда не считал, что положительные перемены в обществе можно устроить силой. Ведь никакой классовой справедливости не существует, как и пресловутого равенства, это ясно. Люди изначально рождаются разными, отличаясь и по цвету кожи, и по состоянию здоровья, и, наконец, по умственным способностям. Кому-то дано стать великим ученым, кому-то известным адвокатом, а кто-то будет служить Родине с оружием в руках, находя в этом свое призвание. Люди могут быть равны лишь в своем патриотизме и стремлении принести пользу Отечеству, во всем же остальном они разнятся. Все измышления утопистов — лишь приманка для тунеядцев, желающих загрести жар чужими руками.

Серафимов отличался среди прочих тем, что всегда четко знал, что и кому обещать. Поэтому в свое время у него оказалось столь много сторонников, что спецотдел обеспокоился всерьез. К счастью для полиции и к несчастью для самого Ульбрехта, он внезапно увлекся идеей физического насилия, создал тайный клуб бомберов, на чем вскоре и погорел при моей непосредственной помощи. Лично мы с ним не сталкивались, но добытую в ходе одного расследования информацию я счел нужным передать Мартынову, и вскоре ячейку накрыла полиция.

О второй группе неудачников и вспоминать не хотелось, ничего серьезного они из себя не представляли. Их я вычислил еще проще и самолично произвел гражданский арест.

Как потом мне рассказывал Семенов, финансовый след от обеих групп тянулся далеко за океан. Где-то там, в колонии, и находился мозговой центр, оплачивающий всех и каждого, кто пытался дестабилизировать обстановку в Руссо-Пруссии. Уж очень им не давало покоя наше уверенное процветание.

Но то были цветочки, сейчас же, как видно, пошли ягодки. Такой наглости не ожидал никто. Приезд команды стрелков-убийц в чужое государство, покушение на особу императорской крови — это далеко не шутки. Кто-то решил сыграть ва-банк, а это значит, что на кону серьезные ставки, только вот Костас не хочет посвящать меня в подробности. Хотя я не был уверен, что он сам знает слишком много. Не думаю, что великий князь, а тем паче — кайзер-император доверили бы девятнадцатилетнему оболтусу важные государственные секреты. Скорее всего, он случайно оказался причастен к этому делу. Но почему тогда стрелки охотятся именно на него? Как он умудрился стать их главной целью?

Итак, Костас волей-неволей временно оказался в центре событий. Сначала история с Беллой, затем убийство директора и, наконец, покушение в кабаре и вторая попытка — у меня дома.

Возьмем это за основу и будем отталкиваться от фактов. Если Константин послушает моего совета и просидит у Шиллеров обещанные двое суток, это даст мне небольшую фору.

Я уже знал, с чего следует начать расследование.

К утру распогодилось. Небо радовало глаз безоблачной синевой. Трудяги, спешившие успеть к началу рабочего дня, составили мне компанию на улице. Я не слишком любил утро, мое время — ночь. Но вчера я и не ложился, поэтому порция крепчайшего кофе, любезно сваренного Агриппиной Тихоновной, позволила вновь обрести бодрость духа.

Я поймал пролетку, и заспанный бородатый мужик повез меня по указанному адресу. Приют Святой Моники — идеальное место для всех попавших в беду женщин, отличавшееся стерильной чистотой и отсутствием мужчин даже среди персонала. Полицейские не могли оставить Арабеллу без присмотра, более того, они обязаны были беречь ее как зеницу ока, как собственную сестру, решившую прогуляться ночью в одиночестве в городском парке, как невесту, сообщившую, что идет в гости к подруге, но слишком уж долго прихорашивающуюся перед зеркалом, как сбережения, оставленные под неестественно высокие проценты в новом, только что открывшемся банке…

И все же полиции я не доверял. Плох тот солдат, который не знает, за кого он воюет, а нынешняя полиция сплошь и рядом состояла из случайных людей, соблазнившихся многочисленными привилегиями государственной службы, но не чувствовавших личной ответственности за происходящее в стране. И только в последние годы ситуация стала меняться в лучшую сторону, но, к сожалению, недостаточно быстро.

Поэтому я не слишком удивился, когда, явившись в приют, обнаружил, что все закрепленные распорядком правила защиты особо ценного объекта и патрулирования территории попраны самым что ни на есть бесцеремонным образом.

Городовые, призванные стоять на посту непосредственно рядом с палатой госпожи Лямур, мило болтали с медсестрами в другом конце коридора. Никого из людей Семенова тут и вовсе не оказалось: как видно, посчитали, что их присутствие излишне.

Когда я, вопя благим матом, ворвался в палату, там было пусто. Беременная госпожа Лямур, она же Арабелла Белкина, она же Белка, она же прима театра «Фантазия», отсутствовала, чем несказанно удивила обоих усатых городовых, соизволивших наконец оторваться от миловидных дежурных сестер и заглянуть следом за мной в палату. Окно было распахнуто настежь.

— Да вы… мерзавцы… хоть знаете, что с вами будет?.. Мартынов же вас… к египетским богам и… сгноит!..

Половину слов я проглатывал, но не потому, что боялся оскорбить утонченный слух проштрафившихся, а исключительно в силу глубочайшего возмущения некомпетентностью тех, кто призван охранять и защищать, и даже получает за это регулярное жалованье. Городовые вытянулись во фрунт и всем своим видом показывали, что во всем раскаиваются.

— Ваше высок… родие… Она же только что… здесь… клянусь моими детьми!..

— Мо-о-олчать!

Я заорал так громко, что даже закашлялся. Нет, все же прав Серафимов и подобные ему социалисты-утописты: нашего человека никак не заставить делать то, чего он делать не желает. Вот только вывод известный анархист делал неправильный. Он считал, что достаточно все отобрать и у богатых, и у бедных да поделить поровну. Мол, получится все по справедливости. А на самом-то деле кто-то ухватит больший кусок, чем сосед. И все вернется на круги своя.

— Когда проверяли палату в последний раз? Не врать!

— Десять минут назад, может, пятнадцать, — трясясь от страха за последствия, ответил один из городовых. — Да коридор насквозь виден, никто мимо нас не проходил, клянусь! В окно она сиганула, точно вам говорю, ваше высокородие!

— Десять — пятнадцать, говоришь?! — Значит, стоило брать в расчет все полчаса, а то и час. Но про коридор он не врал, проскользнуть мимо сестринского поста незамеченным было сложно. Да и окно в палате оказалось открыто настежь, что косвенно подтверждало его гипотезу. Вот только четвертый этаж… пожалуй, тут не сиганешь — разобьешься.

— И ты хочешь мне сказать, что беременная пациентка, даже если пришла в себя, то сумела спрыгнуть с такой высоты? При этом не привлекла ничьего внимания, удачно приземлилась, не покалечившись, и преспокойно скрылась в больничной одежде?!

— Но коридор просматривается насквозь…

— Это я уже слышал. Закрыть рты и быстро проверить здание! Возможно, она еще где-то внутри. И никакого насилия! Слышите? Брать в целости и сохранности, словно хрупкий сосуд! Вопросы?!

Но городовых уже и след простыл, только слышался топот подкованных сапог на лестнице и громкие, отрывистые свистки, призывающие постовых с соседних участков.

Спустя полчаса нерадивые охранники, старательно отводящие глаза, доложили о результатах. Разумеется, пациентку найти не удалось, выяснили только, что несколько прохожих видели молодую женщину в больничной одежде, остановившую пролетку и уехавшую на ней в неизвестном направлении. Белла сбежала.

Лично явившийся по вызову Семенов раздраженно сплюнул, только завидев меня издали.

— Бреннер, а знаешь ли ты, что со вчерашнего вечера объявлен пропавшим без вести?! Все силы брошены на твои поиски, я даже отсюда своих людей снял. Тебя считают похищенным или убитым, но никак не разгуливающим целым и невредимым на свободе!

— Твоими молитвами, риттер.

— Может, объяснишься?

— Не до того. Вот бумага. — Я сунул княжеский листок под нос Семенову. — Отчитываться мне предстоит перед другими людьми.

— Эх, Бреннер, давно я тебя знаю, но в такие переделки ты прежде не ввязывался. Ты знаешь, что твой дом обстреляли и подожгли? Его едва потушить успели! А когда я осматривал место происшествия, то обнаружил на улице не меньше трех тысяч стреляных гильз. Трех тысяч! Кому это ты так насолил?

— Значит, дом все же уцелел? — улыбнулся я. — Хорошая новость. Надеюсь, стрелков объявили в розыск?

— Еще бы! Их видели многие. Одеты словно колонисты: плащи, шляпы, оружие опять же не местное. Они же часом раньше учинили бойню в «Трех сестрах». На кого они охотились, мне неизвестно, но там только убитыми больше десяти человек да еще десятка три раненых…

— Знаю, — кивнул я, — присутствовал. Подтверждаю: это те же самые стрелки, из одной группы…

Семенов только покачал головой, слов он не находил.

— …Цель покушения я назвать не могу — государственная тайна, сообщу лишь, что им не удалось его уничтожить, но они обязательно попытаются сделать это еще раз при первом же удобном случае. Удалось узнать, откуда они взялись в нашем городе?

— Кое-что выяснили. Три дня назад в порт прибыл трансатлантический лайнер «Британник». Кажется, наши стрелки оттуда. Сейчас мои люди проверяют списки пассажиров. Если повезет, найдем, где они остановились, или хотя бы узнаем имена.

— Кинь на это дело всех, кого можно. Это приказ. Барон-капитану скажи: личный приказ великого князя. Бумагу с моими полномочиями ты видел. Ничего важнее этого дела сейчас нет. Я, кажется, ранил вчера одного…

— Все следы на улице смыл дождь, в том числе и кровь, если она была. Тела мы не нашли. Так что, если ты прав, они забрали его с собой. Значит, им понадобится доктор! Попробую поискать и в этом направлении.

Я подумал, что после выстрела из «дырокола» скорее понадобится плотник, но спорить не стал. Пусть ищут. Возможно, стрелка лишь слегка зацепило, ведь стрелял я из «дырокола» впервые и вполне мог промахнуться.

— Семенов. — Я подошел к нему вплотную и заговорил тихо-тихо, чтобы слышать мог только он: — Повторяю, это дело государственной важности. Я чую большие неприятности. Так что уж постарайся, отыщи их! А сбежавшую девушку пока оставь в покое. Не до нее. Хотя на всякий случай можно послать человека к ней домой, но я сомневаюсь, что она там появится. Мартынову передай, что я буду держать его в курсе дел.

— Ага, — невесело ухмыльнулся Семенов. Усы его грозно топорщились, а старый боевой шрам через левую щеку превращал лицо в страшную маску. — Так прямо и будешь все новости докладывать? Первым делом сразу после утреннего кофе? Тебе, Бреннер, никакого доверия нет!

Я успокаивающе похлопал его по плечу и покинул приют. Теперь мне следовало нанести еще один визит. Мой наниматель — великий князь — не простил бы, если бы я дольше необходимого держал его в неведении.

Без брошенного вчера на произвол судьбы мехвагена было неудобно, пришлось опять брать пролетку. Лошадка семенила по мостовой, я злился — дел было невпроворот, но через полчаса мы все же добрались до великокняжеской резиденции. Я щедро расплатился с извозчиком — все равно спишу эти средства на необходимые расходы — и направился к знакомым воротам.

На этот раз пропустили меня без лишних вопросов, и через несколько минут мне навстречу уже спешила неразлучная парочка: Жуков да Вульф. Едва взглянув на их мрачные, серьезные физиономии, я сразу почуял неприятности.

— Бреннер! Мы вас обыскались! — Руки ни один из них мне не протянул.

— У себя? — поинтересовался я, многозначительно кивая в сторону особняка.

— Ожидает, — кивнул Жуков. — Недоволен. Наслышан о перестрелке. Волнуется. Надеюсь, вы с хорошими новостями?..

Я не удостоил его ответом. Нужно было лучше охранять великокняжеского сына, тогда, глядишь, и с остальным сложилось бы иначе, да и дом мой мог бы остаться цел.

Как и в прошлый раз, Жуков и Вульф проводили меня лишь до нижнего холла и передали Паркеру, который повел меня дальше.

Великий князь поднялся мне навстречу. Сегодня выглядел он уставшим и словно бы постаревшим лет на десять, а его красные глаза и слегка заторможенные движения говорили, что эту ночь он не спал.

— Он жив? — Князя интересовал только этот вопрос.

— Жив и здоров. Находится в надежном убежище. Думаю, в ближайшее время ему ничто не угрожает, а полиция уже бросила все силы на поиск тех, кто организовал покушение.

Князь порывисто обнял меня и сказал:

— Благодарю вас, Бреннер. Знаю, это вы спасли его. Я этого не забуду!

— Ваше высочество, вы для того меня и наняли — решать проблемы вашего сына.

— Ну, говоря по совести, вы должны были лишь убедить кое в чем девушку, а не воевать в том кабаке. Так что благодарю еще раз — от всего сердца!

— Мой дом подожгли, — поделился я с князем собственной печалью.

— За это не переживайте. Восстановим, будет лучше, чем прежде. Разумеется, сумма на ремонт будет выплачена сверх вашего гонорара!

Жаль, что я не мог потребовать гарантий, а стоило бы. На моей памяти частенько случалось, что спустя очень короткое время, как только все успокаивалось, некоторые люди совершенно забывали о данных в пылу страстей обещаниях. Кое-кто даже отказывался платить по счетам. Нет, я и в мыслях не держал, что великий князь нарушит данное слово, но все же дополнительные гарантии мне бы не помешали. Или чек на нужную сумму, подписанный и переданный в полную мою собственность. Ничего меркантильного я в подобных рассуждениях не видел. Всем необходимо на что-то жить, а мне еще требовалось близняшек кормить. И кота.

— А теперь рассказывайте все в подробностях! — приказал Платон Александрович. Его голову занимали совсем иные мысли, о моем несчастном доме он и не думал.

Доклад не занял много времени. Я был уверен, что Мартынов и так уже передал князю всю собранную полицией информацию. Я коротко поведал о перестрелке в ресторации-кабаре, о разгроме моего дома, о тайном ходе, через который мы сумели бежать, но о том, где именно я оставил Костаса, не сказал ни слова, а князь и не спрашивал — умный человек!

Платон Александрович слушал меня внимательно, лишних вопросов не задавал, и вообще, как только он узнал, что с его сыном все в порядке, успокоился и вновь казался собранным, готовым к любым битвам. Благородная кровь!..

— Как вы полагаете, у кого хватило смелости решиться на подобное покушение? — спросил он, когда я замолчал.

— Этого я пока не знаю, даже догадки строить не могу, слишком мало информации, — честно ответил я. — Но покушение на члена императорского дома — это слишком серьезное событие, такое не происходит спонтанно, к этому готовятся многие месяцы. Нам повезло, что все обошлось.

— Они могут и повторить попытку, — задумчиво произнес Платон Александрович. — Я распорядился усилить городские патрули и охрану особняка. Вы уверены, что Константину будет лучше в вашем убежище, а не дома? При нынешних-то условиях?

— Совершенно уверен. Если Константин Платонович поступит разумно, как мы с ним договорились, и не сунется в одиночку в город, то гарантированно пересидит все неспокойные дни там. Об этом месте никто не знает.

— Хорошо, я вам доверяю и не буду настаивать на своем предложении. Вам что-то потребуется для дальнейшей работы?

— Тот мехваген, который вы мне вчера предоставили… мне пришлось бросить его на улице…

— Ерунда, можете пользоваться моим гаражом, конюшней, а также оружейной без ограничений. Если хотите, дам вам в помощники Жукова и Вульфа. Они люди опытные и опасные.

— Думаю, будет лучше, если они займутся охраной вашего высочества, — отделался от риттеров я, — да и мне одному гораздо привычнее.

— Как знаете, — не стал спорить князь.

В этот момент переговорник на его столе задребезжал. Князь ответил на вызов, коротко выслушал информацию и сообщил:

— Это был Мартынов. Его люди вышли на след стрелков!..

Когда мы с Жуковым и Вульфом подъехали на место — а порученцы князя все же увязались следом за мной на задержание стрелков, — то увидели, что нужный дом и весь квартал уже оцеплены. Задействованы были все свободные городовые, рассредоточенные по периметру так, что мышь не проскочит, но прятавшиеся при этом настолько ловко, что умудрились не встревожить обитателей квартала, и отель «Калина», где укрылись стрелки, сохранял спокойствие и безмятежность.

Мой знакомец риттер Семенов только тяжело вздохнул, в который раз за эти дни приметив мою надоевшую ему до чертиков физиономию.

— Докладывай! — потребовал я. А что — имел право! Ведь бумагу за личной подписью великого князя у меня никто не отнимал, и я являлся в данный момент этаким главным начальником, которому должен был бы подчиняться даже сам барон-капитан Мартынов, взбреди мне в голову идея им покомандовать. Вот только я, разумеется, до крайней черты не дошел бы — мне еще жить и жить в этом городе, а княжескую бумагу рано или поздно обязательно отберут.

— Мы проверили списки пассажиров корабля, — начал Семенов. — Среди прочих обнаружили группу колониальных инженеров, якобы прибывших для помощи в строительстве унтербана[4]. Судя по описанию, полученному от стюардов, это и есть наши стрелки. Мои люди проверили все гостиницы, и в отеле «Калина» нам повезло: портье признал подходящих под описание постояльцев. Сейчас стрелки отдыхают в номерах и нападения не ждут. Будем брать мерзавцев!

— Как-то все слишком просто, — не поверил я, внимательно выслушав доклад Семенова. — Они настолько глупы, что не сумели надежно спрятаться в городе? Мне это не нравится.

— А почему нет? — удивился риттер. — Фридрихсград большой, легко затеряться, но стрелки не сообразили, что слишком уж выделяются среди прочих и одеждой, и манерами, и чужеземной речью. Это все равно что выследить черную ворону в стае белых голубей. Дело времени.

— Сколько их внутри?

— По спискам, десять человек.

— Значит, все-таки десять… — Все сходилось: двое напали на кабаре, а после, когда мы с Костасом столь удачно оттуда скрылись, еще восемь стрелков атаковали мой дом. Я сосчитал их, когда разглядывал из окна. Итого десять. Одного из них я, кажется, ранил или даже убил. Надеюсь, осталось девять.

— Мы собрали здесь всех, кого только можно, — продолжил Семенов. — Операции придан приоритетный статус. Приказано брать живыми или мертвыми.

— Обстановка? — спросил я.

— В отеле тишина. Портье уже сменился, новый ничего не знает, поэтому ведет себя естественно. Помимо стрелков в «Калине» еще около сотни гостей. Тех, кто выходит на улицу, обратно мы не впускаем. Но церемониться не будем, даже если стрелки возьмут заложников, есть приказ любой ценой произвести арест.

— А чего ждем? Кто осуществляет руководство?

— Пока главный тут я, но с минуты на минуту должен приехать барон-капитан, он лично будет руководить захватом.

— Думаю, ждать его не стоит. Чем больше времени мы теряем, тем больше шанс, что стрелки обо всем пронюхают. И тогда будут потери, большие потери. Я сталкивался с этими людьми два раза и только чудом уцелел.

— Если ты, Бреннер, силой своей чудо-бумаги отдашь приказ, я готов штурмовать хоть сейчас. Но исключительно под твою личную ответственность.

Я взвесил все «за» и «против». Ох, как же я не любил брать на себя ответственность, тем более в таком важном деле, где расплатой за неудачу могла оказаться собственная жизнь, не говоря уж о свободе. С другой стороны, есть сотня ни в чем не повинных постояльцев «Калины», которые не должны пострадать.

Что-то мне во всей этой истории не нравилось, да так сильно, что я всей кожей чувствовал какой-то подвох, только никак не мог понять, в чем именно он заключается. Слишком уж просто, даже незатейливо люди Семенова вышли на стрелков. Да, чужаки выделялись среди горожан, но все же… они ведь настоящие профессионалы, неужели не сообразили, как лучше раствориться в миллионном городе?..

И все же после некоторых размышлений и сомнений я счел, что самый лучший выход в данной ситуации — немедленная атака.

— Начинай, — приказал я. — Общий штурм!

Семенов не заставил просить себя дважды. Он резко взмахнул рукой, и тут же к отелю двинулись его риттеры. Они были вооружены по последнему слову военной техники. К сожалению, «дыроколы» в стандартный набор не входили. Интересно, где Костас раздобыл столь убойную машинку? А не умыкнул ли он попросту прототип из императорской лаборатории? Иначе как объяснить, что подобная вещь попала ему в руки?..

Риттеры в мгновение ока заняли первый этаж «Калины». Городовые и полицейские, присланные в помощь, держались чуть позади. Их задача заключалась в эвакуации постояльцев и персонала, лезть же под руки риттерам они не осмеливались.

Я вдруг подумал, как было бы здорово, если бы в комплект снаряжения риттеров входили этакие миниатюрные переговорники — это значительно облегчило бы задачу командира по управлению группой, но и без них Семенов со своими обязанностями отлично справлялся.

Отель «Калина» насчитывал три этажа — порядка пятидесяти номеров. Наши стрелки как раз и облюбовали третий — самый верхний этаж, выбрав несколько смежных комнат в дальнем конце коридора.

Я прекрасно их понимал. Рядом с крайним номером был пожарный выход, да и длинный коридор хорошо просматривался. Если занять удачную позицию, то можно без проблем контролировать единственный проход. Тем более что «томми-ганы» способны мгновенно покрыть свинцовым дождем все вокруг.

Сейчас пожарный выход со стороны улицы перекрыли полицейские, как и все прочие возможные пути к отступлению. Так что деваться стрелкам было некуда.

Нижний этаж риттеры профессионально осмотрели за несколько минут. Портье и вскрикнуть не успел, как его вытащили из-за стойки и увели в безопасное место. Городовые хватали постояльцев под руки и выводили на улицу, всячески стараясь производить при этом как можно меньше шума. Некоторые господа пытались протестовать, но пара крепких тычков под ребра утихомиривала даже самых скандальных особ — дело государственной важности, тут не до сантиментов. Потом будут многочисленные жалобы от почувствовавших себя оскорбленными постояльцев. Но это будет потом, да и меня это, к счастью, уже не коснется.

Мы с Жуковым и Вульфом держались за основной группой. Семенов же руководил операцией, находясь в первых рядах.

Еще восемь минут понадобилось, чтобы взять под контроль второй этаж, но тут не обошлось без неприятностей. Одна дама средних лет, застигнутая в номере вместе с молодым любовником, внезапно подняла такой крик, что слышно ее было по всему отелю. Даму постарались утихомирить, но куда там — она орала, словно пожарная сирена, и заставить ее замолчать удалось, только сунув кляп в рот.

Однако дело свое она сделала. Из номеров третьего этажа, до которого как раз добрались риттеры, один за другим выглядывали недоумевающие постояльцы. Но самое неприятное заключалось в том, что они находились как раз на линии огня и тихо эвакуировать их из отеля люди Семенова уже не успевали.

Семенов только ругался в густые усы, расталкивая всех на своем пути. Он стремился добраться до комнат стрелков первым, но совсем чуть-чуть не успел.

Раздались первые одиночные выстрелы, а через несколько секунд грянула такая канонада, что я мгновенно рухнул на пол и зажал уши руками, дабы не оглохнуть.

Все пошло по самому худшему сценарию из всех возможных. Стрелки, очевидно, заранее подготовились к нападению. Они в мгновение ока забаррикадировали дальнюю часть коридора двумя массивными сундуками с песком, поставленными тут на случай пожара, и мебелью из номеров, и теперь вели из своего укрытия ураганный огонь, беспощадно убивая всякого, кому не повезло сунуться в коридор.

Семенов и два его риттера оказались ранены и едва сумели отползти назад, до поворота коридора, спасавшего от пуль. Еще одному риттеру повезло меньше — он лежал мертвый по центру коридора, широко раскинув руки в стороны, а вокруг него валялись тела шести или семи постояльцев, в том числе двух женщин. Кто-то был еще жив и отчаянно кричал, призывая на помощь, не в силах самостоятельно сдвинуться с места.

— Что делать, Бреннер? — Семенов тяжело дышал. Один из риттеров перетягивал его руку жгутом, пытаясь остановить кровотечение. — Они там долго сидеть могут! Не подобраться!

— Будем взрывать, — решил я, поразмыслив. Другого выбора нам не оставили. Я бы применил «дырокол», но не был уверен в его эффективности в данной ситуации. Да и показывать всем вокруг секретное оружие не хотелось.

— Ты чего, Бреннер, с ума сошел? — недобро оскалился Семенов. — Там же гражданские, а ты их гранатами! Всех положим!

— Дымовые шашки кидайте, три штуки, одну за другой. Как пойдет задымление, вытаскивайте раненых, трупы не трогать и к стрелкам не соваться — это приказ. А вот как всех вытащите, закидаем гадов боевыми!

Мой план Семенов принял: он отдал ряд коротких распоряжений, и через минуту кто-то из городовых уже притащил шашки и пару противогазов. В стандартное снаряжение риттера ни то, ни другое не входило, и где полицейские сумели их так быстро раздобыть, так и осталось для меня загадкой. Двум риттерам-добровольцам помогли нацепить громоздкие противогазы с длинными отводными трубками и ранцы с фильтрами за спиной. Выждав подходящий момент, риттеры одну за другой зашвырнули шашки в коридор, тут же создав плотную завесу темного дыма. Их впервые начали использовать еще в последней войне, прикрывая наступление войск, но чтобы вот так, в городской перестрелке — мое изобретение, которое теперь обязательно войдет во все полицейские учебники.

Выстрелы с той стороны стихли. Дым, к счастью, не был ядовитым, лишь плотным и густым. Стрелки растерялись, не видя цели. Но я знал, что это ненадолго.

Риттеры уже ползли по коридору, выискивая раненых. Первой вытащили кричавшую женщину, которая к тому моменту могла уже лишь тихо стонать. Бросив на нее короткий взгляд, я понял — дело дрянь. Две пули попали бедняжке в живот и остались в теле. Очень плохое ранение, уж мне ли не знать. Женщину унесли вниз и передали в руки санитаров, а риттеры едва успели вытащить еще одного, на этот раз мужчину, как стрелки опомнились и вновь открыли огонь.

— Есть там еще живые? — Семенов притянул к себе риттера и помог снять противогаз.

— Сложно сказать. Движения я больше не заметил. Но видимость была почти нулевая, повезло, что этих нашли.

— Теперь боевые, — приказал я, уже не сомневаясь. — Пусть кидают прямо через завалы. Стрелки не успеют отреагировать!

— Понял тебя. Федорцев, Вайс, выждать момент — и по гранате в дальний конец коридора! Группа, внимание — как только рванет, сразу в атаку! Остальным — оставаться здесь и не путаться под ногами.

Приказ Семенова выполнили четко, как на учениях. Воспользовавшись первой же паузой в обстреле, риттеры метнули гранаты — красиво, слаженно, метко. А сами тут же укрылись за поворотом коридора, спасаясь от ответных пуль и от осколков.

На счет «пять» громыхнуло так, что здание заметно тряхнуло и с потолка посыпалась штукатурка. Семенов, несмотря на ранение, лично повел подчиненных в бой, с револьвером в руке первым прыгнув в еще не успевшую развеяться дымовую завесу. А следом за ним неотступно последовала и вся его оставшаяся группа — семь боевых риттеров.

Я в первые ряды не стремился. Не из трусости — уж мне-то много раз приходилось ходить под пулями. Но каждый должен выполнять свою работу. Взять стрелков — это задача Семенова, да и в коридоре было тесно из-за мертвых тел и импровизированной баррикады, которая невероятно мешала быстрому продвижению. Жуков и Вульф тоже держались позади, наблюдая за происходящим.

Семенов справился. Не успело утихнуть эхо взрывов, как впереди раздались резкие револьверные выстрелы. Один, второй, третий, а потом одновременно сразу с десяток. И вдруг наступила тишина. Замерли, почти не дыша, полицейские и жандармы за моей спиной, стихли, как по мановению руки, крики и стоны, прекратились выстрелы. Все словно ждали чего-то.

Из медленно оседающих вниз клубов дыма показалась крепко сбитая фигура человека. Он шел слегка прихрамывая, и, как только дымовая завеса осталась позади, я узнал Семенова.

— Бреннер, все кончено. Стрелков было трое. Все убиты. Никто не ушел.

— Трое? А где же остальные? — удивился я, еще не осознавая всей произошедшей катастрофы.

— Думаю, это мы узнаем весьма скоро. Отель — лишь отвлекающий маневр. Нас специально заманили сюда, а потом просто тянули время. Эти три стрелка — смертники. Они специально пожертвовали собой.

В этот момент до меня дошло. Все силы города были стянуты к «Калине», каждый городовой, каждый полицейский — все находились здесь в эту минуту. Это означало, что город на пару часов оказался совершенно беззащитен.

— Семенов! О, и господин Бреннер присутствует, отлично! — К нам подошел — нет, подбежал, что совсем не соответствовало его высокому статусу, — запыхавшийся грузный человек в распахнутом мундире с золочеными погонами барон-капитана. Роберт Константинович Мартынов, собственной персоной, начальник всей городской полиции.

Риттеры и полицейские вокруг вытянулись по стойке «смирно», буравя взглядами стены и стараясь слиться с обстановкой. Все же не каждый день наблюдаешь, как столь важная персона несется сломя голову, словно безусый юнец. И лучше, чтобы после, когда все образуется, начальство не вспомнило о твоем присутствии в столь неприятный для себя момент.

— Позвольте доложить, господин барон-капитан! — начал рапорт Семенов. — Преступники найдены и уничтожены, есть потери…

— Полагаю, тут были не все стрелки? — проявил осведомленность Мартынов, который наконец остановился и пытался тяжело отдышаться.

— Никак нет. Только трое.

— И еще одного вроде убили вчера вы, Бреннер?

— Убил или ранил, не знаю точно. — Я на всякий случай тоже вытянулся перед барон-капитаном. Пусть он и не был моим непосредственным начальником, но иногда лучше перестраховаться.

— Вы не знаете, а я знаю. Все сходится, Бреннер, все сходится. Десять минус один и минус три — это шесть. Мне только что доложили. Шесть человек — все, что осталось от их группы. Так вот, шесть человек, одетых как заокеанские колонисты и с «томми-ганами» в руках, полчаса назад ограбили Первый Национальный Русско-Прусский банк. Они проникли в хранилище и вынесли все из императорской ячейки. Понимаете, господа? Абсолютно все!

Если в случае с Беллой и ее легким шантажом Платон Александрович был недоволен, а в случае с покушением на его сына — взволнован и подавлен, то теперь великий князь был в ярости. Я впервые видел его в таком состоянии и отчетливо понимал, что ничего хорошего ни мне, ни остальным это не сулит.

Нас с Мартыновым доставили в резиденцию, не спросив согласия и под надзором. Вот тут Жуков и Вульф сработали как хорошие отечественные часы. Казалось бы: барон-капитан — не самый последний человек во Фридрихсграде и бывший десант-риттер, а ныне простой сыщик-одиночка. Однако сейчас мы с ним оказались в равном положении, с трудом балансируя на одной чаше весов, а на другой был гнев родного брата императора Руссо-Пруссии. И мы с бароном чувствовали себя в этот момент почти что родней, пусть и дальней.

— Как это вообще могло произойти? — уже в пятый раз вопрошал Платон Александрович. — Какие-то чужаки обвели вокруг пальца самого начальника Департамента полиции и всех его людей! Это же уму непостижимо. А вы, Бреннер? Я попросил вас о помощи, думая в первую очередь о вашем нестандартном мышлении. А оказалось, что оно ничем не отличается от посредственных умов тех, кто служит в моем подчинении!

Мы молчали, опустив глаза, словно красны девицы на выданье. Но князя подобным показным смирением было не пробрать.

— Смотреть на меня, когда я с вами разговариваю! Это позор! И не только ваш, но и мой… Эх, вояки!..

Платон Александрович тяжело опустился в кресло, мы же не посмели и шелохнуться.

Я даже и не пытался напомнить, что мне, собственно, поручили всего лишь поговорить с девицей Лямур и заставить ее отказаться от рождения нежелательного ребенка, а вовсе не устраивать побоище в центре города, штурмуя отель при помощи всей окрестной полиции.

Попал в жернова, терпи. Гнев сильных мира сего, как и благодарность, штука непостоянная.

— Если бы там были деньги или украшения — да и черт с ними. Но! Вы даже не представляете, что они украли!..

Мы с Мартыновым переглянулись. Барон-капитан недоуменно приподнял левую бровь. Как оказалось, он обладал информацией в столь же скудном объеме, что и я. Странно. Я думал, что кто-кто, а начальник Департамента полиции должен был пользоваться полным доверием князя. Что же хранилось в той ячейке?

Князь резко поднялся, подошел к барному шкафу и достал оттуда три стакана и графин с темной жидкостью. Он самолично наполнил каждый из стаканов ровно наполовину и взглядом предложил нам присоединиться. Отказаться от угощения в такой ситуации было попросту невозможно, поэтому мы с барон-капитаном молча подошли, приняли стаканы из княжеских рук и осушили их одним богатырским глотком.

— Да, — оценил Платон Александрович, — пить вы умеете. А вот преступников ловить — не очень…

— Мы их отыщем!.. — начал было Мартынов, но князь прервал его коротким жестом.

— Что уж теперь скрывать, поговорим начистоту. В императорской ячейке, помимо миллиона марок в купюрах разного достоинства, драгоценных камней и разного рода ювелирных изделий, находилась одна вещь, крайне важная и абсолютно секретная, которую его величество лично попросил меня припрятать до его приезда. Лично, понимаете?! А я доверился хранилищу нашего лучшего, самого надежного банка. И никто, понимаете, никто не знал о том, что лежит в ячейке, кроме меня и императора. Казалось бы, отличная идея? Так, скажете вы? Но кто мог предположить, что найдутся люди, которые узнают секрет ячейки и не побоятся пойти на столь отчаянное дело? И что же мне теперь сказать его императорскому величеству? Что я, его брат, предал его личное доверие и утратил ценнейшую государственную тайну?! Это предлагаете рассказать моему брату, когда он прибудет в город?

Вот тут даже меня пробрало. Не стал бы великий князь так убиваться из-за какой-то ерунды. Он даже о сыне не так переживал, как о потерянном содержимом ячейки. И я совсем позабыл за текущими делами, что уже послезавтра император собирается посетить Фридрихсград — огромная честь и неслыханная ответственность для города и всех его жителей. Да, Фридрихсград — второй по величине город империи, и губернатором у нас поставлен сам Платон Александрович, но император не слишком часто баловал нас своими визитами. Неудивительно, что князь бросил все силы на поимку опасной банды стрелков — еще не хватало, чтобы они омрачили столь значимое событие своими выходками. И так город чистили уже с месяц, в прямом и переносном смысле этого слова, избавляясь как от мусора на улицах, так и от нежелательных криминальных элементов.

Если же, как выясняется, император планировал во время визита изъять из хранилища то, что он там держал, то теперь его ждет неприятный сюрприз. А я оказался замешан в этом деле. Теперь не отвертеться, не сбежать так просто, тут попахивает государственной изменой. И за меньшее головы летят с плеч у самых высочайших чинов, что уж тут говорить о простом частном сыщике.

И все же я не мог не восхищаться, как ловко мерзавцы провернули свою операцию. Пока мы штурмовали «Калину», собрав вокруг отеля несметное воинство — а как иначе было поступить после вчерашнего шумного покушения в кабаре и расстрела моего дома, то есть событий, нагнавших страху на весь город? — так вот, пока мы стянули все силы к отелю, небольшая группа злоумышленников проникла в банк, безжалостно уничтожив охрану. Трое преступников остались наверху, дабы контролировать ситуацию, а еще трое спустились вниз, в хранилище. Они точно знали, чего хотели и как это получить. Оставив в неприкосновенности все прочие ячейки — а там, между прочим, хранили свои ценности богатейшие люди города, — преступники потребовали ключи от секретной комнаты, о существовании которой знали лишь директор банка, его первый заместитель и сам великий князь. Именно там находилась императорская ячейка. Только ее содержимое и интересовало стрелков — из-за него они проделали столь долгий путь, пересекли океан и устроили небывалый переполох в городе. А после, заполучив желаемое, спокойно скрылись в неизвестном направлении, и ни один из многочисленных агентов полиции до сих пор не вышел на их след.

Какая чудная организация! И какое самопожертвование — ведь трое стрелков, убитых нами в «Калине», понимали, что оставались в отеле на верную смерть. Нет, эти люди — не просто профессионалы высшей пробы, они еще и настоящие фанатики. Никто другой на подобное попросту не способен.

— Можно ли узнать, что было в хранилище? — Мартынов старался сохранить лицо. — Это сильно облегчит поиски.

— Нет, — отрезал князь, — нельзя. Даже я не знаю, что находилось в том кофре…

— Кофре? — негромко уточнил я, понимая, что Платон Александрович дает нам единственную возможную зацепку.

— В небольшом желтом кожаном дорожном кофре прямоугольной формы фут в ширину и полтора фута в длину, с жестким каркасом, — перечислил особые приметы великий князь. — И с утопленным в корпус шифровым замком с пятью барабанами для набора кода. Открыть кофр, не зная шифр, невозможно, иначе произойдет взрыв и все его содержимое окажется уничтожено. Код же известен только его императорскому величеству. Даже мне он его не сообщил.

— Позвольте спросить, — я решил, что сейчас немного наглости не повредит, — уверены ли вы в том, что содержимое кофра настолько ценно? Да, естественно, я понимаю, что император лично приказал спрятать предмет и что никто не станет предпринимать подобные усилия по его похищению, не будь там внутри чего-то особого… и все же?

Как ни странно, Платон Александрович выслушал мои вопросы спокойно, волнение уже оставило его, а может, полстакана коньяка наконец подействовали, но сейчас он вновь обрел сановную важность.

— Бреннер, я уверен. Внутри кофра — будущее нашей страны. Понимаете? Это я знаю точно. Получается, сейчас сама судьба империи в руках врагов. И если есть хоть малейший шанс… вы должны отыскать пропажу во что бы то ни стало! Слышите? И вы, Бреннер, не можете выйти из игры. Тут либо пан, либо пропал. На карте стоит сама ваша жизнь!

— Не думаю, что стрелки покинули город, — обнадежил я князя, уводя разговор в сторону от наказания за просчеты. — Сейчас это почти невозможно, даже учитывая их крайнюю наглость и совершенную жестокость. Все выезды перекрыты. Я слышал, что господин барон по дороге сюда отдал приказ не церемониться и стрелять на поражение при малейшем подозрении. Зная Семенова, могу предположить, что город стоит на ушах, везде обыски, арестованы десятки человек. Нет, они не могли уйти, они где-то рядом, притаились до поры до времени и ждут своего часа.

— Полностью согласен с Бреннером, — вступил Мартынов. — Сейчас из города и муха не вылетит. Гарнизон поднят по тревоге и помогает полиции. Никто не покинет Фридрихсград, это я вам обещаю!

— Постарайтесь, голубчик, от успеха дела зависит все. И вы, Бреннер, действуйте решительно со своей стороны. Ваши особые полномочия остаются при вас…

Я кивнул, желая поскорее покинуть резиденцию князя. В этот момент не до отчетов, тем более была у меня одна идейка, с которой, как мне казалось, стоит начать поиски. Уж не знаю, сработает ли, но проверить ее хотелось как можно скорее. Главное, теперь известно, что искать — желтый кофр. Вряд ли стрелки станут его открывать самостоятельно. Нет, у них есть свое начальство, заказавшее похищение, заинтересованное в скорейшей доставке груза. Вот там-то, в надежном месте, кофр и вскроют! Я нисколько не сомневался, что тот, кто был в курсе содержимого императорской ячейки, способен разгадать и тайный шифр.

Но пока кофр во Фридрихсграде, шанс еще есть.

— Идите, господа, и пусть удача будет на нашей стороне!..

Наконец-то князь нас отпустил. Я, признаться, вообще не понимал, с какой стати меня принимают наравне с Мартыновым. Разного калибра персоны. Где я и где начальник Департамента полиции города?! В любой иной ситуации это было попросту невозможно себе представить. Но, кажется, в голове у великого князя сегодня все перемешалось. История с сыном, штурм отеля, ограбление банка и похищение кофра. Беспокойные выдались деньки, а меня угораздило оказаться непосредственным участником всех вышеперечисленных событий.

С Мартыновым мы раскланялись в холле первого этажа. Он прежде относился ко мне достаточно равнодушно, признавая порой ценность оказываемых мной услуг, но не находя в этом ничего особенного. К тому же я и сам время от времени пользовался своими связями в криминальном сыске, которым руководил Семенов, расследуя то или иное из порученных мне дел. Так что, как говорится, до этого момента мы были в расчете. Теперь же наши отношения вышли на новый уровень, и я вовсе не был уверен, что рад этому.

Жуков и Вульф — неразлучная парочка — предоставили мне еще один мехваген — совершенно новый, что называется, только с завода, правда, классом попроще, чем прежний. Но мне сейчас было не до самолюбования, все, что мне требовалось, — мехваген, не привлекающий постороннего взора, но при этом с достаточно мощным энерготанком и многосильным мотором, способный развить высокую скорость в случае погони.

На всякий случай я с полчаса покружил по городу, хотя сомневался, что и в этот раз за мной увяжется хвост. Вскоре, так и не обнаружив, к своему удовлетворению, слежки, я направил мехваген в нужную сторону.

До дома Феликса я добрался быстро и без происшествий. Шиллер вышел на шум и помог мне загнать мехваген во двор.

Я прошел в дом и застал совершенно идиллическую картину — все дружно пили чай и беседовали, а кот Вилли лениво лакал молоко и, казалось, прислушивался к неспешному разговору.

— Кира! — Лизка, как всегда, первая кинулась мне на шею, будто не видела сто лет.

Но тут, к моему удивлению, и Петра сорвалась с места и даже чуть опередила сестру. Они повисли на мне, повизгивая от восторга, словно уже и не чаяли увидеть. Вилли неспешно оторвался от миски, подошел и потерся о мои ноги, после чего посчитал миссию выполненной и басовито замурлыкал.

— Что такое? Что случилось?

— Мы скучали, — призналась Петра, и из ее уст это прозвучало неожиданно.

Петра никогда не была сторонницей нежностей. А вот Лиза ничего не говорила, она вжималась в меня всем телом, боясь отпустить.

— Ну хватит, дорогие мои, что вы, в самом деле… — Слова комом застряли у меня в горле. — Все со мной в порядке. Честное благородное слово риттера!

Лиза всхлипнула, а Петра слегка улыбнулась.

Остальные деликатно отвернулись, но я заметил, что Костас подглядывает за нами через отражение в зеркале, висящем на стене. Я со всей возможной осторожностью отстранился от близняшек.

— После, милые, не сейчас.

Благо они поняли и не обиделись. По крайней мере, я на это надеялся.

Шиллер повернулся к нам и негромко сказал:

— Они испугались слухов. Соседи болтают, чуть не война в городе началась. Мол, гостиницу уничтожили, каких-то шпионов ловят, да поймать никак не могут. А полиция теперь осерчала, хватают всех без разбора. Что там случилось-то?

— Все будет в порядке. — Я откашлялся, думая, как бы сменить тему, чтобы не обидеть радушного хозяина. — Просто небольшие неприятности… Константин Платонович, у меня к вам разговор.

— Что, наедине? — удивился тот. — Извольте!..

— Пройдем в соседнюю комнату. Феликс Мстиславович, вы разрешите?

— Разумеется, — кивнул Шиллер, нисколько, судя по его виду, не удовлетворенный моими объяснениями. — Соседняя комната к вашим услугам. А мы чаю еще попьем, правда, красавицы?

Такому ходу событий я был только рад, мы с Костасом прошли в смежную комнату, и я крепко запер дверь. Разговор предстоял весьма деликатный, не терпящий чужих ушей и глаз.

Наследник великого князя прошел на середину комнаты и обернулся ко мне, криво улыбаясь. Он все никак не мог забыть близняшек, кинувшихся мне на шею. Я читал его похабные мысли, как открытую книгу. Оставляя Костаса в одной компании с девушками, я надеялся только на Шиллера. Иначе великокняжеский сын давно полез бы к сестренкам с домогательствами. Сейчас же Костас едва сдерживал желание скабрезно высказаться по этому поводу. И в любой другой обстановке он давно бы уже показал свое настоящее лицо, как привык за свою не слишком долгую, но насыщенную скандалами жизнь, не боясь никого и ничего вокруг. Но что-то во мне его смущало, не позволяло открыть рот.

И в следующее мгновение я изрядно удивил избалованного отпрыска.

В два шага оказавшись рядом с ним, я схватил Костаса за грудки, да так крепко, что у него перехватило дыхание. От изумления Костас вытаращил на меня глаза и все открывал рот, пытаясь вдохнуть хоть малую порцию воздуха. Но я, не снижая темпа, оттащил его к дальней стене и с силой толкнул спиной вперед, впрочем не выпуская лацканы его пиджака из своих рук. Костас с глухим звуком стукнулся о стену.

— Бреннер! Что вы себе позволяете!.. — наконец выдохнул он вместе с остатками воздуха.

— Молчать! — Я говорил негромко, но знал, какой эффект производит такой мой тон.

Костас послушно примолк, а взамен я позволил ему пару раз вздохнуть и тут же усилил нажим.

— Признавайся, кому ты продал тайну хранилища?

Надо сказать, еще при разговоре с князем я задумался, каким же образом заокеанские стрелки узнали тайну секретной банковской ячейки, если даже о самом факте ее существования были осведомлены лишь четверо: император, великий князь, директор банка и его заместитель. Последних двух я отмел сразу: будь они виновны, не пришлось бы устраивать столь шумную операцию. Они могли скрытно похитить кофр в любое время. Но не подозревать же императора и великого князя? Значит, был еще один человек, владевший тайной ячейки. И сразу же, как только я определил круг лиц, приближенных к великому князю, у меня осталась лишь одна кандидатура — Костас. Он единственный был каким-то образом связан со стрелками, именно его хотели ликвидировать. Зачем? Вероятно, чтобы навсегда похоронить эту тайну. Так что я был почти на сто процентов уверен в своей правоте, поэтому и вел себя столь грубо. Ошибись я в предположениях, и мне не поздоровится. Константин Платонович был человеком злопамятным и обид не прощал.

— Да вы что? Какого еще хранилища?

— Особого, императорского, — неспешно пояснил я. — Того самого, где хранился желтый кофр. Признавайся, или, клянусь всем, сейчас я попросту застрелю тебя и будь что будет!

В подтверждение своих слов я достал «дырокол», перевел рычажок в боевой режим и приставил короткий ствол к голове Костаса.

Он поверил. Да и кто бы на его месте не поверил? Я умел убеждать. Профессия такая. А поверив, Костас затрясся всем телом и быстро заговорил:

— Бреннер, клянусь, меня заставили. У меня долги! Огромные долги! Мне пообещали все списать подчистую! Я не мог отказаться, просто не мог! Я знал немного, подслушал как-то разговор отца по переговорнику. Он говорил с братом, с императором. Тогда-то я и узнал о кофре! Но что там внутри — понятия не имею! Знаю только, что они хранили там нечто ценное. Еще услышал, что вскоре кофр должны были изъять из ячейки. Он мне все простил за эти сведения, все мои долги!

Я слушал, и мне было противно. Но кое-что не сходилось в этой истории. Долги, пусть даже крупные, — слишком незначительный повод для шантажа персоны такого уровня.

— На чем тебя прихватили? Говори уж как на духу, все равно узнаю!

— Он заставил меня это сделать. Сказал, что только так поверит мне и отпустит. Он заставил! — Костас почти впал в истерику, но я не задумываясь отвесил ему крепкую пощечину.

— Что ты сделал? Говори!

— Это я убил директора театра, а он стоял и смотрел. А тут внезапно зашла Белла, и я ударил ее тоже, сильно ударил, она упала. Я испугался, понимаете? А он все смотрел, стоял и смотрел на меня…

— Да кто — он?

— Этот человек, он просил называть его коротко — Ястреб. Где найти его — не знаю, он всегда сам связывался со мной!

— Как он выглядит?

— По виду бывший военный, хоть и ходит всегда в гражданском костюме. Слегка за сорок, острый подбородок, резкие скулы, голубые глаза. Взгляд холодный, словно в бездну смотришь.

Кого-то мне это описание напоминало, я поднапряг память и спросил:

— Этот человек… хм… Ястреб, он носит орден или медаль?

— Да, носит и никогда не снимает. Железный адлер второй степени.

И вот тогда я до конца поверил словам княжеского наследника. Теперь у меня появился главный подозреваемый во всех событиях последних дней — тот самый бывший военный, вышедший из здания театра за несколько минут до Костаса, именно его подробно описал мне и сторож театральных конюшен — человек с железным адлером на груди.

Я ехал обратно в город, оставив перепуганного Костаса под присмотром Феликса. В том, что великокняжеский сын будет сидеть тихо-тихо, я нисколько не сомневался. Теперь, выложив мне все карты, он оказался у меня в руках. И ему еще предстоит ответить за убийство директора, но не сейчас — позже, когда все образуется. На данный же момент меня интересовал лишь один вопрос: что было в кофре?

Нет, государственные секреты пусть ими и остаются, знать мне о них вовсе не обязательно, но в данном случае от этой информации зависело слишком многое. А спросить было не у кого, раз даже сам великий князь ничего не пожелал рассказать.

Итак, начнем сначала. Первое. Костас случайно подслушал разговор своего отца с его императорским величеством и узнал о кофре. Далее. Некто, называющий себя Ястребом, загоняет Костаса в огромные долги и шантажирует его, заставляя расплачиваться государственными секретами. Знал ли Ястреб о содержимом кофра? Неизвестно. Но Ястреб мгновенно почувствовал всю значимость того, что в нем находится, и тут же организовал похищение.

Второе. Почему Ястреб не убрал Костаса сразу же? Ответ прост: он хотел его использовать и дальше, но в какой-то момент решил, что надо как можно крепче привязать его к себе. Костас должен был доказать преданность. Видно, долгов у него было много больше, чем он поведал. Тут-то, очевидно, Ястреб и решил повязать его кровью и принудил к убийству. Но Арабелла, так некстати подвернувшаяся под руку, как раз заявила о своей беременности. Ястреб, узнавший об этом, решил все переиграть. Ведь ее ребенок — еще один потенциальный наследник императорской короны. Ястреб играл в долгосрочную игру, рассчитывая все на много ходов вперед. Кто будет контролировать мать — будет контролировать и ребенка. Вполне возможно, что само убийство директора, никому, по сути, не нужное, лишь один из способов запугать Арабеллу, подчинить ее своей воле.

Третье. В какой-то момент Ястреб решает, что Костас ему больше не нужен. Скорее всего, это случилось как раз после убийства директора театра. Ястреб увидел воочию, насколько слаб оказался его информатор, и понял, что тот легко поменяет сторону при первом же удобном случае. Поэтому он решает ликвидировать великокняжеского сына, а тут как раз в город прибывает команда стрелков, экстренно вызванная для ограбления банка. Два стрелка отправляются следить за княжеской резиденцией. Они не знают точно, где скрывается Костас, но уже откуда-то знают обо мне и понимают, что я рано или поздно выйду на его след. Это говорит еще и о том, что в доме князя есть тайный информатор Ястреба. Параллельно убийцы собирают обо мне все сведения. И легко вычисляют место, куда мы направились с Костасом, сбежав из «Трех сестер». Все логично. После неудачного покушения первая группа докладывает, что мы ушли, а вторая — тут же срывается с места и настигает нас в моем доме. Но Костасу опять везет, нам удается ускользнуть и во второй раз. Ястреб понимает, что операция повисла на волоске — а кофр для него на первом месте — и что Костас может признаться князю во всем в любую минуту. Он оставляет несколько стрелков в отеле и подбрасывает полиции информацию об их местоположении (уверен, это легко можно выяснить при необходимости). И как только мы на это клюнули и бросили все полицейские силы города на штурм, Ястреб проворачивает свой план, грабит банк и похищает желтый кофр.

И все же я был уверен, что Ястреб попытается еще раз устранить Костаса. Но пока тот сидит у Феликса Мстиславовича, то надежно укрыт. Поэтому мне нужно переключиться на других фигурантов, оставив Костаса на время в покое.

Кто скрывается под кличкой Ястреб — не знаю, но очевидно, что следы тянутся далеко за океан. Иначе как объяснить появление колониальных стрелков с «томми-ганами»?

Итак, у меня в руках три нити, каждая из которых потенциально может привести меня к Ястребу и желтому кофру. Арабелла, заокеанские стрелки и, наконец, сам Ястреб.

Белла Лямур сбежала и где-то прячется. Если предположить, что она нужна Ястребу и что он непременно займется ее поисками, то, опередив его, можно устроить засаду, но найти девушку будет непросто. Она испугана и постарается укрыться на время. Но она не так важна во всей этой истории. Она — жертва, а не преступник. Стрелками займется Мартынов, Семенов и вся полиция города. Значит, мне остается Ястреб. О нем почти никто не знает — Костас не в счет, поэтому разумно предположить, что и прятаться он особо не станет. А в том, что именно Ястреб стоит за всеми произошедшими событиями, я уже нисколько не сомневался. Да и желтый кофр, скорее всего, хранится именно у него. Поэтому мне нужен человек, способный пролить свет на личность Ястреба.

Я набрал номер «Городских новостей» и попросил к аппарату Грэга. Слышно было плохо, переговорник в редакции хрипел и сипел на все лады, но все же голос Рата я узнал сразу.

— Слушаю!

— Это Бреннер, надо встретиться.

— Кир, ты весьма вовремя… Я как раз тебя искал… много вопросов…

— Ничего не слышу, когда вы купите новый аппарат?! Давай через полчаса в трактире на углу Березовой и Лангештрассе.

— Понял… буду…

Я прибыл на место первым и попросил большую кружку пива, несколько жареных сосисок и тарелку тушеной капусты. Половой быстро принес заказ, и я с аппетитом перекусил — все же за весь день ни крошки во рту, а на улице уже постепенно смеркалось.

Готовили в этом заведении сносно, порции оказались обильными, а пиво — вкусным. Я выпил кружку двумя долгими глотками и заказал еще одну. Подошел Грэг, повесил плащ и шляпу на кособокую вешалку в углу, перехватил по дороге полового и велел принести графин водки, сельдь, вареной картошки, малосольных помидоров и ржаного хлеба.

— У тебя сегодня ужин à la russe? — полюбопытствовал я, как только Рат устало опустился на свой стул.

— Только это и спасает, — кивнул он. — Простая и сытная пища. Рад, что ты жив и здоров. Про тебя сегодня легенды ходят!

— Преувеличивают, — отмахнулся я. — Обычное дело…

— То есть побоище в кабаре, обстрел твоего дома и разрушенный этаж отеля — это ерунда? Ну ты даешь, брат! Гляди, с такой скоростью весь город разнесешь по кирпичику…

— Не бойся, это лишь козни завистников, — ухмыльнулся я, — хотят лишить меня работы, отнять честные сбережения и пустить по миру. А мне надо семью кормить!

— Да, твои близняшки любят покушать, — согласился Грэг. — Хотя по их фигурам и не скажешь.

— А мы еще кота завели. Он ужасно прожорливый! Жрет за двоих, нет — за четверых!

— В общем, я рад, что ты не пострадал, друг.

— Ты об этом хотел поговорить?

— Не совсем. — Грэг посерьезнел. — Знаешь, чем дальше я копаю эту историю с маниаком, тем больше странностей и нестыковок нахожу. Я ночь не спал. Вчера, после того как ты привел меня домой, я задремал было, но через пару часов проснулся и отправился в архив. Ты ведь знаешь, у нашего шефа давнее хобби — он собирает подшивки всей окрестной прессы, многое выписывает из других городов, в том числе из столицы. Так что мне было где разгуляться. Всю ночь и весь день там и просидел, спины не разгибая, работал. Искал сведения о пропавших детях и вообще любые странности. Но не нашел ничего. Понимаешь, ничего! Словно кто-то заранее специально изымал все упоминания обо всем подозрительном.

— Да, ты говорил об этом в прошлый раз.

— Ты слушай дальше. А час назад ко мне пришли двое. Представились агентами Особого отдела, да не нашего — столичного. Девятое делопроизводство, слышал о таком?

— Контрразведка, — кивнул я, вмиг осознав всю серьезность момента. — Что им было надо?

— В мягкой форме, но крайне настойчиво они предложили мне не копать это дело дальше. Сказали, что все под контролем и подобного больше не повторится. Пообещали выразить мне благодарность от Департамента полиции и даже наградить ценным призом — часами с гравировкой или именным револьвером. В общем, очень хотели, чтобы я успокоился и притих. Вступать с ними в конфликт я не стал, но, как только они ушли, кинулся искать тебя. А ты, оказывается, к этому времени уже вовсю геройствовал.

— Как они выглядели, эти агенты? Они назвали свои фамилии? Сказали, где их можно отыскать?

— Нет, где отыскать — не сообщили. Пообещали сами явиться, коли понадоблюсь. А фамилии назвали. Кэфер и Волков, если не путаю.

Мне показались эти фамилии подозрительно знакомыми.

— А ты не заметил, случаем, у одного из них отсутствует палец на руке? А у второго шрам на лбу?

— Откуда ты знаешь? Ты их уже встречал?

— И не единожды…

Ба, да ведь Кэфер и Волков — это же мои старые знакомцы, Жуков и Вульф. Вот так сюрприз! Господа далеко не так просты, как старались продемонстрировать. То-то мне показалось, что слишком уж вольготно они себя ведут в особняке князя, слишком многое себе позволяют и берут на себя больше ответственности, чем положено обычным телохранителям-порученцам. А оказывается, что ребята из Девятого делопроизводства, которое, как известно, всякой ерундой не занимается. И появились они во Фридрихсграде очень уж вовремя, как раз после смерти Жорика. Или раньше? И первым делом пришли ко мне — не похоже это на случайное совпадение, ох как не похоже…

— Очень любопытно… — протянул я.

— Я думаю, — Грэг огляделся, проверяя, не подслушивают ли нас, — что они и прежде знали все об Уорфилде. Знали, но бездействовали. Понимаешь, что это значит? Имперские агенты позволяли ему убивать детей! И не только во Фридрихсграде! Нити тянутся в самые разные стороны. Я уже никому и ничему не верю. Не могли же агенты пойти на такой шаг самостоятельно? Значит, им приказали! Но кто? Только тот, кто стоит над ними. Цепочка тянется все выше и выше, и я боюсь представить, к кому она может привести в итоге…

Я размышлял, знал ли обо всем князь, и пришел к выводу, что вовсе не обязательно. Вполне возможно, что и мою кандидатуру выбрал не сам Платон Александрович, а эта пара Жуков — Вульф. Какими же полномочиями они обладают, если крутят самим великим князем, как им только заблагорассудится? И главное, кто наделил их этими полномочиями? Я прекрасно знал, что Девятое делопроизводство — самое секретное и самое финансируемое. Наши местные контрразведчики, к слову сказать, подчинялись не Мартынову — главе Департамента, а слали свои отчеты напрямую в центральный столичный отдел. Это уже говорило о многом. Ладно Мартынов, но ведь сам Платон Александрович оказался в этой ситуации не больше чем пешкой!

— Мне кажется, ты сделал все правильно, — высказался я наконец. — Не лезь на рожон. Это опасные люди, они убьют не задумываясь.

— Не могу я оставить это дело, Кира. Просто не могу. Все эти дети… я должен докопаться до правды! Иначе я себе этого не прощу. Понимаешь?

Я его понимал и верил каждому слову. Муки совести — штука реальная, вовсе не абстрактная. А Грэг был таким человеком, который, несмотря на свою ушлую профессию, совестью обладал.

— Никто не говорит о том, чтобы бросить дело. Просто сделай вид, что все понял и успокоился. Хотя бы на время. Мне кажется, мы движемся параллельным курсом. Ищи, рой землю, но делай это скрытно и незаметно! И держи меня в курсе всех подробностей, даже самых незначительных.

— Ты что-то знаешь? — Грэг поднял на меня красные, воспаленные глаза.

— О детях — нет, но сейчас я ищу других людей, причастных к этой истории.

— Этого-то я и боялся. Он действовал не в одиночку. — Репортер выпил, налил снова и сразу же выпил.

— Ты закусывай, силы понадобятся, — посоветовал я.

Грэг хотел было что-то спросить, но вдруг передумал и послушно взялся за вилку. Я подождал, пока он насытится, и только потом спросил:

— Скажи, ты ведь одно время писал в светскую хронику?

— Писал, — согласился Грэг. — То были мои самые скучные и бессмысленные заметки. Рассказывать читателям о том, как гуляют и отдыхают богачи и аристократы, — занятие, скажу тебе, крайне неблагодарное. А что конкретно тебя интересует?

— Ближнее окружение Костаса. С кем он пил, с кем гулял, с кем и где играл в карты? Любые подробности.

— Ну, это легко, — задумался репортер. — Его круг общения практически весь город. Где он только ни пил…

— И все же, может, ты слышал краем уха об одном человеке. Он всегда ходит с орденом на груди. Железный адлер второй степени, если быть точным. А в последнее время его могли несколько раз видеть в компании Костаса…

— Знаешь, этот орден… где-то я слышал о нем… довольно редкая штука. Железный, говоришь?

— Да, орден второй степени, Черный адлер, выполнен в железе. Выше по значимости только Красный адлер, но тот уже золотой. Ими давно уже никого не награждали — многие годы, если не десятилетия…

— Тогда все, что тебе нужно, — это пролистать наградные списки. Они хранятся, насколько я знаю, в архиве городской библиотеки. Не думаю, что там окажется слишком уж много имен. Если этот орден не вручали десятилетия, то будет не так уж и сложно найти данные о тех его владельцах, кто еще жив, не так ли?

— Отличная идея, Грэг! — Лучик надежды забрезжил на горизонте.

— Выпьем за то, чтобы поймать этих подонков! — Репортер вновь наполнил стакан. — Поймать и наказать!..

Мы выпили не чокаясь.

Бумага, подписанная великим князем, могла творить истинные чудеса. Несмотря на поздний час, двери городского филиала Императорской библиотеки мне отпер лично ее директор, которого я не поленился вытащить из дому, хотя это и стоило мне определенных трудов. Грэг, чуть посмеиваясь, словно от предвкушения хорошего розыгрыша, любезно подсказал мне адрес господина Шварцмана.

Иосиф Давидович Шварцман оказался крупным и совершенно лысым мужчиной лет сорока пяти. Он двигался с непередаваемой грацией и в то же время, казалось, с необычайной ленью, словно бы он делал одолжение всему миру, просто шевеля ногами. Глядя на него, складывалось впечатление, что с младых ногтей он предпочитал не напрягаться и будто уже само появление на свет отняло у него все силы, после чего он решил, что уже потратил в этой жизни достаточно энергии.

Я вытащил его прямо из-за стола, где он предавался честно заслуженному ужину в компании со своей матушкой — старушкой божьим одуванчиком, — абсолютно седой, но шустрой в движениях, словно восемнадцатилетняя.

Сначала Шварцман долго изучал бумагу, даже рассмотрел ее на свет, хотя она и не содержала водяных знаков. Потом настало время подписи великого князя. Тут процедура затянулась еще на несколько минут, но я не торопил, терпеливо ожидая. Затем он вновь вернулся к листу, потер его между пальцами, понюхал и, наконец, вернул мне.

— Кажется, не подделка, — заключил Шварцман с торжественным видом. — Приходите с утра прямо в библиотеку, решим ваш вопрос в самые короткие сроки!

Я попытался было возразить, но тут фрау Шварцман вышла в коридор.

— Йосечка, что же ты человека в прихожей держишь! Пригласи его в дом! Накормим ужином. Видно ведь, человек государственный, весь в делах, заботах. Устал, поди, за день-то, набегался…

— Маман, попрошу вас обождать в гостиной! Я скоро буду!

Старушка послушно исчезла из виду, а я наконец вставил свое слово:

— На вашем месте я бы не давал опрометчивых обещаний. Если вы внимательно прочли текст, то видели, что там написано: «оказывать всяческое содействие» и так далее… Собирайтесь, мы едем прямо сейчас!

— Но мой ужин! Я только вернулся домой! — пытался протестовать Иосиф Давидович, однако я сразу же пресек его попытку саботировать осмотр архива:

— Вы — государственный служащий, а значит, подчиняетесь великому князю напрямую. А мои приказы — это все равно что его личное слово. Или вы хотите это оспорить?

— Что ж, — скорбно согласился директор, — вы правы. Дайте мне несколько минут…

Я вышел на улицу и закурил папиросу. Легкое шевеление штор подсказало мне, что кто-то следит за мной из дома. Подняв глаза, я наткнулся на невыразимо печальный взгляд госпожи Шварцман и тут же поспешно отвернулся. Мне было искренне жаль отрывать Йосечку от его заслуженного отдыха, но великий князь не оценил бы такого промедления.

Когда мы наконец погрузились в мехваген, я погнал машину со всей возможной скоростью. Шварцман никак не реагировал ни на крутые виражи, ни на испуганные крики запоздалых прохожих, ни на изрядное потряхивание в салоне. Он прикрыл глаза и, казалось, задремал. Умеет же человек с толком использовать свое время, я даже позавидовал ему на несколько секунд.

Корпус фридрихсградского филиала Императорской библиотеки занимал значительную часть одного из кварталов. Пусть он недотягивал до многочисленных столичных корпусов, но все же и здесь было чем похвастаться — в филиале, помимо прочего, хранились известные на весь мир книжные раритеты и диковинки.

Ворота охраняли трое солдат, но нас пропустили сразу же: Шварцмана знали в лицо. Никто даже не удивился неурочному визиту — а стрелки показывали девять часов.

— Что ж, молодой человек… — Иосиф Давидович, чуть покряхтывая, покинул мехваген и грациозно, словно гигантский лебедь на волнах, поплыл к массивным дверям.

Внутри охранников практически не было, только древний, как сами манускрипты, сторож мирно посапывал в боковой комнатушке. В его обязанности входил почасовой обход территории, но ни разу за всю историю библиотеку не грабили, несмотря на значительные ценности, хранимые здесь. Поэтому сторож своими обязанностями манкировал, предпочитая, как всякий разумный человек, провести рабочее время с толком, а именно — созерцая многочисленные сны.

Шварцман не стал его будить, даже не выразил неудовольствия. Наоборот, прикрыл дверь в комнатушку сторожа, чтобы ненароком его не разбудить, и повел меня к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, где, собственно, и находилась читальня.

Едва вступив в просторный зал с бесконечно высоким потолком, украшенным искусной золотой лепниной и картинами с изображениями исторических сражений, я попросту обомлел. Прежде мне не доводилось здесь бывать, я и подумать не мог, что убранство библиотеки может спорить своей роскошью с любым королевским дворцом. Массивные и уходящие под самый потолок полки красного дерева вдоль стен были сплошь заставлены толстыми томами. Возле полок для удобства стояли приставные лестницы. Рядом с оконными нишами я увидел несколько столов и стульев, но предусматривались и стоячие рабочие места — деревянные бюро с удобными столешницами. В самом центре зала господствовал громадный глобус, а несколько его собратьев меньшего размера были расставлены по всему помещению.

— Впечатляет? — с улыбкой поинтересовался Иосиф Давидович.

— Это бесподобно! — честно признал я.

— А ведь мы только в первом зале, во всем корпусе их целых восемь да еще хранилище внизу. — Он говорил о библиотеке с такой нежностью, как говорят о своем ребенке, любимом чаде. Видно, это и было детищем всей его жизни, а на все прочее у него попросту не хватало времени. Здесь, в стенах библиотеки, он переменился, мгновенно растеряв всю свою неторопливость. Даже двигаться Шварцман стал иначе — быстро и стремительно, как его мать-старушка. Обновленный Шварцман, по моему мнению, мог именоваться только Иосифом Давидовичем, но никак не Йосей.

— Невероятно! Каков масштаб!

— Молодой человек…

— Бреннер, — подсказал я.

— Так вот, молодой человек Бреннер, я вижу, что вы обладаете тонким вкусом, хотя, подозреваю, при вашей профессии не часто берете в руки книгу. Однако двери нашей библиотеки всегда будут открыты для вас! Постигать новое никогда не поздно, запомните это!

— Благодарю! — кивнул я. — У меня есть знакомые барышни, которые по достоинству оценят ваше приглашение. Они весьма начитанны и, как вы верно заметили, всегда стараются постичь что-то новое.

— Пусть приходят, — радушно согласился Иосиф Давидович. — Но давайте ближе к делу. Что именно вы хотите отыскать? Думаю, с моей помощью мы быстро со всем справимся.

— Мне нужны списки всех лиц, награжденных орденом Черный адлер за последние двадцать — двадцать пять лет, если таковые имеются. Я ищу одного человека, но не знаю его имени, только то, что он получил этот орден.

— Что ж, — кивнул Шварцман, — для этого нам нужно заглянуть в каталог. Вы знаете, как у нас удобно все устроено? Нет? Так я вам расскажу! — Иосиф Давидович, не прекращая говорить, порхнул куда-то вперед, словно бабочка, да так быстро, что я едва поспевал за ним. — Все рассортировано по нескольким ключевым параметрам. Это, кстати, мое нововведение. При моем предшественнике такого не было. Но еще далеко не все внесено и учтено — это занимает массу времени. Так вот, если известно имя автора рукописи, то можно найти его по алфавиту, в ином случае можно обратиться к тематике произведения. А нужные нам списки награжденных — это ведь тоже своего рода произведение, не так ли?..

Он подошел к малоприметной двери, открыл ее, и мы очутились в соседнем зале — не таком парадном и меньших размеров — исключительно рабочем, сплошь заставленном шкафами с сотнями выдвижных ящичков в каждом. Как я тут же сообразил, это и был знаменитый каталог Шварцмана.

— Итак, можно искать либо по позиции «ордена», либо напрямую в наградных книгах, но там пишут все фамилии подряд — копаться слишком долго, тем более что мы не знаем точно, в каком году искомый субъект был награжден. Поэтому мы пойдем иным путем. Раньше, при предыдущем императоре, особо отличившихся одновременно поощряли денежно, а значит, вносили и в бухгалтерские книги особую графу. Таких записей не должно быть слишком много. Попробуем покопать там!

Иосиф Давидович заметался среди шкафов, выдвигая попеременно то один, то другой ящик, пока наконец не вытащил очередную карту, вчитался в ее содержимое и довольно вскрикнул:

— Кажется, нам повезло! Идите за мной!

Мы бегом миновали несколько залов и остановились у одной из угловых полок, на которой кипами громоздились толстые бухгалтерские книги.

— Молодой человек, если вам кажется, что мы пошли сложным путем, хочу вас разуверить, бухгалтеры — самый надежный и основательный народ из всех мне известных. Вы сказали, четверть века. Плюс-минус несколько лет. Орденом такого достоинства награждают исключительно в столице, в присутствии его императорского величества, но их финансовый департамент отсылает старые архивы на сохранение именно нам…

Он вытащил несколько книг и сложил их на ближайший стол. Стопка получилась довольно внушительной. Я с ужасом представил себе свое ближайшее будущее. Но боги, хоть я в них и не верил, смилостивились надо мной.

— Вам придется обождать! — строго сообщил Иосиф Давидович. — Это займет некоторое время. Советую пока занять себя чтением чего-нибудь достойного. Вот, к примеру, труды философа Гиодена — весьма занимательная вещь!..

И, более не обращая на меня внимания, Шварцман зарылся в бухгалтерскую отчетность, спасая тем самым меня от этой изнурительной работы. Право слово, мне было бы проще поймать пулю от преступника, чем изучать эти пухлые тома.

Тем не менее время тянулось мучительно долго. Первый час я, честно отдавая должное самоотверженности Иосифа Давидовича, последовал его совету и углубился в жизнеописание Гиодена. Но древний философ оказался на удивление нудным, к тому же он ратовал за правильный образ жизни: отказ от внебрачных связей и употребления столового вина. А я не мог представить свою жизнь ни без первого, ни без второго — это было бы слишком скучно. Неудивительно, что Гиоден кончил плохо. Смерть пришла к нему в виде сердечного удара и настигла философа в борделе, с кувшином вина в руке, в окружении местных красавиц. Не выдержал бедолага, пустился во все тяжкие, а ведь пить — это не книги писать, тут требуются многолетние тренировки.

Второй и третий час я посвятил скитанию по соседним залам. Каждый был выполнен в своем индивидуальном стиле, ни один элемент не повторялся. В любой другой день я бы с радостью привел сюда Лизу и Петру, чтобы и они могли вдосталь полюбоваться всем окружающим великолепием, но сейчас же я скучал и томился.

Четвертый, пятый и шестой часы я просидел почти неподвижно, наблюдая за работой Шварцмана. Я представлял себе, что сижу в засаде, как частенько случалось в моей биографии, и что пробыть здесь мне предстоит еще много часов. Но — удивительное дело — любая, даже самая скучная засада была невыразимо интереснее нынешнего моего времяпрепровождения.

На седьмой час я полностью постиг философию сторожа и погрузился в легкую дрему, время от времени переходившую в глубокий сон. Но так как прилечь я не посмел и сидел в неудобной позе, то, засыпая, тут же начинал похрапывать, отчего мгновенно просыпался.

Иосиф Давидович внимания на меня не обращал. Он проверял книги одну за другой, не разгибая спины, словно некий титан — железный человек, обходящийся без сна и отдыха.

Пошел десятый час нашего пребывания в архиве.

За окном уже брезжил рассвет, когда Шварцман оторвался от своей работы, поднялся из-за стола, потянулся всем телом так, что хрустнули кости, довольно улыбнулся и сообщил:

— Нашел! Вот список.

Я вскочил со своего места, радуясь окончанию томительного ожидания больше, чем в свое время радовался поимке банды грабителей, за которыми охотился три месяца, взял листок, на котором размашистым почерком было написано несколько фамилий.

— Семь фигурантов. Казалось бы, всего лишь? Но это все, поверьте. Вот, поглядите на даты, первый из них награжден Черным адлером двадцать шесть лет назад, а самый последний — ровно двадцать. После этого орден не вручали, заменив его Святым Петронием. А теперь посмотрите на левый столбик — там я выписал даты рождения всех награжденных.

— Тому человеку, которого я ищу, на вид лет сорок — сорок пять.

— Чудесно, — всплеснул руками Иосиф Давидович, — значит, вот этого можно вычеркнуть, этого тоже, да и этот староват…

Он быстро сокращал список, пока в нем не осталось лишь две фамилии. Взглянув на них, я взял перо у Шварцмана и самолично зачеркнул одно имя.

— Значит, вот кого вы искали? — подслеповато прищурился Иосиф Давидович. — А вы знаете, я ведь наслышан об этом человеке!

Я кивнул. Имя Дитмара Кречетова — героя войны, а после некоторых событий — одного из самых разыскиваемых преступников Руссо-Пруссии двадцать лет назад знал каждый. Только существовал один нюанс. Кречетов уже пятнадцать лет как был мертв — застрелен полицейскими при задержании.

…Дитмар Васильевич Кречетов — риттер-лейтенант гвардейского экипажа и старший офицер яхты «Корона», принадлежащей лично его императорскому высочеству наследнику-цесаревичу, в начале своей службы ходил в кругосветное плавание, повидал мир, после чего поступил на академический курс морских наук, который вскоре окончил с отличием.

В те дни, двадцать лет назад, когда война с Ниппоном находилась в самом разгаре, цесаревич, пребывая в смятенном состоянии души после разрыва с очередной пассией, решил развеяться, выйдя на яхте в море. По своему обыкновению и вопреки правилам, он не поставил об этом в известность отца, а явился на яхту и отдал приказ о немедленном отправлении.

Поначалу все шло великолепно. Стоял ясный день, дул легкий северо-западный бриз, цесаревич сидел на верхней палубе и пил шампанское, разгоняя тоску. Но сразу после полудня погода резко испортилась, и цесаревич, которому к тому времени уже наскучило путешествие, решил вернуться в гавань. Но не тут-то было! Из-за налетевшего урагана яхта на много миль отклонилась от курса, а когда ветер стих и тучи разошлись, оказалось, что «Корона» находится в прямой видимости двух ниппонских «наблюдателей» и одного военного парохода, которые, впрочем, ураган тоже изрядно потрепал.

К счастью, спустились сумерки, и выяснение отношений отложили до утра. Скрыться под покровом ночи «Корона» не могла. Паровая машина оказалась повреждена, а полный штиль, воцарившийся после урагана, делал паруса бесполезными. Казалось, все, что оставалось, это покорно ждать утра и либо сдаваться на милость ниппонских офицеров, навечно покрыв себя позором, либо вступать с ними в заведомо проигрышное сражение. Шансов у яхты против трех судов не было совершенно.

Цесаревич к тому моменту сто раз проклял в душе свою пассию, а заодно с ней и всех женщин на свете, кроме матушки, которую безмерно обожал, и собирался было окончить жизнь, как подобало первому из дворян, — выстрелом в висок. Тогда оставался шанс, что вражеские офицеры отпустят восвояси яхту с сановным телом.

Но тут в дверь его рабочего кабинета постучался старший офицер Кречетов и предложил совершенно безумный план спасения, который цесаревич, поразмыслив, одобрил.

План заключался в следующем. Под покровом ночи скрытно подойти на трех шлюпках, оборудованных минами, к ниппонским кораблям, уничтожив по возможности самый крупный из них, а в случае удачи повредить и второй. Тогда соотношение сил частично уравняется и «Корона» сможет принять бой.

И цесаревич, и Кречетов прекрасно понимали, что тот, кто пойдет на шлюпках, обречен. Даже если смельчакам удастся подорвать один из «наблюдателей», шансов на спасение не оставалось. Но Дитмар Васильевич вызвался самолично идти на первой шлюпке и порекомендовал нескольких офицеров, выразивших готовность составить ему компанию в этом смертельном рейде.

В два часа пополуночи все три шлюпки вышли к ниппонским судам. Громады кораблей вырисовывались в ночной мгле. Кречетов, возглавивший операцию, выбрал самый крупный из «наблюдателей», приказал остальным офицерам поддержать атаку и при успехе самостоятельно нападать на соседние суда.

Когда шлюпки почти достигли цели, их заметили часовые. На оклики Кречетов не отвечал, и часовые открыли огонь из ружей, но ни одна пуля не попала в цель. Тогда часовой на правом «наблюдателе» навел корабельное орудие на шлюпки. Осечка! Еще попытка — и вновь осечка!

В этот момент Кречетов уже наносил удар носовой миной. Вода, столбом поднявшаяся от взрыва, чуть было не затопила шлюпку, но риттер-лейтенанту повезло, он и его товарищи успели отвести свое суденышко назад и частично откачать воду.

Тут же вторая шлюпка, закрепляя успех, нанесла «наблюдателю» повторный удар в тот же борт, и судно моментально затонуло. Но и судьба шлюпки оказалась печальна. Канониры со второго «наблюдателя» расстреляли ее в упор, отправив на дно вслед за жертвой.

Третья шлюпка с отчаянными храбрецами на борту между тем незаметно приблизилась к пароходу и атаковала его, при этом весьма успешно, а затем еще раз. Пароход за десять минут получил две пробоины ниже ватерлинии, и все силы экипажа уходили на то, чтобы удержать судно на плаву.

Видя такую невероятную удачу, теперь уже Кречетов поспешил на помощь своим товарищам, по дороге подобрав несколько выживших офицеров со второй шлюпки. Волею всемогущего Провидения еще через полчаса пароход пошел на дно, но и шлюпка риттер-лейтенанта погибла. К счастью, сам Кречетов и почти все его офицеры уцелели, обретя спасение на последней шлюпке, оставшейся совершенно невредимой.

К тому времени мины у героев кончились, и они вынуждены были вернуться на «Корону». Его императорское высочество наследник-цесаревич лично обнял каждого из офицеров, с честью выполнивших свой долг.

Наутро оказалось, что последний «наблюдатель» ниппонцев ночью тихо ушел. Море было чистым и спокойным. К вечеру паровая машина была отремонтирована, и яхта вернулась в порт приписки.

За проявленную доблесть и отчаянную личную храбрость риттер-лейтенант Кречетов получил из рук наследника-цесаревича орден Черный адлер, а каждый из офицеров, принявших участие в операции, был награжден Никитинским крестом, некоторые — посмертно.

Более того, на приеме, устроенном в честь чудесного спасения цесаревича, его высочество главнокомандующий провозгласил тосты за здравие наших молодцов-моряков и за погибель врага на море и на суше…

Так оканчивалась газетная заметка, написанная без малого двадцать лет тому назад. Некоторые подробности в ней не указывались, это уже я сам вспомнил ходившие тогда слухи — например, о причинах выхода «Короны» из порта — и кое-что додумал. Перед моими глазами словно наяву вставали картины, как я, пятнадцатилетний мальчишка, завидовал Кречетову. Он был для меня тогда наравне с богами, даже выше их, потому что боги, если они и есть, то где-то далеко, а риттер-лейтенант — вот он, здесь, рядом, несет службу и совершает подвиги во благо империи.

Как же я хотел тогда пойти по его стопам и поступить в Морское училище, но судьба сложилась иначе. Впрочем, и мне пришлось изрядно повоевать. Однако то детское чувство восхищения и преклонения перед человеческой храбростью я помнил до сих пор.

— Это то, что надо? — Грэг, сидевший за соседним столом, вырвал меня из задумчивости.

Сразу после библиотеки, только лишь доставив Шварцмана домой, я тут же направился в редакцию «Городских новостей». Рата я нашел в архиве, где он эти дни попросту жил и куда сразу же вернулся после нашей с ним встречи. Он по уши зарылся в подшивки старой прессы, так и не оставив своего маниакального желания до конца разобраться в истории с Жориком. Хорошо хоть наши теперь уже общие знакомцы, Жуков — Вульф, они же Кэфер — Волков, на время оставили его в покое.

Две больших кружки кофе, сдобренных каплей коньяка, сигара для Грэга и папиросы для меня несколько придали нам сил. Мы оба слишком устали за эти дни, но не могли заставить себя идти спать. Нам казалось, что именно в эти часы и произойдет нечто важное, а мы упустим время и проиграем. Пусть даже ни он, ни я толком не понимали, что за игра ведется.

По-моему, Грэг даже рад был на время отвлечься от собственных поисков, чтобы помочь мне. Его неуемная энергия сейчас обернулась во благо, и уже через полчаса он положил на стол передо мной ту самую газету, статью из которой я только что прочел.

Сомнений быть не могло, Дитмар Кречетов — герой ниппонской войны, потопивший на трех шлюпках два боевых корабля противника одними лишь минами, — и есть наш Ястреб, ограбивший императорскую ячейку хранилища, устроивший два покушения на Костаса и еще, вероятно, много всего, о чем мы пока и не догадывались.

Вот только теперь оставалось понять, как же именно из удачливого риттер-лейтенанта, спасителя молодого цесаревича, который позже стал кайзер-императором Руссо-Пруссии Карлом Александровичем, получился преступник Ястреб.

— Да, спасибо. Есть что-то еще?

— А как же, — устало кивнул Грэг. — Есть, и немало… — Он бросил на стол очередную стопку газет, пыль от которых столбом поднялась в воздух. — Извини!..

— Ничего…

— Вот еще. — Он протянул мне небольшую папку. — Кто-то из наших старых журналистов собирал в те годы на него досье. Тут подборка, посмотри.

Я благодарно кивнул и вновь принялся за чтение. Помимо вырезанных листов из старых газет в папке имелись и заполненные убористым почерком страницы. Верхняя газета, аккуратно подшитая в папке, была датирована гораздо более поздним сроком — три года спустя после драматических событий в море. Как раз незадолго до этой даты только что взошедший на престол кайзер-император Карл Александрович объявил о прекращении идущей уже год войны с оттоманами и сильно урезал права дворянства, недовольного этим указом. Уверен, Кречетов, лично знакомый с императором, не являлся сторонником вечного мира. Наоборот, его только начинавшаяся карьера требовала новых сражений, способных вознести его на самый верх.

Он активно высказывал свою позицию, и кончилось это плохо.

Может быть — но это уже из области моих предположений, — Кречетов сумел добиться аудиенции и выразил свое неудовольствие императору, кто знает?.. Или же слухи о его неблагонадежности дошли наконец до нужного делопроизводства. Результат плачевен — Кречетова лишают дворянского титула, всех наград и помещают под домашний арест.

В этом заключалась основная ошибка. Кречетова попросту недооценили, чем он и не преминул воспользоваться. Он немедленно бежал из-под ареста и ушел в глубокое подполье. Некоторое время о его судьбе никто ничего не знал, даже ушлые журналисты не смогли отыскать, чем именно занимался бывший риттер-лейтенант. Где он был и что делал, так и осталось загадкой.

Однако уже год спустя все вновь переменилось. В столице начинает орудовать новая банда. «Офицеры» — так их прозвали газетчики. Банда отличалась железной дисциплиной, необыкновенной в воровском мире порядочностью — за всю ее историю не пострадал ни один случайный человек — и умелым обращением с оружием. Исходя из этого, журналисты и сделали вывод, что банда состоит из бывших военных. Промышляла банда исключительно налетами на филиалы государственного банка. Сначала провинция, потом пришла очередь столицы. Действовали они умело и жестоко, но обходились без крайностей. Когда нужно — стреляли и даже убивали, но старались решить дело без крови. Часть денег раздавали прямо на улицах — за что в народе их полюбили. Этакие благородные разбойники, борцы с режимом!

А еще через некоторое время Кречетов, назвавшийся главарем банды, написал открытое письмо в несколько крупных газет. Где-то по недомыслию его даже успели опубликовать (тогда еще либеральная пресса чувствовала себя весьма вольготно), чем доставили неисчислимые заботы цензорам, которым пришлось массово изымать вышедший в свет тираж.

В письме Кречетов объяснял мотивы, приведшие его на преступный путь. Он писал, что политика компромисса губительна для Руссо-Пруссии, что постыдный мир с оттоманами — это явная слабость кайзер-императора, которой многочисленные недруги страны вскоре непременно воспользуются. Себя и своих товарищей Кречетов описывал пламенными патриотами, желающими процветания собственному государству, а всех, кто потворствует императору Карлу, — скрытыми врагами и трусами.

Много всего позволил себе тогда Кречетов, письмо его я прочел от начала до конца, благо одна из копий оказалась в папке. Неудивительно, что после публикации за него взялись всерьез. Если раньше банда «офицеров» проходила исключительно как криминальная группировка, то теперь, когда добавилась и политическая составляющая, на поимку отщепенцев бросили все силы. Негласно Кречетова объявили врагом империи номер один!

И буквально через два месяца после публикации сыщики вышли на след банды. Совместными усилиями военных и полиции «офицеров» блокировали в доме на окраине города. Император не любил кровь. Он был вспыльчив, но отходчив. Поэтому членам банды было предложено сдаться. Тем, кто сложит оружие, обещали сохранить жизнь. Но «офицеры» не пошли на эти условия.

В завязавшейся перестрелке убили почти всех преступников. В живых остался только один из бывших сослуживцев Дитмара Васильевича, который после и помог опознать каждого из убитых. В том числе опознал он и самого Кречетова, опознал по перстню и старому шраму, иначе не получалось, пуля попала герою войны в лицо, изуродовав до неузнаваемости.

Как становилось понятно теперь, последний «офицер» соврал и обвел следствие вокруг пальца. А Кречетов каким-то чудом выжил в тот день и пропал из поля зрения на долгие двадцать лет, скорее всего покинув страну.

Теперь же он вернулся, с новыми возможностями и планами, горя желанием отомстить. И, как я понимал ситуацию, своим главным врагом Кречетов считал ни много ни мало — самого кайзер-императора Карла Александровича.

Я не думал, что неуловимый Ястреб, он же Кречетов, навестит своих старых знакомых, но проверить это было все же необходимо. Поэтому, распрощавшись с Грэгом, я направился в Департамент полиции, в гости к риттеру Семенову, который меня совершенно не ждал.

Я обнаружил его сидящим в полном одиночестве, в кабинете за грудой бумаг, недовольного до крайности. А при виде меня он и вовсе скривился. Похоже, мне здесь не рады.

— Бреннер, тебе не кажется, что в последнее время мы встречаемся слишком часто?

— Я тут подумываю, не согласиться ли с давним предложением и не пойти ли мне служить в полицию, поэтому и присматриваюсь к вашему графику.

— Пусть святая заступница дева Эльза оградит меня от подобного! — отмахнулся Семенов. — Говори, что надо, и проваливай.

— Как идут поиски стрелков?

— Никак. — Семенов тяжело вздохнул и налил в стакан воды из графина на столе. — Словно сквозь землю провалились. Все агенты ищут, полиция ночи не спит, барон-капитан каждые полчаса требует личный отчет, и все без толку. Ты за этим явился?

— Нет, мне нужно одно личное дело.

— Чье это? — заинтересовался риттер.

— Некоего господина Шалимова, — припомнил я имя того самого единственного выжившего члена банды «офицеров», который и опознавал двадцать лет назад тела своих товарищей.

— Не знаю такого, — пожал плечами Семенов. — Это имеет какое-то отношение к нашим стрелкам?

— Пока сложно сказать, — честно ответил я. — Возможно, господин этот давно мертв. Но проверить нужно.

— Нужно, так проверяй. Зачем ко мне-то пришел?

— Пропуск в архив подпиши и разрешение на изъятие дела.

— У тебя же карт-бланш от князя! — удивился Семенов.

— Знаю я вашу бюрократию… к тому же князь далеко, а ты — вот он, рядом. Так будет быстрее. Подпиши бумагу, сочтемся!

— Ладно, черт с тобой. — Риттер взял чистый лист бумаги и быстро написал пару предложений, после чего размашисто расписался и вручил разрешение мне. — Только давай договоримся, что в дальнейшем мы будем видеться реже.

— Раз в месяц?

— Скорее, раз в год, а то и в десятилетие! — Семенов не шутил. Я его раздражал, неуловимые стрелки его раздражали, все вокруг его раздражало, но я его понимал — сам такой.

— Обещать не могу. — Я открыл дверь и шагнул было в коридор, но напоследок не удержался: — Слишком уж мне дорого наше общение!..

Стакан, брошенный Семеновым, со звоном разлетелся о вовремя затворенную дверь. Да, если уж он не может контролировать свои нервы, то что говорить о великом князе. Не найдем стрелков и похищенный кофр, сошлет ведь не задумываясь на каторгу или куда подальше. Генеральское дело — простое. Раздавать приказы и карать за их неисполнение.

Полицейский архив оказался самым неухоженным и запутанным из всех трех, которые мне довелось посетить за эти дни. Он не шел ни в какое сравнение не только с библиотекой, но даже с архивом газеты. Да и таких знающих людей, как Шварцман или Рат, здесь не оказалось.

Дородная дама-архивариус заведовала помещением размером с конюшню, разделенным на несколько секций, каждая из которых была сплошь заставлена полками, на коих рядами высились коробки с документами, уже давно поеденные мышами. Архивариус приняла меня не особо радушно, но бумага от Семенова оказала свое волшебное действие. Я точно знал, что бравый усач пользуется расположением всех полицейских дам и его подпись стоит для них много выше подписи великого князя или даже самого кайзер-императора.

Дама-архивариус засуетилась, отставила в сторону стакан с горячим чаем, отложила свежий пряник и скрылась в недрах бумажной империи. А я остался ждать. Такова, видно, была моя доля в эти дни — копаться чужими руками в архивах и скучать в ожидании древних бумаг.

Впрочем, на этот раз мне повезло. Дама вернулась достаточно быстро, неся в руках всего лишь одну тонкую папку.

— Я ведь так поняла, что вам лишь данные о фигурантах требуются? Само дело вам без надобности? А то в нем сорок томов…

— Именно так, — подтвердил я, с ужасом представляя, что именно меня ожидало. — Только данные. Настоящие имена, родственники, адреса…

— Задача сложная, — она развязался тесемки папки и, чуть пошелестев бумагой, вытащила одну страницу, — но список — вот он, всего-то девять фамилий. И пометки о том, что восемь из них уже мертвы.

— Да мне и нужен-то лишь девятый! — Разумеется, я не стал рассказывать ей, что записи неверны и уцелел не один, а два участника событий.

— Шалимов Генрих Сигизмундович, охотно сотрудничал со следствием. Смертная казнь заменена на пятнадцать лет каторжных работ. Но через некоторое время в честь третьей годовщины правления Карла Александровича каторжные работы для него заменили вольным поселением сроком на десять лет. Деревня Радостная, Курляндская губерния. Есть справка о том, что свой срок отбыл без нареканий, дальнейшая судьба его неизвестна. Шалимов имеет запрет на дальнейшее поселение в столице и ряде крупных городов, в том числе во Фридрихсграде. Хотя здесь проживает его родная сестра — Сельма Сигизмундовна Бельге. Кстати, и адресок имеется. Больше ничем помочь не могу. Сожалею.

— Было бы крайне любезно с вашей стороны… — начал я, но архивариус и так уже переписывала адрес Сельмы на отдельный лист.

— Возьмите. — Она передала мне адрес и вдруг, чуть зардевшись, добавила: — Семенову передайте, пусть заходит в гости. Он такой славный и милый. Добряк-человек! Придет, так обязательно чаем напою, пряниками угощу… Вы сообщите!

— Обязательно! — вежливо кивнул я, а про себя дополнил: «В баньке вымою и спать уложу…» Ох уж этот Семенов! Героический усач не только не отпугивал своим грозным видом дам, но, кажется, наоборот, притягивал их со страшной силой. Чувствовалась в нем этакая настоящая, исконная мужская сила, и женщины это ценили. Особенно одинокие любительницы бульварных романов о великой любви — уж я на них в свое время насмотрелся, чтобы с первого взгляда определить принадлежность дамы-архивариуса к этому роду-племени.

Главное, адрес у меня, и хоть я не предполагал найти там все ответы, но все же надеялся, что пару вопросов прояснить удастся.

Улица имени кайзера Фердинанда Третьего находилась в одном из самых старых районов, некогда культурном центре города. Селились там в основном люди небогатые, сохранившие внутреннее достоинство, кое, как известно, происходит не от количества денег, а от числа славных предков, чье имя нужно с честью нести и дальше, прославляя из поколения в поколение.

Я добрался туда быстро, не переставая нахваливать мехваген из ангара великого князя — надежного и верного железного коня нынешнего поколения рыцарей. Вот только приходилось постоянно подпрыгивать на сиденьях: булыжная мостовая — не лучшая дорога для каучуковых колес. Я пару раз даже умудрился стукнуться головой о потолок кабины. А уж скольких случайных пешеходов перепугал мой клаксон, резко и пронзительно возвещавший на все окрестные улицы о моем появлении и распугивавший зазевавшихся путников, словно ворон. Нет, если город и дальше будет идти в ногу со временем, а мехвагены станут его неотъемлемой частью, то необходимо в кратчайшие сроки разработать некий кодекс движения, отличный от прежнего, который бы учитывал современные скорости и особенности техники. И главное — обязать каждого водителя его соблюдать. Тогда и только тогда мы получим тот необходимый порядок, который изначально желателен и мил сердцу каждого настоящего руссо-пруссака.

Сельма Сигизмундовна — статная женщина лет пятидесяти — встретила меня настороженно, но, узнав причину моего визита, всплеснула руками и пригласила в дом. От чашечки чая я не отказался, и вскоре мы уже сидели за столом, а от напитка в изящных фарфоровых пиалах, наполняя столовую приятным ароматом трав, поднимался легкий пар.

Я вкратце сообщил госпоже Бельге, что являюсь сотрудником популярного фридрихсградского листка «Городские новости» и собираюсь написать заметку о некогда весьма известной банде «офицеров», в том числе — о ее брате, судьба которого меня весьма интересует. Представляться посланником властей и даже частным сыщиком я посчитал излишним. Вряд ли Сельма Сигизмундовна сохранила о них приятные воспоминания — двадцать лет назад полиция не гнушалась использовать самые жесткие средства, вплоть до пыток, добывая необходимые доказательства. Это уже при нынешнем императоре была введена более либеральная методика, включавшая возможность подозреваемому в преступлении иметь собственного защитника, и многое другое, крайне затруднявшее работу следствия. Я нововведения не одобрял, хотя понимал их необходимость. Сколько раз на моей памяти невиновный попадал за решетку, и только малая часть подобных бедолаг умудрялась впоследствии обрести свободу. Остальные оканчивали жизнь, будучи повешенными или расстрелянными, в зависимости от собственного статуса. А потом, спустя какое-то время, полиция ловила настоящих преступников. И вешала их тоже. Однако тех первых, невинных, было уже не воскресить.

— Вы спрашиваете меня о Генрихе? Мне есть что вам рассказать, господин газетчик. Он всегда был настоящим патриотом, истинным сыном нашей Родины! Поверьте! Но та история его уничтожила и переменила…

— Его судьба мне вкратце известна, — закивал я, — но каким образом он и его боевые товарищи ступили на этот порочный и преступный путь? Как они начали грабить?

— Ох, это все их вера в себя, в то, что они могут вершить судьбы мира. — Сельма чуть покачала головой, ее взгляд затуманился, она вновь погрузилась в воспоминания. — Вы бы знали, какими они были — Генрих и его боевые друзья. Молодые, красивые, знаменитые! Барышни сходили по ним с ума, но их интересовала только слава страны, ее будущее. Какие великие прожекты они строили, но все были так наивны. Поэтому судьба их печальна и закономерна. Только брату повезло — выжил, но сломался. Исчез тот, кого я знала, а на его место пришел совсем другой человек — угрюмый, злой, без веры в сердце. Грешно говорить, но лучше бы и он тогда умер…

— Генриха, кажется, сослали?..

— Да, расстрел отменили, а через какое-то время и каторгу заменили обычной ссылкой. Я однажды навестила его там… он стал дикарем! Заросший бородой грубый человек. У него и жена там появилась, и даже детишки — погодки, сейчас им должно быть лет шестнадцать-семнадцать. Но после того моего визита мы больше не общались. Я не смогла…

— Отчего же?

— Он стал чужим. Он и его новая семья. Они простолюдины, но я бы никогда не побрезговала его выбором. Однако меня там воспринимали как пришлую. Словно я чужая стала и только они — его настоящая семья.

Я видел, что Сельма готова разрыдаться. Удивительно, как легко и просто она рассказывала о своих личных проблемах и переживаниях постороннему человеку. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — Сельма говорила сейчас не со мной, она говорила сама с собой. Высказывала вслух то, что скопилось за столько лет у нее в душе, и старалась понять причины произошедшего.

— А Кречетов? Что вы скажете о нем?

Сельма подняла на меня свои светлые глаза и чуть грустно улыбнулась.

— Когда-то я была влюблена в него до беспамятства. Судите сами: спаситель наследника, бравый офицер, друг моего брата — он часто бывал у нас в доме, как и мы у него. Генрих тогда повсюду таскал меня за собой — перезрелую деву около тридцати, с ветром в голове, которая никак не могла отыскать себе пару. Но однажды все переменилось. Генрих сообщил, что Дитмар обвинил Карла в трусости! Представляете! И вдобавок залепил ему пощечину. Благо наедине. Но и этого хватило. Карл подобного не простил бы никому…

Она, вероятно, сама не понимала, что говорила мне сейчас. За этот ее рассказ Сельма и сейчас бы легко получила пожизненную каторгу без права переписки, а то и лишилась языка, дабы не порочила имя императора. Нравы у нас хоть и стали изрядно либеральными, но не до такой степени, чтобы прощать клевету на первое лицо государства.

Я поспешил сменить тему:

— И что случилось потом?

— А потом они решили стать благородными разбойниками, но из этого ничего не вышло и их всех убили.

И вновь этот ее пронзительный взгляд. Я видел, ей и сейчас тяжело об этом рассказывать, она переживает так, словно все произошло лишь вчера. А может, она до сих пор любит своего героя-офицера Дитмара Васильевича Кречетова, спасителя цесаревича?..

— И вы больше никогда не видели брата?

— Вы знаете, молодой человек, видела. Дважды. Один раз — лет пять назад. Мы встретились случайно на рынке. Не знаю, зачем он тогда приехал во Фридрихсград, но поговорить со мной не пожелал. Он выглядел все так же — страшный бородатый крестьянин с грубыми руками. И это был мой брат — некогда один из самых красивых молодых офицеров флота…

— А второй раз? — напомнил я.

— Любопытно, что вы спросили. Второй раз — всего лишь с месяц назад. Но… вы знаете, я до сих пор не уверена, что видела именно его…

— Отчего же? Вы могли ошибиться?

— Знаете, нас разделяла улица, я увидела его в районе Большого рынка, он шел очень быстро, и я бы ни за что не обратила внимание на этого человека, если бы не одно обстоятельство. Генрих после давнего ранения чуть приволакивал ногу, и я всегда обращала внимание на хромых людей, они напоминали мне брата. И на этот раз я внимательно посмотрела на этого человека… а потом он обернулся — это был он, мой брат, и не он одновременно. Ничего деревенского и грубого в нем больше не осталось, но и бывший морской офицер совершенно растворился в этом новом облике. Мне показалось, что он узнал меня, поэтому прибавил шаг и вскоре исчез за поворотом. Я не побежала за ним вслед, ведь я не была уверена, что это Генрих… Но сейчас мне кажется, что я не ошиблась — это все же был он, чисто выбритый, холеный, хоть и одетый в мундир старшего унтербанмастера с такими, знаете, зелеными вставками.

Я вновь почувствовал охотничий азарт. Сельма, сама того не понимая, кажется, навела меня на след.

— Вы имеете в виду нашивку на рукаве мундира?

— Да, именно. На левом рукаве, если не ошибаюсь.

Она не ошибалась. Такие нашивки носили только чиновники, инженеры и старшие мастера, занятые в самом грандиозном проекте за всю историю Фридрихсграда — строительстве первой во всей Руссо-Пруссии линии подземной дороги — унтербана, или метрополитена, как ее еще называли на франкский манер, — призванной соединить транспортной сетью самые отдаленные кварталы города.

И как только я подумал об унтербане, то сразу сообразил, где именно могли укрыться наши заезжие стрелки, да так, что вся полиция города до сих пор не обнаружила их следов.

Подземные туннели — идеальное место для беглых преступников.

Грандиозность проекта «Фридрихсград унтербан» заключалась в том, что патронирующий его великий князь захотел все и сразу. А именно, он решил не довольствоваться поочередным запуском сначала одного пробного маршрута, а затем и последующих, а приказал запустить все три запланированные линии одновременно. Поэтому получилось, что подземные работы велись сразу во все стороны и направления, к строительству привлекли уже почти двадцать тысяч рабочих и специалистов, но рабочих рук все равно не хватало, подземные туннели уходили все глубже, а окончанию работ не было видно ни конца ни края.

Финансовые резервы великого князя постепенно истощались, но он все же не оставлял надежды утереть нос венценосному брату и запустить первый проект унтербана именно в Фридрихсграде.

Трастовая компания «Императорские железные дороги» заключила договор на строительство унтербана с компанией «Механикс» — признанным лидером в этой области, — осуществившей подобные проекты в нескольких городах. Правда, в Руссо-Пруссии они до этого не работали, но все когда-то случается в первый раз…

Найти Шалимова среди тысяч работников унтербана казалось мне делом достаточно затруднительным, тем более что он, вероятно, скрывался под чужой фамилией — ведь запрет на проживание его во Фридрихсграде никто не отменял. Значит, Шалимов жил по фальшивому паспорту, и, если бы не Сельма Сигизмундовна, случайно увидевшая братца на улице, я бы и не подумал соваться под землю.

Однако тот факт, что Шалимов ходил в мундире унтербанмастера, существенно облегчал дело. Высококлассных специалистов на строительстве было задействовано множество, но все же не тысячи, и отыскать по описанию того, кто при ходьбе слегка подволакивал ногу, вполне реально.

В любом случае даже если Шалимов ничего не знает о своем старом командире Кречетове, то поговорить с ним будет весьма любопытно. Опять же, когда человек живет под чужим именем, — это всегда подозрительно. Пусть я не полицейский и не собираюсь выполнять их работу, но разузнать подробности постараюсь обязательно.

Я вспомнил слова Сельмы, что она видела своего брата неподалеку от Большого рынка — действительно самого крупного рынка в городе и во всей округе. Поэтому поиски я решил начать оттуда — совсем рядом с рынком по проекту строителей располагался еще один спуск под землю.

По дороге я обратил внимание, что наземных линиенбусов не хватает все разрастающемуся городу. Линиенбусы, каждый из которых работал на маломощном энерготанке, ходили по специально проложенным рельсам и не могли свернуть с заданного маршрута. Но людей, желающих воспользоваться общественным транспортом, было гораздо больше, чем, собственно, самого транспорта.

Омнибусы на паровом ходу, как и конки, уже отошли в прошлое, вытесненные с появлением энерготанков, и только извозчики еще держались, но вот личный мехваген мог себе позволить далеко не каждый. Впрочем, ходили слухи, что кайзер-император собирается открыть где-то далеко на востоке в горах, разделяющих материковую часть империи, завод по производству дешевых мехвагенов для простых людей. Даже название уже, мол, имелось — «Кайзервагонзавод». Очевидно, если это и правда случится в ближайшем будущем, то и извозчики исчезнут как профессия. Или же им придется пересаживаться на мехвагены и работать за определенную таксу. Первые таксомотористы — так они себя называли — уже появились в городе, но пока что их услуги были достаточно дороги и брали их лишь желающие покутить после удачной сделки купцы да любящие пустить пыль в глаза прекрасным дамам офицеры.

И все же в середине дня и вечером улицы были забиты настолько, что иногда приходилось задерживаться на несколько минут, ожидая, пока очередная повозка перестанет загораживать проезд.

Нет, все же проект унтербана — стоящая штука, способная резко разгрузить потоки транспорта и предоставить простым людям возможность по-настоящему дешевого проезда.

Участок строительства был огорожен высоким деревянным забором, но я поехал вдоль него и вскоре нашел распахнутые во всю ширь ворота, через которые плотным потоком тянулись многочисленные повозки, груженные камнем и лесом, а обратно они же возвращались, наполненные землей. Работа кипела!

Я нажал на клаксон, издавший резкий звук, и проехал в ворота прямо перед изумленной лошадью. Два солдата, до этого явно скучавших, бросились мне наперерез с ружьями в руках. Но я лишь приветливо махнул им и, не останавливаясь, подъехал к одному из временных бараков, установленных для строителей.

Когда я вылез из мехвагена, солдаты как раз успели добежать до меня. Я грозно нахмурился и сунул им под нос свою важную бумагу. Узнали ли они печать князя или мой уверенный вид так подействовал, но солдаты тут же вытянулись по стойке «смирно», ожидая приказаний начальства в моем лице.

— Кто у вас тут главный? — строго спросил я, все еще хмуря брови.

— Его сиятельство граф-инженер Черкасов! Но он внизу и вернется не раньше чем к ночи, — отрапортовал один из солдат.

— А кто его заменяет здесь, наверху?

— Бригадир Брукс. Он как раз в домике. — Солдат кивнул на строение, у которого я остановил мехваген.

— Много рабочих на объекте? — продолжил я расспросы.

— Две тысячи восемьсот тридцать два человека! Но это считая травмированных и больных.

— А что, травмы часто случаются? — заинтересовался я.

— Бывает, — солдат кивнул, — то брусом кого придавит, то еще какая неприятность. Сегодня вот только пять человек камнями побило насмерть.

— Пять человек?! В один день? Не слишком ли это много? У вас тут что, за безопасность рабочих вообще никто ответственности не несет?!

— Им платят за риск. — Солдат уже не рад был, что начал со мной разговор. Я со своей бумагой выглядел как внезапно нагрянувшее с проверкой начальство, а это еще никогда и никому не сулило ничего хорошего — одни неприятности. — Да обычно у нас спокойнее, вы поспрашивайте бригадира, пока он не уехал…

— Стоять, — приказал я уже собравшимся вернуться на пост солдатам. — Работает ли на участке некий хромой унтербанмастер? Фамилию не знаю, но он высокий, широкоплечий, похож на бывшего военного.

Солдаты переглянулись между собой, и оба пожали плечами.

— Ладно, братцы, ступайте, — отпустил их я. — Служите честно!

— Рады стараться, ваше высокродие!

Они поспешили вернуться на свой пост, подальше от меня. Я же последовал совету и отправился к домику, в котором находился бригадир.

Только я потянулся к двери, как она сама распахнулась наружу, едва не ударив меня, и на улицу вышли несколько человек — все, кроме одного, в рабочей одежде, грязные и злые. Последний же одет был чисто — в совсем еще новый костюм и лаково блестящие туфли.

— Все вам будет сегодня, я же сказал! — громко объявил он, обращаясь к рабочим. — Вот прямо сейчас и поеду!

— Господин Брукс? — Я заступил им дорогу, чем вызвал недовольный ропот рабочих.

— Это я, — кивнул лаковый господин. — Чем обязан?

— Моя фамилия Бреннер. — Я в который уже раз продемонстрировал волшебную бумагу князя, и в который раз она сработала. — Мне нужно с вами поговорить.

— Но… я очень занят. Сегодня такой суматошный день. Вы знаете, у нас пять человек погибло! Такая трагедия! Я должен ехать в полицию отчитаться об этом несчастном случае. А потом мне надо успеть в банк, получить деньги для семей погибших. Так у нас заведено. Если вы меня сейчас задержите, пусть на десять минут, я уже не успею сегодня туда попасть.

— Да, собственно, я вас так надолго и не задержу, — пообещал я. — Мне нужно найти одного из ваших унтербанмастеров… — И я вновь перечислил все приметы Шалимова.

— Это же Лемешев, — сказал вдруг один из рабочих.

Остальные поддержали и дружно загудели:

— Точно, Лемешев!.. Похож!.. Ногу чуть подволакивает… Да, он бывший офицер, у меня на них глаз наметан…

— Ах, вам нужен Лемешев, — сообразил Брукс, — так он внизу, придется спуститься. А мне, извините, нужно бежать!..

— Мы проводим, — предложили рабочие. — Нам как раз на смену заступать. Дорогу покажем!

— Благодарю, — согласился я и отпустил Брукса.

Тот с облегченным вздохом поспешил скрыться, оббегая лужи. Вот что значит благодатная сила княжеской бумаги — из простого сыщика, которого, в принципе, можно и проигнорировать, ведь он лишь частное лицо, я превратился в высокое начальство, чем с удовольствием и пользовался.

Один из крепких бородачей шагнул в мою сторону.

— Вашбродие, ступайте, значится, за нами. Тут недалеко…

Я и пошел. Дорога — сплошная грязь, я тут же провалился по щиколотку. Неудивительно, что Брукс обходил все подозрительные места, стараясь не испачкать свои туфли. А вот пролетариату было все равно. Рабочие месили сапогами глину, топая напрямик и ленясь обходить лужи и слякоть. А я все же не считал себя сторонником столь либеральных взглядов на внешний вид, поэтому выбирал места посуше.

Вскоре мы спустились в котлован и пошли по широкому туннелю вдоль рельсовых путей. Бородач вручил мне лампу, такие же лампы взяли и остальные. Работы в унтербане начались всего лишь пару лет назад и велись весьма неспешно, несмотря на желание великого князя закончить стройку как можно скорее.

Телеги грузили землей прямо у начала туннеля, а землю сюда доставляли вагонетки, шедшие одна за другой.

— А что за история приключилась сегодня? Отчего погибли ваши товарищи? — спросил я на ходу, и все тот же бородач, шедший слева от меня, поддержал беседу:

— Говорят, затопило их. Целую бригаду.

— Затопило? — удивился я. — А мне сказали, их побило камнями?

— Может, оно и так, вашбродие, сначала камнями побило, а после затопило. Мы их и нашли-то, утопленников, синими. Думаю, все из-за вчерашней непогоды. Где-то вода поднялась и пошла, а они, значится, там и оказались на свою беду…

— А что, когда вы их обнаружили, воды уже не было?

— Ушла, видать, — неопределенно пожал плечами бородач.

Мы все дальше уходили под землю, а рабочие и не думали снижать темп. Более того, они даже чуть прибавили шаг.

Нет, все же мрачные подземелья мне не нравились. Когда унтербан достроят и пустят поезда, вряд ли я буду постоянным клиентом компании. Лучше уж двигаться поверху, где ярко светит солнце и чистое синее небо, чем здесь, в сырых полутемных коридорах.

— Кажись, пришли, вашбродие, вам тудысь. — Бородач остановился и показал рукой в сторону бокового хода, остальная же группа славных строителей пошла дальше, не задерживаясь и не проявляя ко мне ни малейшего интереса. — Лемешев должен сегодня там быть.

И, тут же забыв обо мне, бородач кинулся догонять своих. Я же стоял в полном одиночестве перед ответвлением туннеля и думал, не вернуться ли обратно и не подождать ли Лемешева-Шалимова снаружи. Ведь рано или поздно он должен подняться на поверхность.

Все же я продолжил свое путешествие в одиночестве, благо лампа вполне сносно освещала все вокруг на несколько шагов. Новый туннель, хотя точнее было бы назвать его отворотом туннеля, был и уже, и ниже, чем основной. Скорее всего, он предназначался для обслуживания основного пути, по которому пойдут поезда. Его пробурили на будущее, поэтому народу здесь не было вовсе, хотя в главном туннеле постоянно в обе стороны сновали люди и дрезины. Здесь же царили покой и тишина, только время от времени сзади доносились чуть приглушенные расстоянием крики, ругань и шум дрезин.

Я уже сомневался, что найду здесь Шалимова. Но все же шел вперед по узкоколейке и надеялся, что рано или поздно эта дорога закончится. Время от времени и влево и вправо уходили новые, еще более темные и безлюдные ходы, но их я попросту игнорировал. Еще не хватало заблудиться тут, под землей. Унтербан — это не естественные лабиринты Патании, где я как-то блуждал восемь дней, потеряв всяческую надежду на спасение. Но все же и здесь вполне можно было плутать долгими часами в поисках рабочих, способных вывести тебя на свет божий.

Вдруг я услышал приглушенные голоса где-то впереди. Наконец-то люди! Я так обрадовался, что на некоторое время потерял осторожность и почти побежал, стараясь выйти к ним как можно быстрее.

Голоса доносились из бокового коридора, полностью перекрытого решеткой, которая сейчас, к счастью, была чуть отодвинута в сторону, и я смог пройти.

Я так спешил, что слегка перестарался. Мне помешала темнота, а света моей лампы все же недоставало, поэтому я не сразу сообразил, что этот новый отрезок туннеля делает легкий изгиб, и проскочил его, даже толком не заметив.

Зато когда я оказался в довольно просторном зале, наполовину заставленном деревянными ящиками, то машинально перешел с бега на шаг, а потом и вовсе замер на месте.

Правда, было уже поздно. Зал освещался несколькими прожекторами, и я смог прекрасно разглядеть все вокруг.

В двадцати шагах от меня стояли семь человек. Один из них был в мундире унтербанмастера, с теми самыми зелеными нашивками на левом рукаве, о которых поведала мне наблюдательная Сельма Сигизмундовна.

Лемешев-Шалимов — бывший морской офицер, позже грабитель банков и неизменный помощник Кречетова. Я тут же узнал его по старым дагеротипным снимкам из личного дела, хотя постарел он изрядно. Постарел и пообтрепался. Он уже не выглядел тем красавчиком-офицером — мечтой барышень всех возрастов. Его голову покрывала седина, в лице не осталось ничего аристократичного, грубостью кожи он стал похож на крестьянина. Его сестра была права — он изменился до неузнаваемости, и только ее сердце признало в случайном человеке, встреченном на улице, родную душу.

Остальные шестеро были одеты в костюмы, черные плащи и шляпы. Колониальный стиль!

Все семеро как по команде повернулись ко мне, и я тут же опознал среди них тех двоих, что следили за мной. Ошибки быть не могло.

Стрелки, вот я вас наконец и отыскал! Только сам уже был этому не рад…

Надо отдать должное профессионализму бандитов, в ситуацию они вникли мгновенно, даже быстрее, чем я сам, и тут же рассредоточились по всему залу. Еще секунду назад все семеро стояли кучно — вот бы мне «томми-ган» да начать стрелять с ходу! — и вот уже в центре зала не осталось никого.

Самым лучшим решением было бы повернуться и бежать, но я замешкался, не ожидая такого поворота событий. А промедление, как известно, смерти подобно. Вот и в этом случае, если бы я тут же кинулся назад, то успел бы, а сейчас меня обходили по флангам, и, рискни я вернуться той же дорогой, получил бы десяток пуль в спину. Эти люди привыкли убивать не задумываясь.

Поэтому я укрылся за ящиками и достал револьвер. Мой старенький «бульдог» еще никогда меня не подводил, но против «томми-ганов» шансов у меня не было. Даже если я успею кого-то уложить, то остальные изрешетят меня в мгновение ока. А вспомнив, что в прошлый раз мои выстрелы из револьвера не причинили стрелкам особого вреда, я совсем было приуныл, но тут же сообразил, что есть у меня одна штука, которая в умелых руках даст фору любому автомату. «Дырокол» — я же так и таскал его с собой, желая рассмотреть чудесное оружие, как только выдастся свободная минута. Но в библиотеке я напрочь о нем позабыл, а потом мне было не до того. Вот и получилось, что в руках у меня оказалась последняя новинка технической мысли, но я не знал при этом ни ее сильные или слабые стороны, ни какие-либо особенности конструкции.

С другой стороны, а зачем они мне? Костас сообщил главное — заряды самогенерируются бесконечно. И чтобы начать стрельбу, достаточно лишь перевести предохранитель в боевой режим. Так я и сделал и, признаюсь, тут же почувствовал себя уверенней. Но и верный «бульдог» на всякий случай держал наготове.

По крайней мере, пару бандитов на тот свет я с собой прихвачу обязательно, уж будьте уверены!

Но стрелки отчего-то медлили, не спешили атаковать, и я выжидал, стараясь не высовываться, но при этом контролировать все ближайшие подходы к моему убежищу.

— Бреннер, — раздался вдруг усиленный рупором голос. — Я знаю, это именно вы. Сдавайтесь, пока предлагаю. Гарантирую жизнь! Слово офицера!

— Шалимов? — крикнул я в ответ. — Какое слово офицера? Вы еще двадцать лет назад перестали им быть! С тех самых пор, как убили первого невинного человека.

Я перебежал к соседнему ряду ящиков, на каждом из которых так же, как и на всех прочих в этом зале, было выведено латиницей «Mechanics». Я прекрасно понимал, что свое предыдущее убежище выдал. Вовремя я это сделал, застучали выстрелы — пули, выпущенные с той стороны, прошили ящики, за которыми только что прятался, насквозь. Я лишь покачал головой, представив, что было бы со мной, останься я на том месте.

Нет, надо искать укрытие понадежнее. Но не успел я сделать и пару шагов, как в проход прямо передо мной выскочил один из стрелков. Он явно не ожидал, что я нахожусь так близко, и держал «томми-ган» дулом вниз, а вот мой «дырокол» смотрел ему в грудь.

Наши глаза встретились, и я нажал на курок-выступ. «Дырокол», как и в прошлый раз, даже не вздрогнул в моих руках, а тело стрелка отлетело на несколько шагов, пару раз перевернувшись в воздухе. Какая же чудовищная убойная сила скрыта в этом, казалось бы, совсем не грозном на вид оружии!

К счастью, стрелок, попавшийся мне, был в этом секторе один. Никто не выстрелил мне в спину, и я подбежал к поверженному сопернику. Он лежал лицом вниз, как и упал, а выходное отверстие в его спине, размером с кулак, слегка дымилось обожженными краями.

В том, что он мертв, я даже не сомневался, а к телу подошел, чтобы проверить одну догадку. Я перевернул стрелка на спину — входное отверстие было чуть меньше, — быстро расстегнул пуговицы плаща и снял его с убитого.

Плащ был весьма интересный. Взвесив его на руке, я понял, что не ошибся. Под ткань оказались вшиты тонкие, но прочные и очень гибкие пластины, превращавшие одежду в аналог рыцарской брони. Удобнейшая штука — особенно в нынешних условиях, когда сам не знаешь, в какой момент получишь случайную пулю. Именно поэтому мои выстрелы из револьвера в прошлый раз не причинили бандитам ни малейшего вреда, и только «дыроколу» защитный плащ не смог сопротивляться. Кстати, те трое стрелков, погибших в «Калине», плащей не носили — это я точно помнил, ведь их трупы я осмотрел одним из первых. Да и в номерах, насколько я знал, ничего интересного люди Семенова не отыскали.

Я, ничуть не брезгуя, надел плащ на себя. Любая защита лучше, чем ее отсутствие. Теперь я сам стал со стороны похож на стрелка — не отличишь, пока не подойдешь ближе.

Наверное, это меня и спасло. Я слишком увлекся переодеванием и осмотром тела и немного потерял бдительность.

Я еще стоял рядом с трупом, когда почувствовал, что за моей спиной кто-то есть. Двое стрелков неспешно выдвинулись в проход. К счастью, нас разделяло около десяти шагов, и они не успели сообразить, кто есть кто.

Я повернулся, поднял руку с «дыроколом» и выстрелил в ближайшего врага. Он погиб, так ничего и поняв. Зато второй оказался сообразительней и полоснул по мне короткой очередью. Повезло, что стрелял он от живота, не имея времени точно прицелиться. Меня ударило так, словно лошадь лягнула. Я согнулся от боли, понимая, что мне в очередной раз крупно подфартило — пуля попала в живот, но плащ выдержал удар, и я остался жив.

Выстрелить повторно ни он, ни я не успели. За спиной стрелка ряды ящиков разлетелись в стороны, заставив его нервно повернуться, и в проход шагнуло нечто.

Я не знаю, как назвать этот механизм, но больше всего он напоминал огромного железного страуса, только без головы. Пятнадцатифутовая тяжелая конструкция, возвышавшаяся над ящиками, уверенно передвигалась с помощью двух массивных ног-опор с подвижными суставами. Корпус механизма, в котором сидел человек-оператор — я заметил бронированное стекло-бойницу для обзора, — по бокам венчали два пулемета Гатлинга.

Когда именно научный прогресс дошел до создания подобного чудовища, я не знал, но мне хватило и практической составляющей — «страус» направил в мою сторону пулеметные стволы и приготовился открыть огонь.

Стрелок, оказавшийся между мной и железным «страусом», поднял левую руку, показывая, что он свой, но было поздно. Стволы закрутились, и стрелка попросту смело с места, разрывая тело на куски. Как и против «дырокола», против пулеметной атаки защитный плащ оказался бессилен. Да и неудивительно! Двести выстрелов в минуту из каждого ствола — это, скажу я вам, ужасное зрелище.

Меня спасли какие-то доли секунды. Я успел нырнуть в проход, затем быстро проскочил соседний ряд и добрался до угла зала. Там я и затаился, как мышь, укрывшись за очередными коробками, и почти перестал дышать.

Надо смотреть реальности в глаза. Мне конец! Даже если оставшиеся стрелки во главе с Шалимовым и потратят на мои поиски еще десять — пятнадцать минут, в итоге все равно отыщут. И никакой «дырокол» уже не поможет — я просто не успею им воспользоваться: «страус» разорвет меня в клочья своими жуткими пулеметами. Я посочувствовал на секунду стрелку, погибшему столь ужасной смертью.

Удивительно, но даже сейчас, находясь в критической ситуации, я смог абстрагироваться от происходящего и подметить этот нюанс. Как в отеле «Калина», так и здесь стрелки проявили себя весьма необычно и, я бы сказал, пугающе — они совершенно не заботились друг о друге. Создавалось впечатление, что их самих не слишком волнует, останутся они живы или нет. Стрелки погибали, не издав ни звука.

Я внезапно сообразил, что вообще не слышал от стрелков ни одного слова. Даже тут со мной говорил один Шалимов. Странно. Впрочем, не более странно, чем огромный и смертельно опасный железный «страус» без головы, бродящий вдоль рядов по залу в поисках своей добычи.

Я слышал его тяжелые шаги и примерно мог оценить, где «страус» находится в данный момент.

Через пару минут, устав кружить, он пошел напрямик, раскидывая во все стороны поддоны с коробками, и вскоре вернулся в свободную от поддонов центральную часть зала и направился к единственному выходу, блокировав его своим телом. Теперь, чтобы вновь оказаться в спасительном туннеле, мне нужно было миновать смертоносный механизм.

Я осторожно выглянул из своего убежища — обзор был весьма незначителен, но влезать на поддон, чтобы осмотреться лучше, я побоялся — где-то по залу еще бродили оставшиеся стрелки с «томми-ганами» и Шалимов.

Очередь ударила прямо у меня над головой. Кто-то из стрелков заметил меня, но промахнулся. Я кинулся вперед, стараясь покинуть зону обстрела, но тут заработали еще два «томми-гана», заставляя меня бежать зигзагами.

Кажется, меня постепенно зажимали в тиски. Мне и так невероятно повезло, что два стрелка погибли, не успев причинить мне вреда, но справиться с оставшимися, даже учитывая «дырокол», я и не надеялся. А еще был железный страус, отсекавший всяческую возможность отступления.

Интересно, мелькнула несвоевременная мысль, а где же сам Кречетов? Почему он не со своими людьми? Да и в городе ли он вообще? Ведь, получив ценный кофр, он вполне мог отправиться восвояси…

Одна из пуль все же зацепила меня, пребольно ударив в левое плечо. Хорошо, что «дырокол» я держал в другой руке, иначе тут же выронил бы его, а подобрать — времени бы не хватило. А так я лишь скривился от боли: плащ вновь спас меня — и продолжил смертельно опасную пробежку по узким проходам между восьмифутовыми штабелями ящиков, прекрасно понимая, что минутой раньше или минутой позже, но мой бег вместе с жизнью оборвет очередь.

Два раза я умудрился проскочить в прямой видимости «страуса», но он больше не стрелял, давая возможность своим сообщникам прикончить меня. Возможно, Шалимов опасался излишнего шума, хотя на таком расстоянии от основного туннеля — хоть бомбы взрывай, никто не услышит.

Я пытался на бегу пальнуть в «страуса» из «дырокола», но промахнулся. И тут же преследователи заставили меня продолжить бег по кругу, не дав возможности для повторной попытки.

Когда я увидел «страуса» в третий раз, меня ждал неприятный сюрприз. Вокруг него стояло восемь новых стрелков, одетых точь-в-точь как их товарищи, а в руках у них были столь нелюбимые мной «томми-ганы». Эти-то откуда здесь взялись? Неужели к стрелкам прибыло подкрепление?! Скорее всего, они шли по туннелю прямо за мной. Повезло еще, что мы не столкнулись раньше. Но как, черт его дери, Семенов и его хваленые полицейские умудрились пропустить вторую банду в город, когда все въезды-выезды перекрыты?!

В верхней части «страуса» откинулся круглый люк, и наружу высунулась голова в затемненных круглых очках. Шалимов — это был он — махнул рукой вновь прибывшим, и те плотной шеренгой пошли вперед.

Эх, восемь стрелков и «страус» с одной стороны, четверо — с другой, и я между ними. Неприятная диспозиция.

Сестренки, давайте уж как-нибудь живите теперь без меня!

Тяжелый взрыв сотряс стены зала. Откуда-то сверху посыпалась земля и полетели мелкие камни. Я едва удержался на ногах, но все равно вынужден был чуть присесть, чтобы сохранить равновесие. Несколько стрелков не устояли и попадали наземь, даже железный «страус» слегка покосился, сбившись с шага.

Тут же раздался второй взрыв — сильнее первого, и стены затряслись вновь. На этот раз меня швырнуло вперед, я все же упал на колени, но тут же встал на ноги.

Слева от меня в некогда сплошной стене образовалась изрядная дыра. Оттуда шагнул невысокий человек изящного телосложения. Лицо человека разглядеть было невозможно — его голову закрывало сплошное, как шлем, подобие маски с отверстиями для глаз. А в руках он держал двойник моего «дырокола», только крупнее, размером с ручной пулемет.

Вновь прибывший не раздумывая направил свое оружие на «страуса» и выстрелил. Точнее, самого выстрела я не услышал, но вполне смог полюбоваться его последствиями. «Страус» пошатнулся, накренился еще сильнее на правый бок и слегка задымился.

Пулемет превзошел своей пробивной силой даже мой ручной «дырокол».

Все случилось за несколько секунд.

Человек в маске, едва сокрушив «страуса», замахал мне рукой, призывая следовать за ним, и скрылся в дыре. Стрелки уже поднимались на ноги, поэтому я не заставил просить себя дважды.

Подскочив к пролому в стене, за которым оказался узкий проход, я побежал за своим спасителем, который, не теряя времени даром, уже успел отойти шагов на пятнадцать.

Минут через двадцать непрерывного бега, ободрав плечи о каменные стены, мы наконец остановились. Видимо, незнакомец решил, что мы уже достаточно оторвались от возможной погони. Мой спаситель, тяжело дыша, снял маску.

Что ж, день сюрпризов продолжался. Я видел ее лишь однажды, да и то не в лучшей форме и в бессознательном состоянии, но ошибиться было невозможно.

Арабелла Лямур — рыжая красавица, прима театра «Фантазия», подруга Костаса и будущая мать его ребенка.

Сейчас она, несмотря на видимую усталость, небрежность в одежде и грязь на лице, выглядела жизнерадостной. Она светло улыбнулась мне, откинула с лица прядь волос и сказала:

— Бреннер, ведь вас так зовут? Право, не стоит столь откровенно меня разглядывать! Я ведь могу решить, будто вы влюбились. А это весьма чревато, учитывая ваших прелестных близняшек, о которых я наслышана. И в ваш гарем я пока не собираюсь, хотя это и заманчиво. Да, я тоже рада видеть вас целым и невредимым…

В подземных лабиринтах Белла ориентировалась прекрасно, но вела меня не наружу, что было бы логичнее, а куда-то еще ниже. Так мне казалось, хотя я довольно быстро запутался в хитросплетениях подземных ходов и полностью положился на свою спутницу.

Она шла впереди с факелом в руках, я же старался не отставать, держась настороже. Да, Белла спасла меня, но какие цели она преследовала, я не знал. С прямыми расспросами я решил повременить, поэтому начал разговор с темы достаточно нейтральной:

— Я смотрю, «Механикс» успела многое создать…

— Это вы о чем? — удивилась Белла. — О туннелях? Так это не их работа, туннели существуют здесь многие сотни лет. Компания роет почти на поверхности. Есть туннели, которые уходят вниз на многие сотни метров!

— Невероятно! — поразился я. Прожив всю свою жизнь во Фридрихсграде, я и не слыхивал о подобных вещах. — И что, все они используются? Кем?

— Ну, некоторые, в основном самые верхние, используются секретными имперскими службами для своих целей, другие — преступниками и контрабандистами, третьи — частными лицами, которым известно о них… Сейчас, когда создается унтербан, многие туннели уничтожаются, другие войдут в систему метрополитена. Но, полагаю, останутся целыми и часть из тех, о которых почти никто не осведомлен. Секретные туннели.

— Любопытно было бы узнать, откуда вы так хорошо обо всем этом осведомлены?

— Об этом чуть позже, договорились? Вы все узнаете, поверьте. Сначала нам нужно добраться до места…

Я не стал спорить, но на всякий случай держал «дырокол» наготове. Белла оказалась не так проста, как я думал. И этот ее ловкий побег из лечебницы только добавлял странности происходящему. Поэтому я решил в случае опасности не церемониться и не учитывать тот факт, что девушка только что спасла меня от смерти. Пока же я шел за ней, выбора все равно не было: назад самостоятельно я бы вернуться не смог — непременно заплутал бы, а если бы вдруг каким-то чудом и отыскал нужную тропку, то вполне мог вернуться к тому, от чего бежал, — к стрелкам и железному «страусу».

Чего я совсем не понимал — это какую роль играла компания «Механикс» во всей истории. Совершенно невозможно, чтобы стрелки столь свободно распоряжались под землей, орудуя в залах, и ни охрана, ни инженеры не проявили бы к ним интереса. А если вспомнить «страуса», то все запутывалось еще больше.

Механическое существо, созданное для убийства, которым столь ловко управлял Шалимов, не могло оказаться там случайно. И кто знает, что еще хранили многочисленные коробки и ящики подземного зала. Можно спрятать целую армию таких «страусов», и никто их никогда не найдет, если не будет искать специально.

Когда я выберусь наружу, точнее, если я выберусь наружу, то обязательно натравлю на «Механикс» не только Семенова, но и парочку Жуков — Вульф: дело пахнет международной шпионской организацией, а это как раз их компетенция, вот и пусть расследуют. Пока же получается, что в городе под самым носом у полиции и всех возможных секретных служб империи преспокойно действует странная компания, обладающая уникальным вооружением и возможностями. Их люди совершают убийства и покушения, сами же чувствуют себя весьма вольготно, несмотря на объявленную на них охоту. А в том, что стрелки и «Механикс» связаны, я уже не сомневался. Да фирма еще и получает государственное финансирование за якобы подземные работы. Надо бы проверить, что за работы на самом деле они проводят!

Но масштаб поражал. Вполне возможно, что «Механикс» — обычная подставная компания, за которой стоят совсем иные люди. Обязательно нужно проверить тех, кто рекомендовал ее князю. Хотя могло статься, что великий князь, как говорится, ни сном ни духом. Всеми деталями контракта с «Механикс» занимались представители «Императорских железных дорог» — с них и спрашивать надо. Я не удивлюсь, если их просто подкупили или запугали. Заокеанские методы ведения дел всем хорошо известны.

Мы все шли и шли, не встречая по дороге никого. Хотя, как я знал, при подземных работах в туннелях постоянно находилось примерно восемь тысяч человек. Но мы продвигались иными туннелями — старыми ходами, иногда достаточно узкими. Стены здесь были выложены красным кирпичом, а пол — булыжником.

Наконец, когда я уже всерьез начал задумываться, а не лучше ли было остаться в зале со стрелками, мы свернули в очередной коридор-проход, заканчивавшийся тупиком. Беллу это обстоятельство ни в коей мере не смутило, она коснулась небольшого выступа сбоку, часть стены тут же ушла в сторону, и нам открылся секретный проход.

Коридор оказался длинным, но в итоге мы опять уперлись в каменную стену. Однако и тут Белла быстро разобралась с проблемой, и мы наконец попали в просторное светлое помещение, ничем не похожее на мрачные подземелья унтербана.

— Мы дома! Проходите, Бреннер, — гостеприимно улыбнулась Белла.

Дверь за нашими спинами закрылась, и я с любопытством осмотрелся.

Источники света были искусственными, но я не увидел ни ламп, ни факелов, ни прочих светильников. Свет проникал в помещение сквозь узкие щели в потолке, равномерно освещая зал.

Главным же было само помещение — подобных я еще не встречал, и чем больше таращился по сторонам, словно ребенок в кондитерской, тем отчетливее понимал, что сегодня я столкнулся с самым важным секретом в своей жизни.

Зал богатством интерьера, шиком и даже некоторой помпезностью мог бы соперничать с фридрихсградским филиалом Императорской библиотеки, где я недавно побывал вместе со Шварцманом. Лепнина на потолке, невероятно редкий светло-синий мрамор пола, дюжина витых колонн вдоль зала, изумительной работы мебель из черного дерева — кресла, столики и столы, резные стулья, шкафы с толстыми фолиантами. Другие шкафы — широкие и высокие, со стеклянными прозрачными дверцами и многочисленными полками, предназначались для хранения сотен экспонатов.

И что это были за экспонаты! Я видел с того места, где стоял, лишь несколько ближайших шкафов и стеллажей, но и этого мне хватило, чтобы оценить масштабы коллекции, собранной здесь. В первом находились чучела трех птиц весьма яркой окраски, чем-то похожих на попугаев ара, только еще более крупных, и главное — у этих птиц было по две головы, каждую венчал массивный клюв, а лапы заканчивались когтями-саблями. У одного из этих монстров клюв был слегка приоткрыт, и я с удивлением заметил зубы.

Второй стеллаж содержал лишь один предмет — рыцарскую рукавицу вполне классического вида. Между ее сжатых железных пальцев каждые несколько секунд пробегали искры электрических разрядов.

На следующем стеллаже я увидел круглый предмет с несколькими дырками совершенно непонятного назначения, а чуть ниже — уже знакомый мне «дырокол», только чуть больших размеров и с удлиненным стволом. Полка ниже пустовала, и Белла тут же открыла шкаф и положила туда свое оружие.

И таких шкафов и стеллажей тут было так много, что глаза разбегались.

Что там сокровищницы императоров и падишахов — там хранятся лишь банальные драгоценные камни, золото и прочая мишура, здесь же содержались поистине бесценные и уникальные предметы, единственные в своем роде.

Я не знал, откуда здесь взялись все эти экспонаты, но отчетливо понимал, что меня допустили в святая святых — к настоящим секретам, за обладание которыми можно умереть. Все, что я видел вокруг, просто не могло быть создано руками человека. А уж двухголовые зубастые попугаи и вовсе не относятся ни к одному известному науке виду. Если они и жили на Земле, то в какие-то чудовищно древние времена, и каким образом их чучела попали сюда, да еще и в таком превосходном состоянии, я не мог и представить.

В середине зала — в самом центре мраморного орнамента — находился невысокий постамент, на котором стоял небольшой, абсолютно черный каменный куб с круглым отверстием на одной из граней. Отверстие прикрывала полупрозрачная серая шелковая ткань, и, что там внутри куба, я не видел.

— Добро пожаловать в «Бюро артефактов», — негромко сказала Белла, о которой я, признаться, позабыл. — О нашем существовании до этого дня не знал никто, кроме узкого круга посвященных. Мы были самой секретной организацией во всей Руссо-Пруссии, настолько секретной, что даже сам кайзер-император о нас не слышал.

— Мы? — уточнил я. Еще одна организация, и вновь секретная. Не слишком ли много секретов выпало на мою долю за последние дни?

— Позвольте представить моего наставника. — Она подняла со столика колокольчик и позвонила.

Через пару минут перед моим взором предстал высокий старик — лысый как коленка, но держащий себя с изяществом и грацией молодого.

— Основатель нашего… хм… ордена — Каспар Христофорович Зоммер. — Белла ласково улыбнулась старику.

— Приятно, молодой человек, весьма приятно. — Рукопожатие Зоммера оказалось крепким и уверенным.

— А это господин Бреннер — частный сыщик, — отрекомендовала меня Белла. — О нем вы наверняка уже наслышаны из новостных листков последних дней. Бреннер не по своей воле влип во всю эту историю и уже несколько раз чуть было не простился с жизнью.

— Как же, как же. — Зоммер несколько раз кивнул. — Вы, господин Бреннер, просто городской герой. Все только и судачат о вас! Белла, дорогая, где вы повстречались?

— Я следила за седьмым складом, а тут явился он и устроил там целое побоище. Нам едва удалось убраться оттуда живыми.

Значит, Белла следила за залом. За залом или за конкретным человеком? Шалимов не случайно оказался там. Что-то намечалось… В любом случае мне повезло.

— Думаю, у вас, господин Бреннер, множество вопросов? — сказал Зоммер. — У нас есть ответы на некоторые из них, но есть такие вопросы, задавать которые не стоит вовсе. Иногда случается, что знание — это смерть. Поэтому решайте сами — что спрашивать. И спрашивать ли вообще…

Это предупреждение прозвучало весьма угрожающе. Никто из членов ордена не был вооружен, но я прекрасно осознавал, что у этих двоих столько секретов, что уж меня они в случае необходимости убьют запросто. Белла привела меня сюда, не спросив разрешения, она взяла инициативу на себя, но согласится ли Зоммер с мнением девушки касательно моей персоны, я не знал. Теперь мне следовало постараться уйти отсюда живым и невредимым. Поэтому я чуть помялся и решил прикинуться простачком.

— Да я, собственно, хочу лишь знать, где мне найти некоего господина Кречетова. Понимаете, он похитил одну вещь, которую я обязался вернуть владельцу. А все это, — я обвел рукой зал, — мне без надобности. Я не любитель чужих секретов.

Зоммер внезапно рассмеялся и негромко захлопал в ладоши.

— Похвально, я вам почти поверил, — доброжелательно кивнул мне Каспар Христофорович. — Так всем и говорите — ничего не знаю, ничего не ведаю. Но со мной можете не играть в эти игры. Мы теперь в одной лодке, хотите вы того или нет. Поэтому для начала задайте ваш главный вопрос. И не скромничайте, прошу!

— Хорошо. — Решившись, я сменил тон. Хочет играть в открытую — пускай. — Вопрос у меня имеется. И даже два! Кто вы и что это за куб?

— Хорошие вопросы. Правильные. Но прежде, чем я дам на них ответы, скажите: когда вы поймали этого ужасного человека — похитителя детей, вам ничего не показалось странным?

Я вновь вспомнил тот день, холодный подвал, дагеротипы с искаженными от боли детскими лицами и Жорика.

Что имел в виду Зоммер? Знает ли он правду? Я решил рискнуть.

— Это был не человек. В нем жило страшное существо — подселенец.

— Подселенец? Так вы их называете. Оригинально! Не волнуйтесь, мы в курсе дела. Эти твари хитры и чрезвычайно опасны. Но и их можно убить…

Я ему поверил, и мне сразу стало немного легче.

Остался еще один вопрос, и я его задал:

— Скажите, этот подселенец — откуда он?

Зоммер нахмурился.

— Наконец вы задали главный вопрос. И ответ на него вам не понравится. Люди — не единственные разумные существа во Вселенной. Есть и другие. Пришлые. Чужаки. И они отыскали к нам дорогу.

Я настолько устал за эти дни, что последующий разговор шел как бы мимо моего сознания. Нет, я поддерживал беседу, задавал вопросы, внимательно выслушивал ответы, и в то же время находился в некой полудреме. Может быть, поэтому я больше верил рассказу Зоммера и Беллы, чем нет.

Мы сидели в креслах и потягивали вино из бокалов. Говорил в основном Зоммер. Говорил о таком, во что сразу и не поверишь.

Я старался вникать и запоминать, но речь шла о таких вещах, что если бы нас услышали городские доктора, то тут же засадили бы в лечебницу до конца наших дней…

Человек — не один во Вселенной. Подселенцы, или чужаки, как их называл Зоммер, как раз и относятся к мыслящим созданиям, рожденным в ином мире. Где именно, Каспар Христофорович не знал. Зато знал, каким способом они проникли к нам.

Эфирное пространство, или космос, представляло собой сеть невидимых дорог. Случайных дорог, по которым можно путешествовать. Обычным способом тоже можно перемещаться от звезды к звезде в надежде встретить там разумную жизнь, но для этого нужны специальные звездные корабли, которые еще не изобретены, а лишь примерно описаны в текстах футурологов и авторов с фантазией. Дороги же вели в нужное место быстро, практически мгновенно, но найти подобную лазейку невероятно сложно, почти невозможно.

В структуре пространства иногда образуются прорехи. Словно черный ход, лаз, сквозь который можно моментально попасть в некую случайную точку или вернуться обратно. Причины и периодичность возникновения этих ходов до сих пор неизвестны. Иногда лаз совсем крохотный, но бывает, что он оказывается достаточным, чтобы сквозь него могло проникнуть крупное существо. Человек или чужак. И таких ходов на нашей планете в настоящее время как минимум два.

Такова была научная концепция Зоммера — человека, положившего годы жизни на изучение звездных дорог.

Теперь о подселенцах. Известные Каспару Христофоровичу чужаки делились на два вида. В первом случае речь шла об уже знакомых мне ящероподобных существах, одно из которых обитало в Жорике. В этом виде подселенцы были чрезвычайно опасны. Они контролировали своего носителя полностью, управляя всеми его действиями, подчиняя своей воле.

Второй же тип, о котором знал Зоммер, представлял собой некое подобие гигантского слизня. Они были медлительны и в основном пребывали в состоянии сна, вечной дремы, но ровно до того момента, пока не начинали выполнять свою основную функцию.

Слизня сажали на голову живого существа, например человека, и тогда слизень оживал, пробуждался от спячки, проникал в организм и трансформировался там, принимая уже знакомую мне форму подселенца. Именно это и случилось с дагеротипистом. Каким-то образом именно его выбрал слизень (или хозяин слизня) в качестве объекта-носителя. Зачем? Неизвестно. Возможно, это произошло случайно.

Итак, слизни и ящеры — это одно и то же существо, но в разных стадиях жизненного цикла. Как гусеница и бабочка. Когда слизень проникал в организм, то постепенно перерождался в ящера-подселенца, полностью захватывая контроль над телом и разумом, при полном сохранении памяти бывшего владельца тела, а также всех его физиологических навыков. По сути, человек с подселенцем внутри не менялся внешне, и отличить его от обычного человека было невозможно, если только не убить, вскрыть грудную клетку и вытащить тварь наружу.

Первый известный чужак-подселенец появился в нашем мире в теле очень странного существа, которое не являлось ни человеком, ни каким-то другим известным видом. Из этого Зоммер делал вывод, что есть и другие расы, чьими телами пользовались и пользуются чужаки. Тот первый подселенец принес с собой пятерых слизней, один из которых погиб практически сразу, второй в итоге оказался в теле Жорика, третий и четвертый также нашли себе носителей, но вскоре покинули Руссо-Пруссию и пропали из виду, а вот о судьбе последнего — пятого — ничего не было известно. Сам же пришелец вскоре скончался от поразившей его тело болезни, а вместе с ним погиб и подселенец.

Все это стало известно Зоммеру не за один день. Однажды он стал обладателем величайшей тайны нашего времени, но еще долгие годы не решался привлечь посторонних себе в помощники и работал в одиночку.

А началось все так.

Бюро было основано Зоммером пятьдесят лет назад, когда он, молодой и полный энтузиазма профессор истории и археологии и, по счастью, наследник крупного состояния, загорелся изучением фридрихсградских подземелий. Однажды, спустившись глубоко под землю, он заблудился и, наверное, погиб бы, если бы в конце концов не наткнулся случайно на один из туннелей, ведущих, казалось, в тупик. Но время частично разрушило одну из стен, и Каспар сумел попасть в то самое помещение, где мы сейчас и находились. Правда, тогда оно выглядело совсем иначе — пустым и темным залом с постаментом посредине, на который я уже обратил внимание.

Зоммер, измученный и напуганный, все же проявил интерес к постаменту. Куб, стоявший на нем, имел круглое отверстие на одной из граней. Молодой Каспар и сам не знал, зачем он столь опрометчиво сунул туда руку. Наверное, усталость сказалась самым пагубным образом, и, обычно находчивый и осторожный, он сделал первое, что пришло в голову. И тут же пожалел об этом. Часть руки, погруженная в куб, исчезла. Он больше не видел ее. Абсолютная тьма, царящая внутри куба, пугала до жути. Но при этом пальцы слегка покалывало, а сама рука стала мерзнуть. И вдруг пальцы его коснулись какого-то предмета. Зоммер не раздумывая сжал его и потянул руку из куба. Сделать это было сложнее, чем сунуть ее внутрь. Куб словно не хотел отпускать руку, но наконец Каспар победил, и рука появилась из тьмы. Куб выпустил свою добычу.

Это была необычного вида фляга с темно-бордовым напитком. Измученный жаждой Каспар, презрев опасность, выпил почти половину и тут же захмелел. Напиток оказался весьма забористым, но при этом не похожим ни на один привычный вид алкоголя.

Усталость отступила, и смелость пришла ей на смену. Зоммер почувствовал себя уверенней и, подойдя к кубу, вновь сунул руку внутрь. На этот раз ее обдало жаром, но пальцы вновь нащупали какой-то предмет, и когда Каспар вытянул руку обратно, то увидел, что на этот раз из тьмы он добыл «дырокол», точно такой, как тот, что лежал у меня в кармане. Этим-то «дыроколом», способным пробивать кирпичную кладку, он и проделал себе ход в стене, удачно выбравшись в соседний туннель, который в итоге вывел его из подземелья.

Уже потом, годы спустя, когда Зоммер узнал про черные ходы пространства, он понял, что куб — это и есть один из таких ходов, только компактного размера, мобильный и постоянного действия, но с плавающей точкой выхода — никогда не знаешь наперед, на что наткнется рука ловца в очередной раз. Сам же куб можно было перенести в любое место, от этого он не потеряет своих свойств.

Кто-то давным-давно принес его в подземный зал и оставил здесь на хранение. Если бы не случайность, то куб могли бы не отыскать еще долгие годы и даже столетия, а может, вообще никогда.

А иногда, в особые дни, отверстие в кубе светлело и можно было наблюдать очень странные картины. Иногда — земные города, многие из которых Зоммер узнавал, но порой куб показывал совершенно чуждые, непривычные и пугающие пейзажи чужих миров.

И еще куб показывал подселенцев. Так Зоммер узнал о слизнях и ящерах и о том, что с ними случилось.

Каспар Христофорович предложил теорию, согласно которой его куб время от времени связывался с другим таким же (или даже превосходящим по функциям) кубом. Возможно даже, что, впервые сунув руку в куб, веками стоящий в темном зале, он активировал его, сам того не желая, и заставил работать.

Если так, то именно Зоммер повинен в появлении чужаков в нашем мире. Именно его безрассудство запустило механизм.

С того момента и началась деятельность структуры, которую впоследствии Зоммер назвал «Бюро артефактов». Он вложил значительную часть своего состояния, чтобы, сохранив в тайне местоположение зала, переоборудовать его. После этого он практически поселился в бюро, неделями и месяцами выуживая предметы из куба или разглядывая картинки в отверстии в те дни, когда это было возможно. Далеко не каждый раз ему везло, иногда по многу дней кряду он не находил ничего, либо же его пальцы касались чего-то настолько крупного, что вытащить это сквозь небольшое отверстие не удавалось.

Таскать предметы вообще оказалось занятием опасным — двухголовые попугаи тому пример. Они чуть было не отхватили Каспару руку, вцепившись в нее своими зубами. Ему повезло, что он сумел вытащить ее обратно и уже здесь пристрелил диких птиц, позже сделав из них чучела.

Не каждый предмет, найденный в кубе, был особенным и удивительным. Попадались и обычные камни или ветки деревьев, но всякий раз Каспар, тщательно документировавший свои находки, сохранял выловленный предмет и помещал его на одну из полок. За долгие годы работы Зоммер выудил из куба огромное количество предметов. В принципах действия некоторых из них он разобрался, другие же до сих пор оставались загадкой.

Несколько лет назад, когда в стране начали происходить странные, необъяснимые перемены, Зоммер понял, что работы в качестве наблюдателя недостаточно. Ему требовались помощники — надежные и честные люди.

Когда он это понял, то встал перед тяжелым выбором кандидатов. Доверить такой секрет случайному человеку он не мог — это погубило бы все дело. К счастью, судьба свела его с Арабеллой Лямур — начинающей актрисой, и чем-то девушка настолько ему приглянулась (нет, ни о каких поползновениях личного плана и речь не шла), что он доверился ей полностью. И не прогадал.

Белла оказалась хваткой, хитрой и умной, но при этом верной и порядочной. В подробности ее вербовки меня не посвятили, но я сделал для себя некие выводы: как минимум, знакомство Беллы и Костаса могло оказаться вовсе не случайным.

Арабелла, к слову сказать, и правда была в положении, и ее будущий ребенок, если, конечно, его признают, — наследник Костаса (а ведь бастард мог стать важным игроком при дележе наследства, если за ним стояли сильные покровители).

Тут открывалось поле для маневра. Как видно, Кречетов, зная о беременности Беллы, планировал нечто особое, но он не учел факта сотрудничества Беллы и Зоммера.

О личности Кречетова Каспар Христофорович знал мало, а я не спешил делиться собранной информацией. Он только предположил, что человек, называющий себя Ястребом, — новый руководитель руссо-прусского звена некой заокеанской структуры, именуемой «Организация».

О самой Организации тоже знали не слишком много: что именно она владеет компанией «Механикс» и что там, за океаном, Организация является одной из самых серьезных тайных структур, влияющих на внутреннюю политику колонии.

Франко-бритты в создании Организации никакого участия не принимали. Она полностью была детищем колонии. Но ее лидерам оказалось тесно на далеком континенте, и они решили прийти в Европу.

Кречетов был командиром звена, стрелки же — рядовыми бойцами. Члены Организации — фанатики, полностью преданные структуре, — себя не жалели и умирали по первому слову. Хорошо, что их прибыло сюда не так много, а полагаться на местных агентов Кречетов вряд ли захочет. Уже выяснили, что вторая группа стрелков, которые так некстати пришли на помощь своим коллегам в унтербане, прибыла утренним поездом из-за границы.

Каким-то образом они остались незамеченными полицией, коей был дан четкий приказ проверять всех подозрительных лиц. Но, скорее всего, полицейские обращали больше внимания на уезжавших, чем на прибывающих. Либо же среди полицейских находился агент Организации, сумевший обеспечить стрелкам незаметное прибытие в город.

В любом случае, где две группы, там может появиться и третья, и четвертая. Что-то явно затевалось во Фридрихсграде, и мне это очень не нравилось…

Для Зоммера, кстати, давно уже не было секретом, что императорский дом поддерживает какие-то контакты с чужаками. Нет, он не мог предоставить никаких доказательств, и куб никогда не показывал императора или кого-то из его приближенных. Но ведь секретом энерготанков, без которых нельзя представить ни один современный механизм, владел только лишь кайзер-император и его ближайшие помощники. И наладить их массовое производство, не зная принцип работы, было попросту невозможно. Опять же можно вспомнить «дыроколы» и другое оружие, которым, как оказалось, пользовался не только Костас, но и другие члены императорской семьи. Каким-то образом все это попало в Руссо-Пруссию, и относительно недавно. Еще десять лет назад о тех же энерготанках никто не знал.

Значит, где-то есть и другие черные ходы, помимо куба Зоммера. Вот только второй куб, если он существовал, не позволял чужакам массово проникать в наш мир, ведь, кроме того самого первого существа-носителя, притащившего пять слизней, Каспар ни о ком не знал.

Но чужаки тщательно охраняли свои секреты. Вряд ли они догадывались, что Зоммер подсматривал за их действиями все эти годы. Подселенцы — опытные, опасные и совершенно безжалостные с точки зрения человеческой морали существа. И то, что их технологии каким-то образом стали доступны императорской фамилии, заставляло задуматься.

Кажется, чужаки пришли к нам. И теперь нужно понять, как избавиться от этой напасти. Раз и навсегда.

История, рассказанная Зоммером, выглядела странно, но отрицать ее достоверность я не мог. Несомненно, многое они недоговаривали, часть — попросту утаили, но ведь им все же пришлось выложить изрядную долю правды. Вот только зачем было посвящать меня во все эти секреты? Я уже сомневался, что Белла привела меня в хранилище случайно, не посоветовавшись предварительно с Зоммером. Слишком высоки ставки в этой игре, чтобы рисковать понапрасну.

Поэтому я вовсе не удивился, когда Каспар Христофорович осторожно заговорил:

— Бреннер, я слышал о вас. Ваша репутация, ваш опыт меня… хм… полностью устраивают. И я хочу предложить вам работать с нами в качестве… хм… внештатного сотрудника, скажем так. Вы видите, ситуация принимает катастрофический оборот, а нам с Беллой банально не хватает рук. Что скажете?

Любопытная ситуация. Сначала великий князь наводит обо мне справки, потом Зоммер. Но кто-то же дает эти справки?! Хотел бы я посмотреть в лицо этому подлому человеку, косвенно втянувшему меня в неприятности.

— А время подумать дадите?

— Дам, — кивнул Зоммер. — Только учтите, его у нас мало. В общем-то от вас не так много и потребуется. Продолжайте свое расследование, вмешиваться в его ход я не намерен. Напротив, мы будем всячески содействовать его проведению.

— Каким же образом?

— Все мои знания и умения к вашим услугам. Вот коды для переговорников. Можете связываться со мной или Беллой в любой момент.

Отказываться от столь щедрого предложения было бы весьма глупо, поэтому я его принял, взваливая на свои плечи новую порцию обязательств. С другой стороны, помощь сотрудников бюро оказалась весьма кстати. Информация, которой они обладали, была поистине бесценна. Я наконец перестал блуждать во тьме, постепенно обретая зрение. В метафорическом смысле.

Наконец Белла показала мне, где можно отдохнуть, и остаток ночи я крепко проспал, улегшись тут же, в одной из секций зала на складной кровати. Зоммер обустроил свое убежище так, что здесь можно было жить хоть несколько лет кряду. Вот где я бы с удовольствием спрятал близняшек. Тут до них никто не доберется. Нужно будет поговорить с Зоммером на эту тему, подумал я, закрывая глаза.

А когда открыл их и посмотрел на хронометр, то с удивлением обнаружил, что уже утро. Я чувствовал себя отдохнувшим и полным сил.

До меня донесся дурманящий запах свежесваренного кофе, я поднялся с постели, привел себя в порядок и направился на запах.

В столовой я застал одну лишь Беллу, разливавшую кофе по чашкам.

— Доброе утро, Кирилл! Как спалось?

— Доброе, — согласился я.

Вчера мы с ней договорились перейти на более неформальный стиль общения. Мне девушка нравилась. Была она спокойной и рассудительной, хотя временами слишком эмоциональной. Актриса, что поделать. А за мое героическое спасение в унтербане я испытывал к ней искреннюю благодарность и намеревался по возможности отплатить тем же.

— Кофе?

— Не откажусь…

Напиток был крепким и обжигающим. Остатки сна как рукой сняло.

— Хотел спросить тебя еще вчера, да все не знал, с чего начать…

— О Костасе? — догадалась Белла. — Да, я в положении. Да, я жду его ребенка. И да, я ходила к князю и шантажировала его. Прерывать беременность я не намерена, а когда дитя родится, я открыто заявлю о своих правах. Князь побоится шума и примет меня во внутренний круг, пусть и скрепя сердце. У него попросту не останется выбора. Не убивать же родного внука.

— Думаешь, будет мальчик?

— Уверена. А войдя в высшие сферы власти, я смогу многое сделать. Ведь в конечном счете наша цель благородна — защищать интересы страны любыми средствами.

— Ребенок был зачат по любви? — задал я некорректный вопрос.

— Да, — улыбнулась Белла, ничуть не обидевшись. — Поначалу я даже и не знала, что Костас — сын Платона Александровича, да и вообще он мне понравился. Это потом, узнав его чуть лучше, я поняла, что Костас — не мой человек. Слишком труслив. Но к тому моменту я уже носила его ребенка и подумала, что раз уж так все вышло, то нужно воспользоваться ситуацией.

Понятно, девочка хочет не только обладать тайными знаниями, но и жить в роскоши и богатстве. Что ж, обычное желание человека, чье детство и юность прошли в бедности, граничащей с нищетой.

И все же я не верил в случайность ее знакомства с Костасом.

— А с Зоммером ты когда встретилась?

— Около года назад, я уже играла в театре, он подошел ко мне однажды после спектакля. Я сразу поняла, что человек он необычный, но и представить себе не могла… А через некоторое время он мне открылся и предложил сотрудничество. Сказал, что ему нужна такая, как я. И рассказал обо всем.

— И с Костасом тебя он познакомил? — предположил я.

— Нет, это случилось чуть позже, тот сам пришел как-то раз в театр. К тому времени я уже больше полугода помогала Каспару Христофоровичу, но и сцену не бросала — в театре связи, нужные знакомства.

Были у меня кое-какие соображения по поводу столь удачного стечения обстоятельств, но я оставил их при себе до поры до времени.

— Кстати, докладываю новости, — сменила тему Белла. — Ночь прошла спокойно. Ничего из ряда вон выходящего в городе не произошло. Мы подбросили полиции информацию о местонахождении Шалимова, но к тому моменту, как они прибыли, Шалимов и его люди скрылись. Куда именно, пока не знаю. Выясняем.

— Подбросили информацию? — удивился я. — Каким образом?

— У Каспара Христофоровича неплохая сеть осведомителей по всему городу, — пожала плечами Белла, словно не видела в этом ничего особенного. — В том числе и те, кто сотрудничает с полицией. Когда есть деньги, то некоторые вещи провернуть легче легкого…

— Понятно, — помрачнел я. — А «страуса» нашли? Это же улика против «Механикс».

— Да, насколько я знаю, механизм полицейские отыскали, да его и не прятали особо, вот только все вооружение с него успели снять, а представители компании заявили, что в военных целях устройство не используется и предназначено исключительно для внутренних работ в туннелях и погрузки-разгрузки присылаемых грузов. Обыск склада тоже ни к чему не привел. Причин давить на компанию у полиции не было, поэтому они уехали с пустыми руками.

Я представил себе лицо Семенова, который наверняка участвовал в рейде. Очередная неудача.

— О Ястребе ничего не слышно?

— Нет, он никак себя не проявил после ограбления. Его ищут все, но пока безрезультатно. Князь перевел городской гарнизон на усиленное несение службы. Сегодня после полудня ожидается прибытие императорского дирижабля.

Кажется, великий князь решил скрыть от брата неурядицы в городе, надеясь успеть решить все проблемы до его прибытия. Иначе его императорское величество непременно отменил бы высочайший визит до более спокойных дней.

— Ты сможешь вывести меня наверх?

— Только допьем кофе…

Вскоре мы вновь шли подземными коридорами и буквально через полчаса выбрались на поверхность на чьем-то заднем дворе. К счастью, нас никто не увидел. Белла попрощалась со мной. Сейчас показываться в городе ей было ни к чему. Я же пообещал переговорить с Семеновым по поводу снятия с нее обвинения в причастности к убийству директора театра. Тогда она сможет вернуться, а пока же ей лучше сидеть под землей.

Не успел я выбраться на проезжую улочку, как мой переговорник задребезжал в кармане, сообщая о чьем-то желании пообщаться.

— Бреннер, — ответил я на вызов. Жаль, нет такой аппаратуры, чтобы определять, кто именно тебя вызывает. Всегда приходилось отвечать наугад.

— Давно хотел с вами познакомиться, господин Бреннер, — раздался уверенный мужской голос в переговорнике. На этот раз качество связи было замечательным: ни хрипов, ни посторонних шумов.

— С кем имею честь? — поинтересовался я, взглядом стараясь отыскать извозчика или таксомоториста. Уже второй мехваген князя был мной утерян, хотя я надеялся, что люди Платона Александровича отыщут его и вернут хозяину.

— Вы знаете меня под именем Ястреб.

Я встал как вкопанный. Вот так номер! Сам Кречетов, наконец-то!

— Слушаю.

— Вы ищете меня. Оставьте это. Вы создаете излишние трудности.

— А иначе?.. — продолжил я его мысль.

— Иначе? — переспросил Кречетов.

— Да, обычно после ультиматума всегда следует угроза. Вот я и жду, чем же вы станете меня пугать.

Кречетов негромко рассмеялся.

— Вы умный человек, Бреннер, и очень хороший сыщик. Мне уже сообщили о вашем вчерашнем визите на склад, как и о вашем удачном бегстве оттуда. Кто вам помогал? Я бы очень хотел познакомиться с этим человеком. Вы просто обязаны нас познакомить!

— Когда-нибудь обязательно, — пообещал я. — Что-то еще желаете?

— Да, желаю. — Голос Кречетова стал жестким, злым. — Вы должны убить Константина Платоновича, и сделать это сегодня до полуночи, и ни минутой позже. Иначе ваши премилые сестры-содержанки погибнут весьма мучительной смертью. До этого же момента они воспользуются моим гостеприимством.

Меня словно окатило ледяной волной. Даже сердце, кажется, перестало биться.

— Что вы сказали?

— А вы не слышали? Так я повторю. Убить. Костаса. До окончания дня. Сами придумайте, каким способом это сделать, но мне, разумеется, будут нужны доказательства. Я еще свяжусь с вами чуть позже. Постарайтесь больше не пропадать из сектора приема.

Кречетов прервал разговор, а я все так и стоял, ошарашенный, посреди улицы. Не может быть!

Я побежал не разбирая дороги и едва не попал под колеса проезжавшей мимо коляски.

— Куда прешь, черти тебя дери! — Извозчик едва успел сдержать лошадь, но, разглядев меня, испугался. — Простите, господин, не приметил вас…

Я запрыгнул в коляску и приказал:

— Гони!

Вид мой был так страшен, что он и не подумал пререкаться. Коляска стрелой полетела по городу, я со своего места только отрывисто указывал дорогу. Мы добрались до дома Шиллера за рекордные четверть часа, но еще за пару кварталов до места я понял, что опоздал.

Еще издали я увидел столб черного дыма. На улицу въехать не получилось, она была буквально забита людьми, а чуть дальше я заметил и пару пожарных карет. Запах гари добирался и сюда.

Я выскочил из коляски и помчался вперед, уже понимая, что ошибки быть не может.

Дом Шиллера выгорел почти дотла, но пожарные команды и соседи поливали водой периметр, чтобы пламя не перекинулось дальше и пожар не охватил весь квартал.

Где-то впереди причитали женщины, и я пошел на плач, раздвигая толпу плечами. Мне уступали дорогу, а я не хотел идти вперед, боясь того, что могу увидеть.

На земле лежали два тела. Они сильно обгорели, но я сразу узнал Феликса Мстиславовича и его супругу. Пожарная команда вытащила их из горящего дома слишком поздно.

Я искал взглядом и другие тела, но не находил. Тогда я остановил пробегавшего мимо пожарного и спросил:

— В доме еще кто-то был?

Он внимательно посмотрел на меня и, видно решив, что я имею право задавать вопросы, ответил:

— Сложно сказать, мы едва успели попасть внутрь и вытащить попавшиеся тела, как пламя заставило нас отступить. Но на помощь никто не звал.

Значит, только Шиллеры мертвы. И я сам убил их, своими руками, придя к ним в дом с просьбой о помощи. Но как Кречетов узнал, где искать?

На забор в трех шагах от меня запрыгнул кот и громко мявкнул, привлекая внимание. Вилли, живой — только шерсть на правом боку чуть опалена.

Кречетов не солгал — Лиза и Петра у него, Шиллеры погибли, а где же Костас? Пропал, возможно, сбежал. И я должен отыскать его до конца дня и убить, чтобы вернуть девушек целыми и невредимыми.

[5]

Чтобы собрать воедино все события и определить их причины, мне было необходимо успокоиться. Главное — исключить панику. Этот принцип я всегда считал основным. Впадая в истерику, человек совершает несвойственные ему поступки — и гибнет. Да, я это прекрасно знал, но сейчас ничего не мог с собой поделать — меня всего трясло, и мысли путались.

Феликс Мстиславович, как же я подвел тебя! Я пришел в твой дом и погубил, сам того не желая, и тебя, и твою жену. Нет мне прощения! Надеюсь, ты захватил с собой на тот свет пару мерзавцев, если же нет, то я исправлю эту ошибку.

Месть. Я обязательно отомщу за вашу гибель. Иначе не будет мне покоя ни днем ни ночью. Но для начала я обязан спасти сестер. Если и они погибнут, то мне останется лишь пустить себе пулю в висок.

Но пока что они живы, и жив я, а значит, надо действовать. Я постарался взять себя в руки и успокоиться. Ниппонцы (а я многому нахватался от них за ту страшную войну) долгие столетия успешно практикуют правильное дыхание, помогающее очистить разум. Я задышал, как учили, глубоко и ровно.

А вместе со спокойным дыханием я перестал в бессильной ярости сжимать и разжимать кулаки, и решение пришло само собой. Мне нужен Костас — для начала живой и невредимый. Если он сбежал, то мог отправиться только в одно-единственное место, где чувствовал себя наиболее защищенным, — в дом великого князя. Охраны туда согнали целый батальон, а то и два. Император обычно останавливался у брата, поэтому особняк князя сейчас являлся самым охраняемым и безопасным местом во Фридрихсграде.

Я пробрался сквозь толпу, которая и не думала расходиться, миновал пешком пару улочек и наконец остановил коляску, решая, направиться ли мне сразу к особняку или вначале заскочить в полицейский департамент и переговорить с Семеновым.

Предупреждающе мявкнув, в коляску запрыгнул Вилли и устроился возле меня на сиденье. Он шел за мной от самого дома, а я и не заметил. Вот еще напасть на мою голову! Но не бросать же его? Извозчик покосился на моего попутчика, но не решился хоть как-то прокомментировать его внезапное появление.

— В Департамент полиции! — решил я наконец. Коляска тронулась, Вилли улегся на моих коленях и замурлыкал.

Семенова я на месте не застал. По словам дежурного, он совсем недавно отбыл вместе со всей группой. Что ж, не повезло. Придется действовать в одиночку. Не искать же Семенова по всему городу?

Кота я сдал удивленному дежурному, строго-настрого приказав следить за ним, как за важным свидетелем, кормить и поить, сколько тот пожелает. А ежели кто поинтересуется, что делает кот в полицейском департаменте, отвечать, что это личный кот великого князя, доставленный сюда его временным порученцем для особых дел.

Дежурный проникся. Я мог не сомневаться, что Вилли теперь будет обеспечен наилучший уход. Не с собой же мне его таскать, право слово. Кстати, за эту пару дней он изрядно подрос, уже вымахав размером со взрослого кота. Интересно, что за порода? Кажется, моих близняшек надурили на рынке, продав им чудовище вместо обычного домашнего котика.

Семенов забрал оба мехвагена, принадлежащих департаменту, поэтому мне вновь пришлось довольствоваться извозчиком.

Время состоит из коротких отрезков. Часы, минуты, секунды — иногда не хватает совсем малого.

Я не успел. Когда я добрался до резиденции князя, то оказалось, что тот уже отбыл вместе с сопровождающими и охраной в сторону флюгплаца, где находились ангары для дирижаблей. Платон Александрович решил встретить брата лично и сопроводить его до места.

Скорее всего, таким способом великий князь пытался загладить собственную вину. Ведь кофр так до сих пор и не найден, весь город стоит на ушах, а его императорскому величеству никто не доложил. Я легко мог представить гнев императора, который, по слухам, с легкостью впадал в ярость и от меньшего. Что уж говорить о нынешней ситуации…

До флюгплаца ехать почти три четверти часа. Княжеский дирижабль наверняка подготовили к вылету заранее. Получается, даже если я туда помчусь сейчас, то все равно не успею догнать их.

— Вот, кстати, и Константин Платонович интересовался временем отлета, — добавил вдруг дежурный риттер-офицер.

— Он был здесь? — боясь спугнуть удачу, спросил я.

— Буквально четверть часа как уехал, — кивнул риттер. — Примчался весь растрепанный, помятый. Узнал, что отца нет, взял один из мехвагенов и отбыл.

— Не сказал куда? Мне бы его увидеть… очень срочное сообщение!

— А по переговорнику нельзя связаться? — засомневался риттер.

— Не отвечает, — солгал я.

— Кажется, он хотел повидаться с отцом. Значит, поехал за город, к ангарам. Вы можете попытаться его догнать, — предложил риттер. — Тут нам вчера вернули один княжеский мехваген. Нашли брошенным где-то в городе. Не машина — зверь!

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался я, смутно догадываясь, что это за мехваген.

Я не ошибся. Мой старый знакомец — тот самый, который я получил в первый день от князя. Я оставил его у своего дома тогда, перед обстрелом, а сейчас его нашли и вернули хозяину. Похвально. И как нельзя кстати.

— Беру! — сообщил я.

И уже через пару минут несся по улицам города, привычно распугивая прохожих, извозчиков, редкие линиенбусы и менее быстроходные мехвагены. Дорогу я знал хорошо, поэтому расслабился, выкинул лишние мысли из головы и просто наслаждался поездкой.

Мотор ревел. Энерготанк заставлял колеса бешено вращаться. Интересно, каким именно образом энерготанки попали к императорским инженерам? Зоммер прав, что-то тут нечисто. Впрочем, правительство любых стран всегда играет со своим народом втемную. И Руссо-Пруссия — не исключение. Я и так случайно оказался посвящен в государственные секреты. Если выберусь из этой истории целым и невредимым, то можно считать, что мне повезло. Вряд ли императорские ученые изобрели энерготанки самостоятельно. Нет, они вполне были на это способны — наука щедро спонсировалась из казны, но тут налицо уже готовое устройство. И вся чудовищная секретность вокруг технологии энерготанков только подтверждает этот факт. Думаю, франко-бритты многое бы отдали за тайну энерготанка, да и их заокеанские друзья тоже.

Флюгплац с ангарами для дирижаблей, посадочным полем и строениями для персонала тщательно охранялся, так что подобраться туда незамеченным не представлялось возможным. Пулеметы на вышках легко помешали бы любой попытке проникнуть на территорию без спроса. Но мне это и не требовалось — волшебная бумага князя все еще была при мне и действовала на служивых завораживающе: ворота мне отперли моментально.

Костаса я так и не нагнал, как ни старался, но еще надеялся успеть перехватить его в ангаре до взлета. Пыльная дорога, по которой я мчался, была пустынна. Все важные лица уже прибыли.

Княжеский ангар для дирижаблей поражал своими размерами. Огромный купол возвышался над землей на многие сотни футов, металлическая обшивка ярко блестела в лучах дневного солнца.

Сбоку от ангара, на специально огороженной площадке, стояло с десяток мехвагенов, как пассажирских, так и грузовых, — именно на них приехали князь и его охрана. Несколько патрульных наблюдали, как из недр ангара медленно и величественно выплывала гигантская сигара цеппелина «Возрождение» — гордость великого князя, вложившего в его создание целое состояние. Более восьмисот футов в длину и около ста тридцати пяти в ширину — «Возрождение» превосходил размерами даже императорский дирижабль.

Удобствами и внутренним убранством цеппелин вполне мог соперничать с самыми комфортабельными отелями. На его борту располагались тридцать двухместных кают, личная каюта князя, несколько общих салонов, кубрики для экипажа и даже двухуровневые прогулочные палубы. Тут были и ресторан, и бар, даже герметичная — в целях безопасности — курительная комната. Максимальная взлетная масса этого красавца составляла почти двести пятьдесят тонн. Цеппелин мог совершить кругосветное путешествие меньше чем за месяц, развивая немыслимую скорость до семидесяти пяти миль в час. «Возрождение» способно было, помимо пассажиров с их багажом, перевозить и значительный груз. Приводили в движение цеппелин четыре особо мощных энерготанка, присланных Платону Александровичу по личному распоряжению императора.

За счет этих совершенных энерготанков удалось увеличить грузоподъемность «Возрождения» на целых шестьдесят тонн полезной нагрузки, сэкономив на топливе.

И все это богатство через несколько минут уплывет от меня, поднявшись в небо на недосягаемую высоту. К вечеру князь, встретив брата, вернется вместе со всем экипажем и пассажирами, находившимися на борту. Можно дождаться его прямо здесь, в ангаре. Вряд ли техники и охрана будут против моей компании, но что, если к тому моменту будет поздно? Или Костас каким-то образом покинет дирижабль? Я не мог гарантировать, что Кречетов не переменит своего решения и не станет меня торопить еще сильнее. Он дал мне время до полуночи, так же точно он может и сократить его на несколько часов. Мне нужен Костас, любой ценой, прямо сейчас.

Поэтому я не только не притормозил, но, напротив, все разгонял и разгонял мехваген, мчась навстречу цеппелину.

Пассажирские трапы уже втянули внутрь — так на борт не подняться, но задняя боковая дверь командной гондолы еще была приоткрыта, и оттуда высовывался один из стюардов, с любопытством поглядывая на приближающуюся машину.

Не знаю, видел ли меня капитан цеппелина, но скорость «Возрождение» не снизил и продолжал плавный подъем.

Я промчался справа от дирижабля, заложил широкий вираж, развернувшись на сто восемьдесят градусов, и теперь двигался параллельным курсом, быстро нагоняя цеппелин. Стюард пялился на меня во все глаза, очевидно не понимая, что я задумал.

— Лестницу! — заорал я, высунув голову из окна мехвагена. Я точно знал, что помимо обычного трапа рядом с каждым выходом имеется и веревочная лестница на непредвиденный случай. — Кинь мне лестницу! Особая ситуация! Я должен попасть на борт!

Расслышал ли стюард заглушаемые ветром слова или самостоятельно додумался, но, на мгновение исчезнув из проема, появился вновь и выбросил скрученную в моток лестницу, которая тут же развернулась во всю длину, волочась по земле. Сам цеппелин в этот момент находился на высоте в пятнадцать футов, но я знал, что еще несколько секунд — и он резко пойдет вверх.

У меня был лишь один шанс. Я немного обогнал цеппелин и, резко затормозив, выскочил из мехвагена, чтобы бегом броситься навстречу цеппелину.

Стюард подбадривал меня, призывно махая рукой.

Тут наконец цеппелин начал набирать высоту, да так стремительно, что я едва не опоздал, но все же успел зацепиться за последнюю ступень веревочной лестницы.

Я всегда считал себя физически сильным и выносливым человеком, но этот подъем показался мне самым трудным испытанием за всю мою жизнь. Ветер рвал из рук казавшуюся бесконечной лестницу, я дважды чуть не сорвался, а на третий раз все же сорвался, но удачно зацепился ногами за одну из перекладин, увидев землю где-то ужасно далеко внизу.

В конце концов я дополз до самого верха, выжатый как лимон. Стюард схватил меня за плечи и помог взобраться в гондолу, и я, обессиленный, рухнул на пол прямо тут же — дышал и все не мог надышаться.

Стюард между тем втащил лестницу на борт и плотно закрыл дверь.

— Да вы герой! — восторженно заявил он. — Я такого прежде никогда не видел!

— А я такого прежде и не исполнял, — устало улыбнулся я. — Номер века, хоть в цирке выступай.

— Повезло, что не сорвались. Иначе с земли пришлось бы отскребать…

Да уж, с этим не поспоришь, повезло. Стюард поддержал меня, помогая подняться на ноги. Я наконец несколько пришел в себя и вспомнил о главной цели.

— Государственная необходимость! — Я сунул свою бумагу ему под нос, стюард быстро пробежал ее глазами и поклонился.

— Чем могу вам помочь, господин Бреннер?

— Скажи, любезный, а его высочество на борту?

— Как и было запланировано. Вылет совершен строго по плану.

— Молодец, хвалю за службу! А Константин Платонович, успел ли он прибыть до отлета?

— Да, я его видел, он приехал буквально за три минуты до вылета и на борт поднялся последним.

Не зря я мчался сломя голову за дирижаблем и лез по лестнице в небеса. Костас на «Возрождении». Найти его на цеппелине будет просто. А отыскав, решить, как поступить дальше.

Но одно я знал твердо — великокняжеский сын не стоил жизни моих девочек.

— Что вы творите?! Вы могли разбиться!

Из командной рубки гондолы мне навстречу выскочил разгневанный капитан. Получается, он вовремя заметил мои маневры, но не соизволил обождать. Впрочем, винить его за выполнение должностных инструкций я не мог, поэтому постарался быстро утихомирить его, показав волшебную бумагу.

— Государственная необходимость! — в который раз за эти дни сообщил я. — Мне срочно нужно видеть великого князя!

Капитан недовольно поморщился, но приказал стюарду проводить меня к его высочеству, после чего резко развернулся, неприятно скрипнув каблуками, и вернулся в рубку.

Стюард, назвавшийся Джеком Воробьевым, пригласил следовать за ним на верхнюю палубу, где расположились великий князь и его свита. Цеппелин набирал высоту. Земля быстро уплывала вниз, строения, над которыми мы пролетали, казались игрушечными.

Прежде чем подняться наверх, я попросил стюарда обождать пару минут и привел себя в порядок в туалетной комнате — негоже представать перед великим князем в столь непотребном виде. Воробьев переминался с ноги на ногу в коридоре.

— А скажи-ка мне, братец, каков план полета? — спросил я, покинув умывальню.

— Летим на сближение с императорским дирижаблем, — бодро отрапортовал Джек, — после чего вместе возвращаемся назад. Предполагаемое время в пути — три часа до места встречи и еще столько же на обратный путь.

Значит, у меня на все про все целых шесть часов. Вполне достаточно.

У Воробьева имелся универсальный ключ, отпирающий двери служебных коридоров. Сам коридор был коротким и вывел нас в офицерскую столовую, в данный момент пустующую. Из столовой вели две двери.

— Можно полюбопытствовать? — направляясь к дальней, спросил стюард.

— Попробуй, — разрешил я.

— Скажите, а когда новую форму ввели? Очень интересная!

— Какую форму? — удивился я. — Ты о чем, братец?

— Ну как же, я говорю об охране его высочества! Никогда прежде не видел плащей такого фасона. Я, знаете ли, интересуюсь новейшими тенденциями в моде. Колониальный стиль — это просто шик! — Джек потянулся к дверной ручке. — Все же они там смыслят в красоте, а мы вечно отстаем. У нас тоже есть собственный стиль, — добавил он, подумав, — но за модой мы совершенно не следим, все слишком традиционно…

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное. За эти мгновения стюард отпер дверь и шагнул в следующее помещение, оказавшееся просторной кухней. Она тоже была безлюдна — только у приоткрытой двери, ведущей во внутренний коридор, маячила чья-то тень. Пустота кухни показалось мне странной: по моему разумению, жизнь здесь должна была кипеть — великий князь любил покушать.

Я шагнул за Воробьевым, дверь за нами захлопнулась с тихим щелчком, и только тут я осознал до конца его вопрос о форме.

Колониальные плащи совершенно не похожи на строгие мундиры телохранителей князя. Они отродясь такого не носили, зато подобную одежду я много раз видел за последние дни…

Я резко дернул стюарда на себя за шиворот и легко ударил под колени, а когда он упал на меня, схватил его за шею в надежный захват и крепко зажал ему рот. Воробьев беспомощно задергался, но, осознав всю тщетность своих попыток выбраться, быстро угомонился.

Я чуть отпустил стюарда, но, только убедившись, что наше появление осталось незамеченным охранником в коридоре, развернул Воробьева к себе и яростно зашептал ему в лицо:

— Давно на них работаешь, мерзавец? За сколько тебя купили? Ну, говори! И не вздумай кричать, удавлю!

Воробьев во время моих вопросов лишь пучил глаза, всем видом показывая, что мечтает ответить, и, как только я окончательно убрал руку, давая ему возможность заговорить, тут же зашептал в ответ:

— Да вы что, ваше сиятельство! О чем вы говорите, никак не пойму?!

На «сиятельство» я не польстился и в профилактических целях ткнул его кулаком под ребра, вновь прикрывая ему рот рукой, чтобы он случайным вскриком не выдал нашего присутствия. Воробьев удар перенес стоически, разве что слегка скривился от боли и закатил глаза, но не издал ни звука.

— Объясняю. Люди, плащами которых ты восхищался, — профессиональные преступники, стрелки, которых ищет вся полиция города. Это не телохранители великого князя. Если же каким-то образом они явились на дирижабль вместе, то это означает лишь одно — настоящие охранники мертвы, князя пленили и захватили в заложники. А все, кто еще на свободе, им помогают, и ты в том числе. Доступно?

— Но, ваше сиятельство, вы ошибаетесь! — забормотал, пытаясь убедить меня в своей правоте, Джек, как только вновь обрел возможность говорить. — Не только я на свободе, но и капитан, и связист, и офицеры в командной рубке. Ведь вы же сами их видели! Мы же только взлетели. Никто не захватывал «Возрождение», да и когда бы они успели?

— Думаю, захват как раз сейчас и происходит, — предположил я, внезапно услышав несколько приглушенных вскриков где-то впереди. Тень охранника исчезла.

Открывать огонь на цеппелине стрелки не будут — угроза взрыва или пожара слишком велика. Значит, захват дирижабля они осуществят по-тихому, используя лишь холодное оружие и подручные средства. Но в выучке стрелков я нисколько не сомневался. Эти люди сумеют провернуть задуманное быстро и четко.

Джек крики тоже услышал и, кажется, только сейчас мне поверил окончательно. Я отпустил его, уже не сомневаясь, что стюард на моей стороне. Слишком он молод — на вид не старше восемнадцати. В этом возрасте мало кто умеет достоверно врать, и уж я бы понял, если бы он завилял в своих ответах. К тому же Воробьев скинул мне лестницу и помог подняться на борт. Это тоже говорило в его пользу.

— Нужно предупредить капитана! — сообразил Джек. — Аварийное приземление! Командный отсек можно заблокировать изнутри.

Он дернулся назад, в сторону двери, но я схватил его за рукав форменного пиджака и заговорил, стараясь донести до сознания стюарда каждое слово:

— Ни в коем случае! Ты будешь делать вид, что все в совершеннейшем порядке. Если они только почувствуют, что разоблачены, если цеппелин начнет спуск — они попросту убьют князя. Ты этого хочешь?

Воробьев в ужасе выпучил на меня глаза. Я видел, он отчаянно пытается найти выход из сложившейся ситуации, но жизненного опыта юноше не хватало. Хороший парень, не трус, далеко пойдет. Если переживет этот день.

— Ваше сиятельство…

— Зови меня Бреннер.

— Господин Бреннер, что же нам делать?

Правильный вопрос. Я и сам обдумывал тактику предстоящей операции.

— Тебе лучше всего спрятаться где-то до поры до времени. Целее будешь!

— Ни за что! Я с вами! Мы спасем его высочество! — В глазах Воробьева разгорелся нездоровый огонек самопожертвования. Я много раз видел, как люди, не совершившие в жизни еще ничего выдающегося, внезапно жертвуют собой во имя высших целей. Иногда это оправданно, но в некоторых случаях вовсе не обязательно. Всякому делу — свой специалист.

Впрочем, запретить стюарду идти вместе за мной я тоже не мог. Каждый сам решает, когда жить, а когда умереть. И все же долгие мгновения я сомневался, не усыпить ли прыткого юнца на часок-другой, попросту пережав сонную артерию надлежащим образом.

— Я пригожусь! — продолжал увещевать меня Джек. — Я знаю все ходы-выходы и еще у меня есть ключ!

Положим, ключ я могу и забрать, ну да ладно… поступай, как считаешь должным, выйдет, как суждено.

— Хорошо, — решил я, — сколько этих типов в плащах ты видел?

— Человек десять, я точно не считал.

Все в сборе? Вряд ли в городе остался резерв. Ловко придумано, спрятаться сначала под землей, а затем оказаться в воздухе, когда тебя ищут исключительно на поверхности. А что сталось с настоящей охраной князя? Скорее всего, мертвы. Когда же произошел захват? Времени, в сущности, у стрелков было не слишком много. Князь направился из своей резиденции прямиком к флюгплацу. Получается, что стрелки по дороге перехватили кортеж, уничтожили охрану и каким-то образом пленили великого князя, убедив его не поднимать шум на пути к ангару. Но ведь помимо личных телохранителей его сопровождали солдаты, ехавшие в двух грузовиках. Уж этих-то точно никто не подменял. Я видел и грузовики, и солдат у ангара… Вывод один: где-то в пути князь сделал остановку, возможно приказав солдатам ждать его в условленном месте. Кто-то сумел заманить Платона Александровича в ловушку… В этот момент все и произошло. Интересно, оба главаря — Кречетов и Шалимов — тоже на борту?..

— Помимо охраны кто еще прибыл с князем?

— Несколько очень важных на вид господ, но их имена я не знаю. Я же всего лишь стюард. И конечно, Константин Платонович — его снимки я видел в газетах.

Ох, я же совсем позабыл про Костаса, ради которого и проник на цеппелин. Он ведь тоже на борту и, скорее всего, уже в плену стрелков. То есть Кречетов добился своего. Он может убить Костаса в любой момент, если уже этого не сделал… А это значит, что мои услуги ему больше не нужны. Как и сестренки. Время пошло на минуты.

Мне срочно нужен «язык». Информации слишком мало.

— Говоришь, что хорошо знаешь план помещений? Расскажи-ка, братец, об этом чуть подробнее…

Внутреннее устройство пассажирского отсека было крайне простым: на нижней палубе находилась кухня, курительная и туалетные комнаты, душевые и несколько служебных помещений, а на верхней — прогулочные палубы, ресторан, читальный зал, салон и пассажирские каюты. Командную гондолу соединял с пассажирской частью специальный коридор, подняться в который можно было по короткой лестнице, пассажиры туда не допускались — именно по нему мы и прошли десять минут назад. Еще два или три подобных коридора находились над пассажирским блоком. А выше, над пассажирской частью, располагались баллоны с водородом, позади, в хвосте, — отсек с двигателями. Обслуживающий персонал и офицеры жили на нижней палубе в тесных кубриках: повара, стюарды и техники — по четыре человека в кубрике, офицеры — по двое, капитан же занимал отдельную каюту.

Я еще раз удивился, как ловко и бесшумно стрелки согнали с нижних палуб весь персонал, да так, что капитан и офицеры в рубке ничего не услышали. Очевидно, сейчас всех уже рассадили по каютам, возможно, связали. Вряд ли кого-то убили. Это стрелкам не нужно, для них главное — безоговорочное подчинение. Хотя от стрелков всего можно ожидать, люди они безжалостные. И пока все идет по их плану.

Если стрелкам понадобится командная рубка, я не сомневался — они получат к ней доступ. Но пока к заветной дверце, ведущей к рубке, никто не спешил.

Сейчас, в первые минуты полета, дирижаблем управлял сам капитан, однако чуть позже, как это обычно бывало, он передаст управление одному из офицеров, а сам поднимется в салон к великому князю. Может быть, тогда и произойдет захват рубки, а может, стрелки задумали нечто иное.

— Нужно отправиться на разведку.

— Я готов! — В глазах Джека я не увидел ни тени страха, вполне естественного в данной ситуации. Либо он глуп как пробка, либо бесстрашен от природы. Люди и той и другой категории обычно погибают первыми.

— Держись позади. Когда будешь нужен, я позову. И не вздумай все испортить излишним геройством! На каторгу пойдешь!

Иногда лучше сразу дать понять твоему временному напарнику, что инициатива наказуема. А то натворит дел — не разгребешь.

Воробьев часто-часто закивал, всем своим видом выражая полнейшее повиновение. Нет, все же не глуп, решил я. Послало же Провидение мне в помощники авантюриста, который еще сам не осознал до конца своей истинной сущности.

Я быстро пересек кухню, стараясь держаться ближе к стене. Джек, как и было велено, следовал на несколько шагов позади.

Крики в коридоре уже давно стихли. Я осторожно выглянул в общий коридор нижнего уровня. Пусто. И вправо до самой дальней стены, и влево — никого. Две широкие лестницы, ведущие на верхний ярус, располагались в самом центре коридора. Удивительно, но стрелки не выставили караульного внизу. Впрочем, может, у них попросту не хватало людей?..

Придется рисковать. Я проверил оружие. Револьвер, нож-бабочка и уже привычный «дырокол». Стрелять на борту цеппелина, даже из револьвера, не говоря уже о «дыроколе», я опасался, как и всякий разумный человек. Если рванет хотя бы один-единственный баллон с водородом, то дирижаблю и всем, кто находится на его борту, конец. Строители воздушных судов давно хотели заменить водород гелием, но все никак не могли договориться с франко-бриттами, которые контролировали единственное известное месторождение за океаном.

И все же нужно проверить, не притаился ли кто-то из стрелков на нижнем уровне или в одном из смежных помещений.

Джек словно подслушал мои мысли. Пока я осматривал коридор, не решаясь в него выйти, он приблизился ко мне и предложил:

— Можно я пойду первый? Меня никто не заподозрит.

Что ж, хочешь рисковать — рискуй. Да и план показался мне разумным. В крайнем случае стюарда арестуют. Убивать парнишку им нет смысла.

Я кивнул, соглашаясь, и Воробьев обрадованно шагнул в коридор и тут же закрутил головой в разные стороны, изучая обстановку. Потом недоуменно пожал плечами, словно сомневаясь, а не придумал ли я всю историю, и смело пошел вперед. Нет, все же он глупец!

И тут же синхронно открылись двери туалетных комнат по обе стороны коридора, и два человека в знакомых мне плащах, служивших стрелкам своеобразной униформой, двинулись на перехват Джека. В руках они на этот раз держали не жуткие «томми-ганы», а крепкие на вид палки, утолщающиеся на конце, с удобными рукоятями. Я видел подобную дубинку однажды. Бита — вот как она называлась. Кажется, в колонии такие использовали для игры в мяч. Стюард угрозу заметил и поступил единственно правильным образом — развернулся и со всех ног бросился обратно в кухню. Стрелки молча кинулись за ним следом.

Я стоял слева от двери, и меня не заметили, когда Воробьев влетел в кухню и промчался мимо, а его преследователи не удосужились окинуть помещение даже мимолетным взглядом — настолько были уверены в себе, проскочили дверь не останавливаясь. При этом я тут же оказался за их широкими спинами, чем не преминул воспользоваться.

Я бил наверняка — в толстые бычьи шеи. Первого стрелка я ударил ножом и тут же оттолкнул тело. Он упал, не издав ни звука, мгновенно захлебнувшись кровью, и, только оказавшись на полу, конвульсивно задергался, пока не затих окончательно. Кровь хлестала во все стороны, заливая все вокруг, в том числе Джека, который внезапно остановился и сам бросился на второго преследователя.

Но мне его помощь не требовалась. Еще одним ударом я свалил стрелка. Он все же успел повернуться ко мне лицом, замахиваясь битой, но я не дал ему ни малейшего шанса, легко уклонившись, и резко ударил ножом в горло. Мгновение — и все было кончено, только на полу остались недвижимо лежать два мертвеца.

К сожалению, «языка» мы не добыли, зато устранили двух противников и при этом залили все вокруг кровью, словно на скотобойне. Не очень профессионально с моей стороны, но эффективно.

Я услышал знакомые звуки — это Джека выворачивало в мусорное ведро, до которого он едва успел добраться.

Когда стюард наконец пришел в себя, то первым делом произнес, качая при этом головой, как деревянный болванчик:

— Вы страшный человек, Бреннер. Я рад, что мы на одной стороне.

Я быстро обшарил карманы убитых. Несколько денежных купюр, револьверы, складные ножи, но никаких документов. Я угадал, когда бил ножом не в спины, а в шеи. У этих стрелков плащи тоже оказались с металлическими вставками, так что, ударь я в корпус, стрелков бы не поранил, а в худшем случае клинок моего ножа попросту сломался бы. Для защитного слоя использовался какой-то особый сплав металла, иначе плащи весили бы в несколько раз больше, а эти легкие, не тяжелее обычной одежды. Кстати, никаких бирок производителя на плащах и костюмах убитых я не нашел. Но при этом было совершенно очевидно, что эти вещи пошиты за океаном. У нас подобное попросту не пользовалось спросом, хотя некоторые чудаки, вроде Джека, и предпочитали тамошний стиль.

Да, Джек. Попал ты, дружок, в историю…

— Я знаю эту марку одежды, — заявил вдруг стюард. — Такую шьют исключительно в торговом доме «Смитс энд Бобс». Вот, посмотрите, двубортный пиджак, особый угол воротника, шелковая подкладка. Все уважаемые люди у них одеваются только так.

— В твои годы я интересовался исключительно красивыми девушками и оружием. — Я неодобрительно покачал головой, не оценив особых познаний Джека.

— Так я с познавательной целью, — зарделся парень. — Вообще-то я мечтаю пойти служить в полицию. Там можно заработать личное дворянство, если отличишься в деле.

— Убьют быстрее, чем отличишься. — Я оттащил первый труп в дальнюю часть кухни и уложил его так, чтобы не сразу бросался в глаза. — Ну, что стоишь, тащи второго!..

Минуту спустя только лужа крови на полу напоминала о случившемся. Джек притащил швабру и ведро и ловко затер кровь. Правда, и наш собственный вид был тот еще. Я посмотрел на забрызганного с ног до головы кровью Джека и подумал, что и сам выгляжу далеко не лучшим образом. Но не тратить же драгоценные минуты, чтобы привести себя в порядок.

Я вновь выглянул в коридор. Пусто, на шум никто не прибежал. Значит, можно предположить, что на этом уровне мы остались одни. Я пошел вдоль стены в сторону лестниц, но, пройдя несколько шагов, вынужден был вернуться назад. Слишком опасно, ни одного укрытия, я полностью на виду. Если наверху стоит охранник, меня непременно обнаружат, едва я подойду к одной из лестниц. И тогда ни о каком скрытом нападении не может идти и речи, а, обладая численным перевесом, стрелки быстро расправятся с нами.

— Что случилось? — взволнованно спросил Джек, когда я вновь показался на кухне.

— Есть другой ход наверх? Надо попасть туда незамеченными.

— Можно взобраться по лестнице для техников. Мы выберемся прямо над верхней палубой. Но что это нам даст?

— Веди! — приказал я. Это все равно лучше, чем лезть напролом. Поглядим, что там за технический лаз.

— Нам нужно вернуться в служебный коридор. Выход наверх там.

Мы отправились в обратный путь. Я засомневался было, не предупредить ли капитана и офицеров, но решил, что жизнь и здоровье великого князя сейчас на первом месте. Кто знает, как поступят стрелки, если капитан организует оборону и поведет цеппелин вниз. Ведь я не мог просчитать его приоритеты. Вполне возможно, что для капитана наиболее важным был сам дирижабль, а не княжеское благополучие.

Джек быстро отыскал складную лестницу в одном из подсобных отсеков, вытащил ее в коридор и, раздвинув, приставил к стене.

— Техники проверили все еще на земле перед вылетом. Во время полета здесь обычно никого не бывает.

Внутреннее рабочее пространство цеппелина было несравненно большим, нежели его обитаемая часть. Жесткий каркас, снаружи покрытый тканью, казалось, уходил во все стороны до бесконечности. Где-то дальше находились взрывоопасные баллоны с водородом, с нашего места их видно не было — обзору мешала ткань, разделяющая ключевые блоки внутренней части каркаса. Вдоль всей конструкции на разных уровнях располагались невероятно узкие мостики и переходы, соединенные лестницами так, что при желании можно было достичь практически любой точки, даже на самом верху. Голова кружилась от этих масштабных сооружений, созданных руками человека.

Прогресс — это то, во что я верил, чему поклонялся. Прогресс был моим божеством, а вовсе не высшие силы, верить в которые я перестал давным-давно, еще после своего первого боя, когда молодые девятнадцатилетние парни, мои товарищи, с которыми я пять минут назад делил папиросу, умирали мучительной смертью, а я, такой же молодой и наивный, ничем не мог им помочь. Бог погиб для меня в тот день вместе с ними.

Верхняя часть конструкции меня не интересовала. Джек не слишком уверенно показал мне на соединительный переход, ведущий вроде бы в сторону пассажирских палуб. Видно было, что здесь юный стюард оказался впервые и знает о внутреннем устройстве технических отсеков цеппелина лишь понаслышке.

По одной из лестниц мы поднялись на уровень выше и двинулись в нужном направлении, стараясь ступать крайне осторожно, дабы не сорваться. Узкий проход позволял идти только боком, а в некоторых местах приходилось и вовсе протискиваться между конструкциями, что мне с моим крепким телосложением сделать было гораздо сложнее, нежели стюарду.

Но придраться к конструкторам дирижабля я не мог, они все продумали до мелочей. Каждая деталь — из самых легких металлов и сплавов, преимущественно из алюминия. На борту было все необходимое, и даже рояль, сделанный специально для цеппелина.

Мы шли вдоль правого борта, и редкие тусклые лампы освещали нам путь.

Внезапно впереди послышались голоса. Я тут же застыл, сделав предупреждающий знак Джеку. Стюард все понял и замер. Я жестом приказал ему оставаться на месте, а сам шаг за шагом направился на звуки голосов.

Каркас сильно мешал обзору, и я все никак не мог увидеть говоривших, но и сам, к счастью, оставался незамеченным ими. Подойдя чуть ближе, я наконец смог различить отдельные слова, но беседа велась на континентальном диалекте инглиша, а я, к своему стыду, владел им в недостаточной степени. Жаль, что я так и не собрался заняться изучением еще каких-нибудь языков, кроме известных мне двух родных государственных.

Поэтому я сумел разобрать лишь отдельные знакомые слова: «…Осторожно… крепи здесь… придержи… механизм…», но этого оказалось достаточно, чтобы догадаться о сути происходящего. Стрелки монтировали бомбу, надеясь подорвать баллоны с водородом. Если им удастся устроить взрыв, дирижабль и все находящиеся на нем люди гарантированно погибнут в огне. Бежать отсюда некуда.

Я в очередной раз удивился, насколько бесстрашными были стрелки, готовые погибнуть в любой момент, и даже так, чтобы подорваться вместе с цеппелином, чье название «Возрождение» внезапно прозвучало для меня совершенно иначе — мрачно и пророчески. Ведь возрождение происходит лишь после смерти. А брать пример с птицы феникс я не желал категорически.

Я осторожно выглянул из-за перегородки, стараясь не попасться никому на глаза. Все происходило, как я и предполагал. Два стрелка копошились у нижних баллонов, крепя к ним на проволоку небольшой деревянный ящик. Второй точно такой же стоял в проходе у их ног.

Огромные баллонеты над нашими головами занимали все пространство до самой верхней точки каркаса. Здесь не было мостиков и переходов, а сквозную шахту, ведущую на верхнюю смотровую площадку, мы с Джеком уже миновали. Значит, прямо под нами и находились пассажирские палубы, а дальше — в хвосте дирижабля — располагались моторы, стабилизаторы и руль. Но стрелки хотели не просто вывести «Возрождение» из строя, они собирались именно подорвать цеппелин, причем сделать это в некий конкретный момент.

Я вернулся к Воробьеву и коротко ввел его в курс дела. Его глаза расширились, но страха в них я не заметил. Крепкий парень. Рекомендую его Семенову в качестве вольнонаемного стажера, если выберемся из этой истории.

— Ты мечтал геройствовать, вот тебе шанс.

— Все, что прикажете!

— Нам нужно нейтрализовать подрывников. Их двое, и у них бомбы, поэтому действовать станем быстро и слаженно. Справишься?

— Постараюсь.

— Ты уж постарайся, братец, от этого зависят не только наши жизни, но и жизнь великого князя и всех остальных пассажиров на борту. Оружие с собой?

Джек продемонстрировал нож, который прихватил еще на кухне.

— Бей сразу в горло — это самое надежное, они не должны поднять шум. Иначе им на помощь тут же придут другие. Мы не знаем точно, сколько их в этой части цеппелина, поэтому рисковать не имеем права.

— Понял, — кивнул стюард, — но ближайший выход расположен в задней части дирижабля. С верхней пассажирской палубы прохода нет.

— Это хорошо, для нас главное — осторожность. От перегородки до стрелков шагов десять-двенадцать. Выждем момент, когда оба повернутся к нам спиной. Я пойду первым, ты — сразу за мной. Чуть пригнись, чтобы лучше держать равновесие. И помни: нужно постараться убить врага с первого удара. А они враги, не сомневайся ни секунды! Держи нож вот так. — Я чуть повернул запястье Джека, почувствовав, что парень сжимает пальцы на рукояти слишком уж крепко. Все же он волновался, хотя старался не подавать виду. — Бей резко и сильно, потом еще и еще. Все понял?

— Сделаю, — без тени сомнения заверил стюард.

Я перестал обращать на него внимание. Больше я ничем не мог ему помочь. Если он все сделает правильно, то справится. В любом случае я буду рассчитывать только на себя, как привык делать всегда.

Я глубоко вздохнул, собираясь с силами, концентрируя энергию и внимание, после чего вновь выглянул из-за перегородки.

Вовремя. Оба стрелка как раз закончили устанавливать первую бомбу и склонились над второй. Я видел только их спины. Лучше момента нечего и ждать.

Не теряя времени, я быстро зашагал вперед, стараясь ступать мягко и невесомо. Двигался я слегка пригнувшись, как советовал и Джеку. Так ходят по лесу охотники — опытные и осторожные. Вот только их противниками были звери, а моими — люди. А люди, как известно, самые опасные твари на белом свете.

Присутствия Воробьева я не ощущал, но обернуться и проверить, идет ли он следом, не мог — все свое внимание я сконцентрировал на широких спинах стрелков.

Шаг, еще шаг, пока меня не замечали, но бесконечно это продолжаться не может. Рано или поздно нас обнаружат, и тогда все будет зависеть от моей скорости и удачи.

Еще три шага. Осталось совсем чуть-чуть. И тут за моей спиной раздался глухой удар. Это Джек умудрился неудачно стукнуться головой об одну из многочисленных опор — креплений каркаса.

Стрелки отреагировали правильно. Учили их на совесть. Они синхронно развернулись, готовые драться, но я уже был рядом, преодолев оставшееся расстояние в мгновение ока. Мне повезло — я удачно проскочил мимо первого из них и, словно таран, сбил с ног второго, навалившись на него всем весом. Стрелок охнул, опрокинувшись на спину, а я уже занес над ним нож. Но и он не сплоховал — успел вовремя подставить под удар левую руку, и клинок беспомощно скользнул вдоль вшитой пластины. Правой же рукой он ткнул меня снизу под ребра, да так сильно, что у меня на миг потемнело в глазах.

Вдобавок кто-то резко дернул меня сзади за плечи, пытаясь стащить с тела противника. Второй стрелок! Но где же Джек?!

Внезапно меня оставили в покое, и я вновь навалился на своего врага, изо всех сил стараясь отвести его голову в сторону, чтобы ударить наконец ножом. Но и мой соперник воспользовался краткой передышкой, чтобы немного прийти в себя. Он схватил меня за запястье и крепко сжал его с такой неожиданной мощью, что я почувствовал, как моя рука немеет. Надави он еще чуть сильнее, и сломал бы мою руку, как простую ветку.

Стрелок был чудовищно силен. Сойдись мы в равном поединке, скорее всего, он бы меня одолел. Тут же в мою пользу сыграли внезапность нападения и доминирующая позиция. Теперь я старался не столько ударить его, сколько удержаться сверху, вдавливая его тело в пол. Если стрелок сумеет подняться на ноги, то мне придется очень тяжело.

Я постепенно терял силы, мой же противник, казалось, только собрался с ними. Он надавил еще, и нож все же выпал из моей руки, и хотя лежал недалеко, но дотянуться до него я уже не надеялся.

Стрелок, добившись успеха, тут же принялся развивать его. Он схватил меня обеими руками за шею и начал душить. Все, что мне оставалось, — сделать в ответ то же самое.

Я сжал его шею и давил изо всех сил, понимая, что сейчас вступает в действие главный принцип эволюции: выживает сильнейший. И пока все шансы на стороне моего врага.

Его лицо даже не покраснело от прилива крови, хотя я давил как никогда в жизни. Бычья шея его напряглась, закаменела, а я все никак не мог сломить сопротивление. На этот раз мне попался противник сильнее меня.

Мне уже не хватало воздуха, а мутная пелена застилала взор. Но я держался. Пока еще держался.

Последние мгновения моей жизни утекали как вода в песок, и я ничего не мог с этим поделать.

Вдруг боковым зрением я заметил легкое движение справа, но повернуть голову, чтобы посмотреть, кто там, друг или враг, я уже не мог. Тень сбоку немного склонилась, затем слегка дернулась, и внезапно хватка на моем горле ослабла, а я смог сделать живительный глоток воздуха.

Когда несколько секунд спустя я сумел открыть глаза, то увидел прямо перед собой бородатое лицо стрелка. В правой его глазнице торчал мой нож. Удар оказался смертельным, клинок проник в мозг и вызвал мгновенную смерть.

Джек!

Парень сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к алюминиевому каркасу, и немного виновато улыбался мне.

— Простите, Бреннер, что я так нашумел. Это я во всем виноват.

Я обернулся. Позади мертвой грудой лежал второй стрелок. Да юный стюард молодец — справился с обоими. Жаль, я не видел эту триумфальную схватку.

— Ничего, не бери в голову, главное — мы победили. Ты — герой!

— Повезло, — не согласился Джек. — Просто повезло…

Я поднялся на ноги. Кажется, он прав — нам повезло, мы не привлекли внимания других бандитов. Никто не спешил на помощь нашим поверженным врагам. Мы были здесь одни, если не считать двух мертвецов, валявшихся в проходе.

— Вставай, Джек, нам нужно проверить бомбы и обезвредить их.

— Боюсь, Бреннер, это вам придется сделать без меня.

Только сейчас я обратил внимание, что стюард сидит без движения уже с минуту — вовсе на него не похоже — и прижимает руку к правому боку, а сквозь пальцы на пол капают тягучие черно-красные капли.

Я подошел к нему. Джек чуть смущенно откинул в сторону полу форменного пиджака, и я увидел сначала кровь — много крови, а затем нож.

Его соперник дорого продал свою жизнь, успев всадить клинок по самую рукоять прямо в печень парня. Снизу вверх. И провернуть в ране. Жить Воробьеву оставалось минуты две-три.

Я видел подобные ранения несколько раз. Человек, получивший подобный удар, был уже не способен к каким-либо активным действиям. Джек же сумел добраться до ножа и выручить меня. Это было выше человеческих возможностей.

— Ну что же ты, братец…

Я ничем не мог ему помочь. Даже облегчить страдания.

— Вы уж спасите князя, Бреннер. Не хочется так… чтобы зря… Пожалуйста!..

— Я спасу! Обещаю тебе!..

Он меня уже не слышал. Джек Воробьев, девятнадцати лет от роду, стюард первого класса цеппелина «Возрождение» умер, пав смертью героя на боевом посту.

И будь я проклят, если не сдержу данное ему слово.

Бомбы я обезвредил быстро. Стрелки еще не успели завести часовой механизм, только прикрепили первый ящик под баллоном. Для надежности я оттащил обе бомбы в переднюю часть дирижабля и спрятал в техническом отсеке. Найти их, не зная точное место, при желании можно, но это займет время.

Каждый раз, проходя мимо тела Джека, я отводил глаза. Еще один человек, погибший из-за меня. Феликс Шиллер, его жена, молодой стюард… И неизвестно, что сталось с близняшками. Я несу с собой смерть. Так было всегда. Правда, после встречи с сестренками я поверил, что и в моей судьбе может наступить белая полоса и жизнь моя потечет, как у других: спокойно, размеренно. Дом, тихие семейные вечера. Хотя бы недолго, хотя бы чуть-чуть, пока Лиза и Петра наконец не сообразят, что им нужно строить свое будущее, выходить замуж, рожать детей, а я для этих целей годился плохо или же не годился вовсе…

Тела убитых я не трогал. Так и остались они лежать совсем рядом — стрелки и стюард.

Справившись с бомбами, я все же взглянул напоследок на Джека. Глаза я ему прикрыл, и вид он имел вполне безмятежный. Но я, глядя на него, начал наливаться глухой яростью. Не должен Джек был умирать, тем более вот так. Кто-то должен ответить за его гибель, и я найду с кого спросить…

Я пошел туда, откуда явились стрелки, и вскоре обнаружил второй спуск — прямиком на нижнюю палубу, в хвостовую часть служебного коридора, тянувшегося через весь цеппелин. Универсальный ключ от всех дверей я нашел в кармане у Джека.

Но на этот раз я действовал решительней. Отперев смежную дверь, я вышел в коридор, оказавшись рядом с туалетными комнатами и кубриками для персонала.

Я прошел по коридору, не особо скрываясь — смерть Джека подействовала на меня странным образом: теперь я не искал ответов, я хотел убивать, — и попутно заглядывал во все кубрики подряд. Запертые двери прекрасно открывались с помощью универсального ключа. Ни в коридоре, ни в четырех проверенных мною каютах я не нашел ни души.

А когда я заглянул в пятый по счету кубрик, то нашел их всех. Тела лежали одно на другом вповалку. Повара, стюарды, два техника — их конечности перепутались, переплелись между собой так, словно все вместе они являлись единым организмом. Огромный мертвый осьминог. Человеческая многоножка.

Убить — ладно, я и сам убивал, но такого безразличия и жестокости прежде не встречал даже на войне. Те, кто это сделал, кто свалил тела в кучу, предварительно умертвив всех этих людей, не имели в себе ничего человеческого. А значит, и поступать с ними нужно соответственно — раздавить, стереть в пыль, чтобы не осталось от них ничего.

Даже на войне противники уважают друг друга. Ведь и те и другие ходят под пулями, и никто не застрахован от смерти. На войне все равны. И каждый хочет верить, что с ним поступят по справедливости. Поэтому и существуют конвенции по отношению к военнопленным, своего рода правила честной игры.

Здесь же подобным и не пахло. В тесном кубрике царила лишь смерть в самом ее жутком, первозданном виде. Сложно было представить, глядя на многорукую и многоногую груду окровавленного мяса, что еще полтора часа назад это были живые люди, которые о чем-то мечтали, кого-то любили…

Дверь за собой я прикрыл очень осторожно, боясь даже легким скрипом побеспокоить тех, кто уже больше никогда не проснется.

На стене коридора висел пожарный щит. На нем за стеклом я увидел топор. Легко отперев стеклянную створку, я снял его со щита. Достаточно большой и увесистый, держать такой удобнее двумя руками — подобными топорами пользуются пожарные, чтобы быстро разрубить дверь или мебель. Топор входил в стандартную амуницию каждой пожарной команды. Рукоять из ясеня, клеймо на стали фирмы «Фридрихсград. Металлбау ГмбХ». Хороший топор, надежный.

К тому же у меня есть револьвер и «дырокол». Сейчас мне было совершенно все равно, взлетит ли на воздух цеппелин от моих выстрелов и останутся ли в живых великий князь и его беспутный сынок. У меня перед глазами стоял Джек и картинка кубрика с мертвыми телами.

Перехватив топор поудобнее, я дошел до смежной двери коридора, отделяющей кубрики персонала от остальной нижней палубы. Дверь получилось приоткрыть без скрипа. Прямо передо мной находилась лестница на верхнюю палубу, по которой как раз в этот момент спускался очередной стрелок. По счастью, меня он не видел.

Я шагнул вперед, оказавшись у него за спиной, и, широко размахнувшись, опустил топор ему на голову. Глухо чавкнуло. Череп легко раскололся, на меня брызнули мозги вперемешку с кровью. Стрелок кулем рухнул на пол, а я, безучастно констатировав его гибель, пошел вверх по лестнице.

Я не чувствовал ничего, даже ненависти. Я просто шел убивать стрелков. Всех, до кого сумею добраться.

К счастью или несчастью, но на лестнице я больше никого не повстречал, как и на площадке верхней палубы, до которой я добрался за полминуты. С площадки вело четыре выхода: влево и вправо через слегка приоткрытые двери или вперед к пассажирским каютам по двум параллельным узким коридорам.

Насколько я помнил объяснения бедняги-стюарда, левая дверь вела в салон, читальню и к прогулочной палубе, а правая — в ресторан и ко второй прогулочной палубе. С обеих палуб открывался шикарный вид на далекую землю внизу с ее бесконечными лесами, синими овалами озер, цветущими лугами. Можно было лишь восхищаться широтой мысли инженеров, не только поднявших человека в небеса, но и позаботившихся о его комфорте.

Первым пунктом я выбрал салон. «Дырокол» и револьвер доставать не стал, решив использовать их в крайнем случае. Пока мне хватит и топора.

Резко распахнув дверь, я заскочил в салон, чуть не споткнувшись об одно из кресел. Там было пусто. Куда же они все попрятались?..

Я пересек помещение наискосок, выглянул на прогулочную палубу — и там пусто, и в читальном зале ни души. Значит, пора наведаться в ресторан. Все общество просто должно было, по законам логики, находиться именно там. Не по каютам же сидели князь, его свита и захватившие дирижабль стрелки, а среди мертвых тел в кубрике я не увидел ни одного офицера или человека в штатском, сплошь персонал дирижабля.

Обратно на площадку я вышел не подготовившись, за что тут же поплатился. Открыв дверь, я столкнулся нос к носу еще с одним стрелком. Как видно, он только что покинул ресторацию, направляясь к каютам. Времени на замах у меня не оставалось, поэтому я попросту ткнул ему в лицо рукоятью топора. Что-то хрустнуло. Кажется, я сломал стрелку нос.

Но на этом мое везение закончилось. Стрелок вцепился в топор двумя руками и с силой потянул на себя. Этот новый боец оказался ничуть не слабее того, который едва меня не задушил, а второго Джека, способного прийти на помощь, не было. Кровь текла по его лицу, но стрелка это нисколько не смущало. Я тянул топорище на себя, он — в свою сторону. Так мы стояли некоторое время, яростно дыша, пока наконец я не разжал руки.

Стрелок от неожиданности отлетел на пару шагов назад, крепко ударившись спиной о стену. Я же выхватил «дырокол» из кармана и, особо не целясь, от пояса выстрелил в своего противника.

Разрушительный эффект, как всегда, оказался потрясающим. В груди стрелка образовалось отверстие, в которое могла бы проползти анаконда. Но, что гораздо хуже, в стене за его спиной тоже обнаружилась новая дыра. Слишком мощный режим я задействовал. В ресторане раздались крики. Неужели я убил одним выстрелом сразу двоих?

Подхватив выпавший из рук мертвеца топор, я направился к двери. И только подошел к ней, как она сама собой распахнулась. Однако теперь я был готов и обрушил топор на выскочившего противника.

Я не мог промахнуться, а сила удара оказалась такова, что топор, разрубив шею, застрял в теле стрелка. Я оттолкнул ногой труп, стараясь высвободить оружие.

На лица убитых я даже не смотрел. Я уже не считал их людьми и не намеревался обращаться с ними как с разумными существами. Они потеряли этот статус после того, что я увидел в нижнем кубрике. Просто звери — опасные звери. А зверей либо приручают, либо истребляют.

Я походил на безумного дровосека. Залитый кровью, с сумасшедшими глазами и с огромным топором в руках, не желал бы я сейчас увидеть себя со стороны.

Да, я приносил смерть, и пусть на этот раз она достанется моим врагам, а не друзьям.

Когда я шагнул в ресторацию, то поневоле встал как вкопанный. Топор покачивался у меня в руках, кровь капала с него на блестящий паркет.

Шалимов и стрелки встретили меня не очень дружелюбно — на меня навели сразу два «томми-гана» и один револьвер. Великий князь сидел на стуле, со связанными за спиной руками и кляпом во рту. Чуть поодаль на полу лежали тела двух богато одетых господ. К несчастью, я не имел чести их знать, но по холеному внешнему виду и упитанности тут же определил их принадлежность к высшему свету — или депутаты городского совета, или же представители деловых кругов города.

Впрочем, Шалимов сегодня всех уравнял в правах. Его люди убивали богачей так же легко и непринужденно, как и бедолаг в кубрике. И только великий князь оставался пока в живых, оставленный в заложниках на непредвиденный случай.

Интересно, а где же Костас? Кстати, и стрелков в ресторане всего два, хотя, по моим подсчетам, их осталось не меньше пяти. Значит, где-то рядом прячутся и остальные.

Все эти соображения промелькнули в моей голове за ту пару мгновений, что у меня оставалась.

— Файр! — громко скомандовал Шалимов на инглиш, и тут же очередь из «томми-гана» заставила меня прыгнуть вправо между столами.

Я больно ударился плечом и тут же откатился в сторону. Выстрелы прошли выше, продырявив дверь насквозь.

К счастью, топор из рук я не выпустил. Один из стрелков шагнул ко мне, намереваясь добить. Я взмахнул топором, подрубая противнику ноги, и тут же вновь откатился в сторону, уходя с линии огня.

Стрелок дико закричал от боли. Ха! Значит, вы, твари, все же умеете чувствовать!

Следующая очередь прошла чуть левее, мне опять повезло, зато выстрелы в щепы разнесли стол и пару стульев. Я вскочил и швырнул топор через всю комнату. Целил я в Шалимова, но навстречу моему импровизированному оружию внезапно шагнул последний из стрелков. Топор, несколько раз перевернувшись в воздухе, ударил его в грудь — чуть повыше брони. Стрелка силой удара снесло с места, а топор остался в его теле.

Я уже держал в одной руке нож, а в другой «дырокол» и, укрываясь за остатками мебели от выстрелов, пытался добраться до Шалимова. Тут мне подвернулся под руку раненый стрелок, которому прежде я отсек ступню. Ему удалось встать на колени, а я рывком поднял его и прикрылся им от новых выстрелов. Шалимов разрядил всю обойму в широкую грудь своего подручного, броня защитила своего хозяина от ран, но одна из пуль попала в голову, и уже через мгновение стрелок захлебывался собственной кровью, а я, отбросив тело в сторону, одним махом преодолел разделяющее нас расстояние и прыгнул на Шалимова.

Он еще не успел перезарядить оружие, и я сшиб его на пол, навалившись сверху всем своим немалым весом. Годы каторги и последующего вольного поселения не пошли ему на пользу. Он порядком подрастерял навыки профессионального военного, но за жизнь бился люто. Я наносил ему удары в лицо один за другим, а он все держался. И только после пятого удара сознание оставило его, тело Шалимова расслабилось, глаза закатились.

Я тяжело поднялся на ноги и первым делом развязал князя, а затем теми же веревками надежно связал Шалимову руки. Платон Александрович между тем вытащил изо рта кляп и долго отплевывался.

— Бреннер, благодарю! Не знаю, как вы здесь оказались, но подоспели вы как нельзя вовремя! — Даже в такой ситуации князь сохранял спокойствие и достоинство. Вот что значит императорская кровь!

— Я тут мимо проходил, решил заглянуть на огонек.

— Тут было еще трое. Он отправил их в командную рубку.

— Видно, мы разминулись, — устало пожал плечами я. Все тело ныло, представляя собой сплошной кровоподтек.

— Они хотят сцепить два дирижабля вместе и взорвать их! Мы не должны этого допустить! Ведь на втором цеппелине император!

— Уже бегу. — Я подобрал один из «томми-ганов». Стрельба на цеппелине — штука опасная, баллоны могли взорваться в любой момент, но «дырокол» пробивал любую преграду насквозь, а с «томми-ганом» еще был шанс выжить.

Дверь ресторации неожиданно распахнулась, я поднял оружие, готовый стрелять, и едва не нажал спусковой крючок.

На пороге стоял Костас. На лице его виднелись свежие царапины. Он приподнял левую бровь и брезгливо отодвинулся от кровавого ручейка, тянущегося от тела одного из стрелков к самой двери.

— Отец! Бреннер? А вы-то как здесь? И что тут, собственно, происходит?..

В случайность появления Костаса именно в этот момент я не поверил. Как и его путаным объяснениям, будто он все события проспал в одной из кают, ничего не слышал, никого не видел и даже не знал, что цеппелин захвачен.

Я был уверен, что он лжет, вот только сейчас был неподходящий момент для выяснения истины. Следовало спасать дирижабли! Пусть бомбы я обезвредил, но даже от простого столкновения двух воздухоплавающих гигантов ничего хорошего ждать не приходится. До встречи с императорским дирижаблем оставалось все меньше времени.

— Ваше высочество, — обратился я к князю, — не могли бы вы последить за пленником, пока я наведаюсь в командную гондолу?

— Бреннер, я иду вместе с вами. — Платон Александрович уже деловито проверял один из револьверов. — С этим человеком, — кивнул он в сторону Шалимова, — поговорим после. Он связан, никуда не денется. А в остальном — командуйте!

— Я могу за ним последить, — предложил Костас.

— Нет, — решительно отказался я. Еще не хватало оставлять его наедине с пленником. — Вы тоже пойдете с нами. Втроем нам будет проще.

Костас в присутствии отца протестовать не стал, хотя я видел, что он недоволен моим решением, но великий князь четко дал понять, что в эту минуту главный я.

— Прошу по возможности воздержаться от стрельбы. Нам повезло, что недавняя пальба не повредила цеппелин. В следующий раз такой удачи может не случиться. Также имейте в виду, что плащи на стрелках — с вшитыми металлическими пластинами, поэтому бить надо в незащищенные места — шею, голову, кисти рук, ноги.

Великий князь сунул револьвер за пояс и поднял мой топор, уважительно взвесив его в руках.

— Лучше ножи и револьверы, — отсоветовал я, — в рубке тесно, толком не замахнуться.

Платон Александрович с видимым сожалением отложил топор и, ловко пошарив по карманам убитых, обнаружил пару складных ножей. Один он отдал Костасу, второй оставил себе.

Я еще раз проверил Шалимова — связан крепко и, когда очухается, не сможет даже шевельнуться.

— Готовы?

Великий князь уверенно кивнул, Костас неопределенно пожал плечами.

— Тогда вперед!..

Мы спустились на нижнюю палубу и пошли напрямик по служебному коридору. Платон Александрович игнорировал тела убитых мной стрелков, даже бровью не повел в их сторону. Не морщился он, и случайно наступая на кровь. А вот Костас брезгливо перепрыгивал кровавые лужи, а от трупов шарахался в сторону. Хиловат наследник.

Перед дверью в командную рубку мы остановились. Я прислушался. Все было тихо, только воздух вокруг слегка гудел, когда порывы ветра проникали сквозь специальные бортовые щели, предназначенные для стабилизации внутреннего давления на цеппелине.

— Стреляем на поражение, — шепотом предупредил я.

Князь кивнул, соглашаясь. Сейчас не до церемоний, первым делом нужно избежать катастрофы.

По моему знаку он дернул дверь на себя, и я первым ввалился в рубку с револьвером в одной руке и ножом в другой, оказавшись в задней части гондолы — там, где меня пару часов назад затащил на борт Джек. На полу лежали тела трех офицеров. Тела капитана мы нигде не увидели.

Командная гондола была не слишком крупной — шагов пятнадцать в длину, но разделительные перегородки мешали обзору.

Держа револьвер на изготовку, я направился вперед. Никто не пытался меня атаковать, никто не прятался за перегородками, я даже начал волноваться. И только добравшись до капитанского мостика, я увидел оставшихся стрелков и капитана цеппелина. Он лежал в проходе с залитым кровью лицом, но, кажется, еще дышал. Один из стрелков стоял за штурвалом, двое других напряженно всматривались в даль сквозь обзорное стекло.

Встречным курсом, мигая сигнальными огнями, на нас шел еще один гигантский цеппелин. Император!

Офицеры императорского дирижабля еще не разгадали наш маневр. Вероятно, они думали, что «Возрождение» хочет эффектно приблизиться и пройти мимо, дабы таким образом приветствовать своего сюзерена. Вот только планы стрелков были иными. Они шли на таран. Мы появились в рубке как нельзя вовремя.

До столкновения оставались считаные минуты. Императорский цеппелин «Держава» все еще не пытался уклониться. Расстояние сокращалось, я уже видел офицеров, приветственно машущих нам руками.

Все последующее заняло несколько секунд. Я, уже не скрываясь, шагнул вперед, выстрелил в голову рулевому и тут же навел ствол на следующего противника. Стрелки успели обернуться, но только для того, чтобы умереть. Одного прикончил я, второго — великий князь. С такого расстояния не промахнуться.

— Штурвал! — крикнул я, и Платон Александрович послушно бросился выполнять приказ. Бывает, что и простой сыщик командует членами императорской семьи.

Офицеры «Державы» уже не махали руками, они судорожно пытались изменить курс своего цеппелина, но, если бы мы с князем опоздали хотя бы на пару минут, то все их усилия пропали бы впустую.

«Возрождение» неохотно и, как мне казалось, очень медленно разворачивался влево. На лбу у великого князя выступили капли пота. Дирижабли подошли вплотную друг к другу, слегка соприкоснувшись бортами. Заскрежетало и залязгало так, что я чуть не оглох. Я увидел застывшее от ужаса лицо офицера в гондоле напротив. И тут все кончилось. Цеппелины разошлись. Смерть была совсем рядом, но опять прошла мимо.

— Живы?! — то ли спросил, то ли констатировал Платон Александрович, не решаясь выпустить штурвал.

— Кажется, да. Хотя сегодня ни в чем нельзя быть уверенным до конца, — пожал плечами я. Надолго же нам запомнится этот полет, чуть не ставший катастрофой имперского масштаба.

— Стоп машина! — скомандовал князь. Теперь, когда опасность миновала, все вновь вернулось на круги своя. Его высочество руководил, я подчинялся.

Я подошел к приборной панели, встал на место первого помощника и поставил рычаг на нейтральное положение. Энерготанки послушно отключились, шум моторов стих, но цеппелин по инерции все еще летел вперед. Платон Александрович плавно развернул дирижабль на сто восемьдесят градусов и успокоился только тогда, когда лег на параллельный курс с «Державой».

Капитан на полу застонал, приходя в себя. А вот Костаса в рубке не оказалось, я даже не заметил, когда он пропал. Пора было подумать о главной цели моего визита на борт «Возрождения».

— Ваше высочество, наверху в технических отсеках лежат две бомбы. Взорваться они не должны, но все же советую править осторожнее. Вы уж тут сами, хорошо? У меня важное дело…

Не слушая ответа удивленного князя, я покинул капитанскую рубку. Кажется, я догадывался, куда именно направился Костас.

Коридор, нижние палубы, лестница, ресторация. Я пробежал это расстояние за рекордный срок, но все равно опоздал. У Костаса была изрядная фора, и он уже совершил то, что хотел.

Шалимов так и лежал связанный на полу, но теперь в его груди торчал нож — тот самый, что отдал Костасу князь. Наследник уже скрылся. Мне оставалось только сжать кулаки в бессильной ярости, признавая собственное поражение, как вдруг я заметил, что Шалимов слабо шевельнулся.

Я приблизился к нему и быстро осмотрел рану. Удар был нанесен точно в сердце, но Шалимов каким-то чудом еще держался, балансируя на грани жизни и смерти. Он внезапно открыл глаза, вцепился в мою руку и быстро заговорил в последнем отчаянном усилии:

— Как же не вовремя ты здесь появился, Бреннер. Ты все испортил! Ведь ты ничего не знаешь…

Голос его то затихал, то становился чуть громче, но я видел, что говорить умирающему невероятно трудно.

— Шалимов, вы хотели убить императора и великого князя. Что мне еще нужно знать?

— Они все повязаны, Бреннер. Все! Они — преступники. Нет преступлений страшнее, чем те, которые они совершили. Их нужно было уничтожить. А ты все испортил!

— О чем вы говорите? Какие преступления? Я ведь наслышан о ваших с Кречетовым совместных подвигах двадцатилетней давности. Шалимов, вы — грабитель и убийца! Вы лично и ваш командир.

— Кречетов сам по себе. К диверсии на цеппелине он не имеет никакого отношения. Он даже не знает, что я затеял… По старой памяти я помог ему с банком, а он в ответ передал под мое командование часть своих людей. Его интересует только желтый кофр. И он его получил. Не знаю, что именно там внутри, но нечто очень важное!..

— Отдал людей, и все? А разве вы оба не работаете на компанию «Механикс»?

Шалимов закашлялся, но все же ответил:

— Они давали деньги, это Кречетов свел меня с ними. Я помогал, чем мог. Но мне не было дела до их целей. Я всего лишь хотел остановить смерть!

— Шалимов, прекращайте этот балаган. О чем вы вообще говорите?

— Бреннер, я знаю, ты уже убил одного из них. Тварь в теле дагеротиписта. Ты прекрасно знаешь, о чем я!..

Подселенец? Шалимов имеет в виду подселенца. Но при чем тут великий князь и император?

— Они все знали, не просто знали — давали ему возможность убивать. Ему и таким, как он. Они договорились с ними, предоставили свободу, чтобы получить взамен технологии. Ты думаешь, откуда это все? Кто изобрел энерготанки, кто придумал переговорники? Это принесли с собой они — чужаки, твари в телах людей. Императорский дом заключил с ними тайный пакт. Уже много лет как они — союзники!

Я верил ему. Слишком много фактов говорило в пользу этой версии. Внезапный взлет империи начался восемь лет назад, именно тогда появились первые энерготанки, совершившие настоящий промышленный переворот и обогатившие Руссо-Пруссию. И Зоммер намекал на что-то подобное. И все же император — и тайный пакт с подселенцами?! Дико!

— Какое лично вам дело до всего этого?

— У меня была дочь. Теперь ее нет. Она тоже пропала однажды. Только тогда никто, кроме меня, ее не искал. Она не упоминалась в официальных сводках. Все случилось четыре года назад. Никому не было до нее дела.

Я промолчал, не зная, что сказать. Шалимов вновь зашелся в приступе кашля. Я решил поспешить с вопросами.

— Зачем понадобилась смерть Костаса?

— Я не знаю, чем он не угодил Кречетову. Я даже не знал, что он тоже на борту. Но это именно Костас сдал место, где мы перехватили князя. Он продал своего отца. Он знал, что я хочу смерти и князю, и императору. И решил сыграть на этом, повышая свои шансы на престолонаследие. Вот только он не подозревал, что я готов отдать взамен собственную жизнь…

— Куда он убежал?

— Прячется в одной из кают. Сейчас ему нужно переждать, пока все не успокоится. Он же полагает, что убил меня и свидетелей больше нет. А я, видишь, еще живой…

Шалимов опять закашлялся. Из уголка его рта потекла струйка крови.

— На нижней палубе в шкафу я видел несколько парашютных ранцев. Я знаю о твоих женах. Если ты не выдашь до полуночи Костаса, мой бывший командир их убьет.

Я схватил его за грудки.

— Где они? Говори, паскуда!

— Я тут ни при чем. Бреннер, поверь мне… Ястреб отыскал Костаса в том убежище, где жил старик со своей женой. Я подозреваю, что Костас каким-то образом сам сообщил об этом месте. Потом они о чем-то долго говорили наедине, но не сошлись во мнениях. После этого они убили старика, затем его жену, собирались убить и девушек. Там был кот, огромный котяра, он расцарапал княжескому сынку всю физиономию — чем-то тот ему не угодил, а потом смахнул со стола свечу… Начался пожар, Костас сумел бежать. Ястреб пришел в бешенство. Ведь он принес в дом тот самый кофр из хранилища, но, когда вышел из комнаты, кофра при нем уже не было. Костас — он виноват во всем… он всех продал… Если поймаешь гаденыша, не жалей, раздави его, как паука!..

По телу Шалимова внезапно прокатилась судорога, вены на шее вздулись, набухли, он попытался вдохнуть, но только открывал и закрывал рот, корчась в предсмертных конвульсиях. Через минуту все было кончено. Шалимов умер.

Я так и не узнал всего, но и того, что услышал, оказалось достаточно для принятия решения.

Кают на верхней палубе было много. Я начал поиски с ближайшей и принялся по порядку проверять одну за другой. Костаса я обнаружил в восьмой по счету. Он заперся изнутри, но я легко вышиб дверь и вытащил его в коридор.

Костас даже не пробовал сопротивляться, болтаясь у меня в руках как куль. Я потащил его вниз по лестнице. Костас пытался удержаться на ногах, но время от времени падал, спотыкаясь. Тогда я бил его, не жалея, а потом тащил дальше.

Ранцы с парашютами нашлись именно там, где сказал Шалимов. Я никогда прежде не пользовался ими и даже представить себе не мог ситуацию, при которой они бы мне понадобились. Но сейчас я не раздумывал ни секунды. Ни тени страха или сомнений.

Я надел ранец, застегнул лямки и потащил Костаса к заднему люку. Вот тут он заволновался и хотел что-то сказать, но очередной хук справа выбил из него все слова. Церемониться с наследником я уже даже не пытался.

Люк открывался внутрь. Порыв холодного, пронизывающего до костей ветра ворвался в коридор.

— Снимай ремень, — коротко приказал я.

Костас молча повиновался, вытащив кожаный ремень из брюк. Я просунул пояс под лямками ранца, потом притянул Костаса к себе и застегнул ремень у него на груди, соединив нас вместе. По счастью, длины ремня хватило.

— Отпусти меня, Бреннер! Не делай этого! Ты пожалеешь!..

Я ударил его снизу вверх в челюсть и тут же подхватил падающее тело, после чего обнял Костаса так крепко, как мог, надеясь не выпустить его из рук, если ремень не выдержит нагрузки и порвется, и шагнул в проем люка, навстречу далекой земле.

— Отец, погоди, до ближайшего города далеко?

— Верст десять будет, барин. — Бородатый старик-бауэр[6] натянул поводья, останавливая повозку, оглядел нас долгим взглядом и выжидательно замолчал, понимая, что выбора у меня нет. Не пешком же идти через лес.

— Довезешь?

— Лошадка кушать хочет, — прищурился хитрый дед.

— Накормим твою лошадку, — кивнул я. — Не обижу. Так что?

— Довезу, отчего же не довезти хороших людей. Лезьте в телегу, баре!..

Я сильно сомневался в положительных качествах Костаса, но разубеждать деда не стал. Нам и так крепко повезло, что мы наткнулись на него на пустынной дороге и что он не испугался нашего вида, иначе пришлось бы идти пешком, понапрасну расходуя силы.

Дед был старый. Он выглядел так, словно застал даже те времена, когда Руссо-Пруссии, как государства, еще не существовало на картах мира. Что уж говорить о прогрессе — в этих краях подобное слово посчитали бы бранным. Тут жили по старинке: неспешно, размеренно, но при этом работали от рассвета до заката, как привыкли работать отцы, деды и многие поколения предков. Старик вел себя так, словно ничего с тех пор не поменялось. В чем-то он был прав…

Костас запрыгнул на телегу первым и устроился со всеми возможными удобствами на густо пахнущем сене, потирая ушибы и ссадины. Я же сел чуть в стороне. Старик тронул вожжи, и кобыла, медленно переступая ногами, двинулась вперед, волоча за собой телегу.

Вот теперь я мог немного расслабиться, впервые за этот день, и воскресить в памяти все произошедшее.

Безумное падение с цеппелина я запомню до конца своих дней. Нас крутило, переворачивая то вверх, то вниз, швыряло во все стороны. Я вцепился в Костаса, надеясь, что его не оторвет от меня воздушным потоком и не унесет прочь.

Я едва сумел нащупать кольцо и с силой дернул его, стараясь даже не думать о том, что может случиться, если купол не раскроется. Но все получилось, парашют взметнулся ввысь, нас резко дернуло, я едва не выпустил свою ношу, но все же сумел удержать тело наследника, хотя ремень, связывавший нас, затрещал от нагрузки, а через несколько мгновений мы уже болтались в воздухе, плавно опускаясь вниз.

Потом был спуск, который я совершенно не помню. Все мое внимание сосредоточилось на Костасе. Краем глаза я все же отмечал внизу и бесконечные леса, расцвеченные синими пятнами озер, пестроту полей и прочие красоты. Где-то вдалеке у горизонта клубился черный дым над трубами какого-то завода.

Он так и не приходил в себя. Врезал я ему от души, немного не рассчитав. Но это и к лучшему. Не знаю, удалось ли бы нам удачно спуститься вниз, будь он в сознании. А так я держал его, словно мешок с картошкой, пока наконец мы не приземлились на лужайку посреди леса.

Удар был силен, я не удержался на ногах, повалившись на Костаса. Ему досталось изрядно, но чуть позже, когда я слегка очухался и двумя крепкими пощечинами привел в себя Костаса, оказалось, что все в порядке. Руки-ноги целы, приземление прошло успешно.

Парашют и ранец я бросил там же, на лужайке. Пусть местные подберут. Ткань крепкая — такая всегда в цене, еще послужит деревенским бабам. Если не испугаются странных колдовских вещей и не сожгут их от греха подальше.

Где-то с час мы пробирались сквозь лес, лишь раз остановившись у небольшого озерца, чтобы умыться и слегка отчистить одежду от крови и грязи. Не хватало еще, чтобы первый же встречный при виде нас тут же побежал искать жандармов. Приведя себя в порядок, насколько это возможно при данных обстоятельствах, мы отправились дальше, в пути практически не разговаривали, и вскоре набрели на дорогу, по которой и зашагали, выбрав направление наугад, пока не встретили деда на телеге.

Костас один раз попытался напомнить о своем высоком положении и недопустимости с моей стороны насильственных действий по отношению к особе императорской крови, но я без лишних слов ткнул его кулаком под ребра и попросил впредь помалкивать. Он осознал и притих.

Я же размышлял о том, как все в жизни переменчиво. Сегодня ты — доверенное лицо великого князя, обладатель бумаги, заочно оправдывающей все твои действия, а завтра — государственный преступник.

В том, что Платон Александрович по возвращении объявит мою персону во всеимперский розыск, я даже не сомневался. А может, уже сейчас подняты по тревоге и брошены на наши поиски все силы правопорядка. Ведь стационарные переговорники на цеппелине находились в целости и сохранности, если только стрелки их не повредили.

Мы ехали неспешно, едва ли быстрее, чем шли пешком, но от лошади, такой же старой, как ее владелец, требовать большего было бессмысленно.

Дед с нами разговоры не заводил. Он вообще не оборачивался, правил себе и правил. Потом я понял, что он давно уже дремлет, мерно покачиваясь на своем месте, но лошадка и сама знала дорогу. Десять верст тянулись бесконечно долго, и к городу мы выбрались, когда было уже далеко за полдень.

Лес кончился внезапно, и мы выехали на широкую утоптанную и оживленную дорогу. За четверть часа нам навстречу проехали несколько крестьянских телег, возвращавшихся из города. Наш дед проснулся и здоровался с каждым встречным, в знак приветствия приподнимая свою шапку.

Провинциальная жизнь за последние столетия нисколько не изменилась. Даже когда два великих государства объединились в империю, в этих местах все осталось по-прежнему. Разве что сменили областных и городских глав, назначив управляющими дойчей, как более ответственных работников, не склонных к взяточничеству. Местные к ним привыкали долго, не всем пришлись по нраву подобные перемены в стране, однако время шло, люди постепенно пообвыклись с новыми порядками и уже не находили странными чужаков, говорящих на грубом языке. Да и языки к тому времени изрядно перемешались, превратившись в новый особый диалект, и стало невозможно понять, откуда появилось то или иное слово. В землях бывшей Руссии говорили преимущественно на родном наречии, а пруссаки балакали у себя на дойче.

За столько лет, прошедших после объединения стран, кровь смешалась так же густо и сложно, как и языки, и новый народ — руссо-пруссаки — взял от обеих наций как плюсы, так и минусы.

Местный городок, как пояснил наш дед, назывался Озерск, из-за бесчисленных озер вокруг, малых и крупных, и населения насчитывал две тысячи пятьсот человек, большая часть которого работала на единственном заводе в городе и в каменном карьере неподалеку, где добывался мрамор. Соответственно, железнодорожное сообщение в Озерске имелось, а это было для нас главным.

Я собирался сесть на первый же поезд, следовавший во Фридрихсград, и доставить Костаса в целости и сохранности, сдать его Кречетову в обмен на близняшек, а там уже действовать по ситуации.

План простой и неказистый, но выбора у меня не оставалось. Приоритет — спасение девушек.

Дед довез нас до самого вокзала, где получил от меня в благодарность пять золотых имперских марок. Деньги большие, но я решил не жадничать. На эту сумму он мог купить себе еще одну телегу вместе с лошадью, а то и с двумя, так что путешествие окупилось деду сторицей. Старый бауэр изумился, поклонился в пояс, быстро взгромоздился на свою телегу и поскорее отбыл восвояси, стараясь убраться подальше, пока барин внезапно не передумал.

Но я про деда и его кобылу уже забыл. Мы направились к зданию вокзала, шествуя рядышком, как пара закадычных приятелей. Вот только я держал в кармане «дырокол», готовый в любой момент выстрелить Костасу в бок, если он вдруг вздумает бежать, позвать кого-то на помощь или выкинуть еще какой-нибудь фокус. Я честно предупредил его о возможных последствиях, и, думаю, он проникся серьезностью моих намерений, потому как не безобразничал и шел вперед со спокойствием уверенного в себе человека.

На привокзальной площади шумели торговцы, перекрикивая друг друга в попытках привлечь покупателей именно к своему товару.

— Бублики! Горячие бублики! Покупайте бублики! Штука — копейка, пять штук — три копейки!..

— Вурсты! Жареные вурсты! С булочкой и горчицей!..

— Квас! Холодный, бодрящий вкусный квас!..

— Ножи, точим ножи!..

— Рыба! Рыба! Вяленая рыба! Окунь, чебак, лещ! Лучше к пиву ничего нет, чем наша рыба!..

— Пресса, покупайте свежую прессу! Прибытие императора во Фридрихсград! Вечером торжественный прием в его честь! На завтра намечены выезды и фейерверк!

Я сунул пареньку пять копеек и взял газету. Будет что почитать в поезде.

— Бреннер, — негромко сказал Костас, — я понимаю, что в данный момент являюсь вашим пленником, но, может, мы пообедаем? Я готов сейчас проглотить даже эту ужасную вяленую рыбу!

— Хорошая рыба, кстати, — заметил я. — Продавец правду говорит — к пиву ничего лучше нет.

— Я не любитель пива, — скривился Костас, — плебейский напиток. Мне больше по душе франкское вино. Франки большие мастера в этом деле!

— Озерск вряд ли представит вашему вниманию широкий ассортимент франкских вин, — развел руками я, выражая глубочайшее сожаление. — Так что, кроме бубликов, вурстов и кваса, предложить ничего не могу. Изволите откушать, ваша светлость, или будем голодать в ожидании поезда?

Костас думал недолго, голод явно победил в нем презрение к простой пище.

— Пожалуй, если вы, Бреннер, советуете, то я бы съел бублик. Да и квас, как я слышал, весьма достойный напиток и пользуется спросом у народа.

— Уж не без этого, — подтвердил я, направляясь к торговцам.

Бублики оказались свежими, только из печи, вурсты — хорошо прожаренными, а квас — невероятно вкусным. Надо признать, я и сам давненько не ел столь простой, но сытной пищи. Пусть Фридрихсград и не столица империи, но пристрастия его обитателей были весьма далеки от провинциальных вкусов.

Даже Костас отдал должное местной снеди, умяв три бублика один за другим. От вурстов он отказался. После столь сытного обеда я чувствовал себя полным сил и энергии.

Дородная дама-кассир сообщила нам, что ближайший поезд во Фридрихсград прибудет на перрон через час, а следующий будет только завтра, так что нам весьма повезло, вовремя мы добрались до вокзала. Билеты я приобрел за собственные средства, вспомнив, что так и не успел обналичить ни чек, выписанный мне графиней С., ни чек великого князя.

Мы прошли в зал ожидания мимо усатого городового, проводившего нас пристальным взглядом. Видно, изрядный непорядок в наших костюмах привлек его внимание. Кровавая бойня на борту цеппелина, прыжок с парашютом, блуждание по лесу, путешествие в телеге с сеном, наконец, не могли не оставить последствий, истрепав нашу одежду так, что не всякий бродяга решился бы ее надеть. Но на то, чтобы искать магазин, торгующий готовым платьем, не хватало времени.

Во избежание излишних расспросов, мы прошли в туалетную комнату, где привели себя в порядок тщательнее, чем в лесу. Внимательно осмотрев результат своих усилий в зеркале, я остался доволен. Лучшего в столь стесненных условиях добиться просто невозможно.

А вот Костас криво морщился, пытаясь уложить свои растрепанные волосы в некое подобие прически. Но мне на его эстетические переживания было глубоко начхать.

Поезд пришел по расписанию, и мы сели в свой вагон, предъявив кондуктору купленные билеты. Помимо нас в вагон зашли еще двое мужчин, а следом за ними — шумное семейство, состоящее из главы — дородного мужчины под сорок в клетчатом пиджаке, его супруги — еще более крупной дамы в старомодном цветастом платье, и целого выводка их разновозрастных детишек, старшие из которых важно уселись рядом с родителями, а младшие беспрестанно сновали по вагону, восхищаясь всем подряд. Видно было, что путешествие им в новинку, и каждая вещь детей радовала и изумляла. Они задавали бесчисленные вопросы отцу, но тот больше отмалчивался, важно попыхивая трубкой, и следил за тем, чтобы носильщики не потеряли ни один из чемоданов семейства.

Поезд стоял в Озерске семь минут, и все немногочисленные пассажиры успели пройти в вагоны. Я бы предпочел закрытое купе, но в Озерске продавали билеты лишь в общие вагоны. Все купейные места оказались распроданы, у нас же свободные имелись в достатке, поэтому мы с Костасом заняли две скамьи друг против друга. Я посмотрел в окно. Давешний городовой что-то взволнованно говорил кондуктору, время от времени показывая толстым пальцем на наш вагон.

Все же он заподозрил нас, сам пока не понимая, в чем именно, но проверить наши личности не успел и передал эстафету кондуктору. Оставалось надеяться, что тот попросту махнет рукой на подозрения городового, хотя на всякий случай я осмотрелся в поисках путей отступления.

В поезде было восемь пассажирских вагонов, три головных принадлежали к первому классу, к ним примыкал вагон-ресторан, ну а мы ехали в пятом от начала состава вагоне. Он был второго класса и просматривался насквозь, и я пожалел, что не удалось достать билеты в купе, где мы могли бы закрыться и провести безвылазно всю дорогу, чем сидеть вот так на обозрении всех и каждого.

В случае опасности нам следовало пройти в тамбур и выпрыгнуть из поезда либо же захватить состав и взять машинистов в заложники. Третьего варианта я не видел, а учитывая, что мне было необходимо вернуться во Фридрихсград как можно скорее, в случае проблем я предпочел бы захват бегству. Оставалось надеяться, что до этого дело не дойдет.

Паровозный гудок заставил детишек восторженно взвизгнуть, и тут же кондукторы по очереди засвистели в сигнальные дудки, сообщая машинисту, что можно отправляться. Через несколько секунд поезд мягко тронулся с места, постепенно набирая скорость.

В сфере железнодорожных перевозок еще не успели внедрить энерготанки, поэтому состав тянул паровоз, к которому был прицеплен тендер с углем. Предполагаемое время в пути до места назначения составляло около четырех часов — все же путешествовать на цеппелине было куда быстрее, и мы изрядно удалились от Фридрихсграда, пока летели на «Возрождении».

Я раскрыл газету, но краем глаза следил за Костасом — как бы чего не учудил. Но княжеский наследник откинулся на спинку деревянного сиденья и, кажется, задремал.

Новости в прессе не радовали. Международная обстановка до сих пор оставалась крайне напряженной, мы находились на пороге очередной войны, на этот раз с франко-бриттами. А война, по моему разумению, нам сейчас совершенно не нужна. Поэтому вся надежда оставалась на дипломатический корпус, сотрудники которого неделями обходились без сна, стараясь найти особый подход к враждебным странам и хотя бы немного стабилизировать политическую ситуацию.

О внутренних проблемах страны пресса традиционно умалчивала, хотя, насколько я знал, в последние месяцы пропагандисты удвоили усилия, смущая умы рабочих лживыми обещаниями. Но пусть об этом думает Особый отдел. Их задача не допустить беспорядков в империи, и пока они с ней вполне справлялись.

И все же я не понимал, отчего в такой смутный час император не придумал ничего лучшего, как отправиться со светским визитом во Фридрихсград. Хотя, казалось бы, должен и сам наравне с дипломатами дни и ночи проводить за столом переговоров, дабы ни в коем случае не допустить невыгодной нам войны. Мы только-только обрели почву под ногами, начали наращивать экономический потенциал, поэтому любое иное разделение бюджета, кроме нынешнего, привело бы к кризису. А уж война сожрала бы все наращенные ресурсы…

Впрочем, высшие сферы — совершенно не мой круг общения. И советовать императору, как правильно составлять собственное расписание, меня тоже никто не уполномочивал.

Мои мысли вновь переметнулись к подселенцу. Эта тварь так и стояла у меня перед глазами. И рассказ Шалимова только подбросил дров в костер.

Если бывший ссыльный не врал и император Карл Александрович все же как-то связан с подселенцами (в чем я в глубине души сомневался), то уж о замученных детях ему точно не должно быть известно. Ни ему, ни великому князю. Я попросту не мог себе этого представить.

Нет, невозможно! Никак и ни при каких обстоятельствах не могло быть явной связи между убийцей-дагеротипистом Жориком и его императорским величеством или же его родным братом Платоном Александровичем, глупо даже об этом думать. Да, может, кто-то из высших кругов и был в курсе этой истории, и даже покрывал ее участников (ведь Грэг тоже кое-что накопал, и я склонен доверять его сведениям). Но приплетать сюда императора… это казалось мне настоящим кощунством.

Шалимов говорил убежденно и верил своим словам. Но и он мог стать жертвой ошибки.

Как же я хотел арестовать Кречетова и выбить из него показания. Уж он-то наверняка сумел бы многое поведать об истинных действующих лицах…

Двери вагона распахнулись, пропуская внутрь кондуктора в сопровождении двух солдат с винтовками на плечах. Я сразу понял, что они явились по наши души, и незаметно пнул Костаса по голени, заставляя того проснуться.

Троица медленно, но верно проследовала через весь вагон и остановилась рядом с нами.

— Господа, — несколько напряженно попросил кондуктор, — не соблаговолите ли показать ваши документы?

— А в чем, собственно, дело? — улыбнулся я как можно более дружелюбно и полез в карман за своей волшебной бумагой, надеясь, что она произведет должное впечатление на провинциального служаку.

— По телеграфу на станцию передали, что разыскиваются два опасных преступника, которые, возможно, пытаются попасть во Фридрихсград. Просили проявить особую бдительность.

— А что, мы похожи на бандитов? — удивился я, в душе отчетливо понимая, что вопрос этот скорее риторический, а наш ужасающий внешний вид говорит за нас.

Кондуктор неопределенно пожал плечами, принимая бумагу, и продолжил:

— Обычная проверка, не волнуйтесь. Еще передали, что преступники могут воспользоваться поддельным документом, якобы подписанным самим великим князем Платоном Александровичем, да хранит его великое Провидение…

В эту минуту он как раз вчитался в начертанный рукой князя текст и различил внизу личную печать его высочества. Глаза кондуктора расширились, он начал поворачиваться к солдатам, но я уже вскочил на ноги и точным хуком справа отправил его в забытье. Эх, спокойно добраться до города не получилось…

Цветастая дама отчаянно завизжала, ее дети тут же дружно заревели. Солдаты судорожно схватились за винтовки, но я уже навел на них «дырокол» и револьвер, на каждого по стволу, заставляя прекратить ненужные попытки, и громко, на весь вагон, перекрикивая детский рев, объявил:

— Дамы и господа, поезд мною захвачен! Просьба всем сохранять спокойствие, и я гарантирую вам жизнь!..

— Бреннер, с вами что ни путешествие, то неприятности, — заметил Костас спустя некоторое время, когда все в вагоне немного успокоились, а детишки умолкли.

Кондуктора и солдат я связал и приказал им не проявлять излишней инициативы, которая, как известно, наказуема. Солдатики и не дергались, вполне доверяя этой старой истине, а кондуктор как рухнул на пол, так и лежал не шевелясь. Остальные пассажиры также проявили разумную осмотрительность и оставались на своих местах, не пытаясь мне воспрепятствовать.

— Не согласен! На телеге мы прокатились безо всяких приключений.

— Это жалкое исключение из общего правила. Хочу вам напомнить, что при первой нашей встрече меня чуть не убили, а после… да что там после, только сегодня вы выбросили меня из цеппелина с высоты три тысячи футов! А сейчас мы захватили пассажирский поезд, как какие-то гангстеры! Так, кажется, называют грабителей в бриттской колонии?..

— Надо сказать, поезд мы еще не захватили, — поправил его я. — Пока что мы только объявили о своем намерении. Для полного контроля над составом нам нужно пленить машиниста и его помощников. К счастью для нас, до ближайшей станции полчаса, а средства экстренной связи на поезде отсутствуют. Так что времени у нас вполне достаточно, чтобы все успеть.

— Я жалею, что познакомился с вами, Бреннер…

После поездки на телеге мы с Костасом общались друг с другом подчеркнуто вежливо. Наследник делал вид, что позабыл мою грубость, хотя наливающийся синяк у него на скуле постоянно напоминал ему об этом.

Как я и предположил, великий князь не терял времени даром. Цеппелин, полный мертвецов, все же сумел вернуться во Фридрихсград. Полагаю, благополучно приземлиться удалось не без помощи капитана, который лишь чудом остался жив. Не хотелось даже представлять, в каком отвратительном состоянии духа пребывал сейчас Платон Александрович и как ему пришлось оправдываться перед царственным братом за все случившееся.

— Господа! — обратился я к пассажирам. — Сейчас мы с моим… хм… коллегой покинем вагон и отправимся к машинисту. Наш поезд проследует без остановок до самого Фридрихсграда. Просьба проинформировать всех интересующихся из других вагонов о сложившейся ситуации и ни в коем случае не пытаться попасть на паровоз. Иначе, не обессудьте, я вынужден буду открыть огонь на поражение. Если все мои предписания будут выполнены и мы доберемся до города без инцидентов, то все останутся целы и здоровы. Вопросы? Рад, что мы друг друга поняли.

— В вас пропадает великий талант, Бреннер, — сказал Костас, когда мы покинули вагон и вышли в тамбур. — Вы складно излагаете свои угрозы — это лучшее качество для дипломата. При других обстоятельствах рекомендовал бы вас в дипкорпус.

— Благодарю покорно, но мне привычнее решать дело кулаком, чем словом…

Мы вошли в вагон-ресторан. Тут все было спокойно, на нас даже никто не обернулся. Несколько человек за столиками дегустировали блюда местной кухни, официант нес на подносе тарелки со снедью. Шум и крики из нашего вагона здесь не слышали, поэтому мы беспрепятственно прошли через ресторан, стараясь не привлечь к себе дополнительного внимания.

Проходя мимо барной стойки, Костас выложил на нее червонец и молча ткнул пальцем в бутылку коньяка, которую кельнер тут же вручил ему. Костас заодно сунул в карманы два стакана. Я решил, что мои нервы тоже не железные, и не стал спорить. Мы продолжили путь. Следующие три вагона мы миновали без остановки и наконец вышли в крайний тамбур, сквозь стеклянные окна которого был прекрасно виден тендер с углем.

— Как у вас с гимнастической подготовкой, Константин Платонович? — полюбопытствовал я. Еще не хватало, чтобы наследник свалился с поезда и свернул себе шею раньше времени. Кречетов дал мне время до конца дня. Я полагал, что он, как человек военный, был точен в формулировках и до полуночи не сделает близняшкам ничего плохого. Я надеялся успеть вовремя.

— Никогда не любил эти занятия, но справлюсь, будьте уверены, — пообещал Костас.

Я распахнул дверь, в лицо ударил ветер. К вечеру изрядно похолодало, уже чувствовалось дыхание грядущей зимы. Деревья мелькали, сливаясь в одну длинную тень.

Надо сказать, инженеры и техники, создававшие паровозы, не предусмотрели совершенно никаких удобств для грабителей, пытавшихся пробраться в кабину к машинисту. Попасть туда можно было только по боковым лестницам, когда поезд стоял.

Нам же пришлось перешагнуть через сцепку, надеясь не споткнуться и не свалиться между вагонами, залезть по короткой лестнице и окончательно перепачкать одежду в угле, пробираясь по верху тендера.

Костас пробирался первым, не выпуская бутылку из рук. Я шел прямо за ним, надеясь, что он не вздумает показать характер именно в этот момент и не затеет глупую драку, решив освободиться.

Но его светлость вел себя спокойно, мы миновали тендер и добрались до будки машиниста. Соединение будки с тендером скрывал полотняный кожух. Я разрезал его ножом и встретился лицом к лицу с кочегаром, загребавшим на лопату очередную порцию угля. На его изумленный вскрик обернулся и машинист.

— Добрый день, уважаемые. — Мы с Костасом скатились по углю вниз, оказавшись в будке. Кочегар испуганно шарахнулся назад, сжимая лопату в руках, но напасть не пытался. — Поезд захвачен, просьба сохранять спокойствие!

В подтверждение своих слов я продемонстрировал револьвер, а Костас — бутылку коньяка.

— Что нам делать? — хмуро спросил машинист.

— Собственно, ничего особенного. Мы едем без остановок до самого Фридрихсграда. Понимаете, мы очень торопимся!

Машинист против таких аргументов, как револьвер, ничего возразить не мог, кочегар — тем более. Места в будке было мало, поэтому, решив, что мы все друг друга прекрасно поняли, я предложил Костасу вновь взобраться на груду угля в тендере. Вид оттуда на округу открывался шикарный. К тому же, сидя наверху, мы могли одновременно контролировать и машиниста, и любые попытки проникновения со стороны вагонов.

Мы прихватили из кабины рогожу, постелили ее поверх угля и уселись по-простому, на османский манер. Костас наконец откупорил бутылку и разлил коньяк по стаканам.

Чокаться мы, разумеется, не стали. Выпили каждый свою порцию, не глядя друг на друга, словно вообще были незнакомы. Я бы ни за что не стал пить вместе с человеком, из-за которого, возможно, погибли Феликс с женой. Слова Шалимова о том, что это именно Костас выдал дом Шиллеров, не выходили у меня из головы, но допрашивать наследника в данную минуту я посчитал нецелесообразным.

Коньяк подействовал расслабляюще, успокаивая нервы. Костас довольно крякнул и посетовал:

— Жаль, лимона нет! Знаете, Бреннер, мой дядя недавно придумал отличную закуску под этот напиток. Нарезаете лимон тонкими ломтиками, сверху одну его половину щедро посыпаете мелким молотым кофе, а вторую — сахарной пудрой.

Я представил сей шедевр кулинарии и непроизвольно поморщился. Закусывать коньяк нужно исключительно по-франкски — этому меня в свое время научил большой эстет в вопросах застолья Грэг. Правило трех «C» — Cafe, Cognac, Cigare: глоток кофе, глоток коньяка, а после — сигара.

Я же всегда предпочитал напитки попроще. Что может быть вкуснее кружки доброго пива с белоснежной пенной шапкой и хорошо прожаренной сосиски в качестве закуски, щедро намазанной острой горчицей?..

— Эту моду сразу подхватили при дворе, — продолжил Костас. — Еще бы, изобретение самого императора-батюшки! Все жрут, морщатся, прямо как вы сейчас, но нахваливают. Мне иногда кажется, что дядя специально придумывает подобные штуки, чтобы поиздеваться над остальными.

Мимо пронесся перрон какой-то станции. Машинист дал три гудка, поезд даже не сбавил скорость. Удивленные лица людей мелькнули и остались позади.

— Непременно объявят тревогу. — Костас разлил еще по порции коньяка. — На следующей крупной станции нас попытаются остановить.

— Как-нибудь прорвемся, — пожал плечами я. — Не будут же они подвергать опасности жизни пассажиров. А там и до нашей цели рукой подать…

— Что вы хотите со мной сделать?

— Мне вы не нужны. Я хочу вернуть Лизу и Петру. Вы сами виноваты, что предали их. Я прекрасно осведомлен о том, что именно вы раскрыли адрес дома.

— О чем вы, Бреннер? Когда в доме появились стрелки, это было для меня такой же неожиданностью, как и для всех остальных. Ваш товарищ, Шиллер, он бился, как сущий дьявол. И погиб, как храбрец. Ну а я сбежал, каюсь. Я трус, Бреннер, обычный трус…

— Вы не трус, Константин, вы обычный подлец, — устало сказал я, даже не пытаясь опровергать его вранье, и допил коньяк.

— Подлец? Я не подлец. Я хочу жить, и я выживаю, как могу. Есть ли в мире хоть что-то ценнее жизни, Бреннер? Нет, для каждого жизнь — это главная ценность, основа мироздания. По сути, жизнь — это само мироздание. Не будет жизни, все остальное тут же станет для вас неважным. Вы, может, скажете: честь, совесть, друзья, возлюбленные. И так далее и тому подобное. Идеалы. Но вот умрете вы с вашими идеалами и кому станет легче? Не проще ли выжить и дальше продолжать исповедовать свои принципы! Надо жить, Бреннер, любыми путями, любыми способами — надо жить. И я живу. Я могу быть щедрым, веселым, могу нравиться женщинам, но если мне будет грозить опасность, то я сам за себя. Каждое разумное существо — вещь в себе. Замкнутая система. Понимаете?

Коньяк развязал ему язык, но я Костаса почти не слушал. Мне было скучно. Еще один доморощенный философ. Жизнь его ценна, видите ли. Система в себе. Да кому он нужен? В мире вообще почти нет никого и ничего ценного и важного. Все мимолетно. А смерть внезапна и случайна. Это я прекрасно понял, побывав на своей первой войне.

На все воля святого Провидения. Как суждено, так и случится, если ты будешь выполнять свой долг. Вот и вся философия.

— Не порицайте меня, Бреннер, ведь вы ничего не знаете. Я оказался собственным заложником, и теперь пути назад для меня не существует.

Я не совсем понял, о чем он говорит, но глаза Костаса сияли нездоровым блеском, и весь его вид показался мне весьма болезненным. Поистрепался наследник в дороге, а потом скажут, что это я его так подпортил.

— Вы просто ничего не знаете, — продолжал он талдычить о своем. — Это все очень страшно! Оказалось, нужна огромная сила воли, чтобы бороться, противостоять. Не всегда выходит. Все вовсе не так, как мне обещали…

Он еще что-то говорил, объяснял, но так путано, что я вовсе перестал слушать этот пьяный бред.

— Может быть, когда-нибудь вы меня поймете…

Мы проехали еще одну станцию. На этот раз на перроне никого не оказалось. Видно, вести о странном поезде, едущем без остановок, уже дошли сюда. Но и остановить нас никто не пытался. Жалели людей. Клетчатый господин с цветастой женой, их детки, другие пассажиры — это основа государства, пусть и не слишком приглядная с виду. Рисковать гражданами недопустимо — такова имперская политика. Я это прекрасно знал, и только на этом и строился мой расчет. Никто не полезет на поезд, пока тут гражданские. Ехать оставалось пару часов.

— Глядите, Бреннер, к нам гости!

Я быстро повернул голову и успел заметить одного из солдат, плененных мной в вагоне. Они уже освободились и теперь искали своих обидчиков, но, заметив нас наверху тендера, тут же спрятались в тамбур, не решаясь напасть.

Убивать я никого не хотел, но не задумываясь застрелил бы любого, если бы пришлось. В голове у меня были только близняшки. Никому другому там места не нашлось.

— Думаете, по нам откроют огонь? — Костас чуть подался вперед, стараясь разглядеть, чем заняты солдаты в тамбуре. Он не казался испуганным, лишь заинтересованным. И пьяным он больше не выглядел.

— Вряд ли, поостерегутся. Будут охранять тамбур, чтобы мы не вернулись обратно. И по крышам не полезут. Их всего двое, даже если к солдатам присоединился кое-кто из пассажиров, все равно у нас преимущество. Мы можем спокойно расстреливать всех и каждого, кто посмеет приблизиться, сами же будем оставаться вне досягаемости их пуль.

— Будете стрелять на поражение?

— Зачем, достаточно просто отпугнуть.

Внезапно раздался громкий щелчок, и паровоз резко тряхнуло. Я потерял равновесие, но удержался, а Костас покатился по углю, грозя выпасть из тендера, и я ничем не мог ему помочь.

Костасу повезло, он сумел выставить вперед ноги и упереться в чуть выступающий край борта. Он помахал мне рукой, показывая, что все в порядке, а за его спиной мелькали деревья, сливаясь в одно сплошное размытое пятно.

Только теперь я почувствовал, что наша скорость изрядно выросла. Поднявшись наконец на ноги и бросив взгляд назад, я понял причину таких изменений.

Солдаты умудрились отцепить состав от паровоза, и теперь пассажирские вагоны замедляли ход, постепенно скрываясь вдали в вечернем сумраке и продолжая двигаться исключительно по инерции. А паровоз, напротив, заметно прибавил и несся как стрела вперед.

— Мы едем быстрее, — заметил Костас, взобравшись обратно на самый верх угольной кучи. — Значит, и на месте будем раньше.

— Да, — согласился я, — вот только теперь никто не помешает устроить нам горячую встречу. Мы потеряли всех заложников.

— И что вы планируете предпринять? — В голосе Костаса я не услышал страха или неуверенности. Он просто проявлял вежливое любопытство.

— Будем прорываться с боем!

К счастью, стрелять по своим мне не пришлось. Да я бы и не стал бить по людям, постарался бы отпугнуть.

Около часа нас не тревожили. Видно, солдаты еще не успели добраться до ближайшей станции и сообщить об инциденте. И пока передали сообщение по инстанциям дальше, да пока там отреагировали… За это время мы проехали большую часть оставшегося пути, изрядно прибавив в скорости, освободившись от вагонов.

Машинист выглянул из будки и с любопытством поинтересовался судьбой остального состава, но я уверил его, что волноваться не о чем, так и должно быть. Машинист неопределенно покачал головой, обоснованно сомневаясь в моих словах, поправил фуражку, которую чуть не унесло порывом ветра, и вернулся в будку. Больше он оттуда не показывался.

К вечеру небо затянуло тучами, собирался дождь. Я изрядно проголодался. С Костасом мы больше не разговаривали, каждый предавался собственным размышлениям под размеренный перестук колес.

Местность вокруг была мне знакома. Хоть я городской житель, но и окрестности города в свое время изучил. До Фридрихсграда оставалось совсем недалеко, и я не сомневался, что встречу нам организовали жаркую. Поэтому действовать надлежало на опережение.

— Константин Платонович, собирайтесь, наша остановка!

Железная дорога здесь шла в гору, и паровоз чуть сбавил скорость. Мы вернулись в конец тендера и спустились по лесенке, оставшись стоять на узких нижних ступенях.

— Прыгайте, мы сходим! — приказал я.

Костас смотрел на мелькавшие под ногами шпалы, сомневаясь, стоит ли совершать этот опасный прыжок, но я приставил револьвер к его боку, чтобы наследник думал побыстрее. Собравшись с духом, он глубоко вздохнул и прыгнул, удачно приземлившись.

Мое приземление вышло более жестким. Я едва не отбил ноги, упал и прокатился по земле, а потом лежал еще с минуту, приходя в себя. Паровоз умчался вперед, не заметив потери последних пассажиров.

Когда я поднялся на ноги, Костаса уже и след простыл. Не стал меня дожидаться великокняжеский сын, решил поиграть в догонялки, надеясь на свою молодость и скорость. Вот только он не учел, что следы отчетливо виднелись в размытой дождем земле, поэтому направление его движения я тут же определил, благо он побежал в нужную мне сторону. Во Фридрихсград.

Следующий час я несся, аки лось по лесу, надеясь догнать наследника до наступления темноты. Начал моросить дождь — пока мелкий и неприятный, но грозящий перерасти в настоящий ливень. Черные тучи собирались на северо-востоке и медленно, но верно шли на город.

Через какое-то время следы Костаса вывели меня на хорошо утоптанную дорогу и там оборвались. Дорога вела к Фридрихсграду, и я, поразмыслив, решил бежать по ней и дальше. Вряд ли Костас решится покинуть столь удобный тракт, где можно не опасаться неудачно упасть и сломать ногу. Да и основное его преимущество заключалось в молодости и скорости.

Зато я, опытный солдат, пусть в прошлом, умел бегать на дальние дистанции, экономя дыхание и энергию. Поэтому рано или поздно, когда Костас выдохнется, мы обязательно повстречаемся. Если только его не подберет и не подбросит до места один из местных бауэров. Но, к моему удовольствию, в преддверии бури тракт опустел. Все спешили укрыться от дождя, и редкий глупец пустился бы в это время в путь.

В черном небе засверкали первые молнии, басовитые раскаты грома долетели секунд через тридцать. Еще есть немного времени, я опережал грозу.

Я вновь побежал вперед, но уже шагов через сто резко остановился.

Чуть впереди, в канаве на обочине, лежал человек. Я подбежал и склонился над ним, стараясь определить, жив ли тот. Нет, мертв. Причем убит, и совсем недавно. Человек — по виду обычный бауэр, вроде того деда, что подвозил нас несколькими часами ранее, только моложе, плечистее. Но это его не спасло. Кто-то заколол его одним точным и выверенным ударом в шею.

Очень мне не понравился этот удар. Он напомнил мне кубрик на цеппелине, куда грудой скинули тела несчастных матросов, стюардов и техников «Возрождения». Тогда я осмотрел их мимолетно, но сейчас вспоминал, что убиты они все до единого были одним и тем же способом — вот таким коротким ударом либо в шею, либо в сердце. Один удар — один человек! Так бьет либо профессиональный убийца, либо опытный хирург… либо маниак.

Костас постарался? Странно даже представить, чтобы наследник великого князя оказался банальным уголовником. Да и к чему ему убивать бауэра? Чтобы отобрать телегу с лошадью? Очень уж незначительный повод. Но даже если он виновен в смерти крестьянина, сложно представить, что и на цеппелине именно он перебил персонал.

Однако труп имелся, а Костас отсутствовал. Построить логическую цепочку в данном случае совсем несложно. Тем не менее я не верил… это просто не укладывалось в голове: не мог я не заметить в нем такое зло!

Наследник князя казался избалованным, самолюбивым, наглым, эгоистичным, капризным, даже трусливым — каким угодно, только не выглядел он как безжалостный убийца.

И все же… примем как данность: Костас обзавелся средством передвижения, догнать его будет проблематично, если вообще возможно. Я выкинул все мысли из головы и побежал вперед. Делай, что можешь…

По моим ощущениям, где-то минут через восемь навстречу мне попалась припозднившаяся пустая крестьянская повозка. Ее хозяин торопился, подхлестывал кобылу, стараясь успеть домой до бури. Я замахал руками, призывая возницу остановиться, и едва не угодил под копыта.

— Куда прешь! Совсем голову потерял, бродяга?! — Крепкий мужик в повозке замахнулся на меня кнутом, но я вовремя перехватил его руку и, попросту выдернув его из повозки, швырнул на землю.

— Молчать, скотина! Смотри, с кем разговариваешь! — Вид мой оставлял желать лучшего, поэтому неудивительно, что бауэр принял меня за обычного попрошайку.

Для верности я слегка ткнул его кулаком под ребра. Это помогло больше.

— Прощения просим, барин! Не разглядел впотьмах!

— Встретил по дороге телегу?

— Видал. — Мужик с моего позволения поднялся и отряхнулся. — Промчался мимо, окаянный, чуть ку-ру-ше-ние не устроил!

— Что не устроил? — не понял я.

— Ку-ру-ше-ние! — с явным удовольствием повторил мужик. — Как на кораблях!

— Догнать его сможешь? Я заплачу!

Мужик прищурился, тут же напомнив мне давешнего деда своей врожденной мужицкой хитростью, иногда граничащей с простодушием.

— Догоню, отчего ж не догнать! Он кобылу загонит, неумеючи едет.

— Разворачивай повозку! Это аванс! — Я сунул ему две марки. Глаза у мужика блеснули в сумраке. Ишь, учуял деньги. Еще зарежет, мерзавец. Надо быть настороже.

— Что за «ванс»? — не понял он.

— Аванс — это предоплата. Короче, догоним телегу, получишь еще столько же! А будешь медлить — пристрелю!

Хитринка исчезла из его взгляда, мужик враз погрустнел, увидев револьвер, но от работы не отказался — да и куда ему было деваться, — быстро развернул повозку и взялся за вожжи.

— Но-о-о-о! Пошла, залетная! — В моем вознице проснулся городской извозчик.

Лошадь удивленно заржала, непривычная к такому обращению, и рванула с места в галоп. Мы подпрыгивали на каждой кочке. Я очень надеялся не вывалиться на ходу, зато теперь повозка быстро продвигалась вперед, спасаясь от приближающейся грозы и постепенно, как я надеялся, нагоняя Костаса.

Тьма позади надвигалась вместе с бурей, ветер все усиливался, а гром гремел оглушительнее. Еще четверть часа, и ливень нас настигнет. Непогода затруднит поиски Костаса. Промокнуть я не боялся, а мой возница время от времени оглядывался назад. На лице его при этом мелькало выражение крайнего недовольства, граничащего с испугом, но мое обещание имперских марок еще не выветрилось из памяти крестьянина.

— Плохо это, барин, плохо! — прокричал мой возница. Говорить обычным голосом уже не получалось — ветер уносил прочь все слова. — Убежище надо искать! В такое время нечисть бродит, ищет случайных путников!..

Казалось бы, совсем недалеко от города, второго по величине во всей империи, — и такое дремучее невежество. А ведь и мужик-то еще молодой — не старый дед, которого уже никак не переделать. Но деревенские суеверия веками властвовали над умами бауэров. Оставалось только давить на жадность.

— Дам еще десять марок сверху, — пообещал я. — Гони!

И он погнал, да как погнал! Бедная кобыла — пришел ее смертный час. Бауэр не жалел животное. Мы мчались по дороге так быстро, словно ехали не на повозке, а в мехвагене.

Капли застучали все сильнее, дождь превращался в ливень. Я чувствовал: еще пять минут — и стена воды заставит нас снизить скорость, а то и вовсе остановиться. А время упускать я не мог, до полуночи оставалось все меньше часов.

Когда мои опасения начали сбываться и ливень почти накрыл нас, дорога сделала очередной поворот, и мы чуть было не врезались в стоявшую посередине тракта повозку. Костас все же загнал свою кобылу, она упала прямо на бегу. Животное не подохло, но подняться кобыла больше не могла, лишь грустно смотрела на нас своими огромными глазами.

Увидел я и наследника. Он несся огромными скачками по дороге, шагах в пятидесяти впереди, стараясь перепрыгивать самые большие лужи. Его спина — хорошая мишень. Я бы попал даже с такого расстояния, но стрелять не стал.

— Объезжай, мы почти догнали его!

Мы обогнули телегу, едва не съехав в канаву, и бауэр вновь взялся за вожжи. Хорошо, что мы заметили Костаса в наступающей тьме, уже захватившей почти все вокруг.

Бауэр теперь вел повозку скорее на ощупь, по памяти, ориентируясь лишь на свое знание местности.

Костас, хоть и старался, от нас не ушел. Он внезапно вынырнул из ливня и тьмы прямо перед кобылой. Возница натянул вожжи, но лошадь не могла остановиться так сразу и сбила Костаса с ног. Наследник отлетел в сторону, только по счастливой случайности не угодив под колеса.

Я соскочил на землю и подбежал к беглецу, надеясь, что мы не убили великокняжеского сына. К счастью, Костас был жив и даже в сознании, лишь тяжело дышал и все пытался подняться на ноги, но поскальзывался в грязи и раз за разом падал обратно.

Я схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги, и тут же, не давая ему передохнуть, дважды ударил по почкам. Костас согнулся от боли, а я едва сдержался, чтобы не начать бить его снова, боясь не суметь остановиться вовремя.

— Зачем ты убил человека? Говори, скотина! — яростно прошипел я ему в лицо, когда Костас наконец вновь распрямился. — Из-за телеги с полудохлой клячей?

— Я не хочу умирать, Бреннер!

— Но зачем убивать? Он бы и сам тебя довез. Надо было заплатить! В конце концов, отнять, но не убивать!

— Никого я не убивал… не знаю, о чем вы говорите, Бреннер.

Меня так и подмывало устроить прямо тут допрос с пристрастием и выяснить все у него о трупах на цеппелине, и только огромным усилием воли я сдержал этот порыв. Еще мне очень хотелось вновь его ударить, но и с этим пришлось повременить. Близняшки на первом месте!

— Далеко ли до города? — спросил я бауэра, с интересом наблюдавшего за нами.

— За час-другой пешим ходом добраться можно…

— Отлично! Тогда дальше мы сами. А ты, уважаемый, вернись и займись брошенной телегой, и кобылу выходи. — Я вручил бауэру обещанную награду, он довольно кивнул, но я подпортил ему вечер напоследок, добавив: — У меня для тебя еще одно задание. Недалеко от того места, где ты меня подобрал, лежит мертвец. Может, ты даже знал того человека. Это хозяин телеги. Он убит. Карауль тело и отыщи кого-то, кто сообщит обо всем в ближайший полицейский участок. Пусть свяжутся с риттером Семеновым и скажут ему, что Бреннер уже занимается этим делом. Все запомнил? Вот тебе еще пять марок. Ты уж не подведи, братец!

Бауэр только качал головой, с испугом слушая мои указания, но деньги взял. Мне оставалось надеяться, что он все сделает правильно. Но могло случиться и так, что суеверный бауэр попросту сбежит куда глаза глядят, от греха подальше. Тело несчастного, конечно, найдут, но не раньше завтрашнего дня, а до этого момента его могут растащить дикие звери. Бедолага не заслужил столь страшной участи.

Более не обращая внимания на своего возницу, который, кряхтя, вновь начал разворачивать свое транспортное средство, я подтолкнул Костаса в спину.

— Шагай, мерзавец! Нам предстоит трудный путь.

— Бреннер, послушайте… — начал было он, но я сразу пребольно ткнул его в спину.

— Иди молча! Еще слово — и я отрежу тебе язык!..

Костас заткнулся и покорно побрел по дороге. Мы уже давно промокли насквозь, но я не обращал на это внимания. Время от времени над нами сверкали молнии вполнеба, а затем, спустя несколько секунд, прокатывалась громовая волна. Но я упорно шел по тракту, не позволяя и наследнику тормозить наше продвижение. Если он хотя бы чуть-чуть замедлялся, я грубо подталкивал его в спину, наплевав на княжеское достоинство моего подопечного. Сейчас Костас был для меня не особой императорской крови, но лишь обычным преступником, коих я повидал не один десяток. Для меня он перестал быть человеком, и обращаться с мразью по-доброму я не собирался.

Чем дальше я размышлял, тем больше утверждался в мысли, что это именно Костас убил людей на дирижабле. Шалимову и стрелкам это было попросту ни к чему. Они бы ограничились тем, что заперли персонал по кубрикам, чтобы не мешались под рукой, но убивать… нет, это не их работа.

Сколько еще всего я не знаю о Костасе? Хороший допрос с пристрастием может развязать язык любому. И если Кречетов, по какой-то своей необходимости возжелавший его смерти, даст мне хотя бы час-другой, то я постараюсь выбить из Костаса все подробности совершенных им преступлений.

Шагая, как два каторжанина, сквозь ливень, тьму и ветер, мы упрямо продвигались вперед и спустя пару часов достигли городских предместий. Воспользовавшись очередной вспышкой молнии, я взглянул на хронометр. До полуночи оставалось еще три часа.

Больше я Костаса из рук не выпускал в прямом смысле слова. В городе я постоянно придерживал его за локоть, а дуло револьвера приставил к пояснице великокняжеского сына. Наследник понимал, что дело дрянь, и бежать не пытался. Клянусь, я бы выстрелил, дай он мне хоть малейший повод. Тем более что Кречетов приказал мне именно убить его, а не пленить.

Костас чувствовал мое настроение и шел спокойно, даже начал потихоньку насвистывать неизвестную мне мелодию. Но мелодия мне не понравилась, да и свистел он фальшиво, поэтому я велел ему заткнуться и идти молча.

Дважды за последующие полчаса нам встречались городовые, но я вовремя замечал их и успевал свернуть в одну из подворотен, где мы пережидали, пока служаки пройдут своей дорогой, и только после этого выбирались обратно на улицу.

— Бреннер, а куда, собственно, вы меня ведете? — спросил вдруг Костас.

— Скоро поймешь, — отрезал я, не собираясь вдаваться в объяснения, а когда наследник вновь попытался что-то спросить, ткнул его посильнее револьвером в спину.

Костас вынужденно умолк.

За этот день я столько раз бил его, но Костас шел ровно, не хромал и даже чуть расправил плечи. Крепкий мерзавец!

У одного из трактиров, мимо которого мы проходили, я приметил ночного извозчика. За вполне разумное вознаграждение, не задавая лишних вопросов и не обращая внимания на наш внешний вид, он согласился отвезти нас в нужное место.

Дождь неистово хлестал по крыше экипажа, но внутри было сухо и хорошо.

По дороге я включил переговорник, который до этого деактивировал, и первым делом вызвал Грэга. Тот сидел в редакции и пришел в неописуемое волнение, услышав мой голос.

— Ты знаешь, что объявлен во всеимперский розыск? — первым делом спросил он.

— Наслышан. Это потому, что я умыкнул Костаса.

— Сына князя? — растерянно уточнил Грэг. — На кой он тебе? Впрочем, не важно. Слушай главную новость. На цеппелин князя напали, перебили всех, кроме него самого и капитана. Они едва сумели спастись, вернуться и совершить посадку. Но, говорят, главной целью был сам император Карл! Он в гневе. Ходят слухи, что он хочет отстранить Платона Александровича от должности. Ты не прочтешь об этом в утренних газетах. Всё стараются держать в полной тайне, но у меня свои источники.

— Про цеппелин знаю, я был на нем.

Грэг помолчал секунд десять, потом продолжил:

— Надеюсь, ты не причастен к убийству членов команды?

— Нет, я убил тех, кто убил их…

— Так это ты спас «Возрождение»? Я сделаю из этого сенсацию! Все обвинения против тебя будут сняты уже утром! Поверь, они не посмеют арестовать национального героя.

— Еще как посмеют, — огорчил я Грэга. — И тебя заодно, если влезешь в это дело. Так что советую не писать обо мне. Лучше расскажи, как твое расследование?

Голос журналиста тут же помрачнел.

— Очень тяжело… эти снимки… я не могу на них смотреть без содрогания… И все же кое-что я нарыл! Подробности в другой раз, я буду искать дальше. Поверь, если есть мерзавцы, помогавшие дагеротиписту, я найду их!

— Если только они не сменят адреса и имена. А скорее всего, уже сменили. История вышла далеко за пределы города. Уверен, те, кто интересуются этим делом, уже в курсе твоих поисков.

— И что ты предлагаешь? — расстроился Грэг.

— Пока ничего, нужно сначала решить текущие проблемы.

— Хорошо. Моя помощь тебе потребуется?

— Не сейчас, тут личное дело.

— Понял, держи меня в курсе…

Связь оборвалась.

Костас молчал, откинувшись на спинку сиденья, и о чем-то размышлял. При этом его лицо было настолько сосредоточенным, словно он доказывал в уме одну из великих теорем.

— Бреннер, — наконец сказал он, и на этот раз я дал ему высказаться до конца. — Вы совершаете большую ошибку! Живой я нужен вам больше, чем мертвый.

— С чего это? — удивился я.

— Я многое знаю. Гораздо больше, чем рассказывал прежде. Я поделюсь с вами сведениями. Слышал, вы ищете убийц детей? Я могу многое рассказать об этом.

Еще вчера я бы рассмеялся ему в лицо. Что он мог знать — хлыщ и повеса, прожигающий свою жизнь в ресторациях и ночных заведениях. Но сегодняшние события заставили меня поверить, что Костас совсем не тот, за кого выдает себя. То, как он расправился с бауэром на дороге, убив его легко и просто, без малейшего угрызения совести, показало всю его истинную суть. Мог ли он на самом деле знать о подселенце в теле дагеротиписта и тех, кто ему помогал? Ответ — мог. Теперь я был в этом уверен.

Переговорник задребезжал у меня в кармане. Я сделал знак Костасу молчать, включил режим приема и услышал голос Кречетова.

— Бреннер, вы выполнили наш договор?

— Почти. Объект со мной.

— Но еще жив? — уточнил Кречетов.

— Да, — вынужденно признал я.

Кречетов умолк на долгие полминуты, я не нарушал тишину.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Пусть так. Вы должны доставить объект на стадион «Атлет» через полчаса. Ворота номер семь будут открыты, жду вас на поле. Успеете?

— Разумеется.

— И давайте без сюрпризов, Бреннер. Я не сторонник лишней крови, но пущу ее у ваших дам без колебаний. Уяснили?

— Да.

— Выполните наш уговор, и они останутся целы. До встречи, Бреннер. Не опаздывайте!

Дело двигалось к финалу. Еще полчаса, и я наконец встречусь с неуловимым Ястребом и верну близняшек.

Я никогда не испытывал склонности к сантиментам, но сейчас отчетливо понимал, сколь многое значат для меня близняшки. Может быть, даже больше, чем сам готов был признать. Я верил, что и им я небезразличен. Они ценили меня, наверное, даже любили по-своему. Но что-то требовать от молоденьких барышень, еще толком не повидавших жизнь? Увольте. Я был счастлив уже тем, что они жили со мной под одной крышей. Но когда-нибудь они оставят меня, в этом я тоже не сомневался. У них еще все впереди: настоящая любовь, семья, дети — вся долгая и светлая жизнь. Но дни, проведенные вместе, останутся в моей памяти навсегда. И в благодарность за это время я готов пожертвовать собой, а уж жизнью Костаса и подавно.

Я высунулся из окна экипажа и крикнул извозчику, стараясь переорать ветер и дождь:

— Любезный, к стадиону «Атлет», седьмые ворота!

Тот кивнул, давая понять, что все услышал, и свернул на боковую улицу, срезая путь.

— Вернемся к нашему разговору? — осторожно поинтересовался Костас. — Я расскажу вам все, что знаю, ничего не утаю…

— Сейчас мы прокатимся в одно место, — перебил его я, — а после договорим.

— Меня ведь хотят убить, не так ли? И я даже знаю, кто именно… а вы не задумывались, Бреннер, зачем ему это? — спросил вдруг наследник.

Думал ли я о мотивах Кречетова? Думал, но я слишком мало знал о его планах, чтобы строить достоверные догадки.

— Нет, — ответил я на вопрос Костаса. — Мне это не интересно. Давайте помолчим. День был долгим.

Наследник замолк, я же мысленно считал варианты. Все сходилось, но вовсе не в мою пользу. Даже если я верну сестренок, то вряд ли нас выпустят живыми. А Костасу уж точно конец, мне его никак не спасти. Или он, или близняшки. Не могу сказать, что буду скорбеть, однако он член императорской семьи, а я когда-то давал присягу служить и защищать. И никто не возвращал мне мое слово.

Если Костас преступник и убийца, то пусть его судят по законам империи. Я не считал себя идеалистом и прекрасно понимал, как работает система. И в другом случае он бы вышел сухим из воды. Но все же есть вещи, за которые слетит голова даже у великого князя. Что уж говорить о его непутевом сыне. Если он убил тех людей на цеппелине, то ответит по всей строгости. Но это еще надо доказать. А вот смерть бауэра вполне может сойти Костасу с рук. Свидетелей этому преступлению нет, и даже мне суд не поверит, ведь сам момент убийства я не видел.

Тем не менее приняв все факторы во внимание, я решился и набрал номер департамента полиции. Дежурный соединил меня с Семеновым, который, казалось, жил в своем кабинете — столько времени он в нем проводил.

— Это Бреннер. Как настроение?

— Я тебе язык вырву, Бреннер! А потом поджарю тебя на медленном огне. Ты хоть знаешь, что натворил?!

— И почему все меня об этом спрашивают? Неужели я произвожу впечатление человека рассеянного?

— Что ты хочешь? Тебя ищут все! Тебе не скрыться! — Несмотря на угрозы, голос у него казался усталым. — Верни Константина, и потом, я клянусь, тебя внимательно выслушают. Какого лешего ты вообще его похитил?

— Хорошо, — согласился я. Мы как раз подъезжали к стадиону. Его массивные стены было видно издалека. До назначенного времени оставалась четверть часа, а от департамента до «Атлета» добраться в такую погоду можно не быстрее чем за полчаса. Как раз успеют к развязке. Если Кречетов обманет и я буду к тому времени мертв, то Семенов получит шанс на его поимку. Как и на то, чтобы спасти наследника.

— Что хорошо, Бреннер? Что хорошо? Все плохо, все очень плохо!

— Хватит истерить. Приезжай на стадион «Атлет», внутрь попадешь через седьмые ворота. Да, и захвати с собой всех, кто может держать оружие! Слышишь? Всех!

— Бреннер, что ты задумал? Бреннер…

Я разорвал связь. Экипаж остановился. Мы выбрались наружу, я расплатился, и извозчик тут же укатил прочь.

Редкие фонари едва освещали улицу, но яркая вспышка молнии высветила цифру семь на слегка приоткрытых створках тяжелых металлических ворот.

Мы прибыли на место.

За воротами оказался небольшой дворик, который служил когда-то для погрузки-разгрузки, сейчас же использовался как склад для всякого хлама. Все его пространство занимали всевозможные ржавые конструкции, пустые бочки и ящики. Тусклая лампа на столбе в дальнем конце двора давала минимум света, но все же позволяла передвигаться, не боясь налететь в темноте на что-то острое. Чтобы попасть на поле, требовалось миновать двор и пройти сквозь дальние ворота.

Костаса я пустил перед собой, дабы не удрал ненароком в самый неподходящий момент. Ворота за спиной я слегка прикрыл, но запирать не стал. Тут еще Семенову с группой пробираться, да и путь для отступления всегда нужно оставлять, хотя я чувствовал, что просто так сбежать отсюда мне не дадут.

— Ох, Бреннер, зря это все… — негромко сказал Костас. Он послушно брел вперед, изредка спотыкаясь о железяки и ругаясь вполголоса. — Вы же теперь конченый человек. За вашу жизнь и полкопейки не дадут. Всеимперский розыск из-под земли достанет!

— Вам не обо мне надо думать, Константин, а о том, как пережить этот день. — Я опять стал вежлив с ним. — Вы сами виноваты. Зачем было сообщать о доме Шиллера? Сидели бы себе там спокойно, пока все не утихло бы само собой. А так из-за вас погибли два очень хороших человека, и еще два взяты в заложники. Мне бы попросту пристрелить вас и решить этим множество проблем. Может, так и сделать? Что скажете?

Костас промолчал.

Дальние ворота тоже оказались открытыми. Кречетов обо всем позаботился. Мы выбрались на стадион. Впереди чернело поле, за ним широким полукругом высились ряды для зрителей. Дождь лил не переставая, но здесь хотя бы порывы ветра, на улице почти сбивающие с ног, были слабее.

Газовые фонари не горели на всем стадионе, и только самый центр поля освещали три ярких электрических прожектора, отбирая у ночной тьмы небольшое пространство.

— Пойдемте, ваша светлость. Негоже заставлять себя ждать.

Я еще раз огляделся по сторонам, но так никого и не обнаружил. Казалось, на стадионе пусто. Но должен же был кто-то включить прожекторы?

Мы прошли по размякшей земле и остановились в ослепительных лучах, давая возможность всем желающим хорошо себя разглядеть. Мы походили на мотыльков у лампы: беззащитные и почти незрячие. Я прятал глаза от яркого света, но это не помогало. Прожекторы били во всю мощь и беспощадно слепили глаза.

Мы ждали не меньше трех минут. Я уже начал беспокоиться, не опоздал ли Кречетов на встречу, когда переговорник у меня в кармане заработал.

— Я рад, что вы оказались пунктуальны, Бреннер, — раздался уже знакомый голос Ястреба.

— Национальная черта характера. Люблю точность во всем.

— В этом мы с вами похожи. При других обстоятельствах мы могли бы стать хорошими приятелями. Мне импонирует ваше упорство в делах. Вы ничего не бросаете на полпути, не так ли?

— Всегда стараюсь доводить начатое до конца, — согласился я.

— Гибель Шалимова — ваших рук дело?

— Да, — не стал отпираться я. — И вас убью, если повезет.

Кречетов негромко рассмеялся. Наша беседа доставляла ему удовольствие.

— Все может быть, Бреннер, все может быть. А Шалимову я говорил, что захватывать цеппелин — плохая идея. Он не послушался, слишком уж спешил отомстить, боялся опоздать. В итоге сам погиб, а дело не сделал. Вы помешали. Но на этот раз ситуация складывается несколько не в вашу пользу, не так ли?

— Где девушки? С ними все в порядке?

— Они живы. И вы их получите сразу после того, как выполните наш договор.

— А разве я его не выполнил? — удивился я. — Товар на месте. Забирайте!

— Мы же договаривались, что вы убьете его, — вкрадчиво произнес Ястреб. — А пока я вижу, что Константин Платонович цел и невредим, хотя и несколько помят.

Он видит? Значит, Кречетов здесь, на стадионе, самолично явился, чтобы проконтролировать сделку. Что ж, тем лучше! Если даже мне не повезет до него добраться, то у Семенова будет шанс. Я пытался понять, откуда за мной мог наблюдать Кречетов, но прожекторы так слепили глаза, что я ничего не разобрал.

— Я не палач. Убивать безоружного человека я не буду.

— Да? — удивился Кречетов. — А если жизнь за жизнь? Поменяете?

Я немного привык к яркому свету, и мой взгляд выхватил из тьмы несколько человеческих фигур. Они двигались от трибун к центру поля, но замерли, не дойдя шагов двадцать до того места, где мы стояли. Один из прожекторов сместился на них, и я увидел Лизу и Петру со связанными впереди руками и повязками на глазах. Их придерживали под локти два высоких мужчины в уже привычных мне плащах и шляпах заокеанского фасона. Опять стрелки! Да сколько же их в городе? Неужели третья группа? Ведь первые две я, помнится, вырезал подчистую.

Один из стрелков демонстративно наставил на девушек «томми-ган».

— Мне отдать приказ стрелять или вы, Бреннер, все же выполните свою часть сделки? Кстати, чтобы вы меньше рефлексировали, скажу, что рядом с вами стоит не человек.

Я скептически оглядел Костаса. Нет, человеком я его и правда уже перестал считать, и все же что имел в виду Ястреб?

— Да-да, не удивляйтесь. Константин Платонович с некоторых пор перестал относиться к роду людскому, по крайней мере отчасти. Я лично помог ему в этом. Прощения не прошу, это война.

Мне показалось или Костас негромко зарычал?..

— Война? Между кем и кем?

— Между человечеством и чужаками. Неужели вы этого еще не поняли? Императорская фамилия по уши увязла в этом грязном деле. Они торгуют с чужаками, надеясь получить небывалую мощь. Но в итоге им достанется позорная смерть.

— Чужаки? — не понял я. — Кто они?

— Вы убили одного. Поздравляю! Мы на одной стороне, Бреннер. Стреляйте же! Перед вами такая же точно тварь, как и та, что мучила детей. Я сам принес ему слизня и соединил их организмы. Старика и его жену тоже убил он. Вы это знали? Впрочем, сейчас на долгие разговоры нет времени. Стреляйте же или выстрелят мои люди! У вас ровно минута на размышления. Уничтожьте тварь!

Костас убил Шиллера?! Я вспомнил рассказ Зоммера про две видовые формы чужаков: слизень и то ящероподобное чудовище, сбежавшее от меня в подвале. Так Костас теперь — подселенец?

Наследник прекрасно слышал наш разговор, несмотря на шум дождя и частые громовые раскаты. Он взглянул мне прямо в глаза и недобро оскалился. Я с удивлением понял, что Костас даже выглядеть стал иначе — за эти несколько минут он сильно переменился: черты его лица заострились, а движения стали резкими, быстрыми и отточенными. Сейчас передо мной стоял настоящий убийца, а не тот субтильный юноша, к которому я привык. Этот новый Костас был жестким, даже жестоким. Он готов был убивать, и он убивал прежде. Это сразу становилось ясным, стоило лишь посмотреть в его расширившиеся зрачки, в которых плескалась чернота.

— Зря ты, Бреннер, зря-а-а, — медленно протянул Костас. — Я держался так долго, как мог. Три раза он брал верх надо мной, и три раза я побеждал. Но теперь он вновь здесь. Надо было отпустить меня-а-а…

Я сунул руку в карман за револьвером, но в этот момент Костас прыгнул прямо на меня. Его тело, казалось, весило с полтонны. Меня снесло с места, как перышко, переговорник отлетел далеко в сторону, револьвер я достать не успел, а навалившийся сверху наследник придавил меня к земле так, что я даже пошевельнуться не мог.

— Испортил мне игру, Бреннер, — прошипел мне в лицо Костас. — Я ведь до последнего надеялся, что обойдется. Не обошлось. И я выпустил его. Ты сам виноват! Са-а-ам!

Он напоминал сейчас упыря Жорика, хотя тот мог говорить лишь отдельными словами, по крайней мере, после того как я его убил. Костас же свободно строил предложения, а двигался на порядок быстрее. Но то, как он растягивал слова, как смотрел на меня своими страшными, абсолютно черными глазами без белков, было ни с чем не спутать. В Костасе все это время жил подселенец?! А я не сумел это понять! Я убил подобного ему однажды, убью и во второй раз.

Резким движением я все же сумел освободить одну руку. Нож-бабочка сам скользнул мне в ладонь, но ударить не получилось. Костас перехватил мою руку и сдавил с такой силой, что пальцы разжались, а нож выпал, воткнувшись в землю.

Короткая очередь из «томми-гана» прошла прямо над нашими головами. Костас одним рывком поднял меня на ноги, старательно прикрываясь моим телом от новых выстрелов. Сила его сейчас наполняла чудовищная.

— Сдавайся! — Голос, усиленный рупором, донесся до наших ушей. — Бежать некуда! У тебя нет шансов!

Я чуть повернул голову. Со всех сторон поля к нам приближались стрелки. Трое, четверо, шестеро… восемь стрелков с неизменными «томми-ганами». Еще одна неучтенная группа в полном составе. Девушек оставили без присмотра. Лиза без сил опустилась на землю, Петра осталась на ногах, я видел, что она пыталась избавиться от пут, но пока у нее ничего не получалось.

Костас зарычал. Сдаваться он не собирался.

Еще одна предупредительная очередь взметнула землю перед нашими ногами.

За спинами стрелков показался человек с рупором в одной руке и револьвером в другой. Кречетов!

— Последнее предупреждение!..

Нас окружили со всех сторон. Почему они до сих пор не стреляли? Не меня ведь берегли, это точно. Кречетов передумал и решил взять Костаса живым?

Выхода у наследника не было — только сдаваться или погибнуть на месте. Уж не знаю, что случилось с первым подселенцем, обитавшим в теле Жорика, выжил он или нет, когда его человеческое обличье оказалось уничтоженным. Подселенцу никак нельзя допустить гибели оболочки — это я отчетливо понял сейчас. Воскресить мертвеца не получится. Максимум, что сумеет подселенец, — поднять тело, как поднял дагеротиписта первый подселенец там, в подвале.

Но больше прочего меня занимали близняшки. Я видел, что Петра наконец справилась с веревками, стягивающими ее руки. Она сдернула повязку с глаз и огляделась, стараясь сориентироваться в происходящем.

Давай же! Хватай Лизу и беги!

— Огонь! — скомандовал Кречетов.

Я встретил смерть с открытыми глазами. Глупо было бояться неизбежного.

Но выстрелы не успели раздаться. За мгновение до этого рядом гулко ухнуло, и тут же одни из внутренних ворот буквально влетели на стадион, выбитые броневагеном. А за ним на поле, как игрушки из коробки, посыпались солдаты и полицейские. Семенов явился очень вовремя и с изрядным подкреплением! Он прошел через главный вход, проигнорировав седьмые ворота, о которых я ему рассказал по переговорнику. Но я не сомневался, что стадион полностью оцеплен и вырваться отсюда никому не удастся.

Стрелки тут же перегруппировались, позабыв о нас с наследником, и открыли огонь по вновь прибывшим. Те под пули не лезли, стараясь находиться под прикрытием броневагена.

Костас оттолкнул меня и бросился бежать. Ему вслед раздалось несколько выстрелов, ни один из которых не достиг цели. Наследник скрылся из виду во внутреннем дворике, через который мы попали на стадион. Теперь он в полной безопасности, уж там о великокняжеском сыне позаботятся.

Тут же заработал головной пулемет броневагена, спрятаться от которого было некуда.

Кречетову и его стрелкам пришлось туго. Шансов выбраться с поля у них почти не осталось. Уже два или три кречетовских стрелка упали на землю, остальные еще сопротивлялись, но силы на этот раз оказались не равны. Семенов пригнал на стадион целую роту, не меньше.

Кречетов быстро оценил новую обстановку и отдал короткий приказ, а сам, пригнувшись, бросился к трибунам. Я кинулся за ним следом. Если возьму гада, то появится хотя бы малейшая возможность оправдаться перед князем.

Я нагнал его перед самыми трибунами и прыгнул на спину, стараясь сбить с ног, ударить посильнее, ошарашить. Но Кречетов одним движением перебросил меня через спину. Я упал удачно, ничего себе не отбив, и тут же схватил его за штанину, надеясь удержать. Кречетов споткнулся и рухнул вперед, я же сумел заползти на него сверху, навалиться и придавить своим весом, захватив его руку и шею в болевой захват. Теперь оставалось только дождаться Семенова с группой.

— Бреннер, вы идиот! — прохрипел Кречетов. — Неужели вы ничего не поняли?

Я чуть ослабил хватку, заинтересовавшись его словами. И Кречетов быстро заговорил:

— Вы не убили звереныша, пока была возможность. Теперь же он окончательно слил оба разума в один. Он пытался удержать контроль, но ничего не получилось!

— Оба разума? — не понял я.

— Человека и чужака. Я подсадил ему слизня, но сделал это раньше положенного срока, поэтому теперь результат непредсказуем! Но они и сами соединили бы их, для этого Карл приехал во Фридрихсград. Это было главное условие чужаков. Взамен империя получила энерготанки и многое другое. Все прежние слияния были доминантными, а этот слизень — особенный, равновесный. Они сами выбрали Костаса в качестве носителя! И великий князь дал свое согласие!

— Князь отдал собственного сына подселенцам? — поразился я.

— У него не оставалось выбора. Иначе империи грозил полный крах в самом ближайшем будущем. Я многое знаю, первый контакт с чужаками случился около двадцати лет назад. Я был тому свидетелем!..

Перестрелка на поле подходила к концу. Люди Семенова побеждали, стрелков осталось все меньше, они погибали один за другим, но не отступали.

— Кира! Мы здесь!

Я закрутил головой и увидел Лизу и Петру в проходе между трибунами. Они призывно махали руками, привлекая мое внимание. Нет! Я не могу сейчас сдаться властям и оставить девушек без присмотра. Их не пощадят. Слишком уж высоки ставки, если Кречетов не соврал. Поэтому надо уходить.

— Бреннер, я не враг вам! Если выберемся отсюда, я расскажу все, что знаю сам. Даю слово! Тут есть выход, мы еще можем успеть выбраться…

Сомневался я недолго. Через несколько секунд мы уже были у трибуны, а близняшки спешили нам навстречу.

На разговоры времени не оставалось. Кречетов провел нас коротким коридором, начинавшимся прямо за трибуной, а потом остановился у неприметного люка в полу.

— Канализация. Там сумеем пройти, они этого не ждут. Все остальные дороги перекрыты, ведь вы, кажется, собрали вокруг стадиона весь город?

Прежде чем спуститься вниз, я задал еще один вопрос, ответ на который хотел услышать раньше остального:

— Что находилось в желтом кофре?

— А разве вы не поняли? Там хранился спящий слизень, Бреннер. Тот самый, который теперь живет в Костасе. Он долго ждал своего часа и вот дождался…

Темный туннель вел нас вперед. Мы брели по щиколотку в зловонной жиже уже целых полчаса. Кирпичные стены покрывал мох, иногда нам встречались крысы, которые с любопытством останавливались и смотрели на нас своими черными глазками-пуговками, а потом убегали дальше по своим делам.

Только с моим везением вновь бродить по вонючим туннелям, в который уже раз за эти дни. Но я думал в первую очередь о близняшках, а они вели себя выше всяких похвал. Ни одной жалобы я не услышал. Сестры держались за руки и нащупывали ногами очередное твердое место, на которое можно было встать, не поскользнувшись при этом. Они не обращали внимания ни на вонь, ни на крыс, ни даже на своего похитителя Кречетова, который с фонарем в руке шел впереди, указывая путь.

Только тут я смог рассмотреть своего врага лучше. Именно такой, как я и представлял по описанию: крепкий мужчина за сорок, с военной выправкой и цепким взглядом безжалостного убийцы. Вот только свой знаменитый орден он снял, чтобы не потерять.

Я шел замыкающим, готовый выстрелить в Кречетова в любую секунду, если хоть что-то мне не понравится. Но пока он вел себя мирно. Едва мы спустились вниз, как на стадионе вновь загрохотал пулемет с броневагена. Стрелкам уже ничто не могло помочь. Вот только меня вновь удивило, с каким спокойствием и смирением они шли на верную смерть. Ведь ни один из них даже не попытался оспорить приказ Кречетова — остаться и отстреливаться до последнего, — ни один не попытался сбежать. Все до единого остались на поле умирать. Тут крылось нечто большее, чем простая самоотверженность…

Внезапно одна из крыс — здоровенная и наглая — решила попробовать Лизу на вкус. Она кинулась на девушку с такой стремительностью, что я едва успел выстрелить. К счастью, попал. Тушку крысы отшвырнуло на несколько шагов в сторону, и на нее тут же набросились товарки, жадно пожирая еще живую и теплую плоть.

Лиза не вскрикнула, хотя я видел, как ей страшно. Она лишь вцепилась покрепче в руку Петры, и обе девушки поспешили убраться подальше от страшного места.

— Мы почти пришли! — обернулся на звук выстрела Кречетов.

Я обратил внимание, что в его руках оружия нет. Доверяет, получается. Или предпочитает не провоцировать меня на конфликт. А ведь я могу его попросту пристрелить — и будь что будет.

Когда мы наконец выбрались наверх, вокруг царила темнота, а дождь по-прежнему лил не переставая. Спасал лишь фонарь Кречетова, но и он освещал улицу лишь на пару шагов. И грозил потухнуть. Кречетов прикрывал его сверху, но вода безжалостно заливала огонь.

— Потерпите, мои хорошие, — шепнул я девушкам, — немного осталось…

Сам же я в этих словах очень сомневался. Лиза благодарно улыбнулась, а Петра посмотрела на меня долгим, всепонимающим взглядом и слегка кивнула.

Хоть одна польза была от дождя — он быстро смыл с нас почти все следы пребывания в канализации. От одежды все равно пованивало, но это не шло в сравнение с тем, какое амбре мы источали совсем недавно.

В любом случае баня и свежее белье пришлись бы весьма кстати. Жаль, что об этом оставалось лишь мечтать.

Небо слегка прояснилось, и я обратил внимание на странные темные повязки на шеях девушек. Прежде я их не видел. Нет, это не повязки — полоски металла сковывали их шеи.

Я внимательно осмотрел металл, но не нашел застежки, тогда я попробовал порвать ошейник, однако и из этого ничего не вышло. Только Лиза чуть вскрикнула от боли.

— Что это? — недоуменно спросил я Петру.

— Это он нам надел. — Она ткнула пальцем в спину Кречетова. — Велел не снимать, иначе, мол, смерть…

— Что?! — взъярился я и выхватил револьвер. — Стоять!

Кречетов обернулся. Он сразу все понял, но выражение его лица нисколько не изменилось.

— Спокойно, Бреннер, я не хотел, чтобы до этого дошло. Думал решить все мирно. Стой! Дернешься — и они умрут!

С каким наслаждением я бы выстрелил в это неприятное, жесткое лицо человека, способного убить любого ради достижения своей цели, и только страх за жизнь близняшек остановил меня.

— Там яд, Бреннер. Яд мгновенного действия. И мне решать: жить им или умереть. Снять ошейники ты не сможешь. Так что не дергайся, потом обо всем договоримся…

Он отвернулся, уверенный, что я не выстрелю. Рука у меня подрагивала от волнения. Я с трудом перевел дыхание и убрал револьвер.

— Ты умрешь от моей руки, — пообещал я.

— Все может быть, Бреннер, все может быть…

Разговор прервался. Мы пошли за Кречетовым, который больше не оборачивался, и через некоторое оказались в темной, обшарпанной, богом забытой подворотне, куда, судя по кучам мусора, уже давно не ступала нога дворника.

В дальнем конце тупичка, прямо у стены, мусора громоздилось особенно много. Туда-то Кречетов и направился. Быстро раскидав ветки деревьев, наваленные сверху, он снял невидимое под листьями полотно, под которым оказался видавший виды, но еще вполне рабочий мехваген фирмы «МотИлЛев», модель четвертая. «Моторы Иллариона Лева» — ныне полностью разорившаяся, но некогда очень известная фирма, специализирующаяся на бензиновых моторах, почти совсем исчезнувших с рынка после изобретения энерготанка. Однако некоторые отдельно взятые экземпляры, выпущенные лет десять-двенадцать назад, еще вполне бодро колесили по дорогам страны.

— Садитесь быстрее! Нам нужно убраться отсюда, пока они не перекрыли и этот квартал! — приказал Кречетов, занимая водительское место.

Я помог забраться в салон на задние сиденья Лизе и Петре, сам же устроился рядом с Кречетовым. Теперь, когда мы выбрались наружу, я был особо настороже и руку с револьвера в кармане не снимал.

Мотор послушно затарахтел, и Кречетов тронул мехваген с места. Нет, все-таки как же шагнула вперед инженерная мысль за последние десять лет! Этот старый бензиновый мехваген казался ужасно примитивным и совершенно некомфортным по сравнению с теми, кои я заимствовал из конюшен князя. Он и в сравнение с ними не шел, но свою основную функцию все же выполнял. И на том спасибо!

— Куда едем?

— На явочную квартиру, — ответил Кречетов. — Там место тихое, до завтрашнего дня нас никто не побеспокоит. Можно отдохнуть и обо всем поговорить…

Это меня устраивало. Поговорить нам действительно предстояло о многом, хотя я твердо решил в любом случае пристрелить Кречетова после или хотя бы сдать его властям. Каковы бы ни были его личные отношения с императором, это не мое дело. Ясно одно, он — враг, из-за него гибли люди. Мое решение становилось только тверже, когда я оборачивался на девушек, сидящих позади в обнимку, чтобы хоть немного согреться. Вид у них был такой жалкий, что мне хотелось убить каждого, кто причинил бы им вред. Правда, начинать следовало с себя самого. Ведь это знакомство со мной привело их в итоге к таким неприятностям…

Пулемет давно затих. На стадионе все закончилось. Но и оцепление мы успешно миновали, пройдя под землей. Поэтому никто не кидался к машине с проверкой, да и вообще солдат по дороге я не видел.

Сейчас, когда император в городе, большая часть военных стянута для охраны его резиденции, остальных же согнал на стадион Семенов, надеясь раз и навсегда решить проблему с заезжими стрелками, да и со мной заодно, чего уж душой кривить. И, если подумать, это ему удалось. Стрелки мертвы, Кречетов бежал. Я бежал вместе с ним и не намеревался возвращаться…

Но оставались еще мертвые дети в подвале, члены экипажа на цеппелине и бог знает кто еще. Сколько их было всего, этих несчастных жертв?

Я хотел понять, кто главный злодей. А поняв, наказать его по-своему. Если раньше я винил во всем Кречетова, то сейчас все казалось уже не столь однозначным. Сам же Ястреб обвинял императора. Но допустить в свое сознание мысль о причастности к произошедшему императорской семьи и самого Карла Александровича я попросту не мог. То, что Костас в этом замешан, — еще ладно, но император — немыслимо! Это пошатнуло бы все основы государственного устройства страны в целом и мои устои лично. Я готов был услышать, что кайзер-императора ввели в заблуждение или обманули, но чтобы он сам, по своей воле, обдуманно и взвешенно связался с подселенцами — нет, в это я поверить не мог.

Кречетов вел мехваген по боковым улочкам, стараясь не выезжать на центральные проспекты. В некоторых местах мы едва не застряли, но мехваген преодолевал даже самые глубокие лужи. Пути отхода Кречетов продумал заранее. Поэтому сейчас крутил рулевое колесо уверенно, назад не оглядывался и даже на меня не косился, хотя я бы на его месте остерегался такого соседа.

Наконец мехваген сбросил скорость и свернул в невероятно узкий проезд между двумя старыми кирпичными домами. С трудом протиснувшись между ними, даже слегка зацепив одну из стен крылом машины, мы все же въехали во внутренний глухой дворик.

Кречетов тут же вылез из мехвагена, вернулся к проезду и закрыл высокие металлические ворота, которые до этого стояли распахнутыми настежь. Теперь полицейские не смогут даже заглянуть во двор, а если и заглянут, то вряд ли заметят притулившийся в углу мехваген, который Кречетов вдобавок прикрыл поверх тряпичным чехлом, после того как мы с близняшками покинули транспортное средство.

— Извините, Бреннер, но мне придется изъять у вас все оружие. Таковы правила…

Я поднял руки, выбора у меня не было, шеи девушек все так же стягивали ошейники, в смертоносности которых я не сомневался. Кречетов профессионально прошелся по моим карманам, вытащив и револьвер, и «дырокол», и даже переговорник. Вот только нож-бабочку, который я всегда носил с собой в особом секретном кармане, он не заметил.

— Это все пока побудет у меня, — ответил Дитмар (я с трудом вспомнил его настоящее имя) на мой вопросительный взгляд. — Прошу в дом. — Он указал на дверь черного хода, к которому вели пять ветхих деревянных ступеней.

— Только после вас, — пропустил я его вперед, сделав знак девушкам держаться за моей спиной.

Мало ли кто поджидал нас на явочной квартире. А в случае опасности я успею убить Кречетова. Если он умрет, есть маленький шанс быстро снять ошейники и бежать отсюда. Но рисковать жизнями сестер я не собирался.

Первый этаж оказался совершенно нежилым. Все окна, выходящие на главную улицу, были заложены кирпичной кладкой. Внутри темно и сыро, но Кречетов не останавливаясь прошел к внутренней лестнице, ведущей на второй этаж. Мы последовали за ним.

Лестница вывела нас к запертой двери, в которую Кречетов несколько раз постучал особым образом. Дверь отперли, и мы попали в просторный и достаточно уютный холл.

В дальнем углу горел камин, обогревая помещение. Со вкусом обставленный холл резко контрастировал с нижним этажом, да и вообще со всем районом, в котором селились преимущественно бедняки.

Дверь нам, как оказалось, открыли два громилы-охранника, с виду — обычные бандиты из пригорода. Хоть эти не стрелки, и на том спасибо. Очень уж я устал от заокеанских гостей за эти дни.

Напротив камина стояли два кресла. При нашем появлении из левого поднялся пожилой мужчина с седой головой и небольшими ухоженными усиками. Оружия у него в руках я не увидел.

— Вы можете быть свободны, — приказал он охранникам, и те, недовольно щурясь в нашу сторону, ушли.

После этого мужчина коротко поклонился нам, и Кречетов представил его:

— Ульбрехт Рихардович Серафимов.

Это имя я знал. Выпускник Озьминского университета, профессор философии, чьи труды о социальном равенстве легли в основу мировоззрения политической партии уравнителей, ныне запрещенной, и множества террористических организаций, одну из которых я в свое время успешно вычислил и обезвредил.

— Кирилл Бенедиктович Бреннер и сестры Ольшанские.

Мы и не подумали поклониться в ответ. Наоборот, я отступил на шаг назад, а близняшки спрятались за моей спиной.

— Ну-ну, молодой человек, полноте… — широко улыбнулся Серафимов. — Здесь вам и вашим дамам не причинят никакого вреда. Поверьте, мы на одной стороне!

Я промолчал. В первую очередь нужно было позаботиться о сестренках. Им требовалась горячая ванна, свежая одежда и глубокий сон. Словно прочитав мои мысли, Серафимов сказал:

— Вот эта дверь ведет в гостевые комнаты. Там можно привести себя в порядок. Марта принесет воду и поможет подобрать одежду. Думаю, дамам требуется хороший отдых. А вы, Кирилл Бенедиктович, возвращайтесь к нам через часок. Нам есть о чем поговорить.

Он позвонил в звонок, и одна из дверей открылась, впуская в холл женщину средних лет с цепким, как у сторожевого пса, взглядом, в простой и чистой одежде.

— Марта, позаботься о девушках. И покажи господину Бреннеру его комнату!

— Думаю, мы разместимся в одном помещении.

— Еще раз подчеркиваю, здесь вам ничто не угрожает!

— Я настаиваю…

— Как знаете, Кирилл Бенедиктович. Дело ваше. Жду вас!

— Ошейники… прикажите их снять!

— В данный момент это невозможно, но позже мы вернемся к этой теме. Итак, жду вас через час.

Более противиться приглашению я не стал. С одной стороны, выбора не было, с другой, я не думал, что сейчас нас будут убивать. Моя смерть не принесла бы им никакой выгоды, а сестер все еще использовали как заложниц.

Я намеревался вскоре оплатить все накопившиеся счета — оптом. Но сейчас правильнее было сделать вид, что я совершенно подавлен и смирился со своим статусом пленника и вдобавок всеимперского преступника.

Если бы только снять ошейники, и я смог бы попробовать спрятаться вместе с сестрами у своих знакомых, у того же Грэга, к примеру… Но кто знал, не ведется ли и за их домами постоянное наблюдение? Дворники — всегдашние полицейские осведомители. Они уже наверняка четко проинструктированы, что коли явится крепкий мужчина лет сорока в сопровождении двух молодых девиц, то нужно немедленно поставить в известность ближайшего городового, самим же никаких активных действий не предпринимать — слишком опасны беглые, — стандартная схема действия, благодаря которой на каторгу угодила не одна сотня преступников.

Кречетов остался с Серафимовым, а мы отправились вслед за Мартой. Она провела нас коротким коридором — по дороге я насчитал еще три двери. Наша комната оказалась самой дальней, рядом с забранным стальными прутьями окном.

Помещение не представляло собой ничего особенного, совмещая спальню, кабинет и столовую, которые отделялись друг от друга лишь занавесками. Справа от входа на стене висел умывальник, а рядом стояла большая чугунная ванна. Я заметил, как при виде нее у Лизы разгорелись глаза.

— Вода горячая имеется, — сказала Марта, — сейчас прикатят бочку и черпак. Легко справитесь. Холодная вода течет из крана. В левом шкафу мужская одежда, в правом — женская. Берите все, что придется впору.

— Вижу, хозяин дома готов к любым неожиданностям? — поинтересовался я, осматриваясь.

— У него часто бывают гости, — кивнула Марта. — Нам не привыкать. Дамы могут устроиться на кровати, вам же я постелю на этом диванчике.

— Благодарю! — кивнул я.

Через пятнадцать минут ванна наполнилась горячей водой, а близняшки уже успели изучить оба шкафа и подобрать одежду и себе, и мне. Я запер дверь изнутри на прочный засов. Теперь, чтобы попасть в комнату, нужно выбить дверь. Но к нам никто не ломился, мы обрели мнимую временную свободу…

— Кира, можно мы первые?

Я повернулся. Лиза скинула грязную одежду и стояла совершенно обнаженная передо мной. Только черный ошейник мрачно поблескивал на ее шее.

— Конечно, — кивнул я, с болью в сердце любуясь ее тоненькой и хрупкой фигурой.

Лиза довольно фыркнула и залезла в ванну. Петра недолго думая разделась и последовала за ней.

Я же опустился на стул и просто смотрел на них, не в силах отвести взгляд. Сколько же счастья они мне подарили, столько я и не заслужил…

Наконец пришла и моя очередь мыться, и следующие полчаса я блаженно отмокал в воде, наслаждаясь непередаваемыми ощущениями и позабыв на время обо всех проблемах.

Лиза и Петра оделись в удобные чистые вещи, найденные в шкафу, и устроились рядом с ванной, усевшись на низкие табуреты. Никаких вольностей мы себе не позволяли — не место и не время, да и невероятное напряжение этих дней отчетливо сказывалось. Но по их взглядам я понял, что они соскучились. Лиза начал массировать мне шею и плечи, прогоняя усталость.

Я смотрел на своих подруг с нежностью, которой сам от себя не ожидал. В эту минуту они были моими женами. Настоящими, законными, верными. Других я и желать не мог. Но ведь прежде я не рассматривал их в этом качестве, и только угроза смерти заставила меня взглянуть на них по-новому. Я всегда думал, что рано или поздно, но они уйдут. Сейчас же понял, что не хочу этого. Они стали для меня гораздо большим, чем случайные подруги, временно поселившиеся у меня в трудный период их жизни. Нет, я понял, что считаю их своей семьей. И это меня испугало. Семья — это ответственность. Семья — это обязательства. Семья — это слабость для человека моей профессии. Через семью тебя всегда можно достать, можно контролировать. Что и сделал Кречетов. Семья не для таких, как я. Надо выкинуть из головы все подобные мысли.

— А как там Вилли? — вспомнила Лиза.

Сейчас, когда она смыла с лица и тела грязь, посвежела и раскраснелась в теплой воде, она выглядела совсем еще девочкой, юной и непорочной. Петра рядом с ней смотрелась более взросло. Она и была старшей — родились они с разницей в пять минут, но теперь казалось, что их разделяет несколько лет.

— Какой еще Вилли? — не сообразил я.

— Котик наш! Он уцелел? Я же видела, как он смело напал на этого подонка, когда тот убил Феликса Мстиславовича…

Я вспомнил глубокие царапины на лице Костаса и мысленно пообещал обязательно отблагодарить кота, купив ему столько рыбы, сколько он способен сожрать.

— С Вилли все в порядке. Я сдал его на попечение надежных людей. Как только все закончится, мы заберем его, обещаю!

— Это хорошо, — улыбнулась Лиза. Глаза ее закрывались от усталости.

Я с сожалением выбрался из ванны и оделся в подобранное близняшками чистое белье. Одежда пришлась впору. Костюм хоть и не новый, но целый и выглаженный. Туфли тоже оказались нужного размера, у Петры в этом отношении глаз — алмаз.

— Закройтесь на засов и отдыхайте, — приказал я. — Когда вернусь, постучу вот так. — Я негромко стукнул по краю ванны три раза, потом еще раз через паузу, и еще два раза. — Никому больше не отпирайте. Даже Марте. Мы не у друзей, помните это.

— Так, может, уйдем отсюда? — предложила Петра. — Выберемся на улицу, как только все уснут.

— Ты забыла про ошейники. Сначала надо от них избавиться. Я не хочу рисковать, снимая их сам. Да и, честно сказать, нам некуда идти. Сейчас весь мир против нас. Возможно, тут единственное безопасное на данный момент убежище…

— Поняла! — Она встала во весь рост и потянулась — высокая, с широкими женственными бедрами, тонкой талией, небольшой, но очень красивой грудью, четко обозначившейся под платьем. Я поневоле вновь загляделся.

Петра босиком прошла к двери и отперла засов.

— Иди, Кира, мы все сделаем, как ты хочешь. Все будет хорошо!

Она встала на цыпочки, когда я подошел, и поцеловала меня в щеку.

Я не верил, что все закончится счастливо, как в сказках, но очень на это надеялся.

Когда я вернулся в холл, Серафимов и Кречетов, сидя в креслах напротив камина, пили коньяк из пузатых бокалов и курили сигары. Кречетов успел переодеться в костюм, верхняя часть которого напоминала офицерский китель. На груди у него тускло поблескивал Черный адлер. Охранников в холле видно не было, как и Марты.

Еще одно кресло предназначалось для меня. Серафимов широким жестом предложил мне сесть. На столике уже стоял бокал с коньяком, а рядом шкатулка и коробок с длинными спичками.

— Угощайтесь, Кирилл Бенедиктович, день был длинным.

Отказываться от предложения я не посчитал нужным, не станут же они меня травить, а выпить и правда хотелось. Поэтому коньяк я пригубил безо всякой опаски. Напиток оказался сносным, насколько я разбирался, хотя кружка пива пришлась бы сейчас более кстати. Сигару я раскурил, хотя никогда особо не понимал удовольствия курить не затягиваясь. Вот крепкая папироса — другое дело.

— Ульбрехт Рихардович, надо объясниться с нашим гостем! — сказал Кречетов.

— Сколько раз я просил называть меня коротко — товарищ Серафимов! К вам, Кирилл Бенедиктович, у меня будет такая же просьба.

Дитмар Кречетов — потомственный дворянин и боевой офицер — чуть скривился от этой фамильярности, но кивнул и продолжил:

— Товарищ Серафимов, время не терпит!

— Я услышал вас, товарищ Ястреб. Сейчас я все объясню господину Бреннеру. Итак, о чем бы вы хотели спросить в первую очередь?

— Сколько еще стрелков в городе? — неожиданно даже для самого себя поинтересовался я.

— Кого вы называете стрелками? — удивился Серафимов. — А-а-а, понимаю, это наши заокеанские гости? Помощники товарища Ястреба? Всего в город прибыло восемь… хм… единиц.

— Не может быть! — удивился я. — Их гораздо больше! Я лично видел минимум три группы, по восемь человек в каждой.

— Человек? То не совсем люди. Матричных образцов прибыло восемь, но и они, и все остальные — копии, дубли, — широко заулыбался Серафимов. Зубы у него были плохие, гнилые. И пахло изо рта так, что я чуть отвернулся в сторону, дабы не стошнило. — Наладили производство, и вперед, выращивай, сколько потребуется. Благо с экипировкой проблем нет, доставили все заранее в нужных объемах. А сколько их точно, сказать не могу, не считал…

— Все, кто отправился со мной, уничтожены, — добавил Кречетов. — Они прикрывали наш отход со стадиона.

— Не страшно, гальванические ванны работают, процесс идет, наделаем еще, и столько, сколько потребуется.

Я сидел, слушал и ничего не понимал.

— У вас, наверное, вопросы? — дружелюбно улыбнулся Ульбрехт. — Но все просто. Эти, как вы их называете, стрелки — не люди. Но они и не механизмы. Этакий биологический продукт, способный понимать и исполнять приказы. Идеальные солдаты! Жаль только, что и они умирают, как обычные люди. Но что поделать, все мы сделаны из мяса.

— Но… как это возможно?

— Вот уж не знаю, я не инженер. Новые технологии. Работает все просто: берутся образцы, закладываются в специальные капсулы — гальванические ванны. Несколько часов, и готово! Мерка снята! Как у портного, только по этой мерке можно не готовый костюм получить, а копию человека. Наши стрелки, прибывшие на лайнере, уже были такими копиями. Поэтому тут мы получили копии с копий, но это нисколько не ухудшило результат. Таких солдат можно не жалеть, да и они никого жалеть не станут. Ими можно жертвовать, всегда есть возможность сделать себе еще. Страха они не ведают, приказы исполняют. Удобно, не правда ли?..

Я представил себе армию стрелков. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч бойцов, не знающих жалости, готовых идти на смерть по первому слову своего командира. Такими будут воины будущего? Ведь подобной армии ничего нельзя противопоставить. Их будут убивать, но всегда найдется материал для новых солдат. И на смену уничтоженным придут другие, еще большим числом. Нет, подобное нельзя допустить! Все устройства чужаков, виденные мной прежде — «дыроколы», энерготанки и прочее, — не идут ни в какое сравнение с армией дублей. Ни одно государство мира не сможет сопротивляться такому вторжению.

Сколько они уже наделали таких солдат? Где их прячут и как хотят использовать?

— Не волнуйтесь, у меня нет цели наплодить миллион солдат, — правильно понял меня Серафимов, — у нас всего несколько ванн для выращивания. Мы получили их в качестве аванса за участие в этом деле. Тысячи бойцов будет вполне достаточно для завтрашней операции…

— Вы — это кто? — Я решил до конца уяснить себе расстановку сил.

— Мы — это народ! Обычные граждане своих стран. Наша цель — революция. Для начала в Руссо-Пруссии, затем — во всем мире.

— И кто же предоставил вам эту… технологию?

— Есть некие силы, кои сейчас представляет товарищ Ястреб. Они готовы помочь. Цели у них свои, но, пока нам по пути, мы идем вместе.

— Компания «Механикс»? — догадался я.

Серафимов рассмеялся мелким, дробным смехом. Его щеки неприятно подрагивали, глаза блестели.

— Ну кто-то же должен за все платить? Пока они там за океаном думают, что диктуют нам свою волю, мы спокойно делаем свои дела. А они снабжают нас деньгами, ресурсами. Удобно, согласитесь? Я знаю, Бреннер, вы — старый солдат. Вы присягали на верность императору, и ту клятву никто не отменял. Вот товарищ Ястреб был когда-то точно таким же. Имперцем до мозга костей! Спросите его, что изменилось в его душе? Как он стал клятвопреступником?

Дитмар при этих словах вздрогнул всем телом, лицо его перекосилось, он словно хотел сказать что-то резкое в ответ, но все же сдержался и промолчал.

— Заокеанские боссы, так они себя называют, в панике, — продолжал Серафимов. — За последние десять лет потенциал Руссо-Пруссии вырос в десятки раз! Одни энерготанки чего стоят, а у нашего императора в запасе есть и другие штуковины, уж поверьте. Сотни миллионов золотом получила империя за последние годы из-за границы, но досталось ли хоть что-то простому народу? Крохи, объедки с барского стола, не стоящие даже упоминания…

Я совершенно не разделял его пессимизм. Насколько я знал, уровень жизни в империи был одним из самых высоких на всем материке. И, что важно, показатели постоянно росли. По сравнению с тем, что творилось тридцать лет назад, сейчас — почти рай на земле. Люди стали получать за свой труд хорошие деньги, на которые могли содержать семью и даже откладывать что-то на черный день, а государство старалось заботиться о тех, кто не мог позаботиться о себе сам, — бездомных и безработных, калеках и больных людях, стариках и сиротах. Только за последний год в империи открылось тридцать новых сиротских домов — я точно помнил эту цифру, Грэг делал об этом репортаж для своей газеты и с восторгом рассказывал мне обо всех новых достижениях в социальной сфере. По всей стране шли масштабные стройки, стали активно осваиваться северные территории. Из сопредельных государств к нам валом повалили люди, подработать. Имперская марка теперь считалась одной из самых стабильных мировых валют. И это только незначительная часть перемен, произошедших за последние годы. Так что Серафимов сильно преуменьшал роль государства в жизни людей. Или, другими словами, он попросту нагло врал.

Интересно, знает ли он про чужаков? Поделился ли с ним Кречетов этой информацией? Что-то мне подсказывало, что Дитмар придержал некоторые сведения.

— Пока богатствами страны будут распоряжаться, словно личным имуществом, лишь избранные люди, порядка не будет! — продолжал разглагольствовать Ульбрехт, но я уже утратил интерес к его россказням и больше приглядывался к Кречетову, видя именно за ним реальную силу. — Страной должен управлять народ, и никто больше! Богатства страны принадлежат всем! Революции быть! И этот день наступит раньше, чем вы думаете!

Ах вот он о чем! Революцию он захотел: баррикады на улицах, подожженные мехвагены, витрины с выбитыми стеклами, тысячи раненых и невинно убитых, изнасилованные женщины, осиротевшие дети, анархия и хаос. Такое в мировой истории уже бывало, и не раз. И чем заканчивалось? К власти приходили новые люди, и рано или поздно все возвращалось на круги своя. Ведь, обретя власть, первым делом стараются сделать все возможное, чтобы не потерять ее. А значит — жесткий порядок, беспрекословное исполнение приказов, массовые казни. И на место привычного монарха, чья семья правила многие поколения, приходит тиран с руками по локоть в крови. И топит в этой крови всю страну. Нет уж, спасибо, мы как-нибудь обойдемся без всего этого.

— Вы должны решить, Бреннер, с кем вы. С давно себя изжившей системой, построенной на изначальном классовом неравенстве и неравномерном распределении доходов, или с теми людьми, которые судят о других не по тому, в какой семье они родились, дворянской или крестьянской, а исключительно по поступкам!

Серафимов, наверное, не знал, что уже многие годы в империи действует официальная программа поддержки «провинциальных самородков», независимо от их происхождения, и что каждый талант в наши дни мог пробить себе дорогу, получить место в университете и служить на благо Родине.

Ульбрехт выжидающе уставился на меня. И что он хочет услышать в ответ? Не последует ли немедленный выстрел в голову, если я не приму его условия?

— Марта! Принеси кофе! — крикнул Серафимов, но женщина не явилась на зов. — Вы подумайте пять минут, Бреннер, я сейчас вернусь…

Ульбрехт вышел из помещения, мы с Кречетовым остались вдвоем. Вот он прямо передо мной, тот самый человек, стоявший за всеми событиями последних дней, — преступник, убийца, заговорщик. Не проще ли кончить все разом, а там будь что будет! Уж не знаю, какая часть крови сейчас во мне закипела — славянская или дойчевская, но я готов был рубануть сплеча — так мне все осточертело!

— Бреннер, вы правильно сделали, что не упомянули о чужаках, — внезапно сказал Дитмар тихим голосом, — нечего ему знать еще и об этом. Советую вам согласиться со всеми его предложениями. Серафимов — фанатик, он не примет отказа. Соглашайтесь, но действуйте по собственному усмотрению — таков мой совет.

— А вы считаете, что вправе давать мне советы? — удивился я.

— Чтобы вы не сомневались, я скажу вам, что больше детей похищать не будут.

— Откуда вы знаете? Вы как-то связаны и с этим делом?

— Вы полагаете, что чужаки издевались над несчастными детишками в силу своей природной жестокости? Я бы тоже так подумал на вашем месте. Все факты указывают на это. Мучительные пытки, тяжелая смерть… но это скорее побочные эффекты… Хотя, возможно, тот дагеротипист со временем начал получать удовольствие от своей работы. А это была работа, Бреннер, настоящая поисковая работа.

— И кого же они искали? — Я слушал эти откровения с ужасом. Неужели это правда? Но он говорил так уверенно, что не верить ему я не мог…

— Они искали ребенка, Бреннер, конкретного ребенка! Пытки — это своего рода экзамены. Тот, кто смог бы вынести их и выжить, и был им нужен. Им пришлось замучить сотни детей, чтобы найти того самого единственного… но я нашел его первым. Нашел и спрятал. Никто этого не знает, кроме вас. Даже Серафимов не в курсе дела. Он думает, что этот ребенок — мой внебрачный сын, а я не спешу его разубеждать.

— Вы уверены? — Я попытался осмыслить услышанное, но не мог. Мои мысли путались, разум оказался в полном ступоре, даже дышать стало трудно.

Убить столько детей, чтобы найти одного.

— Я лично присутствовал при первой встрече императора и чужаков тогда, двадцать лет назад. Я все видел своими глазами. Их следовало давить сразу же, а не заключать сделки. Это было ошибкой, я снова и снова твердил ему об этом. В результате сам едва унес ноги, став государственным преступником. Он согласился закрывать глаза на пропажу детей. Он предал их, своих подданных — маленьких, невинных ребятишек. Как я мог и дальше служить ему? Вы бы меня поняли, Бреннер, я уверен в этом. Поэтому я считаю, что император заслуживает смерть.

Вот, значит, как. Все подтверждается. Император лично в ответе за все смерти, за все замученные детские души. Двадцать лет это длилось, целых двадцать лет! И всплыло сейчас лишь случайно, по недосмотру.

— Я нашел мальчика месяц назад. Этот ребенок — главная надежда чужаков. Он — тайна куда более важная, чем даже Костас. Он — проводник, способный изменить наше будущее, их будущее. Он может погубить нас всех или спасти. И ребенок здесь, в этом доме…

В выделенную нам комнату я вернулся далеко за полночь. Лиза спала, но Петра тут же открыла дверь, едва я постучал условленным образом. Полностью одета, как и Лиза. Они готовы были покинуть дом в любой момент, но я не мог увести их в безопасное место, ведь ошейники до сих пор стягивали их шеи, а снять их Серафимов отказался наотрез, заявив, что всему свое время и что сначала я должен кое-что сделать для общего дела. А потом он объяснил, что именно…

Я и сам не доверял ни Кречетову, ни Серафимову. Один хотел непонятно чего, а второй жаждал власти. Но оба были преступниками, а я — сыщик. Мы находились по разные стороны баррикад.

Да еще этот странный ребенок. Жаль, не получилось расспросить Кречетова подробнее. При Ульбрехте о чужаках и их секретах мы не говорили.

Но я все же принял к сведению совет Ястреба и не стал отказываться от сотрудничества с Серафимовым, внимательно выслушав все, что он мне предлагал совершить. А предлагал он ни много ни мало как принять непосредственное участие в революции!

Разумеется, в подробности меня никто посвящать не собирался. Мне отводилась важная, но весьма скромная роль — имитировать покушение на императора и таким образом отвлечь на себя внимание полиции, пока революционеры займут выгодные для себя позиции на площади, где будет проезжать императорский кортеж.

В отличие от планов Шалимова, который пытался лишь физически устранить всех представителей императорской фамилии, планы Серафимова были более масштабными. Он мечтал о всенародном трибунале над императором. Естественно, на роль верховного судьи он определял исключительно себя.

«Казнь должна осуществиться только приговором трибунала, и никак иначе, — вещал он. — Это покажет всему миру солидарность нашей великой страны, придаст законную силу приговору, обеспечит его легитимность. Иначе в дальнейшем обязательно найдутся те, кто захочет оспорить процесс, а нам это совершенно ни к чему».

Серафимов желал пленить императора и его ближний круг, обезглавив, таким образом, армию и полицию, и одновременно захватить все ключевые объекты в городе.

Судя по всему, план этот был вполне осуществим. Я вспомнил «страуса» в унтербане. Что, если у Серафимова такой механизм далеко не единственный? В «Механикс» вполне могли выделить нужные ресурсы для такого дела, ведь не поскупились же они с «живым материалом». Гальванические ванны не простаивали ни минуты, рождая новых бойцов для армии Серафимова.

Предположим, у него в наличии имеется хотя бы пять «страусов». Такая сила запросто может блокировать площадь от армейских частей, а в это время хорошо подготовленная группа сумеет осуществить захват Карла Александровича.

Вот только личные телохранители князя и группа Семенова могут этому помешать. Здесь и вступаю в игру я, представая террористом-убийцей и отвлекая на себя внимание охраны, в то время как настоящие террористы подождут подходящего момента и исполнят свой план.

Со мной говорили откровенно, причем настолько, что я резонно предположил — в живых меня оставлять не намерены. И все же у меня на этот счет имелись собственные планы.

К тому же Кречетов успел рассказать мне кое-что важное:

— Не бойтесь, вы останетесь живы. У меня есть для вас одно поручение. Вы должны приглядеть за мальчиком. Ведь вам незачем предавать меня, Бреннер. Это не в ваших интересах. Поэтому я доверяю вам. Сдать ребенка императору вы не сможете. Как только он поймет, что вы владеете тайной такого масштаба, вы — покойник. Хотя вас и так уже приговорили. Все, что вам остается, — это идти со мной до конца. Поверьте, наши цели совпадают. Мы оба хотим одного и того же — блага нашей Родине. Только понимаем это благо несколько по-разному… потом, когда город будет в руках Серафимова, нам придется бороться с чужаками… бороться до конца. Вот тут-то мы и разыграем козырь в лице мальчика!..

Я не нашелся что возразить.

— А пока, чтобы вы мне верили, вот, возьмите ваши вещи. Только спрячьте все от Серафимова, он не должен знать, что вы вооружены.

Кречетов вернул мне револьвер и «дырокол», оставив себе только переговорник. Этого я не ожидал, но, как он и просил, быстро рассовал все по карманам.

В комнату вернулся Ульбрехт, и наш разговор с Ястребом прервался.

Шантажировать близняшками меня больше не пытались, хотя очевидная угроза так и висела в воздухе. Серафимов пообещал, что завтра вечером ошейники будут сняты, сейчас же, чтобы я не поддался соблазну нарушить уговор, они останутся на шеях девушек. Самолично же избавляться от них Ульбрехт не советовал, мол, такая попытка запустит механизм и приведет к их смерти.

Он объяснял все это с легкой полуулыбкой на лице, понимая, что деваться мне некуда и я выполню все его приказы, пока в его руках жизнь моих жен. Ко всему прочему, я — беглец и враг государства, преступник и похититель члена императорской семьи. Если меня поймают — пристрелят на месте, без сомнения.

Поэтому логичнее всего мне было бы на самом деле примкнуть к заговорщикам и надеяться на успех их авантюры. А после революции, при новой власти, начать налаживать жизнь заново. Вот только я совершенно не доверял сладкоголосым речам Серафимова и не верил, что его затея удастся, даже при наличии такой мощной тайной армии.

Но этот певец революции битый час доказывал мне все прелести нового порядка, при котором каждый будет на своем месте. Кто-то у станка, а кто-то в коридорах власти.

«У каждого человека есть свой талант, — убеждал меня Ульбрехт, — первоочередная и наиважнейшая наша задача — этот талант отыскать, развить и поставить на службу народу. Тогда человек будет счастлив, ведь найти свой долг, свое призвание, свой талант — это и есть истинное счастье. А счастливый гражданин на нужном месте — залог будущего счастливой, развивающейся страны. Вы спросите меня, Бреннер, каким же образом мы сумеем отыскать таланты каждого отдельного человека? На этот вопрос я отвечу вам так: есть способы! Не буду раскрывать все секреты, но знайте, мы владеем подобной методикой, и уже существуют технические приборы, способные помочь в этом великом деле!»

Опять секретные технологии, превосходящие все земные аналоги, и тут не обошлось без чужаков. Как ловко они меняют стороны и позиции, помогая и тем, и этим, играя и манипулируя, и при этом все время оставаясь в тени. Ведь даже Серафимов — вождь революции — не догадывался об их существовании.

Страшные твари эти подселенцы, настоящие серые кардиналы!..

Чем больше я слушал Ульбрехта, тем отчетливее понимал — я должен сделать все возможное, чтобы он и такие, как он, никогда не пришли к власти в моей стране.

Устав от беседы, Серафимов отпустил меня, велев хорошенько выспаться перед завтрашним решающим днем.

Но уснуть я не мог. Сидя за столом, я курил одну папиросу за другой и прикидывал варианты развития событий. Ни один из них меня не устраивал.

— Кира, о чем ты думаешь? — Петра села рядом. Обычно скупая на слова и эмоции, сейчас она тянулась ко мне всем телом. Я обнял ее и прижал к себе.

— Кира?!

— Да, Петра, не волнуйся, — оторвался я от накативших мыслей. — Дела налаживаются. Надеюсь, скоро все будет хорошо и мы вернемся домой…

— Можешь мне не врать, — скупо улыбнулась она. Петра вообще редко улыбалась, но каждый раз ее лицо преображалось, становясь невероятно нежным и в то же время, несмотря на улыбку, печальным. Такой вот парадокс. — Я хорошо знаю тебя. Изучила. Со мной можно говорить как есть. А Лизка пусть спит, ей знать незачем. Так будет спокойнее.

Я внимательно посмотрел на нее. Внезапно мне показалось, что прежде я ее совершенно не понимал. Зачем, с какой стати они с сестрой поселились у меня, даря мне, обычному мужчине без особых талантов, интимные радости, о которых я, кстати, вовсе не просил. Только ли оттого, что хотели проявить благодарность? Или, может, была иная причина? Сейчас я подумал, что это именно Петра решила остаться. Она решила за двоих, и Лиза согласилась, как соглашалась с сестрой всегда и во всем. А то, что в мою спальню в ту давнюю ночь первой пришла Лиза, — скорее, каприз судьбы, чем тонкий расчет.

— Почему тогда первой ко мне пришла она?

Петра сразу поняла, о чем я спрашиваю, и нисколько не удивилась вопросу.

— Мы кинули жребий. Выпало ей.

— Но хотела прийти ты?

— Хотела я. Но так было честно. Ты ей тоже нравишься.

— Но не так, как тебе?

— Не так.

Я помолчал. Развивать тему дальше не стоило. Ведь я только что услышал признание в любви. Самое настоящее.

— Петра, вам надо уехать. Я постараюсь снять ошейники. Нужно бежать, но я не могу бежать с вами. Фридрихсград — опасное место на ближайшее время. Денег хватит, чтобы добраться до одного моего старого товарища. Живет он в трехстах километрах к югу, адрес я напишу. Он приютит, пока все не уляжется. Будем надеяться, что в ориентировки вы не попали и сумеете покинуть город. Никому не доверяйте, ни с кем не общайтесь. И главное, не рассказывайте о нашем знакомстве.

— Кира… мы никуда не поедем!

Я понял, что она не шутит. Она это обдумала и приняла решение. За себя и за сестру.

— Завтра тут начнется такое… — Уже чувствуя, что проигрываю, я попытался надавить на нее. Нет, я мог приказать, и Петра бы подчинилась без единого слова. Как солдат подчиняется генералу. Но тогда — и я это знал — наши отношения изменились бы навсегда.

— Мы остаемся! Ты не сумеешь снять ошейники сам, такая попытка убьет нас. Мы не знаем, у кого из них ключ. Не стоит рисковать. Ради Лизы.

И я промолчал. Не стал настаивать. Смалодушничал. Побоялся рискнуть. Побоялся потерять.

— Пойдем спать. Тебе нужно отдохнуть.

И вновь я не стал сопротивляться и подошел к диванчику. Раздеваться не стал, снял лишь обувь. Петра уселась в ногах и начала массировать мне уставшие стопы. Я сам не заметил, как заснул. Мне ничего не снилось. Я просто провалился во тьму.

Распорядок дня императора планировался следующий: пробуждение — семь утра, далее необходимые утренние процедуры, а в девять часов — завтрак в кругу семьи, затем подготовка к церемонии и ровно в полдень — проезд через город, посещение собора, затем возвращение в резиденцию, а вечером — торжественный прием для лучших людей города. Для простого народа по столь торжественному поводу на центральной площади будут накрыты столы — тоже своего рода традиция, весьма чтимая горожанами, и вечером, как стемнеет, обещали праздничный фейерверк.

Программа стандартная. Примерно так обычно и проводил Карл Александрович свой день, приезжая во Фридрихсград. Но делал он это не слишком часто, так что праздниками народ не избаловал. Но и революцию в этот распорядок впихнуть было сложно. Я вообще не видел предпосылок для попытки переворота. В народе было спокойно, ни о каких волнениях или мятежных настроениях я не слышал ни от Семенова, ни от Грэга, а уж от их взоров вообще мало что могло скрыться. Поговаривали, правда, об активизации провокаторов, но без поддержки народных масс все провокаторы — пустое место.

Несмотря на все это, Ульбрехт Рихардович Серафимов выглядел вполне уверенно. Не знаю, спал ли он ночью или обдумывал в сотый, тысячный раз планы на следующий день, но когда я утром вышел в холл, то застал «вождя» за работой. На столике перед ним лежали три переговорника, которые по очереди трещали сигналами вызовов. Серафимов командовал, отдавал приказы, ругался и кричал на своих невидимых собеседников. Жизнь кипела!

Что я вообще знал о Серафимове? Только то, что он создал целую философию плебса. Он считал, что любой люмпен без образования и способностей вполне может управлять государством, делая это не хуже, чем император, которого с детства готовили к столь важной роли. Как-то давно я даже прочел один его трактат на эту тему и запомнил фразу, чем-то поразившую меня до глубины души: «…Человек, рожденный и воспитанный в низших слоях общества, ничуть не отличается от самого изысканного эстета, разве что не умеет столь красиво формулировать свои мысли, облекая их в доступные для понимания предложения. По сути же каждый любит и ненавидит одинаково. А чувства — это то, что отличает человека от животного. Значит, обладая одинаковыми по силе чувствами, все люди обладают одинаковыми правами. Только животные, коим не дано чувствовать ничего, кроме самых примитивных инстинктов, ниже нас. Жизненная лотерея, забросившая кого-то на самый верх социальной лестницы, а кого-то в самый ее низ, это лишь случайность. Задача любого цивилизованного общества изменить эту случайность, превратив ее в закономерность. Нужно выстроить все в правильном, логическом порядке. На пользу народу и правому делу…»

Только вчера, узнав о существовании прибора для определения человеческого потенциала, я понял, что имел в виду Серафимов, написав эти слова. Но ведь потенциал — это лишь возможное будущее. Определив талант у ребенка, скажем, к рисованию, нельзя быть уверенным, что он станет великим художником. Здесь важно еще собственное желание, усердный труд, а талант — лишь одна из составляющих.

Нет, я не хотел бы, чтобы за меня кто-то решал с самого начала, кем мне предстоит стать. Я предпочитал сам творить свою судьбу, пусть и совершая ошибки, хотя и понимал при этом, что чаще всего человек идет на своем жизненном пути туда, куда ведет его дорога, а не туда, куда хочет идти он сам. И все же…

Ночью нас никто не побеспокоил. Я прекрасно отдохнул за эти часы и, проснувшись, почувствовал себя бодрым и полным сил.

Сейчас с утра многое казалось яснее и проще. Пусть Серафимов мечтает о революции, это его проблема. Не думаю, что он получит всенародную поддержку, а уж уничтожить тайную армию стрелков, пусть даже вкупе со «страусами», регулярные войска империи уж как-нибудь смогут. Мне же придется сделать вид, что я играю по их правилам. А после… будет видно. У меня постепенно начал формироваться собственный план действий.

На революцию Серафимова я не возлагал особых надежд. Максимум, чего он может добиться, — это испортить городу праздник. Но совершить что-то большее? Сомнительно. Однако я не хотел допустить и малых потрясений.

Что меня беспокоило на самом деле — это технологии, к которым получил доступ Серафимов. Пока я знал только о трех устройствах: капсула для выращивания копий людей, прибор для выявления талантов (впрочем, сегодня он вряд ли пригодится) и самое главное — механический «страус». Даже если предположить, что ничего большего у Серафимова нет, то и этого с лихвой хватит, чтобы устроить знатный переполох.

Едва я заглянул в холл, как Марта поманила меня за собой.

— Вас хочет видеть товарищ Ястреб, — пояснила она.

Марта отвела меня в смежный коридор, примыкающий к той части дома, где выделили комнату нам, и остановилась перед дверью с тусклым номером «11».

— Ястреб ждет внутри! — коротко сообщила она и ушла.

Я негромко постучал и тут же получил приглашение войти. Дверь слегка скрипнула, в комнате царила полутьма, портьеры на окнах были задернуты, только масляная лампа в углу освещала помещение.

В центре комнаты стоял стол и два стула. На одном из них сидел Дитмар Кречетов, а на втором — белокурый мальчик, совсем еще ребенок, лет шести на вид. Мальчик с очень сосредоточенным видом ел манную кашу из тарелки и даже не обернулся, когда я вошел.

— Знакомьтесь, Бреннер, это Адди — ваш подопечный. Адди, этот серьезный господин — Кирилл Бенедиктович Бреннер. Он будет присматривать за тобой.

Мальчик оторвался от каши и чуть исподлобья взглянул на меня. Было в его взгляде нечто странное, далекое. Отчего-то хотелось отвести глаза в сторону и не смотреть на это аккуратное личико.

— Очень приятно, господин Бреннер, — сказал Адди. — Рад нашему знакомству!

Даже говорил он не по-детски серьезно, четко отмеряя каждое сказанное слово. Я что-то неразборчиво буркнул в ответ. Адди мне определенно не нравился. Кречетов говорил, что мальчик обладает неким особым умением. Но что это за умение? Насколько он в нем силен? И что это дает мне?..

Внешне мальчик выглядел здоровым и румяным. Не ребенок — картинка!

— Бреннер, вы завтракали? — спросил Дитмар. — Может, составите компанию?

— Спасибо, вынужден отказаться! — резко ответил я. Мысль о том, чтобы разделить трапезу с этим загадочным мальчиком, отчего-то вызвала у меня отторжение. Словно я находился в одной комнате с ядовитой змеей, которая в любой момент может укусить. Из-за него замучили сотни детей, а он, видишь ли, сидит и ест кашу. Но он-то в чем виноват? Надо взять себя в руки! Ребенок не сделал ничего дурного.

— Кофе? Булочки?

— Спасибо, я поем позже.

— Как знаете. Бреннер, через полчаса выступаем. Вы хорошо помните инструкции?

Уж этого я бы ни за что не забыл. Мне в обязанность вменялось произвести выстрел в сторону кортежа и отвлечь на себя по возможности больше сил охраны правопорядка, включая группу Семенова. Считалось, что одно это переполошит императорскую охрану, но программу менять не станут — лишь отправят на мою поимку всех свободных агентов.

Затем я должен был оторваться от погони и кружным путем вернуться в дом, чтобы принять временную опеку над мальчиком.

Теперь, когда я увидел Адди, мне казалось очень важным разобраться в его способностях. Возможно, это даже важнее, чем спасение императорской семьи. Я решил послушаться собственной интуиции, обычно она меня не подводила.

— У меня к вам разговор.

— Говорите! — кивнул Дитмар.

— Ошейники. Я настаиваю на том, чтобы их сняли.

Кречетов нахмурился.

— Бреннер, это не я решил. Только Серафимов может снять ошейники, но делать этого он не будет, предпочтет перестраховаться.

— Пока я не буду уверен в безопасности девушек, я не стану выполнять свою задачу.

— Ошейники… это особые устройства. Я уже говорил, что при попытке их снять в организмы будет мгновенно введен смертельный яд. Но я вам не враг. Как только вы вернетесь сюда, обещаю, я лично переговорю с Ульбрехтом и мы снимем ошейники. Сейчас же беседовать с ним на эту тему не советую.

Я быстро шагнул к нему и схватил за отворот пиджака. Кречетов и не пытался сопротивляться. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Если с ними хоть что-то случится…

— Все будет в порядке. Он подозрительный и мнительный, но просто так он ваших девушек не тронет, можете не сомневаться. И кстати, он только что отбыл на место. Проще всего вам просто сделать так, как договаривались. Тогда и с вами поступят по справедливости.

Может быть, мне все же нужно было прокрасться ночью в комнату к Серафимову и принудить его снять ошейники? Остановило меня то, что я не знал, как они активируются.

Я отпустил Кречетова, хотя охотнее пристрелил бы его. Я сам виноват, влез в эту историю, втянул в нее сестер… Лучше бы этот ошейник надели на меня…

Внезапно Адди негромко засмеялся, словно услышал хорошую шутку.

— Пусть до вашего возвращения за ребенком присмотрят девушки, — мягко продолжил Кречетов. — В доме им ничто не грозит. По сути, сегодня этот дом — самое безопасное место в городе. Пусть сестры побудут с мальчиком. Думаю, они поладят.

Я понимал, что выбора мне не оставили.

— Хорошо, пусть будет так.

— Их будут охранять, без защиты они не останутся. Жаль только, что все дубли нужны сегодня в городе. Лучше них никого нет. Вы, Бреннер, их называете стрелками. Я же до сих пор не определился с терминологией. Они ведь не люди, но и не механизмы. Мясо и кровь, а не винтики и шестеренки. Назовем их для ясности «дубликаты». Они — альтернативные люди. Идеальные исполнители. Они могут мыслить, но лучше всего у них получается выполнять приказы, для этого они рождены… если можно назвать процесс их выращивания таким словом.

Я кивнул, мысленно сравнив вчерашних охранников и неумолимых стрелков.

— У вас еще есть минут десять, приготовьтесь к акции, — продолжил Кречетов. — Вот карта центра, я отметил вашу позицию. Оттуда прекрасный вид на площадь. Все, что потребуется, это произвести несколько выстрелов… там на крыше спрятана винтовка. До места вас проводят.

— Разве это не мог бы сделать любой другой человек? Зачем вам именно я?

— Перед выстрелами вы свяжетесь с Семеновым и припугнете его. Зная вас, он пошлет на захват своих лучших людей, тем самым дав Серафимову дополнительный шанс. Нельзя пренебрегать ничем, даже мелочами. Сегодня решается судьба страны!

Как бы пафосно это ни звучало, но он был прав. От сегодняшнего дня зависело все. Если план Серафимова удастся, то страна может быть ввергнута в гражданскую войну и уж точно сильно пошатнутся наши международные позиции. И если при этом император будет арестован и предан суду… это покажет его уязвимость, его обычность… а с обычным человеком и поступить можно как обычно. Например, казнить…

Я все это понимал и несколько раз кивнул, показывая, что разделяю его тревогу и волнение.

— Дитти, я хочу пить! — неожиданно сказал Адди. Интересно, как звучит его имя полностью? Адальберт? Адалард? Адельхард?..

Кречетов молча подошел к стоящему на комоде графину и налил стакан воды. Адди выпил, громко причмокивая от удовольствия, и потребовал еще. Товарищ Ястреб беспрекословно поднес ему вторую порцию. Со стороны казалось, будто слуга выполняет приказы своего молодого хозяина. Но, зная крутой нрав Кречетова, сложно было представить, чтобы он согласился на подобную роль. Каким же особым умением обладает этот странный, неприятный ребенок?..

— Дитти, я хочу играть! Где мои солдатики? — Вот теперь Адди выглядел на свой возраст. Вся его внешняя рассудительность куда-то испарилась, он показывал свой настоящий характер.

— Мы не успели захватить их с собой, я же говорил… — извиняющимся тоном напомнил Кречетов.

— Я хочу моих солдатиков! Сейчас же! — Адди уже не говорил — кричал, громко и требовательно.

Я терпеть не могу детей, а капризных — вдвойне, поэтому не посчитал нужным особо церемониться.

— А ну-ка тихо! — гаркнул я, да так, что Адди от удивления икнул. — Никаких солдатиков, никаких игр! Дети должны учиться. Сейчас ты пойдешь знакомиться со своими учительницами. Слушаться их беспрекословно! Это ясно?

Я взглянул на ребенка так строго, как только мог. Наверное, зря я с ним так. Моя личная подспудная неприязнь еще ничего не значит. Мало ли кто мне не нравится. Тем более передо мной лишь шестилетний мальчик. Но так было принято воспитывать детей, в строгости и послушании. Я не понимал, отчего Кречетов с ним миндальничает. Да и Адди как будто не привык к такому обращению и удивился, но покорно наклонил голову. Лишь его холодные глаза пристально смотрели на меня исподлобья. Он смотрел и запоминал.

Кречетов взглянул на меня с изрядной долей благодарности. Кажется, он тоже слегка побаивался этого ребенка.

Процедура знакомства Адди с сестрами прошла без инцидентов. Они как раз позавтракали, когда я привел мальчика в комнату. Идею присматривать за ребенком они восприняли без энтузиазма, но спорить не стали.

Я отвел Петру в сторонку и шепотом наказал ей быть с Адди внимательней. И запоминать все его странности, а потом рассказать обо всем в подробностях. Я хотел разобраться в нем, понять, чем он ценен. Причем сделать это сам, без помощи Кречетова, который вполне мог утаить от меня важные сведения.

Петра, кажется, поняла даже больше, чем я объяснил, и сказала, что все сделает. Мои же мысли занимало предстоящее дело. Все было не так легко и просто, как объяснил Кречетов.

Нож-бабочку я оставил Петре. После этого вышел из комнаты не оглядываясь.

Мне предстояло стать лисицей, за которой погонится разъяренная свора охотничьих псов, чья жизнь и состояла в стремлении поймать и порвать в клочья очередного хитрого хищника.

Я сделаю все, что они хотят. А потом найду Серафимова, заберу у него ключ от ошейников и убью его. Потому что моим близняшкам никто не смеет угрожать: ни черт, ни бог, ни их заместители на земле.

Мы вновь шли подземными туннелями, направляясь к центру Фридрихсграда. Кажется, компания «Механикс» успела создать тут гораздо больше того, о чем сообщалось официально. Туннель, по которому мы шли, был совсем свежий. Еще один секретный ход. Насколько я помнил план унтербана, в этом районе города никаких подземных работ не проводилось. Однако туннель имелся, и я шел по нему в сопровождении двух бородатых стрелков (или, как их называл Кречетов, дубликатов), приданных мне в помощники и охранники.

Сколько я ни приглядывался в пути к моим сопровождающим, так и не смог найти в них отличия от обычных людей. Хмурые лица, ни тени улыбки, но внимательные глаза, совсем не похожие на глаза животных.

Пусть выращенные в гальванических ваннах, но дубликаты были живыми и мыслящими.

Они хорошо знали дорогу и уверенно игнорировали боковые ответвления. Иногда то слева, то справа раздавался шум работающих механизмов, и я бы охотно свернул туда — интересно ведь поглядеть, что происходит. Но мои стрелки-охранники шли дальше не останавливаясь. Я мог их убить, но что бы это дало? Задание все равно придется выполнять, а дубликаты должны были прикрыть мой отход, пожертвовав собой. Так объяснил Кречетов. Зачем же заранее избавляться от столь хорошего и надежного щита? Приходилось сдерживать любопытство, но каждый раз, проходя мимо очередного ответвления, я всматривался в темноту до последней возможности.

Один раз мне все же повезло. Мы уже почти добрались до центра города, я в очередной раз уставился в боковое ответвление и там, в полутьме, все же сумел разглядеть просторное помещение. Мне хватило и доли секунды, чтобы увидеть колонны железных механизмов, ряд за рядом выстроившихся в зале. «Страусы» — с одним из таких мне уже довелось повстречаться лично. Это были они! Десятки боевых механизмов. Они стояли, ожидая своего часа. Но почему их не используют сегодня, когда нужно захватить власть над городом? Для какой цели их берегут?

Ответ мог быть только один. Они нужны для полномасштабной гражданской войны. Такой армии будет сложно что-то противопоставить. А на сегодняшний день, я уверен, необходимое число механизмов подготовлено заранее и доставлено на загодя определенные точки.

Серафимов не солгал. Акция была спланирована идеально. Власти не ждут подобной атаки, они не готовы к ней. Даже армейские подразделения, дополнительно призванные для поддержания порядка в городе во время визита императора, ничего не смогут поделать с железной армадой. Ведь один «страус», увешанный пулеметами, способен пройтись разрушительным маршем по городу, а что же может натворить десяток, сотня?..

Надо предупредить великого князя. Иначе может оказаться слишком поздно. Только как это сделать? Пока я раздумывал над этой проблемой, мы вышли к металлической лестнице. Один из дубликатов полез вверх, второй жестом показал, что следующий я.

Лестница вывела нас в сырой подвал, заставленный столитровыми бочками. Кажется, мы попали в трактир или ресторацию. Бочки сплошь были винными и коньячными, да и неистребимый запах алкоголя давно сроднился с этим подвалом.

Стрелки не задерживаясь подошли к тяжелой двери, за которой обнаружилась еще одна лестница. Мы выбрались в просторную кухню, в которой работало с десяток поваров и поварят. Никто не обратил на нас ни малейшего внимания.

Миновав кухню, мы очутились в холле, в самой дальней его части, прямо у лестницы, на этот раз мраморной и широкой. На стене я заметил табличку: «Отель „Кенигсхоф“». Вот, значит, куда мы попали — в лучший и самый дорогой отель Фридрихсграда, остановиться в котором мог позволить себе далеко не каждый богач Руссо-Пруссии, настолько запредельными здесь были цены.

Дубликаты вели себя так, словно отель принадлежал исключительно им. Интересно, они прямо с рождения получали весь необходимый минимум знаний и умений? А знание языков? А приемы владения оружием?

Они уверенно направились к лестнице, я же шел неотступно следом. Коридорные и горничные, попадавшиеся нам по дороге, только почтительно кланялись, но даже не пытались поинтересоваться, по какому, собственно, праву мы здесь находимся.

Мы поднимались, минуя этаж за этажом, пока не достигли самого верха. Там дубликаты подошли к служебной двери и открыли ее своим ключом. Опять же никто из персонала нам не препятствовал. Что это — классовая солидарность или же банальный подкуп? Я больше склонялся к второй версии. Рабочие и крестьяне, которые, по мнению Серафимова, должны были объединиться в сокрушительный кулак, обычно действовали из более меркантильных соображений. Уж я насмотрелся на пролетариев во всех его проявлениях и мог с уверенностью заявить, что большинство из них за лишнюю монету готовы на все. Особенно это касалось ушлых портье и набриолиненных половых. Слишком много свободного времени, да высшее общество вокруг. Поневоле, общаясь с аристократами, пусть и в качестве слуг, начинаешь думать — а чем я хуже?.. Рабочие же — крепкие и молчаливые люди — вообще редко лезли в политику и заговоры. Им было не до того. Они трудились и кормили семьи.

Наконец мы выбрались на плоскую и огромную, как поле, крышу. Из многочисленных труб шел дым, но вид на город отсюда открывался шикарный. Площадь, на которую вскоре должен был прибыть император, лежала перед нами как на ладони. Внизу, кстати, уже прибывали один за другим грузовики с солдатами оцепления. Часть улиц они перекрыли полностью еще с утра, на других устраивали пропускные пункты. Каждого желающего поглазеть на императора обыскивали, некоторых разворачивали обратно, других пропускали, третьих же — самых подозрительных — хватали и отводили к зарешеченным каретам поодаль для подробного допроса и сверки с листами разыскиваемых преступников. Рисковать жизнью императора и членов его семьи, да и своими карьерами никто из офицеров не собирался, поэтому досмотр проводился со всей тщательностью.

Да, пробраться на площадь с оружием сейчас затруднительно, хотя и возможно. Отсюда сверху я приметил как минимум один проход, который никто не контролировал. Но передо мной стояла другая задача…

Я бы на месте телохранителей в обязательном порядке проверил все окрестные крыши. Метких стрелков среди террористов много, а точный выстрел издали — лучшее средство для убийства. Но время близилось к полудню, площадь заполнилась уже на две трети, а к нам наверх никто так и не явился.

Возможно, крышу уже проверили до нашего прихода или же и среди охранников императора у Серафимова имелись свои люди.

Часы на площади пробили одиннадцать тридцать. Один из дубликатов отошел чуть в сторону, но тут же вернулся, держа в руках нечто, завернутое в тряпицу. Дубликаты предпочитали обходиться без слов. Я вообще не припоминал, чтобы кто-то из них хоть что-то говорил при мне, разве что тогда, на цеппелине, когда два стрелка монтировали бомбу. Обычно же все проходило в молчании. В крайнем случае, в ход шли жесты. Но так оно даже проще. Беседовать с дубликатами мне было не о чем.

Судя по виду, мой охранник принес винтовку.

Дубликат протянул ее мне, а в придачу вручил коробку с патронами. Я осторожно развернул тряпицу. Давно я не держал в руках оружия такой красоты. Переработанная винтовка Брауна-Ягужева — калибр 7,62, магазин на пять патронов, прицельная дальность три километра. Оптическая насадка позволяла увеличить прицельную дальность еще на полтора километра, а резной приклад говорил о том, что винтовка эта индивидуальной работы. Мощное оружие. Хотя с «дыроколом» ничто не сравнится по эффективности в ближнем бою, но вот на расстоянии винтовка давала ему фору. Хотя если приделать оптику и к «дыроколу»…

Я проверил затвор, зарядил патроны. Даже так, без предварительной пристрелки, я был уверен, что смогу попасть в любого на площади — расстояние тут небольшое, а позиция для стрельбы идеальная.

Площадь уже заполнилась людьми. Многочисленные торговцы снедью и прохладительными напитками громко призывали покупать их товар. По моим подсчетам, сейчас здесь собралось тысяч двадцать, а то и все двадцать пять. Каждый хотел хоть издали взглянуть на императора. Солдаты вполне справлялись со своими обязанностями, надежно удерживая внутренний периметр и пресекая любые беспорядки в зародыше. Люди в основном вели себя спокойно, лишь некоторые отдельные элементы, хлебнувшие с самого утра лишнюю толику горячительных напитков, пытались буянить, но таких солдаты быстро отлавливали и без лишних разговоров препровождалал за периметр, а то и в зарешеченные кареты.

Ровно без четверти двенадцать послышались громкие приветственные крики, и на одной из примыкающих к площади улиц появилась длинная процессия. Впереди на лошадях торжественным шагом ехали два десятка гусар, одетых в парадную форму, с саблями наголо. Следом за ними двигались три открытых мехвагена — белый впереди и два черных чуть сзади. В белом находились император и великий князь. С моей позиции, при помощи оптической насадки я прекрасно видел их лица.

Императора Карла Александровича я прежде лично не встречал, но не узнать его было попросту невозможно. В каждом доме, в каждой таверне, в каждом кабаке висели его портреты. Император обладал изрядным ростом, пышной шевелюрой и столь же замечательными усами.

В двух черных мехвагенах, по сложившейся традиции, наверняка сидели самые влиятельные люди Фридрихсграда — глава Совета, глава купеческого союза и парочка богатых аристократов. Замыкали колонну четыре кареты и два грузовика с солдатами. Рядом с мехвагеном императора бежало несколько человек. Я узнал Семенова и его подчиненных, беспрестанно оглядывавшихся по сторонам в поисках опасности.

В воздух полетели шапки, приветственные крики толпы оглушали. Я вновь подумал, насколько не прав был Серафимов, с такой уверенностью рассказывавший об антиправительственных настроениях в народе. Казалось, он жил в совсем иной стране. Здесь же я видел лишь довольных жизнью горожан, пришедших на площадь, как на праздник: нарядных, с женами и детьми. Такие люди не поднимают восстания, не устраивают беспорядки.

Один из дубликатов тронул меня за плечо и протянул переговорник. Что ж, пришла пора сделать то, за чем, собственно, меня сюда и направили.

Я вызвал Семенова и в оптический усилитель увидел, как он дернулся и сунул руку в карман, доставая устройство.

— Кто говорит?

— Это Бреннер.

— Слушай, гад, не до тебя сейчас. Позже…

— Боюсь, позже не получится. У меня важная информация!

Он замолк, я видел, как он закрутил головой по сторонам, но пока все было под контролем, и Семенов хрипло произнес:

— Выкладывай, что у тебя. А лучше всего — сдавайся. Тебе конец, Бреннер, ты перешел черту.

— Об этом в другой раз. Мне стало известно, что на императора будет совершено покушение.

— Где? Когда? — Голос риттера стал жестким, отрывистым. Таким голосом он проводил допросы. Так он разговаривал с теми, кого считал своими врагами. Уж я-то знал…

— На площади. Вскоре.

— Каким образом? Бомба?

— Нет, выстрел с крыши. Убийца с винтовкой. Не промахнется.

— Какая именно крыша? Бреннер! Тут десятки крыш! Все должна была проверить особая служба.

— Крыша отеля «Кенигсхоф». Убийца уже там.

— Откуда информация? Кто убийца?

— Поверь мне, друг, я не ошибаюсь. Ведь убийца — это я.

Я отключил переговорник. Семенов поднял взгляд. Мне даже показалось, что мы встретились на мгновение глазами, хотя видеть меня он не мог, я скрывался за одной из надстроек.

Семенов коротко скомандовал что-то своим людям. Двое из них бросились к тенту на мехвагене, стараясь поскорее его поднять, остальные, расталкивая толпу, направились к отелю. Семенов шел первым, отшвыривая каждого, кто попадался ему на пути. Толпа испуганно шарахнулась от грозного риттера. Но Семенов никак не успевал мне помешать.

Часы громко пробили полдень. Время!

Я поднялся на ноги и поймал в прицел винтовки императорский мехваген. Тент заслонил от меня фигуры императора и великого князя. В эту же секунду Семенов и его группа добрались до отеля. Двое оставшихся, справившись с тентом, заскочили на подножки мехвагена и принялись что-то объяснять сидящим внутри.

И в этот момент я выстрелил в первый раз.

Тяжелая пуля попала точно в колесо мехвагена — туда я и целил. Машина дернулась, завиляла и остановилась. Один из помощников Семенова не удержался и свалился с подножки на мостовую, чудом не угодив под колеса.

Кто-то закричал. Толпа качнулась вперед, но тут я выстрелил во второй раз, и сразу еще и еще, пока не кончились патроны. Целил я поверх голов, но звуки выстрелов, летящая в глаза каменная крошка и подбитый императорский мехваген сделали свое дело. Началась паника, толпа испуганно отшатнулась обратно, но еще повиновалась приказам. К императорскому мехвагену бросились солдаты, окружив его плотным кольцом, но тем самым только подстегнули нарастающую панику. И хотя я больше не стрелял, опустошив магазин, горожанам казалось, что опасность никуда не делась, а только усилилась.

Все усугублялось тем, что военные слегка растерялись, не решаясь применять силу по отношению к населению, а гусары внезапно оказались чуть впереди, отделенные от императора толпой.

Я и сам не ожидал такого эффекта от своих действий и уже жалел о содеянном. Все, что я хотел, это отвлечь Семенова и его людей, а вовсе не поднимать панику такого масштаба.

И тут вдобавок ко всему поверх голов ударили пулеметы. Со своей позиции я их не видел, но догадался, что это план Серафимова вступил в действие.

Люди отчаянно кричали, стараясь выбраться с площади. Тех, кто упал, топтала обезумевшая толпа. Люди бежали по телам своих соседей, вминая их в каменную брусчатку. Гусары пытались взять ситуацию под контроль, но их было слишком мало. Кого-то уже стянули с лошадей, другие выхватили сабли, но рубить — не рубили, только лишь охаживали самых ретивых клинками плашмя.

Внезапно в дальней части площади толпа раздалась, и я увидел тех, кто стрелял из пулеметов.

Механические «страусы» шли вперед аккуратным полукольцом, выпуская сотни пуль в секунду. А за ними двигались пешие стрелки с винтовками в руках и с одинаково пустыми, безжизненными лицами. На этот раз стрелков одели по-простому — так, как одевался рабочий люд, но меня им было не обмануть.

Вот она — обещанная Серафимовым революция, и я оказался ее непосредственным, ключевым участником, запустившим механизм переворота.

На крыше показался Семенов с группой. Мои дубликаты тут же поспешили занять удобные для стрельбы позиции, а я быстро перезарядил винтовку и выстрелил дубликатам в затылки. Давать им шанс прикончить Семенова или кого-то из его людей я не собирался. Мне понадобилось ровно два патрона, после чего я отбросил винтовку и припустил по крыше по направлению к пожарной лестнице. Желания объясняться с риттером я не имел. Более того, подозревал, что он просто застрелит меня, а этого я тоже не хотел.

— Стой, мерзавец! Стой или стреляю!

Мерзавцем я себя не считал, поэтому не остановился. Наоборот, побежал еще быстрее, насколько это было возможно. Нас разделяло двадцать или тридцать шагов, но Семенов должен был остановиться у тел дубликатов, чтобы проверить, не живы ли те. А это давало мне еще несколько дополнительных секунд форы. Я надеялся успеть.

Я успел.

Лестница находилась именно там, где значилась на плане крыши. Я скатился по ней вниз, едва не сорвавшись, до уровня второго этажа. Там лестница кончалась, но я повис на последней ступени, пробормотал дежурные проклятия и разжал пальцы.

Приземлился я удачно, только слегка отбил ступни, но умудрился ничего себе не сломать. И на том спасибо!

Сверху загрохотали выстрелы, но Семенов не мог толком прицелиться — лестница мешала. Кто-то из его людей уже лез вниз, но было поздно. Я быстро смешался с толпой, стараясь находиться с краю, чтобы не раздавили ненароком. Отыскать меня в этом людском водовороте вряд ли у кого-то бы получилось.

Несмотря на все усилия, от края меня все же оттеснили — сопротивляться толпе невозможно, нужно поддаться ей, слиться в единое целое, тогда даже при панике, когда все бегут, не разбирая направления, есть шанс уцелеть.

Сверху, там, откуда я только что спустился, перестрелка не прекращалась. Кажется, на помощь убитым мной стрелкам пришла подмога. Или так и было задумано? Увести Семенова на крышу, а там задержать. Но чем он так мог помешать нападавшим, я не понимал…

Зато пулеметы на «страусах» замолкли. Что происходило в той стороне, я не видел, но толпа всегда вела себя адекватно окружающей обстановке. И тот факт, что никто больше не вопил от страха и общее течение несло меня в нужном направлении, позволял сделать вывод, что ситуация стабилизировалась. Только вот в чью пользу?

И тут по толпе понеслось:

–..Убили!.. Да вы что?.. Всех?.. Одним залпом!.. Механизмы, а в них люди!.. А император что?.. Не видно!.. Лучше убраться от греха, затопчут…

Последний оказался прав. Внезапная очередь вновь подхлестнула многотысячную толпу, а я как раз оказался в самой ее гуще. Меня сжали так, что захрустели ребра. Но я устоял на ногах. Толпа понесла меня вперед и в сторону от выстрелов, туда, где спокойнее.

Я наступил на чье-то тело, едва не упав и лишь чудом сохранив равновесие. Где-то совсем рядом тонко закричал ребенок. Я дернулся в ту сторону, сумев продраться между людьми, и в последний миг подхватил на руки девочку лет шести, которую чуть не затоптали насмерть. Как я сам при этом удержался на ногах — не понимаю.

Девочка даже не плакала — она лишь широко распахнула голубые глаза, в которых не было ничего, кроме страха. Рукав ее платья был оторван, но девочка цепко держала в левой руке тряпичную куклу.

— Ничего не болит? — На одной руке я нес девочку, а второй отпихивал толстого мужика, навалившегося на нас слева.

Мужик хрипел, но все давил и давил. Деваться ему было некуда, но и я не хотел, чтобы эта туша сбила меня с ног, поэтому резко ударил его в лицо. Мужчина пошатнулся, его уронили, он все не мог подняться, но нас уже унесло дальше, и что с ним сталось, я так и не узнал.

Девочка молчала, пребывая в шоковом состоянии.

— Смотри только на меня, — велел я. — Ничего не бойся! Все будет хорошо! Тебя как зовут?

— Анни. — Девочка наконец слегка пришла в себя. По крайней мере, начала отвечать на вопросы.

— Какое красивое имя! — восхитился я. — Где твои родители, Анни? Ты отстала от них?

— Мы были с мамой. Но Пегги упала. — Она показала мне свою куклу. — Я хотела ее поднять, а мама пропала.

— Ничего, найдем мы твою маму! — пообещал я, сомневаясь в душе, что это будет легко. — Главное, выбраться отсюда.

— Мама заругается, — нахмурилась Анни, — она не любит, когда я теряюсь…

— Ничего, думаю, в этот раз твоя мама будет только счастлива, когда ты найдешься.

Балансировать в перепуганной толпе с ребенком на руках — тот еще способ времяпрепровождения. Все норовят толкнуть, пихнуть, уронить, а ты даже отбиться толком не можешь, боясь, что ребенка кто-то ненароком ударит, вырвет из рук и задавит. Одной в толпе Анни не выжить. В толпе, которая прет всей массой, не разбирая дороги, словно взбесившееся стадо.

Но вместе мы справлялись. Анни смирно сидела у меня на руках, и наконец я сумел вновь выбраться из центра толпы к западному краю площади. Император и его кортеж теперь оказались ближе ко мне, чем в начале пути, но добраться до них я все так же не мог. Впрочем, я и не стремился.

Мне даже не было интересно, что случилось с императором. Все, что я хотел сейчас, — это выбраться с площади целым и невредимым.

— Граждане! Сохраняйте спокойствие! Не создавайте панику! — Голос в репродукторе звенел металлом, только еще больше пугая людей.

Для большего эффекта вновь заработали пулеметы. Я не понимал, почему император бездействует. Или же он оказался полностью не подготовленным к подобному развитию ситуации и сейчас, деморализованный, не знает, что предпринять? Но великий князь должен был помочь ему, почему он не предусмотрел повышенные меры безопасности? Как он мог ограничиться сотней-другой солдат и парой десятков гусар?

«Страусы» возвышались над толпой, грозно поводя пулеметами из стороны в сторону. Механические существа, управляемые изнутри дубликатами, внушали уважение и страх.

Я выбрался за периметр площади и, не отпуская Анни, заскочил в ближайшую лавку. Хозяин — пожилой мужчина — стоял в дверях, не до конца понимая, что происходит вокруг.

— Быстро закрывайте двери и ставни. Сейчас тут будет горячо! — предупредил я.

Он послушался без возражений, сообразив, что так будет лучше.

В лавке торговали сладостями. Я, не раздумывая особо, посадил Анни на высокий стул и вручил ей коробку с конфетами.

— Угощайся, только не переедай! А то мама будет ругаться!

— Она и так будет ругаться, — разумно предположила девочка. — Пегги тоже любит конфеты!

— Тогда угости и Пегги, — разрешил я.

Хозяин лавки тем временем запер двери и задвинул изнутри тяжелый засов. Решетки на окнах защищали от проникновения извне, но против «страусов» они не выдержат, это я прекрасно понимал. По поводу нашего с Анни пребывания в лавке вопросов у хозяина не возникало. Казалось, он даже рад, что не остался в столь сложной ситуации в одиночестве.

— Вам лучше укрыться в дальней комнате, — посоветовал я. — Там безопаснее. И возьмите девочку с собой. Где ход на второй этаж?

— Вон та дверь, — указал хозяин. — Можно выбраться на чердак, оттуда на крышу.

— Присмотрите за девочкой, она потерялась и чуть не погибла. А мне нужно решить кое-какие дела.

— Не волнуйтесь. С девочкой все будет в порядке.

— Я заберу ее позже… если же не вернусь, отыщите ее мать.

На крышу я легко выбрался, как и сказал хозяин лавки, через чердак. Крыша оказалась покатой, но не скользкой, и удержаться на ней я мог без особых сложностей. Главное, она примыкала к крышам соседних домов, и я беспрепятственно перебрался туда, откуда лучше просматривалась площадь.

Ситуация там складывалась не в пользу императора. «Страусы» окружили кортеж, готовые в любую минуту изрешетить всех и каждого, но пока ожидали, ничего не предпринимая. Все выходы с площади также оказались заблокированы людьми Серафимова. Каждую улочку, каждый проулок охраняли по несколько «страусов» и дубликатов с оружием.

Теоретически у толпы был шанс на прорыв. Если бы все разом двинулись в одном направлении, то даже «страусы» не сумели бы остановить людей. Но никто не хотел рисковать и идти первым на верную смерть. Толпа замерла, боясь лишний раз шевельнуться. Все ждали, как будут разворачиваться события.

Со стороны императора и князя тоже не наблюдалось движения. Тент скрывал от моего взора происходящее внутри.

Я понимал, что долго такая ситуация сохраняться не может и с минуты на минуту начнется изрядная заварушка. Император — не тот человек, который способен сдаться без боя. А Серафимов сжег все мосты за спиной и тоже не отступит, пока не победит или не погибнет. Люди же на площади — заложники ситуации. В любом случае жертвы неизбежны.

— Ваше императорское величество! — Голос Ульбрехта Серафимова в репродукторе зазвучал ехидно. — Покиньте ваш мехваген, не задерживайте граждан! У вас нет выбора. Или через минуту я отдам приказ, и вас вытащат насильно! Решайте же, как вам больше по душе?

Позор, какой позор для императора, и я стал невольным участником этого. Единственный адекватный ответ для Карла Александровича — уничтожить всех заговорщиков до последнего.

— Отсчет идет, — напомнил Серафимов. — Осталось полторы минуты…

На крыше отеля что-то гулко взорвалось, и тут же все вновь затихло. Ни выстрела, ни крика. Интересно, что там с Семеновым?..

— Минута, время на исходе!

Шторки на мехвагене не шевелились. Казалось, пассажиры уснули на своих сиденьях. Император и великий князь, что же вы предпримете?

— Тридцать секунд. Ваше решение?

Дверца мехвагена распахнулась, и из машины, тяжело ступая, выбрался великий князь. Я видел его лишь вчера, но подумал, что за эти несколько часов он постарел минимум вдвое.

Подслеповато щурясь, князь оглядел площадь, с любопытством рассматривая боевых «страусов», а потом резко махнул рукой и крикнул, неожиданно громко в наступившей тишине:

— Сын, действуй!

В ту же секунду рядом с ним появилась, словно из ниоткуда, знакомая фигура. Я даже не понял, из какого мехвагена он вылез. Слияние полностью завершилось, и Костас внешне вновь стал самим собой, но я был уверен, что внутренне Костас изменился основательно. Кто сейчас руководит его телом: чужак или человек?

— Зови их, зови их всех! Договор вступает в силу. Выбора нет… — Голос великого князя наполняла скорбь.

Костас кивнул и достал из кармана пиджака некий предмет. Оттуда, где я находился, я не мог видеть, что именно он держат в руках.

Серафимов заволновался:

— Ваше время вышло! Без фокусов!

Костас подбросил предмет в воздух. Куб, такой же, как у Зоммера, только меньше размером.

И тут же откуда-то раздался выстрел, а следом еще и еще. Второй стрелок! Значит, я лишь отвлекал внимание, а настоящий убийца выжидал нужный момент. Князь пошатнулся и тяжело упал на брусчатку площади. Но не он был основной целью. Неизвестный размеренно и методично обстреливал мехваген, в котором укрылся император. Каждое попадание оставляло изрядную дыру в корпусе.

Проверить, жив ли император, никто уже не успел.

Куб, подброшенный Костасом, вопреки всяческим законам физики, завис над землей и внезапно словно бы взорвался изнутри, расширяясь во все стороны, как чернильное пятно.

Воздух вокруг него дрожал, но пятно все увеличивалось в размерах, пока не сравнялось габаритами с небольшим домом.

И тут же из пятна на площадь полезли жуткого вида существа.

— Огонь! — закричал Серафимов. Даже непробиваемый революционер пребывал сейчас в панике.

Пулеметы «страусов» заработали, но видимого вреда существам не причиняли, и пятно прохода никуда не делось, из него все лезли и лезли новые твари.

Вдруг, словно по команде, они подняли вперед короткие палки, напоминавшие мой «дырокол», и слаженно выстрелили. Залп был ужасен. Энергоразряды валили без разбора всех вокруг, даже железные «страусы» остановили свой ход, будто споткнувшись, и замерли на месте.

Через минуту, когда удалось оценить ущерб, произведенный этим залпом, многие завыли от дикого, всепоглощающего страха. Площадь выглядела как поле боя. Оторванные конечности валялись повсюду, тела погибших еще слегка дымились. Словно гигантская коса прошлась по площади, унеся жизни сотен людей.

Уцелевшие горожане бросились врассыпную, и никто их не преследовал.

Костас поднял князя на ноги. Тот еще был жив, но стоял с трудом, опираясь на руку сына.

Великий князь оглядел мутнеющим взглядом побоище и негромко заговорил, но я прочел по его губам и понял каждое слово:

— Что же мы наделали… Бог мой, святой и единый, если ты существуешь, помоги!..

Существа, вылезшие из пролома, были разные: некоторые больше напоминали огромных сороконожек, другие — бронированных жуков, третьи — самые мелкие и быстрые — походили на муравьев. Но это лишь в грубом приближении. Человеческий ум всегда ищет сравнение с привычным, и я не стал исключением из правила. Для меня они выглядели как жуки, я и назвал их жуками, хотя размерами эти твари превосходили даже человека, куда уж там обычным насекомым.

Стреляли в основном муравьи, именно в их коротких лапах надежно держались «дыроколы». Пулеметы «страусов» не могли пробить броню чужаков, а вот «дыроколы» пришельцев спокойно и равномерно выводили механизмы из строя один за другим. Что уж говорить о людях — каждый, кто умудрялся попасть в зону обстрела, был обречен.

Я мимолетно удивился, что дубликаты ведут бой с жуками. Мне казалось, они должны быть на одной стороне.

Новые существа все лезли и лезли из чернильного пятна. Костас стоял чуть в стороне, внешне расслабленный и безучастный ко всему. Проход между мирами был открыт, армия чужаков все прибывала, великий князь лежал на переднем сиденье мехвагена, и неясно было, жив он или уже отошел в мир иной, а император так и не показался из салона. Возможно, и он давно был мертв.

Уцелевшие солдаты, поначалу пытавшиеся отстреливаться, теперь побросали оружие и смешались с толпой. Некоторые все же пробовали сопротивляться армии чужаков, но шансов у них не было. Бравые гусары организовали атаку и полегли все до единого. Они не предали, не сбежали. Но и пользы не принесли. Только некоторые «страусы» еще держались, огрызаясь пулеметными очередями, но я чувствовал, что и у них дела хуже некуда.

Положение сложилось серьезное. Если поток изнутри пятна не прервется, то вскоре сюда наползет столько чужаков, что уже никто с ними не справится. Император явно поторопился, соглашаясь на помощь со стороны, но ничего изменить уже не мог.

— А, Кирилл, вот ты где! Наконец-то я тебя нашла!

Я резко обернулся на голос, готовый стрелять, но вовремя спохватился. По покатой крыше ко мне скатилась Белла. В модном брючном дамском костюме — ох уж эта современная мода, — в руках она держала самый обычный на вид холщовый мешок.

— И пришлось же мне побегать!

— Ты цела? — Белле в ее положении следовало быть более осторожной, а она то спасает меня из подземелья, то скачет по крышам.

— Со мной все в порядке. Мы должны остановить все это! — Она широким жестом указала на площадь.

— А что, есть идеи?

— Иначе стала бы я тут скакать аки бешеная белка. — Белла легко улыбнулась и сунула руку в мешок.

— Что там? Белый кролик?

— Лучше! Черный куб!

Она торжественно вытащила знакомый куб и продемонстрировала его мне.

— Профессор Зоммер предвидел, что император рано или поздно рискнет и разрешит открыть проход, тем самым подписав и себе, и империи приговор. Он не до конца осознавал все последствия этого шага. Думал, что сможет контролировать чужаков, но это не так. Он ошибся. Все, что надо чужакам, — плацдарм для прихода армии, и они его получили.

— Откуда у них второй куб?

— Ты же слышал рассказ Зоммера, он знал, что его куб не единственный. Более того, впервые начав его использовать, он активировал второй куб, который до этого момента никак себя не проявлял. И теперь, по расчетам профессора, у нас только один шанс все исправить. Нужно поместить второй куб в действующую зону прохода, и кубы взаимно уничтожат друг друга. Другими словами, произойдет большой «бум»! Хотя это только теория…

— И сделать это предстоит именно мне? — устало предположил я, уже зная ответ.

— Не прикажешь же беременной женщине этим заниматься!

— Разумеется, нет. Лучше сиди дома, шей распашонки. Скоро пригодятся.

Белла задорно рассмеялась. Удивительный она все же человек, бесстрашная до безрассудства.

Между тем чужаки на площади окончательно разогнали толпу и оставшихся солдат. Сопровождавшие кортеж люди давно уже либо бежали, либо погибли после смертоносного залпа чужаков.

Я увидел Костаса. Он стоял чуть в стороне от двери между мирами и смотрел на все прибывающих чужаков. По его виду было совершенно непонятно, доволен ли он происходящим. Лицо наследника не выражало никаких эмоций. Чужаки проходили мимо него, не обращая внимания. Значит, чувствовали своего, несмотря на человеческий облик.

— Император ошибся, — повторила Белла. — Зря он их призвал. Контролировать чужаков невозможно. Эту ошибку ему не простят…

— Армия Серафимова разбита. Даже дубликаты не справляются с этими тварями.

— Дубликаты? — не поняла Белла.

— Стрелки, которые охотились за Костасом и от которых мы едва сбежали тогда, в унтербане, — пояснил я. — Позже расскажу.

— Хорошо. Сейчас надо срочно закрывать проход, — кивнула Белла. — Иначе будет поздно! Зоммер сказал, что у нас есть не больше часа с момента активации первого куба. А половина этого времени уже прошла. Пора начинать!

— Как ты себе это представляешь? Я не подберусь к проходу, меня расстреляют издали. Шансов нет. Я не смогу приблизиться на нужное расстояние, без вариантов.

— Есть один способ… — загадочно ухмыльнулась Белла, и очень мне не понравилась эта ее ухмылка. С таким выражением на лице обычно готовят какую-то особую пакость окружающим, а помня о многочисленных талантах девушки, я не сомневался, что ее фантазия безгранична.

— Показывай! — обреченно предложил я.

Белла вновь залезла в свой мешок, вытащила из него новый предмет и торжественно вручила его мне.

Это был весьма обычный на вид, не слишком большой металлический чемоданчик.

— Так, Бреннер, не зевай, следи, как это работает! — Белла быстро нажала на неприметные выступы, и чемодан тут же раскрылся особым образом, превратившись в странный костюм, напоминавший фигуру человека. Словно рыцарский доспех.

Пока я разглядывал чудо-костюм, Белла вытащила из мешка стальную палку длиной с ладонь, с удобными каучуковыми рукоятками на концах.

Белла надавила на палку, и та начала раскладываться, превращаясь в удивительную конструкцию. Из ее центра выдвинулась, вытягиваясь как телескоп, полутораметровая часть, примерно на середине которой находилось нечто вроде сиденья, с болтающимися под ним самыми обычными стременами.

— Смотри, как удобно. Боевой костюм и химмельшток, или ведьмина метла, как я его называю. Все это предметы из куба. Зоммер давно их выудил, да только применить боялся. Он же больше теоретик, чем практик. Может годами собирать сведения, анализировать, но вот когда нужно действовать, это не для него… А тут я уговорила, тебе ведь нужна защита и скорость! Да и выбора у профессора не было. Значит, так: держишься за края руками, ноги крепишь тут, выступы на рукояти — это управление высотой и скоростью. Жмешь и летишь, как птица! А если нажать вот здесь на костюме, то, видишь, выезжают особые крылья, они помогут стабилизировать полет. Впечатляет?

Я даже не знал, что ей ответить. Все эти предметы… они были чужими. Но боевой костюм явно предназначался для человека — или кого-то, очень похожего на человека. Значит, есть и другие чужаки, более близкие нам по внешнему виду?..

— Не бойся, Кирилл, ты справишься! Я как-то делала пробный полет на этой штуковине, управляется очень легко. А такую броню даже «дырокол» не пробьет! К тому же она в несколько раз увеличивает твою мышечную силу. Станешь, как герой из детских сказок, могуч и несокрушим. Давай быстро расскажу, как управлять костюмом и химмельштоком, время поджимает. Сначала разблокируешь вот здесь, потом…

Следующие несколько минут я впитывал в себя инструкции Беллы, хотя сразу же понял, что разбираться во всем придется самому. Главное понять, как разогнать химмельшток, как рулить, чтобы не убиться о ближайшую стену, и как потом тормозить. А боевой костюм — что же, надо признать, отличная вещь!

— Дерзай! Я бы и сама полетела, но не могу, ребеночка беречь надо. Куб в мешке, пусть висит у тебя на руке, он не тяжелый. Профессор сказал, нужно просто скинуть его над проходом. Дальше куб все сделает сам. У тебя мало времени, поторопись!..

В эти дни каждый так и норовит помыкать мною, отправляя с различными заданиями, причем раз за разом эти задания становятся все сложней и неприятней. Пойди, мол, туда — неведомо куда, принеси то — неведомо что…

Как же мне это надоело! Но сейчас Белла права, надо перекрыть дорогу чужакам, и, раз, кроме меня, сделать этого никто не может, придется в очередной раз сунуть голову в петлю и побыть героем.

Страна, я столько всего сделал для тебя, вспомнишь ли ты меня добрым словом? Хотя кто будет считаться между своими…

И главное, опять в воздух! Люди ведь не зря не летают, как птицы.

Я ворчал про себя, но дело делал. Доспех, в который я не без труда влез, плотно облегал тело. Белла ловко защелкнула все крепления, теперь я оказался внутри брони, как в коконе. Но, к моему удивлению, двигаться мог свободно. Доспех не только не стеснял движений, а даже усиливал каждый мой жест. Я слегка подпрыгнул, подлетев высоко вверх. Надо быть осторожнее, слишком уж доспех чувствителен к моим движениям.

Теперь химмельшток. Ноги удобно встали в «стремена». Те оказались подвижными, и я чуть сместил их в нужную сторону, добившись максимального удобства, а потом попросту оседлал химмельшток на манер игрушечной лошадки. Вот она — ведьмина метла!

По крыше застучали тяжелые сапоги. Кажется, через минуту к нам присоединятся как минимум трое.

— Уходи, сейчас тут будут гости!

Она повернулась на шум и быстро кивнула.

— Ну, Кирилл, с богом! — напутствовала меня Белла, после чего быстро отступила назад, тут же скрывшись за изгибом крыши.

Я все собирался с духом. Понимая, что времени в обрез, я никак не мог заставить себя сделать первый шаг.

Семенов выскочил из-за широкой трубы с револьвером в руке, увидел меня в боевом костюме, от удивления споткнулся и чуть было не покатился вниз по крыше. Лишь каким-то чудом удержавшись, он вновь обрел равновесие и поднялся на ноги. Забрало моего костюма было поднято, и Семенов меня узнал.

Он покачал головой, словно не веря своим глазам, и я прекрасно его понимал. Такое не каждый день увидишь. Даже твари на площади слегка меркли по сравнению с блестящим боевым костюмом и закованным в него человеком, сидящим вдобавок на химмельштоке. Подобная картина могла родиться в умах обитателей желтого дома. Но в этом случае я дал фору всем городским сумасшедшим.

Вечно невозмутимый риттер явственно опешил, но быстро взял себя в руки и заорал, направляя на меня револьвер:

— Бреннер, стоять! Стреляю!

И выстрелил, не обманул! Если бы не костюм, я был бы уже мертв. Семенов стрелял метко, как на стрельбище. Пуля попала прямиком в доспех, но срикошетила, не причинив мне вреда. Доспех спас меня. Вот уж правда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

На крышу выскочили еще двое — и как только уцелели при бойне на площади? Зачем я сдался им при всех новых обстоятельствах — непонятно, разве что сказалось известное упрямство риттера Семенова. Даже не упрямство — упертость!

Развития событий ждать я не стал, лишь глубоко вздохнул, задвинул забрало на шлеме и нажал на выступ.

Химмельшток рванул в небо со скоростью снаряда. Если бы я не вцепился в руль изо всех сил, то тут же слетел бы вниз. Но я удержался, хотя это стоило мне определенных усилий. Хорошо хоть, что ноги были надежно зафиксированы стременами. Я вовремя вспомнил наставления Беллы и выпустил боковые крылья на доспехах. Полет стал более управляемым.

Я все набирал и набирал высоту. Семенов остался далеко внизу, как и крыши домов, площадь, люди, «страусы», чужаки. Куда там неповоротливому цеппелину, химмельшток оказался устройством совсем иного толка — неистовый, неудержимый. Небесный мехваген.

Все недавние мысли о том, что человек не рожден для полета, унеслись прочь вместе с ветром, облаками, проносящимися мимо, и стаями удивленных птиц.

Я быстро освоился с управлением. Все оказалось, как и обещала Белла, проще простого. Отклоняешь рулевую палку чуть в сторону — смещаешься в нужном направлении, тянешь на себя и одновременно жмешь на специальный выступ — набираешь высоту, толкаешь от себя — опускаешься вниз.

Вначале я так сильно надавил на скорость, что химмельшток мгновенно унес меня в небеса. Теперь же, когда я несколько освоился, то понял, что скорость надо регулировать плавно, иначе тело становится настолько тяжелым, что удержаться на химмельштоке, даже с усиленными мышцами, становится невероятно трудно. Доспех компенсировал эти неудобства, но лишь отчасти.

Но все это было сущей ерундой по сравнению с той свободой, которую я ощутил чуть не впервые в жизни. Казалось, я могу улететь куда глаза глядят, забыв про все. Какое мне дело до проблем там, внизу? Зачем рисковать жизнью, когда весь мир лежит под ногами! С такой скоростью через несколько часов я могу пересечь континент или умчаться за океан. Весь мир стал мне доступен в одночасье.

Я — свободен!

Стало трудно дышать, слишком уж высоко я поднялся. К тому же резко похолодало. Но это нисколько не портило полет, я слегка снизился и вернулся на комфортную высоту.

И вдруг, в тот самый момент, когда я прикидывал, сколько часов мне потребуется, чтобы добраться до бриттской колонии за океаном, я вспомнил про девочек. Лиза и Петра — красавицы-близняшки. Они ждали, что я их спасу, они верили. Если бы не они, честное слово, я бы наплевал на императора и умчался прочь — в конце концов, и он наплевал на своих верноподданных, связавшись с чужаками.

Но Лиза и Петра ни в чем не виноваты…

Я развернул химмельшток и понесся в обратном направлении, легко ориентируясь, словно с детства только и делал, что парил в небесах. И естественный страх человека перед высотой исчез сам собой, будто его и не было.

Вскоре внизу вновь замелькали черепичные крыши Фридрихсграда. Огромный собор, ратуша, площадь. За время моего отсутствия чернильное пятно прохода между мирами никуда не исчезло, а чужаки заполонили почти всю площадь. Вовремя я вернулся!

Пятно прохода оказалось прямо подо мной. Я лихо маневрировал, стараясь подобраться как можно ближе, чтобы не промахнуться. У меня был только один шанс, одна попытка.

Чужаки заметили меня. Некоторые из них подняли оружие и начали стрелять, но пока что мне везло — ни один из выстрелов не достиг цели. Я чувствовал колебания воздуха вокруг себя, и пусть Белла обещала мне, что «дырокол» не пробьет броню, но все же под выстрел попасть я не хотел.

Наконец я оказался прямо над пятном и недолго думая сбросил мешок с кубом вниз.

Улететь прочь я уже не успел. Как только мешок упал в проход, гигантская воронка смерча, появившаяся неизвестно откуда, тут же засосала меня внутрь, завертела, закружила, и даже химмельшток со всей его мощью не смог вытащить меня.

Кубы начали взаимодействие.

Воронка затягивала в себя все вокруг в радиусе двадцати шагов.

Затем проход в чужой мир закрылся, схлопнулся, забрав с собой смерч и его добычу. Вместе со мной.

Хмурое, тусклое, почти черное небо. Вдали пепельные горы высотой до самых темных облаков. Слабый свет, с трудом пробивающийся сквозь мрачные тучи, не позволял толком разглядеть окрестности, и вокруг было бы совсем темно, если бы не легкое мерцание, шедшее, как ни странно, не сверху, а снизу, с поверхности. Метровые шляпки грибов фосфоресцировали, излучая поглощенную энергию местного солнца.

То, что это чужой мир, я понял сразу. Не нужно обладать энциклопедическими познаниями, чтобы осознать — подобного на нашей планете попросту не может быть. Пейзаж вокруг казался не просто странным, он был совершенно инородным, с непривычными взору пропорциями, от одного взгляда на которые глаза начинали болеть и слезиться. Будто смотришь на рисунок художника-абстракциониста, пытаясь найти знакомую логику построения композиции, но не находишь ничего, только ломаные линии, кривые изгибы которых не заставляют восторженно замереть, а попросту пугают своей непривычной структурой и чуждостью.

Мне повезло. После перехода смерч, затянувший меня в ловушку, исчез, и химмельшток вновь обрел свои тяговые свойства, тут же подняв меня на изрядную высоту. Может, поэтому вначале я увидел горы и только потом, опустив взгляд чуть ниже, сообразил, что внизу в некотором отдалении от меня расстилается город.

Но это не был город в привычном человеку понимании. Первое — тут не было ярких огней. Второе — домов или их подобия тут тоже не имелось. Вместо них всю бескрайнюю равнину вокруг заполняли остроконечные башни-муравейники. Некоторые из них стояли отдельно от прочих, другие смыкались, соединенные короткими подвесными трубами-проходами. Третьи образовывали настоящие многоуровневые крепости, собирая десятки, если не сотни башен в единое строение.

Внизу кипела жизнь. Чуть впереди тысячи различных существ перемещались от башни к башне. Я разглядел их сверху достаточно хорошо, но только потому, что почти каждый из местных обитателей слегка подсвечивал самого себя ровно настолько, чтобы выделиться из толпы своих собратьев. И каждый из этих миниатюрных, едва заметных огоньков, а также свет, исходящий от грибов, которые росли где только возможно между башнями, составляли местную систему освещения.

Я завис в воздухе, ошарашенный, опустошенный. А прямо подо мной на редкой для здешнего ландшафта проплешине находились остатки воинства, пытавшегося захватить Фридрихсград, но вместе со мной затянутого в воронку смерча и выброшенного обратно.

Жуки-тяжеловесы с трудом приходили в себя. Некоторые из них оказались мертвы, другие — перевернуты на спину, сороконожки и муравьи пытались поставить их на ноги, но без особого энтузиазма. Понаблюдав за ними пару минут, я пришел к выводу, что они сами не слишком представляют, что делать дальше. Армия без командира. Чуть дальше на пустоши стояли целые батальоны новых существ, не успевших переместиться туда и обратно сквозь проход. Они замерли без движения, как выключенные механические игрушки, и не спешили на помощь своим неудачливым «товарищам».

Воронка между тем давно исчезла. Путь домой пропал вместе с ней.

Так, главное — не паниковать. Нужно собраться с мыслями, проанализировать ситуацию и найти выход. Ведь он должен быть?

От башен к остаткам армии понеслись десятки муравьев-бегунов. Первые из них быстро достигли, видимо, запасных полков, но те их не интересовали. Муравьи промчались дальше, снуя между потрепанными жуками.

Тут на меня обратили внимание. Сразу несколько бегунов задрали остроконечные морды кверху и пристально уставились в небо. Нет, разумеется, со своей высоты я не мог в деталях разглядеть этих тварей, и сравнение с привычными мне земными насекомыми было весьма условным. Я даже не понимал, есть ли у них глаза или органы зрения у этих существ устроены иначе.

Но меня они видели, это факт!

Два бегуна метнулись обратно к муравейникам, и, едва достигли цели, тут же, как по команде, в небо взлетел целый рой новых, до этого момента неизвестных мне гадов. Вот эти точно по мою душу!

Их я сумел рассмотреть лучше. Внешне они слегка напоминали металлических стрекоз: вытянутые тела, завершавшиеся жалом, по две пары крыльев и по три — лап, огромные — в половину морд — фасеточные глаза, какие-то странные наросты по обе стороны головы.

Стрекозы стремительно приближались ко мне, а я не знал, что делать. Улетать? Но куда? Это чужой мир, я здесь не найду помощи. Оставалось только принять бой и погибнуть славной смертью. В любом случае сдаваться этим псевдонасекомым я не собирался. Лучше быстрая гибель, чем возможный плен.

Но меня и не пытались взять живьем.

Огонь по мне открыли еще издали. Те самые наросты, на которые я обратил внимание, оказались смертоносным оружием. Воздух вокруг меня так и заколыхался, а один из выстрелов пришелся прямо в грудь, чуть было не скинув меня с химмельштока на землю. К счастью, броня выдержала удар.

Я понял, что дальше тянуть не стоит, и резко набрал высоту. К этому времени я уже настолько освоился с химмельштоком, что мог бы управлять им с закрытыми глазами, но вот одновременно и править, и стрелять по стрекозам из «дырокола» оказалось труднее, чем я думал.

Оружие стрекоз имело схожий принцип действия с «дыроколом» — энергоразрядов они не жалели, но костюм снова меня спас. Зоммер и Белла преподнесли мне поистине царский подарок. Два выстрела пришлись мне в спину — стрекозы всем роем следовали за мной, — но я только сжал зубы. Пара синяков — ерунда, но, если бы не боевой костюм, я был бы давно мертв.

Я ушел вправо, стреляя через плечо. Стрекозы ловко маневрировали, но один из моих выстрелов все же достиг цели. Броня летунов не выдерживала никакого сравнения с моим рыцарским доспехом. Выстрел пробил стрекозу насквозь, сверху вниз, попутно оторвав пару лап и крыльев. Стрекоза камнем рухнула вниз.

Этот единичный успех ни о чем не говорил. Меня преследовали не меньше десятка существ, и рано или поздно они меня догонят, всех перебить я попросту не успею. И даже если у меня получится, им на смену придут другие. Вряд ли этот боевой рой единственный в округе.

Все, что мне оставалось, кружить в воздухе, выделывая немыслимые петли. Химмельшток оказался невероятно мощным, но в то же время чувствительным в управлении. На каждое мое движение он моментально отзывался, меняя траекторию полета. Пока что мне удавалось не позволять стрекозам вести прицельный огонь.

Я умудрился сбить еще одно насекомое, но понимал, что шансы мои уменьшаются с каждой секундой. При этом я старался не слишком удаляться от первоначальной точки над пустошью. Разрушены кубы или нет, но лучше держаться поблизости от того места, куда меня выбросило. Мало ли что…

Несмотря на всю стремительность происходящего, мне в голову приходили и совершенно посторонние мысли. Например, мне вдруг стало интересно, а смогут ли наши опытные образцы флюгцойгов[7], до сих пор не особо радовавшие своих создателей, когда-нибудь сравниться характеристиками с химмельштоком. Могло бы получиться весьма любопытно, если, например, взять корпус первого да прибавить маневренность второго. Тогда со стрекозами можно воевать на равных. Или же цеппелины так и останутся главным средством передвижения по воздуху?..

Очередное попадание в спину заставило меня отбросить несвоевременные размышления. Стрекозы изменили тактику и разделились на две группы, обходя меня с флангов. Они сообразили, что я каждый раз возвращаюсь к пустоши, где до сих пор приходила в себя неудачливая армия. Теперь стрекозы старались предугадать мои маневры и встретить лобовой атакой, я же всячески старался этого не допустить. Пусть броня моя крепка и химмельшток — быстр, но столкнуться с одной из стрекоз на такой скорости было равносильно гибели. Это я прекрасно понимал.

Поэтому пытался не допустить сближения с летунами, решая про себя, взять ли курс в сторону далеких гор и попробовать укрыться там или же потянуть время еще немного, в надежде на чудо.

Последний круг, решил я, и все, надо улепетывать как можно дальше. А там будь что будет…

Удачно подбив еще одну стрекозу, собиравшуюся протаранить меня на полной скорости, я вновь вернулся к пустоши, немного оторвавшись от преследователей. Надежда на чудесное спасение еще тлела в моей душе, но с каждой секундой ее оставалось все меньше и меньше. Путь домой был закрыт. Ни воронки, ни чернильного пятна перехода. Кажется, я застрял в этом мире. Но вряд ли надолго — стрекозы и прочие местные обитатели изо всех сил постараются сократить время моего здесь пребывания.

Армия внизу неспешно восстанавливала боевое построение, не обращая ни малейшего внимания на наше воздушное сражение.

Внезапно в дальней части пустоши началась суета.

Я даже с высоты не мог разобрать, что же там случилось, — все происходящее закрывали крупные туши жуков-тяжеловесов. Сумрак озарила яркая вспышка, и сразу за ней еще одна. Откуда в этом царстве полутьмы столько света? Один из жуков, закрывающих мне обзор, трубно заревел на монотонной тягучей ноте и рухнул на каменистую землю.

Там стреляют?! Неужели еще кто-то из моих соотечественников оказался затянутым в воронку и теперь вынужден отбиваться от превосходящих сил противника?!

Все мое внимание сосредоточилось на этом участке. Вспышки теперь следовали одна за другой, еще один жук завалился на бок.

И вдруг из мешанины чужеродных тел выскочил человек. На него тут же бросились два ближайших муравья, но мужчина уничтожил их двумя точными выстрелами.

Свой! Человек! Я должен ему помочь!

Едва приняв решение, я резко снизился, несясь теперь почти над самой землей и старательно огибая крупных жуков-тяжеловесов. Одна из стрекоз, спустившаяся следом за мной, повторила мой маневр, но чуть не рассчитала траекторию и на полном ходу врезалась в жука. Переломав крылья, она рухнула на землю, а другие чуть поотстали, предоставив мне шанс.

Мужчина меня увидел — я никак не мог разглядеть его лицо — и призывно взмахнул рукой, но я и так был уже совсем рядом. Вот только как забрать его с собой? Химмельшток может не вынести двоих!

Я решился и чуть притормозил, спустившись до уровня земли, а мужчина ловко запрыгнул на химмельшток, устроившись за моей спиной. Это секундное промедление чуть было не стоило нам жизни. Стрекозы налетели сверху, расстреливая нас обоих из всех орудий. Но ведьмина метла выручила меня и на этот раз.

Неведомый создатель наделил химмельшток поистине небывалой мощью. Мы рванули вперед так, что ветер засвистел в ушах, а спасенный мною человек только крепче вцепился в меня, обхватив и руками, и ногами, ведь второго сиденья конструкция не предусматривала.

Мы выскочили из-под обстрела в последнее мгновение, и тут я еще прибавил скорость. Двойную нагрузку, вопреки моим ожиданиям, химмельшток прекрасно выдержал. Мы летели все быстрее, набирая высоту, и вскоре оставили мрачную пустошь и армию позади. Даже стрекозы отстали, затерявшись где-то в черной тьме здешних облаков.

Мужчина нисколько не мешал мне управлять химмельштоком. Повезло, что я сумел его спасти. Скорее всего, одного из солдат императора засосало в воронку вместе со мной и остальными. Сказать честно, я даже был этому немного рад — напарник в чужом мире мне не помешает.

Горы вырастали по мере нашего приближения, поражая воображение своим масштабом и небывалым, запредельным величием. Словно сам дьявол создавал этот пейзаж, наполняя его одновременно и ужасом, и красотой.

Теперь я уже сомневался, не зря ли полетел сюда. Горы пронзали облака, и не было здесь прохода на ту сторону. Сплошная каменная стена до небес. А выше я взлететь не мог.

Куда лететь дальше, я не представлял. Попробовал было рискнуть и все же взять чуть выше, чтобы подняться над облаками, но внезапно стало так холодно, что пришлось вновь снизиться. Может быть, боевой костюм и выдержал бы, но спасенный мною человек точно бы сорвался.

Радовало только, что стрекозы отстали окончательно.

Я опустился почти до земли и летел медленно, размышляя о том, куда направиться дальше.

По моему плечу деликатно постучали, и знакомый голос произнес, громко и отчетливо выкрикивая каждое слово, чтобы заглушить ветер:

— Держите левее, Бреннер! Там есть одно местечко, где можно укрыться…

Я чуть было не свалился с химмельштока и резко обернулся.

Теперь-то я смог хорошо рассмотреть лицо спасенного человека. За моей спиной, цепко держась за броню костюма, сидел Костас. Или тот, кто теперь управлял его телом. Тварь. Подселенец. Маниак. Убийца. Наследник престола.

Отчего я его не пристрелил сразу, сам не пойму. Очень хотелось. Я даже инстинктивно дернулся за оружием, но остановился. Мне пришла в голову неожиданная мысль: если местные обитатели всеми силами пытались убить Костаса, то он автоматически превратился в моего временного союзника и, значит, убить его я всегда успею, а сейчас нужно выяснить, как мне выбраться домой. Уж если он этого не знает, то не знает никто.

Заметил ли Костас мои колебания? Сидел он спокойно, резких движений не делал, никак меня не провоцировал. Просто ждал, пока я сам все осознаю и приму решение.

То, что я привычно называл горами, на самом деле являлось чем-то несравненно большим. Ни в русском, ни в дойче не было слова, которое бы смогло описать все величие этого восхитительного царства камня.

Громада, за которой не было видно неба, подсвечивалась фосфоресцирующим мхом и простиралась во все стороны. Мы долго летели вдоль каменной стены, химмельшток послушно нес нас в указанном мной направлении, и где-то через пару часов, когда я устал настолько, что едва не валился вниз, мы достигли нужной точки.

— Пещера, — сказал Костас. — Там отдохнем.

Сначала я и не увидел вход. Стена камня казалась монолитной, но Костас говорил настолько уверенно, что я все же подлетел ближе, так осторожно, как только мог, стараясь не врезаться в скалы. И только приблизившись вплотную к скале, я заметил, что в одном месте поверхность камня чуть темнее, чем по соседству. Мох и мелкие растения, частично покрывавшие валуны, мешали рассмотреть идеально ровное круглое отверстие, ведущее куда-то вглубь горы, в совершенную тьму.

К счастью, отверстие было достаточно большим, чтобы мы могли пролететь туда на химмельштоке, и располагалось оно настолько высоко, что опасаться здесь нужно было лишь стремительных стрекоз, которые вполне могли отыскать это место.

— Мы оторвались от них. Не найдут. — Костас предугадал мои сомнения.

Я направил химмельшток в проем, и через минуту мы уже медленно летели по относительно ровному проходу, который вел нас в неизвестность. Темнота вокруг царила, хоть глаз выколи, здесь мох не светился. Но внезапно яркий лучик озарил пространство впереди. Я повертел головой, стараясь отыскать источник освещения, но лучик следовал за моим взором.

— У вас на шлеме встроенный фонарь, Бреннер, — пояснил Костас. — Хорошая конструкция. Я даже, кажется, знаю, откуда она…

Пояснять подселенцу историю происхождения боевого костюма я не собирался.

Туннель закончился небольшой пещерой с идеально ровными сводами, словно искусственно вырезанными в камне. Я смог рассмотреть все вокруг шагов на пятнадцать, насколько хватало света от фонаря. Пещера была необитаема.

Пора!

Я деактивировал химмельшток прямо в воздухе, как учила Белла. Палка сложилась причудливым образом, вновь вернувшись в исходное состояние. Падать было невысоко, к тому же я подготовился, поэтому, как только опора подо мной исчезла, удачно сгруппировался в воздухе и мягко приземлился, сумев не отбить ноги. А в следующую секунду уже обернулся к своему соседу, держа «дырокол» в полусогнутой руке. Доспех весьма стеснял движения, но снимать его я и не подумал.

Костас не оплошал. Может, он ждал от меня неприятностей, а может, главную роль сыграли метаморфозы, произошедшие с его телом. Но он легко спружинил от пола и, пока я разворачивался, уже демонстративно отошел на пару шагов и поднял руки в знак мирных намерений.

— Бреннер, право слово, сейчас не время воевать!

— Молчать, тварь! — Сказать, что я был зол, значит солгать. Я был в ярости. — Руки в замок за голову, встать на колени! И ни слова!

Костас слегка пожал плечами, выражая неодобрение подобным ведением диалога, но спорить не стал и выполнил мои требования. Я же ни на секунду не спускал с него глаз, памятуя о его нечеловеческих рефлексах. Несмотря на ситуацию, я твердо решил стрелять на поражение в случае необходимости. Я не хотел давать ему ни малейшего шанса, зная, на что способен подселенец в теле человека. Даже того самого первого подселенца в теле дагеротиписта я убивал долго, но так до конца и не убил. Эту ошибку я больше не повторю.

— Бреннер, неужели вы убьете единственного человека, который может помочь?

— Человека?! — Моя рука слегка задрожала, я еле сдерживался, чтобы не пристрелить гаденыша. Меня остановило то, что он был прав. Мы оказались в настоящем аду, и Костас — единственный, кто здесь ориентировался.

— Да, ведь человеческого во мне больше, чем привнесенного извне. Физически — я новый человек, только лучше, быстрее, сильнее, чем остальные. Сверхчеловек — ваше будущее!

— Только нас почему-то забыли спросить, хотим ли мы такое будущее… — Я успокоился, желание немедленно разделаться с Костасом пропало. Внезапно накатила такая волна усталости, что я едва устоял на ногах.

— Можно мне опустить руки? Давайте поговорим.

— Говори! — приказал я. — Где мы? Как сюда попали? Как выбраться обратно?

Костас медленно опустил руки и встал с колен. Я не протестовал. Он сел на камни, прислонившись к покатому своду. Я расположился чуть в стороне, держа «дырокол» на коленях.

— На первые два вопроса ответ вы знаете сами. Мы в другом мире, а попали сюда исключительно по вашей вине. Я прекрасно видел, как вы, Бреннер, уничтожили проход. Вы разрушили единственную относительно стабильную дверь, да еще проделали это столь варварским способом, что восстановить ее уже вряд ли удастся.

Это известие меня больше порадовало, чем огорчило. Значит, твари не смогут вновь попасть к нам. Отлично!

— И что, пути назад нет?

— Скорее всего, мы застряли тут навсегда.

Об этом я даже думать не хотел. Проще сразу застрелиться, чем представить, что придется выживать в этом мире.

— Почему чужаки напали на тебя? Ведь вы заодно! Ты один из них.

— Я уже не один из них. Я другой. Не человек, но и не они. Я — новый вид.

— И все же, что вы не поделили? Ты же должен был ими командовать там, в городе, руководить. Разве не так?

— На Земле они бы мне подчинялись. Там я имел власть, меня для этого готовили. Но здесь иная иерархия. Местные… хм… скажем, начальники решили сделать меня ответственным за произошедшую неудачу…

Понятно, везде одно и то же. Драка за власть, за влияние, за деньги. Никто, даже чужаки, не избежали этого. На каждую силу находится другая сила. Круговорот амбиций, желаний и возможностей.

Что же, кое-что прояснилось, но легче от этого не стало.

— Зачем вообще понадобилась эта атака? Чего вы собирались добиться? Захватить Фридрихсград? Боевые полки выбили бы вас оттуда. Никаких тараканов не хватило бы, чтобы противостоять им.

Костас на «тараканов» не обиделся, напротив, слегка усмехнулся, чуть подергивая тонким усом.

— Бреннер, о каком захвате вы говорите? Император и великий князь лично приказали мне, как посреднику между нашими народами, открыть проход. Иначе уже через несколько часов город захватили бы ваши местные революционеры.

— Если речь о Серафимове, то его мятеж был обречен. Да, у него «страусы» и дубликаты, но этого недостаточно! Его людей выбили бы так же, как и вашу армию. Где-то рядом ждали своего часа засадные полки. Все произошедшее было подстроено, вот только где-то пошло не так, отсюда и случайные жертвы. Все было спланировано заранее! Я знаю, о чем говорю. Император и великий князь были обо всем осведомлены. Я предупредил их еще вчера!

Вчера ночью я тихо выбрался из комнаты, прошел в холл, отыскал свой переговорник — я видел, куда сунул его Кречетов, — и связался с Мартыновым. Мой краткий доклад и выводы он выслушал не перебивая. А выводы напрашивались простые: в полдень, когда я должен был имитировать покушение на императора, на площади состоится нечто экстраординарное, выходящее за рамки покушения на убийство. И Серафимов тут не главный герой дня. Хозяева «Механикс» хотели не просто совершить революцию руками местной оппозиции, они планировали нечто более грандиозное. И нам следовало быть к этому готовыми. Поэтому я и предложил тайным образом под покровом ночи ввести дополнительные силы в город и расположить их неподалеку от площади, чтобы в нужную минуту ввести их в бой. Все находилось под контролем! Мартынов согласился с предложением.

Революция, о которой говорил Серафимов, представляла собой лишь вооруженный захват власти и правящей верхушки. Народные массы не спешили следовать за лидером экстремистов, хотя проплаченные агенты-провокаторы развили в последние месяцы бешеную активность, склоняя людей к неповиновению. Но… то ли политика Карла Александровича оказалась столь успешной, что недовольных почти и не нашлось, за исключением обычного процента бандитов и природных оппозиционеров, да остальных неудачников всех мастей, то ли сыграли роль иные причины, однако действия провокаторов успеха не имели. Я сам начистил одному из говорунов физиономию, услышав пару недель назад в пивной крамольные речи. И скажу откровенно, народ был со мной солидарен.

Поэтому к своей миссии со стрельбой я и отнесся столь легко, полагая, что власти в курсе событий и ведут свою игру, а солдаты ждут своего часа. Но полки не появились, а император повел себя более чем странно…

— О чем вы, Бреннер? Какой Серафимов? Я лично присутствовал, когда утром отец отдавал распоряжения, и ни о каких возможных провокациях и тем более потенциальной бойне заранее известно не было.

— Но как же? — удивился я. — Барон-капитан Мартынов собирался лично доложить императору…

И тут я умолк на полуслове. А что, если барон-капитан попросту не передал содержание нашего разговора его величеству? Что, если он вел собственную игру? Но поверить в это я не мог. Мартынов — герой множества сражений, риттер без страха и упрека… и вдруг предательство? Не верю!

— Барон-капитан скоропостижно скончался вчера ночью, — со странным выражением на лице произнес Костас. — Сердце отказало. Об этом стало известно буквально за час до полудня.

Вот, значит, как. Мартынов не предал. Умер. Не выдержало сердце, и рассказать об угрозе он попросту не успел, а я понадеялся на него и не предусмотрел запасных вариантов. Получается, я не был агентом Мартынова в круге заговорщиков, я, сам того не зная, стал предателем.

— Но… — Я не находил слов. — Неужели никто больше…

— Бреннер, а вы никогда не задумывались о происхождении боевых механизмов, дубликатов и прочих технологий, попавших в руки революционеров? Или вы думаете, что все пришло от нас, с этой стороны? Так я вас разочарую. У моих «собратьев», — Костас особо выделил последнее слово, — подобных технологий нет. Наше оружие вообще не пригодно для использования человеком, оно природное, естественное, как у вас руки или ноги.

— А энерготанки?

— Мы их не производим, мы ими торгуем. Мы — посредники. Энерготанки, «дыроколы» и некоторые другие предметы, не имеющие аналогов в нашем мире, передаются в качестве оплаты. Наладив контакт с главой империи, мы хотели получить гарантии неприкосновенности, пользоваться разного рода торговыми привилегиями…

— Торговыми?

— Поверьте, скоро вы обо всем узнаете, с моей помощью или без нее. Грядет время больших перемен.

Вроде бы Костас говорил разумные вещи, и я бы даже ему поверил при других обстоятельствах, но я прекрасно помнил, как на самом деле выглядят подселенцы, помнил фотографии детей, найденные в мастерской фальшивого дагеротиписта, помнил мертвые тела на цеппелине и убитого бауэра на дороге. И никакие лживые обещания не дадут мне этого забыть.

Костас уже давно не человек. И относиться к нему как к человеку я не могу. Он — один из них, из тех, кто пытал детей, мучил их и убивал, и вряд ли при этом терзался угрызениями совести. Им не место среди нас. Они — чужие. Не только формой, но и содержанием. Они — враги рода человеческого, и никогда не стоит об этом забывать, увлекшись эксклюзивными подарками и могуществом.

Теперь я полностью понимал Ястреба. Его конфликт с императором произошел именно на этой почве. Карл Александрович, при всем моем к нему уважении, не понял одной простой вещи: с чужаками договариваться нельзя. По крайней мере, с этими чужаками. Слишком уж они отличаются от нас, и никакие энерготанки не отменят эти различия, не сделают нас ближе. Мы всегда будем чужими друг для друга, навсегда останемся врагами.

И прав Ястреб, для Руссо-Пруссии такой альянс убийственен. Взлет империи ничто по сравнению с тем падением, которое ее ожидает. Если чужаки появятся у нас открыто, при полном одобрении властей, то это будет даже не падение, а самый настоящий конец света.

Хозяева «Механикс» — по сути, единственные, кто боролся против чужаков, очевидно зная о них заранее. Технология дубликатов, «страусы» и прочие вещи, которыми пользовался Кречетов и даже Серафимов, чужие. Но и с собратьями Костаса «Механикс» явно не по пути. Значит, есть третья сила?..

— Почему вы так на меня смотрите? — спросил Костас.

— Зачем было убивать детей?..

— Этого я не знаю… — покачал головой Костас. — Бреннер, вам все объяснили, я родился недавно, в том доме, где вы меня спрятали. Я еще очень молод, Бреннер, и не всегда понимаю, что делаю.

— Шиллер и его жена, те люди на дирижабле, бауэр на дороге — это ведь все твоих рук дело?

Я вскочил на ноги и направил «дырокол» на голову Костаса. Он тоже поднялся, но демонстративно развел руки в стороны, показывая, что не собирается нападать.

— Бреннер, поверьте мне, это был не я…

— Это был ты. Ты убил их всех, своими руками.

Костас глубоко вздохнул, совсем как человек, собирающийся с мыслями.

— Я попытаюсь объяснить. А вы постарайтесь услышать меня. Пристрелить всегда успеете…

— Говори!

— Бреннер, вы были в том подвале, вы сами убивали…

— Я убил тварь, которая пытала детей.

— Да послушайте! Про детей я ничего не знаю. Я не знаю ответов на все вопросы. Но кое-что рассказать все же могу. Тот первый симбиоз оказался неудачным. Мы ошиблись, и признаем это. Не всякий человеческий разум может сосуществовать на равных условиях с соседями. Тот дагеротипист не сумел, мой предшественник просто поглотил его, а после управлял телом, мыслями, действиями. Но у меня все вышло иначе. Я, Константин Платонович, наследник императорской династии, сумел взять контроль над чужаком, но после этого перестал быть собой прежним. И произошло это не сразу. Да, вы правы, это я убил всех, кого вы назвали. Я и не я. Тогда я потерял способность решать, и моими руками действовало существо во мне. Оно стало главным на время, но после я вновь подавлял его. У меня получилось. Я и сейчас слышу его, чувствую, ощущаю, понимаю. Отсюда мои знания, мои умения, моя сила. Я пользуюсь им, как они пользовались нами. Возможно, все произошло из-за того, что нас соединили слишком рано. Кречетов поспешил, стараясь навредить императору. Но в итоге он только помог мне. Не думаю, что, пойди все по плану, я смог бы подавить его в себе. Так что мне, скорее, повезло. Да, Бреннер, отвечая на ваш вопрос: я — убийца, но я невиновен.

— Я не верю тебе.

— Другого объяснения у меня нет. Можете застрелить меня, это ничего не изменит. Я больше не дам ему власти над собой. Но я — новый человек, я могу соединить наши расы, помочь нам сосуществовать.

— Не думаю, что это удастся.

— Это случится, все равно, хотите вы того или нет. Проход уже один раз открыли, и откроют его вновь. Найти проходца — лишь вопрос времени.

— Проходца? — переспросил я, но Костас не ответил.

Если все, что он рассказал, правда, если всеми действиями Костаса управлял подселенец, то мог ли я его винить? Можно ли винить умалишенного, совершившего преступление, но не осознававшего своих действий? Что правильно: наказать его за это или лечить? Сомневался я недолго.

— Я убью тебя.

— Прямо сейчас? Или чуть позже? Нам бы для начала отсюда выбраться, — разумно заметил Костас, но я его не слышал.

— Убью!

Я уже не сомневался. Но выстрелить не успел. Где-то невдалеке изрядно громыхнуло, да так, что пол пещеры заходил ходуном.

— Что происходит? — подозрительно уставился я на Костаса, но тот лишь недоуменно пожал плечами.

Раскладывать химмельшток я не спешил. Мы пошли назад пешком, причем Костаса я пустил перед собой, раздумывая, не пристрелить ли его прямо сейчас. Но подходящий момент был упущен, а стрелять в спину не в моих привычках.

Чем дальше мы шли по трубе-туннелю, тем светлее становилось. В этом мире царили полусумерки, сейчас же свет озарял все вокруг, а мох и грибы жадно впитывали в себя энергию.

Костас был удивлен не меньше. Происходило нечто особенное. Мы остановились у выхода из туннеля и замерли, завороженные зрелищем.

Высоко в небе, в ярких всполохах гигантских молний, которые и освещали все вокруг, горел, словно небывалая звезда, и переливался всеми цветами радуги проход.

То, что это очередная дыра между мирами, пусть и совершенно не похожая на виденную мной прежде, я понял сразу. Ничем иным это быть не могло.

Костас тоже сообразил, в чем дело.

— Это наш шанс! Какая-то нестабильность! Она не продержится долго!

Химмельшток, стоило лишь нажать на нужные выступы, в мгновение ока вновь развернулся в рабочее состояние.

Я ловко, уже привычно, заскочил на свое место. Костас шагнул ко мне, но я навел на него «дырокол», размышляя, что делать.

— Не дурите, Бреннер. Я на вашей стороне! А тут мне не жить…

Несколько секунд я обдумывал эти слова, потом кивнул. Костас устроился за мной, и химмельшток стрелой взмыл в небо.

Бушевала сильная буря. Ураганный ветер пытался отбросить нас в сторону с пути, но я правил в самый центр свечения, которое постепенно уменьшалось.

— Еще несколько минут, и проход закроется! — заорал мне в самое ухо Костас. — Быстрее!

Я и так делал все, что мог, стараясь выжать из химмельштока все заложенные в него создателями ресурсы. Боковым зрением я уловил движение справа и слева от нас, мелькнули подозрительные тени. Стрекозы! Выследили!

Нас заметили, несколько стрекоз кинулись наперерез, но ветер дул с такой силой, что их протащило мимо, далеко в стороне от нас.

Химмельшток же исправно тянул в самый центр небесной дыры.

— Быстрее! Проход закрывается!

Многоцветное сияние угасало и уменьшалось в размерах. Еще пару мгновений назад проход был огромный, величиной с дом, а теперь сжимался и скукоживался, стремясь исчезнуть вовсе.

Я понимал, что от того, успеем ли мы, зависит наша жизнь. Второго шанса не будет.

Мы успели. В самый последний момент. И только падая в цветное многообразие, я внезапно сообразил, что понятия не имею, куда именно ведет этот проход. Ведь если существует мир подселенцев, то могут быть и другие миры, более близкие нам или еще более чуждые!

Но тут же в глаза ударила привычная синева родного неба, и я успокоился.

Мы были дома.

В чужом мире я потерял счет времени. Сколько я там пробыл: три часа, пять? Больше или меньше? Время сгустилось, но при этом странным образом растянулось до невозможности.

В городе же прошло не больше пары часов. Солнце стояло еще высоко и ярко светило, небо очистилось полностью, от вчерашней непогоды не осталось и следа.

Многоцветный проход за нашими спинами исчез, как только мы оказались в родном небе. Стрекозы так и не успели догнать химмельшток и остались по ту сторону закрывшейся дыры между мирами.

Но не это было главным.

Мы вынырнули прямиком над центральной площадью города, примерно там, где меня засосало в вихрь, но только гораздо выше. С этой точки Фридрихсград просматривался словно на ладони. И не заметить произошедших в городе перемен я не мог, даже если бы захотел.

По углам условного квадрата с центром в середине площади, примерно на равном расстоянии друг от друга сияли четыре полусферы: синяя, красная, желтая и зеленая.

— Все, радуйтесь, Бреннер, или печальтесь. Но меня опередили конкуренты, — прокричал мне в спину Костас. — Теперь вам придется иметь дело с ними!

— Какие еще конкуренты? — не понял я.

— Могу поздравить всех жителей Руссо-Пруссии и всего остального мира. — Костас казался подавленным. — С этого дня вы официально соединены с другими мирами системой посольств всеобщей сети. Четыре цвета — четыре мира, и моего среди них нет. Это провал, совершенная катастрофа. Каждый мир сети соединяется напрямую лишь с четырьмя иными мирами. Не больше и не меньше. Таковы законы природы. Те другие миры также соединены с четырьмя мирами, и так до бесконечности. И не спрашивайте меня, почему все именно так. Я знаю лишь то, что рассказываю сейчас. И откуда они взялись все четыре сразу, тоже не спрашивайте. Возможно, когда кубы схлопнулись, это спровоцировало реакцию, и проходы открылись сами собой. Или кто-то помог им открыться… В любом случае теперь у вас нет выбора, система посольств налажена, готова к использованию и не подлежит изменению.

— Система посольств?

— Эти цветные энергокупола, которые мы видим, они самые и есть. Посольства. Где-то там есть стационарные ходы между мирами, которые уже невозможно выключить или уничтожить. Насколько я знаю, в обычном случае они активируются по очереди, один за другим. Бывает, проходит много лет, даже веков, пока появляются последние посольства, а тут все четыре сразу. И все рядом, в одной стране, в одном городе. Это нарушает привычный порядок! Прежде я о подобном не слышал. Но что произошло, того не изменить… так что скоро ждите официальных послов. Деваться-то им тоже отсюда некуда. Вы теперь соседи…

Несмотря на довольно странное объяснение, мне показалось, что суть я уловил. Вместо одного временного чернильного хода, созданного кубом, мы получили четыре постоянные лазейки в другие миры. В разные миры. А те миры, в свою очередь, соединялись с другими мирами, создавая всеобщую сеть. Красиво!

Разумеется, я читал о возможном существовании жизни за пределами нашей планеты, а с недавних пор и сам убедился в правдивости этой теории, но ученые все видели иначе — перелеты в эфирном пространстве от звезды к звезде, длящиеся годами, даже десятилетиями… и то не сейчас, а в далеком будущем, когда технический уровень развития достигнет нужных высот… но никто не сумел предсказать реальность и подобные ходы, соединявшие миры напрямую.

— Я проиграл, Бреннер, я не выполнил своего задания. Больше четырех постоянных посольств в мире быть не может, а значит, мой мир, если я могу его так называть, остался в стороне. Они очень стремились стать первыми, тут есть многое из того, что им необходимо, как нам воздух. И шанс был, но он упущен. Если бы не вы, Бреннер, если бы не вы…

Услышав в голосе Костаса угрожающие нотки, я слегка вильнул химмельштоком, напоминая моему пассажиру, что мы болтаемся высоко над землей и, упав, оба разобьемся в лепешку, будь ты хоть трижды подселенцем.

— Так кто же стоит за «Механикс»? — пришла мне в голову неожиданная мысль. — Может, не только подселенцы успели послать своих разведчиков в наш мир?

— Понятия не имею, но это точно не мы. Я бы поискал нити за океаном. Игра ведь шла не только за то, чьи именно посольства появятся в этом мире, но и где именно они появятся. Кто-то очень хотел, чтобы все произошло не здесь, во Фридрихсграде, а по ту сторону океана. Мировое господство, Бреннер, оно сводит с ума…

— Слышал, что подселенцы отправились и туда? — вспомнил я рассказ Зоммера.

— Ничего об их судьбе я не знаю. Никаких известий от них не поступало. Ты же видел мир подселенцев, назовем его так для простоты. Там все живет по иным законам, мне сложно объяснить всю структуру, но и там есть различные коалиции, каждая из которых готова уничтожить всех остальных ради своих интересов. Я представлял лишь одну из таких коалиций и не могу знать всего.

Я поверил ему. А отчего нет? Все сходилось. Плевать, чьи интересы представлял «Механикс». Какая теперь разница? Их игра разрушена, разрушена мной.

— Если бы вы не бросили куб, Бреннер… — повторил Костас, подтверждая мои размышления.

После этого наследник замолчал, хотя я был бы рад послушать и дальше его откровения — полезная информация, особенно в новых условиях.

Полусферы-купола интересовали меня в первую очередь, но и о событиях в городе не стоило забывать. Площадь внизу пустовала, но то тут, то там валялись мертвые тела: как людей, так и чужаков. Кажется, далеко не всех их затянуло обратно в воронку. Часть все же осталась в городе, чтобы принять быструю смерть от рук то ли озверевших горожан, то ли бойцов Серафимова. А может, это полки императора все же были в городе?.. Ни императорского кортежа, ни остатков армии вторжения я не увидел. Исчез с площади и императорский мехваген.

Частые выстрелы и в небе были прекрасно слышны. В городе шли ожесточенные бои. Вот только кто и с кем воюет? Сверху этого не разобрать. Нужно спускаться вниз.

Интересно, живы ли император и великий князь?..

Где-то загрохотал пулемет. «Страусы» Серафимова? Ох, как же мне не хотелось опять лезть в самую гущу событий. Может, это и не требуется? Все заинтересованные лица уверены, что я пропал, сгинул в воронке. Значит, самое время нанести неожиданный визит и попробовать вытащить сестер из плена.

Вот только что делать с Костасом? Люди, которых я знал и ценил, такие, как Шиллер и его ни в чем не повинная жена… другие, кого не знал лично, как экипаж дирижабля, безжалостно уничтоженный… они требовали отмщения. Но был ли я вправе карать великокняжеского сына? Да, был. И убил бы его там, в чужом мире. Но сейчас первоначальный порыв прошел.

Настоящий убийца — тварь, живущая в нем. Но ведь, уничтожив подселенца, я убью и Костаса. И что? У меня же не возникало подобных проблем, когда я забрался в мастерскую дагеротиписта. Жорика я зарезал без зазрения совести. С другой стороны, на тот момент я ничего не знал о подселенцах. Но сделал бы я то же самое, если бы знал? Несомненно. Так отчего я тяну? Почему не скину Костаса с химмельштока? Боюсь взять ответственность на себя? Нет. Мы вернулись во Фридрихсград, теперь Костас мне не нужен даже как проводник оттуда, с той стороны воронки.

И все же я медлил.

Доннерветтер![8] Пусть великий князь да император, раз уж они сами заварили эту кашу, разбираются с последствиями. В конце концов, у них должны иметься веские основания для принятия подобного решения. Я могу и не знать всех мотивов и преследуемых ими целей. Благодаря моему вмешательству и так уже закрутилось такое, что перевернет жизнь каждого.

Нет, я не стану убивать его сейчас. Но позже, если я все же решу, что никто не понес заслуженного наказания за все эти смерти, я отомщу. И отомщу жестоко, без оглядки на звания и чины. Я убью и Костаса, и великого князя, и даже императора, если те еще живы. Но сначала разберусь во всем. Кажется, теперь я стал лучше понимать Кречетова…

Я бросил химмельшток вниз, к земле, в очередной раз поражаясь, как легко устройство слушается меня. Костас крепко вцепился в мои плечи, стараясь удержаться.

Зависнув в полуметре над площадью, я кивком велел Костасу слезать, и он тут же соскочил на землю.

— Вы не убили меня, Бреннер. Я этого не забуду.

В его устах это прозвучало словно угроза. Впрочем, мне было все равно. Слишком многие запугивали меня за последние дни. Поэтому выделять симбиоз наследника и подселенца в отельную категорию я не стал.

— Провались ты… — пробурчал я вслед великокняжескому сыну, но тот меня уже не услышал.

Костас подбежал к краю площади, чтобы тут же затеряться в многочисленных городских улочках и переулках, я же вновь взмыл в небо и направился по известному адресу, где ждали моего возвращения близняшки.

Подниматься слишком высоко я не стал, предпочтя лететь над самыми крышами, но вскоре пожалел об этом. Пулеметная очередь едва не прервала мой полет, и, боюсь, даже доспех, рассчитанный на энергетические выстрелы, не спас бы меня от тяжелых пуль. Я так и не понял, откуда велся огонь, но решительно спустился ниже — теперь, чтобы взять меня на прицел, недостаточно сидеть на крыше в укрытии. Я летел на высоте двух-трех метров от земли, то поднимаясь чуть выше, то, напротив, спускаясь почти к самой брусчатке. Приходилось активно маневрировать между домами и надеяться, что не врежусь в одну из стен на такой скорости. Иначе и стрелять не надо — разобьюсь в лепешку.

На одном из поворотов я едва не столкнулся со «страусом», неподвижно замершим посреди улицы. Облететь его я сумел, но лишь в последний момент, а водитель «страуса» оказался недостаточно ловок. Пулеметы только начали разворачиваться в мою сторону, а химмельшток уже унес меня в следующий переулок.

В городе царили сумбур и анархия. Власти, если они еще остались, полностью утратили контроль над ситуацией, и кто сейчас побеждает, было тоже непонятно. Оказывается, требуется чертовски мало, чтобы превратить размеренную жизнь целого города в хаос.

Я бы на месте императора или тех, кто сейчас занял его место, срочно перебросил в Фридрихсград подкрепление из соседних городов, все доступные полки, и навел порядок силой, без всякой жалости отстреливая каждого анархиста и революционера. Потом будет поздно. А когда слух о случившемся покатится дальше, достигнет других городов, включая столицу, то начнется истинный конец света. Везде, в любой стране мира, в любом городе полно отбросов, готовых при малейшем попустительстве властей выйти на улицы и грабить, убивать, насиловать. Упустишь момент, когда их нужно остановить, проявишь слабость, и последняя война покажется детской шалостью в сравнении с тем, что случится.

Купола «посольств», как назвал их Костас, я старательно облетал стороной. Сверху они казались лишь яркими разноцветными, похожими на детские игрушки сооружениями, но сейчас, когда я несся над улицами, то невольно поразился размерам полусфер, каждая из которых могла сравниться с резиденцией великого князя. К сожалению, даже сверху я не имел возможности понять, что именно находится под куполами. Энергетические щиты надежно укрывали от любопытного взора происходящее там. Кто знает, может, уже четыре новые армии вторжения готовят нападение на город, подобно жукам, а мы ничего не подозреваем.

Где-то неподалеку застрочил пулемет, слева одна за другой гулко громыхнули три гранаты, а вслед за ними зачастили винтовки. Я летел очень аккуратно, стараясь заметить опасность заранее и не угодить ненароком под обстрел.

Впрочем, я уже почти прибыл на место. В этой части города было спокойнее. Жители прятались по домам, время от времени осторожно выглядывая из окон и обмениваясь новостями с соседями.

Дорогу к дому Серафимова я помнил хорошо и не потерял времени на поиски. Нужные ворота я преодолел поверху, после чего подлетел к двери черного хода и деактивировал химмельшток.

Выкидывать механизм я не собирался, но и брать его в дом было лишним, поэтому я спрятал химмельшток у стены за бочкой с дождевой водой. Там никто его не найдет, если заранее не будет знать, что искать, — густые заросли бурьяна укрывали бочку до середины.

Главное, не поднимать шум раньше времени. Сначала спасти сестер, а уж потом мстить врагам — таков был план.

Но, едва ступив на лестницу, я понял, что не могу сделать ни шагу дальше. Броня доспеха перестала меня слушаться, и я с трудом поднял руку, чтобы расстегнуть все застежки и освободиться от нее.

Как видно, энерготанк брони исчерпал свои возможности. Жаль! К хорошему привыкаешь быстро, но всю жизнь в боевом костюме не проведешь.

Я вернул костюм в его исходное состояние — небольшой чемодан, удобный для переноски. Чемодан последовал за химмельштоком — в бурьян за бочку.

Теперь, когда меня ничто не останавливало, я поднялся по ступеням и толкнул дверь. Она открылась с легким скрипом.

Нижний этаж встретил меня привычной пустотой, и я, не теряя времени, прошел к лестнице, ведущей на второй этаж, где еще вчера вечером мы так мило беседовали с Ястребом и господином Серафимовым.

Дверь в холл, разумеется, была заперта. Выбивать ее — не вариант, тем более без доспеха, — слишком мощная, надежно укрепленная изнутри, я еще вчера это приметил. Я приложил ухо к дереву и прислушался. Тишина, ни звука с той стороны. Такое ощущение, что все обитатели дома вымерли и я единственный живой человек здесь.

Спрятав «дырокол» за спину и изобразив на лице самую доброжелательную из своих улыбок, я решительно постучал в дверь.

Мне открыл один из людей Серафимова с револьвером в руках. Его напарник стоял немного позади, страхуя товарища.

— Привет вам от Ульбрехта Рихардовича.

Охранник чуть расслабился, опустил оружие и отодвинулся в сторону, пропуская меня в помещение. Тут-то я и приложил его «дыроколом», использовав чудо-оружие самым банальным образом — словно обычную дубинку. Удар получился знатный, охранник рухнул как подкошенный.

А вот его напарник слегка замешкался от неожиданности и тут же потерял контроль над ситуацией. Я навел на него оружие, и охранник замер, не шевелясь. «Дырокол» внушал уважение одним своим видом.

— Дернешься — пристрелю, не сомневайся! — пообещал я, для наглядности водя стволом туда-сюда. Охранник следил за ним как завороженный.

На помощь им никто не спешил, и я сделал вывод, что больше никого в доме нет. Чтобы сторожить девушек и ребенка, пары мордоворотов вполне хватало. Серафимову сейчас нужны все способные держать оружие люди, так что оставлять усиленную охрану в доме он бы не стал.

— Револьвер на пол!

Охранник осторожно, держа револьвер двумя пальцами, положил его и даже чуть отодвинул.

— Где девушки?

— В своей комнате.

— Иди первым.

Он спорить не стал, развернулся и пошел к двери, ведущей в коридор. Я по дороге прихватил с пола оба валявшихся револьвера — пригодятся, и рассовал их по карманам.

Мы дошли до комнаты, где я провел предыдущую ночь, и никто не пытался нас остановить. Дверь была слегка приоткрыта, и это меня насторожило.

Я резко приблизился к охраннику и огрел его по затылку «дыроколом». В качестве кастета оружие чужаков вполне себя оправдывало. Падающее тело я ловко подхватил и опустил на пол. Сделано! Все прошло гладко, только вот из комнаты так никто и не показался. Да там ли они вообще?

Сердце кольнуло предчувствие беды, неминуемого зла, от которого ни сбежать, ни спрятаться. Странно, весь день, такой необычный и наполненный жуткими событиями, я не терзался дурными предчувствиями.

Я толкнул дверь. Она с тихим скрипом отворилась. Я медленно шагнул вперед, в душе уже готовый к самому худшему.

Нет, внешне все было спокойно, по крайней мере, на первый взгляд. Казалось бы, можно расслабиться, предчувствия обманули, но я лишь еще больше внутренне собрался.

Близняшки сидели на кровати, сложив руки на коленях, как прилежные гимназистки. Между ними разместился мальчик. Адди сейчас вел себя весьма спокойно, не капризничал, рожи не строил. Его ноги не доставали до пола, но он ими даже не болтал. Просто сидел и смотрел перед собой. Я никак не мог уловить его взгляд. Адди смотрел на меня, но как-то сквозь, словно меня не существовало.

Казалось бы, совершенная идиллия. Если бы не одно «но». За спинами девушек и мальчугана стояла Марта — незаменимая помощница Серафимова. А в руках она держала «томми-ган», направленный на заложников.

Судя по строгому и непреклонному выражению лица Марты, выстрелит она без малейших сомнений, по первому подозрению. При этом я отчетливо видел, что Марта готова умереть в любой момент за дело, которое она считала правым. За себя она ничуть не переживала, давно пожертвовав жизнью, бросив ее в горнило революционных нужд.

В этом она могла посоревноваться даже с дубликатами, умиравшими по первому слову своих владельцев. Но те хотя бы следовали приказам со стороны, Марта же сосредоточилась на собственных эмоциях. Она была верна одному Серафимову, который был для нее куда важнее, чем бог для человека верующего. Бог — он где-то далеко, есть он или нет, доказать невозможно. А Серафимов — рядом. Он — живой человек из плоти и крови. И это придавало Марте сил.

Я широко, как можно приветливей, улыбнулся и демонстративно поднял руки, стараясь, чтобы дуло «дырокола» смотрело в сторону от Марты. Не дай бог, ей что-то почудится и она нажмет на спусковой крючок. Мне не хватит времени добраться до нее первым, нужно чем-то отвлечь эту фанатичку, заставить ее опустить «томми-ган».

— Марта, здравствуйте, уважаемая! Я вернулся, как мы и договаривались.

— Вы не должны были вернуться. — А голос у нее под стать внешности: отрывистый, сухой, будто не живой человек произносит слова, а некий механизм пытается имитировать человеческую речь.

— Ну как же? Вспомните! Мы с Ульбрехтом Рихардовичем все очень подробно обсудили давеча. Я делаю свое дело, потом возвращаюсь и забираю моих подопечных девушек. После чего мы покидаем дом. Таков был уговор.

Марта задумалась. Она не блистала умом, зато отличалась невероятной собачьей преданностью. Разговаривать с ней следовало крайне осторожно, дабы не спровоцировать.

— Я никаких инструкций не получала — велено ждать, когда вернется товарищ Серафимов.

— Марта, милая… — Лиза попыталась встать, но Марта положила ей свою тяжелую руку на плечо, заставив остаться на кровати. — Ну отпусти ты нас! Зачем мы тебе? Мы домой хотим, у нас котенок голодный!

— Товарищ Серафимов четко дал понять…

— Он ничего не узнает. Были — и нет. Ушли — и ладно. У товарища Серафимова и без нас дел полно. Вон до сих пор за окном громыхает, который час уж…

Лиза была права, даже тут, в комнате, была слышна то стихающая, то вновь набирающая силу перестрелка, а время от времени там что-то взрывалось, заставляя дом ощутимо содрогаться.

— Велено ждать, — упрямо повторила Марта. — Будем ждать.

— Марта, — вступила в разговор Петра, — мы должны следить за ребенком, чтобы с ним все было в порядке, таков наш приказ. Но в подобных условиях, когда опасность близко, я не могу гарантировать его безопасность. А что важнее: мальчик или наше нахождение в доме? Мы просто уедем в спокойное место и там пересидим волнения. Как вы на это смотрите?

— Ждать. У нас достаточно охраны. Есть Ганс и Робби, они помогут.

Про двух охранников я, признаться, уже позабыл, поэтому решительно заявил:

— Понимаете, уважаемая, я очень тороплюсь и вряд ли смогу дождаться, пока Ульбрехт Рихардович вернется. Времени в обрез, а мне предстоит выполнить еще одно его поручение, очень важное для нашего дела. — Последние слова я произнес весьма многозначительно, но Марта была непреклонна.

— Будем ждать! Приказ есть приказ. Кстати, а как вы попали в дом? Мне никто не доложил.

Она подозрительно уставилась на меня, глаза ее внезапно загорелись такой искренней ненавистью, что я поневоле отступил на шаг.

Не знаю, какие именно приказы отдал ей Серафимов перед отъездом, но ничего хорошего мне не светило в любом случае.

Признаться, я растерялся. Нырнуть обратно в коридор я уже не успевал, стрелять было попросту невозможно из-за боязни зацепить девушек или ребенка, оставалось только стоять посреди комнаты, надеясь, что все обойдется.

Не обошлось.

— Ганс! Робби! — призывно закричала Марта, но никто не явился на зов. Оба охранника все еще валялись без сознания. Бил я наверняка, не жалея.

Марта поняла, что ждать дольше бессмысленно, и, очевидно, в этот момент все для себя решила, более не сомневаясь в моей виновности.

Она сделала шаг вправо, теперь спина Петры ей уже не мешала, и быстро навела «томми-ган» на меня, готовая стрелять.

Говорят, в такие моменты перед глазами проносится вся жизнь. Я же попросту замер на месте и повторял про себя одно-единственное слово: «Глупо, глупо, глупо…»

Петра за мгновение до выстрелов, не глядя, резко ударила правой рукой назад. Что-то блеснуло, зажатое в ее кулаке, и тут же застучали выстрелы, но я уже успел выйти из ступора и прыгнул вперед и чуть в сторону, уходя с линии обстрела. Но даже если бы я стоял столбом, как и прежде, то остался бы цел. Все пули ушли в потолок, никого, по счастью, не задев, а Марта выронила «томми-ган» и с удивлением нащупала рукоять ножа, торчавшего из ее груди. Того самого ножа-бабочки, который я оставил Петре перед уходом.

Удар Петра нанесла мастерский, почти профессиональный. Не зря долгими вечерами, когда нам нечем было заняться, она много раз просила меня показать, как правильно бить, чтобы суметь постоять за себя в случае необходимости. Только прежде я сомневался, что ей хватит духа ударить ножом человека. Я ошибался. Петра справилась.

Марта стояла покачиваясь и держась за рукоять, но даже не пыталась выдернуть нож. На это у нее уже недоставало сил.

Лиза, при выстрелах прижавшая к себе мальчика, теперь вскочила на ноги, обернулась и негромко вскрикнула.

Адди единственный, кто не проявил ни малейших признаков испуга. Он только прижимался к Лизе, во все глаза глядя на происходящее. Но больше всего он смотрел на Марту.

Она оперлась на стену и начала медленно сползать вниз. К «томми-гану», валявшемуся в шаге от нее на полу, Марта даже не потянулась, понимая, что сил ей не хватит.

Я отвлекся от нее на пару мгновений.

Марта, заметив, что я не смотрю на нее, одним движением расстегнула старенький жакет, под которым оказался широкий пояс, туго стягивавший ее талию. А на поясе висела маленькая коробочка размером с портсигар. Коробочка закрывалась на изящную защелку, и Марта, с трудом подняв руку, открыла ее. В коробочке оказался лишь один крохотный переключатель.

Длинные, как у пианистки, пальцы Марты потянулись к нему.

В этот миг я отчетливо понял, что самое ужасное произойдет именно сейчас. Коробочка не выглядела страшной, но мне она внушала такой ужас, какого я не испытывал даже в каюте цеппелина, разглядывая изувеченные трупы членов команды.

Я выстрелил из «дырокола», но Марта оказалась чуточку проворнее.

— Умрите! — Я скорее догадался, чем услышал последнее слово Марты, прежде чем она нажала на рычажок.

Выстрел из «дырокола» попал ей в грудь, разворотив тело помощницы Серафимова. Марта упала, пару раз судорожно дернулась на полу и умерла.

Но мне было не до нее.

Я смотрел на сестер. На то, что с ними случилось. И ничего было уже не изменить.

Переключатель, нажатый Мартой, запустил смертельный механизм. Черные шипы выстрелили из ошейников, вонзившись в шеи девушек и впрыснув яд.

Близняшки даже не успели осознать, что произошло. Яд оказался мгновенного действия, они умерли сразу, без страха и мучений.

Сестры безжизненными куклами упали на деревянный пол, глухо стукнувшись о него головами. Но им было уже все равно.

Мне показалось, что я еще различаю некую невысказанную мысль в глазах Петры, будто бы она очень хотела сказать мне нечто невероятно важное, но никак не успевала. Спустя мгновение взгляды сестер потухли окончательно.

Петра и Лиза лежали рядом, после смерти такие же близкие друг другу, как и при жизни. Их мертвые глаза были широко распахнуты.

И тут Адди, до этого молчавший, негромко сказал, и я расслышал каждое его слово:

— Им повезло. Есть вещи похуже смерти. Я проходец, я знаю, о чем говорю…

Я потерял счет минутам. Время будто остановилось. Я сидел на полу, баюкая тела девушек. Это продолжалось… долго. Потом я вышел из комнаты и убил обоих охранников, так и не успевших прийти в себя. Я перерезал им глотки и ничего при этом не почувствовал: ни сострадания, ни жалости, ни даже удовлетворения. Я просто сделал свое дело и вернулся в комнату. Адди — странный мальчик, сидел на кровати и игрался с двумя металлическими солдатиками. На три мертвых тела он не обращал внимания.

Я согнал его с кровати и аккуратно уложил туда сестер. Ошейники я так и не сумел с них снять: слишком хитроумный механизм. Но теперь уже все равно.

Весь, с ног до головы, я был перепачкан в крови Марты и охранников.

Я вытянул Марту за ноги в коридор. Негоже ей находиться в одной комнате с моими девочками. Пока я тянул тело, подол ее платья чуть задрался, открыв худые кривоватые ноги в дешевых чулках. Из кармана выпал какой-то предмет. Я даже не удивился, узнав свой переговорник, конфискованный вчера Кречетовым, а после выкраденный мной из холла. Тогда, связавшись с Мартыновым, я вернул прибор на место, дабы не вызывать подозрений, а с утра он так и остался в доме. Я сунул переговорник в карман, заметив, что устройство все это время было выключено.

Тело Марты я оставил подле второго охранника. Так, почти в обнимку, они и остались лежать.

Сестренки — хорошие, милые, умные девочки — мертвы, и ничего уже не изменить. Они были со мной, теперь их нет. Я остался один.

Я поднял «дырокол» и приставил его к виску. Я виноват и должен понести наказание. Лучше бы это мой труп лежал сейчас на кровати. Меня не жалко. Я старый, я многое повидал, мне уже все равно. Если бы только можно было что-то изменить.

Нет, сначала месть, и только потом позорное бегство в никуда. Я убрал «дырокол».

И некого винить в их смерти, кроме себя самого. Ведь мог же их спасти, мог! Нужно было что-то придумать, действовать как-то иначе, хитрее, находчивее. И Лиза с Петрой были бы живы сейчас.

До конца дней своих я буду прокручивать в голове этот день и искать варианты, снова и снова.

Адди, этот странный мальчик, считающий, что есть вещи похуже смерти и что все вокруг — лишь цирковое представление, а смерть — ловкий фокус, вызывающий сожаление, но не страх, все играл со своими солдатиками. Я даже слышал его команды, отдаваемые безмолвным оловянным подчиненным:

— Стройся! Шагом марш! Ать-два, левой! Ать-два, левой! Шире шаг! Слушай своего командира!

Я поневоле прислушался к его негромкому бормотанию.

— Мы пойдем с вами вперед, туда, где еще не ступала нога человека. Мы станем проходцами, откроем тропы, которые никто прежде не видел. Улыбайтесь, бойцы, вас ждет слава!..

«Проходец» — это слово я слышал уже несколько раз. Что оно означает? В чем тайна этого мальчика?

Мальчик между тем продолжал свой разговор с игрушечным солдатиком:

— Сила, сила, ее хватило с лихвой. Четверо пришли. Пятые хотели, но опоздали. Дело сделано. Мы играем, мы ходим тропами. Мы — проходцы. Я — проходец!

Эта речь его вызвала во мне странные ассоциации. Не похожа она была на обычное детское бормотание. Четверо пришли. Уж не о посольствах ли речь? Если так, получается, Адди каким-то образом повлиял на их появление здесь. Быть этого не может! Обычный ребенок, мальчишка, к тому же запертый в четырех стенах. Что он мог сделать? Ничего. Или все же мог? Ведь это его искал подселенец, замучивший сотни детей.

— Адди, подойди, пожалуйста, ко мне! — попросил я.

Мне в голову пришла одна догадка, и ее требовалось проверить. Мальчик послушно отложил солдатиков в сторону и приблизился.

Почему детей пытали?

— Ты боишься боли? — спросил я.

— Есть вещи похуже, — ничуть не удивившись, ответил он.

— Тебя пытали?

— Тело — это всего лишь кусок плоти.

Он говорил сейчас, как взрослый человек, повидавший жизнь.

— Сними рубашку, будь любезен.

Адди потянул рубашку через голову. Его худощавое тельце было сплошь покрыто старыми шрамами. Его не просто пытали, над ним издевались много часов, может быть, даже дней или недель. Казалось, не осталось ни одного кусочка на его теле, которого не коснулся бы инструмент неведомого палача.

— Кто это с тобой сделал?

— Дядя Дитти. Он сказал, так надо. Мне не было больно, только вначале. Зато потом я стал проходцем. Это забавно.

Невозможно! Или этот ребенок обладал полным иммунитетом к боли от рождения, или же дело было в чем-то ином. Я никак не мог понять суть.

Давая мыслям улечься, я подошел к окну и распахнул тяжелые ставни. Все четыре посольства из окна я увидеть не мог — они были расположены двумя перекладинами широкого креста, пересекавшимися в центре города, на той самой площади, где сегодня я стрелял в императора. Но край одного из энергокуполов я видел и отсюда.

— Адди, ты видишь светящийся купол?

Мальчик подошел к окну и без интереса выглянул наружу.

— Да, это они, другие. Я помог им найти ориентир. Когда небо почернело, они могли потеряться.

— Кто они? Хозяева посольств?

— Другие, не такие, как мы. Они хотели прийти к нам, я помог. Силы сегодня хватило, ее было много, очень много, и я помог им всем. Я мог бы и раньше, но только одним. Мне запрещали светить. Дядя Дитти запрещал. А сегодня я сделал все сам, без спроса. Меня не будут ругать? Я светил, показывал тропы. Они все нашли дорогу.

Все это звучало как самый настоящий бред. Вот только купола посольств в городе говорили об обратном. Адди, воспользовавшись тем, что кубы схлопнулись, каким-то образом почерпнул высвободившуюся энергию и открыл путь для хозяев посольств в наш мир. Именно так я интерпретировал его рассказ.

Теперь я понимал, что даже Костас, рассказавший мне про посольства, и сам знал о них не слишком много. Он не понимал технологии их появления, а эта тайна была ключом ко всему. Его не посвятили в секрет. Жорик искал ребенка самостоятельно. Иммунитет к боли, способность «светить» — вот что интересовало подселенцев. Возможно, эта способность как раз и проявлялась после пыток, и, чтобы отыскать одного, пришлось замучить сотни.

Бесчеловечно. Такое не может прийти в голову даже отпетому негодяю. Но для чужаков это оказалось в порядке вещей. Цель оправдывала средства.

Своим светом Адди показал «тропы» и открыл пути для прихода послов. Он показал дорогу чужакам в наш мир. И сразу четыре чужих мира теперь соединились с нашим. К счастью или несчастью, мир подселенцев проиграл. А больше четырех миров быть не может, так сказал мне Костас.

Я стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Переговорник я все еще держал в руках, нервно щелкая переключателем туда-сюда. Адди вернулся к своим солдатикам. Энергокупола его не интересовали.

В один из моментов, когда переговорник оказался во включенном состоянии, сработал вызов.

Я приложил ухо к устройству и слушал. Некоторое время ничего не происходило, видно, с той стороны тоже ждали, но, так и не дождавшись ответа, не выдержали:

— Бреннер?

Голос показался мне смутно знакомым.

— Да. Кто спрашивает?

— Здесь Волков… ну, Вульф, вы помните?

Я хорошо помнил двух неразлучных агентов Девятого делопроизводства. Волков — агент со шрамом, самый активный из них двоих.

— Что вы хотите?

— У меня есть важная информация, вы должны кое-что узнать…

— Зачем? — удивился я. — Мне неинтересно. Поговорите со своим напарником, если больше не с кем общаться.

— Жуков мертв, убит сегодня.

Я помолчал. Выражать сочувствие не хотелось, да Вульф его и не ждал от меня.

— Что ж, говорите, — наконец решил я.

— Это государственная тайна. Вы не должны…

— Говорите, или я отключу аппарат, — пригрозил я. Мне все надоело.

— Слушайте, — сдался Волков-Вульф. — Мы с Жуковым раскрыли в городе крупную агентурную сеть.

— Знаю, — перебил я, — компания «Механикс». Они финансировали Серафимова. В унтербане под землей я видел секретные залы, где они прятали «страусов». Большинство и сейчас там стоят, ждут своего часа. Так что поторопитесь, если не хотите опоздать.

Вульф замолчал. Несколько секунд из переговорника доносились хрипы и посторонние шумы.

— Вы многое узнали, Бреннер. Жаль, что мы не работали вместе.

— Я привык работать один.

— Вы знаете, какова текущая ситуация в городе?

— Нет, — разочаровал его я. — Я некоторое время… скажем так, отсутствовал по личным причинам… — Не рассказывать же ему о моем путешествии в мир чужаков.

— Император убит неким террористом Ястребом, великий князь тяжело ранен. Константин Платонович принял на себя временное управление империей. Сейчас он — первое лицо государства.

Император убит? Да еще и Кречетовым! Так это он стрелял с крыши, отомстил-таки за свои старые обиды и годы в изгнании. Уничтожил своего былого сюзерена. Предал, пройдя весь путь до конца.

Но Костас! Как же он шустер. После нашего возвращения прошло не так много времени, а он уже успел получить всю полноту власти. Боюсь, первым его указом будет повеление найти меня и уничтожить. Некоторые тайны не должны выйти на свет.

А Белла, носящая его ребенка, что случится с ней? Если Костас примет ее, то актриса Лямур может стать первой дамой империи. Если же не примет, то ее судьба будет столь же плачевна, как и моя.

Если же великий князь не выживет, то Костас получит титул императора. Он сумеет добиться своего, я был в этом уверен. Подселенцы проиграли битву за посольства, но, возможно, выиграли другой бой, еще более важный, сделав своего агента главой огромной империи.

— Кстати, Серафимов тоже мертв, случайная пуля, — продолжил рассказ Вульф. Голос его время от времени прерывался, дышал он тяжело. А я не слишком-то поверил в случайность этой пули…

— И что теперь?

— Анархия. Больше никто никого не контролирует. Ястреб после убийства императора исчез, армия Серафимова разбрелась по городу, регулярные части остались без командования. Константину Платоновичу нужно срочно брать власть в свои руки. Но ему еще предстоит доказать свое право на трон. Думаю, прольется много крови…

Если подселенец вновь возьмет верх над разумом Костаса, то кровь обязательно прольется, в этом я был уверен.

— Давайте ближе к делу, — напомнил я Вульфу. — Вы что-то хотели рассказать?

— Да… есть информация, что у «Механикс» был свой человек в городе. Именно он следил за правильностью исполнения приказов, именно ему поручалось принятие ключевых решений. И вы очень хорошо знаете этого человека, Бреннер. Доверять в наше время нельзя никому.

— И кто же он? — безразлично поинтересовался я. — Ястреб? Мне нет до него дела.

— Нет, при чем тут Ястреб? Я говорю о Семенове, начальнике криминального сыска.

Эта новость шокировала меня и вывела из ступора. Мысли лениво заворочались. Семенов. Начальник сыскарей, бравый усач, правая рука барон-капитана Мартынова, мой давний знакомец. Он — предатель?

Но если Вульф не лжет, это многое объясняет. Кто, как не Семенов, имел доступ к самой свежей информации, которую он спокойно мог передавать дальше? Кто первым прибывал на место преступления и имел возможность замести лишние следы? Кто стрелял в меня на крыше? Да, признаться, это не лучший вопрос. На крыше он исполнял свой долг… и даже наше давнее знакомство не позволяло ему сделать мне поблажку. Ладно, оставим крышу в покое. Но надо признать, что Семенов эти дни всегда оказывался в эпицентре событий. Впрочем, так же, как и я. Неужели Вульф прав?

Внезапно еще одна догадка пришла мне на ум. Скоропостижная смерть Мартынова, так некстати случившаяся вчера ночью, причем именно в тот момент, когда барон-капитан собирался передать по назначению мое сообщение. В итоге подкрепление не было вызвано вовремя, и эта смерть повлекла за собой большинство негативных событий сегодняшнего дня. Акция Серафимова, покушение на императора и князя, ворота в чужой мир, появление загадочных посольств — многое могло случиться иначе или не произойти вовсе, выслушай Карл Александрович мой рапорт вовремя.

Так была ли эта смерть случайной? Мартынов скончался как раз по дороге к великому князю. Сердце, как сказал Костас. Охотно верю, барон-капитан был человеком немолодым. А теперь предположим, что он переговорил с Семеновым перед отъездом, как делал это обычно, оставляя распоряжения и советуясь с риттером по многим вопросам. Что, если и на этот раз он поделился со своим самым лучшим, самым проверенным подчиненным моей информацией? А Семенов… он просто не дал барон-капитану добраться до цели, устранив его. Имитация остановки сердца — плевая вещь при надлежащих навыках.

— Что я должен сделать?

— Семенова необходимо убрать. — Голос Вульфа звучал глухо, словно он сидел в пустом подвале. — Он слишком опасен сейчас. Хаос должен быть остановлен в нашу пользу. Если его убить, то еще останется шанс…

Агент замолчал, зайдясь в приступе раздирающего легкие кашля.

— С вами все в порядке? — поинтересовался я.

— Мне конец, Бреннер. Я уже, считайте, мертв. Повезло, что он не нашел переговорник перед тем, как засунуть меня сюда.

— Засунуть куда?

— В бочку. Я сейчас плыву в бочке и выбраться никак не сумею. Он подстрелил меня и сунул в бочку, а потом сбросил ее в реку. Но я пока жив. Бочка протекает, но это не важно. Моя судьба не должна вас волновать. — Волков вновь закашлялся. Судя по булькающим звукам, пуля угодила ему в легкое. Жить ему оставалось считаные минуты. Если повезет, то он умрет прежде, чем вода заполнит бочку. Лучше умереть от пули, чем захлебнуться. Благороднее. А Вульф, несомненно, был человеком благородным, если даже на краю гибели радел об интересах империи. — Уничтожьте Семенова, это на время остановит «Механикс» и тех, кто стоит за ними. Он сейчас в Департаменте. Прошу вас, Бреннер, послужите своей Родине еще раз…

Разговор оборвался. Я подождал пару минут, но больше на связь со мной никто выйти не пытался. Покойся с миром, господин Волков-Вульф из Девятого делопроизводства.

Еще несколько минут я обдумывал положение. Только что мне казалось, будто уже ничто в этом мире меня не интересует, но Вульф пробудил нечто страшное в моей душе. Врата бездны широко распахнулись. Я жаждал крови.

Мне нужен был враг, и я нашел его.

Семенов, боевой риттер императора, гроза преступников Фридрихсграда, жди, я иду за тобой!

Вечерело. Над городом вновь сгущались тучи, предвещая очередную грозу. Ветер усилился и неприятно бил в лицо, время от времени заставляя уклоняться от летящих обрывков газет, листьев, веток и прочего мусора.

Перестрелка не утихала, напротив, теперь выстрелы слышны были постоянно, иногда чуть более оживленно, иногда потише, но то слева, то справа почти без перерывов раздавались короткие пулеметные очереди или одиночные винтовочные щелчки.

Мне было плевать. Я шел короткой дорогой к Департаменту. Мне нужен был Семенов, и ничто не могло меня остановить.

Адди неотступно плелся за мной следом. Проходец. Странный мальчик. Я не знал, что с ним делать. Оставлять его в том доме я не стал, но и взять с собой не мог. Я шел убивать или умирать. Ему там не место.

Лишь четыре посольства могут принадлежать одному миру, четыре, и не больше. А раз все они уже здесь, то и надобность в проводнике отпала. Адди перестал представлять собой ценность, он выполнил свою функцию.

Лизу и Петру я оставил на кровати в комнате, только прочно запер дверь снаружи, чтобы никто не мог побеспокоить их вечный сон. После, если буду жив, заберу их оттуда и похороню, как подобает. Сейчас же я должен отомстить за девочек и пролить кровь того, кто косвенно виноват в их гибели.

Пройдя уже половину пути, я вдруг сообразил, что позабыл броню и химмельшток у дома Серафимова. Смерть близняшек лишила меня разума на время, заставив броситься из дома, не думая ни о чем. Боевой костюм исчерпал свой ресурс, но химмельшток мог бы мне пригодиться. Однако возвращаться я не стал.

Адди в очередной раз споткнулся о брусчатку и чуть не упал. Вздохнув, я все же решил сделать небольшой крюк и пристроить мальчика.

Дверь мне открыла взволнованная Элен. Она нисколько не удивилась моему появлению, только бросила внимательный взгляд на Адди, переминающегося с ноги на ногу за моей спиной.

— Заходите скорее, только Грэга нет дома! Я переживаю за него!

— Все будет в порядке, ты же его знаешь: работа превыше всего. Но он всегда осторожен. Волноваться не о чем.

— Это сегодня волноваться не о чем, когда за окном стреляют, словно на войне?!

— Там и идет война, самая настоящая, но Грэг не дурак, он под пули не полезет. Скоро все успокоится, и он вернется.

Уж не знаю, поверила ли Элен моим словам, но тему она сменила:

— Кто это с тобой?

— Это Адди, мой… хм… подопечный. Пусть он посидит у тебя, пока все не уляжется. Он слегка со странностями, но тихий и спокойный.

— Конечно, Кира, пусть остается. — Элен задумчиво осмотрела паренька с ног до головы. — Не дело ребенку в такое время по улицам разгуливать.

Из дальней комнаты на звуки голосов выбежала девочка лет пяти — Дара, дочка Грэга и Элен. Очевидно, она тоже ждала появления отца и выскочила его встречать, но, узрев вместо него незнакомого мальчика, не испугалась, а показала себя с лучшей стороны — сказывалось правильное родительское воспитание. Она подошла к Адди, взяла его за руку и заговорила:

— Здравствуйте! Меня зовут Дара. А вас? Хотите, я покажу вам моих кукол? У Красотки сегодня день рождения. Мы пьем чай с печеньем!

Мальчик серьезно кивнул.

— Очень хочу.

Это решило все сомнения Элен.

— Дара, познакомься, это Адди. Он побудет у нас некоторое время. Проходи, Адди. Чувствуй себя как дома…

Я откланялся, но, спускаясь по лестнице, спиной ощущал внимательный взгляд Элен. Она старательно скрывала свое волнение перед детьми, но сомнения все же прорывались сквозь маску спокойствия… Я прекрасно понимал Элен. Грэг с его безрассудством вполне мог влезть в самую гущу событий и поймать случайную пулю, ему вовсе не предназначенную. Таков был его характер, поэтому он и пошел в профессию, где риск и опасность встречались так же часто, как плохое зрение у счетоводов. И револьвер в кармане имел при себе каждый уважающий себя репортер, как тот же пресловутый счетовод носил очки.

За то время, что я провел у Элен, на улице окончательно стемнело. Все разумные горожане прятались по своим домам. Уличные кафе и рестораны, обычно работающие до полуночи, были закрыты — никто не стал бы ждать посетителей в такой день, — на всех окнах тяжелые ставни, мощные двери заперты изнутри на засовы.

В Фридрихсграде бесчинствовали временные короли города, стараясь урвать как можно больше за краткий срок своего правления.

Я крался проходными дворами, стараясь не соваться на широкие улицы, где риск повстречаться с одним из «страусов» или шайкой революционеров был чрезвычайно высок.

Иногда мне все же приходилось пересекать открытые участки, но я предварительно осматривал все вокруг, дабы избежать ненужных встреч. Редкие газовые фонари, едва освещавшие перекрестки, помогали мне ориентироваться. Революционерам было не до меня. Они занимались тем, чем обычно занимаются все пираты и разбойники — грабили, убивали, насиловали, а после делили добычу между собой, и нередко этот дележ оказывался столь же кровавым.

Спасти кого-то было не в моих силах, поэтому я даже не пытался вмешиваться, когда в очередной раз видел, как весьма подозрительные типы, больше смахивающие на уголовников, чем на пламенных революционеров, ломились в тот или иной дом.

Повсюду слышалась отчаянная брань. Революционеры требовали отпереть двери магазинов, но в ответ получали отказ. Попытки силой вломиться внутрь не всегда увенчивались успехом. Горожане помогали своим соседям, открывая по мародерам стрельбу из окон.

Только раз я остановился, наткнувшись в очередной подворотне на парочку громил, зажавших в темном углу испуганную девчушку — совсем еще юную и беспомощную. Бедняжка даже не кричала, понимая тщетность любых призывов на помощь.

Я разрядил один из револьверов в спины насильников, не давая им ни малейшего шанса на спасение. Девушку немного забрызгало кровью, она застыла, не в силах пошевелиться от ужаса.

Ничего, придет в себя и, если повезет, найдет безопасное укрытие. Я сделал, что мог. Сунув ей в руки второй револьвер и кивнув на прощанье, я продолжил свой путь и вскоре добрался до Департамента.

Здесь дела обстояли даже хуже, чем в других местах. Дом, находившийся за высокой металлической оградой в некотором отдалении от дороги, в этот день многократно атаковали. Это было видно сразу: двери и окна выбиты, на некогда чистых стенах многочисленные выбоины от пуль. Барон-капитан всегда рьяно следил за чистотой и презентабельностью здания, считая его лицом полиции, к слову, так же требовательно он относился и к внешнему виду полицейских, безжалостно штрафуя всех, кто пренебрегал уставом. Судя по всему, Департаменту пришлось пережить сегодня несколько настоящих штурмов. Но теперь перед зданием не было ни души. Атакующие либо добились своей цели и захватили Департамент, либо же их что-то спугнуло, заставив отступить.

Во всем здании горело только одно окно на втором этаже, все остальные окна были темны и безжизненны.

Я из своего укрытия еще раз осмотрел Департамент и улицу, а потом решился и быстро перебежал дорогу, оказавшись рядом с выбитыми воротами. Никто не открыл по мне огонь, никто не выскочил навстречу. Меня тут не ждали. Заглянув в будку охраны, я нашел там мертвого постового. Бедолага — молодой парень, немногим старше той девчушки, которую я только что спас. Убит выстрелом в упор.

Посыпанная гравием аллея привела меня к зданию Департамента. По дороге я нашел еще несколько трупов полицейских в форме, но ни одного из семеновских. При ближайшем рассмотрении следов от пуль на стенах оказалось еще больше. Департамент яростно обстреливали из крупного калибра — работа «страусов».

Я осторожно заглянул в приемный холл. Никого, но все вокруг перевернуто, бумаги раскиданы. Барон-капитана удар бы хватил при виде подобного беспорядка.

Интерьер Департамента больше напоминал театр, нежели полицейское управление. Мраморные полы, широкие лестницы на второй этаж по обеим сторонам холла, тяжелые портьеры, огромная хрустальная люстра — Мартынов любил роскошь и терпеть не мог безвкусицу. На втором этаже находились многочисленные кабинеты, допросные и служебные помещения. «Дело прежде всего!» — любил повторять барон-капитан, работающий обычно по восемнадцать часов в сутки. Арестантская находилась в подвале, но я туда не пошел.

Держа в руке «дырокол» и готовый немедленно стрелять на поражение в случае необходимости, я направился к одной из лестниц. Несмотря на то что в здании было пусто, освещенное окно второго этажа не давало мне покоя. Насколько я помнил расположение помещений, свет горел в личном кабинете Мартынова. Уж не призрак ли барон-капитана решил наведаться в последний раз на место службы?

Я крался по зданию, стараясь издавать как можно меньше шума. Главное, не наступить на битое стекло. Пока что мне удавалось двигаться тихо, практически бесшумно, насколько это вообще возможно.

Широкую лестницу, ведущую на второй этаж, я преодолел стремительным рывком — самое опасное место, полностью просматриваемое со второго яруса. Или мне опять повезло, или в Департаменте и правда никого не осталось, но по мне не стреляли.

Второй этаж встретил меня теми же пустотой и хаосом, как и первый. Вот только тут я нашел защитников Департамента. Точнее, то, что от них осталось. Трупы повсюду. Я видел знакомые лица. И заслуженных полицейских, за долгие годы заработавших множество наград, и новичков, едва успевших окончить школы-резервы полиции, но сегодняшний день всех уравнял между собой. Они отбивались до последнего и остались тут навсегда.

Когда до двери кабинета Мартынова оставалось совсем недалеко и я, прячась за одной из массивных колонн, уже видел слегка приоткрытые створки, мне в голову внезапно пришла идея.

Переговорник — техническое чудо нашего времени — лежал у меня в кармане, а еще одно стационарное устройство всегда находилось в кабинете барон-капитана. Все, что мне оставалось, — дать позывной на нужной волне.

Знакомое дребезжание я прекрасно услышал со своего места за колонной. Переговорник Мартынова, насколько я знал, стоял на рабочем столе, поэтому мне оставалось только дождаться, ответит ли кто-нибудь на мой вызов.

Аппарат звонил долго, почти минуту, но никто не подходил. Я не терял надежды, продолжая ждать.

Наконец кто-то ответил на вызов, переговорник затих, и воцарилась полная тишина. Я прижал мембрану к уху, но, кроме обычных сторонних хрипов, ничего не услышал. Ответивший не спешил представляться, оставив эту прерогативу мне.

Но я и не собирался вести с ним беседу. Главное я знал. Тот, кто находился в кабинете Мартынова, сейчас стоит у его стола, и все его внимание сосредоточено на аппарате.

Был бы я верующим, перекрестился бы, а так только три раза глубоко вздохнул и, собравшись с силами, подбежал к кабинету и, держа «дырокол» наготове, пинком отворил двери.

Вульф выполнил свой долг до конца. Он не ошибся, в кабинете Мартынова у стационарного переговорника вполоборота ко мне стоял Семенов и прислушивался к шумам в аппарате.

Рядом с ним на столе лежал револьвер и еще один «дырокол» — такой же, как у меня.

Семенов резко повернулся к двери, отбросил трубку переговорника и дернулся за оружием, но я держал его на прицеле, и многолетний опыт сыщика подсказал ему, что лучше не рисковать. Семенов демонстративно поднял руки.

— Бреннер, ты?

— А кого ты ожидал увидеть, короля Хаванны?

— Тебя ищет вся полиция города! Приказано стрелять на поражение при обнаружении.

— Полиция? — переспросил я. — А разве кто-то уцелел, кроме тебя? Ты ведь предал всех…

— Ты уже труп, Бреннер! Ты мертв!

— Мертв, — согласился я, вспомнив остекленевшие глаза близняшек.

— Только я могу тебя спасти. Сдайся прямо сейчас, и я гарантирую тебе жизнь.

— Это ведь ты их убил, ты знаешь это?

— О ком ты? — Семенов недоуменно повел усом. — Тут шел бой. Я уцелел, это правда, но благодаря случайности.

— Ты убил моих девочек, — терпеливо пояснил я. — Пусть не своими руками, но ты виновен. Ты убил своих товарищей, ты предал их, спасая свою жизнь. Ты убил барон-капитана. У меня нет доказательств, но это сделал ты, я знаю. Ты не предупредил императора — и тем самым убил его. Ты убил Жукова и Вульфа, агентов Девятого делопроизводства. Кого ты еще убил, сознайся перед смертью?

— Я никого не убивал. Бреннер, приди в себя!

Семенов, не опуская рук, шагнул ко мне, но я навел ствол «дырокола» на его голову, и бравый риттер поневоле остановился, стараясь не провоцировать меня лишний раз.

— Сколько тебе заплатили за предательство? В какую сумму ты оценил жизнь Мартынова? А жизнь императора?

— Бреннер, мы давно знакомы. Хочешь начистоту? Изволь. Ты знаешь, я — патриот! Я ничего не делаю просто так. Наша страна катилась в пропасть, я должен был попытаться все исправить…

— И поэтому ты предал всех? — Я прервал его на полуслове. Не хотелось слушать разглагольствования, вся суть которых сводилась к тому, что страну надо спасать. Нашу страну пытались спасти сотни раз, делая в итоге только хуже. Нет уж, позвольте нам идти своим путем. А хотите помочь, избавьте нас от своего присутствия и участия. — Я знаю, ты работаешь на «Механикс». На какие вещи ты закрывал глаза последние годы? Сколько преступлений скопилось на твоей совести?

Семенов молчал, задумчиво поглядывая на меня. Он — тертый калач, так запросто сведения из него не вытащить, если сам не захочет рассказать, тут даже пытки не помогут, хотя на них все равно не было времени, да и не стал бы я марать руки.

Одна мысль внезапно пришла мне в голову. Я даже удивился, как не додумался до этого раньше. И я был уверен в своей правоте как никогда.

— Ты ведь знал о Жорике? — Я говорил и внимательно смотрел в лицо того, кого еще недавно считал своим другом. — Ты знал о похищенных детях. Ты знал, что он делает с ними! Ты все знал и ничего не делал?!

— Так надо было, Бреннер. Дагеротипист являлся важным связующим звеном. Мы следили за ним. Мы не хотели допустить, чтобы чужаки победили, мы старались предотвратить большее зло…

Он говорил и говорил, стараясь доказать свою правоту, убедить, переманить на свою сторону. Но я больше не слушал. Я просто вспоминал. Вспоминал снимки убитых детей, найденные в секретной комнате маниака, вспоминал сестер Ольшанских, вспоминал барон-капитана Мартынова — умного, честного и порядочного человека, вспоминал то, что творилось сегодня в городе, вспоминал девочку Анни, потерявшую на площади маму, я вспоминал всех.

Потом он взмахнул рукой, а в ней оказался револьвер. Заговорил он меня, заставил отвлечься, уйти на несколько мгновений в свои мысли.

Но еще быстрее, чем Семенов спустил курок, из угла комнаты мелькнула стремительная тень. Вилли, котенок, подобранный сестрами и оставленный мной на временное попечение дежурного Департамента, до этого момента незаметно сидел под столом. Он быстрее пули пролетел разделяющее нас расстояние и вцепился в руку Семенову, повиснув на ней всем своим крупным телом, раздирая мясо до костей острыми как бритва когтями.

Риттер все же успел нажать на спусковой крючок, но кот сбил прицел, и пуля ушла далеко влево. Ударом кулака Семенов сбросил Вилли на пол и прицелился теперь уже в него, позабыв обо мне.

Я выстрелил в риттера. Я стрелял снова и снова. И даже убедившись, что он мертв, я продолжал стрелять.

Негромкое дребезжание переговорника заставило меня остановиться. Но заработал не аппарат на столе, а мой личный переговорник, который я сунул в карман перед тем, как вломиться в кабинет.

— Слушаю, — безразлично сказал я в устройство.

— Кира! — раздался взволнованный голос Грэга. Слышно его было едва-едва. — Наконец-то ты ответил! Я нашел его, слышишь, нашел!

— Кого ты нашел? Возвращайся домой, тебя жена ждет, волнуется.

— Ты что, не понимаешь? — удивился репортер. — Я нашел его, вычислил!

— Да о ком ты?

Кот подошел и с урчанием потерся о мои ноги. Я ласково почесал его за ухом.

— О чудовище, за которым мы охотимся. О том, которое жило в теле дагеротиписта и сбежало после его смерти. Это было чертовски трудно, но я нашел его, я сумел!

— Подселенец? Ты говоришь о подселенце? — взволновался я.

— Наконец-то сообразил. — Даже теперь Грэг не мог отказаться от привычного ехидства. — Я далеко, мне пришлось уехать из города, чтобы собрать информацию. Никак не успею помочь. Придется тебе самому…

— Справлюсь, — отрезал я. — Один раз я убил эту тварь, убью и во второй. Где мне его найти?

Грэг успел ответить:

— Они прячут его в соборе. Будь осторожен!..

А потом разговор прервался.

Собор — до сегодняшнего дня самое величественное сооружение Фридрихсграда — располагался прямо за центральной площадью. К нему-то и направлялся в полдень император, дабы поклониться святым мощам, но так и не добрался до цели.

Много лет прошло с тех пор, как при Петре Ольденбургском родилась великая империя Руссо-Пруссия. Примерно в те годы была проведена и самая масштабная церковная реформа за все время существования образовавшегося конгломерата. Петр — сторонник всего прусского — в то же время не хотел терять поддержку своих православных подданных и первым указом объединил все три ветви христианской церкви в одну-единственную. Теперь, будь ты католиком, протестантом или православным, ты принадлежал к Единой христианской церкви, зримым символом которой и стали соборы — массивные грозные сооружения, отличавшиеся при этом невероятной красотой и изяществом исполнения. Соборы возводили не во всех крупных городах, собор нужно было заслужить, и именно его наличие говорило об особом, привилегированном статусе города.

Говорят, что первый выстроенный собор вынужденно примирил между собой противников Единой церкви, поразив всех своими невероятными масштабами, архитектурным исполнением и бережным уважением к представителям каждой из ветвей христианства. Может быть, даже не столько сам собор примирил три ветви, сколько введенный Петром единый церковный налог, разделенный, согласно закону, на три равные части, которые контролировались выборным церковным советом каждого городского собора, а тот, в свою очередь, возглавлял архиепископ, назначаемый лично патриархом.

Разумеется, внешнее примирение сторон вовсе не означало конец внутренним интригам и постоянным попыткам стать первым, но такие мелочи Петра не интересовали. Он, казавшийся поначалу слабым и безвольным политиком, практически потерявшим государство, внезапно сверг прусского короля, отправив его в вечное заточение, и стал единственным властителем на всей огромной территории новообразованной империи. Все это он проделал уже на третьем году правления, и не без помощи своей супруги — будущей императрицы Екатерины, верой и правдой служившей венценосному супругу до конца его дней, а позже перенявшей бразды правления и еще более упрочившей славу Руссо-Пруссии.

Городской собор, как сердце церкви, требовал защиты от внешней угрозы и обладал собственной армией, состоявшей из солдат-монахов, прошедших некогда воинскую службу и хорошо себя зарекомендовавших в служении. Монахи подчинялись исключительно церковному руководству, даже император не имел права им приказывать. Он мог только ограничить численность солдат-монахов до двухсот человек на каждый из соборов.

Темные сутаны монахов сложно было бы не заметить, но сегодня я за весь день не встретил ни одного из них, фридрихсградские монахи в столкновениях никоим образом не участвовали. Они не перешли на сторону революционеров Серафимова, но и не поддержали императорские войска. Церковь, как обычно в сложных ситуациях, держала строгий нейтралитет. Может, поэтому я и недолюбливал церковников, считая, что они совершенно лишняя, ненужная составляющая современного общества, атавизм, от которого давно пора избавиться. Прогресс — вот та сила, которая движет мир вперед в наше время.

Грэг не уточнил, в какой части огромного комплекса собора мне искать подселенца, наверное, он и сам этого не знал. Если монахи по неким своим причинам укрыли тварь в своих чертогах, то мне ни за что не отыскать его там без посторонней помощи.

Я не мог представить себе, с какой целью они пошли на подобный шаг. Мне казалось, что лучше всего сразу переговорить с кардиналом, но я не был уверен, что меня допустят до его персоны.

Для начала следовало проникнуть внутрь собора, что также представлялось делом нелегким. Наверняка в свете сегодняшних событий все ходы-выходы давно перекрыты и контролируются вооруженными монахами. Когда необходимо, собор превращался в настоящую крепость.

Если же меня откажутся пропустить внутрь, то я прибегну к запасному плану — вернусь за химмельштоком и проникну в комплекс по воздуху. Вот только сейчас я не хотел терять время, вновь пробираясь через город до явочного дома Серафимова. Полицейский Департамент находился в двух шагах от собора, и я не сомневался, что найду способ попасть к его высокопреосвященству и более простым путем.

Основную надежду я возлагал на бумагу, подписанную великим князем, которая столько раз выручала меня за эти дни. Она все еще лежала в моем внутреннем кармане и ничуть не пострадала во всех передрягах, разве что слегка помялась и испачкалась, но свою функцию универсального пропуска вполне могла выполнить и сейчас.

Моего спасителя — кота Вилли — я временно оставил в Департаменте, клятвенно пообещав самому себе забрать его позже, если останусь жив. Вилли — единственное, что связывало меня теперь с близняшками. И терять эту живую ниточку я не хотел. Котенок не протестовал, согласившись подождать, сколько потребуется. По крайней мере, я так оценил его мерное, как мотор мехвагена, урчание. Пройдясь по кабинетам, я нашел и колбасу, и хлеб, и даже початую бутылку молока, которое тут же вылил в первую попавшуюся свободную тарелку и поставил на пол, — голодать Вилли в ожидании моего возвращения не придется.

Котенок вежливо проводил меня до самого выхода из Департамента и важно, как хозяин, отправился обратно.

Мой же вечер только начинался.

До собора я добрался без приключений. Ночь, вступившая в свои права, помогала мне передвигаться по городу скрытно, не привлекая ничьего внимания. Да и перестрелка поутихла, хотя одиночные выстрелы время от времени доносились до моего слуха.

Оставшиеся в живых анархисты-революционеры разводили огонь в жестяных бочках, выкатывая их на середину мостовых, и время от времени без всякой цели палили в воздух. Случайных любителей побродить по ночам сегодня не было. Поймать шальную пулю никто не хотел, и даже преступники предпочли пересидеть смутные времена в воровских притонах — там спокойнее будет…

Ничего, скоро в город прибудут полки и разгонят весь этот сброд. Я был уверен, что Костас удержит власть. Он уже вызвал подкрепление, и теперь ему оставалось только дождаться, пока оно явится. Настоящей народной поддержкой Серафимов не обладал, а те, кого он сумел подкупить, разбегутся при первой серьезной угрозе. К тому же лидер революции мертв, а его преемники, если таковые существовали, никак о себе не заявили.

Главное сейчас — проявить твердость и не дать заразе распространиться по стране. Костас мог действовать по-разному: осторожно и умно решить проблемы, обходясь без лишней крови, или использовать силу как основное оружие. От его сегодняшнего выбора зависела, по сути, вся будущая политика империи.

Я вышел из узкого проулка, миновал несколько дворов и выбрался прямиком к высокой кирпичной стене, отделяющей парковую территорию собора от города. Чуть пригибаясь, хотя разглядеть меня в такой тьме не смог бы, пожалуй, никто, я пробежал вдоль стены, и минут через десять достиг наконец арки ворот, не запертых даже в такой тяжелый для города день.

Фридрихсградский собор открылся передо мной во всей своей красе. Величественный, неповторимый, могучий. Его строители превосходно выполнили свою задачу — одного взгляда на это фантастическое сооружение хватало, чтобы оценить весь размах замысла, талант архитектора и проникнуться размышлениями о сущности мироздания. Слишком уж ничтожным казался человек на фоне подобного шедевра. Слишком мелким, беспомощным и никому не нужным.

В парке я монахов не заметил. Все равно охранять столь большую территорию малыми силами невозможно, они должны собраться в самом соборе, чтобы защитить его в случае атаки со стороны мятежников. Но уличному отребью пока было не до церкви и ее служителей. Я шел, не опасаясь быть схваченным.

Я не ошибся. Не успел я приблизиться к главному входу в собор, как откуда-то сбоку мне наперерез вышли пятеро монахов, одетых в обычные черные сутаны, но с ружьями в руках, направленными прямо на меня. Один из них держал факел, дававший достаточно света, чтобы не промахнуться при стрельбе.

— Шел бы ты отсюда, мил-человек. Сегодня неподходящее время для посещения собора, — обратился ко мне один из братьев, выделявшийся среди остальных выдающимся ростом и огромным брюхом.

— А разве бог не рад своим чадам в любое время дня и ночи? — полюбопытствовал я, впрочем не пытаясь задираться.

— Господь великий, может, и рад, — ответил монах и перекрестился, — да мы — не он.

— А разве не говорите вы от имени его? — удивился я.

— Нет, мы обычные монахи. От его имени говорить могут лишь избранные, — пояснил он и добавил: — Так что ступай, откуда пришел. Не заставляй применять силу.

Мне надоели эти препирательства, и я достал бумагу.

Толстый монах внимательно изучил документ, а потом недоуменно пожал плечами.

— И что с того? Мирские указы нас не касаются.

— Дело серьезное, государственной важности, — напирал я. — Мне бы поговорить с кардиналом! Поверьте, вопрос этот не терпит отлагательства. Думаете, стал бы я в такую ночь по пустякам бегать?

Монах задумался, чуть опустив ружье. Мнением братьев он пренебрег, даже не подумав с ними посоветоваться. Привык, видно, сам решать подобные вопросы.

— Ладно, поговоришь для начала с отцом Климентом, а там уж как он решит…

Климент так Климент, мне было все равно. Лишь бы для начала попасть внутрь собора.

Монахи посовещались между собой и разделились. Трое остались сторожить ворота, а толстяк и еще один монах повели меня к секретному, как пояснили мне, ходу, расположенному несколько в стороне от главного входа. Наверное, они решили, что доверенному лицу великого князя можно узнать и некоторые внутренние церковные секреты. Или же выпускать меня из собора попросту никто не собирался. А может, о существовании хода знали все, кроме меня, и тайны из него никто не делал.

В любом случае уже через несколько минут мы шли пыльными, едва освещенными коридорами храма. Толстый монах впереди, затем я, а прямо за мной по пятам, чуть не дыша в затылок, топал второй монах. Меня не обыскивали, так что при желании я мог убить их за пару секунд. А мощности «дырокола» хватило бы, чтобы разнести тут все по кирпичикам. Но меня интересовал только подселенец.

Встреченные нами монахи удивленно поглядывали на меня, но не осмеливались задавать вопросы, лишь жались к стенам, пропуская нашу процессию.

Наконец толстый монах остановился у одной из дверей, негромко постучал и, получив приглашение войти, тут же потянул ручку на себя.

Из-за стола нам навстречу поднялся человек лет сорока — сорока пяти, облаченный в столь же простую черную сутану, как и остальные монахи, но видно было, что он обладает большей властью и способен принимать решения.

— Отец Климент, — негромко забасил толстяк, — тут посланник от великого князя. Хочет поговорить с кем-то из святых отцов. Я и привел его к вам.

Климент окинул меня быстрым цепким взглядом и тут же составил собственное мнение о моей скромной персоне.

— Правильно сделал, брат Агат. Проходите, сударь, присаживайтесь вот на этот стул. А вы, братья, ступайте себе. Дальше я сам.

— Мы его не проверили… — начал протестовать толстяк Агат, но Климент прервал его повелительным взмахом руки.

— Ничего. Думаю, посланник князя не причинит вреда скромному слуге Господа.

— Не причиню, — согласился я, и моим проводникам ничего не оставалось, как покинуть комнату, но я еще некоторое время слышал их удаляющиеся шаги в коридоре.

Дождавшись, пока монахи отойдут на достаточное расстояние и на всякий случай выглянув в коридор, чтобы убедиться, что тот пуст, Климент обратился ко мне:

— Как вас зовут, сын мой, и зачем вы явились ко мне в этот тяжелый для города день?

— Кирилл Бенедиктович Бреннер, — по-военному четко кивнул я, — частный сыщик. Лицензия за номером семьсот восемнадцать дробь два. Часы работы ненормированные.

— Что часы ненормированные, это я вижу, — улыбнулся Климент. — Рассказывайте!

— Мне, собственно, хотелось бы встретиться с его высокопреосвященством. У меня к нему дело.

— Не думаю, что он примет вас в такой час без особой рекомендации. В иное время письмо князя открыло бы перед вами двери, но не сегодня. Но необходимую рекомендацию как раз могу дать я, если поверю, что дело стоящее и не терпит отлагательств.

Теперь настал мой черед оценивающе осматривать Климента. Что ж, я остался доволен тем, что увидел: среднего роста, но вполне крепок и плечист, возможно, бывший военный, глаза умные, внимательные, волосы уже тронула седина, тонкий шрам на кисти правой руки.

— Хорошо, — кивнул я, — вы услышите эту историю. Только прошу, ничему не удивляйтесь и дослушайте до конца. А там уже решайте, гнать ли меня в шею или поверить!

— Договорились, сын мой, — пообещал монах.

И я рассказал ему все, что случилось со мной за эти злосчастные дни. Все, от начала до конца, почти ничего не утаивая и не оставляя про запас, разве что о бюро профессора Зоммера я не упомянул ни словом. Говорил я коротко, сухо, по существу, стараясь не терять драгоценных минут, но в процессе несколько увлекся, и рассказ мой обрел достаточное количество подробностей и мелких деталей, чтобы убедить в его правдивости любого непредвзятого слушателя.

По лицу Климента невозможно было прочитать, верит он мне или нет. Святой отец молчал, даже сопутствующие вопросы не задавал, и только слушал и слушал, а я говорил и говорил, стараясь не забыть ничего: поиски убийцы, дагеротипист, воскрешение мертвеца, подселенец, стрелки, Костас, дирижабль, «страусы» и «дырокол», Серафимов и Кречетов, император и великий князь, революция, Семенов и, наконец, мои несчастные девочки. Я не забыл никого и ничего.

Потом я закончил свою исповедь и чуть откинулся на жесткую спинку стула, переводя дыхание. Климент смотрел на меня задумчиво, потом резко поднялся и сказал:

— Я верю вам, сын мой. Более того, кажется, я знаю, где именно находится сейчас то существо, кое вы именуете подселенцем. Вот только опасаюсь, что знание это принесет сплошные беды вам… и мне…

Я тоже вскочил на ноги, готовый к чему угодно, но завершение фразы Климента мне совершенно не понравилось.

— Что вы имеете в виду?

— Думаю, вы правы, сын мой, тварь дьявольская здесь, в соборе. Уже несколько дней как ее доставили.

— Почему вы в этом так уверены?

— Я видел, как ее привезли, только не понял сути происходящего. Теперь же вы своим рассказом раскрыли мне глаза. — Не прекращая говорить, отец Климент открыл один из ящиков стола и достал оттуда револьвер. — Может понадобиться, — ответил он на мой удивленный взгляд и сунул оружие в карман сутаны.

— Даже так?

— Именно, сын мой, именно… — Монах обошел стол, приблизился ко мне и внезапно перекрестил единым знаком слева направо.

Я не противился, сейчас не помешает даже подобное суеверие, но ни в какую божественную помощь я не верил, только в свои силы, и надеялся, что их хватит сегодня.

— Только один человек в стенах нашего собора сумеет достоверно ответить на все твои вопросы, сын мой. И только этот человек обладает достаточной властью, чтобы принимать решения такого уровня и спрятать здесь подобное существо.

— И этот человек?.. — начал догадываться я.

— Вы выбрали правильную цель. Нам нужен именно он, его высокопреосвященство Дунстан, кардинал Фридрихсградский.

Прежде чем выйти из комнаты, монах выдал мне видавшую виды сутану, «дабы не выделяться среди братьев».

И вновь коридоры, некоторые совсем узкие, другие — широкие, выводящие к анфиладе комнат. Комплекс собора был огромен и занимал несколько кварталов. Климент, прекрасно знавший все здешние ходы-выходы, уверенно вел меня вперед.

И вдруг, неожиданно для меня, мы оказались в храме — основной части собора. Центральный неф мы пересекли не останавливаясь. Внутреннее убранство просто поражало. Я бывал тут и прежде, как и всякий житель Фридрихсграда, не лишенный тяги к прекрасному, но сегодня мне все здесь показалось еще более величественным и возвышенным, чем обычно. Неоготическая архитектура центрального нефа, сейчас озаренная мрачным светом факелов, переходила в средневековую часть, почти незаметную на фоне черных окон. Я знал, что высота главного нефа достигает ста пятидесяти метров, боковые башни — вполовину ниже, но, учитывая, что комплекс находится на естественной возвышенности, виден он из любой точки города. Сорок колонн стояли по всему внутреннему периметру храма, разделяя галерею второго этажа, украшенную бюстами императоров и императриц, зодчих и строителей храма, патриархов, архиепископов и других значимых персон.

Отца Климента красота в эту минуту не интересовала. Он быстро провел меня за алтарь, где находился выход в южные коридоры, а там уж рукой подать и до южной башни, в которой располагались апартаменты кардинала.

Здесь охраны было с избытком, но отца Климента знали в лицо и пропускали без лишних расспросов, а я шел следом за ним, смиренно опустив голову в капюшоне и стараясь не привлекать к себе внимания.

Пока что подобная тактика действовала безупречно. Мы миновали внешнюю охрану башни и поднялись на несколько уровней. Отец Климент яростно сопел, преодолевая ступень за ступенью, я старался держаться рядом. И как это, интересно знать, кардинал в его весьма преклонные годы умудряется хаживать в свои покои и обратно по несколько раз на дню, если даже меня, вполне крепкого мужчину, восхождение после сотой ступени изрядно утомило.

— Почти на месте, — сообщил наконец монах. И тут же прояснил столь волновавший меня вопрос: — Есть подъемник, его высокопреосвященство им пользуется, но там охраны еще больше, не избежать лишних расспросов…

Я согласно кивнул. Что ж, ради этого можно перетерпеть и нудное восхождение.

— Эх, помоги нам Господь. — Климент быстро осенил себя единым знаком и пошел дальше. Я все так же держался за его спиной, пряча лицо под капюшоном, — ни дать ни взять один из местных братьев.

Мы прошли еще пару десятков ступеней и наткнулись на монахов-охранников, отказавшихся пропускать нас дальше, несмотря на все увещевания отца Климента. И только когда он в сотый раз пригрозил небесной карой и вновь заявил, что дело у нас срочное, важности неимоверной, один из монахов отправился на доклад к кардиналу. А через несколько минут вернулся и, недоверчиво поглядывая на нас, сказал, что нас готовы принять.

Он провел нас в приемную и велел обождать несколько минут, сам же скрылся за массивной дверью, ведущей в личный кабинет его высокопреосвященства. Мы даже не стали садиться и стоя ожидали, пока нас пригласят. Между собой мы с Климентом не перекинулись ни словом — незачем, и так все ясно.

Наконец монах вышел и жестом пригласил нас в кабинет. Сам он остался снаружи, только придержал створку, а когда мы вошли, мягко прикрыл двер за нашими спинами.

Кабинет кардинала Дунстана был устроен весьма аскетично. Все стены занимали книжные полки, сплошь заставленные увесистыми фолиантами. Массивный стол, покрытый зеленым сукном, занимал еще треть комнаты. У портьер стоял большой глобус, хотя, насколько я помнил, церковь до сих пор официально не признала, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца. Пара стульев и кушетка в углу довершали интерьер. Я заметил еще одну дверь. Скорее всего, она вела в опочивальню.

Кардинал сидел за столом и задумчиво глядел на нас. Был он совершенно седой и болезненно худой. Он показался мне весьма серьезным человеком, способным как принимать важные решения, так и воплощать их в жизнь.

— Представьтесь! — потребовал Дунстан первым делом. Я был уверен, что Климента он и так прекрасно помнил, судя по тому, что взгляд кардинала на нем не задержался.

— Отец Климент, старший ночной смены. А это господин Бреннер, частный сыщик. Он явился сюда по делу, не терпящему отлагательства.

— Докладывайте! — столь же отрывисто приказал кардинал и чуть прикрыл глаза.

«Как бы не заснул», — забеспокоился я, но тут Дунстан забарабанил пальцами по столу, поторапливая нас, и я понял, что слушает он внимательно.

Отец Климент коротко пересказал кардиналу мою историю, умудрившись не упустить ни одной важной детали повествования. Дунстан слушал молча, только все барабанил пальцами по столу.

— И вот вы пришли ко мне, — сказал наконец он, когда Климент закончил историю.

— Есть сведения, — осторожно ответил я, — что подселенца доставили в собор…

Признаться, я только сейчас сообразил, насколько рисковал, вот так запросто заявившись сюда. Что, если Грэг ошибся? Я ведь даже не успел выяснить источник его информированности. Но меня впустили, выслушали и не выгнали в шею. Значит, я пришел куда следует.

Дунстан пристально смотрел на меня, словно решая, как со мной поступить. Климент тоже молчал, посчитав свою миссию выполненной. Но я прекрасно помнил о револьвере, который он прихватил с собой. Вот только в кого он станет стрелять: в кардинала или в меня?..

— Вы знаете, что император убит сегодня днем? — спросил кардинал, глядя на меня в упор.

— Я даже знаю, кто его застрелил, — признался я. — Некто Кречетов. Бывший императорский офицер, ныне — агент компании «Механикс», за которой стоят неизвестные мне силы.

Дунстан удивленно вскинул правую бровь.

— Даже так? Что ж, тем лучше… — непонятно проговорил он, а затем добавил уже громче: — Войдите!

Дверь, та самая, что, по моему представлению, вела в опочивальню, приоткрылась, и в комнату вошел тот, о ком я только что говорил — Дитмар Васильевич Кречетов, подпольная кличка Ястреб, агент «Механикс» и убийца императора. Признаться, такого я не ожидал и замер, не зная, то ли уже стрелять, то ли погодить минуту и выслушать объяснения.

— Какая встреча, — широко улыбнулся Кречетов. — Искренне рад, Бреннер, что вы уцелели во всех передрягах.

Я уже пришел в себя и вытащил «дырокол». С Кречетовым нужно держать ухо востро. Его я тоже винил в гибели близняшек и планировал предъявить счет к оплате.

— Ну-ну, это лишнее. — Кречетов уселся на один из стульев и, закинув ногу на ногу, закурил сигарету. Кардинал не выказывал ни малейшего удивления развязными манерами бывшего офицера.

— Присядьте и вы, господа, — предложил Дунстан. — Касательно вас, Кирилл Бенедиктович, я уже изрядно наслышан, а вот вы, отец Климент, можете быть свободны. Это дело вне вашей компетенции.

— Нет уж, — упрямо ответил монах, — если позволите, я предпочту остаться.

Кардинал пожал плечами.

— Я мог бы настоять. Но зачем? Раз уж вы так хотите влезть с головой в эту историю, пожалуйста. Но потом не жалуйтесь и не говорите, что я не предлагал вам уйти, когда еще было можно.

Климент демонстративно сел на свободный стул. Мне даже показалось, что монах с удовольствием закурил бы и сам, но просить сигарету у Кречетова не стал. Я же остался на ногах, единственный из всех. Оружие я тоже прятать не спешил, решив, что отныне никому больше на слово не поверю. А значит, пока каждый из здесь присутствующих, за исключением разве что отца Климента, не докажет свою невиновность, я считаю их преступниками, причем из тех, для которых наказание может быть только одно — смерть.

— Ваше право, — правильно понял меня Дунстан, — можете стоять, сколько пожелаете. Главное, слушайте! Теперь позвольте представить вас друг другу.

— Мы уже знакомы, — не понял я.

— Не совсем, — улыбнулся кардинал. — Дело в том, что, помимо всего прочего, господин Кречетов — агент церкви. Наш агент. Кажется, на вашем профессиональном жаргоне это называется «двойной игрой»? Или даже тройной? Дитмар Васильевич, расскажите Кириллу Бенедиктовичу, на кого вы еще работаете.

— О! — еще более широко, чем кардинал, заулыбался Кречетов, выпуская в воздух порцию ароматного дыма. — Заказчиков у меня много. Первый, но не самый основной — известная вам компания «Механикс», наделившая меня весьма значительными полномочиями, среди них значилась и доставка особых гальванических ванн, представляющих собой сверхсекретные устройства для воспроизведения человеческих копий — тех самых дубликатов, с которыми вы уже успели познакомиться. К сожалению, в «Механикс» не полностью доверяли мне, несмотря на долгое наше сотрудничество. Поэтому для контроля назначили кого-то другого, неизвестного мне человека, гораздо более сильно законспирированного, чем я предполагал…

— Знаю, — довольно грубо прервал его я. — Это был Семенов. К сожалению, он уже мертв.

— Даже так? — удивился Кречетов. — Сам Семенов, бравый риттер, правая рука барон-капитана. Чем же они его купили, хотел бы я знать… Ну да уже не важно… Итак, продолжим. Вторым по счету, но не по значимости, был господин Серафимов, решивший, что я работаю исключительно ради его интересов. Что ж, в этом он ошибался.

— А разве вы не застрелили императора? — криво усмехнулся я.

— Застрелил, — легко согласился Кречетов, — но совершенно по другим мотивам. Понимаете, однажды мы с ним разошлись во взглядах на будущее нашей страны. Его методы показались мне… скажем так, неправильными. Но долгое время я ничего не мог с этим поделать. А потом стало поздно, и единственный способ хоть что-то исправить был до банальности примитивным — убийство. Поэтому я застрелил его сегодня, точнее, уже вчера — боже, какой длинный день! — без всяких угрызений совести. Но, к сожалению, немного опоздал. Процесс уже начался, и обратить его вспять не удалось. Боюсь, что в итоге все стало даже хуже, чем я планировал. Эти цветные энергокупола… вы знаете, что это такое?

— Да, Костас назвал их посольствами других миров.

— Понимаете, что случилось? Я не хотел допустить прихода одних чужаков к нам, считая, что еще рано, мы не готовы и не справимся, что нас подомнут под себя, а в итоге уничтожат или поработят. Так вот, стараясь избежать появления одних, я привел взамен четверых других.

Я не знал, что на это ответить. Встретив живьем подселенца, а позже побывав, пусть недолго, в его родном мире, я стал с опаской относиться ко всему чужому. А тут, прав Кречетов, сразу четыре посольства, четыре дорожки к чужим мирам, и никто не знает, куда они в итоге приведут.

— И наконец, главный мой работодатель — его высокопреосвященство. Именно он благословил меня на дальнюю дорогу. Именно ему я отчитывался. И только ему служил.

— Дело в том, — пояснил кардинал, — что Дитмар Васильевич пришел ко мне однажды в трудный для себя час. Пришел, чтобы исповедаться, но взамен получил новую цель в жизни. А человек без цели — это, как известно, только полчеловека. Ведь сам смысл существования — служение. Иначе теряется вкус к жизни, пропадает искра божья, и жизнь угасает. Кто-то служит Богу, другие — себе, а Дитмар Васильевич служит Родине.

Вступать в теологические споры я не собирался, но не мог не заметить:

— А убийство Карла Александровича вы тоже одобрили заранее, ваше высокопреосвященство? Или это был неудачный экспромт слуги?

— Поймите, Кирилл Бенедиктович, — мягко сказал Дунстан, — иногда светская власть берет на себя слишком много. И только церковь может стать той самой организацией, которая остановит правителя на гибельном для страны пути. А жизнь одного человека — ничто по сравнению с судьбой империи. Вот Дитмар Васильевич упомянул о дубликатах — копиях человека, которых выращивают искусственно. Это ли не грех?

— Насколько я знаю, дубликаты — вотчина «Механикс», а наш бедный император, мир его праху, не имел к ним никакого отношения.

— А как вы думаете, заинтересовался бы он этой технологией, попади она в его руки? И не воспользовался бы ею, чтобы создать армию солдат? А ведь создание человека — это прерогатива одного лишь Господа нашего, и никого более. В «Механикс» знали, чем заинтересовать Карла. Дубликаты были своего рода приманкой для того, чтобы вступить с ним в диалог. А дальше было бы больше. И гораздо больше, поверьте. Хотя Дитмару Васильевичу так и не удалось выяснить, с кем именно сотрудничала Организация — так они себя называют, — но совершенно очевидно, что за ней стоял кто-то из новых чужаков, и вовсе не «подселенцы». Технологии разнятся коренным образом. Возможно, кое-кто из тех, кто прячется сейчас в посольствах, уже давно нашел ход в наш мир и потихоньку подготавливал себе плацдарм для будущих операций. К счастью, инициализация прошла совсем не так, как было задумано. Все посольства появились сразу, и все у нас, во Фридрихсграде. Поверьте, скоро именно наш город станет столицей империи. Да что там, всего мира. Такой шанс нельзя упускать!

— Вы только что говорили, что чужаки — это зло. Вы сами себе противоречите.

— Молодой человек, если вы не можете остановить процесс, возглавьте его. Нам предстоят трудные дни, но именно церковь — единственная структура, способная в столь сложный момент руководить происходящим, направлять и подсказывать, помогать.

— Чьими же руками?

— Руками князя, если он останется жив, руками его сына, вашими руками, наконец! Поймите, сейчас решается будущее страны, и ни один истинный патриот не может оставаться в стороне. Если мы упустим момент, нас опередят другие, и тогда все, конец…

Кардинал говорил яростно, веря в свои слова и передавая свою убежденность остальным. Но у меня было столько вопросов, что я слушал его скептически.

— А вы знаете, что Костас — не совсем человек?

— Знаем. И это даже хорошо. У нас появляется возможность если не завербовать себе агента чужаков, то как минимум изучить их психологию, их повадки.

— Не боитесь так высоко пускать подселенцев? Если великий князь выживет, то Костас станет вторым лицом империи… а если скончается, то первым!

— Поверьте, Кирилл Бенедиктович, мы сможем его контролировать. Явного зла он не причинит. В нем больше человеческого, чем чужеродного. Он сумел взять свой разум под контроль.

Тут я был с ним не согласен. Сидя в башне, невозможно видеть все, даже если весь город у тебя как на ладони. Кардинал не был на дирижабле «Возрождение», не видел каюту с мертвыми людьми, убитыми с невероятной злобой и ненавистью, и при этом безо всякой особой необходимости. Кардинал не видел мир чужаков с его непонятной иерархией и прочими странностями. Пусть Костас и сумел обуздать в себе чужака, но кто мог дать гарантию, что рано или поздно тот вновь не вырвется на свободу? Нет, кардинал рассуждал, как теоретик, а тут нужен трезвый взгляд практика, видевшего все своими глазами, только так можно было понять, как поступить правильно.

Дунстан понял мои сомнения:

— Вы мне не верите? Думаете, я могу лишь кидаться громкими словами, сидя в кресле? Что ж, я покажу вам кое-что. Следуйте за мной…

Кардинал тяжело поднялся на ноги и сейчас уже не выглядел таким крепким, как мне показалось вначале, скорее, старым и больным человеком, взвалившим на свои плечи непосильную ношу. Я бы даже пожалел его, если бы не ненавидел всей душой, как и Кречетова, как и всех напрямую или косвенно причастных к гибели близняшек. Прощать я не собирался никого.

Мы прошли в опочивальню. Кардинал шел первым, следом — мы с Ястребом, замыкал шествие отец Климент, который за весь разговор не произнес ни слова и уже, возможно, жалел в глубине души, что не послушался совета и остался в кабинете. Но пути назад не существовало.

Спальня кардинала была обставлена столь же просто, как и его кабинет. Кровать, шкаф, пара сундуков у стен. Дунстан прошел к дальней части комнаты, отодвинул одну из портьер в сторону и отпер скрытую за ней тайную дверь.

— Мы сегодня надолго попрощаемся с вами, Бреннер, — негромко обратился ко мне Кречетов, пока кардинал занимался с замком. — Я отбываю обратно в колонию. Данные по гальваническим ваннам переданы его высокопреосвященству, так же как и все прочие технологии, к коим я имел доступ. Несколько дубликатов схвачены и надежно упрятаны для исследований, как и чертежи механизмов. У церкви много друзей и добровольных помощников, среди них есть и люди ученые, те, кто движет науку вперед семимильными шагами. Не все здесь так догматично, как кажется на первый взгляд. Моя миссия выполнена, а теперь я получил новое задание. Так что не держите зла, может быть, еще увидимся. Кто знает… И мой вам совет, прислушайтесь к словам его высокопреосвященства. Прислушайтесь и сердцем, и разумом. Если он предложит работу, ни в коем случае не отказывайтесь. Убить вас не убьют, но вы сами пожалеете об упущенных возможностях. Ведь такая работа вам по плечу. Быть в курсе всех новостей, двигать империю вперед, стать одним из тех людей, кто вершит историю, — это ли не дело всей жизни, как считаете?..

Вступать с ним в беседу я не стал, хотя мне и показалось, что впервые за все время он говорит искренне.

За потайной дверью оказалась витая лестница, которая начиналась на этом этаже и вела наверх.

— Прошу, господа…

Кардинал с трудом начал подниматься по ступеням, Ястреб поддерживал его за локоть, мы с отцом Климентом теперь шли последними.

Вскоре мы оказались перед еще одной дверью.

— Вы сами все увидите… и поймете… — сказал Дунстан, поворачивая ключ в замке.

Потайная комната занимала собой весь верхний ярус башни. В одном из углов узкая винтовая лестница вела, видимо, на крышу. Бросив мимолетный взгляд вокруг, я сразу догадался, почему доступ в эту комнату имели лишь кардинал и самые приближенные его слуги.

В центре комнаты, на привинченных к стенам и потолку двенадцати толстых цепях висел прозрачный хрустальный гроб. В гробу виднелось несколько отверстий, чтобы тот, кто в нем находился, не задохнулся.

Подселенец.

— Это он, тот самый, — негромко сказал Дунстан.

Мой старый знакомый, живший прежде в теле дагеротиписта Жорика и сбежавший в неизвестном направлении.

Тварь бодрствовала и смотрела на нас. Сейчас, когда я мог разглядеть подселенца лучше, он показался мне еще более отвратительным и гнусным. Таким не место в нашем мире. Он был совершенно чужим. И такой же точно сидит в теле человека, собиравшегося надеть императорскую корону. Немыслимо!

— Я знал, знал, — горячо зашептал отец Климент, — это его доставили в башню несколько дней назад. Я дежурил тогда!..

— Готов ли ты, принявший постриг под именем Климент, дать новую клятву верности церкви своей? Готов ли пожертвовать жизнью своей, ежели случится подобная нужда? Готов ли хранить тайны, доверенные тебе?

— Готов, ваше высокопреосвященство, готов! — Монах упал на колени и принялся целовать протянутую Дунстаном руку. — Я услышал! Все, что делаете вы, делается во благо! Я не сомневаюсь ныне и смиренно прошу прощения…

— Оно тебе даровано. Отныне ты — мой личный помощник и порученец. Встань, отец Климент! И помни, наказание за предательство — смерть и вечные муки ада.

— Я буду это помнить…

Еще один мой временный союзник перешел на другую сторону. Впрочем, не мне обвинять его в предательстве. Монах служил церкви и добру, как он его понимал. Просто кардинал превосходно умел убеждать всех и каждого. Но только не меня.

— Зачем это существо здесь? — спросил я, подходя ближе к хрустальной тюрьме.

— Разве непонятно? — удивился Дунстан. — Чтобы изучать его! Врага нужно знать даже лучше, чем друга. Это основное правило ведения войны. А в том, что мы находимся в состоянии войны, вы, надеюсь, не сомневаетесь?

— Не сомневаюсь. Но эта тварь убивала детей, маленьких детей. И убивала такими способами, что мне трудно даже говорить об этом.

— Я все знаю. Мои люди тоже искали этого подселенца и нашли его почти одновременно с вами. А когда он бежал из подвала, сумели схватить его и доставить сюда. Каждый день допущенные церковью до этой тайны лучшие ученые работают с ним, методично вытаскивая из его разума знания. Очень ценные знания. Мы выяснили уже многое, но еще больше нам предстоит узнать.

Он говорил, убеждал, а я в этот момент подумал о Зоммере и деле всей его жизни, которым он пожертвовал без единого колебания, отдав мне куб, зная, что не сможет продолжать свою деятельность. Во благо людей в один миг оборвал многолетний труд. Разве мог я предать подобное доверие? Разве мог я поступить иначе?

— Я предложу и вам, Бреннер, послужить на благо Отчизны. Знаю, вы человек неверующий, но в вашем патриотизме я нисколько не сомневаюсь. Поэтому предлагаю служить не церкви, а Родине! Вашей Родине, Кирилл Бенедиктович!

И опять же он говорил разумно, верно, правильно. А я думал об Арабелле Лямур, приме театра «Фантазия», любовнице великокняжеского сына и по совместительству помощнице профессора Зоммера. Она носит ребенка Костаса и станет, возможно, супругой человека-чужака. Что скажет церковь в лице кардинала Дунстана, когда узнает о беременности Беллы? Начнет ли и ее переманивать на свою сторону, дабы еще лучше контролировать Костаса, или предпочтет избавиться от нее и подобрать будущему императору иную невесту?..

И Адди — странный мальчик, проходец, открывший сегодня четыре тропинки в наш мир. Что станется с ним? Оставят ли его в покое либо начнут проводить опыты, изучать, как тварь-подселенца?..

В том, что в империи вскоре воцарится порядок, Дунстан нисколько не сомневался. И я поверил ему. Кардинал не тот человек, чтобы допустить революцию, не зная, как ее остановить. Значит, пройдет немного времени, и все успокоится. Вот только власть уже сменилась. И церковь, я уверен, займет подобающее место, выйдет из тени. Может, это и к лучшему…

Я все понимал и даже частично принимал для себя, но ничего не мог с собой поделать. Я не мог допустить, чтобы существо, убившее детей, жило. И у меня было оружие, способное справиться с тварью. Зря они не отобрали «дырокол» еще там, внизу.

Кардинал что-то говорил, но я уже действовал. Три шага вперед, два вправо, чтобы уйти с вероятной линии огня, и еще два вперед. Я оказался прямо за гробом. И в руках у меня был готовый к стрельбе «дырокол».

Подселенец повернулся ко мне, разевая свою страшную пасть во всю ширь. Разве может он быть разумным? Нет. Для меня это был лишь опасный хищник, которого нужно уничтожить. Тварь, не достойная существования.

Краем глаза я видел, как кардинал взмахнул руками и что-то закричал, пытаясь меня остановить, как Кречетов и отец Климент выхватили револьверы. Я знал, что сейчас несколько пуль войдут в мое тело и прекратят наконец мое существование. Но я должен был успеть первым.

Я успел.

«Дырокол» не подвел и на этот раз. Оболочка гроба мгновенно лопнула после первого же выстрела, не сумев помешать чудо-оружию, аналогов которого наш мир еще не знал.

Подселенец упал на пол, ловко приземлившись. Второй мой выстрел оторвал ему переднюю пару конечностей, третий — пробил мерзкое тело насквозь, четвертый угодил прямо в раскрытую пасть.

Ни один энергозаряд не пропал даром. Но существо еще жило, еще смотрело на меня в бессильной злобе.

Я подошел и раздавил мерзкую голову твари ногой. Голова лопнула, как спелый фрукт. Во все стороны брызнула зеленоватая жидкость и неприятные бурые ошметки.

Я устало бросил «дырокол» на пол и прикрыл глаза, ожидая выстрелов в спину. Теперь я был полностью готов к смерти, но она почему-то все не шла.

— Зря вы так, Бреннер, ох зря… — донесся до меня голос кардинала Дунстана. — Он нам был еще нужен. Впрочем, — добавил он, выдержав небольшую паузу, — вы были в своем праве, и я вас за это не осуждаю. Идите домой, Кирилл Бенедиктович, отдохните, придите в себя, а потом мы еще раз с вами увидимся и поговорим на свежую голову…

— Нет, — ответил я. — Нам не о чем говорить. Нам не по пути.

Кардинал замолчал, и я подумал, что вот теперь он точно отдаст приказ стрелять, но Дунстан лишь устало вздохнул и направился вон из комнаты, а за ним следом потянулись Кречетов и новоиспеченный личный помощник и порученец кардинала отец Климент. На прощанье, у двери, Ястреб обернулся и внезапно подмигнул мне.

— Они мертвы, — сказал я ему, — мои жены мертвы. Я тебя еще найду.

Ястреб только покачал головой, но ничего не сказал.

Я остался в комнате один.

Моего лица коснулось свежее дуновение ветерка, и я не смог устоять перед соблазном. Теперь, когда в целой империи у меня не осталось друзей, когда Лиза и Петра больше не улыбнутся мне никогда, когда сама жизнь моя кончена, мне захотелось еще раз ощутить дыхание природы.

Десять крутых ступеней винтовой лестницы вывели меня прямиком на смотровую площадку башни.

Я стоял на одной из самых высоких точек города и задумчиво смотрел вдаль. Подселенец мертв, теперь уже навсегда. Я обязан был убить его. Иначе бездна, поселившаяся во мне, поглотила бы мою сущность целиком.

Занимался новый день, солнце багрово всходило над горизонтом, и город лежал как на ладони. Энергокупола подсвечивали все вокруг, как сотни газовых фонарей.

Перестрелка к этому часу смолкла. Скорее всего, прибывшие полки разогнали уличный сброд окончательно, а те немногие, кому повезло уцелеть в эту ночь, затаились по темным норам, стараясь не высовываться. Планам «Механикс» не суждено было сбыться. Вот только отступят ли они навсегда или еще вернутся в империю? Вряд ли заокеанские господа так запросто отступят. Но теперь нам есть что им противопоставить.

Внезапно сияние энергокуполов чуть померкло, а затем исчезло вовсе, причем во всех четырех точках одновременно. Я ожидал увидеть что угодно — воронки проходов в чужие миры, армии вторжения, но только не то, что там оказалось на самом деле.

На месте энергокуполов стояли настоящие посольства. Не провалы, не чернильные пятна воронок — четыре дворца, равноудаленные друг от друга, выполненные каждый в своем неповторимом стиле. Изысканно прекрасные и нарочито грубоватые. Посольства чужих миров.

А собор стоял прямо на пересечении воображаемых линий, крест-накрест проведенных между куполами, в самом центре, главенствуя. И легкое сияние вдруг вернулось, но теперь оно уже не скрывало дворцы, скорее обволакивало их со всех сторон, ничуть не препятствуя взору пытливого наблюдателя. Но я почему-то был уверен — сияние это необходимо вовсе не для красоты. В первую очередь оно — средство защиты. Защиты от нас, от жителей Фридрихсграда, от граждан Руссо-Пруссии, от людей вообще. Нас боялись так же, как мы боялись чужаков. А значит, мы все в равном положении.

Посольства — это наш шанс подружиться с другими народами, мирами. Стать если не братьями, то партнерами. А честное партнерство зачастую гораздо лучше даже родственных уз.

Вместе с утром нового дня наступала новая эпоха, аналогов которой земная история еще не знала. И мне повезло жить в эти времена.

Или не повезло. Это как посмотреть…

Риттер — рыцарь, в данном случае также офицер низшего и среднего звена. — Здесь и далее примеч. автора.

От нем. Adler — орел.

От нем. Artikel — статья.

Сокр. от нем. Untergrundbahn — метро.

От нем. Flugplatz — аэродром.

От нем. Bauer — крестьянин.

От нем. Flugzeug — самолет.

Черт подери! (нем.)