Очередь в новомодный ресторан-кабаре «Чужак» растянулась до самого перекрестка. Причем стояли на улице, кутаясь от ветра и снега, не какая-то третьесортная беднота, а люди весьма состоятельные. Джентльмены в дорогих кашемировых пальто, дамы в мехах и драгоценностях. Таким в любом заведении рады. Но здесь и им пришлось ожидать, как обычным смертным, своего права ступить в святая святых и насладиться незабываемым зрелищем.

Внутри же ресторации собрались сливки общества, настоящий финансовый и аристократический бомонд Фридрихсграда.

Разумеется, мне среди приглашенных места не нашлось. Я стоял через дорогу от входа, укрывшись от внимания вышибал-охранников за рекламной тумбой. Прямо передо мной висела красочная афиша, слегка трепеща на ветру одним оторванным углом.

«ВНИМАНИЕ! Только три вечера, только у нас! Несравненная МАРЛЕН с эксклюзивной программой „ПОЛЮБИ МЕНЯ, ЧУЖОЙ!!!“ Количество столиков ограничено!»

Лично меня насторожило бы количество восклицательных знаков в афише, но еще больше вопросов вызывала фигура полуобнаженной мадемуазель, слившейся в долгом поцелуе с невообразимым чудовищем, видимо олицетворяющим того самого «чужого».

Мне доводилось встречаться с настоящими чужаками, в том числе самыми ужасными из них, и ничего общего с рисунком на афише я не видел. Но народ требовал зрелищ и валом валил в кабаре, а устроители готовы были пуститься на любые хитрости, лишь бы именно в их заведение несли свои деньги подданные империи.

Поэтому я и остановился в столь неудобном месте, дабы немного поразмыслить и найти способ попасть внутрь, минуя очередь. Тем более что мой внешний вид вызывал множество вопросов, и громилы на входе не пропустили бы меня в заведение ни при каких условиях.

Идти через главные двери я и не собирался. В любом кабаке подобного толка имелось несколько входов-выходов. Одним из них мне и пришлось воспользоваться.

Пряча лицо от порывов снега в высокий воротник куртки и глубоко надвинув на голову кепи, я обошел здание кругом. Как я и предполагал, узкий проход между домами позволил мне пробраться во внутренний дворик, где рядком стояли мусорные баки, а под навесом виднелась высокая поленница дров и гора угля. Здесь ветра почти не чувствовалось, но снег все так же не переставая валил с неба.

Теперь мне оставалось только ждать. Я подошел к поленнице, став за ней, чтобы не бросаться в глаза случайным наблюдателям, и закурил папиросу. Крепкий табак чуть освежил мое сознание, словно кружка кофе, позволяя мыслям течь быстрее. Чтобы закрепить этот эффект, я вытащил из кармана трехсотграммовую фляжку и сделал несколько больших глотков, по привычке даже не поморщившись.

Мой чертов шнапс![1] То, что нужно!

Не успел я спрятать фляжку обратно в карман куртки, как тяжелая металлическая дверь, ведущая в здание, со скрипом отворилась и во дворик вышли два поваренка в белоснежных курточках и колпаках. В обычных заведениях поварят подобным образом не экипировали, но в «Чужаке» и в клозете, как говорили злые языки, стояли золотые Unitas[2] — пафос и амбиции владельца ресторана не знали границ.

Поварята тащили здоровенный чан с пищевыми отходами. Меня мальцы пока не замечали, а я не спешил показаться им на глаза.

Поварята подтащили чан к одному из баков. Несмотря на мороз, они обливались потом от усилий, но все же подняли его вверх, намереваясь перевернуть в бак и на счет «три» опустошить. Но левый поваренок успел сосчитать только до двух и внезапно поскользнулся на ровном месте, упал на одно колено, не выпуская при этом чан из своих цепких рук. Содержимое чана незамедлительно полилось прямо ему на голову.

Второй поваренок, заметив конфуз товарища, вместо того чтобы прийти тому на помощь, сложился пополам от смеха, тут же выпустив из рук свой край чана. В результате то, что не успело вывалиться на голову первому бедолаге, посыпалось на землю.

Но поварята оказались ребятами с юмором. Через секунду оба хохотали так, что колпаки слетели с их голов и упали поверх помоев.

Я не стал дожидаться окончания этого циркового представления и незамеченный зашел в приоткрытые двери черного хода, оказавшись в столь желанном сегодня для многих кабаре.

Короткий коридор со светлыми стенами, куда я вышел, разветвлялся в двух направлениях. Справа до меня доносились ароматы готовящихся блюд, невольно заставив сглотнуть слюну, и слышались громкие голоса поваров. Поэтому я направился налево и через минуту, миновав несколько запертых дверей в подсобные помещения, свернул за угол, очутившись прямиком перед широкими двустворчатыми дверьми, ведущими в основной зал.

Сквозь верхние, слегка матовые стекла дверей можно было незаметно наблюдать за происходящим. Зал был полон, все столики заняты, на сцене проникновенным голосом выводила рулады неизвестная мне певичка, но особого внимания гости на нее не обращали, даже не стараясь приглушить разговоры. Значит, это еще не звезда вечера — Марлен, а кто-то попроще, из местных артистов, выступающая для разогрева публики. Певичка меня не интересовала, гораздо более занимательным я нашел пару охранников в одинаковых черных просторных двубортных пиджаках прямо за моими дверьми да еще несколько их коллег, разместившихся по периметру зала. Что же, публика тут богатая, и охрана, соответственно, на высоте.

Но мне обязательно нужно пройти мимо них. И желательно сделать это тихо, без шума и нервов. Мои наниматели не стремились к скандалу, они просто хотели получить свое, и я должен учитывать их пожелания…

— Да где же вы, маленькие мерзавцы! — пробасил кто-то позади меня. — Только бы отлынивать от работы! Я вам сейчас уши надеру!

Кто-то из старших поваров потерял своих смешливых помощников, все еще возившихся во дворе с отходами, и вышел из кухни на их поиски. То, что надо!

Я не спеша вернулся обратно, постаравшись сделать свое лицо максимально дружелюбным. Но высокий, широкоплечий повар, повстречавшийся мне за поворотом, изумленно отшатнулся назад и явно собирался позвать на помощь.

Но я оказался быстрее. Два шага вперед, короткий удар, аккуратно подхватить падающее тело, протащить его чуть назад, пинком открыть ближайшую дверь в подсобку, снять с тела поварскую куртку и колпак, быстро переодеться, не забыв переложить револьвер и нож в карманы, осторожно прикрыть за собой дверь — все это действо не заняло у меня и двух минут.

Зато теперь, когда я уверенно дошагал до дверей в зал и открыл их изнутри, громилы едва покосились на меня, даже не попытавшись проверить мою личность. Хотя я на их месте не преминул бы это сделать, слишком уж претенциозно, даже в белоснежной куртке и колпаке, я смотрелся.

Певичка на сцене затянула новую песню. Оркестр вяло подыгрывал. Официанты сновали по залу, ловко лавируя между столиками. Гости шумно общались между собой, игнорируя певичку и жадно поглощая пищу и алкоголь. Если бы не высокое положение присутствующих, среди которых я уже заметил одного действующего министра и еще несколько чинов рангом помельче, а также пару банкиров и одного бандита, выбившегося в люди, то заведение мало чем отличалось бы от обычного бандитского кабака, где коротали вечера менее уважаемые граждане нашего города. Правда, и обстановка тут, в отличие от дешевых забегаловок, сияла роскошью и помпезностью. Одна лишь хрустальная люстра стоила целое состояние.

Я чуть наклонил голову, чтобы моя давно не чесанная борода не так бросалась в глаза охранникам, и пошел в обход зала, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. Именно там находились личные покои владельца этого заведения, риттер-баронета[3] Генри Салданова, прохиндея и мерзавца, коего я желал лицезреть.

По дороге я ловко выхватил из рук официанта поднос с бокалами, в которых пенилось игристое вино. Официант удивился, но сопротивляться не стал, видно посчитав мой костюм повара за разрешение на совершение подобных действий. Я же, вооруженный шампанским, смело прошествовал к лестнице и на вопросительный взгляд очередного охранника так же молча кивнул на поднос с вином. Мол, доставлено по приказу баронета. Желаете отнести сами или доставить мне?..

Конечно, самому халдействовать охраннику было не с руки, поэтому он лишь посторонился, пропуская меня к лестнице. На втором этаже охраны не было видно. Здесь ценили приватность и гостей, и хозяев заведения.

Дверь в покои Салданова я обнаружил без труда. Не слишком изящно приоткрыв ее ногой, я зашел в просторную комнату.

На нескольких диванах и креслах могла уместиться целая орава гостей.

Всю дальнюю стену занимало большое панорамное окно, в которое прекрасно виден был и сам зал, и сцена, где вымучивала свой гонорар неизвестная местная певичка.

В углу стоял массивный письменный стол, а вдоль левой стены находились полки с книгами и толстыми папками. В самом углу стоял высокий сейф.

И все же помещение походило не на рабочий кабинет, а скорее на комнату для развлечений, в которой случайно оказались полезные для управляющего вещи.

Сам баронет — видный мужчина под тридцать, светловолосый, с надменным взором и тоненькими усиками по последней моде, в компании пары юных дам с пониженной социальной ответственностью возлежал на диванчике, лениво поглядывая в панорамное окно. Дамы негромко ворковали между собой, потягивая из бокалов напитки. На мое появление они не обратили ни малейшего внимания. Одна так вообще тут же задремала, выпустив из рук бокал и прикорнув на многочисленных диванных подушках, а вторая лениво втянула в ноздрю подозрительную дорожку белого порошка, выложенную на стеклянном журнальном столике у дивана.

Все понятно, сильные мира сего отдыхают! Алкоголь и запрещенные императором препараты. Ничего нового в этом мире, ничего нового…

Я повернул в дверях ключ, после чего неспешно подошел к столику и поставил на него поднос.

— Шампанское? — заинтересовалась принявшая дозу девица. — Очень вовремя!

Она подхватила один из бокалов и залпом опустошила его. Я легко ударил ее по шее ладонью, подхватил тело и уложил на подушки рядом с ее дремлющей подругой.

После чего вытащил револьвер из кармана и направил его на баронета.

— Господин Салданов? — для проформы уточнил я.

Риттер-баронет поднял на меня мутный взгляд серых глаз. Револьвер в моей руке нисколько его не смутил. Как видно, девица не единственная, кто сейчас принял свою порцию наркотиков.

— Ты кто такой, черт тебя дери?! Кто позволил тебе сюда подняться?

— Моя фамилия Бреннер. Может, слышали? Я пришел напомнить вам о некоем долге перед господином Крюком. Вы помните такого?

Салданов нахмурился, но тень понимания легла на его чело.

— Бреннер? Что-то знакомое… нет, не припомню. Крюк? Это старый любитель задавать вопросы? Игра? Карточные долги? Я помню, я все помню! Да, я расплачусь на этой же неделе! А теперь убирайся отсюда, мерзавец! И чтоб я больше тебя не видел!

Я проигнорировал его пожелания и с наслаждением выпил пару бокалов шампанского, один за другим, не отводя, впрочем, револьвер от баронета. В таком настроении он вполне мог переоценить собственные силы и попытаться напасть на меня, а я этого не желал. Мое дело — получить по счету то, что причитается, и не больше.

— Боюсь, вы слишком уже долго игнорировали вашу задолженность, а господин Крюк не любит ждать, поэтому я здесь. Вы заплатите все полностью плюс десять процентов за хлопоты, и заплатите прямо сейчас.

Я говорил спокойным и размеренным тоном, и это оказалось ошибкой.

Салданов прыгнул на меня прямо с дивана, надеясь сбить с ног, но пуля всегда быстрее человека.

Выстрел отбросил его назад, на диванные подушки.

— Первый в ногу, — сообщил я. — Второй будет в живот. Третий — в голову. Поиграем в считалку?

Я не задумываясь застрелил бы его. Одним мерзавцем на земле оказалось бы меньше — очень хорошо. А застрели он меня, тоже не слишком горевал бы. Чем я лучше, присланный одними бандитами собирать долги с других бандитов — хорошая работенка, как раз по моему нынешнему состоянию Великой Внутренней Депрессии.

— Стой! Не стреляй! Я заплачу!

Баронет, убедившись, что я пока не собираюсь его убивать, со стоном поднялся на ноги и поковылял к громоздкому сейфу в углу комнаты. Кровь почти не текла, я прострелил голень, не задев артерию.

— Сколько я должен?

— Двадцать две тысячи марок. Это вместе с процентами.

Салданов вытащил несколько пачек, перетянутых синими лентами, и бросил их на одно из кресел рядом.

— Забирайте!

Я подошел, пересчитал пачки, убедившись, что все на месте, и отложил одну лишнюю.

— Господин Крюк не просит чужого. Он требует лишь свое.

Пачки я рассовал по карманам. Да, теперь пиджак слегка топорщился под поварской курткой, но я надеялся, что это останется незамеченным охраной. Если уж выстрел не привлек их внимания, ведь шум в зале стоял изрядный, то заурядный официант так же маловероятно их заинтересует. Не такие уж они тут и профи, какими хотели бы казаться…

— Бреннер… Вы же так себя назвали? — вдруг заговорил Салданов. — Я вижу, вы профессионал. Хотите работать на меня? Я забуду все недоразумения между нами. Поверьте, мне нужны такие люди!

— Все претензии по сегодняшнему визиту вы можете адресовать напрямую господину Крюку, — посоветовал я. — Что же касается вашего щедрого предложения, боюсь, я вынужден отказаться.

Да, мне пришлось работать на подонков, но, по крайней мере, до сих пор я сам выбирал среди них своих работодателей.

— Ты пожалеешь об этом, Бреннер, — прошипел баронет. Он выглядел разгневанным и оскорбленным. — Ты очень пожалеешь! Клянусь!

— Желаю приятного вечера! — кивнул я на прощанье, после чего связал Салданова брючным ремнем, позаимствованным у него же, заткнул рот кляпом и покинул комнату — бить риттер-баронета по голове рукоятью револьвера, отправляя его в беспамятство, я не стал, хотя и очень хотелось это сделать. Но мое поручение ограничивалось лишь изъятием долга, а нанесение ненужных побоев в заказ не входило.

Дальнейшее не составило никакого труда. Я подхватил поднос, выплеснув содержимое бокалов прямо на пол, вышел из покоев баронета, спокойно спустился по лестнице, в коридоре отыскал комнату с поваром — ничего, придет в себя через четверть часа — и моими вещами, быстро переоделся и вышел на улицу.

Поварята все еще собирали остатки объедков, задорно кидаясь друг в друга капустной кочерыжкой.

Меня они так и не заметили.

Еще через три четверти часа я встретился с Крюком, владельцем небольшого подпольного казино, и передал ему двадцать тысяч. Оставшиеся две тысячи были моим гонораром за этот вечер.

Теперь еще пару месяцев можно заниматься тем, чем я занимался весь последний год. Пить и вспоминать прошлое.

Водка не пьянила. Я пил весь вечер, уже которую стопку подряд, давно сбившись со счета. Компании и разговоров я не искал. Час сменялся новым часом, время торопилось за мной, не поспевая и оставляя череду долгих и бесконечно тоскливых в своей однообразности моментов. Я не хотел ничего помнить: ни настоящее, ни прошлое. Но я помнил. И только водка помогала немного укротить время, заставить его течь быстрее. Но водка не давала мне забвения. И, вопреки своему желанию, я снова и снова воскрешал в памяти страшную картину: две прекрасные девушки, бездыханно лежавшие на обшарпанном деревянном полу. Мои жены. Мои мертвые жены. Они погибли около года назад, когда в городе была попытка совершить государственный переворот — революцию. Я оказался тогда в эпицентре событий, и девушек захватили, чтобы немного притормозить меня. В итоге я не сумел их спасти, они погибли от мгновенно действующего яда. И с тех пор каждый день я оплакивал их и проклинал себя.

Повинуясь небрежному взмаху руки, половой в мгновение ока поставил на стол поднос с новым графином. По своей инициативе он присовокупил к алкоголю тарелку с отварной, исходящей паром картошкой, политой маслом и посыпанной свежей зеленью, чуть сбоку от картошки возвышалась горка квашеной капусты, а рядом теснилась пара малосольных огурчиков, на второй тарелке ровными кусками лежала нежнейшая сельдь, покрытая кольцами лука, и тут же — несколько ломтей ржаного хлеба, только из печи.

— Господин, извольте откушать, заведение угощает, — чуть склонил набриолиненную голову халдей. Он ловко наполнил пустую стопку, еще раз поклонился, продемонстрировав идеальный пробор, и исчез.

Я опрокинул стопку себе в рот, подцепил на вилку кусок сельди, но передумал и отодвинул тарелку. Есть не хотелось. Надо было потребовать стакан. Пить водку стопками — моветон.

В заведении было многолюдно и шумно, как и обычно под вечер, все места заняты, но к моему столику в углу никто не подходил. Половой предупреждал любопытствующих, что беспокоить меня — себе дороже, тем более в таком состоянии. Револьвер всегда лежал в кармане моего пиджака, как и нож-бабочка, и я мог пустить их в ход без малейшего сомнения.

Я недовольно поморщился, бросив взгляд на особо шумный стол, за которым гуляли средней руки коммерсанты, барыги, торгаши, лавочники и пара откровенных бандитов.

Да, здесь далеко не кабаре «Чужак», где один лишь вид охранников-громил заставлял посетителей вести себя спокойно, в трактире же царила своя атмосфера, и редкий вечер кончался без поножовщины.

Император Константин наводил порядок в Фридрихсграде железной рукой, но слишком много за последний год на улицах появилось людского сброда: от обычных карманников и уголовников, почуявших легкую дезориентацию новой власти, до бывших революционеров, разогнанных и ищущих свою нишу в новой жизни, старавшихся всеми силами отхватить кусок пирога в эту эпоху всеобщего хаоса и неразберихи.

Департамент полиции новой столицы получал приоритетное финансирование, его возглавил бывший армейский генерал Клаус Якубов, набравший свежий состав из отставных военных, и день за днем доблестные сотрудники восстанавливали порядок в городе. Но буквально пару недель назад генерала Якубова подорвали бомбисты, прямиком в служебном мехвагене, и свеженазначенный на его пост новый шеф полиции Макс Краузе еще не успел себя проявить.

Сказать по правде, и при Якубове полностью восстановить былой контроль над городом пока не удалось. И если центральные кварталы полицейские старательно очистили от разномастной швали, безжалостно отстреливая преступников всех видов и мастей, то некоторые окраинные районы оказались позабыты из-за банальной нехватки средств и людей и превратились в настоящие гетто, где селились преимущественно нелегальные элементы, как мухи слетающиеся в Фридрихсград со всех концов великой империи. Достопочтенные горожане, коим позволяли средства, срочно переезжали в спокойные кварталы, те же, у кого такой возможности не имелось, старались не покидать своих домов без необходимости, надеясь пересидеть тяжелые дни под защитой крепких ставен и дверей.

Смутные времена пришли в Фридрихсград. И я, отчасти виновный во всем произошедшем, не мог найти своего места в этом новом мире. Не мог, да и не хотел.

И все же положительные перемены тоже были. Своим первым указом новый император перенес столицу в Фридрихсград. Это было логично, учитывая, что с недавних пор в городе появились сразу четыре посольства чужаков-иномирян.

Император Константин после коронации развил бурную деятельность во внешней политике и начал несколько масштабных внутренних проектов. Он сумел подписать пакт о ненападении между Руссо-Пруссией и бриттами весьма сомнительного, на мой взгляд, качества, но пока что пакт работал — чего еще желать, — а также заключил договор об обоюдовыгодном торговом коридоре с франками. Мировая общественность сходилась во мнении, что император Константин сумел изрядно припугнуть и франков, и бриттов, вот только чем именно, для всех оставалось загадкой. С той стороны Атлантики не было никаких вестей, словно колонисты решили временно отойти от всех внешних дел.

Из внутренних же проектов можно было отметить масштабное строительство новых линий железной дороги, способной связать всю империю в единую сеть, а также миллионные инвестиции, вложенные в дирижаблестроение. К тому же император не забывал и о местных задачах: город, несмотря на нерешенные проблемы с криминалитетом, стремительно разрастался, а на долгожданное завершение строительства фридрихсградского унтербана[4] были брошены все свободные ресурсы. Вот только компанию «Механикс», которая некогда вела работы, сменил свежеобразованный акционерный фонд «Руссо-Прусский Унтергрундбан».

Мне было на все это плевать. Плевать на изменившуюся действительность и на людей, ставших невольными свидетелями перемен, но не сумевших им помешать. Ведь я тоже не сумел этого сделать, хотя и старался. Поэтому мне было наплевать и на себя самого. Будущего я не видел. Только прошлое.

Я почти перестал следить за собой. Бритье, цирюльня — все это меня мало волновало. Я зарос, стал косматым, как дворовый пес, и таким же угрюмым, злым и недоверчивым. Меня хватало только лишь на утреннее умывание — я просил портье отеля, где жил, окатывать меня по пояс во дворе ледяной водой из ведра. Эта процедура бодрила, позволяя собраться с мыслями, чтобы решить, в каком именно кабаке я буду пить сегодня.

Обитал я в отеле «Приют скитальца» — очень точное название применительно к моей ситуации, — снимая там небольшую комнатушку в мансарде. Мой же дом, изрядно пострадавший год назад, так и стоял покинутый всеми его обитателями. Я лишь заколотил досками окна, дабы избежать проникновения внутрь бродяг и вандалов.

Один, без близняшек, я не хотел туда возвращаться. Да и средств на полное восстановление дома у меня не было.

Жизнь в отеле имела свои неоспоримые преимущества. Никто меня не беспокоил, даже по пустякам, никто не лез в мою жизнь с сочувствием и советами, а главное — старые друзья и враги потеряли меня из виду, и я оказался предоставлен сам себе. Что мне и требовалось…

Зарабатывал же я нынче тем, что выбивал долги одних бандитов у других. Смерти я не боялся, даже временами искал ее. Поэтому вскоре слух обо мне разошелся по всему городу, и недостатка в заказах я не испытывал, но брался за новые дела весьма неохотно, только когда бумажник в очередной раз показывал дно.

Я выпил еще несколько стопок, ополовинив графин. Меня нисколько не развезло после спиртного, напротив, движения мои все так же были четкими и уверенными.

Побывав однажды в мире чужаков и вернувшись домой, я приобрел помимо неприятностей несколько физиологических изменений, которые стали заметны лишь некоторое время спустя. Например, я почти перестал пьянеть. Я мог пить неделями, месяцами напролет, стараясь забыться, и поначалу это получалось, но чем дольше, тем быстрее организм справлялся с отравой, выводя все нежелательные продукты в считаные минуты.

Я злился и пил еще больше, пьянел, но недостаточно быстро, и стоило мне перестать пить, как через несколько минут я полностью трезвел. Даже надраться как следует теперь стало невозможно!

Прошел год с той ночи, когда погибли Лиза и Петра. Целый год… или же лишь год… с какой стороны посмотреть. Для меня этот год был словно вечность. И чертов шнапс совершенно не помогал…

И ведь я даже не смог похоронить их. Когда я вернулся в тот злосчастный дом, то не нашел никого: ни девочек, ни Марты, ни убитых мной охранников. Кто-то побывал там раньше меня, и, пока я расправлялся с подселенцем в соборе, этот некто подчистил дом, успев вывезти все тела. И невозможность похоронить моих девочек по-человечески и хотя бы иногда приходить на их могилы угнетала меня больше всего прочего. Я много раз представлял себе, как их тела сваливают в наспех вырытую яму — общую могилу где-то глубоко в лесу, засыпают землей, закидывают сверху ветвями. Никто и никогда не узнает, где находится то место. Я никогда этого не узнаю.

Ублюдки! Будьте вы прокляты!..

Внезапно, как по мановению руки, в кабаке воцарилась абсолютная тишина. Казалось, люди вокруг даже перестали дышать. Ни скрипа, ни звука, ни шороха.

Я повернулся, проявив несвойственное мне в последнее время любопытство.

Там, у самых дверей, в нерешительности замерло существо, которое не принадлежало не только к роду человеческому, но и ни к одному животному виду, порожденному нашим миром.

В дверях стоял чужак. Мы называли их фогели[5].

К счастью, из четырех посольств, купола которых появились в ту злосчастную ночь в Фридрихсграде, свои двери широко открыло только одно из них. Оставшиеся хранили таинственное молчание, завесившись непроницаемыми покровами энергобарьеров.

Чужак был длинный и нескладный, как богомол, весь какой-то угловатый, состоящий, казалось, из сплошных неровностей и корявостей. С человеком его роднила лишь общая структура тела: голова, туловище, две руки, две ноги. Конечности иномирянина отчетливо напоминали ветви дерева — настолько тонкими и гибкими они выглядели. Череп его был по-птичьи вытянутым, а лицо пряталось под стальной маской с длинным крючковатым клювом, нижняя часть которой представляла собой нечто вроде респиратора. Огромные черные глаза-окуляры внимательно наблюдали за происходящим вокруг. На голове чужак носил чуть приплюснутый сверху цилиндр — подобные нынче только входили в моду. Две тонкие трубки протянулись от респиратора к чемодану, крепившемуся на лямки за его спиной — наш воздух был вреден для иномирян. Фогель был одет в просторный балахон, почти полностью скрывавший его тело, подпоясанный широким кожаным ремнем, а на ногах носил высокие сапоги-ботфорты. Все это вкупе с чемоданом за спиной создавало весьма необычный для человеческого глаза образ.

Фогель только миновал дверной проем, сложившись при этом почти на треть, иначе не проходил. И теперь, распрямившись, он упирался головой в потолок, а его чуть растопыренные для сохранения баланса конечности раскинулись во все стороны. Палки-руки уперлись в дверной косяк, правая нога была отставлена чуть назад, а левая — вперед. Так он и замер, тяжело дыша сквозь респиратор, и вместе с ним замерло все вокруг. Обыватели еще не привыкли к виду чужаков, хотя первое чужое посольство открылось много месяцев назад и иномиряне получили возможность свободно перемещаться по Фридрихсграду. Но они предпочитали не рисковать понапрасну и ходили по городу лишь в сопровождении охраны — далеко не всем горожанам пришлись по нраву новые порядки.

Чужаки пытались торговать — но первый интерес со стороны горожан быстро иссяк. Иномиряне не предлагали ничего кардинально нового. Технологии, если они и были, оказались под запретом для свободной торговли, прочие товары имели земные аналоги, а чужая еда была слишком специфической на вкус, чтобы стать популярной.

Их лавки, открытые недалеко от посольств, ночами громили. Чужаки отстраивали новые. В конце концов, город и фогели пришли к некоему консенсусу: они стали учиться сосуществовать вместе, но до полного решения противоречий было еще очень далеко.

Но факт есть факт. Сейчас фогель стоял в дверях кабака и с интересом осматривался, для удобства чуть выкатив свои удивительные глаза-окуляры.

Я отвел взгляд в сторону. Чужак был мне неинтересен. Я относился к тем, кто считал, что мы не уживемся никогда. Хороший чужак — мертвый чужак! Будь моя воля, я закрыл бы посольства или хотя бы обнес их пятиметровой стеной.

Да, я был отъявленным ксенофобом и не находил в этом ничего дурного.

Раса, пошедшая на контакт с людьми и встретившая делегацию императора Руссо-Пруссии, оказалась совсем непохожей на нас. Фогели — помесь птицы и богомола. Вроде бы в их родном мире обитали и иные разумные виды, но посольство покидать могли только фогели. Мне были безразличны они все: и представители посольства, и их неизвестные помощники, и торговцы, и те, кто остался до поры в куполах, в том числе и закрытых энергобарьерами.

Единственное, что меня радовало, — среди фогелей не было подселенцев. Этих тварей я ненавидел лютой ненавистью и уничтожал бы сразу, без раздумий. Существа-симбионты, проникающие без согласия в тела жертв, — эти были худшими. На остальных же мне было наплевать.

— Чужак… демон… — зашептались вокруг люди.

Невежественные, малообразованные, они не понимали и не принимали перемен. Это такие, как они, жгли лавки иномирян и не оставляли в душе надежду изловить демонов темной ночью, показать им, кто здесь хозяин. Я не мог порицать горожан за это. Им было страшно, а страх рождает ненависть.

— Бей тварь! — слегка истерично вскрикнул кто-то неподалеку, и тут же один из посетителей, сидевший через столик от меня, взмахнул рукой, и в грудь фогеля ударил нож, но, звякнув о скрытую под балахоном броню, переломился и отлетел в сторону.

Чужак даже не шелохнулся, так и стоял, высокий, нелепый, чуть покачиваясь вперед-назад на своих тонких, но крепких ножках-ветках.

Обычно на иномирян не нападали вот так запросто, но этому фогелю не повезло заглянуть в столь сомнительное заведение, где человеческая жизнь гроша ломаного не стоит…

Второй из гулявшей компании резко поднялся из-за стола и бросился на фогеля. В его руке сверкнул сталью клинок. Расовая нетерпимость — страшная штука. Его приятели повскакивали следом за ним, готовые прийти на помощь. Они совершенно точно не намеревались соблюдать заявленный императором дружеский интерес к чужаку.

Но фогель оказался проворнее. Его левая рука с неимоверной скоростью вылетела из-под балахона. Пальцев на руке было всего три. Чужак ловко схватил делового за шею, приподнял его, чуть встряхнул в воздухе, отчего нож вывалился из рук нападавшего, а затем прижал его спиной к стене, да так, что бедолага не мог даже шелохнуться.

Из-под балахона появилась вторая рука иномирянина, которой он медленно взмахнул снизу вверх, словно призывая всех сохранять спокойствие.

— Мир, друзья мои. Я не ищу конфликтов и неприятностей. Бреннер… мне нужен только господин Бреннер… — проскрипело существо на вполне понятном окружающим языке. Голос у него был чуть глуховатый из-за респиратора, неприятный, как несмазанная калитка, колышущаяся на ветру, но слова он выговаривал четко.

Его не слушали. Кабак загудел, люди хотели крови.

В ту же секунду в помещение из-за спины фогеля в зал протиснулись еще двое, на этот раз местные люди, но настоящие гиганты — большие, широкие в плечах, опасные, с плоскими, многократно переломанными в драках носами и ушами, одеты они были по современной моде, в просторные костюмы и безразмерные пальто. В руках у вновь пришедших замелькали дубинки, которые они пустили в ход, пройдясь по бокам и спинам самых ретивых — друзей подвешенного делового.

Я их узнал, приходилось сталкиваться прежде, из людей Степана Симбирского — местного криминального авторитета, очень высоко взлетевшего в бандитской иерархии за последнее время.

— Всем стоять на месте! — негромко, но весомо приказал один из телохранителей фогеля. — Чужак под нашей защитой…

Иномирянин разжал пальцы, и неудачливый деловой упал на пол.

— Мы не знали. Уважаемые, наши извинения… — Его приятели поспешно отступили назад, постаравшись скрыться за спинами других посетителей.

— Где Бреннер? — хрипло спросил второй телохранитель, оглядывая зал.

Столы передо мной опустели, но мне было все равно. Меня иномиряне и бандиты не интересовали. Я налил стопку и тут же выпил ее, не чувствуя вкуса.

Нечеловеческая ладонь с тремя пальцами-отростками легла на мой стол. Я недовольно покачал головой, но все же поднял взгляд на чужака, стоявшего прямо передо мной. Громилы-телохранители держались позади иномирянина, но одно их присутствие изрядно нагнетало атмосферу вокруг.

— Бреннер, — скорее утвердительно, чем вопросительно сообщил чужак, — Кирилл Бенедиктович?

— Он самый. — Я не видел смысла скрывать свое имя даже от птицы-богомола из далекого мира.

— Пожалуйста, Бреннер, пожалуйста! Помогите нам, иначе быть беде!..

Не могу сказать, что слова иномирянина взволновали меня хотя бы в малейшей степени. Плевать я хотел на их проблемы, доннерветтер![6]

Я потянулся к графину. Мне нужен был мой чертов шнапс!

— Уважаемый, повремени, будь любезен. — Хриплый голос второго громилы-телохранителя заставил меня удивленно остановить руку. Дубинку он спрятал, но я все равно не рискнул бы повернуться к такому типу спиной.

— Не понял? — Я раздумывал, начать ли стрелять сразу сквозь карман или немного поговорить. С одной стороны, никто не имеет права мне указывать, но они обратились ко мне вежливо, плюс эти двое — люди Степана Симбирского… а ходить постоянно оглядываясь мне не хотелось.

— Степан лично просит тебя помочь этому… — Хриплый чуть замялся, выбирая выражение, видно было, что он и сам еще не до конца привык к наличию чужаков. — Нашему компаньону. Он щедро отблагодарит тебя за потраченное время!

Меня вновь нанимают уличные бандиты. Позор! Что бы сказал на это молодой десант-риттер Бреннер пятнадцать лет тому назад? Наверное, застрелился бы немедля, дабы не допустить для себя столь удручающего будущего…

— А с каких это пор Степан сотрудничает с чужаками? — спросил я.

— Уважаемый, не ко мне вопрос. Ты не откажи в просьбе, сгоняй с пернатым куда он скажет. Степан не забудет…

За прошедший год я не вел ни одного стоящего дела, отказывая всем, кто ко мне обращался по старой памяти, и разгребал только бандитские проблемы за их же деньги. Я прервал общение даже с друзьями, стараясь утопить в водке свою боль. И вот сегодня ко мне обратились, я понимаю, что не хочу влезать в эту историю, но…

На Степана и его просьбы мне было плевать, но внезапно захотелось развеяться. Вдруг удастся набить морду паре-тройке чужаков. Слишком я увяз в своем горе, застыл в нем как муха в янтаре.

— Хорошо, — решил я. — Мы прокатимся, и я выслушаю суть проблемы. Но больше ничего не обещаю.

Вокруг уже давно царил обычный кабацкий гул. На нас перестали обращать внимание, а поверженные деловые успели ретироваться.

— Это на расходы на первое время, просили передать. — Хриплый протянул мне плотно свернутые в трубочку купюры. — Мехваген на улице, вот ключи. Мы отчаливаем.

— Стой, — забеспокоился я. — А с пернатым кто возиться будет?

— Извини, уважаемый, — осклабился в хищной улыбке хриплый, — мне приказали доставить его и сдать тебе с рук на руки, а дальше я за него не отвечаю.

Оба здоровяка развернулись и покинули заведение, легко раздвигая плечами не успевших вовремя убраться с дороги посетителей.

Фогель, который за последние минуты не произнес ни слова, а только таращил на меня свои окуляры, так и стоял рядом со столом, равномерно покачиваясь вперед-назад.

Я впервые видел иномирянина этой расы вблизи. Весь мой предыдущий опыт общения с чужаками ограничивался подселенцами и их подвидами. Я даже посетил их мир, поразившись до глубины души его нечеловечностью.

Фогель же отличался от них в лучшую сторону. Главное, он был обычным. Чужим, не похожим на людей — да, но обычным. Издали его можно было бы даже принять за человека. И он не стремился влезть в твое тело и управлять разумом. Он просто был иным.

Я потянулся было к стопке, но тут же с разочарованием отдернул руку. Не время. Слово есть слово. Я стремительно трезвел, и это не добавляло радости.

— С каких это пор Симбирский сотрудничает с такими, как ты? — чуть грубее, чем это требовалось, спросил я.

— У всех свои интересы…

— Ладно, ваши секреты мне не нужны. Что за беда стряслась? Рассказывай!

— Можно не здесь? Много ушей вокруг! Нужно ехать… там все расскажу… тут недалеко!..

— Ладно, выйдем на свежий воздух. Заодно поглядим, что за транспорт нам предоставили.

Я накинул куртку, переложив в ее карман револьвер из пиджака, и захватил со стула кепку.

На улице нас никто не ждал. Люди Симбирского давно скрылись из виду, а обычных прохожих вокруг не наблюдалось.

Шел легкий снег, тускло поблескивающий в свете редких газовых фонарей. Я поплотнее запахнул куртку. Зима в этом году наступила рано, но первые крепкие морозы только-только грозились ударить, хотя на дворе уже стояла середина декабря, и горожане давно готовились к Рождеству.

У сугроба с краю мостовой приткнулся «Мавританец» — небольшой, но весьма мощный мехваген, пользующийся популярностью у людей понимающих в силу своей адекватной цены и хороших ходовых качеств. Скромно, но со вкусом.

Я отпер двери и уселся на водительское место. Фогель изогнулся невообразимым образом и втиснулся в салон с пассажирской стороны. Признаться, я думал, он не поместится внутри — слишком длинный и нескладный. Но иномирянин удивил меня. Он влез, сложившись чуть не вдвое.

Мотор послушно заревел, как только я повернул ключ. Мехваген готов был сорваться с места в любой момент.

Я вдруг понял, что за прошедший год соскучился по настоящей работе. Я настолько погрузился в свое горе, что даже выкинул с моста в реку переговорник. Только алкоголь и публичные дома — вот что меня спасало все это время. А если кто-то считает, что проститутки — это не выход, то я мог бы привести множество примеров, когда жрицы любви вытаскивали буквально с того света мужчин, потерявших смысл жизни. Желтобилетные честно отрабатывали свои деньги, не только даря страждущим радости физической близости, но и утешая их духовно. Простое человеческое участие, которое в нужный момент вытащило из петли многих.

— Ну что, здесь поговорим или отъедем чуть в сторону, пернатый? — Несмотря ни на что, церемониться с фогелем я не собирался. Много чести!..

— Посольство, пожалуйста, давайте поедем в наше посольство…

Я удивился, но тронул мехваген с места. Для обычных горожан посольства были закрыты. Помимо энергокупола их охраняли и привычными методами. Солдаты несли круглосуточное дежурство, охраняя периметр и пресекая любые попытки посторонних проникнуть на территории посольств. Я был уверен, что и внутри самих посольств имеется множество секретов для нежелательных гостей.

Тот факт, что люди Симбирского явились в качестве сопровождающих фогеля, говорил о многом — иномиряне начали активно ассимилироваться, искать контакты с местными, наводить мосты… Вполне вероятно, что и посольские двери открывались гораздо чаще, чем мне представлялось.

Зимний морозец прогнал всяческие остатки моего опьянения, и мне вдруг стало стыдно за свой весьма непрезентабельный внешний вид: немыт, нечесан, оброс, как басурманин, да с тяжелым водочно-чесночным перегаром, сшибающим с ног любого неподготовленного человека за несколько шагов, — я мало походил на некогда преуспевающего сыщика по найму, скорее на бездомного, опустившегося на самое социальное дно.

— Послушай, пернатый, — я чуть сбросил скорость, — у нас есть немного времени? Хочу, понимаешь ли, привести себя в порядок перед столь важным визитом…

— У нас есть час! — кивнул фогель и вдруг добавил: — Валер.

— Что? — не понял я.

— Меня зовут Валер.

— Валер? А меня называй Кирилл Бенедиктович или господин Бреннер. Договорились, пернатый?

Фогель промолчал, никак не выказывая своего отношения к моему панибратскому тону. Я специально провоцировал его, стараясь определить границы допустимого.

Через некоторое время мы добрались до «Приюта скитальца». Я сказал Валеру обождать в мехвагене, ни в коем случае его не покидая. Сам же поднялся в комнату, наскоро умылся холодной водой, сполоснул рот модным освежающим средством против дурного запаха, которое одолжил портье, потом причесался и сменил одежду. С бритьем и стрижкой пришлось повременить, но даже водных процедур и чистого белья хватило, чтобы я вновь почувствовал себя человеком.

Фогель за прошедшие четверть часа, казалось, даже не шелохнулся. Он все так же сидел в положении кренделя, весь скрюченный, скукоженный и терпеливо ждал моего возвращения.

— Теперь можно ехать! — бодро заявил я, вновь устроившись за рулевым колесом.

«Мавританец» рванул вперед, едва я коснулся педали. Резвая кобылка! Надо пользоваться, пока еще есть возможность. После событий годичной давности производство мехвагенов пошло на убыль. Причина тому была самая пренеприятная — оборвав всяческий контакт с подселенцами после бесславного их вторжения в Руссо-Пруссию, империя потеряла доступ и к некоторым чужеземным технологиям, в первую очередь к энерготанкам — сердцам всяческого современного механизма.

Конечно, это не афишировалось, но ходивших в городе слухов хватало, чтобы сопоставить факты и прийти в правильному выводу. У императорских инженеров еще оставался некий, думаю, весьма немалый запас энерготанков на секретных складах, но со временем и он подойдет к концу, а новых поступлений не предвиделось. Всяческая связь с миром подселенцев прервалась. И даже тот факт, что сам император делил собственное тело с чудовищем, никак не влияло на поставки энерготанков и прочих технологий.

Поэтому примерно полгода назад императорские заводы прекратили внешние продажи источников энергии, используя оставшиеся исключительно для оборонных нужд. Средний срок жизни энерготанка составлял несколько лет. Так что если Константин и его инженеры не придумают за этот период никакого решения, то и действующие механизмы вскорости выйдут из строя, а это, в свою очередь, приведет к порче боевой техники, включая флотилию боевых дирижаблей и уже оснащенных энерготанками линкоров.

Мне было даже интересно, о чем думал Костас, затевая масштабное строительство железной дороги, где без мощностей энерготанков было просто не обойтись?.. Впрочем, дела властей предержащих меня с некоторых пор не касались. Костас старательно игнорировал мое существование, а я в ответ не интересовался государственными секретами. К слову сказать, кардинал тоже не давал о себе знать. После моего решительного отказа сотрудничать с Единой церковью он словно позабыл обо мне. И меня это только радовало.

Навстречу нам попались всего пара мехвагенов и телег — я специально ехал узенькими улочками, избегая центральных дорог. Я решил, что к посольству чужаков лучше подобраться, не привлекая излишнего внимания со стороны возможных соглядатаев. Кто-то наверняка нас все же заметит, но вечерний сумрак и легкий снег помешают рассмотреть водителя и пассажира. Афишировать свое вынужденное сотрудничество с фогелем я не спешил.

Примерно за квартал до цели нас остановил патруль, но, увидев внутри мехвагена иномирянина, солдаты тут же нас пропустили, даже не спрашивая разрешительные документы.

— Здесь налево! — внезапно дал указание мой пассажир, и я свернул в очередной узкий проезд между домами.

Проулок вывел нас к высоким металлическим воротам. Слева от ворот дежурные солдаты грелись у большой металлической бочки, в которой ярко пылал огонь. Они переминались с ноги на ногу, к ночи еще похолодало, но, заметив подъезжающий мехваген, схватили ружья и наставили на нас. Фогель высунул из окна свою руку-палку и повелительно ею взмахнул. Ворота тут же отперли, позволяя нам въехать в небольшой, закрытый со всех сторон дворик, в дальнем конце которого матово чернела стена, чуть подсвеченная столь знакомым мне приглушенным сиянием энергокупола. Слева у другой стены притулились три пустых мехвагена и карета.

Это был черный ход посольства. Для неофициальных визитов.

Я остановился рядом с каретой, вылез на свежий морозный воздух, вытащил папиросу и с удовольствием затянулся. Фогель медленно выбирался наружу, складывая и раскладывая для большего удобства свои конечности. Я с интересом наблюдал за его действиями, пытаясь предугадать, не сломает ли он в результате всех этих манипуляций одну из рук-палок. Но чужак справился без потерь для собственного здоровья.

— За мной! — скомандовал Валер, справившись наконец с заданием, и мне ничего не оставалось, как отбросить окурок в сторону и принять его приглашение.

Мы подошли вплотную к матовой стене так близко, что можно было ощутить электрическое потрескивание энергокупола, а потом фогель снял с шеи небольшой кулон-брелок с красным камнем в центре, навел его на энергокупол и легко нажал на камень. Тут же часть сияния потухла, оставляя достаточный для нас овал прохода.

Я, повинуясь очередному указанию иномирянина, шагнул в проход первым и оказался в небольшой комнате-приемной, своим интерьером ничуть не отличавшейся от приемной любой другой высокопоставленной особы. Комната была пуста, проход уже закрылся. Валер, догнавший меня, не останавливаясь прошел к дальней двери и потянул на себя створки.

И не успел я войти во второе помещение, как тут же у меня на шее, радостно вскрикнув, повисла рыжая девица.

— Кира! Наконец-то! Я так соскучилась!

Я осторожно снял девицу с себя, чуть отставил ее в сторону, держа на вытянутых руках, и повертел вправо-влево, как игрушку, любуясь. И впервые за прошедший год улыбнулся.

— Белла, чертовски рад тебя видеть! Ты похорошела, радость моя! — Но тут же смущенно хмыкнул, спохватившись, и поставил девицу на место. — Прости! Мне, наверное, стоит называть тебя — ваше императорское величество?

Арабелла Лямур, бывшая прима театра «Фантазия», бывшая же сотрудница «Бюро артефактов», моя хорошая подруга, а ныне венценосная супруга императора Константина и мать наследника престола, лишь задорно улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Для тебя, Кира, я всегда просто Белла.

Прошло всего несколько месяцев, как Арабелла подарила империи наследника. И роды пошли ей на пользу. Фигура девушки не изменилась, лишь формы и линии ее тела стали более плавными, женственными, но Белла, как и прежде, была тонка в талии, изящна и неистова в движениях. Натура деятельная — она не могла устоять на месте, порхая по комнате, как бабочка над цветущим полем.

Она за руку подвела меня к креслу, почти насильно усадив, самолично налила коньяк из пузатой бутылки, всунула бокал мне в руки и, только убедившись, что более мне ничего не требуется, разместилась в кресле напротив, по-детски поджав под себя ноги. Сейчас ничто не обличало в ней венценосную особу — обычная молодая девушка, шустрая и любопытная…

Валер — птицеподобный иномирянин устроился на диванчике, никак не вмешиваясь в разговор. Он сидел так тихо, что о его присутствии вполне можно было позабыть.

— Кира, ах, Кира, ты плохо выглядишь! — заявила Белла, внимательно осмотрев меня. — Извини, но ты похож на дикого зверя. Или на горного человека, коего, как пишут в «Городских новостях», повстречала императорская экспедиция в Гималаях. Ему даже кличку придумали, забавную такую — Джабарда! Там вышла любопытная история: он прыгал по снегу, убегал от ученых, даже влез на скалу, но его отловили и заперли в клетке, чтобы доставить в академию для изучения. А одежды он никакой не носит, кроме собственной шерсти. И рычит на всех страшно, потому и кличку дали. Такой скандал! Читал?

Я пригубил коньяк и отставил бокал в сторону. Отвык я от благородных напитков.

— Боюсь, в наших закоулках водятся звери и пострашнее, — сказал я, вспоминая угрюмые физиономии людей Симбирского. Поставь их рядом с пресловутым горным человеком, и неизвестно, кого испугаешься больше: дикого Джабарду или местных — опытных, опасных, умных и хитрых, где уж там гималайскому одиночке с такими тягаться.

— Это верно, — нахмурилась Белла. — Есть люди опаснее любых чудовищ.

— Поэтому ты меня и позвала? — предположил я, дабы немного ускорить разговор и перейти к сути.

— И поэтому тоже, — кивнула Лямур.

Хотя сейчас уже никто не посмел бы именовать ее этим старым псевдонимом. Супруга Константина вела весьма деятельный образ жизни и заставила с собой считаться. Пользуясь всей широтой власти, она наводила порядки в новой столице империи, вызвав у аристократии волну недовольства. Впрочем, у нее была и масса обожателей, точнее, обожательниц. Белла открыто заявляла о необходимости признания женщин равными, достойными вести мужские дела и занимать мужские должности, и уже только одним этим нажила себе немало врагов среди консервативного большинства. Я же относился к нововведениям равнодушно. Может быть, Белле удастся протащить свои идеи в виде законопроектов и империя заживет по-новому. Лучше ли хуже? Кто знает. Но иначе. И может, именно женское милосердие поможет предотвратить очередную войну…

— Кстати, как поживает цесаревич Филипп?

Белла заулыбалась. Видно было, что даже вспоминать о сыне ей приятно.

— Здоров, румян и розовощек! Няньки в нем души не чают, ни на минуту одного не оставляют.

— Рад, что он здоровый и обычный, — я выделил голосом слово «обычный», — самый обычный ребенок.

Белла слегка покосилась на смирно сидящего в уголке иномирянина и кивнула.

— Да, он самый обычный ребенок. Говорят, очень на меня похож…

— Ну, дай бог, чтобы только на тебя. — Я все-таки отпил второй глоток коньяка, мысленно представляя нынешнего императора Руссо-Пруссии Константина, а еще совсем недавно — молодого повесу, ставшего жестоким убийцей и вынужденного делить собственное тело с подселенцем из иного мира.

— Только на меня, — серьезно ответила Белла, понимая, на что я намекаю. — Кстати, отвечая на твой невысказанный вопрос. Я нахожусь здесь неофициально, по личной просьбе Константина, как некий гарант. Это мои личные апартаменты в посольстве фогелей. Их подготовили по моей просьбе и на мой вкус, так что не удивляйся схожести предметов обстановки с привычными тебе.

— Поговорим о деле? Зачем ты меня позвала?

— У меня есть важное поручение, доверить которое я могу только тебе.

— Помочь пернатому? — предположил я. — Он, кажется, напуган. Но почему я? И как с этим связаны люди Симбирского?

— Чьи люди? — Белла недоуменно приподняла бровь. Ах, как же она была хороша — бывшая прима театра, некогда одним своим появлением на сцене заставлявшая публику визжать от восторга.

— Есть такой деловой. Степан Симбирский. Человек в городе весьма уважаемый… в определенных неуважаемых мной кругах.

— Ах, ты про Степушку, я сразу и не поняла. Да, это я попросила его помочь. Он мой давний знакомый, еще по прежним временам. Дело столь важное, что любая помощь мне кстати. Наш союзник, уважаемый Валер, — Белла вежливо кивнула иномирянину, который столь же церемонно качнул головой в ответ, — желал лично побывать в городе и отыскать тебя. Он весьма наслышан о твоих способностях. Бреннер, земля слухами полнится!.. Но одного отпускать его бродить по злачным притонам, которые ты так полюбил, я не рискнула. Вот и пришлось подключить Степана.

Я не был в восторге от таких союзников, считая, что Симбирский еще захочет воспользоваться столь удачным знакомством с бывшей примой, но промолчал. Это сейчас не важно. Если Степан начнет зарываться, то на него быстро найдется управа и его труп всплывет через несколько дней где-то внизу по течению реки. Вряд ли император Константин был настолько глуп, чтобы оставить Беллу совсем без присмотра.

— Рассказывай, в чем дело!

Валер внезапно оказался рядом с нами, хотя еще мгновение назад он смирно сидел в другой части комнаты на диванчике, скрестив длинные ноги-палки.

— Бреннер, помогите! Быть беде!..

Я отодвинулся чуть в сторону. Фогель двигался очень быстро.

— Это я уже слышал. А теперь хотелось бы узнать подробности.

— Из посольства пропала наша реликвия! Найдите ее, Бреннер!

Из дальнейшего объяснения иномирянина я уяснил следующее. Пропавшая реликвия являлось ценным культовым предметом фогелей, передаваемым правителями пернатых из поколения в поколение. По легенде, реликвия имела прямое отношение к первородным фогелям, к самим истокам их существования. Валер сказал, что без этой реликвии не было бы и самой их расы. Но многие к этой легенде относились весьма скептически, и реликвия долгие сотни лет служила лишь символом преемственности власти. Сейчас же, когда наши миры связали посольства, ее решено было торжественно доставить в Фридрихсград вместе с другими драгоценными предметами в честь первого императорского приема. Но во время приема кто-то ценную реликвию умыкнул. И это в тот самый момент, когда с реликвией впервые за тысячелетия что-то стало происходить. То ли переход между мирами так на нее подействовал, то ли сыграли роль иные факторы, но, попав в посольство, реликвия изменила цвет и форму, при этом стала теплой.

Ответственные фогели взволновались, но не знали, что предпринять, решено было для начала провести запланированный прием, а потом разбираться с историческими ценностями. Дабы не уничтожить зарождающиеся отношения между нашими народами, договорились искать реликвию тайно. Валер лично опросил всех членов своего посольства, но, по его словам, не обнаружил ничего достойного упоминания. Когда же подключили тайную полицию, то было уже поздно. Задним числом никто из присутствовавших на торжественном приеме гостей в краже не сознался. Все расследование свелось к осторожным расспросам, которые, разумеется, вора не выявили. Тогда-то и вспомнили обо мне.

— То есть нужно срочно найти эту самую священную штукенцию… как хоть она выглядит?.. И вернуть ее пернатым? — подытожил я, внимательно выслушав историю.

— Верно, ты все правильно понял. — Белла казалась озабоченной. — Как сейчас выглядит реликвия, никто не знает. Она ведь начала менять свою форму. Но это что-то весьма необычное, если ты найдешь ее, то не ошибешься, я уверена. А наше внутреннее расследование прошло впустую, и на улицах у перекупщиков краденый товар не всплыл — люди Степушки это проверили. Мы не знаем, что делать. Если реликвия не найдется, это приведет к полному разрыву отношений с фогелями, более того, к полномасштабной войне! Это их религия, Кира, они за эту вещь и сами погибнут, и других перебьют. Мы не можем этого допустить! Найди вора!

История повторялась. Вновь сильным мира сего требовалась моя помощь. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что… А сделаю дело, и потом они столь же быстро забывали о моем существовании.

Белла правильно поняла мои сомнения.

— Кира, ты прости меня. Я знаю, что все должно было быть иначе. Но этот год… он пронесся как один миг. Я все хотела найти тебя и поговорить, но так и не выкроила свободной минуты…

— Все в порядке. Мои проблемы не сравнятся с делами государственными. Ты не принадлежишь себе, поэтому извинения тут излишни.

— Мы должны были тебе помочь после всего, что ты для нас сделал. Но Костас… он к тебе очень неоднозначно относится… а я не хотела портить с ним отношения. У нас и так не все ладится…

В это я мог поверить. Наша с императором взаимная нелюбовь имела долгую историю. И то, что я еще был жив даже после коронации, когда Константин стал полноправным повелителем Руссо-Пруссии, говорило скорее о том, что он постарался выкинуть меня из головы, а вовсе не о его всепрощении.

Все время разговора Белла вертела в руках небольшой предмет, а потом в волнении кинула его на столик рядом с креслом, да там и оставила. Я пригляделся. Ба, да это же личный императорский перстень! Ключ от любых дверей. Откуда он у Беллы?

— Ваше императорское величество… Белла… повторяю, тебе не за что просить прощения. Конечно, я сделаю все возможное, чтобы помочь. Но я не уверен, что удастся все провернуть по-тихому. Судя по рассказу, на приеме были весьма высокопоставленные особы… и, чтобы иметь право их допрашивать, мои полномочия должны быть чрезвычайными.

— Открыто действовать мы не имеем права, нельзя разглашать эту историю, но пусть хоть кто-то посмеет тебе помешать! На каторге сгною! — Голос Беллы внезапно стал жестким, она поднялась на ноги, заставляя встать и меня.

Спина моя сама собой распрямилась, каблуки щелкнули, руки вытянулись по швам. Внезапно мне стало дико неудобно за свой относительно неухоженный внешний вид. Небритая морда — эх, тоже мне десант-риттер… бродяги выглядят краше.

— Но не все так страшно, прием был для малого числа гостей. Некоторых из них удалось полностью освободить от подозрений. Других же проверишь ты. Я могу помочь тебе только деньгами. Официальной поддержки не жди, мы вынуждены держать дистанцию от всех неофициальных расследований. Скандалы нам сейчас ни к чему.

Да, сильно же изменилась милая девушка Белла за прошедший год. Власть — такая штука, корежит человека похлеще подселенца внутри, меняет сущность. Эта новая Белла, точнее, императрица Арабелла умела внушить страх и уважение своим подданным. А я — лишь скромный слуга империи.

— Я отдала распоряжение. Твой дом в срочном порядке восстановят за имперский счет. Через недельку можешь вернуться туда. В банке на твое имя открыт «алмазный счет» под личное поручительство банкира барона фон Грефмана. Вот чековая книжка. Это мои личные средства. Отчетностью можешь себя не обременять, в твоей порядочности я не сомневаюсь. Константин пока не знает, что я обратилась к тебе. Реши нашу проблему, Кира! Победителей не судят. Дружба с фогелями нам необходима. Валер — официальный консул, он пока ничего не сообщил своему начальству о краже, иначе его голова слетит первой. У них там строгие порядки. Так что можешь рассчитывать на его всестороннюю помощь. Он уже объявил божественной волей карантин на своей территории, и вход в посольство сейчас строго закрыт, как с нашей, так и с той стороны. Тайная полиция в это дело больше нос не сунет, конкуренции можешь не опасаться. Все материалы, которые они нашли, здесь, в папке. Но, по сути, там пусто, Кира. И учти, у нас очень мало времени! Если реликвия за неделю не отыщется, то Валер обязан будет сообщить в Королевский совет о пропаже. И тогда усилия прошедшего года пойдут насмарку. Мы потеряем все приобретенные позиции, договоренности отменятся. Постарайся, Кира, на тебя последняя надежда.

Мне оставалось только кивнуть. В кармане моем лежал императорский перстень, который я незаметно прихватил со столика. Белла не могла помочь мне официально, но она сделала это неофициально, оставив перстень на виду. Так я подумал. Если же я ошибся, то, значит, попросту украл государственный символ императорского дворца, а за подобные проделки обычной каторгой не отделаться.

— И еще… купи новый костюм и подстригись, прошу! Ты похож на беглого каторжанина!..

Императрица убыла по своим делам, оставив апартаменты в моем полном распоряжении. Помимо чековой книжки, выписанной на мое имя, и ворованного массивного перстня с личным гербом императора мне досталась папка с делом и переговорник новой модели — еще компактнее прежнего. К нему прилагался специальный лист со списком номеров, где под номером один шла Белла, а под номером два — Валер. Императора Константина в списке я не нашел.

Остальные номера принадлежали персонам, также присутствовавшим на злосчастном приеме. Всего в списке было десять имен — очень мало для встречи такого уровня. С огромным удивлением под номером девять я обнаружил Грэга Рата — моего давнего приятеля, ведущего журналиста «Городских новостей».

— Бреннер, когда вы начнете дело?

— Прямо сегодня и начну, — легко пообещал я, поглядывая на папку с делом. Видно было, что ничего толком Департамент полиции по этому делу не расследовал, а в папке находились лишь формальные отписки для начальства. — Для начала хочу прояснить один момент. То, что реликвию украли на приеме, примем за аксиому, но почему ты решил, что похититель — именно человек? Логичнее было бы предположить, что это кто-то из своих, то есть ваших. Об особой ценности реликвии никто из людей не знал и знать не мог. А знали об этом кто? Конечно, опять же свои. Так и поискали бы преступника в первую очередь среди других пернатых!..

Я неосознанно выделил последнее слово, проговорив его с презрительным оттенком, и фогель это явно подметил, но оставил без внимания. Кстати, как, интересно, их раса называется на самом деле? А то я все «фогель» да «фогель»… впрочем, плевать.

— Всех персон с нашей стороны я проверил самым тщательным образом, — выговаривая слова, будто общался с младенцем, объяснил Валер. — В их показаниях я не сомневаюсь.

— Зато я сомневаюсь! Невозможно доказать обратное. Я обязан сам лично провести все допросы, пообщаться с каждым из тех, кто был на приеме. Только тогда я смогу понять, выпадают ли они из списка подозреваемых или нет.

— Вы просто не знаете наши методы, Бреннер.

— Считаете свои методы необыкновенными? У вас какие-то особые пытки? Перед болью сложно устоять, оговорить себя может любой. Поэтому откинуть разом добрую половину подозреваемых, основываясь лишь на твоих предположениях и умозаключениях, я не могу.

Валер не стал спорить. Он задумался на минуту, потом кивнул, будто сам себе, и предложил следовать за ним.

Что же, если мне и правда разрешат допросить пернатых, то есть шанс на досрочное закрытие этого дела. Кому еще может понадобиться священный реликт, как не самим фогелям?

Валер вывел меня из апартаментов императрицы — охраны у внутренних дверей не было — и повел куда-то вглубь посольства по полутемным коридорам. Я с интересом осматривался, но коридор оказался совершенно обычным. Редкие газовые светильники на стенах помогали не заблудиться в многочисленных ответвлениях и боковых коридорах. Никто из членов посольства нам навстречу не попался.

Мы шли довольно долго, но обстановка вокруг не менялась. Все те же коридоры, целый лабиринт, в котором Валер уверенно ориентировался.

Наконец мы остановились в месте ничем на вид не примечательном. Разве что, если приглядеться, на стене контурами выделялись чуть более светлые участки овальной формы.

Валер толкнул один из контуров, и перед нами открылся круглый ход, ведущий в темноту.

— Прошу. — Фогель предоставил мне право зайти первым.

Я чуть пожал плечами и шагнул вперед.

В комнате было темно, но Валер зашуршал где-то сбоку, и тут же вспыхнул рожок газовой лампы, давая возможность оглядеться по сторонам.

Едва сообразив, что находится перед моим носом, я в ужасе отшатнулся, споткнулся и чуть было не упал, но неожиданно крепкая рука Валера придержала меня за рукав куртки.

Прямо передо мной в воздухе висели, чуть покачиваясь на цепях, тела. Мертвые тела фогелей. Я насчитал двенадцать трупов.

В том, что они мертвы, не было ни малейших сомнений. Грудные клетки подвешенных были вспороты, в дальней части помещения лежали внутренности, сваленные в одну кучу.

— Вы хотели знать наши методы. Я самолично провел все допросы, здесь весь бывший штат посольства, — отстраненным тоном сообщил Валер.

Смотреть на мертвых фогелей было еще противнее, чем на живых. Я отвернулся, с трудом сдерживая рвотные порывы. Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, я немного успокоил свой организм.

— Ты убил их всех? Зачем?

— Только так я мог узнать, говорят ли они правду. К сожалению, они не лгали. Ни один не был причастен к похищению реликвии. Они умерли зря.

Фогель равнодушно смотрел на мертвецов, а потом перевел на меня свои окуляры, словно ожидая обратной реакции. Но я не знал, что ему ответить. Уничтожить весь штат посольства только для того, чтобы найти вора, укравшего никому не нужный хлам?! Это слишком даже для меня. Пусть я и желал всем иномирянам издохнуть в корчах, но не забывал, что они мыслящие, чувствующие — хотя бы фогели… так что положа руку на сердце на самом деле я просто не хотел иметь с ними ничего общего, а такой смерти я не желал даже последнему врагу.

Что-то смущало меня в этой истории. Пересилив себя, я обошел висящих фогелей и осмотрел их тела. Да, я не ошибся. Я уже видел подобное однажды! Тело того, кто умер столь же страшной смертью, как и эти несчастные… Жорик-дагеротипист, маньяк и похититель детей… и только одно существо во вселенной оставляло после себя подобные следы.

— Подселенец! Ты внедрял в их тела симбионтов?!

— Только так я мог узнать правду, — согласился Валер. — Те, кого вы называете подселенцами и симбионтами, подавляют разум, заставляя рассказывать самое сокровенное. От них не может быть секретов. Результат гарантирован.

— Но и покинуть тело обычным способом они тоже не могут… только так, убивая своего носителя.

— Да, это огромный минус данного метода. Но иного выбора у меня не оставалось. Мои коллеги пошли на допрос добровольно. Это было их собственное решение.

Валер не ждал от меня оправдания его действиям. Он просто информировал о проделанной работе. Но заодно я многое узнавал о нравах его родного мира.

— А у них был выбор?

— Конечно, но, если бы они отказались, я бы их принудил, и они умерли бы обесчещенными. К счастью, мои коллеги оказались порядочными гражданами и до конца выполнили свой долг.

Пройдя несколько войн, я научился ценить жизнь и в то же время относиться к смерти как к чему-то естественному и неотвратимому. И все же каждый раз, когда наблюдал нечто выходящее за грани моего понимания, я чувствовал себя несмышленышем, едва вылезшим из песочницы.

Но из всех чужаков я выделял одну расу, которую ненавидел всей душой.

— Где подселенец? — Я схватил Валера за балахон и притянул к себе.

— Он содержится в надежном месте, — спокойно ответил фогель, не делая попыток освободиться. — Мы используем его редко, только для особо важных случаев дознания.

— Подселенец должен умереть! — тоном, не допускающим возражений, заявил я.

— Не считаю это целесообразным. — Валер мягко отвел мои руки в стороны и отступил на шаг назад. — Он еще может понадобиться.

Вот тут, признаюсь честно, я озверел и на пару мгновений, представив, для чего именно может пригодиться подселенец, потерял над собой контроль. Я бросился на фогеля, надеясь сбить его с ног, но Валер внезапно пропал из виду, а пока я чуть растерянно оглядывался по сторонам, пытаясь отыскать исчезнувшего противника, он заговорил прямо у меня за спиной:

— Не волнуйтесь, Бреннер, против людей я не буду его использовать. Вы, наверное, не знаете, но ваш император первым пунктом договора о сотрудничестве между нашими народами поставил одно условие: никаких доминаторов, или подселенцев, как вы их называете. Доминаторы — вне закона! Каждый доминатор, проникший в Руссо-Пруссию, должен быть непременно уничтожен, равно как и его носитель. Слишком они опасны. Никаких исключений из этого правила быть не может. Мы подписали это соглашение и не нарушим договор. Но территория посольства — это территория нашего государства, поэтому тут действуют наши законы.

Я уже чуть остыл и даже пожалел о своем порыве. Надо было вести себя спокойнее. Фогель невероятно быстр, справиться с ним в случае необходимости будет весьма затруднительно.

Невольно я узнал еще один секрет империи. Жизнь императора под угрозой! Если фогели прознают, что в теле Константина обитает подавленный симбионт, то непременно потребуют выполнения условий договора о сотрудничестве. Они захотят убить Костаса либо разорвут договор. Непросто будет, ох непросто…

— Если он мне попадется, я убью его!

— Не беспокойтесь, Бреннер, вы с ним не встретитесь…

Делать в допросной фогелей было больше нечего. Валер уже все мне доказал. Если штат посольства не имеет никакого отношения к похищению, то искать нужно среди людей. Конечно, оставался еще и сам Валер, но, поразмыслив, я исключил его из числа подозреваемых. И дело даже не в том, что его обязательно подвергли бы тем же пыткам, коим он подверг своих подчиненных. Просто некому было это сделать, а привлекать посторонних Валер уже не мог. Но будь похитителем он сам, то не стал бы поднимать шум и привлекать людей к этому внутреннему делу. Нет, реликвию похитил кто-то из гостей, и я найду этого человека.

Мы отправились в обратный путь и через некоторое время вернулись в апартаменты Беллы. Я решил, что ночевать здесь не буду, все же это территория чужого посольства, но и в «Приют скитальца» больше не поеду. Ничего ценного из вещей у меня там все равно не осталось, лишь пара застиранных сорочек да полупустая пачка папирос. Пару дней переночую в одном из отелей, а потом наведаюсь в свой старый дом. Может быть, его к тому времени уже слегка приведут в порядок. Слишком давно я не был дома.

Я сунул папку с делом в кожаный портфель, специально оставленный Беллой для этой цели. Туда же кинул чековую книжку, переговорник и список с номерами. Я точно знал, с кого начать поиски.

Валер проводил меня до мехвагена. Мне казалось, он очень хочет поехать со мной, но предлагать себя в попутчики фогель не стал. Да и не взял бы я его, слишком много внимания привлекает любой чужак. А в нашем деле главное — скрытность! К тому же Валеру предстояло одному вести все текущие дела посольства. Затребовать новых подчиненных он пока не мог, а старых одного за другим выпотрошил подселенец-доминатор. Меня передернуло от омерзения.

— Бреннер, возьмите пропуск. — Валер протянул мне уже знакомый брелок с красным камнем по центру. — Нажмете здесь — сможете попасть в посольство и апартаменты в любой момент.

Я сунул кулон в портфель. Не думаю, что воспользуюсь гостеприимством фогелей в ближайшее время. Посольства никогда не казались мне чудными вратами в иные миры, скорее черными ходами, через которые к нам может проникнуть зло. И все же я надеялся, что во вселенной обитают не только твари, подобные подселенцам. Теперь же, посетив посольскую комнату для допросов, я окончательно разочаровался в разумных существах и убедился, что каждая жизнеспособная устойчивая система построена исключительно на силе и жестокости. Только подобные конструкции существуют в реальности, а сказки о дружбе, терпимости и всепрощении — лишь в фантастических грезах и детских сказках, а значит, обитаемая вселенная, вся бесконечная череда миров — это всего-навсего вариации на тему зла и насилия.

И человек со всеми свойственными ему недостатками, как оказалось, далеко не самое страшное существо из тех, кого породила природа.

Конечно, оставалась еще церковь и религия. Вопросы веры и все такое… Но я всегда был агностиком, теперь же, увидев, что не только у нас все прогнило и даже иномиряне не обрели бога и смысл жизни, только лишь прикрываясь божественной волей, я окончательно перестал надеяться на лучшее.

Как в старом, некогда запрещенном церковью анекдоте. Заходит к богу секретарь и говорит: «К вам посетители. Атеисты. Примете?», а бог отвечает: «Скажите им, что меня нет!»

Так и не принял, так и не дал поверить… все только своими руками, без помощи извне. «Ни на кого не надейся, никому не доверяй» — вот мой девиз в этой жизни.

— На вас вся надежда, Бреннер…

Ничего на это не ответив и даже не попрощавшись с фогелем, я несколько раз нажал на клаксон и, как только солдаты открыли ворота снаружи, вырулил из дворика.

Встреча с Беллой, знакомство с Валером, новое задание, да и вообще весь сегодняшний вечер взбудоражили меня. Я слишком увяз в своем горе, сделав его центром своего существования. Пора было объявить перерыв и заняться тем, что получалось у меня лучше всего, — искать преступников!

Решив не оставаться в апартаментах Беллы, но и не возвращаться в свою каморку в «Приюте скитальца», я выбрал самый роскошный отель города — «Кенигсхоф», с которым у меня были связаны весьма яркие воспоминания, ведь именно с крыши этого отеля я совершил год назад покушение на императора Карла Александровича — дядю Константина.

Несмотря на то что было глубоко за полночь, город жил своей жизнью. Куда-то спешили извозчики и мехвагены, включая крупные грузовые. Снег валом валил с неба, заставляя дворников работать и ночью, расчищая дороги, в первую очередь транспортные пути.

В зеркале заднего вида я приметил ослепительно-белый «Эгоист» — небольшой и компактный двухместный мехваген. Такой преимущественно покупали богатые аристократы-денди или внезапно разбогатевшие кауфманы[7]. Мехваген привлекал мощными ходовыми характеристиками, элегантным видом, шикарной внутренней отделкой, но был безумно дорогим.

Идущий снег сильно мешал обзору, но я был уверен, что «Эгоист» следует за мной уже какое-то время. Возможно, даже от самого посольства. Впрочем, как только я свернул на хорошо освещенный центральный проспект, мехваген перестал маячить позади.

Многочисленные вооруженные патрули мелькали то слева, то справа. Никакие уличные беспорядки ныне были попросту невозможны. Константин быстро и жестоко подавил бы любой бунт, не испугавшись возможной крови, и народ это чувствовал. Возможно, именно по этой причине почти всяческая революционная деятельность сошла на нет. И если год назад было обычным делом, прогуливаясь по городу, попасть на спонтанный митинг, то сейчас провокаторов попросту били, причем били жестоко. Но, словно в противовес, криминальный мир города завоевывал все новые и новые позиции.

В паре кварталов от центральной площади проезд перегородил недавно установленный проверочный пункт — застава, какие в городе устраивались повсеместно. Два «страуса» — механические бронированные существа с водителями-механиками внутри — грозно повели дулами пулеметов в мою сторону, но я послушно остановился и спокойно дал проверить свои документы подошедшему риттер-офицеру. Не обнаружив ничего подозрительного, меня пропустили дальше.

Несмотря на все усилия дорожных работников, большинство проспектов и проулков к этому часу сильно замело, и я чуть было пару раз не застрял в сугробах. Поэтому, добравшись наконец до отеля, с облегчением выдохнул. Хотелось спать. День выдался непростым.

Бородатый швейцар удивленно нахмурился, когда я вылез из мехвагена и направился прямиком к позолоченным дверям отеля. Мой внешний вид, бесспорно, оставлял массу вопросов, но купюра в пять марок, демонстративно зажатая мною между пальцев правой руки, сняла большую их часть.

— Мехваген под навес! — приказал я, вручая банкноту швейцару. — Чтобы снег внутрь не попадал. Стекла протереть!

— Слушаюсь, ваше благородие! Будет исполнено!

Он распахнул двери, пропуская меня с мороза внутрь. Знакомый холл — в прошлый мой визит я лишь мельком сумел рассмотреть обстановку отеля, теперь же мог в полной мере оценить богатое внутреннее убранство, вышколенность прислуги и прочие нюансы, говорящие о высоком классе отеля.

Консьерж — молодой человек лет двадцати пяти с идеально лежащей прической — был сама любезность. Мой костюм ничуть его не смутил. За время своей службы он уже навидался всякого и с пониманием относился к причудам гостей. Ведь это когда у тебя нет денег, а ты при этом ведешь себя странно, тебя называют идиотом. Когда же денег достаточно, а манера поведения все равно смущает своей необычностью, то говорят иначе — человек экстравагантный.

Сегодня я мог себе позволить легкую экстравагантность.

— Лучший номер, — заявил я с ходу.

— Могу предложить отличный номер с видом на площадь. Большая гостиная, спальня, кабинет. Всего двести марок в день.

Да, цены у них королевские. За такие деньги я мог жить в «Приюте» чуть не полгода. Впрочем, торговаться я не собирался.

— Вот за три дня. — Я вытащил из кармана свернутые трубочкой купюры, отсчитал требуемую сумму и дал десятку сверху консьержу. — Это тебе, любезный. С утра вызовешь цирюльника и приказчика из магазина готового платья.

— Может, портного? Он выполнит работу гораздо качественней, — предложил консьерж.

Я засомневался. С одной стороны, и правда, хороший портной на вес золота, но с другой — у меня нет времени ждать, пока он исполнит заказ.

— Мерки можем снять сразу, а утром приказчик доставит на выбор, что пожелаете. Портной же пошьет все, что вам требуется, за пару дней, — словно читая мои мысли, порекомендовал консьерж.

— Хорошо, так и поступим, — согласился я. — Прикажи доставить мне в номер ужин. Я изрядно проголодался.

— Извините, маленькая формальность, — остановил меня консьерж. — Как мне вас записать?

— Кирилл Бенедиктович Бреннер… хм… кауфман.

Консьерж уважительно кивнул и старательно вывел мое имя в толстой книге, после чего позвонил в колокольчик. Тут же из боковой дверцы вынырнул коридорный — юноша с крысиным лицом.

— Проводи господина Бреннера в его номер. — Консьерж вручил коридорному ключ и слегка мне поклонился, прощаясь.

— Прошу к ауфцугу[8], нам на четвертый этаж.

Кабина подъемника была широкая, с тремя крупными зеркалами во все стены. Коридорный перевел рычаг на отметку «четыре», и ауфцуг, чуть вздрогнув, заскрипел и поехал наверх.

Номер мне достался, как и было обещано, просторный, теплый и комфортный. Коридорный быстро зажег все лампы и ушел за местным портным.

Я скинул куртку и пиджак, предварительно выложив все из карманов на массивный стол в кабинете.

Несмотря на глубокую ночь, ужин из ресторана доставили через несколько минут. Тут же явились давешний коридорный с портным — седовласым полным человеком, который ловко снял с меня мерки и моментально исчез.

Коридорный сервировал стол для ужина, получил десятку и оставил меня в одиночестве.

Наконец-то! В барном шкафу я обнаружил хороший ассортимент вин и более крепких алкогольных напитков. Я пожалел, что нет пива, и остановил свой выбор на бутылке красного сухого бордо — исключительно для вкуса. Пусть франки и исконные оппоненты Руссо-Пруссии, но вина они делать умеют лучше нас. В этом им не откажешь.

Наскоро перекусив, я разделся и лег в кровать размером с небольшой флюгплац[9], не забыв сунуть под подушку револьвер и складной нож-бабочку. Спать оставалось всего несколько часов, и завтрашний день обещал много суеты, поэтому отдохнуть требовалось обязательно. Организм тоже не железный, хотя после путешествия в иной мир я стал более выносливым, на мне и раны теперь заживали быстрее. Иногда мне даже казалось, что я превратился в оборотня из легенд. Жаль, что в реальности сказок не случается и возможности моего тела имели свои пределы.

Я уснул сразу, просто провалился во тьму, так я засыпал весь прошедший год. Я разучился видеть сны.

Проснулся внезапно, шестым чувством почуяв присутствие в спальне постороннего. Я не шевелился, делая вид, что еще сплю, и стараясь дышать так же размеренно и ровно, как минуту назад. И в то же время я не слышал незваного гостя. Чуял, как зверь, но не слышал даже шороха. Он затаился где-то совсем рядом, я был в этом совершенно уверен, но замер не дыша, как и я. Случайный грабитель? Слишком солидный отель, чтобы допустить подобное.

Оставалось либо ждать инициативы гостя, либо действовать самому. Я выбрал второй вариант!

Одним движением выхватив револьвер из-под подушки, я откинул простыню в сторону и скатился с кровати на пол, одновременно выискивая взглядом цель.

В комнате никого не было. Неужели показалось? Я не мог ошибиться!

Я замер на месте, готовый в любой миг стрелять, вот только вокруг все было спокойно. Я был в спальне один. Черт! Все-таки показалось…

Едва я на мгновение расслабился и чуть опустил ствол, как краем глаза заметил движение сверху, прямо над головой.

Рефлексы сработали четко — я даже еще не успел осознать, что происходит, но уже отпрыгнул в сторону, а темный сгусток непонятного вещества ударил прямиком в то место, где я только что находился, проделав в ковре дымящуюся дыру. Какая-то кислота, чрезвычайно едкая и очень мощная!

На потолке, спиной вниз, невообразимым способом цепляясь руками и ногами за лепнину, висело странное существо. Две руки, две ноги — человек? Но ни один человек не способен удержаться столь долго в подобном положении. Нет, это не человек! С нами его роднила только общая структура тела. Но если вдаваться в подробности, то отличий было очень много: череп существа был чуть вытянут в затылочной части, рот маленький, глаза узкие, словно бойницы… Лучше рассмотреть лицо было невозможно, большая его часть была прикрыта маской. Тело абсолютно черное, совершенно гладкое — или же мне показалось и это была не кожа, а некий эластичный костюм, — ноги и руки его гнулись самым причудливым образом в коленных и локтевых суставах. В правой конечности существо держало короткую трубку, поднесенную к его губам и направленную в мою сторону — это и было оружие, плюющееся кислотой.

Поняв, что я уцелел и выстрел из странного оружия пропал зря, пришелец злобно зашипел и шустро побежал по потолку, ловко перебирая свободной рукой и ногами. Каким образом он не падал вниз, я не понимал. Законы гравитации будто не действовали на него… разве что на подошвах ночного гостя и на кистях рук имелись особые липучки, помогавшие при передвижении.

Убийца действовал споро. Он ловко обогнул люстру, оказался почти прямо надо мной и вновь поднял свое оружие к губам.

Мне опять повезло. Я сумел увернуться и от второго выстрела, но часть кислотной массы попала на рукав пижамы, в которую я облачился перед сном. Ткань прожгло насквозь, и мое плечо опалило резкой болью. К счастью, я сумел быстро избавиться от куртки, сорвав ее с тела.

И в тот же миг я сам начал стрельбу. Револьвер системы «бульдог» модифицированный под патроны «браунинг» имел только шесть камор в барабане. Эх, как бы мне сейчас пригодился «дырокол» с его бесконечно генерируемыми зарядами, но, к сожалению, я давно уже распрощался с этим замечательным оружием.

Первые два выстрела прошли мимо. Черное существо не сидело на месте, постоянно маневрируя по потолку, но третья пуля сумела зацепить нижнюю конечность убийцы. Пришелец, казалось, даже не заметил ранения, все так же ловко передвигаясь.

Следующие две пули ударили чужаку прямо в спину.

Убийцу сшибло с потолка, он упал неудачно, спиной вниз, что-то явственно хрустнуло.

У меня оставался последний выстрел. Каков запас яда в плевательнице черного, я не знал.

Пришелец вскочил на ноги, но не предпринимал повторной попытки напасть. Он замер на месте, неподвижно глядя на меня своими глазами-щелками. Конечность с плевательницей была опущена.

У меня был только один шанс. Если эту тварь и можно убить, то лишь выстрелом в голову, лучше всего — прямо в глаз. Но если я промахнусь… бежать некуда. Черный стоял, перекрывая все возможные пути к отступлению.

Он дернул рукой с плевательницей, и я выстрелил в тот же миг. Мы оба промахнулись. В первый момент мне показалось именно так.

Очередная порция яда прошла над моей головой, размазавшись о стену шипящей массой. Куда угодил мой выстрел, я не увидел.

Черный убийца внезапно пошатнулся. Оружие выпало из его рук. И тут я заметил свою пулю — расплющенная силой удара, она вдавилась в лоб существа, но не сумела пробить череп и упала на ковер. Вот так лоб! Пуленепробиваемый! Да кто же передо мной?!

И все же выстрел не прошел бесследно для незнакомца. Он сделал шаг вперед, но вновь пошатнулся, а потом жутковато погрозил мне кривым длинным пальцем и бросился к окну, вскочил на подоконник, одним движением распахнул створки и не раздумывая сиганул вниз.

Я подбежал к окну и выглянул наружу. Пришелец исчез. Разумеется, никакого тела на земле не оказалось, лишь цепочку отпечатков маленьких босых ног стремительно заметало снегом.

В дверь номера громко постучали. Я вышел в гостиную, по дороге прихватив плед и завернувшись в него.

— Господин Бреннер, у вас все в порядке? — раздался знакомый голос коридорного. — Соседи жалуются на шум! В номере стреляли?

Сейчас я сообразил, что все действие не заняло и пары минут, хотя мне показалось, что прошло не меньше получаса.

Я приоткрыл дверь. Коридорный настороженно тянул носом, пытаясь понять, что происходит.

— Все хорошо, я просто тестировал свой новый револьвер.

— Вы не могли бы избрать иной час для ваших стрелковых упражнений? Кстати, мы можем предложить вам отличный тир с бумажными мишенями, расположенный в подвале.

— Договорились, обязательно воспользуюсь вашим тиром позже! А сейчас извинитесь от моего имени перед другими гостями.

На этот раз я вытащил из барного шкафа бутылку коньяка, налил себе полный стакан и выпил его двумя длинными глотками, ничем не закусывая.

Итак, покушение произошло сразу же после того, как я взялся за дело Беллы и фогеля. Значит, черный убийца узнал о моем участии и постарался сразу же ликвидировать потенциальную опасность. А это, в свою очередь, означало, что дело гораздо серьезнее, чем мне показалось изначально.

Одной из моих предварительных версий было предположение, что кто-то из высокопоставленных гостей по случайной прихоти украл реликвию фогелей в качестве сувенира — иногда аристократы могут себе позволить и не такие чудачества. Но появление черного существа говорило против такого банального стечения обстоятельств.

Пришельца такого вида я видел впервые. То, что он не являлся человеком, доказывать не требовалось. Но и никогда прежде ни из первого, ни из второго посольства не появлялся в городе подобный чужак — уж о нем моментально раструбили бы все многочисленные новостные листки.

Итак, текущих версий у меня целых две. Первая: похитители решили устранить меня во избежание разоблачения. Вторая: кто-то еще охотится за реликвией, и я оказался лишним. Значит, у меня появились конкуренты.

Нужно действовать быстро, пока меня не обскакали. И с чего начать, я давно придумал.

Утро уже брезжило в окнах первыми багровыми всполохами восходящего зимнего солнца. Пусть час еще неурочный, но дело не терпит отлагательства.

Я достал переговорник. Этот номер я помнил по памяти.

— Слушаю. — Голос прекрасной Элен звучал глухо и показался мне немного странным. Обычно веселая и задорная, она словно потухла изнутри. Да еще эти фоновые хрипы и сипы на линии. Качество связи за год не слишком улучшилось, несмотря на два десятка новых передающе-принимающих воздушных шаров, круглосуточно болтающихся над городом и обеспечивающих усиленный сигнал.

— Элен, это Бреннер. Я хочу поговорить с Грэгом!

Репортеры обычно в курсе всех городских новостей и сплетен, а мой друг Грэг всегда был одним из лучших фридрихсградских журналистов. Тем более он присутствовал на приеме…

— Кира? Ты? — Элен внезапно разрыдалась в переговорник, а я не знал, что сказать, как утешить.

— Что случилось?

Элен быстро взяла себя в руки и ответила коротко, информативно и по существу — совместная жизнь с репортером «Городских новостей» не могла не сказаться на ее характере.

— Кира, слушай внимательно. С Грэгом беда. Прошу тебя, помоги ему, если сможешь. Вчера его поместили в психиатрическую лечебницу. Он сошел с ума, Кира, помешался по-настоящему! Он хотел убить наших детей!

Едва свернув с дороги и выехав на широкую аллею, по обе стороны которой стояли покрытые снегом деревья, я наткнулся на предупреждающую табличку: «Justizvollzugskrankenhaus Sonnenschein. Sozialtherapeutische Anstalt Friedrichsgrad»[10] — все официальные надписи в империи делали на дойче. Снизу шла приписка на кириллице: «Въезд на территорию разрешен только служебному транспорту».

Я скинул скорость и медленно поехал вперед.

Клиника «Зонненшайн» для душевнобольных осужденных преступников пользовалась весьма мрачной репутацией. По сравнению с этой больницей обычная тюрьма была курортом — так говорили знающие люди. И я совершенно не понимал, каким образом Грэг Рат оказался пациентом именно здесь.

То, что мне рассказала Элен, ни в коей мере не должно было привести репортера в клинику. Ведь он никого не убил и даже никого не покалечил, хотя и пытался. И слушания по его делу не проводилось. Судья на закрытом заседании определил отправить Грэга на психическую проверку с возможной последующей реабилитацией в «Зонненшайн», и никакие доводы Элен о вменяемости супруга и мольбы не помогли.

Она в тысячный раз пожалела, что вызвала полицию в тот злосчастный вечер, когда Грэг вернулся домой после торжественного приема в посольстве фогелей. Был он, по словам супруги, в подавленном состоянии, не шутил, как обычно, выглядел мрачным и молчаливым. Элен списала все на усталость, но чуть позже, когда она заглянула в детскую, то увидела, что Грэг навис над кроватью Адди — их приемного сына, и душит того подушкой. К счастью, Дара — родная дочь Грэга и Элен, находилась в своей комнате и крепко спала.

Элен с криком бросилась к Грэгу, но тот не реагировал, только сильнее давил на подушку, намереваясь быстрее покончить с делом. Женских сил недоставало, чтобы оттащить репортера от жертвы, поэтому Элен схватила первое, что подвернулось под руку, — бронзовый бюст Генриха Первого и ударила им мужа по голове.

Грэг упал на пол как подкошенный, а Элен тем временем выскочила на улицу и попросила первый встречный патруль о помощи. К счастью, ребенок не пострадал, и Грэг быстро оклемался после удара, хотя крови потерял достаточно, но ему это не помогло. Патрульные забрали репортера с собой, и с тех пор Элен его не видела.

— Кира, ты же знаешь Грэга, он бы никогда не причинил вреда Адди! Это было какое-то затмение! Кира! Его чем-то опоили, я уверена. Он был не в себе…

Я слушал рассказ с тяжелым сердцем. В невиновности Грэга я почти не сомневался, не тот он был человек, чтобы даже ради высшей цели допустить мысль об убийстве ребенка.

Да, Адди был весьма странным мальчиком с особой способностью открывать двери между мирами, и год назад за его головой гонялись все вокруг. Но с тех пор многое изменилось: все четыре посольства уже появились в Фридрихсграде, а по законам природы большего числа и быть не могло, к тому же Адди перестал быть маяком, навсегда или временно утратив возможность прокладывать новые пути, искать лазейки и щели между мирами, так что нужда в нем отпала и его давно оставили в покое. Грэг и Элен усыновили его — отдать мальчика в приют они не смогли.

Элен была права: ее мужа явно чем-то опоили на том приеме, он совсем потерял рассудок. Но зачем ему потребовалась смерть мальчика? Или кто-то заказал убийство, использовав Грэга в качестве простого инструмента?..

В любом случае встретиться с репортером было просто необходимо. А там уже решить, каким именно образом помочь ему выбраться из клиники. И все же бюрократический аппарат мог не позволить так запросто отдать мне Грэга, даже если бы я попросил Арабеллу посодействовать мне. Чиновники от медицины ничем не отличались от чиновников других видов, а медлительность и скрупулезность машины принятия важных решений оставляла желать лучшего. Что ж, для начала я планировал побеседовать с главным врачом в «Зонненшайне», а дальше действовать исходя из результатов этой беседы. Нельзя было полностью исключить вероятность того, что Грэг на самом деле помешался.

Но в своем нынешнем виде соваться в клинику я и не думал — меня мигом упрятали бы в соседнюю с Ратом палату.

Поэтому, закончив беседу с Элен обещаниями сделать все возможное и невозможное, я приказал подать завтрак в номер. О черном убийце я старался не думать. Он вряд ли совершит новую попытку немедля, а значит, у меня есть время приготовиться к ответному удару.

Но сначала Грэг! Мой друг, один из немногих, кто всячески поддерживал меня в трудную минуту, был хорошим человеком. Не помочь ему, бросив все текущие дела, я просто не мог.

Завтрак оказался сытным и обильным: шницель с жареным яйцом поверх мяса, горка хрустящей картошки, мелко нарезанная морковь и большая кружка кофе, — а через четверть часа явился и посыльный из магазина готового платья. Он принес с собой однотонный серый костюм и пару сорочек, а также пальто, шляпу и шарф, три комплекта нижнего белья, перчатки тонкой кожи, несколько пар носков и галстуков и две пары туфель.

— Это то, что удалось подобрать за ночь, господин Бреннер, — извиняющимся тоном рапортовал посыльный. — Все исключительно по вашим меркам, остальное будет доставлено к вечеру или же завтра с утра.

Я рассчитался, выписав первый чек в своей новой чековой книжке, и щедро добавил пару марок за качество и скорость обслуживания.

Следом за посыльным пришел цирюльник и за час привел меня в человеческий вид. Косматая мужицкая грива и борода исчезли, теперь я выглядел вполне добропорядочным членом общества: аккуратная прическа с пробором, тонкие усики, ухоженные ногти, запах дорогого парфюма.

Я переоделся в обновки. Посыльный не обманул. Костюм сидел на мне как влитой. Шить в магазине готового платья стали на порядок лучше, чем раньше.

Глянув в зеркало, я поразился произошедшим переменам. На меня смотрел не давешний бродяга, а крепкий господин средних лет, по-военному подтянутый, строгий, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей и волевым подбородком.

Близняшкам я бы понравился сегодня…

Я равнодушно посмотрел на графин с коньяком и достал папиросу.

Бумаги, предоставленные Беллой, я бегло просмотрел еще за завтраком, но ничего путного, кроме списка гостей, в них не нашел. Собственно, сам список я вырвал из дела и сунул в карман пальто, остальные документы, включая многочисленные отчеты шпиков и большую часть наличных денег, вернул обратно в портфель. Люди нынешнего шефа полиции наверняка знали свое дело, вот только похититель никак себя не проявил. Украв реликвию, он затаился. Он не пытался продать ее, никому не показывал, а попросту залег с ней на дно. Пожалуй, странная история с Грэгом, случившаяся сразу после приема, — это единственное, за что я мог зацепиться.

Спустившись в холл, я попросил сменившегося консьержа — на этот раз жизнерадостного толстяка лет тридцати — положить портфель в сейф отеля. Тот с удовольствием согласился, не забыв пояснить, что услуга эта совершенно бесплатная для гостей, снимающих апартаменты подобного класса. И что если будет нужно, то и любые прочие ценные вещи, да хоть сами императорские драгоценности, если они вдруг попадут мне в руки, будут надежно укрыты в самом безопасном месте, тщательно охраняемом силами безопасности отеля и двумя жандармами.

Приметив в дальнем конце холла пару весьма крупных господ в просторных пиджаках, под которыми явно скрывали оружие, я одобрительно кивнул, надеясь, что мои вещи окажутся под надежной защитой. Жандармов, по возрасту или вследствие ранений не способных к интенсивным нагрузкам, вынужденно нанимали отели высокого класса, следуя особому указу шефа полиции, и это, на мой взгляд, в первую очередь пошло на пользу безопасности подобных мест, хотя значительно ударило по карманам владельцев отелей — платили жандармам по высшей ставке. Да и сами жандармы перестали чувствовать себя людьми второго сорта, а вновь почувствовали себя мужчинами, способными добыть денег для своих семей. Один из лучших указов Константина, на мой взгляд.

Впрочем, даже случись кража из сейфа, я бы немногое потерял — в портфеле все равно не было ничего ценного — чековую книжку, револьвер и переговорник я рассовал по карманам пальто. В портфеле же остались документы и бесполезное для меня орудие черного убийцы. Я, кстати, изучал его ночью и пришел к выводу, что убийца использовал эту вещь как трубку для плевания. Сами же снаряды, очевидно, хранились отдельно, потому что ни одного в номере я не нашел.

Мой мехваген уже подогнали к главному входу, заранее прогрев мотор и счистив снег и ледяную крошку.

К утру снегопад кончился, а дороги уже успели к этому часу немного расчистить, поэтому через город я проехал быстро, но вот за городом скорость пришлось резко скинуть.

Кранкенхаус[11] располагался в пригороде, на территории, принадлежащей некогда эрцгерцогу Леопольду. Это место довольно давно считалось его летней резиденцией, но под конец жизни, полтора столетия назад, Леопольд передал поместье под медицинские нужды. Эрцгерцог вообще был большим филантропом, что, впрочем, не уберегло его во время покушения.

Однако клинике повезло. Финансирование, поступавшее от эрцгерцога, переняла на себя имперская казна, но и условия, поставленные ими, оказались весьма своеобразными. Кранкенхаус превратился в психиатрическую лечебницу для душевнобольных преступников. Отныне там содержали наиболее опасных сумасшедших, коих прогрессивное сообщество отказалось казнить в силу тяжести их душевных заболеваний. Говорили даже, что «Зонненшайн» — наиболее успешное медицинское учреждение по числу выздоровевших пациентов. Впрочем, как только тех признавали здоровыми, прогрессивное сообщество тут же допускало мысль о казни, и более того, незамедлительно приводило приговор к исполнению. Раз преступник выздоровел, то обязан ответить за свои деяния. Так что бывших пациентов клиники на улицах Фридрихсграда или других городов империи встретить было невозможно.

Я же очень надеялся, что Грэга еще не успели подвергнуть процедурам особого лечения и он находится в здравом уме и твердой памяти. Только так я имел шанс вытащить его на свободу.

В мехвагене было холодно, и я изрядно замерз в дороге. Но оглядываться время от времени назад не забывал.

Никто за мной не следил или же делал это столь искусно, что я ничего не заметил до самого съезда с трассы к территории клиники.

Миновав парк, я выехал на широкую просеку — хорошо просматриваемую и наверняка столь же хорошо простреливаемую с дозорных башен, видневшихся впереди. Земляная дорога превратилась в брусчатку и запетляла вверх по склону прямиком к стоящему на значительном возвышении замковому комплексу.

Главной же особенностью клиники было то, что располагалась она на отвесной скале и подобраться к ней можно было только этой дорогой. С другой стороны — лишь десятки метров камня и льда, а внизу река. Эрцгерцог выбрал весьма продуманное месторасположение для своей резиденции. При желании единственную дорогу можно было перекрыть и засесть в замке, легко обороняясь там от целой армии.

Четверть часа тряски привели меня прямиком к массивным воротам, в обе стороны от которых шла пятиметровая стена с самой настоящей колючей проволокой поверху.

«Акульи зубы» — так ее называли у нас. Я много раз в своей прежней жизни сталкивался с «зубами» и успел возненавидеть ее и тех, кто применял подобные вещи во время войны. Многие мои боевые друзья погибли из-за проволочных заграждений. Ведь даже подготовленному десант-риттеру требовалось время, чтобы преодолеть участок, защищенный проволокой. И в те минуты боец представлял собой легкую мишень, чем не гнушались пользоваться коварные ниппонцы.

Вдоль стены через равные промежутки в сто метров высились дозорные башни. С ближайшей уже давно и внимательно за мной следили, я видел суету наверху. Дуло пулемета, установленного на башне, немедленно развернулось в мою сторону.

Да, клиника была хорошо оснащена от вторжения извне. Далеко не всякое тюремное заведение могло бы соревноваться с кранкенхаусом «Зонненшайн» по подготовке и вышколенности персонала.

Мне даже не пришлось давить на клаксон. Ворота без малейшего скрипа сами собой пошли в стороны, позволяя мне проехать.

Но едва я воспользовался столь явным приглашением и въехал в небольшой карман, как сверху и с боков опустились решетки и я оказался запертым в буквальном смысле в железной клетке, а ворота за моей спиной так же быстро и плавно затворились.

«Зонненшайн» относился настороженно к незваным гостям.

— Пожалуйста, немедленно покиньте самодвижущуюся коляску! Руки держите на виду. В случае невыполнения приказов мы не несем ответственности за вашу жизнь! Повторяю!..

Мужской голос, усиленный рупором, я слышал четко и требования принял к сведению сразу. Тем не менее говоривший повторил свою речь трижды, прежде чем умолк.

Видно мне из нутра мехвагена было немного. Железная клеть, в которую я угодил, не позволяла из нее выехать. Приоткрыв боковое окно, я смог лицезреть направленные на меня пулеметные стволы.

Хорошо же тут встречают посетителей. Или это именно я удостоился подобной чести?

Пренебрегать столь серьезными приказами я не стал — слишком губительно для здоровья, подобные люди патологически не умеют шутить, поэтому, предварительно избавившись от ножа и револьвера — все равно конфискуют, так лучше оставить в «Мавританце», — и демонстративно подняв руки вверх, я неспешно выбрался из мехвагена.

За пределами клетки оказался узкий дворик, в дальнем конце которого виднелись вторые ворота. Я же находился в зоне досмотра, миновать которую не мог ни один посетитель. Не кранкенхаус, а настоящая боевая крепость, способная выдержать долгосрочную осаду. Так ли уж прост был старик Леопольд?..

— Положите руки на затылок и встаньте на колени! — продолжал требовать голос.

Вот это уже ни в какие ворота не лезло. Одно дело — вопросы безопасности, а совсем иное — унижение персон, облеченных доверием… Я, к счастью или несчастью, нынче относился к сильным мира сего. По крайней мере, пока у меня был при себе краденый императорский перстень.

Поэтому вместо того, чтобы пасть на колени и ждать решения местных властей, я скрестил руки на груди и заорал в ответ:

— Личный посланник его императорского величества Константина Первого. Дело государственной важности! Имею все необходимые полномочия! Прошу немедленно вызвать управляющего клиникой, говорить буду только с ним!

На несколько долгих минут воцарилась тишина. Я стоял недвижимо, даже не переступал с ноги на ногу, дабы излишне не нервировать людей, держащих руки на гашетке пулемета. Мало ли, всякое бывает, по себе знаю. В такие смутные моменты может произойти что угодно — а очередь прошибет и меня, и мехваген насквозь.

Откуда-то сбоку — я даже не сообразил, откуда именно, — во дворик выскочил невысокий лысоватый человечек. Одет он был обычно: костюм, сорочка, галстук, фиолетовые штиблеты. Движения его отличала определенная степень нервозности. Точно не врач. Я бы не доверил свое здоровье человеку столь нервического типа. Скорее администратор.

Я угадал.

— Господин мой! — воскликнул он. — Прошу, извините великодушно! Наши люди несут свою службу ответственно, и нельзя их за это винить. Ваш визит столь неожидан, иначе я встретил бы вас еще за воротами. Так и доложите, прошу, его императорскому величеству! Мы верные его слуги и чтим его волю! Да вы и сами в этом убедились…

Произнося речь, он приблизился к клетке, достал из кармана ключ и отпер один из блоков, достаточный для того, чтобы сквозь него прошел человек.

— Моя фамилия Благостаев, я заведую внутренним распорядком заведения, отвечаю за безопасность наших пациентов. Еще раз прошу меня извинить за произошедший казус…

Я степенно вышел из клетки, пожалев, что все-таки оставил оружие внутри мехвагена — теперь до него точно не добраться.

— Бреннер, Кирилл Бенедиктович. Представляю интересы империи в вопросах особой важности. Надеюсь, вы понимаете, о чем я?..

Перстень, который я незамедлительно продемонстрировал Благостаеву, выглядел солидно — личный герб императора знал каждый подданный Руссо-Пруссии, а представить себе, что некто решился его подделать, даже я бы не смог — это каралось жестокой публичной казнью. В конце я даже добавил немного таинственности, понизив голос на полтона, так что Благостаеву пришлось чуть приблизиться ко мне, дабы расслышать каждый звук. При желании я легко мог схватить его за шею и использовать в качестве заложника, вот только я решительно сомневался, что столь ничтожная личность, пусть даже и облеченная немалыми полномочиями, заставила бы охрану бросить оружие. Нет, тут требовалось действовать иначе…

— Разумеется, особый приказ его величества… я все понимаю!.. — забормотал Благостаев.

— Мне нужен заведующий клиникой. Доктор…

Я специально сделал паузу, давая возможность Благостаеву назвать правильное имя. И он не подвел.

— Профессор доктор-доктор Морган. Он сейчас как раз совершает утренний обход. Думаю, мы можем присоединиться.

— Это хорошо, давайте присоединимся к профессору доктору-доктору, — благосклонно кивнул я.

Двойное титулование было неслучайным. Каждый дважды защитивший докторскую диссертацию имел полное право также дважды именовать себя докторской степенью, вот только другой вопрос — далеко не каждый желал так хвастаться и выпячивать все свои достижения перед другими.

Но профессор доктор-доктор Морган не обладал излишней скромностью.

— Вы не возражаете, если мы прогуляемся пешком? — предложил Благостаев.

Я только кивнул в ответ.

Мы прошли коротким проходом сквозь неприметную дверь, потом миновали еще одну дверь и внезапно оказались в прекрасном зимнем парке. Громко чирикали воробьи, слышалась беличья трескотня. Миновав парк наискосок, мы вышли на просторную лужайку, которую вдоль и поперек пересекали расчищенные тропинки-дорожки, ведущие к разным корпусам клиники, включая, разумеется, и самое массивное центральное здание особняка — бывший замок эрцгергоца.

Слева от входа переминались с ноги на ногу дюжие охранники, державшие на поводках двух псов.

— Милые собачки обычно находятся в клетке, — пояснил начальник охраны. — Нам не нужны случайные посетители, а собачки учуют и остановят. Поверьте, они умеют. Но разорвать не разорвут, так, потреплют слегка. Знаете, на моей памяти всякое бывало, и бежать люди пытались, но собачки чу́дные, от них не уйдешь. Обучены по высшему разряду!

Чуть в стороне я приметил и каретный двор, а пока мы шли одной из тропок, заметил и мой мехваген, который как раз туда подгоняли.

Кроме нас в парке и на лужайке работали с десяток человек, расчищавших большими лопатами тропинки. Впереди у одного из корпусов я увидел вооруженный патруль, обходивший территорию.

По всему парку то тут, то там попадались лавочки, многие из которых были заняты пациентами, гулявшими совершенно без всякого присмотра со стороны медперсонала. Но я не забывал о многочисленном патруле и высоких стенах с пулеметными гнездами. Бежать обычным способом отсюда не получится.

Благостаев болтал без умолку, рассказывая о самых современных методиках лечения, применяемых в «Зонненшайне».

— Свобода — это главный фактор, движущий человеком. Именно ради свободы мы готовы идти на великие жертвы. Но если свобода уже имеется, что же еще желать? Вот видите, наши пациенты гуляют в парке днем. Они совершенно свободны, в определенных рамках, конечно. Да, это лишь мнимая свобода, но в других подобных заведениях они и этого были бы лишены. Пусть они преступники, но ведь не по зову сердца, а, можно сказать, преступники поневоле. Они больны, их требуется лечить. Прогулки на свежем воздухе — одно из средств. Вы спросите, к чему это? Зачем лечить тех, кого лучше бы казнить? Я отвечу вам: лучше уж погубить с десяток преступников, тестируя методики лечения, и вылечить в итоге одного, дав возможность в дальнейшем лечить многих других, обычных граждан, чем сидеть сложа руки и ничего не делать вовсе.

В теории я был с ним согласен, но ведь нужно учитывать и особенности нашего судебного производства. Процент невинно осужденных среди заключенных был весьма велик.

— В нашем случае невиновных нет и быть не может. Они все душевнобольные люди, каждый из которых успел совершить преступление за пределами клиники. Поэтому их и направили на лечение к нам. Император, славься его имя в веках, уже давно отдал распоряжение о мгновенной передаче подобных преступников нашей клинике, без обычной бюрократии и долгих процедур.

Вот, значит, почему Грэг оказался здесь столь быстро. Им нужны пациенты. И они их получают напрямую из судов. Высочайшее повеление, надо же. Что же здесь творится на самом деле?..

— Охрана у нас на высоте, — продолжал хвастаться Благостаев, — тут работают только лучшие из лучших. По всей наружной стене пущен электрический ток, ночью в парке отпускаем порезвиться собачек, патруль обходит территорию каждые полчаса, пулеметы на башнях, мощные прожекторы, местность отлично просматривается в любое время, так что если кто-то рискнет покинуть кранкенхаус без разрешения, то сильно об этом пожалеет.

Я поменял свое мнение о Благостаеве. Этот человек недаром ел свой хлеб.

— А вы не думаете, что случайный гость может случайно пострадать?

— Ну что вы, какой еще случайный гость? Таких у нас не бывает. Все гости прекрасно знают о наших мерах безопасности. Даже персонал на ночные смены проводят группами во избежание именно таких случайностей. А днем охрана на выходе, обязательный досмотр, внутренний двор. Да вы все видели. За все годы работы нашей клиники не было ни одного случая побега пациентов. У нас лучше чем тюрьма — у нас лечат!

Наконец мы добрались до центрального корпуса — главного особняка резиденции, именно тут некогда находились личные покои Леопольда. Теперь же, как поведал по дороге Благостаев, на нижнем этаже располагались врачебные кабинеты и архив, второй и третий были отданы под палаты, а последний четвертый этаж занимали кабинеты высокого больничного начальства и операционные.

Конечно, ноги начальства требовалось беречь, поэтому еще несколько лет назад здание было оборудовано двумя грузовыми ауфцугами и еще одним пассажирским. Императорские дотации, как объяснил мне Благостаев, необходимо было использовать в срок и в полном объеме, иначе в следующий раз при распределении бюджета могли решить, будто дают много, и урезать выплачиваемые суммы.

Бюрократы — преступники иногда похуже грабителей и даже убийц. Пара росчерков пера может лишить надежды, практически уничтожить не только человека, но даже идею. Я знал бедолаг-ученых, годами пытавшихся выбить сущие крохи на финансирование своих проектов и не получивших в итоге ни гроша. В клинике же с финансированием все обстояло гладко, главное, вовремя тратить приходящие суммы.

На первом этаже в холле несколько крепких санитаров в белых халатах и круглых шапочках пили чай. Оружия у них я не заметил, даже резиновых дубинок, но такие и голыми руками способны скрутить любого буйного пациента. Нас они проводили долгими взглядами, но от своего занятия не оторвались.

Мы поднялись на второй этаж, но дежурный санитар у решетки, отделявшей крыло с палатами пациентов от общего больничного коридора, сообщил, что профессор тут уже побывал и отправился с осмотром дальше.

Я мельком заметил за решеткой нескольких пациентов в больничных халатах, бесцельно слонявшихся по коридору. Кто-то замер у зарешеченных окон, бессмысленно пялясь во двор, другие просто прохаживались вдоль стен туда и обратно. Движения их были медлительны, заторможенны, видимой агрессии никто из них не проявлял. Очевидно, на втором этаже содержали спокойных пациентов. А во дворе тогда кто гулял? Выздоравливающие?..

Профессор доктор-доктор Морган обнаружился на верхнем этаже. Это был высокий мужчина с вытянутым безэмоциональным лицом. Он как раз закончил обход и в сопровождении двух санитаров и медсестры покинул лечебное крыло, выйдя в холл к дежурному посту. Мой провожатый кинулся к нему и быстро зашептал что-то на ухо.

— Посланник его величества? — переспросил он, прислушиваясь. — Вопросы о ком-то из пациентов? Что же, прошу в мой кабинет!

Мы поднялись на верхний этаж и зашли кабинет с табличкой на двери, на которой готическим шрифтом была выведена фамилия «Морган».

Кабинет был просторным. Стеклянные шкафы один за другим стояли вдоль стен, в некоторых были книги, в других экспонаты в банках — заспиртованные конечности, зародыши в позах эмбрионов, отдельные полки занимали человеческие черепа. На почетном месте в одной из банок плавал мозг серого цвета, размером с мой кулак.

На одной из стен висела карта Фридрихсграда и окрестностей. На ней концентрическими кругами были отмечены разные области. Некоторые области были заштрихованы, иные нет. Я бросил на карту лишь беглый взгляд, но никаких закономерностей с ходу не уловил.

Профессор уселся в кресло за широким письменным столом, мне же указал на стул напротив. Благостаев скромно примостился у одного из шкафов.

— Итак, господин…

— Бреннер.

— …господин Бреннер, о ком именно из моих пациентов вы хотите навести справки?

— Грэгуар Рат, репортер «Городских новостей». Доставлен к вам несколько дней назад на принудительное лечение. Но, боюсь, судья ошиблась с вынесением приговора. Господин Рат не совершил ничего предосудительного…

Мне стоило обратить внимание, как изменилось лицо Моргана при упоминании фамилии Грэга, как дернулся Благостаев, чуть пошатнув зазвеневший банками шкаф, но я продолжал говорить и замолчал только тогда, когда Морган проорал на весь кабинет:

— Кого вы ко мне привели, Благостаев! Это шпион! Разве вы не знаете, что по Рату имеются особые распоряжения…

Но шеф безопасности не дослушал до конца, он уже прыгнул на меня, целя растопыренными пальцами мне в глаза. Благостаев оказался ловким и быстрым, чего я лично от него никак не ожидал.

Но ему не повезло. Я был еще быстрее.

Вскочив со стула, я пропустил его чуть вперед, тут же припечатав всей массой о стол профессора, отчего что-то в моем противнике ощутимо хрустнуло. А потом для надежности я ударил его стулом по спине. Стул оказался не таким крепким, каким выглядел, и разлетелся в моих руках, но и начальник службы безопасности упал недвижимо на ковер.

В двери уже ломились снаружи — охранники услышали шум. Я подхватил выпавший из рук Благостаева нож и приблизился к Моргану. Тот сидел в кресле не шевелясь и, кажется, даже не моргая.

Одним рывком я поднял его на ноги, развернул лицом к дверям и схватил левой рукой в захват за шею, укрывшись за его телом, как за щитом. В другой руке я сжимал нож, который готов был пустить в ход в любой момент.

— Кто вы? Зачем вам репортер?

— Что за особые распоряжения по Рату? — вопросом на вопрос ответил я, чуть сильнее сдавив шею доктора.

Морган захрипел, и я ослабил захват, дав ему возможность ответить.

— Он слишком глубоко копнул. Скандал нам сейчас ни к чему. Мы ничего с ним не собирались делать, Бреннер. Оставьте его нам, а через месяц-другой можете забрать. Обещаю, перед вами окажется совсем иной человек. Вежливый, воспитанный, трудолюбивый, разносторонне развитый…

— Вообще-то я собирался забрать его сейчас. Вы мне его отдадите?

— Я бы с радостью, но распорядок клиники не позволяет выдавать пациентов так запросто… охрана не пропустит похитителя.

— Зачем мне кого-то похищать? — поразился я. — Вы же слышали, я — представитель его величества и наделен всеми полномочиями. Вот перстень, подтверждающий мои слова.

— Даже если перстень не фальшивый, я вам не верю! И полномочия ваши липовые! Вы — шпион, а шпион должен умереть!

Морган замолчал, словно испугавшись сболтнуть лишнее.

— Умереть? Для начала я могу убить! — Я чуть сжал его шею, надеясь, что страх перед немедленной физической расправой сделает профессора более разговорчивым. Мне нужна была информация, я совершенно ничего не понимал в происходящем.

— Ладно, забирайте своего репортера и убирайтесь прочь. Здесь вам не место! — захрипел Морган и вдруг заорал: — Вон из моей клиники!

Я нажал еще сильнее. Угрозы выслушивать времени не было, дверь уже трещала под ударами снаружи. Профессор захрипел и умолк на полуслове.

— Договор такой — вы помогаете нам с Ратом убраться отсюда, я оставляю вас в живых. Условия понятны?

— Согласен, — прохрипел Морган.

В этот момент дверь наконец не выдержала натиска и рухнула, чуть не прибив собой лежавшего на полу Благостаева. В кабинет ворвались несколько санитаров с резиновыми дубинками в руках, но, мгновенно оценив обстановку, замерли на месте, не решаясь нападать.

— Профессор, мне нечего терять! Ведь вы не выпустите меня отсюда? И передавать полиции не будете. Не так ли? А значит, я с вами церемониться тоже не стану. Если хотите жить, прикажите привести Рата к вам в кабинет. И пусть подгонят мехваген к входу в корпус. Или вы умрете прямо сейчас! Считаю до трех!..

Но считать мне не пришлось. Профессор умел быстро принимать решения.

— Привести Рата. Живо! И мехваген его подгоните, бездельники!

Два санитара опрометью кинулись выполнять приказ. Остальные перекрыли двери кабинета, отрезая мне пути к бегству. Но я бы и не побежал один без Грэга.

Следующие минуты прошли в тягостном ожидании. Я не сомневался, что там, снаружи, мне готовили засаду и что так просто нас не выпустят. А я не собирался сдаваться просто так, надеясь забрать с собой на тот свет как минимум профессора доктора-доктора — всех троих в одном лице. И Морган это чувствовал. Первая волна адреналина схлынула, и я ощутил, как его тело била дрожь.

— Не бойтесь, профессор, я вас не трону. Вы мне не нужны. Мне нужен только мой товарищ.

— Послушайте, — сделал еще одну попытку Морган, — он же больной человек. Он пытался убить сына, он может захотеть убить и вас. Это больше чем просто болезнь. Это помешательство!..

— Что с Грэгом?

— Его надо лечить, — продолжал яростно шептать профессор, — а сделать это можно только здесь. Иначе смерть! Или много хуже, чем смерть! Безумие! Оставьте его в клинике, а вас я не трону, отпущу восвояси. Обещаю!

Но я не верил ни единому его слову. Нет, уходить, так вместе.

В кабинет втащили Грэга. Выглядел он плохо. Желтушного цвета, закутанный в смирительную рубашку, он словно сбросил десяток килограммов. Грэг смотрел на меня мутным взглядом, не узнавая.

— Я же говорил! Он не в себе…

— Это все ваши препараты, делаете из человека овощ! Освободите его! Живо!

Один из санитаров развязал рукава смирительной рубашки и быстро стащил ее с репортера. Он остался в обычной пижаме и простых домашних тапочках.

— Вниз, к мехвагену! Освободить дорогу!

Санитары спинами вперед покинули кабинет, придерживая Грэга за плечи. Я вел Моргана осторожно, крепко обхватив за шею и стараясь не дать ему ни малейшего шанса на побег. Иначе и мне конец, и Грэгу тоже.

Так мы и прошли вереницей до пассажирского ауфцуга. Взмахом руки с ножом я отогнал санитаров еще на несколько шагов назад. Грэг остался стоять рядом, привалившись к стене. Он едва держался на ногах. Двери подъемника отворились.

Мы зашли в кабину вместе, нож мне пришлось переложить в левую руку, а правой я потянул репортера за пижаму.

Внизу нас ждали, но напасть никто не осмелился. Холл уже был пуст, только санитары и охранники толпились у центральных дверей, явно не зная, как лучше поступить.

Захват главврача клиники никакие прежние схемы не предусматривали.

Мехваген с заведенным мотором стоял у нижних ступеней. Громко завыла сирена на одной из башен.

Я чуть встряхнул профессора:

— Я вас выпущу, как только мы покинем кранкенхаус. Убивать вас мне ни к чему!

Морган только вяло кивнул в ответ.

— Прикажите отпереть ворота!

У профессора кончились силы к сопротивлению, и он сразу повиновался:

— Отпереть ворота! Не стрелять! Выключить сирену!

И все-таки я не верил, что нас отпустят вот так просто, никак не попытавшись остановить.

Когда мы мчались по дорожке, когда миновали парк, когда подъехали к воротам — каждый миг я ждал разрывающие тело пулеметные очереди. В таком серьезном заведении, где, очевидно, имелось множество тайн, могли быть и особые секретные директивы как раз на подобный случай. И они вполне могли предполагать смерть профессора, если альтернативой было его похищение.

Но Благостаев до сих пор находился без сознания. И если особые инструкции и имелись, то, вероятно, именно он должен был привести их в исполнение. Я же предусмотрительно вырубил начальника охраны, тем самым открыв нам с Грэгом путь к бегству.

Проезд во внутренний двор с защитной клетью оказался открыт. Ловушка? Иного выхода из клиники все равно не было, пришлось рисковать.

Я завел мехваген в простреливаемый дворик. Железную клеть приподняли на цепях высоко вверх, давая возможность беспрепятственно проехать к воротам, которые как раз медленно открывались.

— Послушайте меня, Бреннер, или как вас там. Будьте поосторожнее с вашим другом. Поверьте мне! Его надо изолировать от общества и лечить. Шансы есть, но их чрезвычайно мало…

Ворота распахнулись во всю ширь, и я нажал на педаль газа, не слушая профессора. Его чуть откинуло назад, вжав в сиденье.

Чертова брусчатка кидала мехваген то вправо, то влево, но скорость я не снижал.

И лишь отъехав от клиники с километр, я остановился у давешнего придорожного щита с названием заведения.

Мы вырвались, мы были живы.

— Уходите, профессор. Я сдержу слово, вы мне не нужны.

Морган выбрался из мехвагена, зябко ежась на пронизывающем ветру.

— Молодой человек, попомните мои слова. Будьте осторожнее!..

Но я уже гнал мехваген дальше. Морган остался где-то позади. Грэг безучастно сидел на заднем сиденье. Он по-прежнему не узнавал меня.

На миг в мою душу закралось сомнение. Может, профессор был прав и я должен был оставить репортера в клинике? Выглядел он совсем плохо…

Но, взглянув через плечо в знакомые, хоть и мутные глаза Грэга, я отбросил сомнения в сторону.

Грэгуар не убийца и не сумасшедший. Что-то с ним случилось, что-то страшное, и я выясню, кто в этом виноват.

Я мчался обратно в город, размышляя, что делать дальше. Сейчас от Грэга пользы мало. Он не в том состоянии, чтобы вести связную беседу, а значит, вряд ли я смогу выудить из него то, что он мог видеть, слышать или сделать на приеме в посольстве. Нужно дать ему немного времени прийти в себя. Но прежде его нужно подлатать, вернуть в строй.

Очень хорошо, что Валер не мог применить свои методы допроса к людям, посетившим прием в посольстве. Я не сомневался, что фогель мгновенно предложил бы одно безотказное средство выяснения правды. Но отдавать соотечественников на растерзание доминатору ради смутной реликвии чужаков, которая, возможно, в реальности и яйца выеденного не стоит, я не собирался.

Нет уж, у нас свои методы. Есть у меня один знакомый доктор, который и меня не раз ставил на ноги в тяжелых ситуациях… Надеюсь, он сумеет помочь и Грэгу.

Я обогнал несколько повозок и пару мехвагенов, едущих в попутном направлении. К полудню небо окончательно просветлело, день выдался солнечный, ясный.

Навстречу мне промчался белоснежный «Эгоист». В салоне находился лишь водитель, пассажирское место пустовало. Я чуть сбавил ход, поглядывая в зеркала заднего вида.

«Эгоист» — не из тех мехвагенов, которые можно встретить на каждом углу. Таких машин всего десяток на империю, а мне он попадается второй раз за два дня, и оба раза белый. Совпадение? Не думаю.

Между тем «Эгоист» тоже сбавил ход, а потом и вовсе остановился. Кажется, и меня водитель опознал, а теперь размышлял, как поступить.

Интересно, куда он держал путь, в каком направлении? В «Зонненшайн»? Было бы забавно. Или же в иное место? А может, именно я был его целью…

Точно я знал одно: я не хотел выяснять отношения с неизвестным противником на заснеженной дороге за городом. Совершенно не мои условия для боя. Нет, если он так хочет со мной пообщаться, пусть ищет встречи позже. Я резко набрал скорость. Если доберусь до города, я победил.

«Эгоист» сорвался с места, совершил профессиональный жандармский разворот на ограниченном пространстве дороги и быстро поехал следом за мной, но и я прибавил газ. Сейчас, имея беспомощного Грэга на руках, я не собирался влезать в сомнительные авантюры.

Мой «Мавританец» обладал мощным мотором и хорошими ходовыми качествами, но тягаться с эксклюзивным болидом «Эгоист» он не мог. Как я ни старался, но меня постепенно нагоняли, а до города было еще очень далеко. Если бы получилось дотянуть хотя бы до окраин, то шанс оторваться от преследователя у меня бы появился. Затеряться в переплетении улочек было проще, чем состязаться в скорости с одним из лучших мехвагенов империи.

До города я не дотянул.

Преследователь приблизился на минимальное расстояние и начал отчаянно жать грушу клаксона, призывая меня остановиться. Некоторое время я размышлял: не подчиниться ли? В «Эгоисте» находился лишь один человек, наверняка с ним я сумею справиться…

Мои размышления были прерваны самым грубым образом. Водитель «Эгоиста» устал ждать, капот мехвагена чуть раздвинулся в стороны, и наверх выдвинулась странная штуковина, слегка смахивающая на пушку с пиратского корабля, только размерами поменьше. Пушка на мехвагене — такого я еще не видел! В тот же миг земля прямо передо мной вздыбилась волной и брызнула во все стороны, и я едва успел вывернуть руль в сторону, чтобы не влететь в яму. Пушка стреляла! Да еще как!

Она била не ядрами и не дробью, а чем-то ослепительно-ярким, словно концентрированным сгустком солнечного света. Шаровая молния — вот на что это походило более всего! Мне доводилось иметь в прошлом дело с оружием чужаков, и я сразу узнал одно из их изобретений. Современная инженерная человеческая мысль еще не достигла необходимого уровня знаний, чтобы предложить подобные аналоги. Кто же за нами гонится?..

Второй выстрел прошел мимо, снеся дерево справа от дороги. Зато третий залп чуть было не попал в цель, ударив в землю прямо за «Мавританцем».

Чертов «Эгоист»! Нас просто и незатейливо расстреливают, и вполне ясно, что рано или поздно стрелку повезет. Бесконечно маневрировать на дороге я не смогу.

Если бы преследователь сумел нормально прицелиться, то уже давно подбил бы наш экипаж. Но управлять мехвагеном и одновременно стрелять было и ему не так-то просто, а я все лавировал по дороге, сбивая прицел. И пока нам везло, черт меня дери!

Грэга болтало на заднем сиденье влево и вправо, но он даже не пытался ухватиться за спинку кресла, просто безвольно трясся, пока не упал на бок. Я все подмечал, но помочь ничем не мог. Мне сейчас было совсем не до него.

Пушка «Эгоиста» управлялась из салона мехвагена. Уж не знаю, были ли там протянуты тросы к рычагам или система работала иначе, но пушка поворачивалась сама собой, пытаясь взять на прицел моего «Мавританца».

Мне повезло, что преследователь был только один. Если бы роли разделились и в «Эгоисте» находилось два человека, один из которых взял бы на себя управление, а второй отвечал за оружие, то шансов у меня не было бы. А так я вертелся юлой на дороге, стараясь не оказаться на одной линии с носом «Эгоиста».

Я попытался было отстреливаться из окна, но все мои выстрелы пропали впустую. Поэтому я бросил револьвер на соседнее сиденье и крепче вцепился в рулевое колесо. Случись дело летом, «Эгоист» уже давно обогнал бы меня, но сейчас, когда дорога была частично запорошена снегом и мехвагены время от времени скользили на особо опасных участках, мой преследователь никак не мог меня нагнать. А вот на прямых участках «Эгоист» быстро наверстывал свое, вновь приближаясь на опасное расстояние.

Впереди замелькали городские предместья. Где-то совсем неподалеку был расположен пограничный пост. С утра по дороге в клинику я миновал его без остановки — убывающих граждан не досматривали, но сейчас жандармы обязаны были услышать наше громогласное приближение, а значит, я мог рассчитывать на их помощь.

Очередной выстрел ударил так близко, что подбросил «Мавританца» в воздух. К счастью, мехваген не пострадал, чего не сказать о нас с Грэгом. Меня подкинуло с такой силой, что я весьма чувствительно ударился головой о крышу, а репортер взлетел вверх и плашмя рухнул обратно, не издав при этом даже легкого стона. Мне некогда было проверять, уцелел ли он, оставалось только надеяться на лучшее.

Пограничный пост показался за очередным изгибом дороги. Шлагбаум был опущен, в стороне горел костерок, а пятеро солдат уже держали дорогу на прицеле своих ружей. Риттер, командующий постом, выскочил вперед и повелительно поднял вверх правую руку, призывая нас остановиться.

Я послушно сбросил скорость, уходя чуть вправо по обочине дороги, и сделал это как раз вовремя. Очередной выстрел из пушки прошел совсем рядом с водительской дверцей. Меня даже сквозь металл обдало невероятным жаром. Огненный шар врезался в домик жандармов, стоявший с краю от поста, пройдя сквозь него легко, без каких-либо видимых усилий.

Домик вздрогнул и разлетелся щепами во все стороны, взорвавшись изнутри. Кажется, заряд ударил прямо в ящик со взрывчаткой или гранатами, а может, в бочонок с порохом. Взрыв оказался такой силы, что разбросал взрывной волной солдат и риттера и даже перевернул «Мавританца» набок. Даже «Эгоист» не удержался, его закрутило на месте и выбросило с дороги в канаву.

Я чудом не сломал шею при аварии. Ветровое стекло разлетелось вдребезги, и мне даже повезло, что я лежал боком в перевернувшемся мехвагене, прочная ткань нового пальто защитила мое лицо от стекла. Я отделался лишь парой царапин. Кровь шла, но раны оказались незначительными. Грэга же вообще не зацепило, но я боялся, не сломал ли он себе руку или ногу.

Я тяжело вылез из мехвагена, стараясь не порезаться о торчащие обломки стекол, и вытащил удачно подвернувшийся под руку револьвер.

Все вокруг дымилось и горело. На месте караульного домика осталась лишь глубокая воронка.

Из радиатора перевернутого «Мавританца» на снег капало масло. Я толкнул было мехваген, стараясь вернуть его в нормальное положение, но сил не хватило.

Где-то недалеко застонал человек.

Начальник караула с трудом поднялся с земли шагах в десяти от меня. Его лицо было иссечено и кровоточило, левая рука оказалась неестественно вывернута, но на ногах он держался. Еще двое солдат, помогая друг другу, вылезли из канавы, куда их швырнуло взрывной волной. С виду они были целы, вот только потеряли оружие и казались полностью дезориентированными. Где-то рядом слышались протяжные стоны, значит, еще один жив, но видно его не было — отбросило слишком далеко в кусты.

На блокпосту уцелели почти все, только судьба двоих солдат караула осталась еще невыясненной, но я надеялся, что и они отделались ушибами.

Водитель «Эгоиста» не подавал признаков жизни. Его мехваген так и стоял в канаве, куда его снесло взрывной волной. Мотор был заглушен.

Так, первым делом нужно вытащить Грэга наружу.

— Помогите! Тут внутри человек!

Я еще раз попробовал самостоятельно перевернуть «Мавританца», но опять ничего не получилось. Слишком тяжелым оказался мехваген, одному не справиться.

Когда я вновь обернулся, чтобы еще раз позвать на помощь, риттер уже стоял в трех шагах от меня, направив дуло револьвера прямо мне в лицо.

Я видел, что ему неимоверно больно из-за сломанной руки, но риттер держался.

— Лечь на землю! Лицом вниз! Руки за голову!

— Господин офицер, у меня раненый! Ему требуется срочная помощь!

Револьвер в его руке задрожал, я понял, что еще секунда и он выстрелит. Демонстративно подняв руки вверх, я встал на колени, а потом лег, как было приказано, скрестив руки в замке на затылке.

— Свиридов, Шварцкопф, быстро сюда! Где винтовки, вашу мать?! Живо найти! Под трибунал пойдете!

Я чуть повернул голову, теперь в поле моего зрения оказались все уцелевшие солдаты и риттер-офицер. Невдалеке торчал в сугробе «Эгоист».

— Господин офицер, — попробовал я еще раз, — я действовал по высочайшему повелению. Там во втором мехвагене опасный преступник. Его нужно немедленно обезвредить, иначе… Вы же видели, на что он способен!

Казалось, риттер начал сомневаться. Он чуть опустил руку с револьвером, поглядывая то на меня, то на недвижимый мехваген.

— Вот, посмотрите сюда, это императорский перстень! Видите герб? Никто иной, кроме как действующий по высочайшему поручению, не вправе носить эту печать. Поверьте уже, мы на одной стороне. Вы меня слышите?!

Офицер молчал, явно не зная, что делать. Он находился в легком шоке, и все могло затянуться. Ситуация сложилась экстраординарная.

— Там внутри террорист, — продолжал убеждать я. — Арестуйте его и срочно вызовите любого из сотрудников Девятого делопроизводства! Дело государственной важности!

Начальник караула помотал головой. Он понемногу приходил в себя. Жестом приказав мне подняться, он отряхнул брюки и пальто от налипшего грязного снега. Как будто важнее дела в данную минуту не имелось…

Солдаты отыскали свое оружие и подбежали к начальнику, но тот все еще соображал, явно не знал, что делать в первую очередь.

— Время не ждет! — поторопил я, и риттер сделал отмашку солдатам, мол, поступайте, как приказывает этот человек. На большее он сейчас не был способен, но и на том спасибо.

— Помогите-ка, братцы! — приказал я.

С третьей попытки мы поставили «Мавританца» на колеса. Я заглянул в салон. Грэг был внешне цел и невредим, он даже не порезался. Репортер валялся на заднем сиденье.

И вновь меня пронзило сомнение, не зря ли я вытащил его из клиники. Вдруг там сумели бы помочь?..

Я сел на водительское кресло и попытался завести мотор. Тот поддался не сразу, но все же через полминуты глухо затарахтел. Отечественное качество!

Привычно бросив взгляд на «Эгоиста», я оторопел.

Теперь рядом с мехвагеном стоял человек.

Был он среднего роста, узкий в плечах и одетый совершенно не по погоде — в летний костюм, мягкие туфли и черный плащ. Его лицо было скрыто сплошной маской с прорезью для широко посаженных глаз.

Эта фигура… чуть в другой обстановке, с иным освещением… Да, это был он — незваный ночной гость! Тот самый чужак неведомой расы, пытавшийся меня убить прошлой ночью. Не двое же их? И снова мы встретились!..

Мой преследователь сделал несколько шагов вперед, двигаясь плавно и быстро, будто танцуя. Вот он стоял у мехвагена, а через мгновение — уже чуть в стороне, а еще через секунду расстояние, нас разделяющее, сократилось вдвое.

— Стоять! Руки держать на виду! — заорал рядом риттер, а солдаты синхронно вскинули винтовки, готовые стрелять по первому слову начальства.

Но иномирянин и не подумал подчиниться приказу.

Если бы я еще сомневался, то в следующее мгновение, как только он выхватил откуда-то из кармана уже знакомую мне короткую трубку — копию моего вчерашнего трофея, отбросил бы все вопросы в сторону. Сомнений не оставалось — именно это существо напало на меня ночью в номере.

Секунда — и два солдата уже падали на землю, держась за шипы, воткнувшиеся им в шеи. Риттер и оставшийся солдат выстрелили, но промахнулись. Существо двигалось слишком быстро, обычной человеческой реакции не хватало, чтобы успеть за ним, перехватить траекторию его движения и попасть из столь примитивного оружия.

Еще секунда — и упал офицер, а следом за ним и последний солдат. Убийца был уже в десяти шагах от «Мавританца». Не уйти, я слишком задержался, даже рвани я сейчас с места, он легко нагонит мехваген бегом.

Я выстрелил два раза в полуразмытую тень, но, разумеется, промахнулся.

А в следующий миг убийца уже стоял прямо перед «Мавританцем».

И тут позади меня яростно зарычал Грэг. В его голосе в этот момент не было ничего человеческого — так дикие животные отпугивают смертельно опасных соперников.

Хлопнула дверца мехвагена, я чуть повернул голову. Грэг выскочил из «Мавританца» и теперь стоял напротив черного убийцы. Оба замерли, даже не дыша. Казалось, весь мир замер вместе с ними.

Грэг отчетливо произнес одно слово:

— Ненавижу!

И прыгнул вперед.

При этом он двигался не менее быстро, чем его противник. Шип, выпущенный убийцей, пролетел мимо и воткнулся в дверцу мехвагена на уровне моего тела. Шип воткнулся в металл! Из чего же он сделан?..

Еще раз выстрелить у черного не получилось, Грэг сшиб его с ног, уронил на землю и навалился сверху, впившись зубами тому в шею. Я не узнавал миролюбивого репортера, в него словно вселился обезумевший демон смерти. Он рвал чужака зубами, он душил чужака, вцепившись ему в шею руками.

Тот пробовал отбиваться, но бесполезно — Грэг явно был в этот момент сильнее. Не знаю, чем бы все окончилось, но со стороны города показалось несколько грузовых мехвагенов, быстро движущихся в нашу сторону.

Грэг на мгновение отвлекся, и черный воспользовался шансом. Вывернувшись из смертельных объятий репортера, существо кинулось бежать прямо в лес, бросив в очередной раз и свою смертоносную трубку-оружие и «Эгоиста». Убийца спасал свою жизнь.

Я думал, Грэг помчится за ним следом, но его интерес к происходящему уже угас. Руки репортера вновь безвольно упали вдоль тела, взгляд затуманился. Я подбежал к нему и отвел к «Мавританцу», заботливо усадив на заднее сиденье. По дороге я подобрал с земли очередной трофей — вторую за два дня духовую трубку. Жаль, шипов к ней черный убийца не обронил.

Мехвагены приблизились, из них высыпали военные. Я предусмотрительно поднял руки вверх, так чтобы перстень было видно каждому. Нас тут же окружили и взяли под прицел.

Да, теперь простым объяснением не отделаться. Произошел теракт — ведь любое покушение на военных — это теракт, — и кто-то должен был за это ответить.

Грузовики с военными оказались у блокпоста случайно. Два взвода в составе девяноста восьми человек направлялись в армейскую часть, расположенную неподалеку. Едва свернув на проселочную дорогу, они услышали гулкий взрыв. Риттер-подпоручик Дементьев отдал приказ развернуться и проверить, что происходит. К несчастью, подмога все равно запоздала. Все самое интересное закончилось как раз перед прибытием грузовиков.

— Господин риттер-подпоручик, еще раз вам объясняю, я не знаю, кто это был! Вы уже направили солдат прочесывать лес, будем надеяться, что поиски дадут результат. Далеко он уйти не мог!

— И все же настаиваю на вашем немедленном визите в Департамент, господин Бреннер. — Дементьев смотрел на меня весьма недоверчиво, но я его прекрасно понимал.

Странный тип без верительных документов, размахивающий императорским перстнем, — выглядел я по меньшей мере подозрительно. К тому же рядом со мной стоял, пошатываясь, Грэг в больничной одежде, вернувшийся в состояние полной безучастности к происходящему.

— Обязательно туда съезжу, но чуть позже, и ваша помощь для этого мне не нужна. — Я решительно направился к «Эгоисту», который солдаты уже вытащили на дорогу. — Этот мехваген я конфискую. Мой собственный пусть отвезут к Департаменту, после его оттуда заберу. Очистить дорогу, риттер-подпоручик, это приказ!

Нет, будь я на его месте, ни за что не отпустил бы самого себя, арестовал бы, как пить дать… до выяснения…

Дементьев пребывал в сомнениях. Мне уже стало казаться, еще секунда, и он не выдержит, плюнет на субординацию, отдаст-таки приказ схватить меня и лично препроводит в Департамент.

Обошлось.

— Освободить дорогу!

Солдаты в шинелях нового покроя, только что поступивших на интендантские склады фридрихсградских частей, и остроконечных касках — пикельхельмах, как они назывались из-за металлического шипа на куполе, споро растащили в стороны завал, образовавшийся после взрыва и перекрывший дорогу в обоих направлениях.

За прошедшие полчаса скопилась изрядная очередь и в сторону города, и обратно из мехвагенов и саней, но их пропускать не торопились. Всяческий теракт порождает усиленный контроль. И плевать, что уже поздно. Начальству виднее!

Скорее всего, бедолагам придется простоять остаток дня, ожидая, пока не увезут тела погибших, не пришлют смену караула и не восстановят пост. Потом долгий и пристрастный досмотр… Эх, не завидовал я им и не хотел оказаться на их месте. Морозец крепчал, я уже изрядно замерз.

«Эгоист» резво рванул вперед. Идея сменить транспортное средство пришла мне в голову внезапно. Слишком уж хорош был мехваген убийцы сам по себе, даже не считая смертоносной пушки на капоте, и оставлять сие чудо техники на растерзание полицейским было бы кощунством. Я был уверен, как только выдастся пара свободных минут, я сумею разобраться с дополнительными функциями «Эгоиста» и научусь управлять пушкой. Столь бронебойная вещица мне не повредит.

Я лихо мчался вдоль длинного ряда саней, повозок и мехвагенов, благо моя колея была свободна. Люди еще надеялись, что задержка кратковременна и скоро вновь начнут пропускать, поэтому никто не разворачивался в обратную сторону, и я быстро ехал в нужном мне направлении, не встречая помех на пути.

Вторая встреча с черным убийцей вновь чуть не стала роковой. И оба раза мне повезло. Первый раз — везение, сплошная удача, фортуна, если хотите, — я вовремя проснулся и сумел отстреляться, во второй раз помог Грэг, который сидел сейчас рядом со мной на пассажирском сиденье, безучастно прикрыв глаза и более не реагируя на происходящее. Третий раз мог стать фатальным.

Фридрихсград надвигался быстро, уже через полчаса я ехал по рабочим районам, провожаемый неприязненными взглядами местного населения. Многочисленные заводы и фабрики застилали солнце черным дымом, поэтому казалось, несмотря на послеобеденный час, что сейчас уже поздний вечер.

Встречают, как говорится, по одежке. Стоимость «Эгоиста» исчислялась месячной зарплатой целого рабочего квартала, а то и всего района, и местные это чувствовали. Поэтому останавливаться тут я не рискнул, убить не убьют, но лицо начистят, а машину разобьют. Классовое неравенство, чтоб его, достигло в последнее время своего апогея. Неудачная попытка народного восстания под предводительством приснопамятного товарища Серафимова лишь усугубила ситуацию, и после его подавления профсоюзы, только набирающие силу, были распущены, условия труда ужесточены, а всех недовольных забирали теперь прямо с производства. Дальнейшая судьба их была весьма печальна — каторга или тюрьма. Император Константин терпеть не мог смутьянов и заговорщиков.

К счастью, рабочие районы я проехал быстро и без приключений, разве что пару раз чуть не увяз в снегу. Вскоре я уже колесил по очищенным улочкам, где ходила публика на порядок приличнее.

Здесь-то на стыке двух миров — буржуа средней руки и рабочих — и обитал мой давний знакомый, доктор медицины без диплома Игнат Михаэлевич Блюмберг, или по-простому — Доктор Кокаино, иудей — по вероисповеданию и национальности, мессия — по призванию, патриот-националист — по убеждениям. Свое прозвище он получил за чрезмерное увлечение одним весьма пагубным препаратом, именуемым разными обозначениями — от банальных «номер один» и «снега» до загадочных «белой лошади» и «чарли».

В отличие от профессора доктора-доктора Моргана из «Зонненшайна» у Игната Михаэлевича не висели на стене кабинета ни университетские дипломы, ни ученые степени, ни даже справка об окончании сестринских курсов первой медицинской помощи. Однако это не мешало ему активно практиковать в хирургии и прослыть одним из лучших нелегальных врачей Фридрихсграда. Количество спасенных им жизней исчислялось тысячами, его изобретения активно перенимали прогрессивные хирурги со всего света, но добиться официального признания в отечественных медицинских кругах он не смог. Мешало отсутствие тех самых дипломов и научных публикаций, а также излишняя помпезная напыщенность некоторых облеченных властью лиц. Впрочем, доктору Блюмбергу с лихвой хватало и его нынешней популярности.

Игната Михаэлевича много раз пытались переманить ведущие клиники бриттов и франков, и даже с той стороны Атлантики ему поступали весьма выгодные предложения. Обещали многое: и докторскую степень, и свою кафедру, и сделать главным врачом крупной клиники на его выбор — доктор Блюмберг безоговорочно отклонил все варианты.

«Я — русский!» — гордо, но с изрядной долей иронии заявлял Блюмберг, полностью игнорируя вторую часть названия великой империи. Он вообще со многими историческими данностями был в конфликтных отношениях, не желая мириться с тем, что считал неправильным.

«Здесь родился, тут и помру», — любил повторять он.

Когда десять лет назад Опиумная конвенция отнесла кокаин к списку смертельно опасных препаратов и запретила его свободную продажу в Руссо-Пруссии, Блюмберг едва не сдался и чуть было не сорвался с насиженного места, но любовь к родине все же победила. Он остался и стал приобретать препарат по поддельным рецептам.

Обитал Игнат Михаэлевич в небольшом двухэтажном домике. На верхнем этаже в спальне он ночевал, на первом устроил кабинет и осмотровую комнату, а в подвале оборудовал операционную. Его двоюродная сестра Цецилия выполняла одновременно роль прислуги и медицинской сестры, беспрекословно слушаясь старшего брата. Она занимала крохотную каморку на втором этаже, рядом со спальней брата. Циля его просто боготворила и готова была, по ее словам, жизнь отдать за «этого человека, поцелованного богом в руки и ум». Однако это не мешало ей прикарманивать часть средств, выделяемых Блюмбергом на питание и закупку необходимых препаратов.

Игнат Михаэлевич на подобные мелочи внимания не обращал. Главные свои закупки он производил исключительно самостоятельно, а пища телесная его волновала мало.

В этот-то столь знаменитый дом я и доставил несчастного Грэга. Благо подъехать получилось к самому крыльцу, и Циля, выскочившая из дома на мой громкий стук, помогла репортеру подняться по ступеням, пройти в осмотровую и устроиться на диванчике. Я же тем временем загнал мехваген под навес в крохотный закуток между домами и зашел в кабинет к Блюмбергу. Тот сидел за столом и меланхолично листал весьма объемный фолиант. Увидев меня, он отбросил талмуд в сторону и обрадовался:

— Кирилл Бенедиктович, давненько не виделись! Рад, что помните старика!

Доктор без диплома был совершенно неиудейской внешности — огромен, почти два метра ростом, и лыс как шар для игры в кегельбан. «Последний клок вырвала третья жена», — часто отшучивался Блюмберг. Женат он был пять раз, и все, по его же словам, удачно, потому как в итоге разводился, не теряя в имуществе. По поводу возраста доктор тоже приукрасил — было ему чуть за пятьдесят, но фору он мог бы дать и молодому.

— Игнат Михаэлевич! Да все, знаете ли, не до того было…

Я устроился на стуле.

— Наслышан, наслышан… — помрачнел Блюмберг. — Мои соболезнования!..

— Благодарю. — Я постарался, чтобы мой голос не сорвался от нахлынувших внезапно воспоминаний, в горле запершило.

— Воды? Или чего покрепче?

— Стакан воды подойдет, спасибо. Покрепче на меня в последнее время слабо действует…

— Да что вы говорите? — заинтересовался доктор. — А на вид вполне здоровый человек. Хм… простите за откровенность. Цвет лица нормальный, язык не покажете?

— Не покажу, — поневоле улыбнулся я, принимая стакан. Хороший врач отличался от всех прочих еще и тем, что всегда умел поднять настроение пациенту. И пусть в данный момент я не являлся его клиентом, но это не помешало Игнату Михаэлевичу с честью выполнить профессиональный долг, давно уже вошедший у него в обыденную привычку.

— Зря, молодой человек. Весьма жаль, что вы отказываетесь от обследования. За превентивной медициной будущее, знаете ли…

— Я, собственно, привез к вам своего товарища. С ним приключилась беда…

— Давайте-ка, Кирилл Бенедиктович, прежде чем я приступлю к его осмотру, вы расскажете мне все подробности. Историю болезни, так сказать. Любые нюансы могут иметь ключевое значение!

Прекрасно понимая правоту его слов, я постарался быстро, но подробно, не упуская деталей, поведать доктору о предшествующих помешательству Грэга событиях. Упомянул и о приеме в посольстве чужаков, что, несомненно, было ключевым фактором случившихся неприятностей. Услышав о фогелях, Блюмберг оживился и, дослушав мой рассказ до конца, немедленно поднялся на ноги, заняв собой почти весь небольшой объем кабинета.

— Чужаки — это весьма любопытная тема, знаете ли! Любая чужеродная инфекция могла привести к весьма печальным для организма последствиям. Надо сделать ряд анализов. Это может занять некоторое время.

Мы вышли из кабинета и прошли в смотровую. Репортер все так же безучастно сидел на диванчике.

— Он воспринимает слова? — поинтересовался Блюмберг, внимательно разглядывая Грэгуара. — Слушает приказы?

— Он же не собака, доктор, какие приказы? — удивился я. — На слова он почти не реагирует, но если потянуть его за руку, то идет следом, если подвести к стулу — садится.

— И при этом лишь раз проявил явную агрессию? В этом странном нападении на дороге?

— Вы забыли о ребенке.

— Ах да, ребенок… — задумчиво протянул Блюмберг. Он потянул, по моему совету, Грэга за рукав, тот послушно встал на ноги и вышел на середину смотровой. Доктор обошел его кругом, поднял одну руку, затем другую. Как только он выпускал руку репортера, та сразу же падала вдоль тела. — С ребенком, как я понимаю, тоже не все просто?

— Да, — согласился я. — Адди — весьма специфический мальчик. Особый.

— Я так и понял. Вы, Кирилл Бенедиктович, всегда умудряетесь найти на свою голову неприятности. Интересно живете!

— Жаль, что это свойство коснулось моих близких и друзей.

— В общем, так. — Игнат Михаэлевич вернул Грэга на кушетку и вынес свой вердикт: — Пятью минутами тут не обойтись. Психика пациента нарушена весьма серьезно. К сожалению, я в большей степени практикую хирургию, а не лечение психический расстройств… но кое-что и я умею!

Доктор скромничал. Я точно знал, что у него получалось справляться с самыми серьезными случаями. Он несколько раз возвращал разум пациентам, от которых успевали отказаться все ведущие психиатры империи.

— Сколько времени займет курс лечения?

— Сложно сказать… дни, недели, может, месяцы… зависит от случая. К тому же все осложняет контакт с чужими расами. Тут сам тойфель[12] ногу сломит, куда уж мне с моими скромными талантами…

— И до этого момента я никак не смогу его допросить? Очень важно узнать хоть что-то, найти любую зацепку в этом деле. Иначе последствия могут оказаться весьма и весьма плачевными…

— Попробовать можно, — ответил Блюмберг, глядя мне в глаза, — но дело это крайне рискованное. Существует весьма высокая вероятность негативного исхода. Пациент может полностью и навсегда лишиться рассудка. Более того, стать овощем, неспособным самостоятельно дышать и двигаться. А ведь вы назвали его своим товарищем… так что решать вам.

— Все настолько опасно? — Я вспомнил прекрасную Элен, их чудесную дочурку Дару. Нет, так рисковать Грэгом ради призрачного шанса услышать что-то новое о потерянной реликвии я не мог.

— Я могу снизить процент риска примерно наполовину, — внезапно добавил доктор, и мне показалось, что его глаза зажглись авантюрным огнем — весьма опасный знак. — Есть один способ… мой экспериментальный метод! Но, скажу честно, на людях я его еще не испытывал. Впрочем, в теории все выглядит очень даже хорошо!

— В чем же подвох?

— Я введу пациенту внутривенно раствор собственного приготовления… это вернет его из состояния полной отрешенности к жизни, пусть только на короткое время. В теории мой метод должен заметно ускорить и сам процесс выздоровления пациента… если, конечно, не убьет его…

— И что за раствор вы изобрели?

— Экспериментальный препарат на основе природных алкалоидов, но с моими оригинальными добавками. Понимаете, при постоянном употреблении кокаина могут развиться психозы вплоть до шизофрении. Но мои добавки нейтрализуют их. Пациент, уже находящийся в глубоком психологическом шоке, вновь обретает чувство реальности[13].

«Поторопись, Бреннер, иначе быть беде…» — услышал я, словно наяву, голос фогеля.

Доннерветтер! Брать на себя ответственность — невыносимый груз. Но кто-то же должен это делать. Надеюсь, Грэг понял бы мои мотивы и не держал бы на меня зла за это сложное, но необходимое решение.

— Доктор, я согласен. Давайте опробуем ваш метод.

Приготовления не заняли много времени. Грэга отвели в операционную, уложили на стол и надежно зафиксировали ремнями руки, ноги и голову. В зубы репортеру сунули деревянную палочку. Доктор пояснил, что это необходимо для безопасности самого же пациента. Неизвестно, как поведет себя его организм под воздействием препарата, да и вспышки агрессии со стороны репортера могли оказаться весьма опасными.

Я полностью доверял его профессионализму и врачебному чутью. Были ситуации, когда он помогал мне, и ни разу я не пожалел о том, что к нему обратился.

Цецилия в белоснежном халате принесла поднос с инструментами и несколько заполненных пробирок. Она преобразилась. Сейчас, выполняя служебные обязанности, Циля выглядела величественно. Некоторым людям работа к лицу, она показывает их предназначение в жизни.

Операционная комната была обставлена просто: пара деревянных шкафов, стол с деревянным подголовником для пациента, застеленный чистой простыней, несколько табуретов рядом — на одном стоял таз, на втором — пара бутылей, рядом еще один столик поменьше — на него Циля водрузила поднос с инструментами. Естественного света не хватало — маленькое круглое окошко давало его недостаточно, но Блюмберг запустил автономную динамо-машину, купленную им за какие-то бешеные деньги, и над головами вспыхнула яркая электролампа — весьма редкая вещица.

Мне указали на стул в углу операционной, где я и разместился. Мешать и лезть с советами я точно не собирался, но и пропустить даже часть процедуры не мог. Вдруг Грэг скажет нечто важное, а я не услышу этого. Любая мелочь могла помочь в расследовании. Ведь теперь на кону стояли не только абстрактные интересы фогелей и таинственные беды, сулимые Валером, но и здоровье Грэгуара, как умственное, так и физическое. Я чувствовал за него ответственность. Он был моим другом, а я — тот человек, кто привел чужаков в наш мир. Значит, он косвенно пострадал от моих действий. Мне и ответ держать.

— Итак, приступим! — Блюмберг, тоже в халате, вышел на середину операционной.

Громадный, с сияющим взором, он весь был в предвкушении свершений. Если бы я не знал лично о его талантах, то, возможно, передумал бы в эту минуту. Доктор пугал меня.

В руке Блюмберг держал шприц.

— Кирилл Бенедиктович, что бы ни случилось, не паникуйте! У меня все под контролем. Ваше дело — ждать, а как я дам знак, тогда и начинайте задавать свои вопросы.

— Понял, — кивнул я. — Лезть под руку не буду.

— Вот и славно, ну что ж, начнем-с!..

Блюмберг ввел содержимое шприца в вену репортеру. После чего отступил на шаг назад и с огромным интересом принялся наблюдать за последствиями.

Эффект не заставил себя ждать. Грэгуар, до этого безучастно смотревший в точку на потолке, внезапно широко раскрыл глаза.

Я в волнении привстал со своего стула. Препарат действовал.

Тело репортера затрясло в конвульсиях, Блюмберг сделал мне предупреждающий жест. Я помнил. Мое дело ждать, все под контролем!.. Но мне так не казалось. Грэга трясло все сильнее, мышцы его сводили мощные судороги, глаза закатились, он до хруста сжал зубами деревянную палочку, в уголках рта появилась белая пена. Все это очень напоминало эпилептический припадок, но доктор выглядел спокойным, и мне ничего не оставалось, как молча ждать, чем все кончится. Если я убил Грэга, у меня не было иного выхода, кроме как застрелиться самому.

Если бы не ремни, репортер непременно упал бы на пол или сломал себе что-то. Но Блюмберг надежно зафиксировал его тело, и Грэг уцелел.

Цецилия протерла влажным полотенцем лицо Грэгуару, вытащила защитную палочку из его рта и выдавила пару капель воды ему на губы, но этим ее вмешательство в процесс ограничилось.

— Еще пара минут, — негромко произнес Блюмберг. — Сейчас он стабилизируется.

Грэга перестало трясти, тело его расслабилось. Он вновь открыл глаза, на этот раз зрачки были сильно увеличены, но взгляд перестал быть мутным и бессмысленным, как прежде.

— Попробуйте его спросить о чем-нибудь! — предложил доктор. — Он слышит нас, понимает, но будет ли реагировать — не знаю…

— Грэг? — осторожно начал я. — Ты можешь говорить? Грэг?!

Сначала ничего не произошло. Репортер, как и прежде, молчал, погруженный в себя. Я подумал было, что метод Блюмберга дал осечку, но тут Грэг широко улыбнулся, сфокусировал на мне взгляд и что-то тихо произнес.

— Я не расслышал! Повтори, пожалуйста!

— Небо такое синее, — послушно повторил Грэгуар. — Лазурь, в которой тонут облака и души. А за ним, там выше — бездна. Она поглотит всех. От нее нет спасения. Бездна придет!..

— Подожди, не торопись. Как ты себя чувствуешь? Что с тобой случилось?

— Кира? — взволновался вдруг Грэг. — Это ты, Кира?

— Я здесь, я рядом.

— Кира, он ведь маяк. И он до сих пор светит. Сделай что-нибудь, Кира! Сделай поскорее. Времени все меньше!..

Теперь он говорил, кажется, об Адди — странном мальчике-маяке. Ребенка жестоко пытали — я видел его покрытую шрамами спину, где не пропустили ни клочка кожи, его изувечили, чтобы он стал тем, кто показывает дорогу чужакам. После тех событий Грэг и Элен усыновили мальчика. Адди начал жить обычной жизнью и, казалось, забыл обо всем…

Но ведь посольства уже появились и надобность в способностях Адди отпала? Мне объяснили в свое время, что таковы законы природы, и больше четырех посольств быть не может. Все четыре уже здесь, пусть не все еще опустили свои энергобарьеры.

— Времени? До чего? Что должно случиться?

— Что случится? — неподдельно удивился Грэгуар. — А разве ты не знаешь? Они нашли другой путь сюда. Обходной путь через эфир. Они идут сквозь бездну на свет маяка. Потуши маяк, Кира! Загаси его! Грядет конец света, и ты один можешь его остановить!..

У него начался бред, это очевидно. Блюмберг, наблюдавший со стороны за нашей беседой, недоуменно пожал плечами и начал готовить второй шприц.

— Прошу тебя, успокойся! Все будет хорошо! Дыши глубоко и ровно! Вот так, молодец…

Через пару минут Грэг расслабился. Про бездну и конец света он более не вспоминал. Что это было — бред или пророчество? Меня же интересовала реликвия. Ее потеря будет иметь ощутимые негативные последствия. Мы не должны враждовать с фогелями. С чужаками нужно дружить, торговать, но не воевать. Такая война погубит империю.

— Где я? Кира! Это ты, Кира? — Грэгуар вновь открыл глаза.

— Это я. Все в порядке, ты среди друзей!..

— Тогда почему я привязан? — задал вполне логичный вопрос репортер. Кажется, постепенно он приходил в себя.

— Грэг, врать не буду, мы тебя привязали, потому что ты нестабилен: то в прострации, то буйствуешь. А сейчас от конской дозы препарата у тебя случилось временное просветление, но скоро ты опять отключишься, поэтому скажи скорее: что последнее ты помнишь?

Лоб Грэга пересекли две глубокие морщины, он изо всех сил пытался вспомнить.

— Я был на том приеме…

— В посольстве фогелей?

— Да, меня пригласили, единственного из всех репортеров. Приглашение прислали мне домой, лично в руки… Это показалось мне странным, обычно подобные приглашения высылают в редакцию. Поэтому я попытался выяснить имя отправителя…

— Получилось? — заинтересовался я.

— Да, приглашение отправил некто Степан Симбирский. Поговорить с ним у меня не получилось — оказалось, он из деловых, опаснейший человек… но приглашением я воспользовался и на прием пошел. Грех был упускать такой шанс… — Репортер умолк, тяжело дыша.

Симбирский? Ведь именно его люди привезли Валера нанимать меня на работу… Но Белла сказала, что случайно вспомнила о своем старом приятеле уже после инцидента. Значит, все случилось не совсем так, как мне хотели это представить.

— Пульс? — негромко спросил Блюмберг.

— Сто восемьдесят. — Циля держала запястье Грэга в своих руках. — Учащается.

— Это опасно. — Доктор повернулся ко мне. — Пора заканчивать разговор. Вы все вопросы задали?

— Я даже еще и не начинал…

— У вас есть максимум минута.

— Грэг, сосредоточься, прошу тебя. У нас мало времени! Что произошло на приеме? Что ты видел?

— Фогели были милы и весьма дружелюбны…

Я видел, с каким трудом дается Грэгу этот разговор, он вновь побледнел, пот выступил на его лице. Циля время от времени промокала его лицо полотенцем, Грэг, казалось, ее не замечал.

— …Их главный посол произнес речь.

— Валер?

— Да, кажется, его зовут так или очень похоже. Он говорил о шансе, выпавшем нашим мирам, о будущем сотрудничестве, о перспективах развития. В общем, всю ту чушь, которую вечно мелят дипломаты. Они везде одинаковы, — криво ухмыльнулся Грэг.

— Что с тобой случилось?

— Я не знаю, я плохо помню, что было после… прием, речь посла, ответная речь, все смутно, все словно плывет перед глазами… что-то укололо меня в шею… потом я отправился домой… больше ничего не помню…

Блюмберг, также внимательно слушавший Грэга, быстро осмотрел его шею и подошел ко мне.

— Есть след от инъекции, — негромко сказал он. — Ему что-то ввели, может, яд, который не до конца сработал. Но вполне вероятно, что это было особое средство, и подействовало оно как надо…

— Это возможно?

— Современная медицина не знает границ. Возможно все.

Кто-то отравил Грэга, заставив его совершить нечто особое. Но что именно? Убить Адди или украсть реликвию? Или же Грэг стал просто случайной жертвой. Нет, в последний вариант я не верил.

— Кира! — быстро заговорил репортер. — Пообещай мне, что ты закроешь клинику!

— Какую клинику? «Зонненшайн»?

— Да. Я не хотел его убивать, но это был шанс попасть туда. Только так, сумасшедшие преступники им требуются. А что дальше? Они творят там страшные вещи. Наведайся в корпус номер четыре. Ты все поймешь сам.

— Обязательно, — сказал я, честно надеясь выполнить обещание. — Я туда еще вернусь, но позже. Сейчас же мне надо выяснить одну важную деталь. На приеме похитили реликвию фогелей. С этого все и началось. Ты знаешь, кто это сделал?

Задавая этот вопрос, я уже не сомневался в ответе Грэга. То, что именно он и похитил реликвию, было вне всяческих сомнений. Слишком уж тесно переплелись события.

— Да, Кира, это я ее украл. — Грэг впервые за время разговора поднял на меня глаза. В его взгляде не было ни страха, ни раскаяния — одна боль.

— Но зачем? Кто тебя попросил? Или заставил? Куда ты ее спрятал?

— Нет, Кира. Меня никто не заставлял. Так было надо. Она находится…

Он замолчал на полуслове. Я недоуменно пожал плечами. Цецилия, вновь проверившая пульс, взволнованно вскрикнула:

— Двести пять!

Грэга затрясло, глаза его вновь закатились, лицо посинело, Циля едва успела сунуть деревяшку ему в рот.

Блюмберг уже вводил в вену репортеру содержимое второго шприца.

— Потерпи, сейчас станет лучше!..

Но репортер не выдержал. Внезапно его тело напряглось в последний раз и обмякло, глаза закрылись, он судорожно вздохнул пару раз и затих.

— Сердцебиение отсутствует, пульс пропал! — Циля скорбно склонила голову. — Пациент мертв!.. Фиксирую время смерти.

— У меня так просто не умирают! — взревел доктор Блюмберг. — Быстро неси запускатель!

— Но он же не проверен! — всплеснула руками Циля.

— Неси, я сказал! — заорал Блюмберг. — Живо!

Циля бегом рванула к одному из шкафов и вытащила оттуда пугающего вида металлическую конструкцию со странными полудугами наверху, торчащими во все стороны проводами и несоразмерно огромной рукоятью.

— Что это? — Я застыл столбом рядом с Грэгом, не в силах поверить в случившееся. Как мне теперь смотреть в глаза его жене?

— Запускатель. Мое собственное изобретение! Сейчас и проверим, работает ли эта штукенция!

Блюмберг ловко приладил провода к груди Грэга.

— Эта коробка вырабатывает переменный ток, который проходит по проводам и запускает сердце пациента. Поэтому — запускатель. Я пока только на хомяках пробовал, срабатывало с каждым десятым! Остальные девять сгорали!..

Игнат Михаэлевич споро начал крутить рукоять, между полудугами прибора сверкнули искры.

— Импульс пошел!

Резко запахло паленым, тело Грэга вздрогнуло, но тут же вновь упало на стол.

— Еще импульс!..

Я безучастно наблюдал за происходящим. Мой друг мертв, и я один в этом виноват. Его уже не воскресить — никакие доморощенные запускатели тут не помогут. Если бы это была технология чужаков, я бы еще мог поверить в чудо, но кустарный механизм доктора Блюмберга не давал репортеру ни малейшего шанса.

— Импульс! Циля, проверь пульс!

— Отсутствует…

— Еще импульс!

Теперь на моей совести до конца жизни останется вопрос: стоил ли наш последний разговор с Грэгом его жизни? Стоит ли вся чертова дипломатия жизни одного хорошего человека?..

Нет, право слово, проще застрелиться.

— Импульс! Пульс?

— Появился. Редкий.

— Массаж сердца. Руки прочь! Пошел импульс. Пульс?

— Средний. Стабильный.

— Убрать провода. От пациента не отходить. — Блюмберг, широко улыбаясь, вытер пот со лба. — Ваш друг оказался куда крепче моих хомяков.

До меня только сейчас дошло.

— Он что, живой?

— Вполне себе. И, надеюсь, будет здоров. Я возьму это на себя. Повторять опыт нельзя, так что в следующий раз вопросы сможете задавать после выздоровления пациента. Иначе помрет… Оставите его тут на несколько дней. Берусь поднять его на ноги. Заодно и от психического расстройства излечу. Своими методами…

Не могу сказать, что мы едва не угробили Грэга совсем напрасно. Кое-что он все же успел сказать, а именно — назвал имя Симбирского. Не зря ушлый деловой, сумевший за короткий срок стать одним из бонз криминального Фридрихсграда, влез в эту историю. Наверняка он знал гораздо больше, чем хотел показать, и стоило уже поговорить с ним на эту тему. Это его люди помогли Белле связаться со мной, они же привезли Валера на встречу и успокоили буйных граждан в кабаке.

Степан Симбирский… интереснейшая личность. Человек, поднявшийся из низов без каких-либо связей или знакомств. Сделавший сам себя, если можно так выразиться. Я был наслышан о лихих делах, проворачиваемых Степаном, и не мог не восхититься дерзновенностью его мысли, нахальством и расчетливым умом комбинатора, просчитывающего свои ходы вперед.

Оставив Грэга на попечении доктора Блюмберга, я вернулся в отель, умылся и вновь переоделся. Хорошо, что мне как раз доставили обещанные костюмы и второе пальто — после взрыва на проверочном пункте мой внешний вид оставлял желать лучшего, а вещи пришли в негодность.

После этого я выписал чек на изрядную сумму и попросил консьержа отправить посыльного в банк его обналичить. Через час посыльный вернулся, выложил передо мной на стол две тысячи марок мелкими и средними ассигнациями — все как я просил — и получил на чай целую десятку.

Марок пятьсот я сунул в карман, остальные оставил в сейфе отеля, в портфеле. Пусть находятся под надежной охраной, денег мне может понадобиться очень много…

Перед тем как начать реализовывать зародившиеся в моей голове планы, я решил посетить родной дом. Давненько я там не бывал, с тех самых пор, как заколотил досками выбитые окна и двери и отблагодарил местного городового небольшой суммой, дабы он приглядывал за домом, не позволяя селиться в нем бездомным.

Честно говоря, я ожидал увидеть худшее — разруху и запустение. Все же прошел целый год, а я и палец о палец не ударил, чтобы привести дом в человеческий вид. Но действительность оказалась ко мне благосклонна. Дом был цел и даже не разграблен — городовой честно отработал вознаграждение.

Сейчас же здесь кипела активная жизнь — Белла не обманула и не забыла о своем обещании. Десяток рабочих перестилали крышу, еще несколько вставляли окна, обновляли фасад здания и замазывали выбоины и дыры от пуль — когда-то мои враги знатно постарались, расстреляв дом из «томми-ганов».

Мой знакомый городовой — все время забываю его фамилию — околачивался рядом с домом, с интересом наблюдая за деятельностью рабочих. Дородный, широкий в плечах, одетый в зимнюю форменную шинель темно-серого сукна, он каланчой торчал рядом с телегой, на которой работяги привезли инструменты и необходимые для строительства материалы. Городовой являл собой наглядную агитацию успешной полицейской службы и полностью соответствовал предписанию начальства: «Нижние чины городской полиции и городовые должны комплектоваться из отслуживших срочную и сверхсрочную службу солдат и унтер-офицеров возрастом не младше двадцати пяти, но не старше тридцати пяти лет, приятной внешности, ростом не ниже ста семидесяти двух сантиметров, с мощной фигурой, хорошим здоровьем, острым зрением (в том числе отсутствием дальтонизма), без дефектов речи». Особым указом всем полицейским было предписано носить усы.

Заметив меня, городовой поспешил подойти и поздороваться, лихо подкручивая отращенные по указу усы.

— Господин Бреннер, вы ли это? Давненько не появлялись в наших краях. Все дела?..

— Совершенно верно, дела, — кивнул я, вспоминая, как бездарно проводил последние месяцы. — Эти дела такие… знаете ли. Весьма важные!

— Понимаю, понимаю, — покивал в ответ и городовой, а я все пытался вспомнить его фамилию. Смешная такая, из животного мира… Барсуков? Лисичкин?

— Смотрю, вам выдали новые бляхи? — без особого любопытства поинтересовался я, заметив сверкающий значок на груди у жандарма.

— Да! Особым распоряжением нового шефа Департамента! Теперь именные!

Я пригляделся. На бляхе, помимо личного номера, была выбита фамилия Ежов. Весьма нетипично для Департамента! Раньше было проще: если полицейского увольняли либо он сам уходил из Департамента, то сдавал и бляху, и оружие, которые потом получал человек, заступавший на его место. Теперь же бляху сдавать смысла не было, новый работник должен был получить новенькую бляху со своей фамилией. Сплошное расточительство!

Зато я снова знаю фамилию городового.

— Послушайте, Ежов, а не крутились ли в последнее время возле моего дома подозрительные лица? — Унтер-офицерских знаков различия у него я не заметил, поэтому позволил себе обратиться к городовому запросто.

— Никак нет, ваше высокоблагородие! — ответил городовой, немного польстив мне в ответ. Ведь «высокоблагородием» именовали лишь тех, кто обладал чином не ниже восьмого класса, а я для Ежова был просто «благородием» — так обращались к риттерам, не имеющим официального чина. — Ведь я следил, как договаривались. Залетных гонял, никого к дому не подпускал. Так что не извольте беспокоиться, все ваши вещи в сохранности.

— Вот спасибо, братец, удружил! — Я вытащил из кармана стопку купюр и отсчитал пятьдесят марок — огромная сумма, целое состояние. — Держи-ка! И служи дальше столь же рьяно и честно!

— Рад стараться, ваше высокородие! — гаркнул Ежов, повысив меня сразу до пятого класса. Еще немного, и я стану «превосходительством». Этакая быстрая карьера!

Он хотел было отойти в сторону, но я придержал его за рукав.

— И за деликатность твою спасибо. — Я наконец вспомнил, что именно Ежов пару раз вытаскивал меня из кабаков и отводил в отели. Поэтому его скромное молчание при упоминании мною «дел» дорогого стоило. Я протянул ему еще сотню. — Держи-ка и не поминай лихом, если что…

— Ваше высок-родие! — слоном взревел Ежов, но я уже переключился на другую тему:

— А скажи-ка мне еще одну вещь, не знаешь ли ты некоего Симбирского?

Ежов помрачнел:

— Личного знакомства не имел, но наслышан… Я бы советовал не иметь с ним никаких дел. Опасный он человек.

— Где его можно отыскать?

Городовой ненадолго задумался.

— Есть одно заведение — ресторан «Чужак». Симбирский и его люди любят там ошиваться.

Это ведь то самое место, которое я недавно посетил, взыскав с риттер-баронета Салданова долги в пользу Крюка. Вряд ли мне там будут рады. Скорее всего, и в тот день среди прочих посетителей ресторации я видел и Симбирского. Но в тот момент он был мне совершенно безразличен, теперь же я просто мечтал побеседовать с этим человеком наедине.

Отпустив Ежова, я зашел в дом. Ключ от парадного входа я всегда носил с собой. Никто мне не мешал, только бригадир покосился в мою сторону, но наличие ключа убедило его, что перед ним хозяин, а не случайный посетитель.

Медная табличка на двери моего дома слегка скособочилась. Я поправил ее и обтер носовым платком от грязи. Табличка вновь заблестела как новая, на ней все так же значилось: «Частное розыскное бюро. К. Б. Бреннер. Лицензия за номером 718/2. Часы работы ненормированные».

Старое доброе время. Дни, когда я был счастлив…

Первым делом я прошел в кабинет. Внутри все оказалось далеко не так плохо, как я представлял. Я зажег лампу. Мрачные тени заплясали на стенах.

Казалось, через секунду-другую раздадутся легкие шаги, и по лестнице спустятся Лиза и Петра — единственные существа на свете, которых я любил.

Но в комнате царила тишина, нарушаемая лишь шумом снаружи. Рабочие трудились вовсю, желая поскорее закончить с делом.

Все в кабинете было точно так, как я оставил. Даже непрочитанная газета лежала на столе. Правда, теперь она была покрыта изрядным слоем пыли. Да, без мелкого ремонта не обойтись, но плесени на стенах я не заметил — а это уже хорошо. Вот только даже на незначительный внутренний ремонт у меня попросту не было времени. И пусть снаружи здание обновят, но без внутреннего ремонта и думать нечего сюда въезжать.

Я механически взял газету в руки. Датирована ноябрем прошлого года, тогда я в последний раз заглядывал в дом.

Крупный заголовок занимал чуть не половину первой страницы: «Женщины имеют право на уважение!»

С этим высказыванием сложно было спорить. Кажется, именно в ноябре Арабелла начала активную кампанию по признанию прав женщин. «Безумные эмансипе», «пустоцветы», «облезлые курицы» — как только не называли ее последовательниц, но факт оставался фактом: Белла сильно продвинулась, вынося новые законопроекты уже на государственный уровень.

Некоторые консервативно настроенные граждане уже выразили императрице свое неудовольствие. Особо рьяные даже пригрозили немедленными карами. Но Белла попросту отмахивалась от всех угроз, считая, что лишь трус способен обидеть девушку, а бояться труса она не намерена.

Кстати, раз такое дело, то почему бы не задать пару вопросов напрямую.

Я достал переговорник и набрал номер Беллы, сомневаясь, ответит ли мне первая дама. Арабелла ответила сразу же, будто только и ждала этого.

— Слушаю!

— Здесь Бреннер.

— Кира, рада тебя слышать. Как продвигается наше дело?

— Пока очень медленно, но подвижки есть. Помнишь того твоего приятеля, Степана Симбирского?

— Конечно, помню, а что случилось? — Голос Беллы посерьезнел.

— Скажи, так ли уж случайно он подвернулся тебе под руку? Как вообще ты на него вышла?

Белла задумалась. В последнее время качество связи заметно улучшилось, но сторонние хрипы так никуда и не делись. Я терпеливо переждал очередную порцию случайных звуков, и наконец императрица ответила:

— Знаешь, теперь я не полностью уверена, что это произошло случайно. Я была со своими фрейлинами на балете. Тему они выбрали, кстати, весьма современную. Одно название чего стоит «Все мы мыслим…» Постановка посвящена проблемам взаимодействия с чужаками. Чушь, кстати, знатная! Ну да не об этом речь. В антракте ко мне в ложу провели гостя. Уж не знаю, чем он соблазнил или запугал охрану, но пройти сумел беспрепятственно. Это и был Симбирский. Конечно, я его тут же вспомнила. Года три назад Степан был обычным мелким воришкой. Мы и познакомились при смешных обстоятельствах. Он украл у меня из сумочки три марки — все, что у меня на тот момент было. Но потом раскаялся и вернул деньги, да еще своих десять марок добавил. Я тогда на них два месяца прожила…

— Белла, если можно, чуть ближе к теме, — прервал я девичьи воспоминания.

Императрица, казалось, смутилась.

— Тогда-то в театре он и предложил обращаться к нему по старой памяти с любой проблемой. Он, мол, все решит. И когда возникла нужда тайно вывезти фогеля в город и разыскать тебя, я тут же о нем вспомнила.

Н-да, и правда лучший кандидат на секретную работу — бывший вор, ныне крупный деловой, Степан Симбирский и его команда.

— Где ты его отыскала?

— Моя фрейлина для особых поручений этим занималась. Грета Липпе, толковая особа. Если хочешь, пришлю ее тебе в помощь.

— Присылай, — согласился я. — Если она столь же активна, как и прочие ваши эмансипе, то лишней не будет.

— О! — рассмеялась неведомо чему Белла. — Грета весьма активна. Впрочем, сам увидишь. Только не пугайся, она весьма современная дама, в одежде предпочитает новые веяния, даже носит брюки! Ты где сейчас обитаешь? Уже вернулся в дом?

— Тут еще ремонт полным ходом, я пока в отеле «Кенигсхоф». Пусть отправляется прямиком туда и ждет меня в номере. Кстати, можно твоей Грете заодно поручить проследить за внутренним ремонтом дома? У меня на все не хватает времени…

— Ты можешь поручить ей что угодно. Она справится, ручаюсь!

— Договорились. Сообщу, как только будут новости…

Теперь, когда текущие дела были улажены, я сделал то, для чего, собственно, и явился сегодня в дом — зашел в спальню и открыл тайник, искусно вделанный в стену.

В небольшой нише лежал только один предмет, бережно завернутый в тряпицу. Я аккуратно развернул ткань и достал матово-черный «дырокол» — чудо-оружие иномирян, с бесконечным количеством зарядов, способное пробить выстрелом даже стену.

Я спрятал его в тайнике год назад от греха подальше. Светить столь мощным артефактом чужаков без нужды я не хотел. Сдавать же его обратно в императорскую оружейную я не собирался. Это был мой личный трофей, и расставаться с ним я не желал. Моя прелесть!

Сейчас же ситуация вновь стала угрожающей, и любая дополнительная огневая мощь была мне необходима. К тому же черный убийца все еще на свободе, и неизвестно, когда он в очередной раз соберется меня навестить. Глядишь, наша очередная встреча станет последней, и «дырокол» мне в этом поможет. Не думаю, что у кого-то в нашем мире, да и за его пределами, есть защита от подобного оружия. Даже боевой доспех, которым я некогда с успехом пользовался, не выдержал бы прямого попадания из «дырокола». Так что… оружие я сунул в карман пальто, тайник вновь запер и замаскировал декоративной стенной панелью, как было прежде, и только после этого покинул свое жилище.

Рабочие, восстанавливавшие дом, в комнаты, разумеется, не лезли, умудряясь даже окна менять деликатно — подобный подход весьма ценился, поэтому, как только я вновь вышел на улицу, то подозвал бригадира, вручил ему четвертной, который тот принял без суеты, и сообщил:

— Уважаемый, сделайте все по высшему разряду. На материалах не экономьте и проверяйте работу лично. Отблагодарю!

— Нам уже заплатили, — честно ответил бригадир, — причем весьма щедро.

— Деньги лишними не бывают, — улыбнулся я. — Сколько вам еще тут возиться?

— Пару дней, — прикинул бригадир. — Мужики работают на совесть, но слишком уж много внешних повреждений… да и зверь мешал, устали отгонять. Люди его боятся…

— Зверь? — не понял я.

— Бродил тут все утро, глаза желтые, смотрит недобро. На кота похож, но больно уж здоров. Рычит. Жил, видать, в пустом доме, а мы ему помешали. На людей не кидался — врать не буду. А когда Ежова с оружием крикнули, зверь сгинул, словно и не было. Ежов ушел, зверь опять вернулся. Ходит, словно приглядывает за всеми. Хитрый, скотина!..

— Раз людей не трогает, и вы его не трогайте. Если что, зовите Ежова, — решил я. — Я осмотрелся в доме, там все выглядит лучше, чем снаружи. Сегодня к вечеру или завтра с утра я пришлю того, кто займется внутренними помещениями. Отрядите ему в помощь несколько человек, помогите доставить материалы и все, что потребуется для работы. Я хочу, чтобы этот дом стал как новый. Лучше нового!

— Сделаем, ваше благородие. За нами дело не станет!..

— Вот и славно.

Теперь пора было вновь наведаться в ресторан-кабаре «Чужак», проведать там Степана Симбирского и задать ему несколько вопросов. И пусть хоть кто-то попытается встать на моем пути!..

В этот раз я предпочел попасть в ресторацию иначе — отстоял очередь и прошел внутрь словно обычный посетитель, нисколько не сомневаясь, что останусь неузнанным — в прошлый мой визит никто, кроме владельца ресторана, меня не рассмотрел, но вряд ли я столкнусь нынче нос к носу с господином Салдановым. Вечер только начинался, а в такое время риттер-баронет в «Чужаке» еще не появлялся.

Мой план полностью удался. Дорогой мехваген, оставленный мной на обочине у входа в ресторацию, новый костюм, аккуратная прическа, щедрые чаевые — все это заставляло халдеев глубоко мне кланяться, а охранников — отводить глаза в сторону. Пальто и шляпу я сдал на руки мальчику, а оружие оставил при себе, сунув револьвер в правый карман пиджака, «дырокол» — в левый, и старался двигаться так, чтобы карманы не слишком топорщились. Хватит уже историй, где я оставался с кулаками против вооруженных противников.

Несмотря на ранний час — городские часы недавно пробили семь раз, — ресторация была забита. В прошлый раз я бросил на зал короткий взгляд, но и тогда поразился разнообразию посетителей. Объединяло их всех лишь одно — каждый из присутствующих смело мог назвать себя состоятельным человеком, некоторые же были просто неприлично богаты.

Я прошествовал за свой столик — распорядитель, не распознав во мне бедного риттера, которого в ресторан могли и вовсе не пустить, раскланялся и предоставил мне отдельный столик в глубине зала. Место не самое удобное — сцена едва видна, а слева впритык резная колонна до потолка, но я был доволен — сидя в тени, прикрытый от лишних взоров колонной, я оставался практически незаметен для окружающих, в то время как весь зал для меня был словно на ладони, а сцена, куда обращали свои взоры остальные посетители в ожидании пленительной Марлен, меня совершенно не интересовала.

Как и в прошлый раз, негромко играла музыка и стройная девушка на сцене выводила мелодичным голосом слова песни, но ее мало кто слушал. В зале стоял легкий гул, посетители общались, некоторые — весьма активно, но в целом обстановка была спокойной, пьяных я не заметил — гости просто не успели дойти до нужной кондиции, поэтому держали себя в рамках приличия.

Обзорное окно личных апартаментов Салданова, сквозь которое он наблюдал происходящее в зале, было затемнено снаружи, поэтому с моей позиции не было понятно, есть ли кто-то сейчас внутри комнаты или же там пусто. Даже свет не пробивался с той стороны, оставляя всех гостей, находящихся в апартаментах, инкогнито. Для меня же решающим фактором оказалась лестница, ведущая в апартаменты, она находилась в очень удачном для обзора секторе, поэтому кто бы ни появился с той стороны или, наоборот, ни попытался подняться на второй этаж, непременно угодил бы в мое поле зрения.

Охраны в ресторации заметно прибавилось. Мой прошлый визит не прошел даром для хозяина заведения. Теперь у лестницы дежурили сразу четыре крепыша, еще четверо стояли на входе, всматриваясь в лица гостей, и несколько вразнобой слонялись по залу. На улице также дежурили четверо, и я не сомневался, что на втором этаже есть и другие охранники. Теперь в случае необходимости Салданов обладал достаточным числом бойцов, чтобы чувствовать себя уверенно.

Мне же усиленная охрана нисколько не мешала. Ко мне они не цеплялись, попросту не узнав, а наверх к риттер-баронету я наведываться сегодня не собирался. Так что пусть себе работают ребята, не жалко.

Первые час-полтора ожидания я провел с пользой не только для души, но и для тела. Для начала я заказал плотный ужин и графин красного вина, заранее настраиваясь на то, что ждать придется долго, но не рыскать же по всему городу в поисках других источников сведений о Симбирском. Рано или поздно, но в ресторации он появится. Тем более Марлен давала сегодня последний в зимнем сезоне концерт.

С удовольствием отправляя в рот очередной кусок сочного слабопрожаренного стейка с кровью, приготовленного на колониальный манер с ароматными травами, и запивая его вином, я не забывал осматривать вновь прибывающих гостей. Чиновники и кауфманы, аристократы и разбогатевшие промышленники, несколько иностранцев в непривычных взору одеждах — кого тут только не было.

Официанты лавировали между столиками, как легкие шлюпки среди волн, умудряясь при этом носить заставленные снедью подносы с чувством непередаваемого пренебрежения ко всем здесь присутствующим.

Певицу на сцене сменила другая, но и эта не вызвала фурора. Все ждали появления Марлен, остальные лабухи гостей не интересовали.

В зале было сильно накурено, дым висел кустистыми облаками в воздухе, заставляя некоторых дам кашлять. Я тоже потребовал подать мне спички и сигару.

Потягивая вино, я заметил, что почти все мужчины в зале употребляли маленькими порциями золотистый напиток цвета соломы, все более и более распаляясь от каждого дополнительного глотка. Причем напиток подавали в чайничках под видом ягертее, который, как известно, настаивается на множестве трав и имеет высокую крепость.

Да это же uisgebeatha, что в переводе с кельтского означает «живая вода», другими словами, виски — колониальный напиток, приобретший невероятную популярность за последние полгода и в Руссо-Пруссии. Несмотря на императорское эмбарго, запретившее на неопределенный срок все товары из-за океана — и я догадывался о причинах произошедшего, — виски все же умудрялись поставлять в империю контрабандным способом. И поставки эти приняли в последнее время чуть ли не промышленные масштабы.

Императору Константину хватало иных проблем, поэтому контрабандистов особо не гоняли, отчего те чувствовали себя все уверенней и весьма процветали в финансовом плане.

К слову сказать, на франкские и бриттские товары никакого запрета не существовало, несмотря на долгую историю вражды наших государств, но коньяки и бренди подобным спросом не пользовались. Запрет порождает интерес, и история с «живой водой» это наглядно демонстрировала.

Любопытства ради я подозвал халдея и, понизив голос до таинственного шепота, попросил его принести и мне то, что дегустируют остальные господа. Официант смерил меня весьма подозрительным взглядом, но пожелание исполнил, и через пять минут у меня на столике стоял небольшой чайник, содержимое которого изрядно било по обонянию.

Отпив пару глотков, я поморщился. Нет, специфические крепкие алкогольные напитки — это испытание на любителя. Я предпочитал «казенную» или же готов был довольствоваться пузатой кружкой светлого пива, в крайнем случае, как сегодня, отдавая дань бокалу-другому вина. Но вполне возможно, что я попросту не распробовал этот напиток, число его любителей росло день ото дня.

К тому же я не понимал весь этот ажиотаж и конспирацию вокруг виски. Да, его ввоз в страну сейчас под запретом, но ведь у нас не сухой закон. Виски — это просто контрабандный товар, за который даже не посадят, а лишь оштрафуют. Так зачем весь этот лишний шум вокруг? Потом я догадался: чем больше пыли в глаза — тем ценнее товар, тем больше можно накрутить цену за бутылку. А лучше всего вообще пустить слух, что только настоящие аристократы могут позволить себе пить виски. И тогда каждый, кто мнит себя хоть в чем-то выше остальных, будет считать своим долгом потреблять исключительно этот напиток независимо от цены.

Внезапно оркестр смолк, свет в зале притушили, и на сцену вышел конферансье в смокинге.

— Дамы и господа, в этот прекрасный зимний вечер, когда за окном воет вьюга, наше заведение готово согреть всех вас глоточком чая…

В зале засмеялись, особенно веселились любители того самого «чая».

— Но чай согревает лишь ваши тела, для души мы приготовили иное.

Гости замолкли, готовясь к столь долгожданному объявлению.

— Для вас поет несравненная Марлен!

Шквал аплодисментов буквально смел конферансье со сцены, а на его место вышла белокурая девушка, вступив в освещенный прожектором круг, — невысокая, но с хорошей фигурой и тонким аристократическим лицом.

Негромко заиграл оркестр, словно подбирая на ходу ноты, выстраивая интонационный рисунок, подстраиваясь под исполнителя.

Марлен запела. Позже я не смог вспомнить, о чем была та песня. Слов я не разбирал, слыша лишь голос. Но с каждым словом, с каждой строкой передо мной как наяву вставала история девушки, молодой и прекрасной, невинной, но в то же время порочной, неприступной и вызывающе сексуальной. Пела она о своих желаниях, своих мечтах, своих грезах, рассказывая о самом постыдном с шокирующей откровенностью.

Зал внимал. Казалось, вокруг даже перестали дышать.

Наконец песня затихла, оркестр умолк, но еще долгих полминуты в зале стояла гробовая тишина, пока кто-то один не начал хлопать в ладоши, сначала осторожно, даже чуть испуганно, а потом все ускоряясь, и вот уже весь зал вскочил из-за столиков, и я в том числе, и бешено аплодировал, сливаясь в общем экстазе.

Певица сдержанно поклонилась, а оркестр тем временем заиграл какую-то веселую мелодию. И вот уже Марлен запела о чем-то легком и понятном, воздушном и невесомом, о любви официантки и моряка. И эта простая история заставляла многих дам вытирать уголки глаз платками, а мужчин распрямлять плечи, втягивать животы и шепотом доказывать своим спутницам, что вот именно они никогда бы не поступили как герой песни, уплывший в дальние моря и бросивший свою возлюбленную в одиночестве коротать век.

Эта песня зацепила меня не так сильно, хотя мастерство певицы было выше всяких похвал. Не зря ее выступления, достаточно редкие, вызывали такой ажиотаж у публики.

Но, может быть, я проникся бы песней и больше, если бы не заметил, как в зал вошли три человека. Выполняя в последнее время весьма сомнительные заказы, я сумел запомнить в лицо множество уличных «королей».

Сейчас я точно не ошибался, в «Чужак» заглянул Степан Симбирский. Но даже если бы я не узнал его, то двух здоровяков, явившихся недавно по мою душу в сопровождении фогеля, я признал бы точно.

Симбирский и его свита.

Их тут же проводили за свободный, несмотря на забитый зал, столик, видно зарезервированный для особых гостей.

Тем временем свет уже стал ярче, и, пока Степан и его подчиненные проходили к столику, я сумел рассмотреть его наилучшим образом.

Еще совсем молодой для его статуса — на вид не старше тридцати, среднего роста, не слишком широкий в плечах, он при этом отличался от своих товарищей, так же как породистый пес отличается от дворовой стаи, даже если им приходится какое-то время бегать вместе.

Чувствовались в нем изрядное достоинство и несгибаемая воля, без которой в его работе в принципе невозможно было добиться успеха.

Одет Степан был по последней моде: костюм в тонкую полоску, цветастый галстук и лаковые черно-белые штиблеты. В руках он держал трость, но я не сомневался, что у этой троицы имеется при себе и иное оружие.

Не успели новые гости усесться, как их стол заставили тарелками и разнообразными бутылками. Не забыли и о чайничке.

Степан благосклонно кивнул официантам, впрочем, не удостоив их чаевыми. Но мне показалось, что халдеи остались довольны одним лишь отсутствием нареканий. Умел Симбирский обращаться с людьми, ничего не скажешь.

Выждав несколько минут, дабы проверить, не появится ли еще кто-то в зале следом за Степаном, я поднялся на ноги, оставив на столе сорок марок — весьма щедрая плата даже по здешним расценкам.

Все это напомнило мне давний эпизод — вечер, когда я познакомился с нынешним императором Руссо-Пруссии. Тогда представление тоже было в самом разгаре, но потом началось страшное — в зал явились убийцы, и пошла кутерьма…

Сегодня все выглядело мирно и спокойно. Марлен пела очередную песню, гости слушали, впрочем, уже немного придя в себя и не забывая закидывать в утробу очередную порцию еды и наполнять бокалы и стаканы горячительными напитками.

Я двинулся было в сторону уборной, и никто, включая охранников, не обратил на меня внимания, но примерно на половине пути я плавно изменил маршрут, якобы решив дослушать песню у очередной колонны, и спустя некоторое время оказался прямо за спинами тройки деловых.

При желании я мог убить их всех за пару секунд прямо тут, и никто не успел бы мне помешать. Затем, воспользовавшись поднявшейся суматохой, я легко скрылся бы из ресторана. Возможно, этим я решил бы большую часть своих проблем… Жаль, что я не убийца. По крайней мере, за деньги я не убивал никогда, если, конечно, не считать офицерское денежное довольствие на войне — деньги за смерть.

— Господин Симбирский, — негромко позвал я, но спины у всех трех человек, сидящих за столом, мгновенно окаменели, — нам бы поговорить наедине. Поверьте, это в ваших же интересах…

Степан медленно обернулся, вглядываясь в мое лицо. Его телохранители дернулись было вверх, но Симбирский резким движением руки вернул их на место. Сам он выглядел интересно: тонкие подкрученные усики, прилизанные волосы, разделенные на ровный пробор посередине, и совершенно бесстрашные глаза многоопытного человека. Пожалуй, этот брал не только лихостью, но и умом.

— Хм… Кирилл Бенедиктович, если не ошибаюсь?

— Это он, — подтвердил один из громил.

— Так точно, — не стал отпираться и я. — Искал вас.

— И, как вижу, быстро нашли…

— Это было несложно. Человек — раб привычки.

— Что ж, — легко улыбнулся Степан, — я учту ваши слова. Очень, знаете ли, не люблю оказываться банальным и предсказуемым, это не тешит эго… а также печально, когда оказывается, что безопасность лишь мнимая…

— Нет такого сейфа, который не вскрыл бы умелый медвежатник.

— Да вы прямо философ, Кирилл Бенедиктович. Удивлен! Представлял вас себе несколько иначе.

— Двухметровым недалеким бугаем? Так ведь выглядят все сыщики в романах.

Симбирский вновь улыбнулся.

— Так вот, — напомнил я, — у меня к вам срочное дело.

— А не связано ли оно с тем моим поручением, которое вы взялись исполнить?

— Давайте сразу оговорим нюансы. Я не брался ни за какое ваше поручение. Все, на что я согласился, это переговорить с пернатым. А дальше уже наша с ним договоренность…

— Ну-ну, господин Бреннер, не стоит грубить. Я прекрасно знаю, где именно вы были тем вечером и с кем имели честь общаться. Я вовсе не настаиваю, что поручение сие исходит от меня. Я даже не знаю, о чем вообще речь. Но человек, вам его давший, и мой друг тоже… если я только смею так ее называть… Поэтому не будем пререкаться, а лучше подумаем, как быстрее выполнить требуемое.

— За этим я, собственно, и явился. — Мне не очень понравилась речь Степана. Он сумел все выставить в удобном для него свете, но я-то прекрасно понимал, что у Симбирского в этом деле есть личный интерес. Вот только пока не вычислил, какой именно.

— Что ж, тогда я вас внимательно слушаю. Вам удобно беседовать стоя? Может, присядете за мой столик? Мы привлекаем излишнее внимание.

Я и сам заметил, что на нас уже косятся. Степан был личностью известной, даже популярной. И, несмотря на широту взглядов владельца ресторации, у охраны и он, и его люди были на особом счету — за ними приглядывали, разумно ожидая неприятностей.

— Нет, предлагаю поговорить на улице. Здесь слишком много глаз и ушей. А дело, как вы знаете, весьма деликатное.

— Хорошо, выйдем на воздух, — согласился Симбирский, легко поднимаясь на ноги.

Его телохранители встали тоже, недовольно косясь в мою сторону и нисколько не скрывая своей антипатии. Мне было плевать.

Мы двинулись к выходу и уже миновали половину зала, как вдруг на площадке второго этажа, на вершине лестницы появился человек, весь белый от бешенства. Мне не надо было напрягать память, чтобы признать риттер-баронета Салданова собственной персоной.

Он тоже меня опознал, как видно рассмотрев из своего удобного кабинета наверху.

— Бреннер! Стоять! — заорал он во всю глотку, нисколько не смущаясь многочисленных гостей заведения.

Думаю, в обычное время он бы поостерегся портить вечер сразу стольким значимым особам, пришедшим послушать знаменитую певицу, но впечатления от нашей встречи были еще слишком свежи в памяти баронета, и ненависть, переполнявшая его душу, смела все внутренние преграды.

— Стоять, сволочь!

— Полагаю, вам лучше бежать, — меланхолично заметил Симбирский, ускоряя шаг. — Генри сошел с ума! Никогда его таким не видел.

Оркестр и певица замолкли, посетители как один повернулись в нашу сторону. Назревал скандал.

Местные охранники уже двигались к нам, но еще медленно, неуверенно, пока их не подстегнул очередной крик обезумевшего баронета:

— Взять его! Взять этого гада! Поймать его! На куски порву!

— Никому не двигаться! Не провоцируйте меня, господа!

Я выхватил револьвер, но стрелять не собирался, больше пугал, надеясь убраться отсюда целым и невредимым.

— Взять его! — рычал Салданов с лестницы, он даже бросился было вниз по ступеням, но споткнулся и едва не покатился кубарем.

Охранники подхватили его, оберегая. Риттер-баронет рвался из их рук, как дикий зверь, но силы оказались неравными.

Вышибалы уже перегородили нам путь, успев вызвать подкрепление с улицы. Один достал кастет, другой вытащил откуда-то дубинку, остальные окружили нас плотным кольцом, но нападать не спешили — револьвер в моей руке их все же смущал.

Я видел, что они попытаются нас взять, несмотря на возможные потери. Прямой приказ Салданова проигнорировать они не могли.

— Я бы вам этого не советовал! — Степан шагнул вперед, за его плечами стояли бандиты, готовые прорываться с боем. — Этот человек под моей защитой.

Охранники заметно стушевались. Все же одно дело схватить какого-то там сыщика, а совсем другое — перейти дорогу известному в городе уважаемому человеку. Такие личности, как Симбирский, обид не прощали, и ходить настороже до конца своих дней не желал никто из присутствующих.

В Руссо-Пруссии, к счастью, так и не дошли до колониальной распущенности, где гангстеры, как называли тамошних бандитов, держали в кулаке чуть ли не всю верхушку власти, включая полицию. У нас подобное и представить было невозможно, но все же деловые имели определенный вес в обществе, а в последнее время старались всеми способами легализоваться, не прекращая, впрочем, вести свои дела втихую — под покровом ночи, как писали в старых романах.

— Взять его, я сказал! Всех уволю! Без выходного пособия! — Риттер-баронет все не мог угомониться, и его люди решились.

Сразу трое прыгнули вперед, но одного крепким ударом сбил с ног подручный Степана, второго отшвырнул в сторону сам Симбирский, оказавшийся физически сильным человеком, несмотря на свои средние габариты, а третий замер сам, испуганно уставившись в дуло моего револьвера, маячившего у него прямо перед глазами.

Сначала негромко, словно разогреваясь, как пожарные сирены, а потом неожиданно звонко завизжали женщины. До стрельбы дело не дошло, поэтому мужчины в зале оставались относительно спокойными, выжидая, как будут развиваться события. Марлен упорхнула со сцены — прекрасное видение, — но никто этого даже не заметил. Оркестр заиграл бодрую мелодию, будто аккомпанируя нам.

Револьвер я все же убрал и ударом кулака свалил своего оппонента — незачем убивать людей из-за прихоти мелкого аристократа. Его ресторацию и так ожидали не лучшие времена — вряд ли сегодняшний скандал будет способствовать популярности кабаре. С другой стороны, неприятности случаются всегда и везде — не убережешься.

Симбирский и его парни лихо прокладывали себе путь к выходу, но местных охранников было больше, и я видел, что сражение мы проигрываем.

У одного из наших парней плетью повисла рука после удара кастетом, у другого уже капала кровь с рассеченного лба, но мы еще держались.

Нас оттеснили от прямого пути к выходу, даже спасительный коридорчик, ведущий к кухне, оказался слишком далеко — не добраться.

— За мной! — Степан пинком распахнул подвернувшуюся по пути дверь, и не успели мы ввалиться внутрь, как он тут же захлопнул ее, на время отсекая преследователей.

Помещение, в котором мы оказались, использовалось для краткосрочного отдыха работников заведения. Обстановка здесь была подобающая: шкаф, стол, несколько стульев, самовар в углу, чашки, блюдца.

Люди Симбирского тут же подтащили огромный стол к двери, удачно забаррикадировав выход.

К сожалению, из этой комнаты иного хода не имелось — только пара крохотных окошек под самым потолком, в которые не пролез бы и ребенок. К тому же окна были зарешечены. Мы оказались в ловушке.

— Стоила наша беседа всей этой суматохи? — спросил меня Степан, нетерпеливым взглядом обегая комнатушку.

— Этого я еще не знаю, — пожал я плечами, — вот выберемся и выясним.

— Если выберемся, — скептически заключил деловой. — Кажется, мы в западне. Через пару минут они там снаружи найдут, чем выбить дверь. А заодно отыщут оружие помощнее, чем собственные кулаки и дубинки. И тогда нам конец.

— Мне конец, — поправил я. — Вас отпустят на все четыре стороны, к вам претензий нет.

— Салданов зарвался, он может пойти на риск и прикончить нас всех разом. Все равно он понимает, что отвечать за сегодняшнее ему придется. И уж лучше прихлопнуть одним махом всех противников, чем оставлять врагов за спиной.

В дверь глухо ударили чем-то тяжелым, но она устояла. Кажется, охранники все-таки нашли таран. Вот бы нам сейчас одного «страуса», да с полным боекомплектом — мы разогнали бы этот сброд одной очередью в воздух!

Внезапно я хлопнул себя по лбу. Ну конечно же! Как я мог забыть?

Пусть у нас не было «страуса», зато было кое-что иное, не менее мощное оружие, многократно мной опробованное.

«Дырокол», который я так вовремя забрал из тайника в доме. Я совсем отвык от него, а он весь вечер прождал своего часа в моем кармане.

— Вы что-то придумали, Бреннер? — поинтересовался Симбирский, внимательно за мной наблюдавший.

— Посмотрим…

Я не хотел его обнадеживать. «Дырокол» долго лежал в тайнике и мог по какой-то причине перестать нормально функционировать, а проверить оружие загодя я не счел нужным. Теперь оставалось надеяться лишь на извечное авось.

Вытащив оружие из кармана, я навел его на внешнюю стену, примерив нужную область прямо под оконцами.

— Что это у вас? — удивился Степан. — Пистолет? Весьма странный на вид. Хотите прострелить стену?

Я не отвечал, привычно сжимая в руках литую массивную рукоять. Быстро выставив рычажок мощности на максимум, я нажал на спусковой выступ.

Раздался гулкий взрыв, пол ощутимо заплясал под ногами, а в стене появилась пробоина величиной с кулак.

Симбирский уважительно присвистнул. Его громилы, не обращая внимания на происходящее, уже двигали шкаф, уронив его поверх стола.

Следующие несколько выстрелов оказались ничуть не слабее первого. Я стрелял по намеченному взором контуру, постепенно завершая рисунок. «Дырокол» не подвел, каждый выстрел пробивал стену насквозь. Не прошло и минуты, как проход был практически готов.

— Удивительно! Вы просто кладезь сюрпризов, Бреннер… Постойте-ка, не стреляйте. Дайте и я помогу…

Степан перевернул один из стульев, отломал от него ножку, подошел к стене и несколькими точными ударами вышиб наружу несколько кирпичей.

— Эй, кенты, сюда!

Громилы оставили баррикаду и подошли к фартовому. В объяснениях они не нуждались и за несколько минут расширили проход в достаточной степени, чтобы в него мог пролезть взрослый человек.

— Милости просим, барин! — широко улыбаясь, пригласил меня лезть первым Степан. — Осторожно, голову не пораньте…

Я не заставил себя просить дважды и выбрался на улицу. Мороз ударил мне в лицо, от чего на мгновение перехватило дыхание. К счастью, это была единственная подстерегающая меня неприятность.

Враждебных лиц поблизости не наблюдалось.

Дыру мы пробили в пятнадцати шагах от главного входа, но охранников на улице уже не было — все заскочили в ресторан и теперь ломали дверь в нашу комнатушку.

Конфискованный «Эгоист» оказался буквально в двух шагах от нас. Степан и его товарищи уже протиснулись следом за мной через дыру и теперь ежились на ветру, ожидая наших дальнейших действий.

— Прокатимся? — предложил я. — Вот только число мест ограниченно.

— Ничего, — пожал плечами Симбирский, — мои кенты прогуляются пешком. Волка ноги кормят.

Громилам ничего не оставалось, как последовать этому совету. Они тут же скрылись в подворотнях, мгновенно растворившись в ночи.

Мы залезли в мехваген, мотор взревел, и мы помчались прочь от ресторана Салданова, оставив господина риттер-баронета в самых расстроенных чувствах грустить в одиночестве о несбывшейся мести.

Вот только далеко мы не уехали. Едва свернув на соседнюю улицу, я тут же выжал педаль тормоза до упора. Мехваген остановился не сразу, проехав юзом по снежной колее метров десять.

— Что случилось? — Симбирский, едва успевший выставить руки вперед и только поэтому не ударившийся головой от резкого торможения, недовольно посмотрел на меня.

— Снова он…

Чуть впереди, метрах в ста, прямо на нашем пути стоял человек, одетый во все черное. Газовые фонари освещали его фигуру, отбрасывая в стороны замысловатые тени.

Я узнал бы его из тысячи. Мой личный убийца!

Но каким же образом он успел выбраться из леса, попасть в город и, главное, вновь отыскать меня? Никто не знал о моих планах посетить ресторацию Салданова. Но факт есть факт. Убийца стоял на дороге и ждал.

— Он опасен? — Степан явно недооценивал противника, но тот и правда выглядел неказисто. Если бы я не видел его в действии, тоже мог бы впасть в заблуждение.

— Чертовски!

— Можем сдать назад?

— Там слишком много снега намело, увязнем. Он этого и ждет. В ближнем бою нам с ним не справиться.

— Тогда вперед!

— В каком смысле? — не понял я.

— Гони, Бреннер! Дави его! — Глаза фартового азартно заблестели. Вся эта история доставляла ему сущее удовольствие.

А что, почему бы и не воспользоваться советом?..

Я резко рванул с места, стремительно набирая скорость. Мне показалось или черный убийца неуверенно дернулся в сторону? Ну-ка, прибавим газ!

Мехваген набирал скорость почти мгновенно, все-таки «Эгоист» — очень мощный аппарат, несмотря на свой компактный вид.

Мелькнула было мысль использовать пушку, но я тут же отринул эту идею как слишком навязчивую. Мне просто очень хотелось пострелять. Но стрелять из пушки по верткой тени ночью в буран — занятие для исключительных извращенцев.

— Дави его! Дави!

Но у меня не получилось. В последний момент, когда, казалось бы, черному человеку было уже не выбраться из-под колес, он сделал невероятный прыжок в сторону, а мы пронеслись по тому месту, где он только что находился.

Более того, убийца успел выстрелить из своей трубки — уже третьей на моей памяти, но то ли сумрак помешал ему прицелиться лучше, то ли мехваген слишком сильно трясло на ухабах, но ядовитый шип, пробив боковое стекло, воткнулся в деревянную панель прямо между нашими головами.

— Осторожно! — предостерег я Степана, который уже приноровился было вытащить шип наружу. — Это яд.

— Шикарно! — восхитился деловой. — Мастер! Из такого неудобного положения почти попал! Вот бы мне пару таких ребят в дело…

— Не думаю, что он человек.

— Даже так? — призадумался Симбирский, простецки почесывая затылок. — То-то мне показалось, что у него локти в обратную сторону сгибаются…

— На нем какая-то маска… костюм… сложно сказать. Но я уверен, это чужак. Уже третий раз за два дня мы встречаемся, и третий раз мне везет.

— В четвертый раз может и не подфартить, — разумно заметил Степан.

— Надеюсь, четвертого раза не будет…

Но я вовсе не был уверен в собственных словах. Слишком уж часто мы с черным убийцей пересекались.

Петляя по кварталам, я отъехал на достаточное расстояние, чтобы почувствовать себя в относительной безопасности. Я свернул в более-менее очищенную от снега подворотню, выключил внешние огни и повернулся к Симбирскому.

Его глаза, казалось, чуть светились в темноте. Я чувствовал, что он опасен, даже, может быть, более опасен, чем черный убийца, но свой вопрос я обязан был задать.

— Зачем тебе понадобилось присылать приглашение репортеру Грэгу Рату на прием в посольстве фогелей? — Я резко перешел на неформальный стиль общения. — И каким образом ты достал это приглашение?

— Меня об этом попросили, — ничуть не удивился вопросу Степан, — в качестве одолжения. А достать приглашение было несложно, нужно лишь иметь правильные знакомства…

— Кто попросил?

— Есть один человек… у нас с ним общие делишки… А зачем? Понятия не имею!

Я начинал закипать, как давешний самовар.

— Как его зовут?

— Я знаю его под именем Перевозчик.

— И каким образом я могу с ним встретиться?

— Не все так просто, Бреннер. Ты хочешь, чтобы я вот так запросто взял и сдал тебе столь важный контакт? А что взамен?

— Что ты хочешь? Денег? Могу выписать чек. Но не забывай, это дело касается Беллы…

— Оставим императрицу в покое, — предложил Степан. — Наши дела — это наши дела. Денег мне от тебя не надо, а вот об одном одолжении попрошу…

— Что еще за одолжение? — насторожился я, как же, знаю, увяз коготок — пропала птичка. — Мы так не договаривались!

— Решай сам, Бреннер, дело твое. Но для начала хотя бы выслушай, о чем речь.

— Говори!

— Что ты знаешь о городской подземной сети туннелей, Бреннер?

Я знал об этом, наверное, даже больше других и мог многое рассказать Степану о подземной жизни, о складах со «страусами» и оружием, о былых планах «Механикс» и о хранилище Зоммера. Однако я лишь неопределенно пожал плечами в ответ.

— Так вот, там под землей существует целая система туннелей. И тот отрезок, предназначенный под строительство унтербана, лишь малая их часть. Но некоторое время назад на одном участке начались проблемы…

— В эту тему я вписался примерно год назад, через некоторое время после покушения на императора и великого князя, в котором ты, Бреннер, по слухам, принимал самое непосредственное участие. Меня в то время поставили старшим на новое место — доставка товара прямо в город, минуя таможню, под землей. Уже много лет назад мы отыскали старые туннели, о которых все давным-давно позабыли… и очень удачно приспособили их под себя. Товар шел в город непрекращающимся потоком, и все было хорошо… до поры до времени. Это было очень важное поручение, означающее высшую степень доверия, и я надеялся не подвести уважаемых людей.

Симбирский чуть откинулся на сиденье и закурил папиросу. Он не боялся мне все это рассказывать, понимая, что в полицию я все равно не побегу.

— А сейчас начались проблемы. Причем первыми пострадали интересы его императорского величества, — Степан произнес титул нарочито уважительно, что, скорее, означало противоположное отношение делового к правящему дому, — а мы уж так, сбоку припека… Как думаешь, Бреннер, почему приостановили все работы по строительству унтербана?

Если честно, подобным вопросом я не задавался. С компанией «Механикс», выигравшей в свое время подряд на строительство, у меня были особые счеты, но «Механикс» давно отстранили от работ, и кто теперь занимался завершением проекта, я не знал.

— Строительство разве прикрыли?

— Да, более того, центральную станцию П.-Д. запечатали и выставили наружные посты охраны, дабы никто не мог проникнуть туда сверху. Конечно, все выходы не перекроешь, и мне известны как минимум десять открытых ходов, ведущих вниз. Да и посты — скорее одно название, пока ни армии, ни полиции, так, внутренняя охрана, но слух по городу пошел… А для рабочих путь под землю заблокирован.

Я пожал плечами. Причин, по которым остановили работы, могло быть много. Основная, первой приходящая на ум, — отсутствие финансирования. Несостоявшаяся революция, попытка вторжения чужаков, смена власти, перенос столицы в Фридрихсград — все это потребовало громадных бюджетных затрат. Разумеется, незапланированных. Итог: финансовая корзина показала дно. Да и других причин хватало. Если для великого князя проект стоял на первом месте — это был его давний идефикс, в который он вкладывал все возможные средства, включая личные капиталы, то для Константина проект подземного городского сообщения не играл ключевой роли. Он считал, что разгрузка транспортных артерий вполне может немного подождать. По крайней мере, именно эти причины приходили мне на ум первым делом.

— Об этом мало кто знает, — понизил голос Симбирский, — а легаши сделают все, чтобы сведения не пошли по городу и не подняли панику, но в туннелях что-то происходит, там стали пропадать люди.

— Я ничего не слышал, — не покривил я душой.

— Сведения засекречены. Все началось на станции П.-Д. Дальние проходы к ней попросту завалили от греха — представь, как долго потом это придется восстанавливать и каких денег будет стоить, — а ближние охраняются постами. Теперь обычным людям вниз хода нет.

— И ты говоришь, это случилось из-за пары случаев исчезновений? Я уверен, если пропажи и были, то они не связаны с туннелями. Мало ли куда могла деться пара человек?

— А кто говорил о паре? — удивленно посмотрел на меня Симбирский. — Мне точно известно: пропали три строительные бригады по двадцать человек в каждой. Помимо этого без следа исчезли полицейские и розыскные команды, посланные на их поиски. Тогда-то вход на станцию и перекрыли. Видно, розыск все же принес некие результаты, мне пока неизвестные… Примерно в то же время без следа пропала группа моих людей, переносивших в том же районе под землей некий груз… не важно, какой именно. И мы их тоже искали, поверь, еще как искали.

— Нашли? — Мне стало любопытно.

— Только одного. Но он, как бы это точнее сказать, потерял рассудок. Окончательно и полностью. Свихнулся, бросался на людей. Но на моих ребят история подействовала. Люди отказываются идти подземным путем. А мои работодатели не терпят подобных просрочек. Я теряю деньги, Бреннер, и это главное.

— Что ты хочешь от меня?

— Тебе нужен мой контакт, а мне нужно вновь наладить снабжение по тропе. Будем же взаимовыгодны друг другу. Помоги мне, а я помогу тебе!

— Что я могу сделать?

— Ты же сыщик, Бреннер, вот и отыщи моих людей… живыми или мертвыми… Найди мой товар и узнай, что там внизу стряслось. Тогда и я сведу тебя с нужным человеком. Мое слово!

— Предлагаешь мне лезть в туннели одному? — обескураженно уставился я на Степана. Моих впечатлений от прошлого визита под землю хватило, чтобы стараться держаться от земных недр как можно дальше. Были люди, которые всю свою жизнь положили на изучение подземной сети, но я к их числу не относился. Более того, я дал себе зарок по возможности избегать замкнутых пространств, уж слишком гнетуще они на меня действовали.

— Почему же одному? — не совсем правильно понял мои колебания Симбирский. — Я дам тебе пару парней в помощь. Они не подведут.

— А сам идти боишься?

— Опасаюсь, — ничуть не обиделся Степан. — На мне сейчас слишком много всего замкнуто, чтобы рисковать. Кому будет легче, если мы сгинем с тобой оба?

— Но если ты не пойдешь, велика вероятность, что ты ничего никогда не узнаешь.

— Значит, так тому и быть. У нас сейчас наметился еще один потенциально выгодный маршрут… кстати, это как раз по твоей будущей теме… так что не пропадем. Но если ты справишься и восстановишь старый путь, то все мы будем только в плюсе.

Докатился я до крайности — помогаю контрабандистам доставлять товар в город. Однако это все же лучше, чем убивать. Хотя в таких вопросах — вопросах чести — полумер не бывает. Если начал сотрудничать с криминальным элементом, готовься к худшему. Впрочем, на собственную репутацию мне давно уже было плевать. Пару секунд я раздумывал над тем, не прижать ли Степана прямо сейчас, приставив нож к его горлу, да не спросить ли контрабандиста обо всем еще раз, но используя иные аргументы. Тем более и момент подходящий, мы лишь вдвоем, вокруг никого, громилы Степана давно отстали, затерявшись в подворотнях.

Он почувствовал мое настроение, напрягся, скосил глаза на мои руки.

— Бреннер, не дури!

— О чем ты? — прикинулся я, заметив в зеркале заднего вида движение.

Громилы Симбирского отыскали нас в переплетении кварталов и теперь, тяжело дыша, приближались к мехвагену. Надо признать, его люди — профи. Отыскать нас за столь короткий срок в городе в такую погоду сродни подвигу.

Момент был упущен. Но я не особо расстроился. Не мои это были методы. Я привык работать честно даже с теми, кто этого не заслужил.

И если есть договор, то я свою часть обязательств выполню. Но пусть только Степа попробует не выполнить свою часть…

— Я согласен. Но мое дело — только разведка. Я раздобуду тебе информацию, а воевать, если будет необходимо, придется тебе самому. В конце концов, ты прав, я — сыщик, а не группа войсковой поддержки.

— Договорились. — Симбирский выдохнул. Он еще не видел своих людей, спешащих к мехвагену, поэтому принял победу на свой счет.

Тут наконец громилы добрались до дверей машины. Один из них осторожно постучал в окно. Степан поднял на меня веселый взгляд. Он все понял, но это не испортило его настроения. Ведь договор мы заключили, а этого он и хотел.

— Когда я могу приступать?

— Да хоть сейчас, — пожал плечами деловой. — Раньше сядешь — раньше выйдешь… Парни останутся с тобой, они знают дорогу вниз.

— Сейчас и начну, у меня как раз выдался свободный вечер, — слукавил я. Но уж больно нужен был мне контакт Симбирского, ради него я готов был сунуться даже под землю.

— По рукам!

Не затягивая разговор, Степан вылез из мехвагена и, отозвав своих людей на несколько шагов в сторону, коротко с ними переговорил. Судя по тому, что громилы лишь кивали, не задавая вопросов, в суть дела они уже были посвящены… либо же кивают они всегда, что бы ни говорил хозяин.

Когда я посмотрел в окно в следующий раз, Симбирского рядом с мехвагеном уже не было. Он растворился в сумерках. Зато его подручные как раз открывали пассажирскую дверь, намереваясь устроиться на сиденьях.

— Ребятишки, не слишком ли вы крупные? — поинтересовался я. — Тут место рассчитано лишь на двоих, и один уже здесь есть — это я.

— Влезем, — убедительно произнес первый, с усами щеточкой и неприятным взглядом.

Они и правда влезли, нарушая все законы физики. Ведь это как — тело, помещенное в жидкость, вытесняет столько жидкости, сколько весит само тело? Так вот, жидкость они все же вытеснили — то есть внутренний объем заняли, да так, что я теперь с трудом шевелился.

— Далеко мы так не уедем, — предупредил я.

— Далеко нам и не надо, спуск в паре кварталов. Только мехваген твой спрячем в надежном месте, слишком уж агрегат приметный, сопрут!

Я не спорил. Понятно было, что я нужен Симбирскому только для того, чтобы не рисковать собственными людьми. Я — лишь кусок бесплатного мяса. Сумею справиться — хорошо, нет — он пошлет вниз кого-то еще, очередного должника или просителя. А парни его приставлены, чтобы присмотреть за мной, дабы не сбежал раньше времени и сделал все, о чем договорились. Или же Степан был наслышан о моем умении выкручиваться в самых сложных ситуациях, верил он в это или нет, но решил воспользоваться случаем и проверить на деле, забывая, что все, даже поражение, когда-то случается впервые.

— Здесь налево, и во двор загоняй, под навес, — скомандовал второй бандит. От собрата его отличала золотая фикса на правом клыке.

Через несколько минут мехваген был надежно укрыт от посторонних взоров. Я старательно запомнил место, понимая, что без помощи громил отыскать этот дворик будет сложно — все здешние строения походили друг на друга: обшарпанные, давно не штукатуренные фасады с блеклыми потеками, грязно-серые сугробы вокруг, довершали мрачную картинку угрюмые лица редких прохожих.

— Адрес скажи, вдруг самому забирать придется.

— Блюменштрассе[14], двадцать бис, — отозвался усатый.

Название подходило этой улице, как собаке крылья. Может, летом здесь все цвело и пахло, но сейчас тоскливее местечка еще стоило поискать. Хотя и на летающую собаку я бы взглянул…

Мы двинулись дворами и проулками, я нацелился было, что сейчас меня будут кружить по городу, плутая, но уже через пару минут мои сопровождающие остановились перед небольшим домиком. Фиксатый негромко постучал в запертую дверь, которую незамедлительно отворили.

Хозяин — круглый невысокий толстяк — почтительно отступил, давая возможность пройти.

Он ничего не спрашивал. Мои провожатые тоже не вступали с ним в разговор. И я молчал, просто за компанию.

Мы спустились в подвал, заставленный крупными бочками. Хозяин дома и мои громилы споро откатили одну из бочек в сторону, открыв моему взору круглый ход — здесь начинались туннели. Места было достаточно, чтобы пролез человек средней комплекции.

Толстяк тут же притащил несколько фонарей и грубые балахоны, один из которых я накинул на себя. Фонарь я тоже взял, проверил, достаточно ли масла — неизвестно, сколько предстояло бродить под землей, и перспектива остаться без источника света меня не прельщала.

— Так, парни, для начала давайте знакомиться, — предложил я. — Нас ждет совместное дело, и я хочу знать, кто прикроет мою спину.

— Джо, — представился усатый.

— Кокер, — кивнул фиксатый.

— Бреннер, — подытожил я. — Вот и познакомились. Кто из вас знает дорогу?

— Мы оба ходили этим маршрутом, — ответил Джо, — пока не началось…

— И Мику мы вытащили, — добавил Кокер. — Но он был очень странный, он изменился… он разучился говорить, только клыки скалил…

— А проверить дорожку сами не пытались?

Громилы переглянулись, как-то внезапно уменьшившись в размерах. Весь их боевой запал пропал, они выглядели обычной перепуганной шпаной.

— Пытались. — Джо взглядом отогнал толстяка-хозяина на несколько шагов в сторону — информация была не для его ушей. — Мы пошли по туннелю. Степан бы не простил, если бы мы явились вот так, с одним лишь помешанным Микой на руках. Но чем дальше отходишь от поверхности, тем труднее… там накатывает нечто…

— Что именно? — не понял я.

— Я с таким прежде не сталкивался, — замялся усатый. — Оно давит на тебя. Не силой, а давит извне. И очень страшно.

Видно было, что последние слова дались ему с особым трудом. Признаваться в собственных слабостях ему было непривычно, но Кокер лишь кивнул, подтверждая все сказанное напарником. Он тоже попал под неизвестное воздействие. Точнее, их обоих лишь зацепило краем брызг, если можно так выразиться. А вот бедняга Мика угодил в самый эпицентр волны. Что случилось с остальными членами каравана контрабандистов, выяснить так и не удалось. Груз также пропал. И я прекрасно понимал, что Симбирский при всем желании не может оставить это дело. Над ним тоже стояли серьезные люди, и они попросту не приняли бы подобное поведение делового. Деньги превыше всего! Воровской закон превыше страха!.. Но это все на словах, на деле же знаменитые воры далеко не всегда блюли собственные принципы…

— Понятно, — резюмировал я. — Двигаемся друг за другом. Первым идет Джо, за ним ты, Кокер. Я замыкающий. При малейшем признаке чего-то необычного мгновенная остановка. Постарайтесь обойтись без разговоров. Сжатый кулак, поднятый вверх, — знак остановки. Оружие не применять без особой необходимости. Наша задача выяснить судьбу груза и ваших товарищей. Мы просто разведчики, а не группа захвата и ликвидации. Вопросы? Выдвигаемся!

— С богом, — перекрестился Джо.

Кокер закатил глаза, молясь своим богам.

— Сами справимся, — сказал я и шагнул в проем прохода.

Первые полчаса мы шли бодро, уверенно двигаясь вперед по туннелю. Маршрут контрабандистов был старый — туннель узкий, с гладкими камнями пола, стертыми тысячами ног, прошедшими здесь за минувшие столетия. Я засомневался, протиснутся ли мои плечистые компаньоны в некоторых местах… прошли, кряхтя продираясь сквозь сужения хода.

Тропа была жутко неудобная. И это именно здесь годами и десятилетиями провозили значимую часть городской контрабанды? Работа у парней была незавидная. Но каждому свое.

Я пару раз пытался было вывести их на разговор, позабыв собственный приказ, но и Джо, и Кокер отмалчивались, предпочитая не тратить силы на слова. Настоящие дети улиц — немногословные, опасные, для таких преданность группировке стоит гораздо выше даже собственной семьи. Насколько я знал, их так и проверяли иногда, заставляя жертвовать близкими ради новой семьи, новых товарищей, а тех, кто не проходил процедуру, безжалостно убивали.

Впрочем, этим грешили старые уголовники — своего рода рабы условностей. Воровской кодекс блюли свято. Любые нарушения карались безжалостно.

Новые же деловые, к коим причислял себя и Симбирский, действовали мягче, оставляя человеку человеческое. Но при этом добирая свое в других темах.

Парни преданы Степану, как пить дать, я был в этом уверен и перекупать или перевербовывать ребят не собирался, хотя идея заполучить пару агентов в рядах Симбирского была хороша. Но не сейчас, так с ходу я этот вопрос не решу. Не до того…

Миссия наша проста — сходить и посмотреть. Тут можно обойтись и своими силами, но если уж дали в помощь пару крепких парней — что ж, спасибо, постараемся использовать все их плюсы.

«Пахать на таких надо!» — сказала бы моя жена Лиза и была бы права. Один такой плечистый раздолбай стоил пары ломовых лошадей. Направить бы его энергию в правильное русло. Но учить кого-то жизни я не собирался. Да и учитель из меня так себе.

Пару раз мы ненадолго останавливались, парни Симбирского доставали папиросы и тяжело курили, сплевывая тягучую желтую слюну на камни. Я курить не хотел, я хотел выпить, но с собой не было. Да и не взяло бы меня.

Мы зашли уже далеко, но все вокруг было спокойно. Никаких психоволн я не ощущал, никакого давления со стороны. А ведь я стал весьма чувствителен к подобным явлениям. Может быть, мы тут зря? Может быть, все опасное уже убралось обратно, откуда явилось?..

Симбирский был бы рад подобным новостям.

Я уже было хотел скомандовать возвращение, но решил дать нам еще немного времени, дабы проверить все до конца, и, как оказалось, правильно сделал.

Минут через двадцать мне внезапно стало тревожно — этакий легкий укол в сердце, где-то на грани сознания, мимолетный, едва ощутимый. Но я ждал, что произойдет нечто подобное, поэтому мгновенно замер на месте, стараясь проанализировать свои ощущения.

Тяжелое дыхание — но это могло быть и от трудностей дороги. Глаза чуть прикрыты от усталости, ладони сжаты в кулаки, челюсти сводит так, что скрипят зубы. Нет, ребята, все это ненормально! Это нельзя объяснить простым внутренним волнением, значит, налицо внешнее воздействие.

Газ? Чужая атака!

Война приучила меня бояться. Я помнил моменты, когда сиреневый туман заполнял блиндажи, убивая каждого, кто не успел надеть противогаз, и не было от него спасения…

Но у меня нет противогаза, и я был еще жив. Более того, я мог контролировать воздействие. Чуть расслабить тело, дышать реже, прикрыть глаза.

В сознании были и мои спутники. Кокер привалился к стене и развязал галстук, а Джо в нетерпении сновал взад-вперед по коридору, готовый следовать дальше. Ему газ — или что это было за явление — повредил меньше остальных.

— Бреннер, дальше будет хуже. — Кокер сунул галстук в карман и достал револьвер. — Зуб даю. Мы уже там были. Каждый шаг там с трудом. Мы не пройдем. Ты не пройдешь. Надо возвращаться.

— И что ты скажешь гроссшефу? — поинтересовался я. — Проход закрыт, сворачивайте ваши махинации, господин хороший. Так, что ли? Боюсь, Степа не поймет…

Кокер закашлялся в смущении, но ему на помощь пришел Джо:

— А что, скажем правду, по чесноку, как есть. Он разберется!

— Второй раз не проканает, — покачал головой Кокер. — Тут на фуфеле не выплывешь, нужны трофеи.

— Если я правильно вас понял, господа, — уточнил я, — идем дальше?

Джо мрачно кивнул, Кокер пожал плечами.

— Да пока терпимо. Оно на меня давит, но переношу… может, обойдется?..

Я ничего не мог на это ответить, кроме как продолжить путь. Воздействие извне приходилось терпеть постоянно. Каждые сто метров прибавляли нагрузки, и толщи неведомой силы давили сверху, не жалея моего слабеющего организма.

Джо, который теперь шел первым, внезапно остановился и поднял руку с сжатым кулаком вверх. Мы послушно замерли. Джо прислушивался к чему-то пару минут, потом махнул, мол, проход открыт.

И мы попали в сказку.

Темный сырой провал в стене вывел нас прямиком в бальный зал императорского дворца. Так на первый взгляд мне показалось.

Мраморный пол, белоснежные колонны с шикарной лепниной, изящная роспись на стенах — строители постарались на славу, на расходы тут не скупились. Это место — словно храм, сюда будут приходить тысячи людей и уходить восторженными и полными впечатлений.

Это была первая цель нашего пути — станция унтербана П.-Д., место, где начали пропадать люди.

Электрическое освещение работало, хотя часть ламп мерцали из-за недостаточного напряжения, но и сама станция и туннели за ним были достаточно освещены, чтобы не спотыкаться.

«Станция имени Александра Пушкина-Дюма», — прочитал я золотую надпись на одной из плит, украшавших стену. И тут же во всю стену красовался двойной профиль поэта и писателя. Две головы, повернутые друг к другу, символизировали две стадии жизни творца. Молодость и зрелые годы. Руссо-Пруссия и Франкия. И все же в первую очередь П.-Д. — великий русский поэт, а позже, после своей сфальсифицированной гибели и вынужденной эмиграции — беллетрист с мировым именем, человек, по сути создавший и современный русский (дойчевскую составляющую языковая реформа не затронула), и франкский языки — гений словесности, мастер пера. Великий человек!

Значит, здесь все и случилось — на одной из пяти недостроенных станций унтербана. Станция была почти закончена, незавершенными оставались лишь отделочные работы. Форс-мажорные обстоятельства вынудили уцелевших рабочих побросать все инструменты и материалы и уносить отсюда ноги.

У перрона стоял поезд, отличавшийся от обычных поездов, как Джо и Кокер отличались от балерины императорского театра Аглаи Дмитриевны Казаковой, то есть весьма кардинально.

Богато украшенный как снаружи — позолотой и императорскими вензелями, — так и изнутри (это я успел заметить, мельком заглянув в одно из окон — просторный салон, отделанный деревом, удобные кожаные сиденья, широкие проходы), поезд олицетворял то новое светлое будущее, которое предлагал император Константин. Мощные энерготанки давали возможность разогнать состав и вагоны до неслыханных сорока километров в час. И это под землей!

Конечно, завистников хватало. Руссо-Пруссия — мировой технологический лидер, и многие страны этому сильно завидуют. К счастью, все вражеские диверсии по сей день удавалось предотвращать. Иногда не без моей, скажем честно, помощи. Одна только история с компанией «Механикс» чего стоила…

— Тут служебный ход, — пояснил Джо. — Он идет параллельно туннелю до следующей станции, а глубже, если будет нужно, тоже можно спуститься, мы попадем на технические нижние ярусы. Попробуем пройти самой простой дорогой, зачем усложнять?

Я был с ним полностью согласен, более того, я верил ему, хотя уже пару минут как вновь ощущал нарастающее внутреннее давление. И легкий звон, словно комариный писк…

Опять воздействие? Новый всплеск… по ощущениям, сильного давления пока не было, лишь легкая нервозность.

Однако звук не прекращался. Я инстинктивно отмахнулся от воображаемого комара и увидел, что Кокер наклонил голову и ринулся вперед.

А вот Джо остался на месте. Он, как и я, отмахивался от невидимых насекомых.

— Стой! Там может быть опасно! — предостерег я, но Кокер, не останавливаясь, плечом распахнул неприметную служебную дверцу и скрылся за ней.

Жужжание вокруг внезапно пропало, но, кажется, только для меня. Джо все так же отчаянно махал руками вокруг себя, отгоняя нечто видимое только ему одному.

— Иди назад, там легче! — крикнул я ему, но не понял, дошли ли до сознания бедолаги мои слова. — Я за Кокером!

Оставив Джо одного на перроне, я подбежал к двери и шагнул в едва освещенный коридор. Контрабандиста видно не было. Но так как коридор вел только в одну сторону, потерять Кокера я не боялся.

Я упорно шел за ним следом, хотя время от времени меня потряхивало внутри, сводило челюсти, но я держался, а комариный звон больше не приходил. Еще метров двести я пробежал относительно легко, а потом коридор повернул и окончился, а я увидел Кокера.

Он стоял в небольшом полупустом овальном зале, большая часть которого была завалена грудами коробок, строительного дерева и прочих рабочих материалов. Подсобное помещение, посторонним вход воспрещен!

Контрабандист молчал, прислонившись к стене и слегка покачиваясь из стороны в сторону. Лицо его посерело, глаза были прикрыты, а с уголка рта свешивалась слюна, казалось, он не дышал.

Я осторожно подошел и тронул его за плечо.

— Эй, приятель, ты как?

Кокер повернулся ко мне и открыл глаза. Я невольно отступил на шаг назад. Глаза у него были белесые и пустые, как у мертвеца.

Что за яд действует столь быстро, чтобы так сильно изменить человека за считаные минуты? При этом Кокер явно был жив, хотя и выглядел мертвее мертвого. Но вот осознавал ли он происходящее?

— Это я, Бреннер. Ты меня помнишь? Мы вместе сюда пришли! Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Присядь, отдохни…

Если бы я не наблюдал за ним крайне внимательно, я бы не заметил, как внезапно белесость ушла из его глаз и стали они серо-стальные, жесткие, а взгляд обрел внезапную твердость. При том что у Кокера глаза прежде были карие.

Не дослушав мои увещевания, Кокер прыгнул с места, в мгновение ока оказавшись в шаге от меня. Я резко отпрянул назад, едва увернувшись от сошедшего с ума контрабандиста.

Кокер прыгнул второй раз, растопырив руки в стороны и едва не зацепив меня. Он буквально не давал мне возможности провести разумные ответные действия, даже достать револьвер, все пытаясь и пытаясь заграбастать меня в свои медвежьи объятия.

Мы играли в кошки-мышки уже пару минут, и я понял, что начал уставать. Давненько я не наведывался в боксерский клуб, а без постоянных тренировок тело быстро теряет наработанные навыки. И никакие подарки чужих миров не помогут.

Я попробовал было провести серию ударов, но даже мой коронный хук справа заставил Кокера замереть только на короткое мгновение. Я же едва увернулся от размашистого взмаха его руки. Он бил, как веслом, широко и неразборчиво. Я же вынужден был танцевать, стараясь бить точечно, метко, прямо в цель.

Кокер оскалился и зарычал. Еще час назад, общаясь с ним, я не заметил каких-то особенностей в его внешности, сейчас же я отчетливо видел гипертрофированные мышцы рук, толстые вены на голове и этот потусторонний взгляд — он пугал меня до чертиков.

Убежав от меня в туннель, Кокер изменился, стал другим. Что-то воздействовало на него, изменив и внутренне, и внешне. Обретя невиданные физические данные — он и в росте, кажется, прибавил, и в обхвате плеч, — контрабандист лишился человеческого мышления и свободы воли. Настоящий владелец серо-стальных глаз был не Кокер — нечто или некто управляли сейчас его бренным телом, заставляя раз за разом атаковать. А может, это были лишь новые инстинкты, так он боролся за свое выживание…

Кокер чуть замедлился, цвет его глаз вновь стал мертвецки-белесым, но больше в спячку он не впадал, задавшись целью достать меня.

Однажды я уже видел нечто подобное, когда чужак-подселенец занял тело фотографа Жоржа. Тогда я сумел убить его, но для этого мне пришлось выпотрошить самого Жоржа, как дохлую свиную тушу. Убивать же Кокера я не собирался, но он делал все, чтобы не оставить мне выбора.

Были и отличия. Если Жорик действовал вполне осмысленно, то Кокер сейчас производил впечатление человека, принявшего опиум. Если бы только не его реакция и физические способности, я бы посчитал, что он под воздействием препарата. Но что за препарат оказывает подобное моментальное и при этом фатальное воздействие? Уверен, что даже Доктор Кокаино не сумел бы с ходу назвать мне его состав.

— Друг, успокойся! Очнись! Я не желаю тебе зла…

Говорить и уклоняться при этом от крепких объятий Кокера было все сложнее. Размеры зала почти не оставляли места для маневра, но контрабандист внезапно сменил тактику. Он перестал тупо тараном кидаться вперед, он начал загонять меня в угол, словно зверя.

Я уже совсем было решил ретироваться обратно в проход и бежать назад за подкреплением. Мне оставалось лишь правильно рассчитать траекторию движения, дабы не попасть в лапы Кокера.

И, конечно, мне не повезло. В самый неподходящий момент я банально споткнулся, запнувшись за одну из строительных досок, валявшихся под ногами, и кубарем полетел на пол.

Кокер оказался тут как тут. Навалившись на меня сверху, он начал бить меня наотмашь своими страшными ручищами по голове, по телу, куда доставал. Каждый удар оглушал меня, дезориентировал, он бил, как кувалдой по наковальне, со всей дури, а сама сила этих ударов была такова, что я едва держался на грани сознания.

Наконец я дотянулся до револьвера в кармане, но Кокер, как почувствовав опасность, схватил меня за запястье, и револьвер отлетел в сторону. О «дыроколе» в другом кармане нечего было и думать, не достать. Кокер сжал руки на моем горле, пытаясь задушить, но это же помешало ему вцепиться в горло зубами.

Мне казалось, что шейные позвонки уже захрустели под его пальцами, воздуха в легких не осталось совсем, я уже даже не хрипел, кровавая пелена стояла перед моими глазами, капилляры полопались.

Два выстрела слились для меня в один. Пальцы контрабандиста перестали сдавливать мою шею. Стало легче дышать, но туша Кокера все еще давила своей массой на меня, прижимая к полу. Я высвободил одну руку и попытался столкнуть мертвое тело. Бесполезно. Моих сил не хватало. Меня придавило намертво.

Внезапно тело Кокера шевельнулось, я держался из последних сил, помогая чем мог, и вот оно перевернулось набок, освободив меня. Мне помогли подняться. Рядом стоял Джо в респираторной маске и смотрел на труп Кокера.

— Спасибо… — Я не говорил, скорее едва слышно хрипел.

Джо невнятно махнул рукой в ответ. Он не выглядел изменившимся, как его напарник, видно, маска помогла не подхватить то, что в итоге убило Кокера. Значит, с этим можно бороться подручными средствами. Сам же я списал свой иммунитет на все ту же причину — путешествие в чужой мир не прошло даром. Не берет меня зараза!

— Мы с ним с детства вместе. — Голос Джо был едва слышен из-под маски. — Мой лучший кореш… а теперь я его своей рукой… как подзаборного пса…

— Соболезную. Вернемся обратно?

— Нет! Ни за что! Мы пойдем вперед, Бреннер. Я узнаю, что сделало его таким. И я отомщу!

Я слышал в его голосе свои интонации и понимал, что он теперь ни за что не отступит, пока не добьется своего или не погибнет.

— Твоя маска может не выдержать, и тогда ты станешь таким же, — предупредил я. — Ты это понимаешь?

— Я нашел кое-что получше. — Джо кивнул на холщовый мешок, валявшийся чуть в стороне. — В будке охраны на перроне висел на гвоздике. По штатному распорядку местным полицейским положено на случай газовой атаки. Тебе принес. Сам обошелся простой маской. Но если на тебя зараза не действует, я возьму это себе.

Судя по маркировке, в мешке был пожарный противогаз. Что ж, это может сработать. Противогаз на Джо плюс мой иммунитет. Но одного иммунитета, пожалуй, будет мало. На всякий случай я решил надеть респиратор Джо.

Мы вполне можем достичь нижних уровней и отыскать источник бед.

И в этот раз я буду держать «дырокол» наготове.

Долго идти нам не пришлось. От того места, где нашел свою кончину Кокер, мы прошли еще с полкилометра, пока вновь не вернулись к основному туннелю.

Там нас уже ждали.

Я поначалу их даже и не приметил, Джо дернул меня за рукав, как только увидел опасность, и я вовремя среагировал, пригнулся и, шагнув к стене, попытался с ней слиться.

Шагах в пятнадцати впереди стояли рабочие, среди которых затесалась и парочка солдат. Они переминались с ноги на ногу, иногда переходя на несколько шагов в сторону. Друг с другом они не соприкасались. Одни замирали на месте, хотя кулаки их постоянно сжимались и разжимались, а челюсти сводило от напряжения. У других изо рта текла кровь — видно, прокусили себе языки… но бывшие рабочие и солдаты — ныне же монстры унтербана никак не реагировали на столь мелкие неприятности.

Нечто изменило их столь же кардинально, как и Кокера. Нечто, пришедшее с нижних уровней туннеля, — теперь это было совершенно ясно. Я назвал это явление «дыханием преисподней» — немного вычурно, зато верно отражало суть.

«Дыхание» распространялось по воздуху, и то, что Джо, надев противогаз, не подвергся его влиянию, говорило, что бороться с этим явлением (или чьим-то оружием, я пока не разобрался в его происхождении) можно. Нужно было лишь хорошенько подготовиться. Вывод простой: необходимо вернуться наверх, доложить обо всем властям и попросить прислать отряд зачистки. Людей же, подвергшихся воздействию «дыхания», нужно по возможности изолировать и попытаться излечить. Я был уверен, что средство рано или поздно отыщется, было бы желание. Сейчас же они перестали быть людьми, ничего человеческого в них не осталось. И белесыми глазами, и бездумным равнодушием, и звериной силой и быстротой они больше походили на хищников, вырвавшихся на свободу, чем на представителей рода гомо сапиенс.

Сколько времени они уже провели в измененном состоянии? Сутки? Несколько дней? И до сих пор живы — без еды, без воды. Хорошо же «дыхание» постаралось над ними, сделав из обычных работяг сверхлюдей, не требовавших ни пищи, ни отдыха.

Нет, все же прошло чуть меньше недели: пары дней слишком мало, но и недели многовато, иначе Симбирский уже успел бы организовать вторую экспедицию — он не любил терять времени попусту.

Нас пока не заметили. Мы спрятались за выступом, по очереди выглядывая оттуда, чтобы оценить ситуацию.

Все вокруг было залито кровью. Осмотрев участок, я увидел, что далеко не все работяги превратились в «измененных», как я стал их называть, были и те, кто оказался жертвой этого превращения. Оторванные конечности, полувыпотрошенные тела, головы с выкатившимися глазами — все это валялось тут же вдоль рельс, и меня чуть не стошнило от омерзительного зрелища. Здесь недавно убивали, и смерть бедняг была тяжелой.

Я жестами показал Джо, что нужно возвращаться за подмогой, но он покачал головой. Из-за противогаза я плохо разбирал слова, но все же догадался: отступать Джо не собирается и намерен отыскать источник «дыхания». И только тогда, имея на руках полный расклад ситуации, он планировал вернуться в чистую от заразы зону.

Подумав, я согласился. Пока мы владеем лишь частью информации. Да, мы обнаружили измененных — получается, нашли пропавших, но не определили, что именно поменяло их сущности. Выполнили ровно половину работы, но источник заразы — это очень важно! Сумеем мы его отыскать, а еще лучше ликвидировать — и мы сумеем остановить его распространение.

Вернись мы сейчас, Симбирский не принял бы этого, хотя я и предупреждал его, что, мол, воевать — это дело других, но ситуации бывают разными, и я уверен, он настойчиво предложил бы прогуляться под землю еще раз.

Чертовы бандиты, свяжешься с ними раз, и все, увяз по уши!

Придется себя утешить мыслью, что, явись я сюда по своей воле, назад бы не пошел, не выяснив все до конца. И Джо в любом случае не собирается возвращаться, а вдвоем все же веселее…

Осталось только без боя миновать изменившихся. Но как? Следовать параллельными туннелями, нижними тропами, а потом вернуться на нужный уровень или спуститься еще ниже, в самые глухие туннели, и зайти с обратной стороны опасной зоны? Но как далеко она простирается, мы с Джо не знали, может быть, за следующим изгибом туннеля нас ожидает разгадка.

Джо хорошо здесь ориентировался, но и он застыл в сомнении, обдумывая ситуацию.

Пол под ногами внезапно покачнулся, со стен посыпались мелкие камни, поднялся столб пыли — землетрясение? В Фридрихсграде? Сроду у нас ничего подобного не наблюдалось.

Джо сильно дернул меня за рукав, призывая следовать за ним, и мы, пользуясь поднявшейся пылью как прикрытием от случайных взоров, перебежали вперед метров на десять — пятнадцать. Едва успели спрятаться в очередном боковом закутке, как пыль улеглась.

Изменившиеся были совсем рядом, я мог разглядеть все детали их облика, каждую морщинку, каждый волосок, и пустые белесые глаза мертвецов.

Я наблюдал за ними не слишком долго, но кое-какие выводы сделать уже смог.

Сероглазых здесь не было, а белоглазые, как я понял, сами по себе достаточно инертны и, если их не провоцировать, способны часами топтаться на месте.

Я вдруг понял, что не видел их глаз, освещение не позволяло, но чувствовал изменившихся и легко отделил бы белоглазых от сероглазых.

Но и белоглазые представляли собой большую опасность — я прочувствовал это в полной мере, борясь с Кокером, а целая группа таких людей способна обратить в панику целый квартал, да что там — весь город. Неизвестно, сколько всего изменившихся бродит сейчас по туннелям. Сотня? А если больше? И что, если зараза передается не только по воздуху? Или же это не зараза, а всего лишь действие газа — пройдет время и люди вновь вернутся к прежнему состоянию?

Кажется, мы столкнулись с невероятно опасной для столицы ситуацией — кризисом высочайшего уровня. И никто, кроме нас с Джо, об этом пока не знает — иначе войска и полицейские подразделения уже давно перекрыли бы все подходы к платформе, перегородили бы туннель и выставили пулеметы, безжалостно уничтожая любого пришедшего из глубин, дабы не дать возможности заразе распространиться дальше.

А это как раз не сделано, либо наверх доложить не успели, либо некому было докладывать. Вон один из изменившихся слоняется в форме инженера, и неподалеку еще один — явно начальство. Пришли с проверкой и сами попали под удар «дыхания».

Но посты сверху все же выставили и кое-какие дальние подходы завалили, получается, кто-то заволновался и отдал нужный приказ, но его власти хватило лишь на то, чтобы сделать этот минимум и отослать прочь оставшихся рабочих, а к вышестоящему руководству этот человек, очевидно, доступа не имел. Какой-нибудь помощник инженера или стажер, сумевший понять, что под землей стало опасно. Теперь же бедолага ищет пути достучаться до городского начальства, поднимает все знакомства — я бы так и делал на его месте, — и рано или поздно дело дойдет до императорской канцелярии, и тогда сюда направят проверку, а потом войска для оцепления.

Хотелось бы убраться восвояси до того момента, как это случится. Стрелять будут всех без разбору. У паники глаза велики.

Пока же полиция доберется до места и начнет действовать по инструкции, времени пройдет достаточно.

И все же столько дней и никакой реакции — похоже на диверсию.

А может, о происходящем под землей императору известно лучше меня, и все это — секретный план одного из императорских тайных делопроизводств, и мы попросту лезем не в свое дело.

Тут не угадаешь, приходится положиться на случайность. Но случайность, помноженная на вероятность, — это уже закономерность.

Моя жизнь претерпела резкие изменения. Давненько я не испытывал подобного чувства, этой сильнейшей эмоции, когда ты находишься в центре событий, способных изменить мир вокруг, и принимаешь в них непосредственное участие. Когда ты решаешь судьбы мира. Ты сам, исходя из своего жизненного опыта, своих правил жизни, своей личной смелости. Ты принимаешь ответственность на себя. И каков бы ни был исход — виноват в нем только ты. Это невероятное состояние — знать, что от тебя зависят миллионы людей. Недаром из большой политики никто не уходит по собственному желанию. Суррогата абсолютной власти не существует.

Хотя я человек маленький. Мое дело повиноваться и стрелять. А не думу думать.

Остужая себе подобным образом, я все же готовился к действию. Джо явно замышлял прорыв. Я же не верил, что грубая атака удастся.

Но Джо оказался умнее. Он дождался, пока пол вновь заходил ходуном, как и в первый раз, и пыль опять закрыла нас от взоров измененных. И только тогда контрабандист схватил меня за руку и потащил вперед. Главное, не споткнуться. Пылевая завеса продержится две-три минуты, мы должны успеть миновать группу.

Мы прошли совсем рядом с одним из измененных. Казалось, еще пара сантиметров, и я коснусь его одежды. Я даже слышал тяжелое, прерывистое дыхание существа, еще недавно бывшего человеком.

Он не почуял нас. Не знаю, заметил ли он вообще движение рядом с собой или просто принял нас за других измененных. Но мы прошли опасный участок до того момента, как пыль улеглась.

Джо махнул рукой, приглашая следовать за ним и дальше. Я не имел возражений.

Дышать через респиратор было сложно, и я поднял маску на лоб, надеясь на свой иммунитет. Джо не рисковал, упорно шествуя в противогазе.

Через некоторое время третье землетрясение, на этот раз чуть более сильное, едва не сбило меня с ног, а один из камней, упавших сверху, разбил мне голову. Кровь закапала на рельсы, и остановить ее я не мог.

— Оно где-то рядом, — едва услышал я голос Джо, приглушенный противогазом. — Держись, Бреннер!

Что подразумевал контрабандист под понятием «оно», я так и не понял. Наверное, он и сам не смог бы сформулировать свои предположения. А реальность, как обычно, оказалась куда проще и банальнее любых фантазий.

Еще полкилометра пути, и мы достигли цели.

Впереди зиял провал. Не просто яма, вырытая рабочими, нет — именно провал, огромная, почти идеально круглая дыра прямо посреди рельс, чьи оплавленные края перемешались с землей, деревом и щебнем. Диаметр провала составлял шагов пять — слишком много для одиночного случайного взрыва. Да и не похожа была эта дыра на последствия взрыва. Ударной волной разметало бы и все вокруг, но чуть справа на смежных рельсах стояла вагонетка, совершенно новая, еще сверкающая и ничуть не поврежденная. Значит, взрыва не было.

Что же было?

Очевидно, это самое первое мое предположение — произошел некий выброс из самых недр земли. Как если бы дремавший вулкан начал просыпаться и лава искала бы пути наружу, и один из путей прорыва оказался именно здесь, в этой точке. Но никто никогда не слышал, чтобы на месте Фридрихсграда существовал вулкан. Да и следов лавы вокруг не было.

Итак, мы имеем выброс, оплавивший края рельс. Сама же дыра-провал изнутри была также оплавлена до твердой корки. Она поднималась под углом к поверхности, так что даже с нашей позиции можно было заглянуть внутрь и посмотреть, куда она вела. Вот только видно было всего на несколько шагов, а дальше сплошная тьма.

Вокруг провала бродили остальные пропавшие рабочие — еще с полсотни, да несколько людей, одетых в обычные костюмы. Наверняка среди них имелись и люди Симбирского. Но и трупов вокруг хватало. Все те же чудовищные, просто животные повреждения — оторванные руки, ноги, головы, тянущиеся по полу кишки…

Некоторые изменившиеся забрели в провал — поверхность боковых стен оказалась шероховатой, а угол наклона — достаточно большим, чтобы не скользить и твердо стоять на ногах.

— Вот она, дьявольская дыра! — еле слышно донеслись до меня слова Джо. Сквозь слегка запотевшие круглые стекла противогаза я увидел широко распахнутые глаза контрабандиста. Теперь я слышал его вполне отчетливо, хотя еще совсем недавно не мог разобрать ни слова. — Зло пришло отсюда! Мы должны закупорить этот ход. Иначе зло придет в город, и тогда всем конец!

Я был с ним принципиально согласен, вот только пути решения вопроса пока не находил. И еще мне стало казаться, что Джо постепенно сходит с ума. Может, «дыхание» микроскопическими дозами все же проникало сквозь фильтр противогаза? Я был уверен, что здесь концентрация заразы наивысшая, хотя сам чувствовал себя превосходно. Или Джо попросту чуть приподнял противогаз, поэтому его и слышно стало лучше…

Получается, я был прав, предположив, что все дело во вредных испарениях, проникших в туннель из недр земных, заразивших первых уцелевших и превративших их в диких зверей.

Но достаточно ли будет закупорить проход, как хотел того Джо? Во-первых, дальше по туннелю вполне мог существовать и второй проход, ведь мы не дошли до конца и не проверили. Но даже если предположить, что дыра единственная, то, во-вторых, кто-то же ее проделал? Или прожег, или проплавил! И, значит, нет гарантии, что ее не пробьют снова и снова. А главное, где сейчас тот, кто все это устроил?

Чтобы узнать все наверняка, надо было лезть в дыру. Но я морально не был готов к подобному повороту событий. Нет, места там было вполне достаточно, я видел из своего укрытия, что тесно не будет. Но переться вниз на десятки или даже сотни метров? Увольте!

— Я возвращаюсь, — твердо сказал я шепотом, приблизив лицо к противогазу Джо. — Слышишь? Тут не справиться вдвоем!

— Пока там наверху раскачаются, зараза выползет наружу, — вполне логично ответил контрабандист. — И когда полгорода превратятся в таких вот монстров и начнут пожирать вторую половину города, тогда-то, Бреннер, ты и вспомнишь мои слова, да поздно будет!

В защиту изменившихся надо сказать, что убитых они все же не жрали. Они их попросту разрывали на части и раскидывали вокруг, но не жрали… или, лучше сказать, пока не жрали?..

— Предлагаешь спуститься в провал? Мы не пройдем мимо этих, даже не думай. Они заметят нас, нападут со всех сторон, оторвут тебе руки и ноги, а головой сыграют в футбол — слышал о такой игре с кожаным мячом, который пинают все кому не лень?

— Какой еще футбол, Бреннер? Или ты боишься?

Ну вот, дожил, контрабандист и барыга пытается взять меня на слабо. Меня, бывшего десант-риттера, прошедшего огонь и воду. А бывших десант-риттеров, как известно, не бывает.

— Боятся девочки одни по ночам в лес ходить, там злые мальчики с ножичками, а я просчитываю варианты и разумно опасаюсь. Мы пройдем вниз, только если перебьем всех здесь, у провала. Ты хочешь этого? Здесь есть и ваши, я вижу по одежде. Вон тот, например, в реглане — явно из блатных!

— Это Пахом, наш парень. Был наш. А теперь он тварь конченая, видно же по морде!

— Ну если видно по морде… и тебе своих не жалко… то на чужих точно наплевать!

Наш затянувшийся спор внезапно решился сам собой. Затрясло вновь сильнее прежнего. В этот раз я не выдержал и все же упал. Сначала на колени, но туннель трясло снова и снова. Попадали все, даже измененные.

Что-то происходило. Тряска все нарастала. Земля дрожала. Стены ходили ходуном.

Да нас сейчас тут попросту завалит, и дело с концом!

— Он ползет! — заорал Джо, пятясь на четвереньках. Всю его былую решимость как кошка хвостом смахнула. Сквозь стекла противогаза я видел в его глазах один лишь страх.

Те измененные, что прежде стояли в провале, укатились куда-то вниз. Их судьбу я мог только представить и посочувствовать.

А из провала, из тьмы, как точеная маска, сантиметр за сантиметром выступало нечто.

— Беги, Бреннер!

Джо сорвался с низкого старта, как олимпийский бегун, я же застыл недвижимо, не в силах оторвать взор от чудовищного порождения земных недр.

Больше всего оно напоминало гигантского червя. Его распахнутая пасть, испещренная сотнями камнедробилок естественного происхождения, попросту перемалывала все на своем пути, благодаря чему червь и перемещался под землей. И весь его чудовищный облик точно говорил — это существо неземного происхождения.

Никогда за всю историю науки наши ученые-биологи не сталкивались ни с чем подобным. Иногда мне в руки попадались толстые справочники, и я даже листал их скуки ради, но ни разу не видел ничего похожего. Да, наш мир хранит еще множество тайн, я точно это знаю, но эта тварь… она не наша, не местная. Я был в этом полностью уверен.

И еще в одном я убедился: все происходящее здесь — заговор международного, если не межмирового масштаба. И меня вновь угораздило влезть в историю по самые уши — не вытянешь.

Червь ускорил движение.

— Беги, Бреннер! — донесся до меня далекий голос Джо.

И я побежал.

Так быстро и нелепо я не бегал никогда прежде. Я даже и подумать не мог, что сумею развить подобную скорость в столь неудобном для бега пространстве, когда ноги постоянно цеплялись за рельсы, а пол не переставало трясти — червь выбирался в туннель.

Позади меня творился ад. Те из измененных, что уцелели при появлении червя, внезапно обрели волю и желание действовать. Они, как по команде, перестали тупо пялиться в стены, а вместо этого дружно рванули за мной вслед — я обернулся перед одним из изгибов туннеля, а увидев преследователей, припустил еще быстрее.

Где-то впереди маячила широкая спина Джо. Контрабандист несся как разъяренный носорог, не разбирая дороги, но дышать в противогазе было и так тяжело, а на бегу — тем более, и Джо постепенно начал сдавать позиции.

Я нагнал его, а потом и обогнал, но не решался бросить одного, поэтому побежал чуть медленнее. Это меня нервировало. Измененные настигали нас, приближаясь шаг за шагом.

— Бреннер, там в поезде динамит. Целый ящик! Остатки от подрывных работ. Разгони состав и взорви энерготанки перед червем. Это должно его остановить!..

Надо же, оказывается, у Джо был уже продуман план действий. Я нисколько бы не удивился, узнав, что план этот имелся с самого начала, да и динамит появился в кабине локомотива не когда-то давно, а именно в тот момент, когда Джо оставался на платформе один. Симбирский — ушлый тип, его секретные заначки могли находиться где угодно. Вот только зачем ему динамит на лучшей станции унтербана? На революционеров он и его братки никак не походили, да и вообще, контрабанда требует скрытности, любой шум привлекает внимание. А провалить хорошую тропу, сдав ее легавым, — за это свои же поставят на ножи. Ладно, повезет — разберемся, откуда что пришло. Главное, есть цель и средство для ее достижения. А в таких ситуациях я мастер!

Я прибавил ходу и быстро оторвался от Джо. Пусть судьба будет к нему благосклонна.

Меня заботил и другой вопрос — как пробиться сквозь первый отряд измененных. Прикинув разные варианты, я решил действовать самым простым и примитивным способом. Иногда именно подобная тактика приносит наилучшие плоды, и я очень надеялся, что сейчас как раз такой случай.

К памятному изгибу туннеля, где прежде толкались измененные, я подбежал во всеоружии. Револьвер в левой руке, «дырокол» — в правой. Что еще нужно старому солдату в критический момент, кроме надежного оружия и товарища, готового подставить плечо. Пусть со вторым пунктом не сложилось, я даже думать не хотел о судьбе Джо, но «дырокол» и револьвер меня прежде не подводили.

Я начал входить в раж и негромко забормотал себе под нос:

Неофициальный боевой гимн десант-риттеров, с которым я много раз шел в бой в прежние времена. Нескладный, неладный, но такой знакомый и родной. Давненько я не вспоминал эти слова:

Измененные. Двое. Они неспешно двигались в мою сторону и вдруг резко сорвались с места и побежали. Я выстрелил из револьвера в первого из измененных, попал точно в глаз. Пуля вышла из черепа, снеся половину затылка и разбрызгав мозги на ближайшую стену.

Жизнь конечна. Это я знал. Жизнь конечна внезапно. Это я тоже видел много раз. Тело живет после смерти мозга. Вот с таким явлением я, пожалуй, встречался всего во второй раз. Первый был с достославным Жориком, но там все понятно — подселенец внедрился в его организм и полностью подчинил себе. Здесь же — и мы с Джо уже проверяли этот факт — люди были просто изменены, но умирали без проволочек, стоило выстрелить им в грудь или в голову. Бедняга Кокер… Этот же конкретный чудак умирать ну никак не хотел. Он так и пер на меня, как взбунтовавшийся бык на скотобойне, и, признаться, я на мгновение струхнул, пока не вспомнил, что против «дырокола» нет приема.

Дыра в груди размером с кулак заставила измененного упасть на колени. Глаза его широко распахнулись, глаза серого цвета со стальным отливом. Одежда на теле тихонько тлела. Зрачки побелели, и глаза закрылись. Тело упало.

Во второго измененного я сразу выстрелил из «дырокола». Ему оторвало ногу, бедняга упал и покатился по полу, громко воя. Хоть что-то человеческое в нем осталось. Может, выживет? Без ноги — это не без головы.

Я не стал его добивать, напротив, перебежал через рельсы на другую сторону, надеясь, что непрекращающиеся крики привлекут внимание других измененных и от меня на время отстанут.

Моя затея сработала. На крики одноногого потянулись из туннеля и прочие измененные. Я же, пока все выходило по-моему, тихо прокрался вдоль стены и вышел прямиком на перроне.

«Станция имени Александра Пушкина-Дюма» — гласила уже знакомая табличка. Шикарный поезд был на месте, с виду целый и невредимый. И я на месте.

Между прочим, я очень любил творчество Александра Сергеевича в обеих его ипостасях. Это сейчас его называют «русским солнцем», а при жизни… Решение отказаться от родины и, главное, от русского языка стало для великого поэта крайне болезненным, но выбора у него на самом деле не было — иначе смерть. Там и несостоявшаяся пророческая заказная дуэль, и личная вражда с тогдашним императором, и много всего было перемешано в истории жизни этого великого человека. А то, что он нашел выход, став светочем франкской беллетристики, говорило лишь о том, что истинный гений — всегда космополит. Его искусство понятно и близко всему миру, на каком бы языке или в какой бы форме оно ни было изначально представлено. И как я зачитывался русской поэзией Пушкина, так не пропускал у букинистов ни одного тома творений Дюма.

Вот только любовь к автору мало чем могла мне помочь в нынешней ситуации, пусть даже станция и была названа его именем.

Текст гимна сочинил, конечно, не Александр Сергеевич, а некий безымянный автор. Был он прост и даже примитивен, но бодрил меня, заставлял мысли собраться вместе.

Первым делом отцепить остальной состав, иначе локомотив не успеет набрать нужную скорость.

С этой задачей я справился без труда. Поезд был новехонький, только с завода. Все детали блестели, пахло маслом, и зажимы открылись легко, а штыри-фиксаторы я вытащил одним движением.

На перроне было пустынно, пол слегка дрожал, а с потолка сыпалась штукатурка. По идеально ровной мраморной поверхности пола пробежала первая легкая трещина. Красный мрамор — дорогая вещь, заказчики будут недовольны.

Второй пункт программы — завести локомотив. Я слышал, что самые современные поезда, в том числе для унтербана, были построены по особым проектам — благодаря энерготанкам постоянная подача топлива не требовалась, кабина машиниста стала просторной, как бальный зал императорского дворца, а все управление сводилось к нажатию на нужные тумблеры и кнопки. Оставалось проверить на деле, так ли это.

Опыт вождения обычных поездов у меня тоже имелся, тут все оказалось существенно проще.

Три железные ступени привели меня к полуоткрытой двери кабины. Все как рассказывали — просторная кабина, широкое обзорное стекло, два удобных кресла для машиниста и его помощника и панель управления с многочисленными датчиками и рубильниками.

Прогресс не стоит на месте, мы семимильными шагами движемся в будущее! Вот только к чему это приведет, я не знал. Будет ли будущее добрым, или же, учитывая особенности характера человека обычного, любое изобретение будет в первую очередь использовано для умерщвления окружающих: врагов — на войне, оппозиции — в политике, воров — в городах, но начнется все, как обычно, с еврейских погромов.

Человек обычный, обретая оружие, становится человеком жестким, даже жестоким, готовым ради великой цели жертвовать людьми… разумеется, не своими близкими и не собственной персоной, а людьми абстрактными, которых как бы нет…

Человек с оружием массового поражения может стать дьяволом.

Как я и думал, Джо здесь уже побывал. И динамит был на месте — деревянный ящик стоял в центре кабины машиниста. Джо знал про ящик, он специально отстал, чтобы вытащить его из тайника и поставить в кабину. План был прост: подорвать станцию в случае непредвиденных проблем, которые не решить. Вот только я остался последним, кто сможет привести его в исполнение. Симбирский не прогадал, поручив мне эту работу.

Я снял крышку с ящика. Динамит в брикетах, сверху в плотной бумаге завернут моток шнура. Отношения с динамитом тут предполагались самые простые. Берешь шашку, вставляешь кусок бикфордова шнура нужной длины, поджигаешь и бросаешь в цель. Но для того, чтобы подорвать ящик целиком — а именно это я и задумал, требовалось проделать все с первого раза — второй попытки не будет.

В идеале я должен был остаться и лично проконтролировать горение шнура. Но кончать жизнь самоубийством в темном туннеле не входило в мои планы на день.

Нет, ребята, мы поступим иначе. Я вставил один конец шнура в первый попавшийся брикет и размотал шнур на несколько метров до двери — достаточно, чтобы проследить начало горения и успеть спрыгнуть с поезда.

Благо спички в кармане имелись.

Что же, приступим к осмотру панели управления. Я сел в кресло машиниста и поцокал языком от удовольствия — все здесь было устроено по самому современному слову. Ходили слухи, что жалованье машиниста назначили равным жалованью полицейского низшего чина, а претендовать на место мог только специалист, окончивший особый обучающий курс. Это шокировало многих так же, как если бы в извозчики теперь брали только после университета.

Я же курсов не кончал, но в технике разбирался.

Так, поглядим, как тут все устроено. Красная кнопка — включение систем, черная — отключение. Высокая тумба с рукояткой наверху — это, полагаю, высокоточный контроллер. Именно с его помощью происходит набор или снижение скорости в зависимости от мощностей, подаваемых с энерготанков. Шкалы наверху показывали текущую скорость и еще какие-то данные, мне совершенно неинтересные.

Вроде все понятно. Я собрался с мыслями и нажал красную кнопку. Зажглась лампа, локомотив слегка завибрировал. Кажется, я все делал правильно.

В ноты я попадал не очень точно, зато пел громко и с чувством. Орал, можно сказать, но от души, что аж слезы наворачивались. Хороший гимн у десанта, с таким можно и на тот свет, а там свои встретят — придут на звук, точнее, на рев погибающего, но не сдающегося десант-риттера.

Окно кабины давало шикарный обзор на туннель впереди. В полутьме туннеля мне почудилось движение. Следовало поторапливаться.

Я медленно потянул рукоять от себя. Поезд тронулся. В добрый путь!

Следующие метры мы скорее ползли, почти разгоняясь. Я специально не передвигал рукоять дальше, хотел проехать первый изгиб туннеля и оценить обстановку.

Но то самое движение, померещившееся мне минуту назад, внезапно обрело конкретные черты. Из темноты навстречу поезду шли измененные.

Существа (называть их по-прежнему людьми я никак не мог) двигались уверенно, чуть пригнувшись к земле, как гориллы ходят по вольеру в зоопарке. Разве что передние конечности горилл гораздо длиннее и массивнее, измененным этого не хватало, и пертурбации, произошедшие с ними, превратили бывших рабочих в опасных бойцов: сильных, злых и безжалостных.

К счастью, воевать я с ними не собирался.

Мой поезд стремительно разгонялся — я дал волю энерготанкам. Существа при виде поезда заволновались и бросились вперед, как мне показалось, прямо под колеса.

Я высунулся из бокового окна и несколько раз предупреждающе выстрелил из «дырокола» по ходу движения, никого, впрочем, не поранив. Но измененные вняли и отскочили по обе стороны рельс, давая локомотиву проехать.

Парочка существ все же предприняла попытку добраться до меня — измененные умудрились запрыгнуть на подножку лестницы, ведущей в кабину машиниста, но я вовремя заметил беспорядок на корабле и снес обоих шустрил одним точным выстрелом.

Было ли мне их жалко, бывших рабочих и служащих… ну пусть даже контрабандистов и бандитов — тоже ведь люди, человеки… Нет, не было. Я мог бы соврать, изобразить несуществующие эмоции, но на самом деле мне было на них наплевать. Я их как людей не воспринимал, а если бы и воспринимал, относился бы как к врагу на войне — не повезло оказаться в ненужном месте в ненужное время. И не с той стороны. Судьба.

Фитиль зашелся с первой спички.

«Йо-хо-хо, ублюдок! С Рождеством тебя, червяк!»

Я распахнул дверь и встал на верхнюю ступень. Локомотив мчался в темном мрачном туннеле, яркой звездой освещая свой ход.

Пора прыгать. Сколько осталось? Поворот или два?

И тут я вылетел на относительно ровный и длинный участок рельс. Теперь я вспомнил точно, сразу за ним был очередной изгиб и там провал с червем.

Теперь же ситуация изменилась. Червь уже миновал изгиб туннеля, я видел его морду с тысячами жвал-дробилок. Он прокладывал себе путь к станции, а там и выход наверх, в город. А за одном червем не придут ли другие?

Ох, не завидовал я в этот момент ни Фридрихсграду, ни кайзер-императору царю-батюшке, ни полиции, ни червю, ни себе. Всем нам скоро так или иначе будет хреново. Уж поверьте мне, я большой специалист в подобных вопросах.

— И за батюшку-царя родила богатыря… — не совсем точно процитировал я Александра Сергеевича.

Я почти решился прыгнуть со ступени, как внезапно почувствовал, что локомотив сдает ход. Чертовы демоны ада! Рукоять тумблера самостоятельно сдвинулась на пару делений назад — аварийная защита. Машинист должен лично держать рукоять при столь стремительном разгоне, иначе механизм начинает торможение.

Я рванулся обратно к тумблеру и перевел рукоять в нужное положение. Локомотив встряхнулся, как собака после купания, и пулей полетел вперед.

Кажется, убраться отсюда я уже не успею.

Вот такой конец истории. Сожран гигантским червем! Нет, я все понимаю, так обычно и бывает, законы природы, круговорот и все такое прочее, мы жрем, нас жрут, но чтобы вот так разом, одним махом — это постараться надо…

Я печально смотрел, как догорал бикфордов шнур. Времени до взрыва оставалось всего ничего. Секунд десять.

Я еще прибавил скорость. Максимум. Имперские инженеры изрядно постарались, создавая это чудо техники.

Императорский локомотив совершал свой первый и последний выезд.

Девять, восемь, семь, шесть, пять…

Я спрыгнул, не стал ждать до самого конца, это уже не замедлило бы скорость движения.

Полет мой был случаен, меня перевернуло в воздухе, но я успел заметить, как локомотив на всей скорости влетел в распахнутую пасть червя и помчался по его бесконечному черно-бурому телу дальше, вглубь.

А потом случилось сразу две вещи: раздался чудовищной силы взрыв — это наконец догорел бикфордов шнур и динамит рванул, и меня ударило о стену туннеля — точнее, впечатало в нее спиной. И больше о тех событиях я ничего не помню.

— Бреннер, очнись, слышишь меня?!

Голос доносился до сознания как из бочки. Но пара хлестких ударов по щекам привела меня в чувство, и я возмутился:

— Какого дьявола?!

— Да очнись ты, сейчас легаши нагрянут, надо сваливать!

Я наконец открыл глаза. Надо мной склонился Джо, живой, но изрядно потрепанный. Догадываюсь, что и мой нынешний вид мог вызвать множество вопросов у стороннего наблюдателя.

Выла метель, бросая в лицо злой снег.

— Где мы?

— На улице, недалеко от входа в унтербан. Я нашел тебя там, под землей. Хотел было бросить, ты был похож на мертвеца, но еще дышал. И я тебя вытащил.

— Ты вытащил меня? Оттуда? — Я недоверчиво вспомнил пройденный нами путь вниз. — Я твой должник, Джо.

— Никто никому не должен. Ты помог мне поквитаться с червем, я вытащил тебя. В расчете.

— Так тварь сдохла?

— Его разнесло на куски, Бреннер, обратно не склеить. Я лично видел. А проход намертво завалило. Ты молодец!

Я протянул ему руку. Джо пожал ее.

— Что дальше?

— Разбег. Я прямиком к Степану, доложу обо всем. Твою роль обрисую четко. Так что подваливай завтра, как договаривался с шефом. Он будет ждать.

— Спасибо тебе, Джо.

Здоровяк лишь пожал плечами и скрылся в метели.

Полицейские свистки все громче раздавались справа, поэтому я пошел налево. Через сотню шагов мне повезло поймать извозчика, который за скромную плату доставил меня на Блюменштрассе. Адрес, где мы спрятали мехваген, я помнил. К счастью, «Эгоист» был на месте. Я любовно погладил его по хромированному боку.

Нужно ли мне доложить властям о происшествии на станции и в туннеле? И с кем я должен связаться по этому вопросу? С императором? Так он вряд ли захочет меня выслушать. Или же с Беллой — но это дело не в ее компетенции. Поэтому оставим кесарю кесарево, пусть полиция сама разбирается во всем. А мне требовался отдых.

Поразмыслив, я решил вернуться в отель. Мне требовалось немногое: горячая ванна, крепкий сон и отсутствие визитеров.

Консьерж — тот же самый молодой человек с идеальной прической — кинулся мне наперехват через весь холл, чуть не поскользнувшись на мраморном полу.

— Господин Бреннер, подождите!..

Я сделал вид, что не слышу, и ускорил шаг, направляясь к ауфцугу. Объясняться по поводу своего внешнего вида и испорченной обстановки номера мне сейчас не хотелось.

— Позже, все позже!

— Господин Бреннер! — В голосе консьержа послышались такие истерические нотки, что я все же остановился.

Консьерж подлетел ко мне, раскрасневшийся от короткого забега, как девица на морозе.

— Если вы по поводу того небольшого беспорядка… — начал было я, но консьерж отрицательно замотал головой. Его прическа при этом не пострадала.

— Что вы, господин Бреннер, личная жизнь гостя нашего отеля — совершенно приватная сфера. В ваших апартаментах вы вольны делать что душе угодно.

— Так зачем же вы меня остановили? — удивился я.

— Я обязан вас предупредить: у вас в номере Гостья! — Он прямо так и произнес это слово, с большой буквы.

Вот так, только подумаешь о нежеланных визитерах, как они тут как тут…

— А что она там делает? — нахмурился я. — Кто пустил?

— Она сказала, что вы ее ожидаете и приказали проводить прямо в комнаты.

— И вы вот так на слово верите первому встречному?

— Господин Бреннер, — консьерж изрядно волновался, но старался выглядеть солидно и говорить уверенно, — наш отель очень ответственно относится к запросам клиентов, и, если вы считаете, что мы в чем-то виноваты, мы непременно компенсируем… но эта женщина… — Его голос чуть дрогнул. — Она способна убедить кого угодно в чем угодно. Она весьма… хм… необычная особа. Я, собственно, и хотел вас предупредить. Если вдруг произошло недоразумение и вы не желаете общаться с вашей гостьей, то мы постараемся уладить этот вопрос, но вам придется немного обождать в ресторации…

Я наконец вспомнил. Белла обещала прислать ко мне свою фрейлину для особых поручений. Как ее там… Грета Липпе, если не ошибаюсь. Видимо, фрейлина-эмансипе настолько впечатлила беднягу-консьержа, что он растерял все свое природное спокойствие.

— Все в порядке, эта дама явилась по моему приглашению. Возможно, она даже поживет у меня некоторое время. В любом случае выполнять все ее указания, как мои собственные. Это понятно?

— Разумеется. — Консьерж остался недоволен моими словами, но лишь склонил голову в знак согласия, хотя его прощальные слова прозвучали весьма ехидно… или мне это только показалось?.. — Приятного вечера!

Дверь в мой номер была приоткрыта, еще в коридоре до меня донеслись звуки танго и запах крепкого табака.

Граммофон на столе крутил пластинку, мелодия будоражила кровь.

У приоткрытого окна стояла женщина и курила папиросу, выпуская дым в морозную ночь.

Одета она была весьма необычно, но нечто подобное я и ожидал увидеть, поэтому нисколько не удивился.

Вместо юбки Липпе носила галифе армейского фасона, сверху — кожаная куртка, а под ней рубашка, на ногах же — обычные валенки и резиновые калоши. Грета была женщиной крупного, я бы даже сказал, мощного телосложения, но в то же время не лишена природной грации и некоего изящества, поэтому ее гардероб смотрелся весьма колоритно, но не шутовски, а короткая мужская прическа довершала образ.

Грета резко повернулась на шум, щелчком выкинула окурок за окно и шагнула мне навстречу, подавая руку для приветствия. Рукопожатие вышло крепким.

— Господин Бреннер? — Она чуть басила.

— Фрау Липпе?

— Фройляйн, и можно просто Грета, я — человек простых жизненных принципов. В том числе в общении. Не люблю излишеств.

— Что ж, тогда и вы называйте меня просто Кирилл. Для друзей — Кира.

— Договорились. Императрица говорила, что вам требуется помощь. — То, как она произнесла титул, с легким придыханием, чуть понизив голос, показало мне, что некоторых условностей она все же не чужда.

— Для начала у меня имеется к вам пара вопросов… Присядем? Что-нибудь выпьете?

— Коньяк я уже нашла и выпила, но заказала еще, сейчас принесут.

В дверь негромко постучали, и коридорный вкатил столик с бутылками и легкой закуской.

Я вручил ему банкноту, выключил граммофон, разлил коньяк по бокалам и опустился на стул напротив Греты.

Фрейлина по особым поручениям залпом выпила напиток даже не поморщившись и уставилась на меня. Взгляд у нее был тяжелый, испытующий. Но я не спешил с расспросами, пытаясь понять, какой линии поведения стоит придерживаться. Запугивать Липпе было бы неправильным, поэтому я начал мягко, как только мог:

— Послушайте, Грета, меня интересует, каким образом вы отыскали Степана Симбирского, чтобы передать ему поручение императрицы?

— А что там искать-то? — чуть презрительно скривилась фрейлина. — Он, чай, не скрывался. Поспрашивала тут и там да отыскала. Делов-то! К тому же у меня была для него записка от Арабеллы, так что разговор наш много времени не занял. Он сразу согласился помочь.

— Может быть, вы заметили в его поведении нечто подозрительное?

Липпе задумалась.

— Скажу честно, мне все подозрительно. И встреча в театре, якобы случайная. Не тот человек Симбирский, чтобы по театрам расхаживать. Он там явно был по делу. И в ложу к императрице его провели, несмотря на охрану… Я потом лично выгнала всех, кто это допустил…

Я окончательно уверился, что Симбирский вел свою игру. Вот только на чьей стороне? Вроде бы нам он не мешал, даже помогал, но о его целях я ничего не знал. И помогал он ровно до того момента, пока это было ему выгодно.

Нужно быть настороже. Никому не верить. Даже Грета, что ею двигает? Она явно боготворит Беллу, но от любви до ненависти иногда и шага делать не надо. Чем бы ее занять, чтобы с пользой для дела?..

— Послушайте, Грета. У меня сейчас идет реставрация дома, но времени заниматься всем совершенно не хватает. Не могли бы вы помочь мне в этом деле, проследить за всеми работами? Нужно, чтобы все закончили в срок и качественно.

— Да, императрица меня предупредила, я в курсе дела. Конечно, я за всем прослежу.

— Можете занять гостевую комнату, вроде бы она пострадала меньше других. Да, и вот, держите… — Я достал чековую книжку и выписал чек на крупную сумму. — Думаю, этого хватит на все расходы. Что же касается вашего вознаграждения, то…

— Об этом не беспокойтесь! — резко прервала меня Грета. — Мои услуги полностью оплачены.

— Мой номер для экстренной связи… — Я написал на листке бумаги комбинацию. — Кстати, установите в доме стационарный переговорник. Я давно собирался, но руки не доходили. Номер мне потом сообщите. Да, еще возьмите ключ от входной двери…

— Все сделаю, — кивнула Липпе и приняла ключ. — Не беспокойтесь, мы приведем ваш дом в порядок.

Распрощались мы с фрейлиной вполне дружелюбно. Не знаю, понравился ли я ей, Грета была дамой весьма специфических вкусов, но мне она показалась толковой особой, способной выполнить поручение. Тем более что ничего особо сложного от нее и не требовалось…

Я принял ванну и заказал поздний ужин в номер. Тушеная форель с томатами и луком, обильно приправленная южными специями, просто таяла во рту, а бокал-другой вина помог немного расслабиться.

Итак, что мы имеем.

В своей первоначальной цели — поиске реликвии фогелей я пока не слишком преуспел. Нужно было понять, каким образом пересекалась с моим делом вся эта история с червем или же я просто провел отдельное расследование, никак не связанное с пернатыми.

Зато моя помощь Симбирскому сделала его моим должником — это очень хорошо!

И главный плюс: я все же вышел на ключевую фигуру. Загадочный Перевозчик — вот с кем я очень желал побеседовать. Если Симбирский не обманет и сведет меня с ним, то завтрашний день мог дать ответы на некоторые вопросы.

Например, где же, черти ее дери, потерянная реликвия?

Мне даже не слишком было интересно, что именно она собой представляет. Будь то драгоценность или трухлявый пень, прозванный по недоразумению историческим артефактом, — не важно. Главное, вернуть предмет Валеру в срок, предотвратив этим возможный конфликт цивилизаций.

В самом деле, остальные посольства до сих пор не удосужились открыть свои двери для представителей империи, хотя вольготно расположились на нашей территории. Они выжидают, занимая позицию наблюдателей. И исход дела фогелей, если его обнародовать, покажет остальным, стоит ли с нами иметь дело или лучше навсегда закрыть проходы.

Так что вопрос реликвии весьма важен. И я не собирался бросать это дело на произвол судьбы.

Но в то же время меня весьма интересовала клиника «Зонненшайн» и опыты, проводимые там. Грэг не успел мне ничего толком рассказать, но что-то подсказывало мне, что пренебрегать профессором доктором-доктором Морганом не стоит.

Нет, я просто обязан нанести еще один визит в кранкенхаус, вот только нужно подготовиться чуть лучше, дабы застать всех заинтересованных лиц врасплох. Но провернуть это требуется тихо, без шума. Только тогда есть шанс узнать правду о творящихся там преступлениях.

Впрочем, об этом я подумаю завтра, не буду думать об этом сегодня, как говорила одна моя старая огненная подруга, а теперь же необходимо выспаться, если только черный убийца не придет по мою душу вновь.

Но на этот раз у меня под подушкой лежит «дырокол». И кем бы ни был настырный убийца, но выстрел из чудо-оружия он не переживет. Милости прошу в гости, загадочный «друг»! Встречу тебя хлебом-солью и парой энергозарядов, как полагается в порядочном и гостеприимном доме…

Остаток ночи прошел спокойно: никто не ломился в мой номер, никто не пытался меня убить. Я прекрасно выспался, с утра привел себя в порядок, умылся, чисто побрился, сменил костюм и наконец почувствовал себя человеком.

Встреча со Степаном была назначена на полдень, поэтому времени у меня было предостаточно.

Я плотно позавтракал, потом попросил свежие газеты и кофе и углубился в чтение.

В империи жизнь шла своим чередом. Про скандал с похищением реликвии фогелей не было сказано ни слова, но это и неудивительно — государственная тайна. О деле Грэга я информации тоже не нашел, даже в «Городских новостях», где он работал, об этом не было упомянуто. Весьма странно. Обычно журналисты хотя бы изображали профессиональную солидарность.

Главной сенсацией дня был побег горного человека Джабарды из клетки зоопарка, где он содержался с целью дальнейшего изучения. Газетчики сообщали, что ночью Джабарда сумел раздвинуть прутья решетки, потом до беспамятства напугал своим непотребным видом и грозным рычанием ночного сторожа и бежал в неизвестном направлении.

Что любопытно, кроме сторожа, других свидетелей побега не оказалось, никто Джабарду не видел, хотя не узнать его было бы непросто — редко встретишь голого горного человека в центре столицы великой империи. Факт есть факт! Джабарда пропал.

Сенсацией номер два послужил арест губернского предводителя дворянства Ланге и управляющего акцизным департаментом Нечипорука. Поводом для ареста послужила провокация двух вышеупомянутых господ, заключавшаяся в дерзкой авантюре, можно сказать, диверсии.

Ланге и Нечипорук, находясь под следствием за злоупотребления служебным положением, распорядились вылить по водосточной трубе сорок пять тысяч ведер спирта из винного склада прямиком в реку. Но из-за сильных морозов спирт в реку попасть не успел — река попросту замерзла, и в результате поверх обычного льда образовался толстый верхний слой — целое озеро спирта.

Разумеется, все работы в округе моментально остановились. Бабы носили спирт ведрами, рабочие кайзеровского завода «Имперский стандарт» и промышленника Федотова бросили рабочие места. Всюду и везде валялись пьяные. Перепились все, включая прибывшую для наведения порядка полицию.

Пожарные, приехавшие на подмогу полиции, начерпали спирт в свои бочки и убыли в неизвестном направлении. Следом за ним явились ассенизаторы и, не погнушавшись, заполнили и свои емкости животворящим льдом.

Всеобщее пьянство продолжалось уже третий день и грозило затянуться еще на неделю. Запасы спирта это позволяли. Арест Ланге и Нечипорука уже не смог ничему помешать. Заводы встали. Управляющие «Имперским стандартом» и промышленник Федотов били тревогу, заявляя о баснословных убытках. Но поделать никто ничего не мог. Приходилось терпеть, пока спиртовой лед подойдет к концу.

На фоне этого происшествия даже побег Джабарды выглядел невинной шалостью.

Кстати, о моих ночных приключениях на станции и о взрыве, который нельзя было не отметить, в газете не было сказано ни слова. Не успели дать в утренний номер или попросту засекретили происшествие на высшем уровне?

Очень любопытно…

«Какiе пожары не следует тушить.

— Когда девица горитъ отъ стыда.

— Когда пламень любви охватываетъ сердце.

— Когда вспыхнетъ ревность.

— Когда влюбленные бросают другъ другу огненные взгляды.

— Когда в душе горитъ огонь желания выпить рюмку коньяку Бурносова».

От объятий я воздержался, отодвинувшись чуть назад. Впрочем, дядя не обиделся, он все так же широко улыбался.

— Сколько лет, боже! Сколько прошло с нашей последней встречи? Кира, ты не помнишь?

— С того момента, как вы бежали из империи, похитив некие чертежи и разрушив мою судьбу? — холодно переспросил я. — Лет пятнадцать.

— Пятнадцать лет — целая вечность! — Дядя демонстративно закатил глаза и поцокал языком. — Как же я был тогда молод и безрассуден. Знал бы я, чем все кончится…

— Отказались бы от вашей затеи?

— Нет, — удивился Отто, — я позвал бы тебя с собой. Ведь ты бы не отказался? Ты был горяч сердцем в те годы и склонен к авантюрам. И вдвоем мы свернули бы горы… А в итоге я не слишком преуспел, скажем честно, да и ты, как я слышал, не в фаворе у судьбы?

— Еще бы, — внезапно разозлился я, — с вашей-то помощью! Вы знаете, что из-за вас меня выперли из полиции? Более того, я едва отделался от обвинений в государственной измене… а это каторга! И ответ на ваш вопрос — я бы отказался. И вы это прекрасно тогда понимали.

— Ну, — развел руками Отто, — с другой стороны, представь, что ты до сих пор работаешь в полиции. Что бы ты там делал? В лучшем случае перебирал бы бумаги в управлении. Незавидная доля. Так что давай не будем о прошлом. Мне, знаешь ли, тоже досталось. Проблем хватало! Главное, думать о светлом будущем… а оно обязано быть светлым!..

Симбирский и управляющий с интересом прислушивались к нашему разговору, но никак его не комментировали. Интересно, знал ли Степан, что мы с Отто связаны родственными узами, или для него личность Перевозчика являлась тайной… Я наконец опомнился и взял себя в руки. Выяснять частные обиды при посторонних было стыдно.

— Наш контракт в силе? — спросил Степан у моего дяди.

— Конечно, к вечеру все будет доставлено.

— Бреннер… кхм… Кирилл Бенедиктович, вы хорошо поработали вчера. Джо мне обо всем подробно доложил. Вы сделали даже больше необходимого. Но канал в итоге все равно оказался временно заблокирован, так что ваш… хм… дядя появился весьма вовремя.

— Так уж вышло, — покивал Отто, — я всегда прихожу в нужный момент.

— Что же, мне доложили, что погрузка уже завершена и вы увели транспорт. Мои люди тем временем подготовят следующую партию.

— Тогда мне лучше поторопиться. Кира, вижу, у тебя ко мне много вопросов. С удовольствием отвечу на них, но по дороге. Составишь мне компанию?

Я кивнул. Арестовать и допросить дядю я не мог при всем желании. Оставалось попробовать его разговорить. Конечно, я прекрасно понимал, что Симбирский заранее рассказал Отто о моем интересе, и тот, если бы не хотел меня видеть, просто не явился бы. Дядя Отто в этой жизни любил только две вещи: себя и деньги. Поэтому, чтобы вывести его на откровенность, требовалось сыграть одной из этих двух карт. Либо в самом деле сдать дядю в Девятое делопроизводство да снять этим с себя все давние обвинения. Вот только в таком случае ответы на мои вопросы услышат совсем другие люди…

Управляющий нажал секретную кнопку под столом, и часть стены раздвинулась, открыв нам проход достаточный, чтобы в него протиснулся человек. Мне это совершенно не понравилось. Если меня решили посвятить в контрабандистские тайны, то пути назад у меня нет. А я хотел вернуться домой.

Симбирский тоже прекрасно это понимал, но лишь подмигнул мне на прощанье, а дядя уже прошел в тайный ход, едва не испачкав белоснежный костюм, и настойчиво потянул меня за рукав, предлагая следовать за ним.

Я едва не застрял, но все же сумел протиснуться за дядей. К счастью, миновав узкий вход, мы оказались на небольшой площадке, и стало просторнее.

С площадки куда-то вниз вела узкая винтовая лестница. Отто уже спускался по ней, и мне не оставалось ничего иного, как последовать за ним. Мы миновали несколько пролетов, на этом лестница кончилась, и мы остановились перед темным ходом.

— Мы находимся в секретном туннеле, — охотно поделился информацией Отто. — В качестве запасного пути для отхода он подходит идеально.

Опять туннель, да сколько можно?!

— От кого мы бежим?

— Сейчас? Ни от кого. Нам просто требовалось уйти незаметно. Вокруг доков Симбирского снуют шпики всех мастей. А афишировать нашу с тобой встречу я не желаю.

Оставалось только понять, зачем вообще дядя Отто захотел со мной увидеться после стольких лет, которые он, как я уже догадался, провел не только в гостях у бриттов, но и посещая временами инкогнито былую родину.

Шли мы в этот раз, к счастью, недолго, уже через десять минут туннель вывел нас к небольшой закрытой бухте. Людей здесь не было. Сбоку у пирса были свалены в кучу гнилые пустые ящики, на воде покачивались несколько лодок.

Но не это привлекло мой взгляд.

Неподалеку от лодок на воде я заметил странный аппарат. Размерами с небольшую яхту, аппарат имел вытянутую сигарообразную форму и был оборудован в носовой и хвостовой части двумя винтами.

— Позволь показать тебе «Курьер» — корабль, способный плыть под водой! — Отто торжественно указал на судно.

Идея U-ботов, или подводных лодок, была не нова, отдельные энтузиасты даже представляли свои проекты, но отчего-то до сих пор ни одна страна мира не взяла подобный проект на вооружение. Прежде я полагал, что ни одно из изобретений не оправдало возлагавшиеся на него ожидания, но сейчас мне внезапно подумалось, что кое-кто услугами господ изобретателей все же воспользовался, да только все это оказалось настолько засекреченным, что обычные граждане, к коим относился и я, были не в курсе дела, и даже вездесущие журналисты ни о чем еще не пронюхали.

— Да-да, я знаю, о чем ты сейчас думаешь! — Дядя приблизился к лодке, произвел некоторые манипуляции у борта и выдвинул трап. — И ты прав. Именно эти чертежи я… хм… позаимствовал в свое время. Да, я планировал продать их бриттам и жить безбедно, но в итоге все получилось несколько иначе.

— Чертежи не купили? — В моем голосе против воли промелькнули нотки ехидства.

— В них не поверили, — развел руками дядя. — Посчитали меня агентом империи, я едва унес ноги. Дураки есть везде, даже в Секретной службе ее величества… Был там один тип, любитель смешивать, но не взбалтывать, он так на меня насел, что мне вновь пришлось бежать.

— И что было дальше?

— Дальше? Много всего. Но в итоге лодку я построил, даже несколько усовершенствовал проект, заменив дизельный двигатель на энерготанки. И теперь мой «Курьер» преодолевает расстояние до островной империи меньше чем за сутки. Представляешь, племянник, всего сутки! И никто, никакие пограничные службы не могут меня обнаружить.

Кажется, я начал догадываться, каким именно способом в Руссо-Пруссию поступал контрабандный товар. И, наверное, не только контрабанда. Подобный канал связи не могли не использовать для агентурной деятельности — идеальная тропа.

— Багажный отсек не слишком велик, — подтвердил мои размышления Отто, — но сотня ящиков в него влезает. А большего и не требуется.

— Позвольте уточнить, вы похитили секрет корабля, улучшили конструкцию — и все, чем вы занимаетесь, это банальная контрабанда виски?

— Да, мой мальчик, банальная контрабанда, — развел руками дядя. — Сейчас виски, до этого гашиш, не буду скрывать… Шелка возил самые лучшие. На что есть спрос, то дядя Отто и доставит. На жизнь, к счастью, хватает…

Нет, что-то тут не сходилось. Дядя Отто явно преуменьшает свои деяния. Не тот он человек, чтобы довольствоваться малым. Виски, гашиш, шелк. Да и сотрудничество с Симбирским выглядело в этом свете весьма подозрительно. Почему бы Степану попросту не убрать владельца лодки с дороги, захватив ценный приз в свое единоличное владение? Управление у подводного судна не может быть слишком сложным, а довольствоваться сотней ящиков контрабанды в неделю слишком мелко для Симбирского с его амбициями. На этом можно сделать неплохие деньги… но не стать номером один, к чему стремился Степан.

— Прошу на борт! — От пирса к лодке был перекинут короткий трап. Отто прошел по трапу, спрыгнул с него на U-бот, снял с шеи ключ, вставил его в неприметное отверстие и несколько раз провернул по часовой стрелке, после чего потянул на себя ручки, и люк медленно открылся.

— Вы хотите, чтобы я плыл с вами?

— Несомненно, Кира. Иначе из бухты не выбраться. Только по воде. Загрузка проводилась в ином месте, после чего я перегнал лодку сюда. Но ты же хотел со мной поговорить, так в чем проблема — вот он я!

— Я хотел поговорить с Перевозчиком. Я понятия не имел, что это вы…

— Поговорим по дороге, у меня мало времени.

Я пожал плечами и спрыгнул на лодку. Дядя уже скрылся внутри аппарата, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Внутри оказалось еще более тесно, чем я думал. Все пространство было заставлено деревянными ящиками — не повернуться, и только впереди, в отсеке управления оказалось чуть просторнее.

— Садись куда хочешь, — радушно предложил Отто. Он уже задраил изнутри люк и расположился в удобном кресле перед целым рядом приборов.

Я устроился на одном из ящиков. Все происходящее мне сильно не нравилось.

— Обзорное окно у нас есть, но пока открывать его рано, так что пойдем по приборам. К счастью, нам недалеко.

Дядя нажал на одну из кнопок, U-бот вздрогнул и начал движение.

— Главное — нормализовать внутреннее давление. Сейчас мы немножко приспустим… и потом подкачаем… начинаем погружение…

У меня слегка заложило уши, но скоро это прошло.

— Из бухты вышли, пройдем заливом чуть выше по течению, обогнем Фридрихсград с севера, а потом еще часок, и мы на месте. Нас будут ждать. Сдадим товар, и можно идти обратно. Да-да, эти самые ящики. Внутри виски, только более дешевый. Вся партия пойдет в окрестные города, Симбирский расширяет клиентуру. Подозреваю, что его люди гонят напиток сами, но в столице предпочитают торговать фирмой, а не подделкой. Для провинции же сойдет и такой товар. Я же просто помогаю миновать блокпосты. Видишь, у меня от тебя секретов нет.

Моральными дилеммами я не мучился. Контрабанда алкоголя — не мои проблемы, и сдавать участников нелегальных поставок в полицию я не собирался. Честно говоря, я даже не видел в этом ничего плохого. Это же не работорговля и не наемные убийства — торгуют люди запрещенным по чьей-то глупости товаром и пусть торгуют.

Но зачем мне, по сути, сдали всю цепочку, начиная от поставщика и кончая получателем, включая все нюансы маршрута? Возможно, кто-то уже списал меня со всех счетов. А перед мертвецом таиться бессмысленно. Ну да это мы еще посмотрим…

Отто крутил то один, то другой вентиль, сверяясь с показаниями приборов и время от времени громко ругался.

— Шайсе[15], эта зима слишком холодная. Река промерзла на метр вглубь, придется ползти по дну. Даже перископ не поднять, обзора совсем нет. Но ничего, на точке встречи поднимемся, там все подготовят.

Контрабандные дела меня интересовали не слишком сильно, куда больше меня занимал иной вопрос.

— Дядя, давайте начистоту? Зачем вам понадобилось присутствие моего товарища, репортера Рата, на приеме фогелей? Какое вообще отношение к этому вы имеете?

— А кто это, господин Рат? — искренне удивился Отто. — Я такого не знаю и никаких дел с ним не вел.

— Как же так? Мне сказали, что именно вы, господин Перевозчик, приказали достать пригласительный для репортера.

— Не припомню такого, извини, племянник.

Отто отвел глаза, правды от него ждать не стоило.

— А реликвия фогелей? — продолжал задавать вопросы я. — Зачем нужно было ее похищать?

— Реликвия фогелей? — переспросил Отто. — А что это? Первый раз слышу. Любопытно…

Я ошарашенно замолчал. Такого развития разговора я не предполагал. Мало того что сам ничего нового не узнал, так еще и выдал важную информацию врагу. А в том, что Отто враг, я не сомневался. И теперь он знает, что я ищу некую важную реликвию.

— Скажите, дядя, а ведь вы не только контрабандой на жизнь зарабатываете? Не так ли? Все же бритты купили вас тогда с потрохами. Купили вместе с чертежами или без них, но купили?! Или же запугали?

В глазах Отто мелькнуло нечто — отголосок старых страхов, и я понял, что попал в цель.

— Можешь называть это как угодно, я же предпочитаю говорить иначе: я сменил работодателя на более достойного, вот и все. У нас в стране слишком мало ценят конкретного человека. Все для империи, ничего для себя. А я с этим постулатом не согласен.

— То есть вы — агент бриттов?

— Да боже упаси. Это слишком мелко, Кира, а я человек, рожденный для великих дел! Шпионить — задача интересная и занимательная, но быстро наскучивает. Я живу ради идеи, ради нее и умру, если придется.

— Если не бритты, то кто? Организация? Компания «Механикс»? Это опять они?

— Эх, Кира, Кира. Вроде вымахал детина, этакий лоб стал, а что в лоб, что по лбу. Ничего-то ты не понял. Мои наниматели — представители совсем иных кругов. Очень жаль, что ты не уехал тогда со мной…

— Зачем вы все это мне говорите? Хотите переманить на свою сторону? — Я нашарил в кармане револьвер.

— Нет, Кира. — Дядя сожалеюще посмотрел на меня. — Я знаю, это бесполезно. Все гораздо проще — ты здесь, чтобы умереть.

Я все же успел выхватить оружие, но нажать на спусковой крючок уже не сумел.

Что-то пребольно укололо меня в шею, и пальцы мои разжались, револьвер упал на пол.

Я успел обернуться и увидел его — черного человека, моего убийцу. Он стоял в узком проходе между ящиками, держа в руках духовую трубку. В этот раз он не промахнулся.

— Ты слишком сильно мешаешься под ногами, Кира, — услышал я краем меркнущего сознания. — Я сразу понял, как только узнал, что ты в деле: только смерть может тебя остановить. Но я этого не хотел, поверь. Мне приказали. Тебя не любят, Кира. Возможно, боятся, хотя я в это не верю. Слишком несопоставимы сущности. Извини, племянник, у каждого своя судьба… Кстати, я вспомнил господина Рата. У него еще есть супруга — прекрасная Элен и, кажется, дочка? Все это было в досье. Придется мне навестить их, и, боюсь, этой семье придется умереть от руки убийцы, а все улики укажут на тебя, племянник. Поэтому никого не удивит твое исчезновение, и искать тебя будут еще долго, но не найдут никогда…

Он говорил что-то еще, но я уже не воспринимал слова. Сначала отказали руки и ноги — они перестали мне повиноваться, и я рухнул на пол, потом отключилось зрение и слух, но я еще мыслил, осознавая, что это конец, что в этот раз я проиграл, окончательно и бесповоротно.

Потом мне стало трудно дышать, воздуха не хватало.

Сердце остановилось.

Я умер.

Только я был во всем виноват. Самонадеянный болван! Решил, что справлюсь с опасностью, а сам ее даже не заметил. Убийца прятался на корабле, а я даже не удосужился осмотреть лодку, уверенный, что в таком тесном, забитом ящиками помещении спрятаться нельзя. Оказалось, можно, да еще как!

Убийца был настоящим хамелеоном, сливаясь с внешним фоном, когда это требовалось, он лишь в нужный момент обретал свой истинный вид. Наверное, так он прятался и в отеле, ожидая, пока я усну, и только счастливая случайность спасла меня в тот раз.

В этот же раз мне не повезло…

Я медленно обдумывал произошедшее, пока до меня не дошел очевидный факт: я мыслю, а следовательно?..

И в эту же секунду я почувствовал обжигающий холод, настолько сильный и резкий, что от неожиданности ошарашенно распахнул глаза.

Вокруг было темно, но не это главное — я находился под водой, медленно опускался на дно!

Неужели дядя Отто попросту выкинул мое бездыханное, как он думал, тело за борт? Присутствия U-бота поблизости я не обнаружил, сплошная темнота без единого просвета.

Каким-то образом я сумел сдержать судорожный вздох и не нахлебаться воды, но надолго меня явно не хватит. Удивительно, что я уже давно не захлебнулся, даже умудрившись каким-то образом выжить на лодке.

Руки и ноги двигались едва-едва, но все же мне удалось развести их в стороны крестом и перестать погружаться. Одежда сильно мешала, тянула вниз, но скидывать куртку было неудобно, я и так чувствовал, что времени у меня почти не осталось, в глазах зарябило — рано или поздно тело само сделает глубокий вдох.

Мелкая рыбешка проплыла прямо передо мной, едва не задев по лицу хвостом, за ней пронеслась целая стайка крупнее. Я не рыбак, но прежде мне казалось, что зимой рыба не носится подо льдом, а медитирует в ожидании весны.

С каждый секундой руки и ноги слушались меня все лучше и лучше, я уже не болтался кулем, а плыл вверх все быстрее, умудряясь сохранять чувство направления в темной глубине.

Стало чуть светлее или мне только показалось? Я удвоил усилия и через некоторое время едва не врезался в ледяной потолок, бесконечно расходящийся во все стороны.

Меня подхватило течение и понесло вперед, время от времени переворачивая, дезориентируя, но я все же умудрялся принять правильное положение, стараясь отыскать взглядом хотя бы малейший просвет в корке льда.

Бесполезно!

Целый метр льда, сказал Отто, река промерзла на рекордную глубину. Мне никогда не найти выход — его просто не существует.

Странно, что я еще не задохнулся. И, самое удивительное, я все еще мог сдерживать дыхание. Сколько времени прошло с момента, как я очнулся? Три минуты, четыре, пять? Не думал, что подобное возможно…

Что-то блеснуло справа от меня, и тут же одна из рыб внезапно стремительно понеслась вверх, а прочие испуганно порскнули в стороны.

Даже не успев осознать, что произошло, я уже плыл следом. Главное — не упустить рыбину из виду!

Чуть в стороне мелькнул лучик света, а рядом — еще несколько. Рыбацкие лунки! Рыба направилась прямо к свету, я — за ней. Корка льда тут была заметно тоньше, всего сантиметров двадцать — тридцать, видно, сильное течение не давало воде замерзнуть.

Рыбину наконец поддели сачком, и она исчезла из моего поля зрения.

Лунка была слишком узкой, чтобы я мог в нее пролезть. Все, что я сумел, это высунуть наружу руку, второй же рукой я принялся крушить лед снизу, стараясь расширить отверстие.

Бесполезно! Сил не хватало, лед не ломался. Мелькнули смутные тени. Пара кусков льда упала сверху и опустились на дно, чтобы тут же всплыть вновь, но уже чуть в стороне. Кто-то помогал мне, пытаясь расширить лунку сверху.

Слишком медленно. Не успеть. Левую ногу свело судорогой. Я едва держался за выступ, еще немного — и течение просто снесет меня с места.

Я согнулся в три погибели, пытаясь чуть размять ногу, и больно ударился локтем о что-то твердое в кармане куртки.

Неужели?

Я сунул руку в карман и чуть не захлебнулся от переизбытка чувств. Дядя Отто, спеша избавиться от моего мертвого, как он думал, тела, даже не удосужился меня обыскать. Револьвер и «дырокол» так и лежали в моем кармане. От первого толку под водой не было, а вот устройство чужаков могло сработать.

Скрюченными от холода пальцами я вытащил «дырокол», молясь всем тридцати трем богатырям и Черномору, чтобы он не выпал из рук.

Я направил оружие вверх и в сторону и нажал на выступ — спусковой крючок. Вода вокруг забурлила — энергоимпульс мгновенно вскипятил ее на своем пути. Я варился живьем, как ерш в ухе, но больно мне не было, я попросту не чувствовал собственное тело.

Выстрел легко пробил корку льда, но вот легче от этого не стало — просто появилась еще одна лунка, чуть шире остальных.

Тогда я изменил тактику, приложив «дырокол» прямо ко льду и выстрелив несколько раз подряд по периметру намеченного квадрата.

Надеюсь, там наверху никто не пострадал.

Некоторое время ничего не происходило, только вода вокруг все бурлила после серии выстрелов. Я стрелял снова и снова, разнося ледовую корку по кусочкам, как расстреливал стену в ресторации.

Едва увидев достаточный просвет, я из последних сил подался наверх, к свету.

Меня подхватили за руки и с силой выдернули из воды. Только тогда я вздохнул полной грудью, разрывая легкие от кашля. «Дырокол» выпал из моей руки.

Святые грешники, я никогда прежде не думал, что обычный глоток воздуха может быть таким вкусным, опьянять, но в то же время бодрить, кружить голову и давать жизнь.

— Он живой, смотри-ка!

— Правда живой. Дышит! Налей ему!

— Так не бывает, люди не живут под водой, это морской черт! И вода кипит! Не хотела бездна его отпускать. Дай-ка ледоруб, прибьем тварь!..

— Погоди ты за ледоруб хвататься, это человек. С людями нельзя ледорубом! Налей, говорю, пусть согреется.

— Человеки под водой не дышат, это морской черт, говорю тебе! Убьем его, пока он слаб!

Я слушал разговор, но никак не реагировал на происходящее вокруг, просто лежал и наслаждался жизнью, чистым морозным воздухом, легким ветерком.

Я жив! И это главное.

— Барин, выпей, полегчает. — В споре победил сторонник мирного решения вопроса, чему я был только рад.

Мне прямо к губам поднесли край посудины. Я отхлебнул и чуть не поперхнулся. Самогон, ядреный, пробирающий до костей!

Ногу вновь свело от боли, и я наконец открыл глаза. Солнце ярко светило с небес, было не позже двух часов пополудни, а рядом со мной топтались на снегу, чуть пошатываясь, два бородатых мужика-бауэра в тулупах и меховых шапках. Один из них держал в руках ледоруб, недобро поглядывая в мою сторону. Рядом на льду валялось несколько рыбин.

На берегу к березке была привязана лошадка, там же рядом я заметил и телегу, на которой, видно, и прибыли бауэры.

— Спасибо! — Самогон быстро помог мне согреться.

Я тяжело поднялся на одно колено, начав разминать ногу. Странно, но холода я почти не чувствовал.

— Да ты видишь, он синий весь, а лицо в ожогах. Подсобить надо человеку! — Мужик скинул тулуп и не раздумывая подошел ко мне и набросил его мне на плечи. От бауэра крепко пахло самогоном. — Держи, барин. Ты ведь не морской черт?

Говорить я не мог, но на всякий случай отрицательно покачал головой.

— А кто же ты?

Хотел бы я сам получить ответ на этот вопрос.

Я сумел не умереть в ледяной воде, пробыв там неизвестное количество времени — когда меня скинули с лодки, я не знал, — мог не дышать во много раз дольше, чем обычный человек, не погиб в кипятке, даже не почувствовал его, да и яд, которым отравил меня убийца-хамелеон, мой организм сумел побороть, а я не сомневался, что доза была смертельная.

Кто же я?

Прежде подобного за собой я не замечал. Болел, как и все дети, обжигался, падал, разбивая в кровь колени и локти, да и будучи взрослым, десятки раз получал различные ранения, но и лечился после них подолгу, как все.

Разве что можно вспомнить, что в последнее время и алкоголь перестал на меня действовать, но я не придавал этому особого значения, и сам я стал сильнее, выносливее, и сейчас, сопоставив все, я понял, что сильно изменился. И поменяло меня то самое путешествие в мир чужаков, которое я поневоле совершил.

Что-то я прихватил с собой оттуда, то что сделало меня иным.

Может, и правда уже не человек я, а черт морской?..

Краем глаза я увидел, что первый бауэр перехватил ледоруб поудобнее. Пора было объясниться с местными, пока меня не прибили, едва успев спасти.

— Провалился в полынью, течением унесло, еле выжил… хорошо оружие при себе, расстрелял лед снизу и сумел выплыть…

Говорить было трудно, голос хрипел и сипел. К тому же внезапно я почувствовал дикую боль на обожженном лице, и в то же время все тело ломило от холода.

Тот из бауэров, что одолжил мне тулуп, сделал вид, что поверил в мой рассказ. Второй же даже не пытался изображать дружелюбие.

— Благодарю за помощь. Я щедро заплачу.

— Не стоит, барин. Грех не помочь хорошему человеку.

Его приятель был с ним не согласен, но ледоруб все же опустил.

— Отвезите меня туда, где я могу согреться, прийти в себя и переодеться! — Меня всего колотило от внезапного приступа холода, но я пытался командовать уверенно.

«Дырокол», валявшийся в снегу, я подобрал и сунул в карман — это великолепное оружие уже в который раз выручало меня в трудную минуту. Так что в случае необходимости отбиться от бородача с ледорубом я сумею, вот только не хотелось причинять неприятности моим невольным спасителям, напротив, я намеревался щедро их отблагодарить. Благо портмоне также осталось при мне во внутреннем кармане куртки, вот только купюры размякли в воде и приобрели совершенно нетоварный вид. Ничего, обсушат.

— Отвезем, барин, все равно клев сегодня слабый, — миролюбиво согласился первый бауэр. — Да и рыбу вы всю распугали, зря только прикармливали.

Я поневоле улыбнулся, понимая, что не из-за рыбы они сюда приехали, хотя, сложись все чуточку иначе, я сам стал бы рыбьим кормом на долгое время.

Уже взгромоздясь на телегу, я внезапно вспомнил слова дяди Отто касательно реликвии фогелей. И, вспомнив, чуть было не хлопнул себя по лбу с досады.

Но и мой драгоценный дядя совершил ошибку. Решив, что перед ним находится живой труп, он сболтнул лишнее.

Ведь если он на самом деле не имеет понятия о том, кто такой Грэг, то никто не мешал репортеру вынести реликвию. А куда он отправился после? Правильно, прямиком домой.

Значит, искать реликвию нужно там, а также следовало позаботиться о безопасности Элен и ребят. Слишком крупную сеть набрасывают на город, лучше погостить некоторое время у родственников на природе.

Я обязан опередить всех и спрятать Элен и детей, вывезти их из квартиры и укрыть в безопасном месте. А заодно, если повезет, отыскать спрятанную реликвию фогелей, из-за которой и разгорелся весь сыр-бор.

У моих противников длинные руки, но и их не тысячи, все сделать одновременно они не успевают. Я был уверен, что до дома Грэга еще никто не добрался.

Поэтому следовало поспешить, а я даже не знал, как далеко от Фридрихсграда нахожусь, и шанс отыскать переговорник в этой глуши был ничтожно мал. Свой же переговорник я утопил.

Лошадка медленно бежала по снегу. Ускорить наше передвижение я не имел возможности. Все, что мне оставалось, это надеяться, что в этот раз удача будет на моей стороне.

Главное, спасти Элен и детей! И я готов был разорвать любого, кто встанет на моем пути.

Мы неспешно продвигались вдоль реки. Лошадка не могла бежать шибче в силу возраста и снега. Мои спасители стремительно распили весьма значительного размера бутыль самогона, время от времени предлагая и мне глоток, но я каждый раз отказывался.

Будь у меня хотя бы какой-то альтернативный вариант маршрута, я бы выбрал его. Еще я тревожился, что дядя Отто меня опередит и вернется в столицу раньше. Но, во-первых, он думал, что я мертв. А во-вторых, Отто сначала должен был доставить груз до места назначения, а уж потом заниматься прочими делами.

Я не сомневался, что контрабанда для Отто лишь прикрытие его более серьезных дел. Зная дядю, я предпочел действовать наверняка. Нужно арестовать его превентивно, не дожидаясь, пока он сделает свой ход, а потом уж разбираться, кто прав, а кто виноват. Думаю, Белла сумеет выхлопотать для меня ордер на арест — оснований более чем достаточно.

И все же лучше поторопиться. Но баэуры за последний час слишком набрались, чтобы внимать доводам разума.

Вокруг было на что посмотреть. Река, покрытая коркой льда, еще недавно смертельного, казалась мне, пережившему ее объятия, прекрасной.

Белый пушистый снег, круживший в воздухе, опадал на реку, укрывая ее поверху, словно одеялом. Деревья стояли слегка прогнувшись под весом снега, готовые, как и обычно, переждать зиму, чтобы весной вновь окраситься в яркие цвета.

Несмотря на опьянение, кобылой бауэр правил уверенно, пока мы неожиданно не уперлись в полицейский пост, перекрывающий дорогу. Но из свежепокрашенной будки никто не выходил.

— Сволочи! — проникновенно пояснил бауэр с ледорубом, который он держал под мышкой, — полиция аж из города явилась! Соседи наши учудили. Везет же людям!

Я вспомнил заметку в газете про спиртовую реку — результат дерзкой провокации предводителя дворянства Ланге. В статье, правда, говорилось, что полицейскими силами все подъезды к месту происшествия были заблокированы.

— Пьют, гады, бесплатно. Оттаивают лед и пьют! Почему не у нас такое?..

Я соскочил с повозки и обошел шлагбаум. Полицейских видно не было. Но кое-какие звуки до меня все же доносились.

Заглянув в будку, я убедился в правильности собственных предположений. Два представителя правопорядка беззаветно храпели, прислонившись спинами к тонкой стенке будки, а головы доверчиво склонив на плечи друг другу. На полу рядом с бравыми вояками стоял полупустой бидон, в котором еще плавали кусочки льда.

Идиллия!

Если бы покойный барон-капитан Мартынов мог лицезреть подобное нарушение, его бы инфаркт хватил. Нынешнее же полицейское начальство, как я видел, не особо следило за моральным обликом своих подчиненных.

Я отошел от будки, поднял шлагбаум, и телега медленно проехала вперед. В качестве назидания полицейским, а заодно поощрения моим спасителям бидон с остатками жидкости я конфисковал.

Бауэр, так до сих пор и не расстававшийся с ледорубом, только лишь понюхал чудный спиртовой аромат, шедший из недр бидона, как расплылся в широкой щербатой улыбке и безо всяких сомнений откинул ледоруб прочь, признав наконец меня за человека.

Через четверть часа пути мы встретили целую группу, человек пятьдесят, продвигавшуюся в направлении соседней деревни. Бабы несли коромысла с ведрами, мужики вели за узды лошадей, впряженных в телеги, на которых неровными глыбами громоздился лед. Бабы шли молча и сосредоточенно, мужики же распевали во все горло песню за песней. Мы невольно остановились, пропуская процессию.

Люди перевозили спиртовое излишество от реки к деревне. Предводитель дворянства Ланге был бы доволен результатом своей шутки.

— Наколдовали, твари! — проникновенно придвинулся ко мне бауэр. — Кому-то все, а кому-то ничего! Ну да ладно, выжрать все не выжрут, все равно растает и уйдет… — Он засмеялся мелким неприятным смехом.

К счастью, к месту разлива спиртового озера мы не отправились, мои спасители самостоятельно успели опьянеть настолько, что чувство ответственности за спасенного, то есть за меня, стало пропадать, поэтому я решил увеличить им гонорар в два раза. Мы свернули в лес, миновали место оцепления и еще через какие-то полчаса добрались до тракта, ведущего в Фридрихсград.

Отсюда до города было уже недалеко — час-полтора пешим ходом. Купюры в моем бумажнике слиплись и заледенели. Я вытащил все, что смог выковырять, и вручил бауэрам.

— Лед растает, деньги высушите. Тут достаточно!..

Уж не знаю, поверили ли они мне, хотя в портмоне было и правда более чем достаточно — марок двести-триста, столько крестьяне не зарабатывали в год. Но содержимое бидона еще не подошло к концу, и на излишние разговоры мои спасители время тратить не захотели.

Я вернул тулуп хозяину. Тот накинул его себе на плечи и равнодушно бросил ледяной комок денег на телегу, после чего со мной весело распрощались, с трудом развернули телегу в обратном направлении, а уже через четверть часа я остановил грузовой мехваген, следовавший в сторону столицы, и удобно устроился на пассажирском сиденье.

Водитель был весьма удивлен моим видом, но обещанная награда заставила его промолчать и не задавать вопросов. Холода я почти не чувствовал. Как и с выпивкой, мой организм словно бы включался на полную мощность в нужный момент, то выводя токсины, теперь же усиливая кровообращение. Одежда заледенела, но мне было все равно.

Как бы мне сейчас помог переговорник, который я утопил… Я сильно волновался за судьбу Элен и детей. Если мой дядя успеет первым, ей не жить.

Только теперь я начал понимать, насколько опасным человеком был Отто. Обозленный на имперские власти, дядя в качестве резидента долгие годы работал в пределах империи, будучи совершенно невидимым для Девятого делопроизводства.

Поставки нелегального алкоголя лишь прикрытие. Маска контрабандиста нужна была только для того, чтобы войти в доверие к «деловым людям» города. Симбирский, другие подобные ему — знали ли они, с кем на самом деле ведут гешефт?

Более всего меня занимал иной вопрос: как Отто связан с черным убийцей?

Кто на кого, собственно, работал? Черный человек на дядю или наоборот? Пока выходило, что убийца — лицо подчиненное. Но откуда у дяди подобные знакомства? Ведь что ни говори, но черный человек — не человек.

Из какого именно мира и каким образом он сюда явился, я не знал. Но бесспорным оставался сам факт его чуждой сущности. Я, наверное, был чемпионом Руссо-Пруссии по контактам с чужаками, но подобного представителя иномирян прежде не видел. Что, впрочем, не отменяло его происхождения.

Неужели заработало еще одно посольство? А может быть — и это важно, посольства умеют открываться в одностороннем порядке! Тогда логично будет предположить, что Фридрихсград, как и вся империя, уже нашпигованы агентами чужаков, как булка бывает утыкана изюмом снаружи и изнутри. Но знает ли император об этом? Почему бездействует Девятое делопроизводство и его агенты? И что, черт подери, мне делать с этой информацией?

Если бы получилось захватить дядю Отто в плен да хорошенько расспросить его обо всем… Возможно, он поведал бы массу интересных фактов.

Вот только для этого грузовик должен ехать быстрее, не буксовать в снежной колее каждые пять минут, тогда шанс, пусть и сомнительный, прибыть на место первым остается.

Все блокпосты мы миновали без остановок. В город въезжали с другой стороны, тут солдаты вели себя спокойно, на проезжающие мехвагены смотрели лениво, хотя не могли не получить приказ проявлять особую бдительность — ведь только вчера произошла бойня за городом, а преступник пока не был пойман.

Уж не знаю, был ли отдан приказ, но никакого усиления контроля и в помине не было. Тишина и спокойствие. Странно все это. Я думал, город на ушах стоит. Или происшествие скрыли от общественности? Но почему?..

Я попросил высадить меня у гостиницы. Все деньги из портмоне я отдал бауэрам, но водитель поверил мне на слово, пообещав обождать десять минут.

Почти бегом, под удивленными взглядами консьержа и коридорных я поднялся на свой этаж.

Скинув с себя всю одежду, я вытерся полотенцем и быстро переоделся. Благо чистых вещей теперь у меня хватало. Хотя если я такими темпами продолжу их портить, то придется вновь вызывать портного. Оружие я, разумеется, взял с собой, а вот запасного переговорника у меня не было, так что я остался без связи, но внизу на стойке портье должен стоять стационарный аппарат.

Спустившись в холл, я вновь привлек к себе внимание персонала. Видно, меня только что обсуждали, потому что лица работников выглядели весьма заинтересованными.

— Принесите портфель из сейфа! — приказал я, игнорируя прочие взгляды.

Пока консьерж отправился исполнять желание странного постояльца, я придвинул к себе стационарный переговорник и набрал номер Грэга, но, кроме хрипов и потрескивания, ничего не услышал. На том конце никто не отвечал.

Неужели опоздал?..

— Слушаю, кто там? — Голос, раздавшийся в трубке, явно был детским, но из-за плохого качества связи я не разобрал, кто это, Адди или Дара.

— Это дядя Кирилл. Мне срочно нужна твоя мама! Позови ее, пожалуйста!

— Мамы нет дома, она будет позже. Что ей передать?

Эх, не везет, как не вовремя Элен решила прогуляться.

— Никому не открывайте дверь, кроме мамы! Это очень опасно! Я скоро буду. Ждите!

Я положил трубку на место. Консьерж как раз принес саквояж, я быстро проверил целостность замков, после чего вытащил пару пачек банкнот, выложил одну потоньше на стойку и приказал вернуть саквояж на место.

Консьерж только кивнул, уже ничему не удивляясь. Я направился к выходу, но тут консьерж опомнился:

— Господин Бреннер, вам тут оставили письмо!

Он извлек откуда-то небольшой конверт, запечатанный сургучной печатью. На конверте ровным почерком была выведена моя фамилия и название гостиницы. Имя отправителя указано не было.

— Кто принес?

— Мальчик-посыльный.

Я сунул конверт в карман — сейчас не до этого, позже прочту. Вряд ли там что-то срочное.

Водитель покуривал у мехвагена, время от времени поглядывая на двери отеля. Увидев меня, он щелчком выкинул окурок и полез в кабину.

Я щедро заплатил за оказанную помощь и попросил довезти меня до дома Грэга, и уже через полчаса мы были на месте.

Я вылез из кабины и побежал к дому по узкой кромке бордюра, очищенной от снега, обогнал шедшую впереди женщину, чуть не сбив ее с ног, но в последний момент успел подхватить, не дав ей упасть.

— Аккуратнее, господин хороший!

— Прошу меня извинить!.. Элен, слава всем богам, это ты!

— Кира? — Элен испуганно посмотрела на меня своими прекрасными глазами. — Что случилось? Почему ты здесь? Что-то с Грэгом?

— Он в порядке, надеюсь… Но сейчас речь не о нем. Срочно собирай детей, мы уезжаем!

Что мне всегда нравилось в Элен — в нужные моменты она умела собраться и действовать стремительно, не задавая лишних вопросов.

Уже через несколько минут она одевала детей, а я тем временем прошел в кабинет Грэга. «Где же то, что он спрятал?»

Сейф был приоткрыт, я заглянул туда для проформы, но внутри оказалось пусто. Ящики стола тоже открылись без ключей, но, кроме груды исписанных листов, я ничего в них не нашел.

Как же ты выглядишь, реликвия фогелей? Вряд ли это что-то большое, иначе Грэгу не удалось бы незаметно вынести ее с приема. Я спешно обшаривал кабинет, понимая, что вот так, на скорую руку, я не отыщу искомое.

— Кира, мы готовы!

Элен стояла в дверях, а за ее спиной переминались тепло одетые дети. Адди сильно вытянулся с тех пор, как я видел его в последний раз, Дара тоже выросла, но не так заметно.

— Сейчас, еще минуту. Это должно быть спрятано где-то здесь!

— А что ты ищешь? Деньги у меня, паспорта и драгоценности тоже.

— Мне нужна одна штука… странная такая вещица. Грэг, скорее всего, принес ее в дом тогда… в тот вечер…

Я замолчал, не зная, уместно ли при Адди вспоминать тот день.

Элен быстро обернулась на мальчика, но он был совершенно спокоен. Я подозревал, что после всего перенесенного им в жизни его вообще сложно чем-либо удивить или напугать.

— Нет, Кира, я ничего такого не видела… никаких посторонних предметов. Это очень важно?

— Чрезвычайно! Возможно, в этом предмете кроется первопричина всех нынешних проблем.

— Давай искать вместе. — Элен шагнула в комнату. — Я проверю полки, а ты посмотри в секретере слева.

— Мама, а дядя Кира не это ищет?

Дара нерешительно переминалась с ноги на ногу и скромно протягивала на ладони небольшой предмет.

Я быстро подошел к девочке. Предмет, который она держала, больше всего напоминал яйцо размером чуть крупнее куриного и черного цвета.

— Что это? — Я взял яйцо в руки, оно оказалось неожиданно тяжелым и теплым. Совершенно непонятно было, из какого материала оно сделано. Не металл, не дерево, не камень. Что-то иное… — Где ты это взяла?

— Это я нашел, — ответил вместо девочки Адди. — Оно выпало из кармана у папы, когда он меня душил. Я хотел позже ему вернуть, а его уже увезли. Оно такое красивое, я и отдал его Дарочке, пусть играет…

Все это он произнес совершенно спокойным тоном. Не мальчик — кремень!

Если это не потерянная реликвия фогелей, то я не знаю, что еще искать.

— Ты молодец, умница! Скажи мне одну очень важную вещь, малыш: ты все еще светишь?

Он прекрасно меня понял.

— Мой свет нужен, без него они не найдут дорогу к нам и не придут на помощь.

— О чем вы говорите, Кира? — удивилась Элен.

— Малыш, боюсь, ты должен перестать делать это, — продолжал говорить я, обращаясь к Адди. — Плохие существа летят к нам на твой свет. Они не несут помощь, они хотят причинить нам зло. На какое-то время маяк должен быть погашен. Ты меня понял? Ты можешь это сделать?

— Я понял вас, дядя Кира. Я и сам подозревал. Что-то было не так. Я все сделаю сегодня же. Маяк закрывается, дядя Кира.

Я ему поверил, этот мальчик знает, о чем говорит, и слов на ветер не бросает. Вот только не поздновато ли он спохватился?..

— Договорились. А теперь уходим!

Оглядываясь по сторонам, мы вышли из дома. Я остановил крытый экипаж, и уже через несколько минут мы стремительно неслись по улицам, удаляясь от дома Грэга. Я опередил дядю Отто в этот раз, но только по той причине, что он считал меня покойником. Пусть думает так и дальше. Мне это лишь на руку.

Первым делом я планировал спрятать Элен и детей, затем разобраться с реликвией, а там посмотрим, так ли уж хорош мой дядя и кто из нас первым отправится на тот свет. Он силен, хитер и коварен. Но у меня есть одно преимущество.

Я — верующий человек. Я верю в себя.

Я был признателен Элен, она не пыталась расспрашивать меня ни про Грэга, ни про поспешное бегство из дома, ни даже про найденную реликвию, хотя я видел, что у нее имелись сотни вопросов.

Все, что я мог ей сейчас сообщить, — Грэг не сошел с ума и не собирался убивать ребенка (тут я не был до конца уверен, но не сообщать же Элен о моих сомнениях). Остальные объяснения после.

Первоочередную проблему решила именно Элен. Она спросила меня, куда именно мы направляемся, а я лишь неопределенно пожал плечами, описав вкратце суть дела — укрыться на время в надежном месте. Элен вспомнила о своей тетке, которая давно уже приглашала погостить в имение под Волькштадтом. Добираться до места было не слишком далеко и сложно — к утру должны доехать поездом, если задержек не случится.

Когда мы прибыли на вокзал, до отправления оставался лишь час — очень удачно. Я купил билеты, сняв четырехместное купе.

Элен думала о чем-то своем. Детишки играли в снежки на перроне.

— Скажи, Кира, мы еще можем быть счастливы? Мы все? — Взгляд Элен был серьезен, профиль — прекрасен. — Или наше поколение отравлено ядом войны, и нам до конца дней суждено вспоминать былое, друзей, которых давно нет, страну, которая ушла в прошлое…

— Какие глобальные темы у тебя сегодня, — рассмеялся я.

— Столь поспешное бегство подразумевает перемены в жизни.

— Перемены всегда к лучшему.

— Всегда ли? — усомнилась Элен.

— Допустим, не всегда, ты права. Но только когда у нас что-то меняется в жизни, мы движемся вперед. Нельзя провести все отпущенные нам годы в застое, даже если этот застой — идиллия.

— Знаешь, я бы предпочла ту самую пресловутую идиллию, да только ее как не было, так и нет…

Я дождался отправления поезда — хотел быть уверенным, что Элен и дети в безопасности. Переговорники пока не могли связываться между городами, да и свой я утопил в реке, поэтому я пообещал Элен прислать ей письмо или телеграмму, как только все более-менее утрясется, и клятвенно заверил, что присмотрю за Грэгом.

То, что Адди покидал Фридрихсград, было очень хорошо. Я не до конца понимал отведенную ему роль жертвы, но надеялся, что, если он исчезнет на время из поля зрения всех заинтересованных сторон, о нем вскоре позабудут. Конечно, я помнил слова Грэга о маяке, но списал их на горячечный бред больного. Снаряд не попадает дважды в одну воронку, а Адди свою роль уже выполнил однажды, показав дорогу в наш мир чужакам.

Никто до сих пор не объяснил, каким образом появились посольства иномирян, иначе мальчика давно бы уже изъяли из семьи репортера в целях государственной необходимости… но о его роли в произошедшем знали немногие и решили оставить ребенка в покое. Если же функция маяка вновь восстановилась, это означало, что спокойная жизнь Адди вскоре закончится.

Раздался протяжный гудок, предупреждая об отправлении, и через несколько секунд поезд тронулся с места. Элен и ребята махали мне из окна до тех пор, пока могли меня видеть. Я понимал, что Элен пугало происходящее с ее семьей и уезжала она с тяжелым сердцем, но держалась при этом бодро, показывая пример детям.

Оставшись в одиночестве, я достал из коробки, купленной тут же, на вокзале, папиросу и задумчиво смотрел вслед удаляющемуся поезду. Провожающие уже покинули перрон, и только служащий в казенном тулупе лопатой раскидывал снег, расчищая дорожки и смурно поглядывая в мою сторону время от времени.

— Господин хороший, табачком не угостите? — решился он наконец задать гнетущий его душу вопрос.

Не жадничая, я вытряхнул из коробки несколько папирос, протянул ему и зажег спичку, позволяя прикурить.

— Холодно нынче. — Служащий глубоко затянулся и выпустил дым в сторону. — Знатный табачок, благодарствую!

— На здоровье!

Я поднял воротник пальто. Вновь начиналась метель. Я видел, что пройдет полчаса, и перрон опять засыплет снегом. И не только перрон, но и дороги, а значит, следовало поторопиться с возвращением.

Теперь, когда реликвия была в моих руках, я мог завершить дело, для которого меня наняли, но ехать в посольство фогелей я пока не собирался. Следовало разобраться, что именно попало мне в руки и чем так ценна эта вещь. То, что за ней гонялось столько народу, только подогревало мой интерес.

Поэтому я назвал извозчику адрес моего дома — место, где меня вряд ли сейчас будут искать.

Все, что я хотел, — изучить реликвию, и если это обычная драгоценность — то вернуть ее фогелям, но вдруг яйцо — это нечто большее? Зачем было похищать предмет, да еще с такими сложностями. Что, если реликвия — это оружие? Тогда становилась понятной вся суматоха. Но если я прав, то кому я должен отдать предмет?

Фогелям? Но не направят ли они его против нас самих? Впрочем, если бы они хотели это сделать, то уже давно сделали бы. Или просто не успели?

Или я должен вручить реликвию Арабелле, которая, впрочем, сотрудничала с представителем посольства Валером?

Или же мне требуется напрямую связаться с императором, службой контрразведки, а может, даже с его высокопреосвященством кардиналом?

Так что же мне делать? Опять одни вопросы, ни одного ответа.

Наемный экипаж доставил меня прямиком к моему старому дому. Смеркалось, все работы по реставрации здания на сегодня закончились, но в одном из окон первого этажа еще горел свет. Шайсе! Кого там черти принесли в такое время? Сквозь плотные портьеры, закрывающие окна, невозможно было что-либо рассмотреть. Или неугомонная эмансипе Грета Липпе настолько ответственно подошла к своему заданию, что дни и ночи коротает в моем доме?

Я подошел к двери и толкнул ее. Заперто. Стучать я не хотел — вдруг я ошибаюсь и в доме орудует кто-то чужой? Единственный ключ я отдал фройляйн Липпе, но запасной был обычно спрятан справа от косяка, в узкой щели между двумя кирпичами. К счастью, он и сейчас был там.

Дверь даже не скрипнула, когда я отпер замок и повторно толкнул ее. Створка приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить меня внутрь. На этот раз я отдал предпочтение револьверу, оставив «дырокол» в кармане.

Свет, как я увидел с улицы, горел лишь в моем кабинете, туда я и направился, стараясь вспомнить, какие из половиц особенно скрипели в прежние времена.

Несколько шагов по коридору привели меня к еще одной двери, на этот раз полуоткрытой. В комнате горела керосиновая лампа и пара свечей, отбрасывая на все предметы вокруг причудливые тени.

Я сделал шаг вперед, и тут же сверху на меня обрушилось нечто. Револьвер отлетел в сторону, меня практически сбили с ног, я едва сумел удержать равновесие, но схватил нападавшего обеими руками, стараясь оторвать его от себя.

В каких-то сантиметрах от моего лица промелькнула звериная лапа с выпущенными когтями такой длины, что, пройдись она ими по моей физиономии, и можно было попрощаться с глазами.

Зверь рвался из моих рук с невероятной силой, я чувствовал, что еще пара секунд, и я выпущу его на свободу, а тогда он непременно нападет вновь, в этом я был уверен.

Весил зверина изрядно, не меньше полутора пудов, а то и все два, ярость, с которой он пытался добраться до меня, поистине не давала мне шансов на положительный исход борьбы. Если бы я только не выронил револьвер…

Нож! У меня в кармане есть нож!..

— Фу! Кому сказала! Брысь! Это хозяин! — Грета — а это была она, только одетая по-простому, в домашнее платье, замахнулась на зверя тряпкой, которой до этого орудовала, вытирая годичную пыль со стола.

Зверь внезапно обмяк в моих руках, и я, повинуясь инстинкту, отшвырнул его в сторону. Чудище, еще мгновение назад пытавшееся лишить меня жизни, обиженно мяукнуло, и только тогда я понял, что на меня напал кот, но кот поистине гигантских размеров.

Я узнал его. Неужели…

— Вилли?!

Зверюга одним плавным движением оказалась рядом со мной, достигая в холке моего колена, но, вместо того чтобы вновь напасть, потерлась о мои ноги, ластясь и словно извиняясь за нападение, но я едва удержался на ногах — кот был тяжеленный.

Я глубоко вздохнул, наклонился и почесал его за ухом.

Огромный, страшный, с множеством шрамов на морде и теле, он ласково заурчал, как маленький котенок, которого однажды принесли в дом мои жены, и перевернулся на спину, подставляя пузо.

— Ваш котик? — понимающе улыбнулась фройляйн Липпе. — Я так и подумала. Чужое животное никогда так нагло бы себя не вело. Он тут весь район будоражил, мохнатая скотина. Полагаю, охранял дом от воров. Говорят, парочку грабителей и бродяг изрядно порвал. Когти-то у нас о-го-го какие!

Я вспомнил рассказ бригадира. Он тоже говорил про огромного кота с желтыми глазами, бродящего вокруг дома и пугавшего рабочих. Теперь-то, воочию наблюдая за вымахавшим до невероятных размеров Вилли, я охотно верил в искренность рассказа, к которому прежде, признаться честно, отнесся недоверчиво.

Грета же совершенно не боялась кота-переростка, да и меня не стеснялась, словно мы были знакомы сотню лет и все эти годы были неразлейвода.

Я заметил миску с молоком на полу у стола и плед, брошенный на кресло, — там Вилли спал.

— Устроила ему гнездышко, — чуть смущенно, как мне показалось, сказала Грета. — Ему тут нравится…

— Как вы с ним справились?

— А что такого? — удивилась фройляйн Липпе. — Это ведь просто кот. Я тут по хозяйству помогаю, как вы просили. Сегодня окна на первом этаже вставили, мусор вынесли, внутри прибрали, вот я и решила чистоту навести.

Кабинет выглядел почти как прежде. Вот только стены до сих пор были в дырках от пуль да половину книг с полок можно было смело выбрасывать.

— Остальные комнаты еще не готовы, хотя место, чтобы переночевать, найдется, я постелила свежее белье в спальне… да и здесь много чего доделать надо, но вы не волнуйтесь, в несколько дней управимся!

— Я не волнуюсь, Грета. Вы невероятно мне помогли! Спасибо!

— Да что вы, не стоит благодарности. Это ведь просьба самой императрицы!

Но я видел, что мои слова приятны фройляйн. Эмансипе не эмансипе, а склонность к порядку заложена в каждом приличном человеке. И Грета не находила зазорным помочь в грязной уборке, по сути, совершенно чужому человеку. Пусть ее об этом и попросила сама Арабелла…

— Кто-нибудь меня искал сегодня?

— Нет, — покачала головой эмансипе, — день прошел спокойно.

— Хорошо. Думаю, на сегодня достаточно. Вы прекрасно поработали! Можете занять спальню наверху — уже слишком темно, чтобы вы возвращались к себе, а я переночую здесь, в кабинете.

Грета кивнула, прихватила ведро и тряпку и вышла из комнаты. Я сбросил верхнюю одежду на стул. Вилли одним прыжком занял место в кресле, зарывшись в плед, но я и не подумал его прогонять. Он единственное, что осталось у меня от прежней жизни. Честно сказать, я и мысли не допускал, что кот все это время живет в доме. После всех событий я отдал его на попечение одной приятельнице, но, как видно, Вилли не ужился на новом месте и каким-то образом отыскал дорогу домой.

Дом, старый дом. Как же давно я здесь не был. Визит за «дыроколом» не в счет. Тогда я лишь заглянул сюда на минуту, не успев ощутить непередаваемое чувство, исходящее от родных стен.

Как многое здесь пережито. Зря я оставил свой дом. Это было неправильно.

Грета негромко постучала в дверь, занесла в кабинет небольшой поднос и ловко расставила на столе тарелочки, графинчик и столовые приборы.

— Вот, шеф, перекусите. Скромно, но голод утолите. А я и правда пойду отдыхать. Спасибо, что уступили мне вашу спальню. Мне, право, неудобно…

— Я все равно вряд ли засну этой ночью, — честно признался я. — Мне нужно поработать. Так что не волнуйтесь, спите спокойно. Я уйду рано, вас будить не стану. И еще раз благодарю за помощь…

Фройляйн Липпе коротко кивнула и покинула кабинет, теперь уже окончательно.

Я сел за стол и задумчиво положил перед собой реликвию фогелей — иссиня-черное яйцо, чуть теплое, как мне казалось.

Плеснув из графина коньяк в бокал, я неторопливо сделал глоток. Алкоголь прочистил мозг, мгновенно сняв усталость. Есть не хотелось, вместо этого я закурил папиросу, через некоторое время — вторую, затем — третью, но так ничего и не придумал.

Что делать с этой странной штуковиной, я не понимал.

Я поднес яйцо к уху, но ничего не услышал. Оно стало холодным. Наверное, мне просто показалось.

Нет, так я ничего не добьюсь. Если я хочу узнать о предназначении этого предмета, то нужно отдать его на изучение тем, кто понимает в подобных вещах. Неплохо было бы навестить профессора Зоммера — вот настоящий специалист в вопросах чужих артефактов.

Еще оставался нерешенным вопрос с дядей Отто. Месть — это дело чести. Но один я могу не справиться с его подручным-убийцей. Счет пока что не в мою пользу. Ничего, в следующий раз я буду настороже.

С первыми лучами солнца, заглянувшими в окно, я проснулся, быстро собрался и вышел из дома, прихватив яйцо с собой. Что с ним делать, я так и не решил.

Будить Грету в столь ранний час я не стал. Уже через час Элен с детьми должны прибыть на конечную станцию своего пути, а я обещал сообщить ей о состоянии Грэга. Значит, нужно успеть отправить корреспонденцию с утренней почтой, а для этого мне необходимо сначала узнать о самочувствии репортера. К счастью, я вовремя вспомнил, что в последнее время почтовые отделения предлагали нововведение — стационарные переговорники, прекрасно проявившие себя в пределах города.

Мне повезло, несмотря на ранний час, двери ближайшего отделения почты были гостеприимно открыты.

«Имперская почта Руссо-Пруссии» — гласила вывеска на доме, а ниже следовала рекламная приписка: «Мы доставим ваши письма по назначению в самые кратчайшие сроки. Качество гарантировано!»

Я недолго думая вошел в помещение.

В углу кипел самовар, две симпатичные девицы неспешно потягивали чай из фарфоровых блюдец, закусывая его свежими бубликами, да такими румяными и ароматными, что у меня разыгрался аппетит.

— Господин желает отправить письмо? — улыбнулась одна из них, с забавными косичками. Видно было, что работа доставляет им удовольствие, что служат они на совесть, а не за жалованье. Да и какое там жалованье? Вряд ли достаточное для молодой, самостоятельной девицы…

— Нет, мне нужен ваш переговорник.

— Прибор здесь, в кабинке. Вам помочь связаться с нужным абонентом?

— Справлюсь, — улыбнулся я в ответ и прошел в указанную кабинку, отделенную от прочего зала занавеской.

Стационарный аппарат выглядел громоздким. Насколько я слышал, инженеры перестали слепо копировать чужие приборы, предложив свой, пусть не столь изящный и надежный, но вполне работоспособный вариант переговорника, работающий, кстати, без энерготанков, исключительно на силе электрического тока. Я мог только приветствовать подобные решения, памятуя о проблемах с поставками новых элементов питания. В случае же если энерготанки более не понадобятся, хотя бы в одной сфере проблема будет решена капитальным образом.

Ответа на свой вызов я ждал долго. В трубке вновь захрипело и засвистело, когда наконец мне ответили.

— Слушаю, — раздался неприветливый женский голос, который сложно было не узнать.

— Цецилия, доброе утро! Бреннер на связи. Я хотел осведомиться о состоянии моего товарища…

— Ждите!

Прошло, наверное, не менее пяти минут, прежде чем в переговорнике вновь раздался человеческий голос. На этот раз мужской.

— Это доктор Блюмберг. Ваш друг полчаса назад очнулся. Требует вас! Срочно приезжайте!

Я отправил Элен телеграмму с коротким сообщением, где написал, что все в порядке, скоро дела наладятся и можно будет вернуться домой, но пока лучше погостить у тетки, после чего направился к гостинице и забрал свой мехваген из гаража. Передвигаться по городу на съемных экипажах и таксомоторах удобно, но на собственном — даже конфискованном у черного убийцы — транспортном средстве еще быстрее и приятнее. Хотя гололед был такой, что особо разогнать «Эгоист» все равно не получалось, а цепей у меня не было, да и времени ставить их на колеса тоже. Тут бы удержаться на дороге, да не вылететь на обочину, и, не приведи демоны, не сбить случайного прохожего.

Интересно, что, когда я сам выступал в роли пешехода, пролетавшие мимо механизированные коляски казались мне невероятно шумными и опасными, но стоило лишь опуститься на кожаное сиденье мехвагена, как ситуация менялась в корне. Пешеходы теперь выглядели ужасно неторопливыми, неуклюжими и, что самое плохое, невнимательными. Как, например, можно не услышать звук мотора приближающегося на скорости мехвагена и хотя бы не обернуться, дабы проверить, нет ли непосредственной опасности? Так нет же, бесстрашные и, как видно, считающие себя бессмертными граждане столицы гордо шествовали по своим делам, с легкостью пересекая широкую мостовую, не глядя по сторонам. Лучше бы они шли по деревянным тротуарам, ведь максимум, что с ними могло случиться там, — это опасность провалиться в дыру, а не быть сбитым. В результате я пару раз чуть было не отправил на тот свет самоуверенных путников, но обошлось, и я остановился у дома Блюмберга, вытирая пот со лба, несмотря на мороз.

Цецилия отперла дверь практически мгновенно. Меня ждали. Выглядела Циля весьма растрепанной и как-то непривычно неуверенной в себе.

— Игнат сказал, что Грэг очнулся? С ним все в порядке?

— Очнуться-то очнулся… — Циля задумчиво кивнула. — А вот в порядке ли, не уверена. Странный он стал…

— В каком смысле? — нахмурился я. Если лечение не помогло и Грэг все еще одержим своими идеями, то придется и дальше держать его здесь или же сдать на время в лечебницу. Только, разумеется, не в «Зонненшайн», а в более лояльную к пациентам и посетителям.

— Ступайте, Бреннер, сами все увидите…

Я прошел в кабинет доктора и застал там идиллическую картину. Огромный лысый Блюмберг пил кофе из крохотной чашки — аромат разносился по всему кабинету, — а мой товарищ, репортер «Городских новостей» Грэг Рат, еще недавно чуть было не распрощавшийся с жизнью, сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и задумчиво курил тонкую сигару. Был он свеж, бодр, тщательно выбрит и совершенно не похож на человека, готового распрощаться с жизнью.

— Кирилл Бенедиктович, наконец-то! — Блюмберг поставил чашку на стол. — Вас-то мы и ждали!

— Игнат Михаэлевич! Грэг, друг мой, ты снова в строю?

— Более чем! Не знаю, что за чудодейственное средство применил господин доктор, но оно подействовало. Вот только воспоминания… я совершенно не помню некоторые события. Мысли улетучиваются, как только я пытаюсь сконцентрироваться на произошедшем. Все плывет перед глазами… но если об этом не думать, то головокружение мгновенно проходит.

— Так и должно быть, господин Рат, это нормально, — утешил его Блюмберг. — Средство мое может быть весьма опасным, если им злоупотреблять. Но в отдельных исключительных случаях, таких как наш с вами, оно приносит пользу. Впрочем, повторные процедуры уже нежелательны. Так что постарайтесь больше не болеть, господин репортер, это в ваших же интересах. А память… память вернется. Хотя некоторые эпизоды могут так и остаться в забвении, к этому тоже нужно быть готовым.

— Я отправил Элен и детей из города, — сказал я, чтобы отвлечь репортера от тяжелых мыслей. — Они гостят у тетки, с ними все в порядке.

— Спасибо. — Грэг, казалось, только сейчас вспомнил о супруге. — Сейчас это лучший выход. Мне необходимо время, чтобы немного восстановиться… им лучше пожить отдельно…

Он ведь ничего не помнил о реликвии, понял я, как не помнил о том, где ее спрятал. Само собой, не знал он и об Отто, который планировал уничтожить его семью, подставив меня. Иначе Грэг вел бы себя иначе. Я решил до поры до времени не перегружать его излишней информацией.

— Многого я не помню, доктор, вы правы… зато я прекрасно помню другое, — звенящим от напряжения голосом сказал Грэг, словно прочтя мои мысли, а в его взгляде на мгновение проступило прежнее безумие. — Кира, мы должны… нет, мы обязаны их остановить!

— О чем ты? — не понял я, с тревогой наблюдая за другом. Если приступ повторится, то Блюмберг уже не поможет. Чем же таким отравили Грэга на приеме у фогелей, что остаточные эффекты до сих пор не сошли на нет?.. И, главное, кто мог это сделать? — Кого мы должны остановить?

— Клинику! Персонал! Они… эти подлецы… они творят там страшные вещи!..

— Профессор доктор-доктор? Я с ним познакомился, как и с его помощником.

— Это нелюди, Кира, просто нелюди. Есть иномиряне — те чужие, непонятные нам, но даже они больше люди, чем Морган и его шайка. Послушай, мне сложно объяснить, и боюсь, что ты не поверишь, я и сам не верю до конца…

Он замолчал на некоторое время, подбирая слова, а я понял, почему Циля назвала его поведение странным. У него появился фанатичный блеск в глазах, движения его стали резкими, и, самое главное, он словно помолодел, скинул одним махом лет десять.

— Так вот, начнем сначала. Я проводил рабочее расследование. Родственники заключенных стали обращаться с жалобами, что с некоторых пор многим из них отказывают в свиданиях, с сидельцами невозможно связаться. Тюремные власти ничего не объясняли, однако число медицинских отписок по несчастным случаям в тюрьмах возросло за последние месяцы во много раз. Более того, с улиц стали пропадать преступники всех мастей и рангов. Воры, убийцы, насильники — те, кто по недогляду властей или в отсутствие доказательств гуляют на свободе, вдруг массово исчезают. Что это? Тайная акция по зачистке столицы? Мое расследование привело меня в «Зонненшайн», но в клинику было не попасть иначе, как притворившись больным психом-убийцей.

— Подожди, — прервал его я, — то есть ты хочешь сказать, что попал в «Зонненшайн» намеренно?

— Ну разумеется. — Грэг посмотрел на меня как на идиота. — Это было частью плана расследования. Я должен был прикинуться их клиентом. Хотя, признаюсь, с Адди получился перебор. Не знаю, что на меня нашло в тот момент, я изначально задумывал все иначе… Но ведь получилось! Мое дело не затягивали, на первом же слушании без суда и следствия меня направили в «Зонненшайн». Что и требовалось доказать. Все ниточки ведут в клинику… На территории есть четвертый корпус. Он закрыт для посетителей. Официальная версия — реконструкция. На самом же деле в этом корпусе проводится важный эксперимент. Чудовищный, нечеловеческий! Их жестокость не знает границ. Я подслушал разговор между профессором и тем вторым. Они думали, что я в беспамятстве, но я слышал и кое-что запомнил…

— Да что там происходит в этом четвертом корпусе? — не выдержал я.

— Всех пациентов корпуса хотят убить, жестоко и бесчеловечно. Массовое убийство! Цель эксперимента мне неизвестна, да и не все ли равно?.. Такое не проходит бесследно… Кира, это страшно! Предлагаю наведаться в клинику этой ночью и увидеть все своими глазами. Иначе ты мне просто не поверишь. А потом мы должны поднять общественность! Мы должны пойти в полицию! Или напрямую к императору! Кира! Мы должны, если хотим и сами считать себя людьми.

Я не слишком ему верил, считая, что репортеру просто что-то привиделось в бреду, но сказать об этом вслух своему товарищу я не решился. Но и лезть в клинику под покровом ночи — не лучшая идея. Я вспомнил охрану «Зонненшайна» и покачал головой.

— Во-первых, ты еще слишком слаб. Не думаю, что доктор рекомендует тебе столь активное времяпрепровождение. А во-вторых, не прорвемся мы туда. У них на вышках пулеметы, местность отлично просматривается и целиком простреливается. Положат нас! Тем более что попасть туда нужно незаметно, чтобы не спугнуть профессора и его, как ты говоришь, шайку. Иначе они уничтожат все доказательства!

— Кира, в том-то и дело, что сегодня или завтра они завершат эксперимент. Наступает решающая фаза. И тогда… я не знаю, что будет тогда.

— Это точно?

Вдруг он прав? Сомнения терзали мою душу. Я и верил репортеру, и не верил ему одновременно. Если бы не его помешательство, если бы не попытка убийства Адди, о которой он весьма смутно помнил… Даже если он прав, то это не мое дело. Может, правда лучше сообщить в полицию, пусть они разбираются? Но если даже я не слишком верил рассказам Грэга, то полиция вовсе не поверит ему. А вдруг Грэг прав? Что, в конце концов, я теряю? Ну проникну в клинику, осмотрюсь там, погляжу на четвертый корпус. Нашего визита и не заметят… вот только все эти меры предосторожности: пулеметы, собаки, охрана — как быть с ними?

— Может, тебе все это показалось, приснилось, почудилось? Доктор, что скажете, насколько можно доверять Грэгу в этой ситуации?

Блюмберг задумчиво осмотрел репортера, будто видел впервые, с ног до головы. Грэг, хоть и привел себя в порядок и внешне помолодел, все же выглядел бледным и утомленным. Еще бы, после всех испытаний, что он пережил, после клинической смерти и удивительного воскрешения, после терапии чудо-препаратом…

— Он уверен в своих словах и не сможет отличить вымысел от реальности. Считаю, что нужно все проверить лично. Проберитесь в клинику, посмотрите на все своими глазами. Я же скорее доверяю господину Рату. В подобных ситуациях потеря памяти — это нормально и естественно, но ложные воспоминания мне не встречались. Обычно — просто провалы, черные дыры памяти. Так что история походит на правду…

— Хорошо, — решил я. — Тогда не будем спорить. Считайте, что вы меня уговорили. Только в клинику мы с нахрапом не попрем — опасное это дело. Но у меня есть идея… Игнат Михаэлевич, могу я воспользоваться вашим стационарным переговорником?..

Я совершенно точно знал, кто может мне помочь в этой ситуации. Я не видел этого человека около года, и вполне вероятно, что за это время он в конспиративных целях сменил номер, как сменил место жительства. Но я надеялся на лучшее. И мне повезло.

— Слушаю! — раздался сквозь привычные хрипы знакомый голос. Каспар Христофорович Зоммер, профессор истории и археологии, открывший в свое время тайну фридрихсградского подземелья, бывший владелец межмирового куба и просто хороший человек, был именно тем единственным, кто мог посодействовать в нашей ситуации.

— Это Бреннер, мне нужна ваша помощь.

— Кирилл Бенедиктович, рад вас слышать. Помощь какого рода? Консультация?

— Нет, скорее техническое оснащение. Дело в том, что нам предстоит весьма опасная операция и…

— Ни слова больше. Поговорим при личной встрече. Вы один?

— Нет, со мной товарищ, репортер «Городских новостей».

— Хорошо, жду вас через три четверти часа на площади Люттен Кляйн.

Связь оборвалась.

— Собираемся, у нас важная встреча.

Грэг вышел в прихожую за пальто. Блюмберг протянул мне пузырек с таблетками.

— Если у него случится приступ, дайте ему одну, максимум две, но не больше. Это поможет. Да и сами можете принять в крайнем случае. Таблетка активизирует все ресурсы вашего организма, даст возможность сконцентрировать все силы. Но действие ее весьма краткосрочно. После принятия у вас есть полчаса, может, чуть больше. После необходим отдых — минимум десять часов. Имейте это в виду…

— Спасибо, доктор. Скажите, вы посылали Цилю за одеждой к Грэгу домой?

— Да, он попросил об этом с утра. Сказал, где обычно лежат ключи, если вдруг жены не будет дома.

— Все ли там было спокойно?

— Циля ничего подозрительного не заметила. Не волнуйтесь, Кирилл, она женщина опытная. Если бы почуяла хоть малейшую опасность, ни за что внутрь не пошла бы. Но все было тихо, она быстро собрала вещи и ушла.

— За домом никто не наблюдал?

— Не похоже. Однако дверь, по ее словам, была не заперта, лишь прикрыта.

Я точно помнил, что дверь мы за собой закрыли на ключ. Значит, незваные гости все же нанесли визит в дом репортера в наше отсутствие, никого там не обнаружили и удалились восвояси, даже не потрудившись выставить за домом наблюдение.

Как бы поступил на его месте я сам? Выставил бы наблюдение на подступах к дому, ведь оставался шанс, что Элен с детьми вернется. Но Отто мог и передумать убивать семью журналиста. Зачем ему это? От меня он избавился, а навесить на меня разных хвостов можно и позже. А скорее всего, у Отто банально не хватало людей. Контрабандистов он использовать не мог, потому что им не доверял, а черный убийца один в своем роде.

Так что Циле крупно повезло. Никакой слежки за домом не было, иначе Отто уже был бы здесь, у доктора. И чем бы кончилась эта встреча, никому не известно.

Но я решил оставить Отто на потом, у них к нему будет много вопросов. Меня же сейчас интересовал Зоммер, а главное — его коллекция артефактов.

Большую часть подземной коллекции «Бюро артефактов» давно уже передали в императорское хранилище, в этом я был совершенно уверен. Не тот человек Костас, чтобы позволить столь ценным предметам находиться в чужих руках.

Однако и Зоммер должен был сохранить кое-что в своих руках, ведь это дело всей его жизни.

И императрица вполне могла повлиять на мужа в решении этого вопроса. Ведь она, как бывшая ученица Зоммера, была ему многим обязана.

Профессор много лет занимался тем, что проникал в иные миры сквозь специальный куб и таскал оттуда иномирские предметы, с назначением которых он потом и разбирался.

Но стоило ли спрашивать профессора о реликвии фогелей, я пока не решил. Он мгновенно раскусит меня, поймет, с какой целью я задаю подобные вопросы, и если потом сообщит обо всем Белле, то мне придется распрощаться с реликвией. А я еще не готов был это сделать.

Среди прочего в коллекции артефактов были и особо интересные предметы. Например, однажды профессор презентовал мне специальный доспех, успешно защищавший от выстрелов, а также химмельшток — «ведьмину метлу», как ее называла Белла, устройство, способное поднять в воздух двух человек одновременно.

На нечто подобное я рассчитывал и сейчас. Иначе соваться в клинику бессмысленно — нас уничтожат при попытке проникновения.

Если профессор поможет, то мы сумеем попасть в святая святых клиники — четвертый корпус, которого Грэг боялся до дрожи в коленях, хоть и скрывал это изо всех сил, и узнаем, в чем именно заключается его мрачная тайна.

Площадь Люттен Кляйн находилась на восточной окраине Фридрихсграда. Самой главной ее достопримечательностью считалась башня с астрономическими часами, построенная примерно четыреста лет назад, задолго до образования империи. Часы обладали невероятной точностью и за все время лишь дважды нуждались в небольшом ремонте.

На площади, как и обычно, с самого раннего утра торговали и окрестные крестьяне, и торговцы снедью, и городские мастеровые, и все прочие, кто имел что предложить покупателям.

— Бублики, бублики! Свежие, только из печи!..

— Ножи, точу ножи!..

— Вурсты, вкусные вурсты! С квашеной капустой и горчицей, да под квасок! Налетай!..

Да, перекусить я бы не отказался, жаль, время не позволяло. Разве что на обратном пути…

— Шкуры! Овечьи, телячьи. Шьем тулупы!..

— Пиво! Выпил кружку, выпил две, немного хмеля в голове, а не выпил — пожалел!..

Дело у продавца пива шло весьма уныло. Пить пиво на морозе — то еще удовольствие. Но тут же рядом приплясывал от холода сосед-торговец и радостно предлагал всем мимо проходящим гражданам:

— Глювайн! Горячий, бодрящий! С утра выпил, день задался! Согреет лучше жены! Для тех, кто хочет большего, — глювайн с шуссом![16] Налетай!..

Конкуренцию ему мог составить только торговец сладостями, к которому выстроилась изрядная очередь из детишек всех возрастов.

— Сладость — деткам в радость! С лакрицей, с клубникой, с малиной! Выбирай!..

Меня от последнего продавца аж передернуло — терпеть не могу лакрицу, а вот от горячего бублика я бы не отказался, да времени не было.

Еще издали я заметил высокую фигуру профессора. За то время, что мы не виделись, Зоммер заметно постарел. Он сильно сутулился, хотя прежде его осанке мог позавидовать любой выпускник офицерского училища, да и морщин у профессора прибавилось. Но движения его все так же были быстры и порывисты.

— Кирилл Бенедиктович! — Он стремительно приблизился к нам и поздоровался. — А вы, очевидно, тот самый репортер?

— Грэгуар Владимирович Рат. Рад знакомству!

— Формальности потом, молодые люди. Нам нужно поспешить!

И профессор увлек нас с площади, поведя чередой узких, сменяющих друг друга улочек. Каспар Христофорович время от времени оборачивался, проверяя, нет ли за нами слежки. Мне передалось его волнение, но ничего подозрительного я вокруг не замечал. Если за нами и следили, то делали это профессионально, не попадая в зону нашего внимания. Или же у профессора на старости лет развилась паранойя, что весьма возможно, учитывая род его занятий.

— А мне говорили, вы уехали из Фридрихсграда, профессор.

— Кто говорил? — Зоммер резко повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

— Наша общая знакомая, ваша бывшая ученица…

— Белочка? Она просто не в курсе дела. Я решил, что с нее хватит тех забот, которые она на себя возложила. Поэтому я прекратил с ней сотрудничество к ее же благу. Да, она думает, что я покинул город. На самом же деле я просто сменил место жительства. Мне захотелось чуть больше света, знаете ли…

Учитывая, что прежде профессор большую часть времени жил в фридрихсградских подземельях, его желание нетрудно было понять. Грэг в диалог не вмешивался, но слушал нас весьма заинтересованно.

— Но ведь я смог с вами связаться по старому номеру?

— Ах, это всего лишь техническое устройство, юноша. Перепаять пару контактов — и можно подключиться к кому угодно где угодно. Я оставил резервный канал связи как раз на подобный случай.

— А как же ваша коллекция? Ее не изъяли?

— Кое-что я передал этим неприятным людям из Девятого делопроизводства, которые явились по приказу Константина, но кое-что сумел оставить. — Каспар Христофорович не смог сдержать довольной улыбки. — У нас с императором сложилась некая договоренность. Я продолжаю исследования, но если нахожу нечто представляющее ценность для империи, то немедленно сообщаю об этом. В остальном же я волен поступать, как считаю нужным. Конечно, мой дом охраняют, но делают это весьма деликатным образом, стараясь не попадаться мне на глаза. Но любые гости могут быть арестованы, поэтому ваш визит я постараюсь скрыть от наблюдателей. Надеюсь, мне удалось выбраться из дома незамеченным, и таким же образом мы проникнем обратно. Вас никто не должен видеть, господа. Иначе нам не избежать неприятностей.

Он был прав, с агентами императора видеться нам было ни к чему. Поэтому мы беспрекословно следовали за Зоммером и в конце концов, когда профессор остановился у какого-то забора и ловко сдвинул пару досок в сторону, ничуть этому не удивились и пролезли в тайный ход, оказавшись на заднем дворе рядом с небольшим особняком.

— Прошу! — Каспар Христофорович отпер дверь черного хода и гостеприимно взмахнул рукой.

Внутри особняка не было ничего особенного. На стенах не висели головы иномирянских животных, в стеклянных шкафах не были выставлены особо интересные экспонаты, да и шкафов не было, только многочисленные книжные полки, сплошь заставленные толстыми томами, на которые и смотреть-то было страшно.

— Вот тут я и обитаю, — пояснил Зоммер, с некой тоской оглядывая убранство дома, будто видел его впервые. — Поменял, называется, шило на мыло. На улицу я редко выхожу, работаю много. Еду мне приносят. Что еще надо старику? Только дело, которым можно заниматься, дабы не впасть в маразм…

— Ну, Каспар Христофорович, не наговаривайте на себя лишнего. Главное в человеке — разум, а его у вас на троих хватит.

— А когда-то хватало на пятерых, — грустно улыбнулся профессор. — Ну да не будем обо мне. Пройдемте в подвал, там у меня все самое интересное.

Мы спустились по лестнице, Зоммер нажал на кнопку, и над нашими головами загорелось с десяток ярких лампочек, осветив каждый уголок помещения.

— Электрификация, — пояснил профессор, — полезная штука. У меня от генератора все запитано, никакие энерготанки не нужны. Так что от прихотей иномирян я не завишу. Думаю, будущее за электричеством. Даже если Константин найдет способ массового производства энерготанков, на всех их не хватит. А вот электричество — это сила…

Я промолчал, потому что не имел по этому поводу собственного мнения. Но вполне верил, что Зоммер компетентен в вопросе как никто другой. И если он говорит, что электричество — выход из сложившейся ситуации, то, значит, вскоре стоит ожидать массовой кампании по всей стране.

При свете ламп подвал предстал перед нами во всей красе. Я имел честь некогда наблюдать старое хранилище профессора. Новое, конечно, не могло сравниться с ним по масштабам, но и тут было на что посмотреть.

Грэг, впервые видевший остатки коллекции «Бюро артефактов», непроизвольно присвистнул.

Десятки деревянных ящиков были составлены один на другой, некоторые открыты, внутри их виднелись удивительные предметы, о назначении которых можно было только догадываться. В дальней части подвала на полках и рабочих поверхностях лежали десятки артефактов, над которыми профессор, очевидно, работал в настоящее время.

Огромный стол, заваленный грудой бумаг, стоял по центру помещения, прямо под самыми яркими лампами. Тут же с краю я приметил складную походную кровать и небольшой журнальный столик с парой тарелок и кружек. Скорее всего, в верхние комнаты Каспар Христофорович выходил редко, ночуя прямо на рабочем месте. Профессор не менял привычек, отдавая работе все свое время.

Грэг все ходил от ящика к ящику, завороженный и покоренный, но ни один из артефактов взять в руки не решался, разглядывая их на расстоянии. Перед знакомым мне чучелом двухголового попугая он надолго замер.

— Так, господа, начнем? Вот первая оружейная полка…

Наверное, только дамы и дети смогут нас понять. Мы словно попали в самый лучший магазин мира с неограниченным кредитом, в конфетную лавку, хозяин которой разрешил пробовать все, что приглянется.

Глаза разбегались от обилия вариантов. Некоторые предметы я уже видел прежде и очень ценил. Например, «дырокол» или его более крупного брата — пулемет. Другие же экспонаты я видел впервые, но даже одного взгляда хватало, чтобы почувствовать всю чудовищную смертоносную мощь, исходящую от них. Сила и власть — вот что приходило на ум в первую очередь.

— Откуда это все? — даже не прошептал — прохрипел пересохшим ртом Грэг. Его, человека, ныне весьма далекого от насилия, проняло, как новобранца, впервые попавшего в оружейную комнату.

— Эхо чужих войн, — туманно ответствовал профессор, не вдаваясь в подробности.

Сложно сказать, сколько времени мы провели в «конфетной» лавке профессора Зоммера. Грэг утомился первым, но я все не успокаивался, тщательно осматривая каждый предмет с оружейных полок и расспрашивая Каспара Христофоровича о его назначении.

Жаль, ничего похожего на полюбившийся мне доспех в этот раз в закромах профессора не нашлось, как не нашлось и аналогов химмельштоку, а подобное транспортное средство нам бы сейчас весьма пригодилось.

Зато я обнаружил еще один стандартный «дырокол» для скрытого ношения, который вручил Грэгу, объяснив, как работать с этим бесценным оружием. Жаль, что куб, благодаря которому профессор имел возможность таскать из иных миров артефакты, был уничтожен. Да, я сам приложил к этому руку, закрыв проход между мирами перед армией чужаков, но все же сколько нового и полезного мог бы еще добыть Зоммер, копаясь во вражеских закромах. Впрочем, что теперь говорить, все уже случилось, и изменить ничего нельзя…

Себе же я подобрал штурмовой «дырокол» с повышенной мощностью зарядов и нож с невероятной балансировкой — у профессора целая полка была отведена под холодное оружие. Видно, иномиряне не брезговали убивать друг друга и традиционными методами. Нож отлично лежал в руке и был настолько острым, что легко резал металл. Подумав пару минут, я с сожалением отложил штурмовой «дырокол» в сторону — слишком неудобен для скрытого ношения. Приходилось полагаться на проверенный временем мой личный «дырокол».

Еще Зоммер презентовал нам две пары очков, внешне сродни шоферским.

— Мое изобретение, — скромно склонил лысую голову профессор. — Обратите внимание на стекла — они особые. Как-то по случаю мне в поисках попался большой кусок этого стекла, и в один прекрасный момент я обнаружил, что сквозь него ночью видно все так же хорошо, как и днем. К сожалению, того осколка хватило лишь на несколько пар очков, так что берегите их — таких в нашем мире больше нет!..

Очки профессора — невероятная, ценнейшая вещь. Зоммер даже не понимал, какую помощь он нам оказал, какое преимущество перед другими вручил. Если тьма отныне не помеха, то действовать, конечно, мы будем ночью, и, думаю, с охраной проблем не возникнет — ведь для нас они будут как на ладони, в то же время мы для них окажемся скрытыми в ночи. Оставалось лишь обойти прожекторы стороной, и проблема решена.

К сожалению, большую часть предметов приходилось откладывать в сторону. Они просто не были приспособлены для человека, и об их назначении оставалось только гадать, но вот один из артефактов меня вновь порадовал.

— Обратите внимание на эту вещь. Я называю его полотно-невидимка, — гордо сообщил Каспар Христофорович, демонстрируя нам самый обычный на вид металлический браслет с незамысловатым узором. — Смотрите, как удобно устроено, на любой размер!

Он надел браслет на руку и другой рукой чуть сместил узор, браслет щелкнул и слегка приоткрылся с одной стороны, обнажив небольшой кусок тончайшей материи. Потом Зоммер свободной рукой потянул за края и в какие-то мгновения вытащил из браслета целую простыню. Каким образом она уместилась в столь малом объеме, я даже представить не мог. Прямо оренбургский пуховый платок, в самом деле.

Но профессор на этом фокусе не остановился, он быстрым движением накинул на себя появившуюся материю и неожиданно пропал из виду. Только пару секунд в воздухе плавала кисть его руки — та свободная часть, которую не прикрывала материя. Потом рука дружелюбно помахала нам и тоже исчезла.

— Главное — не торопиться, тогда свет преломляется особым образом и ткань полностью скрывает то, что находится под ней. А еще полотно — идеальный диэлектрик, совершенно не пропускает ток. Гениальное изобретение! — Голос Каспара Христофоровича раздавался то слева, то справа. Он явно ходил по комнате, но я, как ни пытался, не мог засечь его текущее местонахождение. — К сожалению, браслет у меня в единственном экземпляре.

Браслет перещеголял даже ночные очки. В таком одеянии любой обычный человек мог стать шпионом-диверсантом высшего класса, а уж я, обученный и подготовленный боец, мог бы теперь пробраться в любое охраняемое помещение без всяких сложностей. И ничего, что браслет был только один, этого вполне хватало для нашего будущего визита в клинику.

— Профессор, спасибо! Думаю, на этом мы закончим…

Каспар Христофорович появился, как привидение, в воздухе, снял с руки браслет, полотно моментально втянулось внутрь, браслет легко защелкнулся, приняв первоначальный вид.

— Смотрите, Кирилл, вот так вы его вновь активируете, а вот так деактивируете. Все очень просто.

— Спасибо вам еще раз! Вы оказали неоценимую помощь!

— Бросьте, друг мой. Я просто делаю свою работу. Это вы рискуете жизнями ради благородных, уверен в этом, целей. Я же простой ученый червь, копаюсь тут целыми днями, пытаясь найти бриллианты в куче навоза… Знали бы вы, сколько барахла я отсортировываю и выкидываю, прежде чем удается обнаружить нечто ценное. Но я ни в коей мере не жалуюсь. Эти ящики, — он обвел широким жестом подвал, — хранят в себе еще море загадок, и, если мне посчастливится раскрыть хотя бы некоторые из них, я буду считать себя счастливейшим человеком, не зря прожившим жизнь.

— Профессор, если бы не вы…

— Полноте, молодой человек, мы все выполняем свой долг. Кто как может и как умеет.

— Нам пора.

— Удачи вам, друзья! Да, вот еще что, Кирилл, не могли бы вы после еще раз заглянуть ко мне? Есть одно дело, которое я хотел бы с вами обсудить. Меня кое-что беспокоит в последнее время. Часы на площади ведут себя неправильно…

— Часы? — удивился я, вспоминая массивные часы на башне люттенкляйнской площади.

— Что-то происходит, но я никак не могу сообразить, в чем причина… но об этом в другой раз. Не смею задерживать!..

Мы покинули дом Каспара Христофоровича тем же путем, каким в него попали, не повстречав по дороге соглядатаев. Я еще несколько минут обдумывал его последние слова, но так как сам я в мерной работе часов не заметил ничего необычного, то быстро выкинул эти мысли из головы, решив позже навестить профессора и выяснить все подробности, его тревожащие.

Сейчас же пора было сконцентрироваться на задании. Нам предстоял второй визит в клинику «Зонненшайн». И это приключение обещало быть весьма опасным, даже несмотря на наше техническое преимущество.

Ждите, господа, кавалерия уже на подходе!

За второй частью снаряжения мы отправились сразу после визита к Зоммеру. На этот раз меня интересовали вещи не столь экстравагантные, как артефакты профессора, но тоже не продающиеся на каждом углу. Впрочем, я знал нужное место.

«Верхолаз-любитель» — небольшая лавка со скромной вывеской, расположившаяся в самом конце Еловой улицы, к счастью, была открыта.

Настоящий десант-риттер обязан быть хорошим альпинистом, поэтому у меня не было выбора, в армии пришлось постичь эту науку, но и после службы я совершал время от времени простые восхождения, дабы не терять форму. Поэтому в «Верхолазе» меня знали.

Савва Красавин — смельчак и герой, совершивший более пятисот десантов и в одиночку покоривший все самые значимые мировые вершины, скучал, покуривая папиросу.

— Кира, ты ли это? Какими ветрами занесло тебя в это забытое людьми место?

— Савва, рад тебя видеть. Познакомься, это мой товарищ Грэг. А почему забытое людьми? Клиентов мало?

— В наше время никто не хочет играть с собственной жизнью, — печально покачал головой Красавин. — Почти не осталось храбрых сердец, готовых рискнуть всем. Грусть-тоска… уже подумываю закрыть дело и отправиться в долгое путешествие. Что скажешь? Махнем в Индию?

— Не сейчас, Савва, к сожалению, у меня еще здесь дела. Собственно, в связи с ними мы к тебе и пришли…

— Дай угадаю, — перебил меня Красавин. — Ты собрался тряхнуть стариной?

— Можно сказать и так. Нам нужно совершить небольшой подъем, но, боюсь, без подручных средств не обойтись.

— Насколько небольшой?

— Четверочка.

— Хм, крутизна более сорока пяти процентов, ледово-снежные склоны, карнизы, потребуются искусственные точки опоры. В принципе, ничего сверхъестественного. Главный вопрос: справится ли твой товарищ?

— Справлюсь. — Вид у Грэга был решительный, сосредоточенный.

— Тогда нужна обувь, кошки, ледорубы, веревки. Все есть на складе, сейчас принесу…

Пока Савва отсутствовал, я повернулся к Грэгу и посмотрел на него долгим взглядом, оценивая.

— Тоже сомневаешься? — правильно понял он меня.

— Это горы. Там нужно быть уверенным на все сто. Иначе смерть.

— Я уже в порядке. Кира, я должен туда попасть, обязан! А другого способа нет. Я дойду. Клянусь!

— Я обещал Элен присмотреть за тобой, — покачал я головой, — а сам тащу к черту на кулички, тебе бы отлежаться неделю-другую, набраться сил. Давай я попробую пробраться на территорию в одиночку. У меня есть чудесное полотно от Зоммера, под которым один человек легко спрячется, вдвоем же мы под полотном через ворота не пройдем, собаки там — твари злобные, обязательно учуют. Я все выясню и вернусь за тобой, обещаю!

— Я тоже должен пойти туда. Нет, только вместе. Это вообще моя идея, я тебя позвал с собой. Если ты мне друг, ты меня тут не бросишь.

— Будь ты не так слаб после болезни, я бы согласился, но сейчас…

— Короче, если не возьмешь меня, пойду один, — нахмурился репортер.

— Надеюсь, это не просто охота за сенсацией?

Грэг тяжело задышал. Кажется, я задел его за живое. Его гневно раздувающиеся ноздри на орлином профиле, плотно сжатые губы, прищуренные глаза — все говорило о том, что он в ярости. Он ведь полезет туда один, а это еще хуже. Он прошел три кампании военным репортером и привык рисковать собой, вот только Грэг постоянно забывал, что уже давно не один на свете, у него есть семья, есть обязательства. Нет, раз уж я пообещал Элен присмотреть за ее неугомонным мужем, то сдержу слово.

— Кира, это не погоня за свежими новостями. Там люди, Кира, обычные люди, с которыми делают плохие вещи. Я сейчас не репортер, я такой же обычный человек, которому не все равно. Я могу им помочь, значит, я должен им помочь.

— Все, беру свои слова обратно.

Савва вернулся в зал, неся охапку вещей.

— Ну что, господа, прошу примерить!..

Лавку Красавина мы покинули полностью укомплектованные. Теперь проникновение в клинику уже не казалось мне слишком безумной идеей. Охрана больницы сосредоточит внимание на дороге и воротах. Прав был Грэг, охрана настолько полагается на своих собачек, что наверняка ослабляет общее внимание. Вряд ли кто-то будет следить за отвесной скалой, а даже если и будет — темнота надежно скроет нас от чужих взоров. А дальше нам помогут ночные гоглы Зоммера и полотно, делающее невидимым. По идее, все относительно просто для подготовленного человека. Вот только не оказалось бы в конце пути, что Грэгу все померещилось и никаких экспериментов в четвертом корпусе, да и во всей клинике не проводится. Это будет фиаско.

До вечера оставалось еще изрядно времени, и мы заехали пообедать в одну из окрестных рестораций, оставив ранцы со снаряжением и оружием в мехвагене.

Я плотно перекусил, Грэг же вознамерился ограничиться чашкой кофе и сигаретой, и только мои настоятельные убеждения заставили его взять тарелку томатного супа и порцию огненных шпикачек.

Я все думал, стоит ли говорить с репортером о похищенной реликвии фогелей. Видно было, что Грэг почти ничего не помнит о событиях того вечера, так что вновь поднимать эту тему — только вредить. И все же… я не оставлял надежды выяснить новые подробности. Очень уж тревожно было у меня на душе. Поэтому я до сих пор тянул и не возвращал находку в посольство. Мне подсознательно казалось, что я не до конца понимаю смысл происходящего, а значит, торопиться не следовало.

Реликвия все так же была при мне, лежала в кармане. Я проверил еще раз, не потерялась ли она, и внезапно нащупал там же рядом конверт. Совершенно выскочило из головы, это ведь то самое странное письмо, которое мне вручили в гостинице, письмо без обратного адреса и имени отправителя. Я позабыл о нем в суматохе.

Вынув конверт из кармана, я внимательно осмотрел его. Ничего необычного. Плотная дорогая бумага, из которой сделан конверт, продавалась во многих местах. Почерк у отправителя был каллиграфический, но тоже без специфических особенностей. Простая сургучная печать оказалась мне неизвестной.

Я сорвал печать и вытащил письмо. Записка была короткой и лаконичной:

Зимний лес — удовольствие не для каждого.

Нет, конечно, если ты прогуливаешься с юной барышней по протоптанным сотнями ног дорожкам ясным солнечным утром, а с собой у тебя корзинка с горячим чаем и легкой закуской — это одно дело, но когда ты бредешь по колено в снегу, а за спиной тяжелый ранец, и постепенно смеркается, а где-то неподалеку протяжно завыл волк, и вой этот подхватили еще несколько его соплеменников, то поневоле задумаешься, а какого дьявола ты, собственно, влез в это дело, так ли это было необходимо тебе лично.

Ответ прост — необходимо. Порядочность — такая штука, которую крайне легко потерять. Один раз не помог, когда тебя просили, не выручил друга, не спас девушку от бандитов, отвернулся, сделал вид, что тебя это не касается, всего один раз — и ты обесчещен. Ты стал трусом. А потеря чести — это потеря самоуважения. И потом, позже, ты сотни раз будешь вспоминать тот случай, когда испугался, и в тысячный раз думать, что лучше бы ты тогда умер, погиб героем, чем жить жизнью, в которой отсутствует уважение к себе самому. Мертвый лев, живые шакалы…

Все, что есть у благородного человека, — это его честь.

Этому нас учили с детства родители, книги, друзья, но современные тенденции в обществе с некоторых пор сменились. Все началось с обычной заокеанской моды, пришедшей к нам еще несколько лет назад, когда внезапно провозгласили весьма странный, на мой взгляд, лозунг: человек превыше всего!

Жизнь отдельного человека оценили столь щедро, что ниже оказалось все прочее: интересы страны, государства, честь и совесть, самопожертвование. Служение отечеству, прежде почитаемое за высшую цель жизни, за сам ее смысл, внезапно стало смешным, наивным. И, как следствие, когда одни идеалы уходят, на смену им тут же приходят другие. Деньги и собственное благополучие — вот что получили граждане империи как основу идеологии. Прошлый кайзер-император слишком увлекся заокеанской модой, это его и сгубило. Я очень надеялся, что Константин не повторит его ошибок. У империи должно быть иное будущее, у людей должны найтись иные цели. Иначе грош цена такой империи и таким людям.

К тому моменту, как мы вышли из леса, почти стемнело. Слева светлой коркой льда поблескивала замерзшая река, справа над ней высилась скала, на самой вершине которой в крепостных башнях поблескивали огоньки. Дозорные не спали.

— Пришли, значится, барины. Расплатиться бы не помешало, — тонко намекнул старик, и я вытащил из бумажника несколько купюр.

— Ты пригляди за нашими вещами. Чтобы все было в целости и сохранности. Особенно мехваген. Вернемся — с тебя спросим! — пригрозил я на всякий случай.

Бауэр часто закивал, показывая, что все сделаю, не волнуйтесь, но отчего-то мне казалось, что в голове у него превалирует иная мысль. Вы сначала, мол, вернитесь!..

И, не оглядываясь, он ушел в лес, быстро потерявшись между вековых стволов деревьев. Я был уверен, что хитрый старик спрячется где-то неподалеку и будет наблюдать за нами сколько сможет, но в том, что он сдаст нас с потрохами охране клиники, я сомневался.

Мы экипировались нужным образом. Грэг решительно шагнул первым к скале, но я придержал его за рукав.

— Давай сразу договоримся, никакого геройства сейчас не требуется! Только осторожность и еще раз осторожность. Заранее просчитывай каждый свой шаг, каждое движение. Иначе придется мне соскребать с камней то, что от тебя останется. Как я потом Элен в глаза посмотрю?

Я пытался шутить, но в то же время говорил крайне серьезные вещи. Горы не любят торопыг, не прощают невнимательности и расхлябанности. Эта скала, взобраться на которую нам предстояло, далеко не самая опасная или сложная, но и тут цена ошибки — мгновенная гибель.

— В общем, делай, как я. Не забывай про страховку. И, главное, не спеши и не шуми…

Первые метры дались нам легко, Грэг не отставал, мы постепенно продвигались все выше и выше, страхуя друг друга. Я давно не совершал восхождения и немного подзабыл, какое это непередаваемое ощущение. Ты остаешься наедине с природой, со скалой — ее порождением, и только от крепости твоих мышц, от твоего умения и спокойствия зависит, останешься ли ты жив или горы заберут тебя навсегда, как многих других.

Чем выше мы поднимались, тем круче становился уклон. Приходилось действовать крайне осмотрительно, часто отдыхать, но все же за полтора-два часа мы преодолели половину пути.

Между тем мороз крепчал, и я молился всем богам, чтобы опять не разыгралась метель. Ветер просто сдул бы нас со склона, и никакая страховка не помогла бы. Я видел, как Грэгу тяжело, но он не жаловался, лишь упорно карабкался все выше и выше.

Вторая половина подъема вымотала меня полностью. К счастью, обошлось без происшествий. Никто не играл в героев. Может, поэтому мы все же добрались до цели.

Помогая друг другу, мы поднялись на самую вершину, оказавшись прямиком у задней части крепостной стены, окружавшей больничный комплекс. Строители, к счастью для нас, оставили небольшой карниз у подножия, достаточно широкий, чтобы на нем можно было прилечь и немного отдохнуть. Как видно, на такой способ проникновения никто из строителей замка всерьез не рассчитывал, поэтому и стена здесь была не столь высока, как у главных ворот. Да и патруль по этой части территории ходил гораздо реже, чем в других местах. Право слово, мало кто в здравом рассудке полезет вверх или вниз, рискуя разбиться. Только нас, растерявших остатки разума на полях давних сражений, угораздило ввязаться в эту авантюру. Полагаю, что охранники ограничивались общим обзором из башен, ближайшая из которых находилась в тридцати метрах от нас.

— Ну что, ты доволен? — прошептал я, стараясь привести дыхание в порядок.

— Мы еще не на месте, — разумно возразил репортер. Он был весь мокрый от пота, лицо сильно обветрилось, волосы застыли ледяными сосульками, но решительности Грэг не потерял. Лишь бы не заболел, бедолага, организм у него ослаблен, а ситуация, в которую мы влипли, требует крайнего напряжения. — Надо подняться на стену и осмотреться!..

— Надо не подняться на стену, а перебраться через нее, — сварливо дополнил я. — Но прежде чем мы это сделаем, нужно достать оружие и гоглы.

Идея репортеру понравилась. Уже окончательно стемнело, и если бы не снег, то мы не увидели бы ничего за пару шагов от себя. К счастью, очки профессора Зоммера переплюнули всяческие ожидания. Едва я их надел и закрепил за ушами, как темнота обратилась в зеленоватый свет, все предметы вновь обрели четкие очертания, и я стал видеть пусть не как днем, но вполне отчетливо. Преобладали зелено-серые тона, снег окрасился в изумрудный оттенок, а дозорные башни заиграли яркими огнями в верхних окнах, от которых слепило глаза.

— Грэг, поосторожнее с гоглами. И на яркий свет в них лучше не смотреть…

Поверх стены вилась проволока под напряжением, перерезать которую я не мог — это заставило бы сигнализацию сработать, но резать ее нам и не требовалось, достаточно было лишь перебраться на ту сторону. К счастью, у нас с собой был браслет Зоммера, а в нем — полотно, обладавшее помимо прочего еще и диэлектрическими свойствами — я хорошо помнил объяснения профессора. Все, что нам оставалось, — это накинуть полотно поверх забора, после чего осторожно перебраться на другую сторону.

Через стену мы перелезли в самой отдаленной от дозорной башни точке, надеясь остаться незамеченными.

Тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо, чтобы не сглазить, но пока все шло по плану. Тревогу никто не поднимал, мы успешно укрылись за одним из подсобных строений, пытаясь сориентироваться и понять, в какой части комплекса мы в данный момент оказались и далеко ли до пресловутого четвертого корпуса.

Грэг расположения корпусов не знал, да и в самом четвертом, о котором столь много говорил, не бывал. Я тоже. Поэтому нам не оставалось ничего иного, как расспросить кого-то из местных. Попросту нам нужен был язык! Но охранники для этой цели не подходили, они всегда передвигались группами и отсутствие одного из них моментально обнаружилось бы. Персонал же клиники к этому часу уже отправился по домам. Разве что ночная смена дежурила в главном корпусе да ночные санитары время от времени проверяли палаты.

— Придется наведаться в главный корпус, — решил я. — Нам нужен план территории.

— Тут по ночам собак спускают, — осмотрелся по сторонам Грэг, — как бы не учуяли, разорвут!

— Знаю, там такие зверюги, что не отобьемся. Они крайне опасны, держи «дырокол» наготове. Если пес бросится — стреляй сразу, не думая.

Короткими перебежками от пристройки к пристройке мы постепенно продвигались к цели. Пару раз нам навстречу попался патруль, но гоглы ночного зрения заблаговременно предупреждали об опасности, и мы надежно укрывались, пропуская охранников. Те, впрочем, не особо-то оглядывались по сторонам, стремясь поскорее вернуться в теплое помещение.

Собак, к счастью, с ними не было. Видно, местных волкодавов еще не выпустили, либо же те тоже где-то грелись, предпочитая переждать холодные ночи в тепле.

Не так уж и идеально поставил дело начальник охраны Благостаев. Интересно, сам он время от времени проверял охрану или же был уверен в том, что подчиненные несут службу как полагается? Я бы на его месте устраивал частые внезапные проверки, уж больно тут все распустились. Видно, никто из посторонних клинику не тревожит и ночные дежурства — лишь опостылевшая обязанность, к которой все давно относились спустя рукава.

Перед главным корпусом было слишком много свободного пространства, и наверняка за входом тоже кто-то наблюдал.

— Пора опробовать главный артефакт профессора! — предложил я. — Спрячемся под полотном, его длины должно хватить на нас обоих, и медленно перемещаемся к корпусу. Идти только по тропинке, следов не оставлять. Если попадется патруль, сходим чуть в сторону и пропускаем. И, Грэг, никто не должен пострадать! Ты слышишь? Охранники могут быть вообще ни при чем… да и для начала нужно убедиться, что тут совершаются преступления. Мы не полиция, и мы не будем устраивать самосуд…

Браслет не подвел. Полотно развернулось, укрыв нас обоих невидимым, как я надеялся, покрывалом. К слову сказать, оно оказалось односторонней прозрачности. Находясь внутри, мы прекрасно видели все, что происходит снаружи. В то же время нас никто видеть не мог.

Шикарная штуковина! Полагаю, любая разведка отдала бы годичный бюджет, предложи я браслет на продажу. В коконе невидимости можно проникнуть куда угодно, в самые охраняемые хранилища. И не только в хранилища, можно убить кого-то, хоть самого кайзер-императора, и легко скрыться с места преступления. Это ли не мечта любого криминального гения — идеальное устройство для идеального убийства!..

Лучи прожекторов на башнях время от времени перечеркивали территорию, и один раз даже прошлись прямиком по нам, но полотно не подвело, нас не обнаружили и тревогу не подняли.

Так, короткими перебежками, заранее высматривая место для следующего рывка, мы добрались до главного корпуса, в котором я уже имел удовольствие побывать. Мне казалось, что именно там, в нижнем холле, я видел на стене общий план клиники.

Большинство окон главного корпуса, как и всех прочих корпусов вокруг, были темны и казались совершенно безжизненными, хотя я знал, что во многих палатах спят пациенты кранкенхауса и где-то там бодрствует дежурный персонал и охрана. Даже с полотном нужно было быть осторожным, дабы не поднять шум, при котором скрытое посещение нужного нам корпуса окажется попросту невозможным.

Наверное, в корпусе были и другие входы, но я предпочел пройти через главные двери.

Мы пропустили патруль из трех человек, вооруженных винтовками и револьверами, и я еще раз подумал, как же нам повезло, что с ними нет собак. Вряд ли полотно Зоммера могло глушить и запахи. Скорее всего, я предположил верно, и псы содержались вблизи от ворот — там, где проникновение противника на территорию было наиболее вероятным. Сквозь ворота я бы не прошел даже под полотном, а значит, восхождение было проделано не зря — это был единственный ход внутрь.

Дверь в главную резиденцию была лишь прикрыта, но не заперта и даже не скрипнула, когда я толкнул створки. На посту за столом дремал дежурный санитар. Если бы он не спал, то явно заметил бы, как двери открылись и вновь закрылись, а так мне даже не пришлось бить его — пусть себе спит спокойно.

Я не ошибся. С левой стороны от входа изрядную часть стены занимала схема больничного комплекса с пояснительными пометками ниже. Главный корпус, он же бывшая резиденция Леопольда, находился прямо по центру плана, от него широким полукругом расходились пристройки-корпуса, каждый помеченный своим номером или же буквой, как, например, конюшни и гаражи. Дозорные башни также были пронумерованы, но латинскими цифрами.

И все бы хорошо, только корпуса номер четыре я на плане не нашел.

Первый, второй, третий — те были, пятый присутствовал, и так вплоть до последнего восьмого, а расположение четвертого корпуса создатель схемы указывать не стал, попросту проигнорировав оный.

— Интересный у них счет, — шепотом прокомментировал я, — местные исключили цифру «четыре». Все же придется разбудить спящего царевича на входе да расспросить его о пропавшем корпусе…

— Не нужно, — сказал Грэг, внимательно разглядывавший план на стене, — кажется, я знаю, где искать! — Репортер ткнул пальцем в точку в самом углу, находящуюся сразу за парком. — Смотри, Кира, место отмечено как «старые хозяйственные постройки», но вот тут ниже есть другие постройки, обозначены как «новые», гораздо более удобные — они ближе к основным корпусам. Я не думаю, что в дальнюю часть удобно бегать за углем или инвентарем.

— И ты считаешь, что пропавший корпус именно там?

— Ему больше негде быть, или там, или его не существует вовсе. И тогда я — сумасшедший, и меня нужно сдать обратно на лечение.

— Ну это мы всегда успеем, не торопи события, — усмехнулся я, попытавшись немного разрядить напряжение. — А версия отличная, у меня это место на схеме тоже вызывает определенные сомнения… Пойдем поглядим?

Мне очень хотелось для начала заглянуть в кабинет профессора доктора-доктора Моргана и покопаться в документах. Я был уверен, там нашлось бы множество ответов. Счета, выписки, платежные поручения — вот это покажет, на что реально расходуются средства клиники, и секретный четвертый корпус легче найти именно там, ведь какие бы эксперименты в нем ни ставились, они должны оплачиваться из кармана либо самого кранкенхауса, либо из карманов меценатов — заказчиков опытов. В любом случае финансовый след должен присутствовать, без него никуда, это аксиома расследования почти любого преступления.

Но Грэга было не остановить. Он встал на след и рвался к цели, весь подрагивая от волнения, напоминая охотничью собаку, унюхавшую добычу. Если бы я предложил ему прогуляться на архивный этаж да покопаться часок-другой в документах, он бы меня попросту не понял.

Поэтому мы выбрались из главного корпуса и направились к парковой зоне, за которой находились те самые «старые хозяйственные постройки», вызвавшие у нас интерес.

Нам встретились по пути две патрульные группы, пунктуально делавшие обход, но мы сумели остаться незамеченными. Полотно профессора в очередной раз сослужило отличную службу, укрыв нас от чужих взоров.

Парковые дорожки за день отлично вычистили от снега и льда. Нам повезло, что этим вечером не было метели, новый слой снега не появился, и наши следы не были столь отчетливо видны.

Идти по парку под полотном было жутко неудобно, поэтому я свернул его, спрятав обратно в браслет, — все равно прожектора сюда не доставали, и мы, чуть пригнувшись, побежали вперед.

Удовольствие, скажу я, ниже среднего — бежать по ночному парку, надеясь, что очередной патруль тебя не заметит, в поисках законспирированного здания, в котором, по словам человека, признанного врачебной комиссией сумасшедшим, проводится некий сверхважный эксперимент. Если бы только это был не Грэг, а кто угодно другой, я бы, несомненно, послал его в дальнее северное поселение, на кудыкину гору, пешим ходом, проверить, до сих пор ли Макар гоняет там телят и прочую фауну. Как раз к лету обернулся бы. Но Грэгу я отказать не мог, слишком давняя дружба нас связывала.

Репортер бежал первым, чуть вырвавшись вперед, может, поэтому я успел среагировать, когда стремительная тень метнулась откуда-то из кустов наперерез нам и прыгнула прямо на Грэга. Он даже не заметил опасность и поэтому должен был умереть в следующее мгновение.

Это была собака — овчарка, огромная и страшная, черного окраса — если бы не гоглы, я бы никогда не разглядел ее в темноте.

Моя реакция, к счастью, не подвела. Выстрел из «дырокола» отбросил пса на несколько шагов назад. Он жалобно заскулил, и я выстрелил второй раз, надеясь добить животное, пока громкие звуки не привлекли постороннего внимания.

Вроде бы я попал, пес затих, но проверить это лично времени не осталось. Вслед за первым псом, появился второй, третий. Так вот где скрывалась стая — собаки сторожили парк.

Они выходили из-за деревьев, но нападать не спешили. Я насчитал девять псов. Умные, смертельно опасные, натасканные на человека. Если хоть на мгновение отвлечешься и пропустишь рывок — разорвут в клочья. Тут главное — стрелять первым, но ни в коем случае нельзя торопиться. Собаки привыкли работать в стае.

Грэг слегка растерянно смотрел на псов, даже не удосужившись достать оружие. Страха в нем я не чувствовал, только досаду на очередную задержку. Опасность, грозящую нам, он, кажется, осознавал не до конца.

— Достань «дырокол», — негромко приказал я, — только очень медленно и плавно. Не делай резких движений. Так, отлично! Теперь выстави на среднюю мощность. Молодец! Внимательно следи за всем вокруг и, если они нападут, стреляй.

Мы стояли спина к спине, а вокруг нас стая водила хоровод. Псы перемещались по кругу, выжидая удобный момент. Я понимал, что в покое нас уже не оставят. Собаки нападут в любом случае, их так учили, они не умеют отступать.

Скорость хоровода все усиливалась, я понял, что сейчас они атакуют, и чуть толкнул Грэга плечом, предупреждая.

В ту же секунду псы напали. Одного я сбил прямо в прыжке точным выстрелом, он кубарем покатился по снегу, мешая, к счастью для нас, другим собакам. Еще одного подстрелил Грэг, я услышал громкий скулеж за спиной.

Третья овчарка едва до меня не добралась, я ударил ее кулаком в голову, но добить времени не хватило, пришлось отбиваться от остальных псов.

Слишком их было много, и слишком они были хорошо натасканы. Грэга сбили с ног, но крепкая ткань пальто пока спасала репортера. Он отстреливался лежа и ранил уже трех псов, но, даже раненные, они не сдавались, ползли вперед, целясь вцепиться в горло.

Одна из овчарок ухватила меня за руку зубами, прокусив предплечье и заставив разжать пальцы — «дырокол» отлетел в сторону. Ее челюсти сжимались с такой мощью, что чуть не сломала мне руку.

Нож сам собой скользнул мне в левую ладонь, и я не задумываясь ударил псину в бок, и еще раз, и еще, и тут же повернулся, ловя на клинок нового соперника.

Я люблю животных, бог свидетель, особенно собак, но сейчас бил безо всякого сожаления и жалости, бил, чтобы выжить.

Мне сильно повезло, несколько мгновений на меня никто не нападал, и я, сумев сориентироваться в обстановке, подхватил свой «дырокол». Собак оставалось всего три, остальные были мертвы или ранены, но они не отступали. Две плотно насели на Грэга, не давая ему подняться, но и репортер каким-то чудом еще умудрялся держать их на расстоянии от своего горла.

Я пристрелил еще одну псину, после чего смог помочь товарищу. Выстрел, еще один, а потом контрольные, добить всех, не пропустить ни одной.

Пусть я любил собак, но этих ночных убийц не пощадил. Неизвестно, сколько жизней на их счету, но то, что они уже знали вкус человеческой крови, несомненно.

Наконец настала минута, когда вокруг не осталось ни одной живой собаки, и только мы с Грэгом, уставшие, залитые с ног до головы кровью, и своей и чужой, оглядывали поле боя. Вокруг валялись трупы овчарок с вывороченными наружу кишками, тут же рядом оторванные конечности и даже головы — «дыроколы» поработали на славу. В обычное время меня стошнило бы от омерзения, но я настолько устал, что даже не поморщился.

— А я еще хотел детям собачку купить, — Грэг задумчиво осматривал поле боя, — теперь, пожалуй, повременю…

Внезапно он пошатнулся, и я едва успел подхватить его под руки, иначе он упал бы рядом с трупами псов.

— Что-то голова закружилась, сейчас пройдет…

— Да ты ранен, приятель. Они все же достали тебя.

Я только сейчас заметил, что пальто оказалось прокушено сразу в нескольких местах, и, что самое плохое, одна из овчарок сумела вцепиться в лодыжку Грэгу, вырвав из его ноги изрядный кусок мяса. Как он еще стоял на ногах с такой кровопотерей, я не понимал.

Мы, что называется, влипли. С подобными ранами репортеру необходима была экстренная врачебная помощь. Во-первых, он потерял много крови и продолжал ее терять, а во-вторых, собаки могли занести в раны инфекцию. Требовались обеззараживающие средства, бинты, срочная операция, а все, что мог сделать я, — перетянуть ногу ремнем, пытаясь остановить кровь.

— Отвоевался. — Грэг с моей помощью сел на снег и вытянул ногу. — Но если бы не ты, друг, они бы порвали меня всего, а так ограничились парой кусочков — не жалко, в самом деле.

Он еще пытался шутить, но с каждой минутой бледнел все сильнее, хотя кровь я все же сумел остановить. Но кровоточили еще и раны на спине, пусть не так сильно, однако ослабленному репортеру и этого хватило с лихвой.

Грэг закрыл глаза и потерял сознание. Хорошо, что он и так сидел в сугробе, хоть не ударился при падении, только голова откинулась назад.

Я лихорадочно размышлял, что делать дальше. Понятно было, что в таком виде мы своей цели не достигнем, но и выбраться с территории сейчас не сможем. Оставалось одно — добраться до этого проклятого четвертого корпуса и попробовать поискать там лекарства для Грэга. А уж дотащить его до места я как-нибудь сумею…

Приняв решение, я начал действовать. Репортер до сих пор пребывал в стране грез, и приводить его в чувство я не стал, с трудом поднял тело из снега и закинул себе на плечо.

Ничего, и не с такими задачами справлялся. Да и меня, бывало, вытаскивали боевые товарищи с поля боя на своих руках. Настало время платить долги.

Я накинул на нас сверху полотно невидимости. Впрочем, пусть оно и скрывало наши фигуры, но кровавый след, тянущийся за нами, скрыть не могло. К счастью, в парке патрулей не было. Очевидно, охранники полагалась на стаю, а может, и сами побаивались грозных псов, стараясь держаться от них подальше.

Грэг не ошибся. Мы вышли прямо к обозначенным «старым постройкам», оказавшимися в реальности несколькими смежными кирпичными зданиями, одноэтажными, без окон и с одной лишь дверью в торце ближайшего к нам строения.

— Вот он, твой четвертый корпус.

Я ссадил Грэга на землю прямо у двери, он все так же оставался без сознания. Пара крепких пощечин делу не помогла, голова репортера только безвольно болталась из стороны в сторону. Позже он, наверное, очень удивится, обнаружив на своем лице пару свежих синяков, хотя они затеряются на общем фоне. Собаки поработали над Грэгом на славу…

К корпусу вело несколько хорошо расчищенных дорожек. Та, которой пришли мы, была самая запущенная, видимо, ею пользовались реже всего. Чуть сбоку от корпуса стояли смешные мехвагены — таких я прежде не встречал: маленькие, маломощные, с поднимающимся верхом, рассчитанные на двух человек. В таких удобно ездить на короткие расстояния. Видимо, для этой цели они здесь и использовались. Следы на снегу были свежие, кто-то не так давно прибыл в корпус, но сейчас никого из пассажиров на улице не было.

Что ж, посмотрим, кто есть внутри.

Я дернул за ручку двери. Заперто, как и следовало ожидать. Но для подобных преград у меня имелась универсальная отмычка — «дырокол». Я выставил деление на максимум. Как и в ресторане-кабаре «Чужак», оружие сработало надежно, в очередной раз выручая меня в сложной ситуации. Познакомиться бы с создателем этого устройства, я бы с удовольствием пожал ему руку… ну или лапу, или даже клешню, кто там этих иномирян разберет, что у них за конечности…

Вместо замка образовалась дыра, и двери открылись без дальнейших усилий. Затаскивая внутрь тело Грэга, я удивился, насколько толстой оказалась дверь — не меньше тридцати сантиметров металла, такая выдержала бы выстрел из пушки. Но вот с «дыроколом» не совладала.

Да, такую дверь просто так не ставят. За ней наверняка прячется что-то интересное!

Мы оказались в начале длинного коридора без дверей. Над головой горели редкие лампочки — местные хозяева тоже были поклонниками электрификации и запитали освещение от динамо-машины, хотя мне и было удивительно, что ее мощности хватило на весь корпус. Нас окружали лишь голые, выкрашенные простой белой краской стены.

Света в коридоре было достаточно, я снял гоглы и убрал их в карман. Очки Грэга я сунул туда еще раньше, перед тем как взвалить его на плечи в парке, — потерять столь ценный прибор было бы непростительной ошибкой.

— Ну что, Грэгуар, посмотрим, что они тут прячут?..

Нести репортера на плечах я в коридоре не мог — потолки были слишком низкие, поэтому я подхватил его под мышки и потащил вперед, туда, где коридор резко менял направление. Я надеялся, что никто не выйдет навстречу раньше времени и не обнаружит нашу израненную диверсионную группу.

Обошлось. Метров через тридцать коридор поворачивал, я дотащил Грэга, прислонил к стене, а сам осторожно выглянул из-за угла, готовый к любым неожиданностям.

Но там был лишь новый коридор, копия предыдущего, разве что длиннее раза в два. Он уходил вниз под небольшим уклоном.

— Нет уж, господин Рат, дальше я вас не потяну. Придется немного потерпеть. Посидите-ка здесь у стеночки, а я прогуляюсь да осмотрюсь…

Грэг мне, конечно, не ответил. Но он был еще жив. Я слышал его дыхание, тяжелое и прерывистое, видел, как подрагивают глаза под закрытыми веками, словно он видит сон, в котором принимает активное участие, только проснуться никак не может.

Элен мне голову оторвет за то, что не отговорил его от этой опасной авантюры. А теперь второй раз за последние дни он при смерти, и я не был уверен, что в этот раз все обойдется.

Хотя на крайний случай у меня были при себе таблетки доктора Блюмберга. Но я боялся, что таблетки могут попросту убить Грэга — слишком уж мощные и нетрадиционные препараты использовал доктор.

Второй коридор кончился дверью — копией входной, такой же толстой и внушительной, но «дырокол» справился и с ней за минуту. Ничего, мы тут наведем порядок. Много дверей — много секретов, а я секреты не любил. Я их терпеть не мог.

За дверью оказалась широкая каменная лестница, ведущая вниз. А куда вниз-то? Под нами скала. Но лестница никуда не делась, несмотря на мои вопросы. И я никуда не делся — пошел по ней, ступень за ступенью, считая их про себя.

На тридцатой ступени я сбился со счета. Примерно на пятидесятой поразился масштабу подземного сооружения, устроенного неизвестными строителями. Продолбить такой ход в скале далеко не просто. В Руссо-Пруссии никогда не жили легендарные гномы — хозяева подземных царств, разве что в детских сказках, а при Леопольде искусством использования пороха для создания проходов в скалах никто не обладал. Каким образом строители умудрились продолбить скалу изнутри, знали только они сами.

Ступени кончились прямо перед третьей, последней, как я надеялся, дверью. Вот она, к счастью, была не заперта, только лишь прикрыта.

Я толкнул ее, дверь с трудом поддалась, позволяя мне выйти на небольшой помост, с которого вели вниз две короткие боковые лесенки, а передо мной как на ладони предстала пещера, а по совместительству главный зал секретного корпуса клиники «Зонненшайн».

Меня не было видно за каменной балюстрадой, я же мог беспрепятственно разглядывать всю пещеру. А посмотреть здесь было на что.

Пещера поначалу показалась мне бесконечной. Огромное помещение, разделенное на секции перегородками, простиралось во все стороны, как цветочное поле. Своды пещеры сходились где-то высоко над головой, образуя своего рода каменную полусферу, но с притоком свежего воздуха здесь был полный порядок — значит, имелись и вентиляционные отверстия.

Некоторые секции казались пустыми, другие были заставлены медицинским оборудованием или какими-то ящиками и мешками, но были и те, что сразу привлекли мой взгляд.

Пещера была отлично освещена десятками всевозможных ламп и лампочек, я заметил на стенах даже несколько прожекторов, нацеленных на определенные сектора зала.

Примерно треть всех секций занимали просторные клетки. Самые настоящие крепкие металлические клетки, в таких держат опасных зверей в цирке. Вот только в этих клетках были не звери.

В клетках находились люди. Сотни людей.

В некоторых клетках — по одному человеку, в других — по двое-трое. Мужчины, женщины. Старые, молодые. Но малых детей не было. Самым младшим на вид лет шестнадцать — восемнадцать. Кто-то был одет, кто-то обнажен. Одни лежали недвижимо, опутанные проводами со всех сторон, другие казались совершенно свободными и ходили по клеткам туда-сюда, как звери. Кто-то негромко выл, кто-то плакал, кто-то кричал, другие лежали молча. В некоторых секциях в клетках стояли кровати, в других обитатели довольствовались голым каменным полом, в третьих — клочком сена или тонким матрасом.

Да что здесь происходит, доннерветтер?!

Помимо пленников были здесь и люди, свободно перемещавшиеся между клетками. Часть наверняка охрана, остальные — обслуживающий персонал, медицинские работники, начальство…

Кстати о начальстве. Я так увлекся осмотром пещеры, что едва не пропустил небольшую группу в белых халатах, совершавшую, по-видимому, общий обход. Двоих из них я узнал сразу: профессор доктор-доктор Морган, будь он неладен, и Благостаев, начальник охраны. Остальные были мне незнакомы, хотя одна дама прикрывала лицо маской, так что опознать ее я не смог бы при всем желании. Группу сопровождали несколько охранников.

Что я мог сделать здесь один? Ничего. Только сам окажусь пленником клиники. Надо бежать, выбираться в Фридрихсград, а там, что называется, бить во все колокола. Сообщить в Девятое делопроизводство, кардиналу Дунстану, благо приглашение к нему на аудиенцию лежало в моем кармане, рассказать все кайзер-императору, может, через Беллу или даже напрямую, дабы он проникся серьезностью происходящего, дать информацию в полицию, поднять шумиху в прессе через Грэга.

Я должен бежать, я обязан! Немедленно!

Но чертово упрямство не позволяло мне уйти отсюда так просто, даже не попытавшись понять, что конкретно здесь происходит. Да и Грэг ждет срочной помощи. Мне как минимум нужны бинты и обеззараживающие средства.

Полотно невидимости послушно потянулось из браслета, как только я сдвинул узор нужным образом, и вскоре я облачился в него, как в тогу, или, скорее, как в длинный плащ, укрывшись с головой.

Меня никто не мог видеть, я же спокойно, без суматохи, спустился вниз и пошел в направлении группы, возглавляемой профессором доктором-доктором.

Я шел мимо клеток, но старался не смотреть на людей, содержащихся там. Сейчас, в данную минуту, я ничем не мог им помочь. А наблюдать за чужими страданиями было не в моей натуре. Но я разберусь, обязательно разберусь во всем, и тогда держитесь все, кто устроил из пещеры человеческий загон.

К группе профессора я вышел минут через десять — немного заплутал внизу между клетками. Все остановились у одной из клеток и разглядывали человека, находящегося там. Человек был одет в костюм и лежал на кровати, спиной к гостям. Казалось, он дремал.

— Считаю, что мы готовы начать эксперимент, — сказал один из белохалатных — высокий худой мужчина с неприятным брезгливым лицом. — Я проверил все расчеты еще раз, сегодня самый подходящий момент. Завтра будет поздно. Вы должны решиться, профессор!

— Хорошо, доктор Вольке, я вас услышал. — Голос Моргана звучал глухо. — Мы попробуем. Что говорят показатели? Мы поймали их волну?

— Держим, но с трудом. Сигнал плавает, в любой момент можем упустить, и тогда удар придется в пустоту. Это будет крах всему…

— Ну-ну, полноте, доктор Вольке, не каркайте, еще ничего не потеряно. И лично я весьма надеюсь на наш успех.

— Я тоже верю в вас, господа. Вы справитесь! — негромко заговорила дама под маской.

Голос был низким, чарующим и показался мне знакомым, но я никак не мог понять, где я его слышал. Все эта маска, она закрывала лицо полностью, скрадывая звук, чуть меняя тембр и окрас голоса. Белла? Нет, не она. Кто же под маской?

— Если мы не справимся, то Фридрихсград перестанет существовать…

— Он это понимает. И готов пожертвовать собой, если придется.

— Слишком большая ответственность. — Профессор Морган неуверенно покачал головой. — Клинических опытов было сделано недостаточно. Мы выявили только тенденцию, но никак не все нюансы процесса. Мы не задействуем все мощности напрямую, только часть их, и этим убьем пациентов. Слишком многое может пойти не так, и я не ручаюсь…

— Времени нет, — оборвала его дама под маской. — Придется рискнуть. Он все понимает и снимает с вас ответственность.

— Подтверждаю. — Человек в клетке внезапно поднялся с кровати и подошел к самой решетке. — Я готов принять все риски. Выбора у нас нет. Действуйте, профессор!

Как только он заговорил, я узнал этого человека. А узнав, совершенно опешил, замер на месте, чуть покачиваясь вперед-назад, словно игрушка-болванчик.

В клетке стоял, скрестив руки на груди и оглядывая группу белохалатных надменным взором, мой давний знакомый, человек, коего однажды мне приказали убить, человек, в чьей голове сосуществовали сразу два разума, один из которых не являлся человеческим, человек, который выжил вопреки всему, — великокняжеский сын, а ныне кайзер-император Руссо-Пруссии Константин собственной персоной.

В это же мгновение сильнейший удар сбил меня с ног и бросил вперед, прямо на клетку с императором. Один из охранников, зашедший с тыла, разглядел меня под чуть-чуть сползшим покровом и ударил прикладом в спину. Полотно втянулось в браслет, лишая меня остатков невидимости.

Тут же остальные охранники навели на меня оружие, готовые стрелять, а белохалатные укрылись за их спинами.

— Не стрелять! Опустить ружья!

Когда император говорил таким тоном, сложно было не повиноваться ему. Охранники тут же выполнили приказ, но глаз с меня не спускали. Я чувствовал, что при малейшем признаке опасности с моей стороны их ружья выстрелят одновременно.

Демонстративно держа руки на виду, я тяжело поднялся на ноги, оказавшись прямо напротив клетки.

— Ваше императорское величество!..

— Кирилл Бенедиктович, рад видеть! Жаль, обстановка здесь не самая удачная.

— Да уж, — согласно кивнул я, — не зал приемов.

Костас через силу усмехнулся. Бывший столичный императорский зал для торжественных приемов долгие годы служил притчей во языцех. Невероятно шикарный, он поражал воображение масштабами и роскошью и в то же время служил вечной темой для спора — стоит ли вкладывать столь непомерные средства лишь для того, чтобы пускать пыль в глаза послам и прочим приглашенным аристократам.

Впрочем, когда столицу перенесли в Фридрихсград, то Константин Платонович не поспешил воссоздать былую роскошь на новом месте. Напротив, вел он себя сдержанно и финансы на ветер не пускал, предпочитая инвестировать в разного рода прожекты, полезные стране. Сам по себе перенос столицы — весьма дорогостоящая процедура, новый зал для приемов — сущая безделица по сравнению с переносом всех министерств, казначейств, судов и прочего. А еще человеческий фактор — перевозить руководителей, управленческий аппарат, для всех нужно жилье, новые здания, снабженческие службы и тому подобное. И надо понимать, что сто процентов действующих сотрудников будут против и постараются всячески сопротивляться переезду с обжитых мест, а значит, начнут искусственно тянуть время и всячески саботировать программу. Но Константин каким-то образом решил все эти вопросы в кратчайшие сроки. Я, честно сказать, был удивлен.

— Не ждал сегодня нашей встречи, иначе приказал бы проводить вас прямиком ко мне. И вам не пришлось бы пробираться сюда… кстати, как вы сюда пробрались?

— Сложным способом, — признался я и тут же вспомнил о Грэге. — Там в коридоре лежит мой товарищ… он ранен… псы в парке покусали.

— А что с псами?

— Мертвы. Не мог бы кто-то позаботиться о моем друге?

Император чуть присвистнул.

— Видел я тех псов — волкодавы, втроем медведя валят… Конечно, профессор, распорядитесь! И чтобы завтра он был на ногах!

Морган тут же начал отдавать многочисленные распоряжения. Два охранника, доктор Вольке и Благостаев побежали вверх по ступеням. Надеюсь, они позаботятся о Грэге. Злая ирония: бежать из клиники Моргана, чтобы сюда же вернуться на лечение.

— Не волнуйтесь, Кирилл Бенедиктович, с вашим товарищем все будет в порядке, если это возможно в принципе. А у вас, я вижу, есть множество вопросов ко мне о ситуации в целом?

Император, хоть и находился в клетке, одет был с иголочки — костюм, накрахмаленная свежая сорочка и лакированные туфли. Выглядело это слегка претенциозно, но вся обстановка вокруг была столь же дика и неуместна, вызывая у меня стойкое чувство дисгармонии.

— Вы весьма проницательны, ваше величество. — Надеюсь, сарказм не слишком отчетливо звучал в моем голосе, но Костас слишком хорошо знал меня, чтобы его не подметить.

— Ну будет вам. Ведь не полагаете же вы, Кирилл Бенедиктович, что если с вами не посоветовались по какому-то вопросу, составляющему, к слову сказать, государственную тайну, то сразу нужно врываться с оружием, похищать пациентов и угрожать персоналу? Поймите, есть много вещей, выходящих за рамки вашей компетенции. И эта лаборатория как раз из их числа.

— Да, я вижу, — согласился я, обведя жестом зал с клетками, — все это не в моей компетенции, как и не в компетенции имперских газет? «Массовые эксперименты над людьми» — громкий вышел бы заголовок, не так ли?.. Вы не боитесь новой революции? Ведь стоит людям только узнать…

— И что случится? — заинтересовался Костас.

— Народные волнения — как минимум.

— Вы так в этом уверены? А я полагаю иначе. Все кончится, как обычно, еврейскими погромами. А им, знаете ли, не привыкать. Всякое в истории бывало. Не поймите превратно, для меня все граждане империи представляют одинаковую ценность, но… есть ситуации, когда кем-то приходится жертвовать. А лаборатория… ведь стоит только объяснить, для чего все это необходимо, чтобы снять любые дальнейшие претензии. Впрочем, об этом месте никто и никогда не узнает. А даже, если узнают, ни одна газета не посмеет дать материал, порочащий меня или мою семью. Да и место это… оно, как бы вам сказать, несет несколько иные функции, чем вы себе представляете.

Он сильно изменился за прошедшее с нашей последней встречи время. Из нагловатого юнца превратился в мужчину, а тонкие усики сменил на аккуратную бороду. Власть меняет людей, некоторых превращая в зажравшихся скотов, других же делает истинными правителями, ответственными за судьбу страны и людей, ее населяющих.

— Мы целый год собирали пациентов для этого блока. Кого здесь только нет: убийцы, насильники, отравители, педофилы… Есть и рангом ниже: грабители, казнокрады, мошенники. Но все они преступники. Их можно было бы годами держать в тюрьмах, но я решил, пусть они послужат своей стране. Если кто-то из них переживет сегодняшний день, то обретет свободу вне зависимости от прошлых прегрешений. Индульгенция своего рода. Но только так у нас есть шанс справиться с ситуацией. Бреннер, вы многого не понимаете, но вы еще поймете…

— Ваше величество, — сказал профессор Морган, до этого нетерпеливо наблюдавший за нашим диалогом, — пора начинать!..

Костас тяжело вздохнул и сделал несколько гимнастических упражнений, разминая мышцы. Видно было, что предстоящее действие ему заранее не нравится, но и отменить его он не может.

— Раз уж вы попали сюда, Кирилл Бенедиктович, прошу вас стать независимым наблюдателем. Представителем общественного мнения, так сказать, раз уж вы о нем печетесь. Смотрите и делайте выводы. Профессор объяснит вам вкратце суть здесь происходящего. А сейчас извините, нам пора приступать к процедуре.

Я молча кивнул и подошел к остальной группе. На меня старательно не обращали внимания, разве что охранники подозрительно поглядывали в мою сторону, логично опасаясь подвоха.

Объяснений мне никто давать не спешил. Моргану было не до случайного гостя, он был занят вещами куда более важными.

Один из докторов, имени которого я не знал, зашел в клетку к императору, помог ему улечься на кровать и ловко стянул широкими ремнями руки и ноги Константина Платоновича так, что тот не мог и шевельнуться. После чего приладил на голову Костаса необычную металлическую конструкцию, от которой тянулся пучок проводов. От конструкции ко лбу и вискам присосками прикрепили еще несколько проводов. Потом доктор сунул в рот императору небольшую палочку, которую тот крепко сжал зубами.

— Мы готовы начать, — негромко сообщил доктор.

Только сейчас я обратил внимание на то, что сбоку от императорской клетки находится некое подобие рубки управления, к которому вели пучки проводов. Причем провода шли не только от клетки с Костасом, но и от всех прочих клеток тоже. Получалось, что к пульту были подключены абсолютно все клетки зала, со всеми их обитателями.

— Еда для него, для того, кто внутри, — промурлыкал нежный женский голосок мне прямо в ухо, а изящная, но сильная рука подхватила меня под локоть. — Сил ему потребуется много. Это гораздо выше человеческих возможностей…

Женщина под маской говорила тихо, исключительно для меня, никто вокруг на нас внимания не обращал. А я все не мог узнать ее, хотя чувствовал, что мы уже встречались прежде.

Между тем незнакомка продолжала:

— Весь четвертый корпус, вся лаборатория устроены с одной-единственной целью — обеспечить его питанием. Тогда и только тогда он, может быть, сумеет вырваться за границы нашего мира.

— Питанием? — переспросил я. — Он их что, есть будет?

— Не в прямом смысле этого слова, — негромко рассмеялась дама. — Каждый человек, мал он или велик, вырабатывает особый вид энергии — ментальную энергию, другими словами, энергию мысли, или же энергию души — пси-энергию, как ее некоторые называют. Цель эксперимента в том, чтобы объединить частные матрицы-носители в единую волну и передать управление этой волной императору. Каждая клетка — это ячейка. Все вместе они подключены в систему, в центре которой находится Константин Платонович. Обладая некими особыми свойствами мозга, он сможет концентрировать суммарную пси-энергию и управлять ею. Его задача — остановить чужаков, направив на них волну.

Откуда она знает про особые свойства разума императора? Это тайна за семью печатями, которой владели всего несколько человек. К несчастью, я был в их числе.

— Остановить чужаков? — переспросил я. — Вы хотите закрыть посольства?

— Нет, речь не о посольствах. Все гораздо серьезнее… и страшнее.

— Если вы соблаговолите посвятить меня в подробности, буду весьма признателен. Ведь все равно я уже здесь. Обратной дороги для меня нет.

— Разумеется, — подтвердила незнакомка, — теперь вы, хотите вы того или нет, один из посвященных. И имеете право на правду. Только бы после вы не посчитали, что без этой самой правды было гораздо проще и спокойнее…

Тойфель! Почему всегда именно я влезал в истории, из которых живым было не уйти. Да, сам-то я еще жив и даже относительно здравствую, но это скорее случайность, чем закономерность. И рано или поздно везение кончится.

— Говорите! — потребовал я. Пути назад не существовало. Я ни о чем не жалел.

— Примерно год назад случился первый прорыв, но его сумели закрыть… — начала незнакомка.

Я прекрасно помнил день, о котором она говорила, ведь именно я был тем человеком, который уничтожил проход между мирами, остановив, таким образом, армию агрессоров. Правда, сам я был выброшен в чужой мир и только волею судеб и все того же пресловутого везения сумел попасть обратно. Костас, он же император Константин Платонович, также был непосредственным участником всех событий, и во многом благодаря его помощи мы сумели справиться с ситуацией. Вот только оказалось, что в теле Костаса обитают сразу два разумных существа: сам Константин Платонович и чужак-подселенец — злобная тварь с абсолютно нечеловеческой логикой поведения. Однако Костас сумел усмирить чужака, подчинить его своей воле, более того, заставить интеллект подселенца работать на людей, вытаскивая из его памяти секреты и тайны чужаков. И все равно тогда я не считал уместным оставлять Костаса в живых. И я бы убил его без всякой жалости, но… мне не дали этого сделать. Некие высшие силы (я подозревал в первую очередь его высокопреосвященство Дунстана, кардинала Фридрихсградского) сумели устроить коронацию Костаса, превратив его в императора Руссо-Пруссии. При этом, как ни странно, они не пытались управлять им со стороны, а дали новому императору полную свободу воли, хотя, несомненно, люди кардинала тщательно следили за каждым шагом молодого императора, не оставляя без внимания ни одну мелочь, и уж о тайной лаборатории они обязаны были знать, как и о прочих секретах империи.

— Однако, — продолжила прекрасная незнакомка (я хоть и не видел ее лица, но был уверен, что она — красавица, интуиция, если хотите), — несмотря на то что прорыв удалось закрыть, чужаки получили пространственные координаты нашей планеты. Вы ведь знаете современное учение? Наш мир — лишь песчинка в безбрежном океане вселенной, настолько незначительная, что отыскать ее не проще, чем найти конкретную песчинку на пляже Варнемюнде. Но, попав к нам, они сумели определить наше фактическое местоположение, зацепившись за некий якорь… а дальше настало дело технического прогресса. Через черные глубины эфира к нашей планете был отправлен корабль доминаторов. И некоторое время назад он достиг орбиты Луны, где и остановился для временного базирования и рекогносцировки. Но в любую секунду корабль может атаковать Фридрихсград, у него для этого достаточно мощностей. Город будет попросту стерт с лица планеты. Для того чтобы этого не допустить и попробовать первыми уничтожить корабль, собственно, и понадобилась лаборатория. Единственная надежда человечества — это император. Только он может попытаться остановить врага…

— Каким образом? — чуть охрипшим от волнения голосом уточнил я.

В эту историю я поверил сразу и в то, что весь наш мир находится под прицелом враждебного корабля иномирян, — тоже. Так вот почему остальные посольства не спешили открываться! Они выжидали, сидя в своих защищенных убежищах, ставя на победителя. И, уверен, они готовы были мгновенно оборвать связь с нашим миром в случае поражения людей. Я даже знал, кто именно является координатным якорем для корабля подселенцев. Я даже знал, кто является пресловутым якорем, за который зацепились доминаторы. Все сходилось к тому, что якорь — это Адди, странный мальчик с тяжелой судьбой, столь многое переживший и перетерпевший, приемный сын Грэга. Несомненно, Грэгу тоже открылось некое пророческое видение в тот момент, когда он находился под действием препаратов, иначе он не пытался бы его задушить.

— Константин Платонович попытается пропустить через себя суммарные пси-волны черной энергии преступников, преобразовав их в оружие, способное уничтожить корабль чужаков. Это наш единственный шанс. Иначе смерть. И разделаются с нами, даже не высаживая десант, удаленно.

— Это как?

— Бомбардировка. Нас уничтожат, даже не замарав рук, прямо из космического эфира.

Доктор Вольке и Благостаев вернулись. Первый даже не посмотрел в мою сторону, а вот начальник службы безопасности подошел и, укоризненно глядя мне в глаза, сообщил:

— Господин репортер жить будет. Помощь подоспела вовремя, еще бы немного и…

Он многозначительно умолк, дабы я самолично оценил всю своевременность его вмешательства. Грэг знал, на что идет. Более того, это он уговорил меня пуститься в авантюру и пробраться в четвертый корпус. Разумеется, я волновался за его судьбу и был рад услышать приятные вести, но мы — мужчины, привыкшие рисковать собой. В той или иной степени каждый из нас уже мертв. Пусть это случится не сегодня, а завтра. Никто не будет жить вечно, тем более при нашем образе жизни.

— Я вам весьма благодарен, — тем не менее кивнул я, внезапно сообразив, что не знаю имени-отчества Благостаева. Только фамилию. Но уточнять я не стал.

— Не понимаю, зачем было похищать господина Рата из клиники. Его сюда никто не упекал, как вы, видно, подумали. Он был направлен по предписанию для лечения и реабилитации. Совершенно случайным образом! Да-да, и не улыбайтесь столь скептически, это правда. Господин Рат оказался у нас случайно.

Лгал ли Благостаев? Вполне вероятно, что нет. Грэг и сам говорил, что узнал о четвертом корпусе случайно, его привело в клинику расследование, а Грэга лечили обычным, традиционным методом, как всех прочих больных, не задействованных в императорском эксперименте.

— И совершенно случайно попал бы сегодня в одну из клеток? — иронично приподнял я правую бровь.

— Тут собраны одни преступники, а ваш друг репортер никакого преступления не совершил, только лишь пытался. Поэтому в клетку его никто не поместил бы. Мы ведь не злодеи, мы ученые, которые пытаются спасти мир.

— Если наш мир кто и погубит, — предположил я, — то именно ученые с благими намерениями.

— Полноте, не стоит препятствовать прогрессу, его все равно не остановить. Новые технологии, за которыми будущее, в том числе и медицинские технологии и техники все равно пробьют себе дорогу, вот только ценой задержки будут человеческие жизни.

— Не буду спорить. Спасибо вам, что позаботились о Грэге. Думаю, его императорское величество подпишет официальную бумагу, дабы мой товарищ мог покинуть эти стены в любой момент добровольно?

— Я об этом уже позаботился, — удивил меня Благостаев. — Мы вынуждены были доложить о вашем неожиданном визите. Император только посмеялся, пусть и без особого веселья, и заметил, что это в вашем стиле, столь нежданные визиты, и что если вы ручаетесь за своего репортера, то ему нечего здесь делать. Освобождение можете забрать с утра, если хотите, но я бы порекомендовал вашему другу минимум неделю постельного режима под наблюдением… Кстати, со своей стороны, я также весьма признателен вам обоим за то, что продемонстрировали слабые места охраны периметра, — продолжил начальник охраны. — Мои люди уже пытаются воссоздать маршрут, по которому вы проникли в комплекс.

— Нужно ли это? — чуть рассеянно поинтересовался я, наблюдая за приготовлениями к эксперименту. — Если что-то сегодня пойдет не так, то завтра вся наша жизнь изменится.

— Ну, это еще бабка надвое сказала. Я вообще не верю в чужаков. Они — миф!

— А в город выходить не пробовали? Купола посольств не видели? — Я удивился его словам. Вот что значит воздействие рабочей среды на сознание. С кем поведешься, как говорится…

— Нет хуже гадов, чем чертовы бритты. — Взгляд Благостаева внезапно разгорелся нешуточной ненавистью. — Я не удивлюсь, если окажется, что чужаки — это переодетые бритты. Они хитрые крысы!

Я вспомнил дядю Отто, покушавшегося на мою жизнь, и не мог с ним не согласиться. Люди причиняли друг другу гораздо больше вреда, чем иномиряне.

— Готов вас уверить, что чужаки существуют, — пожал я плечами. — Я лично убивал некоторых из них.

— Это все происки бриттов, — стоял на своем Благостаев. Кажется, он был помешан на этом пунктике. — Вот увидите, окажется, что это их внешняя разведка все подстроила. Так уже бывало…

— Корабль с доминаторами тоже бритты устроили?

— А тут вообще история мутная, — понизил голос начальник службы безопасности. — Кто этот корабль видел? Его даже в телескоп не разглядеть, потому как он болтается где-то с другой стороны Луны.

— Вы не верите императору? — удивился я такой откровенности, граничащей с предательством.

— Константину Платоновичу верю, а в чужаков не очень… Это все бритты!..

— А не слишком ли вы разболтались, господин Благостаев? — внезапно резко прервала его моя незнакомка под маской. — Ваше дело в чем заключается? Следить за безопасностью комплекса. Но вы и с этим справиться не можете, а беретесь рассуждать о вещах, в коих ничего не смыслите. Займитесь-ка лучше делом!

Как ни странно, Благостаев и не подумал огрызаться в ответ. Напротив, он опустил глаза и отошел в сторону. Видно, дама пользовалась здесь определенным влиянием.

Кто же она? Графиня С.? Нет, та старше. Баронесса Д.? Пышнее телом. А тут явно молодая, стройная женщина, весьма умная и жесткая. Только голос чуть изменен — не узнать…

— Через десять минут начинаем!

Группа разделилась на две части. Некоторые, как мы с дамой под маской, были здесь просто зрителями. Другие же являлись непосредственными участниками эксперимента. К слову сказать, охраны в лаборатории прибавилось. Все вновь прибывшие были вооружены и оружие держали наготове.

Я толком не представлял, что ждет всех этих несчастных, заточенных в клетки, но надеялся, что император все же позаботится о своих подданных. В конце концов, здесь были и женщины — и есть границы, которые человек не может перейти, чтобы продолжать считать себя человеком.

От каких-либо скоропалительных действий и решений меня удерживал еще и тот факт, что главную роль и главный удар Константин Платонович принял лично на себя. А что годится для первого лица империи, годится и для обычных граждан, не так ли?..

— Здесь собраны все отбросы империи. — Незнакомка под маской продолжала посвящать меня в суть происходящего. — Мы прошерстили все тюрьмы империи, отбирая подонков. При определенных условиях ментальная энергия людских разумов может быть высвобождена и применена координатором. Для нашей цели нам потребуется темная составляющая душ — этим обусловлен выбор подопытных.

— А так бы хватали людей прямо на улицах?

— Если было бы надо, хватали бы…

Детей среди обитателей клеток не было. Странно. Когда подселенцы занимались поисками маяка, они искали только среди детей. В итоге добрались до Адди… Сколько мертвых мальчиков и девочек мы нашли тогда. И ведь прежний император был посвящен в ту историю, более того, он принимал в ней непосредственное участие. И не в результате ли того старого поиска находятся здесь эти люди?

Профессор Морган подошел к пульту и переключил несколько тумблеров, потом потянул за рычаг. Электрические лампы под потолком усиленно замигали, одна не выдержала и взорвалась, обдав стоящих внизу осколками. Заплакала женщина.

— Я готов, — сказал Морган. — Отсчет пошел. Десять, девять, восемь…

С каждой произнесенной вслух цифрой он дергал один из рычагов. Гудение в зале многократно усилилось, лампы от перепадов напряжения мигали не прекращая. Казалось, все замерли на своих местах, даже перестав на время дышать. И люди в клетках, и мы, стоящие чуть в стороне, и охранники, и император. Все слушали, как профессор отсчитывал мгновения до старта эксперимента.

— Семь, шесть, пять, четыре…

Волосы у меня на руках и на груди встали дыбом. Электричество словно обтекало нас со всех сторон, витало вокруг нас в воздухе, над одной из клеток возникла электрическая дуга, через мгновение — и над второй, над третьей. Все клетки соединялись в единую систему, которую контролировал профессор со своего пульта.

— Три, два, один, ноль, старт!

В тот же миг дуга возникла и над клеткой императора. Самая крупная, сине-белая, она искривлялась в воздухе, словно лента в руках у маленькой девочки.

Запахло горелым мясом. Кто-то закричал от боли. Женщины даже не зарыдали — завыли в голос на запредельно высокой ноте, сливаясь в унисон.

Я не собирался становиться соучастником столь чудовищного преступления. Существует ли угроза империи, нет ли — все равно. Эти люди — они живые, они здесь, передо мной. Они — реальны!

«Дырокол» тут же оказался в моей руке. Я навел его на пульт. Уничтожу пульт — все кончится. По крайней мере сейчас.

Но выстрелить я не успел.

Незнакомка под маской ловким и сильным ударом выбила «дырокол» из моей руки. Он отлетел далеко в сторону. С ее стороны нападения я не ожидал, поэтому пропустил вдобавок и четко поставленный удар в челюсть. На несколько мгновений я впал в известное боксерам состояние грогги, когда едва стоишь на ногах, все вокруг плывет, в глазах пляшут черти, а ты собираешь свою волю в кулак, лишь бы не упасть, лишь бы удержаться, и дышать, дышать, дышать…

— Так надо, Кира, так надо… — Ее голос был полон искреннего сочувствия.

Охранники схватили меня сзади за локти. В обычном состоянии я бы легко вырвался, но сейчас всех моих сил хватало только на то, чтобы оставаться в сознании.

Горелым мясом запахло с такой силой, что один из охранников закашлялся, а второй согнулся в приступе рвоты. Тут бы мне и обрести свободу, но и меня накрыло волной удушья.

Я упал на колени и оставил на полу лаборатории поглощенную за день еду. Неожиданно дурнота отступила. Стало легче дышать, мысли перестали расплываться, а голова — кружиться.

Лаборатория была нашпигована электричеством. Я боялся сделать лишнее движение, чтобы не схлопотать разряд промеж лопаток.

Люди сгорали заживо, и никто не спешил им на помощь. От криков несчастных я чуть не оглох. Они не сумели справиться с болью и страхом. Я даже представить боялся, как они сейчас выглядят.

И в этот момент случилось то, ради чего все и затевалось. Над головами подопытных появилось слабое сияние — этакие ореолы радужного перелива цветов, искрящиеся мини-радуги. Все ореолы соединялись тонкими лучами в один пучок, а тот, в свою очередь, стремительно сливался напрямую с ореолом императора, который единственный был матово-черного цвета.

Некоторые люди не выдерживали, и их головы взрывались, как упавшие на каменную мостовую арбузы. Другие терпели, скрипя зубами, раздирая ногтями собственные ладони до мяса.

Что-то вновь мигнуло, и на несколько мгновений отключилось электричество. Но я не отрывал взгляд от императора и не пропустил момент, когда явилась она — мировая тьма, начало начал.

Казалось, над головой Костаса разверзлась бездонная пропасть. Бесконечная, всепоглощающая. Не имевшая ни начала, ни конца. Безвременная. Живая и неживая одновременно. С мириадами миров, крутящихся в вечном вихре, освещавших все вокруг светом дальних звезд. В этой бездне находилось все и вся. Потому что все существующее и несуществующее — бездна. Если и был бог — он был бездной.

Это видел я, но видели ли то же самое другие люди вокруг? В их взорах я не замечал удивления. Или это дар чужого мира, в котором я побывал, позволил мне на секунду увидеть запретное?

Ремни, стягивающие тело Костаса, лопнули. Одним легким движением он смахнул с тела и головы все тянущиеся провода и встал с кровати на ноги.

Император открыл глаза — они поменяли цвет на серо-стальной и засияли, как звезды в ночи. Бездна царила в них, была полноправной хозяйкой и госпожой, она могла повелевать и не терпела возражений. Впервые за долгие годы я испугался по-настоящему, заглянув в эти стального цвета глаза — в разверстую бездну.

Император поднял взгляд наверх, туда, где в космическом эфире где-то с обратной стороны Луны чужаки готовились к бомбардировке.

Император закричал.

Из его сущности родился луч, пронзивший свод пещеры и ушедший в невидимые облака.

Если бы я в этот момент взялся считать вслух, то не сумел бы этого сделать. Время перестало существовать. Не было ни часов, ни минут, ни секунд, ни мгновений. Не было ничего, кроме императора и черного луча.

А потом луч исчез, и Костас плашмя рухнул на пол, лишь по счастливой случайности не разбив себе голову.

Все кончилось. Лампы вновь загорелись над потолком. Вот только люди в клетках больше не шевелились.

Они были мертвы, все до единого. Мужчины, женщины. Старые и молодые. Красивые и не очень.

Все были мертвы. Каждый отдал свою жизнь, свою душу, вложив ее в черный луч. Повинуясь чужой воле, они, сами того не желая, защищали собственное отечество.

Каждый из них был преступником, а стал героем поневоле.

Император открыл глаза. Они вновь стали привычного оттенка, сияние ушло.

Профессор Морган поспешил открыть клетку единственного оставшегося в живых человека. Хотя человека ли?.. В глазах Костаса я не увидел радости от вновь обретенной жизни. Он обвел тяжелым взглядом лабораторию, постарев за эти мгновения лет на десять кряду.

Бремя власти, бремя ответственности.

Слова, произнесенные Костасом, уничтожили надежду и смысл жертвы сотен погибших здесь человек, а многим сотням тысяч приказали готовиться к еще более худшей доле.

— Ничего не получилось. Мне не хватило сил. Получи я чуть больше пси-энергии под свой контроль, и, может быть… — Он прерывисто вздохнул и завершил рассказ: — Корабль чужаков уцелел. Завтра в полдень начнется бомбардировка. Завтра Фридрихсграда не станет.

Эту ночь я провел в клинике в главном корпусе. Санитары и охранники много часов кряду собирали тела умерших и выкладывали их длинными рядами в одном из помещений. Точнее, то, что от них осталось. Черный луч высосал из подопытных всю энергию, а потом иссушил их тела, оставив скелеты, обтянутые кусками горелого мяса и клочкам кожи.

Я физически не мог на это смотреть. Происходящее оказалось выше моего психологического уровня устойчивости и полностью выбило меня из колеи.

И запах горелого мяса преследовал меня повсюду.

Константина Платоновича, единственного уцелевшего в эксперименте, увели в одну из палат. Он едва переставлял ноги от усталости, отдав все свои силы неудавшейся попытке. В мою сторону он не смотрел, старательно отводя взгляд, хотя я, пожалуй, смог бы его упрекнуть только в одном: он остался жив, а остальные нет. Но он не прятался за спины своих вассалов, а, как настоящий боевой генерал, повел их в бой, пусть на верную смерть. И то, что он сам остался в живых, говорило только о его удаче и силе духа. Так что не мне судить императора.

Я вообще не думал, что Костас, в недавнем прошлом молодой повеса, скандалист, постоянный персонаж светских хроник, обретя власть, изменится столь кардинальным образом. Все пустое ушло из его головы, и Руссо-Пруссия обрела настоящего умного правителя, радеющего о стране, не жалеющего ни себя, ни других ради общего дела.

Будучи по убеждению монархистом, я знал, что сам не раздумывая отдал бы жизнь в подобном эксперименте, причем по собственной воле. Но меня об этом не просили. Моих умений и способностей оказалось недостаточно, здесь требовался иной талант.

Мог ли я осуждать человека, принимавшего на свою совесть жизни и смерти других, бравшего на себя полную ответственность. Нет и еще раз нет.

Я разместился в палате Грэга, на стуле рядом с его кроватью. Грэгу ввели сильнодействующее средство, и теперь он спал. Мне же просто некуда было идти.

Репортерское расследование можно было считать закрытым. Я узнал все факты, все первопричины, нашел всех задействованных лиц. Преступление было раскрыто. Вот только легче от этого не стало.

Конечно, можно попытаться обнародовать произошедшее. Возможно, Костас даже не стал бы этому мешать и сегодняшние газеты вышли бы с заголовком «Император лично казнил триста преступников во имя благой цели». Общество, как обычно, разделилось бы на две части: кто-то гневно протестовал бы против подобного произвола над личностями, другие уверяли бы, что глава государства вправе казнить или миловать и если в этот раз он казнил, то ради высшей цели… Разгорелись бы дебаты. Возможно, протест вновь выплеснулся бы на улицы городов…

Вот только не вышло сегодня газет с подобными заголовками, а завтра, боюсь, газеты не выйдут вовсе. Время шло к полудню.

В Фридрихсграде у меня не осталось ни одного родного человека, которого стоило бы предупредить о грядущем, разве что несколько приятелей. Семья же Грэга, к счастью, уже была вывезена за пределы столицы.

Все же я воспользовался местным стационарным переговорником и набрал по очереди несколько номеров. Начал я с доктора Блюмберга, но тот лишь отмахнулся от моих путаных объяснений о предстоящей бомбардировке, заявив, что никуда бежать не собирается. Профессор Зоммер также ответил весьма невнятно, вновь упомянув часы на площади, которые странно себя ведут. Я не совсем уловил его мысль, но попрощался с четким ощущением того, что и Зоммер никуда бежать не собирается, а останется в доме и будет работать до последнего.

Не знаю, поверили ли мне остальные знакомые или приняли меня за нового пациента клиники «Зонненшайн», но вскоре я ощутил полную свою бесполезность и прекратил докучать обреченным. Да, они все были обречены, а я не мог спасти даже нескольких из них.

Даму под маской я больше не увидел. Она исчезла сразу после эксперимента, а специально искать ее, расспрашивая окружающих, я не посчитал нужным.

Я попросил Благостаева подогнать мой мехваген к клинике. Возвращаться в деревню я не собирался.

Никто не пытался удерживать меня в клинике или арестовывать. Очевидно, император отдал четкий приказ не трогать меня, позволить действовать, как я посчитаю нужным. У меня даже императорский перстень не отобрали, видно позабыв в круговороте важных событий о подобной мелочи.

Поэтому все, что мне оставалось, это коротать ночь до утра в раздумьях и самобичевании.

А с первыми лучами солнца я принял решение.

Пусть я не оказался героем, сумевшим спасти свой дом, но я могу хотя бы умереть достойно, разделив общую судьбу.

Грэг еще не пришел в себя. Слишком многое на него свалилось за эти дни, и организм балансировал на грани между жизнью и смертью.

В палату забежала молоденькая медсестра, свежая и доброжелательная. Она явно не знала о событиях минувшей ночи. Только избранные были задействованы в неудавшемся эксперименте, остальная же часть персонала просто работала, для них сегодняшний день был обычным, ничем не примечательным.

Я все не мог перестать думать о запахе горелого мяса. Он преследовал меня, обволакивал, и я вновь и вновь вспоминал ряды обгоревших трупов.

Медсестра осмотрела Грэга, сделала два укола и попросила меня выйти из палаты.

— Ему нужен покой, пусть ваш товарищ спит. Приходите вечером. Ему станет лучше. Или завтра…

Это меня полностью устраивало. Только объясняться сейчас с репортером мне и не хватало. Правда, я боялся, что до вечера не доживу.

Галантно поцеловав руку зардевшейся от смущения девушке, я вышел на улицу. Свежий морозный воздух охладил мое лицо, вытеснив из моей души запах горелых мертвецов.

Я возвращался в Фридрихсград.

Не был я отчаянным храбрецом, не был и сумасшедшим. И умирать я тоже не хотел. Просто решил, что так будет правильно.

К тому же в глубине души у меня теплилась надежда, что Костас ошибся, что никакой угрозы городу нет, как нет и корабля в космическом эфире с той стороны Луны.

Мало ли что ему там привиделось, человек он сложный, с раздвоенным сознанием. Кажется, недавно ученые ввели в обращение термин «шизофрения». Это понятие прекрасным образом описывало императора. Две личности, живущие в нем, желали разного. Поэтому и почти все его поступки носили двойственный характер.

«Эгоист» поблескивал хромированными боками на солнце. Мехваген подогнали прямо к ступеням, как я и просил. Мотор завелся с полоборота, я медленно поехал к воротам.

Погода стояла ясная, обещая чудесный солнечный день, вот только не уточняя, что далеко не каждый его переживет.

Ворота клиники открыли без малейших вопросов.

Я не встретил по дороге никого из местных высоких чинов. Даже Благостаев не соизволил проводить меня.

Дорога была свободна, никто не перегораживал колею повозками, я ехал в полном одиночестве. Но уже на подъезде к Фридрихсграду ситуация изменилась. Сначала мне навстречу попалась одна повозка, забитая перепуганными людьми. Старой кобылой правил столь же древний дед, ежесекундно понукая замученное животное. В повозке разместилось его семейство от мала до велика. Взгляд у деда отдавал безумием.

Я предусмотрительно пропустил телегу. Еще столкновения мне не хватало. Не расстреливать же бауэров из встроенной в «Эгоист» пушки. Но за первой телегой последовали и другие.

Бауэры, живущие в деревнях вокруг столицы, бежали прочь от города, побросав все свое имущество и прихватив с собой в дорогу самое ценное — самих себя и близких. И не только бауэры, горожане покидали Фридрихсград непрекращающимся потоком. Кто-то ехал на телегах или повозках, редкие богачи — на собственных мехвагенах, большинство же шли пешком.

А потом я услышал колокольный звон. Сначала — достаточно тихий, но по мере того, как я продвигался к городу, звон становился все громче. Звонили во все колокола одновременно. Такого не было еще никогда. Даже год назад, когда армия чужаков вторглась в Фридрихсград, колокола не звонили. Сейчас же тревожные переливы призывали всех и каждого бросать свои дела и спасаться бегством.

Поток беженцев только усиливался по мере моего приближения к столице. Я давно уже ехал по обочине, радуясь, что для особых колес «Эгоиста» снег не помеха. Поездка до города заняла на пару часов больше, чем в первый раз. На окраине стало совсем тяжело двигаться, хоть бросай мехваген, но я все же решил оставить при себе столь надежное средство передвижения. К центру города я добрался лишь незадолго до полудня.

Все же зря я думал об императоре Константине плохо. Он не бросил свой город, не предал людей, сразу после провалившегося эксперимента он выехал из клиники и прибыл в столицу. Эвакуация императорского хранилища и архивов началась еще ночью, а с первыми лучами солнца зазвонили в колокола.

Но времени было в обрез, все жители Фридрихсграда просто физически не успеют покинуть город, а назначенный час стремительно приближался.

Полдень — почему все плохое в моей жизни начинается именно в этот час? Середина дня — удобная точка отсчета, но я уже ненавидел эти сдвоенные стрелки на башне, словно руки, слившиеся в одну, поднятые для капитуляции вверх.

Дорогу мне преградил «страус». Железная махина стояла прямо посредине узкого проезда и вяло водила пулеметами влево-вправо. Дежурный офицер замахал на меня руками и побежал навстречу. Я вылез из салона и с удовольствием размял затекшие конечности.

— Назад поворачивай! Тут нет проезда! Не видишь, что ли? Запретная зона!

— Риттер, представьтесь! — Я махнул перед его очами императорским перстнем.

Фамильную печать знал каждый благородный человек империи. Офицер вытянулся во фрунт.

— Риттер второй категории виконт Гросс, дворцовая стража. Нас срочно бросили в город, мне лично приказано держать этот переулок под наблюдением. В центр не пускать никого. В городе введено особое положение. Вы же слышите колокола?

— Порученец по особым делам Бреннер. Колокола я слышу. Но мне нужно проехать. А вам я бы посоветовал покинуть Фридрихсград. Поверьте мне, виконт, скоро тут станет жарко…

Гросс зарделся, как девица, которой отвесили пошлый комплимент.

— Вы предлагаете мне оставить мой пост? Господин Бреннер, в другой момент я вызвал бы вас на дуэль. К сожалению, сейчас не могу себе этого позволить, но завтра ждите секундантов!

— Если оно будет, это ваше завтра, — мрачно проговорил я и вернулся в мехваген. — Убрать «страуса»!

Виконт махнул рукой водителю, следящему сквозь узкую щель бойницы за происходящим снаружи, и тот загромыхал рычагами, двигая чудовищного «страуса» в сторону.

Я не особо любил эти механические воплощения инженерного гения заокеанской корпорации «Механикс», которые Костас велел переоборудовать для собственного применения, да и сам пару раз чуть было не пострадал от них, но огневую мощь двух пулеметных стволов не мог не уважать.

Собственно, зачем я рвался в центр города? Грядущую бомбардировку можно будет наблюдать из любой точки, в этом я был уверен. И все же мне хотелось быть в центре событий и в этот раз. В последний раз.

Соборная площадь была почти пуста. Жители окрестных домов покидали город в спешке, в панике даже не заперев двери собственных жилищ, чем не преминули воспользоваться мародеры, для которых наступило настоящее раздолье.

Я видел, как весьма подозрительные личности покидают дорогие дома с котомками за спинами, но ни полицейские силы, ни особые армейские подразделения, экстренно вызванные в город, воров не останавливали — видно, не имели такого приказа. Да и сейчас, ближе к полудню, я видел все меньше и меньше представителей власти на улицах — думаю, Костас отдал всем четкий приказ к назначенному часу отступить к окраинам, а то и совсем покинуть столицу.

На месте воров я бы задумался. Если уж полиция бежит прочь сломя голову, то нет ли подвоха в гостеприимно распахнутых дверях состоятельных горожан.

Впрочем, не все благонадежные жители Фридрихсграда бежали. Некоторые рестораны и маленькие кафе были все еще открыты, и люди неспешно пили кофе, глядя на вакханалию, творящуюся вокруг. В основном то были старики, которым просто некуда было бежать, да и незачем, но встречались и люди помоложе, женщины в том числе.

Значительная часть населения проигнорировала тревожные колокола и призывы представителей власти. Некоторые по извечной привычке не доверять ни в чем властям предержащим, и если те кричат «беги», то, наоборот, сидеть на месте и не двигаться, другие — в силу иных личных обстоятельств, а кто-то и попросту решил: авось обойдется.

Четверть населения Фридрихсграда — это больше миллиона человек. И они все были обречены на гибель, если верить императорскому прозрению (или, другими словами, разведданным, полученным весьма сомнительным путем).

Некоторые горожане сбивались в группы и пытались противостоять ворам и мародерам. В таких случаях преступники предпочитали отступить без боя — в городе сегодня полно было мест, где можно поживиться, не подвергая себя риску, если наплевать на все предупреждения святой церкви и светских властей.

Кстати, интересно знать, покинул ли Фридрихсград его духовный глава — кардинал. Наведаться, что ли, в собор? С самой верхней его точки открывается чудный вид на город. Где, как не там, встречать конец света!..

Идея была не лучше и не хуже других вариантов, приходящих мне на ум. Еще можно было напиться в одиночку, но, поразмыслив, я все же решил попробовать попасть в собор. Если кардинал Дунстан не полный изверг (а в этом я его никогда бы не обвинил, несмотря на сложный характер главы церкви), то он позаботился и о своих людях, приказав им покинуть территорию. А значит, круглосуточно охраняемый, практически неприступный собор сейчас столь же открыт для нежданного посетителя, как и жилище обычного горожанина.

В любом случае у меня имелось письмо отца Климента с просьбой о визите. Я совсем в суматохе забыл об этом послании, но ведь нельзя оставлять незавершенными собственные дела, не так ли?

Порывшись в карманах, я нашел изрядно потрепанное, но еще вполне читаемое письмо. Что же, сейчас самое время для последнего светского визита.

«Эгоист» я оставил в темном переулке, кончающемся тупиком. Сюда вряд ли кто-то полезет по собственной воле, так что я надеялся найти мехваген на этом же самом месте… если вдруг до этого дойдет. Хороший механизм, я весьма привык к нему за эти дни.

К моему большому удивлению, церковная братия не разбежалась, но ворота были широко распахнуты, собор принимал всех желающих очистить душу перед смертью.

Я схватил за рукав пробегавшего мимо с деловым видом монаха.

— Послушай, хм, любезный, как бы мне увидеть отца Климента?

— По какому вопросу? — привычно полюбопытствовал монах.

— Думаю, по неотложному. — Я бросил короткий взгляд вверх, в небеса, но монах намек понял. Не знаю, как их сегодня инструктировали и чего они ожидали, но паники в его глазах я не заметил.

— Следуйте за мной.

Климента мы застали за работой. Он сидел в полном одиночестве в библиотечном зале и писал письмо. Увидев меня, он отложил перьевую ручку в сторону, махнул рукой монаху, отпуская его, и поднялся мне навстречу.

— Кирилл Бенедиктович, очень рад вас видеть! Вы откликнулись наконец на мое приглашение! Давайте-ка по-светски…

Рукопожатие вышло крепким.

— Да я бы и раньше заскочил, но все, знаете ли, дела…

— Понимаю. А сегодня, значит, дел у вас нет?

Я пожал плечами:

— До обеда я совершенно свободен.

— Вы в курсе происходящего?

— Относительно, — не стал лукавить я. — По данным императора, сегодня Фридрихсград сотрут с лица земли. И случится это с минуты на минуту.

— Об этом я и хотел с вами поговорить, посоветовать по старой дружбе покинуть столицу вместе с близкими… Все случится в полдень, если быть точным.

Я лишь кивнул, ничего нового он мне не сообщил.

— Вы все знали и все же вы здесь?

— И вы тоже.

— Тут мой дом. Я тут родился, тут и умру, — просто ответил Климент. — Между прочим, кардинал тоже в своих покоях. Молится за всех нас!

— Не очень-то это помогает, — съязвил я. Климент нахмурился, и я поспешил сменить тему: — Ему давно сообщили?

— Девять месяцев назад. Тогда Константин Платонович поделился информацией в первый раз. Мы помогали, чем могли. Искали и свои пути решения проблемы. К сожалению, не нашли.

— Значит, город обречен?

— Боюсь, что так.

— Если у вас было столько времени, почему же никто не удосужился подготовить нормальную эвакуацию? Почему ни кардинал, ни император и пальцем о палец не ударили заранее? Почему колокола забили только сегодня?

— Император своим словом гарантировал, что все будет хорошо, что он знает метод. А сегодня император прислал с фельдъегерем записку: «Эксперимент провалился. Город не спасти».

Очередная самонадеянность Костаса вылилась в новые человеческие жертвы. Не таким уж и мудрым правителем он пока стал.

— Вижу, вы заняты, отец Климент. Не буду задерживать. Рад был повидаться напоследок. У меня одна просьба — могу я пройти на крышу? Там открывается прекрасный вид на город. Понаблюдаю за зрелищем оттуда.

Как ни странно, Климент нашел мое странное пожелание вполне естественным и не счел его бредом сумасшедшего. Он прошел к одному из дальних стеллажей, ловко отодвинул его в сторону, открыв проем тайного хода.

— Удачи вам, Кирилл Бенедиктович! Рад был нашему знакомству!

Мы обнялись, расставаясь, вероятно, навсегда.

Зачем же он звал меня, только лишь чтобы предупредить?

Витая лестница вела наверх, время от времени делая остановки на площадках перед закрытыми дверьми. Но секреты собора меня не интересовали, я стремился на крышу. Я уже один раз был на самом верху, в тот день, когда убил подселенца, но этот ход вывел меня на другую сторону крыши.

В любом случае отсюда вид был не хуже.

Я выбрался на открытую площадку как раз вовремя.

Зимнее солнце висело прямо над головой, крыши домов внизу блестели на свету и переливались, играя бликами. Над домами почти нигде не клубился дым. Сегодня почти не топили, сегодня люди бежали прочь в панике, стараясь спасти свои жизни.

Неподалеку городские часы пробили полдень.

И ровно с двенадцатым ударом высоко в небе появились кометы. Их было много — несколько десятков, может, сотня. Казалось, все они несутся прямо на меня, оставляя за собой в небе светящиеся шлейфы.

Поднимался гул, нарастающий с каждой секундой. Воздух завибрировал от напряжения, кометы слепили глаза. Я прикрыл лицо рукой, но все же продолжал смотреть сквозь пальцы на приближающуюся смерть.

Это было страшно. Безысходность и безнадежность. Полное понимание собственной ограниченности, никчемности и бесполезности. Я ничем не мог помочь ни себе, ни окружающим. Я никого не мог спасти. Я и сам не мог спастись.

Человек вовсе не царь природы. Человек не царь даже себе самому. Мы всего лишь частицы мироздания, и что мы есть, что нас нет — само мироздание от этого никак не страдает.

Мне кажется, большинство из тех, кто успел покинуть город, но не выбрался достаточно далеко за его пределы, погибнут тоже. Слишком много комет, слишком они крупные. Радиус поражения будет выше предполагаемого.

Чуждый разум направил их сюда. Направил, чтобы отомстить за прошлое поражение, чтобы стереть непокорных с лица земли, уничтожить, вырезав под корень.

Стоила ли жизнь Адди гибели города? Сейчас, в последние минуты своей жизни, стоя на крыше собора, я размышлял, правильно ли сделал, когда оставил мальчику жизнь. Поступил бы я так же, зная, чем все закончится? Я не был уверен в ответе.

Грэг чувствовал нечто схожее, и под действием укола его разум принял решение убить ребенка. Он и сам этого еще не осознал, но Грэг реально пытался задушить Адди. Теперь я был в этом полностью уверен.

На войне я несколько раз попадал под бомбардировки. Зажигательные снаряды сбрасывали на позиции с дирижаблей, нанося этим огромный ущерб. Я помнил, как это — лежать в окопах и ждать, упадет ли снаряд на твою голову или на голову твоего товарища, ловить свистящие звуки падающих бомб, стараясь определить, по твою ли душу она летит…

Поэтому я мог представить, какой урон нанесут метеориты чужаков. Запущенные из глубин эфира, разогнавшиеся до неимоверной скорости, каждый их удар о землю будет сопровождаться мощнейшим взрывом.

Никогда прежде не было в нашем мире такой силы. История пишется сегодня. Десяток метеоритов сотрут город с лица земли, сотня — уничтожит все вокруг на десяток километров, оставив после себя лишь выжженные земли, пустоши, в которых никто и никогда более не поселится.

Через четверть часа, когда первый управляемый снаряд-метеорит достигнет цели, начнется ад на земле. Дома будут складываться как картонные коробки, после чего их снесет ударной волной, они посыплются, как костяшки домино, выстроенные одна за другой.

И жар чистой, высвобожденной от удара и взрыва энергии уничтожит все живое вокруг.

От города останутся только кратеры в несколько километров диаметром и руины.

Я присутствовал при начинающемся конце света. Жаль, что я никогда не верил в сверхъестественные силы. Сейчас помощь всевышнего не помешала бы нам всем…

С моей площадки я прекрасно видел посольство фогелей. Лишь только кометы появились в небе, как над посольством закрылся энергокупол. Валер заперся дома.

Эти-то наверняка спасутся, как и другие, укроются под куполом, выживут. Вот куда надо было направлять беженцев, но вряд ли фогели приняли бы их. Каждый сам за себя!..

Внезапно из-под купола посольства в небо вылетело нечто, будто огромный камень, выпущенный из катапульты. Я бы принял это существо за гигантскую птицу, но это был фогель — летающий фогель! Но ведь они не могут летать, у них нет крыльев, они атрофировались в процессе эволюции.

Но у этого фогеля крылья были, причем какие — широченные, мощные, он расправил их, ловко выравнивая полет, и через мгновение стремительно спланировал к моей площадке.

Я даже не успел ничего сделать, как фогель подхватил меня своими тоненькими, но неожиданно сильными руками-ветками и поднял в воздух.

Я затрепыхался в его хватке, как невинная девушка, попавшая в объятия опытного обольстителя.

— Бреннер, не дергайтесь, могу уронить!

Это был Валер, мой наниматель, об интересах которого я должен был печься, но который в итоге сам спасал меня. Если, конечно, он не хотел поднять меня повыше в небо и бросить оземь…

Дергаться я перестал. Валер вздохнул с явным облегчением и спикировал к посольству. Непреодолимый энергобарьер на мгновение пропал, пропуская нас под свой покров.

Мы приземлились на крыше. Валер выпустил меня из рук, и я, едва удержав равновесие, по инерции пробежал еще несколько шагов вперед.

Валер быстрым движением скинул крылья — они оказались искусственными, механическими, и шагнул ко мне, нависнув надо мной всем своим длинным, нескладным телом.

Респиратор закрывал его лицо, затрудняя речь, но я все же разобрал его слова:

— Бреннер! Еще есть шанс! Ты можешь все остановить. Я знаю способ!

Нельзя сказать, что я ему вот так вдруг поверил, но и отринуть слова фогеля не мог. Метеориты мчались к городу, отсчет шел на минуты. И если есть шанс, то…

— Способ? Какой способ?

— Все снаряды-метеориты управляются дистанционно лучом с корабля. Для этой цели доминаторам пришлось вывести корабль из закрытой зоны, теперь мы можем наблюдать за ними отсюда, с Земли. Если взорвать корабль, то метеориты станут неуправляемы, сработают автоматические настройки, и снаряды самоуничтожатся прямо в воздухе, не причинив вреда городу.

— И как мы его уничтожим?

— Не мы, а ты, — поправил меня Валер. — Я не отправлюсь с тобой. Это самоубийство. Я уже собрался закрыть посольство навсегда и вернуться в свой мир, но случайно увидел тебя и решил рискнуть.

В случайности я не верил. А иномирян ненавидел.

— То есть обратный билет мне не выпишут? — усмехнулся я. Все логично, зачем фогелю рисковать собой ради людей. Он-то ничего не теряет, сидя в своем защищенном со всех сторон посольстве.

— Только в один конец, — кивнул Валер. — Когда-то давно мы оказались в такой же ситуации, и лучшие из нас отдали жизни, чтобы остальные уцелели. С тех пор этими устройствами никто не пользовался. Надеюсь, они еще работают…

Продолжая говорить, он подошел к широкому тенту, закрывающему какие-то предметы, и рывком сдернул покрывало. Под тентом оказались металлические яйца размером с мехваген. Три яйца, совершенно одинаковые на вид. Все же птичье прошлое сказывалось в фогелях, проявляясь в традиционных для них формах.

— Это прыжковые корабли! — торжественно заявил фогель, и в голосе его чувствовалась гордость. — В одном из них ты отправишься на Луну!

Я непроизвольно поежился и передернул плечами, отгоняя воспоминания. Мне уже приходилось участвовать в десантах, когда нас, молодых риттеров, сбрасывали с дирижаблей в запаянных капсулах на территорию противника. Треть погибали сразу при десантировании — парашюты не всегда раскрывались вовремя, еще треть — в следующий час, выполняя боевую задачу. Кто-то выживал, но хуже всех было тем, кто не сумел выбраться из капсул и оставался навсегда внутри, задыхаясь и умирая в страшных муках. Заниматься поисками этих бедолаг у других риттеров не было ни времени, ни возможности. И самый страшный мой кошмар тех лет — это запаянная капсула, из которой нет выхода. Вот кошмар и сбывается таким странным образом спустя долгие годы. Кому суждено быть повешенным…

— А не поздновато спохватились? — Я поднял взгляд вверх, на десятки полос, перечеркнувших небо. Метеориты приближались, но не так быстро, как мне показалось вначале. Их движение словно тормозило нечто невидимое.

— Небольшой запас времени есть, я запустил блокировочную энергосеть, она задержит полет снарядов. Прыжок произойдет мгновенно. На все про все у тебя не больше часа. Сеть долго не выдержит. Хотя кто-то извне помогает нам, вливая в сеть дополнительные мощности.

— Час? — прикинул я. — Ну, это нормально.

— Слушай внимательно, управление у корабля очень простое, почти как в мехвагене. — Валер нажал на выступ на блестящем боку ближайшей капсулы, и верхняя ее часть слегка отъехала в сторону, позволяя залезть внутрь. Там было тесно и из предметов имелось лишь горизонтально расположенное кресло-лежанка с привязными ремнями и несколько рычагов вокруг. — В ближний радиус орбиты корабля ты попадешь легко. Я сам настрою механизм, корабль совершит мгновенный прыжок и окажется в нужном месте. Но дальше действовать придется уже тебе самому. Тут откроешь обзорные окна. Эти рычаги отвечают за горизонтальный полет, эти — за вертикальное смещение вокруг оси, эти — за ускорение-торможение. И главное — вот эта кнопка. Ее необходимо нажать в последнюю секунду, в момент тарана. Тогда сила удара совместится с силой взрыва, и корабль доминаторов будет уничтожен. Только так ты сможешь остановить бомбардировку, иных вариантов не существует.

— Тогда и говорить не о чем. Поехали!

Я полез в капсулу, которая оказалась еще более тесной, чем виделась снаружи, но я все же сумел втиснуться в кресло, явно рассчитанное на габариты фогеля. А фогели хоть и выше, но тоньше в кости, легче среднего человека. Было жутко неудобно, но терпимо.

— Корабль доминаторов напрямую связан с метеоритами. Уничтожишь корабль, и все кончится. Самое важное — это корабль! Вся наша надежда на внезапность атаки. Сейчас доминаторы заняты управлением снарядами, им не до обзора ближнего пространства, да и не ждут они нападения. Этим ты и воспользуешься. Постарайся действовать быстро и четко. Для старта нажми вот сюда, я все настроил, ты попадешь в нужное место. Жаль все же, что ты не выполнил мое поручение. Прощай!

Тут я запоздало вспомнил о реликвии фогелей. Яйцо так и валялось у меня в кармане. Но Валер уже задвинул крышку люка, а стучаться изнутри я не стал. Да и вряд ли меня услышали бы снаружи.

Я неудобно изогнулся в кресле и все же вытащил яйцо из кармана. Матово-черное, оно было лишь красивым камнем, не больше. Яйцо совершенно не походило на ценный предмет.

Пристроив яйцо на панели управления кораблем, я на пару секунд закрыл глаза, а потом резко нажал на стартовую кнопку. Корабль содрогнулся на мгновение, но больше ничего интересного не произошло. Прыжковый механизм не сработал? Старый драндулет подвел?

Меня внезапно замутило и чуть не стошнило, я едва сдержался.

В воздухе рядом с моей головой висело черное яйцо — реликвия фогелей. Я протянул руку и поймал его. Яйцо оказалось невесомым, да и я тоже.

Ремни надежно удерживали мое тело в кресле, иначе я и сам бы воспарил в пространстве, лишившись собственного веса.

Может, снаряды уже достигли цели, я погиб и теперь обретаюсь в виде бесплотного духа, застряв в корабле фогелей на веки вечные. Нет, я жив! И доказательство этому — кончающийся воздух. Дышать становилось все труднее. Запасов кислорода капсула не имела. Да и зачем? Смысл существования этого устройства в быстрой смерти, приносящей максимальный урон врагу. А пилоту подобного механизма излишний комфорт не требуется. Каждый знает, на что идет.

Во время войны у ниппонцев существовали целые подразделения токкотай — так назывались ударные отряды для специальных атак, или, другими словами, воины-смертники. Они совершали самоубийственные атаки на превосходящие силы врага, жертвуя собственными жизнями, но стараясь нанести как можно больший урон сопернику. Особенно много вреда токкотай причиняли нашему флоту. Люди-торпеды, как их называли, разгоняли мощные мины под покровом ночи, управляя ими вручную, и врезались в наши крейсеры и мониторы[17]. Особо страдали военные пароходы, у которых имелись существенные конструкционные недоработки. Они тонули почти мгновенно, забирая с собой жизни сотен моряков.

Сила человеческого духа против машин.

Это были смелые люди — ниппонские диверсанты, и мы хотя и ненавидели их всей душой, при этом уважали.

Наши офицеры позже переняли ниппонский опыт, и, в свою очередь, уже ниппонские суда начали подвергаться смертоносным одиночным атакам, но все же руссо-прусские риттеры старались обойтись иными средствами, используя тараны только в крайних случаях, когда другого выбора не существовало.

Получается, ничто не ново под луной и иномиряне применяли те же самые приемы в своих войнах, какие мы применяли в своих.

Сегодня я оказался тем самым токкотай-камикадзе, готовым пойти в последнюю атаку на врага.

Но для этого я должен хотя бы видеть цель! Валер что-то говорил об обзорных окнах.

Я нашел нужную кнопку, и прямо передо мной на уровне глаз появились звезды, а чуть левее нависало массивное и бесконечное нечто — Луна. А повернув голову вправо, я увидел Землю.

Это было красиво. Нет, не просто красиво — невероятно прекрасно. Словами подобное не описать, а значит, и пытаться не стоит. Лучшее зрелище в моей жизни — изумительное и в то же время ужасающее, подавляющее масштабами. Наверное, я все же заслужил своим существованием столь редкое видение перед смертью.

Где-то внизу мелькнула черная тень. Корабль подселенцев. Ничем иным эта странная чужеродная конструкция быть не могла. В ней не было ни капли природной красоты, не было и изящества линий, присутствующего в том, что сотворено волей разумного существа, лишь грубые, изломанные изгибы, неестественные и несуразные для моего разумения, но вполне приемлемые и понятные чужакам.

Однажды я уже побывал в их мире и посмотрел на гигантские, до неба, муравейники-небоскребы. Там была схожая архитектура — совершенно нечеловеческая, иная, неправильная и ненормальная, но в то же время конструкционно целесообразная.

От корабля к планете вели десятки тонких светлых лучей, видимых невооруженным глазом. Они-то и связывали корабль с метеоритами. Не будет корабля, связь исчезнет и управление снарядами прекратится. В теории все просто. Поглядим, как будет на практике.

С управляющими рычагами я разобрался в два счета. Как говорил наш старик-инструктор: «Все, что нужно знать для управления любой летательной дурой, это где находятся палки для тяги, крена, тангажа и рысканья. А остальное не знает и сам Господь Бог, куда уж вам, остолопам».

Помогла моя подготовка десант-риттера, я совершенно не терялся, переворачиваясь с ног на голову и тут же обратно — с координацией движений у меня все было в порядке.

Судя по всему, меня еще не обнаружили. Надо было воспользоваться этим преимуществом и совершить свою последнюю в жизни атаку. Время пришло.

Боялся ли я? Да, несомненно. Хотел ли таранить корабль чужаков? Нет. Я хотел в теплый уютный кабак, да чтобы на столе дымилась тарелка с горячим мясом и только что отваренной картошкой, а рядом стояла кружка с холодным пивом. И чтобы напротив сидел Грэг, целый и невредимый, и, покуривая сигару, размышлял о сущности бытия.

Вместо этого я нацеливал свою абордажную шлюпку (все же по зрелом размышлении звания корабля это устройство не заслуживало, а вот шлюпка — в самый раз) на подселенцев. Здесь, в космическом эфире, каждое движение давало немедленный результат, крутить рычаги надо было очень осторожно, но я справился достаточно быстро.

Когда корабль подселенцев оказался прямо по курсу, я надавил на рычаг тяги. Шлюпка чуть завибрировала, включились двигатели, начался разгон.

Мне оставалось лишь корректировать время от времени траекторию полета, дабы не сбиться с курса. Корабль все увеличивался в размерах по мере моего приближения. Он оказался необозримо громадным, словно целый городок уместили в одном доме и подняли в воздух. Сколько же там подселенцев внутри? Армия? Ерунда, в таком корабле могли уместиться миллионы тварей. Это не простая атака, не захватнический рейд, это самая настоящая экспансия.

Я засомневался, сможет ли взрыв, который устроит моя шлюпка, произвести достаточные разрушения для гибели корабля. Слишком разные масштабы. Несопоставимые. Шлюпка — словно мелкий листок рядом с раскидистым столетним дубом корабля подселенцев. И все же я верил фогелю.

Я в последний раз взглянул на Землю. Прощай, мой дом. Надеюсь, моя жертва не напрасна и ты уцелеешь.

Скорость шлюпки все нарастала, я максимально отжал рычаг, стараясь покончить с этим делом поскорее. На корабле подселенцев заметили меня, в мою сторону начали поворачиваться разные механизмы-надстройки, но было уже поздно.

Я увидел, как махина корабля дрогнула и постаралась отодвинуться, уйти с линии поражения, уплыть в сторону от моей бойкой шлюпки, но я был слишком близко и промахнуться уже не мог.

Для удара я выбрал одну из кормовых надстроек. Не знаю, важна ли она была или не несла совершенно никаких особых функций, но Валер не дал мне инструкций по этому поводу. Просто сказал: тарань, мол, и дело с концом.

Я шел на таран.

Кирилл Бенедиктович Бреннер, бывший десант-риттер, бывший полицейский, бывший частный сыщик, бывший муж, бывший человек прощается с вами.

Счастливо оставаться!

В тот момент, когда нос шлюпки врезался в корабль, я нажал нужную кнопку.

Опять я не умер. Не везло мне со смертью. Ну или ей со мной.

Взрыв был, и корабль доминаторов, окутавшийся сверкающей пеленой, рванул так, что разлетелся во все стороны, не оставив после себя осколка крупнее кулака. Чем же таким начинена была шлюпка фогелей? Думаю, рецепт подобной взрывчатки купили бы за любые деньги в любой стране мира… да что там говорить, в любом из миров! Но рецептом я не обладал, впрочем, как и шлюпкой, которой больше не существовало.

Я все это видел — и таран, и взрыв, и исчезновение связующих лучей. Но видел как бы со стороны.

В последнее перед взрывом мгновение произошло нечто странное. Яйцо, до этого спокойно лежавшее на приборной панели, куда я его пристроил, внезапно взлетело в воздух и лопнуло, а из него в фиолетовом облаке родился малютка-фогель.

Облако обволакивало его со всех сторон, фогель был миниатюрный, голый и мокрый, с нелепо торчащими во все стороны перьями.

Я впервые видел новорожденного иномирянина и едва успел удивиться, насколько он беззащитный и слабый, как в тот же миг фогель схватился лапками за мою руку, зубами вцепился в палец, а взрывчатка детонировала.

Но мы с малюткой-фогелем уже были не в шлюпке, мы висели в открытом космическом эфире чуть в стороне от происходящего, хотя я по-прежнему сидел в кресле пилота, столь неудобном для человеческого тела, а фиолетовое облако все так же окружало теперь уже нас обоих, защищая.

Чудодейственное облако спасло нас от гибели. Точнее, малютка-фогель успел родиться вовремя и каким-то образом вырвал нас из шлюпки вместе с креслом. Вот что значит родиться в рубашке!

— Ня! — возопил фогель и с новой силой вцепился мне в запястье острыми зубами, выдирая из моей руки приличный кусок мяса.

Его мордочка была покрыта кровью, маленькие глаза поблескивали, он был любопытен, но больше голоден. Я невольно вскрикнул от боли, но поделать ничего не мог. Если по-быстрому придушить крошку-фогеля, то неизвестно, останется ли при мне фиолетовое облако. Без него, факт, я не выживу. Если же пустить все на самотек, то фогель непременно сожрет меня или хотя бы часть меня — аппетит у новорожденных фогелей чудовищный, — а я очень дорожил каждым своим кусочком и не хотел ничем больше жертвовать.

К тому же кровь текла обильно, и больно было безумно, пусть фогель и не зацепил артерию — еще не зацепил, — но я не собирался продолжать обед в качестве корма и дальше.

— Ня! — Крошка-фогель дожевал первую порцию и явственно требовал добавки.

— Фу, нет, надо ждать, еда будет позже. Меня есть нельзя! Я несъедобный!

— Ня?! — удивился новорожденный. Ему я очень даже пришелся по вкусу.

— Нельзя, нельзя, — подтвердил я. — Вот вернемся на Землю, я тебя покормлю, обещаю! Много мяса! Хоть лопни! Сырое, с кровью! Няма-няма!

Я совершенно не умел общаться с детьми, тем более с младенцами. Но крошка-фогель меня прекрасно понял. Он больше не пытался атаковать мою руку, лишь сновал по облаку туда-сюда, с интересом оглядывая все вокруг. Я же, как последний болван, восседал в кресле пилота, не способный что-либо изменить.

— Кстати, мы спасли мир, — сообщил я фогелю. — Мы — молодцы!

«Молодцы! — эхом отразился у меня в голове писклявый голосок. — Цы-цы-цы!»

У меня уже слуховые галлюцинации?

— Цы-цы-цы! Ня!

— Ты умеешь говорить? Ты меня понимаешь?

«Понимаешь! — И опять голос в голове. — Я понимаешь! Как моя зовут?»

Откуда же я знаю, как тебя зовут. Но крошка-фогель не сомневался в моем всезнании, не хотелось его разочаровывать. Ага, я его сейчас назову, а потом Валер мне голову оторвет. Знать бы еще, какие у фогелей настоящие имена и как они звучат.

— Люк, — решился я. — Тебя зовут Люк… Люк Птицын.

— Птицын-Бреннер, — уточнил птенец, кажется, беззастенчиво порывшись в моей голове, иначе откуда он узнал мою фамилию. — Папа!

— Люк, я твой отец? — растерянно переспросил я.

— Бреннер-папа, — подтвердил крошка-фогель. — Я — Бреннер-сын!

Только новорожденного фогеля в сыновья мне и не хватало для полного счастья, к тому же родившегося в космическом эфире из раритетного яйца, которое я обязался отыскать и вернуть.

— Ты не бойся, Бреннер-папа, все будет тип-топ, оки-доки, шуры-муры. Нам пора отсюда. Цып-цып, делать цоки! Куда ты хочешь?

С каждой минутой птенец говорил все лучше, правильнее строя предложения и используя нужные слова, словно прошел курс молодого талантливого автора, а на самом деле, как я подозревал, он опять заглянул в мою голову, как в свою записную книжку, обогащая собственный словарный запас, а недостающие слова заменяя выдуманными. Ну да ладно, это ненадолго, можно и перетерпеть, ведь я никогда не отличался особой начитанностью, и вскоре мой запас иссякнет.

— Папа-Бреннер, цоки-цоки! — поторопил меня Люк. — Силы мои на исходе!

Куда я хочу попасть? Да все равно. Вниз, в Фридрихсград. Поглядеть, все ли там в порядке? Пропали ли из голубого неба метеоры?..

Все это пустое. Метеоры пропали, корабля ведь больше нет, доминаторы погибли, только зря летели сквозь космический эфир, зря проделали этот путь, а Костас зря провел свой эксперимент. И всего-то надо было устроить самоубийственный налет в старой шлюпке… кто бы мог предположить.

Не хотел я никуда. Не хотел, и все. Устал. Перегорел.

Хотел лишь обратно в тот день, когда все началось. Тогда я просто взял бы Лизу и Петру в охапку и увез из Фридрихсграда далеко-далеко, за тридевять земель. И все были бы счастливы. И все были бы живы…

Не знаю, что именно уловил в моей голове Люк, но бесконечная пустота космического эфира внезапно сменилась совершенной иной картинкой.

Я вместе со своим чертовым креслом падал на землю сквозь облака. Скорость была такая, что в ушах свистело, а лицо мое мгновенно покрылось тонкой корочкой льда, пальцы же я и больше не чувствовал, изо всех сил вцепившись в подлокотники.

Однажды я уже испытал прелесть свободного полета, но тут был совершенно иной случай. У меня не было управляемого костюма, я просто падал вниз, принизывая облака, как мешок с картошкой, который сбросили с дирижабля. И парашюта за спиной у меня не было.

Я даже кричать не мог. Стоило лишь открыть рот, как ледяной воздух проникал внутрь, рвал губы, и все, что мне оставалось, — таращить глаза на стремительно приближающуюся землю.

— Уау! Мя! Ня-ня!

Смутные звуки доносились, кажется, справа. Я повернул голову. Крошка-фогель, сложив крылышки, летел параллельным курсом, а сказать точнее, падал камнем вниз рядом со мной, только в отличие от меня он не испытывал негативных эмоций, напротив, все его существо было переполнено восторгом и радостью жизни, маленькие глазенки еще более сузились от ветра, хищный ротик был чуть приоткрыт, показывая кончик ярко-алого языка. Люк наслаждался существованием. Он был совершенно счастлив.

«А можно чуть помедленней?» — отчетливо подумал я, адресуя мысль Люку.

Я почувствовал его внутреннее удивление. Мол, как это медленней, когда все счастье жизни заключено в скорости? Но он послушался, одним движением переместился мне за спину, вцепился когтями в куртку, и тут же неуправляемое падение превратилось в контролируемое планирование.

Маленький, размером с мой кулак, фогель держал меня вместе с креслом, совершенно не напрягаясь. Мы снижались, и я уже различал шпили собора вдалеке. Под нами был Фридрихсград, целый и невредимый, а в небе — ни следа от метеоритов.

Что-то беспокоило меня, какая-то мелочь, недоразумение.

Крошка-фогель наслаждался жизнью, разевая рот во всю ширь, словно хотел вобрать в себя все ветра мира. Я не знал более жизнерадостного и жизнелюбивого существа, чем новорожденный фогель.

Когда мы еще снизились и до крыш домов оставалось всего ничего, я наконец сообразил, в чем именно заключалась та самая странность, не дававшая мне покоя.

На самом деле странностей было сразу две. Во-первых, на дворе стояла поздняя осень, а от утренних сугробов и мороза не осталось и следа. А во-вторых, посольства исчезли.

За прошедший год я настолько привык к очертаниям энергокуполов, возвышавшихся над городом — разве что собор был выше, массивнее и внушительнее, — что не сразу и сообразил, когда они пропали.

Неужели иномиряне все же решили эвакуироваться и вернулись в свои миры, свернув посольства так же легко и быстро, как в свое время их поставили. И Валер с ними заодно?

Но ведь угрозы больше нет! Я уничтожил корабль доминаторов, прервал связь-управление снарядами и отвернул их от города. Почему же иномиряне решили бежать именно сейчас, когда все вроде бы наладилось…

И эта осень… разноцветные листья, покрывавшие мостовые, и нахмурившееся дождем небо…

В городе шли бои. Воздух разрывали выстрелы, где-то кричали люди. Все это очень сильно напоминало мне кое-что…

Мы уже неслись над одной из улочек, когда Люк разжал коготки. Я едва успел поджать ноги, рухнув на землю вместе с креслом, вылетел из него — ремни безопасности лопнули, и удачно приземлился в кучу листвы на тротуаре, ничего себе не повредив.

Пробегавший мимо мужик с винтовкой лишь восхищенно цокнул языком.

— С дирижабля упал, — пояснил я, поднимаясь на ноги. — А что случилось в городе?

— Революция! — туманно ответил мужик и скрылся в ближайшей подворотне.

На крошку-фогеля никто не обращал внимания, принимая его за обычную ворону, коих множество кружило вокруг. Сами же вороны фогеля сторонились и даже, как мне показалось, побаивались.

Люк приземлился мне на плечо, вцепившись когтями в куртку и мгновенно продрав ее до тела.

— Куда ты меня принес, птица ты инородная? — У меня возникли определенные подозрения, и я не решался их озвучить.

— Я не знаю, папа Бреннер, ты сам решил, куда тебе необходимо. Цапа-цок!

Фогель, как попугай на жердочке, переместился по моему плечу и ловким движением нырнул под куртку, быстро пригревшись у меня на груди.

Он сказал, это я все решил. Что ж! Пришло время взглянуть правде в глаза.

Я побежал вдоль улицы, затем переулками, выйдя на площадь Люттен Кляйн. Дальние подходы оказались защищены баррикадами. Кто-то во весь голос распевал революционный гимн, запрещенный в империи. Людей вокруг было много, и они никуда не спешили.

Еще недавно я встречался здесь с профессором Зоммером, а теперь все настолько изменилось вокруг, что я не узнавал тихую торговую площадь.

Я только сейчас обратил внимание, что стрелки часов на башне не бежали вперед, привычно отмеряя время, а замерли. Старинные астрономические часы перестали работать. Зоммер говорил что-то про часы, но что именно?..

— Уважаемый, что здесь происходит? — Я легонько придержал за рукав молодца, на голове которого красовался залихватский берет во франкском стиле.

— Революция у нас, господин хороший. Вы не местный, что ли?

— Только прибыл в город.

— Вовремя поспели! Сейчас самая потеха начнется! Народ устал ждать. Фронда вышла на улицы! Даешь власть человека! Ура!

— Ура!.. Ура!.. Ура!.. — откликнулись голоса вокруг. Впрочем, хор оказался не слишком слаженным.

Но меня волновал несколько иной вопрос:

— Кто сейчас император?

Фрондер осмотрел меня с ног до головы и весело присвистнул.

— Да вы и правда давненько на родине отсутствовали. Карл Александрович правит. Пока еще правит! Как оно сегодня пойдет — непонятно!..

Я отпустил его рукав. Карл Александрович, надо же, убитый год назад во время смуты, тут он был еще жив и здоров.

Теперь я точно мог сказать, куда попал с помощью фогеля. А точнее, в какое время. Осень прошлого года, день, когда история империи круто изменилась. В этот день многое произошло: покушение на императора, попытка революционного переворота, вторжение доминаторов… но главное, в этот день погибли Петра и Лиза. Самый черный день моей жизни.

И ведь я даже не смог их похоронить по-человечески. Вот что мучило меня, не давая покоя. Когда позже я пришел в тот злосчастный дом, там уже было пусто. Кто-то унес тела, и я, как ни старался, не смог отыскать концов.

Так вот для чего я здесь. Крошка-фогель уловил мое самое потаенное желание и каким-то чудом вернул меня в этот день. Вернул, чтобы я смог забрать тела своих жен — это все, чего я просил у судьбы.

Мне стоило огромного труда найти коляску. Извозчики не рисковали, предпочитая потерять заработок, нежели лишиться жизни. Но один смельчак все же отыскался и за тройную цену согласился отвезти меня по адресу.

О цели поездки я, разумеется, его не оповестил — иначе мне пришлось бы отвоевывать коляску силой, а я хотел немного собраться с мыслями, пока мы двигались к нужному кварталу.

Я был в этом доме всего три раза, но запомнил здесь каждый камень, каждую ступень. В моих кошмарах этот дом возникал постоянно, и я изучил его лучше, чем свой собственный дом.

Люк Птицын — крошка-фогель доверчиво дремал у меня на груди, притомившись.

Коляска с возницей остались внизу во дворе, я поднялся по лестнице и вошел в дом. На первом этаже никого. Лестница, ведущая наверх, все так же поскрипывала. Я поднялся по ступеням и остановился перед дверью. За ней располагался просторный холл и несколько комнат. Я прекрасно помнил расположение внутренних помещений, словно был здесь вчера.

Дверь легко открылась, она не была заперта. В холле горела тусклая газовая лампа, дальняя дверь была чуть приоткрыта.

Я собрался с духом. Если все это правда, если я на самом деле очутился в прошлом, то там, в одной из комнат лежат они, Лиза и Петра. Наконец я заберу их… и обрету покой.

В коридоре, раскинув руки, валялись трупы охранников. Я помню, что, кажется, перерезал им глотки, оставив умирать. Сейчас, как и тогда, мне не было до них дела.

У входа в комнату лежала Марта. Это она привела в действие механизм, впрыснувший яд в сестренок. Это она их убила. Я плюнул на ее труп, потом на секунду прикрыл глаза и вошел в комнату.

Все тут было как тогда. Никто ничего не трогал.

Лиза и Петра, мертвые и прекрасные, аккуратно лежали на кровати, как я их оставил. Глаза у них были прикрыты — я прикрыл их тогда.

И ошейники, которые я так и не сумел снять, все так же охватывали их тонкие шеи смертельными кольцами.

Я пошатнулся. Возвращаться в прошлое тяжело. Возвращаться в мое прошлое — невозможно.

Крошка-фогель высунул любопытную мордочку у меня из-за пазухи.

— Это они? — спросил Люк. — Мои мамы?

— Ты бы им понравился.

— Коробок, возьми его!

Я недоуменно повел плечами. Какой еще коробок? Но тут мой взгляд зацепился за тот самый миниатюрный механизм с переключателем, убивший сестер. Коробочка валялась чуть в стороне, у стены, где Марта выронила его из рук.

Я поднял коробку и осмотрел. Ничего особого, лишь один переключатель внутри, активирующий ядовитые шипы. Марта уже использовала секретный механизм, так что коробка отныне была бесполезна.

Нужно сообразить, во что лучше завернуть тела и куда их вывезти. Где похоронить сестер, я знал точно. Семейный склеп навеки приютит безвременно ушедших…

— Подожди, не торопись! Бреннер-папа, ты такой невнимательный!

Что еще? Извини, крошка-фогель, спасибо тебе за это невероятное путешествие, но сейчас, ей-богу, не до тебя…

— Палочку дерни еще раз! Давай не ленись!

Какую палочку? А, понял, Люк имел в виду переключатель в коробочке. Что ж, если он так хочет… Я щелкнул рычажком, вернув его в исходное положение.

— Всегда смотри в суть вещей, — поучительным тоном произнес Люк. — Иногда то, что убивает, то и помогает…

— Говори конкретнее, — недовольно ответил я. — Чего ты хочешь?

— Я хочу? — удивился фогель. — Нет, это ты хочешь. Нажми палочку еще раз!

Еще раз нажать на переключатель? Еще раз впрыснуть яд в тела моих девочек? Ну уж нет!

«НАЖМИ!» — Голос Люка загремел в моей голове, как раскаты грома. Он не подавлял мою волю, я свободно мог отказаться, он лишь подчеркивал значимость своих слов.

И я нажал на переключатель.

Из ошейников выстрелили, вонзившись в шеи девушек, два белых шипа. Странно. Кажется, в прошлый раз они были черными.

Люк вылез из-под куртки, удобно устроился у меня на плече и с любопытством смотрел на девушек. Мне его столь пристальное внимание было неприятно. Я уж было собрался согнать надоедливого фогеля с плеча и заняться телами, как вдруг…

Нет, мне показалось!

Левая рука Лизы чуть дрогнула.

Я стоял столбом, не в силах сдвинуться с места. Это случайность. Я много раз видел, как уже мертвые люди еще двигались, ходили, даже стреляли. Но живее они от этого не становились.

Пальцы Лизы вновь едва пошевелились и внезапно сжались в кулачок.

Тут уж я не выдержал. Одним движением я оказался у кровати, упал на колени и схватил ее руку в свои ладони. Рука была теплая… но это еще ни о чем не говорило. Времени после смерти прошло слишком мало, тело еще не успело окоченеть…

Петра, лежавшая рядом с сестрой, глубоко вздохнула и открыла глаза.

«Антидот, папа Бреннер, — пояснил Люк у меня в голове. — Один раз нажал — смерть. Два раза — жизнь! Всегда читайте инструкцию перед применением! Цоки-цоки!»

Я не слушал его, поняв главное. Каким-то чудом мы с фогелем вернули девушек к жизни.

— Кира, — прошептала Петра, — ты здесь…

— Конечно, я здесь, милая. Я здесь, я с вами!

— Мне тут страшный сон приснился. — Лиза тоже открыла глаза, но говорила еще медленно, вяло.

— Ничего, все уже позади, закрой глазки, поспи еще…

Петра уже села в кровати и с ужасом осматривалась. Да, это был не сон, но я прижал палец к губам, призывая к молчанию. Петра всегда была крепче и решительнее сестры. Она все поняла.

Я подхватил Лизу на руки, Петра же поднялась сама, лишь только вцепилась в меня, стараясь не потерять равновесие.

Мы медленно вышли из комнаты. Я баюкал Лизу, она уютно устроилась в моих объятиях, еще не полностью пришедшая в себя от действия яда и противоядия.

Петра разглядывала детали бойни широко раскрытыми глазами, не упуская ни единой мелочи.

Извозчик, к счастью, дождался моего возвращения.

Только куда ехать? Мой дом разрушен, на улице гражданская война.

«Решай, папа Бреннер, решай скорее, времени у нас мало, цоки-цоки».

Хорошо, что голос Люка слышал только я, иначе мне пришлось бы объясняться, а это было сейчас некстати.

— Ты о чем? — прошептал я.

«Нам с тобой пора обратно, время выходит, меня вытягивает назад!»

Нам придется вернуться обратно в свое время? А с кем же я оставлю сестер?

Тем временем мы выехали на широкий проспект. Извозчик остановился у края обочины, ожидая моих указаний.

— Час у нас есть?

«Да, цваки-цоки, но не больше».

— Нам хватит!..

Мне пришла в голову сумасшедшая идея.

Если со стороны кажется, что я так легко воспринял произошедшее, то это неправда. Я пребывал в некоем странном измененном состоянии, когда радость или, наоборот, отчаяние настолько перевешивают все остальные эмоции, что человек впадает в прострацию и внешне выглядит слегка заторможенным. Так часто бывало на войне, правда, не со мной, но мне неоднократно доводилось наблюдать подобное. Счастье, полное и всеобъемлющее, оказалось для меня более сильным средством, чем горе и беда.

Я так часто представлял себе Лизу и Петру, что реальные их черты немного изменились в моем воображении, стали более совершенными, идеальными. Сейчас же, глядя на сестер, я видел их настоящими. И такими они мне нравились гораздо больше, чем идеалы, помноженные на бездну отчаяния.

Любил ли я их, как прежде? Я любил их даже больше, я их обожествил.

Но я видел их гибель, видел их мертвые лица, безжизненные тела. И это не могло не повлиять на мое восприятие. Теперь я смотрел на них иначе. Чудесным образом воскресшие, я все равно оплакивал их.

Мои прекрасные мертвые жены…

К счастью, сестры еще не полностью пришли в себя, чтобы обращать внимание на мое состояние. Вопросов мне на задавали, чему я был в данный момент только рад.

Для них будущее еще не наступило. Они не знали, что погибли в тот день и что я целый год жил один. Для них существовало только сегодня.

И в этом сегодня другой я мстил за гибель сестер. Возможно, я мог что-то изменить в этом дне, я верил крошке-фогелю. Времени оставалось только на то, чтобы устроить судьбу девушек.

— К резиденции великого князя! — приказал я.

Был только один человек, которому я мог бы доверить жизни сестер. Этот человек, мой враг Костас, в недалеком будущем император Руссо-Пруссии, показал, что он изменился. Я сам помог ему в этом, и теперь настал его черед.

Вот только в этом времени я был объявлен вне закона, и любой патруль мог остановить меня. Оставалось надеяться, что революционная суматоха сделала свое дело и полиции сейчас не до меня.

Охрану княжеской резиденции усилили, стянув все возможные резервы. Я знал, что все бесполезно, император уже мертв, а великий князь при смерти. И в эти мгновения Костас берет в свои руки бразды правления.

Мешать ему я не собирался. К счастью, дежурный офицер, остановивший нашу коляску, не знал меня в лицо.

— Нам нужно видеть Константина Платоновича. Дело государственной важности!

Риттер бросил короткий взгляд на едва живых девушек.

— Мы не враги, поверьте! Наше дело не терпит отлагательства!

Офицер еще сомневался, но все же решился:

— Представьтесь.

— Бреннер моя фамилия.

Риттер отправил одного из солдат с донесением. Вскоре тот вернулся в сопровождении самого Костаса.

Вид будущий император имел весьма усталый. Путешествие в чужие миры даром не проходит.

— Бреннер? Мы же только расстались…

— Послушайте, Константин Платонович… — Я взял его за руку и отвел на пару шагов в сторону. Дежурный риттер подозрительно следил за моими действиями, но не вмешивался. — Сейчас выслушайте меня, не задавая вопросов. Буду говорить кратко. Я сумел совершить перемещение во времени. Краткосрочное, всего на один год в прошлое. И я обязан вернуться обратно, но не могу оставить сестер Ольшанских без присмотра. Поэтому я здесь. Хочу доверить их вам… с просьбой держать подальше от Фридрихсграда.

— А вы сами? Точнее, второй вы, с которым я недавно расстался? — Костас сумел ухватить самую суть моего рассказа, ничуть не удивившись. — Почему вы не хотите довериться самому себе?

— Потому что этого не произошло, я этого не помню, значит, этого не было.

— Логично, Бреннер, вы не перестаете удивлять меня. Хорошо, я присмотрю за девушками, можете не волноваться. Год вперед, говорите? Значит, вы живы, я жив. Это уже достаточная информация. Умный человек сделает выводы.

Крошка-фогель зашевелился у меня на груди, поторапливая.

— Лиза, Петра, вам придется остаться здесь. О вас позаботятся.

— Кто позаботится? Он? — Петра, чуть прищурясь, смотрела на Костаса. — Но он же враг! Из-за него погибли Шиллеры!

— Да. Он. Я все понимаю… но сейчас это лучший выход. Доверься мне. В ближайшее время мы не увидимся… так надо… но я буду помнить о вас!..

Я поцеловал ее в бледную щеку, Лизу — в лоб и резко отвернулся. Большего сделать я не мог.

Люк под курткой вцепился мне когтями в грудь, времени оставалось совсем мало.

— Следи за космическим эфиром, — сказал я напоследок Костасу. — Беда придет оттуда! Корабль с доминаторами движется к нам. Это попытка экспансии!..

Не знаю, понял ли он меня, услышал ли. Меня никто не остановил, никто не бросился за мной вслед. Сестры стояли, чуть дрожа от холодного ветра, вцепившись друг в друга, маленькие, испуганные, одинокие. Но живые.

Я знал, что поступил правильно, доверившись Костасу. Он выполнит мою просьбу. Он уже ее выполнил, хотя я сам того не знал. Недаром же за прошедший год никто ни разу меня не побеспокоил. Незачем. Тот я ничего не знал о будущем, а нынешний я пробыл в прошлом слишком мало.

Длинный забор кончился, я свернул в кривые проулки и побрел куда глаза глядят, подальше от резиденции.

Совсем забыл сказать, чтобы Костас отменил эксперимент. Все равно ничего не вышло, а людей погубит. Эх, успею вернуться?

— Приготовься! — Голос Люка заставил меня вздрогнуть. — Беги!

И я побежал. Сам не знаю от кого или от чего. Я просто бежал, а крошка-фогель все подгонял меня.

Обратное перемещение произошло иначе. Свернув в очередной проулок, я просто поскользнулся и упал в сугроб.

Осень кончилась, вокруг вновь царила зима.

— Успели. — Люк вновь заговорил в спокойном тоне. — Уф, и повезло же нам, папа Бреннер!

— Почему повезло?

— Ты так медленно бежал, я начал волноваться. Скорости могло не хватить.

— И что тогда?

— Знаешь, что бывает, когда проворачивают в мясорубке фарш? — Люк явственно порылся у меня в мозгах, подыскивая подходящий образ. — Так вот, с нами было бы так же, только в обратную сторону. Когда из фарша пытаются собрать первооснову, а получается мясное чудище.

Меня слегка передернуло.

— Нам пора прощаться, папа Бреннер. Ты дома, и мне пора домой.

— Ты отправляешься в свой мир? — Признаться, я привык за эти часы к крошке-фогелю. Он был сумасшедший, абсолютно под стать всему происходящему, но при этом Люк оказался надежным товарищем. — Отнести тебя в посольство?

— Я отправляюсь туда, где все только начинается. Я ведь отец своего мира, да, папа Бреннер. Моя сущность переместит меня туда, где зародилась наша раса. Где я зародил ее.

— Но ты же появился из яйца? Получается, кто-то родил тебя раньше?

— Ты хитрец, папа Бреннер, цоки-цоки, ты надеешься, что я отвечу на этот вопрос. Но я не знаю ответа. Было яйцо, родился я. Я выношу другие яйца, родятся фогели. Но, возможно, это первое яйцо тоже выносил я. Миллионы лет назад. И то, что я появился в твоих руках, также важно. Ты помог появиться первому представителю рода. Ты, папа Бреннер, прародитель нашей расы. Цвик-цок! Ты получишь особый знак. Это мой подарок тебе. Прощай! Цоки!

Я не успел ничего ответить, как Люк клюнул меня в самое сердце, вырвав из груди кусок мяса. А в следующий миг он взлетел высоко в воздух и исчез, словно его и не было.

Я же стоял, схватившись за грудь правой рукой, и удивлялся, почему не идет кровь и почему, собственно, я еще жив. Ведь часть моего сердца навсегда осталась с Люком!

Но дыры в груди больше не было. Только толстый шрам-рубец на месте укуса. Крошка-фогель убил меня и сам же вылечил. Шрам имел весьма своеобразную форму — ромб, вписанный в овал, словно кто-то заклеймил меня, как племенного быка. Это и был тот самый подарок, о котором он говорил.

Крики и выстрелы вернули меня в реальность. Я находился на площади Люттен Кляйн в Фридрихсграде. Метеоритный дождь так и не начался, бомбардировка города не состоялась, но полицейские и военные силы еще только пытались вернуть себе контроль над ситуацией, а вот мародеры, казалось, ничего в этом мире не боялись — они вовсю пользовались дарованным шансом и грабили на три жизни вперед.

Часы на башне вновь стали отбивать ход времени. Стрелки словно нехотя сдвинулись с позиций, на которых замерли, и начали свое бесконечное вращение по кругу.

«Коньякъ Бурносова. Колонiально-бакалейный магазинъ» — вывеска на ближайшем бревенчатом доме привлекла мое внимание. На удивление, ставни были распахнуты, на двери висела табличка «Добро пожаловать», а за стеклом виднелся силуэт хозяина магазина.

Кажется, господин Бурносов ничего не боялся в этом мире. Причины его поведения стали понятны, едва я вошел внутрь. Звякнул колокольчик, хозяин повернулся ко мне, отойдя от окна. Был он высок, лыс, но при этом носил широкую, лопатой, крестьянскую бороду. В руках хозяин магазина держал бокал с янтарного цвета напитком.

— Из личных запасов, — доверительно, как старому знакомому, сообщил он. — Пятидесятилетняя выдержка, лучший урожай. Таких бутылок осталось меньше десятка на всю империю. Не составите компанию?

— С удовольствием! — Не было причины в мире, по которой я мог бы отказаться от столь щедрого предложения.

Нас окружали полки и прилавки, на которых с любовью, аккуратно, я бы даже сказал, торжественно были выставлены бутылки. Но хозяин магазина выудил откуда-то уже открытую пузатую бутылку темно-зеленого стекла, слегка покрытую паутиной, и щедро плеснул в чистый стакан.

— За жизнь! — предложил он тост, и я поддержал.

Посуда звякнула, жидкость отправилась в путешествие по организму. Напиток был невероятный. Лучшее, что я пил когда-либо.

— Ведь мы живы? — уточнил все же господин Бурносов. — Все кончилось?

— Да, нам повезло, город уцелел. Вот только мародеры шалят… я слышал выстрелы.

— От этих шакалов у меня средства имеются, — скривился хозяин магазина и вытащил из кармана шестизарядный револьвер. — Но вот кометы в небе… как только их увидел, понял, вот он, конец всему… Продавцы, черти, разбежались, а мне бежать некуда…

Он налил еще по порции. Коньяк, несмотря на мой иммунитет к алкоголю, слегка пьянил меня. Я знал, что это временный эффект и через несколько минут все пройдет, поэтому наслаждался, сколько мог.

— Контрабандисты не беспокоят? — спросил я.

— Нет, что вы, наши интересы не пересекаются. У меня все официально — старинное производство, по классическим секретным рецептам. Мои коньяки брали первые места на конкурсах по всему миру. А контрабанда — что там? Виски? Терпеть его не могу! Напиток на любителя. Да, модно, но эта мода пройдет, а вот настоящий коньяк будет всегда в цене.

Я обвел взглядом прилавки, прикидывая, что бы прихватить с собой, но после чудесного коньяка пить что-то иное казалось кощунством.

— Берите всю бутылку, — щедро предложил Бурносов, и я не стал отказываться.

Платы за напиток хозяин магазина с меня не взял. Я вышел на улицу, и день внезапно представился мне совсем в ином свете.

Яркое зимнее солнце пробилось из-за туч, белизна крыш и деревьев напоминала, что мир умеет обновляться, что все плохое имеет обыкновение заканчиваться и череду черных дней сменяют яркие краски, что зима тоже когда-то кончится, наступит весна, ручьи побегут вдоль дорог, вновь запоют птицы, а звонкая капель будет звучать в самом сердце.

Я прислонился к стене дома и отхлебнул глоток прямо из бутылки.

Вскоре Фридрихсград вновь станет приятным местом, закон и порядок вернутся на улицы города, а я найду сестренок. Ведь сейчас-то я точно знаю, кого спросить об их местонахождении. Надеюсь, они все поймут и простят годичную разлуку.

К слову сказать, задание фогелей я тоже выполнил. Пропажу отыскал и пусть не вернул владельцам (хотя понятие «владелец» в данном случае оказалось весьма спорным), но сумел все сделать правильно. Я верил в это. Я поступил как надо.

Найду близняшек, отстрою заново дом, возможно, отойду от дел. Наступят новые времена.

Все мое зарождающееся хорошее настроение исчезло в один момент. Мимо меня промчался мехваген, обдав меня грязью вперемешку со льдом.

Я бросил лишь один взгляд на машину, но этого хватило, чтобы узнать человека, сидящего рядом с водителем.

Человек, чья родственная кровь не помешала ему однажды обесчестить всю нашу семью и даже лично попытаться убить меня. Дядя Отто, это был именно он.

Дядя нетерпеливо взмахивал руками, очевидно торопя водителя.

А водителем у него оказался еще один весьма примечательный и хорошо известный мне человек — мой учитель, наставник, помогший мне в трудный час найти свой путь, чье дело я, по сути, унаследовал. Анатолий Геннадьевич Бредински, столь внезапно покинувший пределы империи много лет назад.

Он-то здесь какими судьбами? Да еще в такой день!

Нет, мои дела на сегодня еще не окончены. Сначала нужно предупредить Бредински о дяде и поквитаться с Отто.

Не в принципах моей семьи спускать с рук попытку убийства. А я очень консервативен в вопросах мести.

Я бросился было следом, даже успел заметить, куда свернул мехваген, но тут мне навстречу из переулка вышли двое. Причем, судя по их целенаправленности, ждали именно меня, а не первого встречного бедолагу, готового расстаться с портмоне и часами.

Устраивать войну посреди улицы я не хотел, поэтому развернулся, ища пути к отступлению, но лишь столкнулся лицом к лицу еще с двумя громилами, зашедшими ко мне со спины.

Короткая полицейская дубинка, зажатая в руке одного из них, взлетела вверх и резво начала опускаться прямо мне на голову.

Бум! Дальше — темнота, свет погас, пишите письма, шлите телеграммы, только не пытайтесь пользоваться переговорником, чтобы достучаться до меня, абонент временно недоступен.

Пробуждение было отвратительным. Меня окатили ледяной водой из ведра, не щадя, зато сознание включилось мгновенно.

— Эй там, поосторожней! Что тут, собственно, происходит?..

— Пасть заткни! — послышалось в ответ. Голос был грубым, хриплым, а его обладатель — толстый лысый бородач под два метра ростом стоял у решетки и потирал руки. — Вот миска, жри, сегодня добавки не будет, а завтра может не быть тебя. Скоро твой первый выход в свет, готовься.

Вокруг сплошная решетка и стены. Я заперт в клетке, как дикое животное. И обращение со мной предусмотрено соответствующее — мерзкое на вид содержимое миски подтверждало эту догадку.

— Кто вы? Что вам надо?

— Я сказал, пасть заткни!

Бородач, не дождавшись ответа, сплюнул на пол и ушел обратно по коридору. Где-то скрипнула дверь. И только после этого все вокруг зашевелились.

Оказалось, что камер рядом с моей полным полно — не меньше десятка, и почти в каждой имелся свой обитатель. Мужчины: грязные, ободранные, но все крепкие на вид. Не было тут ни женщин, ни детей, ни стариков.

— Мужик, ты как? — Мой сосед из ближайшей камеры — лет сорока, одетый в немыслимые обноски, требовательно смотрел на меня.

— Вроде живой, приложили крепко по голове… — Я ощупал огромную шишку и непроизвольно ойкнул.

— В коробочку зажали? Обычный способ охотников. Им главное твою шкуру не попортить, иначе заказчик не заплатит. Шкура еще для дела нужна, а башка — она и есть башка, дубовая…

— Заказчик? А кто он и что ему нужно?

— Что нужно — понятно, драться будешь на арене. На тебя деньги большие поставят. Кто-то выиграет, кто-то проиграет. Кто-то может умереть…

— Драться? На арене? — Я до сих пор не совсем улавливал, что именно он имел в виду.

— Он тупой, совсем тупой! — бешено заорал кто-то истерично-визгливым голосом через камеру от меня. — С дебилом жизнь свела! Слышишь, дебил, убивать тебя тут будут, понял теперь? Выпнут на арену, ножик в зубы дадут, и выгребай, как умеешь.

— Ножик-то ладно, — подхватил другой голос, — а вот ежели с пустыми, это самое, руками, то совсем, значится, худо…

— Да я бы их и голыми руками рвал, — продолжал неистовствовать невидимый визгун, — но у них же броня, мечи, пики, да и выпускают их по трое против одного из наших.

— Уж ты бы порвал, — ухмыльнулся мой сосед, прислонившись к решетке, — в прошлый раз ты вон как всем показал свою удаль, что портки потом полночи отстирывал.

Визгун умолк, только что-то забурчал себе под нос.

— Но если вкратце, он прав. — Мой сосед пожал плечами. — Выставят тебя на арену и скажут: убивай или умри. Третьего там не дано… разве что публика пожалеет, но я бы на это не рассчитывал. Кстати, меня Крафт зовут. Крафт Силлас. Этого истеричку называй Мэлвином. Остальные сами представятся, если захотят…

— Кирилл Бреннер. Послушай, но ведь все это незаконно! Какие бои? Какая арена посреди столицы?

— Подпольные бои, Бреннер. Странно, что ты, опытный на вид человек, ничего об этом не слышал. Арена существует не первый год, и никакой катаклизм не может помешать.

— Снаружи больше чем катаклизм. — Я не находил слов. — Сегодня город чуть было не стерли с лица земли, ты это понимаешь? А у вас тут бои, арена? Это что за бред? Да все заказчики давно разбежались и наблюдают сейчас с безопасного расстояния за столицей, выживет кто или нет…

— Раз ты тут, то все же выжил, — спокойно констатировал Крафт. — А про устроителей ты зря так, они люди совершенно помешанные на боях. Внешний мир их не интересует. Так что… что бы там ни происходило с городом, если это его не уничтожит, то боям не помешает. Я бы на твоем месте отдохнул немного, вечер будет тяжелым.

Я послушался и присел прямо на грязный пол, прислонившись спиной к решетке. Было зябко. Куртки я лишился, включая содержимое карманов — нож, револьвер, «дырокол», браслет Зоммера и прочие мелкие предметы перешли к новому владельцу, мне же остались лишь пустые карманы штанов да грязная рваная сорочка. Даже обувь и ту с меня сняли, не побрезговали.

Внезапно из дальней клетки послышался оглушительный рев. Так могла бы реветь пожарная карета, требуя освободить проезд, такой гудок подавал поезд, приближаясь к станции.

— Ну-ка, цыц, зверюга! — прикрикнул Крафт. — Ишь, проголодался, горемыка. Жрет как конь, и все ему мало…

С моего места ничего нельзя было разглядеть, но Силлас сам пояснил происходящее:

— Это горный человек Джабарда. Охотники словили его давеча и прямо сюда притащили — знают, куда пристроить диковинку, чтобы сорвать куш. Думаю, за него тройной тариф отвалили…

Надо же, как изворотлива судьба, Джабарду ищут по всей империи, а он, оказывается, здесь, в подвале в клетке ожидает выхода на подпольную арену. Интересно, он вообще что-то понимает?

— Ты не думай, он хорошо держался, выстоял.

— В чем смысл боя? Убить врага?

— Это редко удается, обычно убивают нас — сброд, собранный охотниками. Но теоретически — да, если мы убьем всех, то победим. Обычно же нужно просто выстоять десять минут. Если ударят в гонг — считай, повезло, остался еще на день, до следующего раза.

— Ты сколько здесь уже?

— Двадцать семь арен, самый «старый» из всех. Мэлвин четвертый круг держится, но у него своя тактика — бежать и тянуть время, пока успешно. Джабарда — новичок, второй круг. Остальные кто как. Люди тут мрут как мухи, всех и не упомнишь.

Н-да, из огня да в полымя, но медведь остается медведем, даже если его за море отвезти! Я не собирался умирать на арене, не для того, кхе-кхе, цветочек цвел.

— Итак, к нашим баранам. Бои проходят по разным системам. Бывает один на один — это самое лучшее, хотя честным поединком там и не пахнет, или один против нескольких противников. Самое удобное — это все против всех. Точнее, все мы против всех них. Тут уж так, выживешь — молодец, нет — холодец, причем реальный. Слышал я еще в прежние времена про забаву одного из местных заправил — он уши побежденных на кухню отдавал, ему из них холодец варили, а он жрал, скотина.

Интересно, кто эти люди, заправляющие столь серьезным предприятием, как арена. Это не простые контрабандисты типа Симбирского — уровень выше. У них руки должны тянуться на самый верх, иначе столь одиозный вид развлечения для богатых ублюдков быстро бы приказал долго жить…

Я слышал, конечно, краем уха о некоем тайном заведении, где происходит нечто особое, но не слишком заинтересовался сплетнями, о чем теперь немного жалел.

И кто конкретно заказал меня? Вряд ли охотники схватили первого попавшегося человека. Нет, они шли ко мне целенаправленно, я был уверен, вот только события последних дней настолько выбили меня из колеи, что среагировать должным образом я не сумел, за что и поплатился.

И все же мне требовалось знать имя заказчика. Я найду способ отомстить. Но это в будущем, сейчас же главное выжить, а к этому мне не привыкать. Я давно стал специалистом по выживанию в любых нетипичных условиях.

В левой стороне груди слегка заныло — еще чувствовался укус Люка. Все-таки крошка-фогель отщипнул от меня изрядный кусок мяса, и пусть новый метаболизм позволил ране быстро затянуться, но кое-какие неприятные ощущения все еще оставались. Как бы эта рана не помешала мне драться — а в том, что драться придется, я уже не сомневался. Вечно я вляпываюсь в разное дерьмо…

Утро вечера мудренее. Я внял совету и постарался задремать. Есть я не стал, а в сон провалился, к своему удивлению, мгновенно, и крепко проспал до того самого момента, как бородатый охранник вернулся, тяжело ступая по шершавым камням.

С бородачом пришли еще двое — на поясах дубинки, в руках длинные палки с петлями на концах. Они начали с дальних клеток. Действие происходило следующим образом: тюремщики совали палки с петлями сквозь прутья клеток, пытаясь поймать в захват конечность или шею заключенного. Когда это удавалось, то дверь отпирали, бедолагу вытаскивали наружу и уводили прочь по коридору. Одного за другим. Не вернулся никто.

— Сейчас время одиночных поединков, — пояснил Крафт, зевая. Наши клетки были в самом конце закутка, так что мой сосед время понапрасну не тратил, а дремал до последнего. — Тех, кто хорошо проявлял себя прежде, держат для последнего массового боя. Кто сумеет выжить и сегодня, вернут обратно. Домой, так сказать.

Силлас недобро засмеялся. Он встал на ноги и начал делать упражнения, разминая мышцы.

— Надо быть в форме. Тело нужно разогреть, подготовить.

Я мысленно согласился с ним и последовал его примеру, тяжело поднялся — все тело ныло, но ни растяжений, ни сильных ушибов я не чувствовал. Несколько приседаний, скрутки корпуса, наклоны, размять шею, плечевую часть, руки… обычная разминка боксера перед началом тренировки — когда-то я неплохо боксировал, хотя чемпионом так и не стал.

Крафт довольно кивал, наблюдая за мной.

— Я сразу понял, что ты мужик опытный. Если что, будем держаться вместе. Согласен?

— Да. — Отказывать я смысла не видел. Впрочем, до группового боя еще дожить надо. Крафт вроде бы в себе уверен, а вот я сомневался в собственной бесконечной удаче. Рано или поздно судьба повернется ко мне тыльной стороной.

Тюремщики тем временем вытащили из клетки истеричку Мэлвина. Тот практически повис в петлях, он больше не вопил и не грозился, скорее впал в транс, а может, просто трусил.

Его утащили и вскоре вернулись за Джабардой. Вот этот индивидуум сдаваться не собирался даже на предварительной стадии. Горный человек умудрился сломать одну из палок, но вторую все же накинули ему на шею, изрядно придушив.

Когда его уволокли по коридору, Крафт сказал:

— Ты новенький, значит, пойдешь последним — так тут заведено. Увидимся, коли повезет. Удачи, друг!

— И тебе удачи, друг! — искренне пожелал я. Мы в одной лодке, на одинаковых условиях. И победы я желал всем гладиаторам поневоле, включая Мэлвина и Джабарду.

Ничего, если мне суждено будет выбраться из этой передряги, император лично услышит мой доклад, и у кого-то из начальства полетят головы, уж я это устрою. Ведь подобное предприятие невозможно держать в полном секрете, и кто-то из полицейского департамента попросту закрывал глаза на творящееся здесь, получая, разумеется, мзду за подобную выборочную слепоту. А зрители? Людям подавай зрелище, остальное их не интересует.

Минуты тянулись в томительном ожидании. Теперь, когда я остался один, а всех моих временных товарищей увели в неизвестность, вместо страха я почувствовал нетерпение.

Арена, говорите! Драться, говорите! Что же, я буду драться, хоть на кулаках, хоть на ножах, хоть на рыцарских двуручных мечах. Кто я такой, чтобы выбирать, в каком виде придет ко мне смерть?..

Наконец настал мой черед. Бородач, тяжело дыша, подошел к клетке. За его спиной маячила все та же пара тюремщиков.

Я не сопротивлялся, и бородач первым же движением накинул петлю мне на шею, да так сжал, что я захрипел, задыхаясь. Тюремщики воспользовались ситуацией и стянули мне руки веревками, после чего хватка на шее ослабла.

— Силы копишь? Молодец, они тебе понадобятся, — одобрил бородач, выволакивая меня из клетки. — Боюсь, не сдюжишь. Первый бой, он все решает.

Говорить я все равно не мог, только хрипеть, поэтому диалога не получилось.

Меня протащили по коридору, в конце которого оказалась решетчатая дверь, за которой — второй коридор, короче, потом ступени. Иногда я почти падал, но меня каждый раз вовремя подхватывали.

Наконец мы пришли. Первым делом я услышал шум толпы. Где-то совсем рядом гудело человеческое море. Иногда равномерно глухо, как в штиль, иногда волной по нарастающей, а время от времени гул срывался в отдельные восторженные крики, многократно усиленные десятками голосов.

— Горный человек хорош! — одобрительно покивал головой бородач, прислушиваясь к звукам толпы. — Его любят. Ставки высокие. Мой тебе совет: понравься толпе! Уж не знаю, как ты это сделаешь и способен ли… но тут все решает толпа. Если ты станешь ее любимцем, то проживешь чуть дольше. Усек?..

Тюремщики вновь придержали меня, а бородач отпер одну из дверей.

— Тебе сюда. Переодевайся. Бери любые вещи, любое оружие. Потом жди, за тобой придут.

Он чуть подтолкнул меня в спину, но этого оказалось достаточно, чтобы я кубарем покатился вперед. Дверь за спиной захлопнулась, но вокруг было достаточно света, чтобы осмотреться.

Помещение, в которое я попал, более всего напоминало костюмерную императорского театра. Вешалки с одеждой занимали треть зала. Штаны, камзолы, сорочки, сапоги, шляпы — все не новое, весьма потрепанное, кое-что в подозрительных бурых пятнах, но зато на любой вкус и размер.

Мое одеяние оставляло желать лучшего, поэтому недолго думая я переоделся в просторные удобные вещи, шитые по моде века эдак пятнадцатого, зато почувствовал себя человеком. Сорочка была чуть порвана на груди напротив сердца. Кто был тот человек, последним ее надевавший?..

Другую часть помещения занимали стеллажи с оружием. И опять же, только исторические экспонаты. Ятаганы, шпаги, сабли — всем этим давно не пользовались в регулярных частях, разве что с парадным мундиром по этикету носили короткую шпагу, но местное оружие предназначалось для боя — некоторые клинки были заточены, хотя и ржавых хватало. Видно, за оружием следили от случая к случаю, и далеко не каждой шпаге или мечу повезло.

От идеи размахивать двуручным мечом, коих здесь валялось с дюжину, я сразу отказался. Как отказался и от кольчуг разных видов. Мое преимущество — скорость и маневренность.

Вот ножи я себе выбирал тщательно, насколько это было возможно. Парных не нашлось, но среди прочего хлама я выискал два относительно приличных клинка. Помимо них я выбрал себе гусарскую саблю с закругленной пальцевой дужкой.

К сожалению, стрелкового оружия в ассортименте не имелось.

В итоге вид я приобрел диковатый, но цельный. Сапоги, штаны, сорочка, чуть распахнутая на груди, за поясом ножи, в руках сабля. Вот только одежда грязная, оружие нечищеное, да физиономия кавалера оставляла желать лучшего. Думаю, появись этакий аристократ в селе, редкая девушка захотела бы прогуляться с ним на сеновал…

Дальняя дверь, которую я и не приметил, со скрипом распахнулась.

Яркий свет залил помещение, заставив меня чуть зажмуриться.

— Бреннер, на арену! Твой черед.

Лица. Море лиц, и слева, и справа, и впереди — вокруг. Гогочущие, ухмыляющиеся, наглые, брезгливые, самоуверенные, пышущие презрением, злобные, равнодушные, приценивающиеся, похотливые — разные, но нет сочувствующих, понимающих, своих.

Пробил гонг.

— Да-а-амы и г-о-о-оспода, сегодня впервые на арене непревзойденный и непобедимый, мастер решать загадки, человек, от чьего имени трясутся поджилки жуликов и воров, Кири-и-ил Бре-э-эннер!

Я со всем возможным достоинством вышел из костюмерной и оказался прямиком на покрытой песком и залитой кровью, зарешеченной до самого потолка площадке весьма изрядных размеров. Все вокруг было освещено светом искусственных ламп столь ярко, что я моментально вспотел, хотя только что в подвале было прохладно.

А за решетками высились трибуны — места для гостей. Впереди, на самых почетных скамьях и креслах, сидели наиболее уважаемые господа и их спутницы. Впрочем, в некоторых отдельных случаях, наоборот, весьма уважаемые дамы и их пока ничем не примечательные кавалеры.

Я многих здесь знал в лицо, но сомневался, что они прежде слышали мое имя. Частных сыщиков высшие аристократы не спешат приглашать за обеденный стол и в друзьях не держат, обращаясь только по мере надобности и тут же забывая их имена, как все заканчивается.

И те люди, что собрались сегодня здесь, исключением из правила не являлись. Они были плоть от плоти, кровь от крови — имперская знать. Те, кого так ненавидел молодой император Константин и кого столь привечал в свое время его отец — великий князь и дядя — император. Но со смены правящего поколения прошло еще слишком мало времени, и эти, привыкшие к власти, еще не поняли, что их час миновал. Они жрали, пили, развлекались, не подозревая, что Константин принял решение полностью сменить круг приближенных к трону, а недовольных либо в тюрьму, либо на каторгу, либо голова с плеч — это кому как угодно. Я слишком хорошо изучил Костаса, чтобы не проникнуть хотя бы частично в его планы на будущее.

Вскоре в Руссо-Пруссию придет новая элита, и старой придется потесниться, а кому-то исчезнуть вовсе, другие перестроятся, если захотят выжить, примут новую мораль, новые правила игры. Так бывало всегда и во все времена, все держатся за свои деньги и просто так их не отдают, горизонтальные связи очень сильны, даже если пропадают вертикальные — с высшей властью, но эти люди все равно держатся друг за друга, стараясь помогать в трудную минуту, потому что знают: уйдет один, потом второй, а завтра придется уйти тебе самому. Трудно придется Константину, но он справится, я уверен.

Наверху едва не погиб мир, а здесь, внизу, этого даже не заметили или не пожелали заметить. Я спас город от метеоритов, а меня, как пса, заперли в клетку и выставили на потеху толпе. Ублюдки! Какие же ничтожные личности здесь собрались, нет ни одного достойного, того, кого стоило бы спасать. Может быть, зря я все это сделал? Зря спас Фридрихсград? Может, пусть бы его снесло огненной волной, очистив от грехов землю, сделав ее вновь девственной, невинной.

Но потом я вспомнил Элен, Петру, Лизу, Беллу, своих друзей. Нет. Я все сделал правильно. Просто моя работа еще не окончена. Армию чужаков я остановил в который уже раз… теперь пора заняться теми, кто прикидывается своими. Всеми этими, что собрались сегодня, что собирались тут раз за разом, алча чужой крови.

Я смотрел на беснующееся в предвкушении свежей крови человеческое стадо и улыбался. Я знал то, что не знал тут никто.

Все эти люди вскорости лишатся своих имений, счетов в банках, крепостных. И будущее их незавидно. А на смену им придут молодые, смелые, полные идей, преданные императору лично.

И тогда империя получит шанс стать величайшей страной во всем мире, а может, во всей вселенной. В Костаса я верил. Он построит свою вертикаль власти, и все изменится.

Арена имела овальную форму, в широком диаметре составляя шагов двадцать. Места вполне хватало для любого маневра.

Я вышел на середину и огляделся по сторонам. В первых рядах, видных с моей точки обзора, я заметил пару высоких чинов, несколько крупных теневых дельцов, пару военных высокого ранга, несколько скучающих аристократов без особых занятий, купцов средней руки и прочий сброд, упоминать который мне не хочется.

На особом же месте — постаменте с глубокими креслами — сидели трое. В центре сухой старик с глубокими морщинами, справа от него тоже неизвестный мне тип, крупный, с наглой мордой, а слева — мой старый знакомец Салданов.

Риттер-баронет улыбался, глядя на арену, а как только заметил мой взгляд, даже чуть кивнул, приветствуя.

И как только я увидел этот кивок, то сразу понял, кто именно являлся инициатором моего пленения. Генри почувствовал себя глубоко оскорбленным. Генри решил отомстить и нанял охотников, дабы те похитили меня и привезли в нужное место. Генри решил идти до конца, выставив меня, уважаемого и известного человека, консультанта императора по особым вопросам, многократного спасителя человечества, на арену в качестве рядового бойца.

Мне бы следовало оскорбиться.

Вот уж где он просчитался. Если бы Салданов озвучил прилюдно для всех здесь сидящих хотя бы часть моего обширного резюме, то ставки выросли бы многократно. Но откуда ему знать, кто я такой и чем знаменит, если большая часть моей биографии подпадает под гриф «совершенно секретно».

Гонг пробил еще раз, и трехметровые ворота в левой части арены разъехались в стороны.

На песок арены ступили двое одинаковых людей. Одетые, словно древние гладиаторы: в набедренные повязки с поясами, длинные поножи на левой ноге, шлемы и кирасы, они держали в руках классические гладиусы[18] и щиты. Выглядели они грозно.

— Два опытных бойца, известные вам Марк и Лукреций, преподадут урок смирения нашему гостю!..

Я наконец увидел комментатора поединка. Высокий, с неприятным лицом (тут других и не водилось), он стоял чуть в стороне от трибун на возвышении и орал в рупор:

— Другими словами, они его усмирят. На все про все у них есть десять минут. Время пошло!

Гонг ударил в третий раз, и поединок начался.

По плавным, скользящим движениям поединщиков я сразу догадался: мне тут не выжить. Может, в массовом поединке я бы сумел где-то затеряться, но когда на тебя целенаправленно прут два подготовленных убийцы с мечами в руках, а твоя сабля имеет герб несуществующего ныне государства[19], то поневоле задумаешься, а верный ли способ заработать на жизнь ты себе когда-то выбрал.

Моя ли удача или невезение противников, но первую атаку я пережил. Один удар парировал — и сабелька не переломилась, от второго увернулся, а потом отступал и отступал шаг за шагом, пятясь, словно черепаха на пляже. Вот только прочного панциря за спиной у меня не имелось, а то бы спрятался, честное слово, от греха подальше и не высовывался бы несколько дней.

К сожалению, побыть спокойной черепахой мне не дали. Вторая атака обошлась мне первыми потерями — конец гладиуса вспорол правый рукав сорочки вместе с предплечьем, кровь закапала на песок. Во все времена существуют арены и те, кто на них умирает. Так было, и так будет. Я не исключение.

Но я хотел чем-то отличиться. И, кажется, сумел это сделать.

Поединщики были очень опытными, не знали они одного: мой порог чувствительности и восприимчивости сильно занижен после некоторых событий прошлого, а способность быстро восстанавливаться, напротив, чрезвычайно развита.

От меня ждали вялого сопротивления, может, попытки бегать по арене в надежде отбегать положенные десять минут и остаться в живых, а может, мольбы о пощаде. Кто знает?

Я же, получив рану, пошел в атаку.

Зрители восторженно заорали. Видно, здесь не привыкли к столь наглому поведению новичков, но восприняли это с энтузиазмом. Новизна всегда к месту.

Фехтованием я занимался ровно столько, сколько требовалось в рамках подготовки боевого десант-риттера. Слава богам, что эта дисциплина традиционно входила в программу, так что с какой стороны держаться за саблю, я знал.

Также я прекрасно помнил, что существует только две тактики ведения боя: долгая и осторожная, с попытками отыскать слабое место в обороне противника и в какой-то момент использовать это знание, и вторая — яростная атака по принципу неистового гасконца, моего самого любимого героя у Пушкина-Дюма. Требовалось увеличить скорость движений в два, а лучше — в три раза.

Гасконцу в тот раз помогла молодость, мне же — прощальный подарок Люка. Лишившись части сердца, точнее, отдав свое сердце птенцу, я получил кое-что взамен.

Рубец от шрама обжег мою грудь словно огнем, и время замедлилось. Я сделал это не специально, так получилось само собой, но я сразу понял, что произошло, и немедля — неизвестно, как долго продлится эффект, — напал на противников.

Сабля — хорошее оружие. Первому я подрубил ноги — он и дернуться не успел, второго рубанул наотмашь по шее — как раз в зазор между шлемом и кирасой. Брызнуло красным во все стороны, капли летели медленно, я отступил на пару шагов назад, и тут действие подарка Люка окончилось. Все вернулось к естественной скорости восприятия.

Со стороны, думаю, это выглядело красиво: мгновение, и грозные противники повержены, а герой стоит, чуть выставив одну ногу вперед и надменно глядя по сторонам.

Враги же его, опытные бойцы, падают на песок. Один хватается за перебитые сухожилия на ногах, что-то крича. Второй мертв, ему уже не помочь.

— Молодец! Убей! Крови! — начали скандировать трибуны. — Добей! Добей! Добей!

Но я демонстративно плюнул в сторону главных кресел и сменил позу на более расслабленную. Добивать раненого я не собирался.

Дальние ворота вновь распахнулись, и несколько слуг утащили тела поединщиков, при этом обращаясь с живым, как с мертвым, одинаково равнодушно. Я крепко сомневался, что единственно выжившим займется местный доктор, скорее прирежут по-тихому — все равно станет калекой…

Все это не мои проблемы, и меня они не занимали. Я свое дело сделал — выжил в первом бою, и теперь ждал, что Салданов придумал для меня еще.

— Это был бой, который запомнит каждый здесь присутствующий! — вновь заорал в свой рупор ведущий. — Это бой-легенда! Невероятная техника, изумительная скорость и милосердие! Да, дамы и господа, милосердие — вот каков он, Кирилл Бреннер!

Трибуны ликовали. Хоть я и не пошел на поводу толпы и не добил раненого, мне это простили. Я приглянулся толпе, хотя мне было на нее наплевать.

— Но наш вечер еще не закончен. Нам предстоит последний, самый интересный общий поединок!

Я видел, что на главной трибуне Салданов что-то яростно шепчет на ухо старику, но тот сидел недвижимо, с видом каменного изваяния, и никак не реагировал на риттер-баронета.

— Все прошедшие первый круг получают шанс на жизнь и удовольствия. Им нужно лишь пройти второй круг, и все блага мира к их услугам!

Ага, на публику играет, гад. Видела бы эта публика те камерные «удовольствия», названные мерзким ведущим «благами мира». Вот бы его приобщить к таким благам на день-другой, посмотрим, как запел бы после этого. Возможно, фальцетом…

Подняли решетку, и на арену один за другим вышли мои товарищи по несчастью. Те из них, кто остался в живых.

Таковых оказалось немного. Пятеро из пятнадцати. Плюс я, итого шестеро.

Крафт Силлас, истеричка Мэлвин, горный человек Джабарда, еще двое, чьих имен я не знал, и я — вот и вся честная компания, прошу любить и жаловать.

Они подошли ко мне и встали рядом. Даже Джабарда словно обрел разум, больше не рычал и вел себя почти как обычный человек — если не смотреть пристально на его полуголое волосатое тело, испещренное множеством застарелых шрамов, на заросшее волосами и бородой лицо, на котором видны были лишь маленькие злые глаза — глаза прирожденного убийцы.

— Сегодня особо люто бьют, — сказал Крафт. — Обычно на второй круг людей больше остается.

— Я же говорил, мой метод лучший, — вполголоса заявил Мэлвин. — Десять минут, тьфу, ерунда для быстрых ног.

— Не от каждого врага можно убежать, — философски заметил Силлас.

Вооружены мои коллеги по несчастью были пестро и разнообразно. Крафт уверенно держал двуручный меч, Мэлвин — меч и нож, один из безымянных заключенных сжимал в руках крестьянские вилы, второй — кистень[20], а Джабарда — дубину.

Силлас нацепил шлем и металлический нагрудник, Мэлвин накинул на себя нечто вроде сетчатой кольчуги, безымянные нацепили кожаные доспехи, и лишь горный человек остался гол, если не считать коротких штанов.

Но, сказать по правде, и оружие, и доспехи были далеко не новы. На кольчуге истерички Мэлвина зияли крупные дыры, цепь у кистеня была ржавая, как и меч у Крафта. Второй, даже третий сорт. Против подготовленных бойцов с этим хламом не выстоять, а рассчитывать на то, что дар Люка сработает повторно, я не мог, интуитивно чувствуя, что эта штука какое-то время «перезаряжается».

— Дамы и господа! — Голос распорядителя стал донельзя торжественным. — Сегодня нам предстоит увидеть необычный поединок. Сегодня против выживших в первом круге не выйдет легион бойцов, не будет и диких зверей. Сегодня вам предстоит увидеть воистину исключительное зрелище!

Заиграли трубы, забили барабаны, решетка поползла вверх, и на арену одну за другой выкатили три прикрытые тентом клети на колесах.

— Мне это не нравится, — занервничал Мэлвин, — мне это очень не нравится…

— Выпей брому, — посочувствовал Крафт. — Говорят, успокаивает.

— Не смешно, — обиделся Мэлвин.

Джабарда неожиданно заревел, как медведь перед кустом с малиной. Это он так смеется, догадался я. Значит, понимает человеческую речь.

Трубы и барабаны смолкли, трибуны затихли в предвкушении.

— Представляю вашему вниманию сокрушителей! — заорал в рупор распорядитель.

Служащие одновременно дернули за края тентов, и волны ткани упали на песок, оголив содержимое клеток.

Крафт протяжно присвистнул, Мэлвин застонал, Джабарда сердито зарычал, безымянные отступили назад, а я мысленно схватился за голову.

В клетках находились иномиряне.

И это были не уже известные фогели, и не насекомообразные твари из мира подселенцев. Я-то был настоящим экспертом по видам и подвидам чужаков.

Нам предлагали ни много ни мало вступить в межмировой конфликт.

Новая раса, неизвестная мне, таких я еще не встречал. И выглядели они крайне опасно.

Их было трое, по одному на клетку. Высокие, даже громадные, выше двух метров (только третья особь пониже, но тут особый разговор), с развитыми телами, они сильно походили на людей, вот только их черепа, абсолютно лишенные растительности, были разных цветов, в основном преобладали оттенки красного, зеленого и синего. И не только черепа имели столь яркий окрас, кисти рук, шеи — все видимые из-под одежды части тел.

Теперь об исключении. Третья особь, как я нелестно обозвал иномирянку, была женского пола. Девица, но какая! Стройная, чуть ниже мужчин, с длинными ногами, едва прикрытыми легкой туникой, высокой грудью, развитыми мышцами, тонкой талией и голубовато-синим цветом кожи. Валькирия! Царевна! Богиня!

Экипировка иномирян-мужчин была столь же простой и лаконичной. Сандалии на греческий лад на ногах и туники, подпоясанные обычной веревкой. Пленили ли их в таком виде или выдали одежду только что, но выглядели иномиряне одновременно прекрасно — для тех, кто не чурался нового, и устрашающе — учитывая их размеры.

Они вышли из клеток, грациозно потягиваясь, словно дикие звери. Они были поистине прекрасны, несмотря на непривычный цвет кожи.

Девушка-иномирянка была одноцветная — сине-голубая, а мужчины — трехцветными, но цвета менялись не полосами или волнами, а словно бы перетекали один в другой, внешне же все выглядело на редкость гармонично и естественно.

— Это что еще за пятнистые гады? — испуганно прошептал Мэлвин. — Я таких не знаю!

— Они тебя тоже не знают и, может, тоже боятся, — успокоил его Крафт, а потом немного подумал и добавил: — Хотя боятся — вряд ли!

— Им даже оружия не дали, значит, голыми руками нас рвать будут, — заныл Мэлвин.

Последнее замечание мне очень не понравилось, потому что весьма походило на правду. Наверное, это не первый бой «цветных» (так я их прозвал), и они уже успели продемонстрировать свои бойцовские качества, поэтому и держали их по одному в клетке и без оружия. Мы же выглядели более проигрышно в сравнении с ними. Уверен, коэффициент на ставках был не в нашу пользу.

«Цветные» мужчины хмуро поглядывали вокруг. Черты лица у них и у девушки были изумительно правильными, просто идеальными. Неужели вся их раса столь совершенна?..

— Я не хочу с ними драться. — Крафт сплюнул на песок. — Вот не хочу, и все. И это не страх.

— И я не хочу, — мелко рассмеялся Мэлвин. — Откуда их вообще взяли?

Хороший вопрос. Как Салданов и старик заполучили иномирян, о которых не знал еще никто в столице, включая императора и даже меня — главного специалиста по чужакам? И как бездарно они их используют — заставляют драться на потеху публике. Боюсь, имперским дипломатам придется изрядно попотеть в дальнейшем, чтобы наладить отношения между народами…

— На арене должен остаться один победитель! — оповестил распорядитель. — Ежели кто будет уклоняться от боя, он будет уничтожен!

За решетками замелькали охранники с винтовками. Было ясно, что стрелять они будут по первому слову распорядителя. Драться не хочется, не драться не получится.

«Цветные» вполне осознавали происходящее. Понимали ли они наш язык, не знаю, но выстроившееся цепью охранники красноречиво говорили сами за себя.

— Итак, раз, два, три. Бой начинается!

Гонг звучно ударил в очередной раз, но на арене никто не торопился нападать. «Цветные» стояли спокойно, даже чуть вальяжно, я позавидовал их выдержке.

Мэлвин что-то отчаянно шептал на ухо Крафту, но тот слушал невнимательно. Джабарда поигрывал дубиной, безымянные вполголоса переговаривались между собой.

Трибуны недовольно загудели. На арене ничего не происходило. Гул становился все громче, перемешиваясь со свистом. На арену полетели тухлые помидоры, яйца и фрукты. Удивительное дело, неужели зрители принесли все это с собой или специальные люди нагнетали обстановку на трибунах? Или, как я слышал, в подобных местах специальные люди продавали посетителям тухлые овощи и фрукты, дабы те могли кинуть их в непонравившихся участников представлений.

— Стрелкам приготовиться! — скомандовал распорядитель.

Охранники подняли ружья. Сейчас, если ничего не случится, по нам будут стрелять, и стрелять в упор, и тут уже от пуль не спрячешься и не увернешься.

Безымянные тоже это осознали. Они переглянулись между собой и прыгнули к девушке, как раз отступившей на пару шагов в сторону от своих соплеменников. Руки ее были пусты, а у безымянных — кистень да вилы. Они хотели использовать эффект неожиданности, еще и действовали весьма слаженно: первый бил вилами снизу вверх, стараясь попасть в живот и поднять тело над песком, а второй намеревался одним ударом в голову добить несчастную.

— Нет! Что же вы делаете, идиоты! — Крафт запоздал на какое-то мгновение, не успел перехватить безымянных, теперь они были уже слишком далеко, и казалось, что девушке-иномирянке не жить.

Но вилы лишь зацепили пустоту, а кистень, совершив круговое движение, частично лишил его владельца равновесия, заставив пошатнуться.

Иномирянка как тень оказалась позади противников и одним быстрым движением сломала шею тому, у которого были вилы, подхватила выпавшее из его рук оружие и на всю длину зубьев всадила их в спину второму безымянному, потом так же легко, танцуя, сместилась в сторону и приняла грациозную и независимую позу. Все это было проделано настолько быстро, что мало кто из участников и зрителей сумел понять, что, собственно, произошло. Только спутники иномирянки одобрительно взглянули в ее сторону, так и не удосужившись прийти на помощь.

Трибуны взорвались восторгом. Люди кричали, кто-то подбрасывал в воздух шляпы, другие чуть не бросались на решетки, но охранники, опустив ружья, отгоняли зрителей чудовищного аттракциона, стараясь при этом быть предельно вежливыми.

— И уже во второй раз сегодня глаз не успевает за действием! — захлебываясь словами, орал распорядитель, еще больше разогревая толпу. — Какая грация, какая скорость! Воистину перед нами великая воительница во всей своей красе!

Я увидел, что руки Мэлвина мелко задрожали. Он был напуган. От таких противников особо не побегаешь — догонят в два счета, и никакие навыки не спасут — «цветные» сокрушители были в профессиональном плане на голову выше землян, разве что я мог бы продержаться некоторое время, при условии что подарок Люка вновь заработал бы, но организм еще не успел восстановить нужную для этого энергию, сейчас подарок был для меня недоступен, а значит, я мог рассчитывать только лишь на себя.

У Крафта, Мэлвина и Джабарды выбора вообще не было. И все вокруг это понимали. И «цветные» понимали, поэтому не торопились. Но теперь зрители не свистели и не шумели, благосклонно взирая на происходящее. Им дали временно насытиться кровью, и теперь они ждали новую кровь внешне спокойно, в душе же нетерпеливо, как опиоман ждет очередную трубку с опиумом, а запойный пьяница — бутыль с вином.

«Цветные» не торопились нападать на нас. Они вальяжно прохаживались по арене, не приближаясь к нашей группе. Пока мы не нападали, мы не представляли для них интереса.

Мне показалось или голубая девушка легко подмигнула мне?.. Нет, точно показалось!

— Если мы будем так стоять, то эти начнут стрелять, — сквозь зубы произнес Крафт, взглядом указывая на охранников, вновь поднявших ружья.

— А если нападем, нас прикончат разноцветные, — поддакнул Мэлвин.

— Какой вывод, господа? — поинтересовался я.

— Умирать очень не хочется, — протянул Крафт. — Каждый раз выхожу на арену, думаю, в последний. Убьют, думаю. А потом так хочу жить, что выдюживаю. Каждый раз выдюживаю.

— Но не сегодня, — подытожил Мэлвин, мелко хихикая. Неприятный он, в сущности, человечек. Но мы в одной лодке.

— У меня есть план, — сказал я, чем вызвал небывалый ажиотаж в наших скудных рядах. Даже Джабарда чуть придвинулся с интересом. Нет, он все же понимал по-нашему, этот горный человек.

— Надо прорываться обратно в подвал, в коридоры, в костюмерную. Пока у нас есть оружие, у нас есть и шанс. «Цветных» ни в коем случае не трогаем. Глядишь, и они нас не тронут.

— Прорываться обратно? Но ворота заперты! — заистерил Мэлвин. — Вокруг охранники с ружьями. Куда прорываться?

— Шанс у нас только один, но он есть. Джабарда, ты понимаешь меня? — Я старался говорить быстро, монотонно, чтобы никто с трибун ничего не сообразил.

И все же Салданов слегка привстал с кресла и пристально смотрел именно на меня, словно пытаясь читать по губам. Да что же ты так взъелся на меня, баронет?

— Ворота, сквозь которые я прошел. Вон те, слева. Там створка сильно скрипела, и петли совсем ржавые. Если разбежаться, они не выдержат. Ты тяжелый, массы должно хватить. А мы прикроем! Понял?

Вместо ответа горный человек взревел медведем и понесся в указанном мной направлении. Траектория его движения частично пересекала зону «цветных», но они и не подумали напасть на Джабарду, напротив, легко расступились, давая проход нашей команде — мы втроем неслись следом, считая про себя секунды, пока наконец охранники не опомнятся.

Салданов сообразил первым. Он вскочил на ноги и заорал, размахивая руками и перекрывая шум толпы:

— Огонь! Стреляйте по ним!

Но охрана сориентировалась не сразу. Сначала им показалось, что моя группа все же пошла в атаку на «цветных». И, пока они так думали, драгоценные секунды работали на нас. Вот уже ворота, из которых я вышел на арену. Если я ошибся и они целее, чем казались, то на этом все и кончится.

Горный человек тараном врезался в левую створку и пробил ее насквозь, ввалившись в костюмерную сквозь ржавый металл. Мы последовали за ним, и тут же вслед нам грянул винтовочный залп.

Благо мы успели упасть на пол, и пули прошли выше, со смаком впечатываясь в стены и предметы обстановки.

— Мазилы! — завопил Мэлвин. — Тупые выродки, блевотные твари, гегемоны! Чтоб вас черти рвали!

Не успели мы подняться на ноги, а я подивиться разнообразию проклятий Мэлвина, как в комнате оказались «цветные». Теперь я различал их движения, хотя перемещались они быстро, но не мгновенно. Мужчины нашу группу проигнорировали, они быстро пересекли зал, выломали дальнюю дверь и проникли во внешний коридор. А вот девушка задержалась рядом со мной, и в этот раз подмигнула уже отчетливо — ошибиться невозможно.

— Здравствуй, — негромко произнес я, стараясь не спугнуть иномирянку.

— Здра… вуй… — тихо повторила она, а затем приложила указательный палец к своим губам.

Красивая! Боже, какая же она…

— Мы не враги. — Я старался, чтобы она осознала если не слова, то интонации. Было очень важно донести до нее, что я не желаю ей и ее спутникам зла. Наоборот, я готов помочь, вот только выбраться бы из этой передряги… — Друзья!

— Друзья. — В этот раз она повторила почти без паузы и без акцента.

— Меня зовут Кирилл, Кира. — Я ткнул себя в грудь и повторил для закрепления: — Кира!

— Айа, — девушка приложила ладонь к левой стороне груди. — Айа.

Со стороны арены в помещение сунулся охранник и тут же отлетел обратно с копьем в груди. Крафт Силлас довольно потер руки.

«Цветные» тем временем провели короткий бой в коридоре. Оттуда слышались крики, ругательства, выстрелы и стоны раненых. Но Айа — голубая девушка не обращала на это ни малейшего внимания. Как прежде ее спутники доверяли ей, так теперь она ни секунды не сомневалась в способности «цветных» удержать коридор под контролем.

Джабарда и Силлас свалили пару шкафов, загромоздив проем, ведущий на арену. Это остановит охранников на пару-тройку минут.

Больше тянуть время было незачем, мы выбежали в коридор.

Да, «цветные» постарались на славу. Повсюду валялись тела охранников. Крови почти не было, всех их убили голыми руками. Кому-то свернули шею — это можно было определить по неестественно повернутым головам, но другие были просто мертвы, хотя внешне казались целыми и невредимыми. А ведь не прошло и минуты, как «цветные» попали в коридор.

Почему при таких способностях они не разнесли это заведение давным-давно?

Объяснение могло быть только одно: прежде они не могли этого сделать, а сейчас что-то изменилось и подобная возможность появилась. Уж не наше ли участие повлияло на «цветных»? Интересная тема для размышлений.

Айа шла первой, оставшись в нашей группе. Ее соотечественников видно не было, но девушка не теряла правильного направления — да и сложно потерять, мы шли буквально по трупам. При этом Айа именно шла, хоть и быстро, мы же бежали за ней следом, едва поспевая.

Коридоры вывели нас к лестнице, и, поднявшись на несколько пролетов, мы оказались в широком предбаннике. Соплеменники Айи поджидали нас здесь.

Место показалось мне знакомым, я выглянул в крохотное окошко. Мы были в отгороженной задней части большого зала. В помещении за стеклом играла музыка, официанты разносили подносы с изысканными блюдами, гости пили, ели, и никому не было дела до того, что творилось внизу, да и собственно в городе. Они здесь все либо бесстрашные, либо сумасшедшие. И я даже не знал, что лучше.

Заведение я сразу узнал — это «Чужак», ресторан-кабаре Салданова. Третий раз за последние дни я оказывался здесь. Третий и, надеюсь, последний.

Получается, подпольные бои он устраивал «на дому». Вот только интересно, кто тот старик, сидевший рядом с баронетом, ведь он явно был главнее?..

— Я знаю, где мы, — сказал я. — Это самый центр города. Я в этом кабаке стену попортил на днях, не думаю, что ее уже починили, так что выйдем легко.

— Не знаю, как ты, Бреннер, но я бы побеседовал с устроителем всего этого безобразия. — Крафт поднял на меня тяжелый взгляд. — У меня к нему накопились… хм… вопросы…

— А я пас. — Мэлвин подпрыгивал на месте, так ему не терпелось двигаться дальше. — Заныкаюсь в городе, оклемаюсь, потом уже все остальное.

— Дело твое, — не стал спорить Крафт. — Я все же наведаюсь в главные хоромы. Джаба, ты со мной?

Горный человек грозно зарычал, выражая согласие. Быстро они нашли общий язык, можно было только аплодировать, а ученых, не сумевших объясниться с Джабардой, лишить финансирования — это было бы для них уроком.

— Что же, — решился я, — пожалуй, составлю вам компанию. Айа, выход там. Бегите домой! До посольств тут рукой подать. Оденьтесь только, чтобы не привлекать внимания. А у меня еще тут кое-какие дела…

Голубая девушка внимательно меня выслушала, потом повернулась к своим спутникам и что-то быстро застрекотала на незнакомом наречии.

Разговор не занял много времени, «цветные» внезапно распахнули дверь в ресторацию и легкими полутенями просочились внутрь.

И тут же в ресторации раздались крики и женский визг, грохот переворачиваемой мебели, музыка резко оборвалась, кто-то несколько раз выстрелил из револьвера.

— Кажется, нам сейчас самое время присоединиться к веселью. Мэлвин, увидимся!

— Надеюсь, нет. — Истеричка Мэлвин криво улыбнулся и растворился в начавшейся суматохе не хуже, чем «цветные» исчезали в воздухе.

Усталость внезапно накатила на меня волной. Я пошатнулся, но Айа поддержала меня с неожиданной силой. В ее взгляде я почувствовал беспокойство.

Тогда я улыбнулся ей и сказал:

— Все хорошо. Я просто убью Салданова и пойду домой.

Идти через зал было легко, путь уже проложили «цветные», причем в этот раз они никого не убивали, а просто переворачивали столики гостей, били охранников, попадавшихся под руку, и творили все способствующее поднятию суматохи и паники. Такое ощущение, что они развлекались, не принимая всерьез местную публику.

Гостей сегодня было очень мало. Часть денежных мешков наверняка оказались на трибунах арены, другие бежали из города еще утром, а здесь, наверху, сосредоточилась аудитория попроще, те, кто ничего не терял и ничего не боялся.

«Цветные» баловались. Столы и стулья летели в воздух, охранники, как кегли, в стороны. Некоторые с тяжелыми вздохами поднимались на ноги, другие оставались лежать, но повторно встречаться с «цветными» не хотел никто.

Джабарда радостно взревел. Хаос был его стихией. Один из охранников, едва избежав столкновения с «сокрушителем», неожиданно наткнулся на горного человека — испуганный вскрик, взметнувшаяся дубинка… Провожая взглядом тело, отправившееся в короткий полет, я подумал, что Джабарда ничуть не слабее «цветного», он лишь чуть медленнее, зато задора и ярости у него вполне хватало на троих.

К лестнице мы пробились быстро, поднялись на второй этаж, не встретив особого сопротивления, а дверь в кабинет баронета первым же ударом вышиб горный человек.

Внутри все было как при прошлом моем здесь появлении, разве что барышни разной степени обнаженности сегодня отсутствовали.

Сквозь широкое панорамное окно я с удовольствием наблюдал за погромом, творимым внизу «цветными». Айа негромко засмеялась, происходящее веселило и забавляло ее. Смех у нее оказался легким, звонким и приятным. Слыша подобный смех, сразу хотелось смеяться в ответ, улыбаться и дарить подарки — в нормальной ситуации.

Створки шкафа, стоящего в дальнем конце комнаты, распахнулись, и оказалось, что это и не шкаф вовсе, а замаскированный лифт, ведущий, как я полагаю, вниз, к арене. Очень удобно задумано, в случае внешней угрозы хозяин кабинета мог бы бежать в нижние залы, а где-то там нашелся бы и выход в подземелье, уверен.

Однако сегодня Салданов ошибся и прибыл прямиком к нам в руки, да не один. С ним поднялся тот самый морщинистый старик, которого еще внизу я посчитал за главного. И — вот подарок судьбы — оба пришли к нам в руки самостоятельно, избавив меня от лишней беготни. А то, что риттер-баронет держал в руках револьвер, мгновенно исправила Айа. Неуловимым движением она оказалась рядом с вновь прибывшими и просто вынула оружие из пальцев Генри, он и опомниться не успел. А когда риттер-баронет попытался было схватить девицу, она с хрустом вывернула ему запястье, и Генри волей-неволей опустился на колено, со стоном баюкая руку.

Все это выглядело бы весьма забавно, но не сегодня. Сейчас же хотелось одного — наказать всех виновных и немного отдохнуть. Дарить подарки мне уже расхотелось.

Старик, мгновенно оценивший ситуацию, изящно поклонился Айе:

— Леди позволит?

Он демонстративно поднял руки вверх и прошел к рабочему столу в дальнем конце комнаты, обойдя девушку и корчившегося Салданова. Никто ему не препятствовал, старик не представлял очевидной угрозы.

— Бреннер, почему там, где вы появляетесь, все всегда идет наперекосяк? — Он неторопливо уселся в кресло управляющего и вытащил из коробки на столе сигару.

— Вы еще кто такой, черт вас дери? — Крафт не обладал вселенским терпением, и манеры старика на него не действовали.

Он шагнул было к столу с явным намерением выдернуть деда с его места, но тут Салданов перестал стонать и в ужасе закричал:

— Не трогайте его, не вздумайте коснуться даже пальцем! Иначе вам тут всем конец!

Джабарда недоуменно зарычал и поднял дубинку. Правильно, если есть вопрос, на который нет ответа, то проще уничтожить источник тайны, чем искать разгадку.

— Подождите, с этим мы всегда успеем, — остановил всех я. Старик был мне интересен. Я чувствовал, что он тут не случайно. — Откуда вы меня знаете?

— Да кто же не знает знаменитого сыщика Бреннера, — вскинул левую бровь старик. Хороший трюк, я тоже любил так делать. — Да и мой молодой… хм… коллега все уши прожужжал, описывая ваши деяния.

— Вы про деньги? — нахмурился я. — Так я лишь забрал карточный долг. При этом, заметьте, должны были не мне. Или про то, что мне пришлось сломать одну стену в этом заведении? Так господин риттер-баронет не желал меня выпускать, а мне требовался глоток свежего воздуха. Или вы о дне сегодняшнем? Так я еще не знаю, чем все закончится. Но предполагаю, что в этом кабаке уже никто плясать не будет. Думаю, сжечь его — это самое малое, что я должен сделать. Ну а господин Салданов будет славно смотреться в петле.

— Это ведь преступление. — Старик выпустил клуб дыма, с интересом дослушав мою речь. — Не боитесь?

— Постараюсь искупить вину перед законами империи другим способом, — заверил его я. — У меня вообще открыта щедрая кредитная линия у его императорского величества.

— Охотно верю. И все же я попросил бы вас немного умерить свое чувство справедливости и обсудить возможную компенсацию причиненных вам и вашим товарищам неудобств.

— Мэлвин рано сбежал, — сказал Крафт, внимательно слушавший нашу со стариком беседу. — Кажется, речь пошла о деньгах.

— Именно! — кивнул старик. — Вам всем будут принесены глубочайшие извинения и выплачена сумма, которую вы сами назовете. Знаете, Кирилл Бенедиктович, ведь я говорил ему не трогать вас, но это юношеское упрямство… оно многих сгубило. И когда я, вопреки моим наставлениям, увидел вас сегодня на арене, то сразу понял: быть беде.

— Но, сэр, ведь вы сами… — Салданов попытался подняться на ноги, да вывихнутая рука и простреленная мной еще в первый визит нога помешали ему встать, и риттер-баронет неловко завалился на бок. — Нельзя прощать оскорбления! А он меня дико оскорбил! Два раза! Я его все равно достану!

— Понимаете, Генри, — старик заговорил нравоучительным тоном, — в нашем с вами нелегком бизнесе очень важно уметь отделять личное от главного. А вы этого так и не научились делать. Так что и винить можете только себя…

В следующую секунду он выхватил из сигарной коробки однозарядный револьвер, который все мы прошляпили, и выстрелил Салданову прямиком в лоб. Тот как раз предпринимал очередную попытку подняться.

Пуля легко пробила череп, выплеснув кровь и мозги на панорамное стекло позади баронета.

Старик демонстративно отбросил дымящийся револьвер в сторону. Тело Генри Салданова безвольно упало на ковры.

— Это удовлетворит вас, господа и милая дама? Арена — придумка баронета. Я прибыл впервые за три года с инспекцией и решил заодно лично оценить этот проект. Теперь я нахожу его опасным и слишком провокационным. Нельзя настолько откровенно глумиться над властями, наоборот, с ними нужно дружить. Поэтому предлагаю перемирие. Вас никто не тронет, никто больше не явится мстить, убивать вас или ваших близких, опять же вы получите обещанную компенсацию… А взамен вся ваша компания попросту забывает это место… и меня в том числе. Вашим друзьям, милая леди, которые в эту минуту разносят сие заведение, также будут предоставлены все мыслимые извинения. Очень глупо было со стороны мистера Салданова начинать знакомство с новой расой с вульгарного похищения и принуждения к подпольным боям. Глупо и недальновидно. Но мы это исправим…

Он настолько заговорил меня, этот старик, что желание убивать пропало. К тому же Салданов и так уже был мертв, а претензии по большому счету у меня имелись только к нему.

Я оглянулся на остальных. Из всех троих только Крафт походил на человека, принявшего решение, Айа и Джабарда равнодушно бродили по комнате, время от времени подбирая и рассматривая разные безделушки. Причем и девушка, и горный человек радовались каждой новой находке одинаково искренне.

— Послушай, Бреннер, я не столь важная фигура, какой, как я вижу, являешься ты, и я приму это предложение, — негромко произнес Крафт. — Я сам отчасти виноват, что оказался на арене. Долго рассказывать, да и ни к чему. Поверь на слово. Так что некая сумма и обещание оставить меня в покое вполне меня устроят. Вот только можем ли мы доверять этому человеку? Лично я с ним не знаком…

— Зачем трепать имена всуе, — слегка устало улыбнулся старик. — Просто поверьте, господа, мое слово нерушимо.

— Мы, уважаемый, незнакомым не приучены доверять. Вы все же назовитесь, а мы с друзьями покумекаем.

— Что ж, если вы настаиваете… Меня зовут Теодор Лестарк, но вы могли слышать обо мне под именем Золо.

Самое интересное, что я слышал оба его имени. Господин Лестарк-младший, возможно сын старика, являлся в свое время официальным управляющим печально известной компанией «Механикс», к краху которой я, признаюсь, приложил руку. А управляли «Механикс», как известно, прямиком из-за океана — была такая структура, называемая просто и лаконично Организация, за которой числилось множество нераскрытых преступлений. Но их деятельность велась в основном там же, за океаном, а первая серьезная попытка влезть в дела Руссо-Пруссии закончилась неудачей. Куда после всех событий делся Лестарк-младший, я понятия не имел, не будучи с ним даже знаком.

Получается, господин Теодор Лестарк не кто иной, как новый руководитель руссо-прусского звена этой структуры.

Прозвище же Золо я слышал совсем в других кругах. Крюк — человек, у которого я время от времени брал заказы на выбивание долгов, как-то обмолвился, что не столь давно объявившийся в столице некто Золо и его люди постепенно прогибают под себя криминальный мир города и что действуют они временами нагло, а иногда весьма деликатно — в зависимости от ситуации, но это все равно не нравится прочим столпам криминального общества Фридрихсграда. И, мол, быть большой войне, если чужаки не поубавят своих аппетитов.

Кстати, при всем при том Крюк и сам не гнушался брать заказы со стороны, в том числе и у людей Золо. Интересно, не оттуда ли пришел заказ и для меня, не на этого ли старика я на самом деле работал, выбивая деньги у Салданова?

Прямо замкнутый круг получается. Куда ни сунься, везде одни и те же лица.

— Я слышал ваше имя. Мне этого довольно, — сказал Крафт. — Я принимаю ваши условия. Джаба, ты со мной?

Горный человек согласно зарычал.

— Он тоже согласен. Мы остановимся в трактире «Пенная кружка». Пусть туда принесут наши деньги.

— Хорошо, вот вам для начала. — Лестарк вытащил из верхнего ящика стола пачку купюр. — В городе сегодня было жарко, но сейчас все успокоилось. Деньги принесут вам завтра с утра. Сумма вас приятно удивит. Приятно было вести с вами дела!

— Прощайте. — Крафт подхватил деньги и повернулся к двери.

— Я тоже, пожалуй, пойду, — решил я. — Давненько дома не бывал…

— Постойте, это ваши вещи? — Из второго ящика старик выгреб несколько револьверов, «дырокол», пару портмоне и императорский перстень.

— Мои кошелек и ствол. — Крафт сгреб в карман вещи. — Бреннер, удачи!

Горный человек Джабарда, у которого никаких вещей не было, громко рыкнул, прощаясь, и покинул комнату вслед за Силласом.

Я же первым делом взял «дырокол». Странно, что Салданов не позарился на столь ценную вещь. Может, просто не разобрался в предназначении предмета? Портмоне свое я тоже отыскал среди прочих, как и нож-бабочку и револьвер. И, конечно, перстень. Он не слишком-то мне пригодился в последних передрягах, но не оставлять же его здесь.

— Чувствую, Бреннер, это не последняя наша встреча. И мы вполне еще сможем подружиться с вами. С этого дня поводов для вражды я не вижу. Мои извинения также будут доставлены вам завтра с утра. А милая девушка?..

— А о милой девушке я сам позабочусь. А вам бы посоветовал срочно выяснить, какое именно посольство открылось. И слать ваши дары в нужные двери.

— Спасибо, Бреннер. Пожалуй, я так и поступлю.

Я больше его не слушал. Повернувшись к Айе, я протянул ей руку:

— Пойдем?

Она доверчиво вложила свою ладонь в мою.

Солнечный луч лениво выполз из-за портьеры и начал пробираться по стене к изголовью кровати. Первую минуту я его игнорировал, надеясь, что он уберется восвояси, но наглый луч и не думал ретироваться. Немного осмотревшись в комнате, он пробежался по моему лицу и заставил-таки меня открыть глаза. Лучик убежал дальше, словно испугавшись.

На улице была зима, но я лежал едва прикрытый одеялом, и мне не было холодно. Наоборот, я сгорал от жара, но этот жар не имел ничего общего с физической температурой тела — внутренний огонь заставил меня замереть, не шевелясь, дабы не помешать хоть в чем-то той, которая вольготно и доверчиво раскинулась рядом на постели.

Бледно-голубая рука обхватила меня, а ее обладательница, обнаженная, сладко спала, отдыхая от вчерашних переживаний.

Она была совершенна. Идеал, возведенный в превосходную степень. Квинтэссенция красоты. Благородство, которому служат не за деньги, а по велению сердца.

Айа лежала рядом, словно так было всегда. Словно так и должно быть.

Я ксенобоф, на дух не переносящий иномирян в любом их проявлении, как я поддался ее чарам, когда расслабил сознание и допустил ее в свою душу?

Дверь негромко скрипнула, я дернулся за оружием, но это оказался всего-навсего Вилли.

Боги и демоны, как же он вымахал. И, хоть убейте, это был не кот — мне подсунули настоящего тигра под видом домашнего кота, настолько огромен и страшен он казался со стороны. Хотя окрас у него был совсем не тигрино-желтый, а бледно-серый с поперечными полосами. От остальных представителей семейства кошачьих Вилли отличала голова — чуть приплюснутая, с короткими округлыми ушами, и мрачный взгляд немигающих желтых глаз, при этом крупное тело его было почти всегда напряжено, и мускулы играли под шкурой.

Вилли с подозрительным видом осмотрелся в комнате, а потом одним прыжком заскочил в постель — кровать ощутимо содрогнулась под его весом. Он повел усами влево-вправо, а потом заурчал, улегся между нами и успокоился.

Айа, не просыпаясь, положила руку ему на голову. Вилли замер, прижав и так короткие уши к голове, и заурчал еще громче.

Надо же, мой дом после долгого перерыва обрел настоящую хозяйку. Вот только что скажут на это сестры, когда вернутся?..

Впервые в жизни я оказался в такой нелепой ситуации. Прежде мне казалось, что разобраться в личной жизни — это долг каждого человека, и слаб тот, кто не может расстаться и бросить, кто держится за прошлое, кто не верит в будущее. И вот теперь я сам в подобном положении — подвешен в воздухе, раздираем между прошлым и настоящим.

И я не знаю, что мне делать! Как мне объяснить Петре и Лизе, что за год для них и за пару дней для меня все настолько изменилось. Поверят они мне? Я бы сам себе не поверил.

И кем же я теперь выгляжу со стороны? Трусом и предателем? Пора красть фрегат, называть его прекрасным именем «Арабелла», или в моем случае «Айа», и уходить в южные моря пиратствовать с несмываемым клеймом на душе.

— Кира?..

Она проснулась и теперь смотрела на меня из-под полуприкрытых век, поглаживая одной рукой Вилли.

— Доброе утро… — несколько не к месту ответил я.

— Доброе утро! — отчетливо и совершенно без акцента сказала Айа.

Вилли заурчал, как старая модель мехвагена.

— Это твой друг? Как его зовут?

— Что? — Я настолько удивился тому факту, что Айа свободно заговорила на моем языке, что немного запаздывал с ответами. — Это Вилли, он кот.

— Это не кот, — серьезно сказала девушка, схватив Вилли двумя руками за толстые щеки и повернув мордой к себе — любому другому, кроме разве что сестер, зверюга уже расцарапала бы до мяса руки и лицо, сейчас же наглый храпун терпел, лениво щурясь на солнечный свет. — Это сурал. Он такой же пришелец, как и я, как и другие вэтты. Только твой питомец очень крупный, обычно они мельче!

Надо же, придумала тоже, «сурал» — такого названия я никогда не слышал и был уверен, что в нашем мире нет таких существ.

Вилли, довольный, заурчал, и по частоте и громкости оборотов его можно было сравнить с грузовым мехвагеном.

— Ты говоришь? Ты понимаешь язык? — вернулся я к более насущному вопросу. Кот, или пусть даже сурал, меня в данную минуту интересовал мало, как и его происхождение.

— Я выучила его этой ночью, когда познакомилась с тобой по-настоящему. Я знаю слова, но не всегда понимаю смысл. Но ты мне объяснишь, если я запутаюсь?

— Конечно, объясню… Ты сказала «вэтты»? Так называется твой народ?

— Да, так называются все мыслящие существа нашего мира. Мы попали в число тех, чьи посольства появились в твоем городе, но мы не смогли снять барьер — что-то блокировало механизмы энергобарьеров, мы пытались разобраться, но… Вчера, когда я и мои со-храны прогуливались по дворцу, раскрылась щель. Я из любопытства шагнула внутрь, со-храны пошли следом. И мы оказались здесь, с этой стороны купола. Шел снег, было очень холодно, а в такую погоду мои со-храны крайне слабы. Нас пленили. Дальше ты знаешь. Неумные люди хотели заставить нас драться на арене, не понимая, что без холода со-храны могут разнести там все. Они не могли лишь убивать, пока не появлялась явная угроза мне или им. Но глупые люди сами напали первыми. А потом стало легче, потом ты указал путь. Мы привыкли идти по пути. И мы пошли. Я — с тобой, а со-храны — рядом. Потом я отослала их искать проход под наш купол. Ведь если была одна щель, то есть и вторая. Сама же я останусь здесь, у тебя.

Она рассказала обо всем столь просто, что я не сомневался — так оно и было, но, когда Айа заявила о своем последнем намерении, я не выдержал:

— Ты хочешь остаться у меня?

— Поживу немного, если ты не против. Хочу изучить людей.

Я, еще полчаса назад размышлявший о своих внезапно открывшихся к этой неземной девушке чувствах, понял, что попал в ловушку.

— Хорошо, а я буду изучать вэттов! — Я потянулся к ней, но Айа ловко увернулась от моих объятий.

И все бы хорошо, но что я скажу сестрам, когда они вернутся?

Я встал с постели и накинул шлафрок[21].

— Предлагаю позавтракать, очень есть хочется.

Я надеялся, что фройляйн Липпе — порученка Беллы успела пополнить запасы провианта. Но все оказалось даже лучше, чем я предполагал. Лишь только я вышел из комнаты, как услышал знакомый командный басок эмансипе:

— Осторожнее тащи, я сказала, осторожнее! Обобьешь угол, вычту из аванса. Не кантовать, я сказала! Тащи ровнее! Понабирают полудурков деревенских… Что? Ты городской? Тем хуже для твоих родителей! Так, молодцы, ребятки, вот вам за работу…

— Грета! — позвал я. — Вы где?

Я спустился на первый этаж.

— Кирилл Бенедиктович, изволили проснуться?

Едва прикрытая входная дверь широко распахнулась, впуская Грету в дом. Вид у нее был чрезвычайно довольный, а в руках фройляйн держала объемную корзину. Видно, события вчерашнего дня никак не повлияли на поставки провизии. Что же, это к лучшему. Наш народ и так способен на многое, но после сытного завтрака мы становимся сродни богам.

— Да, мы… я проснулся. Как тут дела?

— Ремонт почти закончен. Внутри все сделали, а снаружи сегодня завершат. Как раз комод в спальню доставили, позже поднимут наверх. В остальном все готово, будете принимать?

Но я и так видел, что интерьер мне восстановили в полном объеме, словно и не было того достопамятного расстрела. Я совершенно не находил к чему придраться, даже если бы того желал.

— Грета, спасибо вам огромное. Я и не знаю, кто бы еще мог справиться со всем столь быстро и качественно…

— Не стоит благодарности, я всегда ответственно отношусь к поручениям. Завтракать не желаете? У меня в кухне все есть. Булки с меттом[22], яйцами, салями, сыром — я все купила. Яичницу пожарим, кофе сварим, дайте мне две минуты. Зовите вашу даму, чай, она тоже не святым духом питается…

— Откуда вы знаете, что я не один? Откуда вообще знаете, что я дома? Вы ведь только пришли, в комнате, что я вам выделил, не ночевали!

— Не ночевала, — покаялась Грета. — Но, во-первых, чужой мехваген стоит у дома. Раз не стреляют — значит, не враги, получается, хозяин явился. А во-вторых, настроение у вас веселое, бодрое — соответственно, дела хорошо идут. А у мужчин дела хорошо, когда с женщиной все ладится. Вот и все мое логическое вышивание. А где еще быть бабе, ой, извините, даме после веселой ночки? Отлеживаться в постели и ждать завтрак. Что я, не женщина? Мне ли это чувство незнакомо?

Я откровенно улыбался, слушая ее разглагольствования. Эмансипе, к счастью, не самый пропащий народ, как выясняется. Лишь бы это не зашло слишком далеко, а то не все люди видят границы между ограничением собственных прав и настоящим маразмом.

— Хорошо, Грета, я сейчас позову ее вниз. Только вы… хм… не удивляйтесь…

— Меня ничем не удивить, — похвалилась Липпе. — Однажды я год проработала в китайском борделе вышибалой и ничего, сдюжила.

За разговором мы давно прошли в дом, прикрыв наружную дверь. Грета отправилась в кухню — вот уж не думал, что эмансипе могут оказаться такими заботливыми хозяйками, а я поднялся на второй этаж, в спальню.

Айа уже вовсю хозяйничала в шкафах, надев один из сарафанов Лизы или Петры. Меня кольнула мысль, порядочно ли по отношению к девушкам я поступаю. Самое интересное, что еще пару дней назад я подобного и представить не мог, теперь же… теперь все было иначе.

Главное, что Лиза и Петра остались живы. Будь они мертвы, никто и ничто не смогло бы сбросить их с того немыслимого пьедестала, состоящего из чувства собственной вины и жалости, на который я их возвел. Я культивировал каждую крупинку памяти о них. Я погряз в воспоминаниях, забыв о текущей жизни. Я слишком много думал о них. И в итоге это все погубило.

Все это я отчетливо чувствовал и, как человек, привыкший поступать в соответствии с велениями сердца, воли и долга, решил, что обязан обеспечить Лизе и Петре достойное будущее, но прежних отношений между нами уже не будет никогда. Я столько времени тяжело — на самом деле тяжело — страдал, вспоминая их гибель, виня во всем себя, что теперь, когда я их каким-то чудом спас, я больше не воспринимал их своими, родными. Не стали они и чужими, но я как бы отошел на шаг в сторону и теперь смотрел на близняшек с другого ракурса. Я все еще готов был жизнь отдать за них, но при этом ощущал, что мои чувства к ним изменились. Не знаю, где и как они провели этот год, но я уже понимал, что наши судьбы разошлись навсегда.

— Грета зовет нас завтракать.

— Я голодная!..

Когда мы зашли в кухню, на сковородке уже шкварчала яичница, бутерброды аккуратными горками были сложены на подносах, а запах крепкого кофе бил прямо по ключевым точкам голодного организма.

Грета, увидев Айю, ничуть не изумилась. Это было странно, все же не каждый день встречаешь в своей кухне иномирянку!

— Ой, голубенькая, красавица какая! — заулыбалась фройляйн Липпе, раскладывая яичницу по тарелкам. — Вы из новеньких? Сегодня ваших много в городе. Синенькие, красненькие, цветастенькие — такое разнообразие! Я бы тоже так покрасилась, да по статусу не положено, а некоторые профурсетки уже переняли, хной лица трут — стыдоба! Зато так весело — все теперь зеленые!

Получается, я проспал встречу двух миров. Соплеменники Айи, в отличие от фогелей, открыто вышли в город знакомиться с его обитателями. И что они там увидели? Последствия вчерашних погромов, злобу, ненависть, зависть? Черт, как все не вовремя! Я не сторонник официоза, но такие события должны проходить в торжественной обстановке.

Айа же весело глядела на басовито щебечущую Грету и имела на этот счет особое мнение.

— Да, я сказала им: надо идти знакомиться с людьми. Это правильно! Кира, что не так?

— Все организовать на высшем уровне, это же первая встреча двух миров!

— Ну не такая уж и первая, — усмехнулась Айа. — Ты просто не во все тайны посвящен. Заочно и полузаочно наши миры знакомы уже давно. Кстати, ваши энерготанки — это наши энерготанки.

— Так вот откуда они поставлялись! — невольно присвистнул я. — Ведь на энерготанках держалась значимая часть нашего мирового влияния. И когда они стали товаром дефицитным, наше влияние ослабло.

— Ничего, думаю, теперь вы сможете закупать их напрямую. Доминаторов мы исключили из цепочки.

Хлеб был свежайший, только из печи. Фарш — нежнейший. Я съел два бутерброда с меттом, Айа взяла с яйцами, Грета налегла на салями.

Многие не понимают вкус сырого фарша. Собственно, человечество делится на тех, кто любит метт, и тех, кто его ненавидит. Свиной фарш (в некоторых провинциях империи предпочитают говяжий) берется в собственном соку, без сала, к нему добавляют репчатый лук, перец, соль, кое-какие специи и употребляют в день приготовления. Есть варианты, например татарский бифштекс, где поверх фарша выкладывают сырой желток, а сам фарш делают из конины.

Теперь представьте ломоть ржаного хлеба, намазанный тонким слоем масла, потом густой слой уже подготовленного заранее фарша и поверх — мелко нарезанный репчатый лук! Да большую кружку кофе в придачу, а в окно ярко светит солнце — что еще нужно для сытного, вкусного завтрака!..

Эмансипе прислушивалась к нашему с Айей разговору, но тема ее не заинтересовала, поэтому она в свойственной ей манере просто ее сменила:

— Я мало что понимаю, но наш город чуть не погиб — это яснее ясного. Я, кстати, в доме пересидела с Вилли на пару. Даже пару раз пальнуть из карабина пришлось — совсем люди страх потеряли. Конец света еще не повод терять уважение к другим!

— Спасибо вам, Грета! Я не забуду о вашей помощи. Двери этого дома всегда для вас открыты.

— Будет вам, Кирилл Бенедиктович, я лишь выполняла свой долг. Кстати, моя госпожа просила вас заглянуть к ней на огонек. Она говорит, есть важные и срочные новости.

Я кивнул. Собственно, я и сам намеревался поговорить с Беллой, но события не давали мне вздохнуть лишний раз полной грудью, где уж там выкроить время для несрочных дел.

Но теперь, прежде чем действовать дальше, мне нужен совет человека, имеющего доступ на самые верхи власти. И при этом я должен доверять этому человеку. Мне нужна была Белла, императрица руссо-прусская, идеально сочетавшая в себе все необходимое.

Грета сама предложила отвезти меня во дворец после завтрака. Выглядела девица вызывающе: пальто до земли, с кожаными ремнями на груди крест-накрест, перчатки с широкими отворотами, женские приталенные галифе, заправленные в военного образца сапоги, водительские очки-гоглы под широкополой шляпой. Будь Грета чуть миловиднее, она могла бы стать сенсацией в мире городской моды, а так походила на барышню с претензией и слегка не в себе.

Но фройляйн подобные мелочи не интересовали. Эмансипе собиралась покорить мир и оделась как победитель, а кто я такой, чтобы судить других?..

И мехваген у нее оказался под стать — высокий, широкий, мощный, очень мужской, — такие поступили в ограниченной серии в некоторые военные части для нужд офицерского состава.

Мотор басовито гудел, эмансипе весело оскалилась, готовясь рвануть вперед, но я чуть придержал ее за рукав. К моему дому, боясь поскользнуться на льду, торопливо шел человек в круглом котелке, с портфелем в руках.

— Господин Бреннер, подождите, умоляю! — закричал он издали, и я выбрался из мехвагена ему навстречу.

Неизвестный господин пробежал, точнее, проехал, скользя, последние метры, и я вынужден был схватить его за отворот пальто, дабы остановить.

— Благодарю, ох благодарю! — Господин раскланялся и раскрыл портфель, доставая оттуда конверт. — Это вам, меня попросили вручить лично в руки. Уф, главное, успел!

— Что внутри?

— Чек. Даже два чека. Надеюсь, суммы, в них указанные, полностью удовлетворят вас и вашу… хм… знакомую. Я имею в виду голубокожую женщину. Я лично не имел чести, но наслышан…

— Я понял, о ком вы. И понял от кого.

— Вы меня извините, господин Бреннер, я всего лишь бухгалтер и выполняю поручения своего работодателя. Прошу меня простить, вынужден откланяться. Приятного вам дня.

И человек в котелке направился в обратную сторону, все так же нелепо скользя по промерзшей дороге.

Я вновь занял свое место внутри мехвагена, но появление бухгалтера навело меня на одну мысль.

— Грета, если вас не затруднит, отыщите мой транспорт, я бросил его в одном переулке, а забрать не успел… — Я подробно рассказал фройляйн Липпе, где оставил «Эгоист». Очень уж не хотелось мне терять эту машину, да и с ее прежним владельцем я еще надеялся повидаться, но уже на моих условиях.

— Сделаем, шеф! Исполню все перфектно!

И теперь, когда ее ничто больше не удерживало, она резко выжала газ до пола. Тяжелый мехваген, как пушинка, сорвался с места. Прохожие с яростными криками бросились врассыпную — мехвагены отвоевали себе центр улицы, как поезда захватили подземные туннели во всем мире. Пройдет несколько лет, и редкие проулки останутся свободными от транспортных средств, а людям придется и дальше тесниться к домам по обочинам дорог, да и там им места не будет хватать. А когда-то еще позже, размечтался я, и воздух окажется захвачен самодвижущимися механизмами. Они будут повсюду: под водой, под землей, на земле и в небе, а человек окажется лишь придатком к технике, управляющим, своего рода кучером, и не более того. А еще позже механизмы научатся действовать сами, без помощи человека, а люди смогут летать без механизмов, и все смешается в небесах, вот тогда-то и наступит истинный конец света — ад для жандармов-регулировщиков.

Жители Фридрихсграда уже вернулись в свои дома и сейчас подсчитывали убытки. К счастью, полиция все же дала отпор мародерам, и большая часть имущества горожан осталась в неприкосновенности. Главное, не пострадал ни один банк и соответственно владельцы не потеряли своих частных вкладов, гарантированных империей. Кстати, никогда прежде государство не давало гарантий сохранности вкладов, и только при Константине власть обязала банки застраховать все частные вложения на все случаи жизни: от банального ограбления до банкротства самого банка. И многие вкладчики вздохнули спокойнее — теперь не нужно было опасаться за сохранность честно заработанных денег.

А то, что еще и дома горожан удалось отстоять, — чем не повод для массовых гуляний и народного веселья? Вот люди и повалили на площади, зажигали костры, слушали выступления уличных музыкантов и скоморохов, и ели, ели, ели… Еще вчера полупустой мрачный город ожил и расцвел в столь короткий срок.

Пока Грета, яростно матерясь (я делал вид, что ничего не слышу), входила в крутые повороты узких улочек, стремясь доставить меня со всей возможной скоростью ко дворцу, я вспомнил одну историю, связанную с реформами и методами их внедрения.

Говорят, что сила государства определяется не оружием и даже не влиянием на мировую политику. Сила — в отношении к собственным гражданам, и развитая, мощная империя имеет сильное и влиятельное общество, каждый класс которого доволен своим настоящим и с оптимизмом смотрит в будущее.

Так вот, в этом году при новом императоре впервые за историю империи начались реальные выплаты по старой пенсионной системе для тех граждан, которые вносили за время своей работы определенные ежемесячные суммы на специальные книжки-депозиты.

Проект закона был принят еще сорок лет назад и, конечно, подвергся насмешкам не только со стороны внутренней оппозиции, но и со стороны франко-бриттов, которые в газетах всячески осмеивали реформу.

Предложение от государства рабочим и служащим звучало так: от каждого заработка гражданин отчисляет в систему социального страхования некий процент, а чтобы ему не было обидно за напрасно потраченные деньги, и его работодатель отчисляет туда ровно такой же процент. Пятьдесят на пятьдесят, пополам. Казалось бы, как осуществить столь масштабный проект? Как проконтролировать и работника, и работодателя, если население Руссо-Пруссии на тот момент составляло почти пятьдесят миллионов человек? Кто и каким образом сможет правильно учесть столь массовые денежные поступления? И главное, как правильно распорядиться новоприобретенными средствами, дабы ничего не пропало случайно и не было бы украдено нарочно, а, наоборот, работало и приносило прибыль. Ответ оказался чрезвычайно простым: в дело подключили почту. Каждый работник получил личную книжку социального страхования, с которой раз в месяц он приходил на почту, покупал специальные марки и клеил их внутрь книжки. Дубликат же хранился на почте, а по достижении пенсионного возраста эта копия отправлялась в имперский пенсионный фонд, который на ее основании начислял выплату пенсии. Работодатель проделывал похожую операцию и имел право вычесть эти выплаты из гевинна[23] фирмы.

Еще в самом начале проекта бриттская газета «Ворльд Таймс» напророчила великий крах этой «выдуманной и ненадежной псевдосистеме отъема денег», как они ее обозвали. По их мнению, никогда столь массовые и разнообразные поступления не будут подсчитаны правильно, а большая часть дубликатов в итоге потеряется. А позже массовые жалобы и иски в суд захлестнут империю, когда начнутся первые выплаты (которые, по мнению бриттов, вероятно, и вовсе не начнутся). И наконец, большую часть средств попросту разворуют заранее.

Может, так бы оно и случилось, да вот только бритты не учли следующее: по негласной договоренности почти все финансовые рабочие места внутри империи перешли к дойчам, а дойчи не любят нарушать закон (те крохи, коих все же недосчитались, были легко покрыты из других частей бюджета). Лучшие бухгалтеры — это дойчи, они могут сосчитать все что угодно, у них никогда ничего не пропадает, все лежит на своих местах десятилетиями и не теряется. И самое главное, почта при объединении империи пережила пик своего расцвета — она полностью преобразилась, получив шефом коренного дойча, который внес устойчивость и порядок в прежнюю хаотичную систему работы.

Поэтому новоиспеченные рентнеры, которым исполнилось пятьдесят лет, к первому числу каждого месяца стали получать чеки, которые присылала все та же почта. И, удивительное дело, на суммы по выплатам можно было безбедно существовать. Система заработала.

А финал этой истории таков: бритты, понаблюдав за успехами руссо-прусских чиновников, срочно ввели и у себя подобную реформу, вот только дойчей у них в нужном количестве не нашлось, и лично я сильно сомневался, что их жалкий плагиат принесет им успех.

Не любил я бриттов, подлые они людишки. Последние триста лет только и делали, что исподтишка вредили нам. Казалось бы, страна — царица морей, что еще желать для счастья? Но зависть и жадность уничтожили некогда великую империю бриттов, заставив в конце концов стратегически объединиться с франками. А те — некогда лихие мушкетеры и бретеры, чтобы вообще остаться на карте Европы, забыли о гордости и отдались в подчинение бриттам.

Но и бритты, и франки, и все прочие по эту сторону океана не внушали такого опасения, как развивающаяся колония. Колумбиана — бывшая колония бриттов, названная в честь Христофора Колумба, пошла по своему особому пути, и очень быстро, спустя какие-то три-четыре столетия, эта страна уже вмешивается в политическую жизнь старой родины, причем как активный игрок, можно даже сказать, ключевой игрок.

Поэтому господин или, правильнее, мистер Теодор Лестарк очень сильно заинтересовал меня. Я вытащил конверт с чеками из кармана и вскрыл его. Да, не обманул бухгалтер, сумма, выписанная на мое имя, была с четырьмя нулями, и первая цифра была не единица, как и в сумме, выписанной на предъявителя во втором чеке. Айа могла считать себя состоятельной гражданкой — на небольшой домик в приличном квартале вполне хватит и даже еще останется… нужно только выправить разрешение на проживание, но не думаю, что это станет проблемой.

Погода словно бы подчинилась всеобщему ликованию, раздухарилась, разыгралась яркими цветами. Резко потеплело, снег начал подтаивать, огромные сосульки блестели на солнце и свисали с крыш, грозя упасть на головы незадачливым прохожим.

Мы подъехали к дворцовым воротам. Константин Платонович, перенеся столицу в Фридрихсград, не стал уподобляться предкам и устроил императорский дворец достаточно скромно, взяв за основу свой же бывший особняк, располагавшийся на границе с парком, и просто расширив его за счет этого самого парка. Даже бывший дворец великого князя был богаче отделан и занимал большую площадь. Зато новый дворец строился в рекордные сроки и был расположен почти в самом центре города, с видом на собор и купола посольств. Дворец был поделен для удобства на несколько частей, правда, почти везде еще велись строительные работы, и только пару корпусов уже закончили полностью, включая внутреннюю отделку.

Женское крыло дворца отстроили в первую очередь. Оно занимало несколько соседних корпусов, примыкающих к центральному крылу. Белла не любила мелочиться, а Костас потакал матери наследника во всем.

Грету тут хорошо знали, и мне даже не пришлось демонстрировать императорский перстень — благо он вновь был при мне, — чтобы нас пропустили в покои императрицы.

Внутри все было обставлено по-современному. Тут и там электропровода свисали со стен — электричеству здесь уделяли особое внимание, повсюду сновали люди, и каждый был при деле, постоянно дребезжали вызовы в стационарных переговорниках. Жизнь кипела.

Мы проходили комнату за комнатой, несколько раз нас останавливали с проверками, но быстро отпускали, и мы шли дальше, пока не добрались до личной половины императрицы.

Здесь народу было поменьше, как и охраны, и все приветствовали Грету — она явно считалась в этом обществе не последним человеком.

В одной из комнат я поневоле задержался, разглядывая странную деревянную конструкцию размером почти до потолка. Сама конструкция больше всего напоминала кукольный домик, только в натуральную величину и состоящий из одних лишь спальных мест. Прямоугольной формы сооружение было разделено на шесть отсеков-постелей в два яруса. На верхние ярусы вели приставные лестницы. Каждый отсек был совершенно независимым от соседних. Итак, четыре места вдоль — два сверху и два снизу и два места поперек — по одному на каждом ярусе. Все сооружение было выполнено в классическом викторианском стиле, из натурального массива дерева, с множеством резных узоров и завитушек. Каждый отсек при желании можно было изнутри или снаружи прикрыть столь же симпатично украшенной дверцей. Две из шести ячеек были в данный момент закрыты.

— Спальня для горничных и нянек, — пояснила Грета, не сразу понявшая причину моей задержки. — Удобно и рационально! Вот что эти бритты умеют делать — так это уплотнять людей, место экономят, у них-то, говорят, домики все больше мелкие, не повернуться…

— И что, горничные прямо тут и спят?

— А где же еще? — удивилась эмансипе. — Сейчас, как детишки во дворце появились, дел много, не каждый день домой могут отлучиться, так тут отдыхают вне смены, сил набираются, а некоторые и живут здесь — экономят на квартире. Много ли нам надо, скромным барышням, преданным империи? Кусок хлеба да клочок соломы на полу в углу…

Грета своим сытым и довольным видом явно опровергала собственные же слова, но я спорить не стал. Комнату мы миновали, я же зацепился за другую часть фразы, только что услышанной:

— Дети? Разве их несколько?

Белла родила в срок, и родила она мальчика — наследника империи. Об этом знали все: на центральную площадь выкатили сотню бочек с вином, там же рядом на вертелах крутились поросята — все за счет императора, а вечерами не переставая взлетали в небо фейерверки. Вдобавок Костас ради столь важного события отменил все налоги на месяц.

Сейчас ребенку должно было исполниться уже несколько месяцев, и о нем, конечно, заботилась не только Белла. Масса мамок и нянек обслуживали наследника престола.

— Царевича решено растить в достойном его статуса круге ровесников, дабы с самого детства он мог проявить ценные качества и заслужить авторитет будущих вассалов, — степенно пояснила Грета. — Конкурс, скажу по секрету, огромный. Каждый так и норовит пристроить своего отпрыска рядом с наследником. Но это правильно. Будущему правителю нужны надежные люди, и узнать он их должен с самого детства, чтобы изучить своих соратников целиком и полностью, знать все их сильные и слабые стороны.

Я был с ней согласен. Если наследник и получит пару тумаков от своих товарищей, это только пойдет ему на пользу, придаст уважения, сделает менее избалованным. Но это в будущем, сейчас же ребенок еще слишком мал, едва начал ползать.

— Мы пришли. — Грета остановилась перед соседней широкой дверью, которую охраняли два высоченных риттер-гвардейца, выглядевших весьма внушительно — во внутреннюю службу традиционно отбирали самых крупных риттеров. — Не забудьте, Бреннер, что ваши прежние отношения с императрицей сейчас неуместны. Будьте почтительны, не заставляйте вашу повелительницу потерять лицо.

Я хотел было хмыкнуть, но сдержался. Актриса театра Белла Лямур высоко взлетела, но изменился ли ее характер авантюристки? В этом я сомневался, вспоминая нашу не столь давнюю встречу в посольстве фогелей. Но и Грета права: здесь во дворце — царстве условностей, я не имел права на фамильярность.

Дверь отворилась, и чей-то голос торжественно объявил:

— Фройляйн Липпе и господин Бреннер!

Мне оставалось только шагнуть вперед и согнуться в самом элегантном поклоне, на который я был способен. Эмансипе присела рядом в книксене, хотя в галифе это смотрелось весьма необычно.

— Святые грешники, Кирилл Бенедиктович, Грета, заходите же скорее!

Я поднял взгляд. Мне навстречу шагнула императрица, лукаво улыбаясь. В покоях помимо нее находилась еще одна дама, лица ее я не видел, и несколько детишек, среди которых богатырским телосложением и курчавыми золотистыми волосами выделялся младенец — наследник престола. Он ползал по залу, хватая и тут же отбрасывая в стороны разнообразные игрушки.

Еще несколько детей играли на полу — только мальчики, все примерно одного возраста — от полугода до года, но наследник был самым крупным среди них.

В смежных комнатах, как было заведено, ждали вызова служанки и распорядитель.

— Вы хотели меня видеть, ваше величество? — Я галантно поцеловал руку Беллы.

— Да, Кира, я хотела бы получить подробный отчет обо всем. Ведь, насколько я знаю, вы все же нашли и вернули реликвию фогелей.

Я удивленно приподнял бровь, и Белла пояснила:

— Сегодня утром с их стороны были принесены заверения в вечной дружбе, а также от них поступило предложение о подписании акта о взаимопомощи на случай войны. Это очень важный шаг, и если все случилось благодаря тебе, то можешь рассчитывать на высшую степень благодарности. Какой же сегодня день! Ты знаешь, что еще одно посольство открылось, новая раса вышла в город? И их принимают благосклонно, никаких инцидентов, полиция довольна, а все министерские дипломаты вынуждены работать в городе, к чему они совершенно не привыкли.

— Господин Бреннер уже все знает, — наябедничала Грета, — у него в доме живет голубокожая дама…

Фрейлина императрицы уронила поднос, рассыпав ложки и вилки по полу и заставив меня вздрогнуть.

— Вот, значит, как, — нахмурилась Белла. — Это несколько неожиданно…

— Так получилось. — Я не знал, стоит ли рассказывать подробности нашего с Айей знакомства, учитывая, что Салданов мертв, а с Лестарком мы вроде бы уладили все разногласия.

— Ну конечно, Кира, это твои дела, и меня они не касаются. Я же позвала тебя сегодня не за отчетом, я и так уже в курсе произошедшего, а подробности опишешь после… Я хотела тебя кое с кем познакомить… еще раз.

Я недоуменно пожал плечами.

К нам подошла фрейлина, до этого державшаяся в стороне, та самая, что уронила поднос. Голову она опустила, но в ее фигуре мне почудилось нечто знакомое, словно я где-то ее видел, причем совсем недавно.

Ну конечно! Клиника «Зонненшайн», корпус номер четыре. Та самая дама под вуалью. Именно она остановила меня, не дав расстрелять из «дырокола» пульт управления экспериментом.

— Познакомься с моей подругой еще раз, Кира. Хотя ты ее прекрасно знаешь, пусть и не в этой ипостаси. Петра Ольшанская, моя фрейлина. А вон тот карапуз, что пускает пузыри в манеже, — твой сын Иван.

Я оторопел. Петра подняла взгляд. Даже сейчас, без вуали, я все равно с трудом узнал ее. Прошло чуть больше года с того дня, когда я вынужденно передал сестер на попечение императору. Наверное, я предал их тогда. Так им должно было казаться.

Но это для Петры и Лизы прошло столько времени, для меня же — пара дней.

Пара дней плюс тот год, что я прожил, их оплакивая. Когда каждый день я заливал горе пивом и всякой низкосортной дрянью, чтобы хоть на время сознание застил туман.

— Да, Кира, это твой сын. Это наш с тобой сын — Ваня.

Петра сделала шаг ко мне, но я непроизвольно отшатнулся, и тогда она, словно потеряв всякое желание действовать, замерла на полушаге, вновь опустив взгляд.

Малыш пускал слюни в манеже и нелепо махал руками. Никакого желания подойти к нему или к Петре я не испытывал.

— Понимаю твое удивление. — Белла ласково взяла меня под руку и проводила к одному из пуфиков, заставив сесть. — Ты же воин, солдат, для тебя дети — это нечто за гранью обычной жизни. И Петру ты давно не видел, а она, гляди, как похорошела!

— Я поручил сестер Костасу, так было надо, это была единственная возможность, но это случилось лишь недавно. Весь этот год я думал, что они мертвы…

— Все правильно, родной, и теперь время пришло, ты обрел свое настоящее, и мы можем поговорить с тобой. Пойми, Костас дал четкий приказ ничего тебе не рассказывать, пока не наступит этот день, дабы не нарушить ход времени. Это ведь все равно что заглянуть в будущее. И решено было с тобой не контактировать. Никак. Мы приглядывали за тобой издалека, но не больше. А бедный супруг мой весь год готовился отразить атаку и уничтожить корабль, но так и не смог этого сделать… знал бы ты, чего ему стоила подготовка, он едва не тронулся умом, но верил, что совладает с ситуацией, ведь тогда, год назад, ты лично сообщил ему о победе.

— Но я не говорил, что победит именно он.

— Кира, давай я расскажу по порядку. В тот день, когда ты передал Костасу сестер Ольшанских, он укрыл их на неделю в поместье, а после передал на мое попечение Петру. Она была в положении. Вторая же, бойкая Лизхен, не пожелала целый год торчать взаперти. Она пыталась бежать два раза, оба раза была поймана, и неизвестно чем бы все кончилось, если бы Костас не придумал иное решение. Один из наших заокеанских резидентов затребовал себе радиста-помощника. Лиза экстренно прошла курс обучения и была переправлена на нелегальную работу. Подожди, не ругайся раньше времени! Сначала узнай имя того человека, на помощь которому она отправилась. Ты его прекрасно помнишь, это Анатолий Геннадьевич Бредински — твой наставник и спаситель в какой-то степени. Да-да, я читала твое дело… впрочем, сейчас мы не об этом.

Конечно, Бредински я помнил, еще бы не помнить. Ведь именно его я встретил вчера в компании дяди Отто. Только с чего вдруг Бредински, до сего дня числящийся в заокеанской резидентуре, внезапно оказался в Фридрихсграде? Любопытно… А не прихватил ли он и Лизу с собой?

Анатолий Геннадьевич всегда казался мне честным и порядочным человеком, но время меняет людей. Кто знает, что с ним случилось за прошедший период и на чью сторону он встал ныне.

Впрочем, с Бредински подождем. Сейчас меня больше занимал иной вопрос…

— Петра… — Я не знал, как начать. Белла и Грета мешали мне, слишком интимная тема.

Но женщины — всегда женщины, они все поняли и сами отошли в сторонку. Петра же, направившись ко мне, остановилась, не дойдя пару шагов. Всегда смелая и решительная, она боялась этого разговора.

— Сначала я расскажу, как я жила, хорошо? — Она наконец вновь осмелилась посмотреть на меня, и я впервые сумел разглядеть ее лицо. Она сильно изменилась. Словно не год прошел, а пять лет — ушла юность, пришли зрелость и опыт.

— Расскажи…

— Тогда в доме мы ведь умерли, я и Лиза, правда? Не отвечай, я знаю, что мы были мертвы какое-то время, может, минуту, может, час. А потом ты нас воскресил. Но ты не учел одного — смерть, даже временная, не проходит бесследно. Лизу словно подменили после того дня. Она стала жесткой, агрессивной. Я уже не могла с ней договориться, как прежде. Она перестала посвящать меня в свои мысли. Мы стали чужими, и произошло это в тот самый день. А когда она узнала, что я в положении… она подняла на меня руку, представляешь? Ударила меня по лицу, но, видно, сама испугалась и остановилась. А я не знала, что делать, застыла и только смотрела в ее глаза, а они ничего не отражали, одну пустоту. Это было так страшно, Кира, я в жизни так не боялась, как в тот вечер. К счастью, на следующий день ее отправили в Колумбиану — может, это к лучшему. Я верю, что у нее пройдет кризис. Просто очень тяжело умирать, Кира.

Я не знал, что ей ответить, просто подошел и обнял. Петра уткнулась носом мне куда-то в плечо и зарыдала. Сильная Петра, никогда ничего не боявшаяся, всегда бравшая ответственность на себя, — она самозабвенно рыдала, вытирая лицо рукавом.

Механически поглаживая ее по голове, я думал о том, что все меняется и нет в мире ничего постоянного.

— Потом я ждала, пока Ваня появится на свет, — продолжила она рассказ, чуть отдышавшись, — а Белла придумала мне занятие — я начала учиться разному. Беременности это не мешало, зато теперь я много чего знаю и умею. Могу стрелять с двух рук, кидать нож, водить мехваген, углубила знание пары-тройки языков, узнала кое-какие приемы рукопашного боя — с этим было сложнее всего, в конце пришлось сделать перерыв, но после родов я почти сразу же возобновила занятия. Белла — моя императрица во всем помогает своему мужу, а я помогаю ей в меру своих сил. Нас с ней очень сплотила беременность. Благо нянек хватает на всех детей. Но я не могу сидеть у окна и ждать суженого. Я изменилась после смерти. Я не озлобилась на людей, как Лиза, не стала нигилисткой, но я поняла, что там ничего нет. Есть только эта жизнь, и все. Дальше небытие. Я там была, я знаю. А это значит, нужно жить сейчас, второго шанса не будет. Нужно сегодня дышать полной грудью. Ничего нельзя оставлять на другой день, есть только миг, будущего и прошлого не существует. Есть только это мгновение. Кира, я не вернусь к тебе…

Она резко отстранилась и отошла на пару шагов в сторону, к небольшому столику, на котором лежала пачка папирос, коробка спичек и стояла массивная хрустальная пепельница.

Небрежным движением выбив папиросу из пачки, Петра прикурила. Клубы дыма окутали ее фигуру. Курила она крепкие папиросы «Имперские» — пожалуй, самые ядреные из всех существующих, курила жадно, быстро и глубоко вдыхая дым.

Да ведь она до сих пор не может надышаться воздухом жизни. Ей кажется, что она не пережила тот страшный день и так и осталась лежать в чужой комнате на чужой кровати рядом с мертвой сестрой. Я не мог ей помочь. Возможно, доктор медицины без диплома Блюмберг и его нестандартные методики смогли бы способствовать улучшению ее психического состояния. Надо устроить их встречу, но только таким образом, чтобы Петра пришла по своей воле. Лучше всего действовать через Беллу…

— Что с ребенком?

— Ваня? — удивилась Петра. — С ним все в порядке. Он родился здоровым. Уж на него та ситуация никак не повлияла.

И опять мне показалось, что она лукавит. Ведь не только мать, но и ребенок в ее чреве был какое-то время мертв. И, возможно, в будущем это еще скажется на мальчике. Просто Петра не хотела делиться своими опасениями, но не думать о подобном варианте развития событий она не могла.

— Я куплю вам дом, буду помогать. Я хотел бы видеть сына.

Петра улыбнулась, кажется, впервые за все время.

— Видеть — конечно, в любой момент. Это ведь твой сын, Кира, и я надеюсь, ты будешь участвовать в его воспитании, даже если он будет носить фамилию Ольшанский, а не Бреннер. А вот остальное не требуется, я ни в чем не нуждаюсь. Императорский фонд выделил нам с Лизой ренту за особые заслуги, оказанные империи. Так что на скромный домик и его содержание хватает. Тем более что живу я во дворце, а наш с тобой сын будет воспитываться вместе с цесаревичем Филиппом, так что и его будущее обеспечено. Не беспокойся за нас, Кира. И спасибо тебе за все!

Она вновь придвинулась ко мне и поцеловала в щеку. Холодные губы. Прощальный поцелуй. Море недосказанности. Отодвинулась.

— Петра. Я любил вас, тебя и Лизу. Очень сильно любил.

— Я знаю, милый, я все знаю. Иначе Ивана не было бы на свете. Он мог родиться и выжить только благодаря большой любви. Я счастлива, что в моей жизни это было. Значит, все не зря. Жизнь не зря. От этого легче.

— И все же ты и наш сын не должны ни в чем нуждаться. Я понимаю, что ты не хочешь меня обременять, но возьми-ка вот это для начала. — Я вытащил из кармана чек, полученный от господина в котелке. — На первое время вам хватит. И, конечно, хоть ребенок и рожден вне брака, но он риттер по праву рождения, и это будет закреплено в его бумагах.

Петра взглянула на чек, ее глаза расширились.

— Это много, Кира, очень много. Ты не должен…

— Повторяю, пока это в моих силах, вы не будете испытывать нужды. Трать эти деньги смело во благо Вани и себя самой.

Это было лучшее решение, как поступить с чеком. Тратить средства, полученные от Лестарка, на себя было как-то не комильфо. А воспитание ребенка — святое дело!

— Хочешь подержать его? — спросила Петра и, не дожидаясь ответа, одним движением затушила папиросу и отошла к манежу.

Я растерялся, а когда она вернулась с малышом на руках, спросонья таращившим на меня темные глазки, чуть было постыдно не бежал, но удержал себя в руках, взял ребенка и баюкал его на весу несколько минут, пытаясь осознать свои эмоции.

Честно сказать, я еще не понимал до конца, что же я ощущаю. Я держал своего сына, рожденного любимой женщиной. Это мой сын. Мой. Сын. Эти слова носились в голове, но не фиксировались ни сознанием, ни сердцем. Может, когда-то я пойму. Может, чуть позже.

— Познакомились с Ваней? — Белла подошла к нам, а Грета вышла из комнаты. — Что же, Кирилл, теперь пора поговорить нам с тобой. Начинай-ка с самого начала, с того момента, как мы расстались… Петра, дорогая, этот рассказ для начала должна выслушать я одна. И буду весьма признательна, если ты займешься детьми, пока мы беседуем.

Петра присела в неглубоком книксене, забрала у меня младенца и отправилась в детскую половину комнаты.

Мы же уселись на один из пуфиков, и я начал рассказ. Скрывать что-либо от Беллы я не видел смысла. Если она скрытый враг, то я давно был бы мертв. Да, у бывшей актрисы имелись подозрительные знакомые, и вела она себя иногда двусмысленно, но я ни на йоту не сомневался в ее лояльности империи. Без империи не будет и ее.

На некоторые моменты я делал акценты при рассказе. Например, я сознательно расхваливал Степана Симбирского и его прозорливость, не забывая, впрочем, и о своей роли в подземном приключении. Кто знает, что случилось бы, не отправь он нас вниз прояснить ситуацию, кто бы сейчас царил на улицах города?.. А так дыру прикрыли, пусть на время, но дальше — дело властей. Костас обязан отправить команду зачистки, а проход должен быть полностью уничтожен.

О расследовании Грэга она и так уже все знала и была весьма опечалена нашим вмешательством. С другой стороны, не полезь мы с ним в «Зонненшайн», я не оказался бы на крыше собора и город был бы разрушен, не так ли? Опять цепь случайностей выстроилась в некую закономерность.

Невыясненным остался момент, кто именно передал Грэгу то злополучное приглашение на прием в посольстве, а также кто сделал укол, чуть не сведший репортера с ума. Но говорить об этом с Беллой я не пожелал, сначала сам узнаю правду.

Об Айе я почти ничего не рассказал, хотя не сомневался, что, пока мы с Петрой разговаривали, Грета уже доложила об утреннем присутствии девушки в моем доме. «Цветные» иномиряне — тема новая. Наверняка сейчас все дипломаты столицы рвут на себе волосы в попытках найти с ними общий язык. Я же свой подход уже нашел, но это только мое и Айи дело.

А вот о моем дяде Отто я рассказал все без утайки. Дядя всегда был опасен, и его пребывание в Фридрихсграде явно не несет ничего хорошего. Его нужно немедленно остановить, но сделать это своими силами я не мог. Вначале нужно вычислить его местонахождение, а потом арестовать до выяснения всех деталей дела. Поэтому я подробно рассказал и о попытке убийства, и о контрабанде на плавающем под водой корабле. Пусть полиция порадуется информации! Своего приятеля Симбирского императрица так или иначе выгородит, он ей еще пригодится, а вот смысла выгораживать Отто я не видел. Напротив, его нужно как можно скорее арестовать.

Историю чудесного спасения столицы от метеоритов я поведал с большими купюрами. О реликвии фогелей я доложил только то, что она найдена и возвращена владельцам. О птенце, который считал меня своим отцом, и о том, что я вообще стал возможным прародителем всей расы фогелей, я не сказал ни слова — это лишнее. Хватит мне детей на сегодня. Но о полете в космический эфир поведать пришлось. Правда, история с возвращением выглядела скомканно и неправдоподобно, но Белла не расспрашивала меня подробно, в какой-то момент крепко задумавшись о чем-то своем.

О черном убийце, преследовавшем меня, я тоже умолчал. Не убил же, хотя многократно пытался, да и вообще, пропал он куда-то в последнее время. Может, выдохся наконец.

Когда я устал и замолчал, Белла обдумывала услышанное еще пару минут. Я же поднялся и налил воды из графина — в горле пересохло.

— Кира, не знай я тебя лично, не поверила бы ни единому твоему слову… а так я даже не понимаю, что должна тебе сказать. Ты просто герой, верный слуга империи, ты спас нас всех, и не единожды. Так не бывает, чтобы один человек принес столько пользы сразу! И это не будет забыто… Но ничего еще не закончено. Твой дядя Отто, откуда он может знать Бредински? Они прежде общались?

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Прежде мне не было до этого дела. Но я видел их вместе недавно. Правда, я засомневался, что Анатолий Геннадьевич в городе, да еще в такой сложный момент, да в придачу с моим дядей. Я подумал даже, что обознался, — видел-то я его мельком. Вот дядю узнал точно, это он был в мехвагене, ошибки быть не может.

— Дело в том, что в данную минуту у его императорского величества назначена аудиенция. И знаешь с кем? С тайным сотрудником Колумбианского отдела внешней разведки империи господином Бредински, который внепланово и без приглашения лично явился в столицу для экстренного доклада. Встреча должна была произойти еще вчера, но у Костаса внезапно возникли дела вне дворца, и все перенеслось на сегодня. Господин Бредински специально попросил, чтобы при этой встрече присутствовал еще один человек — некий беглец от правосудия Отто Бреннер, который якобы имеет важное сообщение лично для императора. Что самое интересное, Лиза Ольшанская, обязанная по штату всегда быть при Бредински, на связь со мной или Петрой не выходила и находится ли она в городе, мне неизвестно. Что все это значит, Кира? Что они хотят от императора?

Я вскочил на ноги.

Ведь Бредински и Отто вчера направлялись во дворец, а встреча перенеслась, значит, еще не успели выполнить то, что собирались. Эта внеплановая аудиенция мне очень не нравилась. Но мы еще можем успеть!

— Все это похоже на изощренный план и попытку покушения. Зови охрану, попробуем их опередить!

Врешь, дядя Отто, не уйдешь, дядя Отто!

Дежурные риттеры поняли сбивчивые приказы Беллы с полуслова. Вызвали из смежной комнаты нянек для детей, распорядитель — маленький лысый старичок, уже суетился, отдавая приказы фрейлинам.

Мы же с Беллой в сопровождении гвардейцев отправились сквозь весь дворец к приемным покоям императора. Петра пошла с нами, и в этот раз Белла ее не отослала.

Постепенно наш отряд обрастал людьми. Всех встречных риттер-гвардейцев мы немедленно мобилизовывали и прихватывали с собой, также во имя империи звали присоединиться к нам каждого из праздно шатающихся по дворцу аристократов.

Вид разъяренной императрицы, а также сверкающий императорский перстень на моей руке придавали нашей группе вид мятежников, готовящихся совершить переворот, и я надеялся, что такое сравнение пришло только мне в голову и нам не готовит торжественную встречу за следующим углом личная охрана Костаса залпом из всех стволов.

К счастью, со стрельбы дело не началось, хотя штыки, направленные в нашу сторону, красноречиво предложили нам остановиться.

— Господа, ни шагу дальше! — Молодой риттер-гвардеец картинно поднял вверх руку с револьвером. — Или мы будем вынуждены стрелять.

Внезапно я узнал его. Мы встречались однажды, тогда он тоже преграждал мне путь и даже обещал вызвать на дуэль.

— Риттер второй категории виконт Гросс, если не ошибаюсь? Встать смирно! Вы не видите, кто перед вами? Приветствовать императрицу!

Виконт непроизвольно распрямил плечи, встал по стойке «смирно» и отдал честь, остальные дежурные гвардейцы тут же опустили ружья.

— И меня вы должны помнить — порученец императора по особым делам Бреннер, мы виделись пару дней назад.

Он помнил, и свой несостоявшийся вызов тоже помнил, это нервировало виконта, и я ему очень не нравился, это чувствовалось, но он опять оказался в проигрышной ситуации, когда долг превалировал над личным. Я мог ему только посочувствовать.

— Открыть дверь!

— Но там важное совещание. Велено никого не пускать!

— Риттер второй категории виконт Гросс, вы понимаете, что подвергаете жизнь вашего императора угрозе? Каждая секунда задержки может иметь необратимые последствия. Нам нужно пройти внутрь и мы пройдем туда, с вашей помощью или без нее!

— Виконт, — добавила Белла, — отойдите в сторону, именем венценосного императора, прочь с дороги!

Гросс не выдержал, он шагнул в сторону и сделал знак, приказывая открыть двери. Первой в помещение влетела Белла с дамским револьвером в руке. Я неотступно следовал за ней, приготовив «дырокол» к бою. За мной, не доверяя, зашел Гросс и остальные. Я был уверен, что револьвер виконта нацелен именно в мою спину, но сейчас мне было не до него.

Трое стояли посреди зала: дядя Отто, мой бывший учитель Бредински и неизвестная мне стройная женщина, закутанная в темную накидку до пола.

Перед ними в удобных креслах, выставленных широким полукругом, сидели очень важные люди, можно сказать, цвет империи.

Я узнал почти всех из собравшихся в зале. Конечно, сам Константин Платонович, император Руссо-Пруссии, рядом с ним по правую руку сидел его высокопреосвященство Дунстан, кардинал Фридрихградский, а по левую — Макс Краузе, нынешний шеф полиции. Также присутствовали банкир барон фон Грефман, министр финансов и одновременно глава Первого Национального Руссо-Прусского банка, Лев Брегин, глава Особого отдела Девятого делопроизводства, обер-прокурор Сирота, два армейских боевых генерала — горячо любимый солдатами за бесстрашие и понимание самих основ солдатской жизни генерал барон Михаил Сергеевич Саповой и адмирал Уве Ланг, менее популярный в солдатских кругах по причине своей строгости, но ценимый офицерами, умный и толковый военный — редкость в любое время. Остальных я не знал в лицо, но предполагал, что и они играют важную роль в руководстве империей. В общем и целом здесь собрался не просто весь цвет империи, а ее сердце, люди, управляющие страной.

Погибни они все разом, и империи конец, все службы будут дезориентированы, в стране начнется хаос и анархия.

Именно поэтому их и собрали сегодня всех вместе в этом зале, чтобы уничтожить единым махом. Но понимал ли император, что происходит? Или подселенец, живущий в нем, набрал силу и захватил его волю?

Даже Белла сбавила шаг, а потом и вовсе остановилась. Ей, бывшей актрисе, женщине низкой профессии, тяжело приходилось добывать свой авторитет, она все еще слегка терялась в столь высоком кругу. Поэтому я не стал тянуть и заговорил твердым и уверенным тоном, не допускающим пререканий:

— Добрый день, господа! Прошу извинить нас за вторжение. Поверьте, дело не терпит отлагательств!

Умный человек тем и отличается от глупца, что никогда не делает скоропалительных суждений, не удосужившись для начала разобраться в происходящем. Ни один из находящихся в этой комнате, включая императора, не показал свое недовольство или раздражение. Ни один не нахмурил брови, не скривил скептически губы. Напротив, все с искренним интересом и любопытством чуть подались вперед, чтобы лучше слышать.

— Для тех, кто еще незнаком с этим человеком, представлю. Это Кирилл Бенедиктович Бреннер, частный сыщик, — негромко сообщил собравшимся мое имя император Руссо-Пруссии. — Время от времени он оказывает империи весьма ценные услуги. И если он осмелился прийти сюда в такой момент в подобной компании, уверен, дело того стоит.

После такой весьма лестной рекомендации интерес к моей персоне резко усилился.

— Прошу арестовать этих троих! — сказал я, обращаясь одновременно и к императору, и к виконту Гроссу с его людьми, указывая при этом на застывших посреди зала Отто, Бредински и девушку.

Виконт, во все глаза глядевший на императора, дождался его легкого кивка и тут же бросился выполнять приказ, призывая риттеров следовать за ним.

Но тут Бредински, мой учитель и наставник, тонкий и умный человек, патриот, философ и мыслитель, резко вздернул руку вверх и страшным, не своим голосом заорал:

— Всем стоять! У меня бомба! Еще шаг, и взрываю!

В руке он держал механическую коробочку с одним-единственным переключателем. Большой палец, лежащий поверх коробочки, слегка дрожал. Я помнил Анатолия Геннадьевича совсем другим — уравновешенным и бесстрашным, всегда просчитывающим каждый свой шаг на несколько ходов вперед. Сейчас же передо мной стоял человек совсем иного типа. Он сильно изменился за прошедшие годы, теперь я это видел. От прежнего Бредински мало что осталось. Удивительно, каким образом он вел заокеанскую агентуру столь долгий срок и почему его не заменили прежде.

Надо отдать должное присутствующим, и эти слова террориста не вызвали ни паники, ни переполоха. Властители империи просто приняли их к сведению, сделав собственные выводы, а Костас остановил риттеров легким жестом руки.

— Интересная ситуация. Кажется, я не ошибся и господин Бреннер пришел, как ему свойственно, весьма кстати. Что у нас тут происходит, Кирилл Бенедиктович, покушение?

— Совершенно верно. — Я демонстративно держал руки на виду, не давая ни малейшего повода для подозрений. — Константин Платонович, позвольте узнать, что делают эти трое здесь и сейчас?

— Господин Бредински — наш давний агент. Может, вы этого не знаете, но он честно служил нам многие годы. И я не мог не принять его по его же просьбе, предполагая, что только крайне важное дело заставило его бросить свой пост и приехать столь срочно в Фридрихсград.

— А знаете ли вы вот этого господина, что стоит слева от него? Это мой родной дядя, Отто Бреннер, многие годы находящийся во всеимперском розыске за торговлю государственными секретами. К сожалению, даму с ними я не знаю.

— Отто Бреннер? — удивился Костас. — Я помню это имя. В свое время мой отец часто упоминал его, не жалея сочных эпитетов. Кажется, именно он похитил чертежи некоего экспериментального аппарата, способного коренным образом изменить расклад сил на морях…

— Совершенно верно, аппарат для подводных перемещений, — подтвердил я, — и пытался продать чертежи бриттам, да только те не купили, и дядя остался с носом.

— Все было не совсем так, — заговорил взволнованно Отто, но император перебил его:

— Вашу версию мы выслушаем позже. Для начала нужно решить проблему с бомбой. Господин Бредински, что вы требуете?

Всю троицу террористов держали под дулами десятка револьверов и ружей, но я боялся, что, даже умерев, Бредински успеет нажать на переключатель, и тогда жертв не избежать.

— Я ничего не требую. Просто в очередной раз убеждаюсь, что самую важную работу всегда необходимо выполнять лично, ведь лучше и правильней, чем ты сам, ее никто не сделает.

Вот теперь я узнавал спокойный и размеренный голос Анатолия, от истерики не осталось и следа, да и была ли она на самом деле, эта истерика, или он просто привлекал к себе внимание таким способом.

— Вы взорвете бомбу в любом случае? — правильно понял его Костас.

— Несомненно, — кивнул Бредински. — Я ждал этот день много лет.

— Вы хотите нас убить? Всех?

— Это деморализует империю. Люди, занимающие ключевые посты, гибнут в один момент в одном месте. Легкий способ сменить власть.

— И кто придет вместо нас?

— Не волнуйтесь, вас это уже не должно беспокоить.

— Я ничего не знал, господа, — затараторил Отто, — я с ним не заодно, я здесь по совершенно иному делу!

— Помолчите! — оборвал его Костас и вновь поднял взор на Бредински. — Вы ведь работали на моего отца и дядю. Я читал ваше дело. Столько лет в резидентуре за океаном. Вами проделана большая работа. Вы внедрили своих агентов почти во все крупнейшие структуры Колумбианы. И что теперь? Приехали банально убить меня? Еще и лично? Зачем вам это нужно?

— Как, вы не догадываетесь?! Чудесный сюрприз напоследок. Ведь вы сами год назад сделали мне подарок, отправив мне в качестве радистки и помощницы девушку Лизу.

— И что? — удивился император, а я напрягся, начиналась главная часть рассказа.

— Наша красавица Лиза, бывшая любовница моего бывшего же ученика, оказалась больше чем банальным помощником-радистом. Никто не успел разгадать ее, а мне она открылась. Вы знаете, что однажды она умерла? Самым честным образом, год назад ее отравили. Через некоторое время, час или два, она воскресла, Бреннер сумел спасти девицу, но эти часы не прошли бесследно, она кое-что принесла с собой с той стороны…

Молчаливая девушка, стоящая рядом с ним, одним движением скинула накидку, а вместе с ней и платье, оставшись в облегающем кожу эластичном костюме. Вот только в этот раз на ее лице не было маски, и мы с Петрой одновременно вскрикнули, когда она повернулась к нам профилем.

— Лиза!

Она даже не вздрогнула, но в этот момент ее тело начало меняться — череп чуть удлинился, глаза сузились, как бойницы, ноги согнулись в коленях назад, словно у кузнечика, а руки обнажились по локоть, но под тканью не было плоти. Левая рука заканчивалась самым настоящим пулеметным стволом, а вместо кисти правой руки теперь поблескивал трехпальцевый металлический захват, хищно сжимавшийся и разжимавшийся.

Тот, кого я принимал за мужчину, оказался женщиной. Она — владелец «Эгоиста», мой черный убийца! Она пыталась убить меня за эти дни множество раз, только тогда с ее руками все было в порядке, никаких механизмов я не заметил. Теперь же она изменилась еще больше, отдаляясь от человека все дальше, тело ее модифицировалось, она стала в разы смертоноснее и опаснее.

Я выстрелил.

Нет, не в Лизу и не в дядю Отто. Я даже не застрелился от безысходности. Я выстрелил в кисть Бредински и в прибор, который эта кисть сжимала.

«Дырокол» не подвел. Отстреленная человеческая кисть отделилась от тела, все так же сжимая взрыватель. Но взрыва не произошло, палец не успел нажать на переключатель.

Думаю, все в этом помещении проводили взглядами падающую конечность. И когда она с мягким звуком коснулась ковра, оставляя на нем кровавый след, все вокруг завертелось в диком хороводе.

Бредински и Отто сбили на пол, на них навалилось множество тел.

— Бомба на нем, прямо под костюмом!

Лиза завертелась волчком, механизм пулемета начал крутиться, но выстрелов я не услышал. Петра как кошка бросилась на сестру, сбив ее с ног. Девушки в обнимку покатились по полу.

— Приди в себя, Лизхен, это же я!

Но Петра допустила ошибку — она никогда не встречалась с подселенцами-симбионтами и не понимала, что перед ней была уже не Лиза, ее сестра, с которой они прожили всю жизнь бок о бок, перед ней находилось чужое создание. Уже не человек, оно и мыслило совершенно иначе, другими категориями, но ненавидело всех вокруг.

И, перед тем как пулемет наконец заработал, она ударила Петру правой рукой с такой силой, что девушку отбросило на пару шагов. Петра сильно ударилась затылком и мгновенно потеряла сознание. Но и Лиза сбила прицел, поэтому первые выстрелы пришлись в потолок, но она быстро исправилась и уже наводила ствол на императора и первых лиц государства.

Я дернулся, начал поднимать «дырокол», и тут же заработал вновь подарок Люка — «замедленное время». Движения всех окружающих моментально стали тягучими, плавными, но все же время, пусть и медленно, двигалось вперед.

Я еле успел. Недолго думая я применил и к Лизе способ, удачно опробованный на Бредински, — я отстрелил по локоть ее руку-пулемет. Только для надежности я стрелял в упор: вплотную подойдя к обезумевшей девице и приставив «дырокол» к ее локтю, нажал на спуск.

Мощности иномирового устройства хватило с лихвой. Свободной рукой я перехватил отвалившийся пулемет и отбросил его в сторону.

В этот момент время вернулось к своему естественному течению.

Лиза или то, кем она стала, соображала быстро. От неожиданного удара механической правой рукой я согнулся в пояс и едва мог дышать — хорошо приложила.

Лиза бросилась к выходу, но там оказалось слишком тесно: люди толкались в дверях, мешаясь друг другу.

Тогда она, не останавливаясь, разогналась в три шага и легко побежала по стене.

— Окно! Держите окно! — крикнул кто-то, но было поздно.

Лиза с размаху перепрыгнула на портьеру и выбила тяжелую раму наружу. Веса в ее теле было гораздо больше, чем казалось, — я только что ощутил это на себе, такой удар сделал бы честь боксеру-тяжеловесу.

Следующим прыжком она оказалась на наружном подоконнике и тут же скрылась с глаз, шагнув в сторону.

— Ушла по стене! — Один из риттеров выглянул в окно. — Не догнать.

— На этом часы тикают!

Бредински рывком подняли на ноги. Пиджак и сорочку давно с него сорвали, на его голом торсе крест-накрест была привязана бомба с часовым механизмом. До взрыва оставалось всего ничего, считаные секунды.

— Контрольный будильник, — пояснил Анатолий, пожимая плечами. — Но я бы хотел…

И это было последнее, что он успел сказать. Риттер-гвардейцы подхватили его под руки и мощным броском выкинули в окно.

Третий этаж, каменный двор, брусчатка. Взрыв выбил оставшиеся окна, но почти никто не пострадал — лишь легкие порезы, которые вскоре заживут.

От Бредински ничего не осталось, даже пятна. Прощай, учитель.

— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь только что произошло? — Голос императора был грозен и внушал трепет.

Белла приблизилась к нему вплотную и вполголоса, почти шепотом, так что слышал только он сам, но в подробностях повторила мой же доклад, вероятно дополняя его неизвестными мне прежде подробностями.

Я тем временем приводил Петру в чувство. Она открыла глаза и звала Лизу. Кажется, у девушки нервный срыв. Врач! Мне срочно нужен толковый доктор!

Вдруг нечто заставило меня замереть на месте, возникло тревожное ощущение, которое мне очень не понравилось. Я уложил Петру на одно из кресел, вернулся к императорской чете и весьма невежливо дернул императрицу за рукав платья, вынуждая ее прервать рассказ на полуслове.

— Что случилось?

— Вы чувствуете, ваше величество? Воздух изменился.

— Какой еще воздух, Бреннер! Вы все-таки сошли с ума!

— Секунду, одну секунду… Ждите меня здесь!

Не слушая возражений, я выбежал из зала. Анфилады комнат по обе стороны от входа пустовали. Такое ощущение, что во дворце не осталось ни одного человека, кроме тех, кто сейчас находился здесь, в малых императорских покоях.

Это было странно, это было неправильно. И этот легкий запах, это ощущение давления со стороны… то же самое я чувствовал в унтербане на станции П.-Д. Неужели кто-то сумел открыть подземный пролом прямо во дворце? Невозможно!

Вдалеке раздался мощный рык — так рычат животные в клетках. Так же точно рычали зараженные в унтербане под землей, когда я их разозлил. Сначала одиночный, рык повторился вновь с удвоенной силой, и на этот раз его подхватили новые голоса.

Тойфель! Во дворец проникла эпидемия. И уже есть первые жертвы.

Я не верил в такие совпадения.

В покоях императора за эту минуту ничего не изменилось. Никто, кажется, даже не сдвинулся с места, зато все с волнением смотрели на меня.

— Срочно забаррикадировать двери! — приказал я виконту Гроссу. — Заткнуть все щели портьерами, тряпьем, всем что найдется! Достать противогазы и маски и раздать их императору и всем остальным. Действуй же, тойфель тебя дери! Во дворце чума, мы все в зоне поражения.

Костас махнул рукой, подтверждая мое право распоряжаться, и Гросс бросился выполнять приказ, захватив с собой десяток гвардейцев.

— Боже, дети!.. — Петра рванулась к дверям, но ее перехватили.

— Сейчас им ничем не поможешь. Будем надеяться, что до их покоев зараза не доберется, мы попробуем остановить ее раньше.

Я видел, как побледнела Белла — ведь и наследник престола оказался в зоне риска, но императрица умела держать себя в руках.

Дядя Отто, лежавший связанным на полу, быстро заговорил:

— Поверьте, я не имею к этому ни малейшего отношения…

Но его грубо заткнули, попросту пнув в живот пару раз.

— Этого человека связать, не выпускать из поля зрения, — распорядилась Белла. — Потом с ним разберемся. Кира, ты уже знаком с этим явлением. Что нам стоит ожидать?

— Без масок сначала закружится голова, потом сознание уйдет, но тело будет жить, подчиняясь внешнему управлению. Люди превратятся в монстров, готовых убивать все живое. Обратное превращение, насколько я знаю, невозможно. Человек теряет разум и перестает быть человеком. Видишь монстра — убей, или он убьет тебя. Измененные безжалостны, быстры и чрезвычайно опасны!

Константин Платонович подошел ко мне вплотную и вполголоса спросил:

— Бреннер, вы уверены? Зараза пришла во дворец? Я слышал о происшествии в унтербане. Но того пролома больше нет.

— Я знаю, я самолично закрыл его, подорвав поезд. А сейчас где-то внизу под дворцом открылся второй пролом. И он гораздо крупнее первого. Тот первый был тренировкой, проверкой. Настоящий тут! Сначала появляется провал, потом приходит «дыхание», люди меняются, а следом приползает червь, способный разрушить все на своем пути. Возможно, за червем должен прийти еще кто-то, не знаю. В первый раз все кончилось с гибелью червя.

— Они пришли за нами?

— За вами всеми. Недаром сегодня тут собралась такая компания…

— Бреннер, придержите язык.

— Я не шучу. Это спланированная атака, а не явление природы. Вас всех специально собрали здесь, дабы одним ударом обезглавить империю.

— Это возможно? — переспросил Костас и сам себе ответил: — Да, вполне. Удачный ход с их стороны, Бреннер.

— Это подготовленная диверсия, массированная атака. Бомбардировка, бомба, подземное «дыхание» и черви. Фогели и «цветные». Дядя Отто, Бредински и Лиза. Все совпало! И слишком это масштабно для жалких бриттов или франков. Нет, тут чья-то более могущественная рука…

Императора не так легко было запугать.

— Наши враги пошли ва-банк, но и у меня есть секрет.

— Самое время поделиться, — вполне серьезно предложил я.

Костас кивнул.

— Я тоже так думаю. Помните стрелков, которых выращивали в гальванических ваннах? Мои ученые научились выращивать бойцов ничуть не хуже и весь год разрабатывали технологию, во многом ускорив процесс. Все происходило здесь, во дворце, в дальней секретной части. Проведите нас туда, Бреннер, а я активирую солдат. Думаю, на них зараза не подействует, и мы отобьем дворец обратно.

— Этот дворец вы должны знать лучше меня. Что посоветуете?

Костас задумался.

— Если они перекрыли основные выходы, есть еще запасные. Я покажу путь.

— Нужно пройти мимо детской, — напомнил я. — Спасти наследника — первоочередная задача.

О своем сыне и других детях я не упомянул, это и так было понятно.

— Нам в другую сторону, — сухо ответил император, но я почувствовал под маской хладнокровия боль от возможной утраты. Сам же я ничего не чувствовал. — Будем надеяться на лучшее, Бреннер, большего нам не остается…

— Тогда надо выступать, пока «дыхание» не добралось до этой части дворца.

— Мы выступаем немедленно, — перебил меня Костас. — Командуйте смело, Бреннер, сейчас вы — главный.

— Служу империи!

— Виконт Гросс, что в левом коридоре?

— Все спокойно. Движения нет!

— Как уровень «дыхания»?

— Все в порядке, наш человек стабилен.

— Отлично, контролируйте коридор. Мы пошли!

Император, императрица, начальник полиции, министры, чиновники, доверенные лица — все шли цепочкой один за другим, слегка пригнувшись, чтобы не мелькать в окнах, — так я им посоветовал.

Люди шли быстро и в абсолютной тишине, конечно, насколько это было возможно. Слышен был лишь легкий шелест ткани да бормотание Макса Краузе, нового шефа полиции, который, очевидно, возлагал на этот визит к августейшей особе определенные надежды, а теперь вынужден был играть вторые роли в третьесортном синема — так ему должно было казаться.

Я же не спешил его разубеждать. Сначала создай уставный капитал из собственной агентурной сети, заведи знакомства в каждом приличном и неприличном доме, вымуштруй городовых, стимулируй или припугни сержантов, дабы служили на совесть, тогда и только тогда начнешь получать свою прибыль, преступники-дивиденды сами поползут в твои камеры, а о всяческих «мафиях» мы будем читать лишь в переводных романах.

А пока этого нет — с тебя спрос в два раза выше. Обязан строить сеть, наводить мосты, неусыпно контролировать все, анализировать острым умом, а не продавливать кресла мягким задом… Нет, прошлое руководство нравилось мне существенно больше. Чего стоил один лишь Семенов, погибший от моей руки, земля ему пухом. Вот это был враг! Скрытный, ловкий, хитрый. Почти победил меня, но ему не хватило немного везения. Будь он чуть более расторопен, а я — рассеян, легко бы поменялись с ним местами.

Дядю Отто мы тоже не бросили, за ним приглядывали два риттера, а руки у дяди были надежно связаны. Я намеревался побеседовать с ним после, очень уж много вопросов у меня накопилось.

Но сейчас на первом месте стояла безопасность императора.

— Виконт, пускайте кабанчика!

Это было мое нововведение — проверка на чистоту воздуха. В новый коридор входил кто-то из риттеров или солдат, отобранный заранее и лишь по собственному желанию, и проверял территорию. Если он не обращался в монстра, то мы решали, что помещение не подвержено «дыханию», и все остальные спокойно двигались вперед, в противном случае мы выбирали иной маршрут. К счастью, пока что счет был восемь — один в нашу пользу. Единственный зал подвел нас, заставив убить мгновенно заразившегося «дыханием» солдата. Император обещал пожаловать ему дворянство и орден доблести посмертно.

— Человек пошел… десять шагов, порядок… двадцать шагов, порядок. Коридор чист!

— Занять позиции!

Риттеры бросились к следующим дверям и блокировали проходы. Судя по всему, мы удалялись от очага заражения. Тот единственный зараженный холл остался далеко позади, а в этом крыле дворца все было тихо и спокойно. Но я все же не решался менять мной же установленный порядок, пусть и в угоду лишней скорости. Все правила пишутся кровью, и, если говорить об уставе, там за каждой буквой стоят жизни. Впрочем, в нашей ситуации на устав мы ориентироваться не могли, но здравый смысл и мое чуткое руководство, патронируемое самим императором, снимали все вопросы.

— Бреннер, мы почти на месте. — Константин Платонович приблизился ко мне и негромко заговорил: — Рядом комнаты Особого отдела. Нам туда.

Я сдержанно кивнул. Что же, первая часть плана успешно реализована, цели мы достигли — до места добрались, но при этом потеряли в неизвестности императорского наследника и моего сына, уничтожили Бредински, позволили бежать Лизе. Вдобавок дворец начало ощутимо потряхивать. Червь полз наверх.

— Виконт Гросс, блокировать крыло, держать оборону. Никого не пропускать!

— Слушаюсь! — Видно было, что молодой риттер практически выплюнул это слово мне в лицо, настолько я был ему неприятен, но он все же мог сдерживать себя, этим виконт мне нравился.

Комнаты лаборатории были опечатаны. Более того, все двери были хорошо замурованы. Император объяснил, что заморозил разработку, добившись цели. Желая всегда иметь козырь в рукаве, он отослал прочь всех имеющих отношение к проекту и теперь являлся, по сути, единственным, кто имел доступ в особый отдел.

— Кирилл Бенедиктович, — он отвел меня в сторонку, — сейчас мы раскроем все мои карты перед врагом. Вы уверены, что это нужно сделать? И не это ли цель атаки на дворец — увидеть, каким арсеналом я владею?

В его словах было много разумного, но…

— У нас нет выбора, Константин Платонович. Хотите вы или нет, солдаты, устойчивые к «дыханию», нам сейчас необходимы. Без них мы потеряем дворец.

— Я вас услышал, Бреннер. — Голос императора вновь окреп. Он принял решение. — Внутрь идем вдвоем. Нечего остальным там делать…

Я физически почувствовал недовольство, витавшее в воздухе, когда император приказал всем, кроме меня, остаться в холле. Первые лица государства смотрели на меня как на вошь, но не могли раздавить при всем огромном желании. Разве что кардинал Дунстан легко подмигнул мне — а может, это только показалось, — но в целом и он сохранял весьма мрачный вид, соответствующий атмосфере.

Кардинал — мудрый человек, в этом я давно убедился, притом душой и телом предан империи. К тому же он симпатизировал мне после истории годичной давности. Так что он себя пересилит, после мстить не станет. Остальные же власти предержащие явно внесли мою персону в список личных врагов. Не крутоват ли уровень недругов для скромного сыщика по найму?..

Пара коротких коридоров вывела нас в кажущийся тупик, но Костас легко обнаружил потайную дверь, которую тут же отпер.

Один за другим мы зашли в просторное помещение, где из обстановки были лишь деревянные лавки и несколько столов.

Я посмотрел на императора, он кивнул мне, подтверждая все ранее сказанное.

— Хм… господа и дамы… — Я дождался, пока за последним человеком из нашего отряда закроется дверь. Снаружи осталась только пара риттеров из отряда виконта, они контролировали подходы и внешнюю обстановку. Благо было тихо. — Вам всем придется на некоторое время задержаться в этой комнате. Располагайтесь, устраивайтесь, постарайтесь немного отдохнуть…

— Немыслимо! — Макс Краузе запыхтел, как старый пароход, и направился прямо на меня. — Я начальник полиции, и я обязан знать, что здесь происходит!

— Милейший господин Краузе, — кардинал Дунстан перехватил его за лацкан и привлек к себе, словно старого друга, — отойдемте на пару слов…

Краузе негодовал, но подчинился. Они отошли в сторонку, и кардинал начал разговор. Я знал чарующее воздействие его речей, его личности, его идей и не сомневался, что господин Краузе выпадет из атакующего состава на пару раундов.

Я подозвал Гросса и отдал простые распоряжения: держать коридоры, не допуская измененных, блокировать помещение, следить за Отто, дабы не сбежал, и ценой жизни защищать особ императорской крови.

Виконт был далеко не дурак, я видел, что он старательно пытался отбросить в сторону глупые обиды на меня и теперь внимал сосредоточенно, запоминая каждое слово. Хороший юноша. Даст Провидение, отмечу его заслуги. Но позже, это все позже…

— Бреннер, идите за мной, время не терпит!..

Костас нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Я заразился его энтузиазмом. Если он прав и у нас найдется армия против измененных, то мы легко сможем подавить все существующие очаги распространения проказы и все новые прорывы, не теряя при этом людей. Гальванические псевдолюди, они же дубликаты, не подвержены внешним факторам воздействия. Зараза их не берет, подкупить их невозможно. Так было прежде, и я не видел, почему сейчас должно стать иначе. Дубликаты — замкнутые системы, самодостаточные и смертоносные.

В самом дальнем конце зала, в прикрытой шторами части, вне глаз посторонних Костас отпер еще одну дверь, а за ней — короткий и резкий спуск вниз по пятнадцати ступеням винтовой железной лестницы, и мы на месте.

— Прихватите кувалду, Бреннер. Она нам пригодится. Я припрятал ее где-то здесь в прошлый визит.

Кувалду я нашел быстро и крепко сжал ее в руках.

Мы остановились перед гладкой оштукатуренной стеной.

— Ломай, это здесь.

Не задавая лишних вопросов, я взмахнул кувалдой и ударил в стену. Посыпалась штукатурка, откололся первый кусок кирпича.

Следующие четверть часа я отработал как раб на галерах. Надо было прихватить с собой кого-то из солдат — того же Гросса, пусть бы свой гонор согнал физической работой.

Наконец проход был пробит.

Впереди царил мрак, но Костас протянул руку чуть в сторону, и над нашими головами одна за другой начали зажигаться лампы.

— Электричество, — пояснил император, — освещение работает от внутреннего генератора.

В комнате плечом к плечу стояли люди. Все одинаково одеты — костюм-тройка, сверху пальто, на ногах туфли, а на голове шляпа. У каждого имелась пара револьверов, нож и кастет. Лица гладкие, свежевыбритые, прически аккуратные. Но все лица разные — двойников здесь не было. Со стороны — типичные среднестатистические столичные жители. Сфера занятий — самая обширная.

Все они стояли недвижимо, замерев, будто на полувздохе, готовые в следующий момент двинуться дальше — так казалось со стороны. К каждому вели две трубки, в которых циркулировала жидкость для поддержания жизнеобеспечения — это мне сообщил император, который, не теряя времени, обходил свои владения.

Альтернативные люди, дубликаты, гальванические люди — как их только не называли. По сути же — искусственные создания, способные воспринимать и исполнять приказы.

— Бреннер, они давно готовы. Мы проверяли многократно, закладывали в их головы линию поведения и подчинения. Они все воспринимают только мой голос, отдавать приказы я могу через это устройство. — Он вытащил из шкафа металлическую коробку с мембраной — этакий переговорник в разрезе. — Голосовое подчинение. Вот если я умру, будет туго, Бреннер, очень туго. Не уверен, что они послушают кого-то еще.

— Думаю, ваше величество, у нас нет выбора, — как можно тактичнее сказал я. — Мы должны их оживить и использовать. Если они взбунтуются, то просто убьют нас. Это будет самое простое решение проблемы. Если же мы их не используем, то тоже умрем, но куда более болезненным способом.

— Я все решил, Бреннер, не надо меня уговаривать. Хотя… спасибо… Вы нашли нужные слова. Как и обычно. Я помню тот ваш пендель…

— Служу империи! Готов понести наказание…

— Никаких обид, Бреннер. Я заслужил… что же, с богом!.. Итак, армия клонов, код двадцать — ноль — два — семь — девять, выйти из летаргического сна!

Несколько мгновений ничего не происходило. Я ждал. Вдруг почувствовал неуловимое изменение, но что именно происходило, некоторое время я понять не мог.

— Они дышат, Бреннер!

Со стороны было сложно уловить, но теперь грудные клетки солдат тихонько вздымались и вновь опадали. Они и правда дышали. Более того, они синхронно повернули головы к нам и уставились не мигая. Жуткое зрелище. Хорошо, что я не верил в загробную жизнь, а то сейчас обязательно бы перекрестился на франкский манер.

— Говорит ваш император. — Костас чуть повысил голос, стараясь отдать первый приказ как можно более четко и ясно. — С этого момента вы выходите из стазиса. Слушаться будете меня и десант-риттера Бреннера, вот он перед вами…

Головы синхронно повернулись ко мне, я непроизвольно поежился.

— …но мои приказы в приоритете всегда, при любых обстоятельствах. Понятно?

— Служвашимпервелву! — Бойцы отвечали шепотом, но их было столько, что звуковая волна получилась весьма мощной.

— Спасибо, сынки! — расчувствовался Костас, не принимавший прежде ни единого парада. — Я знаю, вы меня не подведете!..

Мне казалось, что он не до конца понимает, с кем имеет дело. Гальванические люди — это не обычные солдаты, потребности у них иные, и специфика работы с ними требует особых знаний и умений.

— Сколько их?

— Двести душ… если можно так сказать.

— Арсенал?

— В соседней комнате ящики с гранатами, винтовки, револьверы, пулеметы, огнеметы, у каждого в экипировке бронеплащ. Есть даже «томми-ганы»! Я специально заказал несколько ящиков, уж больно эффектно стрелки ими пользовались. Все как в старые добрые времена, Бреннер. Все по лучшим заокеанским традициям!

— Боюсь, за этот год там многое изменилось. Гнаться за кем-то — значит всегда отставать.

— Я знаю это, но делаю, что могу. Бреннер, судьба нас сводит в странные времена. Хотел бы я пообщаться с вами в более спокойные деньки.

Я лишь неопределенно пожал плечами. Не секрет, что даже самые лучшие из великих мира сего частенько забывают о тех, кому обязаны своим величием. У П.-Д. об этом было отлично написано, императору не помешало бы перечитать. Но Костас никогда не отличался хорошей памятью и любовью к классической литературе…

— Принимайте командование отрядом, Бреннер. Мне нужен мой дворец обратно!

Последующие часы слились для меня в одно мрачное серое пятно, окрашенное запахом горелого мяса. Зачистка дворца превратилась в жуткую рутину, и это было страшнее всего. Час за часом ты выполняешь свою работу, выключив все чувства и эмоции, просто делаешь шаг за шагом, делая, что должен делать, пункт за пунктом, как бы противно тебе ни было, и рано или поздно видишь свет в конце туннеля, и в лучшем случае это будут не трубные приветствия ангелов, а рассвет над городом. Ты пережил еще одну ночь, остался победителем, а можно ли требовать от мироздания большего, чем это свежее утро, этот глубокий вдох морозного воздуха, один взгляд в небеса.

Слишком многие попали в этот раз под удар «дыхания». Это и рабочие, занимавшиеся строительством дворца, и гвардейцы, и многочисленные слуги. Не обошлось и без потерь со стороны аристократии — это еще аукнется Константину в будущем. Но мы делали, что могли.

Отряд императора показал себя с наилучшей стороны. Мы отбили одно за другим три крыла дворца, безжалостно подавляя всяческое сопротивление — благо гальванические люди не мучились вопросами, — и только после этого спустились в просторные подвалы императорского дворца, с высокими потолками, мощными сводами и широкими коридорами.

Командовал я дубликатами с помощью того самого прибора с мембраной, его передал мне во временное пользование император, к его чести, сделал он это, нисколько не сомневаясь. Или как минимум не показывая мне свои сомнения. Растет Костас как личность, как глава империи, как человек.

Под моим личным руководством тридцать человек отыскали свежий проход и успешно подорвали нового червя. Потери составили три единицы гальванолюдей. И двести — триста измененных. Их отпоют в церквях, по ним устроят панихиду, ведь они ни в чем не были виноваты. Просто им не повезло.

Впереди шли три дубликата с автоматами. Они расстреливали каждого имевшего глупость попасться нам навстречу. К счастью, вскоре поток измененных иссяк, но, когда мы уже ступили в туннель, проделанный червем, нам навстречу повалили совершенно незнакомые существа, следующие прямиком за червем. Подобных я не встречал даже в мире подселенцев, они походили на помесь ежа с медведем — утыканные защитными иголками, но такого размера и с такими клыками и когтями, что попасть к ним в лапы означало неминуемую гибель.

Игольчатых медведей нам попалось с десяток или два. Потом пошли и другие разновидности незнакомой мне фауны. Словно все опасные твари одного из миров по очереди лезли сейчас наверх из пролома. А может, так оно и было. Ведь куда ведет пролом, я не знал. Первый пролом под станцией мы просто подорвали, завалив намертво. Червь лишь торил путь, открывая другим дорогу в город.

Тех, кого не брали пули, жгли огнеметами. Здесь под дворцом я не боялся устроить пожар. Каменные переходы, высокие своды, кирпичные стены — огню здесь было не разгуляться, но нашествие существ огнеметы останавливали перфектно. Чужой живности наш огонек не полюбился. Твари лезли вперед и гибли, оставляя после себя запах паленой шерсти и горелого мяса, столь знакомый мне по клинике «Зонненшайн».

Не обошлось и без дальнейших потерь с нашей стороны. Еще двух дубликатов убили медведи, покромсав их тела на бефстроганов, четверо погибли чуть позже, когда в дело вступили чужие воробьи — летающие твари размером с кулак или даже меньше, но с тонким, невероятно острым клювом. Они кружили над головами гальванолюдей, выискивая момент для атаки, а потом камнем падали вниз, стараясь пробить клювами темя. Несколько раз у них это получалось, и дубликаты падали замертво, но потом мы применили тактику выжженного воздуха, почти опустошив баллоны огнеметов, но полностью уничтожив стаю воробьев.

Прибежал курьер от императора, который вместе с элитой остался в защищенной лаборатории под охраной отрядов дубликатов и риттеров. Оказывается, Костас тоже не терял времени даром и организовал небольшую вылазку в дальнюю часть дворца.

Ему несказанно повезло: там обнаружились и наследник императора, и мой сын, и другие дети, и няньки, целые и невредимые, только ужасно перепуганные происходящим во дворце. Зато я успокоился.

Мы спустились уже на километр, а пролом все углублялся и углублялся. И туман вокруг лишь сгущался. Меня окружали исключительно гальванические люди, даже посоветоваться не с кем. Я единственный из обычных людей, кто переносил воздействие «дыхания» без противогаза.

— Возвращаемся, — скомандовал я. — Но для начала установим заряды вот здесь и здесь, — указал я на нужные места.

Смысла исследовать пролом до конца я не видел. Даже если он в итоге приведет нас в новый чужой мир, что с того? Моя задача закрыть доступ с той стороны на эту, а динамит до сих пор отлично справлялся с такой задачей.

За спинами бахнуло, уши заложило, я довольно потряс головой.

Непосредственная угроза дворцу устранена в кратчайшие сроки, и в этом была большая доля моей личной заслуги.

Я — чертов спаситель короны!

Где памятник К. Б. Бреннеру на центральной площади города? Где приемы в мою честь, где оды имперских поэтов, восхваляющие мои доблести? Вместо всего этого рутина и вновь рутина.

Кончится этот кризис, и я вновь вывалюсь за дворцовые пределы. Никто не любит держать рядом тех, кто много знает и, более того, дерзит.

К счастью, я и не хотел оставаться в центре событий. Нет. Меня ждут дела гораздо интереснее. Лишь бы все быстрее закончилось и я смог бы вернуться домой.

Осталась лишь пара дел…

Все произошедшее за эти дни было прямой закономерностью, злой волей одного или нескольких индивидуумов. И как бы некоторые из них ни пытались казаться невинными, я обязан был применить самые жесткие… даже жестокие методы дознания, дабы узнать правду.

— Задание выполнено, дворец снова ваш, червь уничтожен, пролом подорван и завален, всяческая враждебность подавлена, — лихо отрапортовал я императору, вернувшись в лабораторию.

Гальванические люди за моей спиной уже не выглядели как с иголочки. Пыль запачкала их одежду, на лицах некоторых появились синяки и порезы — они ведь обычные, хотя и чуть более совершенные люди, я вновь вынужден был это себе напомнить, и только эксперименты ученых, сначала заокеанских, а теперь, как оказалось, и наших отечественных, превратили их в отряд элитных солдат-убийц, универсальных бойцов, умеющих исправно исполнять приказы.

— Лихо вы, Бреннер. Я уж начал забывать, как вы умеете работать.

Конечно, век царской памяти недолог. Особенно на хорошие дела. Зато обиды высокие особы помнят вечно, взять тот пендель, к примеру…

— Нам повезло, ваше величество. Что-то явно пошло не по их плану. Такое ощущение, что в последний момент все разладилось и в итоге развалилось. Представьте только, что если бы все события последних суток произошли в один момент.

— И представлять не хочу, Бреннер. Что вы думаете по этому поводу?

— Мне нужно сделать одну вещь, которую делать я совершенно не желаю. Но и выбора у меня особого нет.

Император внимательно смотрел на меня, изучая, будто видел впервые.

— Вам нужна помощь?

— Нет, я сам должен это сделать.

— Что вам потребуется?

— Пустая комната, пара ассистентов-дубликатов, особый инструмент. И дядя Отто.

Костас, казалось, не удивился моему перечню. Возможно, он уже просчитал мои действия наперед, зная, что никуда я не денусь от засевшего в печенках чувства долга.

— Вы просите санкции на проведение допроса?

— Допроса с пристрастием высшей категории. Да. Я прошу.

— Вы — лицо неофициальное.

— Когда мне это мешало?

— Если вы будете действовать так же неофициально, то…

— В случае чего я заявлю, что это была моя личная инициатива. Ваше императорское величество не окажется к этому причастным.

— В таком случае я не могу ничего разрешить вам… как и запретить.

— Благодарю, ваше императорское величество.

— Все необходимое в пределах доступности. Я распоряжусь, чтобы комнату подготовили как можно скорее.

Я кивнул с каменным лицом и сел в кресло у стены. Вокруг суетливо сновали министерские порученцы. Кто-то из высших чинов уже отбыл из дворца, другие, в растерянности от всего произошедшего, еще оставались здесь.

Мимо меня прошествовал кардинал Дунстан. Я вежливо привстал и отвесил поклон. Кардинал милостиво кивнул мне и бросил мимоходом:

— Вы сумеете все понять, Бреннер, я в вас не ошибся…

Шанса уточнить, что он имеет в виду, Дунстан мне не оставил, удалившись из зала. Но, зная кардинала, я даже не стал пытаться проникнуть в сущность его размышлений. Он вполне мог планировать что-то на пять, а то и десять шагов вперед.

— Господин Бреннер… — Ко мне, хмурясь, подошел Макс Краузе.

У него были все причины для недовольства, ведь полиция проворонила все, что только можно. И теперь он просто должен был сомневаться во всех и каждом, а в первую очередь в себе самом. Император не любил неудачников, а Краузе представал сейчас именно в этой ипостаси. И то, что шефом полиции его назначили всего лишь неделю-две назад, нисколько не оправдывало его. Назвался груздем…

— Слушаю вас, шеф Краузе. — Я старался быть с ним предельно вежливым и корректным. Вполне могло статься, что новый шеф — отличный человек и руководитель и, если даст ему судьба шанс развернуться, он избавит столицу от преступности. С другой стороны, даже сегодня никто не мешал ему проявить себя. Геройски погибнуть — тоже уметь надо!

— Мы познакомились сегодня при весьма неудачных обстоятельствах… — Он слегка замялся. — Но я хотел бы исправить ситуацию и прошу вас о доверительной беседе с глазу на глаз.

— Сейчас? Это невозможно при всем моем желании, — пожал я плечами. Поздно, слишком поздно, шеф Краузе, все уже решили без тебя. — Дело в том, что мне необходимо выполнить прямой приказ императора и у меня совершенно нет времени на посторонние беседы.

Он проглотил и «прямой приказ», и «посторонние беседы». Крепко же тебя прижало!

— Приказ секретный, как я понимаю? — уточнил он.

— Совершенно.

— Хорошо. Я буду ночевать в Департаменте. Если у вас появится свободная минута, не сочтите за труд, загляните ко мне. Поверьте, это и в ваших интересах тоже.

Я коротко кивнул, показывая, что принял его слова к сведению и что наш разговор на данный момент окончен. Уверен, шефу полиции мое поведение не понравилось, и он сожрал бы меня живьем, не будь я сегодня столь важной персоной. Держу пари, он зафиксировал в памяти все подробности прошедшего дня, и я еще буду иметь с ним беседу. Но вряд ли это случится сегодня.

Ход моих мыслей вернулся к делам насущным. Итак, комната, ассистенты, инструмент и дядя Отто — предатель и контрабандист. Все в сумме означало допрос с пристрастием, и провести его должен был лично я, несмотря на близкую степень родства с подопечным.

Допрос мог быть разного уровня сложности. Во время войны с ниппонцами я насмотрелся на жертв тамошних методов работы. Те огрызки некогда бесстрашных и сильных солдат истекали слюной, тараща пустые выжженные глазницы, без рук, без ног — обрубки тел лежали на сырой земле. Их губы постоянно двигались, но понять, что они говорят, можно было, лишь низко склонившись.

«Капрал Коровьин, третий десантный полк, задача — подготовить вспомогательные точки для поддержки атаки основных сил, установить пулеметные гнезда, заминировать вражеские блиндажи, убить по возможности больше офицеров. Я, капрал Коровьин…» — И так круг за кругом сломленный капрал — а кто бы выдержал? — докладывал все, что знал. Но никому уже его сведения не были нужны. Подозреваю, что они и в принципе ниппонцев не заинтересовали, а капрала лишили рук, ног, выжгли глаза просто для устрашения остальных пленников. Но это их не устрашило. И после уже от их тел отрезали куски ниппонские палачи.

И мы, обычные солдаты, захватившие через неделю эти позиции, глядели на то, что случилось с нашими товарищами, и не могли сдержать слез. А потом вытащили револьверы и добили их собственными руками. Во имя милосердия.

Я никогда тебя не забуду, капрал Коровьин, но теперь я вынужден уподобиться твоим мучителям ради высшей, как мне кажется, цели — служения Родине.

Комната была именно такой, как я попросил: небольшая полутемная комнатушка с обшарпанными, давно не беленными стенами, единственным зарешеченным окном под потолком и немногочисленными предметами интерьера — столом и тремя стульями, один из которых стоял чуть поодаль. На столе стояла лампа, я подошел и зажег газ, в комнате стало светлее. Работать можно.

На стуле в сторонке лежал небольшой чемоданчик. Я раскрыл его — чудесно! — скальпели, иглы, ножницы, зажимы, тиски. Стандартный набор ниппонского мастера-палача. Чемоданчик закрывать я не стал, вернулся к столу и отпер единственный ящик. Там лежала папка с чистыми листами бумаги, тут же обнаружилась чернильница и несколько перьев. Нет, это мне не потребуется, протокол допроса я вести не буду, не до того.

В дверь постучали.

Я собрался с мыслями и пригласил:

— Войдите!

Первым зашел дубликат, быстро осмотрел помещение и отчеканил:

— По вашему приказанию заключенный доставлен.

Я слышал голоса дубликатов раз или два, и каждый раз меня поражало полное отсутствие интонаций. Нет, голос не казался глухим, или чрезмерно звонким, или металлическим, это был обычный приятный баритон, но совершенно пустой по наполненности эмоциями. Все равно что с вами внезапно заговорил бы ваш чемодан или фикус.

— Заводите!

В комнату ввели дядю Отто, его руки были стянуты за спиной браслетами, а на голову ему надели мешок без прорезей. Следом за ним зашли еще два дубликата, один придерживал дядю за локти, а второй нес небольшой поднос, накрытый полотенцем. Я кивнул на свободный стул, дядю подвели туда и усадили. На третий стул, прямо рядом с чемоданчиком для допроса, дубликат поставил поднос, и находящиеся на нем предметы негромко звякнули.

Гальванический человек закрыл дверь, и комната погрузилась в тишину. Отсюда не были слышны звуки, наполнявшие коридоры дворца, — комната находилась в дальнем закутке одного из коридоров, а окно ее выходило во внутренний двор, где сейчас было тихо и спокойно.

По моему знаку с головы Отто сняли мешок. Он подслеповато прищурился, избегая яркого света лампы, направленной прямо на него.

— Кто здесь? — Он никак не мог рассмотреть меня и свои глаза протереть не мог. — Что вы от меня хотите?

— Давайте знакомиться заново, дядя Отто. Или как вас на самом деле зовут, господин чужак?

— Кира, мальчик мой, это ты? — У Отто дрожал голос, он не переставая щурился, но я не отводил лампу от его лица.

— Итак, вы отказываетесь сотрудничать?

— О чем ты, Кира, я целиком и полностью готов к сотрудничеству. Мне казалось, это видно по моим действиям. Я не оказывал ни малейшего сопротивления, а во дворец попал случайно, по вине Бредински. Это он строил какие-то планы, но со мной никогда не советовался. Ах, Кира, как ты возмужал! Видел бы тебя сейчас Беня…

Я едва сдержался, чтобы не ударить его по лицу. Ведь именно дядя всегда отзывался о моем отце, его брате, пренебрежительно. Мол, святые принципы — это хорошо, но когда в доме шаром покати, то принципы нужно отбросить в сторону и накормить семью. Но мой отец Бенедикт Казимирович придерживался собственной точки зрения. Я не знал человека более честного и порядочного, чем он. Друг друга братья никогда не понимали, слишком уж разными они были.

— Прошу вас не отходить от темы моих вопросов, или же мне придется применить к вам особые методы ведения допроса. Вам понятно?

Дядя часто закивал. Он выглядел сломленным и подавленным, но я был уверен, что он хитрит. Слишком уж из прочной стали были выкованы все мужчины фамилии Бреннер, чтобы испугаться одних лишь пустых угроз из уст мальчишки — а Отто, кажется, до сих пор воспринимал меня как надоедливого пацана.

— Итак, я повторяю вопрос: как вас зовут на самом деле?

— Отто Казимирович Бреннер, шестидесяти лет от роду. В данный момент занимаю комнаты в пансионате «Лужки». Прибыл в Фридрихсград, дабы заниматься контрабандой, на своем подводном корабле, минуя таможню. К сожалению, у нас с тобой, Кира, имел место некий инцидент… но, поверь мне, я не приказывал тебя убить, это все Лиза, она всегда была весьма несдержанна, как только речь заходила о ее бывшем муже… а я пролил после немало слез, вспоминая тебя. К счастью, все обошлось!

Он говорил и говорил, но мне было достаточно уловить мимолетное выражение его взгляда. В нем не было ни капли сожаления, а только лишь едва прикрытая досада и злоба. Он был вынужден оправдываться, и он оправдывался, при этом весьма искренне. С кем другим этот фокус, может быть, и прошел бы, но не со мной.

— Итак, Отто Казимирович, — я выговорил это имя подчеркнуто холодно, — вы продолжаете настаивать на своем. Неужели вы думаете, я не помню, что именно говорили вы тогда на корабле? Ледяная вода не смыла воспоминания. Но оставим мою персону, расскажите-ка для начала, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с Лизой Ольшанской.

— Охотно обо всем расскажу тебе, племянник. — Отто смотрел на меня снизу вверх. — Это произошло в Лондиниуме на приеме у одного господина из министерства примерно три месяца назад. Госпожа Ольшанская была представлена как путешественница из Руссо-Пруссии, которая решила посмотреть мир и начала с самого его центра. Такова была ее официальная легенда, очень ей, кстати, подходящая. Истинных же ее целей я не знал и не знаю до сих пор, как понятия не имею, выполнила ли она свою миссию в тот раз и в дальнейшем.

— Тогда-то вы ее и перевербовали? — уточнил я.

— Перевербовал? Да бог с тобой! Такого не было и быть не могло.

— По какой же причине?

— Ну, во-первых, для вербовки нужны изрядные средства. Во-вторых, я не работаю ни на кого, кроме себя самого, и помощники мне не требуются. В-третьих, в те дни у меня была своя… скажем так, работа, и посторонние дела только бы помешали. Нет и еще раз нет, я ее не вербовал.

— Как же вы вместе оказались здесь, в Фридрихсграде?

— Это долгая история, но она никак не связана с терактом. Поверь мне, Кира, я и не подозревал о ее замыслах! Я лишь хотел заработать денег и вернуть свое имя. Я устал жить на чужбине. Тебе этого не понять, но за долгие годы главным моим желанием было вернуться домой. Однако в силу обстоятельств я не мог этого сделать. Терять десять лет на каторге за ошибки молодости я не желал. Поэтому оставалось искать способ искупить вину. И недавно я его нашел.

— Что же это за способ?

— Моя старая мечта — подводная лодка «Курьер», я наконец построил ее. Потом мне удалось выйти на контакт с Симбирским, и мы наладили бесперебойные поставки некоторых товаров прямиком в Фридрихсград. На этом я заработал некую сумму денег. Пришла пора легализоваться, я хотел вернуть изобретение во владение императора, но никак не мог придумать, каким образом передать изобретение прямиком в руки Константина Платоновича в обмен на индульгенцию…

— И что произошло?

— Тогда-то Ольшанская и рассказала мне, что работает на тайную службу Руссо-Пруссии, а потом свела меня со своим куратором Бредински, он отвечал за сектор Колумбианы, но неотложные дела привели его в Лондиниум. В итоге мы договорились, что я сдаю всю цепочку контрабандистов плюс передаю лично в руки императору чертежи подводной лодки, а действующую модель отдаю в Особый отдел, а за это мне списывают все старые грехи. Для этого я и явился во дворец, выполнить обещанное. И все, что произошло дальше, такой же сюрприз для меня, как и для всех остальных. Бредински просто сошел с ума… и Лиза, бедная девочка, что с ней сделали…

Говорил дядя Отто весьма складно, и проверить факты, им изложенные, сейчас не представлялось возможным. Обычно в подобных ситуациях дело отправляют на доследование, а субъекта попросту временно изолируют.

— Да, кстати, это именно через Лизу я получал приказы от Бредински. Сама же девушка, едва только мы прибыли в Фридрихсград, постоянно где-то пропадала. В итоге я вынужден был вести дела в одиночку и вскоре вновь вышел на связь с Симбирским.

— Значит, все эти покушения на меня…

— Покушения? — удивился Отто. — Значит, тот случай на лодке не был единственным? Бедный мой мальчик. Так вот где она пропадала — устроила охоту на тебя! Поверь мне, Лизу нужно остановить любыми средствами — эта девушка крайне опасна и умна, и все вы находитесь в опасности, пока она жива и на свободе. Нечто изменило ее судьбу. Она не знает страха, не ведает боли. Нечто ведет ее вперед, как магнит. Это страшные люди, Бреннер! Она и Бредински…

— Дальше!

— Ну а недавно я встретился с самим Бредински уже здесь, в Фридрихсграде. Он сообщил радостную новость: наконец-то он сумел договориться об аудиенции у императора. Момент был не самый подходящий, ведь этот метеоритный поток едва не накрыл столицу. К счастью, обошлось… Я, конечно, с радостью согласился ехать с ним и Лизой. Дальнейшее тебе известно.

— С ваших слов получается, вы не имеете ни малейшего касательства к попытке покушения. Вы просто оказались не в том месте не в то время?

— Получается, так… — виновато опустил глаза Отто. — Вечно мне не везет…

— Ну а тогда, на лодке? И ваше желание навестить семью моего товарища репортера, дабы списать их гибель на меня? Что вы на это скажете?

— Это все Лиза, она мне приказала! — твердо ответил Отто. — Я боялся ее ослушаться.

Я помолчал минуту, а потом медленно заговорил:

— Я хотел бы перейти к следующей стадии допроса и проверить на прочность ваши тело и дух — ведь вы не говорите мне правду, я чувствую это. Ниппонцы многому меня научили, и нужный инструмент как раз есть под рукой. Сначала я покажу вам, где находятся нервные окончания человека. Мы пройдемся по каждому, сравнивая виды боли. Где-то будет чуть хуже, где-то легче. Это займет нас на несколько часов. Потом перейдем к следующей стадии, начнем резать тело слоями. Если подойти к процедуре с толком, то можно развлекаться таким образом несколько суток, даже недель кряду. К сожалению, мы ограничены во времени, поэтому попробуем пройти ускоренный курс. Я попросту начну отрезать ваши конечности, прижигая их каленым железом, чтобы вы не истекли кровью. И вы начнете говорить, вы расскажете мне всю правду до последнего слова. Я вытащу из вас все, что вы знаете, даже то, что вы, как вам кажется, уже забыли. Этот метод не знает сбоев, ниппонцы — древняя раса, у них было время довести методику до совершенства. Итак, приступим?..

Дядя Отто равнодушно пожал плечами:

— Все, что я сказал, — истинная правда… не знаю, как доказать…

— Перед тем как начать, я расскажу вам одну историю, которую услышал еще в бытность мою юношей нежного возраста. Тогдашний император решил поддержать рабочую молодежь, поощрить чем можно, подсобить деньгами, инструментом. Одной из первых заявок была рассмотрена просьба от молодежной рабочей артели Оси Абрамова. Им щедро помогли, отсыпав постоянное финансирование из казны да закупив целую гору инструмента. Признательность артели не знала границ. Ося просто заваливал императорскую канцелярию благодарственными письмами, в которых подробно рассказывалось, как артель выросла из-за императорских грантов, как она развивается, сколько новой молодежи привлечено в ее ряды, как повысились выработка и производительность, и так далее и тому подобное. Подробно, на многих листах, красивым почерком. В ответ финансирование увеличили на тридцать процентов, а через год учинили стандартную проверку, нисколько не сомневаясь в положительном результате. Однако оказалось, что артель сия существует только и исключительно на бумаге. Раз в месяц в банк приходил человек с чеком на имя артели Абрамова, снимал разом все деньги и исчезал на месяц до следующих поступлений. По указанному же в документах адресу располагался постоялый двор. Случился страшный скандал! Никто не отважился выйти с докладом к императору, и решили устроить засаду в момент следующего поступления средств на счет артели. И, знаете, Ося явился-таки за деньгами. Может, что-то его и встревожило, но жадность победила рассудок. Остановись он вовремя, ушел бы сухим из воды, выбрался бы с изрядным кушем из этой аферы. Но он не сумел остановиться, ему захотелось еще разок обдурить наше славное государство, поиметь лишний кусок пирога. Когда его арестовали, оказалось, что Осе всего пятнадцать лет, а на вырученные деньги он открыл первый подпольный синема-салон, в котором крутил фильму порнографического содержания. Ося был из приличной семьи, ни в чем не нуждался, но характер его… имел определенные наклонности. Знаете, от кого я услышал эту историю? От моего отца. И знаете, почему он мне ее рассказал? Потому что Ося Абрамов — это вымышленный персонаж, на самом деле героя звали Отто Бреннер, родной брат моего отца. Вы всегда были таким, дядя Отто, авантюристом и подонком, из-за делишек которого страдает вся семья. Такие люди не меняются, и я вам не верю.

Я закурил папиросу, делая небольшую паузу. После чего встал, подошел к табурету и демонстративно открыл чемоданчик с пыточными принадлежностями. Я готов был применить их к своему родному дяде, готов был пытать его сколько потребуется, потому что для меня он не был человеком.

Отто молчал, чуть прикрыв глаза. Казалось, он полностью погрузился в воспоминания и не наблюдает за моими действиями.

— Но не это главное, — продолжил я, вернувшись к столу. — Главная ваша ошибка — вы оказались чрезмерно равнодушны сейчас. Когда я говорил о пытках, вы и бровью не повели, вы не испугались. Любой бы испугался, даже я, но не вы. А зачем вам бояться, если это не ваше тело? Вам плевать на него! И зачем вам нужно было пытаться меня убить? И не говорите, что во всем виновата Лиза. Там на «Курьере» вы были главным. Понимаете, отец рассказал мне ту давнюю историю про мальчика Осю только ради того, чтобы сообщить в конце: Ося — преступник, надо держаться от него подальше, но он не убийца. Да, он мошенник, каких свет не видывал. Он может украсть, предать, обмануть, но не убить. А вы — убийца. Вы, наверное, не знаете, но это именно я год назад вычислил и уничтожил Джорджа Уорфилда, дагеротиписта, а после и его доминатора… Стоять! Держите ему руки!..

Гальванические люди едва успели, несмотря на всю свою реакцию. Отто одним рывком порвал стальные наручники за спиной и начал подниматься из-за стола, когда на него навалились с трех сторон разом.

Дубликаты были сильны, я знал это, многократно испытав на собственной шкуре их ресурс, но Отто был сильнее. Он постепенно разгибал спину, еще секунда, и он отбросит гальванолюдей в стороны…

— Шприц! Колите его!

Один из дубликатов выхватил заранее приготовленный по моей просьбе шприц и вколол его содержимое, способное успокоить быка, дяде под лопатку.

Наркотик подействовал, тело Отто обмякло, оседая обратно на стул.

— Быстро, связать как можно крепче! Принести еще наручники и цепь! И огнеметчика сюда! Живее, пока он не очнулся.

Я понятия не имел о скорости метаболизма твари, подчинившей себе дядю Отто. Доминатор, с которым мне доводилось иметь дело прежде, активно проявлял себя только после смерти тела-личины. Но прошло время, их методы могли измениться. К счастью, наркотик подействовал и на саму тварь в теле Отто. Пока они симбионты, связаны и реакции их организмов.

Вскоре тело Отто было стянуто цепями, а руки и ноги многократно зафиксированы наручниками. На случай же, если тварь попытается выбраться из тела самостоятельно раньше времени, в комнате теперь дежурил огнеметчик. Открытого огня подселенцы боялись до ужаса. Зажарить тварь — лучшее блюдо вечера!

Благо дубликаты не задавали вопросов. Они подчинялись мне беспрекословно, пусть и ровно до того момента, пока император не отменит приказ. Идеальные солдаты, куда надежнее чересчур образованных философов-риттеров, вечно сомневающихся в своем праве нести смерть ради блага. Гальванические люди ни в чем не сомневались, они просто выполняли приказы.

В одно из следующих мгновений Отто дернулся всем телом и выгнулся дугой, на излом, цепи заскрипели, но выдержали.

Потом он открыл глаза. В них была абсолютная тьма.

Тварь, поселившаяся в дяде, больше не скрывала своего присутствия и готова была начать разговор.

— Бре-э-эннер… Я знаю тебя, Бре-э-эннер…

— Это хорошо, что наконец мы можем поговорить без посредников, напрямую. Вырываться не пытайся, все равно не получится, а если вдруг что — смотри, огнеметчик готов сжечь тебя при малейшем подозрении… Будем говорить спокойно?

— Бу-у-удем… — Доминатор без посредничества разума Отто в целом говорил легко и без акцента, лишь слегка растягивал в словах гласные. Значит, за это время, проведенное в теле, он выучил язык. Возможно, доминаторы не просто альфа-симбионты, как я думал прежде. Может быть, они нечто большее…

— Отпустите его! — приказал я дубликатам, и те выполнили приказ, отступив назад.

Опасные ребята и послушные.

— Для начала назови свое имя!

— Имя? Называй меня Пятый. Это родовое имя. Оно означает, что наш клан — пятый в очереди к вершине Великого Муравейника.

Я старался не обращать внимания на растягивание гласных букв в его речи и вскоре перестал это замечать.

Все термины доминатор переводил весьма условно, но я отчетливо помнил нечеловеческую архитектуру городов чужого мира и гигантские пирамиды муравейников, пронзавшие облака. Поэтому если предположить, что существовал некий главный Муравейник — аналог императорского дворца, то мой оппонент занимал весьма высокую позицию на пути к трону.

— Хорошо, Пятый.

— Я буду с тобой говорить только при гарантии, что меня после отпустят. Иначе наша беседа теряет для меня всякий смысл. Пыток мне бояться нечего — их испытаю не я, а тело, которое я ношу. И тело это тебе небезразлично, ведь оно принадлежит твоему клану, Бреннер.

— Ты забываешь, Пятый, что я могу уничтожить и тело моего дяди, и тебя в нем. Все равно дядя, по сути, мертв. Ты подчинил его, уничтожив личность. И ты не можешь покинуть его тело, не разрушив его. Поэтому я сейчас сомневаюсь, как поступить. С одной стороны, сведения, которые ты можешь дать мне, потенциально — лишь потенциально — могут оказаться полезными. С другой стороны, этого может и не произойти. Ведь все уже кончено, не так ли? Мы отбили все ваши атаки. Признаю, они были разносторонними и опасными. Но теперь все, конец. Ваш корабль на орбите Луны уничтожен, маяк погашен, никто больше не отыщет к нам дорогу через космический эфир, подземные черви взорваны, распространение «дыхания» удалось остановить, попытка убийства императора предотвращена. Бредински мертв, Лизу я рано или поздно поймаю, ты тоже в моих руках. Кажется, я сделал все возможное и невозможное. Не так ли?..

— Это еще не конец, Бреннер, это только начало! Он лишь попробовал играть разными картами — так вы говорите? Сделал несколько ходов, и пусть ты отбил их все, но не хвались раньше времени… ты многое сумел, но это все… ерунда, мелочи… все твои удачи сгорят в пекле грядущей войны.

Я скептически приподнял бровь.

— Большой межмировой войны. Слишком уж сильно вы подняли голову тут в своей заштатной империи. Придется поставить вас на место.

— А какое дело доминаторам до нас? — искренне удивился я. — Кажется, все возможные точки соприкосновения между нашими мирами закрыты, никакие общие дела нас не связывают. Я верю, что несколько доминаторов еще остались у нас здесь, да по всему миру тоже с десяток-другой наберется, не так ли? И вы что, решили отомстить Руссо-Пруссии? Объявить нам войну? Смешно, тебе не кажется? И это сейчас, когда у нас в столице одно за другим открываются новые посольства, когда мы вышли на создателей энерготанков напрямую, когда суммарное вооружение империи превышает все предыдущие показатели в несколько раз! И именно в этот момент нам объявляют войну? Странно. И глупо.

— Ты просто многого не знаешь, Бреннер. Не все так очевидно, как ты это хочешь показать. Не забывай, два посольства из четырех до сих пор закрыты. Это о чем-то говорит? Вам не доверяют, на вас никто не ставит…

— Ничего, как-нибудь справимся, — отмахнулся я. — Справлялись же до этого…

— Против вас сейчас объединились все. Бритты, франки, колонисты — решено совместными усилиями раздавить вашу жалкую империю, приструнить наглецов, щелкнуть по носу. Слишком уж вы обнаглели, слишком разыгравшиеся аппетиты выказываете и при этом не хотите делиться. Не по-соседски!

Отто ухмыльнулся, показав крепкие желтые зубы. Доминатор полностью владел телом дяди, включая мимические мышцы.

— А у меня иная информация. — Я вспомнил старика Теодора Лестарка — высокопоставленного представителя Организации. Он приехал в город не воевать, а налаживать контакты.

Корабль с популяцией я уничтожил, но сколько еще доминаторов осталось в нашем мире? Что, если их больше, чем я думаю?

Тогда время играет строго против нас. Чем дольше мы тянем, тем более удачно они могут подобрать себе тела. Да, не каждого возможно подчинить, но человек слаб, и сопротивляться твари из чужого мира может не каждый.

Это значит, что пора объявить полномасштабную охоту на доминаторов. Не только в Руссо-Пруссии, но и по всему миру. Пусть это станет целью моей жизни — найти всех тварей до последней и уничтожить. Никакой пощады, никаких исключений. Им нет места в нашем мире.

Эти случайно полученные сведения вывели меня к глобальной проблеме, определили цель моей жизни.

— Хорошо, Пятый, оставим ненадолго будущее, вернемся к прошлому. Каким образом ты получил это тело?

— В этом нет секрета. Моя раса часто меняет тела-носители, и нужные, полезные особи нередко удостаиваются чести стать временным носителем для одного из нас. Ведь они отдают в пользование не только тела, но и знания, умения. Этот господин подвернулся мне некоторое время назад. Я тогда носил костюм… хм… не важно. Но как раз пришла пора менять одежду, и я выбрал твоего дядю. У него в голове оказалось полным-полно забавных проектов и, что тоже важно, контактов. Пару проектов я помог ему реализовать, например, подводную лодку — эта штука мне еще пригодится. Я специально давал Отто частицу собственной воли, дабы он понимал, что делает. И это пошло нашему союзу только на пользу. А через какое-то время он вышел на господина Бредински, а его помощница Лиза только-только прибыла из Фридрихсграда.

Во время рассказа у меня сжимались от бешенства кулаки. Костюмы, одежда — доминаторы нас воспринимают как предметы гардероба! Вот же твари! Нет нам места рядом! Смерть им!

Стало трудно дышать. Едва контролируя ярость, клубящуюся у меня в груди, я задал вопрос:

— В Лизе тоже есть доминатор?

Я боялся ответа. Клянусь, при положительном ответе тут бы я его и убил, наплевав на всю информацию, которой он владеет.

Но, к счастью, он покачал головой:

— Нет. Представитель моей расы не потребовался.

— А что… что ты с ней сделал? И что ты сделал с Бредински?

— Как вообще ты догадался, Бреннер? Как узнал, что в теле твоего дяди появился новый владелец? — вопросом на вопрос ответил Пятый. — Ведь я предельно усилил маскировку, прилагал максимум усилий, чтобы выглядеть адекватно. Старался ничем не выдать своего присутствия. Но ты понял, хотя и не сразу. Все эти рассуждения про жестокость — чушь! Что выдало меня, Бреннер? Ответь и я отвечу на твой вопрос!

Он выжидающе замолчал. Сейчас, когда Пятый почти перестал контролировать себя, дядя Отто выглядел жалко. Ввалившиеся щеки, глубокие мешки под глазами, желтый цвет кожи, мелко дрожащие руки, как у больного старика, — весь вид его оставлял желать лучшего. Доминатор был прав, пытки повредили бы лишь самому дяде, но никак не подселенцу внутри. Чтобы до него добраться, нужно было вскрыть тело Отто и вытащить доминатора наружу. Но в таком случае я терял сразу и дядю, и возможность диалога — в своем естественном виде доминаторы не обладали речевым аппаратом.

— Я расскажу тебе, Пятый, — хищно улыбнулся я. — Дело в том, что с некоторых пор я чувствую вас, тварей. Бывает, не сразу, но через какое-то время обязательно. Мой организм словно настроен на охоту за такими, как ты. И там на подводном корабле я просто не успел понять… но позже во дворце я тебя унюхал, почуял, ощутил… называй, как хочешь. Я понял, кто ты есть!

— Ты слишком многое унес из нашего мира, — задумчиво произнес доминатор. Глаза дяди Отто осуждающе смотрели на меня. — Ты стал слишком опасен, Бреннер. Теперь я понял: она была права. Тебя нужно было уничтожить первым. Я же посчитал тебя фигурой недостаточно важной, за что и поплатился.

— Она? — переспросил я. — Кто она? Лиза?

— Да, Бреннер, и Лиза. И даже твой бывший учитель Бредински. Ты видел отголоски ее личности в просветленных в подземельях. Но ты еще не знаком с ней и ее полномочным представителем в твоем мире.

«Просветленные» — это он говорит об измененных, о тех, кто попал под «дыхание», если я правильно догадался. Только бы не спугнуть, только бы дать ему договорить. Ведь доминатор не понимает, что сейчас делится крайне важными сведениями, выводя на свет главного игрока, стоящего за всеми нашими бедами.

— Это все козни Организации, — отмахнулся я, заманивая доминатора в ловушку. — Они никак не могут простить прошлогоднее поражение, вот и задумали новый ход. Все им там за океаном неймется!

— Нет, Бреннер. Она — это та, которой я служу, та, кто владеет всем сущим, кто овладеет когда-то и тобой. У нее нет ни конца, ни начала — она прародительница всего вокруг. Она же несет с собой бесконечность и конец. Именно частицу ее света, малого агента, принесла с собой твоя Лиза, побывав за гранью жизни, а потом распространила его дальше, поместив отпечатки и на своего куратора, и на других, и теперь все мы, причастные, благодарны твоей жене за такой великий дар. Впрочем, она тоже не осталась внакладе, получив новые возможности и для тела, и для разума.

Вот те на! Да он же боялся! Он превозносил Лизу и ее новую хозяйку, но при этом боялся обеих всем своим существом — доминатор был в полном ужасе. И так ли случайно он поднял эту тему? Не хотел ли он, чтобы я узнал?..

— О ком ты говоришь, Пятый? Кому ты служишь? Кому служит Лиза?

— У меня только одна госпожа, — заговорил он неистово, словно его могла в этот момент услышать та, кого он восхвалял. — Если ты умный человек, ты склонишься, узнав ее имя. Ты подчинишься ее воле и тогда будешь прощен. Иначе лютая смерть ждет тебя, Бреннер. Тебя и всех твоих близких.

— Вот только угрожать мне не надо, — недобро сощурился я. — Или мы будем говорить по-другому…

— Это не угроза, Бреннер, это констатация факта. До сих пор ты не имел дела с серьезными врагами, но теперь в твоем мире появилась она. Это и есть ответ на твой вопрос, что случилось с твоей девицей и ее куратором. Они стали одними из первых, кто принял ее, кто подчинился ей, пусть и не сразу…

— Да, черт тебя раздери, о ком ты говоришь?

— Ее имя Бездна! И она уже здесь!

Я замер, ошеломленный. Значит, это было не видение тогда в клинике, когда император вызвал черный луч. Прямо перед его появлением я почувствовал всей своей сущностью новое явление, и даже дал ему название — Бездна, и теперь я слышу это же имя от доминатора. Совпадение? Не думаю.

И тут для меня разрозненные куски внезапно сложились в единое целое. Это была секунда просветления. Откровение.

Я внезапно понял, что в тот самый момент, когда Костас начал эксперимент, Бездна и пришла в наш мир. Она посмотрела вокруг его глазами и приняла жертву. Все те люди погибли ради нее, чтобы она обрела достаточно энергии и смогла войти в наш мир. Поэтому луч не сумел погубить корабль доминаторов, он просто отдал силу Бездне.

Заодно я получил ответ на вопрос, почему черный луч не разрушил корабль доминаторов. Просто Бездна решила этого не делать. Зачем ей губить своих верных подданных. Она пришла через Костаса, немного огляделась по сторонам, подыграла, но ровно в меру необходимого, но ментальной энергии эксперимента не хватило и для Бездны, тогда она просто временно затаилась.

А потом я отправился в прошлое, и Бездна каким-то образом оказалась там со мной и в итоге сумела передать возрождающейся после смерти Лизе своего малого агента, как назвал его доминатор.

Куда же она делась в тот момент? Вернулась ли обратно, дожидаясь результатов своих действий? Боюсь, доминатор был прав, а Бездна (или малый агент Бездны) проник в разум Лизы и надолго там закрепился, прорастая.

Когда Лиза отправилась в Колумбиану, малый агент уже прочно жил в ней. И там за океаном Лиза начала свою деятельность, завербовав и Бредински, и других. Года хватило ей, чтобы целиком изменить тамошний расклад сил. Еще бы, малый агент обладал невероятной ментальной энергией и был связан с праматерью Бездной напрямую.

Тогда в четвертом корпусе «Зонненшайна» Бездна показалась мне некой всеобъемлющей сущностью, частью силы которой Костас просто воспользовался — словно взяв взаймы у богов, пусть этого займа и оказалось недостаточно, — однако Пятый говорил о ней как о личности.

— Здесь? Каким образом?

— Нет, малый агент остался в Колумбиане, но все носители печати являются его ушами и глазами.

Еще порция информации. Осталось только узнать, в чьем именно сознании прячется агент, после чего отправиться за океан и разобраться с ним по-свойски.

Тело дяди Отто внезапно дернулось, глаза его резко закрылись. Кажется, малый агент наконец понял, что я получил лишнюю информацию. Это откровение — не было ли оно прощальным подарком настоящего дяди Отто, его предсмертным даром?..

Но если откровение не обмануло меня, то не может ли быть так, что Бездна или ее малый агент в прямом смысле смотрят на мир чужими глазами. СМОТРЯТ В ЭТО МГНОВЕНИЕ.

И только эта мысль зацепила край моего сознания, я понял, что угадал, и собрался, как только мог, сжав всю волю в кулак и молясь всем демонам ада, чтобы уцелеть.

Дядя Отто, он же доминатор Пятый, выпрямился на стуле. Спина его была прямой как палка. Ладони ровно лежали на столе, пальцы были выпрямлены, подбородок чуть задран вверх, глаза полуприкрыты.

По моему сознанию ударило извне словно тараном — ментальный удар невероятной мощности, но я выдержал, я был готов к атаке, хотя и не знал, в каком именно виде случится первое нападение.

— Ну что же, Кирилл Бенедиктович, — вновь заговорил Отто, вот только голос принадлежал не моему дяде и даже не доминатору, а кому-то третьему, — попробуем для начала побеседовать спокойно, без угроз.

Он открыл третий глаз посреди лба, оставляя два других глаза закрытыми. Я видел такой цвет глаз у измененных, там, в туннелях под городом, и здесь, в подземельях дворца. Это цвет я бы не спутал ни с чем.

Серо-стальной цвет зрачка — цвет свинцового тяжелого неба далекого мира.

Сама Бездна заглянула ко мне на свидание.

— Здравствуй, Бездна! — сказал я.

Дубликаты разлетелись в стороны, как детские куклы, и замерли на полу в разных позах. Мертвы ли, живы — я не знал. Никто из них не шевелился, я и сам с трудом мог поднять руку, при том что ментальный удар был произведен с целью не уничтожить меня, а только лишь подмять, подчинить чужой воле. Дубликатов же просто отшвырнули, раскидав по сторонам, чтобы не мешались. Какая же мощь заключена сейчас в этом теле… а стальной зрачок — точка фокуса силы.

— Я есть Око Бездны, повинуйся мне!

Звучало это слегка комично, и в другой момент я бы улыбнулся, но вторая невидимая волна налетела на меня, стараясь закружить, сбить с ног. Я всегда отличался упрямством, пусть зачастую и в ущерб самому себе, поэтому лишь чуть наклонил голову вперед, слово уперевшись в невидимую стену, и надавил в ответ:

— А говоришь «без угроз»…

Волна внезапно исчезла, и я едва удержал равновесие. Дядя сидел недвижимо, глядя на меня единственным глазом на лбу. Жуткое, надо сказать, зрелище. Только пальцы его постукивали по поверхности стола. Я скосил на них взгляд, и меня передернуло от неприязни. Пальцы его самопроизвольно то чуть удлинялись, то вновь укорачивались.

Перехватив мой взор, дядя успокоился, пальцы перестали менять длину, а ладони вновь легли поверх стола.

— Это не угрозы, это небольшая проверка… и вы ее… хм… прошли. Итак, я официальный представитель Бездны и полноправный переговорщик. Зовите меня малый агент Око. Заключая договор со мной, вы заключаете договор с ней. Мое слово есть ее слово.

Ага, еще один посредник. На этот раз высшего уровня — вон как скрывался под двумя слоями душ. Сначала дядя Отто, поверх доминатор, и только где-то там в глубине прятался еще один, самый главный среди всех. Интересно, он присутствовал в теле с самого начала допроса или появился в то мгновение, когда доминатор начал болтать лишнее?..

— Наконец мы встретились лично… — продолжил Око (он говорил о себе в мужском роде, поэтому я так его и воспринял, как мужскую особь). — А ведь вы мне много вреда причинили, Кирилл Бенедиктович. Обычно я такого поведения не прощаю.

Интересно, когда он моргнет, можно ли успеть приблизиться к нему вплотную?.. Но он не моргал, стальной зрачок не отрывался от меня.

— Я должен как-то оправдываться? — уточнил я, пожав плечами. — Не собираюсь этого делать.

— Зачем оправдываться? Вы выполняли свой долг, вы в своем праве. Вот только вскоре грядут иные времена, и, если вы желаете их застать, нужно стать более гибким…

— Предлагаете сменить хозяина? — напрямик спросил я.

— Если коротко и по существу, то да. Предлагаю.

— А чем вы отличаетесь, скажем, от господина Пятого, который временно уснул, полагаю?

— Кирилл Бенедиктович, вы всерьез это спрашиваете или шутить изволите? Вы вообще представляете масштаб Бездны? Это мириады миров… Ее приход предопределен. Рано или поздно она найдет дорогу к вам, она уже нашла проходы, ведь я здесь. А доминаторы — лишь одна из низших рас, служащих нашим целям. В последнее время, хочу заметить, не очень хорошо служащих… они будут наказаны, и их место в цепочке можете занять вы, ваш мир, конкретно ваша раса, ваша страна. Здесь у себя вы станете наместниками Бездны… а это неисчерпаемые ресурсы… мир ляжет к вашим ногам, да что там мир — миры, десятки, сотни… Наместник — это очень значимый статус, немногие его заслужили. Для начала вы захватите все четыре посольства и устроите там стационарные переходы… с моей помощью, конечно. Потом совместная армия вторжения, состоящая из лучших бойцов подвластных нам миров, пройдет на ту сторону. Наши агенты-доминаторы есть везде, они устроят перевороты, поддержат нас изнутри. Все как обычно. Сценариев могут быть тысячи, исход всегда один. Рано или поздно каждый мир становится миром Бездны. Таковы законы природы. Бездна расширяется, поглощая всех прочих, пока не достигнет абсолюта.

— И что потом?

— Потом наступит рай, в том смысле, как его понимают люди. Бессмертие души, великие возможности для каждого. Ее ресурсов хватит на всех верных слуг.

— А если я хочу просто жить? — уточнил я. — Строить дом, растить детей, любить жену…

— Вы сможете делать все, что пожелаете. — Стальное око видело меня насквозь, так казалось, и не было от него тайн, оно читало в самой моей душе. — Но ведь это не про вас? Вы — совсем не тот человек, Бреннер, кто довольствуется столь малым. Вы меняете действительность вокруг себя, разве вы это не чувствуете? Нам нужен такой союзник, и я говорю с вами, хотя мог бы попросту уничтожить. Но вы нужны мне, вы нужны ей, — подчеркнул Око, — вы нужны новому миру! Поэтому мы сейчас беседуем, поэтому вам предлагают то, чего не предлагают обычно никому — частичку истиной власти, часть великой ментальности! Поверьте, это очень щедрое предложение… я бы на вашем месте хватался за подобное обеими руками… но вы хотя бы подумайте, не отказывайтесь с ходу…

Меня же в этот момент терзала одна мысль. Если Око хотя бы косвенно подтвердит мое предположение, то это открывает целый спектр возможностей, если же я ошибаюсь… впрочем, поглядим. Пока же нужно «прокачать» Око, как говорил один мой знакомый контрразведчик, заставить его проговориться второй раз.

Первая его ошибка заключалась в том, что он слишком выделил меня. Его не интересовал Отто, не интересовал Бредински, и даже император не вызывал у него такого внимания, как моя персона.

Почему? Что было у меня такого, чего не было даже у Костаса? Что-то важное, о чем говорила Айа, но я не воспринял… новые возможности…

Внезапно я ощутил, как комната изменила свои очертания, она словно стала больше, просторнее. И рядом с телом дяди теперь виднелась некая сущность — серое пятно, состоящее из тумана, заволакивало голову Отто. Из тумана шли тонкие черные нити: несколько к телу, другие в разные стороны. Они извивались, как щупальца.

Я обрел способность видеть Око в его естественном виде. Поэтому я и сумел отразить ментальный удар и в первый раз, и во второй. Айа, копаясь ночью в моем сознании, не только выучила язык, но и сделала ответный дар — раскрыла новые возможности моего организма.

Не понимая, что делаю, я потянулся мыслями к серому пятну. Воздух пронзили две алые нити, они приблизились к пятну и обвились вокруг него, как лассо ковбоя вокруг шеи лошади.

— Бреннер! — Око попытался было подняться на ноги, но тело Отто ему больше не подчинялось. — Отпустите меня, это в ваших же интересах.

Я же, напротив, сдавил мысленно мои арканы.

И впервые я увидел в расширенном серо-стальном зрачке страх — отражение страха, царившего в его сознании. Страх дикий, природный. Страх перед неотвратимой гибелью.

— Бре-э-эннер! Отпусти!

— Как нам защититься от вас? Как сделать, чтобы вы забыли дорогу сюда?

— Бездна не забудет, Бреннер, — забормотал Око. — Она не умеет забывать. Она мстительна и злопамятна. Но ты можешь отдалить ее приход. Щит вокруг вашего мира решит на время все проблемы. Мальчик способен на это. Ты спрятал его, отключил маяк, теперь задействуй щит, с твоей помощью он справится. Он — проводник, но может стать хранителем щита.

Не слишком ли просто он сдался и все рассказал? Нет ли тут подвоха? Но в его глазах я видел столько страха, что понял — подвоха нет, он выложил все как на духу.

— И все? Дорога будет перекрыта?

— Всегда существуют малые тропы. В вашем мире много доминаторов, но нет широких межмировых дорог, массового вторжения извне без применения порталов можно не опасаться. Армия не пройдет без маяка.

— Много доминаторов, говоришь?.. Как их распознать? Как выделить из толпы?

Око молчал. Зрачок пересекло множество багровых прожилок.

Осторожно, стараясь не раздавить, я сжал алые нити. Темные нити пытались помешать, но рвались одна за другой. Мое оружие было сильнее.

— Ты и так их почуешь, Бреннер, тебе этого не нужно.

— Я — ладно, а другие? Как обычный человек сможет вычислить доминатора? Вычислить и уничтожить!

Око очень не хотел отвечать на мой вопрос, но я давил все сильнее, прожилки на зрачке полопались, третий глаз заливала кровь.

Еще чуть-чуть, и либо лопнет глаз, либо кончатся мои силы.

И все же он не выдержал первым:

— Я скажу, Бреннер, только отпусти.

Вовремя, я почти уже сдался сам, но сделал вид, что запас моих сил не знает пределов, и лишь слегка ослабил нажим.

— Еще, Бреннер, мне нужно чуть больше свободы!

— Сначала ответь на мой вопрос!

— На лодке твоего дяди есть ящик с особыми гоглами. Они показывают истинную ауру объекта. Есть целая система распознавания. Доминаторы — темно-зеленого цвета, такие, как я, — серого, а, например, вэтты выделены розовым.

— Но цветов в системе гораздо больше, — уловил я. — Значит, есть и другие? Тебя подбросила Лизе сама Бездна, но есть ли еще такие, как ты, в нашем мире? Или ты единственный?

— Ты очень любопытен, Бреннер. Это знание тебя не спасет. Но я отвечу: если со мной что-то случится, она найдет, как прислать замену.

— Понятно, значит, ты один такой, малый агент.

— Тебе меня не достать. Даже если ты сейчас выбьешь меня из тела Отто, ты меня не убьешь. Физически я нахожусь за океаном, в теле основного носителя. Так что прекращай свои игры, Бреннер, давай говорить спокойно!

— Любопытно. Бредински, Лиза — в них я не чувствовал ни присутствия доминаторов, ни таких, как ты… Кто же они? Носители твоей печати, я помню, но что это значит? Им дали часть силы в распоряжение? Кем стал Бредински? Что случилось с Лизой? Можно ли ее вернуть в человеческий облик? Говори, если хочешь жить!

— Разбирайся с этим сам, Бреннер, я и так погубил сегодня свою карьеру. Мне не простят проигрыша.

— Так, может быть, перейдешь на нашу сторону? — Попытка вербовки никогда не бывает лишней, этому меня научил Бредински, будучи на пике своей формы, и я помнил урок.

Око задумался на пару мгновений. Казалось, он колеблется в своем решении, но я не поддался и не ослабил внимания ни на мгновение, а он всего лишь собирал силы для решающего удара, но, как только он начал действовать, в тот же миг начал и я.

Сработали самые примитивные инстинкты, и я всадил в широко распахнутое третье око свой верный нож-раскладушку. Удар удался на славу, клинок вошел по самую рукоять, мне на руку брызнуло мокрым и склизким. Я повел рукой крест-накрест, отряхиваясь.

Око ничем не успел мне помешать. Он просто не успел ударить. Думаю, он совершенно не ожидал от меня подобной прыти.

Это все мой внезапно проснувшийся ментальный захват. Бросок лассо.

Отличный дар ты мне сделала, дорогая Айа. Теперь я могу бороться с врагом на равных. Стоило ли желать лучшего?..

Серый туман вокруг головы дяди Отто исчез. Я уничтожил агента Бездны или как минимум выгнал его из этого тела.

Потом я быстро взгромоздил тело дяди на стол, разорвал пуговицы на камзоле, вскрыл ему брюшную клетку, просунул руку между внутренностями и одним мощным движением вырвал хребет — это оказалось сделать легче, чем в прошлый раз, доминатор словно сам спешил расстаться со своим обиталищем. Или я поднабрался опыта?..

Убийство дяди, поиски подселенца в его теле — все это должно было хоть каким-то образом эмоционально отразиться на мне, но я не чувствовал ничего, кроме радости от победы. Все же это был мой дядя, брат моего отца, родной человек, но я не испытывал к нему сострадания. Ни капли. Каждый сам выбирает свою судьбу.

Доминатор Пятый был без сознания, но еще жив.

Я бросил его тело на пол и растоптал каблуками сапог маленькую жуткую голову твари, а потом достал «дырокол» и расстрелял останки. Метод был мне известен и второй раз успешно апробирован.

Они умерли почти в один момент: мой дядя Отто, доминатор Пятый и малый агент Бездны Око. Впрочем, по поводу Ока я не был до конца уверен. Я еще слишком мало знал о ментальных войнах и о способах ведения сражений.

Мир праху твоему, дядя. Пусть ты жил неправедно и кончил плохо, но я прощаю все, что ты сделал мне и моей семье. Покойся с миром.

И все же своей цели я добился.

Я объявил Бездне войну.

Я встретил Степана Симбирского в кабаре «Чужак» спустя несколько дней после атаки на императорский дворец. Я очень ждал этой встречи, потому что у меня имелся к деловому один весьма важный вопрос, ответа на который я пока не находил.

В этот раз я не таился, да и незачем. Никаких проблем не предвиделось, я просто шел поговорить с человеком, который владел нужной мне информацией, и человек этот был как-никак мне должен, а долги принято платить.

Кабаре уже восстановили после разгрома, и блондинка на сцене выводила томным голосом очередной новомодный хит.

После смерти Салданова управление кабаре перешло под чуткое руководство Золо Лестарка, но его я видеть в данное мгновение не хотел, подозревая, что его личность имеет больше уровней, чем я готов был сейчас воспринимать. Прозвище Золо не давало мне покоя… но этими делами я займусь в другой раз, сейчас мне нужен был только Степан.

Блондинка закончила петь, и на сцену вывели двух медведей, облаченных в короткие штаны с надписью Ewig[24], намордники и боксерские перчатки. Медведи уверенно передвигались на задних лапах и через минуту, понукаемые дрессировщиками, принялись неспешно боксировать друг с другом на бриттский манер. На призывные крики дрессировщиков медведи лениво огрызались, зал реагировал на происходящее спокойно.

Наконец я увидел Степана. Он сидел со своей кодлой на лучших местах, заняв сразу несколько столиков и отличные кожаные диваны, и наслаждался местной кухней.

— Кирилл Бенедиктович? Рад видеть вас.

— Взаимно. Мы можем коротко переговорить наедине?

— Конечно. — Симбирский мгновенно собрался, отбросив развязный тон. — Пройдем в кабинет…

Задвинув за собой плотные портьеры одного из приват-кабинетов, мы остались наедине. Степан закурил папиросу, с интересом поглядывая на меня, но первым начать разговор не торопился.

У меня же к нему был всего один вопрос, и я больше не собирался быть вежливым:

— Зачем ты меня кинул?

Это было серьезное обвинение. Скажи я такое при его людях, нам пришлось бы решать дело до смерти одного из нас.

— Когда это? — слегка удивился, но ничуть не оскорбился деловой. — Я все сделал по чести.

— Только честь твоя принадлежит другой… — резко сказал я.

Он дернулся было, в этот раз его зацепило, за такое убивают или умирают, но я не дал ему встать, сжав с силой плечо и удержав на месте. С некоторых пор я чувствовал в своем теле неимоверную силу, и не только физическую, которой явно прибавилось, но и душевную… или духовную?.. Ментальную!

Степан тоже что-то почувствовал, потому что опустился обратно на стул и не делал более попыток встать.

— Белла? — спросил я коротко, уже зная ответ.

— Да. — Он поднял на меня отчаянные глаза смертельно влюбленного человека, знающего, что никогда и ни при каких обстоятельствах объект его чувств не будет принадлежать ему. Глаза мертвого человека.

— Оказалось слишком поздно?

— Я поздно осознал. Мне казалось, это все игра, девок много, жизнь одна. А теперь…

— Теперь она наша императрица, и наши жизни принадлежат ей.

— Я готов умереть за нее. Но она верна своему супругу.

Он готов был на большее — не просто умереть, а отдать всего себя, вкупе с собственной честью. Тогда на лодке я поверил, что дядя Отто ничего не знал о Грэгуаре Рате и приеме в посольстве фогелей. Это означало лишь одно: Степан обманул меня, наведя на ложный след. Он мог сделать это либо из личных интересов, либо из интересов дела, но так как я только что крупно помог ему в бизнесе, то не думал, что он окажется настолько неблагодарным и неблагородным типом, чтобы отправить меня на смерть.

В тот момент всеми его помыслами владела она — его королева, императрица Руссо-Пруссии Арабелла. Другой вопрос, сделал ли он это по собственной инициативе или же Белла руководила его действиями напрямую. Это я и хотел выяснить.

— Ты знаешь, я чуть не погиб там на лодке, меня пытались отравить и утопить.

— Бреннер, я не думал, что твой родной дядя на такое способен. Поверь. Доказать не смогу. Мне казалось, вы сами разберетесь в кругу семьи…

— Допустим… но если не дядя сделал приглашение Грэгу на прием, то кто?

— Да, это была она. Я просто передал приглашение, которое мне принесла эта крупная женщина, ее порученка. Причин ее решений я не знаю, меня попросили об одолжении, я не мог отказать.

Как не мог и выдать имя заказчика. Тогда не мог. А сейчас? Что же изменилось?

— Она написала мне, — словно прочел мои мысли Степан, — что ты придешь с вопросами. Просила сказать тебе одно-единственное, а там, мол, ты сам все поймешь: Люк Птицын подружился с Филиппом!

Я опешил. Это имя придумал для крошки-фогеля я сам, оно было известно только мне и ему. Я никому и никогда не называл его вслух, Люк же исчез в далеких временах и мирах навсегда. Так каким образом Белла узнала это прозвище?

И при чем тут младенец-цесаревич? Стоп. А не я ли сам еще некоторое время назад подумал, что за цесаревичем нужно приглядывать? Ведь рожден он не просто от мужчины и женщины, а от постоянного носителя доминатора. Такое не может не сказаться на младенце, не может не изменить его.

Возможно, так все и произошло. Люк — обладатель неимоверной ментальной силы — каким-то неведомым образом сумел, еще будучи заточенным в яйце, связаться с разумом новорожденного цесаревича, как с ретранслятором, а через него — с разумом императрицы. Вот такая логическая цепочка вырисовывалась.

Это говорило о том, что Люк сам подстроил свое похищение из посольства, будучи при этом самой ценной и охраняемой реликвией фогелей. Значит, ему необходимо было обрести свободу, чтобы… чтобы родиться! Находясь в стенах посольства, он не мог появиться на свет, ему нужна была свобода, простор, вечность.

Почему был выбран Грэг? Тут виноват я сам. Когда-то я сказал Белле, что, если ей нужна будет помощь, она всегда может рассчитывать на меня. Если же я окажусь недоступен, то мой товарищ, репортер Грэгуар Рат, всегда заменит меня. Признаюсь, в те дни я был совершенно недееспособен.

Как видно, Белла хорошо запомнила эти слова, вот только действовать решила не напрямую, а исподволь и в итоге чуть не погубила Грэга.

Что получилось? Грэг похитил реликвию, находясь под воздействием препарата, который ввели ему прямо на приеме. А кто был на приеме в числе приглашенных? Правильно, Белла.

Почему она сама не совершила похищение? Слишком большая ответственность. Одно дело, если бы на краже попался репортер бульварного газетного листка, и другое — императрица Руссо-Пруссии.

Но зачем ей было после нанимать меня для расследования? Возможно, в чем-то я ошибся. Это ведь всего лишь мои предположения… надеюсь, когда-то я узнаю точные ответы…

Мне оставалось лишь довериться моей императрице, как это сделал Симбирский.

— Спасибо тебе, Степан, у меня нет к тебе претензий.

Деловой поднялся на ноги, в этот раз я его не останавливал, и протянул мне руку.

— Я знаю, Бреннер, ты вечно в центре событий. Ты побереги ее, Бреннер, хорошо?

— Постараюсь, — очень серьезно кивнул я в ответ.

Чеканя шаг, я шел длинными коридорами дворца. Сейчас ничего не говорило о бойне, произошедшей здесь несколько недель назад. Слуги поработали на славу: блестел паркет, солнечный свет отражался от множества зеркал. Придворные прогуливались ближе к императорским покоям и залу для приемов, надеясь урвать свой кусок счастья.

Дамы в шуршащих воздушно-легких платьях, кавалеры все как на подбор элегантные, подтянутые — где же вы были, друзья, когда над страной нависла угроза? Отсиживались в своих особняках или наблюдали жадными глазами за боями на арене? А может, лежали в опиумном экстазе в чайна-тауне? Где вы были, господа, тогда и зачем нужны вы здесь сегодня…

Тяжело быть императором. Я бы на месте Костаса разогнал весь этот сброд на все четыре стороны. Однако нельзя — недипломатично. Многие из здесь присутствующих принадлежат к знатным семьям, к великим в прошлом домам, владеют состояниями, заводами, крестьянами, пароходами.

Ничего, рано или поздно Константин Платонович наведет в стране новый порядок. Я был в нем уверен.

Мне коротко кивали время от времени — не больше. Мало кто уделял второй взгляд обычному риттеру в весьма потертом костюме. Я же внимания и не требовал. Вообще, мое появление во дворце произошло вопреки моему желанию.

Утром с посыльным я получил записку, подписанную лично императором, с просьбой — не требованием — явиться к полудню во дворец. От таких приглашений не отказываются, и, хотя планы на день у меня были совершенно иными — новая жизнь требовала много усилий по ее обустройству, я не собирался манкировать императорским вызовом. Как и положено офицеру, я пришел в назначенный час.

Время до обеда я провел в свое удовольствие — выехал за город, в поле, расставил по широкой дуге пару десятков фанерных и соломенных мишеней, а потом разгонялся на «Эгоисте» до возможного максимума, одновременно стараясь выполнить фигуры пилотажа и поразить мишени из всех видов орудий на борту, включая смертоносные ракеты.

Давно я так не отдыхал душой, весь день бы так развлекался.

Я вошел в зал дневных приемов и скромно встал у окна, но почти сразу же меня тронули за рукав.

— Кирилл Бенедиктович, прошу за мной. — Слуга вежливо поклонился и пошел впереди, показывая дорогу.

Вот теперь на меня обратили внимание, но было поздно, мы уже нырнули в коридор и скрылись за портьерой. Слуга приоткрыл передо мной дверь и отступил в сторону, давая возможность пройти. Я шагнул в комнату, дверь закрылась, оставив моего провожатого снаружи.

Император был в комнате один. Я, признаться, ожидал встретить здесь и Беллу, а возможно, кого-то еще из высших чинов империи. Но аудиенция один на один обещала серьезный разговор по душам.

— Кто тут у нас? А, господин Бреннер, как вы вовремя! Я вас заждался! Проходите же, не стесняйтесь! Выпьете вина? Пива? Что желаете? Сигару? Бреннер, да не стойте же столбом, право слово!

Меня несколько удивила такая словесная активность Константина Платоновича. Сейчас он больше напоминал мне франта Костаса, грозу кокоток Фридрихсграда, чем великого и грозного императора Руссо-Пруссии.

— Тут на подносе фрукты, угощайтесь!

Я не заставил себя уговаривать, подошел к изящному столику, сплошь заставленному бутылками и тарелками, и отщипнул виноградинку.

— Очень вкусно!

— Скромен и молчалив. Мы с вами уже пуд соли съели, а вы все так же мне не доверяете.

Я-то знал причину моего недоверия, она никуда не исчезла за это время — подселенец-симбионт, живший в Костасе. Да, император сумел его подавить и подчинить своей воле, но я все равно подсознательно ожидал, что симбионт рано или поздно постарается заполучить контроль над телом и разумом императора. И тогда, возможно, я буду тем единственным, кто сможет его остановить.

— Не смотрите на меня так, будто сейчас достанете мачете и отрубите мне голову. Я понимаю, что у вас есть основания… но настали другие времена, нужно быть более лояльным. Тем более вам — человеку, которого полюбили все иномиряне.

Я скептически приподнял левую бровь.

— Да, Кирилл Бенедиктович, фогели отныне хотят иметь дело только с вами и ни с кем иным. И вэтты, как видно вслед за ними, дружно требуют только вас. Всем нужен Бреннер! Для этого я вас и вызвал. Что же, ближе к делу. Я сегодня подпишу указ о назначении вас чрезвычайным и полномочным представителем империи по всем внемировым вопросам. Извините, такого министерства пока нет, а МИД не подойдет — тут куда более серьезные масштабы. Вот вы его и сформируете, если потребуется кто-то из действующих дипломатов, забирайте любого. Кем вы закончили действительную службу? Десант-риттером, кажется? Хорошо, что вы дворянин, так проще. С этого дня вам присваивается с преодолением нескольких ступеней внеочередное звание генерал-майора с титулованием его сиятельство граф Мекленбуржский — вы ведь из тех краев родом? — с присвоением соответствующих земель и с соответствующим статусу содержанием. Вы довольны? Что молчите, язык проглотили?

Я попросту не знал, что на это ответить. Предложение было более чем щедрое — из разряда несбыточной мечты карьериста, но я-то таковым никогда не являлся, мне это претило.

Я — ксенофоб, ненавидящий чужаков всем сердцем, должен был стать связующим звеном между императорским двором и иномирянами. Смешно! Птиц бы посмеялся там в своей невообразимой межвременной дали, где он сейчас высиживает первых фогелей. Я не хочу! Я не имею права! Я же их всех и правда ненавидел. Или то было прежде, когда у меня отняли девочек? А сейчас как? Лиза — кто бы мог подумать — мой враг номер один. Я обязан ее найти и попробовать образумить или же остановить любыми методами… А Петра — мать моего ребенка, совершенно изменилась, на полученные от меня деньги открыла первый в столице магазин для барышень и знать ничего не хочет о политике. Раньше я сказал бы, что они поменялись местами, перепутали свое предназначение. Теперь же я попросту не вмешивался, учитывая Айю — иномирянку и мою сожительницу. Да уж, странный я оказался ксенофоб. Ксенофоб Ксенофилович Доннерветтер. Как же было просто, когда я жил простой жизнью здорового человека: скорбел, пил и выбивал из преступников долги вместе с зубами…

И все же это предложение, эта должность — для меня ли она?

Кто я есть такой, чтобы рассуждать? Солдат, вернувшийся с войны, но вдруг осознавший, что эта война вечна. И выхода существует лишь два: дезертировать с поля боя или сражаться. Я выбрал сражаться всю жизнь. Пока есть силы, пока я нужен, пока я могу.

И я уже знал, какой сделаю выбор сегодня.

— Ваше императорское величество, позвольте сказать…

— Говорите, Кирилл Бенедиктович, вам теперь можно говорить, не спрашивая разрешения.

— Эта должность не для меня, — отчеканил я, глядя в потолок. — Слишком крутой взлет, при дворе не поймут.

— А вот это, дорогой мой, не твоего ума дело, — внезапно рассердился Костас, резко перейдя на «ты», как в былые дни, когда дело принимало слишком личный оборот. — Это моя забота, как преподать все надлежащим образом.

— Я не согласен, все должно быть в рамках нашего закона и в меру традиционно, иначе дело быстро дойдет до очередной революции. Все слишком быстро меняется, еще эти иномиряне вокруг, люди соскучились по устоявшимся порядкам. Нельзя их ломать через колено. — И это говорил я, еще полчаса назад мечтавший о «новой волне» и смене аристократии. — Лучше все устроить иначе, более завуалированно… — Я понизил тон, благо мы были одни в помещении, но береженого, как говорится… — Поверь мне, Костас. — Я преднамеренно допустил эту вольность, показывая всю серьезность моих слов.

Император проникся полузабытым обращением, а проникшись, задумался.

— И что ты предлагаешь?

— Я сформирую небольшой отряд. Никакого официоза, никаких громких титулов, хотя от финансирования не откажусь, нам предстоят серьезные траты. И статус, скажем, советник по особым вопросам. Чтобы никто не посмел нос совать! И дела я буду решать тихо, очень спокойно, практически в частном порядке… Но дела нам предстоят несколько иного рода…

— И чем ты собираешься заниматься? — полюбопытствовал император, с приязнью поглядывая на меня.

— Истреблять доминаторов. Их слишком много среди нас. Это нужно пресечь, иначе нас ждет мировой хаос. Далеко не каждый умеет контролировать подселенца, как это умеете делать вы. Я буду искать их и уничтожать одного за другим. Пока не очищу мир.

— Масштабные планы.

— Но главное, найти агента Бездны — он ключевое звено, только так можно надеяться победить Бездну, когда она придет.

— Я знаю, это я проложил ей дорогу к нам. — Костас стал мрачен как никогда. — Но мне показалось это отличной идеей — взять немного сил взаймы… а в итоге оказался в проигрыше и цели своей не достиг.

Краткий отчет он получил еще после допроса дяди Отто, но оказалось, что Костас и сам знает о первопричинах не так уж и мало.

— Вы не виноваты, ваше величество, с Бездной в игры не играют, и взаймы у нее брать — затея опасная. Можно или подчиниться ей, или бороться с ней. Третьего не дано.

— И мы с тобой выбираем второе? — устало уточнил Костас.

— Хотите сдаться? Пока еще не поздно, пока не начали? Потом будет поздно.

— Не могу я сдаться, и ты это знаешь лучше меня, Кира. Могу лишь сказать, я рад, что со мной рядом ты. Лучшего соратника и пожелать нельзя.

— Спасибо, я сделаю все возможное. И невозможное.

— Я верю в тебя. Что же… — Константин Платонович пожал плечами и вновь вернулся к деловому тону. — Я согласен, так тому и быть.

— Да, а для ширмы и лишней помпезности вы все же создайте новое министерство — это отличная идея! Пусть глаза врагов устремятся туда, в то время как я буду устранять проблемы без лишнего внимания со стороны. Да и мне так привычнее.

— Устроим по-вашему. Но с вас и спрос!

К этому мне не привыкать.

Если война вечная и не имеет ни начала, ни конца, то надо вести ее по своим правилам и желательно на чужой территории. Иначе не победить.

Бездна дважды пыталась повлиять на наши жизни. Первый раз руками Организации, второй — с помощью комплексной атаки — нелепой попытки малого агента Ока решить все одним махом. И все ниточки вели за океан. Именно там находится главная штаб-квартира Ока и важнейшая зона влияния Бездны в нашем мире — целая страна, срочно перестраиваемая по законам Бездны. Колумбиана. Пришла пора сыграть на их территории своими картами.

Бездна, я начинаю новый виток игры.

Жди меня, Бездна.

Мириады миров, мириады вселенных — суть Бездна. Попав в ее плен, возврата нет. Бездна поглотит, уничтожит, сотрет любого — сильного или слабого, умного или дурака. Для нее нет разницы, Бездна не размышляет, она постоянно расширяет свое влияние, чтобы в один прекрасный момент стать полноправной властительницей всего мыслимого и немыслимого, всего сущего.

Сил человеческого разума недостаточно, чтобы понять даже малейшую часть ее замыслов. Мы слишком мелки для нее, слишком незначительны. Но мы боремся, мы обладаем волей. А это кое-что да значит.

Я постараюсь вернуться.

Помни, Бездна, я не твой.

Десант идет первым. Непобедимый десант всегда идет первым.

Собирательное название крепких алкогольных напитков, обычно фруктовый самогон (нем.). — Здесь и далее примеч. авт.

Единство (лат.). От этого слова пошло название «унитаз» — новая модель раковины, включавшая в себя сразу несколько частей.

Риттер — рыцарь (нем.). В данном случае обозначает также принадлежность к дворянству.

Сокр. от нем. Untergrundbahn — метро.

От нем. Vogel — птица.

От нем. Donnerwetter — черт побери.

От нем. Kaufmann — предприниматель, коммерсант, купец (устар.).

От нем. Aufzug — лифт.

От нем. Flugplatz — аэродром.

«Больница осуществления правосудия „Солнечный свет“. Социально-терапевтическое учреждение г. Фридрихсграда» (нем.).

От нем. Krankenhaus — больница.

От нем. Teufel — дьявол.

Автор не разделяет средства и методы достижения целей героями произведения.

Цветочная улица.

От нем. Scheiße — дерьмо.

Глювайн с шуссом — речь идет о немецком глинтвейне, который многие предпочитают пить с добавлением крепкого алкоголя, например рома.

Здесь: класс низкобортных броненосных кораблей с мощным артиллерийскми вооружением.

Гладиус — римский короткий меч до 60 см.

Царство Польское признало власть императора Руссо-Пруссии и прекратило свое существование как отдельное государство еще в прошлом столетии.

Металлическая или каменная гиря, соединенная с деревянной рукояткой короткой цепью или ремнем.

От нем. Schlafrock — просторная домашняя одежда, по типу атласного халата, «парадное неглиже».

Метт (от древнесаксонского meti — мясо) — специально обработанный сырой фарш для бутербродов.

От нем. Gewinn — выигрыш, прибыль.

Вечно (нем.).