Пока я тут стою, весь на нервах, до меня вдруг доходит, что Купера я знаю чертовски давно.

С тех пор как я выкарабкался из подросткового возраста, он был вечной тенью за моей спиной. Тенью довольно куцей, потому как сам Купер росточка незначительного.

И слепому видно, что наши с ним отношения претерпели кое-какие изменения.

В начальные незапамятные времена он мне казался комичным задавакой — его обделили ростом и в виде сомнительной компенсации сунули в рот язык великана, причем кончик этого язычищи всегда торчит между губами. Словом, не человек, а ходячий прикол Господа Бога.

А теперь вон как обернулось: робко переминаюсь с лапы на лапу в гостиной его дома в Плейстоу, до которого из центра Лондона переть и переть. Купер — грозный судия, а я — жалкий проситель.

Но в данный момент Куперу не до меня. Он участвует в действе по водворению на правильное место нового исполинского телевизора. Суетятся-работают двое подручных, молодые верзилы, а он только покрикивает со своего насеста. В обычно просторной гостиной тесно из-за трех с половиной мужиков и телика, у которого экран как ветровое стекло в лимузине.

— Да нет же, не на эту полку! — вопит Купер. — Плеер наверх, а видеомагнитофон под телевизор!

Он сидит в креслище и командует из уютного положения: ножки висят в воздухе, а сам весь утопает в мебельной мякоти.

— Извини, Гриэл, у меня тут запарка.

По крайней мере у него хватает такта называть меня Гриэл — этот вариант моего имени мне нравится больше, чем Грейл.

Я отхожу в сторонку и стараюсь излучать спокойствие, дабы восстановить мирную атмосферу, потому что Купер уже сам завелся и своих дружков завел. Дело с телевизором от этого явно не спорится.

Час ранний, однако солнце шпарит вовсю — и я чувствую, как у меня плывут подмышки.

С перепоя гудит в голове.

Я подтягиваю штаны, сглатываю сухим ртом и напоминаю себе: тебе тут рады. Приятели Купера — молодые дюжие парни из новых плейстоуских соседей. Стало быть, я его самый старый друг. Когда-то мы с ним на пару бросились покорять музыкальную индустрию. Он — владелец рок-клуба, заводной, с горящими глазами. Я — гитарист из группы ребят с горящими глазами, которые должны были пробить коротышке дорогу в музыкальные боссы. Не пробили.

— Что-то я тебя, Гриэл, давненько не видел в «Нью мюзикал эспресс», — говорит Купер, поворачиваясь ко мне. Он имеет в виду мои статейки, а не фотки с моей рожей. Время фоток давно прошло. — Завязал?

— Ага. Теперь только в солидной общенациональной прессе.

Для пущей важности я хлопаю себя по карману пиджака на груди.

— Ах да, — вспоминает Купер, — я видел твое имя в какой-то воскресной газете. Делаешь для них фитюльные рецензии на альбомы.

— Не только, — говорю я, пропуская мимо ушей «фитюльные» и подъёбку в интонации. — Беру интервью. Пишу театральные обзоры.

— Ба! «Театральные обзоры»… Охренеть! Ты у нас, значит, художественный критик… Халявные билеты на премьеры и все такое?

У него в глазах нехороший огонек, но от дальнейшего подкалывания меня спасает один из дюжих парней.

— Нам нужен скарт-кабель, Крейг.

— Какой такой скарт-кабель? — сразу же ощеривается Купер.

— Обычный скарт-кабель.

Купер вздыхает.

— Гриэл, подожди еще немного… Ну и на хрена нам этот скарт? Чем плох тот кабель, который в коробке с телевизором?

Я еще дальше отхожу в сторонку и просто физически ощущаю сосущую пустоту в том кармане своего пиджака, по которому я с такой помпой стучал. Будем надеяться, что катавасия со скартом не испортит Куперу настроение.

— В коробке с телевизором эр-джи-би-соединитель, — наставительно говорит первый из помощников. На его голове бейсболка козырьком в потолок — по последней моде. В ухе золотая серьга. Спортивные штаны и футболка. Дешевый хмырь.

— Эр-джи-би вполне сойдет, — говорит второй куперовский помощник откуда-то из-за телевизора. Он крупнее, и в нем есть что-то от урки. Морда болельщика «Арсенала», хотя не исключено, что он просто таким родился. Тайком делает страшные глаза приятелю.

Тот не понимает и гнет свое:

— Нет, без скарта никак нельзя.

— Очень даже можно! — опять возражает второй.

— Нельзя! Раз я говорю нельзя — значит нельзя.

— А я говорю — можно! — Лицо второго наливается кровью.

— Ладно, — соглашается первый, — работать будет, но сигнал пойдет нецифровой. Видак-то цифровой, а подсоединение будет аналоговым! Поэтому нужен скарт.

Купер впечатлен. Он даже на меня косится — проникся ли я, какие у него умные дружки? Я, конечно, делаю потрясенную рожу.

Тем временем противник скарта не сдается.

— Правильно-то оно правильно, да только разницу ни одна собака не заметит!

— Как же не заметит?!

Если они сцепятся врукопашную — к чему всё, похоже, и идет, — то я рискнул бы поставить на второго, с мордой уголовника. Беда лишь в том, что поставить мне нечего. Поэтому, добрый Боженька, не дай им подраться!

— Вот он — он ни шиша не заметит! — говорит противник скарта, хамским образом показывая пальцем в сторону хозяина дома.

— Ну спасибо! — взвивается Купер. — Я, по-вашему, слепой козел? Так будет разница или нет?

— Вообще-то… для глаза — никакой, — обиженным тоном говорит противник скарта.

— Но в принципе будет! — цедит сторонник скарта.

Скарт и Эр-джи-би испепеляют друг друга взглядами поверх телевизора.

— Это решающий аргумент, — говорит Купер. — Если разница будет, значит, скарт нам нужен. Есть у нас эта штуковина в кладовке?

Ага, кладовка. Легендарная кладовка. Где есть всё. Где с людьми происходит черт-те что. В карманах я сжимаю руки в кулаки.

— Вряд ли, — говорит Скарт. — Наверняка нет.

— О Господи! — Купер закатывает глаза. — Так, значит, надо купить! Кто готов слетать в магазин — ну-ка поднимай руку!

Добровольца не находится. В конце концов бросают монетку, и проигрывает Эр-джи-би. Его противник не скрывает торжества.

— Мне нужны деньги, — заявляет вконец обозленный Эр-джи-би и грозно набычивается. Я жопой чую, как на мягких лапках подкрадывается беда.

Купер поворачивается ко мне.

— С этим никаких проблем, — говорит он. — Гриэл богатенький, он нас, конечно, выручит.

Нельзя сказать, что день прошел даром. Кое-чем я обогатил свой жизненный опыт.

К примеру, обнаружил, что Купер стал куда вспыльчивее, чем раньше. А человеческая рука запросто входит в тостер — по самое запястье.

Последнее я узнал не из-за избытка любознательности, а просто потому, что дружки Купера — Скарт и Эр-джи-би — приволокли из кухни тостер и погрузили в него мою руку. Купер даже не шелохнулся. Словно я ему никто.

Теперь я стою как дурак у стола с тостером — одна рука в кармане, другая в тостере. Дружки Купера включили аппарат в сеть и ждут.

Разумеется, это особый тостер — для толстых кусков. Такие используют преимущественно в ресторанах.

— Шеф, а может, притащить электрическую бутербродницу? Она бодрее жарит, — остроумничает Скарт.

— Тогда у нас получится рукоброд! — хохочет Купер.

Тут они замечают, что, хотя ручка тостера опущена, он не греет — срабатывает защита: моя рука давит не так или не там.

Купер вздыхает, выбирается из кресла, подходит к тостеру и начинает возиться с таймером.

Рядом со мной стоит Эр-джи-би — с тех пор, как выяснилось, что денег при мне нет, его расположение духа заметно улучшилось: он почуял потеху. Теперь, рассмотрев его с близкого расстояния, могу точно сказать — этот из гадов, которые болеют за «Арсенал».

Скарт маячит в паре шагов от меня — готов перехватить, если я дернусь убегать. Но я весь какой-то обалделый, убегать мне и в голову не приходит.

У всех троих деловито-озабоченный вид.

Даже я захвачен общим настроением: с интересом жду, получится у них с тостером или нет.

— Ага, — говорит Купер, — ну-ка продвинь руку глубже. Хорошо. Работает.

Действительно, таймер начинает тикать. Тик-так, тик-так. Чтоб ты своим «тик-таком» подавился!

— Крейг, — говорю я, — жарища, и с меня пот течет рекой. Не дай бог, закорочу твой аппарат. Жалко будет.

— Не волнуйся, Гриэл. У меня в кладовке есть еще один.

Руку начинает покалывать от жара.

— Крейг, горячо ведь.

А таймер тикает себе дальше. Когда у меня появляется желание выдернуть руку — раздается щелчок, и тостер отключается.

— Что, горячо? — спрашивает Купер.

— Ну да.

— Это была просто проба. Я на разморозку поставил. Мы тебя немного согрели. А теперь попробуем сделать золотистую корочку.

— Крейг, дружище, и охота тебе баловаться? Завязывай!

— Почему же я должен завязывать?

— Потому что я верну деньги. Обязательно. Дай мне только отсрочку.

— А о чем ты раньше думал? Тут тебе не театральные рецензюшки, тут полный серьез. Три месяца назад ты мне заявил: «Извини, дружище, долг отдать сейчас не могу». Я тебя тогда пожалел. И что же? Вижу твою фамилию в солидной газете. Ну, думаю, интересные дела: плетет мне, что на мели, а сам печатается на полную катушку.

— Платят там гроши. Один престиж.

— Да? А какого же хрена ты так хлюпал носом, когда вошел в мой дом? Летний насморк, дружок? Не смеши меня. Ты полученными бабками свой нос кормишь! — Тут он зажимает пальцем одну ноздрю собственного носа и демонстративно втягивает воздух другой. — Мне, по совести, всего тебя стоило бы поджарить! Потому что ты как подтирался мной, так и подтираешься!

— Крейг, я тебя уважаю…

— Ага, рассказывай! Разница только в том, что теперь ты дерешь нос без всякого основания — профукал свою удачу и сидишь по уши в дерьме. Противно на тебя драгоценное время тратить!

Он делает паузу, чтобы я мог возразить против его убийственного приговора. Но я помалкиваю. Чего врать-то и придуриваться? Профукал я удачу и по уши в дерьме. Я просто гляжу на свою руку — по самое запястье в тостере — и молчу.

— Ладно, придурок, — говорит наконец Купер, — даю тебе еще два дня. Не вернешь долг — кусками поджарю тебя в микроволновке. — Он нажимает на «стоп», и тостер выталкивает мою руку. — И не вздумай махать лапой! На нее крошки налипли!

Вот оно, рождение Хайди-два. Хайди идет на свой первый кастинг! По словам Сони, для мужского журнала. Название знакомо — мой бывший дружок Марк его почитывал.

«Снимки с обнаженной грудью, — сказала Соня. — Надеюсь, у вас с этим не будет проблем?»

Нет, у меня с этим проблем не бывает.

Хайди-Стриптизерка готовила Хайди-Модель к выходу с тщательностью генерала, который планирует военную операцию.

Делла тащилась от спектакля.

Сначала я заставила ее пересмотреть на мне все варианты возможных прикидов.

Потом устроила репетицию кастинга.

Делла, после третьего бокала вина на пустой желудок, от всего была в восторге.

— Ты не валяй дурака! — приказала я. — Будь строгой! На учениях как в бою! Я жутко боюсь, что они станут придираться.

— А ты думала! Это же мужской журнал. Самый глухой угол страны козляндии. Будут кобениться по полной программе. Ладно, серьезно значит серьезно. Иди в прихожую, я тебя вызову.

Когда я зашла в комнату, Делла пригласила меня сесть. Я чинно плюхнулась на ковер рядом с ней.

— Добрый день. Спасибо, что смогли прийти, хотя вам позвонили практически в последний момент. Итак, ваше имя?

— Хайди Чарлтон.

Делла сделала вид, что записывает фамилию.

— Похоже на название танца, да?

— Нет, танец — чарльстон.

— Замечательно, мисс Чарлтон, вы к тому же и не совсем дурочка. Приятно, когда красота сочетается с умом. А теперь… Хайди, чего они спрашивают в таких случаях? Типа — ну-ка выкладывайте свои титьки на прилавок?

— Нет, что за глупости! Беседа серьезная. Грудь показать не попросят.

— И про что же лялякают? Какими вопросами пытают?

Я и сама понятия не имею. Никогда на кастингах не бывала. Соня сказала «ознакомительная встреча». А что это значит?

— Ну, наверное, это как беседа при приеме на работу. Какие вопросы в этих случаях задают?

— Нашла кого спрашивать! Я сто лет никуда не рыпалась выше официантки. А ты?

— У меня было что-то вроде беседы, когда я нанималась стриптизеркой.

— И что спрашивали?

— Просили грудь показать.

— Очень содержательная беседа… М-да, так что же?.. О’кей, мисс Чарлтон. Почему вы хотите получить эту работу?

— Я, честно говоря, пока даже не знаю толком, в чем будет заключаться эта работа…

— Хайди, ты что, дура? Вся твоя работа — стоять с голыми арбузами, а они будут тебя фоткать! Давай попробуем иначе… О’кей, мисс Чарлтон, почему вы хотите сменить профессию и стать моделью? Ведь танцовщицам очень неплохо платят, правда?

Платят-то платят, подумала я. Но мне уважение нужно. Вспомнились пьяные клубные рожи, похотливые одурелые глазищи мужиков, хамские выкрики, тупой гогот, тайные попытки полапать, когда я рядом или у них на коленях…

Быть моделью — совсем другое дело. Тебя уважают.

Если говоришь мужчине при знакомстве: я танцую в ночном клубе, его глаза загораются, словно он увидел свободное место для парковки. Он быстро воровато оглядывается — далеко ли жена и дети — и тянет: «Да-а?» Ты ему сказала всего лишь «Я танцую в ночном клубе», а он почему-то услышал «Я не прочь с тобой трахнуться».

А если представляешься моделью, мужские уши работают иначе.

Говоришь: «Я работаю моделью», а он слышит: «Смотреть смотри, но я тебе не по рылу — я обитательница других, лучших миров!»

Не спрашивайте меня, почему это так. Но это так.

Возможно, тут главную роль играет дистанция. Когда ты модель, ты от мужчины недостижимо далеко — на страницах журнала, на телеэкране, на подиуме. А в ночном клубе ты на расстоянии его протянутой лапы — лопочешь что-то про то, как приятно пахнет его лосьон после бритья, какой он лапусик-умнюсик-красавюсик…

Или, возможно, танцовщица в клубе дает мужчине то, что он хочет. Очень конкретно. А модель всего лишь подсказывает мужчине, чего он хочет. Так сказать, одна — дорожный указатель, а другая — более или менее доступная цель.

— Почему я хочу в модели? — повторила я. — Разве это не мечта всякой девушки?

— Об этом вольны мечтать только такие чудесные девушки, как ты, детка! — сказала Делла. То ли от своего имени, то ли от имени моего завтрашнего собеседника.

Через какое-то время мы распрощались-расцеловались. Делла пошутила насчет того, как много она в течение дня занудствовала.

Моя замечательная подруга ушла. Я вылила в раковину остаток вина из бокала, да и вечером к выпивке не прикасалась. И из клуба я свалила при первой же возможности — чтобы отоспаться перед кастингом. С утра сделала пятиминутный массаж лица, затем маникюр по укороченной программе — и накрасившись так проворно, что была в подземке на двадцать минут раньше необходимого.

Поглядывая сейчас на свое отражение в окне вагона, я нахваливаю себя: молодец, классная работа!

Благодаря черному облегающему топику смотрятся прекрасно и волосы (золотистые, конский хвост), и грудь (натуральная!). Черные укороченные штанцы и розовые туфли на в меру высоких каблуках. Туфлям соответствует розовая сумочка. Словом, всё тип-топ.

В одной руке у меня альбомчик с моими фотографиями, второй держусь за поручень.

Да, и ноготки у меня тоже розовые — под туфли и сумочку.

Мысленно я прохожусь по списку всего необходимого — сую пальцы в кармашек штанов и… и не нащупываю проездной билет.

Поскольку у меня всё схвачено, я не могла потерять его.

Я инспектирую другие карманы и сумочку.

Нигде нет.

У меня начинается истерика. Я же всё сто раз проверила и перепроверила!..

Без четверти десять, и у меня неприятности. Гнилозубый дядечка на выходе из подземки довольно ухмыляется в своей будочке — ему праздник, что я потеряла свой однодневный проездной. Без проездного не открываются выпускные ворота турникета, и я под землей как в ловушке. Теперь между мной и кастингом этот противный служака.

— Не знаю, что и делать, душечка, — говорит он мне — точнее, моей груди. — Велишь мне на слово верить, что ты покупала билет? По закону, я тебя должен штрафануть на десятку. Все остальные платят как миленькие.

Вокруг нас гремит и суетится станция подземки.

А что, если я штрафану тебя на десятку за то, что ты так нагло пялишься на мою грудь? Все остальные платят как миленькие!

Но я помалкиваю, прикидывая в уме, действительно ли этот дядечка хочет меня прищучить или просто от скуки шутки шутит.

Пока он лыбится, а я размышляю, часы тикают — и Соне чертовски не понравится, если я опоздаю на свой первый кастинг: хорошенькое начало модельной карьеры! Поэтому я дядечке что есть сил улыбаюсь, хотя моя улыбка этажом выше центра его внимания.

Смущенно-кокетливо качнувшись всем телом, я самым сладким детским голоском говорю:

— Честное-пречестное слово! Я купила билет на станции «Мэнор-Хаус». Иначе как бы вообще попала на платформу?

Наконец он кончает прикалываться и открывает передо мной воротца. Я правильно угадала: он всего лишь валял дурака и брал меня на пушку.

— Ладно, топай, душечка. На этот раз прощаю. Тебе повезло, что на меня попала, — другой бы не поверил!

Я делаю благодарное личико. Спецвариант моей мордашки для старых пердунов в подземке.

— Спасибо, спасибочко, спасибище! — намурлыкиваю я, рыся через воротца, пока не миновал дядечкин приступ великодушия.

Шагов через сколько-то соображаю, что у меня полон рот жвачки. В журнале это никому не понравится. И тут — подарок судьбы! — вижу прямо перед собой афишу. На афише она. Соблазн так велик, что я поддаюсь ему.

Быстренько по сторонам — никто не смотрит.

Выхватываю жвачку изо рта и пуляю липкий комок ей прямо в лоб.

И вприпрыжку дальше.

Мне немножко стыдно, но чувство удовлетворения преобладает.

Поднимаясь по лестнице, я посмеиваюсь про себя. Делла правильно говорила: «В тебе черт сидит, Хайди Чарлтон!»

Теперь быстренько всё проверить. Волосы в порядке. Макияж в порядке. Я сую зеркальце обратно в сумочку. Даже учитывая адскую жару, всё тип-топ. Впрочем, и контролировать особо нечего. Соня приказала макияжем не злоупотреблять. «Пусть сияет твоя естественная красота, милочка. Им нравится иметь чистый лист, с которым могут поработать их стилисты».

Ага, их стилисты.

Они со мной в постели захотят поработать, их стилисты! Если не педики.

Но раз сказано минимум стараний — пожалуйста, я и так хороша.

Правда, понадобилось колоссальное усилие волн, чтобы удержаться от полной боевой раскраски.

Перепроверив себя, я вырубаю сотовый — не хватало, чтобы он зазвонил в разгаре собеседования. Последняя инспекция одежды — всё о’кей. Глубокий вздох — и на улицу.

У меня в запасе только пять минут. Но здание редакции уже вот оно. Однако — что за черт! — перед входом стоит «ягуар», и этого зверя я знаю. Останавливаюсь как вкопанная.

Питер.

Без понятия, как он выяснил, где и когда я буду; его машина стоит на тротуаре и царственно запирает вход в здание.

Чего ради он явился — вот вопрос.

Даю голову на отсечение — приперся уговаривать меня не идти на кастинг.

У нас с ним разные интересы. Я совершенно согласна с Соней, что мне необходимо иметь за плечами опыт в модельном бизнесе, а он стоит на том, чтобы я пока оставалась танцовщицей. И моя попытка втихаря от него раскрутиться как модель, похоже, провалилась.

— Привет, ангелочек, — окликает он меня из окна, когда я прохожу мимо.

До этого я делала вид, будто не замечаю огромный «яг» с затемненными стеклами.

Старшеклассницей я бегала на свидания с одним шотландским красавчиком. Он шприц называл «яг» — «ягов» жутко боялся и поэтому не ходил к дантистам. Теперь мне вспоминается, что зубы у него тогда были не лучше, чем у сегодняшнего дядечки из подземки. А ведь целовалась по молодости!

Питер требовательно смотрит на меня и показывает глазами на сиденье своего роскошного «шприца». Окно приспустил — совсем чуть-чуть, чтобы внутрь не протиснулся раскаленный уличный воздух. Мне видны только его глазищи с плутоватым огоньком.

Я останавливаюсь.

— Ты чего тут делаешь? — спрашиваю. Будто сама не знаю.

Его глаза явно забавляются моим гневом.

— Ну-ка запрыгивай, — говорит он. — На минутку.

— Не могу. Опаздываю.

— Брось, это всего лишь поганый кастинг. Ты у них все равно проторчишь битый час в приемной. Садись ко мне на секундочку — покажу тебе кое-что. Давай, у меня прохладно.

Он распахивает дверь. Знает, что и когда предложить. Я давно научилась ему не отказывать. Я плюхаюсь на ароматное кожаное заднее сиденье «ягуара» рядом с Питером — эх, тут хоть на целый день оставайся: тихо, прохладно, классно и уютно. Как и положено в отпадных тачках, моторчик певуче закрывает окно.

В зеркальце заднего обзора встречаюсь взглядом с Джоном, шофером Питера.

— Привет, — немного смущенно говорю я.

— Добрый день, мисс, — говорит он, потупляя глаза.

Я смотрю на Питера.

— Так что ты тут делаешь?

Он делает невинную рожу.

— Звонил Соне.

— Вот уж не думала, что ты знаешь Соню.

Глупость сказала, Хайди. Разумеется, он знает Соню. Кого он не знает? Гримаса Питера примерно соответствует моей мысли. Я хмурюсь.

— Ты хотел мне что-то показать…

Он вынимает из внутреннего кармана пиджака лист плотной бумаги и разворачивает его. Это меню с логотипом ресторана, про который я слышала. Роскошное место, где типы вроде Питера имеют специальный столик, и к ним в конце ужина является шеф-повар с вопросом, всё ли было вкусно… и куда финтифлюшки вроде меня попадают раз в жизни — с трепетной надеждой, что их при этом увидит кто-либо из знакомых.

— Как тебе это? — спрашивает Питер, сияя всем лицом.

Я беру протянутое мне меню, ласкаю взглядом логотип, мигом представляю себя в тамошней шикарной обстановке — как я на других гляжу и себя показываю…

— Мило, очень мило, — говорю я. — И зачем ты мне его показываешь?

— Ты приглядись. Это меню бранча. Столик для двоих уже заказан.

Он дует себе на ногти, потом полирует их о борт пиджака.

Тут до меня доходит.

— И когда же ты приглашаешь?

— Прямо сейчас. Только скажи — и Джон нас мигом домчит. Карета подана, мадам! Вперед, навстречу приключениям!

Секундочку я мечтаю, как я вплыву в ресторан со своим фотоальбомчиком под мышкой. Сегодня я смотрюсь классно. И много голов повернется в мою сторону. Возможно, даже кто-то подзовет официанта и спросит: «Что за чудесная леди только что вошла?»

Но есть маленькое «но».

— Тебе же нельзя со мной появляться на публике, — говорю я.

— Не беспокойся, инкогнито гарантировано.

— А, понятно. Столик в самом темном углу, чтобы никто не заметил?

— Плохо обо мне думаешь, ангелочек! Приватный зал.

— Так или иначе, ничего выйдет. У меня кастинг, ты знаешь.

— Знаю, — говорит он с неувядающей улыбкой, — и потому предлагаю сделку. Ты посылаешь кастинг к такой-то матери, а я в благодарность везу тебя на бранч в один из самых модных лондонских ресторанов. Справедливая сделка?

— Нет, мне такой баш на баш не нравится.

Я возвращаю ему меню.

На лицо Питера наконец ложится тень раздражения.

— Не ломайся, ангелочек! Подумаешь, кастинг! А я тебе предлагаю классную вещь.

— И зачем ты это делаешь? С какой такой радости?

На его лице появляется выражение безмерной усталости. Он трет лоб ладонью.

— Послушай, ангелочек, я просто не хочу, чтобы ты шла в этот журнал.

— Понятно. Вопрос: почему ты этого не хочешь?

— Не нравится мне твоя идея стать моделью. В любом случае не теперь.

— А когда?

Питер набычивается, в глазах кремень. Он привык настаивать на своем без объяснений — и получать то, чего хочет.

— Насчет — когда моделью — пока не знаю. Поживем — увидим. Сейчас я тебя прошу только о пустяке — плюнь на этот конкретный кастинг. Пустяковая работа для пустякового журнала. Сниматься для мужского издания — велико ли счастье? Что ты там будешь рекламировать? Какие-нибудь сексуальные игрушки или другой срам? Уж ты меня извини, но я для тебя желаю чего-то лучшего.

Ага, он не хочет, чтобы я шла на кастинг. И Питер обычно добивается того, чего хочет. Однако и сегодня при разговоре с ним у меня то же ощущение, что и обычно: протяни я руку к его лицу, мои идеальные ноготочки коснутся не живой кожи с тысячью дырочек, из которых растет щетина, а стекла. Изогнутое стекло телеэкрана — он по одну сторону, я по другую. А когда он говорит, его взгляд мельком опускается на мою грудь — словно муха, которая делает промежуточную посадку перед тем, как улететь обратно через окно. Я всё это прокручиваю в голове: как он на меня смотрит, факт его появления здесь… э-э… да я, похоже, для него значу больше, чем мне казалось, — возможно, даже больше, чем он для меня.

И я решаю повысить ставку.

— Придется тебе скушать, что я буду работать в журнале, — говорю я и берусь за ручку двери. Дверь открывается, и волна горячего воздуха ударяет в прохладу «ягуара».

— Хайди! — говорит Питер с легкой угрозой в голосе — как строгий дядюшка шалопутной племяннице.

— До встречи, — бросаю я.

— Не зарывайся, Хайди, — говорит он моей спине, пока я выбираюсь из машины. — Не испытывай мое терпение. Там, откуда ты, хорошеньких девушек в избытке.

Но я почти на все сто уверена, что он блефует, и поэтому банкую внаглую:

— Что ж, найди себе другую.

Я с силой захлопываю дверь за собой, и мне плевать, видел ли кто, как я выходила из «ягуара», который медленно катит за мной вдоль тротуара.

Я поднимаюсь на эскалаторе и внимательно оглядываю плакаты на стенах. На афишах «Чикаго» кое-где жвачка. На рекламе книжного магазина налеплен самодельный призыв на демонстрацию против чего-то — все должны явиться голыми. На всё это мне плевать. Главное, ни одна из афиш «Подружки гангстера» не осквернена. И Эмили везде — в девственной чистоте.

В рюкзаке за спиной орудия труда — мое оружие. Помимо обычного блокнота, карандашей и красок, в рюкзаке экипировка для совсем другой задачи…

После того, как я вчера расстался с мистером Бенстидом, я только и думал о перспективах, которые открывает его предложение.

Потрясающие перспективы. Я обрел вдруг Миссию.

Сам того не зная, мистер Бенстид дал мне возможность вычленить себя из толпы и сформулировать свое художественное предназначение.

Отныне записная книжка превращалась в дневник моих Деяний.

Предстоящий труд был своего рода актом искусства: я становился художником, работающим с колоссальным полотном — всей лондонской подземкой.

Мне предстояло очистить и оживотворить это пространство.

Я уже решил нарисовать портрет Эмили, но теперь я понимал, насколько прозаично и банально это намерение. Мне предстояло нечто большее, чем один портрет. Это должно быть серией портретов, фейерверком портретов…

И всё благодаря мистеру Бенстиду, который мобилизовал меня на эту работу, сосредоточил на великой задаче, указал дивную непротоптанную тропу в искусстве. Для него всё это было шуткой — удачным приколом, случайной импровизацией. Он давал мне поручение как городскому дурачку.

Однако что делает всякий настоящий художник? Поднимает фантазии до уровня реальности.

Мы, художники, идем по самому краю «нормы».

Мы — ворота, через которые в мир входит дивно-нелепое и смешное, а сами мы не кажемся нелепыми и смешными клоунами лишь потому, что умеем сохранить серьезную мину и величавую позу.

И, покидая мистера Бенстида, я так же подсмеивался над ним, как он надо мной.

Я знал, что в его шутке нет ни доли шутки — это явленное мне откровение.

Впрочем, откровение откровением, а мне предстоял и чисто практический труд, так сказать, вульгарная черная работа. После разговора с Бенстидом я даже на несколько минут присел, чтобы прийти в себя и осмыслить будущее. Потом вскочил и помчался к ближайшей станции — добыть схему метро.

Со схемой в руках я мог думать спокойней и последовательней.

Я стал разрабатывать план операции: с какой линии начать, куда двигаться.

Кольцевая выглядела на схеме лежащей на боку бутылкой, направленной на север.

Однако начать я решил вне бутылки, со станции «Мэнор-Хаус».

В пути я продумывал, что́ мне понадобится для работы, как лучше всего очищать плакаты.

Доехав до «Мэнор-Хаус», я поднялся на улицу, в магазинчике на углу украл тряпку, два холодильных пакета, несколько лопаточек и скребков и пару хозяйственных перчаток фирмы «Мэриголд». Там были перчатки «Шилд» и «Джи-Биз», но после придирчивого осмотра я отдал предпочтение мэриголдкам — может, потому, что ими всегда пользовалась моя мать.

Покашиваясь на продавца, я сунул свою добычу под тенниску, взял флакон самого дешевого моющего средства и направился с ним к кассе. Купил на грош, а украл на фунт.

Надлежаще экипированный, я спустился в подземку.

На эскалаторе я смотрел по сторонам и отмечал в блокнотике каждый плакат с Эмили — на какой стороне и какой по счету, чтобы при необходимости почти вслепую нащупывать их рукой в перчатке: первый, второй, внимание! Третий, четвертый, пятый, внимание!

Оказалось, что обе стороны можно проинспектировать за один проезд по эскалатору. Если заранее знать расположение плакатов, то дело пойдет достаточно быстро — даже на бегу.

На станции «Мэнор-Хаус» я не обнаружил ни одной поруганной «Подружки гангстера», о чем я сделал пометку в своей Книге Деяний.

На афише «Чикаго» на пупке Кэтрин Зета-Джонс красовалась розовая жвачка, но Зета-Джонс мне до одного места — не ее рыцарем без страха и упрека я ныне был, не она дама моего сердца. Я раб и защитник Эмили.

Затем я доехал до кольцевой и начал прочесывать станцию за станцией внутри «бутылки». Снуя вверх-вниз по эскалаторам, я рисовал планчики, нумеровал плакаты — и скоро у меня голова пошла кругом от всей этой цифири и туда-сюда езды.

И как тут не закружиться голове!

На той же «Мэнор-Хаус» было пятьдесят плакатов вдоль эскалатора с одной стороны и пятьдесят — с другой! Сто плакатов. Красивая круглая цифра.

Из ста плакатов — двадцать «Подружек гангстера».

Десять справа, десять слева.

В случайном порядке, вразброс, без системы.

И это все нужно было зафиксировать, дабы отделить «Подружку гангстера» от мякины всяких призраков оперы, мама-мий и ле-мизераблей!

На неглубокой пересадочной «Финсбери-парк» вообще нет эскалаторов с афишами — только один плакатище «Подружки гангстера», прямо на стене платформы, рядом с рекламой Королевской балетной труппы. Из моих заметок следует, что крупные щиты с «Подружкой гангстера» — большая редкость. Очевидно, очень дорого обходятся. Зато вдоль-эскалаторных — великое множество!

На «Ковент-Гарден» я вышел и заскочил в музей лондонской подземки, в магазине которого спер книгу про подземку — подробное пособие с картой всех подземных переходов и галерей было мне просто необходимо для эффективной работы.

На «Ковент-Гарден», кстати, был только один щит «Подружки гангстера» — на стене за путями. Здесь, как на «Рассел-сквер» и на «Хэмпстед» эскалаторов вообще нет, — только лифты. Щиты за путями, из-за своей недоступности для вандалов, меня мало интересовали. Хотя я и на них поглядывал, потому что мне случалось видеть опоганенными и тамошние афиши, недостижимые с платформы, — очевидно, ночные рабочие балуются.

За «Ковент-Гарден» следует «Лестер-сквер». Тут самое короткое межстанционное расстояние в лондонской подземке — всего 0,16 мили.

Однако в отношении рекламы «Подружки гангстера» они как небо и земля.

Почти бесподружный «Ковент-Гарден» и густо заподруженный «Лестер-сквер», где по каждую сторону длиннющего эскалатора сто тридцать восемь плакатов — из них двадцать четыре «Подруги» с портретом Эмили: двенадцать справа и двенадцать слева. Это и понятно: «Лестер-сквер» — важнейшее многолюдное перекрестье всех путей, а летом, то есть сейчас, тут вообще не протолкнуться из-за туристов. Самое место для рекламы.

Дальше другая многоуровневая пересадочная станция — «Пиккадилли-Сёркус», где сходятся линии Бакерлоо и Виктория. Отсюда можно свернуть на север к «Оксфорд-Сёркус», или на юг к «Чаринг-Кросс».

Пятьдесят шесть плакатов вдоль эскалатора к линии Бакерлоо, из них я отвечаю за шесть, разбросанных нерегулярно.

С этого уровня до улицы еще сорок четыре плаката, из них опять-таки шесть мне подведомственных.

А от линии Виктория до улицы — восемьдесят четыре, из них одиннадцать «Подруг», вразброс.

И я еще не все эскалаторы перечислил!

Есть такой «подарок», как «Уоррен-стрит», где на эскалаторах двести шестьдесят восемь плакатов, а моя Эмили встречается сорок два раза!

Причем необходимо учитывать всякие неожиданности. Понятно, что на пересадочных станциях с системой эскалаторов должно быть много плакатов. Но и на тихой «Энджел» может оказаться чертова уйма работы — просто потому, что станция расположена очень глубоко и к ней длиннющий эскалатор.

Впрочем, любое правило не без исключений — есть длиннющие эскалаторы, на которых плакаты отстоят друг от друга удивительно далеко…

«Си-Ду» — фирменное название водных мотоциклов вроде тех, на которых носятся в фильмах про Джеймса Бонда.

«Си-Ду» рассчитан на двоих. На пару с другой моделью мы сидим на этой безобразно стремительной «сидушке».

Меня бы вполне устроил водный велосипед — тюх-тюх, тюх-тюх. Летать молнией по воде нет ни малейшего желания.

На нас только трусики-бикини да спасательный жилет, из которого торчат наши голые груди.

По сценарию мы должны излучать кайф летнего расслабона, однако у обеих мускулы лица несимпатично напряжены — боимся бултыхнуться в грязную Темзу.

Из центра города к условленному месту я приехала на такси. Меня поджидал молодой мужчина, который нежился под лучами солнца на корме большой яхты.

— Привет, сюда! — крикнул он.

Яхта романтически качалась на волнах. После шума и суеты центра тут был прямо рай: тихо, спокойно. Теперь я уже радовалась, что согласилась.

— Меня зовут Ричард, — сказал мужчина, на пару секунд поднимая солнцезащитные очки с носа. — Я делаю рекламу игры.

— Привет! — отозвалась я весело, гадая, каким домкратом поднять его взгляд с моей груди на мою праздничную улыбку. — А разве «Си-Ду» — это игра?

Давая ему возможность спокойно потаращиться на мои арбузики, я оглядывала яхту. Досадно, что Соня не знала суть предстоящей работы. Что меня тут ожидает?

— Вам никто ничего не объяснил про «Си-Ду»? — спросил Ричард, наконец-то встречаясь со мной взглядом.

— Увы, нет. Сказали только — я должна срочно заменить заболевшую девушку.

— Ладно, введу в курс. Мы тут занимаемся раскруткой игры для «Плейстейшн-2». Называется «Экстрим Си-Ду Четыре». Вы любите компьтерные игры?

Он заплясал бы от радости, окажись я первой златокудрой моделью, которая любит его стрелялки-гонялки, но я ответила твердым «нет». И смягчила его кокетливым «к сожалению».

— Ничего страшного. Вы, конечно, знаете, что такое «Си-Ду»? — спросил он убийственно серьезным тоном.

Сдерживая улыбку, я сделала умную мордашку и замотала головой.

— Извините за вопрос, — торопливо поправился он. — Вы сейчас сами увидите, что это такое. Собственно, «Си-Ду» — фирменное название водных мотоциклов типа тех, на которых раскатывают в фильмах про Джеймса Бонда. У вас будет напарница, Шанталь. Она уже здесь. Будете вместе летать по воде на «Си-Ду». Сперва пофотографируем у берега, потом в движении… Э-э… вы в курсе, что сниматься надо топлесс?

Он хотел задать вопрос небрежным тоном профессионала, но не вышло — смущение прорвалось. Бедолага даже покраснел. Это хорошо. Очень по-человечески. Я кивнула и улыбнулась. Чем плохо побыть на солнце с голой грудью!

— Это один из завершающих штрихов рекламной кампании, — сказал Ричард, солидно поправляя возвращенные на нос очки. — Мы уже дали журналам достаточно материала, и все тащатся от водных мотоциклов — они в большой моде. Но сейчас нам нужно еще несколько классных кадров.

— Хорошо, — сказала я, стараясь излучать побольше уверенности и энтузиазма. — Звучит заманчиво.

— Тогда айда за мной.

В передней части яхты на просторной палубе стоял водный мотоцикл. У борта столпилась группка в основном мужчин — очевидно, журналисты. Шумно и весело переговариваясь, они наблюдали за спуском на воду второго мотоцикла — как я потом узнала, подстраховывающей машины спасателя.

Краем глаза я видела, как Ричард за моей спиной тайком «отрецензировал» меня — показал журналистам два больших пальца.

Весельчаки в солнцезащитных очках тоже быстро меня оценили и повернулись к мотоциклу, зафыркавшему двигателем.

Рядом со мной мужчина, в котором я угадала фотографа, говорил девушке:

— Ты им макияж сразу сделай. Вначале снимем на суше, то есть на палубе, а потом уже в движении.

Стилистка отвечала:

— Боюсь, брызги быстро испортят мою работу.

— Ну, я не знаю, что будет видно с расстояния. Брызги — не самое худшее. Лишь бы они в воду не бухнулись, тогда действительно придется долго их сушить и восстанавливать. Мокрые котята мне не нужны.

Тут он сообразил, что потенциальный мокрый котенок стоит рядом с ним, улыбнулся мне и сказал:

— Вы вовсе не обязательно окажетесь в воде. Я всего лишь продумываю все варианты.

После этого он отошел к своему ассистенту, который возился с серебристым рефлектором, похожим на тарелку спутникового телевидения.

Второй потенциальный мокрый котенок возлежал под навесом на шезлонге — с наушничками плеера в ушах.

Когда я подошла, Шанталь сняла наушники.

— Ты новенькая у Сони? — спросила она.

— Ага. Подменяю больную.

— Притворную. А кого именно подменяешь?

— Не знаю. А почему притворную?

— Потому что работа не фонтан. Вот кто-то Соню и кинул. И почему нашу профессию считают сказочной? — Она кивнула на группу журналистов. — Сперва нас изглядят эти придурки, потом — упс! — улетим жопой вперед в закакашканную реку. Типичный счастливый день из жизни модели!

Лететь любым местом вперед в закакашканную реку мне не улыбалось, зато прокатиться по реке, покрасоваться перед журналистами и получить за это гонорар — по-моему, недурно. Поэтому я просто смолчала.

— Ну и как — крутишься? — спросила Шанталь.

— Прости, не поняла.

— Работы, спрашиваю, много? На жизнь хватает?

— Я только начинаю.

Похоже, у Шанталь работы было хоть отбавляй. На палубе, среди всей этой хлыщеватой публики, она явно ощущала себя как дома. Зато для меня эта съемка была волнительным событием, и рядом с уверенной в себе Шанталь я ощущала себя наглой самозванкой, которую вот-вот разоблачат и с позором выгонят.

— Собственно говоря, — добавила я, — это вообще мое первое серьезное задание.

«Задание»? Или настоящие модели употребляют другое слово?

— Ах вот оно как, — протянула Шанталь. — Тогда считай, тебе повезло. Бывают «задания» и похуже. А чем ты занимась раньше?

Я вся напряглась. Потом бухнула:

— Танцевала и танцую. Лэп-данс. И у шеста.

Она покосилась на меня с растущим интересом, даже сняла солнцезащитные очки, дабы меня получше разглядеть. Не знаю, что она хотела высмотреть — искусственный загар, сделанные губы или браслеты на щиколотках? Так или иначе, ей было интересно проинспектировать вторженку из конкурирующей отрасли.

— Вы хорошо зарабатываете, да? — спросила она с искренним любопытством, но не без скрытого вызова в голосе. Типа, везет же всяким на халяву, а нам тут пахать приходится.

Я постаралась держать себя в руках: Хайди, никакого комплекса неполноценности! Мы тут на равных!

— Платят — не жалуемся.

— Так зачем же тогда в модели?

Я могла бы просто показать на нее, развалившуюся на шезлонге под тентом; на солнышко над нами и милый пейзаж вокруг; на фотографа и его ассистента, которые суетятся, чтобы нас получше снять; на стилистку, которая бегает по солнцепеку и будет поправлять наш макияж ровно столько раз, сколько потребуется. Однако вместо этого я сказала:

— Сама не знаю… Если есть возможность — отчего бы и не попробовать? Одно другому не мешает.

— Твоя правда, — рассмеялась Шанталь. — Значит, для тебя всё это в новинку? И водные велосипеды тоже?

— Да. А для тебя?

— Ну, я более или менее матерая. И для рекламы «Си-Ду» уже снималась. Это четвертый вариант игры, а я делала второй. И не в чумазом Лондоне, а в Сан-Тропезе.

— Да ну? В Сан-Тропезе? Средиземное море, французское солнце… Класс!

— Да уж, класс… Вывезли нас в открытое море и заставили кататься по волнищам на этих штуковинах — без спасательных жилетов и с голыми сиськами. Жуть. Я десять раз обмочилась от страха.

— Значит, это опасно?

— А что, боишься?

— Угу.

— Не нервичай. Я буду управлять, ты не вмешивайся. На Темзе это детская забава. Машина устойчивая. У тебя ремешок на руке: грохнешься за борт — двигатель автоматически вырубится. Ну и конечно, на крайний случай всегда рядом спасатель. Если не зажмешься — уже через пять минут будешь кайфовать от скорости.

Я недоверчиво рассмеялась.

— И все-таки за бортом оказаться можно, да?

— Нужно очень постараться, чтобы перевернуться на этой фиговине. Смотри, какое у нее широкое основание!

Мои познания в механике не позволяли сказать, насколько она права. Поверим Шанталь на слово…

Тут подошла стилистка и занялась нашими мордашками. За священнодействием тайком наблюдали журналисты с бутылками пива в руках.

Я успокаивала себя: это практически та же, привычная мне публика, только обстановка другая.

Мы начали съемку у «сидушки» на палубе яхты, и я быстро успокоилась. Ассистент ловил солнце своей тарелкой; фотограф бегал-изгибался с высунутым языком, ища нужный угол съемки; Шанталь ободряюще смеялась; журналисты переговаривались и гоготали. Словом, ничего ужасного, очень даже как в клубе. И в то же время намного приятнее. Решительно приятнее.

— Больше улыбайся, Хайди, — приговаривал фотограф. — Но не перебарщивай с сексапилом. Ориентируйся на журнал для подростков, а не на «Плейбой», ладно?

Я отвечала принужденной улыбкой. Неужели я действительно сейчас такая деревянная, какой себе кажусь?

Ричард вручил нам пульты, и мы, с видом прилежных школьниц, только по пояс голых, изображали, что увлеченно играем в «Экстрим Си-Ду», сидя на этих самых «Си-Ду».

На этом съемки «на суше» закончились.

Машину спустили на воду, и вот мы, уже в спасательных жилетах, качаемся вместе с ней на волнах.

Пока Шанталь под присмотром двух инструкторов деловито заводит двигатель, я обхватываю ее туловище, сама не своя от страха.

Как я буду изображать беззаботную радость и сверкать жемчугом зубов с такими квадратными глазами?

Я нервно кусаю себе губы, позабыв про обещание бороться с дурной привычкой.

И чего я такая трусиха?

Журналисты глядят на нас, перегнувшись через борт. Они громко болтают и смеются, однако для меня и Шанталь существует только голос дающего указания фотографа.

— Выезжайте к середине, сделайте пару разворотов и жмите обратно к яхте — не забывая улыбаться! Следите за поворотом головы, пусть волосы красиво развеваются на ветру — обязательно в сторону против движения. Я буду щелкать почти не переставая, и вы никаких сигналов не ждите — всё равно меня не будет слышно за двигателем. Поэтому улыбайтесь постоянно. Хайди, ты сидишь за Шанталь. Когда пойдете прямо на камеру, отклонись в сторону и выдвинься из-за Шанталь, чтобы попадать в кадр, ясно?

Я киваю головой, как китайский болванчик.

Спасатель на втором мотоцикле поднимает большие пальцы вверх. Наш инструктор спрашивает:

— Готовы?

Шанталь кричит: да! Я припадаю к ее спине. Она жмет на газ, и мы потихоньку удаляемся от яхты.

Из толпы журналистов мне кричат: не припадай к подружке, твою грудь не видать!

Хохот.

— Девочки, выжмите из клячи всё, что можно!

Хохот.

Шанталь оборачивается ко мне и кричит:

— Помнишь, я тебе говорила про Сан-Тропез?

— Ага! — кричу я в ответ.

— Так вот за рулем сидела другая девушка, а я была на твоем месте.

— Черт! — ору я. — Негодяйка!

— Не психуй, — открикивается Шанталь. — Всё будет о’кей. Обучение в боевой обстановке. Готова?

Я уже так прилипла к ее спине, что крепче ухватиться нельзя.

Шанталь, словно в ответ на подначку журналистов, решает выжать из клячи всё и сразу дает полный газ. А может, просто случайно давит на педаль слишком сильно. Так или иначе, машина делает рывок что твой бешеный мустанг.

Первой кувыркаюсь в воду я. Уж не знаю, почему Шанталь не летит за компанию — моя мертвая хватка оказалась не такой уж мертвой! Вода удивительно холодная для такого жаркого дня. Я ныряю — или меня пыряет — глубоко-глубоко.

Оказавшись снова на поверхности, я слышу хохот журналистов.

Шанталь бултыхается неподалеку.

Проклятая «сидушка», лишившись седоков, покорно остановилась и с невинным видом качается на волнах футах в тридцати от нас.

Утонуть при такой мощной подстраховке я не очень боюсь, поэтому первые две мысли в моей голове довольно странные для этой ситуации: во-первых, я поражаюсь тому, что публика смеется — в клубе мне никогда не доводилось вызывать смех; во-вторых, я вдруг только сейчас вспоминаю свое обещание Делле проводить ее в аэропорт — теперь уже не провожу!

То, что меня вылавливают с головы до ног мокрой, даже по-своему хорошо: никто не замечает, что я тихонько плачу.

На «Оксфорд-Сёркус» я случайно встречаю владелицу потерянного проездного. Доставая свой билет, чтобы пройти через ворота, я слышу слева от себя разговор, который трудно разобрать из-за того, что дверцы турникетов то и дело щелкают, выпуская очередного пассажира.

Гнилозубый служащий подземки разговаривает с хорошенькой блондинкой в черном облегающем топике.

Девушка явно нервничает, но на губах у нее сладчайшая улыбка — такую навешивают, когда подходят к тебе на улице с просьбой пожертвовать на кошачье общежитие в Африке.

— Не знаю, что и делать, душечка, — говорит служащий, откровенно таращась на грудь блондинки. — Велишь мне на слово верить, что ты покупала билет? По закону, я тебя должен штрафануть на десятку. Все остальные платят как миленькие.

Я останавливаюсь как вкопанный.

Кто-то тыкается в мою спину и, ругнувшись, проходит через воротца справа от меня.

Поскольку я не двигаюсь, за мной тут же организуется затор.

— Козел!

— Что остановился, придурок?

— Вот идиот!

Я не обращаю внимания на ругань. Я смотрю на блондинку и думаю о найденном проездном.

И вслушиваюсь в себя — как этот факт отзывается в моей душе.

— Честное-пречестное слово! — молит блондиночка. — Я купила билет на станции «Мэнор-Хаус». Иначе как бы вообще попала на платформу?

— Ладно, топай, душечка, — говорит служащий. — На этот раз прощаю. Тебе повезло, что на меня попала, — другой бы не поверил!

Я ей тоже верю. Наверное, я нашел именно ее проездной. Но застенчивость мешает мне вынуть билет из кармана и отдать девушке.

Толкаемый со всех сторон, я продолжаю мучительно размышлять.

Если не отдам — до конца жизни буду терзаться: отчего не отдал? Это ведь так естественно. И в таком поступке была бы художественная симметрия. Нарушить художественную симметрию («найти» — «отдать») кажется мне ужасным кощунством.

Решение принято. Я прохожу через воротца — к облегчению маленькой толпы за своей спиной. Пассажирообращение восстановлено.

Нагоняю блондинку…

Именно в этот момент она внезапно останавливается и, воровато оглянувшись налево-направо, вынимает жвачку изо рта и вмазывает ее в плакат.

Затем у нее явно поднимается настроение, и она шагает дальше, довольно улыбаясь.

А я стою, как молнией пораженный, перед деянием ее рук.

Это большая афиша «Подружки гангстера».

Я не знал, что она тут есть. И это другая, неизвестная мне афиша. На ней Эмили сидит, положив левую руку себе на плечо, а в правой руке догорает папироска без мундштука. А прямо на носу у нее пузырится только что налепленная жвачка!

Я истерично поднимаю руку в мэриголдке, чтобы убрать срам с лица моей любимой, но нет, стоп! Я сую руку в карман, достаю проездной сучки-блондинки и им счищаю жвачку. Та отлипает не вся, на плакате видны противные жилки. Я пытаюсь убрать их перчаткой. Вроде бы получилось, но остается неприятное пятно. Пытаюсь стереть его оранжевой тряпкой, но несколько ее ниточек намертво впиваются в шершавую поверхность — и все, баста, у меня уже были подобные случаи. Это безобразие ничем не поправить. С большими плакатами не под стеклом всегда такая вот неприятность… Я сую проездной в карман и выхожу из подземки. На душе у меня тяжело. Да, я сделал все возможное. Но мне неприятно, что Эмили осталась с оранжевыми нитками в носу…

На улице пара полицейских любезничает с бездомным, нахваливая его собачку. Один из них замечает черную от грязи желтую хозяйственную перчатку на моей правой руке и провожает меня вопросительным взглядом. Не очень решительным тоном он говорит мне в спину: «Эй, вы!» Однако я ничего не нарушил — и иду как ни в чем не бывало дальше. Полицейские решают со мной не связываться.

Чертова блондинка, думаю я, щурясь на ярком солнце.

Вздорная желчная завистливая сучка! Не может спокойно пройти мимо чужой красоты и успеха!

Тем не менее я шарю глазами по улице в поисках этой девицы — человек изредка честный, проездной я все-таки отдам.

Ага, вот она, переходит Оксфорд-стрит.

Я трусцой устремляюсь за ней.

Чуть не попадаю под велосипед, получаю еще пару «ласковых слов» вдогонку — обычно я за месяц не слышу такого количества ругательств в свой адрес, сколько за последние двадцать четыре часа!

Блондинка сворачивает в переулок, подходит к роскошной машине, наклоняется к приоткрытому на два пальца окну, после десятисекундных переговоров делает знакомое мне движение головой — воровато оглядывается направо-налево — и запрыгивает в авто́.

Мой гнев сменяется презрением. Я окончательно прячу проездной в карман джинсов. Вот, значит, ты кто. Тьфу на тебя, шлюшка дешевая!

Я круто разворачиваюсь и иду в сторону Бродвик-стрит, где есть хороший магазин для художников.

Я шествую туда мрачный-премрачный. Не потому, что про себя костерю блондинку, и не потому, что память об оранжевых нитках в носу Эмили гложет душу. Просто до меня вдруг доходит, какое непосильное бремя лежит на моих плечах. До этого, сидя в вагоне и работая с записной книжкой, я мог прикидывать, сколько станций я уже очистил от скверны, сколько мне осталось обойти, — и купался в море удовлетворения от того, что я такой чудесный защитник Эмили!

Однако теперь меня душит сознание тщеты — моя работа есть суета сует, ибо сколько бы я ни силился методичнейшим образом и с блокнотом в руке очистить все плакаты Эмили хотя бы в пределах кольцевой «бутылки», я не могу этого сделать в принципе, так как не знаю общего количества реклам.

Только что я обнаружил неизвестную мне афишу в неожиданном месте.

И сколько таких неучтенных в моем инвентарном списке неведомых мне плакатов таится в подземных галереях и переходах?

А под Лондоном бродят, похоже, сотни злобных блондинок со жвачкой наготове, коих обуревает пылкая ненависть к идеальному носику Эмили!

Поэтому мне совершенно необходимо обстоятельно переговорить с мистером Бенстидом!

Этот глупый казус происходит потому, что нынче я такой рассеянный.

А рассеянный я потому, что не могу сосредоточиться.

А сосредоточиться мне мешает то ли похмелье после вчерашнего, то ли две кружки пива, которыми я с утра поправлялся.

Да-да, по пути домой я немножко позволил себе — чтоб прямей шлось… ну, вы меня понимаете.

К тому же не помню, когда последний раз спал ночь напролет — всё урывками, словно сон воруешь. Короче, весь я какой-то несобранный и недоспатый.

Я ковыляю вниз по лестнице и покупаю детский билет — я настолько на мели, что каждое пенни на счету и приходится капать под двенадцатилетку. Мне, перезрелой долговязине, это не очень к лицу, однако деваться некуда. Надо почти на карачках проходить через ворота, чтобы не задеть зеленый лучик, и все равно умная машина начинает визжать как резаная, крича всему миру о моем преступлении. Но визжи, не визжи, а я уже проскочил через турникет и был таков!

По дороге к эскалатору я обращаю внимание на странного парня. Такого чудилу всякий заметит. Хотя бы потому, что на руке у него грязная желтая хозяйственная перчатка. Он не то чтобы бежит вниз по эскалатору, а вышагивает самым быстрым шагом, каким мы ходили в школе, где было строго запрещено бегать.

Я на него раз глянул и забыл, своих хлопот полон рот. Стою на длинном эскалаторе, еду вниз и верчу в голове, где бы раздобыть денег и что будет, если у меня ничего не выгорит…

Чудилу я вижу перед собой — краем глаза, где-то далеко впереди.

И когда врубаюсь, что он повернут лицом ко мне и стоит на месте, перебирая ногами, уже слишком поздно.

Что этот придурок удумал — понятия не имею. Только я со всей дури на него налетаю. Облапив его и падая, уже в последний момент замечаю, чем он был занят: отлеплял жвачку с настенной афиши — причем с такой рожей, словно он священнодействует.

На пару мы грохаемся на ступеньки эскалатора и катимся вниз.

Счастье еще, что всё это случается недалеко от платформы. Чудила подхватывается как ни в чем не бывало и без всяких извинений умахивает в открытые двери стоящего поезда. Поезд щелкает дверями — и тю-тю.

А я остаюсь кучей тряпья лежать возле эскалатора.

Даже не обматерил парнишку как следует — дыхание перехватило!

Локти и колени саднит, а самое главное — на сердце словно каменная ладошка давит. Давит крепче и крепче. Лежу и думаю: дай мне, Боженька, выжить на этот раз… и чтоб я когда еще курнул или нюхнул — ни-ни! Пошла она в жопу, наркота эта долбаная! Слышишь меня, добрый Боженька?

Я прислушиваюсь к своему сердцу внимательней и обнаруживаю, что давит на него снаружи — в моем нагрудном кармане диктофон, и я лежу прямо на нем. Чертова машинка вмялась в мои ребра.

Я кое-как встаю. Древняя старушка протягивает мне руку и помогает, приговаривая что-то ласковое. Я заверяю ее, что со мной полный порядок, и она уточкой ковыляет дальше, на эскалатор и вверх.

Я сую руку в карман. Диктофон покорежен, крышка отлетела. Зато кассета хоть и заголилась, но на месте и не пострадала. Я, безнадежный оптимист, крышку не швыряю прочь — прячу в карман. Может, как-нибудь на досуге приклею-присобачу, и мой престарелый диктофоша будет как новенький…

Главное — пленка. Холодея душой, нажимаю кнопку «воспроизведение» и слышу собственный разбитной голос: «Что ж, думаю, все мои вопросы исчерпаны. Если вы, Вегас, ничего не хотите добавить, то можем закругляться. Не смею вас больше задерживать». Ага, не все плохо на этом свете. Еще поживем.

Я перекладываю страдальца с оторванной крышкой в другой карман. Напротив того кармана, где он лежал, как раз сейчас — чувствую — образуется занятный прямоугольный синяк…

— Она буквально через минуту к вам подойдет, мистер Шарки. — Терри интимно дышит мне в ухо.

Он говорит мне в ухо не потому, что деликатничает, а потому, что я выбрал место за стойкой бара прямо у стереоколонки. Так что с одной стороны Мадонна упрашивает меня положить руки на все места ее тела, а с другой — Терри организовывает встречу с Хайди. Получается очень возбуждающее стерео!

Но жизнь тут же ломает кайф. В дальнем конце клуба я вижу того, кого мне бы век не видать. Мужчину, который направляется в сторону бара, я лично не знаю, однако тут же узнаю. Это как с актером из любимого телесериала — на улице машинально кидаешься к нему, будто к старому приятелю. Только в данном случае у меня инстинкт рвануть прочь.

— Черт побери, Терри! — говорю я. — Ведь это он самый, да?

Терри разворачивает в ту сторону, куда я смотрю, свое пузцо — словно оно у него главный орган зрения — и говорит:

— А, этот…

— Этот, этот! — Я поворачиваюсь спиной к залу. Теперь прямо передо мной вытанцовывает почти голая девица. Ну, влетел!..

— Конечно, это он, мистер Шарки, — говорит Терри, потешаясь над моей бурной реакцией. — А что вы так переполошились?

— Что он тут делает? — спрашиваю я, зажигая дрожащей рукой сигарету. Если напустить побольше дыма вокруг себя, может, он меня и не заметит. Спиной чувствую, как знакомый по фотографиям мужчина идет через зал — ближе, ближе к бару. Мелькает другая шальная мысль — перепрыгнуть через стойку и, мимо гологрудой, к черному ходу…

— Классный был защитник, да? Ведь это знаменитый футболист, да?

В глазах Терри прыгают чертики. Он не знает, что происходит, но веселится по полной программе.

— Что он тут делает?

— А что вы все тут делаете, а? — лыбится Терри. — И чего это вас всех сюда так тянет?

— Ладно, проехали, — говорю я, осторожно оглядываясь.

Мужчина остановился у столика почти в середине зала и беседует с кем-то, кого я не вижу из-за высокой диванной спинки. Посетитель или одна из девушек. Главное, чтобы он ко мне не подошел…

— Вы, значит, знакомы? — интересуется Терри.

— Нет, конечно! — огрызаюсь я. — Я его знаю, разумеется, однако с ним не знаком.

— Но он… он про вас… знает?

— Нет. Еще нет.

— Он у нас, кстати, частенько бывает, — говорит Терри с новой улыбочкой. — Наверное, подойдет ко мне поздороваться. Представить вас, мистер Шарки?

— И думать не смейте! — взвиваюсь я. — Послушайте, Терри, если он подойдет — ни в коем случае не представляйте меня ему. И, ради Христа, не говорите, кто я по профессии.

Терри явно забавляется моей непонятной истерикой.

— А в чем проблема? — лукаво спрашивает он. — Почему?..

— Потому! — говорю я и делаю зверское лицо.

Потому что вчера перед тем, как накатать почти хвалебный отзыв о новом альбоме группы «Корнершоп», я написал другую, куда менее хвалебную рецензию…

…и вот теперь этот в прошлом легендарный футболист, а ныне разъяренный супруг и продюсер направляется прямиком ко мне. То есть к нам. Или, совсем уж точно, к Терри. Но поскольку меня угораздило сидеть рядом с Терри, то мистер Бенстид направляется и ко мне. То есть направлялся, потому что сейчас он уже рядом и протягивает руку другу Терри, которому я делаю последние страшные гримасы: не вздумайте нас знакомить! Терри в ответ только загадочно ухмыляется.

Тут до меня наконец доходит, до какой степени последние события свели меня с ума — я, так сказать, окончательно опараноидел. Рецензия еще не опубликована. Стало быть, мистер Бенстид даже не подозревает, что ему положено ненавидеть меня. Я для него пока никто. Хотя очень скоро я стану любимейшим предметом его ненависти, и надолго. А как иначе относиться к тому, кто такое про вашу жену написал? На его месте я бы и сам оторвал яйца такому рецензенту!..

Пока они с Терри здороваются, трясут друг другу руки и хлопают друг друга по плечам, я быстренько осушаю свою кружку пива.

— Терри, старый черт, как дела?

— Мои дела — дела, а ваши — делищи. Совсем вы с этим мюзиклом закрутились — добрый месяц глаз к нам не кажете!

Я присутствую рядом как мебель. Делаю вид, что с интересом прислушиваюсь к их разговору. И одновременно пытаюсь стушеваться. Короче, сижу истуканом и пялюсь в полумрак зала.

Мой взгляд упирается в двух брюнеток, которые обрабатывают четверку элегантно одетых мужчин, очевидно, банкиров. Похоже, разговор вертится вокруг качества банкирских костюмов. Одна девушка закрывает глаза и на ощупь, по лацканам, определяет, какой костюм самый дорогой или эротичный — не знаю, во что они там играют. В итоге побеждает самый толстый из банкиров. Он получает поцелуй в лоб и на радостях заказывает всем шампанское. Видя, что клиенты хорошо разогреты, к столику подчаливает третья девица — и этой что-нибудь перепадет.

А в дальнем темном углу клуба другого толстяка разморило, и охранник деликатно будит его: рано спать, дружок, еще не все денежки потрачены!

Чуть ближе официантка бросается к обалдую, который намылился сделать снимок своим сотовым. За это тут можно получить по голове. В буквальном смысле. По законам «Меховой шубки», фотографирование в клубе по мерзости стоит рядом с детоубийством. Официантка кидается к обалдую, чтобы спасти его от больших неприятностей.

У другого столика девушка кокетливо заголяет на пару секунд свою грудь — в качестве аперитива.

Другая девушка у другого столика уже перешла к главному блюду и начинает медленный танец, зазывно улыбаясь клиенту, который таращит на нее сальные глазки и глупо ухмыляется.

И тут я вижу Хайди.

Она появляется из ниоткуда. То есть, наверное, из раздевалки. Короче, из какой-то двери. Я вижу ее на балконе. Стоит, опираясь на перила, и рассеянно поправляет прядь золотых волос. Смотрит в мою сторону. То есть в нашу сторону.

Посмотрела и пошла. И спускается по лестнице, и идет, идет между столиками, мимо официанток, мимо посетителей, мимо других танцовщиц.

На несколько секунд все вокруг для меня пропадает. Остается только она одна и ее приближение ко мне. Платье ничего не скрывает — оно словно по голому телу нарисовано, хотя и чудесно колышется в ритм движению. Оно будто играет и плещется вокруг нее. Всю эту игру и плеск я вам могу пересказать в подробностях. Завтра. Или через сто лет. Но и под расстрелом я не вспомню, какого цвета было это ее платье.

А Терри тем временем бодрым тоном продолжает:

— Спасибо, мистер Би, за добрые слова. А вы-то сами как? Как премьера?

Случайно я встречаюсь глазами с мистером Би. И машинально любезно улыбаюсь. Поэтому он меня не замечает. Сидел бы я с деревянной рожей — быстрее привлек бы его внимание. Мне приходит в голову, что я веду себя как подружка Терри-гангстера — им положено стушевываться, когда их крутой встречается-обнимается с другим крутым.

— Уже была генералка с присутствием критиков, — говорит Бенстид. — Потом вечеринка для прессы.

Я про себя фыркаю — кто там остался на эту вечеринку! Разве что отпетые любители дармового шампанского! Сам я слинял с генеральной репетиции до прощальных поклонов. Никакое шампанское не смогло бы меня взбодрить после двух с половиной часов этого мрака.

— Много хлопали, всеобщий энтузиазм! — говорит Бенстид. — Журналисты, с которыми я беседовал, в полном восторге. Все до одного. А парень из «Мировых новостей» прямо назвал это грандиозным триумфом!

Ага, своей бабушке рассказывай.

— Так что с нетерпением ждем премьеры. Предвкушаем. Может, и ты хочешь прийти, Терри? Только скажи — я обеспечу тебе лучшие места в лучшем ряду.

— А, вы же знаете, какой я тупой на театр. Не моя стихия.

— Не ломайся, Терри. Расширяй горизонты. Прихватывай свою миссис — и отдохнёте душой на хорошем представлении!

— Вообще-то она вечно зудит: мол, ты меня никуда не выводишь…

— Ну!.. Заметано, будут тебе билеты.

Терри получает еще один дружественный хлопок по спине.

В их разговоре наступает пауза.

Чувствую, взгляд Бенстида уперт в меня. Крепко уперт. Так, что я уже не могу прикидываться, будто нет меня. Да и Терри замечает, что глаза Бенстида словно прилипли ко мне.

Терри, благородный малый, тянет и тянет время, но Бенстид до того подчеркнуто сосредоточен на мне, что Терри сдается и говорит с невинным видом:

— Ах да, извините, мистер Би, совсем я растерял хорошие манеры. Знакомьтесь, мой приятель… — Мое имя, кажется, проглочено музыкой. На самом деле просто не произнесено. — А это мистер Бенстид. Владелец нашего клуба.

Бенстид протягивает мне руку.

— Рад познакомиться, — говорит он.

«Владелец нашего клуба», мать вашу! Вот почему Терри так загадочно хихикал и прятал глаза, когда я пытал его, знает ли он «легенду футбола». Черт бы побрал всех этих темнил!

— Можете называть меня просто Питер, — добавляет Бенстид.

— Добрый день.

— День добрый.

— Это мистер Шарки?

— Он самый. А вы кто?

— Вы меня не знаете.

— Совершенно верно. Поэтому и спрашиваю, кто вы такой.

— Вы ведь журналист?

— Опять-таки вы правы. А теперь будьте добры назваться и сказать, что вам нужно. Потому что на часах у нас… кстати, которой час?

— Очень рано.

— Э, да вы, похоже, большой специалист в области точных определений. Я считаю до трех и кладу трубку, если вы не прекратите пудрить мне мозги. Поняли?

— Вы работаете для разных изданий.

— Раз!

— Вы продаете истории разным газетам.

— Два.

— У меня есть история для вас. Роскошная.

— О’кей, выкладывайте.

— Нет. При встрече. Я всё расскажу при встрече.

— Послушайте, дружок, вы насмотрелись телевизора — только в дешевых фильмах достаточно намекнуть на возможность сенсации, чтобы журналист с высунутым языком помчался на свидание. Вы мне точно скажите, о чем речь, или я бросаю трубку. Покажется мне заманчивым — встретимся и познакомимся. А нет — извините и прощайте.

— Вы меня знаете.

— Откуда?

— Мы встречались.

— Где?

— На эскалаторе.

— ПРОКЛЯТИЕ!!!

Я в такой ярости, что мне плевать на уродливую вмятину, которую диктофон оставил в стене. И ошметки моего старого друга на полу пусть валяются где валяются. Быть может, оно и к лучшему — все равно я собирался купить новый. А стену залатаю: немного шпаклевки, мазну пару раз краской — заживет как на собаке. Впрочем, давно пора сделать косметический ремонт: с тех пор как Джордж — так я звал свою подругу — выпорхнула из моей жизни, я гадостным образом запустил квартиру.

Но та моя часть, которая знает меня лучше, подсказывает: всё останется как есть.

Сушилка для полотенец, покалеченная в незапамятные времена, так и висит на одном шурупе.

В чуланчике по сию пору нет лампочки, потому что я вывернул ее — заменить перегоревшую в спальне — и третий месяц всё иду и иду в магазин электротоваров за новой…

А почини я своевременно крышку диктофона, Хайдина рвотина не смогла бы проникнуть внутрь и сожрать бесценную для меня пленку!

Но та моя часть, которая про меня настоящего ничего не знает и знать не хочет, продолжает бесноваться:

— ПРОКЛЯТИЕ!!!

Несмотря на шум и гам ресторана, мой ныне покойный старичок справился с задачей, и запись вышла вполне приличной: я имел на пленке ответы на все мои жутко умные вопросы.

А теперь вместо интервью с Вегас я имею одно горькое похмелье.

Ни вопросов, ни ответов я, конечно, не помню. Какой разумный человек запоминает подобную херню — особенно между двумя пьянками!

Поутру, только проснувшись, я с ужасом припомнил мои бесстрашные хмельные попытки восстановить ущерб, нанесенный диктофону. Я кинулся к столу. Там развинченная машинка и непотребно распотрошенная кассета. Я что-то резал, что-то склеивал… Результат чудовищный. Может, на трезвую голову я бы действительно кое-что спас. Но этот шанс я просрал необратимо. В сердцах я запустил диктофоном в стену.

В третий раз всё во мне ревёт:

— ПРОКЛЯТИЕ!!!

Интервью с Вегас мне нужно как воздух. В данный момент продать его — моя единственная возможность по-быстрому получить деньги, расплатиться с долгом и избавить себя от дамоклова тостера, висящего над моей рукой. То есть я хотел сказать — избавить себя от Куперова меча над головой.

Коротышка уже послал мне текстик с напоминанием. Неприятный такой текстик.

Словом, очень похоже на тот момент в фильме, когда герой, припертый к стене, идет на самые крайние меры.

Я беру свою записную книжку со стенографическими пометами во время интервью.

«Молчание ягнят по поводу возвращения людоеда».

«Зайчики с крутыми попками».

«Убийцы-пофигийцы».

«Перевернись в гробу и пой».

Ничего, кроме того дерьма, которое мелькало у меня в голове во время интервью.

Ты просто клоун, Гриэл. Долбаный клоун!

Добрую минуту я стою посреди комнаты в одних трусах. С почти прямоугольным синяком на груди — где в нежную Гриэлову плоть был вмят диктофон. Синяк прямо напротив сердца — как зримый образ его разбитости.

Потом я бегу к двери — просмотреть почту. А вдруг там гонорарище за какую-то статью, про которую я давно забыл… Размечтался, дружок!

В почте только толстые конверты с компакт-дисками на рецензию. Счет за горячую воду. Рекламная дребедень. И открытка на имя миссис X. Шарки.

Тоже рекламная дребедень. От «Ланком». Их компьютер лупит эти «очень личные» послания прямо по адресной книге.

Вернувшись к себе, достаю из НЗ кокаин; на одну понюшку хватит. Ублажив нос, я радую глотку хорошим глотком водки и набираю номер Дженни — цепного пса сучки Вегас.

— Дженни, привет, — говорю я кокетливо. — Это Гриэл Шарки. Помните — вчерашний журналист? Как ваши дела?

Опохмел делает свое благое дело. Я расцветаю на глазах. Вижу себя в зеркале шкафа — и подмигиваю самому себе: не робей, старина, прорвемся!

— А, Гриэл! Привет, привет. Я собиралась сама позвонить вам попозже. Узнать, не нужно ли вам еще чего для статьи. Всё в порядке?

— Не совсем. Похоже, мне нужен дополнительный разговор с Вегас. Скажем, прямо сегодня. Достаточно просто телефонной беседы.

Дженни хохочет так однозначно, что я тут же выдаю вышесказанное за шутку. Мы смеемся вместе.

Я захожу с другой стороны:

— Говоря серьезно, я прослушал свою запись и оказалось, что меня подвел микрофон. Часть беседы неразборчива. Я помню, вы вели параллельную запись… А можно…

— Насколько я помню, вы возражали против параллельной записи. Решительно возражали.

Про себя скрипнув зубами, я говорю елейным голоском:

— Один-ноль в вашу пользу.

— Ну и что? Чего вы хотите?

— Я надеюсь, ваша запись чище и лучше.

— Естественно. Идеальная запись. Слышно каждое слово, каждую букву.

— Так вот… стало быть… может, вы мне ее… одолжите?

Тишина в трубке. Только неясный статический шорох — вроде далекого гама толпы, пришедшей поглазеть на гильотинирование.

— Понятно. А скажите-ка точнее — зачем вы ее хотите одолжить?

По крайней мере это не отказ с ходу. Нож гильотины приведен в действие, но застрял на полпути.

Нервно потирая шею, я говорю:

— Потому что… да потому что я не блажил, предлагая Вегас укрепить микрофон у себя на груди. А она уперлась — костюмчик, мол, дорогой. Вот и получилось, что часть записи неразборчива. Где слово непонятно, где целая фраза.

— Э-э… вообще-то не по правилам давать журналистам… Нет, это невозможно.

— Да бросьте, Дженни. К чему такие формальности? Это же пустяковейший пустяк. И я заранее уверяю вас, интервью будет хоть куда — ни единого словечка плохого про вашу клиентку. Никаких обычных подколок.

— Ну, вашими бы устами да мед пить, — суховато отзывается Дженни.

— Чтобы до конца уловить всю суть Вегас и как следует прочувствовать весь могучий феномен певицы, мне совершенно необходим неискаженный ритм и тембр ее ответов. Я хотел бы отразить в интервью не только то, что было сказано, но и то, как это было сказано. Поэтому в интересах вашей клиентки, чтобы я пользовался идеальным вариантом беседы с ней.

Дженни держит долгую паузу. Я украдкой нюхаю свою вспотевшую подмышку и проклинаю себя за то, что с самого начала бессмысленно задирал эту дуру. Теперь она имеет возможность поквитаться.

— Ах, Гриэл, — говорит она наконец. — Такой паршивый диктофон, как у вас, надо еще поискать. Мой аппарат сработал отлично…

— И я рад, что ваш аппарат оказался на высоте. Так дадите на время свою кассету?

Дженни тяжело вздыхает.

— Нет. Не имею права. Но могу пойти вам навстречу. Вы мне скажете, какие конкретно места не слышны, и я вам помогу. Пришлю вам электронной почтой распечатку соответствующих мест.

— Послушайте, разве не проще одолжить мне пленку?

Если давить на нее дальше, она может завестись. Однако деваться некуда, мне это интервью нужно, как заднице дырка.

— Гриэл, не наглейте! — почти рассерженно говорит Дженни. — Я и так из-за вас рискую!

Знала бы она, чем я рискую!

У меня даже мелькает мысль сказать правду. Так, мол, и так — запись погибла. Целиком. Безвозвратно.

Уронил диктофон в ванну. Полную моей ядовитой спермы.

Или в лужу шампанского?

Или в кастрюлю с кипящим гневом?

Какую правду выбрать?

Могу ли я настолько доверять этой бабенке? Я ей душу открою, а она мне кукиш покажет, обвинит в некомпетентности и позвонит в журнал — дескать, пришлите кого-нибудь побашковитей, кто умеет обращаться с техникой!

В итоге я делаю то, чего делать в принципе не стоит. Но обстоятельства держат за горло.

— Ладно, Дженни, давайте договоримся так. Вы мне одалживаете свою запись, а я показываю вам статью до сдачи в редакцию.

Кто с миром прессы не знаком, тот скажет: подумаешь, большое дело!

Однако люди опытные знают: для пиарщика увидеть незаказную статью о клиенте до ее появления в печати — розовая мечта. Этой привилегией могут пользоваться — да и то лишь в редких случаях — только те, кто представляет звезд, интервью с которыми поднимет тираж журнала минимум на 25–50 тысяч. А Вегас, даром что она такая лапочка, подобный подвиг во благо издания слабо́ совершить. И хотелось бы — да уровень не тот.

После того как я кладу на жертвенный алтарь свою журналистскую честь, сообразительная Дженни тут же с готовностью выхватывает нож.

— Ладно, так и быть, — говорит она (для приличия тежело вздохнув). Уверен, сейчас на ее роже улыбка от уха до уха.

— Сегодня? — предлагаю я. И мое сердце трепещет от волнения.

— При одном условии.

— А именно?

— Передача кассеты за ленчем. И вернете через сутки. Но я все равно для гарантии сделаю себе копию.

— Без проблем.

— Отлично. У меня обеденный перерыв в час дня.

Час дня мне плохо подходит — после встречи с Загадочным Парнем, который хочет нечто сообщить при личной встрече, останется примерно полчаса, чтобы вовремя попасть на свидание с кассетой. Но будем надеяться, что я разделаюсь с Загадочным Парнем за пять минут: инстинкт подсказывает, что ничего интересного я от него не узнаю. Поэтому соглашаюсь на час дня. Надо ловить удачу, пока Дженни не передумала.

Любопытно, почему она согласилась: я ее очаровал или она просто намерена покуражиться над незадачливым журналистом?

Хотелось бы верить, что это я такой неотразимый. Увы, что-то подсказывает: менее приятный ответ верней.

Я бросаю взгляд на себя в зеркале. У меня глаза побитой собаки. Как я не похож на себя прежнего. Уверенного в себе. Победительного. В зеркале не мой близнец, а какая-то жалкая пародия. Я закрываю глаза от стыда.

В руке я по-прежнему сжимаю открытку на имя миссис Шарки. Еще одно напоминание о глубине моего падения. Разумеется, никакой миссис Шарки никогда не существовало. Это фантазия компьютера, которому велено навязывать женскую косметику. Мы никогда не были женаты. И видеть на бумаге слова «миссис Шарки» как-то дико, непривычно. Она была всем известна как Джордж. Иногда, при редкой необходимости, я даже с трудом припоминал ее настоящее имя.

Я познакомился с ней после одного из наших концертов. Мы всем бэндом сидели в гримерной. Хотя называть это помещение гримерной было не по чести. Непотребная комнатенка — наскоро переделанный сортир — с граффити на всех четырех кафельных стенах. В этом зальчике играли сотни, а может, и тысячи групп, и каждая оставляла по себе надпись на стене гримерной. Поэтому свободного места на стенах уже не было. Ни дюйма. Писали по написанному. Слой за слоем.

Карл, наш танцор, красным спреем как раз заканчивал выводить название группы. «СИСТЕМАЙТИС». Он очень старался, даже язык высунул.

Остальным, глядя на него, было чертовски неловко. Такой энтузиазм! А мы уже втихаря единогласно решили уволить Карла. Завтра он примчится сюда, чтобы дописать «…шайка ублюдков!».

Карл ни на одном инструменте не играл — только танцевал. Стоял на авансцене и танцевал, строя глазки хорошеньким фанаткам. Тогда это была революция — группа с собственным танцором! Но мы зря воображали себя новаторами. Такой же танцор обнаружился у «Хэппи Мандейс», потом у «Блю Эйр-плэйнс». И наконец, мы узнали, что на концертах «Флауэрд Ап» выплясывает парень по имени Бэрри Мункалт с гавайским венком на шее. Все три группы куда известней нашей. Словом, никакой оригинальности. Одни пустые расходы. Поэтому мы решили избавиться от Карла. Бедняга Карл потом заделался садовником — точнее, садовым дизайнером. И даже оформлял участок Тедди Шерингэма.

Я сидел рядом с нашим певцом, Миджем. Мы были не разлей вода со школьных лет. Кто знаком с миром музыки, тот знает: лучший способ поссориться со старинным другом — организовать вместе с ним рок-группу. Так и вышло — наша с Миджем дружба сдохла. В то время мы еще не подозревали, что станем врагами. В то время мы бились спина к спине, ядро группы. Все стычки происходили не между нами, а между нами и остальными. Ритм-секция — басист Эрик и барабанщик Джонни — придурки от рождения; и когда группа распалась через два года, было счастьем в несчастье расплеваться навсегда с этими двумя козлами.

В тот момент, когда мы сидели в заграффиченной гримерной, группа находилась на полпути от почти грандиозного успеха к выгребной яме.

Мы еще ершились и тормошились, но как-то неумолимо уходили в тень.

Про нас еще говорили: эти скоро выдадут такое!..

Наш образ жизни расписывали в прессе как бунтарский, а самих нас по-прежнему величали блистательными сокрушителями устоев.

Однако как-то ничего не случалось.

Ни с нами, ни у нас, ни вокруг нас.

Поначалу мы радовались хвалебным статьям, затем нам этого стало мало. Хотелось реального подкрепления похвалам. В виде хороших гонораров. И чтоб мы выступали на приличных сценах, переодевались в приличных гримерках. Чтоб у дверей стояла охрана, ограждая нас от чрезмерно пылких фанатов. А так фанаты — и особенно совершенно отвязные фанатки — забредали к нам запросто. И ни один сукин сын даже не пытался их остановить. По контракту никакая охрана не предусмотрена. А иметь телохранителей — кишка тонка.

Тем не менее на сцену мы вылетали, полные энтузиазма и гордой уверенности в своем великом будущем.

— Привет, — орал Мидж в публику. — Мы — «Системайтис»! Журнал «Мелоди мейкер» только что назвал нас кучей дерьма!

И тут я брал первый аккорд: КУ-РУНГГГГ!

А Джимми, даром что в жизни кретин кретином, барабанщик от бога. И он подхватывал двойной дробью на днище металлического помойного бака, установленного на бетонной дуре: ЧОКА-ЧОКА!

Затем опять я бью по струнам — под одобрительный рев толпы. А Мидж глядит в публику с тем особым вызовом, который он подсмотрел у Джонни Роттена.

КУ-РУНГГГГ!

ЧОКА-ЧОКА!

КУ-РУНГГГГ!

ЧОКА-ЧОКА!

И опять я повторяю свой аккорд — только теперь жму ногой на педаль, и звук зависает, длится, длится — и давит на нервы, давит, и девчонки в толпе начинают визжать, а парни бесноваться в ожидании обалденного продолжения.

И тут Джонни начинает фигачить вступление — на помойном баке и настоящих барабанах. А потом — БОККК! — вдруг вступаем все мы, и публика без перехода оказывается среди песни «Парацетамольный рай» — про то, как злые дяди намеренно размягчают массам мозги алкоголем и наркотиками. Эту песню мы с Миджем накатали однажды ночью — бухие и нанюханные. Ирония последнего факта до меня дошла только через несколько лет, когда мое музыкальное боевое прошлое было уже далеко позади. Но в то время мы пели на полном серьезе, рвали себе связки и души! Так играли, словно от нас зависела судьба мира, готового погибнуть в следующие пять минут! Если вам во вкусу протополитический индустриальный агитпанк рок-н-ролл, то вам самое место на нашем концерте — круче никого не было!

После концерта мы хорошо надрались и опять заспорили о названии нашей группы. Два года уже играли, дураки, а всё еще препирались о названии!.. Как обычно, ритм-группа хаяла название последними словами.

— «Системайтис»! — пищал Эрик. — Полное дерьмо. В нем нет ни вот столько… этого самого… вы меня понимаете, ребята?

— Кто-то хотел поумничать, вот в чем проблема… — подхватил баском Джонни.

Мидж мгновенно сорвался на крик и перекрыл голоса их обоих:

— Сколько можно пиздоболить? Всё, проехали! Мы сто лет как пришли к согласию насчет этого сраного названия. Все согласились. И вы, вы тоже ни полсловом не возражали!

Что правда, то правда. Название предложил Мидж, но одобрили его по-честному, демократически, единогласным голосованием. Такие отпетые анархо-марксисты, как мы, только так и могли поступить!

— И все равно я считаю, что название дерьмовое, — зудил дальше Эрик.

— Кто-то определенно хотел поумничать, — опять поддакивал Джонни, — вот в чем проблема…

— Проблема в том… — вдруг раздался приятный женский голос в дверях.

Мы все разом повернули головы к выходу. В дверях нашей жалкой сортироподобной гримерной стояла прелестная брюнетка со своей кургузой подружкой — более робкой фанаткой, которая выглядывала из-за ее спины.

В руках брюнетки была пинта пива в пластиковой кружке.

Какое счастье, что у нас не было охраны, которая могла завернуть ту, которую в нынешнем рекламном письме «Ланком» ошибочно назвали миссис X. Шарки! Или… какое несчастье, что у нас не было охраны…

На самом деле к ней следует официально обращаться мисс X. Форман. А кончилось тем, что мы все стали звать ее Джордж. Догадываетесь почему? Из-за Джорджа Формана, конечно же! Эх, не пожив в том времени, не побывав в нашей шкуре, вам не понять нашего тогдашнего юмора!

Появление Джордж было как сцена из фильма. Отлично срежиссированное появление.

Я сразу врубился, что эта финтифлюшка бьет на эффект.

Я думал, все в группе поняли, что она нарочно красуется.

Но нет, парни сразу же подпали под ее чары.

Я про себя только плечами пожал и в раздражении отвернулся.

Добившись того, что она стала центром всеобщего внимания, брюнетка досказала свою мысль:

— Проблема в том, что «Системайтис» звучит очень похоже на «обжимайтесь».

До того как стать моей подружкой, она переспала с Миджем.

Если бы она не переспала с Миджем, все могло бы выйти иначе. И мы бы не расстались.

Говоря «мы», я в данном случае имею в виду и то, и другое: мы — бэнд; и мы — я и Джордж.

Да, если разобраться, всё полетело кувырком именно из-за того, что Джордж сперва переспала с Миджем, и только потом мы с ней влюбились друг в друга. Криво с места взялось, криво и поехало.

Над моими отношениями с Джордж всегда нависала тень Миджа, его обиженный призрак нас никогда не оставлял.

Вся эта миджовина — бессмысленная ревность, и упреки задним числом, и постоянные глупые намеки, — всё это вкупе с алкоголем медленно нас губило. А неумеренно и регулярно пить повадились оба — и я, и Джордж.

Мой разлад с Миджем был могилой для всей группы.

Джордж очень скоро стала нашим менеджером. Хоть она ни разу в этом не призналась, я думаю, что у нее практически с самого начала был тайный план прибрать нас к рукам. Менеджер из нее вышел неплохой, но что можно было наменеджерить с такой ненадежной шатией, как «Системайтис»? Словом, наши с ней отношения подрывала память о ее кратком романе с Миджем, а ее отношения с группой подрывало наше бессознательное возмущение тем, что она оттерла в сторону Купера… будто мы сами когда-либо прочили на роль своего менеджера потешного карлика, у которого язык не помещается во рту! Темна душа человеческая…

Хотя Купер, будучи владельцем клуба, немного петрил в бизнесе и сто лет заботился о нас как отец родной, а Джордж могла похвастаться только тем, что руководила студенческим объединением, — нашим менеджером стала именно она. Ее рассуждения об оптимизации доходов путем максимализации коэффициента мерчандизации — или, говоря проще, о том, как лучше доить наш успех, — увлекли нас сильнее застенчивых восторгов Купера и его заверений в грандиозном будущем. Мы были сыты по горло грандиозным будущим. Мы хотели грандиозного настоящего.

Впрочем, мудреные слова Джордж не были простым трепом. Ее «оптимизация мерчандизации» давала определенные результаты. Продажа теннисок с нашими рожами и нашими слоганами взлетела — хоть и не до небес, но выше крыши. Наши кассеты и компакты стали расходиться намного лучше. Всей коммерческой ерундой заведовала Максина — кургузая девчушка, которая выглядывала из-за спины Джордж, когда та впервые появилась в нашей гримерной.

Джордж добивалась для нас концертов в лучших залах (лучших из худших, конечно), самых высоких гонораров (в категории низких, конечно) и, что архиважно, организовывала нам встречи с солидными журналистами, а не с газетной шпаной.

И наконец, она нашла достойную рекламную фирму, которая занялась пашен раскруткой.

Впрочем, и без посторонней помощи Джордж горы сворачивала: только благодаря ей наша песня «Пороховой заговор» попала в хит-парад «Топ-40».

Наш единственный убедительный успех в масштабах страны.

«Пороховой заговор» был взрывной смесью прото-рэпа и рока, отпадная кричалка под музыку, — мы на тысячу лет опередили такие модные теперь «Лимп Бискит» и «Линкин Парк».

Только мы гроши с этого собрали, а «Лимп Бискит» и «Линкин Парк» поимели платину!

В последние бог знает сколько лет я и словечком не перемолвился с Миджем, Джонни, Карлом или Эриком, но уверен — и они, смотря «Лучшие из лучших», в тихом бешенстве думали: что есть у этих ребят, чего не имели мы? Почему у них получилось там, где мы обосрались?

Но добил «Системайтис» именно рэйв.

Народу осторчертело, что его пытаются вырвать из апатии.

Народ решил ловить кайф от своей апатии и просто танцевать до упаду.

Через три-четыре года после развала группы я глотнул свою первую экстази — и сразу врубился, почему у рэйва такой успех.

Глотнешь экстази — и сразу всё тебе по барабану. Всё в мире прекрасно, никаких проблем не существует.

А всякие там «Системайтисы» долбили им в головы: мир болен, его нужно лечить и переделывать!

Конечно, сколько экстази я ни глотал, данс-мьюзик так и не полюбил. Нет в ней ни пресловутой интеллектуальности, ни вдохновения, ни прозрения.

Только перейдя на кокаин, я стал тащиться от любой дискотечной мутотени. Режьте меня, ешьте меня — мне всё в кайф.

Короче, журналисты перестали нас любить. Точнее, стали нас активно не любить. С определенного момента о нас без подколки не писали. Всё пошло наперекосяк. В конце концов наши концерты совсем перестали собирать народ.

А усилия Джордж по оптимизации всеобщей охренизации были напрасны.

За шесть месяцев до этого мы уже переполошились, много дискутировали о своем будущем и с умными рожами обсуждали, не переметнуться ли нам на «американский музыкальный рынок».

В итоге вместо американских залов нам приходилось бесноваться в пьяном раже на сценах крохотульных «художественных клубов». И Мидж, подстраиваясь под горстку интеллектуалов, кричал в микрофон:

— Привет, мы — «Системайтис», и «Нью мюзикал эспресс» утверждает, что наши политические выходки равны по эффективности линии Мажино!

Тем не менее мы продолжали выступать. Правда, я теперь играл мордой вниз — чтобы за упавшими волосами никто меня не разглядел. До того мне было стыдно. Но однажды я таки поднял глаза — и увидел в глубине зальчика у бара Джордж и Максин.

Максин сидела, охватив руками понуренную голову.

У Джордж был вид женщины, ноги которой зажало в горящем автомобиле.

То, что происходило, был чистейший ужас. Жутчайшая жуть.

Мы выступали хуже, хуже, хуже…

Но в тот вечер, когда Мидж впервые брякнул про линию Мажино, мы превзошли самих себя.

До того надрались, что дважды сыграли «Пороховой заговор».

Однако публика попалась культурная, и никто нам ничего не сказал.

Эрик весь вечер играл с одной порванной струной (а у басовой гитары их всего четыре).

Джонни соображал так плохо, что не попадал в ритм.

А Миджу память отшибло — тараща глаза, он или строфы пропускал, или импровизировал, или просто молчал под музыку.

Даже техника подвела — ближе к концу вырубилась и оставила нас без звуковых эффектов. Но к этому времени из зала уходили последние страстотерпцы.

Когда этот кошмар наконец закончился, мы за сценой сразу же сцепились. Теперь я наехал на Миджа.

— Это что за срань была?

— Какая такая срань?

— Сам знаешь! Что ты себе позволил в начале шоу? Ты бы им еще прямо сказал, что мы дерьмо! И послал бы их к такой-то матери — мол, валите из зала, вас надули! Если б они тебя послушались, нам вышло бы серьезное облегчение — вообще не пришлось бы играть для этих козлов!

— Да что я такого сказал? — оборонялся Мидж. — Мы всегда начинали с подобного прикола. И всегда он работал!

— Разница в том, что раньше мы не были дерьмом, хотя про нас писали — дерьмо. А теперь мы на самом деле дерьмо…

Тут встрял Эрик:

— Правда, что «Нью мюзикал эспресс» именно так про нас написал? Что мы — как эта самая линия?

— Да, старина, именно так, — кивнул Мидж. — Эрудиты, мать их. Раньше писали про нас, что мы дерьмо. А теперь — линия Мажино. Я только их слова повторяю. Как всегда.

— Пусть они чего угодно про нас пишут, — заорал я. — А ты, долбоёб, не смей повторять!

— Ты просто срёшь смотреть правде в глаза! — закричал в ответ Мидж.

Мы были готовы вцепиться друг другу в горло. Именно в этом состоянии нас застала Джордж. Взрыв на фабрике по производству ругательств. Она так и замерла на пороге гримерной.

— Что за говенная манера изговнять всё перед тем, как наш долбаный бэнд начинает свой долбаный концерт? — орал я.

— Не воняй! По-твоему, наш долбаный бэнд чего-нибудь стоит? Мы сдохли и разлагаемся на глазах. Ты сам сказал — мы дерьмо.

— Да, мы дерьмо! Но я не говорил, что мы говно. А ты, Митчелл, говоришь — мы говно!

Повторяю, мы были сильно на рогах, когда все эти стилистические тонкости очень и очень понятны.

— Говорю, что мы покойники, и буду говорить, — сказал Мидж.

— Значит, мы сдохли? Ну так я организую новую группу — полноценную.

— Ха! Ты не сможешь организовать кружку пива на пивной фабрике! И как ты назовешь свой новый бэнд? «Второсортные засранцы»?

Этот высокоинтеллектуальный обмен мнениями мог длиться часами.

Я уже говорил — мы с Миджем вместе взрослели. В одно время увлеклись музыкой, в одно время трахнули свою первую девушку и выкурили свой первый косяк. Мы на пару тащились от первых панков, от «Пистолс», «Дэмнд», «Клэш», а потом и от ривайвелской мутотени типа «Иксплойтед». Но все эти пацаны были немного мимо кассы, поэтому мы переметнулись на «Кеннедис» и «Красс». Особенно балдели мы от «Красс» — до того, что мотались за ними по стране и приходили на каждый концерт.

Я переименовал Митчелла на веки веков в Миджа, а он меня — в Грейла Шарки. Грейлом звали его любимого музыкального гения — Грейла Маркуса. Только нам обоим почему-то больше нравилось произносить это имя как Гриэл.

У нас, блин, были принципы!

Мы участвовали в движении против вивисекции — измывательства над животными в лабораториях.

Мы ходили на демонстрации за всеобщее ядерное разоружение.

Мы маршировали против апартеида, против подушного налога, против поправок в законе, которые позволяли полиции разгонять рейвы при малейшем подозрении, что там ходит наркота.

Словом, мы были настоящие друзья, прошедшие вместе славный боевой путь.

Но, поверьте мне, в тот момент я был на волосок от того, чтобы задушить Миджа.

Впрочем, я и начал его душить — просто недодушил, оттащили. Разумеется, мы и прежде сцеплялись — в основном по пьяни — и дрались нешуточно. Однако все-таки не всерьез, до первой крови. Как бы прикидывая, кто победит, если случится драться насмерть.

Итогом этих «проб» было ощущение, что мы примерно равные бойцы. Одногодки, мускулистые, закаленные годами беснования на сцене — два часа выступления круче ста часов в фитнес-клубе!

Но тот поединок — на глазах Джордж — я выиграл вчистую.

Победа была стопроцентно пирровой.

После этого мы с Миджем виделись только один раз — чтобы завершить бесконечный группоразводный спор о том, кому достанутся усилители.

Да и тогда мы и словом не обменялись — спорили за нас наши представители, а мы только мрачно кивали или мотали головами.

Я был убежден, что вся аппаратура принадлежит мне, но сломанный нос и заплывший глаз Миджа и его угроза подать в суд за рукоприкладство побудили меня на капитуляцию.

Короче, с «Системайтисом» всё было кончено, и мы с Джордж остались вдвоем — стали жить-поживать и добро проживать.

Покойная группа оказалась полезной в одном отношении — мне предложили работу в «Нью мюзикал эспресс» (я человек не гордый и не стал особенно вникать в мотивы этого предложения, но всё было очень похоже на скрытое покаяние — ведь в конечном счете именно они утопили нашу группу). Да и Джордж взяли на работу в ту самую рекламную фирму, которая обломала зубы на раскрутке «Системайтиса».

Словом, так или иначе мы удержались в горячо любимом музыкальном мирке.

Мы ходили на те же концерты, на те же вечеринки, встречались с теми же людьми. И какое-то время всё шло вполне очень даже.

Беда заключалась в том, что мы к тому времени уже были алкоголиками.

Не знаю, как сейчас это называют, но в наше время таких людей величали «эффективными алкашами» — то есть мы пить пили, однако дело разумели. Вкалывали по-черному, начальство не подводили, от непьющих друзей не отдалялись. Словом, надежно замаскированные, «благоразумные» алкоголики!

Как говорится, на одних зубах, мы продолжали быть хитрожопыми невиннорожими алкоголиками.

До момента, когда здоровье стало сдавать.

И дураку понятно: рано или поздно любой ломается, живя в режиме двойной жизни.

Мы держались сколько могли.

А могли мы держаться дольше, чем люди другой профессии.

В музыкальном мире народ более шальной и терпимый: пьянка и причуды никого не шокируют, это будничная часть богемной жизни.

Музыкальный мир более консервативен, чем кажется посторонним. И все равно он куда более либерален, чем любой другой мир.

Довольно долго у нас с Джордж были расчудесные отношения. Пили мы много и весело. Оба живые, остроумные — нам и алкашилось на пару сладко. Отработаем день, сыграем роль серьезных работящих — и отдыхаем душой за стаканчиком, другим, третьим…

После пятого случалось и подраться.

Взаимно рукоприкладствовали мы больше, чем среднестатистическая пара.

Зато мирились чудно. И всякий мир был поводом выпить… и после пятой опять подраться.

Наши пики были выше, чем у среднестатистической пары.

Наши ямы были глубже среднестатистических ям.

Время от времени случались жуткие «пробуждения» — когда один из нас с похмелья вдруг хватался за голову, с ужасом осознавал, в какую пропасть он катится, костерил последними словами двойную жизнь, клялся и божился с завтрашнего дня исправиться…

У Джордж эти краткие судорожные прозрения усугублялись накануне месячных.

— Ты только посмотри, в каком свинарнике мы живем! — причитала Джордж. Я помалкивал — зная наперед, что последует. Джордж хватала хозяйственные перчатки и затевала Большую Уборку. — Не лезь ко мне, пьяная рожа! Я привожу в порядок наше гнездышко!

Жужжал пылесос, гремела посуда.

Однажды она взялась красить стены на кухне. Кухня и по сию пору на треть подновленная. И видно, на каком именно мазке «прозрение» оставило Джордж, и она позволила себе маленький глоток джина с тоником, потом еще один и еще один…

Беда была в том, что практически каждый вечер нас звали на вечеринку, на юбилей, на шампанское после премьеры или после концерта, на прогон для прессы с последующей пьянкой и так далее.

В самые скучные недели выдавался перерыв на вечер-другой.

Угощали все кругом — группы, о которых я писал или которые продвигала Джордж. Были еще фестивали, церемонии награждения…

Словом, что ни утро, мы просыпались с чугунными головами.

И смеялись, вспоминая те обрывки вчерашних событий, которые застряли в наших проспиртованных мозгах.

Естественно, посуда не мылась неделями, кухня стояла недокрашенная, пыль на всем лежала шубой — в том числе и на пылесосе.

И начало новой жизни отодвигалось в далекое будущее.

Проснувшись в одно такое утро, когда начало новой жизни и не брезжило, я увидел голую Джордж, которая, тихо поскуливая и шатаясь, брела от нашей кровати к двери. Я обалдело смотрел на ее задницу, из которой что-то свисало.

Пустая бутылка «Джека Дэниелса»!

И тут всё вспомнилось: наша любовь втроем… я, она и «Джек Дэниелс». Она с ним в заднице так и заснула.

Что-то мне подсказало, что лучше лежать молчком и не рыпаться. И действительно, из кухни раздался вопль-стон Джордж, залп ругани… затем звон бутылок, звук чего-то льющегося… Это Джордж сливала в раковину все наши запасы алкоголя.

Заступиться за них означало получить бутылкой по голове.

А для бутылки по голове час был слишком ранний — это приключение я всегда оставлял на после ужина.

Вот разница между мной и Джордж, думал я, забравшись по макушку под одеяло.

Я бы в такую горестную минуту кинулся искать утешения у нее на груди.

А она переживает в одиночку.

И злится на меня.

Я бегу к ней — как к товарищу по несчастью. Она бежит от меня — как от причины ее несчастья.

Что я мерзавец — она права. Но, если по совести, она ведь тоже причина своего несчастья. Мы с ней враги самим себе, а потому, автоматически, товарищи. Враг моего врага — мой друг. Это сложно понять, однако после второго стакана очень даже ясно. И когда она оборачивает свой гнев против меня, она просто находит козла отпущения. Я громоотвод для молний, которые должны были бы испепелить ее саму.

Через сколько-то минут шум в кухне прекратился. Я вжался в простыни. Идет сюда. Ну, сейчас будет!..

Выглядела она — краше в гроб кладут. С вечера не смыла макияж и много ревела. Теперь вся тушь была не где-нибудь, а на подбородке, одним черным пятном. Глаза после выпитого красные, опухшие. Лицо раздуто. В таком виде ее приняли бы без лишних слов в любую ночлежку!

Наверняка и я выглядел не лучше. Любопытно, до какой степени я ей отвратителен в таком состоянии? Главная проблема в наших отношениях: я был зеркалом, в которое ей не очень-то хотелось глядеться!

Но в то утро она, похоже, решилась посмотреть в это зеркало. И ее наконец-то проняло. По-настоящему. Впрочем, я, разумеется, в тот момент ничего не подозревал.

— Баста. Баста! Я завязываю. Навсегда! — сказала Джордж мрачно, появляясь в моей незастегнутой рубашке и уже без стеклянного хвоста.

Эту «басту» я слышал тысячу раз. За ней обычно следовало злобное жужжание пылесоса, под звук которого «баста» неумолимо уходила в песок.

Однако в то утро Джордж действительно завязала. Навсегда.

Не прозревая ужасного будущего, я наивно протянул к ней руки:

— Иди сюда, в постельку.

Я хотел ее так же страстно, как выпить. Всю выпивку она слила в раковину. Стало быть, оставался только секс.

Но, похоже, она и весь секс слила в раковину.

В постельку Джордж не пошла.

Села на краю кровати. И яростно отпихнула мою игривую руку. Раз, другой — пока я сам не отвязался.

— Нет, Гриэл, — сказала она. — Давай поставим точки над «i». Или ты со мной, или ты против меня. С выпивкой я заканчиваю. Больше ни капли в рот не возьму. Не хочу просыпаться и всякий раз ненавидеть себя. Я даже не из-за этой долбаной бутылки в моей долбаной жопе — это просто милая виньетка на полях нашей дерьмовой жизни. Мне надоело просыпаться и ненавидеть себя, понимаешь?

Я, конечно, ответил «да». Хотя слушал, собственно, не очень внимательно. Эта покаянная чепуха у меня в ушах завязла. Уже довольно давно я раз и навсегда решил, что это наша судьба — жить вот так, от пьянки к пьянке, ловко ухитряясь в моменты всё более коротких просветов эффективно функционировать и поддерживать свой социальный статус. Я думал, что так будет вечно. И мы с Джордж будем вместе всегда — в радости и в горести, пока цирроз не разлучит нас. Периодические «прозрения», покаяния со слезами и клятвы «завязать» в моем сознании стали неотъемлемой частью этого бытия. Маленькие неприятности посреди в общем и целом счастливой жизни — что-то вроде короткого ливня в солнечный день.

Однако на этот раз всё было иначе. Ей хватило силы воли действительно повернуть свою жизнь к лучшему.

Решимость покончить с алкоголем в итоге нас разлучила.

Сперва я искренне восхищался тем, что она у меня такая волевая. И, не имея под боком товарища для выпивки, я, конечно же, стал пить меньше.

Драма была в том, что чувство удовлетворения постепенно делало из Джордж зануду-праведницу.

Ей было мало не пить самой. Она хотела, чтобы и я подчинился сухому закону. Она распекала меня по поводу каждой пьянки. Нудила и нудила. Разумеется, пьяный рядом напоминал ей о ее недавнем отвратительном прошлом… и постоянно подвергал соблазну вернуться в это прошлое. Так или иначе она мне проходу не давала. Особенно косо смотрела на любую выпивку дома. Если я приходил домой с бутылкой вина, углы ее рта сурово опускались вниз. И начинался словесный долбёж.

Сделать из меня трезвенника она пыталась и более тонкими и трогательными способами.

Например, однажды в субботу днем мы купили по ее инициативе соковыжималку, а потом заглянули в супермаркет и набрали всевозможных фруктов.

Дома столько навыжимали и столько фруктовых коктейлей продегустировали, что животы потом болели.

Чтоб мой энтузиазм не ослабел, на следующий день Джордж изобрела собственный коктейль — «Сенсация Шарки». Клубника, бананы и апельсины — получается очень густой сок, который Джордж сервировала холодным. Это был ее способ показать: я настаиваю на том, чтобы ты завязал с выпивкой потому, что ты мне дорог. Но я не завязал. То ли не мог, то ли недостаточно хотел.

А тем временем работа в «Нью мюзикал эспресс» мало-помалу разъедала мне душу.

Писать о рок-н-ролльных идеалах других людей — совсем не то, что самому активно жить рок-н-роллом. Особенно после того, как данс-мюзик стала теснить рок-н-ролл по всему фронту.

Я ощутил потребность вырваться из музыкального мира, заняться как журналист другим, воздействовать на души людей более существенно, чем давая совет не покупать новый альбом «Орбитал». Попробовал пустить в ход связи — знакомых-то много было. Куда там!.. «Серьезная журналистика» чурается тех, кто фрилансит про музыку, — их честят марионетками пиарщиков. Рекламные шавки, иногда кусачие. И уж точно на обочине журналистики.

Репортеры лишь себя считают четвертой властью — краеугольным камнем работающей демократии и так далее. А музыкальная пресса якобы годна только на то, чтобы приветствовать удачную песенку. Опыт работы в ней, мол, ничего не стоит. Даже портит. Словом, пишущие «про текущую жизнь» издания не спешили открыть ворота свободному стрелку Гриэлу Шарки.

Появлением практически всех моих немузыкальных материалов я обязан исключительно любезности Дино или Грэхема.

Обычное дело для Гриэла Шарки: он стучится в дверь, и ни одна собака не открывает.

Я даже не помню, какой именно инцидент послужил поводом к тому, что Джордж меня бросила. Много было всяких инцидентов… В один ужасный день Джордж предъявила мне ультиматум: или я прекращаю пить, или она уходит. Ультиматум был жесткий, но без четкого срока. Казнь откладывалась.

— Я ведь мужчина! — вопил я, пьяный вдребезги. — Мы так физиологически устроены, что не имеем силы воли!!!

Я не был способен на такой подвиг — однажды решить и уже не отступать от принятого решения.

Если вы когда-нибудь пробовали завязать с алкоголем, то и сами знаете: пьющие люди переживают чудеснейшие пики бытия — и жутчайшие ямы депрессии и самоотвращения; и когда прекращаешь пить, этих самых ям тебе не хватает так же остро, как и пиков. Ям не хватает даже острее! Потому что именно это катание по горкам — на самый верх, потом на самый низ — и дает ощущение, что ты живешь на полную катушку.

Возвращаясь домой после интервью с какой-нибудь знаменитостью, которая пила во время беседы исключительно минералку, я говорил Джордж: «Видела бы ты, какой он был нажратый. Да-а, человек умеет пить и все равно оставаться на коне!»

Я внезапно открыл в себе кулинарные способности и любовь к поварству — Джордж и по сию пору не догадывается почему. Я трудился на кухне, непрестанно заглядывая в кулинарную книгу Джейми Оливер, чтобы иметь законное право выпить вечером бутылочку вина — под только что приготовленное блюдо. Как можно не отпраздновать очередную творческую удачу?! Повар заслужил свой стаканчик!

Но мало-помалу ее любящий энтузиазм поизносился и перешел в молчаливое презрение.

По утрам она просыпалась рядом с зеркалом, в котором заморозился ее давний образ — образ преодоленный и теперь вызывающий особенное отвращение.

Короче, она терпела, терпела — и наконец плюнула.

Решила, так сказать, разом забрать денежки из банка, пока тот не обанкротился.

И ловко выбрала для ухода именно тот момент, когда у меня была самая большая яма, когда я корил себя и в душе рвал волосы — словом, когда ее уход не мог не размазать меня по стене, ибо я в то время был психологически готов до скончания века нежиться в грязном засасывающем болоте жалости к самому себе. Да, Джордж кинула меня по-умному…

Поэтому я рву ланкомовскую почтовую открытку на мелкие кусочки. Будь у меня желание переслать ей это а-а-абалденное предложение от «Ланком» или просто напомнить пересылкой этой открытки о своем существовании (приписав невидимыми чернилами: «Прости, Джордж, за всё, что случилось. Прости, что я старался мало…») — всё равно у меня нет ее адреса. Понятия не имею, где она живет, с кем и как. Слышал, она по-прежнему в пиарном бизнесе. И почти каждый день с трепетом думаю: а ну как именно сегодня наши с ней пути случайно пересекутся — ведь мы вращаемся почти в одном и том же мире…

Мысли о Джордж невольно приводят меня к мыслям о Хайди… Так дорога начинается в одном месте и неумолимо ведет к другому.

Я включаю «Мак» и жду, когда он загрузится, чтобы войти на сайт «Меховой шубки». При этом я испытываю что-то вроде чувства вины. Что-то вроде чувства вины, которое можно ошибочно принять за надежду.

После ухода Питера я иду в кухню, ликвидирую учиненный им беспорядок и распределяю цветы по подходящим вазам. Одну вазу я ставлю на подоконник в гостиной. Потом перетаскиваю перину на диван. Буду тут лежать, смотреть дневное телевидение и исходить жалостью к самой себе.

Мой желудок всё еще в нерешительности — безобразничать дальше или угомониться.

Но должно же мне когда-то стать лучше!

На это время я запланировала:

1) привести в порядок свои брови;

2) сделать несколько звонков:

а) Элен из журнала для мужчин («Привет, не пора ли нам пересечься, чтобы вы про меня совсем не забыли!»);

б) Соне («Привет, я в норме и жду новых кастингов!»);

в) газетчику («Извините, что я вчера вас перепачкала и сорвала интервью…»).

Но перед тем как засесть перед телевизором, я беру сумочку с тумбочки у изголовья кровати. Помимо тюбика губной помады и косметички, в ней крохотный кошелек, который я имею при себе в клубе — для посетительских приношений. В этой сумочке должна быть визитная карточка журналиста.

Однако сумочка так и останется нераскрытой.

Я слышу щелк клапана почтовой щели на двери и вскакиваю поглядеть, что мне принесли.

Для второй почты час слишком поздний. Скорее всего какая-нибудь мура вроде рекламки службы по доставке пиццы или фирмы по ремонту домашней техники или листок с призывом вспомнить о Боге. Но сегодня на ковре напротив почтовой щели лежит кучка каких-то белых шариков.

Я проверяю почтовый ящик. Два толстых пакета с компакт-дисками на рецензию. Группы, про которые я слыхом не слыхал. И про которые никто никогда не услышит. По крайней мере от меня. Названия групп — типа «Фиаско Тли». Извините, ребята, вы сами про себя всё сказали.

Я сгребаю в один пакет все фиаски-тли, полученные за последние три дня. Это я могу не знать «Фиаско Тли», а продавцу из магазинчика «Музыка без тормозов» вся эта маразмандия наверняка известна.

Я торопливо одеваюсь. Кое-как. Разумно ли надевать сегодня костюм, на рукав которого стошнило бесподобную Хайди Чарлтон? Разумеется, я еще вчера протер рукав мокрой тряпкой — но достаточно ли этого? Особо глупо надевать «клейменый» пиджак, когда на улице лютует лето, — обещают самый жаркий день за последние сколько-то лет. «Ах, мэм, не обращайте внимания на запашок от моего пиджака. У меня произошла неудачная встреча с пармезаном…» Перефразируя великого Моррисси: не оттого ли я пахну блевотиной, что я блевал?

Но почему такое блядство? Этот самый Моррисси как сыр в масле катается в Лос-Анджелесе, а я, чтобы проехаться в подземке, должен покупать срамной подростковый билет и на четвереньках лазить под воротами турникета! И еду я на встречу с козлом, который только время у меня отнимет и как пить дать ничего путного не расскажет. А потом у меня свиданка с Дженни, которую я буду угощать на деньги, которых у меня еще нет. И при этом я даже не побаловал свой нос!.. Терплю, конечно. Хотя как было бы хорошо после пары тягов — веселей бы ехалось и на всё чхалось! И меньше бы думалось о вкрадчивом сообщении на автоответчике, которое я получаю перед самым выходом из дома — именно в момент, когда я покидаю сайт «Меховой шубки». Кликнул «мышью» команду «завершить работу» — и в ту же секунду зазвонил телефон. Сами, наверное, знаете эти глупые совпадения — словно одно действие спровоцировало другое, хотя на самом деле это полный абсурд.

Я трубку не снимаю. Пусть говорят с автоответчиком, а я послушаю.

— Привет, Гриэл, мой миэл! — говорит Купер. В старые добрые времена он любил меня так приветствовать. Так приветствовал он меня и в старые плохеющие времена, когда он героически сражался за сохранение нашей группы, становясь между враждующими сторонами и получая от всех оскорбления и насмешки. Мы с самого начала придумывали ему обидные кликухи. Он пытался платить той же монетой, однако дальше «Гриэл-мой-миэл» заходить не решался. Ему казалось, что он меня дразнит. А мне прозвище нравилось. Я даже иногда сам себе говорил: «Ну, как дела, Гриэл, мой миэл?»

— Что-то я по тебе соскучился, — продолжает голос Купера. — И вот звоню — просто так, потрепаться. Надеялся посидеть с тобой — позавтракать или пообедать вместе. Ну да ладно. Попробую застать тебя позже. До скорого, Гриэл, мой миэл!

Что ж, можно было ожидать худшего. Но действительно ли отсутствие угроз и спокойный тон означают потенциальную отсрочку платежа? Стоит ли предаваться розовым мечтам, мой миэл?

Поэтому я звоню Грэхему, который заведует воскресным приложением солидной газеты. В данный момент только у него может обломиться гонорар, которым я отмажусь от Купера. Я осторожненько спрашиваю Грэхема, нет ли возможности заплатить мне аванс за интервью с Вегас. Он отвечает твердым «нет». «И что, кстати, с материалом? Ты ведь не забыл, что завтра последний срок сдачи интервью?» Я его всячески заверяю, что все будет в порядке.

Так, идея с авансом похоронена.

Несмотря на свои финансовые заморочки, я не могу не вспоминать о Хайди. И не только потому, что с рукава мне в нос потягивает вчерашним содержимым ее желудка.

По дороге к станции подземки я останавливаюсь звякнуть Терри.

Пока идут длинные гудки, я ослабляю галстук — ну и жарища!

Терри, несмотря на зной, предельно холоден. Я, конечно, не ожидал, что он рассыплется в извинениях по поводу вчерашнего фантасмагорического конца еще не начатого интервью. Но все-таки это его танцовщица попортила мне пиджачок и настроение! Я даже втайне надеялся на целую серию дармовых стаканчиков в «Меховой шубке» — во искупление их невольной вины. Но Терри не только не извиняется — он явно спешит закруглить разговор, когда я прошу у него номер телефона Хайди Чарлтон.

— Извините, мистер Шарки. К сожалению, из статьи ничего не выйдет.

— Это почему же? Мне казалось, вы горячо поддержали мою идею…

— Ну да. Только я вчера рассказал о вашей задумке мистеру Би, и он в восторг не пришел. Он решительно против. Вы точно не наступали ему ни на какую мозоль?

Я быстро прикидываю в голове. Рецензия на «Подружку гангстера» вышла сегодня, а мистер Би торпедировал мою задумку вчера вечером. Конечно, он мог ознакомиться с рецензией до ее публикации, но это совершенно фантастическое предположение. В подобное может поверить лишь тот, кто не знает газетный мир, зато верит в мировые заговоры и прочую хренотень. Почему же в таком случае Бенстид так решительно против моей статьи о его клубе?

«Отчего такое сопротивление? Разве мистеру Бенстиду не нужна положительная реклама?» — это я хочу спросить, но не спрашиваю. Нет никакого резона окончательно портить отношения или, дожимая вопрос, выслушивать гадости. В конце концов, вся затея с интервью Хайди — туфта с целью красиво познакомиться с королевой моего сердца, поэтому и заводиться не стоит.

— Что ж, нет так нет, — говорю я вслух. Непруха есть непруха. — Забудем. Но вы мне все равно номерок Хайди дайте — проверю по-джентльменски, все ли с ней в порядке.

— Мне кажется, не стоит. Сделаем так — я ей передам, что вы о ней беспокоились.

— Терри, вы что так упираетесь? Я ведь не Джек-потрошитель, и к женщинам меня можно подпускать без опаски.

— Босс не желает, чтобы вы беседовали с нашими девушками. В особенности с Хайди. Разумеется, всегда добро пожаловать в клуб. Однако никаких интервью с девушками. Я тут ни при чем. Просто передаю приказ верховного командования.

— С какой стати такой неожиданный запрет? — говорю я возмущенно. Мимо меня проходят два парня, которые выгуливают питбуля без намордника. В паре дюймов от моей ноги собака зло косится на меня. Парням, очевидно, нравится пугать прохожих. Но мне плевать, мне не до них.

— Не расстраивайтесь, — говорит Терри. — Ничего личного. Просто он не хочет, чтобы про его клуб писали.

Ага, где вы видели владельца легального стрип-клуба, который избегает рекламы?.. Ладно, разговор с Терри меня больше не интересует. Ну денек! Жизнь бьет ключом, и все по голове. Итак, в итоге у меня нет телефона Хайди. Здорово пролетел! План «А» в помойное ведро. Спокойненько переходим к плану «Б», который состоит в том…

Нет у меня никакого плана «Б».

Я покупаю газету, раскрываю ее и — о, бальзам для души! — вот она, моя рецензия. Сколько ни печатайся, а все равно твое имя на газетной странице волнует.

Затем я сажусь в поезд и добираюсь до «Реклесс рекордс» — самого уважаемого лондонского музыкального сэконда, где продавец хмыкает:

— «Фиаско Тли» — это что такое? С чем его едят?

Тем не менее он берет у меня за пять фунтов диск «Трансглобал Андеграунд», а затем и «Фиаско Тли» со всей компанией — за три фунта (но лишь после того, как я грожусь истребить всю эту музыкальную насекомость на его глазах).

После этого я покупаю на Оксфорд-стрит новый диктофон (плачу чеком).

К диктофону подарок — выносной микрофончик на прищепке.

Он мне на фиг не нужен, но все равно беру.

Я нарочно долго топчусь, разглядывая продавца: у парня миллион веснушек на лице, и немногие пятнышки нормальной кожи кажутся веснушками наоборот.

Оттуда я двигаю на станцию «Ковент-Гарден», где тут же узнаю засранца, который накануне сбил меня на эскалаторе.

Он восседает за столиком кафе в гордом одиночестве — сюрприз! сюрприз! — и щурится на меня против солнца — как кот, который готовится поиграть с мышью. Проклятый бродяжка.

— Что, сегодня без хозяйственной перчатки? — говорю я и, гремя металлом по мостовой, подтягиваю стул ближе к столу. Усевшись, пытаюсь поймать взгляд официантки. Черта с два.

— Оставил дома — в честь встречи с вами, — говорит парнишка, глядя мне прямо в глаза.

Ого, откуда у этого задрыги такая самоуверенность?

В моем представлении любой смотрящий на нас видит прилично одетого и вполне благообразного журналиста, почти красавчика, который сидит за одним столиком с неопрятным тощим малым в каких-то обносках. Единственный плюс этого заморыша — очень отдаленное сходство с Игги Попом. Впрочем, и это достаточно двусмысленный комплимент.

И все-таки, невзирая на очевидное, парнишка ведет себя так, словно он хозяин ситуации.

Ошибаешься, засранчик. Я тут хозяин-король, и я буду править разговором!..

Однако править не получается. Этот малый внушает мне непонятный страх. Я его разом и презираю, и боюсь…

Поэтому я молчу и машу официантке. Но она или меня не видит, или делает вид, что не видит. И я не вполне уверен, что мне стоит сейчас тратить драгоценные пенни на двойное латте-фраппучино или какое у них там сегодня «кофе дня». Одна чашечка этого вмигго-раззорино утроит мои предполагаемые дневные расходы. С другой стороны, Уродец сидит тут, явно ничего не заказав. Сделав заказ, я сразу поднимаю свой авторитет.

Увы, привлечь внимание близорукой официантки — дело безнадежное. Она просто не замечает сладкие улыбки, которые я ей шлю.

Я снимаю пиджак и развешиваю его на спинке стула.

— Мне некогда тут рассиживаться, — говорю я. Мне действительно некогда. Меня ждет Дженни — и в ее сумочке, будем верить, мое спасение. — Поэтому давайте сразу быка за рога. Зачем вы позвонили? Что хотите рассказать? Это как-то связано с тем, что произошло вчера в подземке?

Полностью игнорируя мои вопросы и так, будто я вообще рта не раскрывал, он вдруг спрашивает:

— Что у вас в сумке?

Перед Уродцем на столе лежат блокнот и ручка. Они положены подчеркнуто аккуратно, и левая рука Уродца покоится на блокноте. Указательный палец правой руки вопрошающе нацелен на мою сумку, в которой новенький диктофон. Да, от этого парня у меня определенно мурашки по спине. Жизненный опыт подсказывает, что дело не в нем, а в моем собственном психическом состоянии — я стал слишком восприимчив. Тем не менее, тем не менее… как говаривал Мидж, парнишка так и просит в рыло.

— Там диктофон, — говорю я и вдруг ощущаю усталость — нестерпимую, вселенскую усталость.

— Можно поглядеть?

— Да хоть и пощупать.

Он не обращает внимания на мою иронию. С трепетом дикаря, которому позволили коснуться святыни, он достает диктофон из моей сумки и осматривает его.

— Что значит «VOR»?

— Сам начинает запись, когда слышит достаточно громкую речь.

— Только речь или любые громкие звуки?

— Не знаю, этой функцией, говоря по совести, я еще никогда не пользовался. Но вряд ли машинка такая умная, что узнает речь. Наверное, просто реагирует на шум.

— И зачем она вообще нужна, эта функция?

Я молча смотрю на него. И далеко не впервые за последнее время в голове мелькает мысль: за какие такие грехи мне эта нескончаемая катастрофа, к которой сводится мое повседневное существование?.. Я вздыхаю — тяжело-тяжело — и снимаю солнцезащитные очки. Потом опять, уже совершенно голыми глазами, смотрю парню в лицо.

— Много мечтаешь, Клякса? — говорю я.

— Что? — ошарашенно переспрашивает он.

— Ты много мечтаешь, да?

— А как вы меня назвали?

— Не обращай внимания. Так ты много мечтаешь, да?

— Конечно. Я художник. Нам положено.

— Стало быть, мечтатель. Художник. Чудесно. Разговариваешь во сне, Клякса?

— Меня зовут Саймон. Зачем вы придумали мне кличку?

— А, не обращай внимания. Так ты разговариваешь во сне?

— Откуда мне знать?

— Ну, рано или поздно всегда найдется тот, кто ставит нас в известность об этом факте. А тебе еще не говорили? Значит, не существует миссис Кляксы, чтобы слушать ночные трансляции из твоего подсознания?

— Я вас не понимаю… К чему вы клоните?

— Объясняю. Будь у тебя такая вот волшебная машинка, ты бы ее положил на ночь рядом с кроватью, включил эту самую функцию «VOR», а утром мог бы слушать, что ты ночью во сне говорил. Теперь ясно? Ты бы услышал, как ты во сне плачешь. И узнал бы всё, что у тебя на самом-самом донце души.

Сперва они звали меня Собакой, хотя именно они держались стаей.

А Дерьмом Собачьим меня стали величать позже — когда слова типа «дерьма» стали расхожей монетой.

Меня ненавидели не за то, что я плохо играл в футбол — а играл я действительно плохо, — и не за то, что мои спортивки были черт знает какой фирмы — а они действительно были черт знает какой фирмы.

Меня ненавидели, потому что боялись.

Они нутром чувствовали — нет во мне того, что правило их жизнями.

Они ненавидели меня, потому что не владели отгадкой, почему я такой не такой.

Они меня не понимали — и оттого всё их жалкое нутро восставало.

Ненависть ко мне была явлением в своем роде уникальным — единственным, что объединяло всех в школе: от учеников и их родителей до преподавателей. Все упивались этой ненавистью — независимо от своего положения в школьной иерархии. Разумеется, учителя могли выражать свои чувства ко мне только в пределах учительской. А родители, проходя мимо, ограничивались недобрыми взглядами в мою сторону.

Зато ученики отрывались по полной. Они ненавидели меня той особой, слепой и оголтелой ненавистью без тормозов, которую люди обычно приберегают для педофилов. На меня орали. В меня плевались. Узнав от родителей, почему моя мать знает имена всех шоферов грузовых машин в городе, они изливали свое презрение ко мне в дразнилках и колотушках. Им было противно, что существо вроде меня обретается хоть и на самом краешке их мира, но все-таки где-то отвратительно рядом.

Только в тринадцать лет я отряс их с себя. В тот вечер я возвращался домой через огромную спортивную площадку за школой. Другие уходили через парадный вход, группами ждали автобусы. Мне же достаточно было пройти через спортивную площадку за школой — и я уже дома. Так сказать, повезло жить в двух шагах от школы. Но много ли я имел с этого везения?

Была зима, и приходилось идти по полю с предельной осторожностью. Под травой прятались лужи противной грязи. Угодишь в такую, изгваздаешь ботинки — жди колотушек от матери. Будто меня мало били одноклассники!.. Можно было, конечно, пройти посуху. Но для этого требовалось не из черного хода выскользнуть, а выйти на школьное крыльцо и идти улицей. А у школьного крыльца и на улице — пацаны и их старшие братья. И для того, чтобы привязаться ко мне, есть миллион поводов. Хотя сам факт моего появления рядом есть повод набить мне морду. А отъезжающие учителя, если что и заметят, нарочно отвернутся. Вот и приходилось красться по спортивному полю с предательскими лужами.

В руке я сжимал обтрепанный портфель с учебниками и очередной книгой из библиотеки — читал я много. Были там и несколько кусков хлеба, спертых из школьной столовой, — мать не очень-то кормила, все деньги шли на выпивку.

Идя по полю, я считал столбы ограды. Затем я поднял глаза на административный корпус и пересчитал окна в нем. Затем пересчитал те окна, которые были закрыты занавесками. Потом те окна, которые без занавесок. Затем опустил глаза и пересчитал свои ноги: одна, вторая. Это было неинтересно, поэтому я пересчитал штанги, из которых состояли ворота.

Через дыру в ограде я попал к оврагу. Спускаясь и поднимаясь по раскисшей почве, следовало быть особенно осторожным. Потом приходилось долго мыть ботинки в луже. Я знал, в это время мать дрыхла, вроде бы и дома можно ботинки мыть. Но если, не дай Бог, она не спит…

Рощицу за оврагом использовали как свалку. Миновать это неизменно опасное место не было никакой возможности.

…На пеньках сидели кружком Джейсон Сол и два его другана. Мои одногодки. Курили сигареты, наверняка украденные у Соловой мамаши. Через полчаса, в больнице, она будет сжимать голову сына и голосить, а журналистам потом скажет, что я — сущий зверь.

Верно, я был как зверь. Запуганный, затравленный. Я крался мимо занятой беседой троицы неслышной тенью, затаив дыхание, — годы преследований научили меня стушевываться, быть неслышным и невидимым. Однако на этот раз не вышло. Возможно, они обернулись на исходящий от меня запах животного страха.

— Эй! — окликнул Джейсон Сол.

Как он мог пропустить потеху! Приятно ведь чувствовать себя королем. Рядом с Дерьмом Собачьим всякий — король!

Я молчал. Что бы я ни сказал, неминуемого не отвратить. Всё будет как обычно.

Хотя нет. В тот день ничего не могло кончиться как обычно.

Не помню, в какой именно момент своей несчастной жизни я решил наконец вооружиться. Вряд ли это был даже один момент. Меня не осенило, просто жизнь шаг за шагом привела к этому выводу: пора вооружиться. Хотя, конечно же, моя мать любила песню Кенни Роджерса «Первый трус во всей округе» и крутила пластинку с ней столько раз, что каждое слово застряло в моей памяти. Разбудите ночью — я выпалю все куплеты наизусть без единой ошибки. И эта песня каким-то странным образом предопределила всю мою судьбу. Сам мой природный темперамент отвечает за перепады в моем поведении: от трусости до отчаянной храбрости и обратно, от покорности к агрессии и обратно. В одном куплете я один. В другом — другой. И мое внутреннее состояние зависит от окружающего. Раньше я был зациклен на одном. Теперь вот зациклен на Эмили Бенстид. Но впервые меня зациклило на хорошем.

— Стало быть, хочешь пройти, — сказал Джейсон Сол, не угадывая, какое решающие влияние на его способность видеть окажет песня в стиле «кантри энд вестерн». — Хочешь пройти — плати налог.

Дружки поддержали его смехом. Грубые рожи. Грязные башмаки. Их что, не бьют за грязные башмаки?

Я пригнул голову и попытался молчком пройти мимо троицы. Но они заступили мне дорогу. Я с тоской оглянулся. Там тропа к школе… Бежать к школе далеко, а если и добегу — кто бросится выручать Дерьмо Собачье? Только в тысячный раз осрамлюсь, повернув спину к нападающим.

— Чё у тя в сумке? — сказал Джейсон Сол, меняя тактику. — Вазелин?

Остальные загоготали.

Тут я понял, что пришло время отвертки. Каждый нерв в моем теле радостно пел, каждый мой мускул напрягся — я был готов к атаке. Я нащупал правой рукой отвертку, выпрямил голову и отважно глянул Джейсону Солу прямо в глаза — те самые, которые мне предстояло выколоть. Я инстинктивно понимал — напасть следует именно на вожака…

Страстная тяга к жизни!

«Ла-ла-ла!..»

Воистину одна из пяти лучших мелодических линий на виниле. А остальные четыре? Ну-ка, Гриэл, перечисли пять абсолютных хитов для басовой гитары! Порази всех нас своим музыкальным образованием! Или нет, образование тут дело десятое, главное — вкус. Порази нас своим отменным музыкальным вкусом… или разборчивостью, или савуар-фэром, или этим самым, je пе sais quoi.

У меня с Джордж был миллиард споров подобного рода. Или такого типа. Кто кого лучше и чей вкус — дерьмо. О, этот сладостный словесный мордобой… Ладно, в память о Джордж я перечисляю вам пять самых-рассамых…

«Атмосфера» Джоя Дайвижна, музыка Лу Рида для кино, «Если существует Ад» Кюртиса Мейфилда. И это я говорю с кондачка, не подумавши. Поэтому немножко хитрю и осторожничаю. Но прибавьте «Правосудие» группы «Нью модел арми» и уже упомянутую «Тягу к жизни» Игги Попа — и у вас пять лучших партий для бас-гитары всех времен и народов.

Фаворита Джордж я, конечно, знаю. Потому что в семействе Шарки неоднократно сцеплялись по этому поводу — до крика и топанья ногами.

Джордж обожала «Порошок от тараканов» группы «Бомб зе басс». Мелодия не хилая, но я ее включить в свой список не имею права, потому как на дух не переношу данс-мюзик, а «Порошок от тараканов» — это она самая, крутая дансуха. И тут вы меня хоть режьте, а я буду на своем стоять!

Джордж крыла меня последними словами за то, что я так агрессивно настроен против интеллектуальной данс-мюзик. Но я справедливо ненавижу эти математически просчитанные коммерческие хиты — они убили настоящий рок!

— Кончай плыть против течения! — говорила она, хохоча в ответ на мои возмущенные вопли. — Признайся, что это отрывная музыка!

— Отрывная? Эта поганая дансуха действительно отрывная — оторвала народ от борьбы за свои права! Было время — мы всех так завели, что вот-вот на баррикады — полицейским мозги вышибать! И вдруг — бац, данс, и весь пар ушел из котла — всё заплясало, завеселилось. Всем на всё насрать, лишь бы что бухтело из динамиков! Из музыки ушел смысл!

— А, помню, как вы воевали против расширения прав полиции! Стояли насмерть! — смеялась Джордж. Всё ей хихоньки да хаханьки! Всё бровями насмешливо играла. А мы действительно бились насмерть! Против завинчивания гаек, против двадцать восьмого параграфа, против налоговых потачек богатеям. Если бы мы не шебуршали против правительства, оно бы давно надело на всех нас смирительную рубашонку — ни вздохнуть, ни пукнуть, ходи шеренгой и чеши жопу только с разрешения начальника! Проснулись ребятки с похмелюги — а свободная страна уже тю-тю…

Наш сингл против нового уголовного кодекса — «Право танцевать» — крепко подпортило заигрывание с данс-мюзик: мы туда много модной дряни подмешали.

И все равно сингл был еще тот — и сейчас мураш по коже, когда слушаю.

Однако с каждой песней мы шли на всё больший компромисс — больше «танцевальности», меньше надсада. Отступали и отступали, покуда новая волна не смыла нас окончательно в океан забвения.

И ведь были мы вроде как классные музыканты — отчего же нам не удалось потеснить эту дансуху? Надо было ее в колыбели задушить! А на деле она нас, как котят, передушила.

И до того у нас всё бестолково шло, что даже во время исторического марша от Гайд-парка, когда возбужденная толпа мало-мало не разгромила правительственную резиденцию на Даунинг-стрит, на нашей передвижной платформе полетела аппаратура, и весь народ перетек к головной машине и танцевал вокруг нее — диджеем там был, кажется, Карл Кокс.

В результате всей этой бестолковщины и истерических метаний «Право танцевать» оказалось нашим последним более или менее хитом.

Вскоре «Нью мюзикал эспресс» почти справедливо гвозданул нас сравнением с линией Мажино — и мы покатились вниз.

То, что данс-мюзик похоронила мою группу и мою музыкальную карьеру — ладно, это я мог бы пережить. Но ведь это жидкое дерьмо для ушей и мою журналистскую карьеру угробило! Какой нормальный человек может серьезно писать о данс-мюзик? Что можно сказать умного или интересного про музыку, которая не ставит никаких вопросов и ничего от слушателя не требует? Она стимулирует или трансовое отупение, или досужие фантазии. А всё, что не стимулирует отупение или опупение, это уже не данс-мюзик и практически не пользуется спросом — а потому и писание про это не пользуется спросом.

Я потрепыхался, потрепыхался — и каждый раз налетал лбом на каменную стену.

Мало-помалу меня, такого ершистого, вообще перестали публиковать — оттеснили в область рецензюшек и кратких новостных обзоров. Там мои ядовитые выпады только забавляют. Там это сходит за плюрализм мнений.

Уж такая у меня судьбина — вечно идти не в ногу со временем, вечно тыркаться не в ту дверь и в самый неподходящий момент. И всюду получать пинок под зад. Организовывать кампании гражданского неповиновения, когда народ хочет просто танцевать и отрываться. Воевать с амфетаминами, когда народ кислоту и экстази глушит тоннами.

Словом, я тот, кто при всем желании не может плыть по течению: как только я поверну, чтобы плыть по течению, течение — из вредности — поворачивает в противоположную сторону.

И вы еще спрашиваете, почему я не хочу включить «Порошок от тараканов» в пятерку лучших партий для бас-гитары! Да потому что я эту мелодию всем нутром своим ненавижу. Как Феба Кейтс в «Гремлинах» — рождественские праздники.

Но сейчас у меня ощущение, что я постучал в правильный момент в правильную дверь. И мне впервые отверзется. Наклевывается первоклассный материал. История из жизни, а не пятьсот слов о чужой работе для рубрики «А это всё равно ни одна собака не читает».

Поэтому я в приподнятом настроении иду в паб и просаживаю на пиво те денежки, которые сэкономил в подземке, выдавая себя за подростка, и в кафе, отказавшись от ихнего живот-пучино.

В пабе мои уши ласкает первый альбом «Де Ла Соул». Их первенец — мой любимейший альбом из всего хип-хопа. О чем-то он мне сейчас властно напоминает… Но прежде чем я успеваю разобраться в своих чувствах, во мне уже пинта пива — словно еще и пить не начал, а кружка пустая. Беру вторую и балдею дальше под «Де Ла Соул». Успешно борюсь с желанием нюхнуть. Читаю кем-то оставленную газету. Особенно внимательно — сенсационные истории. Скоро и моя будет тут красоваться.

И, конечно, не могу отказать себе в удовольствии скормить фунт игральному автомату. Было времечко, причем совсем недавно, когда одного фунта хватало на десять ходок.

Помню, мы, «Системайтис», призывали народ все свои денежки разом просадить в игральных автоматах — чтоб спровоцировать экономический коллапс распроклятого капитализма.

Теперь одного фунта хватает только на четыре попытки.

Первая — будит надежду.

Вторая — заводит.

Третья — удручает.

Четвертая — мешает тебя с дерьмом.

Чтобы опять воспрянуть духом, покупаю третью кружку пива.

К тому моменту, когда я вываливаю из паба на солнцепек, с тремя кружками пива в пузе, мои мозги рвут и мечут.

И я с ними согласен: чтобы правильно закруглить этот удачный день, необходимо нюхнуть пару раз… и еще раз.

Однако на кокаин нужны деньги, а у меня карманы пустые — и не просто пустые, а совсем пустые. Будь у меня сейчас хоть грош, я бы из него вырастил нужную сумму — сегодня у меня пруха, а бандит в пабе отобрал у меня фунт по чистой случайности.

Тотализнуть или не тотализнуть — вот в чем вопрос! И за какие шиши? Шишей — не шиша. Поэтому — ша!

Мои фирменные штанцы не пузырит ни единая купюра, ни единая монета. И, как всякий истинный британский аристократ, я не имею ни пенни в банке.

Будучи человеком от природы недоверчивым, я еще раз обыскиваю себя самого — даже в носки заглядываю.

Нет, я чист от скверны денег.

Однако смею ли я отравить такой распрекрасный день неналичием наличности?

Если я суну в банкомат свою кредитную карточку, которой я подгребал кокаин, машина чихнет и расхохочется мне в лицо.

Выход один — стрельнуть. У того же Терри. С этой мыслью я ковыляю враскачку к станции «Лестер-сквер». Спускаясь в подземку, я думаю, что этот сукин сын просто обязан компенсировать мой облеванный рукав.

Я пристраиваюсь к спине толстой туристочки, и мы на пару проходим через турникет. Туристочка ошарашенно оглядывается на меня — возможно, она уже давно не имела такого плотного контакта с мужчиной. Я громко извиняюсь и бормочу что-то об испорченном соседнем турникете. Преимущество иметь на себе дорогой и чистый костюм — ни туристам, ни аборигенам, ни служащим подземки не приходит в голову, что так одетый человек способен ловчить и экономить на билете!

На платформе я разглядываю огромную афишу «Подружки гангстера» — она на стене за путями. Мысленно я украшаю афишу моими словами:

Положив диктофон на пол, я иду к окну и открываю его.

Затем приставляю все части триптиха к стене и, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, долго изучаю картины. Я двигаюсь то вправо, то влево — пробую разные перспективы и стараюсь увидеть всю картину глазами постороннего.

На первых двух изображениях Эмили прилеплены шарики из папье-маше, символизирующие жвачку. Это, так сказать, оскверненные иконы. И только на третьей, огромной части триптиха Эмили сияет во всей своей нетленной красе — вандалы повержены, им не удалось испоганить ее чистый лик.

Да, великолепная работа.

Намного превосходит всё, что я сделал до этого.

Однако я вижу бездну несовершенств. В мыслях всё рисовалось куда мощнее и чудеснее.

Первый жизненный урок всякого художника: тот творец, что сидит в нем, много требовательней и талантливей его самого. Задумывает он, а выполняешь ты. И в итоге он, перфекционист проклятый, всегда недоволен.

— Трехчастная космизация выфантазированной реальности, — говорю я вслух. Это я репетирую.

Я знаю — обывателю нужен комментарий к картинам. И чем темнее комментарий, с тем большим восторгом его принимают — в почтительной оторопи. Поэтому я готовлю целую речь и наскоро репетирую ее, показывая невидимым зрителям то одну часть триптиха, то другую, то третью.

Показываю левой рукой — в желтой мэриголдке.

Не забыть бы снять ее до прихода Джил.

Я иду в спальню и стаскиваю с кровати всё, что можно стащить: простыню и пододеяльник, наволочку и наматрасник. Наволочкой я прикрываю наименьшую картину в триптихе, остальным — другие две. Теперь триптих похож на троицу более или менее прямоугольных призраков в простынях. Будет классно срывать покрывала — чтобы картины разом предстали восхищенному взору Джил.

Затем я присаживаюсь на пол и внимательно изучаю диктофонную инструкцию — была в коробке. Черт, батарейки надо покупать отдельно. Я хватаю рюкзак и совершаю рейд в ближайший магазин, где на свой манер приобретаю сразу дюжину батареек. Дома я подготавливаю диктофон к работе.

А через пару минут в дверь звонит Джил.

Из-за жары она обмахивается ладошкой как веером. Влетает комком суеты в мою спокойную студию.

— Привет, Саймон! — говорит она, быстро обегая глазами всё помещение. И улыбается. — А, подставка опять на месте! Хорошо.

— Это называется мольберт.

— Ага. Так, значит, сегодня будем оценивать твой последний шедевр?

Я с достоинством шествую к той стене, где стоят прямоугольные призраки.

— О, хитрюга! — восклицает Джил. — Маленький спектакль, да?

Я ухмыляюсь, но в душе у меня всё трепещет. Я с раздражением замечаю развернутую афишу «Подружки гангстера» на полу. Забыл ее убрать! Она смазывает впечатление от моего триптиха — так сказать, портит аппетит. Джил ее уже увидела и может решить, что я не вполне самостоятелен в своем творчестве.

Но тут у нее в сумочке звонит сотовый.

— Ответишь? — спрашиваю я — с надеждой услышать «да».

— Ничего, подождет, — говорит Джил. И сюсюкающим тоном, с каким мать разговаривает со своим несмышленышем, добавляет: — Давай, малыш, посмотрим твою работу.

Дождавшись, когда телефон угомонится, я медленно тяну наволочку с меньшей части триптиха, оголяя чудесную грудь Эмили с похабным шариком жвачки из папье-маше.

Джил сложила руки на груди и смотрит… только не на картину, а на меня. Словно я снял наволочку со своего лица.

Наконец она — подчеркнуто медленно — переводит взгляд на картину.

Я стою рядом, пытаюсь увидеть творение ее глазами и жду внятной словесной реакции. Однако слышу только угуканье и хмыканье. Тогда я срываю простыню со второй части триптиха.

Опять Джил производит некий шум носом. Делает шаг вперед, чтобы получше разглядеть жвачку из папье-маше. Я ожидаю вопроса о значении этого бумажного шарика, но Джил, так и не открыв рта, поворачивается к третьей картине. Неслышно вздохнув про себя, я стаскиваю пододеяльник с последней, огромной части триптиха.

И опять Джил таращится сперва на меня.

На картину смотри, дура, на картину! — хочется крикнуть мне.

А она продолжает пялиться на меня.

Я же смотрю не на Джил, а на картину. И всем своим лицом пытаюсь подсказать Джил: на картину смотри, впитывай ее, проникайся!

Но Джил со стерильной доброжелательнейшей улыбкой разглядывает меня — как мать, которой интересен ребенок, а не то, что он там намалевал.

Наконец она соизволяет перевести глаза на картину. Я испытываю физическое облегчение, когда она отводит взгляд, словно с моего лица сняли чугунную болванку.

Секунду-другую Джил рассматривает последнюю картину, потом прогуливается вдоль всего триптиха.

— Это трехчастная космизация выфантазированной реальности, — пытаюсь произнести я отрепетированный текст. Выходит что-то вроде: «Эттрехчасмизация выфанальности…»

Джил не удивляется — она просто не слушает. Вся в каких-то своих мыслях. Я смотрю ей в спину и стараюсь дышать глубоко и ровно, чтобы не взорваться.

— М-да, — говорит Джил со странной такой улыбочкой, — весьма интересно. Очень даже интересно…

— Интересно?

— То есть я хочу сказать — чудесно. Ты молодец.

— Правда?

— Разумеется. Замечательные работы.

И опять на ее губах стерильная улыбка фамильярного дружелюбия.

— Это не работы, а работа. Одна. Триптих — и каждая часть полна смыслом только в соотнесении с другими.

Почему она не задает вопросов о центральной теме триптиха или о значении жвачки?

— Ну, значит, твоя работа замечательная. И что ты планируешь с ней делать?

— Хочу выставить и продать, — лгу я.

— Вот как? Продать?

— Хотя мне будет жалко расстаться с ней.

— О да, столько труда вложено… Как долго ты работал над триптихом?

— Некоторое время.

Джил со значением обегает глазами студию. Угадав ее немой вопрос, я отвечаю:

— Нет, я работал только над этим, ни на что не отвлекаясь.

— Ясно. И всё равно молодец. Столько труда… Наверное, и по ночам?..

— Конечно, и по ночам.

— И, разумеется, забывал про еду?

Ну вот, попался. Ее вечные ловушки.

— Нет, про еду не забывал, — говорю я, чтобы капкан не защелкнулся.

— Это правильно. А витамины принимал?

— Стопроцентно.

— Молодец! Душка!

Тут ее сотовый опять подает голос из глубин сумочки.

— Черт, — говорит Джил, — придется ответить. Давай-ка я пойду в кухню и за разговором сделаю нам по чашке крепкого чая.

Я вяло машу рукой: как тебе угодно. Джил торопливо, с извиняющимся смешком, шарит рукой в сумочке.

— О Господи, — говорит она. — Сколько тут всякого мусора… Она выуживает из сумочки духи, швыряет их обратно, наконец вытаскивает сотовый и, на ходу прикладывая его к уху, семенит на кухню, плотно закрывая за собой дверь.

Просыпаюсь, сажусь на кровати и, приставив ладонь козырьком ко лбу, смотрю на столб солнечного света между занавесками. Чувствую себя отлично. Но жестоко-обманчивая секундочка тут же заканчивается возвращением к реальности.

«Тебя отмолотили подростки, — злорадно подсказывает голос раскаяния. — Ну-ка проверь свою рожу!»

Проверяю.

Странное ощущение, что во сне мне переменили лицо на чужое.

Потом вспоминается падение, метроном кроссовочных ударов…

Кажется, не я на платформе лежал под градом ударов, а кто-то посторонний, за кем я равнодушно наблюдал со стороны.

Гриэл Шарки в роли барабана. Дамы и господа, добро пожаловать на представление: ходячий барабан и юные игруны на нем исполняют…

«Венеру в мехах» группы «Велвет Андеграунд», — со смешком подсказывает мое раскаяние. — Эта шпана наверняка обожает данс-мюзик!»

Я падаю обратно на кровать. Память и боль разом возвращаются, и я волком вою от злости. Я крепко-крепко сжимаю веки — лучший метод избежать слез.

Увы, сегодня не срабатывает. Живительная влага течет по иссохшим просторам моей физиономии.

В конце концов я все-таки встаю и бреду к зеркалу. Настроение — убил бы эту сволочь, если б смог до нее добраться. Но сволочь сидит глубоко во мне, и до нее не добраться.

Как боксер наутро после поражения, не сразу смотрю на себя в зеркале. Сперва внутренне собираюсь.

О Боже! Еще хуже, чем я думал.

Синяки, разорванная кожа над правой бровью, оттуда торчит что-то вроде засохшего кетчупа. Сам глаз красный, наполовину заплыл. Губы разбиты, а рот как у ребенка, пирующего в шоколадной лавке.

Проверяю ребра. Болят все, отзываясь посасыванием в мошонке. Руки от плеча до кисти в широких кровоподтеках. По крайней мере нос не сломан и ни одного зуба не выбили, и на том спасибо! — утешаю я себя. Чтобы унять дрожь в пальцах, мне нужно срочно хлебнуть. К счастью, в холодильнике нахожу недобитую бутылку водки — осталось два-три хороших глотка.

Алкоголь действует благотворно. Я поднимаю бутылку над собой и задираю голову, чтобы последние живительные капли стекли в горло. Затем ставлю бутылку на каминную плиту и включаю свой «Мак». Он приветствует меня бодрой стартовой мелодией. Родной звук немного успокаивает.

Смотрю на часы, потом проверяю мобильник. Ага, я зевнул один звонок, и этот звонок от…

Понятно от кого. Однако на этот раз никакого сообщения. Как молчаливый стук Костлявой в дверь. «Мак» продолжает загружаться — кряхтя, как всходящий на горку старичок с больными суставами. Но старичок должен срочно проверить электронную почту — и будем надеяться… А, черт, ничего, кроме обычного спама — рекламная дрянь типа «Подтяжка лица школьницам» или «Удлиняем член вдвое за три короткие недели». В отчаянии я набираю номер Дженни. Бреду к камину, хватаю бутылку — зная, что в ней уже ни капли. Хотя бы понюхать.

Вижу себя в зеркале: рожа в синяках, в одной руке пустая бутылка, в другой — сотовый телефон. Ощущаю себя очень чандлерово. Чтобы не сказать хемингуёво. Крутой в зеркале ухмыляется нашоколаденным ртом. Твое здоровье, приятель!.. Залпом вынюхиваю бутылку до дна.

В трубке длинные гудки. И тут непруха.

Возвращаюсь к «Маку», вхожу в Интернет. Вижу в «Избранном» иконку «Меховой шубки» и кликаю. Сотовый по-прежнему у уха. Длинные гудки. Потом щелчок автоответчика.

— Привет, это Дженни. К сожалению, сейчас я не могу вам ответить. Оставьте сообщение — перезвоню при первой же возможности.

Щелкаю «мышью» по иконке «Веб-камера». Водка — докторша хорошая, даже в малой дозе. Меня, опять окрыленного, подмывает наговорить сальностей на автоответчик Дженни. Вовремя себя одергиваю. Я уже достаточно напортачил. Дженни как дура ждала меня в ресторане — я не явился и не позвонил. Мог бы набрать ее номер позже и извиниться. Не удосужился. И теперь она настроена против меня соответствующе. Стало быть, опять повезем любимую бабушку в больницу. Что с ней на этот раз? Новый сердечный приступ. Мало-мало не умерла. Слава Богу, уже оклемалась, и врачи надеются на лучшее. Однако вчера я только ею и занимался. И в больницу отвез, и у кровати сидел… Мог бы оттуда позвонить, но вы же знаете — в больницах не любят, когда пользуешься сотовым. Словом, был страшный замот, просто сумасшествие… Надеюсь, вы меня простите? Готов любым образом загладить свою вину!

Нет, с автоответчиком не тот эффект. Нужно поговорить напрямую, умаслить Дженнино эго порцией гриэловского масла. Поэтому я пробую дозвониться до ее офиса. Но и там автоответчик. То ли она опаздывает на работу, то ли отлучилась в туалет. Упрямо набираю еще раз. Зажигаю «Мальборо» и сую сигарету в угол своего покореженного рта — а-ля Хамфри Богарт.

На экране загрузилась картинка клубной раздевалки. Пять или шесть девушек. Доминирует большегрудая Фортуна. В трусах и лифчике, вынула из шкафа альбомчик и несет что-то ядовитое, тыча пальцем в фотографии. Остальные смеются. Хайди в комнате нет. Я не выхожу из сайта — в надежде, что она появится.

— Да, слушаю, — раздается в трубке, про которую я уже забыл.

— Алло, Дженни?

— Она самая. Итак, блудный сын объявился!

Я до того поражен, что из разбитого рта вываливается сигарета. Я ожидал ругани, а не добродушной подколки. Похоже, мой хамский поступок ее не слишком задел.

— Да, блудный сын звонит с покаянием, — говорю я ей в тон. — Как у вас настроение?

— Лучше, чем вчера. Я вам оставила сообщение на автоответчике, слышали?

— Да, конечно, — вру я. — Раз вчера не вышло, отчего бы нам сегодня не встретиться?

— Сегодня мне неудобно, — заявляет Дженни. Вряд ли она так отчаянно занята. Просто хочет, чтобы ее уговаривали.

На экране новый кадр: девушки сгрудились вокруг Фортуны и хохочут, заглядывая в фотоальбом.

— Как выманить вас из офиса? — говорю я сладчайшим — гриэлейшим — голосом. — В такой прекрасный день…

Мне хочется сказать: в такой прекрасный день у меня нет ни малейшей охоты встречаться с тобой, глупая дура. Но мне нужно экстренно смастерить и сдать интервью, иначе я не получу денежек, и треклятый карлик Купер спроворит мне маникюр в тостере. И твоя запись той беседы, против которой я в свое время так восставал, теперь мое единственное спасение!

На экране картинка обновляется: стриптизерки по-прежнему — или опять — ржут. Не знаю, что им там Фортуна показывает, но похоже, что-то убийственно смешное. Или в сопровождении потешного комментария.

— Как договаривались, — говорит Дженни весело, — статья пойдет только после моего одобрения.

— Нет, мы договаривались, что я вам покажу ее перед публикацией. Про одобрение не было ни слова.

— Да-да, я именно это имела в виду — просто покажете. Наш уговор в силе?

— Конечно.

Про себя я скриплю зубами.

— Ладно, уломали. Давайте вместе пообедаем.

— А кассету вы не забудете принести?

— Не забуду. Она у меня в сумочке. А вы не забудете, что за обед платите вы?

Разумеется, я отвечаю твердым «да» — куда мне деваться?

Новая картинка на экране. В раздевалку заходит девушка — увы, не Хайди. Фортуна подзывает ее — погляди и посмейся!..

«…Ладно, Роджер, договорились. До скорого».

Произнесенные вчера слова несутся из динамиков моей стереосистемы. Я нажимаю на «стоп», потом на «быструю перемотку». Буду слушать опять. Опять и опять.

Запись начинается сначала. Диктофон, оставленный мной на кухне под газеткой, включился на топот ее быстрых шагов. Снова Джил говорит в сотовый «привет». Хлопок закрывающейся двери. Стук кухонной утвари, шум льющейся в чайник воды… Периодическое молчание Джил, когда она только слушала этого Роджера. В моменты тишины диктофон не отключался лишь потому, что Джил нервно постукивала пальцами по столу.

— Это всё замечательно, Роджер, но всплыло кое-что новое. Да, да, я как раз тут…

Я знаю текст практически наизусть. Поправив баланс колонок, я отхожу от стереосистемы и занимаюсь дальше утренними делами. Голос Джил, на полной громкости, догоняет меня в любом уголке квартиры.

С ушами, набитыми ее предательством, я собираю рюкзак. Блокнот, перчатка, пакет для жвачки, карта метро. Всё на месте. Вставив в диктофон чистую кассету, сую его в рюкзак.

«…Ладно, Роджер. Договорились. До скорого».

Договорились, гады!

Невзирая на обстоятельства, я спокоен. Чудовищно, жутко спокоен. Похоже, людей, которым я могу доверять, становится всё меньше и меньше. Мне вообще некому доверять.

Я надеваю рюкзак и выхожу из студии — вперед, к дому белокурой суки!

— Привет, Грейл! — щебечет она от своего столика на тротуаре. — Я уже заказала вам пиво.

— Привет, Дженни, — говорю я и кивком подтверждаю свое согласие на пиво. Мы церемонно щечкаемся, и я сажусь.

Говоря по совести, мне приятней было бы сделать татуировку на мошонке, чем выдержать этот ленч. Но выбора нет: пленка с интервью нужна позарез.

Сегодня потребуется много-много удачи. Как в том ковбойском фильме, где герой успевает сделать десять дел, пока падает слетевшая с его головы шляпа, и в итоге ловит ее раньше, чем она касается пола. Мне сейчас без подобной ловкости не вывернуться! Получить кассету, смотаться домой, накатать интервью (чтоб было готово к шести — нет, к без четверти шесть!), затем изыскать способ переговорить с Хайди (хотел бы знать какой!), уломать ее расколоться насчет Питера Бенстида (каким образом?) и в итоге, умаслив Грэхема готовой беседой о Вегас, выцыганить у него аванс за историю Хайди, которым я расплачусь с Купером. Ведь если я завтра не верну денежки Куперу… нет, об этом и думать страшно!

Итак, моя шляпа летит на пол.

Но поймать ее надежды мало.

Хотя бы потому, что к моменту ее падения у меня, возможно, уже не будет головы.

Нет, шутки в сторону — я могу споткнуться на первом же шаге. У меня нет денег расплатиться за ленч. Не будет кассеты, не будет и всего остального.

Глядя на явно прожорливую пасть Дженни, я с тоской думаю: как расплатиться за предстоящий пир?

Дженни с нахальным интересом разглядывает мое лицо.

— Где это вас так угораздило?

Старушка за соседним столиком тоже таращится на меня. Я делаю ей страшную рожу. Хотя она у меня и без того страшная.

— А… — говорю я и для пущего эффекта на пару секунд снимаю солнцезащитные очки. — Хулиганы напали. Шел вчера домой — и вдруг ни с того ни с сего налетели двое… буквально из ниоткуда. Я и защититься не успел. Хоп — и уже на асфальте. Отвалтузили, отобрали кошелек, кредитные карточки. Словом, остался без гроша. И поэтому…

Но Дженни игриво оттопыривает правую щеку языком: заливаешь, дружок! И брови у нее домиком. Я невольно вспоминаю Джордж — она тоже имела привычку делать брови домиком, когда я пытался стравить ей очередную байку. Проницательная женщина!

— …и поэтому у меня сейчас затруднительно с наличностью.

Дженни смотрит на меня все так же насмешливо. Что ж ты умная такая, дура набитая! Нет, чтобы мне с ходу поверить и глазами сочувственно захлопать…

— Чему вы улыбаетесь? Это чистейшая правда.

Она иронически трясет головой.

— Ну, журналисты! И доверяй после этого тому, что вы пишете!.. Что случилось на самом деле?

— Упал с лестницы в подземке, — устало говорю я.

— А потом подрались с бочкой пива, и она вас обрызгала? От вас прет как от самогонного аппарата.

И чего придираться-то? Ведь не в зале сидим. На улице! Отвернись чуть в сторонку — и порядок.

— С лестницы упал и очень огорчился, — говорю я. — Надо было утешиться.

— И поэтому спали в костюме?

Ну, убил бы суку глазастую!

— Нет. Просто времени не хватило забежать в чистку одежды.

— М-да, заметно, что вы весь исстрадались…

Пока она это тянет, я в два глотка осушаю кружку пива.

И тут вспоминается отлучка Дженни в туалет во время нашей первой встречи. Тогда я не зря сделал себе зарубочку в памяти. Теперь, чувствуя себя организатором деревенского праздника, который молит небо о солнечном дне, я наклоняюсь к Дженни и, стараясь дышать в сторонку, говорю:

— Совершенно верно — страсть как исстрадался! А нет ли у вас, часом, немного кокаинчика? Нюхнул бы — и как новенький!

Дженни быстро оглядывается по сторонам. Хотя от меня не отшатывается.

— Ах ты, Господи, — тихонько говорит она, — надо держаться! Надо иметь силу воли…

— Извините, но сами видите — совсем увял. И вот подумал — может, выручите…

— Есть у меня. Конечно, есть.

Ах ты, золотце мое! Будь ты Кейт Мосс — я бы тебя тут же расцеловал!

— Вы моя спасительница. Масенькая понюшечка была бы мне сейчас в самый раз.

— До еды? — спрашивает она. Явно человек бывалый!

Да, кокаин действительно перебивает аппетит — спросите у тощенькой красавицы Кейт Мосс. Но в данном случае это только к лучшему: меньше съем — меньше платить по счету.

— Если не возражаете… А то у меня что-то голова кружится от жары.

Покопавшись в сумочке, Дженни осторожно выуживает из нее бумажный мешочек и — под видом нежного пожатия моей руки — передает его мне. Моя ладошка принимает чудесный пакетик с почтительным трепетом.

Подпись под картинкой, на которой я резвым петушком шагаю в сортир: «Кукаин-реку! Грейл Шарки раскрутил лохушку на халяву».

Туалет — тесная кабинка в чем-то вроде подземного бомбоубежища. И жара там — азиатская. Как тюремная яма в Калькутте — только тут даже потрепаться не с кем. Но ничего, я не гордый. Подпись под картинкой, на которой я в туалетной кабинке: «Дозаправка в полете: халявщик Грейл Шарки вынюхивает больше Дженниного кокаина, чем позволяют законы вежливости. Ничего, тетке урок на будущее — согласен, читатель?»

В голубой вышине дрожит желток солнца — вот-вот лопнет и растечется по небу. Жара придавила своим толстым брюхом весь город, который под ней едва дышит. Пройдя десяток шагов по улице, я уже вспотел, будто пробежал марафон. Мозги плавятся — как асфальт, по которому я ступаю. Но ради Эмили я должен идти. Ибо долг мой — защищать ее. Похоже, от всего мира. В том числе и от Джил.

Перед тем как идти к квартире белокурой сучки, я забираюсь на церковную ограду и блаженствую в тени дерева. Если бы не запах собачьей мочи — век бы тут сидел. Но пора.

Жара мне на руку. Все забились в норы, задвинули занавески и врубили кондиционеры или вентиляторы. На улице никого, за вычетом шумной группы мальчишек, которые играют в футбол на пустыре — как ни в чем не бывало носятся на самом солнцепеке.

Из одного открытого окна несутся восторженные крики тележурналиста, который балаболит о теннисном матче с темпераментом хоккейного комментатора.

Домик белокурой стервы замыкает ряд приставленных друг к другу безобразных одноэтажных кирпичных коробок. Дверь с невысоким крыльцом. Справа и слева по окну. Торец глухой. Сзади еще два окна.

У самого дома я еще раз оглядываюсь по сторонам. Ни души. Футболисты довольно далеко, и им решительно не до меня. Для начала осмотра я все равно выбираю задние окна — так надежнее. Одно окно наполовину закрыто жалюзи. Это кухня. Пока я ее рассматриваю, в дверях мелькает женская фигура. Я узнаю хозяйку, хотя на ее лице какая-то белая дрянь — питательная маска, наверное. Затем перебираюсь ко второму, приоткрытому окну — плотную занавеску раскачивает ветер. Медленно придвинувшись к занавеске, я отшатываюсь. Невидимая девушка совсем рядом, в нескольких дюймах. Она, очевидно, на кровати, которая стоит прямо у окна. Кровать поскрипывает, а девушка напевает себе под нос всякую чепуху.

Я снимаю рюкзак и очень осторожно извлекаю из него диктофон. Шуметь мне нельзя. Я и дышать-то стараюсь поменьше.

Быстро оглядываюсь. Никто не наблюдает. У входа не было машины Бенстида. Однако по предыдущей слежке я знаю — неналичие машины у двери отнюдь не гарантирует его отсутствия в квартире. Он хитрый и осмотрительный сукин сын!

Теперь я готов включить диктофон в любой момент. Но в квартире тихо, даже мурлыканье под нос прекратилось. Я жду, переминаясь с ноги на ногу и воровато оглядываясь по сторонам. Рано или поздно соседи меня заметят. И переполошатся.

Тут доносится громкий голос белокурой стервы:

— Привет, Питер!

Сквозь густую занавеску мне ничего в комнате не видно. Но я различаю каждое слово. Она с ним разговаривает — с ним!

Я затаиваю дыхание. Он тут — лежит на кровати буквально в паре футов от меня. Я представляю себе дрыхнущего мистера Бенстида, которого будит любовница — в данный момент белолицая, как гейша. Я придвигаюсь к окну вплотную и напрягаю уши, ловя каждый звук; в вытянутой руке включенный диктофон. Если они будут говорить вполголоса, ничего не запишется. Я уже изучил машинку: наружный шум, при всей своей малости, перекроет разговор внутри квартиры.

Тут я вспоминаю про бесплатное приложение-подарок и извлекаю из рюкзака микрофончик на длинном проводе. Вставляю штырек на конце провода в соответствующую дырочку диктофона и забрасываю микрофончик в комнату — так рыболов забрасывает в реку крючок с наживкой. Только мне приходится действовать совершенно бесшумно, с осторожностью нейрохирурга. В конце концов микрофончик свисает с подоконника в комнату — прикрытый занавеской.

Из квартиры доносится голос только «ангелочка Хайди».

— Послушай, что ты решил насчет камеры?

Что еще за камера? Или я ослышался?

Ее голос теряется на фоне уличного шума. Только кажется, что кругом почти мертвая тишина, но когда надо действительно прислушаться, обнаруживаешь массу мешающих звуков. Я опускаю микрофончик на проводе еще глубже в комнату — в надежде, что он остается скрыт от взгляда изнутри. Я хочу — или нет, я обязан! — услышать каждое слово из этого разговора. Теперь я уже понял, что это телефонный разговор. Всё равно записать его — мой долг.

— Мне плевать, что они думают, — разбираю я еще одну фразу. — Мне важно одно — чтобы этой камеры больше не было в раздевалке!

Я заглядываю в окно, проверяя положение микрофончика. Ветер чуть отодвигает занавеску, и я вижу свою потную напряженную физиономию в зеркале шкафа. Машинально отшатываюсь.

— Если этот долбаный мужик с сиськами не отвяжется от меня, можешь больше не волноваться, что история выйдет наружу. Потому что история тут же прекратится, и нечему будет выходить наружу!

Чтобы микрофончик проник подальше в комнату, я вытягиваю руку с диктофоном к самой занавеске — так, что моя ладонь уже в комнате. Краем глаза я вижу на тротуаре женщину с двумя продуктовыми сумками. Она с интересом щурится на меня. Есть чему удивляться: стоит парень у приоткрытого окна с поднятой как у огородного пугала рукой. Я ей виден только сбоку, и она не сечет, что происходит. Просто — что-то не так. Не давая ей разобраться, я кладу диктофон на подоконник и, повернувшись, приваливаюсь спиной к стене — руки в карманах джинсов. Смотрю куда-то себе под ноги с рассеянно-скучающим видом. Рюкзак лежит у моих ног. Когда любопытная женщина проходит мимо, я нарочно внаглую смотрю ей в глаза. Она отводит взгляд и ускоряет шаг.

Разговор в комнате продолжается, но я не могу разобрать ни слова. Будем надеяться, что диктофон не подведет. Мне позарез нужны доказательства против сволочи Бенстида!

Тут я слышу, как «ангелочек» прощается со своим любовником, и выгребаю микрофончик на себя. Хотел бы я знать, что записалось и насколько хорошо! И хватит ли этого материала, чтобы передать Эмили в качестве улики. Блондинка, похоже, вышла из комнаты. Я перехожу к кухонному окну. В кухне пусто.

Мальчишки гоняют мяч с таким жаром, что я решаюсь обследовать фасад дома. Ага, из окна, что поменьше, доносится пение: «Позволь мне быть твоей мечтой!» Это явно ванная комната. Слышу я и плеск воды.

Из-за угла появляется мужчина с собакой. Я делаю вид, что глазею на играющих мальчишек. Наконец мужчина с собакой исчезает в одной из дверей.

К этому времени блондинка выходит из ванной. Я нахожу ее в гостиной: через неплотно сдвинутые занавески мне видно, что она сидит на диване и смотрит перед собой — там у нее, наверное, телевизор. Я придвигаю лицо к самому стеклу, чтобы получше разглядеть комнату… и вдруг получаю по затылку такой сильный удар, что всей физиономией ударяюсь о стекло.

И одновременно я слышу далекий крик: «Эй, осторожно!»

Поздно. Футбольный мяч грохнул меня по затылку, а я грохнул мордой о стекло.

Слегка контуженный, я падаю на асфальт. Тут же всё смешивается в моей голове. Я жду ударов по ребрам, по копчику. Подо мной уже не асфальт, а густая грязь школьной спортплощадки — грязи я в детстве сожрал едва ли не больше, чем картошки, которая у моей мамаши была на завтрак, обед и ужин. На моем затылке чужой каблук: «Жри землю с дерьмом собачьим, Дерьмо Собачье! Сука, по мячу толком ударить не можешь! Всю команду подводишь!»

Я машинально прикрываю затылок руками…

Но тут прихожу в себя и кошусь вверх. Занавеска в окне колыхнулась. Очевидно, выглянула блондинка — выяснить природу странного звука, произведенного столкновением мякоти моего лица с твердотой оконного стекла… Меня она не заметила, увидела беспризорный футбольный мяч на асфальте — и успокоилась.

Я заставляю себя встать. Мальчишки машут мне руками: пасни мяч сюда! Некоторые из них хохочут — согнулись и руки на коленках. Смешно им, что человек получил нежданно-негаданно по башке!

Я смотрю на мяч — и на меня опять накатывает. Мне страшно ударить по нему. А ну как промахнусь? Или ударю как обычно — так, что мяч полетит по немыслимой кривой мне за спину или точнехонько в пах однокласснику?

Мальчишки нетерпеливо машут: чего телишься, парень? Вдарь-ка по мячу! У нас игра стоит!

Я бросаю рюкзак на землю («Чё у тя в рюкзаке? Вазелин?»), делаю короткий разбег, чтобы ударить по мячу как следует. Но в последний момент сбиваюсь с шага, и в итоге носок моего башмака просто толкает мяч — и тот катится от меня. Больше не желая рисковать, я хватаю его обеими руками и трушу вместе с ним к футболистам.

Однако они недовольны моим решением и скоростью моего бега.

— Ногой отбей, ногой! Лупи мяч сюда!

Вот-вот кто-то крикнет: «Дерьмо Собачье!»

Вконец одурелый, я бросаю мяч себе под ноги и тут же, чтобы дольше не мучиться, бью. И попадаю по мячу. Он летит немного вбок, но ничего, главное — летит приблизительно в нужную сторону… пока не ударяется о фонарный столб. Кожаная сволочь отскакивает, несется обратно ко мне… и укатывает под припаркованную машину.

Футболисты воют от злости. Один парнишка мчится к машине, ложится на асфальт и пытается дотянуться до мяча рукой. Ничего не получается. Нужна палка.

— Козел!!! — кричат мне ребята. — Кривые ноги!

А я слышу:

— Девчонка! Слабак! Дерьмо Собачье! Грязный дрочила!

Я подхватываю рюкзак и ретируюсь от своего стыда подальше — на первоначальное место за домом. Я сажусь на корточки под окном спальни. Оттуда мне слышно, что мяч с триумфальными криками успешно извлечен из ловушки, и игра возобновилась. То, что они уже забыли эпизод со мной и мячом, так же несомненно, как то, что я его буду помнить до самой смерти.

На мое счастье, блондинка вскоре переходит в спальню, ложится на кровать совсем рядом со мной и снова звонит.

Я быстренько пропускаю микрофончик в комнату и нажимаю кнопку «запись».

Большая часть разговора неразборчива. Надеюсь, только для меня, а не для диктофона, который я приладил на подоконнике. Стоять с ним в руке себе дороже — соседи определенно переполошатся. А так сижу себе под окном — непонятное существо, непонятно чем занятое, но вроде бы не опасное.

— Было бы замечательно… — слышу я голос белокурой стервы. — Спасибо за звонок. Большое спасибо.

Я осторожно заглядываю в окно — не виден ли микрофончик из комнаты… и вижу его — в ее руке. На полсекунды я теряюсь. Белокурая стерва стоит за занавеской и тянет шнур на себя. Мне видна только ее рука. Диктофон скользит по подоконнику — прочь, прочь от меня… Я запоздало тянусь к нему, но моя рука хватает воздух. Аппаратик летит в комнату, на пол. Опять тебя реакция подвела, Дерьмо Собачье!

В этот момент белокурая стерва распахивает занавеску — и мы, почти с расстояния вытянутой руки, упираемся глазами друг в друга. Девка визжит как резаная. А я тем временем шире открываю окно — чтобы дотянуться до ее руки, которая по-прежнему сжимает микрофончик. Отдавать ей диктофон я не намерен!

Стерва ловко отшатывается, однако руку ее я все-таки хватаю — плечами уходя внутрь комнаты. С подоконника летит на пол ваза с цветами. Я тяну запястье девки на себя, но она — кобыла здоровая и имеет лучшую точку опоры, а мне приходится бороться в неудобном положении, перегнувшись в окно.

Стерва визжит не прекращая:

— Пошел вон! Отпусти! Проваливай!

Я пытаюсь и второй рукой ухватить ее руку с микрофончиком… девка не дается, выворачивается. В итоге я хватаю ее за волосы левой рукой в мэриголдке… но в моих пальцах остается клок волос, а стервоза с силой толкает меня назад, на створку полуоткрытого окна. Я больно ударяюсь плечом и рукой, которая сорвалась с ее башки.

— Пошел вон! Проваливай! — истошно орет она. — Отпусти меня, придурок!

Я, закрыв глаза от ужасного крика, держу ее мертвой хваткой — мне нужна эта кассета, и если я отпущу руку, с диктофоном можно проститься.

Теперь белокурая стерва уперлась ногой в стену и прикладывает такую силу, что вот-вот затянет меня в квартиру. Я применяю ту же тактику — упираюсь в стену. Поэтому мы сопим и боремся с переменным успехом — временами я почти выдергиваю ее из окна, временами она почти затаскивает меня в комнату. Странная такая игра в перетягивание каната.

— Прочь! Люди, на помощь!

Я весь сосредоточен на ее запястье. Повис на нем как бульдог на горле. Эта стерва так развернулась, что мне ее больше не за что ухватить. Мало-помалу я выбиваюсь из сил. Но отступать нельзя. Если я сейчас проиграю, то останусь с пустыми руками во всех отношениях.

— Я звоню в полицию!

Конечно, она может позвонить в полицию… если дотянется до телефона… и преодолеет еще несколько «если». Однако против меня тоже есть могучее «если»: если борьба затянется, полицию вызовут соседи или прохожие… если уже не вызвали.

— Бернар! Куси! Ату его, ату! — раздается за моей спиной.

Моя правая рука больно вывернута, подоконник вдавился мне в бок, но я терплю, потому что весь сосредоточен на…

Однако тут появляется боль, которую я не могу игнорировать. Боль в левой руке, которую я отставил назад для равновесия. Я ошарашенно смотрю на свою левую руку в желтой мэриголдке… на ней повисла собачка черт знает какой породы. Псинка не совсем крохотная, но и большой ее не назовешь. Однако зубы у нее — как у настоящей собаки.

Я в ярости и ужасе поднимаю к груди левую руку с повисшей на ней собачонкой — и краем глаза вижу мужчину, который кричит издалека, не решаясь подойти ближе:

— Не смейте обижать моего Бернара!

Он правильно угадал мое намерение: я ударяю повисшей на моей руке собачкой о стену — раз, еще раз и еще раз. Тварюшка каждый раз жалобно взвизгивает сквозь стиснутые челюсти, но челюсть не разжимает! Кровищи на моей руке все больше и больше. Желтая перчатка изорвана.

— Отпусти! — кричу я собаке.

— Отпусти! — кричит девушка мне.

— Отпусти девушку! Отпусти собаку! — кричит хозяин Бернара, словно это я вцепился в его пса, а не он в меня!

Распятый между двумя тварями, шалея от боли и злости, я не сдаюсь.

— Отпусти, скотина!

— Сгинь, псина поганая!

— Не смей обижать мою собаку!

Но я псину снова о стену — и еще раз, и еще раз.

В какой-то момент собака не выдерживает боли — разжимает челюсти и плюхается на землю.

Однако практически в тот же момент и я дохожу до предела выносимого отчаяния и выносимой боли — на миллионную долю секунды утрачиваю контроль за своим телом и ослабляю хватку… Девушка угадывает нужный момент, дергает свою руку на себя — и освобождается. Я лечу на землю — вслед за Бернаром.

И вижу, как захлопывается окно надо мной. Всё кончено.

Вскакиваю. С желтых резиновых лохмотьев струится кровь. Думаю теперь об одном — как побыстрее слинять.

Собачка тоже очухалась — и ну на меня! Я подхватил рюкзак и дёру. Бернар — за мной, норовит на голени повиснуть. Хозяин уже не орет «ату!». Он надрывается: «Вернись, Бернар, вернись!»

В конце концов мои более длинные ноги побеждают. Бернар отстает. А я бегу дальше — со смертью в сердце и со столбиками крови в пальцах мэриголдки.

К моменту выхода из подземки я опять ощущаю вселенскую усталость. Последний отрезок пути до дома иду на автопилоте. Конечно, сейчас бы еще нюхнуть — и снова распустил бы крылья. Но об этом и мечтать нельзя — с таким-то ветром в кармане! Значит, буду надираться черным кофе, дабы справиться с написанием проклятущего интервью. Кофе должен перешибить алкоголь, который догуливает в моей крови. Я самым краем сознания замечаю, что полицейская суета у одного из домов на моей улице давно прекратилась, а думаю только об интервью — что мне надо представить готовым буквально через несколько часов. Да, сроки зверские. Но ничего, мне случалось с честью выходить их цейтнотов покруче сегодняшнего. Под давлением я даже лучше работаю.

Однако оказывается — давление давлению рознь!

Когда я, ничего не подозревающий невинный ягненок, сую ключ в замок парадной двери, из ниоткуда возникают две фигуры — фигурищи! — и сдавливают меня с двух сторон.

Скарт и Эр-джи-би!

Дружки-приятели его криминального величества Купера!

Я не сразу соображаю, что это за типы и зачем они на меня накинулись. Ребятки сменили прикиды: прежде были близнецы в бейсболках и теннисках, теперь — босоголовые близнецы в белых рубашках с коротким рукавом. На обоих вместо брючек а-ля мой дедушка джинсы мешком а-ля шпана, но это я оцениваю как шаг в правильном направлении.

Эр-джи-би — всё такой же кислорожий шкаф, и на его голом предплечье татуировка «Арсенал» — ну, разве я не был прав? У таких типов в генах — болеть за «Арсенал». Возможно, он с этой татуировкой и родился — наследство от папы.

Скарт по-прежнему похож на культуриста из рекламы, который голыми ладошками крушит кирпичи.

— Оп-ля! — с милым оскалом говорит Эр-джи-би. — Похоже, мы опоздали. С тобой уже поработали конкуренты.

Парочка с неподдельным интересом изучает то, что я в данный момент вынужден носить вместо лица.

Я слабо улыбаюсь. Хотел бы я знать, что в этих типах возбуждает вид моих синяков: жалость или желание поставить и свою роспись?

— Крейг желает с тобой побеседовать — в машине, — говорит Скарт, кладя запретительную руку на дверь моего дома. Эр-джи-би показывает на черный «мерседесище», припаркованный у противоположного тротуара. Под жестким конвоем я подхожу к машине. Дверь открывается. Внутри, на суперкоже, Купер — ножки до пола не достают. Машет мне рукой: добро пожаловать!

— Привет, Гриэл! Как тебе мои новые колеса?

— Ничего, — отзываюсь я, хотя про себя потрясен новой ступенью в эволюции Купера. Из обезьянки совсем человеком становится! Последние его «колеса», которые я помню, — «воксхолл» цвета детской неожиданности с заклеенной скотчем трещиной на ветровом стекле. И сам он сидел за рулем — на двух подушках под отвислым задом. Теперь другие времена: один куперовский громила — Эр-джи-би — садится шоферить, второй плюхается рядом с ним — телохранительствовать. По тому, как профессионально сидит Скарт — вполоборота, готовый реагировать на любое мое порывистое движение, я понимаю: эти двое из ранга «приятелей» поднялись до «дружков», а может, и выше — уже «шестерки». Чем больше я знаю Купера, тем больше склоняюсь к мысли, что мой долг перед человечеством — пристрелить его. Прежде чем он вторгнется в Польшу и развяжет очередную мировую петрушку.

— Гриэл, Гриэл, мой миэл, — вздыхает Купер. — Ты не иначе как из боя. Что, плохо похвалил какой-нибудь крутой бэнд?

— Можно и так сформулировать.

— Что за группа? «Ритм и в нос»?

Все смеются. Разумеется, я тоже.

Хорошее настроение Купера меня пугает. Последний раз он весело каламбурил, прилаживая мою руку в тостер. Я незаметно ищу глазами домашние электроприборы. Купер, похоже, читает мои мысли.

— На этот раз будем пробовать вафельницу. Она делает такие замечательные клеточки… Когда захочешь сразиться в крестики-нолики, Тебе и бумагу графить не надо будет — повернул ладошку, а у тебя там всё готово!

Все смеются. И я громче прочих.

Когда наш подростковый гогот стихает, я говорю:

— Слушай, Крейг… Я помню, ты сказал — три дня. И ты, наверное, думаешь, что у меня было три дня. На самом деле…

— Хороший у вас тут район, — перебивает меня Купер.

Район — говно говном.

Хотя, пожалуй, лучше его родного Плейстоу.

Однако хорошим этот район можно назвать только со смертельной дозой иронии.

— Приятно знать, где ты живешь, — говорит Купер, и на его лице всё та же рассеянно-добрая улыбка, с которой он возился с переключателем тостера.

А уж мне-то как приятно знать, что тебе приятно знать, где я живу!

— Крейг, я не тупой, — торопливо говорю я, — я всё понимаю. Не было у меня трех дней — у меня был сумасшедший дом на протяжении семидесяти двух часов! И как раз сейчас я начинаю выплывать — всё начинает вытанцовываться! Как только получу деньги — в ту же секунду они твои! Всё верну, до последнего пенни!

Купер — сам маленький, а кулачищи ого-го — внезапно даст мне такую затрещину, что я лечу всем корпусом вперед. Но Эр-джи-би коротким тычком в грудь посылает меня обратно на сиденье. Внезапно мотнувшись маятником, я так же внезапно замираю, словно ничего и не случилось. Я не столько пострадал, сколько ошарашен. Глупо моргаю глазами.

А Купер продолжает добродушнейшим тоном:

— Спорим, у тебя в квартире есть компьютер. А это уже деньги.

— Да, компьютер — вещь не дешевая, — говорю я, гоня дрожь из голоса. — Но, Крейг, будь человеком — мне компьютер вот как нужен. Это моё орудие производства. Дай мне время до Завтра — и я тебе на этом самом компьютере сбацаю то, за что я получу живые деньги. Ну и потом — всего-то тысяча. Чего уж так наседать…

Возможно, Купер ждет чего-то типа «пощади ради старой дружбы», но я благоразумно не упоминаю «старую дружбу», потому что это палка о двух концах. За то, как я с ним «дружил» в старые добрые времена, я заслуживаю хороших пиздюлей… которые тут же и получаю.

На этот раз Купер бьет по уже наличному синяку. Больно зверски. Схватившись за лицо, я с мольбой таращусь на своего палача.

— Ладно, уговорил. Последний срок — завтра в полдень. Чтоб завтра в двенадцать был дома и с деньгами. Иначе будем кухарничать — приготовим тебя в собственном соку. Понял, Гриэл, мой миэл?

И тут с его лица спадает всё добродушие. Я вижу хищный оскал лютой ненависти. Ему не деньги нужны. Ему нужен я. В собственном соку. Сейчас он похож на карикатурного сказочного злобного эльфа. Вся ненависть которого обращена на одну персону — на меня. И персоне не до смеха.

— Да, понял, — говорю я тихо-претихо.

— Вот и отлично. А теперь вали из машины. В вашем поганом районе я и секунды лишней оставаться не хочу.

Дома я первым делом себе наливаю — стук зубовный унять. Водка вся вышла, только с незапамятных времен остались две бутылки зеленой жижи — пиаровские дружки Джордж привезли из какого-то экзотического отпуска. Как мы хохотали над их подарком, который так и остался нераспитым, несмотря на все наши убийственные похмельные кризисы! Ну и кто смеется последним? Я. Размазывая слезы по лицу.

Я бы с бо́льшим удовольствием высосал стаканчик болиголова или политуры. Но в доме нет ни болиголова, ни политуры.

И приходится пить вот это — зеленое. Дабы унять дрожь в пальцах. А то ведь мимо клавиш попадать буду! После первого глотка не могу откашляться. Но алкоголь тут же начинает свое живительное действие. Поэтому я решаюсь на второй и третий глотки.

После шестого я с ужасом понимаю, что перебрал. Крепко перебрал. Это просто настойка динамита на порохе. Я прямиком на кухню — делать чернющий кофе. Пока чайник закипает, я плещу себе в лицо холодной водой. Немного отойдя, запускаю «Мак». Машинально едва не захожу на сайт «Меховой шубки», но вовремя одергиваю себя — не время, дружок! Если Бог даст и всё сложится хорошо, я сегодня ночью лично прошвырнусь в клуб.

Я открываю новый файл и пишу заголовок:

Срам какой. Ну-ка, попробуем юморнуть:

Совсем позорно. Ладно, вернусь к названию потом. Итак:

Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться.

Через несколько секунд я вздрагиваю и рывком выпрямляюсь в кресле. Да я никак задремал! Это плохо. Это совсем даже не хорошо.

Тут до меня доходит, что в квартире как-то странно темно.

И мой «Мак» в режиме хранения экрана — на нем танцует маленькая стриптизерка на черном фоне.

С недобрым чувством я активирую экран. На нем не название статьи над пустотой, а тридцать вторая страница статьи, которая состоит из бессмысленного набора знаков. Я заснул с рукой на клавиатуре.

В нижнем правом углу доверительно светится время: 20:30.

Я тупо таращусь на «статью», пока не вижу на экране собственное отражение — ну и рожа… Экран гаснет, и на него выбегает мини-танцовщица.

— Опять я облажался, — говорю я ей. Она поворачивается и наклоняется, отклячив голый задок. Игриво кладет на него ладошки, потом выпрямляется, поворачивается ко мне — и с воздушным поцелуем убегает в темноту. Я знаю — через секунду-другую она появится вновь.

— Как же я облажался… — говорю я ей в спину и обхватываю свою похмельную голову.

Чтобы не сдохнуть на месте, я в самом дальнем и наитемнейшем углу сознания имею неумирающего дурачка, который свято верит, что все мои горе-страдания к чему-то ведут, в них есть смысл.

Всё моё лютое распиздяйство, все мои злоключения и вся комедия моего нынешнего существования есть путь в светлое будущее, где мне воздастся за мыканья и унижения.

И это случится не в каком-то раю, а прямо тут… когда-нибудь.

Или это когда-нибудь случится, или разум — злой отчим телу.

Любая полоса — даже самая черная — должна когда-то кончиться.

Полосу потому и называют полосой, что она где-то кончается.

Исстрадайся сегодня — чтобы избалдеться завтра.

Я стону, почти рычу:

— Идиот долбаный!

Стало быть, не уложился я в срок. Уж ты прости, Грэхем.

Может, звякнуть ему и оставить покаянное сообщение на автоответчик? Нет, это ничего не поправит. Лучше ночью накатаю интервью и пошлю его Грэхему с утра пораньше. Откроет он свой электронный почтовый ящик, а там — мое интервью с Вегас. Ну и простит меня на радостях.

А пока что махну в «Меховую шубку».

Там покой и избавление. Там Хайди, которая нужна мне сегодня еще нужней обычного — как глоток воды в пустыне одногорбому верблюду со ссохшимся горбом…

— Боже правый, мистер Шарки, что с вами приключилось? — говорит Карл, подзывая жестом швейцара, чтобы и тот полюбовался человеком с рукотворной или, лучше сказать, кроссовкотворной слоновостью. Я сердито отворачиваю свою распухшую морду — в шишках, синяках и ссадинах. Мне хочется крикнуть: «Нашли забаву! Чего шары выкатили! Я вам не мартышка в зоопарке!»

Кстати, это Джордж познакомила меня с волшебными возможностями корректора «Туше Экла», которые сегодня, увы, не срабатывают — и у косметического чародейства есть предел.

Тот, кто упрямо не просыхает и нюхает в обе ноздри, практически не замечает качественного скачка в новое состояние, когда ходить с разбитой рожей для него становится естественным, а помнить, кто бил и почему, — неуместным излишеством. Джордж, наблюдая мое качение вниз, уже ничему не удивлялась. Но даже ее поразило то, как быстро я свыкся с фингалами-фонарями и прочими прелестями неизвестного происхождения, которые я регулярно приносил в дом. Поначалу она, сердобольная, с гордостью показывала мне, на какие трюки способна женская половина человечества в борьбе с внезапным наглым прыщом на лбу или другой кожной напастью. Для меня эти гримерные кремы были истинным откровением. Я стал рьяно ими пользоваться — разумеется, под ее мудрым руководством. Потом разошелся и стал гримироваться без ее помощи и ведома. Джордж сделала мне пару-другую втыков — напомнила, что это не штукатурка, а очень дорогие продукты, которыми пользоваться надо с умом, нанося тончайшим слоем. Ага, с похмелья да трясущимися руками… Словом, чтобы она поменьше воняла, я однажды направился лично в «Дикенс и Джонс» и с тех пор всегда имел собственный макияжный набор.

Разумеется, в жару я не красился — вы пробовали загримировать водопад? Со временем выяснилось, что есть такие «упрямые» синяки на морде, которые можно закрасить только малярной краской. Именно такие непреклонные синяки нынче на физии мистера Шарки. Уже ночь на дворе, и прятаться за темными очками себе дороже — так загремишь на какой-нибудь лестнице, что последнее отобьешь. Без очков и грима я сейчас тот еще красавец: когда в подземке любезно придержал дверь женщине, она шарахнулась от меня как от чумы; в набитом вагоне на лавочке справа и слева минимум два свободных места. И вот теперь Карл и его товарищ пялятся на меня во все глаза. Дома, перед выходом, я прилежно поработал со своим лицом, игнорируя эхо Джорджиных слов: «Это не штукатурка, достаточно тончайшего слоя!» Но глянув в зеркало в последний раз, я был вынужден со вздохом констатировать: полбанки корректора только подчеркнули всё то, что должны были скрыть.

— О, мистер Шарки, кто это так изукрасил ваш портрет? — якобы сочувственно выпевает швейцар.

— Напала шайка долбаных подростков, — говорю я с добродушной улыбкой на удвоенной порции своих губ. Я верен принципу Шерлока Холмса: что хочешь спрятать — клади на самое видное место.

— Ох уж этот молодняк! — говорит Карл и хохочет. — Все время приходится учить жизни шпану.

Меня оскорбляет, что Карл и его дружок даже на секунду не надели сочувственной мины. Мол, какой ужас, мистер Шарки! Да попадись нам в руки ваши обидчики, мы бы им показали такую-то мать!.. Вместо этого, в нарушение всех приличий, они только насмешничают.

— Вы, конечно, тоже задали им перцу, да? — говорит Карл.

Я неопределенно хмыкаю и говорю:

— Всё равно они в убытке не остались — все мои денежки с собой прихватили!

— Ой, они ли? — говорит Карл. — А может, на вас напала шайка стриптизерок?

Они со швейцаром переглядываются и синхронно ржут. Опять меня как ножом по сердцу: и что бы им для приличия не сказать пару ласковых слов побитому человеку?

Изнутри к нам подходит посетитель с вопросом к Карлу: «Шеф, где у вас тут банкомат?» Ага, так девочки разогрели, что понадобилось больше денег!.. Карл показывает на дальний закуток холла — там у банкомата небольшая очередь таких же пиздострадальцев. Я с завистью смотрю на них — есть что снимать со счета! Затем делаю шаг в холл. В последний момент почти затылком ловлю быстрый перегляд вышибалы и швейцара — они явно на грани того, чтобы не впустить меня!

— Да бросьте вы, — говорю я, на всякий случай останавливаясь — чтобы за шиворот при народе не схватили. — Даже с синяками я выгляжу лучше большинства ваших завсегдатаев!

— Ладно, проходите, — говорит Карл, неохотно взмахивая рукой. — Другого бы завернули.

Ах ты черт! Мне как-то и в голову не приходило, что с разбитой рожей меня могут кышнуть от «Меховой шубки». Слава Богу, я это я, и меня тут хорошо знают. Маленькая победа окрыляет, и поэтому я вполне добродушно воспринимаю порцию ахов гардеробщицы:

— Ой, несчастье-то какое! И что это, мистер Шарки, с вами приключилось?

— А, выпал из грузовика, — с достоинством роняю я. — Будьте любезны уведомить Терри, что я спускаюсь в клуб.

Если самое прекрасное существо на планете — женщина, то вот он — заповедник самого прекрасного, где наипикантнейших львиц можно наблюдать с предельно близкого расстояния и не прячась за кустами. По клубным стандартам, еще детское время, но почти раздетые красавицы так и роятся, так и роятся. В первый момент впечатление, что их тут сотни! И все такие лакомые! Как обычно, я машинально ворчу про себя: «Жалкие торгашки плотью!» Но, как обычно, мне на это наплевать. Обидно не то, что они торгуют собой, а то, что мне не на что их покупать.

Ожидая, что Терри выглянет меня поприветствовать, я ошиваюсь в проходе и рассеянно смотрю на сцену — там девушка ведет к завершению свой танец. Она на коленях и проделывает обычный номер стритизерок — крадущаяся пантера: правое колено вперед, левая рука вперед; левое колено вперед, правая рука вперед. Потом она перекатывается на спину и прогибает хребет вверх так сильно, что ее грудь почти распластывается по ребрам. Девушка вскакивает — и музыка заканчивается. Я в миллионный раз матерю тутошнего дурака диджея, который имеет привычку оставлять глупую паузу между концом музыки и своим развеселым призывом поаплодировать как следует.

Теперь глазами я шарю по клубу в поисках Хайди — наверняка мой внутренний радар угадает ее и в полумраке. Но тут подходит Терри.

— Добро пожаловать в страну надежды, мистер Шарки, — говорит он, улыбаясь от уха до уха. Прежде чем он успевает заметить мои синяки, я успеваю заметить мрачную иронию этой фразы. — Что с вами случилось?

— Хулиганы побили, — говорю я, снова надевая выражение несчастной жертвы.

— Надеюсь, вы дали им сдачи! — сдержанно смеется Терри. Но по глазам угадываю — в таком виде я его мало устраиваю. Это клуб для джентльменов, черт возьми!

А настоящие джентльмены если и имеют синяки, то из вежливости оставляют их дома.

Недовольство Терри проявляется почти впрямую уже в следующей фразе:

— Хотите присесть у бара?

Он и не пытается усадить меня за столик.

— Да, с удовольствием, — говорю я. — Впрочем, я сегодня ненадолго. Думал, загляну-ка на огонек. Вы ведь обещали угостить меня стаканчиком…

— Когда это я обещал?

— Ха! И не думайте вывернуться, старый… прохиндей! — говорю я и фамильярно хлопаю его по плечу. Вышло неловко. Я хотел сказать «шалун», а вырвалось более искреннее слово.

— Ну, раз обещал — значит обещал, — сухо говорит Терри. Мы идем к бару, и, пока я сажусь, Терри жестом подзывает бармена Пола. — Одно условие: никаких контактов с Хайди. Абсолютно никаких. Даже и не пытайтесь! Договорись?

Я припоминаю вчерашний разговор: Бенстид наложил вето на статью о клубе. Теперь, когда я знаю о его связи с Хайди, я не удивлен.

— Что значит, никаких контактов с Хайди? — строя из себя дурачка, говорю я. — С чего это она стала вдруг такой недоступной? Трудней добраться, чем до Мадонны!

— Приказ есть приказ, — говорит Терри. — Так велел мистер Би.

— Понятно. Неужели это связано с моей рецензией на мюзикл?

Лицо Терри светлеет — как у человека, которому в трудной ситуации подсказали отмазку.

— Да, разумеется. Вы там уж очень… сами понимаете, дружище!..

Врешь, Терри, врешь. Забыл, что Бенстид запретил мне контакты с Хайди до того, как имел возможность прочитать мой нелицеприятный отзыв о «Подружке гангстера».

Мистер Би потому не хочет допускать журналистов к Хайди, что могут всплыть его интимные отношения с ней, не иначе. Для отказа от даровой рекламы своему клубу должны быть серьезные основания.

Стало быть, я иду по верному следу. Раз он меня уже боится — значит я вот-вот наступлю ему на мозоль!

— Ах, Терри, — говорю я, продолжая играть под дурачка, — это такая глупость! А что, если я приглашу Хайди к своему столику в качестве посетителя? Мне с ней и тогда нельзя словечком перемолвиться?

— Насколько я понимаю, вы за столик не собираетесь?

— Пока не собираюсь. Но допустим чисто теоретически. Сажусь я за столик и прошу прислать мне Хайди для танца. Вы что, Терри, откажете?

— Мистер Шарки, я получил четкие указания. И зачем нам ссориться? Или вы хотите ссориться… именно сейчас?

Это явный намек на мои синяки и непрезентабельный вид. Получить пару новых украшений на лицо от здешних вышибал мне не улыбается, поэтому я поспешно говорю: нет, ссориться я не желаю, и, разумеется, у меня и в мыслях нет говорить с Хайди, раз запрещено. Слово джентльмена. А теперь, пожалуйста, двойную водку-мартини, только из шейкера, а не просто взболтанную. Затем я соображаю, что менее изысканная двойная водка с тоником крепче прошибет, — и меняю заказ.

— О черт, — говорит бармен Пол, — что у вас с лицом?

— Порезался, когда брился.

Пусть догадывается об остальном по иронической горечи в моем голосе.

Но я уже отвернулся от бара. На сцену по ступеням спускается новая танцовщица. Она меня мало интересует. Я весь изгляделся в поисках Хайди. Изглядимся-мся-мся-мся, пока водка еще не вся… За столиками похотливо смеющиеся мужики, рядом с ними стриптизерки; везде полуголые официантки; и все пьют, пьют, пьют и сорят деньгами… Всё за деньги, деньги, деньги… Проплачен каждый вздох, каждый поворот головы, каждая улыбка…

Да я здесь чужой, посторонний! Меня пустили сюда по ошибке — просто на мне тоже пиджак. Ну что у меня общего с этими людьми, которые имеют привычку в ожидании появления семейных чемоданов на багажной карусели ставить ногу на край тележки, а руку класть на макушку одного из малолетних отпрысков; которые с рассеянной улыбкой глядят на своих жен, заправляя любимую машину? Что у меня общего с глупыми, разочарованными в жизни и затраханными семьями мужиками, которые приходят сюда за оджентльмененной аморалкой и за проплаченной приапической надеждой? Что у меня общего с этими человекообразными, которых швейцар в смокинге выстраивает в очередь к банкомату — как рабочих к конвейеру по производству денег? Какого хера я тут потерял — я, соавтор старого хита «Пороховой заговор»?

Я делаю большой глоток водки — в надежде, что она, любезная, разгонит тоску и погонит дезертира обратно к письменному столу, ибо мне непременно нужно домой, к поганому интервью. Однако именно в этот момент я вижу Хайди. Сердце — мой радар — трепыхнулось. Да, верно, она идет в моем направлении. Однако не одна, а с хмырем-посетителем. Ведет его за руку. Я чувствую укол не то чтобы ревности, а так, укол черт знает чего. Во мне поднимается ненависть. Разумеется, не против Хайди. И даже не против хмыря. Ненависть вообще. Парочка удаляется в заднюю комнату, где происходит приватный стриптиз. Хмырь с застенчивой ухмылкой оборачивается на друзей за столиком, которые, как и положено, ржут и провожают его ободрительными сальностями. За музыкой их, слава Богу, не слышно.

О, эта задняя комната! Пульсирующее сердце клуба. Когда хмыри спускаются по лестнице, им заманчиво мелькает то, что там происходит, — какие-то части голого тела и каменеющего в кресле счастливчика. Задняя комната — своего рода клуб внутри клуба. У входа, перекрытого бархатным шнуром, стоит свой швейцар. Сейчас он снимает шнур и с почтительным кивком пропускает внутрь Хайди и ее хмыря. Швейцар, он же вышибала, поворачивается так, чтобы видеть происходящее в задней комнате — готовый вмешаться при нарушении правил.

Я делаю еще глоток водки. Смыть нехорошее впечатление. А между тем водку нужно тянуть, напоминаю я себе. Второй дармовой порции не будет.

Внимательно следя за выходом из задней комнаты, я прикидываю длительность приватного танца. Я представляю, как Хайди сбрасывает платье. Хмырь сидит в кресле и улыбается (воображает — смущенно, а на деле — похотливо). Ее руки скользят от плеч к бедрам, и она смотрит вниз на саму себя, приглашая его сделать то же самое, и он подчиняется (воображает — застенчиво, а на деле — нагло). Она поворачивается к нему спиной и чуть наклоняется, и его буркалы бегают по ее телу вниз-вверх, вниз-вверх. Хайди опять поворачивается — и лифчика уже на ней нет. Она кладет руки на подлокотники кресла и наклоняется к хмырю — так, что груди нависают над его лицом и ее соски почти касаются его губ. Каково это чувствовать? Так и тянет потянуться и лизнуть торчащий в дюйме от тебя сосок… по неусыпный вышибала у бархатного шнура бдит, и горе тому, кто поддастся естественному импульсу! Поэтому хмырь держит язык за зубами, а руки у боков. Стриптизерки он и случайно не должен коснуться пальцами. Клуб — для джентльменов! Он не имеет права положить руки даже себе на колени. Потому что на них, если он будет щедр, приземлится задок или даже мокрый передок танцовщицы. И хмырь сидит истуканом и тужится быть этим самым… джентльменом.

Теперь Хайди, очевидно, начинает извиваться — всё-таки танец. Когда она поворачивается к хмырю спиной, он предательски косится на других стриптизерок, которые в соблазнительной близости танцуют каждая для своего покупателя. Таким образом, Хайдин хмырь за свои денежки получает максимум. А рядом девушка уже совсем голая. Она двигается, сидя на коленях мужчины, который из осторожности руки убрал почти совсем за спину. И вообще у него вид человека в вагоне подземки, который вежливо удвигает ноги в сторону, давая выйти вставшей старушке. При этом он со страхом думает, как бы девица не оставила на его Армани недвусмысленных влажных следов… и вместе с тем надеется, что она оставит на его Армани недвусмысленные влажные следы.

Но тут срабатывает внутренний счетчик Хайди. Спектакль закончен. Десятка отработана. «Еще танец?» Она имеет в виду — выкладывай еще десятку, а то уйдешь несолоно хлебавши. И он, разумеется, соглашается, потому что трусики еще на ней, и он не видел того, за чем, собственно, пришел. Хмырь сует руку в карман и вынимает десятку. Ловким быстрым движением Хайди прячет банкноту непонятно куда.

Да, всё ограничится двумя танцами. Это двухтанцевый хмырь, по морде видно. На большее не раскошелится. Получив, что положено на свою трудовую двадцатку, он вместе с Хайди вернется к своему столику, за ее спиной показывая приятелям поднятый большой палец. Стало быть, я могу на пути к туалету как бы случайно столкнуться с Хайди.

Ищу глазами Терри, его нигде нет. Хорошо. Из задней комнаты выходит девушка с клиентом. Другая девушка с клиентом туда заходит. Я делаю еще глоток водки и лениво встаю. То ли поправить пиджак, то ли раздумывая, не прошвырнуться ли мне в туалет. Маленький спектакль для швейцара задней комнаты Бруно, которому Терри на моих глазах что-то шепнул — не иначе как «приглядывай за ним!».

Я угадал время правильно. Вышибала снимает бархатный шнур, и из задней комнаты выходит Хайди с хмырем. Она уже не держит его за руку. Она ему что-то говорит, и они улыбаются друг другу. Пока он машинально одергивает пиджак, я тут как тут и игриво хватаю Хайди за локоть.

— О, привет, — говорю я.

Она почти отскакивает. Очевидно, инстинктивно. Много их тут, желающих полапать!

— А, это вы! — говорит она, узнавая меня.

Пару мгновений мы просто смотрим друг на друга.

В ее глазах явный испуг. Личико сейчас у меня, вне сомнения, живописное. Но так пугаться пары синяков… Я кошусь на ее хмыря — не он ли привел ее в такое нервное состояние? Нет, это совершенно невинное счастливое дитя, только что получившее подарок от Санта Клауса. Так почему же Хайди так напряжена?

— Всё в порядке, — говорю я.

Она как бы приходит в себя.

— Да-да, извините, всё в порядке.

— Понимаю, синяки производят сильное впечатление.

— А что случилось?

— Побили.

— О, сочувствую.

— Ничего страшного, заживет.

За ее спиной Бруно. Засек меня. О Господи!

— Хайди, — торопливо выпаливаю я, потому что Бруно уже в паре шагов от нас, — нам нужно поговорить. Может, позже? После закрытия клуба?

Но Бруно уже рядом.

— Ну, дела! — говорит он, искусно втираясь между мной и Хайди. — Что приключилось с вашим лицом, мистер Шарки?

Наши глаза встречаются.

— Крикетный мячик угодил в физиономию, — отвечаю. Поскольку рука Бруно указывает мне путь, я покоряюсь и иду в сторону бара. Бруно меня сопровождает.

— Ох уж эти мячики! Вам нужно быть осторожней, мистер Шарки. Вам следует быть предельно осторожным, мистер Шарки!

Я сажусь и с невольным вызовом смотрю ему в глаза.

У него деловито-спокойный взгляд кота с мышью в зубах.

— Вы бы допивали свой бесплатный стаканчик и шли домой, мистер Шарки. А когда ваше лицо подживет и вы купите себе новый костюмчик — тогда мы будем чрезвычайно рады видеть вас снова у себя.

При этом он трогает лацкан моего пиджака, потом брезгливо потирает пустыми пальцами, словно на них налипла грязь. Я сижу ни жив ни мертв. С одной стороны, у меня душа в пятках. С другой стороны, я испытываю что-то вроде гнева. Мне даже приятно это шевеление давно уснувшего чувства собственного достоинства. Да пошел ты, качок поганый!

— А впрочем, зачем нам ссориться, мистер Шарки! — заканчивает Бруно с неожиданно милой улыбкой. — Будем и впредь друзьями!

Похоже, он в одиночку играет обе роли — злого следователя и доброго следователя.

Бруно идет к бармену и что-то шепчет ему в ухо. Бьюсь об заклад, «Этому больше не наливать!» Затем удаляется. Я шепчу ему в спину самое грубое оскорбление моей молодости: «Тэтчерист!»

Придурок диджей оставляет паузу размером с Лондон и затем говорит:

— Джентльмены, овацию нашей несравненной Авроре!

Бруно возвращается на свой пост у бархатного шнура, хотя поглядывает в мою сторону. Я не хочу нервировать его, поэтому беру рюмку. Только для виду — мочу губы и делаю глотательные движения, — а на самом деле быстро продумываю план действий.

Я могу или организовать что-то отвлекающее внимание, или топтаться на улице и ждать Хайди у черного хода. Но Хайди может выйти не одна. Даже глупо надеяться, что она выйдет одна. Мне нужно практически пять секунд: попросить ее позвонить мне или взять у нее телефон — словом, проворно договориться о контакте. Всего пять секунд!

А тем временем Хайди ведет в заднюю комнату другого хмыря — судя по всему, приятеля прежнего счастливца. Наши с ней глаза встречаются, и я сознательно быстро отвожу свой взгляд. Бруно бдит!

Совершенно случайно я обращаю внимание на потолок. Там противопожарные датчики и спринклеры. Ага, думаю я, вспоминая все фильмы, где герои тянут зажигалку к датчику, чтобы вызвать нужный им бардак. Наверняка есть такой датчик и в сортире. А я без зажигалочки не хожу. Что ж, самое время справить малую нужду.

Я встаю и под взглядом Бруно театрально забираю со стойки свои сигареты и зажигалку, затем приподнимаю воображаемую шляпу: наше вам с кисточкой!

Однако до туалета так и не дохожу.

Искусственно создавать переполох не понадобилось, потому что Господь в кои-то веки решил сыграть мне на руку.

Кинул мне от щедрот своих.

А если не он отстегнул мне такую дьявольскую удачу, значит, это проделка того, другого. Мне без разницы.

Короче, когда я иду с прощальным визитом в туалет, у шеста завершается очередной танец, а с ним и музыка. Поганенький диджей выдерживает, как обычно, паузу перед тем, как сказать «похлопаем нашей бесподобной…».

Но между концом музыки и аплодисментами вклинивается неожиданный звук.

Кто-то в задней комнате пронзительно вопит словно его режут.

Ну и конечно, начинается соответствующий бардак.

Он не догадывается, что я проснулась. Скорее всего не догадывается. Из-под чуть приоткрытых век я наблюдаю, как он берет из гостиничного мини-бара крохотную бутылочку то ли водки, то ли джина, выпивает ее и идет в ванную. Оттуда доносится звук текущей воды. Он появляется из ванной комнаты с полной бутылочкой, наворачивает на нее колпачок и ставит на место, в мини-бар. Потом воровато смотрит на меня; я едва успеваю вовремя закрыть глаза. Знать бы, который нынче час, думаю я, старательно изображая из себя спящую. Однако для того, чтобы увидеть циферблат часов на стене, мне надо привстать. А я хочу — пусть думает, что я еще сплю.

Я крепче сжимаю веки и ворочаюсь — как бы во сне. Устроившись поудобнее, пытаюсь расслабиться и ни о чем не думать. Однако перед глазами стоит Пэрис и вся эта кровища, и опять вспоминается Фортуна в раздевалке.

— Здравствуйте. Это автоответчик Грэхема Стивенсона. Меня или нет, или я говорю по другому телефону. Оставьте, пожалуйста, ваше сообщение после гудка, и я обязательно перезвоню.

Я кошусь на часы. Восемь утра. Конечно, глупо ожидать, что Грэхем уже на рабочем месте. Однако он редактор воскресного приложения, а весь этот безумный мирок вечеринок со звездами, выпапараццивания пикантных фото и сплетен о знаменитостях, а также экстренных репортажей о том, что сегодня модно есть, пить и носить, — этот мирок не знает отдыха и передышки. Только успевай за ним поспевать! Стало быть, у меня есть серьезные шансы застать Грэхема на рабочем месте ни свет ни заря.

Я снова кошусь на часы. На них как было восемь утра, так и осталось. Думаю, Грэхем появится в редакции не позже чем через час.

И как я буду коротать эти шестьдесят минут?

Разумеется, за безмолвным созерцанием самого прекрасного в мире существа, которое спит на кровати снятого мной отельного номера…

Разломанный триптих и порванные холсты валялись у стены. Душераздирающее зрелище.

С ненавистью глядя на Джил, я сказал:

— Это ты натворила! Ты во всём виновата!

Джил стала медленно пятиться к выходу.

— Всё твоих рук дело! — повторил я, но уже вяло. Внезапный прилив одуряющей ярости мгновенно прошел. Теперь я как бы вознесся на такую высоту гнева, где царит не жар, а холод. Тут я был выше своей новообретенной ненависти к Джил. И совершенно хладнокровно продумывал практические способы остановить эту тварь.

— Погоди секунду, Саймон, — юлила она. — Клянусь Богом, я и не прикасалась к твоим картинам!

Однако на ее лице уже не было обычной нестерпимой высокомерной усмешки. Только растерянность и страх. В комнате вдруг опять повисла тишина. Капли крови с моей побывавшей в собачьей пасти руки громко шмякались на пол — бух-чпок, бух-чпок!

Я сделал шаг вперед и влево. Джил боязливо отступила назад и вправо. За ее спиной была открытая дверь моей студии. И кусок лестничного мира. В руке Джил сжимала цилиндрик с духами.

Лишь теперь я наконец разглядел, что это вовсе не склянка, а пузатый такой баллончик.

Она сжимала его так сильно, что пальцы на косточках побелели.

Левую руку, ладошкой вперед, она протягивала в мою сторону — успокаивающий жест опытной дрессировщицы. С ее руками происходило то же, что и с моими. Они занимались разным делом, и левая вступала в яростный конфликт с правой. Одна рука, с баллончиком, уже воевала со мной, другая цеплялась за возможность мира.

На плече у Джил висела сумка с сотовым — и ей небось свербело воспользоваться им, но она догадывалась, что будет тут же наказана за такой агрессивный акт.

Я был взведен как курок — и при малейшей неосторожности с ее стороны мог пойти вразнос. И я отлично понимал ход ее мыслей, потому что, отныне внутренне холодный, весь настроился на восприятие ситуации ее глазами.

— Саймон, — сказала она примирительно, — не стоит перевозбуждаться, ладно? Давай не будем перевозбуждаться, золотой мой!

Я вновь сделал шаг вперед и влево. Она подалась назад и вправо — еще больше освобождая мне дорогу к двери. Не понимает, дура, что мышеловка сейчас захлопнется.

«Перевозбуждаться»? Да за кого она меня принимает? Это детишки перевозбуждаются — в ожидании Санта Клауса или перед походом в парк аттракционов. Я всегда спокоен. Как памятник. И, совершенно спокойный, я сделал еще шаг вперед и влево. Джил, соответственно, подалась назад и вправо. В шумно дышащей тишине капала кровь. Бух-чпок. Бух-чпок. С руки на пол, с руки на пол.

— Джил, я не перевозбужден. Чем говорить глупости, лучше послушай вот это.

Я протянул руку к стереосистеме и нажал кнопку «воспроизведение». Внутри была кассета из диктофона. Начиналось с неясных звуков в кухне. Потом отчетливо прозвучал голос Джил. Она представляется человеку по имени Роджер.

Наблюдая за ее реакцией на то, что выдавали колонки, я сделал еще шаг вперед и влево — и получил ответное движение назад и вправо. Теперь я стоял к двери почти спиной. А Джил, суетливо вспоминая тот разговор, лихорадочно соображала, какую линию поведения и защиты ей лучше выбрать.

— Это всё замечательно, Роджер, — говорила диктофонная Джил. — Но всплыло кое-что новое. Да, да, я как раз тут… — Пауза, затем смех. — Да нет, в данный момент он не опаснее, чем обычно. Уверяет меня, что продолжает принимать лекарства, но я почти убеждена — врет, давно прекратил.

— Мне больше не нужны лекарства, — сказал я и сделал еще шаг вперед и влево. Джил отреагировала соответственно.

— Нет, Саймон, тебе без лекарств никак нельзя!

А диктофонная Джил тем временем говорила:

— …только первое. А второе — он вдруг стал малевать странные картины. Совсем не в своем обычном стиле… Ну, как вам описать… Какие-то огромные пятна красного и желтого, ничего даже отдаленно внятного. Бездарная пачкотня. А от меня картины прячет — прикрывает холсты бумагой…

Джил невольно поежилась от своей диктофонной жестокости. И меня опять пронзило острое чувство обиды — даром что я слушал эту пленку в бог знает который раз. Не придуман бальзам моим ранам. Но боль была платой за дерзание. И, невинно распятый, я кровоточил — бух-чпок, бух-чпок, с руки на пол, с руки на пол…

— Я не хотела тебя оби… — поспешно прокомментировала живая Джил. Однако подавилась собственной ложью и не договорила фразы.

Я хранил суровое молчание.

— Нет, я в его квартире, — говорила диктофонная Джил, — ах нет, извиняюсь, он величает ее «студией». Я в его «студии». Точнее, в кухне. А он ходит-бродит в гостиной. Поверьте, Роджер, он сильно изменился. Он… нет, нет, вы не угадали. Совсем даже наоборот. Он стал тише, спокойней и собранней. Нет, на позитивные перемены не похоже. Скорее что-то вроде затишья перед страшной бурей. Как ни жаль, по-моему, ему надо как можно скорее в Хомертон — лечиться дальше и более серьезно… Нет-нет, никаких симптомов, никаких конкретных выходок. Просто я нутром чувствую, что он на грани. Какие вам нужны доказательства? Когда будут доказательства, будет уже поздно! Если вы спросите меня как специалиста, представляет ли он угрозу для самого себя и для других, я отвечу решительным «нет». И добавлю: пока что. Но он станет такой угрозой — непременно станет! — если мы немедленно не определим его в…

— Я не поеду в больницу! Ни за что! — заявил я с такой решимостью в голосе, что сам себе понравился.

Живая Джил, прежде раскрасневшаяся от жары и духоты, теперь была смертельно бледна.

— Саймон, — сказала она, — я хочу, чтобы ты четко знал — я не предлагаю тебя оставить в больнице. Пусть тебя просто подлечат. Мы все за то, чтобы ты жил здесь, на свободе. И искренне радовались твоим успехам в деле выздоровления. Но ведь ты подписал договор. Ты помнишь о договоре?

Еще бы мне не помнить! Его подписание завершилось «грандиозной вечеринкой» с распитием диетической «кока-колы». Когда я скрепил своей подписью документ под названием «Контракт о выздоровлении», толпа из трех присутствующих устроила овацию, бурную и долгую — секунд на пять.

Но я уже давно удрейфовал прочь от того проклятого места. Я уже не их. Эмили помогла мне спастись. Джил хочет отвлечь меня от моей Миссии каким-то жалким клочком бумаги, который я, под воздействием медикаментов, подписал. У нее нет иных аргументов, кроме одной нелепой бумажонки.

— Мы хотим тебе только добра, — твердила Джил сквозь слезы. — Только добра! Дай нам помочь тебе!

Глупейший контракт — что-то вроде письменного договора между родителями и нашкодившим подростком, что он больше «никогда-никогда».

— Роджер, — говорила диктофонная Джил, — опасность крайне велика. Достаточно вспомнить, с чего началась его одиссея по психушкам — он ослепил одноклассника отверткой!

Джил рядом со мной часто-часто моргала — словно ей теперь стыдно своих слов. Я с удовольствием освежил в памяти все сладкие подробности того, как я, первый трус во всей округе, всаживал отвертку в рожу вожака моих мучителей. Когда приехала полиция, моя вечно пьяная родительница сказала нараспев: «Я горжусь тобой, Саймон! Ты мамин маленький герой!» Разумеется, не стоило ей говорить такие слова. А за то, что она потом плела следователю и психиатрам, мамаше и вовсе язык следовало вырвать!

— Все это не значит, — продолжала диктофонная Джил, — что на парне можно поставить крест — мол, случайная неудача среди многих наших побед. Вполне вероятно, что ему нужна небольшая поддержка, его надо лишь подтолкнуть в правильном направлении — и выздоровление придет само собой. Но я совершенно уверена — если сейчас мы ничего не предпримем, он покатится вниз. И всё кончится весьма печально. Умоляю вас, Роджер, давайте займемся всерьез…

— Ну, ты слышал? — с торжеством сказала Джил. — Разве так говорят враги? Мы с тобой товарищи, пойми. Я забочусь о твоем благе и здоровье. Все мы заботимся о твоем благе и здоровье. Когда ты подписывал договор… ты сам тогда хотел выздороветь и стать другим. Давай мы будем помогать тебе, а ты не будешь мешать нам помогать тебе…

Я ее не слушал. Я был весь сосредоточен на том, что теперь она не загораживает мне дорогу к выходу. Нужно лишь оттеснить ее подальше от двери из квартиры.

Я стал медленно наступать на Джил. Она подняла в мою сторону баллончик. Перец там у нее или еще что?

— Ты явилась меня забрать, — процедил я. — Ты хочешь упрятать меня в больницу. Ты одна из них. Ты работаешь на них.

Тем временем диктофонная Джил продолжала:

— Ах ты Боже мой! Что значит «нуждается в постоянном наблюдении»? А я чем, по-вашему, занималась, регулярно посещая Саймона? Я прошу отреагировать на мои выводы — результат как раз того постоянного наблюдения, о котором вы говорите. Сколько же еще тянуть? Я готова всё обосновать и представить в письменном виде…

— Я приехала не для того, чтобы забрать тебя в больницу, — упрямо повторила реальная Джил. — Но я надеюсь, что ты поедешь вместе со мной. Добровольно. Мне кажется, что ты нездоров, Саймон. И даже тот факт, что ты записал этот разговор, говорит о сомнительности твоего душевного состояния. Равно как и то, что ты уничтожил собственные работы. И потом… что за разговоры о «них»? Никто тебя, Саймон, не преследует. Никто не плетет против тебя заговоры… Саймон, успокойся ради Бога.

Капля пота текла по ее лбу — от волос к правой брови.

— …по-вашему, мы должны ограничиться дальнейшим наблюдением? Ладно, Роджер, вы босс. Но потом, когда этот парнишка натворит бед, не прибегайте ко мне с укорами, что мы его зевнули…

Читая в ее голове как в открытой книге, я знал, что она сейчас предпримет. Поэтому первым бросился к двери и ударом ладони захлопнул ее. Американский автоматический замок щелкнул — и надежно отрезал нас от остального мира.

Левая рука Джил метнулась к сумочке — за сотовым. В правой руке она по-прежнему сжимала баллончик, не решаясь пустить его в ход. Я готовился к тому, что она попробует нажать сигнал тревога на сотовом. Прыгнул обратно, схватил сумочку, потянул ее на себя и сорвал с плеча Джил. Однако та вцепилась в ремень и не отпускала. Мы закружились по студии в странном танце, словно бульдог, который рвется с поводка, и его хозяин.

— Саймон!!! — истошно вопила Джил в животном ужасе.

Я ослабил натяжение, затем неожиданно рванул сумочку на себя. Джил полетела на пол — и выпустила ремень из рук. Я едва устоял на ногах — и выронил сумочку. Та шмякнулась на пол, выплюнув из себя массу мелочей: всякие тюбики, коробочки, пачку сигарет. Сотовый остался внутри.

— …Ладно, Роджер. Договорились. До скорого.

Запись закончилась. Смертный приговор Джил прозвучал.

Джил барахталась среди обломков триптиха, как пьяный попрошайка. Она тяжело дышала, испуганно тараща глаза, и уже сорвала колпачок с баллончика. Теперь сто процентов брызнет мне в глаза, если я близко подойду. Это штуковина, которую дают людям типа Джил, чтобы они могли защититься от людей типа меня. И теперь брызгалка была ее последней надеждой в отрезанной от мира студии — в доме, где соседям на все наплевать. Кричи, не кричи — никто не явится.

Чтобы подняться, Джил нужно было опереться на обе руки. Я воспользовался этим моментом, схватил с этажерки словарь (формально всё еще собственность одного из магазинов в центре Лондона), подскочил к Джил, размахнулся и шандарахнул ее по роже толстенным томом, полным всяких лживых слов и понятий. Она рухнула на пол.

Я быстро отскочил, пока она не пришла в себя и не воспользовалась баллончиком. Затем выудил ключи из заднего кармана своих джинсов и запер входную дверь. Ловушка захлопнулась окончательно.

После этого я пошел на кухню и поставил на плиту чайник.

Джил уже не пыталась подняться с пола. Сидела и следила за мной глазами. Наверное, пыталась понять ход моих мыслей. Он «нездоров». Он «перевозбужден». Он «опасный тип». И ему нужно срочно в Хомертон для прочистки мозгов. Но что происходит в голове нездоровых, перевозбужденных, опасных типов? Загадка! Зачем им нужен чайник с кипятком? Просто чаёк заварить? Или еще зачем-то?

В кухне я выдернул штепсель тостера из розетки и с тостером в руке вернулся в студию. Джил была практически в том же положении — сидела на полу, тяжело отдуваясь и приходя в себя. Из ее носа текла струйка крови.

Тостер в моей руке был не простой, а «Морфи Ричардс», знаменитый особыми толстыми стенками, которые снаружи всегда холодные. Я поднял его над головой — целясь в Джил. Та левой рукой стремительно прикрыла лицо, а правую, с баллончиком, выкинула в мою сторону. Ш-ш-ш-ш-ш — патетически зашипела брызгалка. Ее дальнобойность оказалась выше, чем я предполагал, но все равно ни капля дряни на меня не попала. Облачко аэрозоли быстро рассеялось. Джил завизжала от злости. Теперь я знал минимально допустимое расстояние и без опаски сделал два шага вперед.

Джил по-прежнему сжимала в правой руке глупый баллончик, а левую руку держала над собой, прикрываясь от грядущего холоднобокого «Морфи Ричардса». Я отвел тостер вправо — правая рука Джил последовала за ним, как зенитка за бомбардировщиком. Или как лапа игривого котенка, который норовит поймать солнечный зайчик. Я поднял тостер вверх — и Джилина рука пошла за ним. Я тостер — вбок. И Джилина рука вбок. Тостер и ее рука были словно привязаны друг к другу. Или участвовали в синхронном танце.

Я сделал вид, что швыряю «Морфи Ричардса», а Джил всем телом рванулась уклониться от удара. При этом она закрыла глаза, и ее левая рука вслепую металась, чтобы отразить летящий в голову тостер. Да, бабы — специалисты в области самозащиты! Самый эффективный прием в их арсенале — закрыть глаза, когда грядет опасность.

Удара не последовало. Джил открыла глаза и тут же заканючила:

— Саймон, бога ради, остановись! Что бы с тобой ни приключилось, все твои неприятности можно разгрести. Саймон, мы всё уладим. Только не причиняй мне вреда. Ты мне дорог, и твоя судьба мне не безразлична. Я не знаю, кто такая Эмили и твои «враги», но это и не важно. В любом случае я хочу помочь тебе!

Я чуточку расслабился. Самую малость.

— Ты хочешь меня увезти! — сказал я.

— Никуда я не хочу тебя увезти.

— Ты на их стороне. Ты — часть их грязного заговора.

— Я ни на чьей стороне. Я не участвую ни в каком заговоре. Попробуй поверить мне на слово.

Из кухни донесся резкий свисток чайника. Я машинально вознес тостер на уровень головы, Джил также машинально увернулась от воображаемого броска. Ладно, поиграли. Теперь следующая серия. Я смотался на кухню, оставил там тостер и вернулся с чайником, из носика которого валил пар.

— Сидеть! — приказал я, потому что Джил попыталась вскочить.

— Что ты намерен делать? — прохрипела она, истерично сжимая в руке баллончик, который уже доказал свою бесполезность.

— Заварю сейчас крутой чаёк.

При этом я бросил пакетик чая в лежащую на полу сумочку Джил и стал лить туда кипяток. Пусть хорошенько заварится.

Однако часть воды тут же вылилась из сумочки и растеклась по газетам на полу. Лужа вокруг становилась больше и больше, и я понял, что Джилина сумочка — дешевка, не держит воду. Я хотел сварить ее сотовый заживо. А он, сукин сын, похоже, выживет.

— Саймон! — умоляющим голосом сказала Джил. Кипяток в чайнике закончился, и она снова решилась на попытку встать. Я с угрозой поднял чайник, будто хотел метнуть его ей в голову. Она, дура, опять закрыла глаза и вслепую защищалась рукой.

Видя, что она больше не рыпается подняться, я присел и выудил из ее сумочки сотовый. Пластиковая дрянь была зверски горячая, и от боли я выронил эту сволочь. Сотовый грохнулся об пол — сладчайший звук! Я попробовал добить его каблуком, но хитрая мокрая бестия ящеркой выскользнула из-под моей ноги, и я потерял равновесие.

Джил попыталась воспользоваться моментом и вскочить, да куда там, я проворнее — пригрозил чайником, и опять ей пришлось лежать паинькой на кусках разломанного триптиха.

Тем временем я молотил чайником по сотовому, пока тот не разлетелся на куски. Джил беззвучно ревела, размазывая слезы. Я вспомнил про свой домашний настенный телефон — и его надо прикончить. Я отодрал аппарат от стены целиком — с куском штукатурки заодно. Когда я с размаху швырнул его на пол, какая-то деталька угодила Джил в лицо. Она вскрикнула от боли. И уже без перерыва визжала, пока я расколачивал второй телефон.

Ошметки пластика летели в стороны, как при взрыве.

— Саймон! Саймон! — причитала Джил между всхлипами и взвизгами. Телефон уже лежал кишками навыворот, но я продолжал молотить его погнувшимся чайником. — Саймон, тебя сняли с программы! Тебя уже несколько месяцев как похерили из программы! Я хожу к тебе по своей инициативе — мне за это давно не платят!

Но я ей не поверил. Когда от телефона осталась разрозненная металлическая труха, а Джил исчерпала свои коммуникационные трюки, я схватил рюкзак, выбежал из студии на лестничную клетку, захлопнул дверь — и дважды повернул ключ в замке.

— Грэхем, — шепчу я в трубку, косясь на спящую Хайди. Я ушел с телефоном как можно дальше от нее — сколько позволил шнур. Нарочно стою спиной к Хайди и стараюсь говорить как можно тише.

— Привет, Гриэл, — отзывается Грэхем веселым тоном человека, который протрахался всю ночь. — Поздравляю, ты первым прорвался ко мне. Я только что пришел на работу и даже не успел посмотреть электронную почту. Интервью с Вегас, разумеется, уже в моем компьютере?

Черт! Я в отчаянии закрываю глаза. Прокручиваю в голове все возможные извинения, вспоминаю бабушку и сложности с ее сердцем. В итоге выбираю самый рисковый вариант — сказать правду.

— К сожалению, вихрь событий увлек меня за собой, Грэхем…

В ответ какие-то возмущенные слова, но я его тут же перебиваю — в надежде, что хорошие новости перешибут его гнев.

— Вчера вечером у меня получилось переговорить с девушкой, и мы с ней сейчас в отеле. Ну, каково?! Всё на мази. Сегодня я беру у нее интервью.

На это Грэхем должен отозваться фонтаном радости:

— Потрясающе, старик. Ты супержурналист! Восходящая звезда. Дожимай спокойненько девицу, а я свяжусь с ребятами из отдела информации. С деньгами я тоже всё утрясу — уже через час можешь получить.

Да только на самом деле он говорит… впрочем, он вообще ничего не говорит. Держит паузу. Многозначительную. Я суетливо подсказываю ему текст:

— Потрясающе, да?

Он молчит. Я луплю дальше:

— Надеюсь передать тебе готовую статью уже сегодня — может, даже до вечера! И сразу же делаем снимки — тоже сегодня. Выглядит она, я тебе скажу, фантастически! Снимочки будут хоть куда! Прямо на первую страницу: «Театр и жизнь: реальная подружка Питера Бенстида!»

Я весь исхожу энтузиазмом, однако Грэхем как молчал, так и молчит.

— Эй, Грэхем, ты слышишь, что я говорю?

— Слышу, слышу. Это, конечно, хорошо. И ребят из информации я обязательно порадую. Да только в настоящий момент меня интересует другое.

— Что именно?

Грэхем медленно чеканит:

— Где — долбаное — интервью — с Вегас?

Я тяжело сглатываю.

— Ах, ты про это… Да мне, дружище, осталось всего ничего. Я обещал переслать тебе интервью с самого ранья, но ночью, во время окончательной редактуры, выяснилось, что есть пара-тройка фактов, которые я хочу уточить у ее пиар-менеджера. Поэтому как только — так сразу!

— То есть сегодня до обеда? — говорит Грэхем уже менее угрожающим тоном. Похоже, я сумел его успокоить.

— Разумеется! Свяжусь с сотрудницей Вегас — и тут же перешлю тебе готовое интервью.

— Ладно, Гриэл, жду приятного чтения.

— А как насчет девушки?

— Я уже сказал — поставлю в известность соответствующих людей, и они тебе позвонят. А ты будь добр в кратчайший срок закончить интервью — до того, как тебя хватит кондрашка от перевозбуждения.

— Когда я свои обещания не выполнял! — тоном бывалого газетчика говорю я. Меня действительно распирает от гордости — и я зверски волнуюсь. Как дебютант перед выходом на сцену. Или как начинающий журналист перед интервью с мистером Фу-ты Ну-ты из министерства загадочных дел. У меня ощущение, что сегодня я прыгну выше головы. Но тут еще один момент…

— Тут еще один момент, — говорю я. — Деньги. Теперь, когда всё на мази, не пора ли тебе дать добро? Может, ты так организуешь, что я получу деньги уже сегодня — и желательно даже прямо сейчас, утром…

— О каких деньгах ты говоришь? — удивляется Грэхем, и сердце у меня падает. В этой фразе столько же наивного простодушия, сколько в голосе профессионального игрока, когда он неприметно достает из рукава четвертый туз. Что будет дальше — яснее ясного.

— Аванс, — поясняю я, — за мою сенсационку.

— Ах, ава-а-анс… Извини, что я сразу не сообразил. Разумеется, я дам добро, и притом немедленно…

— Спасибо, ты настоящий друг!

— …как только получу интервью с Вегас.

Я мало-мало не брякаю: «Деньги мне нужны к середине дня, или я пропал!» Но я прикусываю язык. И без того я двигаюсь по тончайшему льду. Да и до середины дня есть еще время. Правда, его кот наплакал. И все-таки ничего пока не потеряно: я смотаюсь домой, возьму ноутбук, вернусь в отель и перешлю Грэхему чертово интервью. Он тут же выписывает мне аванс, я мчусь к окошку бухгалтерии — и к середине дня я уже при деньгах!

Стало быть, опять предстоит сумасшедшая гонка. Я быстренько прощаюсь с Грэхемом, кладу трубку и, на ходу надевая пиджак, бегу к моей спящей красавице.

— Хайди! — говорю я, становясь на колени возле кровати и осторожно тряся девушку за плечо. — Пожалуйста, проснитесь, мне надо сказать вам несколько слов.

Она шевелится и открывает глаза.

— Доброе утро, — говорит она таким ангельским голоском, что я добрую треть секунды прикидываю, не плюнуть ли на всё и не остаться ли здесь, в отеле, рядом с этими заспанными глазками и музыкальными губками, способными на такие симфонические шедевры, как «Доброе утро». К черту ноутбук, забудем на время ребят, которые намерены меня заживо поджарить!

— Доброе утро, — нежно отзываюсь я, давя соблазн откинуть прядку золотых волос, упавших на ее глаза. — Хорошо спалось?

— Как в безопасном раю, — отвечает Хайди заспанным голосом. — Который час?

— О времени не беспокойтесь. Еще очень рано. Спите дальше. У вас было много переживаний, поэтому сейчас отдыхайте, набирайтесь сил. Разговоры потом.

— Если мы тут надолго, мне нужны кое-какие вещи из дома, — говорит она.

Возразить нечего. Неблагоприятные ветры пригнали бедняжечку в незнакомый порт, где у нее нет ничего, даже зубной щетки.

— Тут проблема, — говорю я с совершенно искренним сочувственным вздохом. — Может, вы немного подождете с этим? Прежде я должен сделать кое-какие важные вещи. А позже прокатимся к вам домой и возьмем всё необходимое. Поедем вдвоем, чтобы вам не было страшно.

— В моей спортивной сумке много чего плюс комплект одежды, — говорит Хайди. — На первое время хватит.

— Ну и чудесно. Просто замечательно. Тогда отдыхайте себе и ни о чем не думайте. Вы в безопасности. Я о вас забочусь. Вы под моей защитой.

— О’кей.

— А сейчас я вынужден отлучиться. — Эх, так хочется подоткнуть простынку, ненароком коснувшись этого дивного тела! — Я ненадолго. Вернусь через час-полтора. Вы тут одна справитесь?

Она кивает. Я встаю, отвратительно хрустнув коленками. Со столика на меня призывно глядит недопитый стакан водки. Хороший глоток мне сейчас жизненно необходим. Поэтому я напоследок опрокидываю стакан в себя — надеюсь, Хайди решит, что это вода.

В коридоре слушаю звуковое послание на своем сотовом:

— Гриэл, Гриэл, ты мой миэл! Решил вот звякнуть — напомнить о себе, если ты вдруг про меня, любимого, забыл…

Хрен тебя, любимого, забудешь! Я торопливо вырубаю сотовый.

Удрав из квартиры и от Джил, я на последнем дыхании тащился по улицам — кровь по-прежнему струилась по руке, и при виде меня мамаши испуганно прижимали к себе детишек. Я прекрасно понимал, что в таком состоянии и в таком виде я — легкая жертва, поэтому, будто раненый зверь, я искал, где бы укрыться. Юркнул в первый же сквер и рухнул за кустами. Рухнул как труп и тут же заснул.

Но трупы не спят. Это было моей первой мыслью, когда я проснулся. Я лежал неподалеку от канала в росистой траве и слушал шум машин на мосту. И вдруг — знакомый голос. Мне сперва даже показалось, что я еще сплю и мне это снится.

— Бернар! Ты где, моя славная собачка?

Я лежу за кустами и лихорадочно вспоминаю. Джил. Эмили. Черт, я не сплю. Но в шаге от меня — четвероногий изверг Бернар. Глядит на меня сквозь прогалину в кустах, осторожно подходит и принюхивается. Я лежу ни жив ни мертв. Где-то совсем близко шаги по гравию его хозяина. Бернар тихо сопит. Мы с ним оба беглецы. Я медленно прикладываю указательный палец к губам и говорю «тс-с!». Не знаю, понимают ли собаки наше «тс-с», но Бернар помалкивает, деловито обнюхивая меня. Разумеется, его особенно интересует моя истерзанная рука в рваной мэриголдке. Он исступленно тянет воздух в себя — видать, следы своего ДНК унюхал, гаденыш! Затем, по известной собачьей манере, пристально глядит на меня, сбочив голову, словно решает, бить тревогу или нет. Сожрать меня или помиловать. Его замешательство настолько велико, что он даже садится. Глаза псины прикованы к указательному пальцу у моих губ.

— Бернар! Негодник, чем ты там занят?

За кустами мне видны только ноги его хозяина — в белых кроссовках и линялых джинсах. Лишь усилием воли я держу глаза открытыми. И почти не дышу. Рука с татуировками на косточках пальцев опускается к холке Бернара и начинает его гладить.

— Вот ты где, дурачок!..

Бернар ласку принимает, однако с места не двигается. По-прежнему таращится на меня.

— Ах, Бернар, Бернар, знал бы ты, как я тебя люблю!

Бернар самодовольно улыбается. Я ему надоел. Он разворачивается и уходит вместе с белыми кроссовками и линялыми джинсами, пару раз все-таки оглядываясь в сторону кустов, за которыми я лежу.

Я могу наконец отдышаться. Через некоторое время слышу скрип и хлопок калитки. Ушли.

Убедившись, что опасность миновала, я встаю и тоже иду к выходу из сквера. Бернара и его хозяина нигде не видно. Мимо проезжают машины. Одна и еще одна. Красная и серебристая. Я проверяю содержимое рюкзака. Нет, запасной мэриголдки не имеется. Стало быть, нужно раздобыть новую.

Выглядывая полицейские машины и любые машины, которые притормаживают поблизости, я медленно двигаюсь по улице. Совсем не исключено, что меня ищут по всему городу…

Но нет в жизни счастья. Трижды осторожный, я забредаю прямо в ловушку.

«ЛОНДОН ИЗНЕМОГАЕТ ОТ ЖАРЫ!» — кричит заголовок «Ивнинг стандард» с плаката при входе в газетный киоск. Я захожу в небольшое помещение и, борясь с тугой пружиной двери, замечаю двух посетителей недалеко от выхода. Прилично одетые здоровенные парни в одинаковых новеньких полуботинках у стойки с поздравительными открытками. Киоскер как раз спиной к ним. Парень кивает своему приятелю, и тот проворно сует пеструю открытку во внутренний карман своего пиджака. Кроме парней и меня, других покупателей нет.

Киоскер поворачивается на звон дверного колокольчика, делает круглые глаза и говорит, мотая головой:

— Э-э! Не-а!

Это относится ко мне. Его взгляд очень выразителен: я не гоню ни алкашей, ни обкуренных, ни мамаш, которые колотят своих детей до крови, но где-то должен быть предел! И для киоскера именно я — этот предел.

Я останавливаюсь, словно в пол врастаю. За мной с шумом закрывается дверь. Какую-то секунду мы с киоскером смотрим друг другу в глаза. Он торопливо оценивает мое физическое и эмоциональное состояние и мой темперамент — насколько я готов к драке. И прикидывает, сможет ли он со мной справиться. Ему бы фартук окровавленный да румянца на ряшку — чистый будет мясник! Но тут не мясная лавка, тут газетный киоск. Неожиданно до меня доходит, что я совсем сдурел: кто же продает хозяйственные перчатки в газетном киоске! Я сюда вообще зря вперся!

А тем временем киоскер закончил оценку ситуации, выходит из-за прилавка и делает шаг в мою сторону. Я собираюсь сказать, что внешний вид обманчив, что на самом деле я просто художник, попавший в затруднительное положение…

И вдруг слева от меня раздается:

— Глазам своим не верю, Даррен!.. Дерьмо Собачье!

Второй прилично одетый верзила — который открытку спер, — удивленно переспрашивает:

— Где дерьмо собачье? Откуда здесь дерьмо собачье?

— Да вот же! — говорит первый и показывает на меня. — Наш школьный дружок! Привет, Дерьмо Собачье!

Киоскер хмурится в растерянности.

Второй парень теперь тоже ахает.

— Да чтоб я сдох! Дерьмо Собачье собственной персоной. Сволочь, которая выколола глаза Джейсу Солу!

При этом он ставит на стойку открытку, которую он рассматривал. На ней надпись: «Ура! Мне три года!»

— Этот тип украл у вас открытку, — говорю я киоскеру. — Я видел, как он сунул ее во внутренний карман пиджака.

— Свистишь, ничего я не брал! — не очень уверенным тоном возражает похититель открытки. Оба моих одноклассника машинально придвигаются друг к другу — словно к бою готовясь. — А что это у тебя на руке, трепло?

Оба таращатся на мою желтую окровавленную и рваную перчатку.

— А ты не меняешься! — говорит первый. — Все такой же грязный придурок и дрочила!

Киоскер не знает, что ему делать в этой странной ситуации. Наконец он говорит, нервно косясь на пару вроде бы порядочных молодых людей:

— Ты, парнишка, давай отсюда — по-мирному. Нет охоты звать полицию.

— Ну что, Дерьмо Собачье, — ухмыляется тот из верзил, который чуть мельче. У него вся рожа в веснушках. — Давай выйдем и побеседуем на улице. Про родную школу и все такое прочее.

Он подходит ко мне и с вызовом толкает рукой в плечо. Так сказать, пролог к грядущему «разговору». На его морде поганая улыбочка.

— Эй, эй, ребята! — в панике кричит киоскер. — Вы тут мне разборок не устраивайте! Мне тут это не нужно. Ну-ка проваливайте — все трое!

Я чуть отхожу назад, прикидывая расстояние до двери и свои шансы. Не будь у двери такой тугой пружины, ушел бы запросто. А так — придется драться. Ладно, и одной правой как-нибудь отмахаюсь. Левая, покусанная, висит плетью.

— Пошли, Дерьмо Собачье, раз нас гонят, — говорит тот, который побольше и покрепче.

Оба мало-мало не подпрыгивают от нетерпения — предвкушают, как они меня отделают.

(«Чё у тя в рюкзаке? Вазелин?»)

— Ребята, не устраивайте неприятностей, — гнет свое киоскер.

— Не ссы, — говорит маленький, — неприятности начнутся только снаружи — вот для него. Пошли, Дерьмо Собачье. Перед смертью не надышишься.

Оба прут на меня, а я упираюсь спиной в стену.

Тут дверь медленно-медленно открывается, и вкатывается мальчонка в кроссовочках — шлеп-шлеп прямо к стойке со сладостями.

Владелец киоска возвращается к кассе. При этом он решительно показывает пальцем на меня и цедит:

— Вон отсюда!

В глазах обоих злыдней триумф.

Дверь опять открывается. Входит молодая женщина с пустой коляской. Я делаю движение в ее сторону.

— О нет, спасибо, я сама справлюсь. — Она перекатывает коляску через порожек. Ее сын гребет конфеты со стойки.

— Не выламывайся, Дерьмо Собачье, пошли на улицу, — говорит тот мой одноклассник, который крупнее.

Теперь женщина с коляской между мной и ими. А дверь медленно закрывается.

Я бросаюсь к выходу. Парни — за мной. На подоконнике что-то большое зеленое в большом горшке. Я на бегу хватаю растение, чтобы глиняным горшком долбануть первого, кто меня нагонит. Деревцо вылетает из горшка в столбике раскисшей земли. Я разворачиваюсь и швыряю его Даррену в лицо. В отчаянной попытке спасти свою накрахмаленную белую сорочку он резко тормозит. Но листья у него на морде, а грязные корни — на груди. Второй подонок налетает на дружка, и оба падают.

На улице я, не оглядываясь, даю хода. Бегу как на стометровке. Через какое-то время слышу за собой крики:

— Сволочь! Дерьмо собачье!

Ловко лавируя между мчащимися машинами, я перебегаю через широкую улицу. И наконец оглядываюсь. Мои идиоты стоят на пороге киоска и грозят кулаками. Я уже далеко, им слабо меня догнать.

Бегу дальше. Бегу, бегу — и уже не могу сдерживать смех, хохочу во всё горло. Пусть весь мир знает, что Дерьмо Собачье в очередной раз обманул своих преследователей!

Открываю дверь гостиничной комнаты и вхожу. И вдруг оказывается, что это дверь черт знает куда — в другое время, в другое измерение, в мир, который давно существовал и развивался без меня.

— Привет, Джордж, — говорю я.

Это нелепо, но первое, что я думаю: вот невезуха!

Когда воображаешь случайную встречу со своей бывшей, которую ты не окончательно вырвал из сердца, то в своих мыслях ты выглядишь тип-топ — и гордый, и красивый, и счастливый. Или по крайней мере хоть немного лучше, чем при вашем последнем общении, когда ты почти буквально ползал на животе и молил ее не уходить.

За время, что я не видел Джордж, я изрядно похудел — благодаря наставлениям Чарли Чанга, тренера по поддержанию веса. Но в остальном… Словом, глядя на эту образину, Джордж вряд ли пожалеет о решении бросить меня.

Будто одной побитой морды мало, я пережил еще кой-какие приключения на обратном пути — и в итоге напоминал бродягу в чужом грязном костюме с помойки.

Да, не в таком виде мечтал я предстать перед своей экс.

Хорошо бы — загорелым и бравым, с улыбкой от уха до уха, а может, и с какой-нибудь кайли-миногистой красоткой под ручку. Так, чтобы из всего прочитывалось: «Спасибо, без тебя мне живется как в сказке. Даже лучше! Ах да, кстати, верни мне альбом «Гэлакси-500».

Но судьба-индейка вновь посмеялась надо мной: мой нынешний видок не добавит мне очков в глазах Джордж.

И действительно, она стоит в дверях ванной комнаты и таращится на меня вначале с удивлением, затем с брезгливым сочувствием.

Наверняка про себя искренне радуется тому, что в этот исторический момент сама она выглядит конфеткой.

Живя со мной, она была куколкой. Без меня она не обабилась, а превратилась в экзотическую элегантную бабочку. И производит впечатление крепко стоящей на ногах самостоятельной женщины.

А кем стал я? Разве что на роль коврика сгожусь. Ноги о меня вытирать.

Мы молчим. Срок сдачи материала неумолимо приближается!

— Ты что тут делаешь? — говорю я, не получив никакого отзыва на свое приветствие.

Она отвечает вопросом на вопрос:

— Что случилось с твоей моськой?

Тон убийственно знакомый. Словно мы и не расставались. Словно продолжается наш разговор при последней встрече. Да и разбитая «моська» для меня дело обыкновенное — так было раньше и так, вероятней всего, будет впредь. Просто потому, что я — это я.

— Какая разница, — говорю я. — Ты… чего… тут… делаешь?

— Гриэл, нам нужно побеседовать, — говорит она, идет к кровати и нарочито кладет на нее то, что держала в руках.

У Хайди странно-отрешенное выражение лица — словно она наблюдает за событиями через толстое звуконепроницаемое стекло. Какую-то секунду обе женщины, почти соприкасаясь рукавами, стоят у кровати и смотрят на меня. В это мгновение я готов разрыдаться. И глаза мои действительно затуманиваются, но я вовремя себя одергиваю.

— Ладно, валяй беседуй. И для начала скажи, что ты делаешь в моей комнате и какого черта ты помогаешь Хайди паковать вещи!

Все это я произношу довольно сдержанным тоном — учитывая обстоятельства. Хотя внутри буквально лопаюсь от бешенства.

Похоже, Джордж угадывает мое состояние и говорит примирительно:

— Мне очень жаль, Гриэл. Честно. Однако налицо досадная ошибка.

— Да, ты заблуждаешься, если воображаешь, что Хайди уйдет с тобой. Это и есть досадная ошибка настоящего момента.

— Не усугубляй ситуацию, Гриэл. Она и без того непростая. Пусть Хайди идет вниз, в холл, и я тебе всё объясню.

Чувствую, как у меня желваки ходят на скулах.

— Ты мне прямо сейчас объясни, — говорю я. — При Хайди!

Джордж внимательно смотрит на меня. Я закрываю собой проход к двери.

— У меня теперь собственная фирма, — говорит она. — Пиар-агентство «Оплошность».

— Замечательно. Классное название. Оставь визитку, и я тебе звякну… когда оплошаю.

— Один из моих клиентов Питер Бенстид.

До меня сразу все доходит.

Сразу.

Секунду-другую мне искренне жаль ее, однако в то же время я злорадствую от всей души.

О, какая встреча! Всем встречам встреча! Она — пиарщица; я — свежеиспеченный крутой журналист, специалист по жареным новостям, гроза пиарщиков. Некогда мы любили друг друга, но моя ненависть к ее рекламно-лживому миру, всем этим бесконечным сю-сю-му-сю и прочим светским ля-ля, — эта ненависть неумолимо подъедала наши отношения — заодно с ее вечной пьянкой… и моей вечной пьянкой. Джордж с алкоголем завязала, но вылечиться от пиара так и не смогла — это хуже наркотика. Бедняжка только прочнее увязла в этом зловонном шикарном болоте.

— Стало быть, ты горбатишься на Питера Бенстида?

— Совершенно верно.

— И явилась помешать появлению этой истории в прессе?

— Не совсем так…

Я ее перебиваю:

— Опоздала, Джордж! Поверь мне, против тебя лично я ничего не имею. Я и не знал, что ты работаешь на Бенстида. Поэтому не воображай, что я тебе мщу. Простое совпадение — не повезло. Тем не менее факт… — Она опять пытается что-то сказать, но я гну свое: — Факт, что тебе не удастся нам помешать. История непременно появится в прессе. И тут ты бессильна.

— Никакой истории не существует, — говорит Джордж. — Можешь прямо сейчас звякнуть мне — потому что ты крупно оплошал.

— Очень даже существует! Нравится тебе или нет. Послушай, не принимай близко к сердцу. Ты не виновата. Если он валит на тебя — дескать, зевнула, то просто плюнь гаду в рожу — скажи, что самая лучшая и самая дешевая реклама для женатого человека — не спать со своими подчиненными. Тогда не нужно будет срочно гасить скандалы чужими руками.

Хайди возле кровати, понурив голову, часто-часто моргает. Я уже жалею о своих грубых словах.

Джордж отводит глаза в сторону, потом — с новой решимостью — смотрит на меня и говорит:

— А что, если это — подходящая для него реклама? Тебе это не приходило в голову?

Тут мне вспоминается, как «Нью мюзикал эспресс» систематически мешал наш «Системайтис» с дерьмом: «по эффективности равен линии Мажино». И поганая реклама в итоге пустила под откос наш успех в музыкальном бизнесе… Или мы просто не сумели выгодно использовать эту поганую, но рекламу?

Но Джордж в глаза я говорю то, что она хотела бы услышать, а именно:

— Любая реклама — хорошая реклама, да?

— Именно, — говорит Джордж. Она так хорошо владеет голосом и так спокойна, что я начинаю по-настоящему нервничать. У Джордж тон терпеливой школьной учительницы, которая разъясняет решение сложной математической задачи. — Подумай: перед Питером и Эмили стоит задача как следует раскрутить вест-эндское шоу, в которое вложены миллионы фунтов.

— Ага, самое время для скандала, — говорю я ядовитейшим голосом, однако к концу саркастической фразы мой голос почти дрожит. У меня нехорошее предчувствие…

— Да, почти идеальное время для скандала, — глядя мне прямо в глаза, говорит Холли.

Холли, которая была менеджером «Системайтиса» и обеспечила нам прорыв в двадцатку лучших песен месяца.

Холли, которая бросила пить.

Холли, которая выдралась из-под своего босса, послала его куда подальше и стала сама себе начальница.

Холли, которая никогда не ошибается.

Пауза длится целую вечность.

— Так к чему же ты клонишь, Джордж? — наконец спрашиваю я.

От моей недавней уверенности в себе и покровительственного сочувствия по отношению к Холли остаются рожки да ножки.

— Послушай, давай поговорим об этом наедине. Пожалуйста. Боюсь, тебе будет не по вкусу то, что я скажу.

Я по-прежнему загораживаю выход и таращусь на Холли. Великая Холли, которая всё держит под контролем. Я замечаю, что моя нижняя губа предательски дрожит.

— Ты к чему клонишь, Джордж? Я не понимаю.

— Разоблачительная история для прессы, Гриэл? Нет, это рекламная акция.

Я мелко-мелко трясу головой: нет, нет, нет…

А Холли теперь прячет глаза. На ее лице что-то вроде раскаяния… или печали. Или даже сочувствия.

— Это моя история. Я ее нашел, — цежу я.

— Увы.

— Это моя история!!!

— Хватит по-детски препираться. Уж не знаю, с чего всё закрутилось, но всё это — всё! — просто подстроено. Ловкий рекламный ход. А ты купился.

— Но…

— Гриэл, ты столкнулся с типичным «черным пиаром». Все продумано заранее. Мы нарочно подставляемся, чтобы раздуть интерес к шоу.

— Нет, не может быть… — говорю я с пафосом плохого актера. Слова застревают у меня в глотке.

— Мне искренне жаль, — добавляет она. — Ты решил, что раскопал тщательно скрываемую гнусь. А тобой просто воспользовались — как марионеткой.

— Что ты несешь! Я уже обещал статью. И я ее напишу — как бы ты ни выкручивалась!

Я думаю о Грэхеме.

Представляю его реакцию, если я приду с пустыми руками!

«Вот что бывает, когда связываешься с обалдуем!»

— Послушай, — продолжает Холли, видя, как я на глазах усыхаю в кучку мусора, — я могу заступиться за тебя и всё объяснить. Потому что тут… тут просто аномалия какая-то…

(О, она умеет красиво выражаться! «Аномалия»! Мне приходит в голову тысяча других, совершенно непечатных определений!)

— …Мы не ожидали, что события начнут опережать график. Ты, по сути, ни в чем не виноват. И не должен страдать оттого, что попал под каток…

— Говори что угодно, но тебе слабо́ остановить печатание этой истории. Ты им не указ. Захотят опубликовать — опубликуют!

Она улыбается улыбкой терпеливой школьной учительницы.

— Ничего мне не слабо́. Конечно, они могут перебежать нам дорогу и напечатать твою скандальную историю. Я им действительно не указ. Но зачем им со мной ссориться? Стоит ли овчинка выделки? Мы дадим им понять, и очень жестко: опубликуете — игрушки врозь, никаких отношений с вами. А ведь Питер не единственный мой клиент. Я для них исправная поставщица качественных скандалов и сплетен. Поверь, Гриэл, они не захотят идти против меня — себе дороже.

Я перевожу взгляд на Хайди. Я уже открываю рот, чтобы извиниться перед ней за то, что она стала заодно со мной жертвой «черного пиара» Холли, но тут я вижу, как по ее лицу пробегает тень смущения, и она потупляет глаза. Дьявол! Похоже, я и тут облажался. Еще одна ошибка. Еще одно недоразумение. Еще одна «аномалия».

Холли читает мою физиономию как открытую книгу.

— Гриэл, это отличная реклама для всех замешанных. В том числе и для Хайди. Она просто ошибочно вообразила, что ты работаешь на нас и делаешь уже обговоренный материал. Поэтому и согласилась беседовать с тобой.

Хайди все это время думала, что меня прислали выполнить заказ.

Потому что для Бенстида, разумеется, было куда выгоднее, чтобы она фигурировала в скандале не как модель, а как танцовщица. Его реальная Молли. Так сказать, продолжение мюзикла в жизни.

Я считал, что это классная история.

И история будет классной.

Ибо прооркестрирована великой аранжировщицей Холли.

Пока Эмили Бенстид дебютирует в вест-эндском шоу в роли любовницы, стриптизерка исполняет ее сценическую роль в реальной жизни — в постели ее мужа.

Пиарный фокус можно разыграть в два этапа.

Неделя первая. Хайди дает интервью и рассказывает о том, как Питер Бенстид ее охмурил. Как он задаривает ее подарками и деньгами. Какой у них потрясный секс. По пять раз за ночь и так каждую ночь — уникально ненасытный самец, лучшего она не знала!.. И все рвутся купить билеты на шоу — чтобы упиться воочию унижением бедняжки Эмили Бенстид, у которой два таких потрясающих таланта в лифчике. Это же театр в театре! Как будто ты сидишь внутри газетного скандала и смакуешь его, приставляя театральный бинокль к глазам. Вот потеха!

— И такой раскрасавице наставляют рога?

— Эх, не понимает мужик своего счастья!

— Но вы же знаете, у него и любовница — ого-го, против такой и ангел не устоит!

А потом последняя песня представления — как бишь она звучит? Ага, «По тебе не буду плакать!».

— И как, бедняжка, выводит голосом — прямо из души! По мужу-изменщику тоскует, значит.

«По тебе не буду плакать!»

Словно к гуляке Питеру Бенстиду обращается.

— Аж мороз по коже — до того душещипательно!

Потом этап второй. Неделя вторая.

Муж-изменщик приползает на животе с повинной — при всей честной прессе. Публика любит немножко раскаяния от падших героев, да?

Разумеется, папарацци тут же выдадут несколько сентиментальных фотографий — искусно организованных той же Холли-пиаролли, бывшей миссис Шарки, экс-бузотеркой и экс-идеалисткой, продавшей душу дьяволу рекламы.

На фотография мистер и миссис Бенстид — трогательно примиренные.

Чмок-чмок!

Ах ты бяка! Убить бы тебя следовало, изменщика!

Чмок-чмок!

И — коронка! — снимок мужа и жены на каком-нибудь светском событии: впервые вместе после размолвки.

Заголовок: «ОТНЫНЕ И НАВЕКИ ОБЕЗМОЛЛЕННЫЙ!»

Тут вам и хеппи, тут вам и энд…

Чудесная история. Публика слезы по лицу размазывает. Билеты на мюзикл «Молли — подружка гангстера» раскупаются как горячие пирожки.

Питер Бенстид выходит из заварушки со славой самого неуемного во всей стране жеребца.

Эмили Бенстид разыграла в жизни оскорбленную жену с прелестным артистизмом — и все вдобавок нахваливают то, как доблестно и профессионально она работала на сцене в самый разгар семейного кризиса.

Ну а триумфаторша Холли кладет в карман приличный гонорар, и коллеги завидуют по-черному ее ловкости.

Хайди также получает свою долю славы. Позорной или не позорной — кого это колышет? Вполне вероятно, что прямо по горячим следам скандала она урвет себе хороший контракт на работу моделью. Так или иначе, Питер Бенстид не поскупится на вознаграждение. Словом, все будут счастливы, всем что-либо в итоге обломится.

За вычетом меня.

Здорово обули мистера Шарки…

На ватных ногах добредаю до кровати и падаю на нее. Мне надо отдышаться.

— Хайди, — наконец говорю я, поднимая на нее глаза. Она все это время стоит как каменная — не меняя позы, не шевелясь. Только глазами хлопает. Вперилась в свою гребаную спортивную сумку и помалкивает. — Ты же мне плакала, Хайди, что он тебя принуждал к сожительству. И не давал развиваться. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему он был против твоей карьеры в качестве модели? Модель была ему не в жилу. Для его поганой истории ценнее стриптизерка.

Холли неловко переминается с ноги на ногу. Да и Хайди не по себе, молчит как рыба.

— По-моему, ты вообще с ним не спала.

Я брякаю это просто так, по наитию. Но как только я это произношу, для меня проясняется всё и окончательно. Разумеется, она с ним не трахалась. Чего ради, если достаточно просто сказать «я с ним спала»?

Так даже куда проще плести сказки про то, какой он потрясный в постели: фантазия ничем не обуздана в своем полете!

Через какое-то время Эмили Бенстид по секрету расскажет ближайшим друзьям, что вся эта история с любовницей была просто рекламным гэгом: вот как мой любимый Питер прессой вертит — залюбуешься! А недоверчивым подругам будет говорить со смехом: неужели вы всерьез думаете, что Питер может пять раз за ночь и каждую ночь? Я бы, конечно, не прочь…

Где-то в глубине меня растет возмущение.

— И что бы ты пела про его постельные подвиги? Из десяти баллов — сколько бы ты ему дала?

Холли кладет руку Хайди на плечо и говорит мне с упреком:

— Брось, Гриэл, не заводись.

Но меня уже несет:

— Неужели это так важно для тебя, Хайди? Неужели попозировать в нижнем белье так жизненно важно для тебя, что можно… через всё и всех переступить?

Мой голос гремит. Я мечу молнии.

— А ты что ей собирался предложить? — вворачивает Холли с прежним, допиаровским задором. Узнаю Джордж пьяницу и охальницу. — Ты-то что ей хотел предложить? Что-нибудь большее, чем твой зудящий член?

Она права, права совершенно. Однако я вполне искренне гвозжу дальше:

— Я думал, ты особенная, а ты…

Тут мой гнев иссякает. Я разбит, уничтожен, выдохся.

Холли и Хайди косятся на меня. Поскольку я молчу, Холли решительно застегивает молнию Хайдиной сумки, и они вдвоем идут к двери.

Я медленно сползаю с кровати на пол. Там мне место — как всякой тряпке. Я невольно оказываюсь на коленях.

— Джордж!

— Да, Гриэл?

Она уже открыла дверь и теперь оборачивается с порога. Мне в глаза не смотрит — я ведь на коленях стою. С разбитой мордой и душой. Хочется провыть: «Пожалуйста, не бросай меня. Не уходи. Пусть на этот раз все будет иначе». Хочется сказать им обеим: я вас люблю… спасите меня. Но ничего этого сказать я не могу и не смею. Вместо мольбы из меня излетает последняя просьба:

— Дашь мне час? Один только час…

— Извини, не понимаю.

Возможно, я все-таки управлюсь. Почему бы не попробовать?

— Не звони в газету прямо сейчас. Дай мне час времени. Это единственное, о чем я тебя прошу. Пожалуйста…

Она сдвигает брови, словно хочет понять, зачем мне этот час. Затем только плечами пожимает и говорит:

— Ладно, договорились. Всего хорошего, Гриэл.

Она берет Хайди за локоть, и дверь за ними закрывается. Стук. Я даже не слышу их шагов по коридору — там толстые ковры. Уходят, унося с собой мою последнюю надежду. Я поднимаю руки к лицу. Оно мокрое. При них я, что ли, начал плакать? Или только сейчас? Я падаю боком на пол и лежу скорчившись — наслаждаясь неудобной позой. Так и должен валяться человечишка, рожденный профукивать свою жизнь и принимать удары судьбы — нет, не в гордом одиночестве, а в жалком, тошном одиночестве…

Впрочем, разлеживаться мне некогда. Чтобы не профукать свою жизнь окончательно, я вскакиваю, нахожу свою сумку, достаю ноутбук и включаю его.

Призраки Джордж-Холли и Хайди еще расхаживают по комнате, но я не обращаю на них внимания — во мне словно встрепенулся и заработал черт знает как давно впавший в спячку ген самосохранения. Итак, за час я должен накатать интервью с Вегас и пульнуть его Грэхему — в надежде, что он смилостивится и выпишет мне аванс до того, как станет ясно, что моя великая сенсация гавкнулась. Мне бы только долг Куперу отдать. Об остальном подумаю позже.

Включив ноутбук, я беру диктофон и вставляю в него украденную из сумочки Дженни кассету. Я впервые приглядываюсь к кассете и с ужасом вижу, что на одной стороне она помечена как «Муздопинг Дженни I», а надпись на другой стороне — «Муздопинг Дженни II». Ладно, будем надеяться, что Дженни надоел ее дорожный музыкальный допинг и она решила поверх него записать мое интервью с Вегас.

Будем надеяться, будем, будем…

О черт, черт, черт… Музыка, музыка, музыка. Сколько я ни перекручиваю кассету — только музыка. Никакого интервью.

Другая сторона — и снова музыка, музыка, музыка. Долбаный допинг для долбаных ушей долбаной Дженни!

— Ты как? — спрашивает Холли, когда я сажусь в ее машину.

Я ничего не отвечаю — чтобы не расплакаться. Вспоминаю Гриэла на полу отеля, и слезы подступают к глазам.

Холли заводит двигатель. Она, вне сомнения, ждет от меня хладнокровного «всё о’кей» — разве я не привыкла, что мужики повседневно унижаются и выставляют себя дураками передо мной?

— Хайди, ты как? — уже почти строго спрашивает Холли.

И опять я молчу. Тогда Холли выключает двигатель. Возвращается давящая тишина подземной парковки.

Холли кладет голову на руки, лежащие на руле, и закрывает глаза. С ней самой не всё о’кей.

Добрую минуту мы сидим молча. Я — как девочка, нашалившая в супермаркете. Она — как усталая мамочка, которая размышляет, как быть дальше с непослушным ребенком.

У Холли большущий автомобиль. Двухосный, полноприводный. Кондиционер включен. И его шорох — единственный звук в машине. Хорошо, прохладно.

— Извини, что так получилось, — говорит Холли, выпрямляясь и открывая глаза. — Никто не рассчитывал, что всё кончится так… нелепо.

— А ведь он был прав…

— Насчет чего?

— Вы действительно хотели одного — чтобы я оставалась танцовщицей. Вы сознательно мешали мне стать моделью.

— Неправда.

— Питер созванивался с Соней. Грейл собирался написать статью о клубе и обо мне; Питер и это сорвал. Он хотел, чтобы разоблачительная история про него была максимально красивой. Владелец клуба и стриптизерка!.. Модель его не устраивала, не тот художественный эффект. Он меня просто использовал. А я себе нафантазировала бог весть что. Ведь стать моделью было моей мечтой!

Холли поворачивается ко мне. В ее глазах слезы, но голос жесткий-прежесткий.

— «Нафантазировала»! — передразнивает она. — Ради бога, не разыгрывай из себя святую простоту! Ты в это дело ввязалась с широко открытым портмоне! Поманили хорошими деньгами — ты и рада. Питер не планировал мешать тебе. Он просто хотел, чтобы ты чуть-чуть погодила со своими модельными амбициями. И за такие деньги ты могла бы подождать несколько недель! Так нет, тебе понадобилось метаться за нашей спиной — связалась с Соней! А согласись ты подождать, тот же Питер сделал бы всё возможное, чтобы раскрутить тебя в модельном бизнесе! Ты не права и насчет большего художественного эффекта. Без того, что ты клубная стриптизерка, вообще никакой пикантной истории не существует! Даже в этом идеальном случае история не блещет оригинальностью. На первую страницу практически не тянет. Но мы попытались бы выжать из нее всё возможное. Если же твоя мордашка и телеса будут во всех журналах, легенда о страстно влюбленной и в итоге обманутой стриптизерке гроша не стоит. Если бы ты на секунду задумалась, сама бы поняла, где твой интерес: немного подождать и сорвать действительно большой куш. А ты, как глупая овца, заблеяла и побежала за своей мечтой! Было бы тебе осуществление мечты — от тебя требовалось только чуть-чуть терпения!

Опять тишина. Шуршит кондиционер. И еще какой-то звук. А, это я всхлипываю… Закрыв глаза, я размышляю над словами Холли. Ощущение — как после сурового, но справедливого нагоняя. Полученного к тому же за проступок в чужой стране, в законах которой я не разбираюсь.

После долгой паузы Холли говорит:

— Извини, я не хотела на тебя кричать. Для меня это тоже все ужасно неприятно. Мы с Гриэлом когда-то жили вместе.

— О, мне искренне жаль…

— Нет, это мне искренне жаль. — Холли решительным жестом заводит двигатель. — Ладно, проехали — и поехали.

Я защелкиваю ремень безопасности.

— Думаете, он справится с ситуацией?

Холли несколько секунд молчит.

— Куда он денется. Выживать несмотря на всё — это у него в натуре. Плавать не умеет, однако всплывать — всегда всплывает. Только зря он сунулся в таблоидные сенсационщики — слишком мягкотел для этого бизнеса.

С уликой против Бенстида не получилось.

Но это не освобождает меня от долга следить за чистотой афиш.

А Эмили я могу представить — в качестве доказательства своей преданности — пакет с собранной жвачкой.

Мое приношение королеве сердца!

Материальное свидетельство того, что я ее доблестный защитник и сберегатель.

Я представляю себе, как я прихожу в ее гримерную, которая находится где-то в таинственном чреве театра. Каким-то образом я нахожу ее комнату, пройдя по тысяче извилистых коридоров. И вот я стою перед сияющей дверью, на которой золотыми буквами начертано ее имя.

Я робко стучусь. В моей руке — вместо букета — пакет с собранной жвачкой.

— Да-да, входите, — говорит Эмили ангельски-безмятежным голосом истинной дивы.

Я вхожу и тихо прикрываю за собой дверь. Присланных поклонниками букетов так много, что они застят свет, и в гримерной почти полумрак. Но дивный аромат духов Эмили пробивается сквозь аромат миллиона цветов. У стены висят наготове те костюмы и платья, которые будут на ней во время сегодняшнего вечернего представления.

Эмили сидит перед зеркалом, по его краям горят лампочки. Она красила губы, однако ради меня отвлекается.

И смотрит на мое отражение в зеркале… Фу, да разве таким должен быть ее герой! Ведь это просто жалкое существо, которое само нуждается в защите. Покалеченный, сломленный жизнью человек — одна рука в засохшей крови, другая нелепо сжимает полиэтиленовый пакет.

Но нет, нет, ничего такого она не думает!

Она грациозно встает, целомудренно запахнув разошедшийся пеньюар, и смотрит на меня с сочувственной симпатией. Хоть пришелец и выглядит странно, он не внушает ей страха — Эмили не спешит нажать кнопку вызова охраны.

В ее глазах он не монстр, внушающий брезгливую жалость.

В ее глазах он вернувшийся воин: еще в крови и прахе после битвы, но — гордый победитель.

Она ласковым жестом подзывает своего воина.

Забирает пакет со жвачкой и кладет на туалетный столик. Внутренним чутьем Эмили угадывает глубокое символическое значение этого пакета.

Ей хочется благодарно приголубить рыцаря, и она берет его руки в свои руки.

Он морщится от боли.

И ее лицо на миг искажается болью — из сопереживания.

Усадив его на стул, Эмили опускается перед ним на низкий табурет — чтобы уврачевать раны. Она осторожно снимает с его левой руки перчатку (вы теперь понимаете, почему я не хочу снимать ее сам!) и, сочувственно качая головой, говорит о том, как она им гордится, нежно пришептывая: «Мой герой! О, мой герой!»

Мой герой…

Поэтому я плюю на почти невыносимую боль. Поэтому я плюю на усталость, хотя весь как выжатый лимон. Я собираю в кулак свою волю и иду к станции подземки: я обязан проверить каждый уголок «бутылки» и честно выполнить свой очередной инспекционный тур…

Беря в руки журнал, я гадала, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к этому дивному чувству — видеть свое имя напечатанным и знать, что уйма всяких разных людей прочитают обо мне. Среди читателей будут и персонажи моего далекого и туманного прошлого — все, кто желал мне только зла, — а также фигуры не столь далекого прошлого.

Наверное, я привыкну к себе в журналах. Наверное. Было бы к чему привыкать — и привыкну!

Пока это для меня в диковинку, вы уж извините, что я так хлопаю крыльями по этому поводу.

Я удержалась и не заглянула в журнал по дороге от киоска домой, зато теперь могу просмаковать событие по полной программе, без суеты и спешки: завариваю себе чай, удобно усаживаюсь на диване и нежусь в лучах триумфа. Добрых пять минут проходит, прежде чем я открываю журнал.

Я начинаю с оглавления. И материал про себя нахожу сразу — это не какая-нибудь фитюльная статейка и в оглавлении сразу бросается в глаза. Однако нужную страницу приходится искать долго — десятки страниц вообще без номеров.

Про меня не в разделе «Дебюпташки», где только дебютирующие пташки.

И даже не в рубрике «Ваша милашка», где читатели могут выбирать, какой из девушек окончательно оголиться в следующем номере.

Нет, я удостоена совершенно отдельной статьи, вне разделов и рубрик!

У-упс! А этот что тут делает?.. Редакция, похоже, решила похохмить — уже немного зная Дина, я угадываю его юморок. В уголке перед шапкой названия крохотная фотография Питера — голова и плечи. Фотка жутко древняя — на Питере плащ от Кевина Кигана и пиджак в полоску а-ля сейчас такие не носят. Из его рта торчат слова: «Какой же я счастливчик!» Наверное, он упомянут в тексте.

Но какой мужчина станет читать, когда тут — раз, два… семь страниц с моими роскошными снимками! Я в бикини, я в минимальнейших трусиках, я на кровати среди живописных складок шелкового покрывала…

«ПРИВЕТ, ХАЙДИ!» — кричит название.

А под ним, мельче: «Возмутительница спокойствия Бенстида во всей своей красе!»

Внимательно изучая фотографии, я чуть не визжала от радости: проклятое родимое пятно с моего плеча везде убрали.

На одном снимке я на коленях, и мои ноги как на ладони. Не зря я бегала перед фотосессией в салон! Пальчики и ноготочки в порядке (в салоне попалась сонная корова — сама бы я еще лучше справилась!). Загар тоже что надо — опять-таки я большой молодец, что регулярно ходила в солярий!

Правда, по словам Сони, над загаром нужно еще поработать — и тут очень кстати, что я через несколько дней еду отдыхать на Маврикий.

Разумеется, туда я смогу вырваться только после завтрашней фотосессии для «Сан».

А сегодня днем я снимаюсь для веб-сайта «Дейли стар», который называется «Мега-крошки». Перед этим, утром, участвую в документальном фильме о девушках, имеющих любовные связи с женатыми знаменитостями.

Да, чуть не забыла, мне еще предстоит появиться вечером на премьере одного художественного фильма, которую организовывает Холли Форман. Буду там вместе с другим ее клиентом — молоденьким темнокожим футболистом, восходящей звездой.

Имени его не помню. Но он весь такой аппетитный!

Я покупаю сразу два экземпляра журнала, в котором статья про меня. Один для моего архива и для представительских целей, другой для показа друзьям и знакомым — пусть всегда будет под рукой.

Чтение я откладываю на потом, чтобы оттянуться позже по полной программе и кайфануть без суеты.

Дома вырезаю ножницами соответствующие страницы и для сохранности прячу их в прозрачные кармашки скоросшивателя. Там у них есть компания — другие вырезки про меня. Надеюсь, папка будет пухнуть и пухнуть.

Затем я иду на кухню, завариваю чашку крепкого чая, возвращаюсь в комнату и сажусь за стол. Вот теперь можно ознакомиться со статьей — разумеется, в нераскромсанном экземпляре журнала, где она, так сказать, в своем естественном окружении.

Несмотря на некоторую привычку, я испытываю сладостный шок, когда вижу свою фамилию напечатанной. Заголовок гласит:

А под этим:

И идет вся история. Про то, как я превратил свою жизнь в искусство. Как после моего чудесного спасения из-под поезда одна известная галерейщица прочитала о моем приключении, увидела во мне большого художника и предложила сотрудничество.

Автор статьи говорил о «чудесном спасении». На самом деле там не было руки Божьей. Просто сработало то, что должно было сработать.

«Яма для самоубийц» появилась на станциях лондонской подземки в тридцатые годы двадцатого века — как реакция на возросшее количество самоубийств в связи с лютовавшим тогда экономическим кризисом. Углубление между рельсами задумывалось, собственно говоря, для проворной уборки трупа и быстрого восстановления движения поездов. Но в 1999 году в «Бритиш медикал джорнэл» были опубликованы материалы исследования, согласно которому введение ямы для самоубийц вдвое понизило количество летальных исходов среди тех, кто бросался под поезд: у многих из них в последнюю секунду брал верх инстинкт самосохранения — и они забивались в спасительную впадину.

«Яма для самоубийц» — одна из ключевых картин моей первой выставки, которая в следующем месяце открывается в галерее Энтони Хоффмана.

Это визуализация того, что я видел в тот день, когда соскользнул на рельсы с намерением снять жвачку с колена Эмили, — оступился в последний момент и рухнул в канаву метровой глубины, предназначенную для сбора обрубков человеческого тела.

Картина написана маслом, и я нарочно ее текстурировал, чтобы создать ощущение глубины и темноты Ямы, которую освещают только искры тормозящих колес — своего рода фейерверки.

Я лежу в бездонном мраке, и синий огонь сыплется на меня.

О, как бы мне хотелось вписать в картину и сумасшедше близкий визг тормозов — подземка вообще адски визгливое место, но тот визг всем тамошним визгам визг!

Машиниста очень хвалили за отличную реакцию; он остановил поезд у середины платформы. Мельком я видел в кабине его пепельно-серое лицо — когда выкарабкался наверх, поднялся на цыпочки, снял-таки с колена Эмили омерзительную жвачку и кинул ее в свой морозильный пакет.

Свидетельница сказала потом журналисту, что это была самая красивая сцена, которую она видела в жизни. И опять прослезилась от воспоминания.

«Самая красивая сцена, которую она видела в жизни» — так будет называться видеоинсталляция, где я использую пленку с записью передачи обо мне кабельного телевидения.

Может, в газетах и преувеличивали, сравнивая эпизод с отрезанным ухом Ван Гога, но зрителей ожидает сильное впечатление, о котором будут долго спорить и которое на годы разделит мнение публики и критиков.

На выставке будут и другие объекты: моя изорванная мэриголдка, моя записная книжка с Дневником Деяний и, конечно же, диктофон. Будет там, разумеется, и восстановленный триптих — равно как и обломки прежнего.

Всё, чего касалась моя рука, стало высоким искусством!

Нигде не писали про то, как художник напал на надзирающую за ним медсестру из психбольницы. Это потому, что я, уступая угрозам, поставил подпись под новым «Контрактом о выздоровлении» — и опять обязался принимать все положенные медикаменты. И еще пришлось дать добро на статейку обо мне в журнальчике для работников здравоохранения. Будет называться «Очередной успех хомертонских врачей».

Что ж, «Контракт о выздоровлении» тоже станет частью экспозиции — того блистательного шоу, которое, не забудьте, открывается в следующем месяце в галерее Энтони Хоффмана.

На вернисаж придут многие известные люди.

Организатор вернисажа Холли Форман, глава идущего в гору пиар-агентства «Оплошность», заверила меня, что твердо обещала прийти Эмили Бенстид.

По слухам, Эмили ждет не дождется встречи со мной.