В тачку вывалилась отработанная порода. Фырдуз покрепче ухватил рукояти и покатил к отвалу. Он устал и хотел есть, но до перерыва еще долго.

Если он вообще будет сегодня — перерыв. Иногда начальство решает, что каторжане и без того слишком часто отдыхают. Тогда перерыв отменяют, просто раздавая пайки.

Без еды рудокопов все же не оставляют. Пробовали, но выработка слишком сильно снижалась. На пустой желудок-то киркой не помашешь.

Фырдуз Ерке трудился в этой шахте уже пятую луну. Если повезет, он протянет еще столько же или немного больше. А потом… наверное, потом отправится в отвал.

Тут редко кто задерживается дольше чем на полгода.

Если бы начальство не выжимало каторжан досуха, шахта была бы эффективнее. Немного больше сна, немного больше еды, лекарь для больных… в прежней шахте все это было, и многие трудились годами.

Но эту открыли недавно, набили рудокопами под завязку и поставили такие нормы, что легче сдохнуть, чем выполнить. Хобии куда-то очень торопятся.

Хотя известно куда. Опять на кого-то войной пойдут. Фырдуз не знал, что творится в головах этих кротов, но ясно, что ничего хорошего. Они и в прежние-то времена были не в себе, а в последние годы вообще как с цепи сорвались.

Вторжение Фырдуз помнил, как сейчас. Четыре года назад хобии вошли в Кобольдаланд, менее чем за две луны смяли королевские войска и установили свои порядки. Теперь страна кобольдов считается протекторатом Подгорного Ханства.

Фырдуз уже немолод. И большую часть жизни он прожил, как подобает хорошему кобольду — тихо и незаметно, никому не мешая и никого не беспокоя. Нормальные кобольды стараются не попадаться другим на глаза, тихо и незаметно трудясь в своих норах.

Так же Фырдуз жил и первые полтора года оккупации. Тихо и незаметно мешал клеи и масла в своей мыловарне, раз в луну сдавая их в лавку старой Ульки. Потом к лавочнице пришли хобии, нашли что-то запрещенное, конфисковали лавку, а ее хозяйку отправили в лагерь. Фырдузу было жаль старуху, но для него самого ничего не изменилось — он все так же ходил в лавку, все так же сдавал плоды ремесла, все так же получал за них деньги.

Только теперь не у старой Ульки, а у хобия-комиссара.

Но спустя еще год Фырдуза и самого отправили в лагерь. Причем виноват во всем был его племянник, Колинт. Маленький дурачок решил поиграть в партизана и однажды написал на их доме огромными буквами:

Конечно, сами хобии эту надпись бы даже не заметили — как им ее заметить, слепым? Однако нашелся доброхот, сообщил куда следует. И уже через час в дом ворвался хобийский патруль.

Что кроты делают с такими глупыми детьми, все прекрасно знали. Только двумя днями ранее какую-то девочку, кинувшую камень в хобия, без разговоров проткнули копьями. Для Подгорного Ханства дети бесполезны и даже вредны — они еще долго не смогут работать, а когда вырастут, то пожелают отомстить. Поэтому с детьми хобии расправляются быстро и жестоко — дай только повод.

Так что Фырдуз взял вину на себя. Сказал, что это он написал на стене угрозу.

Только он.

Конечно, его жестоко избили, а потом отправили на каторгу — но хотя бы не тронули сестру и племянника. На этот раз малец не храбрился — спрятался за мамкиной юбкой и дрожал от страха.

И вот уже полтора года Фырдуз гниет в лагерях. Поначалу работал на серебряной шахте, где было в целом терпимо, а потом попал сюда, в мифриловую. Тут-то уж он узнал, каково землей питаться.

На самом деле мифриловой эта шахта только называется. Мифриловых руд на свете не бывает, ведь мифрил — не металл, а сплав. Карбид гафния, тантал и титан. Точные пропорции хранятся в строгом секрете… хотя это тот самый секрет, что известен даже детям.

Если это дети кобольдов, конечно.

Два из этих трех металлов здесь и промышляют. Титан и тантал. А заодно еще и ниобий, коего здесь тоже хватает. На тантале с ниобием Фырдуз и поставлен — вместе с еще тремя тысячами кобольдов он рубит колумбитовую руду, добывая черный песок, который затем превратится в ценные металлы.

Почти все каторжане — кобольды. Но есть и несколько цвергов. Пару раз Фырдуз видел минотавров и пещерных вардов. И даже циклопа однажды — весь обвешанный цепями, тот тащил вагонетку размером с маленький дом.

А вот Верхних нет. Из Верхних работники плохие — руду копают кое-как, в металлах не разбираются, в темноте не видят, с еды блюют, все время жалуются и сразу начинают болеть.

Не любят Верхние подземелий.

Опрокидывая очередную тачку с пустой породой, Фырдуз едва не сбил с ног другого кобольда. Он не знал его имени. А тот наверняка не знает имени Фырдуза. Лагерные шахты — настоящие термитники. Все здесь никто, безымянные рабочие единицы.

— Осторожней, 45–14, — шикнул на него другой кобольд.

— Извини, 38–90, — ответил Фырдуз. — Ненароком.

В отличие от имен номера здесь есть у всех. Выстрижены аккурат на макушке. Проведет слепой надзиратель рукой — ага, такой-то и такой-то.

И то еще ладно, что только выстрижены. Некрасиво, но шерсть — дело наживное, отрастет. Раньше вон номера вырезали прямо на коже — Фырдуз встречал таких лагерников.

И не потому их прекратили вырезать, что хобии вдруг жалостливей стали. Просто перестановки у них участились, работяг все чаще с шахты на шахту перекидывают. Так тут перенумерацию делай, новое назначение определяй. А как номер сменить, если он на коже вырезан?

Вот и решили просто шерсть выстригать.

День тянулся монотонно. Через каждый час хобий в каменном колодце колотил в медное било, отмечая время. Вот сейчас два удара, потом еще три — значит, минул третий полуденный. Через час должен быть перерыв, будут кормить. А еще через шесть часов конец смены, снова поесть и немного поспать.

Еще одна тачка. И еще одна. Сегодня не везет, порода идет в основном пустая. Это плохо — если норму не выполнить, пайки урежут. А на урезанных пайках долго не протянешь. Их и полных-то едва хватает, чтоб не сдохнуть.

Посчастливилось хоть в том, что перерыв не зажилили. Целый час дозволили не работать. И пайку Фырдуз получил — краюху грибного хлеба. Сырого, с плесенью, но такого вкусного!

Пить не дали. Чего-чего, а воды у каторжан вдоволь — вон под ногами хлюпает. Хочешь — горстью черпай, хочешь — наклонись да пей.

Фырдуз черпал горстью. Брезговал немножко прямо губы туда окунать. Сохранилась в нем еще крохотная толика самоуважения.

Однако на то, что именно он пьет, кобольд старался не смотреть. Что за вода может быть в шахте? Хорошо и то, что источник — подземный ручей, у самого ключа грязи вовсе и нет.

Но то, что у самого ключа, пьют сами хобии да их фискалы из кобольдов. А что до работяг дотекает, наполовину уж из рудничной пыли состоит.

Ну да ничего, не привыкать. Кобольд — зверушка неприхотливая.

И то хорошо, что не бьют. Хобии — народец черствый, но бесцельно не злобствующий. Никто не слышал, чтоб хобий кого ударил ради забавы. Не провинись ни в чем — и никто тебя не тронет.

Жаль, не все это понимают. Примостившись в ямке на возвышении и бережно собирая крошки, Фырдуз стал свидетелем расправы. Сразу пятеро приземистых, покрытых черным мехом хобиев окружили огромного цверга и дубасили железными палками-тростями.

Фырдуз не знал этого беднягу и понятия не имел, в чем тот провинился. Но, пронаблюдав с пару минут, уверился — либо бунтовал, либо пытался бежать. Новичок, видно, не знает, что к чему. Не выбили из него еще остатки гордости.

Ну да ничего, выбьют. А если и дальше будет упрямиться, так саданут киркой в затылок и до отвала на тачке. Много таких уж бывало, гордых.

Но этот покрепче иных. Хобии колотили цверга до ужаса долго, но тот все не падал и не падал.

Понятное дело, нелегко сбить того, чья форма почти кубическая. Хобии рядом с этим детиной смотрятся мелкими зверушками.

Любой кобольд, впрочем, тоже.

В конце концов цверг все-таки обессилел и рухнул. Ну как рухнул… скорее просто осел. Обмяк, как подтаявшая куча грязи.

Но хобии от него отвязались. Видно, и сами уже притомились махать дубинками. Еще по разу пнули эту бородатую тумбу и разошлись.

Несколько минут цверг лежал неподвижно. Фырдуз посасывал последний кусочек хлеба и внимательно смотрел. Ему было любопытно, останется ли здоровяк после такого жив.

Фырдуз бы вот точно не остался. Кобольды — народ двужильный, но, если долго бить палками, — умирают.

А вот цверг — поди ж ты! — стал медленно приподниматься. Фырдуз, доевший пайку, сполз вниз и подобрался поближе. Он знал, что глупо лезть не в свое дело, но ему стало интересно все же узнать, за что цверга так наказали.

Вплотную Фырдуз подходить не стал. Цверги всегда его немного настораживали. Огромные они очень, широкоплечие, заросшие густыми бородами. Вечно носят на себе железо, таскают тяжелое оружие.

Цверг возвышается над кобольдом, как башня. Цверг в один присест съедает столько, сколько кобольд не съест и за три дня. Цверг может разбить кобольду голову ударом мозолистого кулачища.

Нет, не стоит подходить к такому, пока не убедишься, что он тебя не тронет.

Все-таки поднявшись, цверг долго просто стоял и шатался. Потом утирал кровь грязной рубахой. Больше размазывал. Ранить его хобии всерьез не ранили, сломать ничего не сломали, но ушибов и ссадин нанесли столько, что страшно глядеть. Завтра все тело будет сплошным синяком.

Кое-как утеревшись, цверг зашагал. Брел почти на ощупь, шаря перед собой руками. Ему явно не хватало зеленоватого мерцания подземных опят.

Фырдуз-то видел все ясно. Много ли нужно кобольду? Светлячок, искорка, гнилушка… вот и ладно. Совсем уж в кромешной тьме даже кобольд ничего не различит, но если есть хоть крошечный огонек — не пропадет.

А хобиям и это без надобности. Зачем свет тому, кто слеп? Даже глаза у них заросли кожей. Зато слух и нюх у хобия такие, что ориентируется лучше многих зрячих. И невдомек ему, что чем-то обделен, безглазый.

Но вот у цвергов глаза-то есть, только плохие, в темноте толком не видят. Яркий свет нужен. Факелы, свечи, лампы масляные.

Фырдуз их за то даже жалел немного. Поэтому он все же подобрался к цвергу ближе и осторожно окликнул.

— Кто здесь? — повернулся бородач. — Ты из кротов?..

— Нет, кобольд я, — тихо ответил Фырдуз. — Лагерник. Мир тебе, друг.

— И тебе мир. Ты где? Не вижу ни зги…

Фырдуз коснулся его руки. Ладонь цверга оказалась твердой и шершавой, как горная порода.

— Ты новенький? — спросил кобольд. — Как зовут?

— Тревдохрад, — коротко ответил цверг, глядя поверх Фырдуза. — Где выход?

— Выход?.. С шахты?.. Друг, выходов несколько, но у всех караул…

— Мне нужно оружие, — заявил Тревдохрад. — Хотя бы кирка или лопата. Я пробьюсь.

— Пробьешься?.. Посмотри на себя, друг, ты весь в крови, ты на ногах еле стоишь. Пойдем, умоешься хоть.

Цверг неохотно послушался. Стараясь не привлекать внимания хобиев, Фырдуз повел его к отнорку, где обычно спал. Но тут снова загудело медное било — два удара, потом четыре. Перерыв закончился.

— На работу надо, — поежился Фырдуз. — Друг, вон там дождись меня. Воды тут везде много, внизу пошарь. Умойся, попей, поспать попробуй. Ты если сегодня первый день, можно не работать, но завтра выйти придется.

Тревдохрад шумно засопел, хотел что-то сказать, но Фырдуз уже утек в темноту. Мало кто способен шнырять по пещерам тише и незаметней кобольдов.

Зачем он взялся помогать этому недотепе, Фырдуз сказать затруднялся. Может, просто по доброте душевной, по врожденной своей совестливости. А может, потому, что дружить с таким могучим цвергом — дело подходящее. Среди каторжан хватает таких, кто охотно вырвет последний кусок изо рта такого же лагерника. У Фырдуза уже дважды отнимали пайку и один раз — стащили.

Хотя не исключено, что, пока Фырдуз будет кончать смену, Тревдохрада уже не станет. Может, все же помрет от побоев, а может, кто из лагерников поможет. Брони и оружия на нем нет, но одежда хорошая, добротная. Рубаха почти новая, только кровью заляпанная, сапоги кожаные.

Хотя любой кобольд в этом шмотье утонет, конечно. А других цвергов на шахте раз-два и обчелся.

Однако Тревдохрад дождался Фырдуза. Лежал, где было сказано, и хрипло дышал. Похоже, что-то ему хобии все-таки повредили.

Фырдуз помог ему подняться и отвел к кухонным вагончикам. Во вторую перемену дают не только хлеб, но и похлебку — жидкую, сытную, даже почти теплую. Получить пайку можно только лично, хобии по номерам проверяют, так что тут уж хоть слабый, хоть больной — вставай и иди к раздаче.

Иначе еще больше ослабеешь.

Идти к раздаче Тревдохрад все равно сначала не хотел. Упрямился, упирался. Мол, ничего ему не нужно от этих кротов, пусть сами жрут свои помои. Но потом его подвел собственный живот, издав тихое, но отчетливое урчание.

— Надо поесть, — терпеливо сказал Фырдуз. — Моря себя голодом, ты ничего не изменишь.

Цверг съел только хлеб, а похлебку отдал Фырдузу. А поскольку цвергам выдают двойные порции, сегодня у маленького кобольда случился настоящий пир.

Прихлебывая через край, Фырдуз подумал, что это наверняка боги награждают его за добрый поступок. Быть может, этот цверг — никакой не цверг, а явившийся с небес воздатель? Фырдуз слышал, что те порой ходят среди смертных, испытывая их сердца. Накормишь голодного нищего — а он возьмет да и откроет, где искать золотую жилу. Прогонишь его от ворот — а он проклянет так, что весь покроешься язвами.

Хотя нет. Глядя на громко сморкающегося и чешущего в паху цверга, Фырдуз отверг эту мысль. Воздатель не позволил бы хобиям так себя избить. Да и дополнительная миска похлебки — прямо скажем, небогатая награда.

Но все равно лучше, чем ничего.

После еды Фырдуз пошел спать сразу же и посоветовал то же Тревдохраду. Смены в шахте долгие, а сон короткий. Пользуйся каждым часом, каждой минуткой — иначе завтра на ногах стоять не будешь.

Подъем объявили, когда медное било ударило четыре и четыре раза. Пятый полуночный час. Фырдуз слышал, что Наверху в это время суток все спят, потому что на потолке гаснет Небесный Светильник. Верхние называют его солнцем.

Фырдуз слышал об этой штуке, но верилось ему с трудом.

Хотя Сверху действительно льется на удивление много света. Это известно каждому, кто бывал в вертикальных шахтах. Встанешь на дно колодца — и видишь высоко-высоко над головой квадратик или кружок белого или голубого света.

Но только не в полуночные часы, это верно.

Однако Внизу — это не Наверху. Здесь полуночные часы отличаются от полуденных только названием. Лагерники работают посменно, и шахта никогда не затихает. Круглыми сутками кирки стучат о гранит, гудят полные вагонетки и свищут плетки надсмотрщиков.

Фырдуз объяснял это Тревдохраду торопливо, пытаясь поднять упрямого цверга. Тот оказался жутко твердолобым.

— Я Тревдохрад Оркручигетхсторец, сын Брастомгруда, сына Дракметрага, — цедил сквозь зубы бородач. — Работа в шахте — благородное дело, но я не стану работать на врага!

— Гордый, да? — вздохнул Фырдуз. — Здесь тебе лучше проглотить гордость. Хобиям не нужны те, кто не работает. Ты либо машешь киркой, либо лежишь в отвале — выбор за тобой.

— Все мое естество восстает против того, чтобы трудиться бесплатно, — угрюмо пожаловался цверг. — Мои предки плюнули бы мне в бороду, если б узнали, что я опустился до такого.

— Извини, здесь мы работаем не ради денег.

— А ради чего тогда?

— Ради того, чтоб нас не мудохали. Тебе лучше это запомнить.

Тревдохрад смерил Фырдуза хмурым взглядом. Насколько уж он мог его разглядеть.

Хотя после завтрака цверг стал ориентироваться лучше. В начале смены ему выдали каску, кирку и медальон-светильник. Самый простой и дешевый — в плоском слюдяном пузырьке плавали личинки свечного жука. Их мерцания едва хватало, чтобы разгонять мрак на длину руки, но все лучше, чем во тьме.

— Кормить не забывай, — проскрипел каптерный хобий. — Плесень со стен им шкрябай. Если окуклятся или сдохнут — принесешь мне, другой выдам. Но если сдохнут — еще и палок получишь. Понял?

Тревдохрад угрюмо молчал. Каптерный хобий схватил его за локоть когтищами, сунул рыльце почти в бороду и прошипел:

— Понял?!

— Он понял, тархан, понял, — торопливо сунулся Фырдуз. — Новенький он, неотесанный.

— Понял — так и иди, — фыркнул хобий.

По-прежнему мрачный и надутый, работал Тревдохрад, однако, усердно. Видимо, просто не умел филонить, как любой нормальный лагерник. Кобольды трудились в полную силу, только если близко стоял кто из хобиев — эти сразу слышат, что кирка ходит медленней.

Когда же слепых надзирателей вблизи нет, силы лучше поберечь. Чего ради жилы-то рвать, зачем? Чтоб добыть кротам больше руды, чтоб они наварили еще мифрила для новой войны? Кобольдаланд уже под ними, дальше кто — Кободард?

— Как думаешь, полезут кроты к медведям? — спросил Фырдуз вполголоса у цверга.

— Да, — коротко ответил тот. — И уже вот-вот. А сразу после — к нам, в Яминию.

— Думаешь?

— Знаю, — болезненно поморщился Тревдохрад.

Фырдуз внимательно на него посмотрел, но спрашивать дальше не стал. Сам расскажет. Видно же, что его аж распирает, так хочется с кем-нибудь поделиться.

Но пока еще цверг помалкивал. Час за часом рубил гранит, как заведенный механизм. Фырдуз еле успевал бегать с тачкой, убирать выработанную породу. Однажды снова лишь чудом не столкнулся — да теперь не с собратом-кобольдом, а с хобиями-землекопами. Те прокладывали новый туннель.

Почти всю работу на шахте исполняют лагерники. В рудном деле равных народу Фырдуза нет ни Наверху, ни Внизу. Но если нужно что-то срочно прокопать, хобии все же берутся за дело сами.

Когда речь идет не о добыче ископаемых, а о прокладке туннелей, эти слепые уродцы обставят кого угодно. Они роют даже не лопатами, не кирками, а просто лапами — страшными кротовьими когтями. Именно так они с легкостью захватили Кобольдаланд — ворвались сразу из десятков мест, пробурили уйму новых ходов. Кобольды опомниться не успели, как уже повсюду были вооруженные хобии.

Прорвало Тревдохрада за ужином. Днем смолотил пайку уже без капризов, едва только не облизав пальцы, а вечером выхлебал в один глоток стылую жижу и рявкнул:

— Это что, все?! Вот так каждый день?!

— Да, причем у тебя двойная порция, — вполголоса заметил Фырдуз.

Он не возражал, конечно. Понятное дело — цвергу еды нужно больше. Вон он какой здоровенный. Минотаврам и вардам, наверное, вообще тройные выдают.

— Я не о еде! — рубанул ладонью Тревдохрад. — Каждый день махать кайлом и жрать дерьмо?!

— Да тише ты! Тише! — зашипел Фырдуз. — У кротов слух острей летучемышьего, услышат — изобьют!

— Не привыкать, — огрызнулся цверг, все же немного понижая голос. — Но ладно. Ты сам сколько уже тут?

— В этой шахте — четыре луны с малым. А вообще в лагерях — полтора года.

— И что, смирился?! Бежать не пытаешься?!

— Кто пытался — они вон, в отвалах лежат, — скучным голосом сказал кобольд. — Много их таких было.

Тревдохрад заворчал, зло сжимая рукоять кирки. А мимо как раз проходил хобий, нюхая воздух и покрикивая, чтоб не засиживались, чтоб спали, пока сон-час, пока в забоях другая смена. Фырдуз поймал бешеный взгляд цверга и испуганно схватил бородача за руку — не ровен час сорвется, пробьет кроту башку.

За такое хобии казнят быстро и беспощадно.

— Сиди! — зашептал кобольд. — Сиди тихо! Смирно сиди!

— Ты не понимаешь, — процедил цверг. — Мне нужно обратно. В Яминию. К королю. Рассказать ему…

— Рассказать?.. Что рассказать? Ты что, прямо с самим королем знаком?

— Я с ним не просто знаком, — неохотно ответил Тревдохрад. — Ты вот сразу видно, что иноземец. В Яминии имя Оркручигетхсторец знают все.

— Не, я не знаю, — криво усмехнулся Фырдуз. — Я это даже повторить-то не смогу.

— А что тут такого? — не понял цверг. — Фамилия как фамилия… но ладно, не важно. Короче, я из знатного рода. И… вот не знаю даже, я тебе доверять-то могу?.. Вдруг ты их подсыл, в доверие ко мне втираешься?

— Э, друг, если б кроты хотели что у тебя выпытать, они бы так не затруднялись, — осклабился Фырдуз. — Отвели бы тебя просто в укромный отнорок, прибили б гвоздями к стене да пещерных клещей в штаны запустили. Ты бы уже через полчаса все бы рассказал и всех бы выдал. А раз тебя не допрашивают — значит, просто не знают, кто ты есть. Тебя как поймали-то, друг?

— Случайно меня поймали, — пробурчал Тревдохрад. — По неосторожности. Я прямо на их патруль нарвался, а они пропуск захотели.

— Ну конечно, тут же закрытая зона. Мифриловые рудники. Ты как вообще прошел, без пропуска-то?

— Был у меня пропуск. Только он, оказалось, не везде действует. Ну меня и взяли… за бродяжничество.

— За бродяжничество?..

— И за сопротивление аресту еще потом. Два дня били, потом сюда перегнали. Здесь снова избили… но это ты уже видел.

— Ну вот и сиди тогда, как таракан в щелке. Затаись. А то еще вспомнят о тебе, займутся… Хочешь, чтоб тобой занялись?

— Нет. Но ты не понимаешь. Если я не вернусь в Яминию и не доложу обо всем, нас застанут врасплох.

— Вас — это цвергов?.. То есть кроты правда на вас напасть собираются? А медведи как же?..

— Варды им даром не нужны. Они с ними воюют только для виду. Пробьют себе дорогу через Кободард — и на нас ринутся. Подгорному Ханству нужны все Недра, целиком.

— Эх… — вздохнул Фырдуз.

Новости он особо не удивился. И так все знают, что хобии в последние годы возомнили себя золотом среди шлака. Кабы они еще и Наверх не вздумали двинуть… хотя нет, это точно нет.

— Я должен бежать, — угрюмо сказал цверг. — Бежать, пока они не поняли, кого схватили. А если не выйдет… тогда уж лучше смерть.

— Это необязательно, — придвинулся к нему Фырдуз. — Есть… способ.

— Способ бежать?!

— Тихо ты! — зашипел кобольд. — Тихо! Слушай. Я тут уже пятую луну, и я все это время смотрел и слушал. Отсюда никого не выпускают, и сбежать очень сложно… но все-таки можно. Потому что хобии, как ни крути, слепые. Слух и нюх у них раз в десять лучше, чем у нас с тобой, но глаз нет вообще. Этим можно воспользоваться.

— Как?! — жадно схватил кобольда за плечо Тревдохрад.

— Да тихо! Не шуми. Есть у меня одна мысль. Но один не справлюсь, понадобится твоя помощь.

— Все сделаю! Только скажи что!

— Для начала — запастись терпением и ждать. Понадобится кое-что подготовить…

Плацента шел по улице. Хотя в его отношении слово «шел» звучало неуместно. Плацента никогда не ходил просто так, как ходят нормальные люди — спокойно и уверенно, не размышляя о том, куда сделать следующий шаг.

Нет, Плацента всегда либо крался, либо бежал. Подкрадывался к кому-нибудь или улепетывал от кого-нибудь. Он ненавидел свою жизнь, но другой жизни у него не было.

Сейчас Плацента крался. Шнырял по городской площади, ощупывая взглядом каждого встречного, особенно пристально глядя на карманы и пояса. В костлявых длинных пальцах иногда сверкала монета — на вид обычная, но с бритвенной остроты краями.

Был яркий полдень, солнце отражалось от окон и снежных шапок на крышах, площадь бурлила народом — но Плацента словно носил плащ-невидимку. Его никто не замечал. Никто не глядел в его сторону.

А кто все-таки глядел — тут же брезгливо отворачивался. Побитый оспой, горбатый, очень маленького роста, с похожим на крысиную морду лицом, Плацента ни у кого не вызывал симпатии.

Но его не интересовала симпатия всех этих незнакомцев. Плаценту интересовали только их кошельки. И даже не сами кошельки, а только их содержимое. Обычно он невзначай проводил рукой у кармана раззявы и хватал то, что оттуда вываливалось. Такой ловкий, что мог бы работать жонглером, Плацента не попадался еще ни разу.

Сейчас раззяв на площади хватало. У превращенной в склад ратуши выступали бродячие артисты. Старый кукольник с помощниками — мальчишкой-подростком и девушкой… ох, какой девушкой!.. Зеваки в основном таращились не на тростевую куклу в ее руках, а на обильные выпуклости под красно-желтым трико. Девица явно это понимала и бесстыдно пользовалась дарованными природой преимуществами.

— Растолкуйте мне, святой отец, что такое «благодать»? — тоненьким голоском пищала она и тут же бурчала глубоким, почти совсем мужским голосом: — Все очень просто, дочь моя. Вот возьмем, скажем, этот огурец и поместим его вот сюда…

Зрители зашлись в восторженном визге. Плешивая кукла, за которую говорила актерка, удивительно ловко ухватила огурец деревянными ручонками и принялась заталкивать в ложбинку, что магнитом притягивала все мужские взгляды.

— Ох, святой отец, к чему же вы такому ведете? — захлопала глазками актерка. — Я глупая деревенская девушка и ваших намеков не понимаю!

К представлению присоединились куклы старика и мальчишки, но на это Плацента уже не смотрел. Он заметил туго набитый кошель, свисающий с пояса толстого лавочника. Пузан похотливо пялился на актерку и больше не видел ничего.

Плаценте только это и требовалось. Он даже решил потом кинуть кукольникам монету-другую — очень уж знатно те отвлекали раззяв.

Зрители хохотали все громче, одобрительно покрикивали после особо острых фразочек. Кукла-охотник в руках мальчишки вооружилась дубинкой и принялась колотить куклу-жреца, а вокруг суетилась кукла-купчиха в руках старика.

Над жрецом смеялись с особенным удовольствием. Кто в Пайнке не знает эту плешь и орлиный нос?

К сожалению, узнаваема кукла оказалась даже чересчур хорошо. Представление так и не закончилось — явились стражники и арестовали актеров. Провожая их взглядом, Плацента насмешливо хихикнул.

Эти ребята — круглые дураки, если считали, что им сойдут с рук насмешки над епископом. Отец Суйм, прозванный Бешеным Святошей, такого не прощает.

А в Эрдезии епископы — это все. Формально страной правит король… ха, король!.. Вслух об этом не болтают, но каждый знает, что король Фонтель в свои тридцать лет имеет разум трехлетнего ребенка. Говорят, этот кретин не умеет даже есть самостоятельно — специальные няньки кормят его с ложечки. Вся власть в руках иерофанта и епископов.

Актеров потом отпустят, конечно. Но плетей всыплют от души. И кукол разломают. И деньги отберут, если что успели заработать.

Надолго они запомнят славный город Пайнк.

Плаценту их арест тоже огорчил. Продлись представление подольше, он бы немало кошельков еще распорол. А так успел прикарманить всего пару золотых, горсть серебра и безвкусную брошку с зеленым камушком.

Брошку Плацента решил сразу толкнуть. Он предпочитал звонкую монету. Деньги — они все одинаковые, без отличительных черт. А украшения могут опознать. Плацента не хотел однажды из-за такого пустяка попасть в тюремные подвалы.

Все знают, что Бешеный Святоша делает с ворами.

С площади Плацента убрался, едва на ней появились стражники. Он всегда старался, чтобы его и стражу разделяла пара улиц. Это обычные горожане при виде его морщатся и отворачиваются, а вот стражники зырят с прищуром, внимательно. Дай малейший повод — сразу арестуют.

Что делать — не любят в этом городе гоблинов.

Хотя Плацента вовсе и не гоблин. Гоблином был только его папаша. Однако для людей разницы нет — что гоблин, что полугоблин.

Быть полукровкой в чем-то даже еще хуже. Люди считают его гоблином. Гоблины считают его человеком. Те и другие его сторонятся.

С кем ему водиться? С другими полугоблинами? Так их на свете-то почти нет. Только конченые шлюхи отдаются гоблинам. А чтобы человеческий мужчина позарился на гоблиншу… ха, да такого, верно, и вовсе не бывает. Про Бешеного Святошу, правда, ходят слухи, что он падок на гоблинш… но это уж наверняка вранье.

Во всем городе кроме Плаценты живет только один полугоблин — и, между нами говоря, другого такого выродка еще поискать.

Всю жизнь Плацента обитал на дне. С самого рождения. Его мать была дешевой проституткой, опустившейся до гоблинов. Более того — от одного из них она понесла и родила скрюченного уродца-полукровку.

Имени своего отца Плацента не знал. Мать тоже. Она и лица-то его не помнила — он был гоблином, а людям все гоблины кажутся одинаковыми. Единственное, что она запомнила, — его деньги.

Он заплатил щедро.

В его жизни отвратительно все. У него самое низкое происхождение из возможных. У него паршивая внешность. Даже имя… когда Плацента появился на свет, его пьяная мамаша долго не могла понять, какой из этих уродливых комков — плацента, а какой — ребенок. Наконец разобравшись, она долго хихикала, а потом дала сыночку вот такое позорное прозвище.

Конечно, сменить имя нетрудно. Но Плацента принципиально не хотел этого делать. Он глубоко презирал окружающий мир и не собирался под него подстраиваться.

Мое имя кажется тебе смешным, сволочь? А мой нож тоже кажется тебе смешным?

С городской площади Плацента крадучись переместился на рыночную. Поменьше размером и у самых ворот, народ она собирает более разношерстный. Здесь и гоблинов хватает, и эльфов, и дармагов. Пару раз Плацента даже орков видал.

Поработать тут тоже можно всегда. Народ на рыночной площади шебутной, все чем-то заняты, все на что-то глазеют, все друг на друга кричат. Деньги то и дело переходят из рук в руки, каждый что-то ищет или что-то тащит.

В восточном конце как раз жуткий шум — два парня торгуют у старика-дармага живую виверну. Зверюга орет, рвется, старик тычет ее острой палкой и одновременно жалится, что дорога, как родная дочь, да деньги нужны.

Впрочем, к виверне Плацента соваться не стал. Там все взвинченные, напряженные. Лучше пройтись где потише, бакалейными рядами. Там в основном хозяйки, кумушки-хлопотуньи. Среди бабья раззяв полно, уж Плаценте ли не знать.

Ну и слепой Здухча там же сидит, в самом конце. Вонючий гобло, век бы его не видать. Вроде как торгует всякой мелочью, безделушками грошовыми, но это так, для виду. На деле краденое скупает, урод зеленомордый. Платит дай-то боги десятую часть правильной цены.

Сунуть бы ему нож в бочину, крысе.

Но выбор у Плаценты не так чтобы очень велик. Пайнк — городишко не огромный, скупщиков в нем всего-то трое. И с одним Плацента в ссоре, а другой, сволота, платит еще меньше Здухчи.

Всем только и дай нажиться на честном воре.

Однако до Здухчи Плацента немного не дошел. Задержался у книжного лотка Зурнары. Тот, вопреки обыкновению, не продавал, а покупал — покупал какой-то старый листок у дармага.

Дармаг Плаценту сразу заинтересовал. Огромного роста варвар, похожий на ожившую скалу. Явный иноземец, причем откуда-то издалека. Кожа такая бледная, что кажется голубоватой, волосы светлые и очень длинные, заплетенные в несколько кос, лицо сплошь изборождено шрамами. Похоже, этого парня всю жизнь рубили и кромсали.

А говорил он так, словно каждое слово обходилось ему в золотой.

Что именно он там продает Зурнаре, Плацента толком не разглядел. Бумажку какую-то. Зато разглядел он другое — жадность на лице Зурнары. Книжник едва сдерживался, чтобы не закричать от восторга… но предложил всего пять медных монет.

А дармаг в упор не видел, что его дурят, как чечпока!

— Эй-эй-эй, морда, ты че, ты че?! — прошипел Плацента, хватая дармага за рукав. — Ты че, тля, глаза мочой с утра прополоскал?! Не продавай так дешево!

Мектиг Свирепый очень медленно повернулся к воришке. Тот сразу же вызвал у него глухое раздражение. Нахальный, назойливый, да еще и гоблин.

Гоблины. Мектиг ненавидел гоблинов.

Особой разницы между гоблинами и полугоблинами он не видел. Для людей они выглядят почти одинаково.

— Что ты хочешь? — неохотно спросил Мектиг.

— Не слушай его, доблестный воин, это известный вор-карманник! — забеспокоился книжник. — Давай возьми монеты и ступай себе, выпей за мое здоровье!

— Это стоит больше? — спросил Мектиг у Плаценты, показывая бумагу.

— Да дерьма ты ведро, не знаю я, сколько это стоит! Я, тля, тебе кто — гребаный библибожоб?!

— Такого слова нет!.. — подал голос книжник.

— Заткнись, тля! — окрысился Плацента. — Я, тля, не знаю, сколько это стоит, но этот крысотрах тебе точно в уши ссыт! Ты на рожу его глянь!

Мектиг очень медленно повернулся к книжнику. Тот не очень убедительно улыбнулся.

— Сколько дашь ты? — спросил дармаг у Плаценты.

— Да нисколько я тебе не дам! Мне оно ни за свинячий кир не нужно!

Мектиг молча уставился на Плаценту. А того аж перекосило от напряжения — полугоблин что есть мочи соображал, как побольше со всего этого поиметь.

Может, правда просто отсыпать льдоголовому горсть серебра, а потом выгодно перепродать? Но вдруг эта бумажка столько не стоит? У Зурнары теперь не спросишь — на Плаценту он глядит волком, разве что не рычит от злобы.

— Дай-ка хоть глянуть, что там у тебя! — наконец смекнул Плацента.

Мектиг по-прежнему молча показал вырванную из книги страницу.

— Криабал… — недоуменно прочел полугоблин. — Я это вроде слышал где-то… Это просто бумажка? Или чего?

— Она не горит, — пробасил дармаг.

— Че, волшебная?! — оживился Плацента. — Кудесно же! Волшебную мы живо сбудем! Я знаю одну волшебницу — она точно за нее монет отвалит! А если не отвалит, то хотя бы скажет, сколько она стоит! Чур, мне половину!

— Не люблю волшебников, — поморщился Мектиг.

— До тебя че, не доходит, тупой варвар?!

Бледная, испещренная шрамами ручища метнулась быстрее, чем Плацента успел моргнуть. Дармаг схватил его за горло и поднял на весу, словно соломенную куклу.

— Не называй меня тупым, — тихо процедил он.

Плацента задергал руками и ногами. Шею сдавило, точно тисками. Если дармаг нажмет чуть сильнее — просто переломит пополам.

Зурнара смотрел на это с явным удовольствием.

Но Мектиг все же не стал убивать полугоблина. Встряхнув еще разок, он разжал пальцы. А пока Плацента хрипел и кашлял, неохотно спросил:

— Сколько волшебница заплатит? Хватит на коня?

— На коня?.. — моргнул полугоблин.

— Да. Мне нужен конь.

— Да не знаю я, сколько она заплатит! Но уж точно больше, чем этот жмот!

— Эй! — обиженно крикнул Зурнара.

— А за то, что я тебя с ней сведу, — мне половину… хотя ладно, треть, — неохотно буркнул Плацента, потирая горло.

Дармаг ничего не ответил. Невнятно что-то проворчав и поправив секиру на поясе, он зашагал за полугоблином.

Они не увидели, как книжник провожает их злым взглядом, а потом срывается с места и куда-то убегает.

Шагал дармаг тоже молча. Не спрашивал, в какую сторону, долго ли еще идти. Совершенно не тревожился, что полугоблин, быть может, ведет его в ловушку.

А такая мысль у Плаценты мелькала. Останавливало лишь то, что для ловушки нужна… ловушка. Сообщники нужны, которые подготовят западню или просто встретят в темном переулке с ножами и самострелами.

А как подобное подготовишь, если Плацента всего-то полчаса назад и знать не знал об этом варваре с его… интересно, потянет ли вообще несгораемая страница на сокровище? Может, это просто мелкое волшебство, дешевый фокус?

Хотя нет, судя по взгляду Зурнары — как минимум не дешевый.

Ладно, может, так и лучше будет. Все, кого Плацента мог бы подбить на такое дело, охотно ограбят и его самого. А этот льдоголовый, похоже, не из таких.

Интересно, тупой ли он или наивный? Это немного разные вещи.

— Слышь, а тебе вообще неинтересно, кто я такой? — осведомился полугоблин.

— Нет.

— Че, даже не спросишь, как меня зовут?

— Мне все равно.

— Меня зовут Плацента.

Представившись, полугоблин стал ждать реакции. Она всегда была — реакция. И всегда разная.

Но варвар не отреагировал ровным счетом никак. Он молчал с равнодушием булыжника.

— А тя самого как зовут, тля? — с каким-то даже разочарованием спросил Плацента.

Дармаг продолжал хранить молчание. Словно оглох.

— Ну и кир с тобой. Не хочешь, не отвечай, — сплюнул полугоблин.

— Я Мектиг.

День выдался ветреный. Крапал мелкий дождик, под ногами лежала опавшая листва, а высоко в кронах перекликались какие-то птицы.

Танзена они не интересовали. Никогда не любил птиц. Их тела всегда казались ему неудобными, и он терпеть не мог в них перевоплощаться. Во всей его копилке образов было только три птицы — орел, гусь и ибис.

И то двух последних он добавил в период, когда писал магистерскую диссертацию и добавлял всех, кто попадался под руку. Именно в том году в копилке появились формы с № 53 по № 62, в том числе метла.

Танзен всегда немного стыдился формы № 62. Хотя следует признать, пару раз она неожиданно пригодилась. Смирнехонько стоящая у стеночки метла — великолепная маскировка. Нужно быть воистину параноиком, чтобы заподозрить в ней волшебника, магистра Метаморфозиса и специального агента Кустодиана.

Шагающий рядом практикант понятия не имел, что у наставника есть такая форма. Чего-чего, а этого Танзен ему рассказывать не собирался. Равно как и о форме № 30… о форме № 30 он вообще никому не рассказывал.

А о том, что иногда в ней делает, — тем более.

— Так на кого мы охотимся, мэтр? — спросил практикант.

— Скоро узнаешь, — загадочно ответил Танзен.

— Но хотя бы намекните! Он крупнее человека?

— Узнаешь, — повторил Танзен.

— Но скажите хотя бы, оно зверь, ящер или птица?!

— Уж точно не птица, — пробормотал Танзен.

— Ну пожалуйста, мэтр, ну скажите!

— Не шуми, — поморщился Танзен. — Спугнешь ведь.

Практикант часто закивал, сжимая пальцами губы.

Танзен глянул на него с иронией. Воодушевленный на этот раз попался юнец. Даже восторженный.

Пожалуй, из парня выйдет хороший волшебник.

Хорошо, что практикантов ему теперь дают окончивших бакалавриат. Эти официально уже обучены, уже полноценные волшебники, с ними не так уж и много хлопот. А вот раньше, когда Танзен сам был еще только лиценциатом, ему поручали тех, кто начинал с практики, — и вот с ними порой бывали проблемы.

Особенно с тем… как же его… Танзен не помнил. Увы, он плохо запоминал имена практикантов.

Точнее, даже не пытался запоминать. Давным-давно решил, что их имена — слишком незначительная мелочь, чтобы засорять память. В его журнале учета они все записаны, конечно, но журнал Танзен с собой не таскал.

— Ступай тише, практикант, — вполголоса сказал он. — Раскрой глаза и уши, прочувствуй лес. Все здесь может стать одной из твоих форм. Любой зверь, птица, насекомое. Деревья. Трава. Порыв ветра.

Практикант слушал внимательно. Он не был слишком хорошим учеником, звезд с неба не хватал, но очень старался. Магистр Танзен стал для него настоящим кумиром, хоть он и познакомился с ним только полторы луны назад.

— Сколько всего у тебя сейчас форм? — спросил Танзен.

— Четыре! — гордо ответил практикант. — Петух, бык, лис и воробей!

— Петух?.. — удивился Танзен. — Чем обусловлен такой выбор?

Практикант замялся. А Танзену стало искренне любопытно.

То есть бык, лис и воробей — понятно. Первый — крупный сильный зверь. Не хищник, но способен за себя постоять, пригоден для обороны. Второй — ловкий, юркий, способный прокрасться куда-то незаметно или влезть в нору. Третий — маленькое летающее существо, очень полезно. Все трое популярны у метаморфов и часто берутся в числе первых форм. Бык есть и у самого Танзена — форма № 24.

Но петух?..

— Понимаете, мэтр… вы только не смейтесь, ладно? — с тревогой попросил практикант.

— Не буду, — пообещал Танзен.

— Когда я учился, мне нравилась одна девушка… фермерская дочка. Я… я стеснялся ей признаться. Но мне все равно хотелось — вы только не смейтесь!.. — хотелось проводить с ней время. А на их ферме был петух. Ее любимец. Она все время его гладила, разговаривала с ним…

— Ага… Ну все понятно. А с настоящим петухом ты что сделал?

— Да ничего. Я просто запирал его в сарае, а потом превращался и…

— Не мне тебя осуждать, — пожал плечами Танзен. — Чем закончилось?

— Да… ничем хорошим… — отвел глаза практикант. — Однажды настоящий петух как-то выбрался, прибежал… Матилка испугалась… я тоже испугался… а я был еще школяром, это была моя первая форма… Ну я и превратился обратно… нечаянно…

— И что-то мне подсказывает, что превращаться вместе с одеждой ты тогда еще не умел.

— Не умел, — стыдливо признался практикант. — Это было четыре года назад, я тогда еще ничего почти толком…

Танзен позволил себе улыбнуться. Паренек искренне верит, что теперь он умеет многое.

Но осуждать его Танзен не собирался. Сложно найти школяра, что никогда не использовал магию для чего-нибудь эдакого. Над кем-нибудь подшутить, наказать обидчика, подзаработать деньжат, впечатлить девушку… Если последствия не слишком серьезны, если никто не пострадал или все удалось исправить — Кустодиан ограничивается предупреждением или вообще закрывает глаза.

А вот с дипломированных волшебников спрашивается строже. Магия — штука соблазнительная, ею очень легко начать злоупотреблять. Танзен и сам порой испытывал сильное искушение — а ведь он страж закона, служит в Кустодиане.

Что уж говорить о других?

Послышался шорох, и уши Танзена встали торчком. Сейчас он пребывал в форме № 15 (кистеухий фелин). Слух и обоняние фелинов куда острее человеческого, зрение тоже отличное, так что охотники они превосходные. Танзен всегда ходил в этой форме, когда кого-нибудь выслеживал.

Практикант, находившийся в своей форме № 0, ничего не услышал. Танзен крепко схватил его за предплечье, стараясь не выпускать когти.

— Дальше ни шагу, — прошептал Танзен. — Присмотрись к тому кусту.

Практикант некоторое время тщетно присматривался. Куст выглядел как обычный куст. Пышный, ярко-зеленый, с крошечными розовыми цветочками. Не почувствуй Танзен запаха, он бы не отличил его от остальных зарослей.

— Вглядись в ауру, — посоветовал Танзен. — Пристально. Что видишь?

Практикант принялся щуриться. Похоже, по духовидению у него были не лучшие оценки.

Но в конце концов он таки узрел. Его рот и глаза изумленно округлились.

— Кто это, мэтр?! — вскрикнул он.

— Не шуми! — едва не ударил его Танзен. — Сбежит!.. Или нападет!.. Это шишечник.

Практикант сдавленно ойкнул. Ему думалось, что они охотятся на зайца, оленя или еще что-нибудь безобидное. А тут — подумать только! — шишечник!

Конечно, никуда он не сбежит. Шишечники вообще плохо бегают. Эта зверюга, похожая на гигантского панголина, охотится из засады. Чтобы замаскироваться, шишечник раздвигает чешую, забирается в самую чащу и снова сдвигает ее, защемляя кучу ветвей и листвы. Став похожим на гигантский куст, шишечник замирает в укромном месте, ждет, пока кто-нибудь подойдет поближе, и хватает своим длинным, липким, удивительно сильным языком.

Танзен не знал точно, какой длины язык шишечника. Но, судя по тому, что он их еще не схватил, — короче двадцати локтей.

— Стой в сторонке и внимательно наблюдай, практикант, — велел Танзен. — Шишечник нужен нам живым и здоровым, непокалеченным и бодрствующим, но при этом неподвижным. Как этого добиться?

— Ну-у-у… — замялся практикант.

Танзен терпеливо ждал ответа. Да, нет ничего сложного в снятии матрицы с ручного или пойманного животного. В Клеверном Ансамбле есть целый зверинец, фонд живых образцов, с которых снимают матрицы студенты.

Нет проблем и с разумными существами. Им всегда можно заплатить за помощь или даже просто попросить. Форма № 15, например, по-настоящему зовется мэтр Суакрро, и когда-то они с Танзеном были однокашниками.

Ну а проще всего, понятно, с неодушевленными объектами. Хотя и проку от них немного — разве что для маскировки. Иные метаморфы способны в таких формах двигаться, но это доступно уже не каждому.

А вот дикие, порой опасные животные… с ними проблемы бывают.

Шишечник — очень опасный зверь.

Вначале Танзен принял форму № 63 (бабочка). Практикант восхищенно ахнул — с такой скоростью превратился мэтр. Вот только что стоял фелином, ростом почти с человека, — а вот его тело уже сократилось, сжалось до крохотного насекомого.

Перехода не удалось даже заметить.

В этой форме Танзен запорхал к кусту-шишечнику. Старательно работал крыльями, разгонял резко загустевший воздух.

Такие сильные перепады в размерах — это трудно, это очень бьет по мозгам. Массу тела нельзя просто взять и убрать в никуда — ее нужно куда-то временно пристроить. И не слишком далеко, потому что потом она снова понадобится. Каждый метаморф — по сути живой пространственный карман.

И нужно постоянно помнить, кто ты есть. Тело диктует разуму поведение. Человеческим мыслям привычно в человеческом мозге и очень неуютно в мозге насекомого.

Хотя какой там вообще мозг? Нет у них мозга. Только цепь ганглий. Расслабься ненадолго, позволь телу себя вести — и оглянуться не успеешь, как начнешь счастливо сосать нектар.

Но и противиться тоже нельзя. Слишком огромна разница между приматом и чешуекрылым. У человека нет нужных навыков, инстинктов. Крылья. Шесть лап. Совершенно другой спектр чувств. Принципиально иная физиология. Оставаясь самим собой, человек в этом всем захлебнется, не сумеет даже пошевелиться.

Поэтому нужно выдерживать баланс. Стать бабочкой не только снаружи, но и внутри — вплоть до инстинктов. Но при этом ни на секунду не забывать, что ты человек и волшебник. Повторять себе это мысленно или вслух. Поступать разумно, совершать хотя бы изредка нехарактерные для животного поступки.

Сложно.

Но когда Танзен приземлился на шишечника, стало еще сложнее. Все так же в мгновение ока он принял форму № 79 (сметанный элементаль).

Именно сметанный. Танзен ужасно гордился этой своей находкой. Заполучить в коллекцию такую форму было непросто, но с его помощью он сумел снять матрицы с нескольких очень непростых созданий.

Оказавшись вдруг накрыт парой валунов жирной густой сметаны, шишечник страшно перепугался. Вскочил на все четыре лапы, задергался — но Танзен держал его прочно. Сдавливал со всех сторон вязкими объятиями, становился все гуще и жирнее.

Мысли его тоже стали жирными, вязкими. Ведь он превратился уже даже не в насекомое, а просто в ожившую сметану. Очень много ожившей сметаны.

Как себя при этом чувствуешь, объяснить невозможно — нету в людских языках таких слов.

Обычная сметана шишечника бы не удержала. Это же не клей, не смола. Но сметанный элементаль — это не обычная сметана. Это разумная, очень волшебная субстанция. Ее свойства варьируются по воле самого элементаля.

В определенных пределах, разумеется.

Буквально утопив шишечника в сметане, Танзен выждал еще минуту-другую. И когда тот окончательно перестал дергаться — активировал парализующие чары.

Этому в институте Метаморфозис уже не учат. Но слишком узкая специализация — тоже нехорошо. Все посещают факультативы, все овладевают хотя бы парочкой заклятий из других областей. На пятом году обучения Танзен взял курс в Монстрамине и выучил несколько обездвиживающих заклятий.

Обычный паралич в данном случае не годится. Зверь должен быть в полном сознании, иначе матрица выйдет неточной. Ведь метаморфу нужно получить не только внешнюю оболочку. Нужен слепок разума, характера. Повадки животного, инстинкты, восприятие. Это необходимо, чтобы уверенно чувствовать себя в другом обличье.

Форма, скопированная только внешне, подобна слишком просторным доспехам. Носить можно, сражаться нельзя.

И это еще не все. Чем сильнее объект отличается от тебя самого, тем труднее снять матрицу. Значение имеет каждая деталь — объем, масса, химический и астральный состав, таксон, даже пол и возраст. И чем больше матриц в твоей копилке, тем тяжелее даются новые, так что добавлять всех, кого встретишь, — не самая умная стратегия. Старые-то просто так не забудешь, волшебная память — штука упрямая.

Обездвижив шишечника, Танзен подозвал практиканта и велел считать его. Это не должно быть для него слишком трудным, поскольку шишечник хоть и крупное, но обычное животное. К тому же млекопитающее. Если среди форм практиканта есть птицы, он уже снимал более сложные матрицы.

Так оно и вышло. Вместе с наставником практикант тщательно и скрупулезно вошел в ауру зверя, погрузился в его астральное тело и вобрал в себя каждый гран, каждую крохотную частичку.

Принял шишечника.

Понял шишечника.

Сам стал шишечником.

— Контрольное превращение, — скомандовал Танзен по завершении.

Практикант напрягся, надулся и принялся расширяться во все стороны. Опустился на четвереньки, обращая руки и ноги в пару коротких лап, покрылся жесткой роговой чешуей, выпустил сзади длинный толстый хвост. Лицо удлинилось, становясь звериной мордой, а из пасти невольно высунулся длиннющий, с непривычки плохо контролируемый язык.

Поскольку матрица снималась как есть, шишечник-практикант оказался таким же «кустообразным», как оригинал. Из щелей меж чешуями торчали ветви, листья, розовые цветы.

— Удовлетворительно, — кивнул Танзен, критически осмотрев результат.

Сам он тоже совершил контрольное превращение. Правда, в отличие от практиканта в новую форму переметнулся за долю секунды, быстро проверил работу органов, ненадолго отдался звериным инстинктам и тут же вернулся в форму № 50 (сорокалетний человек). В этой форме он находился обычно.

— Возвращаемся, — сказал он практиканту.

Тот еще не до конца стал человеком. Язык не помещался во рту, свисая аж до ключиц, а сзади по-прежнему выпирал здоровенный хвост. Но где-то через полминуты практикант вернул все на место, обретя форму № 0.

— Это у меня теперь уже пятая форма, мэтр! — счастливо поделился он. — Пятая! А у вас она какая по счету? Или вы уже не считаете?

— Считаю, разумеется. Все считают. Это будет форма № 99.

— Девяносто девятая?! — изумленно ахнул практикант. — Мэтр, у вас уже девяносто девять форм?! А следующая — сотая?!

— Да, юбилейная. Ее я хочу подобрать какую-нибудь особенную…

Танзен чуть улыбнулся, окидывая свою коллекцию мысленным взором. Большая, богатая коллекция. Почти полвека Танзен ее собирал. Люди и нелюди, позвоночные и беспозвоночные, демоны и нежить, элементали и неодушевленные предметы. Большинство форм — в общем-то заурядные, а некоторые так вовсе бесполезные, непонятно зачем присоединенные… но есть и очень редкие, получить которые было действительно сложно.

Особенно Танзен гордился формами № 84, № 85 и № 86. То был плодотворный год.

— На сегодня закончили, — сказал он практиканту. — Практическое занятие зачтено. Напомнишь, когда вернемся, проставить в журнал.

Обратно шли пешком. Танзен мог довезти их в форме № 2 или № 35, но торопиться было некуда. Они и на охоту-то отправились, потому что надоело сидеть в четырех стенах, ожидая, когда Оркатти наткнется на след.

И едва Танзен об этом подумал, как висок словно царапнуло парой коготков.

— Открыто, — мысленно произнес Танзен.

— Я нашел, — беззвучно прошелестел чужой голос в сознании. — Он очень хорошо закрылся, но я его нащупал. Он в Суи, в гостинице. Возможно, он меня засек — лучше не мешкать.

Танзен на секунду задумался. Суи на противоположной стороне от Дурр-Теграра, в котором Танзен с командой встали лагерем. Если возвращаться на базу, а потом в Суи — это минимум час, даже если лететь в форме № 6.

Но если двинуться прямо отсюда, можно успеть втрое быстрее.

— Садись и держись крепче, — велел он практиканту, принимая форму № 2 (конь).

Очень резвый то был жеребец. Оригинал давным-давно скончался от старости, но снятая с него матрица по-прежнему жила в коллекции Танзена и наделяла его отличной скоростью. У него есть и более быстрые формы, но они либо не могут увезти человека, либо неприемлемы по иным причинам.

Седла, правда, при Танзене не было. Практикант к тому же сидел довольно неуклюже, держался прямо за гриву и ощутимо потел. Танзен чувствовал это даже сквозь шерсть.

Нести на спине довольно-таки увесистого парня было не то чтобы удовольствием. Да и резко расширившийся угол зрения первые минуту-две выводил из равновесия.

Танзен вообще труднее всего привыкал именно к изменениям в зрении. В одних формах он мог разглядеть булавку на другом конце поля, а в других становился почти или даже совсем слепым. Многие существа видят меньше или больше цветов, чем человек. Глаза у всех разной формы и сидят в разных местах. Насекомые видят мир совершенно фантастическим образом.

А уж что творится в «зрении» элементалей, сложно даже описать.

Но подобные перемены для метаморфа — повседневность.

Городок Суи раскинулся в небольшой долинке меж заросшими лесом холмами. Было то удивительно приятное, умиротворенное, а главное — тихое местечко. Едва ли сотня домов, по большей части одноэтажных. Ратуша. Церквушка. Пара лавок. Совмещенная с кабаком гостиница. Вот и все в общем-то. Нет даже гавани — единственный на острове городок вдали от моря.

Неудивительно, что Дхохаж Сукрутурре затаился именно здесь.

Танзен разыскивал этого типа целую луну. Хотя и всего лишь специалист, следы он запутал неплохо. Целую луну Танзен с практикантом и двумя помощниками переезжали с острова на остров, каждый раз узнавая, что Сукрутурре здесь был, но уже уехал. Не будь Оркатти таким отличным психозрителем, не будь у самого Танзена формы № 27, они бы давно уж его потеряли.

Но теперь все. Теперь Танзен его наконец-то возьмет.

Раньше Сукрутурре был государственным служащим. Работал в налоговой инспекции Синдиката Великой Верфи, с помощью волшебства выискивал уклонистов и махинаторов.

Нужная и полезная должность.

Только вот проворовался Сукрутурре. Двадцать лет сидел на своем посту — и двадцать лет брал взятки. Греб обеими руками. А потом, когда все наконец-то вскрылось, — потерялся на далеких островах, в самой глухой провинции Синдиката.

Причем ладно бы он просто брал взятки. Среди налоговых инспекторов такое встречается. В иных державах это вовсе скорее норма, чем отклонение. Подобными преступлениями занимаются местные власти, отнюдь не Кустодиан.

Но Сукрутурре — волшебник. Лиценциат Спектуцерна, гипнотический факультет. И взятки он выманивал с помощью своих способностей, а потом с помощью них же заставлял обо всем забыть. Регулярно злонамеренно воздействовал на разумы обывателей.

И это — один из худших проступков для волшебника. Уличенного отправляют в Карцерику на очень долгий срок. Ибо если пойдут слухи, что Мистерия контролирует людские умы… страшно представить, что тогда будет.

Молнии и огненные шары так не пугают. Просто убить нетрудно и ножом. Для сожжения дома достаточно спичек. Разломать городские стены можно катапультой. Все это доступно и обычным людям.

А вот незримые ментальные щупальца, заползшие под череп, — это страшно. Как определить, что ты — все еще ты? Что твои мысли все еще принадлежат тебе, а не насланы чужой волей? Что тебя незаметно не дергает за ниточки злой колдун?

К подобным способностям везде относятся настороженно — и людей сложно в этом винить.

И именно потому, что он из Спектуцерна, действовать нужно осмотрительно. Танзен изучал его досье — Сукрутурре хорош в затуманивании разума, спутывании мыслей. Конечно, через ментальную защиту Танзена ему не проломиться, но остается ведь практикант. Он дипломированный волшебник, бакалавр, но выпущен всего пару лун назад и опыта ему еще недостает…

— Что у тебя было по протекционистике? — спросил Танзен.

Практикант замялся, отводя взгляд. В его характеристике, конечно, все оценки проставлены, но Танзен не очень внимательно ее изучал.

— Не очень хорошо, да? — хмыкнул Танзен. — Ладно, просто держись позади. И если вдруг почувствуешь себя как-нибудь неправильно, сразу скажи.

Городок Суи не очень часто посещали иноземцы. В единственной гостинице было всего четыре номера, причем один использовался как кладовая.

Зато на первом этаже дым стоял коромыслом. Будучи единственным же в городке кабаком, заведеньице «У грации» каждый вечер собирало кучу народа.

За столами сидели шумные компании, кабатчик смешивал причудливые коктейли, и была даже живая музыка. Хрупкая, очень красивая девушка пела что-то на эльдуальяне, а аккомпанировал ей пианист-тролль. Огромный, похожий на ожившую корягу, он так лихо дубасил по клавишам, что пианино то и дело отъезжало назад. Тогда музыка прерывалась, тролль хватал инструмент шишковатыми ручищами и подтягивал его к себе.

В одну из таких пауз Танзен и показал кабатчику инкарну с лицом Сукрутурре. Тот сразу его узнал.

— Постоялец наш, — закатил глаза кабатчик. — Десятый день уже живет. И бесплатно. По счету не платит, съезжать не хочет, а если что не по его — так сразу в крик.

— А что ж вы его не вытурите?

— Мм… — задумался кабатчик. — Ну… Э… Хм…

У него аж лоб пошел складками — так он старался придумать причину. Кабатчику явно казалось самоочевидным, что выгонять этого постояльца нельзя, но почему нельзя — он понятия не имел.

Видимо, чары Убеждения или что-то подобное.

Но не очень мощные. Мощное Убеждение сняло бы вообще все вопросы. Жертва даже не пыталась бы потребовать плату или искренне бы верила, что уже ее получила.

Сукрутурре что-то сдерживает? Он не осмеливается колдовать в полную силу? Или просто догадался, что Оркатти «читает» его ментальные волны?

— Это наш друг, — сказал Танзен кабатчику. — Мы оплатим его счет.

— Правда?! — просветлело лицо кабатчика. — О, тогда добро пожаловать! Он во втором нумере.

— Благодарю.

Поднявшись по скрипучей, явно не слишком часто тревожимой лестнице, Танзен подошел ко второй двери. Практикант остался ждать снаружи, присматривать за окнами.

— Мэтр Сукрутурре? — постучался волшебник.

— Да!.. — донеслось из-за двери. — А… а вы кто?! Вы откуда знаете?!

— Кустодиан. Открывайте, мэтр Сукрутурре, вы арестованы.

Из комнаты послышался грохот. Чем бы ни занимался там Сукрутурре, сдаваться по-хорошему он явно не планировал. Так что Танзен принял форму № 52 и шарахнул в дверь.

Под весом огромной горной гориллы та рухнула, как фанерная.

С самого утра Джиданна размышляла о том, что однажды все умрут. Все вообще. Каждый человек в мире. Хорошие и плохие, добрые и злые, толстые и худые, красивые и уродливые.

А самое паршивое то, что Джиданна тоже однажды умрет.

Собственно, только это ее и беспокоило.

Вообще, день прошел примерно так же, как все ее дни. Утром Джиданна с крайней неохотой прибралась в квартирке, что в ее случае означало заметание мусора под кровать. Потом минут двадцать лежала в ванне, размышляя о том, что однажды все умрут. Потом болтала по дальнозеркалу с каким-то парнем в Мистерии. Потом состряпала мерзотный завтрак из того немногого, что оставалось в холодильном сундуке. Потом читала скучную, скверно написанную книгу. Потом лежала на полу и смотрела на грязный потолок, размышляя о том, что однажды все умрут.

А теперь ей снова захотелось есть.

Переворачиваясь набок, Джиданна вдруг заметила в углу комнаты блеск. Луч вечернего солнца очень удачно упал, отразившись от завалившейся в щель… монеты?!

Точно, монета! Джиданна резко поднялась на четвереньки и поползла к внезапной находке. Та блестела так сладко, так соблазнительно!..

Серебро. Серебро, божьи толстые задницы, серебро! Целый серебряный ханниг! Восемь… или даже девять хлебов!

Джиданна не помнила, какой там сейчас курс.

Конечно, в Эрдезии ханниги дешевы. Покойный отец нынешнего короля был тем еще сквалыгой. Мало ему было кучи новых поборов — он еще и до предела снизил пробу монет. Серебро при нем сначала разбавляли примесями, а потом вовсе стали чеканить из меди и серебрить.

Правда, долго такие монеты не прожили. Очень уж стремительно падал курс. Посеребрение мгновенно стиралось, вскоре «медные носы» перестали принимать совсем, так что король скрепя сердце вернулся к нормальной чеканке. Сквалыжным, разбавленным, но все же серебряным монетам.

Ну да и храк с ним. Сейчас эта коронованная задница наверняка парится в каком-нибудь воздаяте пострашнее. А монета, чудесная серебряная монета — она вот, уже у Джиданны в руках!

Так думала она почти целую секунду. Но промелькнула рыжая тень, и монета оказалась в зубах белки. Джиданна ахнула, поползла быстрее, но было уже поздно.

Белка мгновенно сточила серебряный кругляшок и облизнулась.

— Паргороново пламя… — тяжко вздохнула Джиданна.

Есть захотелось еще сильнее. Она не без труда оторвала себя от пола, усадила за стол и мрачно уставилась на бурду, оставшуюся от завтрака. Простояв в миске несколько часов, та стала выглядеть еще мерзотнее.

Хотя утром казалось, что дальше уже некуда.

— Мне надо найти работу, — тоскливо произнесла Джиданна. — Я не хочу есть это дерьмо. Но работать я тоже не хочу. Я волшебница, я не обязана работать.

— Я бы тоже чего-нибудь съела, — плаксиво сказала белка, взбираясь на стол. — Надоело грызть камни.

— Если бы ты не сожрала эту монету, я бы сейчас не ела это дерьмо, — укоризненно глянула на нее Джиданна. — Будь проклят тот день, когда я взяла в фамильяры императорскую белку!

Белка обиженно чихнула и принялась тереть нос, словно самый обычный грызун. Собственно, внешне она ничем и не отличалась от самого обычного грызуна.

Но внутри… о, внутри этого крохотного существа творилось что-то невообразимое!

Императорские белки — чрезвычайно редкие зверушки. И чрезвычайно волшебные — магия разве что не сочится у них из задниц. Как единороги или фениксы, только белки. Для фамильяра — идеальный вариант. Когда Джиданне выпал случай таким обзавестись, она долго не думала… хотя следовало бы!

Ибо императорские белки, увы, питаются не орешками. Они едят камни и металлы — причем не какие-нибудь, а самые дорогие. Самоцветы и драгоценности, вот что жрут эти твари. Богачи и казначеи обливаются по́том при одной мысли о такой белке, забравшейся в сокровищницу.

К счастью, при нужде императорская белка может жрать и что подешевле. Иначе Джиданна свою бы точно не прокормила. Но от меди у них газы, от мрамора портятся зубы, от железа тошнит, а от гранита делается дурно. Золото и изумруды — вот идеальная диета для императорской белки. А обычные металлы и минералы — что ветки и кора для зайцев. С голоду не сдохнет, но и только-то.

Неудачный выбор фамильяра был лишь одной из долгой череды неудач. Джиданна Спецеял была очень талантливой, очень способной волшебницей — но ее чуть ли не с рождения преследовал злой рок. Во многом обусловленный, впрочем, ее же собственным характером. Джиданна терпеть не могла работать, брать на себя ответственность, да и вообще весь мир.

За собой она тоже никогда не следила, хотя вообще-то боги создали ее привлекательной. Ей не нравилось мыться — и кожа стала сальной. Она обожала сладости — и у нее наметился второй подбородок. Она все время теряла расческу — и волосы стали похожими на воронье гнездо. К тому же она плохо видела, поэтому носила очки — очень уродливые, в роговой оправе, с толстенными стеклами.

В целом ее можно было все-таки назвать миловидной… но при очень плохом освещении. При том что Джиданне едва перевалило за тридцать, с мужчинами у нее совершенно не складывалось.

Впрочем, мужчин она тоже терпеть не могла.

Всю жизнь Джиданна чувствовала себя неудачницей. Она смертельно завидовала тем волшебникам, что устроились на теплые местечки. Как здорово быть преподавателем в Клеверном Ансамбле или придворным магом у какого-нибудь короля! Живи себе припеваючи и в ус не дуй!

Только в Клеверный Ансамбль кого попало не берут. Да и в придворные маги так запросто не попасть. Вот и приходится перебиваться своими силами.

Хорошо тем, чье волшебство пользуется спросом. У адепта Даксимулета или Фармакополиума всегда полно клиентов. Всем нужны талисманы и эликсиры. К адепту Скрибонизия идут за рунами, к адепту Энормира — за минимами, к адепту Трамеза — за быстрым путешествием на другой конец света.

Но адепт Униониса… будь проклят тот день, когда Джиданна поступила на факультет великодушия! Почему она не пошла в Вакуумад — ведь в Делектории ей предлагали и такой вариант! Сейчас бы целая армия немтырей исполняла ее прихоти!

Увы, таланты Джиданны не находят спроса в этом жалком городишке. Редко-редко зайдет клиент, да и тот обычно хочет чего-нибудь такого, чего Джиданна не может дать.

И всяк норовит получить сундук самоцветов за медный хольдарк! Эти кретины просто не желают понимать, что волшебник, способный исполнить любое желание, не станет сидеть в грязной мансарде и колдовать на заказ!

В дверь громко постучали. В глазах Джиданны загорелась надежда — вот если б клиент!.. Быть может, опять у мессира Анни разыгралась подагра? Один из немногих ее постоянных посетителей, он платит довольно щедро.

Увы, это оказался не мессир Анни. И вообще не клиент. То были соседи снизу — сумасшедшая старуха и ее сын, огромного роста детина. С визгом и воплями старуха принялась обвинять Джиданну, что та насылает на нее проклятия сквозь пол. В очередной раз.

Чокнутая бабка стабильно заявлялась дважды в луну. Каждый раз орала и брызгала слюной, каждый раз называла Джиданну ведьмой и угрожала заявить в Инквизиторий.

Джиданна выслушивала молча, с холодной отстраненностью. В прошлом году, когда это только началось, она еще пыталась протестовать, оправдываться, попробовала даже пригрозить… но в результате старуха лишь уверилась в своих подозрениях. Теперь она каждый раз заявлялась с сыном. Тот из-за этого откровенно страдал, но мать свою очень любил, а потому не спорил.

Иногда Джиданна размышляла над тем, чтобы и вправду сотворить что-нибудь со старухой. Но дальше размышлений дело никогда не заходило. Проще уж немного подождать — вряд ли эта карга еще долго пробудет среди живых.

В конце концов старуха выдохлась и убрела, грозно потрясая клюкой. Ее сын промычал что-то виновато-неразборчивое и потопал следом. Джиданна некоторое время смотрела на узенькую лестницу пустым взглядом, а потом резко захлопнула дверь.

Она жила под самой крышей, на как бы четвертом этаже. Нижние три делились на нормальные квартиры с нормальными жильцами. Четвертый же был скорее чердаком и имел три мансарды, к каждой из которых вела отдельная лестница.

Мансарду слева домовладелец отдал своему племяннику — подкармливаемому из жалости пьянице. В мансарду справа, желая прослыть меценатом, поселил нищего поэта. Ну а центральную получила мэтресс Спецеял.

За квартиру Джиданна не платила. Домовладельцу было лестно иметь среди жильцов волшебницу. Очень бедную, вечно голодную и какую-то замызганную, но самую настоящую, причем лиценциата. Он даже повесил табличку на воротах, гордо сообщая об этом миру.

Жаль, клиентов это Джиданне особо не прибавляло.

В дверь снова постучали. Решив, что это вернулась изливать желчь старуха, Джиданна сунула голову под подушку и притворилась глухой. Но стук не прекращался, становился все громче и настойчивей.

А поскольку существовала все же крохотная вероятность, что это клиент, волшебница неохотно открыла. И закатила глаза, увидев того, кто пришел.

Ее разочарование можно было намазать на хлеб.

— Привет, Джи-Джи! — протиснулся в каморку горбатый полугоблин. — У тебя чего холодно-то так?!

— Дрова кончились, — равнодушно ответила волшебница. — И для тебя я мэтресс Спецеял. Или Джиданна хотя бы.

Плацента сделал вид, что не слышит. Шныряя по единственной в мансарде комнате и суя повсюду нос, он коротко изложил свое дело. Переступивший порог Мектиг Свирепый мрачно уставился на Джиданну, крепко сжимая страницу.

Волшебники. Мектиг ненавидел волшебников.

— Ты в своем уме, коротышка? — вяло спросила Джиданна, уяснив суть дела. — Не куплю я у вас ничего, разумеется. У меня в карманах пусто, как у тебя в башке.

— Вот дерьма тебе в лицо, ты ж волшебница! — возмутился Плацента. — Что я, тля, зря сюда тащился?! Мектиг, тля, эта дырка от котла нас прокинуть хочет!

— Эй. За речью следи, — хмуро велела Джиданна. На плечо ей взобралась белка и сердито застрекотала. — Вот именно.

— Че она сказала? — с интересом повернулся полугоблин.

— Ничего, что тебе захотелось бы услышать. И если у вас нет ко мне дела поинтереснее, выйдите и закройте за собой двери.

— Ну сучий потрох, какого рожна ты тут сидишь, задницу отращиваешь, если от тебя толку меньше, чем от дырявой кишки?! Ты хоть посмотри, че мы принесли, скажи, скока оно стоит!

— Чего ради я буду напрягаться? — лениво почесала щеку Джиданна.

— Серебруху дам, — неохотно сказал Плацента. — Одну.

— Давай сюда, только быстро.

Мектиг издал сдавленный рык и положил страницу на стол. К ней тут же подскочила белка-фамильяр, обнюхала и пискляво чихнула.

А вот Джиданна… Джиданна вперилась в нее жадным взглядом. У нее мгновенно пересохли губы, и она невольно их облизнула.

Плацента это заметил. Вертлявый полугоблин вообще много чего замечал. Сейчас, например, он уже знал, что купить Джиданна у них точно ничего не купит, потому что денег у нее нет даже на нормальный ужин.

Видно, совсем плохи дела у волшебницы.

Большую часть мансарды занимала всякая рухлядь. Старая продавленная кровать, хромоногий стол, сервант с антикварной посудой, горы пыльных ветхих книг, несколько давно вышедших из моды платьев…

Имелись, впрочем, и ценные вещички. В бронзовом сундуке лежал довольно крупный еще хладкамень, на тумбочке громоздились склянки и бутылки с разноцветными жидкостями, а одна из дверец шкафа была очень соблазнительно заперта.

Ключа, конечно, не было. Но когда это Плаценту останавливали такие мелочи?

— Не трогай шкаф, — рассеянно велела Джиданна, изучая страницу. — Я там хаотичный портал поставила… все забываю его доделать…

Успевший уже вскрыть замок Плацента все равно машинально распахнул дверь и изумленно уставился на заснеженный лес и дудящего в рожок фавна.

— Тля… — выпучил глаза полугоблин, закрывая шкаф и прислоняясь к нему спиной.

Через пару секунд он оправился от изумления и снова сунул туда нос, но фавна в шкафу уже не было. Только две поеденных молью шубы и безвкусная розовая шляпка.

— Не лезь, говорю! — повысила голос Джиданна. — Провалишься в какую-нибудь дыру и сгинешь навсегда!.. Хотя ладно, лезь.

Мектиг, все это время осматривавший комнату исподлобья, наконец решил, что опасности нет. Крайне неохотно он убрал ладонь с рукояти Крушилы и уселся напротив волшебницы. Хлипкий стульчик затрещал под могучим дармагом, но все-таки выстоял.

Плацента же оставил шкаф и перебрался к тумбочке. Каждую скляночку, каждый флакончик он осмотрел и обнюхал, прочел надписи на ярлыках, а некоторые встряхнул, любуясь оседанием мути.

Одна этикетка его особенно заинтересовала. Прочтя ее дважды, полугоблин сально ухмыльнулся, покосился на сосредоточенную Джиданну и сделал большой глоток. Скривился от мерзкого вкуса, прислушался к внутренним ощущениям и отхлебнул еще.

— Э, слышь, Джи-Джи, ты все правильно тут накирачила? — спросил он, так и не дождавшись эффекта. — Че-та у меня ниче не это… ну это…

— Эликсир еще не закончен, — буркнула волшебница, поглядев, что он держит.

— А-а, то-то я смотрю… — поставил склянку Плацента. — А когда ты его закончишь?

— Да бушук его знает. Чтобы все получилось, нужно смешать в правильных пропорциях демоническое вино, мед, эльфийский клевер, коровью мочу и сорочье сердце, а потом три дня кипятить и читать заклинания. Но у меня нету сорочьего сердца, эльфийского клевера и демонического вина. И мед тоже кончился.

— Зачем это нужно? — впервые разжал губы Мектиг.

— Что нужно? — не поняла Джиданна.

— Твое зелье. Что оно делает?

Джиданна сказала. Плацента противно захихикал и отхлебнул еще раз. Он слышал и понял, что эликсир не закончен, но решил, что волшебница могла и наврать.

Плацента вообще мало кому верил на слово.

— Зачем тебе это? — снова спросил Мектиг. — Ты сумасшедшая?

— Я не сумасшедшая, — хмуро ответила Джиданна. — Просто у меня плохое настроение.

— И давно? — спросил Плацента.

— Да нет, недавно. Сейчас… который у нас сейчас час?.. Последние лет тридцать где-то.

Рассмотрев страницу с обеих сторон, Джиданна тяжело вздохнула и потерла виски. Разумеется, она сразу же поняла, что перед ней. Даже не нужно ничего читать — достаточно взглянуть на ауру.

И теперь волшебница пыталась решить, что ей с этим делать. Находка, конечно, бесценная, потрясающая, но… от нее будет столько проблем… Джиданна ненавидела проблемы, ненавидела напрягаться, ненавидела вообще покидать комнату.

Но полчаса назад она не знала, что будет есть завтра. Да и сейчас не знает. Просто взять и проигнорировать подобный шанс — как минимум глупо.

Возможно, потом она будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

— Чаю хотите? — неохотно спросила Джиданна.

Мектиг медленно наклонил голову, Плацента тоже не отказался. Джиданна вскипятила воду на почти истаявшем жаркамне, заварила чай и разлила по чашкам.

— Не отравленный? — прищурился Плацента.

— Нет, — пробурчала волшебница.

Нельзя сказать, что у нее не мелькнула такая мысль. Избавиться от этих двоих и забрать их находку. Кто знает, что они здесь? Кто видел, как они входили? Варвар явился издалека, у него в Пайнке никого нет, а исчезновение вора всех только обрадует.

Но дальше шальной мысли дело не зашло. Если она останется одна, придется самой что-то предпринимать. Брать на себя инициативу.

А Джиданна это терпеть не могла.

— Можно еще ложечку сахара? — спросил Плацента, отхлебывая бурый кипяток.

— Клади, если совести нет.

Совести у Плаценты не было никогда, так что он спокойно наложил себе сахара столько, что в чайном озере вырос белый островок. Прихлебывая эту вязкую, сиропно-сладкую жижу, полугоблин прочавкал:

— Ну так че там? Скока эта подтирка стоит?

— Как вам сказать… — задумчиво молвила Джиданна. — У этого… предмета есть три разных стоимости. В зависимости от того, что именно вы в ней видите.

— А че мы в ней видим?

— Если рассматривать эту страницу саму по себе, то это просто вырванная из книги страница. И сама по себе она не стоит ничего.

— Так. А че тогда Зурнара ее хотел?

— Зурнара — это книготорговец?.. — уточнила Джиданна. — Да, для книжников, ценителей, коллекционеров эта страница ценна. И очень. Я бы сказала, крайне ценна.

— Вот это уже лучше! — оживился Плацента. — Скока там в хдарках?

— Понятия не имею. Ценность у этой страницы историческая. Это очень древний культурный артефакт. Времен… я даже не знаю, каких именно времен. Очень древняя. По миру ходит несколько подделок, но настоящая… настоящая считалась утерянной. До сих пор. Вы где ее нашли?

— Это не я, это вот льдоголовый, — указал на Мектига Плацента.

— Ты где ее нашел? — спросила Джиданна.

— Там, — процедил Мектиг. — Лежала. Я взял.

— Он не очень разговорчивый, — хмыкнул Плацента.

— Ладно, не важно. Эта штука такая ценная, потому что… вот вы что вообще знаете о древней истории? Об очень древней.

— Мм… ничего.

Мектиг вообще промолчал.

— Ладно, не буду лишать ваши черепа великолепного эха, — спокойно сказала Джиданна. — Просто если вкратце — очень-очень давно жил на свете очень-очень великий волшебник. Бриар Всемогущий.

— Это который премия Бриара? — перебил Плацента.

— А, что-то ты все-таки слышал. Да, в его честь названа наша главная волшебная премия и еще много чего. Потому что он был самым-самым великим… так считается, по крайней мере. И у него был гримуар. Волшебная книга. Очень-очень мощная. Никто даже не знает, где Бриар ее взял — может, сам написал, а может, где-то нашел. Может, она принадлежала еще более древним и еще более великим волшебникам. Или даже богам. Никто не знает. И называлась эта книга — Криабал.

Мектиг и Плацента уставились на страницу, вновь читая уже много раз читанное непонятное слово.

— Книга была такой мощной, что Бриар не хотел ее никому оставлять, — продолжила Джиданна. — Перед смертью он разделил ее на семь частей, семь книг, семь Криабалов. Белый, Черный, Серый, Бурый, Красный, Синий и Зеленый. И раздал шесть из них своим самым доверенным приближенным, а седьмой вообще где-то захоронил. Чтобы такая огромная мощь не была сосредоточена в одних руках.

— Мудро, — скупо прокомментировал Мектиг.

— Да, Бриар — это голова… — согласился Плацента.

— По отдельности семь малых Криабалов уже не давали такой безграничной мощи, — сказала Джиданна. — Но все равно любой из них наделял своего владельца исключительной силой. Примерно как у нынешних самых могучих волшебников или даже еще больше. Белый Криабал позволял лечить и воскрешать. Черный давал власть над демонами. Серый — над мертвыми. Синий — над стихиями. Зеленый — над природой. Бурый — безграничное богатство. Красный делал непобедимым и неуязвимым.

— Мне нравится Красный, — молвил Мектиг.

— А мне Бурый! — загорелись глаза Плаценты. — И Синий! И… и все! Все, тля!..

— Многие пытались получить все, — кивнула Джиданна. — За Криабалы сражались. За них убивали. Но шли века, сменялись эпохи, и они все больше рассеивались по миру, исчезали один за другим. Многие страницы оказались вырваны и разошлись по разным рукам уже по отдельности. Именно так спустя время появился восьмой Криабал — великий маг Вален десятилетиями собирал эти вырванные страницы. В конце концов он собрал почти все, сшил под одной обложкой и назвал результат Рваным Криабалом. Сам по себе Рваный не особенно полезен, потому что слишком отрывочен, но остальные семь без него не работают в полную силу.

— И че, вот вообще ни у кого не получалось? — прищурился Плацента. — Собрать все.

— За дело брались люди куда умнее и сильнее нас. Ни у кого пока не вышло. Ближе всех к успеху был Вален — он владел Серым, Красным и Черным, а кроме того, сам создал Рваный. Но в конце концов он погиб жуткой смертью, а собранное им снова сгинуло невесть куда. Все остальные же не сумели и того.

— Но?..

— Что «но»?

— Джи-Джи, я же вижу по твоей глупой морде, что есть какое-то «но»! — скривился Плацента. — Я тебе кто, чечпок гребаный?! Ты сказала, что у этой страницы три стоимости! Какая третья, курица?!

— Третья… — протянула Джиданна, поглаживая листок обычной на ощупь бумаги. — Дело в том, что вот именно эту страницу пока что никто никогда не находил. Ее и еще одну Бриар Всемогущий вырвал отдельно и спрятал особенно надежно. Хотелось бы знать, что за путь она прошла, прежде чем… где ты все-таки ее нашел?

— В чуме, — хмуро сказал Мектиг. — Там были книги. Старые.

— В каком-то грязном чуме у каких-то нищих бродяг… какая ирония… — хмыкнула Джиданна. — Так вот, дело в том, что эта страница — особенная. Это первая страница. Титульный лист.

— И че? — не понял Плацента.

— Две самые главные страницы — первая и последняя. Титульный лист и оглавление. Оглавление показывает, где находятся остальные страницы. Титульный лист помогает их найти.

— Найти?..

— Да. Видите этот символ? Это экслибрис Бриара. Он указывает направление к ближайшему Криабалу.

— Он ничего не указывает, — пробасил Мектиг.

— Потому что поблизости нет Криабалов, — насмешливо глянула на него Джиданна. — Ему не на что указывать.

Все трое смолкли, напряженно размышляя. Мектиг сжимал рукоять Крушилы. Плацента допивал свою сахарную жижу. Джиданна поглаживала высунувшуюся из-за пазухи белку. Ее фамильяру не нравились эти двое.

Джиданне они тоже не нравились.

— Ладно, а вот че будет-то, если собрать все шесть Криабалов? — словно бы безо всякого интереса спросил Плацента.

— Их семь, — поправил Мектиг.

— Вообще-то восемь, если считать Рваный, — уточнила Джиданна. — И если собрать все… ну, считается, что ты станешь равен Бриару Всемогущему. А его не в шутку прозвали Всемогущим.

— Ты станешь?.. — совсем уже небрежно спросил Плацента. — Ты ведь у нас тут волшебница… а парням вроде нас с льдоголовым оно на гнутый кир не нужно, верно?..

— Что интересно — нет, — хмыкнула Джиданна, прекрасно видя, о чем тревожится полугоблин. — Мощь Криабалов так велика, что для их использования не нужно быть волшебником. Достаточно просто держать один из них в руках и читать заклинания — они будут действовать, словно ты сам Бриар.

— Ясно, ясно… — пробормотал Плацента, бросая сальные взгляды на титульный лист. — А че, как эту подтирку пользовать-то? Чтоб нашла книжку.

— Надо оказаться достаточно близко от Криабала или другой страницы, — пожала плечами Джиданна. — Видите, экслибрис — символ Бриара, вписанный в октаграмму?.. Восемь ее лучей — восемь сторон света. Какой из них засветится — туда и идти. Чем сильнее светится — тем ты ближе.

— Они не светятся, — мрачно заявил Мектиг.

— Да потому что нету близко Криабалов! — раздраженно повторила Джиданна. — Чтобы нормально их разыскивать, нужны обе ключевые страницы. Наша и оглавление. А без оглавления… разве что ездить по всему миру и смотреть, не замерцает ли какой луч.

— Это долго, — проворчал Мектиг.

— Да еще как долго, — сморщился Плацента.

Случайные знакомые пригорюнились. На минуту всего троица позволила себе размечтаться, вообразить это волшебное сокровище — Криабал. Безграничные богатство и власть, исполнение всех желаний…

Но что толку от указателя, который ни на что не указывает?

Переглянувшись, Мектиг Свирепый, Плацента и Джиданна Спецеял пришли к одному и тому же выводу — для них это непосильно. Куда более значимые фигуры брались — и не преуспели.

Тем не менее кое-что все-таки и они могут с этой страницей сделать.

— А че, Джи-Джи, волшебники ведь за эту подтирку настоящую цену дадут, я прав? — оскалился полугоблин. — Не посоветуешь нам с льдоголовым, кому ее лучше загнать, чтоб не в обиде остаться?

— Так сразу не скажу, это подумать надо…

— Ты внакладе тоже не останешься, — заверил Плацента. — Долю мы тебе зашлем, Двадцатью Шестью клянусь. Скажи, бугай?

Мектиг молча склонил голову. Его сердило, что вонючий гоблин распоряжается его находкой, как собственностью, но если этот ушлый пройдоха обтяпает дело выгодно — можно и поступиться частью денег.

— Я знаю пару волшебников, скупающих древние реликвии… — медленно протянула Джиданна. — Можно предложить страницу мэтру Зукте или мэтру Вератору… или обратиться в Тезароквадику…

— А кто даст больше? — жадно подался вперед Плацента.

И тут в дверь забарабанили. Джиданна нервно сглотнула, белка юркнула обратно ей за пазуху. Мектиг резко выпрямился, наполовину вытянул топор из-за пояса. Плацента метнулся к шкафу, но вспомнил про хаотичный портал и прыгнул под кровать, едва не перевернув урильник.

— Открывай, колдовка! — рявкнули из-за двери. — Именем епископа!

Поезд прибыл точно по расписанию. Массено завидел его издали — словно огромный бескрылый дракон, он полз по равнине, пылая очами, изрыгая дымные клубы. В глухой ночи мерцали окна, на много вспашек разносился гул и рев.

Диковинная это штука — поезд. Удивительная. Воистину несть числа божественным чудесам, и всякий день случаются новые.

Немного покамест на свете стран, где протянуты эти дороги из стали, по которым носятся гигантские железные змеи. В большинстве краев о самом их существовании-то мало кто слышал. Но великая империя Грандпайр всегда была на переднем рубеже прогресса. Любую новинку встречает с раскрытыми объятиями.

Массено прождал поезда почти три часа. На крохотном полустанке нечем было заняться, потому он просто неподвижно стоял на перроне. Станционный смотритель порой прохаживался рядом, с опаской поглядывал на его тонзуру и багровую рясу, предлагал пройти в его каморку испить чаю, но Массено молча качал головой. Ему не хотелось прерывать размышлений о божественном.

Но вот наступила уговоренная минута. Пыхтение поезда тихо захлебнулось, он издал тонкий гудок и замер. Точно напротив Массено оказалась дверь четвертого вагона — того самого, куда его пригласили явиться сегодня ночью.

В славной империи Грандпайр много огромных городов. Но в этой отдаленной провинции преобладают деревушки. Здесь, рядом с сельцом Клопы, поезд остановился только на три минуты — и то больше для того, чтоб поостыл котел.

Массено оказался единственным пассажиром, так что из остальных вагонов не стали даже протягивать мостков. Но в четвертом дверь гостеприимно отворилась, проводник кинул на перрон дощечку и, заметив на глазах Массено повязку, деликатно взял его под руку.

— Позвольте помочь вам, святой отец, — сказал он, ведя слепца в вагон. — Осторожнее, не споткнитесь.

Массено чуть заметно улыбнулся. Похвальная вежливость, но юноша явно никогда не слышал о солнцеглядах. Вот уже много лет Массено не пользуется даже тростью — настолько овладел даром Светлой Госпожи.

Впрочем, не годится отказывать ближнему своему в возможности совершить добрый поступок. Массено принял помощь проводника и тепло его поблагодарил. Бросив взгляд на билет, юноша провел его к шестому купе, спросил, не нужно ли еще чего, и помог нашарить на стене звонок, чтобы вызвать его в случае нужды.

Пока он это делал, другие пассажиры хранили молчание, смотрели в сторону. Но едва проводник удалился — скрестили взгляды на Массено.

Несмотря на поздний час, в купе никто не спал. Три человека сидели на узких койках полностью одетыми — и напряжение можно было резать ножом.

— Брат Массено, я полагаю? — хрипло спросил старец в черном балахоне.

— Не смею отрицать, — склонил голову солнцегляд.

— Хорошо. Теперь мы все в сборе.

— Ну да, только Озаряющего Мрак нам и не хватало, — язвительно проворчал мужчина, прячущий руку за пазухой. — Теперь и впрямь полный комплект.

Массено уселся на свободное место, рассматривая своих компаньонов. Под потолком покачивался масляный фонарь, бросая неверные тени на хмурые, осунувшиеся лица.

Все трое были немолоды. Выглядели они людьми тертыми, побродившими по свету и немало повидавшими. Видимо, тоже отбирали их не просто так, не первых попавшихся. Массено ведь и сам не простой монах, а из великосхимников. Подобных ему немного.

Нехороша показалась Массено эта мимолетная мысль. Повеяло от нее гордыней, ставлением себя превыше других. Обратившись душою к Солнцу, Массено легонько коснулся Ктавы. Висящая на поясе святая книга принесла ему успокоение.

Поглаживая холодный медный переплет, Массено произнес одними губами пятый стих Великой Молитвы. Сидящий напротив старец заметил это и чуть изогнул сухие тонкие губы.

Безусловно, сей благочинный — предводитель команды. Несмотря на то что сейчас его лик открыт, он несомненно принадлежит к служителям Инквизитория. А судя по опаловому перстню на пальце — это не рядовой инквизитор, а кто-то из центрального совета.

Инкогнито, разумеется.

Интересно, что за дело привело его в этот ночной поезд. Служители Инквизитория занимаются в основном внутренними расследованиями. Они охотятся на врагов церкви, выжигают опасные ереси, истребляют малиган, демонитов, «двадцать седьмых» и монахов смерти. Работа их важна и необходима, хотя иные и возвышают неразумно голоса, критикуя инквизиторов за неразборчивость и поиски ереси там, где ее нет.

Так или иначе, сейчас дело явно не в опасном еретике, раз уж здесь присутствует он, брат Массено. Орден Солнца не занимается смертными грешниками, сколь бы неправедны ни были их помыслы.

Нет, солнечные монахи охотятся исключительно на нечистую силу. Твари, что таятся во тьме, вдалеке от лучей Светлой Госпожи — вот кто страшится Озаряющих Мрак.

А тот, что сидит справа, в длинной кожаной куртке, с рапирой на поясе — явный ножевой. Сразу можно понять по тому, как он прячет руку за пазухой.

Массено уже встречался с ножевоями, однажды даже сражался бок о бок, и кое-что о них знал. Ножевои — наемники, неподражаемые охотники на вампиров. Впрочем, иными восставшими тоже не брезгуют. Они во многом похожи на солнцеглядов — делают ту же работу и тоже приносят в жертву частицу самих себя.

Вся разница в том, что солнцегляды — монахи, а ножевои — миряне. Их братство — не духовный орден, а просто группа людей, прошедших специальное обучение и придерживающихся определенного кодекса. Работают ножевои обычно за деньги, хотя если заплатить некому — идут на охоту и так.

Ну а четвертый их спутник… судя по характерной мантии и боевому цепу на поясе, это антимаг. В отличие от ножевоев с антимагами Массено дела прежде не имел, но знал о них многое.

С кем борются эти почтенные господа, ясно уже из названия. Волшебство не запрещено ни светскими властями, ни духовными, однако каждый волшебник несет в себе скрытую угрозу — слишком уж велика их сила, слишком велик искус употребить ее во зло. Именно поэтому к услугам антимагов частенько прибегают и короли, и церковь, и даже, как ни удивительно, сами волшебники.

Однако что же за страсть требует разом инквизитора, ножевоя, антимага и солнцегляда? Лич-еретик?.. Кто-то вроде приснопамятного Мертвого Понтифика?..

От одной мысли об этом чудовище по коже пробегает холодок.

Массено ожидал, что ему объяснят, какое дело собрало их вместе, но пока что в купе царило молчание. Инквизитор вертел в пальцах святокуб — судя по рассеянному взору, не читая Великую Молитву, а просто так, по привычке. Ножевой ощупывал взглядом Массено — багровую рясу, висящую на поясе Ктаву, повязку на глазах. Делал он это без стеснения, явно убежденный, что солнцегляд его не видит.

Антимаг же и вовсе дремал либо просто сидел со смеженными веками. Его голоса Массено пока что не слышал.

Снедаемый любопытством, Массено, однако ж, не стал задавать порожних вопросов. Рано или поздно все станет ясным. Покамест же можно тоже погрузиться в сон — Светлая Госпожа покинула небосвод уже слишком давно, и бренное тело охватила усталость.

Массено извлек из внутрирукавного кармана черствую горбушку и принялся жевать скупыми, медленными движениями. Запив свой аскетичный ужин водой из кожаной фляги, монах раскрыл Ктаву и ткнул пальцем в случайное место:

Массено призадумался. Строки из Севигиады зачастую толкуются трудно, плохо ложась на происходящее здесь и сейчас. И в данном случае смысл также темен, лишь смутно предупреждая о чем-то недобром.

Конечно, это не всерьез, а иные отцы церкви вовсе запрещают гадать по святой книге. Но Массено пристрастился к этой привычке еще в послушничестве и с тех пор редко принимал важные решения, не раскрыв поначалу Ктаву, не прочтя ее случайный стих.

— Далеко еще ехать? — спросил ножевой. — Почему вообще так затемно?

— Время поджимает, — скупо ответил инквизитор. — Я слишком поздно узнал о месте их встречи. Возможно, мы уже опоздали.

— Я все еще не услышал подробностей, — напомнил ножевой. — Оплата хороша, но я хочу знать, кто там будет. Раз здесь еще и Озаряющий Мрак — дело совсем трудное?

— Я желал предупредить любое развитие событий, — тихо сказал инквизитор. — Потому и призвал лучших из тех, кто мог прибыть с довольной быстротой.

— Ну спасибо на добром слове, — хмыкнул ножевой. — Так ты брат Массено, твое преподобие?

— Совершенно верно, — подтвердил монах. — А с кем свела судьба сегодня меня?

— Гос, — взмахнул рукой ножевой. — Просто Гос. А как зовут святого отца, я не знаю. Не представился.

— Мое имя значения не имеет, — холодно сказал инквизитор.

— Да как скажешь.

Проснулся антимаг. Поморгал, спросил, который час, назвался Росенгальтом и снова прикорнул, надвинув на лицо капюшон. Ножевой принялся хрупать яблоком.

За окном неслась степная равнина. Западный Грандпайр далеко не так богат и густонаселен, как восточный. Горожан меньше, селян больше.

Да и тех не очень-то много. Можно идти часами, так и не встретив ни единого жилья.

Конечно, железной дороги это не касается. Ее проложили по самым людным краям. А где было не очень людно — вскоре стало. Дороги для государства — что артерии для человека. По ним струится кровь страны — товары, послания, путешественники. Вдали от дорог жизни нет.

А тут еще и такая особенная дорога. На которой можно сесть словно в малый домок, уснуть на мягкой перине, а проснуться уже в городе, до которого пешком не дойдешь и за луну.

— Скучно, — проворчал ножевой, обсосав яблочный черешок. — Расскажите, что ли, что-нибудь, ваши преподобия.

— Я могу рассказать о мудрости Светлой Госпожи и чудесах, таящихся под обложкой Ктавы, но не думаю, что ты имеешь в виду это, сэр Гос, — негромко произнес Массено.

— Да уж всяко не это, — фыркнул ножевой. — И я не сэр. Неблагородные мы, из смердов.

— В ножевоях благородных и не водится, — неожиданно проскрипел антимаг, не поднимая капюшона.

Ножевой ничего на это не ответил. Только рука чуть дернулась, чуть выдвинулась из-за пазухи.

Но далее дело не пошло.

— Расскажите что-нибудь из своей практики, — предложил он, пристально глядя на антимага. — Думаю, мы все тут повидали разных случаев.

Никто из троих молчания не нарушил. О, Массено действительно мог поведать немало историй, достойных включения в «Тригинтатрию» или хотя бы в дешевые книжки о Рыцаре Парифате. Но он не считал возможным оным хвастаться. Свой долг монах исполнял не ради награды или восхвалений, но едино ради данных когда-то клятв.

— Что, никто не хочет? — хмыкнул ножевой, видя, что и антимаг с инквизитором помалкивают. — Ну хорошо, тогда я начну. Был однажды со мной любопытный случай во время охоты на ликантропа. Ликантропы, судари мои, если вам то неведомо, есть волки-оборотни… или, как сами они желают называться, «трансвидовые люди». Подстерег и выследил я его в облике человеческом, когда ликантроп более уязвим и менее чувствителен к запахам. Вы следите за моей мыслью, судари?

Массено вежливо склонил голову, антимаг пробормотал нечто нечленораздельное. Ножевой хмыкнул и продолжил:

— Я подстерег его в засаде. Вызнал, где он будет проходить. И когда он появился — спрыгнул с дерева прямо перед ним. Но было уже сумрачно, и оттого с дерева я не заметил, что ликантроп не один — их было двое! За моим искомым тень-в-тень следовал еще один, точная его копия. Не скрою, я был поражен, поскольку о близнецах в ориентировке ничего не говорилось. Оттого я даже промедлил с ударом и изумленно воскликнул, что никогда-де не охотился на близнецов.

— Любопытно, — покивал Массено. — Что же было дальше?

— Ликантроп, конечно, тоже изумился моему появлению, но мои слова изумили его еще сильнее. Он вскинул брови и переспросил: близнецов?.. каких еще близнецов?.. А увидев, что я смотрю через его плечо, обернулся, увидал свою копию… и завопил от ужаса. Естественно, на секунду я оторопел. Тогда я был значительно моложе и еще не так опытен. Однако я тут же взял себя в руки, вознес крис и… услышал шорох за спиной. Оборачиваясь, я уже знал, что там увижу… и не ошибся. Я увидел самого себя. Свою точную копию.

Антимаг чуть приподнял капюшон. Ножевой же не спешил продолжать — выдерживал паузу, умело нагнетал напряжение.

— Так что же это было-то? — наконец спросил антимаг.

— О, я задался тем же вопросом. И оказалось…

Ножевоя прервал громкий скрежет. Мерно пыхтящий поезд стал резко сбавлять ход. Разогнавшись, он не мог остановиться сразу, но вскоре все равно замер.

— Мы куда-то приехали? — прижал лицо к стеклу ножевой. — Здесь разве станция?

— Здесь лес, — промолвил инквизитор.

Ножевой отомкнул крючок и распахнул купейные окна. Снаружи и в самом деле не было ни станции, ни полустанка, ни вообще признаков цивилизации. Перед железнодорожным полотном лежала узкая насыпь, а дальше — только бесконечная зеленоватая полутьма. Ночь стояла холодная, но безветренная, не дрожал ни единый листок.

— Ни зги не видно, — прищурился ножевой.

Он снял с потолка фонарь и вытянул руку за окно. Тусклый масляный светильник чуточку раздвинул тени, но помогло это мало. Большая часть окон поезда были темны — час поздний, спят почти все.

— Брат Массено, темно дюже, не подсобишь? — обернулся ножевой.

— Дар Лучезарной — не игрушка, чтобы использовать его вместо светильника, — строго ответил Массено.

— Вот вечно у вас так, святых отцов, — хмыкнул ножевой. — Если не во славу богов, то и слава богам.

— Оставь его в покое, — проворчал антимаг. — Ты же своим ножиком колбасу не режешь.

— Да отчего ж? Если вдруг случится — порезать не побрезгую. Только это не нож, а крис. Им колбасу резать неудобно.

Минуло несколько минут. Поезд продолжал стоять. Выглядело это весьма странно, поскольку вокруг и впрямь не было ничего, кроме лесной чащи. Железная дорога раздвинула эти пущи, просверлила насквозь, как просверливают пути реки, но за пределами этой стальной ниточки по-прежнему простирались только заросли.

Массено, до этого державший точку зрения под потолком, поднял ее выше. На миг погрузился во тьму, в дерево и металл, а потом обозрел вагон сверху. Он вздымал точку зрения все выше, пока не достиг сотни локтей — отсюда был прекрасно виден уже весь поезд. Тот выглядел совершенно нормально — просто стоял без движения.

Темнота Массено не смущала. Солнечным монахам не нужен свет, чтобы видеть, как не нужен он солнцу. Они зрят не глазами — да и нет у них глаз.

Массено хорошо помнил день посвящения. День, когда его трижды спросили, хочет ли он вступить в орден Солнца, и после третьего утвердительного ответа совершили обряд. Болезненный, мучительный обряд. Священный огонь проникает в очи послушника, выжигая их, оставляя лишь пустые глазницы.

Каждый солнечный монах совершенно слеп.

Однако взамен утраченных глаз Лучезарная дарует своим адептам Солнечное Зрение. Оно просыпается через некоторое время после посвящения — ждать приходится от нескольких месяцев до нескольких лет. Порой бывает и так, что Солнечное Зрение не просыпается никогда — и это всякий раз великая трагедия.

В самом Массено оно проснулось через полгода после посвящения. Это было очень странное чувство. Сначала даже вздумалось, что он умер, — настолько непривычно оказалось смотреть на себя сверху, как бы вися под потолком.

После обретения Солнечного Зрения пришлось заново учиться ходить и вообще двигаться. Первые дни было даже тяжелее, чем полностью слепому. Но со временем Массено освоился и теперь даже плохо понимал, как можно жить, видя лишь то, что находится перед лицом.

К сожалению, точка зрения солнцегляда всегда над его головой — на маленькой высоте или на огромной, но только на этой вертикали. Он может обозреть землю с высоты птичьего полета, но не может заглянуть в соседнее купе, если не войдет туда телом.

А сейчас Массено хотелось осмотреть кабину машиниста. Он видел паровоз, но видел его с большой высоты, издали. Поднимая точку зрения еще выше, он совсем переставал различать детали, опуская — терял паровоз из виду.

— Брат Массено!.. — окликнули его. — Брат Массено, как вы считаете?

— О, простите, я слегка ушел в свои мысли, — ответил монах, резко снижая точку зрения и вновь видя себя и троих спутников. — Не могли бы вы повторить свой вопрос?

— Я предлагаю сходить и посмотреть, что послужило причиной остановки, — сказал инквизитор, надевая черный колпак. Тот совершенно скрыл лицо, и только пара строгих глаз виднелась в прорезях. — Может статься, что поезд остановили разбойники или даже некто не из нашего мира.

— Такое возможно? — внимательно глянул на него антимаг. — Мы же еще не доехали. Вы полагаете, это уже… оно?..

— Я понятия не имею о том, что собой представляет… оно, — саркастично ответил инквизитор. — Все, что у меня есть, — слухи и подозрения. Посему я предпочитаю покуда молчать, ибо буду очень рад ошибиться. Как бы там ни было, о нашем вояже никому известно быть не может, если только кто из вас чего не разболтал.

Массено пожал плечами. Получив письмо-молнию за личной печатью нунция Космодана, он собрался незамедлительно и никому ничего не сказал — о том просилось особо. По-видимому, тако же поступили и почтенные Гос с Росенгальтом.

— С вашего позволения, я схожу и узнаю, — предложил Массено. — Все равно мне есть нужда совершить и некое иное дело.

— А, ну тогда иди, — пожал плечами ножевой. — Не споткнись там.

Идя по темному вагону, Массено повернул точку зрения под углом. Впереди никого не было, все двери пребывали замкнуты, и даже проводник несомненно крепко спал. Массено не стал его будить — по всей видимости, тот знает не более своих пассажиров.

Вместо этого он открыл наружную дверь и осторожно спустился. Перрона не было, так что кидать мостки не потребовалось — хватило выдвинуть боковую ступеньку.

В лесу царила тишина. Только высоко в кронах раздавался слабый стук — то ли страдающий бессонницей дятел, то ли иное, неведомое Массено животное.

Было довольно тепло. На дворе Бриллиантовый Лебедь, последний день зимы, но Грандпайр — страна тропическая, и снег здесь видят только в столице, когда волшебники императора устраивают ярмарочную потеху.

Шаркая по насыпи, Массено дошел до паровоза. Тот стоял глух и недвижим, слегка еще дымя трубой. Впереди на рельсах ничего не было — значит, не засада, не разбойники.

До чего же удивительны все-таки эти стальные махины, снова подумалось Массено. Экая несуразная громада, неживая, без ног, а колеса словно связаны цепью, однако ж бегает — да с какой скоростью! И не только сама бегает, но еще и тащит за собой такую прорву вагонов с людьми и товарами, какую вовек не утащить ни великану, ни бегемоту.

На приступочке курил грустный кочегар. При виде Массено он вздрогнул, поднял повыше фонарь и облегченно вздохнул.

— Мир вам, святой отец! — очень громко и отчетливо произнес он. — Что, проснулись?! А у нас тут авария!

— Печально слышать такое, — ответил Массено. — Что послужило тому причиной?

— Да с предохранительными клапанами что-то! Предохранительные клапана, понимаете?! Не открываются, будь они неладны! Пришлось встать, топку залить! Инжектор вон запустили, остужаем!

Для Массено вся эта технологическая премудрость звучала эльфийской грамотой, но он внимательно выслушал кочегара. Тот почему-то изъяснялся чуть ли не криком, и в конце концов Массено спросил:

— А почему вы кричите, сударь?

— Ну как же!.. Вы же!.. это!.. — указал на повязку Массено кочегар.

— Я слепой, верно. Но не глухой ведь.

— А… да… а ведь и точно!.. — рассмеялся кочегар, чеша в затылке. — Эка я опростоволосился-то!.. Простите уж, святой отец.

— Ничего страшного. Долго ли еще будет длиться починка, сударь? Скоро ли мы снова пустимся в путь?

— Это уж машиниста спрашивать надо, — пожал плечами кочегар. — Эй, Дзынь, где ты там? Выдь на минуту, тут святой отец антиресуется!

Из паровоза послышался лязг, дребезжание, и наружу высунулась крохотная зеленая головенка с огромными ушами. Машинистом, естественно, служил гремлин. Паровозы и пароходы — суть гремлинское волшебство, порождения их Технокорпуса. Прочие народы и державы сами не умеют их ни мастерить, ни управлять, а потому даже не покупают, а как бы арендуют их у гремлинов — причем всегда вместе с машинистами. Коли этот вдруг заболеет или, не дай боги, помрет, паровоз так и встанет, пока не прибудет сменщик.

— Да чиню я, чиню! — недоброжелательно пропищал машинист. — Чего надо-то?! Иди в вагон и жди, скоро тронемся!

Массено поклонился и вернулся в купе, где поведал о причинах остановки своим спутникам. Те преисполнились надежд, однако гремлинское «скоро» обернулось не единым часом. На востоке уже заалела заря, когда паровоз наконец снова запыхтел и колеса мерно застучали по рельсам.

— Надеюсь, эта задержка не обернется для нас скверным? — обратился к инквизитору Массено.

— Я тоже очень надеюсь, — мрачно ответил тот, прикладывая персты к переносице. — Но у меня плохое предчувствие.

За окном дул пронизывающий ветер, но в кабинете Дрекозиуса было жарко натоплено. Камин полыхал так, что казалось, будто ты не в мерзлой Эрдезии на краю цивилизованного мира, а где-нибудь на пляже Веселого Острова, с кувшином сладкого вина и грешной прихожанкой под боком.

Немудрено, что Дрекозиуса сморил сон посреди дня. Еще до обеда он прочел несколько доносов, выслушал парочку шептунов, отдал кое-какие распоряжения, отправил по малому дельцу стражу, приятно откушал жареных перепелов в меду, ну а там уж и задремал прямо в кресле за столом. Благо было оное кресло просторно, мягко и вполне могло приютить не только обильного телом Дрекозиуса, но даже и еще кого-нибудь, что не единожды здесь и случалось.

И сейчас ему снился сон. Удивительно яркий, отчетливый сон — один из тех, что он видел изредка и всякий раз — безрадостно. В сне не было самого Дрекозиуса, он наблюдал за действием отстраненно, прекрасно все понимал и внутренне знал — видимое им прямо сейчас происходит где-то взаправду, по-настоящему.

То была кузница. Грязная и закопченная, с низким потолком и пылающим горном. За огромным окном простирались черные горы и дышал исполинский вулкан. Горбатый одноглазый кузнец в последний раз ударил молотом по наковальне, взял с нее крохотный золотистый ободок и бросил в кучку точно таких же. Перебирая их заскорузлым пальцем, он бормотал:

— Три кольца — вонючим оркам, для вождя их жирного… Семь колец — пузатым троллям, для шамана хитрого… Девять — гоблинам-уродцам… не знаю для кого, но сказали, что очень нужно. И одно, последнее, я сковал просто потому, что осталось немного материала. Куда бы его деть?

Немного поразмыслив, кузнец просветлел ликом. Он выбрал среди откованных колец самое удачное, самое блестящее, завернул его в бумажку и отдал подмастерью.

— Слетай-ка в Цитадель, — наказал он. — Скажи там, что мастер Ухунбег кланяется темному лорду своим лучшим изделием.

Дальше Дрекозиус словно провалился в черную яму. Он не видел, как подмастерье добирался до Цитадели Зла — наверняка неблизкую дорогу его сознание милостиво пропустило. Вынырнув из темноты, он увидел уже полную народа залу и вереницу челобитчиков, тянущуюся к черному трону.

В первых рядах был и подмастерье кузнеца. Бухнувшись головой об пол, он дрожащими руками подал свой дар жуткой фигуре, известной каждому обитателю Парифата. Закованный в шипастые доспехи, в самом сердце Цитадели Зла восседал сам Темный Властелин — злой лорд Бельзедор.

Он принял дар, внимательно его рассмотрел и изрек даже скупые слова благодарности. Не помнящий себя от счастья подмастерье попятился, а Бельзедор продолжал все пристальнее рассматривать… нет, не кольцо. Бумажку, в которую то было завернуто.

Само кольцо он рассеянно кинул ближайшему прихвостню. А вот бумажку, оказавшуюся мятой книжной страницей, принялся изучать с небывалым тщанием.

— Господин управляющий, подойдите-ка, — позвал Бельзедор, и у трона немедля вырос седовласый человек в черной мантии. — Что скажете?

Глаза управляющего округлились. Разглядывая страницу, он благоговейно вопросил:

— Это… неужели это то самое, Властелин?.. Где вы ее взяли?

— Совершенно случайно нашел, представьте себе, — задумчиво ответил Бельзедор. — Совершенно случайно. Пусть ко мне приведут кузнеца Ухунбега, я желаю его допросить. Надо узнать, где он это взял и нет ли у него еще.

— Еще?.. Вы… вы хотите найти еще?

— А почему бы и нет? Я никогда не интересовался Криабалом, но раз уж одна из его страниц сама попала в руки — почему не заняться этим?

— Многие пытались собрать Криабал воедино… Ни у кого еще это не вышло…

— Эти многие не были мной, — снисходительно произнес темный лорд. — Теперь, когда этим занялся я, — можно считать, что весь Криабал уже собран.

Бельзедор вскинул главу, встряхнул гривой смоляных волос, и к исчезающему во тьме потолку устремился зычный, раскатистый хохот:

— БУА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-А-А!!!!!!

В ту же секунду Дрекозиус проснулся. В ушах еще гремел смех Темного Властелина.

Пока Дрекозиус почивал, служанка принесла чаю, булочек и теплой воды для умывания. Та уже немного остыла, но добрый жрец все равно ополоснул в ней лицо и руки. Все его чувства пребывали в расстройстве.

Выходит, лорд Бельзедор затеял собрать Криабал. Ужасная новость, поистине ужасная. Страшно представить, что произойдет, если этот гримуар попадет в подобные руки. Если кому и следует быть владельцем подобной силы, то исключительно человеку доброму, разумному и благодетельному, носителю исключительно светлых помыслов.

Кому-то вроде него, святого отца Дрекозиуса.

Он уже несколько раз видел подобные сны. Удивительно яркие, четкие, несомненно вещие и всегда связанные с Криабалом. Почему они к нему приходят, Дрекозиус не знал. Он не желал быть провидцем, не искал себе приключений — его устраивала спокойная сытая жизнь, полная маленьких житейских радостей.

Возможно, боги просто над ним издеваются. Иначе как объяснить то, что они посылают видения именно тому, кто меньше всех в них заинтересован?

Поворочавшись в кресле, Дрекозиус обернулся к окнам. За ними был все тот же унылый пейзаж провинциального городишки Пайнк. Темный, навевающий меланхолию кабинет Дрекозиуса располагался с северной стороны, так что солнца не видел даже летом, что уж о зиме. Вечный мрак разгонял только огонь в камине.

Такова же и обстановка. Потолки высоченные, а стены наводят скуку, ибо покрыты книжными полками. Дрекозиус любил разное занимательное чтиво, но здесь подобным и не пахло — сплошь огромные, заунывные тома по истории и религии.

Раньше этот кабинет принадлежал непосредственному начальнику Дрекозиуса — его преосвященству епископу Суйму. Но потом тот решил, что и столь негостеприимная комната — слишком роскошно для духовного лица, и переехал в подвал, в тесную келейку без окон. А помещение оставил своему видаму — Дрекозиусу.

Тот не испытал особой благодарности. Раньше он заседал в комнатке поменьше, но куда уютнее, на южной стороне. Там бы предпочел и остаться.

Но епископ, почитающий высшим благом умерщвление плоти, отказа бы не понял.

Больше всего в этом кабинете, да и во всем Пайнке Дрекозиуса мучили полярные ночи. Здесь, в Эрдезии, они не слишком длинные, но выросшему в теплых краях Дрекозиусу все равно приходилось тяжело. Он совершенно не мог привыкнуть. Каждый год с приближением зимы становилось все горше, все тоскливее.

Полярная ночь — она ведь коварна. Совершенно не чувствуется, как наступает. День становится короче постепенно, сумерки удлиняются по чуть-чуть, свечи и камин горят уже постоянно. Так и живешь себе, ничего такого не замечая.

Только не высыпаешься. Устаешь. И тяжесть какая-то на душе.

Когда этой зимой на небе наконец появилось солнце, Дрекозиус испытал небывалый подъем духа. Даже возблагодарил богов, что делал чрезвычайно редко. Воистину правду говорят — человек не ценит то, что у него есть, пока это не потеряет. И нет большего счастья, чем просто вернуть утраченное.

Вернуть всего лишь солнце на небо.

Позвонив в колокольчик, Дрекозиус снова вызвал служанку и велел принести еще перепелов в меду, сладкого гипокраса и какого-нибудь печева. Добрый жрец любил кушать вкусно, часто и обильно. Любил приятные вина. Любил кающихся в грехах прихожанок.

А вот работать он не любил никогда. С малых лет Дрекозиус испытывал почти физическое отвращение ко всякого рода труду, а потому искал такой род занятий, где трудиться не нужно совсем.

В детстве он мечтал стать королем — ему казалось, что уж кто-кто, а король с утра до вечера только и делает, что ничего не делает. Однако стать королем — задачка, мягко скажем, нетривиальная, а потому с возрастом Дрекозиус умерил свои желания.

Он пробовал себя в науках и искусствах, оказался даже небесталанен, но быстро понял, что занятия эти безденежные. Пробовал овладеть волшебством, но здесь способностей у него не обнаружилось. Пробовал заниматься торговлей, но там оказалось слишком много рисков.

В конце концов его привлекла духовная карьера — и он надел сутану.

Правда, вскоре выяснилось, что жрецу тоже приходится немало работать — читать проповеди, проводить службы и ритуалы, принимать исповеди, приносить жертвы, венчать новобрачных, нарекать новорожденных, отпевать покойных и многое, многое другое. Это не самый тяжелый труд на свете, но все-таки труд.

Так отец Дрекозиус разочаровался в религии.

Тем не менее карьеру он сделал неплохую. Начал с самых низов и дошел до видама, наместника епископа. Пусть в маленьком городе на окраине, да еще и у полусумасшедшего отца Суйма, но тем не менее.

В дверь постучали. Дрекозиус, ожидавший своих перепелов, сладострастно причмокнул и хлопнул в ладоши. Однако в кабинет протиснулась не госпожа Вяола, которую Дрекозиус очень ценил за расторопность, услужливость и пышные бедра. Вошел капрал городской стражи, а с ним два алебардщика и трое арестованных. Те, за которыми Дрекозиус посылал до того, как задремать.

— Вот они как есть, ваше благословение! — отрапортовал капрал. — Докладываю то есть, что идти спервоначалу не хотели, а хотели даже оказать сопротивление, но вопросец, так что, был все ж решен по-хорошему!

— Молодец, сын мой, благодарю за службу, — кивнул Дрекозиус. — Теперь оставь нас, оставь.

— Так что, не нужно ль еще чего?

— Не нужно, сын мой, не нужно. Ступай себе и не греши.

Капрал, чеканя шаг, вышел, за ним вышли и алебардщики. А Дрекозиус принялся рассматривать тех, которых вчера и сегодня видел во сне, а теперь встретил и наяву. Они сгрудились напротив стола, зыркали на Дрекозиуса, на полки с книгами и друг на друга.

Вот они, значит, каковы. Огромный бледный дармаг с иссеченным шрамами лицом. Низенький сутулый полугоблин с крысиной мордочкой. И взлохмаченная полногрудая женщина в очках.

На этой последней взгляд Дрекозиуса ненадолго задержался. Та заметила, угрюмо фыркнула и спросила:

— За что нас арестовали?

— Не арестовали, дочь моя, ни в коем случае не арестовали, — запротестовал Дрекозиус. — Пригласили в гости. Я специально просил доброго капрала быть как можно вежливее. Не желаете ли крылышко перепелки?

— Какой перепелки? — уставился на пустой стол Плацента.

— Той, что сейчас принесут. Буквально минуточку.

Принесли перепелку, сладости. Дрекозиус отпустил служанку и принялся потчевать подозрительно глядящих на него гостей. Плацента сграбастал целую тушку и принялся неаппетитно чавкать, Джиданна взяла сладкий кренделек.

Мектиг есть отказался.

— Угощайся, сын мой, угощайся же, — настаивал Дрекозиус, похлопывая его по плечу. — От чистого сердца предлагаю.

— Почему ты в платье, как баба? — хмуро спросил Мектиг.

— Это сутана, сын мой.

— Я и говорю — как баба.

— Сын мой, не следует грубить незнакомому человеку без веской на то причины, — укоризненно посмотрел Дрекозиус. — Особенно если он тебя угощает. Разве я тебя чем-то обидел?

Мектиг ответил ему лишь пустым взглядом. Потом и вовсе отвернулся, так и не взяв ни куска перепелки.

Жрецы. Мектиг ненавидел жрецов.

— Так зачем вы нас… пригласили, отче? — повторила Джиданна. — Мы вообще думали, что нас ведут к отцу Суйму.

— На ваше счастье, я всего лишь его видам. Заместитель. Отец Суйм ничего о вас не знает, и в наших общих интересах, чтобы так оставалось и далее.

— Ближе к делу, святоша! — потребовал Плацента. — Какого тебе кира от нас нужно, боров пузатый?

Эти слова Дрекозиуса немного обидели. Он даже попытался втянуть действительно выпирающий живот, но не преуспел. Загнав недовольство поглубже, жрец улыбнулся как можно ласковее и вкратце объяснил, что ему от них троих нужно.

Страница из Криабала.

— Нет! — пробасил Мектиг, хватаясь за рукоять Крушилы. Стражники оставили ему оружие, поскольку на иных условиях дармаг идти отказывался, а применять силу видам запретил.

Впрочем, секира по-прежнему была привязана специальным узлом.

— Вы не поняли меня, дети мои, — поморщился Дрекозиус. — Я не желаю забирать у вас эту страницу. Я желаю помочь вам.

— Помочь в чем? — прищурилась Джиданна.

— В вашем благородном деянии, разумеется. Ведь вы же хотите собрать легендарный Криабал воедино. Я буду горд и счастлив принять в этом участие.

Мектиг, Плацента и Джиданна переглянулись. До того как в мансарду ворвалась стража, они уже сошлись на том, что собирать Криабал им не стоит и пытаться. Лучше просто продать эту страницу кому-нибудь и не гнаться за призрачным богатством.

Об этом Джиданна жрецу и сказала.

— При других обстоятельствах я бы поддержал ваше решение, — ответил Дрекозиус. — По-своему оно мудро. Но звезды распорядились иначе, дети мои. Дело в том, что мне стало известно о худом деле — некая злая сила замыслила собрать Криабал в своих черных руках. И если ей это удастся — весь мир накроет великая тьма.

— Что еще за сила? — хмыкнул Плацента. — Лорд Бельзедор, что ли?

— Именно так, сын мой. Темный Властелин заполучил в свои лапы одну из страниц и теперь строит козни, жаждая заполучить их все. А ваша страница — одна из самых важных, и он непременно пожелает ее заиметь. Следует ли мне говорить, что Темный Властелин вряд ли станет вежливо просить вас продать ему это сокровище?

— Тля!.. И что ж нам делать-то тогда?!

— Очевидно же, — проворчала Джиданна. — Надо избавиться от этого вонючего листка и забыть, что он у нас вообще был.

— Нет! — пробасил Мектиг.

— Наш добрый Мектиг прав, дочь моя, — елейно улыбнулся Дрекозиус. — Безусловно, таким путем вы обезопасите себя… на время. Всем известно, что лорд Бельзедор стремится уничтожить весь мир…

— Зачем ему это? — скептически спросила Джиданна.

— Затем, что он очень злой, — терпеливо объяснил Дрекозиус. — Он ненавидит все хорошее, что есть в мире. По счастью, его страшная мощь хоть и велика, но не беспредельна. Много веков его сдерживает наша святая мать церковь, добрые волшебники Мистерии, прекрасная королева эльфов и другие светлые силы. Но если Бельзедор заполучит Криабал, то станет воистину непобедим. Никто и ничто не сможет более его сдержать. И всему на свете придет конец. Хотите ли вы такого, дети мои?

— Э-э-э… нет?.. — с сомнением спросил Плацента.

— Верно. И поэтому нам следует исполнить волю богов и опередить Темного Властелина. Мы обязаны добиться того, чтобы Криабал оказался в достойных и мудрых руках.

— Да мы об этом уже думали, — поморщилась Джиданна. — Но ты понимаешь, что мы заблюемся его искать? У нас только титульный лист — без оглавления он бесполезен!

— Слышьте, а на кой кир нам вообще что-то искать?! — вдруг осенило Плаценту. — Бельзедор же тоже ищет Криабалы, так? Ну и давайте просто подождем, пока он сам все найдет, а потом отберем их у него!

— Отберем?.. — уставилась на него Джиданна. — У Бельзедора?..

— Э-э-э… тля, глупость ляпнул, — согласился Плацента. — Тогда идей нет.

— Зато у святого отца, похоже, есть, — сказала Джиданна. — Верно? Или ты предлагаешь просто выйти за околицу и брести наугад?

— Да, точно, — кивнул Плацента. — Хочешь к нам четвертым — обоснуй! Обоснуй, зачем ты нам сдался, святоша!

Дрекозиус сложил вместе пухлые, похожие на моржовые ласты ладони.

— Вы хотите обоснования, и ваше желание справедливо, — задумчиво сказал он. — Но клянусь Двадцатью Шестью, я и в самом деле смогу пригодиться.

— Как запас провизии на черный день? — едко спросила Джиданна.

Плацента гнусненько захихикал.

— Нет, — нарочито мягко ответил Дрекозиус. — Дело в том, что я хоть и не видел до сего дня Криабалов воочию, вот уже много лет тесно с ними связан.

— Это как же?

— Я… я вижу вещие сны. Сны о Криабалах.

— Так ты знаешь, где они?! — изумилась Джиданна.

— К сожалению, нет. Я вижу их, лишь когда они меняют хозяев. Когда переходят из рук в руки. Так я увидел, как наш добрый Мектиг отыскал ту страницу — увидел и как он принес ее к вам.

— Ага. И ты хочешь сказать, что это просто случайное совпадение, что ты при этом живешь в том же городе, что и мы?

— Конечно же это не совпадение. Я родился и вырос в Грандпайре, в славном городе Ридолено. Но семнадцать лет назад у меня впервые начались эти видения… именно с этой страницы, которую случайно подобрал наш добрый Мектиг. Я увидел, как один человек… расстался с ней, и решил ее разыскать.

— Но у тебя не получилось.

— Увы. Видения оказалось недостаточно. Я разыскивал ее многие годы, но так и не сумел найти точное место. Я ведь не вижу в этих снах географических координат — только само событие. Я знал, что страница где-то в тундре, у каких-то кочевников, а по узорам на рукавах их одежд распознал представителей тохти — народца, живущего в Арбии и западной Эрдезии. Однако сей народец хоть и малочислен, но все же рассеян по обширным территориям — а никаких имен или названий в том моем сне не прозвучало. Потому я и осел в Пайнке, надеясь однажды дождаться нового сна, нового видения… и вот, не далее как позавчера оно мне явилось. Я узрел доброго Мектига, получившего сию страницу в дар и пошедшего с ней не куда-нибудь, а прямо на восток, в сей дивный провинциальный городок, что служит мне пристанищем.

Джиданна посмотрела на Мектига. Дармаг, не без труда осмысливший речь Дрекозиуса, в конце концов медленно кивнул. Если этот жрец видит вещие сны — он провидец. Или даже вёльва. А вёльва всегда может пригодиться.

Конечно, все вёльвы — женщины, но на жреце платье, так что он может считаться женщиной.

— А ты как считаешь, мелкий? — спросила Джиданна у Плаценты. — Принимаем святого отца четвертым?

— Ну что я могу сказать… — важно надул губы полугоблин. — Я считаю… я считаю, что мне [цензура].

Дрекозиус почувствовал, что эта троица начинает вызывать у него неприязнь. По-прежнему ласково улыбаясь, он взялся за колокольчик и сказал:

— На самом деле выбор у вас очень простой. Либо вы принимаете меня четвертым, либо я зову стражу, страницу у вас отнимают, а вас самих отправляют в темницу.

— Попробуй, — пробасил Мектиг, делая шаг вперед.

— Заметьте, я не хочу этого делать! — поспешил заявить Дрекозиус. — Я хочу договориться полюбовно! Я нужен вам сильнее, чем вы мне!

— Но мы тебе тоже нужны, — усмехнулась Джиданна. — Ты ведь тут не самый главный. В одиночку ты ничего не добьешься, а собственных людей у тебя нет. Если стража отнимет у нас страницу, она попадет к епископу Суйму. А ты не хочешь, чтобы Бешеный Святоша о ней узнал.

— Разумеется. А вы разве хотите?

Нет, этого никто не хотел. Его преосвященство Суйм управляет Пайнком уже двадцатый год, и за это время все твердо уяснили — связываться с ним лишний раз не стоит.

И это при том, что его никак не назовешь плохим человеком. Он не берет взяток, презирает роскошь, живет в скромной келье, круглый год ходит в одной и той же застиранной сутане. У него нет даже кареты, нет собственного дома. Аскет, всего себя посвятивший служению.

Но принципы отца Суйма подобны каменным стенам. Он не знает компромиссов и не видит разницы между мелкими и крупными проступками. Всякое отклонение от правил для него есть грех, а грех должен быть наказан. В воспаленном разуме епископа огнем светятся божьи заповеди — и больше там ни для чего места нет.

— Обойдемся без епископа, — отвела взгляд Джиданна. — Считайте, что мы договорились, отче.

— Рад, очень рад, — заулыбался Дрекозиус. — Люблю, когда люди приходят к согласию. И спешу вас порадовать добрыми вестями — милостью ниспославших мне сей дар богов я, ничтожный, ведаю, где находятся и некие иные части Криабала. Те, что за последние семнадцать лет меняли владельцев.

Мектиг, Плацента и Джиданна выжидательно уставились на толстого жреца, но тот не торопился продолжать. Среди его круглых щек блуждала лукавая улыбочка.

Первым не выдержал Плацента. Полугоблин скрипнул зубами и бросил:

— Ну и?.. Не тяни, святоша! Много их?!

— Четыре, — с охотою ответил Дрекозиус. — За эти семнадцать лет из рук в руки переходили четыре разных части Криабала. Три отдельные страницы и один из полноценных томов.

— Какой?!

— Черный. Десять лет назад его заполучил добрый волшебник Медариэн, отобрав у какого-то безумного чернокнижника. Однако где он сейчас, мне неизвестно — Медариэн сокрыл его в некоем потаенном месте… не могу сказать, где именно, я видел лишь, что там очень темно.

— Это довольно бесполезная информация, — заметила Джиданна.

— Бесполезная. Особенно если учесть, что Черный Криабал уже и не там. Несколько лун назад его кто-то отыскал. К сожалению, это происходило все в том же очень темном месте, и я не разглядел, кто это был. Во сне я только слышал их голоса — писклявые и противные, как у гоблинов.

— Да, совершенно бесполезная информация, — подытожила Джиданна. — А что насчет отдельных страниц? Я правильно понимаю, что одна из них — наша?

— Правильно. Ее я видел во сне трижды. Вторая — та, что недавно попала в лапы Темного Властелина. Это обычная страница откуда-то из середины, она не слишком важна. А вот третья… третья страница — особенная. Это… оглавление.

— Оглавление?! — поразилась Джиданна. — Ты знаешь, где искать оглавление?!

— Знаю. Но, боюсь, вас не порадует то, что вы услышите.

— Не тяни, святоша! — прошипел Плацента.

— Оно в Паргороне.

Некоторое время в комнате царило молчание. Потом Плацента хрипло захохотал. Вскинув руки, он заявил, что ему было очень весело, он позабавился, но дальше без него, он в этом не участвует. Лезть к демонам за чем бы там ни было — развлекуха, без которой он прекрасно обойдется.

Однако уйти он почему-то не ушел.

— В Паргороне должно быть очень опасно, — задумчиво молвила Джиданна. — Нам на ПОСС раз двадцать повторяли: в Паргорон не соваться, в Паргорон не соваться. Сразу предупредили — если туда попадем, Мистерия ничем не поможет, вытаскивать не будут и пытаться.

— Я не боюсь, — пробасил Мектиг.

— Ну ты-то понятно, — фыркнул Плацента. — У тебя, тля… кхе… кхе-хе…

— Ты чего? — глянула на него Джиданна.

— Ничего, — огрызнулся полугоблин.

Ему просто вспомнилось, что тупому варвару не нравится, когда его называют тупым. Так что умный и осмотрительный полугоблин не стал заканчивать фразу.

— Знаю, знаю, дети мои, — грустно развел руками Дрекозиус. — Рискованно. Опасно. Даже смертельно опасно. Но есть ли у нас выбор? Можем ли мы поступить иначе? Сами боги ниспосылают мне эти сны. Сами боги ниспослали мне видение о том, где кроется оглавление Криабала. Как же нам не воспользоваться даром небес?

— Да вот так — взять и не воспользоваться, — пожала плечами Джиданна. — Мне моя жизнь немного, но все-таки дороже сомнительного шанса получить Криабал.

— Не страшись зря смерти, дочь моя. Боги с нами. А даже если случится худшее… что ж, однажды все умрут.

— Забавно, но я как раз сегодня об этом думала, — чуть усмехнулась Джиданна. — Только вот умирать прямо сегодня я все-таки не планирую.

— Если вы откажетесь, то не умрете прямо сегодня, — грустно покивал Дрекозиус. — Это само собой разумеется. Только вот через некоторое время вы все равно умрете. Вы… и все остальные добрые севигисты.

— Это почему еще? — нахмурился Плацента.

— Да все потому же. Разве вы забыли о Темном Властелине? Забыли о ужасных планах лорда Бельзедора? Он тоже собирает Криабал. И он его соберет. Рано или поздно, но соберет. И что он сделает тогда с Парифатом? Что сделает со всеми нами? Либо наступит конец света, либо весь мир станет огромной Империей Зла, иных вариантов я не вижу.

— Да ладно, его все равно кто-нибудь остановит, — отмахнулся Плацента.

— Несколько лет назад он со своими Легионами Страха вторгся в Шевларийскую империю, разграбил ее столицу и сжег императорский дворец. Остановил ли его кто-нибудь? Встал ли кто-то на пути и сказал: «Нет»? Увы, не нашлось храбреца. Примите этот печальный факт, дети мои. Осознайте его. Никто в этом несчастном мире не смеет воспрепятствовать Темному Властелину. И если этого не сделаем мы — то кто? Никто другой ведь даже не посвящен в его коварные планы! Никто — только мы!

— Мне кажется, в Паргорон за этой страницей не сунется даже Бельзедор, — продолжала колебаться Джиданна.

— Не будь так наивна, дочь моя! Не будь так наивна! Страшись недооценить злого лорда! Мне кажется совершенно противоположное — коли восхочет он получить что у демонов паргоронских, так просто зайдет к ним на чашку чая, скажет: хочу того-то, — так сразу и получит! Демоны подадут ему это с улыбкой, с радостью, что смогли помочь доброму приятелю. Быть может, Темный Властелин отплатит им за такую услугу — невинными душами или еще какими злодействами, — но страницу он всяко заполучит.

— Тля, — мрачно засопел Плацента. — А может, просто доложим тогда кому поважней?

— Это кому? — покосилась на него Джиданна.

— Да Бешеному Святоше хоть. А он пусть там других святош созовет, чтоб об этой кирне башки у них трещали. Мне вот лично такого дерьма не надо!

— Я бы на вашем месте не стал соваться с таким вопросом к отцу Суйму, — жеманно произнес Дрекозиус. — При всей моей любви к доброму епископу этого славного городка, он не всегда бывает… мягок. Нисколько не удивлюсь, если для уверенности, что вы рассказали все, о чем ведаете, он прибегнет к не самым севигистским средствам.

— Тля, ну вас всех моей мамке в дупло! — покривился полугоблин. — Пошел я! Слышь, варвар, ты со мной?

— Иди, — равнодушно ответил Мектиг. — Я остаюсь.

— Че, тля, мир спасти решил, дерьма ты кусок?!

— Нет. Хочу Криабал.

Плаценту аж перекосило. Его разрывало бурными чувствами. Страх тянул к двери, заставлял уйти из кабинета видама, а потом удрать и из города, да как можно дальше. Но жадность шептала, что ему раз в жизни выпал потрясающий приз, который не выпадет уже никогда, и отказаться от подобной удачи — кошмарная глупость.

Что же до Джиданны, то она все уже обдумала и приняла решение. Ей была абсолютно безразлична судьба мира и живущих в нем людей, но вот свою жизнь она любила больше всего на свете. И ради того, чтобы продолжать жить, она была готова рискнуть жизнью.

Возможно, где-то в этих рассуждениях крылась логическая ошибка.

К тому же Джиданне тоже хотелось получить Криабал. Слишком уж много слышала она об этом сказочном сокровище, когда училась. Школяры то и дело шушукались о нем мечтательно.

Бурый Криабал она даже видела. Он хранится в библиотеке Клеверного Ансамбля, и это единственный из Криабалов, что доступен для обозрения. Под бдительным присмотром его стражей можно подойти и бросить благоговейный взгляд на древний кожаный переплет. Бурый Криабал принадлежит Мистерии уже много веков, но за все это время ни разу не раскрывался, ни разу не использовался.

По крайней мере, так заявляется ученым советом.

— Хорошо, — угрюмо сказала Джиданна. — Я с вами. Но когда у нас будет Криабал — я хочу свою четверть.

— Ты не разочаруешься в своем решении, дочь моя, — приятно улыбнулся Дрекозиус. — А что до вас, бравые мужи? Присоединитесь ли вы к нам в этом героическом походе?

Мектиг молча кивнул. Плацента ответил потоком нецензурной брани, суть которой, впрочем, сводилась к слову «да».

— На том и порешим, — еще шире улыбнулся Дрекозиус. — И теперь, пока праведный огнь еще горит в наших сердцах… как нам попасть в Паргорон? Можешь ли ты посодействовать в этом, дочь моя?

— Не могу, — пожала плечами Джиданна. — Извините.

— Это че так?! — возмутился Плацента. — Ты ж волшебница, тля!

— А, ну да, я совсем забыла, — очень внимательно глянула на него Джиданна. — Действительно, я ж волшебница. Сейчас, минуточку, я взмахну моей волшебной палочкой и перенесу нас в Паргорон. А потом взмахну еще раз и разгоню всех демонов. А потом взмахну в третий раз и призову все Криабалы прямо нам в руки, чтоб долго не бегать.

Даже до Плаценты дошел этот тончайший сарказм. Он фыркнул, засопел и буркнул, что бы он сделал с Джиданной, не будь та фригидной страшилой.

Джиданна пропустила его слова мимо ушей. Она в принципе не реагировала на оскорбления.

— Что ж, печально слышать, что твои способности не могут нам помочь, очень печально, — вздохнул Дрекозиус. — По счастью, ты не единственная волшебница на белом свете, дочь моя. Так вышло, что я знаком с одним чародеем, способным помочь нам в этой беде. Очень древним и очень могущественным.

— Это с кем? — спросила Джиданна.

— Мэтр Кауд. Не слышала?

— Никогда не слышала.

— Не слишком этому удивлен. Дело в том, что живет он не в Пайнке, а в горах, ведет… мм… отшельнический образ жизни. Так что придется нам немного прогуляться.

— Прогуляемся, — пробасил Мектиг.

— И еще одно… Он… при всем моем уважении к этому замечательному, очень талантливому чародею, его никак не назовешь… бескорыстным. Если говорить правду в глаза и не прибегать к ложному славословию, мэтра Кауда можно назвать даже… жадным. За свои услуги он берет недешево… так что понадобятся деньги. И немало.

Джиданна отвела взгляд первой. У нее осталась едва ли дюжина медных хольдарков. Этого хватит, чтобы один раз скромно пообедать. В самой дешевой таверне.

Мектиг некоторое время ворчал — благодаря расправе над бандой Ирги Сварливца в его кошеле звенела сотня серебряных ханнигов. Если не слишком барствовать, на эти деньги можно прожить две, а то и три луны.

Дольше всех кобенился Плацента — в его каморке был тайник с двадцатью добрыми золотыми хдарками. Одному полугоблину этого хватит на целый год, четверым… на четверых Плацента делить не хотел.

— Что ж, вижу, что и эту проблему придется решать мне, грешному, — тяжко вздохнул Дрекозиус, открывая нишу в стене и доставая тяжелый кошель. — За годы беспорочной службы я вымолил у богов малую толику сего презренного металла… что ж, пусть теперь он послужит благому делу.

— Вот это правильно, святоша, — хрюкнул Плацента, ощупывая кошель масленым взором. — Сколько там у тебя — хдарков двести… нет, двести двадцать!

— Необычайно точная догадка, сын мой, — внимательно глянул на полугоблина жрец. — Здесь двести двадцать два полновесных золотых хдарка.

Плацента только фыркнул. Кошель манил его, как кусок хлеба голодного. В голове щелкали цифры, мелькал курс золотого хдарка, монеты превращались в роскошные яства, дорогие вина и покладистых блудниц. Полугоблинов привечают только самые грязные шлюхи, но Плацента по опыту знал, что куча золота превратит в грязную шлюху даже монашку.

— Что ж, дети мои, если мы пришли к соглашению, предлагаю нам сейчас разойтись по домам, собрать вещи в дорогу и завтра утром встретиться у северных городских ворот. Думаю, будет не очень разумным отправляться в путь с бухты-барахты — все-таки идти нам предстоит в горы, а на дворе еще зима. Отдохните как следует, выспитесь, поешьте.

На том и порешили. Оставив жреца отдавать распоряжения на время своего отсутствия, дармаг, полугоблин и волшебница вышли наружу. Джиданна сразу пошла домой, не посчитав нужным даже попрощаться. Плацента же покосился на Мектига и неохотно спросил:

— Слышь, дерьмозад, тебе переночевать-то есть где?

— Нет, — проронил Мектиг.

— Тля… Ладно, тля, пошли ко мне, кину тебе соломы в углу. И вроде в казане у меня еще какие-то отбросы остались…

Под потолком шуршали летучие мыши. Издали доносился приглушенный звон кирок и рев тяглового бегемота. В этой штольне работы не велись уже довольно давно, потому было здесь сравнительно тихо.

Хобии, когда иссякла жила, опечатали вход Каменной Паутиной, но, будучи слепыми, не заметили в одном месте прорехи. Фырдуз нашел ее случайно, но долгое время не знал, для чего та может пригодиться.

Теперь же они с Тревдохрадом притаились за ней и ждали. Их смена закончилась час назад, но они не отправились спать, а проскользнули сюда. Кобольд несколько дней следил за передвижениями хобиев и других каторжан, замечал и запоминал маршруты.

Особенно его интересовал один конкретный каторжанин. Лук-Бат, единственный на шахте циклоп. Неизвестно, где и как хобии его поймали, но приходилось великану тяжко. Вшестеро выше своих мучителей, он мог убить любого из них просто ударом кулака. Поэтому хобии приковали его к огромной вагонетке, да еще и выкололи глаз.

Лук-Бат толкал свою вагонетку сложным маршрутом, но через каждые два часа этот маршрут приводил его к опечатанной штольне. И сейчас, перед тем как в ней притаиться, Фырдуз кое-что оставил аккурат на пути движения.

Грохот стал слышен заранее. Циклоп шагал грузно, упершись ручищами в стальные ободы. Ему почти не давали отдыхать. На израненных ступнях темнела запекшаяся кровь — ослепший великан не видел, куда ступает. Среди каторжан находились сволочи, видящие забаву в том, чтобы кинуть ему под ноги острый камень или ржавую железку.

Фырдуз чувствовал угрызения совести. Он сам только что сделал нечто гораздо худшее. Лук-Бату будет очень больно, он будет очень страдать… и, скорее всего, умрет.

Почти наверняка умрет.

Возможно, сам он примет смерть с облегчением. Уже немолодой, донельзя истерзанный, он и так мучается. День за днем по грязным шпалам, чувствуя неуходящую тяжесть, не видя ни зги. Вряд ли ему вообще долго осталось.

И все-таки Фырдуз долго колебался, прежде чем прибегнуть к этому плану. Он просто не нашел другого верного способа, поэтому в конце концов заставил совесть умолкнуть.

Вот Тревдохраду было все равно. На шаркающего ногами циклопа он смотрел с отвращением, желая только одного — выбраться поскорее, любой ценой.

Лук-Бат подкатил вагонетку к месту, где Фырдуз воткнул рог кирки, щедро вымазанный едким маслом. Если смешать в нужных пропорциях помет красной летучей мыши и мякоть поганки Кортара, можно сварить довольно мерзкую дрянь — кортаротоксин. Он не убивает, но заставляет испытывать постоянную резкую боль.

И сейчас циклоп наступил аккурат на ловушку. Он громко застонал, пошатнулся, а из грязной огрубевшей стопы хлынула кровь.

Но подействовал яд не сразу. Ощутимо хромая, Лук-Бат потащился дальше. Все ближе и ближе к опечатанной штольне, а главное — одному из выходных туннелей. Не самый широкий туннель, не слишком часто используемый, однако все-таки действующий, а потому охраняемый. Шестеро хобиев дежурили там круглые сутки — с пиками и самострелами.

Иногда Фырдуз гадал, зачем этим слепцам самострелы. Он ни разу не видел, чтобы хобии ими пользовались.

Подходя все ближе к туннелю, Лук-Бат все сильнее шатался и дрожал. По его жилам разливался яд, вены вздувались, из горла вырывались хрипы. Вот он остановился совсем, и хобии сразу насторожились. Они не видели циклопа, но слышали шаги и лязг вагонетки, ощущали дрожь земли.

— Эй, большой! — гортанно выкрикнул один, опуская копье. — Зачем встал? Иди, большой!

Циклоп не ответил. Его сотрясало судорогой. Не в силах терпеть, он задергался, замахал руками. Цепи зазвенели, глубоко врезались в кожу, и циклоп едва не упал.

— Не рвись, большой! Не рвись! — закричали хобии. — Стой смирно! Иди дальше!

Двое из них подошли ближе, остальные напряженно вслушивались, поводили длинными рыльцами.

Циклопу становилось все хуже. Он продолжал рваться, обливаясь кровью, но внутренняя боль жгла сильнее. В одном месте цепь уже лопнула.

— Большой бунтует! — воскликнул хобий, пыряя его копьем. — Не бунтуй!

Эта новая боль стала последней каплей. Лук-Бат заревел, как бешеный дракон… и разорвал цепи! Страшным толчком он опрокинул вагонетку и замахал ручищами, затопал ножищами!

Одного хобия убило сразу же. Лук-Бат шваркнул его обрывком цепи так, что едва не распахал надвое. А метнувшись на звук, он вырвал копье у другого стражника, переломил, как хворостинку, и воткнул древко в мохнатое горло.

Остальные четверо гневно заверещали. Один бросился за подмогой, трое других принялись стрелять из самострелов. Но их болты, смертельные для кобольда или хобия, лишь застревали в дубленой шкуре циклопа. Единственное уязвимое место этих громадин — глаз, а его Лук-Бату уже выкололи.

Фырдуз молча сжал пальцы Тревдохрада. Именно ради этой кутерьмы он и отравил несчастного. Теперь, пользуясь шумом, они с цвергом выбежали из опечатанной штольни и ринулись к выходному туннелю.

Стражники были целиком поглощены циклопом. Хоть и слепой, он сумел убить еще одного, а последние двое уже не рисковали приближаться.

— Большой! Умри, большой! — вопили они. — Умри скорее!

Но даже в таком тарараме они услышали убегающих кобольда и цверга. Или почуяли. Водя рыльцем, хобий резко развернулся к ним и заверещал:

— Стойте, низшие! Стойте! Не бегите!

Фырдуз и не подумал остановиться. А вот Тревдохрад чуть замедлил шаг. Хобиев осталось всего двое — пожалуй, цверг с киркой сумеет их одолеть… и тут один из них спустил тетиву.

Стрела вошла Тревдохраду меж ребер. Хоть и слепой, хобий подстрелил его, как крысу. Цверг зашатался, лицо его страшно побледнело.

Но сердце все же осталось цело. Пробило только легкое. Уже не помышляя о драке, Тревдохрад развернулся и затопал прочь, превозмогая боль.

Хобии кричали им вслед, стреляли еще, но больше уже не попадали. А гнаться они не посмели — всего вдвоем, оставляя за спиной бушующего циклопа.

Хотя Лук-Бат уже почти и не бушевал. Истыканный стрелами, смертельно уставший, потерявший невесть сколько крови, он медленно умирал. Все еще стоял на ногах, все еще потрясал обрывками цепей, но уже все тише, все слабее.

А на шум бежали другие хобии. Десятки вооруженных до зубов слепых карликов…

Тревдохрад выдернул стрелу еще на бегу. Та не была зазубрена, не была и смазана ядом. Зажав рану просто пальцами, стиснув покрепче зубы, цверг молча топал за кобольдом. Фырдуз бежал без устали — как только хобии разберутся с Лук-Батом, тут же отправят погоню. До той поры надо либо удрать, либо спрятаться.

Лучше удрать. Под землей от хобиев нигде толком не спрячешься. Со своими носами они могут идти даже по совсем остывшему следу. Затеряться можно только там, где много других запахов — нюх у хобиев чуткий, но не тонкий, одного кобольда от другого не отличают.

В большом городе они с Тревдохрадом будут в безопасности.

Этим туннелем редко пользовались. Освещения никакого — цверг шел почти вслепую, ведомый более зорким кобольдом. Фырдуз шарил по стене рукой, перебирал кончиками пальцев по чуть заметным засечкам, указательным рунам. Он ужасно надеялся, что спутник не помрет по дороге.

По счастью, не так уж и далеко было идти. Мифриловую шахту прорыли всего-то в паре часов пути от Суркура, родного города Фырдуза. Сейчас таких шахт везде полно — хобии копают руды жадно, тянут все в свои кладовые.

Однако Фырдуз вел Тревдохрада окольными путями, делая большой крюк. Он избегал основных туннелей, предпочитая боковые веточки, где редко встречались живые. Внимательно слушал и нюхал, но полагался все же больше на зрение — это единственное, в чем кобольд превосходит хобиев. Единственная возможность обнаружить их первым.

Повсюду были патрули, кордоны. Почти все туннели перекрыли рогатками и проверяли каждого, кто входил или выходил.

Но, по счастью, не очень внимательно. Хобии заняли весь Кобольдаланд, вобрали его в свое ханство. Теперь бежать особо-то и некуда. На востоке сплошь только они, на границе с Кободардом стоят их войска, а в Рекулан пойдет только сумасшедший. Ну а все пути Наверх хобии закупорили и сторожат, как щелки своих жен.

Фу. При одной мысли о женах хобиев — этих коротконогих кротихах с усатыми рыльцами — Фырдуза передернуло. После оккупации они тоже стали встречаться в городе — одни пришли с захватчиками, других потом выписали сюда вояки.

Чтобы попасть в город, Фырдуз и Тревдохрад прибились к череде колядовщиков. Сегодня Бриллиантовый Лебедь, последний день лета. Здесь, Внизу, лето и зима не различаются ничем, но Наверху, говорят, зимой сильно холодает, вода замерзает, еды становится мало. Наверное, правда, потому что зимой Верхние и в самом деле привозят куда меньше своей еды — вкусных растений, мяса больших зверей и диковинных сластей.

Поэтому Внизу зимой тоже становится голоднее. Кобольды могут прокормить себя и сами — грибами и съедобными мхами, слепышами и пещерной рыбой. Но без поставок Сверху все одно становится не так сытно, не так лакомо.

Так что конец лета Нижних тоже огорчает.

К тому же завтра Маладис, Злой День. Худший день в году, когда нечисть лезет изо всех дыр и может случиться что угодно. В прежние годы Фырдуз, как и любой нормальный кобольд, на Маладис закупоривался в своем домике, до самого утра сидя тихо и незаметно.

Поэтому накануне многие собираются в череду и обходят вокруг города, распевая псалмы. Хобии сему не препятствуют — они и сами в Маладис лишний раз носу за порог не высунут.

С колядовщиками Фырдуз и Тревдохрад в город и просочились. Ходили те неровно, вразнобой, разделялись в туннелях и снова собирались — так что подсчитать их было нереально. Поди разбери, кто выходил изначально, а кто приблудился потом. Город — он хоть и оккупирован, но все же пока не каторга, какую-никакую свободу хобии его жителям оставили.

Тревдохрад старался держаться. Нельзя было показать ранение. Еще по пути его замотали потуже, Фырдуз залепил дырку влажным мхом — авось пронесет, не почуют хобии запах крови.

Да и со своими же собратьями-кобольдами ухо держи востро. Фискалов среди них хватает. Иные и так уже косятся на Тревдохрада — цверги в Суркуре встречаются, но редко, по пальцам можно пересчитать. И то ладно, что пока никто крик не поднимает, кротов не кличет.

Огромен город Суркур. Фырдуз за свою жизнь-то попутешествовал, побывал и в Лате, и в Пордоре, и в Накрине, и еще в паре подземных городов, но ни один не был и вполовину так же велик, как древний Суркур. Шутка ли — двадцать пять тысяч жителей! Фырдуз уже предвкушал, как разинет рот цверг, как станет изумленно таращиться.

Не разинул. И таращился не изумленно, а равнодушно, даже с каким-то презрением.

Хотя посмотреть-то ведь было на что!

Потолка вообще не видно. Гигантская пещера в форме чаши с высотой аж триста локтей! Вдоль стен — бесконечная спираль-дорожка с десятками висячих лесенок и канатов, а на ней — тысячи нор, тысячи дверец. За каждой — кобольды, за каждой кто-нибудь живет.

Это и есть главная площадь Суркура… или, вернее, это и есть Суркур. Есть еще узенькие улочки-отнорки, но там мало кто селится. Да и самих их мало — десяток, может, едва ли сверх того.

Зато на великой спиральной площади всегда толкотня и суета. Куда ни глянь — кобольды. Все что-то роют или что-то строят. У входов в норы расположены кузницы, плавильни, мыловарни, атаноры. Дым уходит кверху, клубясь тучей у потолка. Там вентиляционный колодец, через который в Суркур поступает воздух и свет, но из-за этой черной тучи его не видно. Кобольды вечно в потемках — но глаза-то острые, много не нужно.

Коллегат мерцает — и довольно.

Суркур — город почти исключительно кобольдский. В последнее время тут много и хобиев, но это только после оккупации. А до того были сплошь кобольды. Изредка можно увидеть цверга, варда, гоблина или текана, а на одной из дальних улочек живет семейство гномов, держат небольшой ломбард.

А Верхние совсем почти не встречаются. Фырдуз за всю жизнь видел их только несколько раз и всего только однажды — разговаривал. Верхний заблудился, спросил у него дорогу. Пока Фырдуз ему объяснял, этот долговязый великанище все жаловался, как здесь плохо, ужасался жизни под землей. И воздух-то, мол, спертый, и холодно, и темно, и тесно.

Кобольд не понимал, о чем тот говорит. Странные эти Верхние.

Дом и мыловарню Фырдуза, разумеется, конфисковали. Либо поселили там кого-то из хобиев, либо отдали кому-то из кобольдов-фискалов. Эти ради того и выслуживаются — погреть руки на чужом горе.

Так что в ту сторону Фырдуз не стал даже смотреть. Только душу травить.

Он повел Тревдохрада на один из верхних ярусов, под самое задымление. Там жила и держала кабак его сестра — та самая, из-за сына которой Фырдуз угодил на каторгу. Если с ней все хорошо — приютит.

Ну а если нет… Фырдуз, по крайней мере, будет об этом знать.

Раненый цверг не мог подняться по навесной лесенке. Да и предназначались они для более мелких и легковесных кобольдов. Так что пришлось топать по всей спирали, предлинным путем, изредка сокращаемым каменными вырубками в скале. Фырдуз ступал тихонечко, поглядывал по сторонам и горестно вздыхал. Суркур сильно изменился с тех пор, как его арестовали.

Многие норы заколочены. Возле иных начертаны рельефным письмом хобиев злые слова:

А иногда просто: «Взят».

В одной из нор как раз шел обыск. Хозяин, видимо, сопротивлялся — он лежал у входа пронзенный насквозь. Четверо хобиев выстроились оцеплением, еще двое шарили внутри. Вокруг столпились соседи.

— Нашел одну! — гортанно выкрикнул один из хобиев. — У подпечи пряталась!

Он выволок рыдающую кобольдшу, прижимающую к груди младенчика. Хобий-офицер обнюхал их, ощупал и распорядился:

— Взрослую — в шахту, дитя — в отвал.

— Стой, Эхрина, стой-ка! — гневно крикнула какая-то тетка. — Ты что же, паскуда, ребенка у меня сперла?!

Она решительно прошла мимо хобиев, вырвала младенца у плачущей Эхрины и возмущенно воскликнула:

— Вы только гляньте, кобольды добрые, это что ж творится-то?! Украла ребенка у матери, ишь!.. Правильно тебя в шахту-то, правильно!

Несчастная мать какое-то мгновение непонимающе смотрела, а потом сообразила и тоненько заголосила:

— Прости, Далитка, прости! Бушук попутал, бушук!..

— Смотри у меня, паскуда! — пригрозила Далитка, унося младенца прочь.

Хобии недоуменно шевелили рыльцами. Вроде бы этот спектакль их обманул — следом за Далиткой они не пошли, уведя лишь вздрагивающую Эхрину. Труп ее мужа они бросили там, где лежал, велев лишь кобольдам его прибрать. Дверь закрыли и опечатали Каменной Паутиной, а рядом начертали:

— Пошли, — чуть слышно шепнул Фырдуз Тревдохраду, когда кроты убрались.

Дальше они добрались без приключений. С Мошкой все оказалось в порядке, и жила она по-прежнему в кабаке покойного мужа. Зять Фырдуза погиб четыре года назад на войне. Когда хобии ворвались в Кобольдаланд, король призвал к мечу всех, кто умел держать оружие, — а Моздук был отставным солдатом.

Так что Мошка уж четыре года как вдовствует.

Гостей она впустила украдкой, поспешив запереть дверь. По счастью, посетителей не было — они вообще редко захаживали в заведение «У паломника». В былые времена этот бедный старый кабак еще кое-как перебивался, но после гибели Моздука и хобийской оккупации дела стали совсем плохи. Мошка даже снесла в ломбард большую часть украшений — и выкупить их вряд ли когда удастся.

— Разорена я почти, братец, — пожалилась Фырдузу сестра. — Плохо, все плохо. Но вы проходите, садитесь.

— Не хочу тебя стеснять, да вот нужда заставила, — повинился Фырдуз. — Мази-то найдутся у тебя? Приятелю моему повязку бы сделать.

— Ох, да раздевайтесь же, раздевайтесь! — всплеснула руками Мошка, заметив, насколько бледен цверг. — Скидывайте рубаху-то!

Тревдохраду в кобольдском доме оказалось тесно. Потолок он головой все же не подпирал, но в проемы протискивался с трудом, то и дело задевал ручищами мебель. Присел на табурет — тот под ним заскрипел.

Еще б — такая-то туша!

Запирать двери Мошка не стала. Хобии иногда делают обходы, заглядывают в случайные норы и, если где вдруг заперто, — сразу настораживаются. Особенно в кабаке, публичном заведении.

Вместо этого Мошка слегка выдвинула один из шурупов. Теперь если потянуть за ручку, дверь откроется, да застрянет на полпути. Вроде как заржавела, смазать забыли.

Так себе хитрость, конечно, но хобии не шибко-то сообразительны. Кроты — они и есть кроты. Только рыть и умеют, да и то все по прямой.

Промыв рану Тревдохрада и начисто его перевязав, Мошка захлопотала, собирая на стол. Высунулся из спаленки ее сын, испуганно вздрогнул при виде дяди-каторжника и громадного окровавленного цверга и тут же снова скрылся.

Несмотря на тяжелые времена, кое-какие припасы у Мошки еще были. Кабак же, кормить-поить чем-то надо.

Особенно поить, конечно. Из съестного Мошка подавала только закуски, зато крепленого пития и сладких вин Сверху в ее холодной комнате было вдоволь.

Фырдуз, впрочем, такие напитки не жаловал. Мошка налила ему вкуснейший фнухх — очень густое и горячее грибное пиво. Это Тревдохрад, хоть и ослабший, потребовал браги тройного перегона и опустошил целую кружку.

На заедку Мошка состряпала лепешек из муки Верхних. Смазанные добрым грибным джемом, они стали довольно вкусны, хотя Фырдуз и не любил этот экзотический зерновой хлеб.

— Мясо есть? — грубо спросил Тревдохрад.

Мошка робко кивнула, доставая из печи рульку слепыша. Подслепок был довольно костляв, но мясо есть мясо — Тревдохрад сгрыз все до последнего хрящика. Жадно чавкая и размазывая жир по бороде, цверг даже не подумал, что остальным тоже хочется есть.

Впрочем, лепешек осталось много. А Мошка еще и водрузила на стол блюдо маринованных червей.

— Какими судьбами-то, братец? — тихо спросила Мошка. — Неужто отпустили?..

— От кротов дождешься, — спокойно ответил Фырдуз. — Бежали мы, сестренка.

— Ох!..

— То-то, что ох. Ты не волнуйся, я вас с Колиньтиком подставлять не стану. Пересидим тут пару деньков, пока приятель мой не окрепнет, да и пойдем.

— Куда ж вы пойдете-то?

— Куда надо, туда и пойдем, — исподлобья глянул на нее Тревдохрад. — Ты в это не мешайся.

Он продолжал искать, что бы еще запихнуть в пасть. Но, несмотря на огромный аппетит, чувствовал себя цверг явно неважно. Бледен был, дышал хрипло. С трудом подняв этого громилу, Фырдуз и Мошка уложили его в спальной нише, завалили одеялами и задернули занавесь. Пусть полежит сколько-то — может, и оклемается.

По-хорошему, надо позвать лекаря. Да только все городские лекари сейчас, говорят, в фискалах служат. Доносят о всяком подозрительном больном. Может, и есть среди них совестливые, но Мошка о таких не знала.

Много стало фискалов в Суркуре. Хобии это дело поставили на широкую ногу — вербуют всякого, у кого совести мало. Фискалы доносят о каждом проступке, каждом неосторожном слове, каждом косом взгляде. По доносу хобии сразу несутся с проверкой и, если правда, еще кого-то ссылают в шахту, а фискалу — щедрая награда.

Ну а если неправда, фискала даже не пожурят. Мол, ошибся, со всяким случается. Пусть и дальше глядит в оба глаза.

И потому фискалов расплодилась туча. Так жить легче, сытнее. Да и безопаснее — хотя и их порой, бывает, швыряют в шахты.

Друг на друга-то они тоже доносят лихо.

Хуже всех из них батька Скуздур, дальний Мошки родич. Сволочь последняя. У него ведь тоже кабак на верхних ярусах — и Мошке он прямой конкурент. Это внизу питейных заведений множество, а здесь, под самым потолком, всего-то и два — «У паломника» и «Корона». И «Корона» всегда была больше, богаче, популярнее.

Но Скуздуру этого мало. Жаден старик не в меру, в три горла жрет. В последнее время, поделилась Мошка, он дошел до того, что стал поить народ насильно. Схватят его половые подвыпившего кобольда, изобьют его, деньги все отнимут, а лицо брагой умоют. Да еще и в глотку зальют — чтоб казалось, будто он сам выпил и за то заплатил.

И сделать с этим ничего нельзя — у хобиев Скуздур на хорошем счету, чуть ли не первым здесь в фискалы подался. Про ту шалость Колинта тоже ведь он донес — обрадовался, поди, что конкурента упечет.

Мошка сказала, что он и после еще пытался на нее доносить, невесть в чем обвинял. Только не получалось — живет она тишайше, не виновата ни в чем вообще, а хобии совсем беспричинно все же не карают. Хоть в какой-нибудь малости проштрафиться все-таки нужно.

Когда жуткий бородатый цверг уснул, из своей спаленки вылез Колинт. Тоже соскучился по дяде. Они ведь только трое из семьи и остались — остальные все кто на войне погиб, кто в лагерях сгинул.

Фырдуз и сам уже не чаял вернуться.

Колинт здорово изменился за полтора года. Помнил его Фырдуз мальчишкой озорным, бесстрашным. Никого не боялся, хобиям жесты неприличные показывал, в партизанский отряд сбежать порывался.

Куда все делось? Сидит робкий кобольденок, головенку в плечи втянул, говорит чуть слышно. При каждом стуке вздрагивает.

Но любопытство все же пересиливало. Очень уж хотелось расспросить дядю-каторжника. Жадно таращась глазенками, Колинт расспрашивал обо всем, что тот видел, что пережил.

— И циклоп там был?! — ахал он. — А он большой, дядечка?

— Шестерых меня друг на друга поставь — вот такой большой, — отвечал Фырдуз.

— Да ладно!.. Брешешь ведь, дядечка?! Скажи, что брешешь!

— Вот тебе персты, — приложил пальцы к переносице Фырдуз. — Не брешу, сам видел. Только нету его там больше, Колиньтик. Убили его кроты.

О том, что погиб Лук-Бат по его вине, он говорить не стал. Слишком стыдно было.

— А еще что видел, дядечка? — не унимался племянник. — Духов-то глубинных видел? А йоркзериев? А хлаберана?

— Эка загнул, — крякнул Фырдуз. — Байки это все, Колиньтик, страшилки. Циклопа я вот видел. Минотавров видел. Вардов видел, теканов. Цвергов видел — один, вон, со мной пришел. Ты б с ним поздоровался хоть для приличия. А йоркзерии, глубинные духи… это все страшилки.

— Ладно, — не стал упорствовать мальчишка. — А расскажи тогда про лагеря. Страшно там? Бьют сильно? А партизаны там есть?

— Да жить-то можно, кобольды везде живут… — уклончиво ответил Фырдуз, не желая слишком пугать Колинта.

Фырдуз, Мошка и Колинт болтали еще очень долго. Племянник расспрашивал без устали, да и сестра явно истосковалась по кобольду, с которым можно почесать языками, не боясь, что тот донесет.

И несмотря на то что укрывать беглеца — дело опасное, она была страшно рада брату. Фырдуз спас ее сына, пошел за него на каторгу. Чтобы отплатить, Мошка готова была на все.

Укрывала она их с Тревдохрадом два дня. Цвергу становилось все хуже, он метался в горячке. Мошка делала ему припарки, меняла повязки, готовила целебные настои, но Тревдохрад только слабел.

А оставаться здесь было нельзя. Хобии — тугодумы, колесики в их головенках крутятся медленно, но порядок у них образцовый. Рано или поздно они разберутся у себя, выяснят, какой именно каторжник сбежал. Узнают, что номер 45–14 — это Фырдуз Ерке из Суркура. Явятся дознавать. И первым делом, естественно, нагрянут к единственной близкой родне — Мошке с сыном.

Может, еще несколько дней проваландаются. А может, уже сегодня заявятся. Так что уходить надо как можно скорее.

За эти дни кроты и так уже один раз приходили с обыском. Снова батька Скуздур донес, выдумал очередную какую-то небылицу. Хобии битый час шарили в норе, всюду совали усатые рыльца.

Ничего не нашли.

Фырдуз-то от них и не прятался. Хобиям что один кобольд, что другой — почти не различают. Просто сел за стол с кружкой фнухха, прикинулся посетителем. Никто его и не тронул.

А вот Тревдохрада пришлось схоронить. Благо есть у Мошки в кладовой потайное отделение — покойный Моздук держал там напитки, запрещенные его королевским величеством. Сейчас нужды в том нет — хобиям это безразлично. Ешь-пей что душа желает, только под власть их не подкапывайся.

Но секретная кладовочка так и осталась. А за годы службы она так пропиталась крепкими запахами, что даже носы хобиев цверга под ними не почуяли.

Так и ушли несолоно хлебавши.

Только вот перетаскивали Тревдохрада в кладовую и обратно с большим трудом. Сам он идти не мог. Да и в сознание-то почти уже не приходил. Рана воспалилась и почернела, от нее шел скверный запах.

И на третий день, когда Тревдохрад все же на короткое время очнулся, он заговорил с Фырдузом.

— Я… Тревдохрад… Оркручигетхсторец… сын Брастомгруда… сына Дракметрага… — с трудом выговорил он. — Тебе это… ничего не говорит… Ты… кобольд… В геральдике… ноль… полный…

— Ну да, что ж делать, — пожал плечами Фырдуз. — Мне ваши имена — как стук кирки по стене. Бессмыслица полная.

— Молчи!.. молчи и слушай!.. Я здесь… не просто так. Я родич… короля. Дальний… но родич. Я три луны провел в Кободарде… Кобольдаланде… и даже… Подгорном Ханстве! Я вызнал… вызнал…

— То, что хобии атакуют Кободард только для виду, а вообще-то они собираются вторгнуться в вашу Яминию, — закончил Фырдуз.

— Откуда… знаешь?! — подозрительно просипел Тревдохрад. — Ты… откуда знаешь?!

— Ты мне уже говорил. Еще на руднике.

— А… Ладно… Слушай… Я… скоро умру…

— Да, скорее всего, — согласился Фырдуз.

— Мог бы и поразубеждать для приличия! — разозлился цверг.

— А зачем? Как есть, так и есть. Незачем тешить себя пустыми надеждами. Так чем я тебе помочь-то могу?

— Доставь… послание в Яминию, — приподнялся на постели Тревдохрад. — Доставь… вместо меня… Передай королю… что Тревдохрад… Оркручигетхсторец… сын Брастомгруда…

— Я не запомню, — перебил Фырдуз.

— Запиши! — снова разозлился цверг. — Хотя… у меня и так записано… Подай… сапоги мои…

Фырдуз подал. Тревдохрад откинул правый и жадно вцепился в левый. Перевернул. Каблук сапога был прибит крошечными гвоздиками — цверг потребовал гвоздодер, вытащил их один за другим и вытряхнул из потайного отделения бумажную трубочку. Та оказалась исписана с обеих сторон, да таким бисерным почерком, что и не поверишь. Пальцы-то у цверга толстые, заскорузлые.

— Спрячь! — велел Тревдохрад. — Береги! И доставь в Яминию, прямо к королю! Лично ему в руки! Никому больше! Никому, ни за что! Обещай, что сделаешь! Обещай мне!

Он схватил Фырдуза за локоть горячей рукой. Дыхание у него стало прерывистым, вокруг глаз залегли темные пятна.

— Ладно, хорошо, дойду я до твоего короля, — пообещал Фырдуз. — Мне из Кобольдаланда все равно уходить надо — можно и в Яминию.

— Спа… сибо… — опал на постель цверг. — Я… твой… должник…

Фырдуз подумал, что вряд ли Тревдохрад когда-нибудь вернет этот долг, но ничего не сказал. Может, король Яминии как-нибудь да вознаградит его за доставленную весть. А даже если и нет… что ж, помочь целой стране — само по себе дело хорошее.

Не то чтобы Фырдузу нравились Яминия или цверги. Он почти ничего о них и не знал. Но Яминия не вторгалась в Кобольдаланд, а цверги не причиняли ему никакого вреда.

Это уже делает их гораздо лучше хобиев.

— Они… они заключили союз… — хрипел Тревдохрад, обливаясь потом. — Кроты… они стакнулись… с какими-то… не знаю, кто это… какие-то твари… из глубин… из самых глубин… передай… королю… передай…

— Передам, передам… — пробормотал Фырдуз.

— Я хотел… сам… хотел… Я их видел… твари… У меня были конструкты… посыльные… Муха… Крыса… не добрались… обоих раздавили… зря дальнозеркало… не взял… зря…

До полудня Тревдохрад не дожил. Скончался в пятом рассветном часу. Мошка тяжело вздохнула — не столько из-за погибшего цверга, которого почти не знала, сколько из-за явившихся с этим проблем. Теперь придется избавляться от тела — а это непросто сделать в городе-пещере. Выйди за дверь — и сразу у всех на виду. Даже мусор незаметно не выбросить, что уж говорить о грузном цверге.

Конечно, в каждой кобольдской норе есть специальные отнорки. А если очень понадобится, можно выкопать и новые. Но Мошке совсем не улыбалось жить через стенку от трупа.

Однако ничего не попишешь. Фырдуз помог Мошке вырыть глубокий ход, окончил его нишей, не без труда запихнул туда тяжелое тело и зарыл. Лишней землей они утрамбовали пол, сняв несколько половиц на нижнем ярусе.

Покончив с этим, Фырдуз уселся и стал думать, как ему пробраться в Яминию. Он никогда там не был, но знал, что Кобольдаланд с нею не граничит. Кобольды и цверги много торгуют… торговали раньше, но все сообщение идет через лежащий между ними Кободард. Маленькую страну пещерных вардов.

Но сейчас в Кободард не проникнуть. Все пути перекрыты, на границе стоят войска хобиев. Возможно, есть какие-то тайные тропы, по которым ходят шпионы и контрабандисты, но Фырдуз ничего о них не знал. Он всю жизнь был простым мыловаром, а последние полтора года и вовсе провел в лагерях.

Хотя нельзя сказать, что он не знал вообще ни одной тайной тропы. Одну все-таки знал. Покойному зятю этой тропой иногда доставляли кое-какие особые напитки. Обычно он ходил встречать гостей сам, но однажды приболел и попросил Фырдуза подменить его по-родственному. Как до той тропы добраться, тот хорошо помнил.

Вот только беда в том, что ведет она не в Кободард, а совсем в другую сторону. Наверх она ведет. В мир, где нет крыши и стен, а сверху льется нестерпимой яркости свет.

Фырдуз Наверху не был никогда и совершенно не рвался. Но… какие у него еще варианты? Наверху зато точно нет хобиев. Там можно будет свободно дойти до самой Яминии и снова спуститься Вниз — спуститься свободно, никого не боясь.

Уже этим вечером Фырдуз распрощался с сестрой и отправился в дорогу.

Дхохаж Сукрутурре вскрикнул и отшатнулся. Рухнувшая дверь и явившаяся за ней горилла на секунду вывели его из равновесия. Однако он тут же опомнился и принялся словно… расплываться. Танзен, уже перешедший в форму № 50, сконцентрировался насколько мог, но Сукрутурре ускользал, исчезал. Он как будто шептал прямо в ухо: меня здесь нет, в комнате пусто…

На практиканта его чары действовали в полную меру — тот растерянно озирался, явно пытаясь понять, как и когда преступник успел ускользнуть. А вот Танзен все-таки видел Сукрутурре — но нечетко, как туманное пятно.

А он и в самом деле хорош в гипноиндукции. Наверное, стоило-таки прихватить Оркатти… впрочем, можно и иначе.

Не отводя взгляда от туманного пятна, полностью на нем сосредоточившись, Танзен перешел в форму № 88 (мозгоед). Эти низшие паргоронские демоны беспредельно глупы и не особенно сильны, но у них есть один плюс — абсолютный иммунитет к ментальному воздействию. Проще загипнотизировать бревно, чем мозгоеда.

Теперь Сукрутурре предстал перед Танзеном в полной четкости. Поняв это, колдунец переменился в лице, начал еще что-то ворожить, но на его запястья уже легли холодные зеленые пальцы. Танзен-мозгоед вывернул Сукрутурре руки и защелкнул на них корониевые браслеты.

Держал он их с предельной осторожностью, стараясь не касаться самого металла. Будучи агентом Кустодиана, Танзен проходил специальные курсы сопротивления антимагии, но те всего лишь сделали его более устойчивым. Он может носить короний в кармане, если тот надежно изолирован, но дотронется — и начнет вываливаться в форму № 0.

Правда, Танзен умеет с этим бороться. В последний раз, когда он практиковался, ему удалось почти час ходить в корониевых веригах, не выходя из метаморфозы. Но это было довольно давно — вероятно, с тех пор он немного утратил хватку.

Обезвредив Сукрутурре, Танзен снова принял форму № 50. Эту матрицу он снял с самого себя, когда ему было сорок лет, и обычно предпочитал пребывать именно в ней. Или, реже, в форме № 10 — тоже снятая с самого себя матрица, но гораздо раньше, в двадцать пять лет. Более молодая и энергичная, но менее представительная.

— Это произвол! — прошипел Сукрутурре. — Я требую объяснить, в чем меня… кх-х!..

Вырывался он яростно, а Танзен что в форме № 0, что в форме № 50 силачом не был, так что он перешел в форму № 48 (полуогр) и ударил арестованного в солнечное сплетение. После этого тот слегка поутих, но зло зыркать не перестал.

— Подойди-ка! — позвал Танзен практиканта. Тот втиснулся в дверь бочком, робко глядя на извивающегося магиоза. — Вот, знакомься, мэтр Сукрутурре. Или… кто-то другой.

— Кто-то другой?.. — моргнул практикант. — А кто?

— Вот это мы сейчас и будем выяснять. У мэтра Сукрутурре, видишь ли, есть в запасе такой хитрый трюк — он может наложить на совершенно невинного человека чары личины. В течение определенного срока этот человек выглядит точно как он, полностью повторяет рисунок ауры и даже сам искренне считает себя им. Короний не помогает. В прошлый раз он от нас именно так и сбежал.

Практикант слушал, преданно глядя на наставника. Танзен-полуогр слегка придавил Сукрутурре голову, заставляя того сесть, и сказал:

— К счастью, нам известна одна особая примета, которую мэтр Сукрутурре подделать не может. Татуировка на правой ягодице. Давай, сними с него штаны и проверь наличие.

— Ладно… э… что?.. — заморгал практикант.

— Шучу, — усмехнулся Танзен. — На самом деле есть более простой способ. Ауру-то он мог замаскировать, но есть очень простое средство, которое таким образом не обманешь. Что это за средство? Первый курс протекционистики.

Практикант наморщил лоб. Он явно был не в ладах с протекционистикой. Возможно, даже прогуливал. Несколько мучительно долгих секунд он размышлял так напряженно, что скрип его мозгов можно было почти услышать.

Даже Сукрутурре в конце концов не выдержал и рявкнул:

— Да освященная свеча же! Ну!..

— Спасибо, мэтр, вы нам очень помогли, — кивнул Танзен. — Собственно, я уже убедился, что это в самом деле вы — колдовскими силами-то вы свою «куклу» не снабдите. Но все равно, думаю, моему практиканту не помешает лишняя практика.

— Понятное дело, — проворчал Сукрутурре. — Надо передавать опыт молодым. Действуйте, мэтр.

Танзен достал освященную свечу, зажег и показал практиканту, что, если смотреть сквозь пламя, Сукрутурре не меняется. Значит, он и в самом деле выглядит именно так, маскировочных чар на нем нет. А вот если бы были — сквозь пламя он казался бы перевернутым.

Сукрутурре даже предложил устроить наглядную демонстрацию, замаскироваться. Только корониевые браслеты снимите на минуточку.

— Благодарю за предложение, но мы ограничены во времени, — ответил Танзен, выволакивая Сукрутурре наружу. — Как-нибудь в другой раз.

На улицу арестованного постарались вывести незаметно. У Мистерии с Синдикатом Великой Верфи соглашение о выдаче магиозов, но все же лучше не слишком светиться. Местные власти порой нервно относятся к открытым действиям Кустодиана. Воспринимают это как вторжение на свою территорию.

Дорога до Дурр-Теграра заняла почти три часа. Танзен принял форму № 82 (мамонт), и практикант взобрался ему на спину, пристально следя за арестованным. Сукрутурре вроде бы смирился и сопротивляться не пытался.

Оркатти и Дженнаро дожидались Танзена в таверне. Лиценциаты Спектуцерна и Вербалеона, эти двое уже несколько лет входят в оперативную тройку Танзена.

Впрочем, с Оркатти вскоре предстоит распрощаться. В этом году он поступил в магистратуру, и до начала занятий осталось всего пол-луны. Два с половиной года Оркатти будет повышать квалификацию, а потом вернется в Кустодиан уже магистром. Сам возглавит оперативную тройку.

Ну а Танзену дадут другого подручного.

Интересно, кто это будет? Хорошо бы снова адепт Спектуцерна — умелый менталист в этой работе бывает бесценен.

— Он? — коротко спросил Дженнаро при виде Сукрутурре.

— Он, — кивнул Танзен. — Допросим, просканируем — и домой.

— Наконец-то, — отозвался Оркатти. — Надоело уже, жену две луны не видел. Лично я готов, можем начать сеанс хоть сейчас.

— Через час, — потребовал Танзен. — Мне надо восполнить ману. Половой!..

Не прошло и десяти минут, как перед Танзеном стояла огромная миска с дымящимся вареным мясом, другая — с соленой и копченой рыбой, третья — с хлебом и жареной картошкой.

А главное — три огромные кружки пива, две бутыли доброго вина и крохотный пузырек слез брайзола.

Существуют десятки способов восполнять ману. Чаще всего используют старую добрую медитацию, но даже это каждый волшебник делает по-своему, с присущими только ему особенностями.

А очень многие вообще прибегают к чему-то совсем иному.

Танзен, например, предпочитал пищевой метод. Получение маны с едой и питьем. У этого способа есть свои недостатки, но преимущества перевешивают.

Во всяком случае, так считал Танзен.

Действительно. Если мана приходит к тебе просто с пищей, не нужно тратить время и силы на что-то еще. Всякий человек ведь и так должен время от времени подкрепляться — так почему не питать и чакры заодно с физическим телом?

Конечно, есть при этом приходится много. Гораздо больше, чем едят другие. Большинство волшебников-едоков весьма… обширны. Но Танзен, будучи метаморфом, эту проблему мог игнорировать. Ну да, его форма № 0 в последнее время несколько расплылась… но он вообще редко в нее возвращался.

К тому же Танзен делал упор не на еду, а на питье. На алкогольные напитки. У каждого волшебника-едока есть любимые кушанья, от которых он получает маны особенно много.

Для Танзена подобным кушаньем было спиртное.

— Ты долго еще? — хмуро спросил Оркатти, когда Танзену принесли еще кружку пива.

— Прояви терпение, — попросил Танзен. — Я почти исчерпался, мне нужна мана.

— Мана, мана… На самом-то деле ты просто алкаш, признай.

— Я бы попросил!

Но в конце концов Танзен закончил медитировать с кружкой пива, отполировал все слезами брайзола и грузно встал из-за стола. Он чувствовал, как по духовным линиям разливается мана — звонкая, искрящаяся, порожденная мясом, рыбой и вином.

Прекрасный способ восстанавливать энергию.

Сукрутурре, все это время сидевший за столом в наручниках, грустно жевал кусочек хлеба. Танзен не собирался плохо обходиться с арестованным и предлагал ему не стесняться, но у магиоза совершенно пропал аппетит.

— Ну что ж, теперь прогуляемся по вашему разуму, мэтр, — взял его за плечо Танзен. — И все пройдет куда легче, если вы не станете сопротивляться.

Сукрутурре только зло зыркнул из-под бровей.

Агенты Кустодиана сняли комнату в этой же таверне. Рассчитана она была на шестерых, но Танзен заплатил сверху с условием, чтобы к ним никого больше не подселяли.

Увы, найти на этом захолустном острове нормальную гостиницу не удалось.

Сукрутурре уложили на одну из свободных кроватей и напоили сонным зельем. Тот отрубился почти сразу же. На соседнюю кровать улегся Оркатти. Максимально расслабившись, он сделал глубокий вдох и, уже почти выйдя в астрал, попросил:

— Мэтры, прошу вас приглядеть… за моим телом…

— Можешь на нас положиться, — пообещал Танзен.

Через пару секунд над постелью Оркатти всплыло едва видное облачко. Не дух, а только его психическая самость, ментальное щупальце. В таком состоянии Оркатти практически незрим даже для других волшебников, да и сам не может сделать хоть что-нибудь. Сейчас он не видит окружающего мира, ибо является по сути грезой, активным сном.

Зато он может буквальным образом войти в чужое сознание. Детально рассмотреть все, что там творится.

Пока он это делал, остальным агентам оставалось только ждать. Дженнаро и практикант воспользовались паузой и уселись медитировать. Танзен растянулся на кровати и принялся смотреть в потолок. За последние дни там не появилось ничего нового.

Хорошо, когда выезд проходит так легко. Да, за Сукрутурре пришлось погоняться, разыскать удалось далеко не сразу, но никаких серьезных препон не было. Просто покатались по тропическим островам, погрелись на солнышке, отведали местной кухни. Было дело — и в море искупались.

К тому же Танзен обзавелся новой формой. № 99. Шишечник — зверь редкий, копилку образов пополнил удачно. Теперь надо придумать что-нибудь особенное для будущей формы № 100. Скажем, дракона или кого-то из высших демонов.

Правда, заполучить подобную матрицу — задача неподъемная…

Пожалуй, прямо сейчас Танзену не помешает еще немного маны. Он поискал глазами звонок, чтобы вызвать полового, но вспомнил, что это всего лишь провинциальная таверна. Здесь таких услуг нет. Надо спуститься в зал самому.

Или кого-нибудь послать. Лучше послать — Танзен несколько подустал за день. Практикант… медитирует. В данный момент его не так-то просто будет растолкать.

— Ксару Оркатти! — повысил голос Танзен. — Встань!

Тело Оркатти послушно поднялось. Сейчас, когда в нем осталось астральное тело, но отлучилось ментальное, оно было подобно зомби. Выполняло любой приказ, отданный достаточно решительным голосом.

— Спустись в зал и принеси мне вина! — скомандовал Танзен.

Слегка покачиваясь, тело вышло за дверь, а через минуту вернулось с большой пыльной бутылью. Танзен привычным жестом откупорил ее и с наслаждением втянул аромат пробки.

Тело Оркатти продолжало безразлично стоять рядом. Танзен хотел приказать ему снова улечься на кровать, но тут как раз вернулся законный владелец. В глазах чародея забрезжило сознание, оттуда снова глянул старый добрый Оркатти. В первый момент он даже потерял равновесие, чуть не упал, но потом спохватился и гневно сжал губы.

— Танзен, какого кира ты делаешь? — процедил он. — Я тебе кто, немтырь?!

— А тебе что, жалко? — пожал плечами Танзен. — Я бы положил обратно, ты б ничего и не заметил.

— С твоей стороны это свинство.

— Ну извини. Узнал что-нибудь интересное?

— Кое-что. Мэтр Сукрутурре, оказывается, работал не сам на себя. У него были… я не совсем разглядел, кем они ему приходятся. Хозяевами или просто нанимателями.

— Любопытственно, — отхлебнул еще вина Танзен. — И кто они? Тоже магиозы?

— Тоже не разглядел. Он, кажется, и сам точно не знает. В его сознании они предстают черными тенями — жуткими такими, угрожающими. Я не посмел подходить близко… ты же знаешь…

Танзен знал, конечно. В путешествии по чужому сознанию психозритель должен блюсти сугубую осторожность. Будучи всего лишь ментальным сгустком, фактически сном, он не может погибнуть, зато может получить психическую травму. Или даже оказаться заперт, «прилипнуть» к чьему-то разуму и не суметь вернуться в тело.

— Ладно. Что-нибудь еще узнал?

— Увидел остров. Называется Хор-Ханк, тоже в составе Синдиката. Насколько я понял, Сукрутурре должен был прибыть туда к Маладису, но струсил и спрятался здесь.

— Маладис уже послезавтра, — нахмурился Танзен. — Почему именно к нему?

— Вроде бы у них там назначено собрание. Я видел целую группу теней — они стояли кругом, а в центре был их главный… наверное, главный. Сукрутурре страшно боится их всех, но этого — особенно сильно.

— Как узнал?

— А он был там самый страшный. Огромный и черный.

— Имя есть? Лицо?..

— Сукрутурре имени его не знает, а лица не видел. Возможно, вообще не встречался с ним лично. У него в сознании этот тип — просто бесформенное черное пятно. Но очень жуткое.

Танзен вздохнул. Казавшееся таким простым дело на глазах усложнялось. Мелкий магиоз-одиночка внезапно разросся до целой банды, а то и крупного заговора. Конечно, Дхохаж Сукрутурре всего лишь специалист, но он все-таки волшебник — если он кому-то прислуживает и очень этого кого-то боится… это всяко не мелкий разбойничий главарь.

— Ладно, разбуди-ка его, — велел Танзен. — Мэтры, заканчивайте с медитацией.

Сукрутурре поводили перед носом пробуждающим ладаном. Когда тот очухался и дико уставился на Танзена, тот спросил:

— На кого работаете, мэтр? Что будет послезавтра на Хор-Ханке?

— Бельзедорово семя, я же загнал это в самую глубь! — скривился Сукрутурре, с ненавистью глядя на Оркатти.

— Ну, это вам не что-нибудь, а Кустодиан, — спокойно ответил Танзен. — Но буду с вами честен — увидели мы не все. Заполните пробелы — отделаетесь парой лет в Карцерике. Будете упираться… будет по всей строгости.

Сукрутурре прикрыл глаза и несколько секунд размышлял. Потом тяжко вздохнул и сказал:

— Ладно. Я на такое не подписывался и покрывать их мне не резон. Записывайте, мэтр.

Практикант уже приготовил дорожный письменный прибор и обмакнул перо в чернила. Сукрутурре набрал побольше воздуху в грудь и заговорил:

— Они пришли ко мне полгода назад. Даже чуть меньше — в конце луны Вепря. Они как-то узнали о том, что я… ну… иногда убеждаю людей… особым способом…

— Насчет ваших махинаций мы в курсе, — кивнул Танзен. — Кто к вам пришел, мэтр?

— Я долгое время не знал, кто они такие. Да и сейчас не совсем уверен. Они не назывались, не представлялись. Просто хотели, чтобы я кое-что для них сделал. На острове Хор-Ханк… они купили там недвижимость… я должен был подделать кое-какие бумаги. Они меня шантажировали. Если бы я знал, во что это выльется… бушук его знает, что бы я сделал. Не знаю. В общем, какое-то время я им помогал. Но они требовали все больше и больше, и в конце концов… вы знаете, чем закончилось. Меня раскрыли. Нельзя было так нагло-то, я им говорил. Но они настаивали. Требовали. Ну вот и пришлось бежать. Они пообещали, что спрячут меня, велели добраться до Хор-Ханка к Маладису… но я не добежал. Решил, что ну его к храку. Решил пересидеть.

— Что пересидеть?

— Что пересидеть? — покривился Сукрутурре. — Да я сам точно не знаю. Знаю только, что на Маладис они соберутся на Хор-Ханке и начнут… к!.. кхр-р!.. кх-хкх!..

— Мэтр?.. — моргнул Танзен.

Сукрутурре схватился за горло и выпучил глаза. У него словно перехватило дыхание. Танзен, Оркатти и Дженнаро вскочили с мест, практикант поставил жирную кляксу.

— Да у него кодировка стоит! — крикнул Оркатти.

Танзен уже и сам это понял. Он отчетливо видел, как в узоре ауры разгорается темное пятно — грязное, чужеродное. Хозяева Сукрутурре подсадили ему отложенное проклятие — оно просто тихо сидело, ничем себя не выдавая. Но когда тот попытался разгласить что-то запрещенное — вылупилось и теперь убивает… уже убило!

Сукрутурре упал с кровати. Его лицо почернело, глаза вылезли из орбит. Волшебники столпились вокруг и мрачно смотрели, как поднимается над трупом дух.

— Вот скотство, — произнес Сукрутурре. — Ну ладно, я пошел.

— Подождите, мэтр! — попросил Танзен. — Закончите уж, что говорили!

— Не могу, — покачал головой Сукрутурре. — Не помню. Все стерлось.

Было ясно, что он не лжет. Естественно, что наложивший проклятие понимал — если кто и разговорит Сукрутурре, то другие волшебники. А значит, следует позаботиться, чтобы нельзя было допросить и призрак. Иначе же все усилия насмарку.

Собственно, ничего удивительного, Танзену с таким уже приходилось сталкиваться.

— Жаль, — сказал он. — Ну простите уж, мэтр, что мы стали причиной вашей смерти.

— Э, чего уж, — равнодушно махнул рукой Сукрутурре. — Мне теперь все равно. Пойду я.

И он ушел. Растворился в глубинных слоях астрального плана. Туда волшебники за ним последовать не могли, да и смысла в этом явно не было.

— Ну и что мы теперь будем делать? — спросил Оркатти.

— Для начала я отзеркалюсь наверх. Ледяной Глыбе будет интересно.

Конечно, на самом деле мэтр Сарразен даже не моргнул. Префекта Кустодиана не просто так прозвали Ледяной Глыбой. Он только выслушал Танзена, вперил в него взгляд холодных голубых глаз и сказал, что их выезд еще не закончен.

Когда отражение в дальнозеркале исчезло, Оркатти и Дженнаро недовольно уставились на Танзена. Тому и самому не улыбалось вместо возвращения домой делать крюк на еще один остров, но… дело бросать нельзя. И отложить не получится. И вызвать другую команду нет времени — пока-то они доберутся, пока-то войдут в курс дела…

Маладис ведь уже послезавтра.

Дженнаро превратил тело Сукрутурре в керамическую статуэтку, волшебники расплатились по счету и покинули таверну «У королевы эльфов». Предстоял путь на другой остров Синдиката Великой Верфи.

Судя по карте, до Хор-Ханка почти день пути. Но если вот этот остров (Танзен запамятовал его название) — глухая провинция Синдиката, то Хор-Ханк — забытое богами захолустье. Самый северный, самый отдаленный остров в огромном архипелаге, с одним-единственным поселением, не тянущим даже на городок. Так, портовая деревня.

И корабли туда ходят редко. Очень. При других обстоятельствах волшебникам пришлось бы ждать дней пять, а то и десять, чтобы просто сесть на попутное судно.

Но на то они и волшебники, чтобы не волноваться из-за пустяков.

Танзен, Оркатти и практикант встали поодаль, пока Дженнаро работал над судном. Он замер у воды, сфокусировал взгляд на одной точке и забормотал на языке Каш:

— Создать лодку с парусом и двумя мачтами, длиной восемнадцать локтей, шириной восемь локтей и высотой четыре локтя. Доски сосновые, толщиной в два ногтя. Высота передней мачты одиннадцать локтей, а второй — шестнадцать локтей. Паруса в форме равнобедренных треугольников, длина нижней стороны переднего…

Танзен и остальные терпеливо ждали. Ничего не попишешь, адепты Вербалеона быстрее колдовать не могут.

Вообще, среди всех институтов Клеверного Ансамбля Вербалеон — самый, пожалуй, всесильный. Его адепты могут вообще все, без исключений… по крайней мере, так они утверждают.

И однако Вербалеон далеко не так популярен, как могло бы показаться. У него есть очень серьезный недостаток — медлительность. Каждое заклинание приходится конструировать долго, очень долго. Нужно описывать желаемый результат предельно подробно, перечислять каждый признак, каждый параметр. Забудешь хоть что-нибудь, упустишь какой-нибудь пустяк — и результат тебя сильно разочарует.

Да, в конечном итоге адепт Вербалеона наколдует все что угодно, — но Танзен бы с ним местами не поменялся. Сам он умеет только превращаться, но зато делает это мгновенно, простым усилием воли.

Настоящие мастера Вербалеона способны ускорять процесс, «ужимать» целые пласты смыслов до всего одной фразы или даже слова. Сохранять их «впрок» и потом использовать одним лишь щелчком пальцев.

Но это мастера. Искуснейшие среди искусных.

Создание маленького парусника заняло больше двадцати минут. Двадцать с лишним минут Дженнаро плел словесную вязь, звучащую полной абракадаброй для не знающих языка Каш. Двадцать с лишним минут остальные молча смотрели, как клубятся в воздухе мановые нити, как они складываются в сложный узор, заключающий в себе требуемые перемены в реальности.

И наконец заклинание подошло к финалу. Дженнаро описал форму сидений, рассказал про якорь и отчетливо произнес:

— Да будет так!

Это активировало мановый клуб. Выйдя из ожидания, полностью готовый, он принялся исполнять сложную команду, форму которой приобрел. Резкая вспышка, хлопок — и вот у воды стоит превосходная парусная лодка на четырех человек.

И однако единственного взгляда хватало, чтобы понять, почему кроме Вербалеона существует множество других институтов. Дженнаро все-таки пропустил один из множества параметров — цвет. А поскольку он его не назвал, лодка получилась с нулевой цветовой насыщенностью — то есть серая. Серый корпус, серые мачты, серые паруса, серый якорь.

Так всегда получается, если не назвать цвет или не упомянуть хотя бы, что цвета должны быть естественными, присущими данным древесине, металлу, ткани. Одно малюсенькое упущение — и лодка похожа на мутное монохромное пятно.

Впрочем, это не слишком серьезный недостаток. Ко дну она от того не пойдет и медленней плыть не станет.

А большего от лодки и не требуется.

— Прошу на борт, мэтры, — слегка сконфуженно пригласил Дженнаро. — Сейчас я начитаю попутный ветер.

Пути заканчивались у озера. Подходили почти к самой воде, к небольшой станции — разом железнодорожной и лодочной.

Там поезд и встал.

Еще пять лет назад на этом месте были только пристань и рыбацкий поселок. Однако потом сюда приползли железные рельсы. Гремлины, которых наняла империя Грандпайр, обязались связать этой скоростной дорогой все провинции — с севера на юг, с востока на запад… и с западом они пока не закончили. Эти провинции не так плотно населены, финансируют их хуже, строительство идет медленнее. Станция «Озеро Гвиг» является конечной уже четыре года — и стоящий подле нее поселок за это время разросся до городка.

Впрочем, совсем крошечного.

— Конечная, конечная, выходим из вагонов, выходим! — кричали проводники.

Брат Массено и его спутники поспешили выйти на перрон. Дело близилось уже к вечеру, из-за поломки в пути они сильно припозднились. Даже сквозь колпак с прорезями было видно, насколько удручен этим инквизитор.

А ведь этот городок — еще не их пункт назначения. Теперь садиться на паром, плыть к острову на озере. Это еще часа два.

Но скверным оказалось то, что паром ходил только через день. Большего не требовалось — на той стороне нет ни города, ни хотя бы сельца. Это небольшой, кажется, даже безымянный остров, всех построек на котором — усадьба одного богача. Он уже пару лет живет там почти безвылазно, с женой, сыном и тремя слугами. Паромом им доставляют снедь, почту и изредка — гостей.

Собственно, смысла в этом пароме почти нет. Для одной-единственной семьи с лихвой хватило бы лодки. Просто когда этих мест достигла железная дорога и городок стал быстро разрастаться, местный городничий решил почему-то, что теперь земля на озере будет нарасхват. Он распорядился пустить паром, нанял паромщика… но пророком оказался никудышным. Кроме уже упомянутого богача на острове так никто и не поселился.

Об этом рассказал сам паромщик, которого нашли в хибаре на пирсе. Он крайне неохотно отворил дверь и наотрез отказался впускать незнакомцев, а уж тем более — самому выходить за порог. Сегодня же Маладис, Злой День. Без крайней нужды родные стены лучше не покидать — а сейчас никакой нужды нет.

Паром на этот самый остров ходил вчера. Отвез какие-то коробки и нескольких человек. Кажется, у хозяина день рождения, вот и приехали гости. Завтра пойдет снова, вернет их на Большую землю.

А сегодня — ни за что. Вечер уже, солнце скоро сядет.

Да и вообще плыть куда-то в Маладис — безумие. Это же худший день в году.

Не напугал паромщика даже колпак инквизитора. Тот попытался воззвать к его совести и тут же пригрозил гневом небес, но выходить из-под крыши в Злой День паромщик боялся сильнее.

— Паром-то типовой, канатный, — шепнул отходивший к воде ножевой. — Ребенок управится.

— Не хотелось бы прибегать к таким мерам, но придется, — ханжески сказал инквизитор. — Вот что, добрый человек! Либо свези нас на остров по доброй воле, и боги тебя за то вознаградят, либо я именем церкви позаимствую твой паром и сам нас свезу!

— Ага, сам он свезет, — чуть в сторону хмыкнул ножевой.

Паромщик громко запротестовал, разве что не заскулил. Мол, куда ж вы собрались-то на ночь глядя, святые отцы?! Дождь собирается, Маладис на дворе! Дождитесь завтра — прямо с утра и свезу в лучшем виде!

Но инквизитор слишком сильно опаздывал. Очень может быть, что уже опоздал. Не слушая стенаний паромщика, он рявкнул, что выбор у того простой, и сошел с крыльца.

К сожалению, паромщик выбрал доверить паром в чужие руки. Из дома он так и не вышел.

— Люди бывают потрясающе суеверны, — высказался антимаг, помогая крутить кабестан. — И с этим нам предстоит бороться еще долго.

Массено поднял точку зрения повыше, оглядывая озеро с высоты птичьего полета. Теперь он увидел искомый островок — тот весь зарос лесом, и только на холме в середке возвышалась большая усадьба. К берегу от нее тянулась тропинка.

Паром шел медленно, натужно. Мокрый канат наматывался на барабан, тут же снова спускаясь в воду. На плоскую палубу нахлестывали волны.

Уставшего вскоре антимага сменил ножевой, а его — Массено. Инквизитор, будучи весьма преклонных лет, остался от этой повинности избавлен.

Когда паром пристал к острову, солнце уже коснулось горизонта. Инквизитор выпрыгнул на пирс и засеменил по тропе. Он заметно прихрамывал и помогал себе тростью.

На берегу никого не было, прибытия их четверых никто не заметил.

— И все-таки, — подал голос ножевой. — К чему нам быть готовыми?

— Ко всему, — тихо сказал инквизитор. — Будьте готовы ко всему.

Так он и не сказал больше ни слова, пока не подступили к усадьбе. Темна и тиха, та стояла посреди леса и казалась давно брошенной. Не верилось, что каждые два дня сюда доставляют провизию, а только вчера — еще и каких-то гостей.

— Эй, хозяева дома? — негромко позвал ножевой. Он все еще прятал одну руку за пазухой, но наполовину ее вытянул.

Никто не ответил. Впрочем, ножевой почти и не повысил голоса, так что вряд ли кто мог его услышать.

Даже инквизитор чуть замешкался перед этим склепом. Такой уж зловещий дух тут витал.

Массено привычным жестом открыл в случайном месте Ктаву. Сегодня та сказала:

Послание более чем ясное. Хотя, конечно, гадание по Ктаве церковью не поощряется.

— Войдем? — предложил Массено, отворяя дверь.

Он бы постучал, да некуда оказалось. Дверь была скорее пустой рамой, чем дверью. В самой середке зияла такая дыра, словно кто-то с разбегу пробил ее головой.

Внутри тоже царило запустение. Войдя в темный холл, Массено снизил точку зрения и увидел себя стоящим посреди просторной, но очень грязной залы. Стены и потолок почернели от копоти, брусья много где погнулись, а в камине лежала холодная зола.

Когда-то это была по-настоящему роскошная усадьба. Еще виднелись изодранные остатки дорогих шпалер, еще можно было разглядеть богатую лепнину и следы позолоты. У ведущей наверх лестницы валялись обломки расколотой скульптуры — красивая женщина в воздушном парео.

— И вот это — чье-то семейное гнездо? — хмыкнул ножевой.

— Здесь никто не живет уже минимум луну, — сказал инквизитор, взяв щепоть золы из камина. — Слой пыли на полу толст и нигде не тронут.

— Но как минимум вчера сюда приплыли люди, — напомнил антимаг. — Тот жалкий тип на пристани преисполнен трусости и глупости, но я не считаю, что он лгал.

— Он говорил правду… по крайней мере, он считал, что говорит правду, — медленно произнес инквизитор. — А вот что здесь было на самом деле — предстоит выяснить нам.

Неизвестно, как вчерашние гости вошли в дом, но они в него явно вошли. Возможно, через черный ход, поскольку в следующей за холлом зале признаки жизни были.

И какие!

Кровь. Весь пол, стены и даже частично потолок были залиты кровью. Не совсем свежей, но еще совсем не старой — даже запах все еще витал.

— Ее пролили несколько часов назад, — чуть потянув носом, сказал инквизитор. — И жертв было несколько.

— Точно? — усомнился антимаг.

— В одном человеке нет столько крови. Здесь погибли по меньшей мере пятеро.

— Или один огр, — дополнил ножевой.

На первом этаже усадьбы ничего и никого не нашлось. Значит, нужно проверить второй и третий, а также подвал. Инквизитор на секунду замешкался, выбирая, с чего начать.

— Мы можем разделиться, — предложил антимаг. — Двое наверх, двое вниз.

— Разделиться — это самое глупое, что можно сделать в подобном месте, — отрезал инквизитор. — Проверим верхние этажи.

Но наверху ничего интересного тоже не нашлось. Такие же пыль и запустение. По всей видимости, раньше здесь действительно жили люди — в шифоньерах висела одежда, на полках стояли книги и посуда. В одной комнате была даже тарелка с недоеденным рагу — точнее, его заплесневевшими остатками.

Выходит, около луны назад в усадьбе что-то произошло. Хозяева и слуги исчезли. Их то ли убили, то ли… выдвигать предположения пока рано, улик недостаточно.

Но при этом паром продолжал ходить. Припасы продолжали доставлять — и кто-то их получал.

После обыска второго и третьего этажей остался только подвал. Вход туда преграждала тяжелая, запертая на засов дверь. Выглядела она так, словно не открывалась целыми лунами.

— Никого там нет, — буркнул ножевой.

Он оказался прав. Когда Массено и антимаг не без труда подняли заржавленный засов, дверь с жутким грохотом рухнула с петель. Кто-то словно ударил в сотню барабанов — то зазвенели разбитые бутылки. В подвале их стояли целые штабеля.

Зажегши фонарь, ножевой спустился вниз, немного походил среди этих залежей, дважды едва не споткнулся и крикнул:

— Пусто! Хотя вина запасено на годы!

— А что за вино? — окликнул антимаг.

— Гарийское, тхарийское, с южных берегов… обоссы меня Космодан, вот это выдержка!..

— Мы сюда пришли не за вином, — удрученно сказал инквизитор. — Брат Массено, не сыщется ли что-нибудь снаружи?

Массено поднял точку зрения на полсотни локтей и обозрел усадьбу сверху. Наступила уже ночь, на небо высыпали звезды. У горизонта виднелся тоненький серпик луны.

Ночь Маладиса. Самое жуткое время в году. Все храмы и монастыри сейчас затворены, публичных служб не ведется, а жрецы и монахи стоят всенощную, непрерывно молясь. Если верить басням, из могил в это время выходят беспокойные мертвецы, из Шиасса поднимаются нечистые духи, в местах темной силы собираются на шабаш ведьмы, а злая богиня Юмпла облетает Парифат, рассыпая кошмары и злосчастья.

Конечно, по большей части это пустые россказни. На поверку Маладис — в общем-то такой же день, что и все остальные. Но Массено, имея немалый опыт истребления нечисти, хорошо знал, что «по большей части» — это не «полностью». Активность темных сил в Злой День действительно повышается, хотя и не так значительно, как считают обыватели.

— Заметил что-нибудь, брат Массено? — раздался голос ножевоя. Самого его солнцегляд не видел, поскольку между ними и точкой зрения оказалась крыша.

— Ничего пока, сударь Гос… — рассеянно ответил солнцегляд.

— Просто Гос. Без сударя. Без политесов.

— Как вам будет благоугодно.

Массено продолжал осматривать усадьбу и остров. Поднял взор еще выше. Еще. Еще чуть-чуть… и заметил в лесу какой-то свет. Едва видимый оранжевый огонек.

— Если я что-то и усвоил в этой жизни, — мрачно сказал ножевой, когда солнцегляд рассказал о увиденном, — так это то, что одинокие огоньки в лесной чаще — это никогда не что-то хорошее. Всегда что-то плохое.

Он выдвинул руку из-за пазухи еще сильнее. Стал почти виден блеск металла.

— Проверим, — хмуро сказал инквизитор.

Оказалось, что черный ход в усадьбе все-таки есть. Неприметная дверь в углу кухни. Она выводила сразу к лесу, деревья подступали к стенам почти вплотную.

Но именно этим ходом явно воспользовались вчерашние гости. Перед дверью нашлись следы — многочисленные, ведущие как в дом, так и наружу. Инквизитор быстро счел их и сказал, что в дом зашло девятеро… и вышло тоже девятеро. При этом следов волочения чего-либо не видно.

— Непонятно, — заметил он. — Следов волочения не видно. Но в доме явно убили нескольких людей — куда делись трупы?

— Магия, — желчно произнес антимаг. — Наверняка магия.

Его брови сошлись у переносицы. Антимаги не просто не любят магию — они ненавидят ее всей душой, всей своей сутью. Чтобы обрести свои неестественные способности, они буквально выжигают присущее каждому человеку чудесное начало, вывертывают его наизнанку. Именно так становятся антимагами — неуязвимыми для чар людьми, способными разрушать заклятия просто своим присутствием.

Но покамест почтенному Росенгальту негде было применить свой боевой цеп. Крохотная, чуть заметная тропка убегала все глубже в лес. Стояла кромешная темень, да еще и начался дождь.

Массено шагал первым. Тому, кто владеет Солнечным Зрением, нет нужды в иных светильниках. За ним следовали инквизитор и антимаг, а ножевой с фонарем замыкал шествие.

Все четверо уже промокли до нитки.

Массено то поднимал точку зрения, то снова опускал. Он мог повернуть ее, но не мог сдвинуть по горизонтали, поэтому цель пока еще видел плохо. Кажется, там полянка… костер… какие-то люди…

Но с каждой минутой Массено различал все больше. Он смог сосчитать людей — их было одиннадцать. Причем пятеро — в странного вида рясах, стоят вокруг костра, а остальные шестеро — просто сгрудились в сторонке. Из них двое — мужчины, трое — женщины, а шестой — ребенок, мальчик лет десяти.

Возможно, это и есть хозяева дома. Муж, жена, сын и трое слуг. Но что они тут делают? И где пропадали так долго? Дом-то брошен уже давно.

Впрочем, пятеро в рясах занимали ум Массено сильнее. Ночь Злого Дня, полянка в глухой чаще, люди в странных одеяниях. Слишком сильно похоже на какой-то темный ритуал.

Конечно, есть вероятность, что они просто таким образом развлекаются… но в это как-то не верится.

Когда инквизитор услышал, что видит Массено, то аж затрясся. Похоже, именно этого он и ожидал. Именно для этого мчался на поезде, подбирая по пути всех, кто мог пригодиться.

Но он все еще не сказал, что же конкретно происходит.

Впрочем, задавать вопросы уже не было времени. Инквизитор, ножевой, антимаг и солнцегляд выбежали на полянку — и предстали перед людьми в рясах. Те молча стояли по углам большой пентаграммы, в центре которой виднелся туманный силуэт.

— Культисты! — гневно вскрикнул инквизитор, отщелкивая рукоять трости и являя миру клинок. — Еретики! Я знаю, что вы замыслили, скудоумные!

Культисты чуть повернули головы. Один едва заметно двинул рукой — и этому движению ответили владельцы усадьбы. Доселе молча стоявшие в сторонке, они подняли лица — бледные, мертвенно-бледные лица!

Их глаза светились в ночи.

— В сторону, святые отцы! — хищно оскалился ножевой. — Эти по моей части!

Он вынул руку из-за пазухи. Калечную, лишенную кисти… но с пришитым вместо нее ножом! Диковинного вида, с мерцающим лезвием и костяной рукоятью.

Крис. Главное оружие ножевоя.

Тридцать лет назад Гос был самым обычным мальчиком. У него был дом, была семья. Все это перестало быть, когда однажды на их хутор явилась пара вампиров. Они хотели перекусить — и они перекусили.

Гос единственный остался жив. Похоронив родителей, дядю и двух сестер, двенадцатилетний мальчик отправился в Яраль, страну ножевоев. Без единого стона он позволил отрубить себе руку и принял вместо нее крис — освященный кинжал, чью рукоять сделали из его же собственных костей.

А десять лет спустя он разыскал тех вампиров и убил их.

И сейчас то же делалось с упырями, которыми стали несчастные жители острова. Ножевой даже не двигался — водил только рукой без кисти. А его крис плясал в воздухе, мелькал безумной юлой, пронзая чудовищ насквозь, оставляя рваные дыры.

И эти дыры были не просто дырами. Обычные раны нежити не страшны. Но эти… они продолжали расти. Быстро, очень быстро. Упыри расползались по швам, разваливались на кусочки.

Пока ножевой трудился над нежитью, инквизитор и антимаг ринулись к ее хозяевам. Те повернулись к ним, у одного засветились кончики пальцев… но его шею захлестнули тяжелые болас. Культист хрипло вскрикнул — не от боли, но от того, что потухли чары. Кожу обжег худший для магов металл — короний.

Антимаги этот металл очень ценят. Ведь короний глушит колдовскую силу, делает волшебников простыми людьми. Обычно этого достаточно — большинство чародеев ни на что не годны без своей драгоценной магии. Забери ее у них — и они будут бесславно корчиться.

Некоторые антимаги используют луки, стрелы с корониевыми наконечниками. Но это не слишком популярно. Если волшебник не слаб, как котенок, корониевой стрелы не хватит, чтобы полностью его обессилить.

Поэтому чаще применяется что-нибудь более увесистое. Корониевые шесты или цепы в ближнем бою, корониевые болас или бумеранги — в дальнем.

И, конечно, собственные способности. Если антимаги-послушники и антимаги-рыцари ограничиваются коронием, крапивой и другими природными средствами, то антимаги-магистры могут глушить чары голыми руками. Один удар, одно прикосновение — и волшебник задыхается, как вытащенная из воды рыба.

И сейчас Росенгальт пронесся по культистам как ураган. Неизвестно, все ли среди них колдуны или есть и «болваны» для ритуала — антимаг не делал разницы. Он со страшной силой молотил боевым цепом, разрушал возникающие заклятия еще в миг появления, нестерпимо пах крапивным соком… в общем, инквизитор не зря его позвал.

Сам он помочь толком и не успел. Проткнул только одного культиста шпагой, когда тот вытащил из-за пояса кривой нож.

Массено же бесполезно стоял в сторонке. Против смертных чародеев он ничего сделать не умел, а с упырями уже расправился ножевой. Массено ему бы только помешал.

Жаркая битва заняла около двух минут. Две минуты — и вот на земле булькают шесть разлагающихся луж и лежат два трупа — пронзенный насквозь и с пробитой головой.

Еще трое культистов пока что были живы. Антимаги не особенно успешны в убийствах — обычно они просто лишают волшебников сил, а там уж делают с ними что восхочется.

Так что инквизитору осталось кого допросить.

— Кто это такие? — хмуро спросил ножевой, вытирая крис. — Демониты? Или «двадцать седьмые»?

— Не те и не другие, — ответил инквизитор, приставляя клинок к горлу лежащего культиста. — Это…

И тут в центре пентаграммы вырос дымный гриб. Мгновенно распухши, он повис над поляной… и ночь словно стала еще темнее. Массено почувствовал, как ноги предательски дрожат, как мысли путаются, а по спине ползут мурашки.

В этот мир явилось что-то кошмарное.

— Что?.. Как?! — вскрикнул инквизитор. — Мы же прервали ритуал!.. Остановили!..

— Остановили?.. — насмешливо хмыкнул культист. — Ничего вы не остановили. Мы закончили его еще до вашего появления. Вы опоздали!.. кх-х!..

Полоса стали вошла в его горло, и он захлебнулся кровью.

Двоих оставшихся культистов тоже прикончили, но это уже ничему не помогло. Клуб жирного черного дыма продолжал набухать и расползаться. Все зачарованно глядели на него, пытаясь понять, что это такое, чем грозит.

Массено подумалось, что вот если бы они были в приключенческом романе, то непременно явились бы в самый нужный момент. Аккурат к началу ритуала или прямо перед его завершением.

Но так бывает только в романах. На деле так везет редко. Если бы не авария на железной дороге, они были бы тут еще несколько часов назад и не позволили бы культистам даже приступить к их черному делу. Возможно, даже хозяева усадьбы остались бы живы — их ведь явно принесли в жертву, а обескровленные тела подняли черной магией.

Но авария произошла. Без чьих-то козней, без вмешательства злых сил — просто случайность.

Случайность, спутавшая все карты.

— Что это такое? — спросил антимаг, разминая пальцы. — Заклинание?.. Ну, разрушать заклинания — моя работа…

— Не трогай!.. — вскрикнул инквизитор.

Но было уже поздно. Антимаг сделал еще шаг, и черный дым метнулся к нему. Налетел… и развеял пылью. Мгновение — и почтенный Росенгальт просто исчез.

— Кир Космодана!.. — ахнул ножевой, раскручивая крис.

Секундой спустя мертвым упал и он. Из недр черного дыма вырвался словно луч света… только чернильно-черного, густого, как кисель. Этот ужас вонзился Госу в голову, и та взорвалась, разлетелась в клочья, как лопнувший арбуз.

При виде этого Массено почему-то подумалось, что теперь уж он не узнает окончания истории, которую ножевой рассказывал в поезде.

Кошмар из пентаграммы убил антимага и ножевоя. Инквизитор и солнцегляд остолбенели, застыли в изумлении — так быстро и жутко это произошло.

Но инквизитор тут же опомнился. Швырнув в черный дым трость и прыгнув в другую сторону, он крикнул:

— Брат Массено, давай!..

И солнцегляд сорвал с глаз повязку.

Светлая Госпожа воспрещает своим служителям отверзать очи без крайней нужды. Их дар — не игрушка, не баловство. Но сейчас Массено их отверз — и из пустых глазниц хлынул солнечный свет.

Ночь обратилась днем. Божественные лучи ударили в черный дым, полоснули, как ножом. Тот задергался, точно живой.

Чернильный клуб безумно заметался. Ринулся к Массено, но тут же шарахнулся. Солнечное Зрение рвало его в клочья, сжигало эту мерзкую нечисть, чем бы она ни была.

Тогда тварь устремилась в другую сторону. Бурля и клокоча, она полетела прочь… туда, где стоял инквизитор.

В последний миг тот еще успел упасть, откатиться с ее пути. Но один из дымовых завитков все же задел старика — и было это похуже удара мечом. Плечо рассыпалось пеплом, инквизитор беззвучно раскрыл рот и замер, как мертвый.

Рядом валялась его рука.

Но добивать инквизитора чудовище не стало. Его продолжал жечь солнечный взгляд Массено. Страшась его, теряя лоскуты самого себя, оно резко взмыло, поднялось над деревьями и улетело.

Массено еще несколько секунд полыхал очами вслед. Потом до него донесся хрип инквизитора. Вернув на глаза повязку, солнцегляд подбежал к умирающему.

Что инквизитор умирает, было очевидно. Однорукий, он лежал в луже крови и стремительно бледнел. Кое-как стянув колпак, старик прохрипел пересохшими губами:

— Брат Массено, приблизься. Слушай внимательно, времени мало. Я все провалил. Я до последнего не верил, что не ошибаюсь. Не верил, что оно и в самом деле возвращается. В конце концов я получил неоспоримые доказательства, вызнал время и место… но было уже слишком поздно. Я бросился сюда что есть ног, вызвал по дороге всех, кто нашелся поблизости… в том числе тебя, брат Массено…

— Мне жаль, что я так мало сумел сделать, — скорбно сказал солнцегляд.

— Ты уже сделал больше, чем сумел я. Мне следовало в самом начале довериться тебе и тем двоим. Рассказать все заранее, подготовить к тому, что будет. Возможно, тогда бы мы справились. Но я до последнего надеялся успеть прежде, чем оно вылезет. Хотел сберечь секрет. Инквизиторий всегда хранит тайны… зря, напрасно… Я страшно ошибся, брат Массено. И мою ошибку предстоит исправить тебе.

— Что я должен сделать, святой отец?

— Мое имя — Стирамед Ро Акх-Гвинеатро. Я член центрального совета Инквизитория. И я не только инквизитор — я еще и нунций Космодана…

— Боги, спасите нас!.. — изумленно ахнул Массено.

— Не перебивай. Я умираю, но дело не закончено. Возьми мою пайцзу. Ты знаешь, что ее невозможно ни украсть, ни отнять, ни снять с трупа. Провозглашаю, что по доброй воле передаю ее тебе, а вместе с ней — святое звание нунция. Пока пайцза у тебя, всякий истинный севигист во всем станет тебе содействовать.

Трясущейся рукой инквизитор расстегнул воротник, обнажая висящий на шее кулон. С одной стороны на нем была двойная спираль — символ Космодана и всего севигизма, а с другой надпись:

— Прочти еще и мои записки… — прошептал уже еле слышно инквизитор. — Ознакомься… Немного от них пользы теперь, когда оно освободилось… Но постарайся… постарайся… исправь мою ошибку, брат Массено… Поезжай в Астучию… в Инквизиторий… Расскажи обо всем… Прошу тебя…

— Я все сделаю, отец Стирамед. Но ответьте… что это было такое?!

— Анти… катисто…

Первый привал путники сделали уже на четвертом часу пути. Мектиг хмуро смотрел, как его новые друзья… хотя нет, не тянут они на друзей. Как его новые знакомые садятся у дороги и отдыхают. Отдыхают так, словно шагали весь день, а не прошли жалкую дюжину вспашек.

Вообще, в этой компании опыт долгих походов был только у Мектига. Остальные же… Плацента родился и вырос в Пайнке, ни разу не удалившись от него более чем на половину дневного перехода. Отец Дрекозиус в юности несколько раз переезжал из города в город, но всегда делал это с комфортом. Джиданна путешествовала ровно два раза — в Мистерию и обратно.

А тут к тому же еще и горы. И зима.

Ну… точнее, уже не совсем зима. Сегодня Маладис — день вне сезонов, разделяющий зиму и весну. Но природа же не следует людскому календарю. Не бывает так, чтобы вчера лежал снег и было холодно, а сегодня все растаяло и почки на деревьях.

— Слышь, святоша, а это ниче, что вот сегодня Злой День, а мы тут премся куда-то? — спросил Плацента, смазывая грудь и руки тюленьим жиром. Кутаться полугоблин не любил, так что сберегался от холода методами своих предков по отцовской линии.

— Ничего, сын мой, — улыбнулся ему Дрекозиус. — Отправляться в путешествие греховно только в Бибидис, когда нужно чтить домашний очаг. А в Маладис путешествовать не грех, просто люди боязливые сидят по домам. Отрадно видеть, что среди нас все сплошь храбрецы.

— Я ни кира не храбрец, — сплюнул Плацента. — Но мне [цензура] кверху [цензура] на эти ваши церковные погребушки.

— Некоторые заклятия в Маладис действительно работают сильнее, — безразлично сказала Джиданна. — В основном черная магия. Но лично я всегда считала, что это просто эффект самовнушения. Астрономически этот день ничем не отличается от любого другого.

— Приятно видеть высокообразованную, лишенную предрассудков женщину, — порадовался Дрекозиус, словно невзначай кладя Джиданне руку на плечо. Та резко ее стряхнула. — Дети мои, а какой дорогой вы желаете отправиться к нашей цели? Немного далее будет перекресток, на котором мы вольны будем избрать один из двух путей. Оба они приведут нас к цели, но западный сделает это быстрее.

— Западный, — заявил Мектиг.

— Да, но восточный путь безопаснее. Это проторенная дорога, а западный — дикая тропа, на которой могут встретиться и горные обвалы, и разбойники, и хищные звери…

— Западный, — повторил Мектиг.

— А сколько идти по восточной дороге? — спросила Джиданна.

— Два дня.

— А по западной?

— К обеду дойдем.

— Тогда я согласна с нашим дармагом.

В Плаценте некоторое время боролись трусость и лень, но лень оказалась сильнее. Он предпочитал рискнуть, чем топать еще целых два дня.

И без того досадно, что приходится плестись пешим шагом. У Дрекозиуса был возок для визитов, но его пришлось бы бросить на полпути — очень уж высоко в горы забрался его знакомый отшельник.

Привал продлился недолго. Причем поднял всех и заставил поторапливаться именно толстяк Дрекозиус. Он напомнил спутникам, что время не ждет — лорд Бельзедор тоже собирает Криабал. И если он успеет первым, последствия будут ужасными для всего мира и для них в частности.

Надо заметить, что не так уж и много эти четверо знали о Темном Властелине Парифата. О, разумеется, они слышали о нем — попробуй сыщи в мире кого-то, кто о нем не слышал. Все знают о жуткой Империи Зла, в сердце которой высится Цитадель Зла. Все знают о безмерном могуществе и жестокости ее хозяина. О страшных делах, что он творит. О насылаемых им проклятиях, морах и чудовищах. О его Легионах Страха, кровожадных ордах, которых он спускает на неугодных или просто потому, что хочет потешить злобу.

Все боятся и ненавидят лорда Бельзедора.

Но каких-то вот прямо подробностей эти четверо не знали. Все-таки Эрдезия — медвежий угол в заполярных краях. Даже Темному Властелину эта убогая страна безразлична.

Джиданна слышала о нем только то, что слышали все в Мистерии. Историю о том, как Бельзедор когда-то пытался уничтожить всех волшебников и даже немало в том преуспел. Многие великие маги трагично погибли от его руки. К счастью, в конце концов они сплотились и бесстрашно дали отпор этому ублюдку.

После того как чародеи стали едины, Бельзедор уже не смел их трогать.

Мектиг же не слышал и того. Дармагам Свитьодинара никогда не было дела до Темного Властелина. А ему точно так же не было дела до них. Кажется, они вообще никогда не пересекались. А если и пересекались, было это давно, и нынче о том все забыли.

Что же до Плаценты… Помявшись, полугоблин неохотно признался:

— В детстве я написал лорду Бельзедору письмо, тля.

— Правда? — удивилась Джиданна. — И что ты ему написал?

— Обычное детское письмо, тля. Попросил сожрать мою мамашу и спросил, как лучше завоевать мир. Такие все дети пишут, тля.

— Не все, — дипломатично возразил Дрекозиус.

— А ответ-то ты получил? — заинтересовалась Джиданна.

— Получил, тля. Лорд Бельзедор написал, что мир он хочет завоевать сам и не собирается делиться со мной ценной информацией, тля. А мамашу он сожрет с удовольствием, но доставка на мне, тля. Ему-де недосуг шляться по всяким анналам, еды у него и дома много, тля.

Западная дорога действительно оказалась узкой и труднопроходимой. Она сразу круто пошла в гору, извиваясь вдоль скалистых утесов. Даже пришлось идти гуськом, чтобы не сверзиться.

Мектиг шагал первым. Родившийся и всю жизнь проживший в ледяных пустошах дармаг был одет довольно легко. Джиданна, кутающаяся сразу в две парки, сверлила его спину завистливым взглядом.

Намазавшийся жиром Плацента шагал бодро, Дрекозиус тоже не страдал, а вот Джиданна продрогла до костей. Она нашарила за пазухой белку и вошла с ней в энергетический контакт. Пригревшийся меж пышных полушарий фамильяр сонно заворчал, но все же передал часть тепла волшебнице.

Не слишком много, правда. Сколько уж там может передать белка?

— Долго еще? — угрюмо спросила Джиданна.

— Возможно, я недостаточно громко говорил и ты не расслышала меня, дочь моя, — елейно ответил Дрекозиус. — Если мы нигде не станем задерживаться, то дойдем как раз к обеду.

— Долго, — подытожила Джиданна. — Мне холодно. Руки мерзнут.

— Мерзнут? — прищурился Дрекозиус. — Дочь моя, случилось так, что мне известен превосходный способ согреться.

— Это какой же? — насторожилась волшебница.

— Молитва, разумеется! — оживился жрец. — Молитва воистину горячит сердца! И она угодна богам, дочь моя! Воистину угодна, особенно совместная! Давай помолимся вместе, дочь моя!

— Нет, спасибо, что-то не хочется.

— Но отчего же?

— Просто не хочется.

— Ты огорчаешь богов своим отказом, дочь моя, — сказал Дрекозиус, пряча руки в теплой муфте. — Вот ответь, когда ты в последний раз была на исповеди?

— Дайте-ка припомнить, святой отец… — задумалась Джиданна. — Сегодня у нас Маладис… а вчера был Бриллиантовый Лебедь… значит, получается… никогда.

— Как это печально… — вздохнул Дрекозиус. — А хочешь, я исповедую тебя прямо сейчас? Давай отойдем вон за те кустики…

Джиданна поглядела в масленые глазки жреца и отказалась.

Нет, конечно, в детстве она молилась богам, посещала храм. Но уже тогда — только по обязанности, вместе с семьей.

Ну а став волшебницей — перестала делать это совсем. Большинство волшебников — ктототамцы.

Нет, конечно, маги верят в богов. Будучи магами, они прекрасно знают, что боги — не вымысел, а такая же реальность, как горы и облака. Но никто ведь не поклоняется горам и облакам.

Поэтому волшебники предпочитают таинственного, непостижимого и почти наверняка не существующего Кого-То-Там. Того, кто, возможно, сотворил когда-то вселенную, людей и все остальное.

Ну или не сотворил.

— Я однажды молился Энзирису, — неожиданно сказал Мектиг, продолжая мерно шагать по снегу. — В своем первом бою. Просил помочь мне победить.

— И Бог-Меч даровал тебе победу, сын мой? — оживился Дрекозиус.

— Нет, — мрачно ответил Мектиг, касаясь уродующего челюсть шрама. — Больше я ему не молился.

За неимением других объектов для просвещения Дрекозиус обратился к грызущему суджук Плаценте. Полугоблин, как обычно, кривил губы так, словно готовился харкнуть.

— А ты ведь вор, сын мой, не так ли? — спросил у него Дрекозиус.

— И че? — зло прищурился Плацента.

— Скажи, почему ты занимаешься этой недостойной работой?

— Потому что больше я ни кира не умею.

— Как это печально… — вздохнул Дрекозиус. — А каким богам ты молишься?

— Никаким. Я эготеист, тля.

— Это что, какой-то культ? — с легким любопытством спросила Джиданна.

— Нет, тля. Это просто эготеизм.

— И что это значит?

Перемежая речь ругательствами и междометиями, Плацента объяснил, что эготеизм — это такое мировоззрение… религия, можно сказать, приверженцы которой поклоняются самим себе. Сами себе молятся, сами себе приносят жертвы. Считается, что, если делать это достаточно рьяно и долго, после смерти можно переродиться в божество. Скорее всего, очень крошечное, микроскопическое божество, но тем не менее.

— И что, это работает?.. — приподняла брови Джиданна.

— Конечно нет, тля! — сплюнул Плацента. — Это же полная кирня! Но во всем этом блеваном мире есть только одно существо, которому я согласен кланяться, — я сам. А все блеваные боги могут поцеловать меня в анналы.

— Сын мой, прошу, остерегись произносить столь непристойные словеса! — укоризненно сказал Дрекозиус.

— Че?.. На кир пошел, жирносвин.

Второй привал сделали на небольшом плато. Дрекозиус сказал, что отсюда до его знакомого волшебника уже рукой подать, но часть пути осталась самая трудная, через изрезанные трещинами ледяные пики. Надо как следует передохнуть перед последним рывком.

Мектиг развел костерок, с презрением поглядывая на изнеженных спутников. Достал из вещевого мешка лосятину с сухарями и предложил часть остальным.

Впрочем, у остальных нашлись и собственные припасы. Плацента тоже набрал в дорогу мяса — сушеного и копченого. Джиданна прихватила блистер Пилюль Сытости — крохотных шариков, мгновенно утоляющих голод. Ну а Дрекозиус набрал в дорогу мармелада, зефира, пахлавы и других приятных сердцу вещей.

Из-за пазухи высунулась белка Джиданны. Добрый жрец предложил ей печенье, но зверек только брезгливо наморщил нос. Не прельстил ее и кусок сухаря, протянутый Мектигом.

— Во тупая, не жрет! — осклабился Плацента.

— Это императорская белка, — холодно ответила Джиданна. — Они не едят хлеб.

— А че они жрут? Орешки, что ль?

— Нет.

— А че?

— Золото и бриллианты.

— Смешно. Типа. А если серьезно?

— Я серьезно. Императорские белки питаются камнями и металлами.

— Слышь, колдовка занюханная, я че тебе — пень лесной? Думаешь, раз сын гоблина, то совсем тупой, тля?!

— Ну хочешь — проверь, — пожала плечами Джиданна.

— Смотри, жаба, если твоя помойная крыса не станет это жрать, я тебе сосульку в анналы воткну! — пригрозил Плацента, доставая из тайного карманчика полновесный золотой хдарк.

Надо было видеть, как вспыхнули глаза у голодной белки! Она метнулась пушистой молнией, цапнула монету и тут же отпрыгнула в сторону. Брызнула металлическая стружка — с такой скоростью зверек заработал зубищами.

— Эй, она сожрала мою монету! — заорал Плацента. — Ты че, окирела?! Я тя ща разрежу, крыса!

Он и вправду выхватил нож. Но глаза Джиданны похолодели, она повела рукой, и на кончиках пальцев вспыхнули огоньки. Полугоблин вспомнил, что эта растрепанная халда все-таки волшебница, зло заворчал и убрал нож.

— Тронешь мою белку — убью на месте, — пообещала Джиданна. — И вообще — даже если ты ее разрежешь, монеты там уже нет. Она очень быстро все переваривает.

— Признаться, я полагал, что ты просто подшучиваешь над нашим скептично настроенным другом, дочь моя, — задумчиво сказал Дрекозиус. — Но выходит, что твое ручное животное и в самом деле питается драгоценными металлами… Воистину удивителен этот мир, несть числа чудесам, сотворенным в нем богами!

— И не говорите, — кивнула Джиданна.

— Но мне теперь любопытно, отчего ты завела именно такого питомца? Возможно, я ошибаюсь, но что-то мне подсказывает, что его корм должен обходиться непомерно дорого. При всей моей любви к братьям нашим меньшим лично я не стал бы заводить нечто подобное. Даже истребил бы, пожалуй.

Белка перестала чистить усы и злобно уставилась на Дрекозиуса. Но толстый жрец этого не заметил, упиваясь собственным голосом. Дрекозиус был красноречив, любил поговорить и от души этим наслаждался.

— Святой отец, оставьте в покое мою белку, — попросила Джиданна. — Она, конечно, обходится недешево, но она мой фамильяр. Она нужна мне, чтобы колдовать.

— А без нее типа не можешь? — заинтересовался Плацента.

— Могу, но хуже. Я окончила Унионис — мы колдуем через фамильяров. Что-то вроде живой волшебной палочки, понимаешь?

— А покежь-ка что-нибудь! — потребовал полугоблин. — Давай, наколдуй!

— Ты таким тоном со своей женой разговаривай. Ах да, забыла… у тебя же ее нет.

Плацента позеленел от злости. А Дрекозиус сказал:

— Дочь моя, я бы тоже был весьма благодарен, если бы ты сочла возможным явить нам свое чудесное искусство. Мне не так уж часто доводилось воочию видеть подлинное волшебство в исполнении подлинной мастерицы.

— Я всего лишь лиценциатка, — отвернулась Джиданна. — Ничего особенного не умею.

Витиеватая лесть жреца ее не тронула. Хотя она и в самом деле обладала незаурядным талантом и умела довольно многое. Ее оценки в институте оставляли желать лучшего, но в основном из-за лени и равнодушия. Зачастую Джиданна предпочитала получить низкий балл, чем уделить учебе всего-то лишний часок.

Хотя этот лишний часок она не использовала ни для чего полезного или хотя бы интересного. Просто валялась на кровати, читая скверный романчик или болтая по дальнозеркалу.

— Ты умеешь гадать? — спросил Мектиг, доев лосятину. — Погадай мне.

Услышав его, Джиданна аж вздрогнула. Бледнокожий варвар так редко раскрывал рот, что о его присутствии иногда забывали. И, услышав эту внезапную просьбу, волшебница так растерялась, что действительно начала гадать.

Хотя в этой отрасли волшебства она как раз была плоха. Предсказания — вообще крайне неточная магия. У некоторых что-то действительно получается, но большинство волшебников предпочитает более надежные предметы.

Тем не менее один гадательный трюк Джиданна все же знала. Достав чистый лист бумаги, она усадила на него свою белку и принялась ласково с ней говорить. Остальные этой беседы не слышали — волшебник и фамильяр общаются не словами, а прямой мыслепередачей.

Белка участвовать в гаданиях не любила, так что согласилась неохотно. Но все же согласилась. Хаотично побегав по бумаге, она оставила следы испачканных лапок, рванула там и сям коготками и в конце концов пискляво чихнула, разбрызгав капельки влаги.

Этот порванный и грязный лист Джиданна и принялась пристально изучать. Не очень-то она умела толковать результат. Высокие баллы по ясновидению получала только на втором курсе, пока изучали движения звезд и планет. Когда же перешли к тому, как все эти небесные тела влияют на судьбы людей, Джиданна сразу скатилась.

Но кое-что она все-таки помнила. Мысленно прочертив на бумаге несколько линий и сведя их в комбинацию гексаграмм, она уверенно сказала:

— Тебя ожидает дальний путь и много опасностей.

— Слышь, Джи-Джи, это я тебе и сам мог нагадать, тля! — фыркнул Плацента. — И безо всяких слюнявых крыс!

— Мы находимся в большой опасности прямо сейчас! — добавила Джиданна, не слушая полугоблина.

— Ты, Джи-Джи, не гадалка, а пирог с дерьмом, — скривился Плацента. — Да и вообще я в эту твою кирню не верю.

— А я вот теперь верю, сын мой… — сказал Дрекозиус, глядя куда-то мимо него.

Плацента повернулся и взвизгнул. На плато поднимались четыре вооруженных тролля.

Это были горные тролли. Серокожие, обезьяноподобные, на добрых три головы выше человека. Одетые только в набедренные повязки, от холода они явно не страдали. Каждый сжимал увесистую дубину — и носили они их явно не для красоты.

— Мир вам, дети мои! — поприветствовал их Дрекозиус. — Мы несказанно рады встретить в этих горах живых лю… троллей! Можем ли мы вам чем-нибудь помочь?

— Ыгы, — кивнул самый крупный тролль, глядя из-под нависающего лба. — Деньгу сюда гони.

— Вы нуждаетесь в деньгах, дети мои? — скорбно вздохнул Дрекозиус. — Отчего бы вам не помолиться тогда вместе со мной? Истинно говорю вам: если кто искренно верует, то боги пошлют ему все, в чем он нуждается.

— Так мы молились уже, — сказал другой тролль. — Утреча. Вот боги нам вас и послали. Гони деньгу, свин.

— Эт воля богов! — гнусно захихикал третий.

Дрекозиус нервно заулыбался, Плацента изрыгнул поток брани, а Джиданна равнодушно зевнула. Быть ограбленной она не боялась — в кошеле всего несколько медных хольдарков.

А вот Мектиг молча встал, снимая с пояса Крушилу. Тролли при виде секиры подобрались, перехватили поудобнее дубины, но остались спокойны. Рядом с ними великан-дармаг казался чахлым подростком.

Тролли. Мектиг ненавидел троллей.

— Эй-эй, льдоголовый, ты че, рехнулся, один на четверых?.. — окликнул его Плацента. — Это ж, тля, не гоблины блеваные, а тролли!

— Тролли похожи на деревья, — угрюмо ответил Мектиг.

— Это чем же? — спросила Джиданна.

— Падают, если ударить топором.

— Ты головой ударился, что ли?

— Люди тоже похожи на деревья, — недобро глянул на волшебницу Мектиг.

Тролли загыгыкали. Они не восприняли дармага всерьез. Однако зря. Матерый убийца и головорез Мектиг на своем веку перебил столько двуногих, четвероногих и даже безногих (довелось однажды схлестнуться с морозным червем), что мог драться и с троллями.

И одного он убил сразу же. Пролетел как молния, рубанул громилу под колено, а когда тот заревел и накренился — всадил лезвие в шею. Одним махом, одним ударом Мектиг устранил целую четверть проблемы.

Но только четверть, к сожалению. Трое оставшихся резко посерьезнели. А три тролля — это все-таки целых три тролля. И то явно были не деревенские увальни, лишь вчера взявшиеся за дубины.

Напрягши шишковатые ручищи, грозно зыркая из-под кустистых бровей, тролли стали медленно брать Мектига в клещи. Их огромные палицы поднялись кверху — один хороший хлопок, и от человечка останется мокрое место.

— Давай, подходи! — рыкнул один. — Я тя размажу, чимча!

Мектиг Свирепый оценивал обстановку. Одного тролля он застал врасплох, но еще раз так не выйдет. Эти его близко не подпустят. Дубины у них куда больше, чем Крушила, да и руки подлиннее. Мектиг, правда, быстрее, одного он без труда бы обогнул, ударил в бок или сзади.

Но целых трое…

— Эй, а вы почему не под мостом? — с ленцой спросила Джиданна.

У троллей аж уши встали торчком от ярости. Горные тролли страшно бесятся, когда их сравнивают с дальними родичами — троллями речными. Один из них даже отшагнул от Мектига и замахнулся на волшебницу…

…которая держала в руках белку. Держала за шейку и брюшко, словно маленький пушистый арбалет. Белка сверкнула глазками, разинула пастенку…

…и плюнула огнем!

Тролли не слишком-то шерстисты. Волос на теле у них даже меньше, чем у людей, а на голове очень рано выпадают. Тот, которого облила пламенем Джиданна, вообще был совершенно плешив.

Зато у него были дубина и набедренная повязка. То и другое занялось, как пара отличных факелов, — и тролль дико заорал.

Убить его это не убило, конечно. Он тут же отбросил дубину, сорвал повязку — но Мектиг тоже не зевал. Дармаг метнулся к отвлекшемуся троллю и всадил секиру ему в спину, одним страшным ударом перерубил хребет.

Одному человеку убить двух троллей крайне сложно. Но Мектиг это сумел. С помощью волшебницы, но сумел.

Увы, троллей осталось еще двое… и они бросились разом.

Шарахнули они тоже разом. От одной дубины дармаг увернулся, но вторая его задела. А удар тролля — это очень сильный удар. Мектига отбросило, как кучу тряпья, плечо раздробило, на снег хлынула кровь.

Он должен был пасть бездыханным. Но не пал. Перекатившись на другую сторону и словно вовсе не обращая внимания на покалеченную руку, дармаг вскочил.

Вскочил — и зарычал по-звериному.

Он перестал быть похож на себя. Глаза налились кровью, по подбородку потекла слюна. Безумно мотая головой, дармаг поглядел на оторопевших троллей, на своих спутников и… бросился бежать.

Бежал он недолго, впрочем. В несколько прыжков достиг края плато и… спрыгнул. Сиганул с отвесной скалы.

— Я знал, что он тупорылый, но не думал, что настолько, — изумленно протянул Плацента. — Киров псих.

Тролли пару секунд смотрели вслед Мектигу, а потом повернулись к остальным. Джиданна сглотнула. Сжечь обоих разом она не сумеет… даже одного вряд ли сумеет. Ее огненное заклятие не очень-то сильное — все-таки пламя изрыгает белка.

Не самый подходящий фамильяр для боевых чар.

— Ну, тля, вы сами напросились! — страшно оскалился Плацента, выхватывая нож. — Я щас… я щас… свалю!!!

Именно так он и сделал. Умчался быстрее выпущенной стрелы. Тролли даже несколько секунд хлопали глазами.

Но потом они шагнули к Джиданне. Та напряженно размышляла, прибегнуть ли к волшебству или просто отдать кошелек.

По всему получалось, что проще отдать кошелек. Среди заклинаний Джиданны нет ничего, способного одним махом убить двух троллей. Она сунула руку за пазуху…

— Ща колданет! — рявкнул один из троллей. — Глуши ее!

Джиданна пискнула, вжимая голову в плечи. Но ее неожиданно спас отец Дрекозиус. Каким-то образом втиснувшись между волшебницей и троллями, жрец принялся униженно кланяться и лепетать:

— Прошу вас, дети мои, ради богов, ради всех богов, проявите милосердие! Не надо больше смертоубийств! Возьмите мое золото, мои драгоценные перстни, мою соболиную шубу, мое изысканное вино многолетней выдержки — только оставьте нам жизнь!

— Вино?.. — заинтересовались тролли.

— О да, и превосходное! — с раболепной улыбкой подал флягу Дрекозиус.

— Ну да, давайте их теперь поить и кормить, — саркастично произнесла Джиданна.

Но тролли ее не слушали. Они жадно вырывали друг у друга флягу. Хлебали так, словно умирали от жажды, половину проливая на снег.

Наконец упала последняя капля. Тролль утер губы, рыгнул и благодушно сказал:

— Кудесное винцо! А теперь гони золото и перстни… кхххх… шубу мош… а-а?.. Брррррааааа!!!

Его шумно и обильно стошнило. Глаза закатились, тролль пошатнулся и рухнул, пуская пену изо рта.

— Э, Грыбкуга, с тобой чего? — глупо уставился на него последний оставшийся в живых.

Но парой секунд спустя у него тоже пошла пена изо рта. И он тоже рухнул.

— Топоры, дубины… — пренебрежительно фыркнул Дрекозиус. — Главное — мозги.

Джиданна потыкала троллей носком унты. Прислушалась к дыханию. К сердцебиению.

То и другое отсутствовало напрочь.

— Сдохли, — констатировала волшебница. — Ты всегда носишь с собой отравленное вино?

— Оно никогда не бывает лишним, дочь моя, — приятно улыбнулся Дрекозиус.

Озираясь и готовый тут же удрать снова, вернулся Плацента. Он не убежал слишком далеко, залегши за ближайшим сугробом. Теперь он тоже потыкал троллей ногой, убедился, что те мертвы, и принялся их обыскивать. Из-за крайней скудости их одежд много времени это не заняло.

— Ну ты и храбрец, — презрительно молвила Джиданна.

— Моя жизнь дороже ваших, — огрызнулся полугоблин.

— Это почему еще?

— Потому что она у меня только одна.

— Вообще-то у нас тоже.

— На вас мне плевать.

Пошли посмотреть, насколько большая лепешка осталась от Мектига. Ко всеобщему удивлению, дармаг выжил. Грохнулся с высоты тридцати локтей, но не только не погиб, но даже ничего и не сломал.

Ничего сверх того, что уже было сломано. Руку тролли ему повредили серьезно. Но он и с одной рукой сумел выбраться, уцепившись за скинутую веревку. Поднявшись на плато, Мектиг молча зарылся в свой мешок, достал ужасно вонючую мазь и принялся мазаться.

— Объяснить ничего не хочешь? — обратилась к нему Джиданна. — Это что вообще такое было?

Поначалу Мектиг отвечать не пожелал. Но Плаценте и Дрекозиусу тоже очень хотелось знать, почему он так странно себя повел. А поскольку дармаг чувствовал неловкость из-за того, что фактически сбежал из боя, он все же неохотно рассказал, в чем дело.

Все слышали о берсерках. Берсеркия — священное искусство воинов-дармагов. Охваченные божественной силой вут, берсерки впускают в себя дух и ярость зверя, превращаясь в несокрушимых бойцов. От берсерка в боевой ярости следует держаться подальше — он не различает своих и чужих, убивает каждого, кто подвернется.

Берсерки различаются по тому, чьим именно духом они одержимы. Обычные, классические берсерки одержимы духом медведя, ульфхеттары — волка, свинфилкинги — кабана. Звери бывают разные, но всегда крупные, сильные, агрессивные… почти всегда. Увы, Мектигу Свирепому достался весьма неудачный дух.

Он был одержим духом лемминга.

— Это значит, что если ты впадаешь в ярость… — переспросила Джиданна.

— Я бегу к ближайшей скале и спрыгиваю с нее, — неохотно сказал Мектиг.

— И ты до сих пор жив?..

— Я редко впадаю в ярость. Только если съем мухомор… или если ранят. Поэтому я не ем мухоморы и не позволяю себя ранить. Обычно.

— Замечательно, — закатила глаза Джиданна. — Ущербный берсерк. Только этого мне и не хватало для полного счастья.

— Сын мой, но ведь на самом деле лемминги вовсе не прыгают со скал, — с сомнением произнес Дрекозиус. — Это просто широко распространенное заблуждение. Многие люди его разделяют, но всякому естествоиспытателю известно, сколь мало в этом правды.

— Не прыгают?.. — нахмурился Мектиг. — Не знаю. Мой прыгает.

— Духи берсерков — не настоящие духи, — брюзгливо сказала Джиданна. — Это просто ментальная проекция, исходящая из их же собственного сознания. Где-то в глубине души нашего дармага живет маленький лемминг — и, поскольку дармаг верит, что лемминги прыгают со скал, его внутренний лемминг тоже в это верит.

— Вот ты киров псих, — глумливо хмыкнул Плацента.

Мектиг хмуро на него посмотрел, но ничего не сказал. Он продолжал натирать рану мазью из печени налима, но та что-то плохо помогала. А не иметь в походе одной руки дармага совсем не радовало.

— Я ранен, — наконец заявил он неохотно.

— Мы видим, — хмыкнула Джиданна.

— В таком виде от тебя никакого проку, тля, — сплюнул Плацента. — Слышь, святоша, подлечи его, что ли!

— Я?.. — удивился Дрекозиус. — А при чем тут я? Я жрец, сын мой, а не лекарь.

— Э?.. А ты че… это… не умеешь… ну… лечить? Исцелять типа?

— С чего мне это вдруг уметь? Сын мой, это благому Медеору служат жрецы-лекари и монахи-лекари. Твой же скромный собеседник — служитель великого Космодана. Я не владею лекарскими умениями. Могу разве что помолиться за твое здоровье.

— А это поможет?

— Вряд ли, — честно ответил Дрекозиус. — Но на все воля богов.

От молитвы Мектиг отказался. Зато Джиданна неохотно призналась, что знает заклятие для стягивания ран и сращивания костей. Она велела Мектигу лечь, усадила ему на плечо свою белку, и от той распространилось приятное тепло. Эта волшебная сила в считаные минуты покрыла рану чистой молодой кожей и — хотя и несколько дольше — восстановила раздробленную кость.

— Странно, что больше ты себе ничего не сломал, — деловито ощупала дармага в других местах волшебница. — Ты же упал с тридцати локтей.

— Когда меня охватывает вут, я обретаю мощь великана, — ответил Мектиг.

— Но при этом пытаешься себя убить.

Мектиг ответил хмурым взглядом.

Спустя примерно полчаса волшебное лечение подошло к концу. Джиданна забрала разморившуюся белку и сказала:

— Все, рана затянулась, кость срослась. Благодарить не нужно.

— Я и не собирался, — пожал плечами Мектиг.

От этого плато до знакомого волшебника Дрекозиуса и впрямь оказалось недалеко. Но путь стал совсем уже непроходимым. Все четверо связались веревкой, Мектиг вооружился Крушилой вместо ледоруба и принялся тянуть остальных.

Хорошо, что сил угрюмому дармагу оказалось не занимать.

И вот наконец они дошли. Внизу простиралось ущелье, в котором и жил искомый отшельник. Правда, спускаться пришлось по фактически отвесной скале.

Мектиг спустился легко и быстро, но довольно безумным способом. Он полоснул себя ножом, впал в состояние берсерка и спрыгнул. Охваченный силой вут, он и в самом деле стал куда прочнее — приземлился на ноги и еще пару минут бегал кругами и рычал.

Точнее, очень громко пищал.

Остальные спускались дольше. Джиданна поленилась колдовать — просто привязала к уступу веревку и полезла, вяло перебирая руками. За ней слезли и Дрекозиус с Плацентой.

Спрыгнув на голый камень ущелья, полугоблин схватился за веревку… и та упала к его ногам.

— Тля, я только дернул, а она и отвязалась! — изумился Плацента. — Слышь, Джи-Джи, это че, волшебная веревка?!

— Нет, я просто плохо ее привязала, — равнодушно ответила Джиданна. — Не умею вязать узлы.

— Че?! А если б я сдох, тля?!

— Тебе бы не повезло.

Мектиг, Плацента и Джиданна ожидали увидеть дом. Хижину, юрту, землянку, снежное иглу — любое жилище. Будь ты отшельником из отшельников, ты ведь не можешь жить на голой земле, верно?

Но ничего подобного в ущелье не было. Был только огромный, почти в двадцать локтей, валун — и прямо к нему Дрекозиус и направился.

Вблизи стало видно, что валун — совсем не валун. Трещины в нем вдруг шевельнулись и разомкнулись, обретя жуткое сходство с глазами и ртом. На поверхности камня проявилось карикатурное подобие лица, и оно сказало жирным, тягучим голосом:

— Кто здесь? Кто тревожит покой великого Кауда?

— Мир вам, мэтр! — взмахнул рукой жрец. — Вы меня помните? Я отец Дрекозиус, видам Пайнка! Я был здесь у вас в прошлом году, когда искал… мм…

— Я помню тебя, человек, — хмыкнул каменный волшебник. — Ты искал какую-то бумажку. Ее не было здесь тогда, и ее нет здесь сейчас. Это все, что тебе нужно?

— Нет, сегодня я к вам с иной просьбой, мэтр Кауд! Но позвольте для начала представить моих друзей! Это преславный Мектиг Свирепый, искусник Плацента и мэтресс Джиданна Спецеял!

— Хорошо, — только и сказал Кауд.

Мектиг, Плацента и Джиданна таращились на него во все глаза. Они впервые видели настоящего дромада.

Слышать о дромадах они слышали. Эти удивительные живые камни встречаются по всему миру, но везде — крайне редки. В детстве они совсем крохотные и очень шустрые. Если из-под ног вдруг вылетает камешек и катится по дороге, словно несомый ураганом, — возможно, это малютка-дромад.

Но, впитывая живительные лучи солнца, дромады постепенно растут. И чем крупнее они становятся, тем медленнее движутся. Со временем они вовсе утрачивают эту способность, навеки замирая на одном месте, но продолжая расти. Дромаду не нужны пища и вода — достаточно воздуха и солнечного света.

И живут они невероятно долго. Никто не знает, сколько именно. Не умея двигаться, они, однако ж, каким-то загадочным образом получают знания из самых разных мест. И учатся. А иные владеют и волшебством. Самые большие и старые дромады воистину могущественны.

— А, так это ты и есть Кауд, — безучастно поглядела на живой валун Джиданна. — Наш святой отец много о тебе говорил.

— Правда? — заинтересовался дромад. — Как лестно. И что же такого он обо мне говорил?

— Да гадости в основном.

— Ах, мэтресс Спецеял известна на весь наш славный Пайнк своим искрометным остроумием! — рассмеялся Дрекозиус. — Мэтр Кауд, не правда ли, сегодня она подняла тебе настроение этой легкой изящной шуткой?

— Да уж подняла, — изогнул рот-трещину дромад. — Чему обязан вашим вниманием, мягкие?

— О, мы к тебе с небольшой просьбой, — заискивающе улыбнулся Дрекозиус. — Мэтр Кауд, помнится, во время нашей прошлой встречи ты обмолвился, что владеешь силой отправить человека в Паргорон?

— Вообще-то я сказал буквально следующее: сгинь, а то в Паргорон зашвырну, — поправил Кауд. — Но ты прав, человек, это я умею. Хочешь туда отправиться?

— Да, если возможно, — просительно заморгал Дрекозиус.

— Что, в самом деле хочешь?! — поразился дромад. — Мягкие, вы серьезно?..

— Сама не верю, но да, — мрачно кивнула Джиданна.

— Ну что ж, это можно устроить, конечно… но раз вы сами этого хотите, бесплатно я колдовать не буду. По три золотых хдарка с человека, и ни монетой меньше.

— Тля, ну ты жлобяра каменный! — возмутился Плацента. — На кой кир тебе деньги, шлюх вызывать?!

— А хотя бы и шлюх, — огрызнулся Кауд. — Не твое дело, зачем мне деньги, человек. Закопайте возле меня двенадцать золотых хдарков, и я тут же отправлю вас в Паргорон.

— Ну ты хоть скидку сделай, жлобяра! Нас же четверо, тля! Возьми десятку и пожуй дерьма еще, сколько в рот влезет!

— Теперь с вас тринадцать хдарков, — сказал Кауд.

Дрекозиус тяжко вздохнул и посмотрел на Плаценту таким добрым взглядом, что тот втянул голову в плечи и спрятался за Мектигом.

Впрочем, тринадцать хдарков святого отца не разорили. Выложив их по одному на пухлую ладонь, он дважды пересчитал, чтобы не ошибиться, и принялся закапывать под Каудом. Дрекозиус как бы невзначай шарил при этом в земле пальцами — нет ли там где других монет? Он прекрасно помнил, что в прошлом году уже платил мэтру Кауду за другую услугу, помнил и место, где закопал золото в тот раз… но теперь там была только земля.

Странно.

Мектиг, Плацента и Джиданна молча ждали. Джиданна, глядя на процесс оплаты, заинтересовалась аурой дромада. По ней плыли оранжевые волны — Кауд явно был очень рад этому золоту… и не так, как золоту обычно радуются люди. Он испытывал почти физические ощущения.

— Мэтр Кауд, а вот мне всегда было очень любопытно… как вы размножаетесь? — осведомилась Джиданна. — Вы же не можете двигаться.

— А разве я сую нос к тебе в постель, человек? — огрызнулся Кауд.

— Да, но о нашем способе знают все… он довольно банален. А вот как с этим обстоит у вас?

— Никто не любит настырных мягкотелых, — сузил глаза дромад.

Получив свои деньги, он сварливо спросил, куда именно их четверых зашвырнуть. А то Паргорон — это ведь целый мир демонов. Он огромный. Что конкретно они там ищут?

— Мы ищем… я не знаю точно, что это за место и где оно находится, — стыдливо признался Дрекозиус. — У меня было видение, мэтр Кауд. Я видел землю, погруженную во тьму, и лишь зарницы сверкали на горизонте. Там стоял огромный дворец, а рядом с ним — громадный каменный лабиринт. Внутри этого дворца я видел залу, заваленную золотом и диковинками… вот если б случилось так, что ты помог нам туда попасть…

— Ты, я гляжу, сам-то мал, а рот великанский, — усмехнулся Кауд. — Если темно и зарницы на горизонте — это Мглистые Земли. А каменный лабиринт там только один — возле дворца Хальтрекарока. Прямо в его казну наметились?

— Да ну на кир… — закатила глаза Джиданна. — Прямо в берлогу Темного Балаганщика?.. Чем вы еще меня сегодня порадуете, святой отец?

— Кто такой этот Хальтрекарок? — подозрительно осведомился Плацента.

— Демолорд.

— А демолорд — это…

— Один из демонических королей.

— Но у него там очень много золота? — уточнил Плацента. — Все им завалено?

— Золота-то наверняка очень много. Только вряд ли ты сумеешь его взять и уйти живым.

— Тля, Джи-Джи, я тебе че, от прямой кишки четвертинка?! Я, тля, однажды у Бешеного Святоши табакерку увел!

— А, так вот кто это был-то, оказывается, — внимательно глянул на него Дрекозиус. — Помнится, отец Суйм был тогда довольно сильно не в духе. Хотя потом поуспокоился и даже решил, что то ему знак свыше. У него ведь, дети мои, одна лишь была телесная слабость, один лишь малый грешок — любил наш благочинный табачку нюхнуть. А после пропажи той табакерки и оной скромной малости себе позволять перестал.

— А я загнал ее Здухче за два ханнига, — хихикнул Плацента. — Табакерка-то дрянь была, мельхиоришко.

— Ладно, не будем ворошить былое, — вздохнул Дрекозиус, глядя на полугоблина еще внимательнее. — Что же, мэтр Кауд, поможешь ли ты нам отправиться куда желаемо?

— В саму казну — нет, конечно, — отказал дромад. — Я велик, но не настолько, чтобы пронизать пространство аж в чертог демолорда. Но могу швырнуть вас настолько близко, насколько возможно, — а дальше уже сами разбирайтесь.

Искатели Криабала пошептались. Было очевидно, что лучшего предложения они здесь не получат, а отправиться на розыски более искусного чародея никому умной мыслью не показалось. Уж лучше рискнуть в Паргороне.

Тем более что Темный Балаганщик, по словам Джиданны, — не самый ужасный из демолордов. Вот к берлогам Мистлето или Кошленнахтума лучше не подходить даже на дюжину вспашек, а Хальтрекарок… ну, есть какие-то шансы. Мэтр Дегатти, один из школьных наставников Джиданны, однажды даже похвалялся, что сумел там побывать и похитить некую ценность.

Возможно, что и врал, конечно. Он любит прихвастнуть.

— Мы согласны, мэтр, — выразил наконец общее мнение Дрекозиус. — Отправляйте нас.

— Встаньте потеснее, — потребовал Кауд. — И глаза закройте.

Искатели послушались. Джиданна успела еще почувствовать, как на ягодицу ложится чья-то мягкая ладонь, когда ее словно завертело в снежном вихре. По лицу чем-то хлестнуло, накатила мгновенная тошнота — а потом все стихло.

— Уже можно открывать глаза? — опасливо спросил Дрекозиус, не убирая ладони.

— Не надо, — сказал Плацента. — Я вот открыл — и жалею.

Остальные все же тоже их открыли — и увидели то самое, что видел до этого в видении отец Дрекозиус. Темную ночь, белые и голубые зарницы на горизонте — и совсем рядом каменную громаду. Огромное, освещенное алыми огнями здание из мрамора и гранита. С одной его стороны простирался бескрайний лабиринт, с другой — сказочной красоты сад.

Но все это как-то не привлекло внимания пришельцев. Их внимание привлекли пятеро пузатых свиноподобных уродов. Рядом с ними шмакодявками показались бы и горные тролли, каждый держал огромный моргенштерн, и они с большим интересом таращились на незваных гостей.

— Храпоиды, — упавшим голосом сказала Джиданна. — Демоны-стражники.

Мектиг даже не попытался достать Крушилу. Слишком ясно видел, насколько это бессмысленно. Тем более что поодаль, у стен, виднелись и другие фигуры — тоже все сплошь не людских очертаний.

— Я убью этот киров булыжник! — бешено взвыл Плацента.

Хобии захватили весь Кобольдаланд. Но Кобольдаланд — большая страна. Бесчисленные вспашки туннелей, пещер, подземных рек, грибных ферм и просто каменной толщи. К каждой трещине стражника не приставишь. А Фырдуз, в отличие от захватчиков, был у себя дома и знал его куда лучше. Так что он не без труда, но смог покинуть город и выбраться к подземным дорогам.

К сожалению, здесь хобии охраняли гораздо бдительнее. На всех основных туннелях выставили кордоны, а большую часть второстепенных попросту завалили. Без их дозволения долго не пробегаешь, рано или поздно перехватят.

Но Фырдуз все-таки знал эти места куда лучше захватчиков. Еще ребенком бегал тут, играл с другими кобольдятами в прятки, салочки и крысоловки. Помнил кое-какие ходы и шахты. И таки сумел просочиться к старому колодцу, через который в Суркур уже много лет поступает контрабанда Сверху.

Как Фырдуз и надеялся, кроты его не перекрыли. Не нашлось среди контрабандистов фискала, не стали они сами себе жилу поганить. Кобольд выждал, пока сменятся караулы, спустился к текущей через город реке, проплыл до неприметной впадины, пробрался узкой расселиной, дошел до, казалось бы, тупика, подтянулся и юркнул в совсем уже тесный ход. Извиваясь червем, тот повел Фырдуза спиралью, но все выше и выше.

Завершился он вертикальным колодцем. Вверх поднималась старая, но пока еще крепкая лестница. Около нее Фырдуз замешкался — никогда еще не был так близко к Поверхности.

Всего две дюжины шагов — и он окажется Наверху…

По крайней мере, сейчас ночь. Фырдузу рассказывали, что с непривычки Небесный Светильник может обжечь глаза, так что он постарался подгадать время, когда того не будет. Над головой темно, как будто это самая обычная шахта, а не путь в совсем другой мир…

Люком колодец не оканчивался. Выводил в небольшую пещерку и с этой стороны выглядел обычным провалом в земле. Даже со зрением кобольда оказалось нелегко рассмотреть ржавые металлические ступеньки.

Ну что ж, пока ничего страшного. Пещерка выглядит необитаемой, но уютной. Бросить вот тут лежанку, обустроить очаг, поставить верстак, сундучок для вещей — и можно жить…

Так между делом подумалось Фырдузу, пока он шагал к выходу.

А потом… потом он вышел.

При виде того, что открылось снаружи, кобольд упал на землю, прижался к ней покрепче и задрожал. Впервые в жизни он оказался за пределами родных подземелий. И теперь не мог заставить себя поднять глаза — в такой ужас приводило раскинувшееся вокруг пространство.

Пустота! Бесконечная, беспредельная пустота! Как можно жить в таком кошмарном месте?!

Несколько мучительных минут понадобилось Фырдузу, чтобы справиться с ужасом. В конце концов он сумел встать на ноги и сделать шаг — а за ним и другой, и третий.

Но он по-прежнему старался смотреть только вниз, на землю. Бесконечность слева и справа, впереди и сзади по-прежнему его пугала, но с ней он примирился. Вообразил себе, что это просто такая громадная пещера.

Но бесконечность наверху!.. Полное отсутствие потолка! О Пещерник, что за невыносимый это кошмар! Один взгляд — и у Фырдуза закружилась голова. Сердце сжалось от страха, ноги подкосились. Казалось, что он сейчас упадет… улетит в эту бездонную черную пропасть.

И честно говоря, он не знал, куда идти. Под землей Фырдуз ориентировался, как в собственной норе. Цвет и запах почвы, структура камня, воздушные потоки, даже просто температура — все это он читал, как книгу размашистого почерка. Но здесь все такое чужое, незнакомое…

Единственное, в чем Фырдуз был уверен, — он на крайнем юге Кобольдаланда. В его наземной части, населенной только редкими Верхними. Кобольды почти не поднимаются на поверхность, так что им нет дела до тех, кто копошится над головой.

Нет до них дела и хобиям. Большая часть наземного Кобольдаланда — пустынные мерзлые горы.

Раньше Фырдуз только слышал о том, что такое «гора». Это как огромный… нет, огромаднейший сталагмит. Такой громадный, что на нем могут разместиться целые сотни кобольдов.

Фырдузу не очень-то верилось в существование такой штуки. Но теперь он их видел. Видел собственными глазами — с одной стороны они застилали полнеба. Уходили в необозримую высь.

Горы пугали Фырдуза, но одновременно и успокаивали. Они слегка смягчали общую пустотность Верха. К тому же там, под горами, лежат родные пещеры и туннели. Там его сородичи-кобольды.

А теперь еще и гнусные хобии.

Но если горы в той стороне, а в противоположной… брр… ничего, значит, Фырдузу надо именно туда. Там, значит, юг. А к югу от Кобольдаланда большая страна Верхних — Браат. Именно из Браата в Кобольдаланд поступают все эти изысканные штуки — вино, мясо, вкусные растения.

А главное — в Браате нет хобиев. Можно безопасно пройти и спуститься в Яминию.

Конечно, еще ближе было бы через Рекулан. Это вообще прямой путь — топай себе на запад, точно в Яминию вскоре и придешь. Но обитатели Рекулана — людоеды. Утонченные, с изысканным вкусом, обожающие музыку и поэзию, но людоеды.

И кобольдов они тоже едят. Так что лучше уж сделать крюк через Браат, чем оказаться в казане одного из этих учтивых гурманов.

Мошка собрала Фырдузу в дорогу тормозок. Вкуснейшие сушеные грибы, копченая тушка мясного слепыша, мешочек засахаренных личинок и целая большая фляга ароматного фнухха. Однако пока что он к ним не прикасался — не успел проголодаться, да и хотел попробовать еду Верхних. Не те объедки, что они посылают Вниз, а то, чем питаются сами.

Вообще, здесь они росли повсюду. Растения поверхности. Не нормальные мхи и лишайники, а диковинные зеленые штучки, щекочущие ступни. И еще штуки побольше, похожие на уродливые, поросшие лишайником сталагмиты. Тоже явно растения, но какие-то совсем уж несуразные, разросшиеся до невообразимых размеров.

Кобольд пробовал их на вкус. И маленькие, и большие. Отрывал кусочки, клал в рот — и отплевывался. То ли ему пока что попадались сплошь несъедобные растения, то ли это все нужно сначала распробовать.

Постепенно Фырдуз совсем привык к жуткому неуюту Верхнего мира. Точнее… так ему начинало казаться.

А потом взошло солнце.

Воочию увидев Небесный Светильник, кобольд едва не ослеп. Нет, он знал, что Наверху светлее, чем Внизу, но и не подозревал, что здесь ТАК светло!

О Пещерник, о чем же ты думал, когда создавал такой мощный фонарь?! Кому, зачем могла понадобиться такая прорва света?! Как вообще Верхние умудряются что-то видеть в этом жгучем сиянии?!

Но теперь хотя бы понятно, почему Внизу они все время жалуются на темноту и тесноту. Тем, кто живет в залитой светом пустоте, трудно приспособиться к нормальным условиям.

И какое же счастье, что Небесный Светильник хотя бы восходит постепенно! Если бы он появился сразу целиком, кобольд точно бы ослеп. А так светлело не очень быстро, и у глаз было время… нет, не привыкнуть, конечно. К такому невозможно привыкнуть. Чуточку притерпеться.

И однако им все равно было очень плохо. Фырдуз закрыл их почти совсем, глядя на мир из-под век, через узенькие щелочки. Он стал понимать, что днем передвигаться по Верхнему миру не сможет. Разве что обзаведется закопченными стеклами на глаза… он видел такие у кобольдов, что бывают Наверху. Раньше Фырдуз не придавал этому значения, не считал чем-то важным… о, как же он ошибался!

А тут еще оказалось, что слепящий свет — это далеко не все ужасы Верхнего мира. С неба, прямо из этой кошмарной бездонной пропасти… полила вода.

Вода! Из пустоты! Фырдуз привык, что с потолка она иногда капает, — многие подземелья Нижнего мира мокры, а то и затоплены. Кобольды воду любят, отлично плавают и умеют глубоко нырять.

Но то в нормальной воде, которая спокойно плещется под ногами или течет себе по стенам. А тут она льется прямо из ничего! Из этих темно-серых… штук, плавающих в необозримой выси.

Фырдуз принял бы их за огромные пятна на потолке, если б не знал, что нет здесь никакого потолка.

Небесная вода лилась так обильно и долго, что земля раскисла. Шлепая по грязи босыми ногами, маленький кобольд тащился невесть куда почти на ощупь и все яснее понимал, что взвалил на плечи больше, чем способен унести.

Он решил переждать где-нибудь свет и мокрядь. Пещер или нор Наверху не найти, но поодаль Фырдуз заприметил какую-то постройку. Он знал, что за неимением вокруг твердой породы Верхние не роют себе жилища, а возводят на ровном месте, посреди ничего.

Очень трудно им приходится, наверное.

То оказалось не жилье, а какой-то склад. Из досок. Настоящих деревянных досок.

Верхние иногда привозят Вниз деревянные материалы и изделия — мебель, игрушки, разные пустяки. Из дерева получаются отличные черенки для инструментов — легкие, удобные. Так что Фырдуз понимал, что Наверху дерева куда больше, чем Внизу… но он не думал, что его здесь настолько много, что можно строить дома.

Интересно, откуда Верхние его вообще берут? В земле-то его точно нет, а над землей у них только пустота.

Дверь не оказалась заперта. Только прикрыта на щеколду — хотя та и торчала слишком для кобольда высоко. Но тут уж ничего не поделаешь — Верхние почти вдвое длиннее нормального роста.

Встав на цыпочки и подпрыгнув, Фырдуз все же сумел откинуть щеколду. Внутри было сухо, тепло, а главное — темно.

Как же сладко стало усталым глазам, когда вокруг сомкнулся уютный сумрак!

Прислушиваясь и приглядываясь, кобольд проковылял меж мешков с круглыми белыми штуками. Пахло от них знакомо… напрягши память, Фырдуз вспомнил слово «репа». Одно из съедобных растений Верхних — в детстве Фырдуз его однажды пробовал.

Брать их он не стал. Уж верно хозяин этой репы не для того ее здесь сложил, чтобы накормить заблудившегося кобольда.

Воровство — оно везде воровство. Что Внизу, что Наверху.

Возможно, хозяин этого амбара рассердится уже и за то, что он просто сюда зашел. Но Фырдуз ничего не тронет, ничего не сломает. Просто подождет до темноты, немного поспит, а потом уйдет, не причинив никакого вреда.

Забравшись в самый дальний конец, кобольд притаился между мешков уже не с репой, а зерном, зарылся в лежащую на полу кучу высохших невкусных растений и сам не заметил, как уснул.

Проснулся он от звука голосов. Чуть высунувшись, Фырдуз увидел, что дверь распахнута, а у нее стоят двое Верхних. Огромные, толстые, с крошечными ушками и носиками и копнами волос на головах. Волос у Верхних почти так же много, как у цвергов, — да и вообще они во многом похожи.

Родня, видать.

Более крупный Верхний пенял более мелкому, что тот забыл закрыть амбар. Тот оправдывался. Утверждал, что совершенно точно повернул щеколду и понятия не имеет, отчего теперь дверь распахнута.

Фырдуз виновато съежился. Ну да, он не сумел закрыть дверь изнутри. Пытался, но не получилось.

— Дурачина ты, сынка, — в конце концов подытожил старший Верхний. — А если б козы вошли? Они, знаешь, не разбирают, им урожай-та сожрать — раз копытом цокнуть.

— Да закрывал я… — тоскливо ныл подросток. — Может, нашалил кто?

— Ты, сынка, коли уж напортачил, так имей стыд признать. Признай вину — и все, закрыта тема.

Но мальчишка продолжал упрямиться. А Фырдуз лежал не дыша, не в силах дождаться, когда эти двое уйдут.

Судя по льющемуся из открытой двери свету, до вечера еще далеко. А снова выходить под солнце кобольду ужасно не хотелось.

Может, открыться этим Верхним, попросить помощи? Человеки они вроде не злые — отец отчитывает сына добродушно, рук не распускает…

Но едва кобольд об этом подумал, как хозяева амбара вышли, заперев дверь снаружи.

Заперев. Дверь. Снаружи.

Внутри Фырдуза все похолодело. Он прекрасно видел, что не сумеет открыть дверь изнутри, как не сумел закрыть. Пол дощатый, подкоп не пророешь. С голоду, конечно, Фырдуз не умрет — при таком-то изобилии репы и зерна! Но ждать придется неизвестно сколько…

Все эти мысли пронеслись в голове кобольда в мгновение ока. Он вылетел из своего укрытия, промчался к двери и забарабанил в нее что есть силы.

Верхние отошли недалеко. Услышав стук, они вернулись, постояли секундочку, а потом старший опасливо спросил:

— Кто там? У меня вилы!

— Просто заблудившийся кобольд! — в отчаянии воскликнул Фырдуз. — Простите меня, я устал и попал под дождь!

Верхние зашушукались. Уши у кобольдов большие, слух чуткий, так что Фырдуз отчетливо слышал каждое слово. Мальчишка торжествующе шептал, что вот же, вот, он ни в чем не виноват, он говорил, говорил ведь, что закрывал. Отец отмахивался — мол, не виноват и не виноват, наперед будет наука зато, чтоб и впредь закрывать не забывал. А вот что с кобольдом делать… точно ли кобольд там?.. Надо б глянуть…

Дверь распахнулась. За ней стоял Верхний с выставленными вилами. Фырдуз сразу же вздернул руки — показывал, что не вооружен и совсем безобиден.

Кажется, Верхних его вид успокоил. Кобольды вообще мало кого могут напугать. Отец опустил вилы и велел выходить, а сына послал проверить — не напортил ли пришелец чего, не упер ли.

Мальчишка бегло обследовал амбар и доложил, что ничего не покрадено и не потравлено, мешки не тронуты, только в одном месте помяты.

— Я там спал, — виновато сказал Фырдуз. — Готов возместить ущерб.

— Э, какой ущерб… — махнул рукой Верхний. — Ты откуда сам-та, бедолага? Тоже от кротов драпаешь?

— От них, — кивнул кобольд. — А что, я не первый?

— Да уж не первый и даже не десятый… Бывают ваши-та здесь, бывают. Э-хе-хе, грехи наши тяжкие… Знатное упырство у вас там творится, слыхали…

Фырдуз вздохнул, опуская плечи. Верхние жалостливо его осмотрели и повели в дом.

Оказалось, что местечко, на которое забрел Фырдуз, называется хутором. Живущие тут Верхние промышляют разведением съедобных растений и животных. Явно гордясь своими угодьями, старший Верхний всю дорогу показывал — мол, вон там у меня рожь колосится, там ячмень, а там — пшеница. Хотя пшеницу уже всю сжали — на ней ты, сударь кобольд, и почивал.

Фырдуз почтительно кивал, не говоря, что толком ничего не видит. Небесный Светильник по-прежнему безжалостно его слепил, так что шел он с почти закрытыми глазами.

Облегчение пришло, когда достигли дома. В сенях там окон не было совсем, а в жилой горнице были, но юный Верхний тут же прикрыл их ставнями. Сразу видно — не впервые кобольдов принимают.

Хозяин представил Фырдузу свою супругу (поразительно толстую матрону, похожую на безбородого цверга), престарелого родителя (тот лежал на печи и слезать из-за такого пустяка не пожелал), еще двоих детей (мальчика и девочку), младеня в люльке и батрака. К удивлению Фырдуза, тот оказался тоже кобольдом.

— Бывают ваши-та здесь, бывают, — покивал Верхний. — Почитай, луны не проходит, чтоб один или двое через мою пахоту не пробирались. И это только те, кого я замечаю, — а сколько еще, поди, незамеченно-та проходят!..

Другой кобольд встретил Фырдуза настороженно, говорил неохотно. Видно, подозревал фискала. Отказался даже назвать свое имя и поскорее ушел в сарай, где батраки спали.

Хуторянин сказал, что может, если Фырдуз того пожелает, нанять и его, но много платить не станет. Из кобольдов работники плохие — к пахотному труду не приучены, под солнышком только что не на ощупь ходят. Этот вот, что ушел, он больше по хозяйству шурует — курочкам корм задать, свинкам-та. Ночами двор сторожит опять же.

А на жнитву лучше все ж своих, людей. На дворе самый покос, так что в поле, вон, еще трое батраков орудуют. Хозяин с сыном сейчас поедят да тоже к ним пойдут, обед отнесут.

— Но если по хозяйству пособлять станешь, так ты оставайся хоть на сколько, — предложил хозяин. — Кормить-поить буду, не жалко, но вот с монетой, извини, не выйдет.

Фырдуз поблагодарил за участие, но сказал, что ему остаться никак и не можно. Торопиться надо.

— В город хочешь? — понимающе кивнул хуторянин. — Оно ясно, ваши почти все туда бредут. В свою подземную слободу.

Хозяйка накрыла на стол, и семейство принялось трапезничать. Гостя тоже пригласили, с живым любопытством глядя, как робко пробует кобольд незнакомые блюда. Похлебку из молока какого-то большого животного, длиннющие ленточки вареного зернового хлеба и плоские отбитые куски мяса. А на десерт — странные сладкие штучки под названием «малина».

Было на хуторе мирно и спокойно. И не подумаешь, что совсем и недалеко, считай что прямо под ногами, еще недавно бушевала война. Не подумаешь, что там сейчас каторжные лагеря, кордоны, кобольдов хватают почем зря.

Верхних мало тревожат свары Нижних, и наоборот. Поверхность хобиям-слепышам не нужна и задаром, а подземелья, в свою очередь, не нужны людям. Хобии ли там живут, кобольды или цверги — Верхним без разницы. Торговля от этого не страдает — есть-пить всем нужно одинаково, да и каменья с металлами все добывают одинаково.

Испокон веку шел этот обмен — сверху вниз, снизу вверх.

Попивая сладкий взвар, хозяин рассказал Фырдузу, как добраться до города. Дело оказалось нехитрым — за неимением туннелей Верхние прокладывают по земле дороги из камня. Следуй такой — и не заблудишься.

Идти, конечно, лучше ночами. Пожив Наверху, кобольды в конце концов привыкают к дневному свету, но он все равно им не в радость. Или можно купить очки с копчеными стеклами — кобольды такие часто носят.

Хитро сверкая глазами, хуторянин сказал, что одни такие у него как раз есть по случаю. Может и уступить, если у дорогого гостя найдутся монеты. Только задешево не отдаст — вещица-то нужная, полезная.

Хотя видно, что полезна она только другому кобольду. Длинные кривые дужки, широкий мост оправы, изогнутый носоупор — Фырдузу пришлось бы как раз. А вот с любого Верхнего этакое сооружение сразу упадет, не удержится на малюсеньких ушках и едва видном на лице носике.

Ну да не Фырдузу судить хуторянина. Очки с копчеными стеклами денег стоят, а Фырдуз ему никто и подарков таких ничем не заслужил. И за то спасибо, что накормил, дал приют и указал дорогу.

И он бы охотно купил эти очки, да не на что. Один-единственный серебряк в рукаве зашит, и тот на самый тяжелый случай. Мошка больше предлагала, да Фырдуз не захотел взять. Ей с сыном и так жить не на что, а он еще последнее отрывать станет.

Что денег у кобольда нет, хуторянина немного расстроило. Он с надеждой спросил, не будет ли тогда чего на обмен. Самородка золотого, самоцвета хоть завалящего или, может, ножа мифрилового? Как же это он в бега-то пустился с пустыми карманами?

— Совсем плохо у вас там стало, да? — с сочувствием спросил Верхний. — Эх, и чего людям неймется — воюют все чего-та, воюют…

— А люди тоже воюют? — полюбопытствовал Фырдуз. — В Браате войны бывают?

— Куда ж без этого… У меня самого брата в Рекулане убили. Тому, правда, уж годов шестнадцать минуло, с тех пор боги спасают. Хотя вот, сказывают, сейчас на южной границе чего-то шебуршится — вроде как из Новой Страны нос к нам суют. Но тут уж врать не стану, толком не знаю ничего. До южных гор отсюда далече.

До вечера Фырдуз сидел на хуторе. Порывался помочь чем-нибудь по хозяйству, но не смог оказаться полезен. И как только Небесный Светильник коснулся края земли, маленький кобольд вышел за околицу и побрел на юг, в город Верхних.

На море было холодно, ветер дул сильный. Оркатти, Дженнаро и практикант закутались в теплые штормовки. Танзен же просто принял форму № 26 (морж). Сидя на корме, он благодушно помаргивал подслеповатыми глазками и смотрел, как плещутся о борт волны.

В одиночку Танзен не стал бы мудрить с сотворением кораблика. Просто доплыл бы своим ходом в форме № 19 или долетел в форме № 6. Имея только одного спутника, тоже бы справился — довез бы в форме № 18 или № 35.

Но, к сожалению, среди всех его девяноста девяти форм нет ни одной, способной перевезти через океан сразу трех человек.

Надо будет при случае восполнить этот пробел.

Ну да и так неплохо. Дженнаро сотворил комфортную посудину и как следует надул ей паруса. Лодочка шла как по струнке, мчалась точно к острову Хор-Ханк.

Правда, до него еще далеко. Хор-Ханк — самый северный, самый удаленный остров в Синдикате Великой Верфи. Это государство-архипелаг не так уж и протяженно в смысле чисто земель, поскольку состоит исключительно из небольших островов. Но разбросаны они по такой огромной территории, что на карте Синдикат виден хорошо. Если самые южные его острова расположены рядом с экватором и никогда не знают зимы, то самые северные — в умеренных широтах, и сейчас там еще лежит снег.

— Как насчет перекусить? — спросил Дженнаро.

— Самое время, — кивнул Оркатти. — Кажется, у нас еще осталась рыба с картошкой…

— Да я сейчас сотворю что-нибудь получше, — поморщился Дженнаро, листая гримуар. — Как насчет томленной в вине говядины с нутом и паприкой?

— Смотри только снова с солью не напортачь, — хмыкнул Оркатти.

Да, в прошлый раз, когда Дженнаро творил обед, он оговорился и вместо «двадцать две песчинки соли» сказал «две песчинки соли». Конечно, он тут же сотворил соль отдельно, и ничего страшного не произошло, но Оркатти все равно над ним подтрунивал.

Сам же Танзен вообще предпочитал подножный корм. На берегу он ловил свежую рыбу в форме № 26, в открытом море — всю ту же рыбу, но в форме № 18 или № 19. На суше охотился в форме № 13 или № 25, а то даже просто щипал траву в форме № 24 или № 29. Метаморф без еды нигде не останется, ему не нужны вылепленные из маны деликатесы.

На самом деле, когда есть выбор, лучше не злоупотреблять магической пищей. Особенно долговечной, из псевдоматерии. Если волшебная еда по сути и не еда, а просто заклинание для утоления голода, она рассеется еще в кишках, оставив сытость, но не отложившись в организме и уж точно не оказавшись потом в ночном горшке. В этом нет ничего плохого, но слишком долго обманывать желудок волшебством нежелательно.

А вот когда пища псевдоматериальна, то во всем соответствует настоящей пище… однако тоже исчезает спустя какое-то время. По отношению к объедкам это даже удобно, но ведь главная задача еды — перевариться. Стать частью того, кто ее съел. Было бы крайне неприятно, если бы по окончании заклинания все эти молекулы просто испарились. Страшно даже представить, как это будет выглядеть и что почувствует человек.

Поэтому самоочевидно, что для продуктов питания используется долговечная, «строительная», псевдоматерия. Она может существовать веками и даже тысячелетиями. Конечно, в конце концов она все равно растворится, как и все не совсем настоящее, но тому, кто когда-то ее съел, будет уже все равно.

Таким образом, созданная по всем правилам магическая пища абсолютно безвредна и даже лучше натуральной. Она не протухает и не бывает заражена гельминтами.

Но в том-то и дело, что далеко не всегда ее создают по всем правилам. Даже опытные волшебники иногда совершают ошибки. А есть что-то, сотворенное студентом, — серьезно рисковать здоровьем.

Впрочем, таких-то уж ошибок Дженнаро не совершал никогда. Да, он с досадным постоянством упускает в заклинаниях какую-нибудь мелочь, умудряется оговориться, даже читая с гримуара, но ни разу еще не напортачил сколько-нибудь серьезно.

Возможно, именно потому он и совершает мелкие ошибки, что чересчур пристально следит, как бы не совершить крупную.

Волшебники плыли до вечера, а потом еще и всю ночь. Только утром Бриллиантового Лебедя наколдованный кораблик пристал к берегу.

Городок на Хор-Ханке оказался всего один, да и сам остров был невелик. Пришвартовались волшебники под покровом невидимости — Дженнаро начитывал его почти полчаса, но дело того стоило. Неизвестно, где притаились загадочные хозяева Сукрутурре — до поры лучше ничем себя не проявлять.

В конце концов, Маладис уже завтра.

Под покровом невидимости же волшебники дошли и до единственной в городке таверны, где сняли комнату. Оркатти слегка ослабил внимание тавернщика, чтобы тот не запомнил их лиц, да и вообще забыл о их существовании, едва перестанет видеть.

В номере Дженнаро сразу уселся медитировать. Его услуги пока что не требовались. Остальные же распределили меж собой задачи.

Оркатти тоже устроился в номере, но не для медитации. Он улегся на кровать поудобнее и покинул тело. Отлично видимый для волшебников, но не для обычных людей, психозритель заструился бесплотным духом и уплыл с потоками эфира. Возможно, ему что-то удастся разведать.

Практиканта Танзен послал на самостоятельное задание. Велел принять форму № 4 (воробей) и полетать над городом. Держаться подальше от людей, но глаза и уши отворить пошире.

Сам же Танзен пошел в форме № 31 (человек семидесяти двух лет). Снятая с одного книжника, эта матрица выглядела настолько безобидной, насколько вообще возможно. Такой сутулый седенький старичок в очках.

Кроме очков к этой форме прилагался стереотипный костюм странствующего ученого — бархатные панталоны, такая же куртка с бесчисленными карманами, кожаные гетры, желтые ботинки и дорожная кепка. За спиной висел рюкзак с притороченной к нему подзорной трубой.

Бросив один только взгляд на это чучело, любой думал, что этот тип ловит бабочек или собирает гербарии. Именно такой легенды и придерживался Танзен.

У него имелись и другие маскировочные формы. Он мог выдать себя за восьмилетнего мальчика или очаровательную девушку, грязного гоблина или благородного эльфа. Но сейчас уместнее всего ему показался старый добрый мэтр Паганотти.

В принципе Танзен мог замаскироваться и иначе, не сменяя форму полностью. Простейший вид метаморфозы именно так и называется — маскировочная. Она не позволяет изменяться слишком сильно — просто поиграть с внешностью. Подправить нос или губы, перекрасить глаза или волосы, удлинить или укоротить кости… Всего по чуть-чуть, понемногу — и вот ты уже совершенно другой человек или даже человекоподобный нелюдь.

Есть и более глубокая метаморфоза. Она сложнее, но дает больше возможностей. С ее помощью можно кардинально изменять свое изначальное тело, отращивать новые органы и конечности, изменять пропорции и тому подобное. Как маскировочной, так и глубокой метаморфозе обучают в институте Метаморфозис, на факультете преобразований.

Но этим методом Танзен владел очень плохо. Все-таки он окончил другой факультет — превращений. Там учат не частичной, а полной метаморфозе, переходам в иные формы, с полным заимствованием матриц — вплоть до инстинктов, навыков и элементов памяти.

Метаморфы постоянно спорят, какой метод лучше — преобразований или превращений.

Городок Хор-Ханк, носящий то же имя, что и остров, оказался совсем маленьким. Три улицы, полсотни зданий, едва ли тысяча жителей. Жили они уединенно, промышляли рыболовством и выпасом овец.

К Синдикату Великой Верфи относились постольку-поскольку. В ратуше сидел капитан-губернатор, раз в год он отсылал Совету Королей отчет и собранные налоги, тем связи с метрополией и ограничивались.

Играя роль ученого чудака, приехавшего на Хор-Ханк в поисках редких растений и насекомых, Танзен бродил по городу, суя нос везде и всюду. Каждому встречному он оживленно рассказывал о своих научных трудах и жаловался на скупердяя-ковролетчика, привезшего его с южных островов за какие-то несоразмерные деньги.

Назойливого старичка чурались, атмосфера в городке была неприветливая. Люди ходили понурые, осунувшиеся. Даже если кто вступал с Танзеном в диалог, то говорил вяло, неохотно.

— Чувствую фальшь в астральных потоках, — прошелестело в сознании. — Не могу объяснить, но что-то тут неправильно.

Танзен тоже это чувствовал, хотя и не учился никогда психозрительству. В воздухе аж смердело черным колдовством. Казалось, будто по улицам стелется какая-то дымка.

Но Танзен не успокаивался. По опыту он знал, что всегда найдется кто-нибудь, кого можно разговорить. Кто-нибудь, кто слышал и знает о хозяевах Сукрутурре. Они купили здесь какую-то недвижимость — от этого можно отталкиваться.

В ратуше Танзену не помогли. Капитан-губернатор выслушал лепет старичка-ботаника, но какие-то сведения предоставлять отказался. Мол, информация насчет земельных и жилищных сделок строго конфиденциальна.

Конечно, Танзена это не остановило. Он почтительно откланялся, вышел, а через несколько минут вернулся в форме № 37 (таракан). Крохотное насекомое проползло под дверью, добралось до комнатенки, служащей в Хор-Ханке архивом, и снова обернулось человеком.

Часа три Танзен шуршал бумагами. В архив никто не заглядывал. Никому не было дела до этих пыльных папок.

И ничего полезного Танзен там не обнаружил. Видимо, именно это Сукрутурре и поручили — сделать так, чтобы сделка прошла невидимо.

Есть шанс, что капитану-губернатору все-таки что-то известно. Можно явиться повторно, уже в форме № 50. Представиться официально, попросить о сотрудничестве.

Но если он действительно в чем-то замешан — станет только хуже. Танзен — агент Кустодиана, а не посланник Совета Королей. На территории Синдиката Великой Верфи у него полномочий нет, и капитан-губернатор может просто указать ему на дверь. Или даже бросить за решетку — и Танзен будет обязан подчиниться, если не хочет оказаться здесь вне закона.

На самом деле пару раз его уже объявляли вне закона. Бывали в его практике власть имущие, что укрывали магиозов или даже сами таковыми являлись.

Отзеркалился практикант. Все это время он упорно порхал над домами в облике воробья — и таки услышал кое-что интересное. За последние полгода в городке пропало несколько человек. При странных обстоятельствах, бесследно. В исчезновениях подозревают чужаков, которые тоже стали появляться на Хор-Ханке полгода назад.

Наверное, за одного из них Танзена и приняли.

Где эти чужаки живут и откуда приходят, местные точно не знают. Откуда-то из внутренней части острова. Видать, гнездо у них там.

Впрочем, в городе они появляются редко. Местные их очень не любят. Многие уже поговаривают, что надо кого-нибудь схватить, прижать к стене да потолковать по душам.

Останавливает только то, что чужаки эти какие-то зловещие, здесь их все побаиваются.

Танзен, как раз зашедший в кабак, вполне в этом убедился. Несмотря на раннее время, посетителей было много — и немудрено, завтра же Маладис. Люди спешат напиться-нагуляться перед Злым Днем.

И на Танзена они откровенно пялились. Хотя видно было, что все еще сомневаются — из подозрительных ли он чужаков или действительно забравшийся в глухомань ученый.

Кабаков в городке было два. Таверна на берегу, в которой нет-нет да и появлялись иноземцы, и вот этот погребок на другом конце, который не видел никого, кроме местных жителей. Здесь сидели мрачные овцеводы и ремесленники, за стойкой протирал кружки детина, которому больше пошли бы боевые доспехи, а единственная подавальщица выглядела так, словно ее матушку изнасиловал тролль.

Любой другой остерегся бы такого места. Но магистр Метаморфозиса мало чего боится в этой жизни. Танзен спокойно подошел к кабатчику, приветливо тому улыбнулся и попросил белого эля.

На него уставились, как на говорящую морковку. Мало того что Танзен всем своим видом дисгармонировал с этим местом, так он еще и захотел этакой вычурности.

Однако белый эль у кабатчика неожиданно нашелся. Доставая пыльную бутыль, он даже одарил Танзена дружелюбным взглядом — видно, уже и не чаял кому-нибудь это продать. Стоит белый эль дорого, а вкус и букет имеет специфические, так что пьют его в основном тонкие ценители.

Коих в городишке Хор-Ханк конечно же не водится.

К радости кабатчика, Танзен взял всю бутыль. Эль оказался хорош, а восполнить ману никогда не помешает. Под сверлящими взглядами пьянчуг Танзен опорожнил три кружки подряд и прикинулся, будто захмелел.

На самом деле Танзен пьянел гораздо медленнее большинства людей. Поскольку для него алкоголь был не средством напиться, а просто жидкой маной, изрядная часть градуса проходила мимо печени. Чтобы трезвый мэтр Танзен стал пьяным мэтром Танзеном, в него пришлось бы залить добрый бочонок крепленого вина.

Однако прикидывался захмелевшим волшебник очень убедительно. И без того счастливый старичок стал еще счастливее, начал ко всем цепляться, показывать картинки в написанной-де им самим книжке, расспрашивать о том, что за бабочки на острове водятся, есть ли где редкие растения.

Особенно сильно Танзен пристал к почти еще трезвому, но явно желающему упиться вдрызг овцеводу. Судя по ауре, был тот чем-то ужасно расстроен и озадачен. Танзен и его расспросы не добавили угрюмцу хорошего настроения — сначала он просто велел убираться, а потом вовсе схватил за шкирку и прикрикнул.

Но волшебник уже уверился, что этот человек может поведать что-то интересное. И не отставал. Он поставил угрюмцу выпить, пустил в ход все врожденное обаяние мэтра Паганотти, и в конце концов лед треснул.

Поглощая темный эль, овцевод поделился своим горем. У него пропала жена. Буквально пару дней назад. Не иначе как похищена теми ублюдками, что поселились где-то на горе.

— Ты точно не из них?! — подозрительно зыркнул на Танзена овцевод. — Ты… ты хорош… ший человек?!

— Дорогуша моя, ну разве же я мог бы подумать, чтоб похитить чью-то жену?! — возмущенно заахал Танзен. — Что ты, что ты, я вовсе не из них! Я — озирский ученый-энтомолог, следую на Махасагр в поисках бабочек!

— А… на Махасагр… — хлюпнул носом овцевод. — Слыхал… Тепло сейчас на Махасагре?..

— Жара! Тропики! Не в силах дождаться, когда уже доберусь, согрею старые косточки! У вас-то тут холодень, дорогуша моя, холодень!

— Ничего, весна скоро, — мрачно ответил овцевод. — А у меня вот… того… жена пропала…

— Безмерно сочувствую твоему горю! — похлопал его по плечу Танзен. — Вот, выпей еще! И расскажи подробности!

Овцевод рассказал. Жена у него и в самом деле пропала таинственным образом. Просто пошла к колодцу за водой и… исчезла.

Серьезно — взяла ведро, открыла дверь и не вернулась. Колодец от дома в паре десятков шагов, и до него она добралась точно — на снегу осталась цепочка следов, рядом стояло ведро.

А жены не было. И никаких других следов от колодца не вело.

Словно дракон унес.

— Колдовство это, — стучал кружкой о стол овцевод. — Черное колдовство. Эти злыдни на горе… волшебники проклятые… ух бы я их!..

— Поди ж ты, какая ужасная история! — поцокал языком Танзен. — Дорогуша моя, а не покажешь ли ты мне, где дело было? Я-то, конечно, не волшебник, но человек старый, поживший, повидал много — вдруг чего присоветую?

Овцевод воззрился на него с огромным сомнением. Явно хотел уже велеть трухлявому сморчку сидеть и не выпендриваться. Но все же, видно, решил, что хуже не станет, — грузно поднялся из-за стола и махнул рукой.

— Тут недалече, — буркнул он. — Эй, Брухум, эля мне нацеди еще! И кренделек дай вон тот, с сырком…

Жена овцевода пропала позавчера. Конечно, следов у колодца уже не осталось — натоптали за два дня, да еще и снег этой ночью шел. Но Танзену и не нужны были материальные улики — он сразу принялся читать рисунок ауры.

Тот оказался не менее сложен. Потоки эфира — штука непостоянная, на месте не стоят. Но в специальные агенты Кустодиана не берут тех, кто не умеет их расшифровывать. И, походив немного по двору, почитав остаточные аурные метки и расставив их в хронологическом порядке, Танзен стал выстраивать в голове картинку.

Он сразу же отверг колдовское похищение. Телепортация, портал, межмирный прыжок или уход в глубины Тени оставляет след. Тончайший, почти незримый, но след. Далеко не всегда удается понять, куда он ведет, но само его наличие разглядеть можно. Эфирные волны в этом месте не один день еще изгибаются чуть иначе — словно круги на воде после брошенного камня.

Конечно, со временем все равно все исчезает. Но если это было только позавчера… Танзен бы заметил. Тем более когда известно точное место — возле колодца, где оборвались следы.

В самом колодце скорбящий муж, естественно, смотрел. Один из его сынков туда даже спускался — ничего. Да и не пролезла бы туда женушка — шахта не шибко широка, а пропавшая была дамой пышной, представительной.

— Пампушечка моя ненаглядная… — всхлипывал овцевод, как малый ребенок.

Горем он был убит всерьез. Но, поговорив с домочадцами и соседями, Танзен узнал, что, пока жена была дома, ненаглядной ее муж не называл. Любил детина выпить, любил покричать, а когда и за плеточку брался.

Не отставала и матушка его. Свекровь невестку поедом ела — даже теперь злобная старуха ничуть не скорбела о пропаже. Мол, туда и дорога — гулящая была девка, обманом на себе сыночка женила, всю жизнь ему поломала.

Зато дети пропавшей скорбели громко и досадливо — но не о матери, а о пожрать. Два шумных скандальных мальца были уверены, что мамка со дня на день вернется, и тревожились лишь о том, кто будет готовить первое и второе. Отец с потерей жены стал еще дольше сидеть в кабаке и еще сильнее лупить сыновей, а полоумная бабка стряпала из рук вон плохо и страшно орала, когда ее отраву не доедали.

Танзену подумалось, что будь он членом этой семьи — не стал бы дожидаться, пока похитят. Сам бы давно сбежал.

И только он об этом подумал, как в голове щелкнуло и картинка успешно выстроилась. Расспросив людей детально о событиях того дня и посмотрев за домом, Танзен вздохнул. Дело-то он раскрыл, но для его собственных нужд оно оказалось бесполезным.

— Халат, ты чего там-то ищешь? — озадаченно спросил овцевод, тщетно пытаясь вытрясти из бутыли еще хоть каплю эля. — Там отхожее место, туда она не ходила.

— Ходила, — задумчиво сказал Танзен. — Только туда и ходила на самом деле.

— Это как?

— У вас ведь два таких ведра, верно? — спросил Танзен вместо ответа. — То, что у колодца осталось, и… второе.

— Ну да. А ты откуда знаешь?

— А можно на второе посмотреть?

— Зачем оно тебе?

— Ну ты покажи, я и скажу, зачем оно мне.

Овцевод недовольно закряхтел, но все же пошел в сарай. Там он долго рылся в хламе, искал ведро, но так и не нашел.

— Завалилось куда-то, — пожал плечами он наконец.

— Нет, не завалилось. Его супруга твоя с собой унесла.

— Это как? — заморгал овцевод. — Она с вон тем ведром ходила, которое у колодца стоит… стояло. В нем вода сейчас. Упырство, водички хотца… эй, лоботряс!.. Отцу воды принес быстро!

Пока овцевод подзывал сына, а потом трепал тому уши за то, что не подбежал достаточно быстро, Танзен объяснил, что на самом деле его жена выходила из дому дважды. В первый раз — с тем самым ведром, которое осталось у колодца. Сказав, что идет к отхожему месту или задать корму курам («Точно, курей она кормила!» — вспомнил овцевод), она вместо этого пошла к колодцу. Стоит тот за сараями, из дому не виден, так что там она спокойно и пробыла какое-то время.

— Это зачем? — продолжал не понимать овцевод.

— Из дому она вышла в снегопад, — продолжал Танзен. — А у колодца дождалась, пока тот закончится. За это время ее следы туда занесло — она оставила ведро на том самом месте, где ты его потом нашел, и вернулась домой… задом наперед.

— Зачем?!

— Чтобы осталась цепочка следов. Немного подождав, она оделась потеплее, взяла, возможно, какие-то вещи и то самое злополучное ведро. Сказала, что идет за водой, и вышла. Но пошла, конечно, не к колодцу, а, скорее всего, по вон той тропинке — к отхожему месту. Вон она какая ровная и чистая, там никаких следов остаться не могло. Ну а от отхожего места она прошла огородами и… ушла совсем. Я бы на твоем месте проверил, не пропали ли деньги или какие-то ценности. Ну и второе ведро можешь поискать где-нибудь в овраге с той стороны.

Овцевод долго не хотел верить, что его жена сбежала сама. Даже стал кричать, чтобы Танзен не порол чушь. Но в конце концов как следует припомнил позавчерашние события и неохотно признал, что заезжий халат угадал все в точности.

Да и шкатулка с побрякушками его жены действительно пропала.

— А потом?! — жалобно спросил он. — Потом она куда ж делась?!

— А вот это хороший вопрос, — кивнул Танзен. — Остров у вас маленький, город всего один и тоже маленький. Затаиться у кого-нибудь можно, но долго так жить не получится. Так что вариантов мне в голову приходит три. Либо супруга твоя ушла к кому-то за городом — охотнику какому, рыбаку, отшельнику… Либо тайком села на корабль и уплыла — может, по сговору с кем-то. Либо направилась прямиком к тем странным людям на горе.

Овцевод пасмурно кивал. Он не замечал, что Танзен говорит уже совсем не как чудаковатый энтомолог. Да и вообще волшебнику все меньше было до него дела. Он нащупал кое-что интересное, подцепил астральную ниточку и теперь распутывал с нее весь клубочек.

Не в никуда сбежала эта женщина. Не к любовнику, живущему где-то в хижине на другом конце острова. И судов дальнего плавания от Хор-Ханка не отходило ни вчера, ни позавчера. Не планируется их и сегодня, а завтра вообще Маладис. Не стала бы она так долго прятаться неизвестно где.

Нет, она направилась прямиком на гору. К тем самым людям, на которых работал Сукрутурре. Зачем?.. Вопрос пока повисает в воздухе.

Возможно, без магии дело все-таки не обошлось — ее могли подчинить, загипнотизировать, затуманить разум. Возможно, вообще управляли, как марионеткой. А возможно, просто соблазнили деньгами или чем иным, и она ушла добровольно. Это даже более вероятно, если учесть, насколько безрадостен был ее брак.

Есть и другое «зачем». Зачем этим типам вообще понадобилась обычная крестьянская женщина? Судя по описанию, она немолода, не слишком красива и уж точно не богата. Что в ней могло заинтересовать эту загадочную шайку? Не шкатулка же с побрякушками.

Вывод неутешителен. В ней самой — ничто. Скорее всего, им нужна была просто любая женщина или даже любое разумное существо. Вот они и выудили первую попавшуюся.

А если кто-то выуживает первую попавшуюся женщину — он не видит в ней личность. Он видит ходячий кошелек, дырку для своего фаллоса или, самое худшее, десяток камней плоти. Людоеду нужно мясо, вампиру — кровь, демону — душа.

Пока неизвестно, кто там засел на горе. Но Танзен не думал, что это кто-то из подобных пожирателей. Не тот почерк. Куда больше похоже на магиозов или адептов какого-то темного культа.

И теперь Танзен может их найти. Пройти по следу сбежавшей женщины и отыскать их логово… или хотя бы саму женщину.

Но для этого ему нужен Оркатти.

— Простите, отец мой, ибо я согрешил.

— Не у меня проси прощения, сын мой, а у Очистителя, ибо лишь он властен очистить от греха.

Брат Массено стоял перед исповедником и вдумчиво перечислял все свои поступки за последние дни, в коих не был абсолютно уверен. Накопилось таких довольно. Многое из того, что было содеяно его руками, представлялось монаху сомнительным. Многое, возможно, следовало содеять иначе, и, возможно, все обернулось бы к лучшему.

Массено поведал обо всем без исключения, не утаив ни единой мелочи. Жрецы-исповедники, эти бесстрастные служители Медеора, выслушивают все, что говорят им люди, но никогда никому о том не рассказывают. Нет надежнее схрона, чем их уши.

Массено не знал даже имени своего собеседника. Одетый в белую сутану, скрывающий лицо за безглазой маской, жрец предстает не человеком, а символом. Глухим и немым предметом, в коем для отпущения грехов воплощается бог.

Исповедника Массено встретил совершенно случайно, столкнувшись с ним в вагоне. Посчитав это знаком свыше, он немедля попросил у святого отца отпущения грехов.

Тот, само собой, не отказал смиренному брату.

Вернувшись с острова на озере Гвиг, Массено сел на первый же поезд. Он хотел как можно скорее попасть в Астучию, предстать перед центральным советом Инквизитория.

Чтобы это сделать, нужно добраться до портала. Волшебники весь мир опутали этими арками, способными мгновенно перенести на другой конец света. Даже святая церковь в конце концов одобрила и благословила это чародейное дело — так уж много оказалось от него пользы.

Но хотя порталами и опутан весь мир, на каждом шагу они не стоят и есть далеко не в каждой стране. Даже в Грандпайре, этой величайшей в мире империи, порталов только два — восточный и западный.

Массено ехал к западному. До восточного, рядом с которым раскинулся Грандтаун, величайший в мире город, отсюда слишком далеко. До западного ближе, но дорога все равно долгая. Свыше полутора тысяч вспашек на юго-восток, а потом еще полстолька — на юго-запад.

Увы, прямой ветки гремлины пока не проложили.

Скоро бежит по рельсам железное чудо, однако даже ему не проделать такой путь раньше чем в три дня. И это еще если ехать без остановок, если не пополнять запасов воды и угля, если не пожелают боги испытать твердость духа путешествующих, послав внезапное препятствие.

Массено вздохнул и раскрыл Ктаву на случайной странице. Сегодня Солнце даровало ему такое откровение:

Результат гадания Массено не понравился. В бессчетный уж раз напомнил он себе, что гадание по Ктаве, да и вообще гадание — пустое суеверие, ничего подлинного не сулящее. Только сегодня он повинился исповеднику и в этом грехе — тяге к исканию ложных пророчеств. Жрец Медеора отпустил ему этот грех, но вот — не прошло и часа, как Массено согрешил вновь.

За окном проносились поля Грандпайра. Напротив клевал носом попутчик — пожилой асессор. Другие два места в купе были свободны, да и вообще поезд шел полупустой. Проводник уже дважды заглядывал, с надеждой спрашивая, не желает ли добрый монах испить чаю или отведать превосходных крендельков с корицей, но Массено только мотал головой.

Он был погружен в чтение. Непростое занятие для слепого. Дар Солнечного Зрения позволяет видеть даже при отсутствии глаз, но при этом ты смотришь так, словно висишь у самого себя над головой. Это вынуждает держать текст нестандартным образом и выглядит со стороны неподобающе.

Записи, что Массено взял с тела отца Стирамеда, были темны и путаны. Писались они явно для себя, без расчета на прочтение кем-то еще. Покойный инквизитор зачастую лишь кратко означал свою мысль или ставил понятные одному ему значки. Кое-что вовсе было зашифровано — причем наверняка как раз важнейшее.

Самые ранние записи были сделаны полгода назад. Именно тогда отец Стирамед, допрашивая некоего еретика, услышал от него нечто странное. Еретика использовали втемную, он мало что знал, но инквизитору хватило, чтобы понять — здесь кроется страшное.

Он стал копать глубже. Вызнавал, вынюхивал. Что-что, а это Инквизиторий умеет лучше всех. Но информацию приходилось собирать по клочку, по капле.

И вплоть до недавнего времени отец Стирамед даже не был уверен, на что конкретно он такое наткнулся. Некий темный культ… группа безумцев, служащих некой ужасной сущности… Отдельные имена, названия — все уже неактуальное, полностью выжатое.

Записи последних дней были особенно сумбурны и кратки. Кажется, инквизитор уже совсем перестал их структурировать. Отдельное слово там, непонятный значок здесь.

И в самом конце огромными буквами:

Именно так — с пятью восклицательными знаками.

Других комментариев не было. Видимо, отец Стирамед превосходно знал, что такое «антикатисто», и не считал нужным это пояснять. Но вот Массено не был так просвещен. Он слышал раньше это слово, но не был уверен, что оно означает.

Имя собственное?..

Редкая порода нечисти?..

Название черного колдовства?..

Нет, кажется, что-то из старой истории… как-то относится к Мистерии…

Волшебники и церковь находятся и всегда находились в натянутых отношениях. Те и другие обладают огромным влиянием и действуют по всему миру, но далеко не во всех вопросах приходят к согласию. Многое из делаемого Мистерией порицается Астучией, и наоборот.

Двое суток понадобилось Массено, чтобы доехать только до станции-перекрестка. Теперь еще почти сутки — до портала. В ожидании пересадки он нашел местечко в станционной таверне, разложил на столе записи и снова принялся изучать их, испросив у полового кусочек хлеба и чашку молока.

Массено предстояло еще где-то найти деньги на портал. Волшебники трудятся не за благодарность, их мгновенные путешествия стоят недешево. Четыреста хлебов с пешехода, восемьсот — с всадника, тысяча двести — с одноколки, две тысячи — с парного экипажа.

У Массено не было столько денег. Милостью Солнца после покупки билета на поезд он имел в кармане два серебряных полутолля, двенадцать дрошей и пять полудрошей. Это всего-то двадцать шесть хлебов.

Обычно большего Массено и не требовалось. Солнцегляды — нищенствующий орден. Они привыкли обходиться самым малым, кормиться подаянием, годами не переменять рясы и бежать всякой роскоши.

Но иногда даже у солнцегляда возникают расходы. Бывает так, что нужно срочно куда-то добраться, а единственное средство — портал. Волшебники в большинстве своем маловеры, их не упросить дать проход просто ради божьей славы.

Но именно для этого существуют братья по вере. Массено давно заприметил в углу таверны длиннобородого гнома с тугой мошной на поясе. Тихо беседуя со скромно одетым горожанином, он в конце концов подвинул в его сторону несколько золотых монет. Рассыпаясь в благодарностях, горожанин удалился, Массено выждал немного и уселся на его место.

— Мир тебе, брат, — кивнул он.

— И тебе мир, брат, — скрипучим голосом ответил гном. — Чем орден Сундука может услужить ордену Солнца?

Вопреки внешнему виду этот гном — тоже монах. Инок из ордена Сундука, смиренный служитель Гушима. Они не носят ряс и не стригут тонзуры — единственным их отличительным знаком является толстое золотое кольцо без символов и украшений.

Адептов Сундука именуют еще Жадными Монахами. Они занимаются тем, что дают деньги в рост. Любому желающему, без обеспечения, по первой просьбе… но проценты начисляют очень солидные. И мало у кого хватает духу обмануть Жадного Монаха.

Многие порицают их занятие, в том числе и среди духовенства. Массено и сам не одобрял такой способ служить богам. Но он не мог отрицать, что орден Сундука приносит церкви немалую пользу.

В большинстве севигистских государств добрые прихожане выплачивают севигину — одну двадцать шестую часть урожая или прибыли с торговли. Севигина обеспечивает примерно половину всех расходов церкви.

Но половина — это только половина. Остается еще столько же, и это тоже нужно откуда-то брать. Удвоить севигину, как предлагают иные радикалы, было бы совсем не по-севигистски, да и добрые прихожане вряд ли такому обрадуются. И без того есть в мире страны, где севигину не признают и платить ее отказываются.

И потому вторую половину расходов обеспечивает само же духовенство. В первую очередь служители Гушима — грехоторговцы и Жадные Монахи. Ростовщичество и торговля индульгенциями — очень спорные вещи, но добытые таким образом деньги идут на благие дела.

Именно об этом и попросил Массено. Выделить ему толику презренного злата, дабы скорейшим образом попасть в Астучию.

— Ты знаешь порядок, брат, — недовольно ответил Жадный Монах. — Я не вправе распоряжаться собранным по своему усмотрению. Я вношу добытое в церковную казну, она посильно распределяет суммы меж орденами, а уже твой орден выдает тебе на пропитание.

— Клянусь Двадцатью Шестью, что дело мое срочно и важно, брат, — сказал Массено. — Я не просил бы, не будь оно таковым.

— Каково же оно? — проскрипел гном. — Я вправе сделать исключение, если посчитаю это верным, но для такого мне нужно знать всю подноготную.

— Я рад бы ответить тебе, брат, но не вправе, по крайней мере, до тех пор, пока не попаду в Астучию и не испрошу разрешения. Это дело принадлежит не мне, а Инквизиторию, мои уста скованы печатью.

— Дела Инквизитория — важные дела, — согласился Жадный Монах. — Я верю тебе, брат, но мне нужно что-то записать в моей расходной книге. Я должен знать твое имя и цель, на которую пойдут выданные средства.

— Я смиренный брат Массено из ордена Солнца. Что же до моих целей, то я могу лишь повторить уже сказанное прежде.

— В таком случае моя мошна останется запертой, брат. Сожалею. Если тебе необходимо передохнуть или утолить голод, ты можешь отправиться к нашим братьям из ордена Барсука — их странноприимный дом всего в двух кварталах отсюда.

— Нет, брат, мне жизненно необходима достаточная сумма, чтобы оплатить вход в портал, — с сожалением промолвил Массено. — Возможно, ты согласишься, что мое дело и впрямь заслуживает твоей помощи, увидев это.

Солнцегляд отвернул ворот рясы и показал гному то, от чего его глаза расширились. Кулон с двойной спиралью, полученную от инквизитора пайцзу. Конечно, при виде нее Жадный Монах немедленно расстегнул мошну и выдал Массено два полновесных полуоктогона и две дюжины серебряных толлей.

Эти священные пайцзы — совершенно особенные изделия. Их создают тоже монахи Гушима, Святые Кузнецы из ордена Наковальни. На каждой лежит великая благодать, и обладание ею делает Массено нунцием.

А нунций — совершенно особенное лицо. Как представитель Астучии и церкви, он говорит от имени понтифика, а понтифик говорит от имени бога. Нунций обладает властью приказывать любым представителям духовенства, кроме понтификов, иерофантов, фламинов, архимандритов и великих магистров. Такие пайцзы выдают только самым доверенным, самым надежным клирикам — и горе тому, кто злоупотребит этой властью.

Потому Массено и не хотел ее показывать. Он не самый доверенный и надежный. Отец Стирамед передал ему пайцзу только потому, что никого иного рядом не было. И хотя по статусу Массено теперь самый настоящий нунций, внутренне он себя таковым не ощущал.

Но по крайней мере теперь Массено располагает порядочной суммой. Монеты в его карманах тянут на полторы тысячи хлебов — хватит не на одно, а на три пользования порталом, да еще и на прочие расходы останется.

На долю секунды Массено даже захотелось употребить толику этих денег на некоторое излишество. Возможно, выпить кофе или отведать сладкого кренделька. Это обошлось бы всего в пару дрошей.

Но монах тут же отогнал греховную мысль. Стезя солнцегляда — аскеза. Не для того Массено дал выжечь себе глаза, чтобы погрязнуть в роскошествах. Его питание — хлеб и вода.

И еще молоко. По праздникам.

Ночевать в странноприимном доме Массено не стал. Поезд прибудет уже сегодня, хотя и во втором полуночном часу. Он предпочел устроиться на жесткой скамье перрона и немного подождать. Подняв точку зрения повыше, он стал с любопытством рассматривать жизнь станции.

Гремлины славятся своей точностью. Если не случается непредвиденного, их поезда приходят строго по расписанию. И по мере того как приближался обозначенный час, на перроне становилось все люднее. Многие едут на юго-запад, к порталу, или еще дальше, в Чеболдайск, горную столицу Грандпайра.

Одна из пассажирок привлекла внимание Массено. Худенькая дрожащая девушка в элегантной шляпке. Она испуганно озиралась, семеня через перрон, а в отдалении, но явно ее преследуя, шествовал угрюмый детина с повязкой на глазу.

Расстояние меж ними сокращалось. Обернувшись в очередной раз, девушка заметила идущего за ней мужчину, втянула голову в плечи и ускорила шаг. На помощь она не позвала — просто порскнула к узенькому переулку, явно надеясь там спрятаться.

Но одноглазый шагал прямо за ней. Массено, которому увиденное очень не понравилось, поднялся со скамьи и пустился вдогонку. Он лишь надеялся, что успеет вовремя — и девушка, и одноглазый уже свернули с перрона, исчезнув в переплетениях складов.

Чтобы их не потерять, Массено возвысил точку зрения. Теперь он надеялся, что под ногами не окажется камня или ухаба — Массено стал видеть себя крохотным, как мышь, а дорогу перестал различать вовсе.

Зато уж станция и все ее окрестности предстали перед монахом, точно геодезический чертеж. Он высмотрел среди десятков фигурок девушку и мужчину — те все больше сближались. Более того — там, куда бежала девушка, стояли еще трое мужчин — и они явно ее поджидали.

Массено подоспел как раз вовремя. Насмерть перепуганная девушка вбежала в тупик — и едва не столкнулась с огромного роста парнем. Она тут же развернулась, но выход уже перекрыл одноглазый. Он зло сплюнул и спросил:

— Что, твари, заманить меня решили?

— Конечно, — ответила девушка. — И ты попался.

Испуганной она больше не выглядела. Спокойно стояла спиной к троим мужчинам — а те медленно двинулись навстречу одноглазому. Их лица странно исказились, глаза налились красным, из-под верхних губ полезли… клыки!

Так же изменилась и девушка. Несомненная вампирша, она хищно оскалилась, выпуская длиннющие когти.

Стоявшего в тени Массено эта четверка пока не заметила. Он хотел уже снять повязку, когда одноглазый вынул из карманов руки… одну руку.

Вместо второй у него мерцало длинное лезвие. Священный крис, выкованный из сплава корония, небесного железа и руды из самых глубин земли. На лезвии извивался характерный узор-памор — тот самый узор, что ужасает нежить больше пламени, больше серебра.

Еще один ножевой.

— Медам Савой, — прохрипел он. — Мессиры Скурд, Типрос и… тебя я не знаю.

— Я Гиродо, — назвался четвертый вампир. — Из тех самых Гиродо, что…

— Не продолжай, — резко взмахнул рукой ножевой.

Крис со свистом разрезал воздух и впился вампиру в горло.

Какой-то миг казалось, что тут ему и конец. Но высшие вампиры — это не безмозглые упыри. Крис вонзился едва ли на ноготь — а вампир тут же шарахнулся назад. Мертвяк оказался быстр, как Вентуарий, — и хотя на грудь ему заструилась темная грязная кровь, жив он остался.

А остальные трое взметнулись кверху. Какую-то долю секунды они парили, словно дымные облачка, — а потом ринулись к ножевою с разных сторон.

Его крис заметался так, что стал невидимым. Он чиркал то одного вампира, то другого — но те тоже успевали всякий раз уклониться, не получить смертельной раны. Целых четверо — это чересчур много даже для ножевоя.

И один из них только что вонзил в него зубы.

Если до этого Массено еще сомневался, потребна ли его помощь, не станет ли он пятым колесом в телеге, то теперь сомнения отпали. Он вышагнул из тени и сорвал повязку.

В пустых глазницах вспыхнули два крошечных солнца. Световой сноп вперился в ближайшего вампира и сжег его, как пук соломы.

Три оставшихся истошно завизжали. Взгляд Озаряющего Мрак превратил ночь в день. Ножевой немедля перехватил инициативу — мелькнул крис, снова словно прирос к культе… и вошел в грудь вцепившегося в него вампира.

Теперь их стало лишь двое — и они сразу утратили смелость. Мессир Гиродо отшатнулся и пал наземь, обращаясь черным призраком. Медам Савой, напротив, взлетела еще выше, сокращаясь до крохотной летучей мышки.

— Сожги его, монах! — гаркнул ножевой, преследуя вампиршу крисом.

Массено и так уже поливал Гиродо солнечным светом. Тот пытался уйти глубже в Сумрак, исчезнуть среди теней, но Озаряющий Мрак не пускал его, рассеивал мглу… и в конце концов вампир вернулся к вещественному состоянию.

Только лишь для того, чтобы рассыпаться пеплом.

Тем временем ножевой тоже преуспел. Крис снова медленно вращался на его культе, но теперь на него была насажена мохнатая тушка.

— Благодарствую, ваше преподобие, — кивнул ножевой. — Я давно охотился за этой тварью, но оказалось, что и она за мной тоже охотилась.

— Уверен, что вы и без моей помощи отлично бы справились, — учтиво ответил Массено.

— А я не уверен, — честно ответил ножевой. — Скурд уже впился мне в горло. Подожди-ка, кстати…

Он вынул баночку с густой зеленой массой, сноровисто слепил пластырь-лепешечку, щедро плюнул на нее и прилепил к горлу. Массено обратил внимание, что на шее ножевоя уже немало крохотных, расположенных попарно рубчиков.

— Ну что ж, нет худа без добра, — сказал ножевой, закончив себя врачевать. — Я покончил с Савой да вдобавок разобрался и еще с тремя. Теперь точно все, гнездо вычищено. Можно двигаться дальше.

— Куда направляетесь теперь, сударь…

— Скратель. Лихарам Скратель. Вы?..

— Массено. Счастлив познакомиться с вами, сударь Скратель.

— Взаимно. Направляюсь я… честно говоря, понятия не имею, — пожал плечами ножевой. — Я думал, что задержусь здесь еще на луну, а то и на две. Савой я выслеживал с середины Лебедя. Кто же знал, что они сами меня подстерегут, да еще все разом.

— Что ж, в таком случае желаю удачи в ваших дальнейших свершениях, — поклонился Массено.

— Погоди… те… погоди… можно на «ты»?.. Ты сам-то куда направляешься, Озаряющий?

— Путь мой лежит к западному порталу, а потом в Астучию, — ответил монах. — И мой поезд уже под парами, как я отсюда вижу, так что, боюсь, не смогу продлить наше приятное знакомство.

— Погоди, — повторил ножевой. — Ты в Астучию так просто, богам помолиться, или дело какое? А то за гнездо мне бургомистр уплатил вперед, здесь больше ничто не держит. Если есть работа, бери меня в подручные.

— Не буду скрывать, работа у меня сейчас есть, — согласился Массено. — Очень срочная и важная. Но я не вправе пока что раскрыть тебе ее суть, сударь Скратель. Мне действительно пришлась бы кстати твоя помощь, но я считаю себя обязанным предупредить, что дело очень опасное.

— Если бы я боялся опасности — выбрал бы такую профессию? — криво усмехнулся ножевой, показывая отрубленную руку. Кинжал висел у культи словно прикленный.

— Не сомневаюсь в твоей храбрости. Но всего только три дня назад нас было четверо, и среди нас также был ножевой. Однако после столкновения с тем, кого я теперь разыскиваю, твой собеседник остался в одиночестве.

— Погиб какой-то ножевой? — нахмурился Скратель. — Кто?

— Его звали Гос. Не знаю, было ли это его именем, фамилией или прозвищем — большего он о себе не сказал.

— Гос… Должно быть, мастер Гостеррадиус. Лично не встречался, но слыхал. Он был одним из лучших. Как он погиб?

— Это часть той загадки, что я решаю, — ответил Массено. — Произошедшее на озере Гвиг было ужасно и загадочно. На своем веку я не сталкивался еще ни с чем подобным и даже не читал о таком в святых книгах. А в библиотеке нашего монастыря хранится изумительное богатство познания.

— В таком случае я точно с тобой, — заявил Скратель. — Когда я отрубил себе кисть и выковал из костей рукоять для криса, то принес клятву идти туда, где я нужен. А если какая-то тварь убила мастера Гостеррадиуса — я нужен.

Призадумавшись на секунду, Массено раскрыл Ктаву и прочел:

Массено не мог не признать, что строчка досталась очень уместная. Он хорошо помнил этот эпизод Севигиады — указанный дух действительно уберег Сакора Дзидошу от смерти.

Само собой, это не знамение, а просто несколько слов, случайным образом хорошо толкующиеся. Но Массено более не сомневался. Подав ножевою руку, он сказал:

— Да осветит тебя Солнце, Лихарам Скратель.

Мектига, Плаценту, Джиданну и Дрекозиуса продержали взаперти почти три дня.

Хотя как взаперти… Демоны просто кинули их в огромную яму, где уже сидели две дюжины индивидов. В основном мужчины, но было и три женщины. В основном люди, но было и два эльфа, гоблин, орк, кобрин и еще какое-то странное, будто покрытое ногтями существо.

И как три дня… Попавшие в яму понятия не имели, сколько прошло времени. Над ними раскинулось черное небо, освещаемое лишь зарницами на горизонте и морем огней во дворце Хальтрекарока.

Среди сидящих в яме только искатели Криабала были настолько глупы, что явились к демонам сами. Остальных похитили, выдернули из домов, из собственных постелей. Дрекозиус подробно расспросил каждого и узнал, что некоторые жили даже не на Парифате, а на каких-то других, фантастических планетах.

Сбежать не получалось. Джиданна была тут не единственной волшебницей — среди похищенных оказалось еще целых три чародея. Но в этой яме никакое колдовство просто не действовало.

Пробовали и иные методы. Один из пленных, например, умел удивительно ловко лазать по стенам. Не с первой попытки, но он таки ухитрился выбраться наружу… только для того, чтобы попасть в руки храпоидов. Те несли наверху дозор, швыряя обратно каждого, кто показывался из ямы.

Кормили из рук вон плохо. Голодом не морили, пищи давали вдоволь, но Джиданна отказывалась к ней прикасаться, глотая свои Пилюли Сытости. Все те же храпоиды просто приволакивали огромный котел белесой вонючей жижи и опрокидывали его в яму. Была это вроде бы каша, но такая мерзкая на вид, вкус и запах, что с ходу ее начал есть только Плацента.

Ему даже понравилось.

Но и он был страшно недоволен. Полугоблин ночь-ноченскую шатался по яме, ныл, ко всем приставал и задирался. Дрекозиусу даже пришлось выручать его, когда он украл золотую ложку у одного толстяка.

В отличие от жреца и полугоблина волшебница и дармаг ни с кем не общались. Джиданна послала свою белку за пределы ямы и переместила сознание в ее тело. Крохотного зверька храпоиды то ли не замечали, то ли не обращали внимания — и она искала путь к спасению, пока ее человеческое тело не начинало голодать или хотеть в уборную.

Мектиг же просто сидел молча. Мрачный как туча дармаг все прокручивал в голове свой короткий бой с храпоидами. Когда Мектиг вызвал любого из них на честный хольмганг, пузатые демоны только заржали, а потом набросились все вместе. Каждый из них был почти вдвое выше Мектига — конечно, они с легкостью его одолели. Даже не убили — просто выбили секиру и швырнули сюда, в эту поганую яму.

Демоны. Мектиг ненавидел демонов.

Выволокли их из ямы на четвертый день… вероятно, на четвертый. Часов ни у кого не было, солнце не всходило и не заходило, так что время определяли на глазок. Дрекозиус за это время спал ровно три раза, поэтому считал, что прошло трое суток.

Наверх подняли не только их — всех пленных. Вместе с искателями Криабала их оказалось двадцать семь. Было двадцать восемь, но тот упорный стенолаз выбирался снова и снова, пока храпоидам это не надоело. В яме не видно было, что они с ним сделали, зато крики, хруст, а потом чавканье слышали все.

Грязных и голодных узников привели в товарный вид. Помыли, накормили от пуза, даже исцелили раны. Вернули отобранное оружие — в том числе секиру Мектига.

И вот наконец все увидели, для чего их похитили, для чего столько времени продержали в яме. Храпоиды провели несчастных на огромную, покрытую рубиновым песком арену. Мектиг в юности сражался на такой, когда показывал доблесть великому конунгу Свитьодинара.

Но здесь заправлял совсем не конунг. На трибунах шумели и кричали демоны — тысячи ужасающих демонов. Одни были неотличимы от людей, другие похвалялись рогами или звериными харями, третьи вообще явились словно из ночного кошмара.

Когда перед чудовищами предстали их жертвы, они зашумели вдвое громче. Пленники столпились в центре арены, озираясь, тщетно пытаясь спрятаться друг за друга. Демоны хохотали над их испуганными лицами и швырялись испорченными плодами.

Но вот гомон стал стихать. В огромной, убранной алым бархатом ложе появился человек. Многие демоны при виде его привстали, кто-то оглушительно засвистел, другие захлопали.

— Темный Балаганщик… — прошептала Джиданна.

Хозяин арены театрально раскланялся. Выглядел он человеком, но это и был Хальтрекарок — один из всемогущих демолордов Паргорона. Рослый мускулистый красавец с волевым подбородком, он махал зрителям и ослепительно улыбался.

Одеждой Хальтрекарок себя не отягощал. Все желающие могли видеть, чем одарила его природа — причем щедро одарила. Тело демолорда отличалось идеальными пропорциями, бугрилось мышцами и поневоле вызывало зависть.

— Приветствую вас, мои дорогие друзья! — воскликнул Хальтрекарок. Хорошо поставленный голос заполнил всю арену, эхом отозвался в каждом ухе. — Я бесконечно рад видеть вас у себя в гостях! Пусть вас не ослепляет мое великолепие — я точно такой же, как и любой из вас! Только в тысячу раз умнее, красивее, богаче и могущественнее… но в остальном точно такой же!

— Что с нами сделают, дочь моя? — чуть слышно спросил Дрекозиус.

— Хотела бы я знать, отче, — пробормотала Джиданна. — Но думаю, нам сейчас все объяснят.

А зрители на трибунах восторженно внимали Хальтрекароку. Хозяин этого демонического представления лучезарно сиял, рассыпая свои речи:

— Я счастлив видеть всех вас, друзья мои, но троих из вас — особенно! Поприветствуем наших почетных гостей! Сегодня нас почтили своим присутствием два демолорда и Князь Тьмы! Впервые после освобождения и возвращения домой, обновленный и посвежевший… Кхатаркаданн! Та, о ком вздыхают все демоны мужеского пола, прекраснейшая из прекрасных… Дибальда! И наш специальный гость из великолепнейшего после Паргорона миров… Асмодей!

В ложе Хальтрекарока приподнялись и лениво помахали две фигуры. Уродливый рыхлый демон с ослиными ушами и красивая, пышногрудая, но очень толстая женщина.

А позади них в ложе взметнулось что-то бесформенное, похожее на тучу мух. Оно тоже сформировало подобие машущей руки, но тут же опало, разлетелось жужжащим роем.

Кроме почетных гостей в ложе Хальтрекарока сидели несколько молодых девушек. Разного цвета кожи и волос, одетые в прекрасные платья или нагие, не все людского племени, но все — умопомрачительно прекрасные.

— И почтим еще и память тех, кого среди нас больше нет, — поднял кубок вина Хальтрекарок. — Выпьем за того, кому я посвящаю сегодняшние игры — моего покойного друга Гелала. Он любил жизнь, но жизнь не любила его. Он любил женщин, но так и не нашел своей единственной. Он любил своих детей, но одна из них отплатила ему черной неблагодарностью. Для тебя, друг. Для тебя.

Хальтрекарок выпил половину кубка, а вторую вылил на песок арены. Он прищелкнул пальцами, и в руке (лапе, щупальце, клешне) каждого зрителя тоже появился кубок вина — и каждый тоже выпил половину, а вторую вылил.

От такого количества вина песок у трибун стал влажным, а воздух наполнился терпким запахом. Искатели Криабала не сговариваясь жадно потянули носами — но пленникам вина никто не предложил.

— А теперь, когда мы покончили с формальностями, перейдем же к тому, чего мы все с таким нетерпением ждали! — провозгласил Хальтрекарок. — Перейдем к крысиным бегам! Приветствую вас, смертные!

Пленники молча на него уставились. Никто не знал, что их ждет, но выглядело все так, словно ничего хорошего.

И опасения оправдались. Сверкая белоснежными зубами, Хальтрекарок объявил, что им предстоит войти в его потрясающий, изумительный, известный на весь Паргорон лабиринт. Там их ожидают увлекательные конкурсы и испытания, преодоление ловушек и решение головоломок, а также встречи с удивительными и необычными животными. Все они окажутся в разных, случайных местах, и их цель — найти выход, вернувшись на эту арену.

А зрители будут наблюдать за их приключениями, болеть и делать ставки.

— Есть ли у вас какие-то вопросы? — любезно спросил Хальтрекарок.

Кто-то поднял дрожащую руку:

— А там будет… опасно?

— Конечно, — довольно подтвердил Хальтрекарок. — Безумно опасно. Я лично придумывал самые сложные ловушки и препятствия. А уж те монстры, что я для вас отобрал… о, вы будете потрясены! Все для вас!

— Но… но мы же можем погибнуть!

— Я буду очень разочарован, если этого не произойдет. Однако спешу вас обрадовать — все, кто пройдет лабиринт, получат награду. Бесценный дар, самое великое сокровище, какое только может пожелать любой из нас… жизнь. Да-да, вы не ослышались! Каждому, кто пройдет лабиринт, будет дарована жизнь! И не надо меня благодарить, я и сам знаю, насколько я щедр и великодушен.

Хальтрекарока никто и не собирался благодарить. Пленники в ужасе таращились на него, на орущие орды зрителей, на темный зев лабиринта.

— Эй, ты! — гаркнул один из пленников — тот самый толстяк, у которого Плацента украл ложку. — А если мы откажемся участвовать?! Если просто сядем на землю и не станем бегать по твоему лабиринту?!

— Умрете здесь и сейчас, — спокойно ответил Хальтрекарок. — Зачем мне игрушки, которые не хотят играть?

Кулаки толстяка сжались, он возмущенно уставился на демолорда, но смолчал. А Хальтрекарок с хитрецой продолжил:

— Однако у меня есть для вас еще один сюрприз… надеюсь, приятный. Чтобы сделать соревнование более интересным, я ввожу ограничение на количество победителей. Жизнь будет дарована не более чем половине из вас. После того как ровно половина из вас, мои любимые игроки, покинет лабиринт, выход закроется.

— Что?! — заорал толстяк. — Это возмутительно! Я отказываюсь участвовать на таких условиях!

— А с чего ты взял, мой дорогой маленький подсвинок, что у тебя есть какой-то выбор? — прищурился Хальтрекарок. — И вообще, тебе не кажется, что ты немного перебарщиваешь с плюшками? Тебе не помешало бы сбросить немного веса.

Сказав это, он прищелкнул пальцами, и у толстяка… отвалились руки. Без крови, без боли — просто упали наземь, словно у деревянной куклы.

Толстяк какой-то миг даже не понимал, что произошло… а потом закричал. С надрывным диким ужасом.

— Так гораздо лучше, не правда ли? — улыбнулся Хальтрекарок. — Ну так что, есть здесь еще недовольные оказанной им честью?

Пленники подавленно смолкли. Зато зрители явно одобрили шутку демолорда — по трибунам пошли глумливые смешки. Сидящая в ложе Дибальда расхохоталась так, что ее телеса заходили ходуном.

— Итак, давайте подытожим, — сказал Хальтрекарок. — Вас здесь ровно двадцать семь — темная севига. Половина сегодня умрет. Половина останется жить…

— Э-э-э… господин Хальтрекарок!.. — рискнул поднять руку какой-то парень. — Но… но двадцать семь не делится пополам!

Хальтрекарок поморщился, на секунду задумался и щелкнул пальцами. Парень вскрикнул и осыпался серой пылью.

— Итак, вас здесь ровно двадцать шесть, — продолжил Хальтрекарок. — Половина сегодня умрет. Половина останется жить. Сами решайте, кто кем будет.

— Я останусь жить, — мрачно произнес Мектиг.

Плацента промолчал, но подумал так же. Джиданна стала напряженно вспоминать заклинание Перерождения. А Дрекозиус… Дрекозиус впервые в жизни попытался воззвать к богам.

Те не откликнулись, разумеется.

— Ну что ж, думаю, мы разрешили все спорные вопросы ко всеобщему удовлетворению, — довольно кивнул Хальтрекарок. — Пришло время начать крысиные бега! Спасибо за участие в шоу, мои дорогие игроки! Хорошего вам настроения, здоровья… и держитесь там.

— Советую так и сделать! — поспешно шепнула Джиданна, крепко обхватывая Мектига. — Держитесь за меня покрепче!

Дрекозиуса не надо было долго упрашивать, Плацента тоже мгновенно схватился за то, до чего дотянулся, — и очень вовремя. Хальтрекарок в очередной раз щелкнул пальцами — и все исчезло.

Пленники перенеслись с арены в игровой лабиринт.

Всех разбросало по его случайным местам. Но те, кто держался друг за друга, остались вместе. В том числе и четверка искателей Криабала.

— Удачная была мысль, дочь моя, — похвалил Дрекозиус, разглядывая покрывающий стены плющ.

— Удачная, — согласилась Джиданна. — Кстати, вы уже можете убрать руки, отче.

— Мне кажется, стоит пока оставить их там, где они есть. Одни боги знают, что еще сулит нам злой рок.

— Уверяю вас, в этом уже нет нужды.

Еще в яме Джиданна рассказала остальным все, что знала о Хальтрекароке. Не так уж и много — по-настоящему глубоко демонов изучают в институте Апеллиум, где готовят магов-призывателей. Джиданна же окончила Унионис.

Тем не менее базисные знания получают все волшебники. Паргорон — лишь один из множества демонических миров, но на протяжении всей истории он был тесно связан с Парифатом. Перечислить его владык-демолордов может даже волшебник-школяр… да и обычные люди многих из них знают. Кто не слышал о Темном Господине, Матери Демонов или Паргоронском Купце? Даже детям рассказывают о них сказки — пугающие, жуткие сказки.

Но Темный Балаганщик известен не так хорошо. Он не из первой когорты демолордов, его могущество и власть не так велики. Ни Мектиг, ни Плацента, ни Дрекозиус до всей этой истории не слышали его имени.

Но Джиданна слышала. Хальтрекарок славен грандиозными зрелищами, что устраивает для паргоронских зевак и даже чудищ из других миров. Его фантазия поистине безгранична, а на арене всегда что-то новенькое.

И чаще всего в качестве игрушек он использует смертных. Похищенные из собственных постелей, те умирают ради забавы демонов. Порой Темный Балаганщик заставляет их биться на арене, порой травит разными тварями, порой устраивает безумные соревнования.

Но самое любимое его развлечение — вот этот грандиозный лабиринт.

Пока что ничего страшного с искателями Криабала не происходило. Они просто стояли у стены, настороженно озираясь. Впереди виднелась другая такая же стена, слева и справа все тонуло в густом тумане. Из промерзлой почвы кое-где торчали странные предметы — то ли уродливые деревья, то ли причудливой формы валуны.

Взобраться по стенам не стоило и думать. Те уходили в невообразимую высь и были гладки, как стекло. А в черном небе порой мелькали фантомы в виде хохочущих рож. Джиданна сказала, что это зрители на трибунах — они сейчас видят происходящее в лабиринте при помощи волшебства.

Стояли на одном месте искатели недолго. Хальтрекарок ясно дал понять, что в живых останется только половина. Тринадцать человек из двадцати шести. Чтобы им всем попасть в эту половину, нужно поторапливаться.

И они пошли.

Долгое время с ними по-прежнему ничего не происходило. Они просто шагали по широким, подернутым туманом коридорам. Мектиг шествовал первым, держа наготове Крушилу, Джиданна и Дрекозиус прятались в середине, а Плацента крался позади всех, на небольшом отдалении и в любой миг готовый удрать.

— До чего же протяженный лабиринт, — хмуро сказала волшебница. — Мы бродим уже целый час. И я абсолютно уверена, что мимо этого дерева мы уже проходили.

— Наберись терпения, дочь моя, — смиренно произнес жрец. — Боги подскажут нам дорогу.

— В анналы богов. И тебя тоже в анналы.

В тумане раздалось тявканье. Из-за поворота выбежала собачка — самая обычная, похожая на любимицу какой-нибудь пожилой тетушки. Беленькая такая, пушистая.

Мектиг настороженно на нее посмотрел. Несмотря на внешность матерого головореза, он не резал бошки направо и налево. Мектиг Свирепый убивал только за деньги, ради еды или из самозащиты. Платить за эту собачку ему никто не платил, есть пока не хочется, а угрожать она вроде как ничем не угрожает…

Вроде как. Все-таки это Паргорон. Царство демонов. Лабиринт смерти, полный ловушек и чудовищ. Возможно, Мектиг и не отличался острым умом, но даже он сообразил, что встретить здесь подобную собачку — как минимум странно.

— Не пойму, что оно такое… — с сомнением произнесла Джиданна. — Аура не читается, все тонет в темных миазмах.

— Не может ли статься так, что это боги послали к нам чудесное животное, дабы утешить в печалях? — предположил Дрекозиус.

— Че-т меня эта псина кирово утешает, тля! — фыркнул Плацента.

Собачка снова тявкнула. Приветливо виляя хвостиком, она выглядела настолько безобидной, насколько вообще могла.

И оттого все было только подозрительнее.

— Кажется, сей зверь желает, чтобы мы шли за ним, — предположил Дрекозиус. — Не поступить ли нам именно так, дети мои?

— Мы тебе не дети, святоша свинорылый, — пробурчал Плацента, но все же двинулся за радостно лающей собакой.

Та некоторое время прилежно вела искателей Криабала. И поначалу даже казалось, что они и в самом деле идут в какое-то хорошее место. Собака уверенно сворачивала в проходы, петляла меж скалодеревьями, а вскоре и туман начал рассеиваться.

— Отче, вы и в самом деле верите, что это посланец богов? — хмуро спросила Джиданна.

— Разумеется, нет, дочь моя, — вполголоса ответил Дрекозиус. — Но пусть оно, кем бы оно ни было, думает, что мы в это верим. Пока оно так думает, у нас над ним преимущество.

Еще через минуту собака остановилась и трижды гавкнула. Впереди булькало огромное пятно грязи. Искатели Криабала переглянулись.

— Я туда не полезу, — сразу заявил Плацента.

— Думаю, мы сможем обойти эту незадачу по краешку, — предложил Дрекозиус, втягивая живот.

Действительно, между лужей и стенами оставалось немного места. Не знающий страха Мектиг двинулся первым — но путь ему внезапно преградила собачка. Вздыбив шерсть, она зло зарычала и… плюнула.

Когда Мектиг Свирепый еще сражался за конунга, в тинглиде говорили, что он может поймать стрелу на лету. Возможно, что врали. Но сейчас Мектиг в самом деле успел вскинуть Крушилу так, что плевок впечатался в лезвие — и зашипел, оставляя уродливую щербину.

Мигом спустя топор разрубил собаке башку.

А грязевая лужа забурлила, исторгая вонючие пузыри. Как будто на дне кто-то заметался, заворочался.

Не сговариваясь, искатели Криабала развернулись и побежали назад. Плацента попытался на бегу отвесить пинка Дрекозиусу, но жирный жрец оказался ловчей, чем выглядел, и довольно изящно уклонился.

— Не вымещай на мне досаду, сын мой! — укоризненно воскликнул он. — Мы все были обмануты этим злокозненным созданием!

— Хотелось бы мне знать, куда оно нас заманивало… — проворчала Джиданна. — Кто там сидел, в той луже?.. Или сама лужа?.. М-да…

Появление беленькой собачки словно прорвало плотину. На протяжении следующего получаса искатели Криабала едва не провалились в яму с шипами, едва не были раздавлены огромным камнем и едва не были пронзены вылетающими из стен стрелами. Кроме того, на них напало какое-то страховидло с пятью ногами и семью щупальцами, целый рой птицепчел и три ходячих скелета с вазами вместо черепов.

Было очевидно, что, если Хальтрекарок пожелает, от них четверых не останется и мокрого места. Но Темный Балаганщик явно не собирался заканчивать развлечение слишком быстро. Ловушки и чудовища были тщательно выверены — опасные, но преодолимые. Топор Мектига успешно сокрушил страховидло и скелетов, а птицепчел сожгла белка Джиданны.

А потом искатели Криабала встретили другого пленника. Того самого толстяка, что по капризу Хальтрекарока остался без рук. Он тоже попал в лабиринт и даже какое-то время ухитрялся выживать, но теперь и ему пришел конец.

Его пожирала гигантская змея.

Воистину это было огромное чудовище. Белое, как рыбье, брюхо длиной в целый караван и с пастью, способной заглотнуть человека так же легко, как обычные змеи заглатывают мышей.

Безрукий толстяк был уже мертв. Страшные змеиные челюсти переломали ему все кости. И Плацента при виде этой картины сделал то, что обычно предпочитал делать в сложных ситуациях.

Бросился наутек.

Только вот змея была действительно длинной. По-настоящему длинной. И, добежав до конца коридора, Плацента едва не врезался в ее хвост.

Поскольку с этой стороны пасти не было, полугоблин не слишком испугался. Змея таких размеров может ударом хвоста расплющить человека, но здесь для такого было тесновато. Поэтому Плацента выхватил нож и принялся пырять чудище между чешуй.

Тем временем остальные искатели медленно пятились. Пасть змеи пока еще была забита, но оттуда виднелась уже только макушка безрукого толстяка.

— Дети мои, я считаю, что… — начал Дрекозиус.

Не слушая его, Мектиг рванул вперед и с размаху всадил Крушилу змее в нос. Он решил разделаться с тварью, пока у той занята пасть.

И мысль оказалась удачной! Змея забилась, заворочалась, но ее с обеих сторон стискивали стены. Разомкни она челюсти — тут бы и конец Мектигу… но не могла она их разомкнуть!

Дармаг рубил как одержимый. Крови было много, но фонтаном она не хлестала. Просто стекала по чешуе, застывала лужей на холодной земле.

Однако даже топор лучшего из хирдманнов не мог враз отделить этакую башку от этакого тулова. Раненая змея все еще не могла укусить Мектига, потому просто подалась вперед, пихнула его мордой так, что дармаг упал.

Но он тут же вскочил на ноги и снова саданул Крушилой. Снова. И снова. От Мектига аж повалил пар — настолько охватила его сила вут. Джиданна даже испугалась, что в него сейчас войдет дух зверя.

Безумный дармаг-лемминг — не тот человек, который нужен рядом с гигантской змеей.

Но до этого не дошло. Мектиг нанес очередной удар, и нижняя челюсть твари обмякла. Громадная морда принялась заваливаться, как надломленная ветвь.

— Сын мой, аплодирую твоей силе и храбрости! — воскликнул Дрекозиус. — Воистину ты Рыцарь Парифат наших дней!

— Лучше помогите ее убрать, отче! — поморщилась Джиданна, наваливаясь с Мектигом на холодную упругую тушу.

Втроем они кое-как подвинули змеищу достаточно, чтобы протиснуться. Тут как раз вернулся и Плацента, догадавшийся по судорогам хвоста, что тварь издохла. Как ни в чем не бывало полугоблин тоже принялся толкать громадный труп.

— Почему ты каждый раз убегаешь, а не дерешься? — хмуро спросил Мектиг.

— Моя сила в ногах, а не в руках! — огрызнулся Плацента.

— Снова убежишь — сверну шею.

— Понял, понял! — закатил глаза полугоблин. — Больше не убегаю!

— Врет, — холодно заявила Джиданна. — Убежит, как только кто-нибудь бзднет у него над ухом.

Плацента зло фыркнул.

По крайней мере, протискиваться между стеной и змеюкой пришлось недолго. Сама она загибалась налево, описывая почти полное кольцо, но прямо вперед вел другой коридор. По нему искатели Криабала и потопали.

Они понятия не имели, сколько уже бродят по лабиринту и есть ли у них еще шансы оказаться среди победителей. Всем четверым хотелось есть, но пока не настолько, чтобы жрать сырую змею. Мектиг все еще пытался оттереть топор от ее крови. Лезвие выглядело не очень-то — покрылось щербинами и нуждалось в точильном камне. Особенно глубокая выемка осталась там, куда плюнула белая собачка.

Лабиринт все не заканчивался. Кажется, он еще и постоянно менялся. Коридоры сходились и расходились, проходы закрывались и открывались в других местах, в стенах порой появлялись тайные двери. Не один час еще пришлось мерить ногами бесконечные извивы.

Но искатели Криабала упорно продолжали двигаться — и их упорство не осталось без награды. Преодолев крутящийся манекен с лезвиями и совместно одолев мерзкого вида тварь, похожую на безглазого упыря, они оказались на большой поляне — и не в одиночестве.

То был центр лабиринта. Здесь сходилось сразу четыре прохода, и встречь искателям Криабала обернулось шесть пар глаз. Шестеро других пленных дошли сюда раньше них и теперь стояли перед огромной пустой аркой. Орк, два эльфа и три человека.

Видно было, что в лабиринте им пришлось несладко. Все были грязны, некоторые испачканы в крови. У одного на пол-лица растекался синячище, у другого не хватало трех пальцев на руке, а третий выглядел так, словно искупался в кипятке.

— Что это за кирня? — спросил Плацента, подходя ближе.

— Я не совсем уверен… — пробормотал один из пленных, по виду — типичный волшебник. — Это похоже на кодовый портал Кивастра, но я не могу понять условие…

— А характериды видны? — прищурилась Джиданна. — Может, расчертить диаграмму?

— Пробовал уже — недостаточно.

— А если на три стандартных условия?

— На прохождение отзыва нет, на непрохождение — есть, на возвращение — отрицательный.

— Так… и этого недостаточно?

— Как видите, мэтресс.

Волшебники глубоко задумались. Остальные пленные молча смотрели на них, понимая, что помочь ничем не могут.

— А че, все уже герцогьями заделались? — брюзгливо спросил Плацента. — Раз полугоблин спросил, то можно и оглохнуть, тля?

— Не сочти за оскорбление, но грамотен ли ты, сын мой? — вежливо спросил Дрекозиус.

— Пять классов закончил, тля.

— Тогда что мешает тебе просто взять и прочесть надпись, что вьется по этой арке? Не правда ли, она весьма крупна и хорошо читаема?

Плацента сжал губы, косясь на жреца. На арке действительно виднелись буквы. Чужого, неизвестного языка — но почему-то понятные.

И говорилось там:

Джиданна и другой волшебник тем временем принялись спорить о каких-то совсем уже непонятных вещах, пересыпая речь метафизическими терминами. Дрекозиус внимательно их слушал, а потом негромко кашлянул.

— Дети мои, простите, если покажусь неучтив, — мягко сказал он. — Понимаю, что я не учен мудрой науке волшебства и могу проявить невежество, а потому поправьте меня, если я вдруг скажу что-то совсем уже неподобное. Верно ли я понял, что для прохода в эту волшебную дверь надлежит выполнить некоторое условие? Еще раз простите, если сказал глупость, я всего лишь скромный божий служитель.

— Все верно, — кивнула Джиданна. — Это кодовый портал — проходит не кто угодно, а только тот, кто удовлетворяет заданным параметрам. Но мы не знаем, какие тут параметры. Пытаемся расшифровать, но… это непросто.

— А не является ли подсказкой к условию вот эта самая надпись над дверью? Наш в меру гостеприимный хозяин обладает мрачноватым чувством юмора, так что я не удивлюсь, если окажется, что понимать ее стоит абсолютно буквально — пройти может только пара индивидов, из которых один жив, а другой мертв.

Волшебники переглянулись и принялись проверять что-то, невидимое остальным. Они медленно кивали — похоже, догадка Дрекозиуса подтверждалась.

А лица остальных пленников стремительно темнели. До всех начинало доходить, что это означает.

Чтобы выйти, нужно прихватить с собой чей-то труп.

Плацента среагировал первым. Крохотный горбатый полугоблин прыгнул, как обезьяна, на лету выхватывая нож. Острое как бритва лезвие вошло в брюхо парню с покалеченной рукой.

Плацента тут же отпрыгнул назад. Его жертва, не успев вымолвить и слова, схватилась за живот, зажала края раны и стала медленно оседать.

— Хе-хе, — злобно осклабился Плацента. — Вот и мой проход.

— Не думай, что ты его получишь, гобло, — рыкнул здоровенный орк. — Я беру это мясо! Кто поспорит — сам станет проходом!

Эльфы переглянулись и сняли с поясов тончайшие саблекнуты. Они, судя по всему, были похищены вместе и работали в паре.

Так что теперь им требовалась пара трупов.

Волшебник и Джиданна тоже медленно отступали друг от друга. Глаза волшебника засветились, и он уставился на Джиданну так, словно пытался убить ее взглядом.

Или не словно.

Джиданна дернулась, как от боли. Но на ногах устояла.

А из-за ее пазухи выпрыгнула белка. Выпрыгнула, пролетела десяток шагов, точно летяга… и вцепилась волшебнику в горло!

Тот закричал, стал отрывать зверька. Концентрация у него сбилась, глаза погасли.

Тем временем на Мектига налетел последний из пленных, с обожженным лицом. Был он пониже огромного дармага, поуже в плечах, но двигался быстрее. В обеих руках парень держал кривые кукри — и от первого его удара Мектиг уклонился лишь чудом. Лезвие рассекло кожаную куртку, обнажив бледную, даже голубоватую кожу.

Плацента кружил вокруг орка. Тот грозил ему длинным иззубренным мечом, но напасть не пытался. Он уже захватил один труп и не нуждался во втором. Теперь орку нужно было только пройти через портал — но на пути к нему стояли волшебники, эльфы и отец Дрекозиус.

Жрец втянул голову в плечи, схватился ладонями за пухлые щеки и жалобно хныкал. Эльфы уже явно облюбовали его для себя, но, видя, насколько он безвреден, пока не убивали. Они внимательно следили за остальными, выбирая еще кого-нибудь.

А остальные разделились попарно. Убив одного из волшебников, эльфам пришлось бы убивать и второго. Убив Мектига — драться и с его противником или наоборот.

Но вот у орка труп уже был. Так что эльфы не сговариваясь хлестнули саблекнутами Плаценту.

Полугоблин подскочил как ужаленный. Нечеловечески ловкий, он скользнул меж усеянными лезвиями ремнями. Вместо него один из саблекнутов обжег орка — и тот грязно выругался.

— Дети мои, дети мои, для чего нам драться?! — отчаянно возопил Дрекозиус. — Что вы творите, дети мои?! Побойтесь божьего гнева, оставьте оружие, давайте обговорим все миром, давайте выпьем вина!

Не слушая его, эльфы насели на орка. У них уже не было выбора — тот разъярился и рвался их порубить. Плацента немедленно воспользовался шансом, схватил за ногу труп с распоротым брюхом и поволок его к порталу.

У самой арки Джиданна добивала своего противника. Она применила заклятие Царя Зверей, и другой волшебник теперь корчился под белкой размером с медведя. Зубы, способные грызть металл и перемалывать камни, обратили человека в кровавое месиво.

А орк наступал на эльфов, но те создали настоящую завесу из саблекнутов. Те ходили ходуном, не подпуская клыкастого здоровяка. Орк щерился, прикрывался щитом, но почти не продвигался.

— Стой, — холодным голосом сказал один из эльфов. — Это нерационально. Мы возьмем гоблина и его труп, а ты бери толстяка.

Орк призадумался. Он уже понял, что одолеть обоих ему будет тяжело. Возможно, сам же и сложит кости. Он неохотно кивнул и, продолжая подозрительно следить за эльфами, отступил к Дрекозиусу.

— Извини, чимча, — сказал он жрецу. — Без обид, но мне нужно чье-то мясо.

— Сын мой, побойся богов, не бери грех на душу! — всплеснул руками Дрекозиус. — Разве хочется тебе после смерти быть судимым страшнейшими из судов? Разве хочется до скончания вечности мучиться в воздаятах? Убийство невинного — грех, а убийство служителя богов — грех непрощаемый!

— Я прикончу тебя во имя Энзириса, — спокойно ответил орк. — Жестокосердный любит, когда по клинку течет кровь.

— Только если ты убиваешь в бою! — возразил Дрекозиус. — Если сражаешь другого воина в честной схватке! Но взгляни на меня — я безоружен, я не сопротивляюсь! Мое убийство отвернет Энзириса от тебя!

Орк в сомнениях цокнул языком. Видимо, мнение бога войны все же не было ему безразлично.

— Выслушай меня, сын мой, — наставительно сказал жрец. — Тебе незачем нарушать установления богов и смертных. Я открою тебе способ получить желаемое, свершив, однако ж, благодеяние и снискав милость Энзириса.

— Правда?.. — заинтересовался орк. — И как же?

Тем временем Плацента стоял перед покачивающими саблекнутами эльфами. Дрожа всем телом от едва сдерживаемой злобы, коротышка бубнил сквозь зубы:

— Я должен быть сильным, тля! Я должен сражаться до последнего, тля!

Эльфы разом шагнули вперед и хлестнули саблекнутами. Плацента лишь каким-то чудом уклонился, резко развернулся и бросился наутек с криком:

— Хотя ни кира я никому не должен!

Тащимый труп он бросил. Один из эльфов поставил на него ногу, второй с ленцой погнался за Плацентой. Полугоблин бежал быстро, но мало кто из двуногих способен обогнать эльфа. Тот сразу же сократил разрыв, вот уже раскрутил саблекнут, но Плацента вдруг… споткнулся. Запнулся ногой о камень и полетел кубарем.

Слишком разбежавшийся эльф с разгону его перепрыгнул, крутанулся вокруг своей оси и… ему в грудь вошел нож.

— Самый быстрый тут, тля? — фыркнул полугоблин, пырнув для верности еще дважды. — Самый умный? На тебе! Аннал ушастый!

Видя это, другой эльф вскрикнул, точно это его ударили ножом. Безумно вращая очами, он ринулся к Плаценте… только чтобы напороться на меч. Удар получился таким красивым, что совершивший его орк аж хрюкнул от удовольствия.

— Я все правильно сделал, отец мой? — обернулся он к Дрекозиусу. — Это понравится Жестокосердному?

— Разумеется, сын мой, — одобрительно кивнул жрец. — Защитив ближнего своего, ты свершил подвиг, как подобает благородному воину, и боги тебе за то улыбаются.

— Здорово, — ухмыльнулся орк. — Спасибо, что наставили меня на истинный путь.

— Ступай, сын мой, ступай. Я помолюсь за тебя.

Перекинув через плечо мертвого эльфа, орк шагнул в портал — и исчез.

Тем временем Мектиг наконец расправился со своим противником. Тот оказался крепким орешком, дважды едва-едва не обратил дармага в лемминга, но в конце концов пал с разрубленной головой. Секира вошла так глубоко, что Мектиг даже не с первой попытки ее вытащил.

Теперь в центре лабиринта остались только искатели Криабала — и четыре трупа. Белка Джиданны снова уменьшилась, и волшебница одобрительно хмыкнула Плаценте:

— Вот можешь же, когда хочешь.

Полугоблин ответил бранной тирадой, волоча к порталу другого эльфа.

— Ну что, у всех есть? — спросила Джиданна, корячась со своим.

— У всех, дочь моя, — ответил Дрекозиус. — Прискорбно, что приходится поступать так богопротивно, но наша миссия слишком важна, мы не имеем права бесславно сгинуть в сем узилище демонов… подожди-ка. Дочь моя, а как же твой ручной зверек? Разве ему не нужно также… бездыханное тело?

— Понятия не имею, — хмуро ответила Джиданна. — Зависит от того, как сформулировано условие портала. Моя белка — фамильяр, так что она может считаться частью меня. Или вообще может не приниматься в расчет, поскольку не является разумным существом.

— Эй, вот сейчас обидно было! — прострекотала сидящая на плече белка. Но, разумеется, ее не услышал никто, кроме Джиданны.

— Я попробую пройти так, — сказала волшебница, с трудом таща труп. — Если нас пропустит вместе — хорошо. Если нет… тогда убьем гоблина.

— Я полугоблин, тля! — разозлился Плацента. — И почему именно меня?!

— Ты наименее полезный.

По счастью, хотя бы здесь искателям повезло. Портал согласился засчитать Джиданну и ее фамильяра за одно живое существо. Она исчезла в пустой арке — и следом пошли остальные.

На другой стороне они оказались в пустом зале с белыми стенами. Высоко над головой все так же чернело паргоронское небо, а позади и впереди были проходы.

По всей видимости, досюда можно было дойти и обычным способом, не устраивая смертельную карусель в центре. Просто это было бы дольше, и кто знает, сколько еще по пути встретилось бы ловушек и монстров.

На земле лежал труп. Эльф, которого использовал для прохода орк. Искатели Криабала бросили своих туда же и зашагали к выходу.

Задержался только Плацента. Обчистил карманы мертвецов, прибрав несколько монет, какой-то амулет, пакетик порошка для фейерверка и пару отличных кукри. Остальные, разумеется, не догадались — но Плацента и не питал иллюзий насчет интеллекта своих временных попутчиков.

Этот зал оказался предпоследним. За проходом лежала короткая широкая галерея — и в ее конце виднелся рубиновый песок арены.

Они дошли, они выжили, они сделали это!

А еще тут тоже лежал труп. Тот самый орк, которого отец Дрекозиус наставил на истинный путь. Правда, узнать его было непросто — он походил на какую-то медузу. Обтянутый бурой кожей студень. Рядом валялся меч — он тоже оплавился до неузнаваемости.

— Думаю, не будет мудрым двигаться дальше, прежде чем выясним, что убило этого доброго орка, — обеспокоенно сказал Дрекозиус. — Надеюсь, он попал в Оргримус и пирует сейчас с Энзирисом.

— А я надеюсь, что ты когда-нибудь уже заткнешься, комариное ты горло, — брюзгливо сказал Плацента. — Эй, Джи-Джи, что за кирня?! Тут опять какое-то поганое колдовство или что, тля?!

— Все возможно, — пожала плечами волшебница. — Но я ничего такого не ощущаю.

— Это не колдовство, — угрюмо сказал Мектиг, поднимая Крушилу.

И было зачем. Прямо из воздуха сгустилось, замерцало… нечто. Было оно поначалу расплывчатым и плохо различимым, но быстро стало… лучше б оно оставалось невидимым.

В лабиринте Хальтрекарока хватало чудовищ разной степени кошмарности. Но это оказалось самым кошмарным из всех. На восьми длинных суставчатых ногах, точно огромный паук, но держалось оно ими не за землю, а за стены. Сзади болтался жирный пульсирующий хвост, в котором бултыхалась зеленоватая жижа.

А спереди торчала морда. На длинной шее извивалось нечто потрясающе мерзкое — с парой громадных, зеркально-черных глаз и отвисающей пастью-воронкой о трех кольцах зубов. Те стремительно кружились в разные стороны.

Кроме ног у твари были еще и руки. Или скорее клешни. Из плеч вытянулись будто костяные, но гибкие лапы с парой когтей на концах — коротким тупым и длиннющим кривым крючком.

— Это что за дерьмище?! — заорал Плацента.

— Это нехедрах! — выпучила глаза Джиданна. — Так нечестно! Нечестно! Мы не одолеем нехедраха!

В черном небе раскатился глумливый хохот. Похоже, взгляды всех зрителей и лично Темного Балаганщика были прикованы к этому залу.

Нехедрах, одно из жутчайших чудовищ Паргорона, не спешил пока нападать. Он сделал несколько шагов вперед, впиваясь когтями в стены, выплюнул тончайшую слизистую нить и подтянул к себе мертвого орка. Вонзив в него крючья на лапах, он принялся с хлюпаньем высасывать мякоть. Под его полупрозрачной кожей видно было, как та течет по трубкам в тулове и оседает во все сильнее раздувающемся хвостобрюхе.

Дрекозиус горестно вздохнул. Это создание вряд ли удастся заставить услышать глас божий.

— Можно попробовать его поджечь, — с сомнением произнесла Джиданна, гладя белку. — Возможно, это его отвлечет, и вы двое сможете вспороть ему брюхо.

Мектиг хмуро кивнул. Плацента отчаянно замотал головой. Он не собирался лезть к этой погани. Не знай он, что за спиной только лабиринт с кучей других опасностей, полугоблин уже бежал бы назад.

А нехедрах продолжал жрать орка. Тот стал уже вдвое меньше и походил на застарелую мумию. Еще минута — и демон его доест.

А потом…

— Дочь моя, для чего этому созданию такие огромные глаза? Оно, должно быть, хорошо видит в темноте? — спросил Дрекозиус.

— Да, — ответила Джиданна. — Нехедрах живет в Червоточинах. Бесконечных подземельях Паргорона.

— И здесь тоже превесьма сумрачно, должен заметить. Но что, если здесь станет светло? Понравится ли такое сему созданию?

— Не знаю, но… можно попробовать. Только где мы возьмем такой яркий свет?

— Фейерверк сгодится? — достал пакетик Плацента. — Поджечь-то ты его сможешь, сука колдозадая?

Поджечь порошок Джиданна могла. Она знала такие порошки — стандартная алхимическая смесь, производство Трансмутабриса. В принципе загорается и просто от огнива, но рядом в момент вспышки лучше не стоять.

Орк закончился. Нехедрах отбросил пустую шкурку, скрипнул лапами и внимательно посмотрел на искателей Криабала. В пасти с визгом закрутились зубы, там начало что-то набухать…

— Закройте глаза! — крикнула Джиданна, заставляя белку изрыгнуть пламя.

Плацента кинул пакетик и крепко зажмурился. Алхимический порошок вспыхнул так, что больно стало даже сквозь веки. Нехедрах страшно дернулся, по его глазам-зеркалам поплыли цветные разводы. Ослепший, он завертелся, став на пару секунд беспомощен.

И Мектиг ринулся вперед, как таран. Не тратя сил на переднюю часть, он проскользил под брюхом чудовища, резко развернулся и шарахнул Крушилой по хвостобрюху.

Там кожа демона была тоньше всего. Только там ее и можно было пробить. Полное едкой жижи пузо лопнуло, и нехедрах шмякнулся, отчаянно суча всеми лапами.

Мектиг резко разжал руки. Оказавшись в этом мерзком месиве, секира оплавилась, как меч орка.

Видимо, в него нехедрах просто плюнул.

— Мы убили нехедраха, — недоверчиво бормотала Джиданна, шагая к выходу. — Мы убили нехедраха. А у него восьмой класс сложности по шкале ПОСС.

— И все благодаря мне! — не преминул заметить Плацента. — Все благодаря моему фейерверку, тля! Могли бы и спасибо сказать, опарыши!

Мектиг угрюмо смотрел на рукоять секиры. Крушила сопутствовала ему много лет. Ее выковал один из лучших кузнецов Свитьодинара, закалил в драконьем пламени. Мектиг иногда гадал, где Дритсек разыскал дракона и как сумел заставить того поработать горном. Дритсек о том не рассказывал, только загадочно улыбался.

Удивительно повезло кузнецу.

Искатели Криабала дошли до самого конца… однако внезапно оказалось, что это еще не совсем конец. Едва они приблизились к проему, как из него выскочила стальная решетка. А на земле из ниоткуда объявились четыре таблички с буквами: «О», «П», «Ж» и «А».

— Последняя проверка, мои дорогие гости! — донесся сверху громогласный голос Хальтрекарока. — Докажите, что вы воистину достойны победы сегодня! Продемонстрируйте, что вы не только сильны, храбры и удачливы, но еще и мудры! Сложите из этих табличек слово «вечность»!

— Тля, ну вот это просто вишенка на торте! — взвыл Плацента. — Торте из дерьма!

— А что будет, если не сложим?! — вопросила Джиданна.

— Останетесь в лабиринте до конца своих дней! Удачи вам!

— Тля, ненавижу эту самодовольную кишку, — пробурчал полугоблин.

— Он нас слышит, — напомнила Джиданна.

— Пусть вот это послушает, — огрызнулся Плацента, оглушительно пуская ветры.

Мектиг тем временем перебирал таблички, читая по слогам на них написанное. Очень сложно читать по слогам отдельные буквы, но у Мектига каким-то образом получалось.

Прочитав их все, он стал их пересчитывать. Загибая для уверенности пальцы, пересчитал сначала таблички, а потом — буквы в слове «вечность».

— Четыре, — медленно произнес он. — Восемь. Не сходится.

— Да ты храков гений, мать твою! — фыркнул Плацента. — Квадратный овечий катышек тебе в пасть!

— Это вообще возможно? — задумалась Джиданна, тоже беря табличку. — Или Темный Балаганщик просто решил поиздеваться, подкинув заведомо невыполнимую задачу?

— О, дочь моя, задача, безусловно, с подвохом, но в ней нет ничего сложного, — снисходительно улыбнулся Дрекозиус. — Вся хитрость в том, что слово нужно сложить не на парифатском и не на паргоронском. «Апож» — так звучит слово «вечность» на сальванском языке.

— Демоны — и используют сальванский? — удивилась Джиданна.

— Полагаю, в этом-то и хитрость. Вряд ли этот лабиринт часто видит в своих стенах тех, кто знает сальванский.

Догадка Дрекозиуса оказалась верна. Сложив таблички, он заставил решетку подняться — и искатели Криабала снова оказались на рубиновом песке.

Похоже, из всех пленных выжили только они. Из двадцати шести жертв лабиринта только четверо преодолели все ловушки, одолели чудовищ и разгадали загадки. Сила Мектига, ловкость Плаценты, магия Джиданны и хитрость Дрекозиуса провели их через все препоны.

Но только их.

— Молодцы! — воскликнул Хальтрекарок, поднимаясь в ложе. — Вы проявили себя настоящими героями сегодня, мои дорогие! И за это я щедро вознагражу вас, позволив остаться в живых… еще целых семь дней! А потом вы снова примете участие в крысиных бегах и снова, уверен, порадуете нас своим героизмом! Салютую вам, мои дорогие! Целую вас крепко!

— В анналы себя поцелуй, подпасок слюнявый! — возмущенно завопил Плацента.

Его уже схватил в охапку огромный храпоид. Демоны-стражники снова легко скрутили искателей Криабала. Даже Мектиг, лишившийся секиры, сопротивлялся недолго.

— Уведите их! — распорядился Хальтрекарок. — Уведите и заприте! Им еще не раз предстоит радовать наши взоры! Сегодня они прошли мой лабиринт, остались живы — но не они победители сегодняшних игр!

Хальтрекароку тем временем поднесли огромный букет. Поцеловав вручившую его девочку и втянув тонкий аромат цветов, демолорд провозгласил:

— Единственный победитель здесь — я! И пусть трибуны рукоплещут!

Трибуны рукоплескали.

В кобольдской слободе Фырдуз провел три дня. Разместившись под городом Верхних, та походила скорее на большой подвал, чем на полноценное подземелье. Добрые человеки Браата издревле жили бок о бок с обитателями Кобольдаланда и теперь охотно дали приют беженцам.

Роскошью здесь, конечно, и не пахло. Хорошо тем, кто сумел прихватить какие-то ценности, но таких немного. Большинство бежали от хобиев впопыхах, страшась угодить в лагеря.

Чтобы пропитаться, кобольды трудились на Верхних, выходя наружу в основном по ночам. Убирали мусор, мыли мостовые, зажигали и тушили уличные фонари. Платили сущие гроши, но все равно работников было больше, чем работы. Новых беженцев принимали все неохотнее.

Здесь Фырдуз узнал, что в Яминию так просто не попасть. Граница на замке. Войска хобиев уже вступили в Кободард и заняли подземные области Рекулана, перекрыв туннели, соединяющие Яминию с Браатом. Торговля почти заморожена, и цверги, ходят слухи, в бешенстве.

Пытаться там пробраться — безумие.

Тем не менее Фырдуз узнал и кое-что полезное. Он познакомился с одним старым кобольдом, давно живущим Наверху. В отличие от большинства соплеменников старик спокойно ходил при дневном свете, не прикрывая даже глаз копчеными стеклами.

Фырдуз рискнул раскрыть ему цель своего путешествия, и его новый знакомый пришел в большое волнение. Сам он покинул Кобольдаланд еще в юности, почти полвека странствовал по всей Джарии, а на склоне лет хотел вернуться на родину… но нашел ее оккупированной Подгорным Ханством.

Пришлось ему осесть здесь, в кобольдской слободе.

Старик долго возмущался, потрясал сухонькими кулачками и проклинал ненавистных кротов. Даже хотел отправиться с Фырдузом в Яминию, уже ринулся собирать вещи… но так перевозбудился, что едва не упал в обморок. Бесстрашный некогда путешественник был уже дряхл и болен, у него шалило сердце и мучила подагра. В пути он стал бы скорее обузой, чем помощью, и не мог этого не видеть.

Но помочь ему все равно хотелось. Он снабдил Фырдуза припасами, написал пару рекомендательных писем и дал несколько полезных советов.

В том числе один особенно полезный. Оказалось, что старик знает способ попасть в Яминию. На границе Браата и Усэта есть уходящая глубоко Вниз пещера, Драконов грот. Тамошние обитатели не слишком дружелюбны и любят помахать клинками, но с ними можно ладить, если не лезть на рожон.

Путь будет окольный, придется сделать крюк, но в итоге Фырдуз в Яминию попадет.

В Браате сейчас мир, а народ живет доброжелательный, но впервые поднявшемуся Наверх кобольду одному лучше все же не бродить. В лесах встречаются дикие звери, а на дорогах пошаливают разбойники. Вон, рассказывают, с гор не так давно спустилась целая банда минотавров — грабят всех и убивают, а женщин еще и жарят.

Но и здесь помог Фырдузу старик-кобольд. Посоветовал дождаться очередного табора чумаков. В Браате плохо с солью, вот и ездят вереницы возов на запад, в богатый соляными шахтами Усэт. Тамошние жители в соли просто купаются, но сами ее на продажу не возят. Да и Наверху их увидишь редко.

Удивительного тут нет — Усэт тоже населен хобиями. Правда, это совсем не такие хобии, как те, что явились с войной в Кобольдаланд. Их родина — Новый Усэт, что сотню лет назад откололся от старого, а потом нарек себя Подгорным Ханством.

А те, что остались в Старом Усэте, — те безвредные. Живут себе тихо, никому не досаждают, добывают гипс, галит и мирабилит. Звучит не так впечатляюще, как золото и мифрил, но окружающим нужно не менее, а даже как бы и поболее.

Без золота-то жить можно. А вот попробуй без соли поживи.

На прощанье добрый старик сделал Фырдузу еще один подарок. Отдал свои очки с копчеными стеклами. Ему самому они не требовались уже очень давно, но хранил по старой памяти.

Чумаков пришлось ждать недолго, таборы ходят часто. Везут в Усэт зерно, картошку, лук и другие плоды Верхних. Внизу они всегда в цене. Есть и изделия из Верхних материалов — дерева, кожи.

Фырдуза, правда, поначалу брать не хотели. Едут-то не развлекаться, пустопорожние попутчики ни к чему. Кроме самих чумаков, с табором шли только конвойные — взятые за денежку наймиты, оберегать в пути от лихих индивидов.

Но в конвойные Фырдуз не годился. Мал, слаб, да и драться совсем не умеет. Оружия отродясь в руках не держивал.

Еще чумаки искали нового кашевара. Фырдуз стряпал вполне прилично, но не из Верхних продуктов. Дайте ему мха да грибов, летучую мышь и слепую пещерную рыбку — будет такой обед, что усы в рот втянешь. А вся эта странная еда Верхних… в ней Фырдуз ничего не понимал.

Выручило одно из рекомендательных писем старика-кобольда. Было оно не к чумацкому атаману, правда, а к одному из конвойных. Немолодому уже наймиту-человеку по прозвищу Тигр.

Кажется, это какой-то зверь.

Настоящее свое имя он Фырдузу не сказал. Да и вообще был странным даже для Верхнего. Все время разговаривал со своим мечом, спрашивал у него всякое и делал вид, что тот ему отвечает.

— Значит, он от Бихкаба Путника… — задумчиво сказал мечу Тигр, читая письмо старого кобольда. — Помнишь его? Ну да, я тоже помню… Хороший мужик, хоть и подземельная крыса… Ага, точно. Да, наверное. Думаешь?.. Ну может быть.

Кроме меча с Тигром было еще два соратника. Жилистая, очень худая женщина-человек по прозвищу Змея и довольно рослый крепкий кобольд по прозвищу Мангуст. В драке Змея орудовала парой отравленных кинжалов, а Мангуст — удавкой с петлей.

— Слушай, значит, как тебя там… Фырдуз, да?.. — обратился Тигр, поболтав со Змеей и Мангустом. — Мы тут, значит, посоветовались и решили тебя с собой взять. Выбьем тебе, значит, местечко в таборе. За это будешь ночами стоять в дозоре, а когда доедем до гор — тоже нам поможешь.

— Конечно, чем могу, — поклонился Фырдуз.

— Ага. Того… Значит… мм… Ты ведь Драконовым гротом к этим бородатым двинешь, да? Тебе Бихкаб про него рассказал, да? Ну да. Что?.. А, да, правильно. Точно?.. Уверен?.. Ладно. Значит, мы тут того, это, тоже туда идем. Вот ты нас туда и проводишь.

— Э-э-э… уважаемый… Тигр, я с удовольствием, но я в Драконовом гроте-то раньше не бывал, — с опаской сказал Фырдуз. — Я, наверное, не смогу вам там помочь…

У него мелькнула на секунду мысль даже не соврать, а смолчать. Признаться можно уже потом, когда доедешь до Драконова грота.

Но был Фырдуз от природы честен… а к тому же слегка трусил. Тигр, Змея и Мангуст выглядели отпетыми головорезами, хитрить с ними явно не стоило.

— Ты не понял, — поморщилась Змея. — Знаем мы, что тебя там не было. Нам просто проводник нужен, который хорошо знает пещеры. Как вы их там называете — Нижние Земли. А вы, кобольды, в этом доки.

— А, ну это-то я с удовольствием, но… среди вас же уже есть кобольд, — осторожно заметил Фырдуз.

— Э, Мангуст в этом бесполезен! — рассмеялась Змея. — Он из наземников. Родился наверху, глубже погреба не спускался.

— Умгу, — хмуро кивнул Мангуст.

Фырдуз изумленно выпучил глаза. Он и не подозревал, что среди кобольдов тоже бывают Верхние. Ему всегда казалось, что это все равно как летающая рыба.

— Хорошо, проводить провожу, — согласился Фырдуз. — Пещеры я знаю, что есть, то есть. Жизнь там прожил.

— Договорились, — протянула кончики пальцев Змея. — Будем дружить.

Кобольд опасливо пожал ей руку. Он еще никогда не прикасался к Верхнему, да еще женщине.

— А для чего вам туда? — рискнул спросить он. — Тоже в Яминию? Торговать? Наниматься?

— Ну как бы что-то в этом роде, — пожал плечами Тигр. — Только нам не в саму Яминию. В Драконовом гроте, значит, шумиха же сейчас. Не слышал, нет? А, ну ты-то да, конечно. Что?.. А, да. Конечно. Люди со всей Джарии собираются, даже порталами приходят. Ну и мы хотим… этого…

— Тихо, — оборвала его Змея. — Успеем еще рассказать.

— Да можете и не рассказывать, — сказал Фырдуз. — Дело не мое, не спрашиваю.

— Да нет, там-то ты все равно узнаешь. А то и раньше. Не секрет.

— Умгу, — хмуро кивнул Мангуст.

Зачем наймиты стремятся в Драконов грот, Фырдуз и в самом деле очень скоро узнал. Оказалось, что в этом году там собираются авантюристы со всех концов даже не Джарии — всего Парифата. Девять лун назад какой-то Верхний нашел там богатейший клад и вернулся, шатаясь под тяжестью золота.

Другой бы на его месте держал язык за зубами. Но счастливчик оказался редким болтуном и растрепал все мгновенно. Так что уже через несколько дней в Драконов грот стали спускаться новые Верхние.

Только вот… Драконов грот не просто так называется Драконовым. Оказалось, что к богатейшему кладу прилагается еще и его владелец. Когда на сокровище наткнулся самый первый Верхний, дракон то ли видел особо сладкие сны, то ли отлучился по нужде.

Другим повезло меньше.

Драконы — звери редкие. Встречаются они далеко не везде, а и в иных краях и вовсе давно вымерли. Но ящер Драконова грота — один из самых старых и крупных в мире. Говорят, он живет в этих краях со времен Колдующего Императора и золота скопил пропасть.

И ему, конечно, очень не нравится, что в его сокровищницу повадились воры. Дракон жрет и сжигает всех, кого замечает, но парифатские авантюристы — народ безбашенный. Они и к самому Бельзедору в казну залезть не побоятся — что им какой-то дракон. Большинство гибнет, с добычей уходят считаные единицы, но желающие попытать счастья пока не перевелись.

Танзен никогда не был суеверен. Волшебники вообще редко подвержены этому недостатку. Волшебник может быть конченым безумцем, может носить кальсоны на голове и превращать в тритона каждого, кто с ним заговорит… в общем-то как раз этот недостаток присущ многим волшебникам. Занятия магией зачастую плохо сказываются на психике, так что процент чудаков, эксцентричных фигур и попросту сумасшедших среди волшебников гораздо выше, чем среди обычных людей.

Но суеверия — нет. С этим к обывателям, имеющим о метафизике лишь смутное представление или не имеющим никакого. Это они верят во всякую чепуху, не имеющую под собой основы.

Волшебнику же известно, что как устроено. Волшебник видит вокруг себя духов, демонов и мелких божеств. Волшебник знает, что иногда разбивать зеркала и здороваться через порог действительно не стоит, но не по каким-то надуманным причинам, а по совершенно конкретным. И в большинстве случаев это совершенно безопасно, просто иногда бывают… обстоятельства.

И тем не менее даже волшебники не любят Маладис. Именно потому, что знают, какие обстоятельства делают его худшим днем в году. Знают, почему он называется именно так, неприятно и жутко.

Злой День.

Но дожидаться его окончания никто не собирался. Оркатти успешно распутал астральный следок и выяснил, куда ушла женщина. На вершину горы.

Оттуда она уже не спускалась.

Но на самой вершине никого не было. Да и вообще на гору эта возвышенность не очень тянула — скорее просто крутой холм. Весной, летом и осенью здесь пасли овец, но сейчас он походил на лысую макушку.

Снега почти не было. Наверху неустанно задували ветра, и снежная шапка просто не успевала вырасти. Кутаясь в штормовки, Танзен, Оркатти и практикант шагали по голой, без единой травинки, поверхности. Остров отсюда просматривался из конца в конец.

Ничего интересного на вершине тоже не было. Ни единого строения. Ничего, сделанного человеческими руками.

Но ведь женщина ушла именно сюда. И хозяева Сукрутурре купили на острове какую-то недвижимость. Что-то должно здесь быть, обязано.

— Хм, — сказал Оркатти, растирая меж пальцев катышек сухой земли. — Почва не отсюда. Принесли снизу, на сапогах.

— Ого! — поразился практикант. — Вы можете настолько глубоко видеть ауры, мэтр Оркатти?

— Стараюсь, — скромно ответил психозритель. — Танзен, есть что?

— Ищу, — коротко ответил тот.

Танзен пока просто гулял по холму в форме № 27 (собака-ищейка), осматривал все и обнюхивал. В ауру не вглядывался — Оркатти все равно в этом лучше.

— Может, они под землей? — предположил практикант.

— Тогда должен быть вход, — возразил Оркатти. — Не призраки же они.

— Вход может быть замаскирован.

— Может. Но я его не вижу. А вы видите… мэтр?

К слову «мэтр» Оркатти подпустил легкую насмешку. Конечно, формально практикант Танзена — уже полноценный волшебник. Он закончил бакалавриат, получил диплом. Если бы он не был практикантом, мэтром его называли бы всерьез, не подтрунивая.

Но в данный момент он практикант. Он продолжает обучение, готовится стать лиценциатом. И это замечательно, это заслуживает уважения. Танзен и Оркатти в свое время тоже через это прошли.

Но именно в данный момент, пока у него идет практика, он… ну, сейчас он снова ученик. И на этот период он как бы не совсем настоящий волшебник.

Впрочем, Оркатти и самому это вскоре предстоит. Поступив в магистратуру, он станет магистрантом. Два с половиной года снова будет учиться, повышать квалификацию.

И найдутся такие, кто не будет воспринимать его всерьез.

— Мэтры, подойдите-ка! — позвал Танзен. — Кажется, я кое-что нашел!

Оркатти и практикант подбежали, причем практикант слегка содрогнулся. Он еще ни разу не видел наставника в форме № 69.

Танзен превратился в гяяду. Одного из самых удивительных и нелепых обитателей Парифата. Похожие на толстых неуклюжих жаб, они ходят крайне медленно, хотя ног у них целых четыре. Руки тоже есть, но коротенькие, вечно согнутые в локтях.

Слабые, вялые и полуслепые, гяяду могут показаться бесполезными. Однако у них таки есть один серьезный плюс. Их длинные и гибкие языки способны различать более миллиона вкусовых оттенков. Гяяду может назвать точный химический состав, просто лизнув что-нибудь.

И иногда эта способность очень пригождается.

Сейчас, подозвав коллег, Танзен снова стал ощупывать языком землю. Его мозг окутывало потоками вкусов. Человеку сложно даже представить эти ощущения — рядом с гяяду он в этом плане подобен слепцу.

В свое время Танзен долго учился разбираться в чувстве вкуса гяяду. Понимать все эти бесчисленные оттенки, все эти миллионы разных сигналов. Но теперь, просто высунув язык, он порой узнавал больше, чем Оркатти со всем его духовным восприятием.

— Они стерли все следы в астрале, — сказал Танзен, снова принимая форму № 50. Язык гяяду очень плохо подходит для нормальной речи. — Какое-то заметающее заклятие. И от запахов тоже избавились. Но вот о вкусе не подумали.

— Ну и каковы они на вкус? — с легким скепсисом спросил Оркатти.

— Как люди, — спокойно ответил Танзен. — Двенадцать человек. Восемь мужчин и четыре женщины.

— Волшебники?

— Извини, вот это на вкус не определить.

— А пол можно?..

— Представь себе. И у женщин он приятнее, кстати.

— Ишь, — только и сказал Оркатти.

Испробовав на вкус почву, камень, скудную растительность и сам воздух, Танзен смог сказать, что тут раньше и в самом деле была какая-то постройка. Совсем небольшая, что-то вроде овчарни.

Однако теперь ее явно нет.

Возможно, местные жители что-то об этом знают. Оркатти ментально связался с оставшимся в городке Дженнаро, попросил поспрашивать.

Но по большому счету не так уж это и важно. Очевидно, что хозяева Сукрутурре купили на острове именно вот эту самую постройку. Поскольку потом они явно ее снесли, несложно понять, что нужна была им не овчарня, или что там стояло на холме, а земля под ней. Сам холм.

Но также очевидно, что земля здесь бросовая. Годится только на пастбище, да и то не очень-то. В любом случае, раз дело было обстряпано в такой тайне, раз они подчистили потом даже следы о сделке — здесь кроется что-то очень ценное или незаконное.

А раз они все-таки купили эту землю, раз приобрели ее в собственность, а не просто пришли ночью и сделали, что хотели, — они здесь надолго. Им нужно на всякий случай законное право тут находиться. Вести, вероятно, какие-то работы.

Скорее всего, там залежи чего-то ценного. Того же золота хотя бы. По законам Синдиката Великой Верфи все полезные ископаемые принадлежат Совету Королей. Их ведь на этом архипелаге очень мало, ископаемых. Чтобы что-то такое разрабатывать, нужно приобрести патент и отдавать государству драконову долю — аж шестьдесят процентов.

Так что если кто-то обнаружил здесь золотую жилу или некую иную ценность — неудивительно, что он пошел на подлог и даже убийство. Деньги — та самая причина, ради которой совершается изрядная часть всех преступлений.

Но если дело в этом — при чем тут похищенная женщина и другие островитяне? При чем тут Маладис? Почему Сукрутурре должен был прибыть сюда именно к Злому Дню? С банальным уклонением от налогов это уже не вяжется.

Следов от овчарни не осталось никаких. Кто бы ее ни снес, они удалили все начисто.

Словно вовсе никогда ничего не стояло.

— Дженнаро отозвался, — произнес Оркатти. — Передает, что поговорил с одним местным дедом. Тот рассказал, что раньше на холме жил старый овцевод. Потом его дом и овчарня сгорели, а он сам куда-то уехал.

— Значит, будем проверять, что внизу, — топнул Танзен. — Входа не нашли пока?

— Я могу выйти из тела и спуститься, — предложил Оркатти.

— Выходи, — кивнул Танзен. — А мы спустимся… у тебя какая самая мелкая форма?

— Воробей, — ответил практикант.

— Ага… Так… Ну ладно, нормально. Сейчас сделаю.

Танзен перешел в форму № 14 (крот) и принялся работать когтями. Ему уже приходилось таким образом вести расследование. В буквальном смысле рыть землю в поисках улик.

Нора быстро удлинялась. Танзен делал ее широкой, чтобы практикант не застрял. Воробей — птаха мелкая, но все-таки птаха, а не грызун. По норам ему ползать не очень-то сподручно.

Жаль, что у практиканта пока всего-то четыре формы.

Хотя нет, теперь уже пять, конечно.

Рыть, впрочем, пришлось недолго. Как Танзен и надеялся, под домом и овчарней оказался подвал. Его покупатели убирать не стали — наоборот, приспособили под свои нужды.

Здесь места было достаточно, но тьма царила кромешная. Танзен вернулся было в форму № 50, но тут же перешел в форму № 67 (кобольд). У этих подземных карликов на диво острое зрение, свет практически не нужен. Хватало того лучика, что пробивался сквозь вырытую кротом нору.

А вот практикант шарился на ощупь. Танзен взял его за руку, и паренек вздрогнул. Не понял в первую секунду, что эта мягкая, похожая на обезьянью лапка — его наставник.

Рядом сгустился Оркатти. Невидимый для обычного взора, он отчетливо представал перед взором обученным. Бесплотным духом Оркатти спокойно проходил сквозь стены, мог заглянуть туда, куда не доставала ни одна форма Танзена.

Но сейчас это не требовалось. В подвале был проем, а из него еще глубже уходила лестница.

А вот выхода наружу Танзен, как ни осматривался, не увидел. Но он должен быть — ведь женщина пропала именно на вершине холма. Возможно, где-то есть тайный рычаг или панель.

Впрочем, Танзена больше интересовало то, что внизу. Чуткие уши кобольда улавливали какие-то звуки. Он шагнул на холодные ступени и стал медленно спускаться.

На плечо сел практикант, снова обратившийся воробьем. Рядом плыл Оркатти. Волшебники спускались все глубже, и внизу понемногу разгорался свет. Под холмом действительно скрывалась целая полость… вот только насколько она велика?

Танзен услышал шорох и приглушенные шлепки. Впереди кто-то шел. Пока еще далеко, но навстречу волшебникам — звук постепенно усиливался.

Предупредив практиканта, Танзен перешел в форму № 39 (муха).

Подкрадываясь к носителям новых матриц, он обычно предпочитал форму № 63 (бабочка). Это безобидное насекомое, и большинство существ реагирует на него спокойно. Но летает бабочка не очень хорошо, крылья великоваты, да и в помещениях сразу обращает на себя внимание. Так что при шпионаже больше подходит муха.

Вот воробей, конечно, не совсем годится… Но ничего не поделаешь, других мелких форм у практиканта нет.

Летя вниз, Танзен старался держать дистанцию с практикантом. У того по-прежнему человеческий разум, но тело и инстинкты сейчас воробьиные. Может машинально и склюнуть. Танзена и самого тянуло к манящему аромату мясного бульона.

Именно так пахнет для мухи свежая моча. Человек, которого Танзен услышал ранее, остановился и теперь справлял малую нужду. Волшебник пару секунд покружил над его головой, пытаясь жужжать как можно тише. Это не так просто — как бы муха ни старалась, а звук крыльев никуда не денешь.

Можно сменить форму, взять этого типа в плен, допросить. Танзен плохо его различал — понимал лишь, что он человек, мужского пола.

Мухи не очень-то хорошо видят, к сожалению. Глаза огромные, но нормально работают только при свете… да и как нормально? Даже при свете муха видит все расплывчато, почти не разбирает деталей. Перед глазами словно огромная мозаика.

В свое время Танзен долго привыкал к такому зрению.

В конце концов он решил не трогать пока этого зассанца. Тот может поднять шум, рядом могут быть другие. Лучше сначала вызнать побольше, а там уж действовать.

А через пару минут Танзен увидел нечто куда более интересное. Закончившись, лестница вывела их на кольцевую галерею. И под ней…

То был никакой не рудник. Ничего похожего на золотую шахту или еще что-нибудь, способное найтись в недрах земли. Усевшиеся на перила воробей и муха завороженно смотрели на огромную пещеру… или, точнее, подземную залу. Она явно образовалась не сама, эту полость сотворили человеческие руки.

Или даже не руки. Стены чересчур гладкие, по ним вьются узоры, нанесенные явно не краской.

Скорее всего, это место было создано волшебством.

Внизу располагалось… нечто. Неопознанная штуковина, похожая на большой стационарный артефакт. Усеченный каменный конус с кольцом шариков в верхней части. Он немного напоминал мановые накопители, что часто встречаются в Мистерии, но аура отличалась полностью.

Собственно, у этого объекта вообще не было ауры. В волшебном зрении он попросту отсутствовал.

— Почему они так странно стоят? — прозвучал в голове голос Оркатти.

— Они стоят вокруг той шту… а, ты ее не видишь, — догадался Танзен.

— Не вижу что?

— Артефакт в центре. В виде усеченного конуса.

— Мм… я не вижу там никакого артефакта.

— О чем и говорю.

Столь полное отсутствие ауры — явление крайне редкое. Аура есть у всего. Даже если она скрыта, то не исчезает полностью — просто становится… бесцветной. Этакая нейтральная серая муть, как у простого однородного вещества.

Если же ее нет совсем, если ее даже не видят призраки — это может означать только чары необнаружения. Предмет, на который такие наложены, невозможно обнаружить с помощью волшебства, духовного восприятия, да и любого другого способа читать эфир.

Именно такие чары были когда-то на древних порталах, оставшихся от Парифатской империи. Да и посейчас лежат на тех из них, что все еще не найдены. Большую часть волшебники Мистерии давным-давно отыскали, восстановили и связали в великолепную транспортную сеть, но некоторые по сей день прячутся где-то в глухих дебрях.

Объект без ауры заинтересовал Танзена, но гораздо сильнее его заинтересовали стоявшие вокруг люди. И было их не двенадцать, а тринадцать.

Судя по ауре, трое из них — волшебники. Не слишком сильные — бакалавры, специалисты. Максимум — лиценциаты.

Еще трое — обычные люди. Ауру одной из них Танзен узнал — та самая пропавшая женщина. Видимо, двое других тоже похищены в городке.

Седьмой… седьмая… про эту фигуру Танзен пока затруднялся что-то сказать. Видимо, тоже волшебник, поскольку он или она скрывался в непроницаемом темно-сером коконе. То ли защитный барьер, то ли просто маскировочный экран — сложно сказать.

Но сугубое внимание Танзена привлекли остальные шестеро. Даже вызвали легкую дрожь.

Антимаги. Вот кого Танзен не ожидал увидеть. Волшебники и антимаги крайне редко работают вместе. Но здесь этих выродков оказалось целых шесть. Три послушника со своими шестами и болас, два рыцаря-антимага в корониевых доспехах и последний… судя по одежде, гроссмейстер.

Гроссмейстер-антимаг, способный навсегда выжечь магию в человеке! Говорят, во всем мире их едва пара дюжин — и нет более страшного врага для волшебника.

Опаснее гроссмейстера-антимага только глава их ордена, великий антимаг Сабрегон. Этому не нужно даже подходить к чародею вплотную, не нужно прикасаться — он выжигает магию просто взглядом.

Один взгляд — и волшебник станет обычным человеком.

Спускаясь в это подземелье, Танзен собирался действовать по обстоятельствам. Если бы здесь оказались обычные налоговые мошенники, он передал бы их властям Синдиката Великой Верфи. Если бы то была группа магиозов — схватил бы и отвез в Кустодиан. С дюжиной обычных людей или слабых волшебников Танзен легко бы справился в форме № 43 или № 66.

Но формы для антимагов у Танзена нет. Он не знал, возможно ли вообще найти такую форму.

Впрочем, послушники и рыцари — это еще полбеды. Как раз метаморф вполне способен с ними справиться. Просто перейти в какую-нибудь форму без обоняния, чтобы не бояться крапивной эссенции, да не дать себя коснуться коронием.

Можно подползти и незаметно ужалить в форме № 34 (гадюка). Когда Танзен в свое время снимал эту матрицу, то выбрал молодую и на редкость ядовитую особь, способную убить человека одним укусом. А антимаги при всех их способностях — обычные люди. Убить их неволшебными средствами так же легко, как и любого другого.

Но гроссмейстер… гроссмейстер вызывал у Танзена страх на подсознательном уровне. Малейшая неосторожность, один просчет — и он сожжет Танзену чакры. Искалечит на всю жизнь.

К тому же есть еще и тот загадочный тринадцатый. Он точно не антимаг, раз у него скрыта аура. Но вот волшебником может оказаться легко — и не таким мелким, как те трое.

Поэтому пока что Танзен просто сидел на перилах мухой и наблюдал, не привлекая к себе внимания.

Практикант сидел еще тише. Ему сейчас наверняка еще страшнее. Если Танзен по-настоящему боится только гроссмейстера, то практиканта одолеет и антимаг-послушник.

Тем временем гроссмейстер громко кашлянул, привлекая внимание собравшихся. Встав на постаменте, он погладил макушку конусообразной штуки и негромко произнес:

— Спасибо, что пришли. Мэтр Юхтен, мэтр Ороти, мэтресс Ливиари… мы рады, что вы откликнулись на приглашение. К сожалению, я не вижу здесь мэтра Сукрутурре и мэтресс Болинку… что ж, мне очень жаль, что они не сочли возможным сюда прибыть. Жаль, что мы никогда больше с ними не увидимся.

Трое волшебников явственно содрогнулись. Похоже, они знали, что произошло с Сукрутурре и неизвестной Танзену Болинкой.

— Теперь я попрошу немножечко внимания, — сказал гроссмейстер. — Возможно, вы гадаете, почему я пригласил вас сюда и почему именно в Маладис. Честно говоря, дата могла быть любой… но не ранее сегодняшнего дня. Потому что только сегодня к нам смог присоединиться наш хороший друг, наш покровитель, милорд… не будем пока называть его имени. Поприветствуем.

Фигура в коконе осталась недвижима, но издала какой-то шелестящий звук. Антимаги, волшебники и обыватели вежливо похлопали. Антимаги казались скучающими, волшебники — обеспокоенными, а обыватели явно вообще не понимали, как сюда попали. Их явно держали под какими-то чарами — они выглядели слегка заторможенными.

— И теперь, когда мы здесь, я хотел бы поделиться с вами своей мечтой. Моей, моего доброго друга и, хочу верить, всех вас. Мечтой о том, чтобы человек стал подлинным хозяином своей судьбы. Чтобы мог смело глядеть в будущее, не боясь, что в любой момент кто-то может его этого будущего лишить.

Гроссмейстер чуть слышно вздохнул, скорбно покачал головой и проникновенно спросил:

— Скажите мне, разве не имеет человек права управлять миром, в котором живет? Нет — говорят нам волшебники. Миром управляет магия. Нет — говорят нам жрецы. Миром управляют боги. Нет — говорит лорд Бельзедор. Миром управляю я. Но мы отвергли эти ответы. Мы выбрали нечто иное. Мы выбрали… Апофеоз.

— Оркатти, возвращайся в тело, — велел Танзен. — Сообщи Дженнаро и свяжись с Кустодианом. А мы еще понаблюдаем.

Мысленная связь оказалась ошибкой. Скрытая в коконе фигура сдвинулась с места. Со всех сторон она выглядела одинаково, но Танзен почему-то понял — ее внимание устремлено на них. Снова чуть слышное шелестение — и два антимага ринулись по лестнице.

— Уходим! — приказал Танзен.

Но было уже поздно. То ли кто-то из волшебников, то ли «кокон» перекрыли выход. Там замерцал защитный барьер — причем хороший такой, крепкий. Так называемая Черная Стена — одно из мощнейших заклятий Ингредиора, не пропускает никого и ничего.

Для Оркатти это проблемой не стало — он просто ушел в потолок. А вот Танзен и практикант…

Танзен мог принять форму № 94 или № 95. В этих формах уловить его крайне сложно. Но практикант… парнишка совсем обомлел.

А наставник не имеет права оставлять своего практиканта в опасности.

И потому Танзен принял форму № 50 (сорокалетний человек). Он демонстративно поднял руки и шагнул навстречу антимагам.

Его захлестнули корониевые болас. Танзен почувствовал, как замедляется ток маны в духовных линиях. Принять сейчас другую форму будет паргоронски трудно.

Но не невозможно. Будучи агентом Кустодиана, Танзен проходил специальные курсы противодействия антимагии. Это не защищает от нее — Мистерия так и не нашла действенного способа защититься. Но хотя бы позволяет сохранить внутри себя крошечный резерв, малую толику силы.

Танзену ее хватало ровно на то, чтобы не вывалиться в форму № 0.

— Сиди тихо, — мысленно сказал он практиканту.

Как Танзен и надеялся, антимаги посчитали, что он здесь один, и не заметили сжавшегося в комочек воробья. Подгоняемый корониевым шестом, волшебник спустился и оказался лицом к лицу с антимагом-гроссмейстером.

— Мэтр… не знаю вашего имени, — чуть озадаченно сказал тот. — Вас, кажется, не приглашали на мероприятие, однако я рад, что вы к нам присоединились. Чем нас больше, тем веселее, не так ли? Тем более что вы… могу я узнать вашу ученую степень?

— Магистр, — спокойно ответил Танзен.

— О, магистр! Это прекрасно! У нас здесь в наличии есть бакалавр, специалист и лиценциат, но магистра, увы, не нашлось. Мэтресс Болинка была магистром, но у нее в последний момент оказались более важные дела, так что она не смогла присутствовать. Жаль, очень жаль. Держи его крепче.

Один из рыцарей-антимагов стиснул Танзена в хладных объятиях. Тот почувствовал, что его все сильнее тянет в форму № 0. Глубоко внутри сохраняется бьющийся огонек магии, удерживающий в форме № 50, но он слабеет, слабеет…

Но какое-то время Танзен сможет сопротивляться. Короний сейчас вторичен, гораздо опаснее страшная антимагия гроссмейстера.

Главное — не дать ему себя коснуться. Надо попробовать потянуть время, дождаться Оркатти и Дженнаро… хотя смогут ли они чем-то здесь помочь?

Ситуация откровенно скверная.

Но не безнадежная. Танзен не может колдовать, не может ни во что превратиться. Но именно для подобного случая у него есть при себе одно средство. Способ спастись даже из безвыходного положения.

И использовать его Танзен может в любой момент, так что спешить незачем. Можно сделать вид, что он абсолютно беспомощен, и попробовать выпытать у антимагов что-нибудь полезное. Считая, что он в их полной власти, они будут разговорчивее.

Но пока что антимаги сами старались разговорить Танзена. Подойдя почти вплотную, гроссмейстер вкрадчиво спросил:

— Так что же, мэтр, не поделитесь ли целью вашего визита? Мы рады вам, но мы вас не ждали. Откуда вы здесь? Как сюда попали? Откуда узнали, что мы здесь собираемся?

— Это долгая история, знаете ли, — невозмутимо ответил Танзен. — Меня пригласил один из моих друзей. Возможно, вы тоже его знаете… а возможно, и нет.

— Сукрутурре, — чуть слышно прошипел «кокон». — Он узнал от Сукрутурре. Оставь его, он не имеет значения. Подготовьте контрольные объекты.

— Вы уверены, милорд?.. — с сомнением глянул гроссмейстер. — Мне кажется, что эту информацию стоило бы получить…

— Не имеет значения, — повторил «кокон».

— Хорошо, вам виднее. Мэтры, приготовьтесь, сейчас вам предстоит небольшое потрясение!

Волшебники зароптали. Они явно тоже не знали, зачем их здесь созвали, что это за конус и кто прячется в сером коконе, но выглядело это все очень нехорошо.

— А нам обязательно здесь находиться?! — воскликнул один из волшебников. — Я сделал все, что вы велели, можно мне теперь уйти?!

Вместо ответа один из послушников саданул его шестом. Утративший силу волшебник кулем повалился на пол — и двум другим это очень не понравилось. Один из них раздвинул руки, словно удерживая что-то невидимое, резко сунул туда голову… и та пропала!

— Взять! — закричал гроссмейстер.

Рыцари-антимаги метнулись к бунтарю. Тот уже наполовину скрылся в портале — но не полностью, не полностью. Рыцари успели схватить его и теперь тянули. Портал, не поддерживаемый уже чарами, дрожал и колебался, угрожая схлопнуться.

Гроссмейстер мог закрыть его просто усилием воли, но он этого не делал. Закрывшись, портал почти наверняка убьет хозяина, а по какой-то причине волшебники нужны были антимагам живыми.

Танзен же внезапно оказался свободен. Он так смирно себя вел, таким безобидным казался, что державший его рыцарь слегка расслабился — и отпустил, когда понадобился в другом месте.

Он допустил ошибку. Гроссмейстер ведь тоже отвлекся, перестал сверлить Танзена пристальным взглядом — и тот воспользовался шансом.

Танзен мгновенно перешел в форму № 68 (шпароль). Эти существа мельче и слабее людей, но при этом страшно опасны. Их хрустящая кожа огнеупорна, а из многочисленных пор при сильных эмоциях выступает горючий газ. Высекая искры собственными когтями, шпароли этот газ поджигают, превращаясь в ходячие факелы.

И прежде, чем антимаги поняли, что случилось, Танзен выпустил весь заряд газа в гроссмейстера, тут же высекая искру.

Теперь уже тот превратился в ходячий факел. Пещеру разорвал дикий крик. Окутанный огненным облаком, антимаг заметался, срывая с себя одежду, раздирая саму кожу. К нему подлетели два послушника, принялись хлопотливо сбивать пламя.

Поджарить так же остальных Танзен уже не мог. Газ шпаролей восстанавливается далеко не сразу. И потому он перешел в форму № 96 (молния).

Электрический разряд огромной силы пронзил одного из рыцарей. Волосы у того встали дыбом, он забился — а живая молния уже оставила тело, переходя в форму № 79 (сметанный элементаль). Шмат белой жирной массы влепился в лицо послушнику, тот споткнулся, роняя шест.

И тут наконец шевельнулся «кокон». Поверхность этой колдовской пленки пошла рябью, в одном месте вспухло что-то вроде пузыря… а потом он лопнул.

И из него хлынула чистая Тьма.

Клокочущее щупальце вонзилось в Танзена. Сметана, заменявшая ему плоть, с удивительной скоростью стала киснуть и твердеть.

Зная, к чему это приведет, Танзен заметался между формами. № 94… № 95… № 60… № 42… в любой из этих форм его травило и уничтожало Тьмой. Черный маг или какая-то нечисть, выродок в коконе равнодушно убивал Танзена.

И тут его внезапно спас практикант. С галерейки донесся заливистый петушиный крик. Паренек перешел в свою форму № 1 и что есть мочи заголосил:

— Ку-у-рук-ку-куу!!!

Многие животные и растения обладают чудесными свойствами. В большинстве своем совсем мелкими, зачастую даже не воспринимаемыми как чудесные.

В частности, петух своим криком отпугивает нечисть.

Только очень слабую, к сожалению. Но и сильная при этом крике тревожится. Ибо петух призывает солнце, а порождения Тьмы страшатся света.

И «кокон» тоже дернулся. Втянул смертоносное щупальце, снова пошел рябью. Вокруг сгустилась плотная дымка.

Танзену показалось, что загадочное существо больно или ранено. Увидел на мгновение какую-то… прореху в ауре. Но подумать об этом он не успел — послушники закончили тушить гроссмейстера.

Обожженный до румяной корочки, он страшно захрипел, гневно глядя на Танзена. Поднявшийся в воздух в форме № 45 (гарпия), тот резко почувствовал слабость, стал утрачивать контроль над метаморфозой. Гроссмейстер одним только усилием воли разбивал мановые потоки.

— Включай! — донеслось из кокона.

Не переставая сверлить Танзена взглядом, гроссмейстер отступил к конусу. Шипя от боли, он ударил по нему ладонью, испуская… ту самую дрянь, которую умеют испускать антимаги высоких уровней посвящения. Порождение их богопротивных, вывернутых наизнанку чакр. Именно это и называется «антимагией», именно с ее помощью они разрушают заклинания, блокируют мановые потоки и даже лишают волшебников их способностей.

Но сейчас это хлынуло в конус… и тот ответил!

Танзен увидел полыхнувшее излучение. Для обычного человека оно осталось бы незримым, но Танзен прекрасно его видел.

Видел, как оно мгновенно заполняет весь зал.

Видел, как охватывает всех, кто в нем находится.

Видел, как страшно пульсируют активные мановые сгустки.

Видел, как чакры в душах волшебников распухают и взрываются.

Видел, как волшебники погибают, испуская синий свет изо рта и глаз.

Видел, как падает с галереи мертвый петух, на лету превращаясь в труп пухлого паренька.

Видел… и понял, что сейчас тоже умрет.

Но он все же успел. Успел применить свое средство на самый экстренный случай. Одноразовый карманный портал, который в Кустодиане насмешливо зовут «спасательным канатом». Активируется усилием воли, позволяет мгновенно вернуться домой.

Очень дорого стоит.

Танзен тоже попал под излучение. Оно ведь распространилось мгновенно. Но то ли из-за более развитого маг-начала, то ли из-за пройденных курсов по сопротивлению антимагии, он не упал замертво, как остальные. Только почувствовал мучительную боль в чакрах, непроизвольно перешел в форму № 0… а потом все исчезло.

Танзен перенесся в Мистерию.

— Восславим Солнце!

— Восславим Солнце!..

— Восславим Солнце, братие!

— Воистину восславим!..

— О мое Солнце, луч твой на меня обрати!

— О мое Солнце!..

— О мое Солнце, путь наш земный освети!

— О мое Солнце!..

Массено стоял службу в храме Солары. Блистательной, Лучезарной, Светлой Госпожи, Золотой Императрицы… у богини солнца много эпитетов.

Слепой монах очень давно не был в Астучии, этой суверенной территории Церкви Двадцати Шести. Если понтифики, двадцать шесть верховных жрецов двадцати шести богов рассредоточены по всему миру, и каждый сам выбирает, где обустроить себе резиденцию, то фламины, их заместители по административной части, заседают именно здесь, на Святом Острове.

Нет на свете прекрасней места, чем Панденис, Город Всех Богов. Храмов здесь больше, чем жилых домов, а священнослужителей больше, чем обывателей. Воистину это бьющееся сердце Парифата, средоточие его святого духа.

Храм Солары, в котором Массено посетил рассветную службу, не был чем-то выдающимся. Просто обычный, типовой храм богини солнца. Крыша стеклянная, а окон так много, что и стены кажутся стеклянными. Ярко освещен каждый уголок, темнота под запретом. Бурно пылает священное пламя — ему нельзя гаснуть, специальный служка следит за его добрым здравием.

Отстояв службу и вместе со всеми встретив ежедневный восход богини на небеса, Массено сделал подношение. В отличие от других богов Солара не принимает в жертву ни животных, ни земных плодов, ни изделий ручного труда. Только денежные подношения, причем особенно ей мило золото.

Увы, даже совсем маленькая золотая монета стоит очень дорого, поэтому куда чаще Соларе достается серебро, а еще чаще — медь. Вот и поиздержавшийся после прохождения портала Массено смог положить на алтарь Блистательной лишь одну медную монету.

Ему ведь пришлось оплачивать не только свой билет, но и часть билета нового друга — ножевоя, что прозывается Скрателем. Тот пристыженно сознался, что не имеет достаточно средств, дабы оплатить полную стоимость портала. Городские власти хорошо заплатили ему за истребление вампирской шайки, но на эти деньги Скратель жил почти две луны.

И в отличие от Массено он не блюл аскезу.

Преисполнившись света, Массено покинул храм. Навстречу шагнул добрый ножевой Скратель — он вежливо отказался от посещения службы, предпочтя выкурить на свежем воздухе сигарету. Массено не стал его за то укорять, хотя совсем рядом висела табличка: «Курить грешно».

Здание Инквизитория располагалось в центре Пандениса, но не на одной из главных улиц. Надо было пройти малолюдным переулком, свернуть в совсем уже узкий тупичок — и в конце его находилось двухэтажное серое здание.

Скромное и неприметное, как и должно божьим служителям. Инквизиторы суровы, порой даже безжалостны, но они отдают все силы защите церкви, не ища награды и не щадя своих жизней. Их миссия благородна и самоотверженна, а помыслы чисты и возвышенны.

Коридоры Инквизитория блистали чистотой и почему-то пахли вареной капустой. Массено раньше не доводилось здесь бывать. Его не остановили, не спросили, для какой надобности он здесь, — добрые инквизиторы ни перед кем не закрывают дверей. Каждого готовы принять, выслушать, помочь всем, чем только возможно.

Обычному посетителю, пожалуй, пришлось бы все-таки подождать несколько времени. Массено явился, как раз когда великий инквизитор вкушал свой скромный обед. Но, услышав, что его желает видеть смиренный монах, принесший весть от отца Стирамеда, святой старец велел немедленно просить.

Великий инквизитор всего Парифата встретил Массено в трапезной. У него не было здесь отдельного стола — он сидел за общим, среди других фигур в черных балахонах и треугольных колпаках с прорезями.

Колпаки, правда, сейчас лежали на скамьях, ибо при всей их нужности они несколько затрудняют прием пищи.

— Да озарит тебя солнцем, брат Массено, — очень тихо произнес великий инквизитор. — Присаживайся и раздели с нами трапезу. Не нужно пока о делах.

Массено не был голоден. Вчера он уже ел, а сегодня пил воду. Но из уважения к святому старцу он взял плошку свежего творога. Его нёбо, редко видящее что-либо кроме хлеба, пронзило греховным наслаждением, и Массено испытал раскаяние, что невольно этим наслаждается. Будь это угощение преподнесено кем иным, он предпочел бы вежливо отказаться, но негоже отвергать дары прелатов.

А великий инквизитор — прелат. Он гроссмейстер одного из важнейших духовных орденов, по статусу стоит сразу же после фламинов, а по влиянию практически им не уступает. Де-факто он даже выше фламинов, ибо обязан подозревать крамолу даже и в их душах. Даже фламины не защищены от искуса, даже фламины не свободны от подозрения.

Лишь понтифики безгрешны по определению, поскольку их избирают сами боги.

Трапеза шла в полном молчании. Узкая палата с некрашеными стенами была полупуста, и тишину нарушал лишь мерный стук ложек. Инквизиторы черпали творог удивительно синхронно, словно единое существо с тремя десятками тел.

Закончив есть, великий инквизитор на секунду задержал ложку во рту и положил на стол такую чистую, словно ополоснул ее в воде. Даже самый острый глаз не углядел бы на ней ни крошки, ни мазочка пищи.

Такова же была и его плошка. Ее положительно не требовалось мыть — великий инквизитор забрал все до последней гранулы. Если бы Массено не сидел прямо напротив, то мог бы решить, что старец вылизал плошку, как поступают после еды крестьяне.

— Расскажи мне теперь все, брат Массено, — попросил великий инквизитор. — Раз Стирамед не докладывает мне сам — с ним случилась беда. Вероятнее всего, он уже мертв, но на предсмертном одре просил тебя доставить мне весть о его судьбе.

— Преклоняюсь перед вашей мудростью, ваше благочестие, — склонил голову Массено. — Мне осталось только дополнить ваши слова обстоятельствами гибели отца Стирамеда, коей я был свидетелем. И мне горестно, что я не сумел сберечь его от скорбной участи. Прошу наложить на меня за то епитимью.

— Она будет наложена на тебя, брат, — обещал великий инквизитор. — Но перед тем, как назвать ее, мне нужно узнать детали твоего проступка.

Не торопясь, насколько возможно скрупулезно Массено рассказал все. Начиная с того момента, как вошел в поезд на маленьком полустанке, и оканчивая тем, как отец Стирамед испустил дух у него на руках.

Во время рассказа великий инквизитор не сводил взгляда с повязки на глазах Массено. Тонкие пальцы чуть слышно пощелкивали по столешнице. Массено не знал, сколько великому инквизитору лет, и не ведал даже его имени — инквизиторы вообще редко их раскрывают, — но выглядел он глубоким стариком, был желт лицом и казался хрупким, как сухая веточка.

— Печально, очень печально, что со Стирамедом случилось такое, — прошептал он, когда Массено наконец закончил. — Благодарю тебя, что нашел время добраться до нас, брат Массено. Твои усилия не вернут нам погибшего брата, но они принесли нам определенность, и мы утешимся тем, что ныне он в лучшем месте.

— Это мой священный долг, ваше благочестие. Могу ли я еще чем-то помочь?

— Нет, более ничем. Твой грех невелик, ибо я вижу, что ты сделал для спасения Стирамеда все, что было возможно. Прочти трижды Великую Молитву в качестве епитимьи и можешь считать себя очищенным.

— Я с радостью сделаю это. Но я бы с радостью помог и чем-то большим. Возможно, я смогу быть полезен тем служителям Инквизитория, что займутся этим делом…

— Каким делом? — чуть прищурился великий инквизитор. — Брат Массено, я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.

— Я имею в виду то нечестивое существо, что убило добрых мирян Росенгальта и Гостеррадиуса, а также смертельно ранило отца Стирамеда. Он назвал его «антикатисто».

— Антикатисто, ах да… — криво усмехнулся великий инквизитор. — Брат Массено, при всей моей любви и уважении к покойному Стирамеду, он порой немного увлекался… мифами. Антикатисто — предание древней старины, он мертв уже много веков, но у Стирамеда было очень богатое воображение. Он видел рябь на воде — и думал, что ее порождает подводное чудовище, хотя на деле то просто подул ветерок.

— Но он провел долгое и тщательное расследование… — осторожно возразил Массено.

— Оно не было санкционировано Инквизиторием. Стирамед вел его на свой страх и риск. Я много раз говорил ему, что он теряет зря время, — скажу то же самое и тебе, брат Массено. Это пустая трата времени.

— Но это не была пустая трата времени, как выяснилось, — настаивал Массено. — При всем уважении, ваше благочестие, но я был там. Я видел Антикатисто своими глазами.

— Это не был Антикатисто! — повысил голос великий инквизитор. — Брат Массено, я безмерно уважал Стирамеда, он был одним из лучших среди нас, но он ошибался! Антикатисто погиб шестьсот лет назад!

— Но я видел…

— Антикатисто мертв! Все! Точка! Ты видел просто какого-нибудь фантома, нечисть-пугалку. Такое бывает.

Массено смолчал. Но внутренне не испытал согласия с великим инквизитором.

Он ведь прекрасно помнил тот черный сгусток, взметнувшийся над деревьями. Помнил холодный липкий ужас, который тот внушал.

Если это — пустяк, мелкая нечисть…

Слыша молчание Массено, великий инквизитор слегка успокоился. Он предложил монаху чашку воды и ворчливо сказал:

— Да даже если это и Антикатисто. Если на одно мгновение предположить, что это в самом деле он, божьим попущением вернувшийся из Шиасса. Что в этом плохого?

— Возможно, я чего-то не понимаю… — очень осторожно произнес Массено. — Я… честно скажу, ваше благочестие, я вопиюще невежественен в этом вопросе. Страшусь показаться презренным неучем, но Сакор Дзидоша говорил, что не стыдно не знать чего-то, если готов это исправить. Потому я задам прямой вопрос: кто такой Антикатисто?

— Ты не знаешь?.. — пристально посмотрел на него великий инквизитор. — Хм, а я-то полагал, что уж Озаряющим Мрак должно быть про него известно… Хотя да, как я уже говорил, Антикатисто — давно забытая страница. Кошмар многовековой давности. И даже тогда, шестьсот лет назад, он был кошмаром исключительно Мистерии. Волшебники не любят сознаваться в своих промахах, а потому постарались предать ту страницу забвению. Они-то, конечно, прекрасно о нем помнят… но предпочитают не вспоминать.

— Антикатисто — волшебник? Или какой-то призванный ими нечистый дух?

— Волшебник. Очень великий и очень безумный волшебник. Кажется, он сотворил с собой что-то… какое-то богопротивное волшебство. А после этого стал убивать других волшебников. Он не пытался захватить власть или совершить еще что-то — просто убивал их и убивал. Для Мистерии это была настоящая катастрофа. Но сколь бы ни был Антикатисто могущественен — он был всего один. В конце концов другие волшебники одолели его и убили. И на этом его история закончена.

— Теперь я понял. Благодарю, что сочли возможным просветить меня, ваше благочестие. Но льщу себя надеждой, что вы рассеете и другое мое недоумение. Вы молвили, что в гипотетическом возвращении Антикатисто нет ничего плохого… но… если он был настолько ужасен…

— Он был ужасен, но убивал только волшебников, — раздраженно проворчал великий инквизитор. — Мирян — только если те сами на него нападали. А волшебники… что нам до волшебников?

— Но… разве убийство не остается убийством? — совсем растерялся Массено. — Волшебники — люди, миряне. Большинство их не назовешь твердыми в вере, но они не враги церкви…

— Не враги, но и не друзья. Среди волшебников очень мало добрых севигистов. Они мутят воду, смущают умы. И сейчас они забрали слишком много силы и влияния. Всем будет только лучше, если у них снова появится проблема и они хоть на время обратят взор внутрь своего острова.

— Я преклоняюсь перед вашей мудростью, ваше благочестие, и предельно далек от того, чтобы подвергать ваши слова сомнению, но не могу не сказать, что подобные чаяния кажутся мне несколько циничными, — тихо произнес Массено.

— Они и есть циничные, брат. На моей должности невозможно остаться прекраснодушным. Я великий инквизитор, и моя задача — следить, чтобы люди жили в мире, а их души пребывали в чистоте. Думаешь, волшебники этому способствуют? О нет, брат Массено. Волшебников мало заботит что-либо, кроме их излюбленной магии. Больше, больше, еще больше магии!.. А как уж она отражается на жизнях людей, как бередит умы и губит порой все сущее, все то, что с таким трепетом и заботой создали для нас боги… о брат Массено… Волшебники преисполнены добрых намерений, но они — самый страшный бич этого мира. Волшебники однажды уже уничтожили всю цивилизацию и несколько раз были близки к тому, чтобы совершить это повторно.

— То есть даже если откроется, что отец Стирамед был прав и виденное мною в самом деле был Антикатисто, Инквизиторий ничего не предпримет по этому поводу? — уточнил Массено.

— Ты верно понял, брат.

— Но можем ли мы хотя бы известить о случившемся Мистерию?

— Не вижу в этом никакой нужды.

Массено почтительно кивнул и поднялся из-за стола. Великий инквизитор подал ему сухую ладонь, приложил персты к переносице и спросил:

— Куда ты направляешься теперь, брат Массено?

— Я проведу ночь в Панденисе, а назавтра займусь делами, которыми должен заниматься.

— Похвально. Где ты остановился?

— В странноприимном доме святого Асвайлина.

— Хорошее место, — рассеянно кивнул великий инквизитор.

Выходя из серого здания, Массено размышлял о том, что совершил ужасный грех. Он умолчал о полученной от отца Стирамеда пайцзе. Судя по тому, что великий инквизитор не спросил о ней, он не знал, что покойный был еще и нунцием.

В этом нет удивительного. Нунции подчинены непосредственно фламинам, они могут принадлежать к любому ордену и пребывать на любой ступени посвящения. Нунций не может отдать приказ великому инквизитору, но и великий инквизитор не может отдать приказ нунцию.

Только фламин или понтифик, более никто.

И тем не менее Массено обязан был сообщить о том, что висит у него на шее. Передача пайцзы от нунция к нунцию допускается лишь в самом крайнем случае и должна получить одобрение поелику возможно скоро.

И Массено собирался это сделать. Он направил стопы к резиденции фламина Космодана.

Но шлось ему неспокойно. Снедал жгучий стыд. Массено никогда еще не лгал ни мирянину, ни священнослужителю, а в этот раз солгал самому великому инквизитору! Пусть и бессловесно, умолчанием. Раздираемый внутренними противоречиями, солнцегляд раскрыл Ктаву и прочел:

Всего лишь случайные строки из Дыхания Песни, но они слегка успокоили Массено. Возможно, он все-таки поступает правильно.

И однако ему не удалось выполнить свое намерение. У дверей богатой резиденции, великолепного дома-храма, стояла стража. Конечно, ей и положено здесь стоять, но сегодня их алебарды были скрещены, головы склонены, а вкруг шей тянулись черные шарфы — знак траура. На улице толпился народ, вид у всех был горестный, и когда Массено спросил у одного из добрых людей, что случилось, то узнал, что случилось страшное.

Фламин Космодана, первый человек в Астучии и всей церкви после богов и понтификов, сегодня ночью опочил.

Массено снова опоздал.

В Панденисе уже объявили о выборах нового фламина. По всему миру иерофанты и даже епископы замерли в ожидании. Едва окончатся погребальные службы, как соберется коллегия фламинов, в Астучию прибудет понтифик Космодана, и церковь получит своего нового верховного администратора.

Но произойти это может еще не скоро. Для избрания кандидату нужно получить либо голоса понтифика и хотя бы половины фламинов, либо всех фламинов без исключения. И иногда прения затягиваются на многие дни или даже луны.

Можно задержаться в Астучии и подождать. Можно обратиться к кому-нибудь из других фламинов или испросить аудиенцию понтифика. Но они почти наверняка не посвящены в изыскания отца Стирамеда и переадресуют Массено ко все тому же Инквизиторию.

Но разве это дело Инквизитория? Если задуматься — это уже не их епархия. Инквизиция защищает мир в том числе и от волшебников, если те предают божьи законы, но только до тех пор, пока сии волшебники остаются смертны. Волшебник, бесповоротно отринувший человечность, ставший вампиром, личем или иной ночной тварью, уже не судим церковным судом.

Его сжигают без суда и следствия.

Именно истреблять нечисть и призваны служители Солары. Никогда не снимающие доспехов Рыцари Солнца, бесстрашные соларионы. И слепые монахи-экзорцисты, прозванные Озаряющими Мрак.

Перед смертью отец Стирамед именно Массено передал свою пайцзу. Конечно, никого другого рядом и не было, но тем не менее. Он просил Массено закончить им начатое, и Массено обязан исполнить просьбу умирающего.

Все еще стоя напротив резиденции фламина, Массено раскрыл в случайном месте Ктаву. Та сообщила:

Небесный Закон, заповедь от Энзириса. Прочтя ее, Массено уверился в принятом решении.

Для начала он отправился узнать об Антикатисто побольше. Для этого отправился в храм Елегиаста — бога книг и мудрости. При каждом святилище Летописца Вечности всегда есть публичная библиотека, и добрые жрецы-информанты никогда не отказывают алчущему знаний.

Крупнейшая библиотека Пандениса и всей Астучии находится при главном храме Елегиаста. Вступив под его каменный свод, Массено вознес Мыслителю краткую молитву и сделал жертвоприношение — решил сложную алгебраическую задачу и разгадал три загадки. Получив верные ответы, жрец-вопроситель улыбнулся Массено, и где-то в благом Сальване Елегиаст тоже улыбнулся.

Верхние этажи библиотеки заливало светом из больших окон. Но Массено сразу отправился вниз, к архивам и секциям ограниченного доступа. Сюда уже всех желающих не допускали, но одного взгляда на пайцзу нунция хватило информанту, чтобы поклониться и проводить Массено в закрытое хранилище.

Он предложил монаху забранный стеклом безопасный светильник, но тот лишь покачал головой. Солнечное Зрение даже тьму подземелий превращает в ясный полдень.

Среди свитков и летописей Массено провел несколько часов. Он читал и читал, ища упоминания Антикатисто. Сколько-нибудь подробных сведений о нем и впрямь не было — видимо, волшебники постарались замять ту историю, насколько это вообще возможно.

Но все же Массено узнал немало интересного. Например, тот факт, что «Антикатисто» — не имя, но прозвище. Недаром оно начинается с «анти-» — когда-то на белом свете существовал и Катисто. Очень, очень давно, на самой заре эпохи Волшебства.

Одни считают его великим белым волшебником. Другие — великим святым старой религии. Третьи — аватарой, живым воплощением кого-то из светлых богов. С тех пор минуло столько веков, что точно сказать уже невозможно.

Многие вообще считают Катисто просто выдумкой, рожденной в глубокой древности сказкой.

Но будь он сказкой или былью, один факт о нем повторяется в каждом рассказе. Под конец жизни Катисто стал высшим элементалем Света. И пусть прожил он после этого только три года (по иной версии — пять лет), то были, возможно, лучшие годы в истории Парифата.

Хотя в те времена и сам мир-то еще не именовался Парифатом…

Не так уж много Массено знал о элементалях. Они — не нечисть. Не ожившие мертвецы, не духи скверны, не порождения тьмы со дна мироздания. Они скорее подобны стихии. Могут нести пользу, а могут вред, но сами по себе не злы и не благи, как не злы и не благи ветра, течения и языки пламени.

И потому солнечные монахи не слишком интересуются ими и редко сталкиваются.

Конечно, это еще ничего не значит. Но ведь не просто же так Антикатисто назвали Антикатисто… или он сам так назвался? Массено не удалось выяснить, насколько это существо разумно, продолжает ли осознавать себя или обратилось безумным злым духом, слепым сгустком ненависти.

Кроме того, Массено узнал, что допрежь Антикатисто и впрямь действовал исключительно в Мистерии. Там он действительно творил ужасные вещи, опустошал целые селения, убивал людей сотнями и тысячами… но за пределы острова волшебников его деяния не выходили.

Следовательно, именно в Мистерии нужно искать следы Антикатисто. Там его корни. Волшебники должны знать о нем больше, чем кто-либо, — и именно волшебников следует в первую очередь о нем предупредить.

Хотя судя по тому, что Массено видел на острове, волшебники же и ответственны за его возвращение…

Впрочем, то могут быть какие-то иные волшебники. Не Мистерией единой жива магия Парифата. Есть немало альтернативных школ, помельче. Есть и одиночки-самоучки, передающие свое искусство из уст в уста. Да и сама Мистерия нередко порождает отщепенцев, чародеев-преступников, что зовутся магиозами.

Из храмовой библиотеки Массено вышел поздно вечером, погруженный в мысли. Он почти уже уверился в том, что надо отправляться в Мистерию, но его все еще точил червь сомнения. Рука привычным жестом легла на медный переплет… но в этот раз Массено не раскрыл Ктаву. Слишком серьезное предстояло решение, чтобы доверять пустому гаданию.

Поэтому он направил стопы туда, где можно получить истинное предсказание. В храм Просперины, богини судьбы. Туда, где служат сивиллы, жрицы-пророчицы.

В храме он традиционно принес жертву, сыграв со жрицей в кости. Просперина принимает жертвы только так, через проигрыши. Если же ты выиграл — это ее дар.

Но сегодня Просперина Массено не улыбнулась. Трижды выбросив плохие числа и отсчитав несколько монет, он вошел в нишу, где курились благовонные дымы. Сидящая в трансе сивилла отстраненно взглянула на слепого монаха и привычно проговорила:

— Сделать свой выбор должен ты сам. Встреть свою судьбу.

В девяти случаях из десяти предсказания Дарящей Удачу примерно таковы. Неконкретные фразы, которые можно применить к чему угодно.

Обычно людям ничего более и не нужно.

Но Массено сейчас нуждался в большем. Почтительно склонив голову, он попросил сивиллу впасть в священный экстаз и изречь подлинное пророчество, а не стандартное малое гадание для любого желающего.

Сивилла посерьезнела. Если в обычном трансе эти жрицы просто плывут в дымке случайных видений, то в священном экстазе они припадают к источнику божественной мудрости. И хотя даже в этом состоянии их пророчества смутны и неясны — это подлинные пророчества.

И по пустякам сивиллы к ним не прибегают. Равно как и солнцегляды не снимают повязок без крайней нужды. Дары богов слишком драгоценны, чтобы использоваться каждодневно.

Но пайцза нунция уладила все вопросы. Сивилла откинула голову, невнятно забормотала, затряслась всем телом, а после заговорила четко и ясно, но совсем иным, раскатистым голосом. В стенах древнего храма загудело эхо от речей божественной провидицы:

— Свершается великое. Мир на распутье, и движутся колеса мироздания. Средоточие судеб — книга. Нашедшие книгу найдут путь.

— Нашедшие книгу?.. — очень осторожно переспросил Массено.

— Я вижу дармага, — продолжала вещать сивилла. — Воина с секирой. Вижу мерзкого вонючего гоблина. Вижу чародейку. И вижу какую-то свинью… а, нет, это человек. Жрец, что не верит в богов, но был богами избран…

На этом экстаз закончился. Сивилла опустила голову, поморгала и припала к чашке с укрепляющим настоем. Подобные погружения отнимают неимоверно много сил.

Жаль только, пророчество ее ничего не дало Массено.

Книга… о какой книге шла речь? Кто эти перечисленные индивиды?

Спрашивать сивиллу бессмысленно. Она даже не помнит, что говорила в экстазе. Ее устами вещали сами боги… и очень жаль, что они не сочли нужным высказаться яснее. Массено не услышал четких указаний или хотя бы явных намеков.

Что ж, в таком случае он примет за указание первые слова сивиллы. Сделает выбор сам.

Завтра его стопы направятся в Мистерию.

Ножевой Скратель, о том услышав, лишь пожал плечами. Кажется, ему не было дела, в Астучии ли подпирать стенку или в Мистерии. Массено подумалось, что надо будет снова зайти к Жадным Монахам — частые порталы обходятся недешево, особенно если брать два билета.

В прежнее перемещение он попробовал вместо денег показать пайцзу, но волшебники Порталики не оказались истинными севигистами. Не все еще в мире обрели божественный свет.

На сегодняшний портал до Мистерии Массено и Скратель уже не успевали. Они отправились в странноприимный дом, где получили небольшую, но опрятную гостевую келью на двоих. Добрые братья из ордена Барсука предоставляют кров и трапезу каждому, кто в том нуждается. Оплаты не просят, но гости обычно делают посильные пожертвования.

Окна распахнули настежь. Астучия находится в очень теплых, даже жарких краях — здесь не бывает зим, просто сухой сезон сменяется дождливым. Привыкшие к более прохладным краям солнцегляд и ножевой изнывали от духоты.

Скратель уснул почти сразу. Массено же долго еще молился Соларе, обратив лицо к небу, но не видя его. Солнечное Зрение позволяет смотреть только вниз и немного вбок, хотя и с насколько угодно великой высоты.

Но в конце концов Массено утишил свой дух, снял облачение и возлег на жестком топчане. За окном было тихо, и только стрекотали вдалеке цикады. Монах сам не заметил, как крепко уснул.

Проснулся он посреди ночи. Разбудил невнятный шум, похожий на… Массено резко вскочил на топчане.

В тесной келье боролись двое. Ножевой дрался с облаченной в черное женщиной — та двигалась словно капля ртути, искала кожу длинным кривым лезвием.

Но Скратель тоже знал толк в ратоборстве. Однорукий, он успешно отбивался от убийцы, а его крис порхал вокруг, тоже ища возможности ужалить, пронзить женщину.

— Что происходит?! — воскликнул Массено.

Ему не ответили. Ножевой и убийца были слишком поглощены друг другом. Словно пара разъяренных котов, они метались по келье — и первое неверное движение закончится смертью.

Массено не знал, как вмешаться. В келье едва хватало места, чтобы поместить два топчана, стол и сундучок для вещей. Ножи мелькали с такой скоростью, что не успевал глаз.

И закончилось это быстро. Казалось, что время растянулось необычайно, но драка едва ли продлилась и одну минуту. В конце концов женщина с поразительной грацией схватила летящий в нее крис голой рукой, позволила пронзить собственную ладонь и стиснула лезвие, не жалея пальцев.

А другой рукой она вонзила нож в горло обезоруженного Скрателя. Тот издал хлюпающий звук и повалился, захлебываясь кровью.

Убийца вырвала из ладони крис, отшвырнула его и кинулась на Массено. Тот уже приготовился узреть Светлую Госпожу — но тут крис вонзился женщине в спину. На последнем издыхании ножевой все еще управлял им, все еще вонзал — раз за разом, раз за разом.

Женщина тоже упала и скрючилась. Крис в ее спине перестал дергаться — Скратель испустил дух. Массено осторожно принял из рук несчастной нож и спросил:

— Кто ты? Что заставило тебя свершить такой грех?

— Это… не грех… — прошептала женщина. — Череполикий… слава Смерти…

Массено вздрогнул. Перед ним — шкар. Одна из ордена убийц-фанатиков, служащих богу смерти Савроморту.

Само их существование всегда отрицалось церковью, но в кулуарах не перестают шептаться о зловещих тенях, что исполняют самые тайные, самые неприятные повеления прелатов. Шкары не носят сутан и ничем не выделяются в повседневной жизни, но если идут за чьей-то головой — убивают даже ценой своей жизни.

И в отличие от монахов смерти или предвестников Двадцать Седьмого шкары никогда не преследовались инквизицией.

Теперь Массено понимал почему.

— Кто послал тебя, сестра? — с тревогой спросил Массено. — Облегчи душу перед встречей с Хозяином Шиасса.

Женщина только улыбнулась. Она уже угасала, минута-другая — и будет кончено. Даже если Массено прямо сейчас добудет монаха-целителя из ордена Подорожника, тот уже ничего не исправит.

Но если верить тому немногому, что знал Массено о шкарах, они подчиняются любому высшему клирику. Он быстро извлек пайцзу и провозгласил:

— Я нунций Космодана, сестра! Велю тебе ответить на мой вопрос без утайки! Кто послал тебя?!

— Великий инквизитор, — без раздумий ответила шкар, тщетно пытаясь встать перед Массено на колени. — Приказал… убить тебя… и сопровождающих…

Массено вздохнул. Бедняга Скратель. Был всего лишь случайным его спутником — и так скоро поплатился за то жизнью.

Оставшаяся безымянной шкар тем временем всхлипнула в последний раз. Слабеющими пальцами взявшись за полу Массено, она прошептала:

— Помни о смерти…

Не так уж много изменилось в жизни Мектига, Плаценты, Джиданны и Дрекозиуса. Разве что до отправки на арену их держали в яме с кучей других пленных, а теперь выделили отдельную темницу. Причем довольно просторную, даже с лежанками.

Видимо, Темному Балаганщику все же понравилось, как они показали себя в лабиринте. Не настолько, чтобы даровать свободу, но достаточно, чтобы немного улучшить условия. Так рачительный хозяин переселяет бойцового пса в конуру получше.

С кормежкой тоже перестали обижать. Разносолов по-прежнему не давали, но хотя бы Джиданна теперь могла есть, не чувствуя тошноты.

Впрочем, ужином она ограничилась ровно одним. Как только демоны-слуги унесли грязную посуду, волшебница достала из потайного кармана страницу Криабала. Она не смела сделать этого ни в яме, где повсюду были чужие глаза, ни в лабиринте, где на них таращились целые кучи демонов.

Но здесь они вроде бы одни. Вряд ли Хальтрекарок настолько уж извращен, чтобы подглядывать за своими пленниками. А если настолько… тогда они в любом случае пропали.

— Смотрите! — восхищенно прошептала Джиданна. — Действует!

И в самом деле. Экслибрис мягко светился. Приходилось приглядываться, чтобы заметить, но он явно указывал путь к другой странице. И один из краев мерцал особенно ярко — видно, именно в том направлении и следует идти.

— Замечательно, — ядовито сказал Плацента. — Теперь мы знаем, что это блеваное оглавление где-то там. И дальше что? Мы заперты, тля!

— Сын мой, но разве ты не профессиональный вор? — осведомился Дрекозиус. — Не может ли твое грешное занятие сейчас нас выручить?

— Я щипач, а не ломщик, — проворчал Плацента. — У меня и отмычек-то с собой нет. А эта блеваная дверь заперта, как щель нашей колдожабы.

Врал Плацента, была у него с собой отмычка. Старая верная отмычка, подаренная дедом на смертном одре. И орудовал он ею довольно-таки искусно.

Но… для отмычки нужна замочная скважина. А у этой двери ее не было. Толстый металлический лист был заперт на тяжелый засов и открыт мог быть кем угодно — но только снаружи.

Мектиг примерился было плечом, но тут же раздумал. Для человека он могуч на редкость, но тут явно мало даже самых больших человеческих сил. Был бы Мектиг хотя бы троллем… да и то вряд ли.

В конце концов, это тюрьма демонов. Она обязана быть надежной.

— Может, тебя ножом пырнуть? — предложил Плацента. — Озвереешь и прошибешь стену башкой, тля!

Мектиг на секунду даже задумался, но потом мотнул головой. Ярость вут и впрямь придает ему удивительную силу и выносливость, но все же не настолько. Он скорее переломает себе кости, чем вышибет эту дверь.

— А не может ли помочь нам волшебство, дочь моя? — спросил Дрекозиус.

— Здесь какое-то подавляющее поле, — ответила Джиданна. — Магия действует, но очень слабо.

— В таком случае мы оказались поистине в безвыходной ситуации, — сокрушенно покачал головой жрец. — Мы заперты в темнице богопротивного царя бесов, у нас нет средства ее покинуть, и через некоторое время нас неизбежно вновь отправят на арену — потешать демонов. Наш храбрый Мектиг утратил свое оружие, ты не способна колдовать, а добрый Плацента остается самим собой. У нас нет ничего, кроме маленькой белки, поедающей камни и металлы…

Джиданна несколько секунд хмуро смотрела на жреца. Потом вздохнула, достала дремлющую белку и беззвучно с ней заговорила.

Фамильяр спрыгнул с ее рук, подбежал к двери, обнюхал ее и недовольно чихнул. Металл самый обычный, даже отдаленно не драгоценный и совершенно невкусный. Но Джиданна настаивала, и белка принялась неохотно грызть.

Дело шло медленно. Белка, даже императорская, — зверек мелкий. Но металлическая стружка летела во все стороны, изумительные зубы входили в дверь все глубже и глубже… и наконец отверстие оказалось достаточным, чтобы пролезть.

Белке. Она проделала норку ровно таких размеров, чтобы протиснуться самой.

И протиснулась.

— Здорово, тля! — фыркнул Плацента. — Теперь у нас есть дырка! Можно аж руку просунуть!

Джиданна облила его презрительным взглядом и холодно произнесла:

— Я стараюсь, выбиваюсь из сил, но слышу только попреки и недовольство. Хотя я единственная здесь, кто делает что-то полезное. Ни на кого из вас совершенно невозможно положиться. Единственный, кто меня никогда не подводит, — мой фамильяр. Во всем этом черством холодном мире только она меня любит.

— Да тоже не особо-то, — проворчала белка из-за двери.

— Дочь моя, при всей отвратительности манер нашего низкорослого друга его правоты нельзя не признать… — мягко сказал Дрекозиус.

— Просто дождитесь, пока мы закончим, — раздраженно попросила Джиданна, вставая на четвереньки.

Плацента сразу замолк и уставился на ее обширное седалище. На губах Дрекозиуса заиграла сальная улыбочка. Ему всегда нравились женщины такого рода — богато одаренные ниже талии.

Волшебница же, не замечая похотливых взглядов, приблизила лицо к отверстию и забормотала, входя в резонанс с белкой. Теперь, когда фамильяр оказался вне камеры, Джиданна вновь могла колдовать — и она применила чары дублирования.

Искатели Криабала не видели, что происходит с другой стороны. Но оттуда донесся сначала частый стук, потом скрежет — и в двери стали появляться новые дырки. Она словно таяла, покрывалась отверстиями, все сильнее напоминая гарийский сыр.

И из этих отверстий просовывались зубастые морды. Фамильяр Джиданны обернулся сразу сотней белок — и вся эта сотня жадно пожирала металл.

Через минуту она скакнула обратно за пазуху хозяйке. Снова в единственном числе. Джиданна поднялась на ноги, отряхнула подол парки и вышла из камеры.

Двери больше не было.

— Ну хорошо, мы выбрались! — догнал волшебницу Плацента. — Допустим, нас не поймают прямо сейчас и не убьют на месте! Допустим даже, мы найдем эту блеваную страницу! Ну а дальше-то что?! Что дальше, тля?! Вы понимаете, где мы вообще находимся?! Мы в Паргороне! Даже если нам каким-то чудом удастся бежать из дворца Хальтрекарока — мы все еще будем в Паргороне! Здесь на каждом шагу только демоны и чудища!

— Сын мой, а когда мы сюда отправлялись — ты этого не понимал? — вскинул брови Дрекозиус.

— Отвали! Не грузи меня своей блеваной логикой! Как мы теперь вернемся домой?!

— Этот вопрос решим, когда до него дойдем, — ответила Джиданна, глядя на титульный лист Криабала.

Побег пленных пока не заметили. Стражи у дверей не стояло, демонов поблизости не было. Никто не бежал сюда с воплями, не колотил в гонг, поднимая тревогу.

Вообще, в плане охраны во дворце царила расхлябанность. Хозяин этого места явно не боялся никого и ничего — да и что в том удивительного? Кто вообще осмелится нападать или грабить всемогущего демолорда?

Так что регулярных патрулей по коридорам не ходило, охраны у важных дверей не стояло. Порой встречались толстопузые храпоиды или закованные в броню развраги, но разведывающий путь Плацента замечал их издали. Полугоблин ощущал себя в своей стихии — словно проник в особняк богача и ищет, чем поживиться.

Кроме демонов-стражников встречались и демоны-слуги. Чаще всего — Безликие. Лишенные ртов, носов и глаз, эти безмолвные создания то и дело попадались на пути. Они чистили эти чертоги, стирали одежды их обитателей, готовили им еду и вообще выполняли почти всю работу. На искателей Криабала внимания не обращали — им не было дела ни до чего, кроме своего труда.

Не обратили на них внимания и харгаллы — демоны-рабочие, делавшие ремонт в одной из больших зал. Там словно отбушевал страшный пожар — стены обгорели, мебель обуглилась. Харгаллы деловито приводили все в порядок — меняли перекрытия, ставили новые балки, забивали гвозди собственными железными кулаками.

Кроме того, искатели Криабала видели куржуя — огромного жирного демона, в пасть которого Безликие опорожняли мусорные корзины. Видели крополеро — дремлющего на жердочке демона, похожего на клыкастого попугая. Видели нескольких совсем уж мелких демонов — шуков, газенят и паргоронских котят. Те явно не делали здесь ничего полезного, а просто водились во дворце на манер пажей и домашней живности.

И то сказать — дворец у Хальтрекарока громадный. Сложно сказать, насколько он велик и сколько всевозможных созданий в нем обитает. Несметное множество слуг, стражников, приживал, гостей — а также, конечно, сам хозяин и сотни его наложниц. Джиданна упомянула, что Темный Балаганщик очень сластолюбив и гарем у него, по слухам, несметный.

А уж роскоши-то сколько! Коридоры и залы утопали в богатстве и диковинах. Лепнина и позолота, мрамор и перламутр, ковры и гобелены, статуи и картины. Дорогая мебель, оружие на стенах. Многие вещи вовсе непонятно чем являются — то ли изделия демонов, то ли похищенные невесть где драгоценности.

Плацента поначалу хапал все подряд, рассовывал по карманам, но там быстро закончилось место. Тогда он стал выкидывать менее ценное и подбирать более, но ему все сложнее становилось выбирать.

— Когда разбогатею, построю себе такой же дворец, — задумчиво сказала Джиданна.

— А меня пустишь к себе жить? — хмыкнул Плацента, сравнивая две очередные безделушки.

— Еще чего. В моем дворце всякий сброд даже на порог пускать не будут.

Блуждать по этим чертогам можно было очень долго. Светящийся экслибрис указывал направление… но только направление. Искатели Криабала были не в чистом поле, чтобы просто взять и пойти в нужную сторону. Путь преграждали стены, а Хальтрекарок не озаботился развесить на них планы своего дворца.

По счастью, у них было еще и видение Дрекозиуса. Тот ясно помнил, что заветное оглавление хранится в месте, где очень много золота и драгоценностей — скорее всего, в сокровищнице. А она даже у демолорда обычно все-таки только одна.

И белка Джиданны все жаднее тянула носом. Усевшись у волшебницы на плече, она возбужденно стрекотала, указывая повороты.

— Налево!.. — командовал фамильяр. — Направо!.. Прямо!.. Еще чуть-чуть!.. Еще совсем чуть-чуть!..

Именно по этой причине императорских белок иногда заводят, пусть даже их очень дорого прокормить. Ибо эти зверьки обладают природным нюхом на драгоценности и самоцветы. Словно свиньи, ищущие трюфели, они бесподобно обнаруживают клады и месторождения.

Джиданна и сама порой подумывала стать охотницей за сокровищами, но ей было слишком лень постоянно куда-то таскаться с мешком и лопатой. Да и клады все-таки на каждом шагу не разбросаны, даже с императорской белкой запросто их не найдешь.

Искатели Криабала прокрались через огромную, многоярусную библиотеку с десятками, если не сотнями тысяч книг на самых разных языках. Были там и какие-то странные предметы, похожие на ящики с дальнозеркалами в передних стенках. У одного из них сидела очень красивая, почти голая женщина, сосредоточенно что-то читающая.

Видимо, одна из жен Хальтрекарока.

Искатели Криабала постарались ее не потревожить. Плацента дернулся было, но Мектиг стиснул его плечо. Белка на плече Джиданны уже аж тряслась, повизгивала от возбуждения.

И немудрено — до вожделенной сокровищницы отсюда было рукой подать. Еще один короткий коридор, кирпичная стена — и огромная дверь.

У нее искатели Криабала и замерли.

Конечно, никто не ждал, что казна демолорда окажется раскрытой нараспашку. Трудно даже представить, какие богатства она может таить.

Но эта дверь… она не была, собственно, и дверью. Скорее, колдовская завеса. То белая, то серебристая, а то непроницаемо-черная. Она колебалась и подрагивала, как водная поверхность.

И почему-то никому не хотелось к ней прикасаться.

— Золото, золото, золото!.. — алчно стрекотала белка. — Очень, очень, очень много!..

— Но это же демоническая занавесь, — уныло сказала Джиданна. — Такую дверь даже охранять не нужно — сюда никто не войдет без разрешения хозяина.

— Это очень печально, дочь моя, — сказал Дрекозиус. — И неужели нет совсем никакого способа?

— Ну есть, конечно… Но это вам нужен какой-нибудь другой волшебник. Гораздо сильнее меня и гораздо лучше разбирающийся в демонах. Я-то так…

— Ты-то шкурка крысиная, тля, — сплюнул Плацента. — Зачем мы тебя вообще с собой таскаем, дура очкастая? У тебя нет ни кира, кроме блохастой белки и жирных сисек.

Джиданна даже не показала, что слышит полугоблина. А вот белка сердито зашипела.

Впрочем, Плацента и сам понимал, что открыть дверь его ругань не поможет. Просто срывал злость.

Мектиг встал напротив демонической завесы и принялся сверлить ее бараньим взглядом. Он ненавидел проблемы, которые не получалось решить ударом топора. Не слишком часто такие возникали в его прежде простой и понятной жизни, но все же случалось.

— Вы хотите попасть внутрь? — раздался сзади мягкий голос. — Я могу подсказать способ.

Искатели Криабала обернулись. Посреди коридора сидел ярко-рыжий, очень пушистый кот.

— Это что, кот?.. — моргнул Плацента.

— Несомненно, сын мой, но это очень подозрительный кот… — пробормотал Дрекозиус.

— И что же во мне такого подозрительного? — мурлыкнул зверек.

— Ну хотя бы то, что ты разговариваешь…

— Это демон, разумеется, — хмуро сказала Джиданна.

— И ничего подобного, мур-мяу, — обиженно сказал кот. — Я просто обычный котик, гуляю тут себе, люблю рыбку и сметанку. Можете погладить.

Гладить его почему-то никто не захотел, и кот обиделся еще сильнее.

— Ладно, как хотите, — все же сказал он. — Нет так нет. Давайте поговорим о других вещах. Вы ведь хотите попасть туда? В маленькую комнатку с парой сундучков золота?

— Хотим, — кивнул Мектиг.

— Эй, не разговаривай с котом! — пихнул его Плацента. — Он же блохастый, ярыть его демон, тля!

— Помолчи-ка, сын мой, — одернул его Дрекозиус. — Добрый зверь, мы и в самом деле желаем попасть за эту дверь. Ты можешь нам помочь?

— О да, могу, — мурлыкнул кот. — Но попрошу вас об ответной услуге.

— Боги велят помогать другим бескорыстно и не ждать благодарности, — чопорно сказал Дрекозиус. — Но также боги велят отплачивать другим за помощь, и не только добрыми словами, но и ответной помощью. Скажи, чего ты хочешь, добрый зверь.

— Пустяка. Понимаете, я хочу позаимствовать у хозяина этого дворца одну безделушку. Он мой хороший друг и охотно одолжит ее мне по первому слову… но я не хочу беспокоить его такой ерундой. Он так занят, у него столько дел… Давайте я открою вам дверь, вы возьмете золота, сколько сможете унести, а заодно вынесете мне эту вещицу. Договорились?

Искатели Криабала переглянулись. Все сразу подумали о том, не нужно ли этому странному коту то же самое, что и им.

— А что именно ты бы хотел получить, добрый зверь? — благожелательно спросил Дрекозиус.

— Баночку элитного тунца, — мурлыкнул кот.

— Э?..

— Просто шучу. Мне нужен один маленький ларчик. Старый, неприметный, на крышке вырезан значок — две обвившиеся вокруг яйца змеи. Он там стоит в уголке — Хальтрекарок даже не заметит, если вы его возьмете.

— А что там внутри? — полюбопытствовал Дрекозиус.

— Да ничего особенного. Просто кое-какие памятные мелочи. Вы лучше этот ларчик даже не открывайте, просто принесите мне. А сами можете взять все, что пожелаете, — я никому не скажу.

Искатели Криабала снова переглянулись. Все снова сразу подумали, не лежит ли в этом ларчике как раз оглавление.

Но, возможно, что и не лежит. А если даже лежит — отдавать его не обязательно.

Ну он же кот. Что он им сделает?

— Мы согласны на твои условия, добрый зверь, — выразил общее мнение Дрекозиус. — Помоги нам войти, и боги тебя за то вознаградят.

— Ну, без награды богов я как-нибудь обойдусь. А войти на самом деле очень просто. Хальтрекарок — демон страшно ленивый. Как и большинство гхьетшедариев, впрочем. А вот эти занавеси устанавливаются и снимаются довольно долго. Они ведь настолько мощные, что не пропускают даже демолордов. Даже самого хозяина. И поскольку Хальтрекароку было страшно лень возиться с ними каждый раз, когда нужно что-то положить или забрать, он давным-давно устроил запасной вход. Просто дважды стукните вон по тому кирпичу — и войдете.

— Если все так просто — почему ты сам просто не войдешь и не возьмешь, что тебе нужно? — прищурилась Джиданна.

— Глупая женщина, — оскорбленно фыркнул кот. — Как, по-твоему, я смогу стукнуть по кирпичу? У меня же лапки.

Искатели Криабала пристально на него уставились. Даже медленно соображающему Мектигу было очевидно, что здесь что-то нечисто. Никто не верил в волшебных говорящих котов, по дружбе помогающих искателям приключений.

Но… какие еще у них варианты? Им нужна страница из Криабала, а потом нужно как-то выбраться. Иначе рано или поздно их поймают, снова бросят в темницу, а потом снова отправят на арену.

Либо до конца жизни развлекать гостей Темного Балаганщика, либо довериться странному коту.

Не спросив мнения остальных, Мектиг ударил по указанному кирпичу. Стена замерцала, и часть ее стала полупрозрачной.

А с другой стороны… с другой стороны было такое, что все сразу забыли о подозрениях и ринулись внутрь, едва не застряв в проходе.

Золото. Огромная гора золота. Несметное множество монет с разными портретами, гербами и надписями.

А еще самоцветы. Драгоценные камни всех цветов и оттенков. Они переливались, словно каменная радуга.

Не совсем ясно, зачем хозяин дворца скопил у себя столько. Он ведь демон. И не простой, а демолорд, настоящий король демонов. Наверняка он может просто щелкнуть пальцами и наколдовать себе столько золота, сколько восхочет.

Возможно, это просто трофеи. Судя по тому, что уже видели искатели Криабала, Хальтрекарок отличался нездоровой, какой-то хомячьей тягой к накопительству. Всего у него было чрезмерно, всего чересчур. Он хапал любую приглянувшуюся дрянь, а потом отправлял в закрома и больше никогда не трогал.

Вероятно, как-то так к нему попало и оглавление Криабала.

Белка сразу спрыгнула с плеча Джиданны и принялась жадно поедать золото. Она грызла монеты, как нормальные белки — орешки. Но было их здесь так много, что и тысяча императорских белок не нанесла бы заметного ущерба.

Не отставал и Плацента. Он набивал карманы, пихал сокровища за пазуху, совал даже за щеки. Но он все равно мог унести с собой лишь крошечную часть этих богатств и мучительно от того страдал.

Джиданна тоже прихватила порядочно золота и самоцветов. Но ее больше интересовали волшебные предметы. Те не валялись в общей куче, а были расставлены на бесчисленных полках. Джиданна пристально их рассматривала, изучала ауру, разве что не обнюхивала, пытаясь определить — что это, для чего нужно.

Все подряд она не хватала. С любыми артефактами нужна сугубая осторожность, а уж с демоническими — особенно. Коснешься какого-нибудь — и превратишься во что-нибудь гадкое. Или будешь носить в кармане — а он будет сосать из тебя жизнь.

Нет, тут нужно наверняка. Только то, насчет чего можно сказать точно — вреда нет, польза есть.

Обыскав все полки, Джиданна прикарманила восемь крупных мановых камней и великолепную, очень чистую Призму Силы. Мановые камни очень кстати, если нужно наколдовать что-нибудь маноемкое или просто быстро подзарядиться, а Призма Силы — отличная штука для усиления заклинаний.

Дрекозиус тоже сунул что-то в карман. Один Мектиг смотрел на сокровища равнодушно. Кажется, его вообще ничто в мире не радовало. Хладнокровный дармаг просто стоял на золотых россыпях и супил брови.

— Слышь, льдоголовый, набей хоть карманы рыжьем, не стой там вместо горшка с яблочной парашей! — взвыл Плацента.

Джиданна нахмурилась. Ей вдруг стало любопытно, почему яблочной-то.

Впрочем, она уже и раньше замечала, что полугоблин страдает какой-то формой копролалии.

Мектиг же тем временем наконец нашел то, чего хотел. Стенд с оружием на одной из стен. Мечи, луки, молоты… и топоры. Безучастные глаза дармага на миг вспыхнули — он заметил великолепную, не уступающую его Крушиле секиру.

То не была привычная ему дармагская секира, форма отличалась… но, возможно, она была даже лучше. Рукоять чуть длиннее, очень хороший баланс, лезвие-полумесяц слегка загибается на концах.

А уж ковка!.. А уж заточка!.. Мектиг бросил на лезвие собственный волос и ахнул, видя, как тот распадается надвое.

Эта секира заслуживает доброго имени.

— Возможно, она проклята, — предупредила Джиданна. — Я не вижу ничего такого в ауре, но тут что угодно может быть проклято. Впрочем, просто предупреждаю.

Мектиг ее не слушал. Ему не было дела ни до ничьих проклятий. Людей убивают не проклятия, а клинки.

Ни листок из Криабала, ни заказанный котом ларчик поначалу найти не удавалось. Да их в первые минуты особо и не искали — так всех обуяла жадность.

Но потом Дрекозиус обнаружил как то, так и другое. В самом дальнем конце сокровищницы была неприметная, плохо освещенная полочка. На ней лежали пыльные книжки, пергаментные свитки, флакончики с мутными жидкостями, нелепые статуэтки, детские игрушки, запертые коробочки и какие-то совсем загадочные предметы странной формы.

Был там и ларчик с обвившимися змеями, и заветная страница из Криабала. По счастью, не в ларчике, а среди других старых, местами рваных бумаг.

Судя по всему, Хальтрекарок и сам не помнил, что у него здесь лежит. Или же помнил, но не придавал никакого значения.

Так или иначе, Джиданна алчно схватила страницу. Но ее запястье тут же стиснула ручища Мектига — дармаг хмуро посмотрел на волшебницу и сунул оглавление в карман. Он позволял Джиданне держать при себе титульный лист, который вообще-то принадлежал ему, Мектигу Свирепому, но не собирался отдавать ей и вторую бумажку.

Мектиг ни на медный хольдарк не доверял своим спутникам.

Насчет ларчика для кота искатели долго спорили. Плацента настаивал, что его нужно открыть и разграбить содержимое. Раз оно нужно коту — пригодится и им. Джиданна говорила, что не может распознать ауру, поэтому ларчик лучше не трогать вообще. А Дрекозиус настаивал, что неразумно нарушать слово и ссориться с неизвестным, но не исключено, что могущественным демоном.

Мектиг молчал.

В конце концов Дрекозиус убедил остальных. Ларчик не стали открывать, но забрали с собой.

Однако отдать не отдали. Сладко улыбаясь, Дрекозиус сказал коту, что они охотно выполнят условия сделки, но только если добрый зверь еще и поможет им выбраться. Он же явно знает тут все закоулки — пусть проводит к выходу.

— К выходу из дворца? — прищурился кот. — Это можно. Но вы понимаете, что испытываете мое терпение? Мяу.

Это «мяу» прозвучало как-то угрожающе.

— Нет-нет, ты не совсем понял нас, добрый зверь, — возразил Дрекозиус. — Что нам с дворцовых врат? Нам нужно какое-нибудь средство благополучно покинуть чертоги нашего гостеприимного, но несколько навязчивого хозяина. Мы не хотим долее протирать его половицы и истреблять пищевые запасы. Сердце подсказывает мне, что ты воистину благое существо, так что с радостью поможешь нам елико возможно скоро отбыть из дворца, а в идеале — из всего Паргорона. У вас тут чудесный мир, и нам здесь очень нравится, но мы немного соскучились по дому.

Мектиг, Плацента и Джиданна слушали жреца с опустевшими взглядами, даже не стараясь следить за нитью его рассуждений. А вот кот внимал пристально, чуть прищурившись.

— Если же подобная услуга слишком сильно тебя затруднит, то мы с удовольствием соблюдем условия нашего договора и отдадим тебе уговоренный ларчик, — показал искомое Дрекозиус. — Но только ларчик, а не его содержимое. Содержимое мы оставим себе.

Он сделал вид, что собирается открыть ларчик, и кот явно напрягся. Не отрывая от него взгляда, он процедил:

— Вам очень повезло, что вы меня встретили. Я помогу вам выбраться. Только не трогайте крышку.

— Конечно-конечно! — охотно закивал Дрекозиус.

— Не верю я ему, — поморщилась Джиданна. — Ну он же демон. Нельзя верить демонам.

— Я не демон! — оскорбленно сказал кот. — Я котофей.

— Котофей?..

— Ну да. Я добрая фея, но при этом кот. Котофей. И вам очень, ну просто очень повезло, что вы меня встретили.

Джиданна пристально в него вгляделась и мотнула головой.

— Никакая ты не фея. Ты демон. Но ладно уж, веди.

Кот засеменил по коридору, всем своим видом выражая презрение. Конечно, такое котам вообще свойственно, но этот ухитрялся выражать его особенно ярко.

Что он вообще за существо, искатели Криабала по-прежнему не догадывались. Скорее всего, демон, конечно. Причем достаточно близкий к Хальтрекароку, раз знает секрет его сокровищницы.

Но кто он конкретно и что лежит в ларчике…

— Куда ты нас ведешь вообще, дрисня бобра?! — взлаял Плацента.

— Утихомирьте свое животное, — недовольно велел кот. — Если я услышу еще одно оскорбление в свой адрес, то просто кликну стражу и велю убить вас самым жестоким образом.

— Прости нашего не умеющего держать язык на цепи спутника, милостивый зверь, — униженно поклонился Дрекозиус. — Но его вопрос хоть и был оформлен в грубой форме, имеет определенное значение и для нас, твоих смиренных слуг.

— Я проведу вас зоной отдыха, — ответил кот. — Обычно там шагу не ступить из-за жен и гостей Хальтрекарока, но сейчас раннее утро. Гости в основном еще спят либо разлетелись по домам, а жены и сам Хальтрекарок завтракают, а потом пойдут на утреннюю пробежку. Вот через часок здесь станет оживленнее, так что поторапливайтесь.

Они и так поторапливались. Никому не улыбалось встретиться с Хальтрекароком теперь, с полными его золота карманами. Плацента набрал такую гору, что переваливался по-утиному и поминутно ронял монеты.

Зона отдыха во дворце оказалась огромная и очень роскошная. Дрекозиусу невольно вспомнились курорты Шайха, Веселого Острова. В юности он однажды провел там целую луну и по сей день думал о том времени с сердечным томлением.

На одном из этажей своего дворца Темный Балаганщик ухитрился создать целое озеро. Не то чтобы очень большое, но приличных размеров. На берегу желтел изумительной чистоты песок, на воде стояли прогулочные лодочки и повсюду были всевозможные развлечения. Качели и карусели, горки и батуты, шуточные фонтаны, веселое колесо. Были палатки с разными затеями — стрельбой из лука, киданием мячей в цель, кривыми зеркалами.

Но людей и в самом деле почти не было. На мелководье плескались несколько голых девушек, да в теньке дремал вислобрюхий демон с ослиными ушами. Кажется, один из особых гостей, что сидели вчера в ложе Хальтрекарока.

— Смотрите, не разбудите Асмодея, — предупредил кот. — А то будет плохо.

Никто к нему близко подходить и не собирался. Благо места на пляже было столько, что могли разместиться сотни людей. С простором, нимало друг другу не мешая.

Но чтобы дойти до другого выхода, пришлось пересечь его весь. И в противоположном конце искателей Криабала все-таки заметили.

Точнее, это они сначала заметили двух очередных жен Хальтрекарока. Те расположились поодаль от остальных и увлеченно ласкали друг друга.

А если еще точнее, одна из них любила другую под хвост. И это невольно привлекало внимание.

Обе были потрясающе, умопомрачительно красивы. Одна из девушек имела чинские черты лица, хорошо развитую фигуру и… кир. Самый настоящий мужской кир, причем на диво крупный.

Не иначе какая-то демоница.

Вторая же была демоницей совершенно точно. Даже еще красивее своей товарки, крайне фигуристая, с на редкость выдающимся седалищем, но кроме того — серебристой кожей, парой перепончатых крыльев и длинным гибким хвостом.

— Ы!.. — выпучил глаза Плацента. — Ыгы!..

— Пялиться невежливо, — томно сказала демоница. Их занятие как раз подошло к концу. — Вы кто такие? Гости моего мужа?

— Не обращай на них внимания, — сказал кот. — Я их сейчас уведу.

— Эй, — подозрительно прищурилась демоница, высвобождаясь из-под второй наложницы. — Они кто такие вообще? Совнар, ты опять что-то мутишь?

— Нет, что ты, — невинно ответил кот. — Тебе просто кажется. Мяу-мяу.

— Кажется?.. Точно?

— Точно, точно.

— А мне вот почему-то кажется, что не кажется, — поднялась демоница. — Си, Совнар кажется тебе подозрительным?

— Он мне всегда таким кажется, — ответила вторая наложница. — Пошли на пробежку.

— Нет, подожди, надо разобраться. Совнар?..

Она стояла прямо на пути, и искатели Криабала замешкались. Мектиг, в жизни не бивший женщин, глядел бараньим взглядом. Джиданна неловко отвернулась, ошеломленная фантастической красотой демоницы. И даже у Дрекозиуса в кои-то веки не нашлось что сказать.

Не стушевался только Плацента. Дергаясь как припадочный, он прыгнул на демоницу и приставил к ее горлу нож. Дотянуться оказалось не так-то просто, но он постарался изо всех сил.

— Отвали на кир, шлюха с крысиным хвостом! — прошипел он. — Порежу ща!..

— Эй, вот сейчас обидно было! — возмутилась демоница. — Он не крысиный!

— Отпустил бы ты ее лучше, — лениво посоветовал кот. — Помрешь ведь. Мяу.

Но Плацента не прислушался к доброму совету. В его крохотном тельце каким-то образом совмещались ужасная трусость и безумная храбрость. Если полугоблин видел нечто опасное прямо здесь и сейчас, то удирал сверкая пятками. Но если угроза была скорее потенциальная, Плацента орал на нее и брызгал слюной, как бешеная шавка.

И секундой спустя он об этом пожалел. Демоница вздохнула, закатила глаза… и разбухла до огромных размеров. Из прекрасной девушки она обернулась жутким клокочущим месивом с кучей глаз, пастей и щупалец.

Одно из этих щупалец схватило Плаценту поперек туловища. Тот страшно заорал и принялся пырять ножом, но из ран даже не выступала кровь.

Теперь в бой ринулся и Мектиг. Просвистел топор, и щупальце с полугоблином упало на песок. Плацента подскочил, как уродливая лягушка, и взвыл:

— Бежим, тля!!!

Мысль показалась удачной всем. Дрекозиус и Джиданна торопливо бросились за улепетывающим Плацентой. Вторая наложница даже не попыталась их задержать — только с любопытством таращилась на весь этот балаган.

Мектиг какие-то секунды медлил. Но когда у демоницы выросло новое щупальце взамен отрубленного, да еще с кривым когтем на конце, дармаг тоже решил, что разумнее отступить. Он видел, когда противник заведомо не по плечу.

— Эй, да не трону я вас! — растерянно крикнула вслед демоница, возвращаясь в прежнюю форму. — Вы что… ну… ну вот… Я ж их просто припугнула…

— Да забей ты, пошли лучше на пробежку, — лениво ответила вторая наложница. — Там вроде новенькую привезли — я хочу с ней подружиться.

И жены Хальтрекарока, обнявшись, пошли на пробежку.

А искатели Криабала удирали что есть духу. Кот семенил впереди — причем семенил неспешно, вальяжно даже, но каким-то образом ухитряясь их опережать.

Он привел искателей на четвертый этаж. Здесь преобладали храки — синекожие коренастые демоны с круглыми головами. Беспредельно тупые существа, в паргоронской иерархии они занимают самые нижние позиции.

Храки ходили за скотом. Во дворце Хальтрекарока все было не как у людей, и на четвертом этаже разместились обширные конюшни, псарни и птичники. В вольерах сидели кошмарные, похожие на громадных бульдогов паргоронские псы. Мерно жевали окровавленное мясо паргоронские кони — удивительно красивые животные с черной или алой шерстью. Храпели и фыркали двуроги — звери, похожие на единорогов с двумя рогами. Метались в клетках костяные коты — чудовища с бронированными панцирями и страшными когтями.

Но волшебный кот Совнар провел искателей к дальнему концу скотного двора. Там, скованный цепями, скорчился огромный мохнатый зверь с выбритой вдоль спины полосой. Его очертания мерцали и колебались — глазу не получалось задержаться, понять в точности, как он выглядит.

— Это же вехот! — ахнула Джиданна.

— Именно, — кивнул кот. — Вот вам средство побега. Отдайте ларчик, да я пойду кушать тунца. Мяу-мяу.

— Ты очень старательно прикидываешься обычным котом, — задумчиво посмотрел на него Дрекозиус. — Зачем? Мы же понимаем, что ты какой-то демон. Это очевидно.

— В душе я кот, — чопорно ответил Совнар. — Давайте сюда мой ларчик.

— Подожди, вначале мы обязаны убедиться, что ты не обманываешь. Дочь моя, ты сумеешь найти общий язык с этим животным?

— Животным? — приподняла брови Джиданна. — Отче, это не животное.

— Да уж не животное, — неожиданно прохрипел вехот, открывая огромные, удивительно глубокие глаза. — Не знаю, кто вы, да и мне плевать, но если освободите — увезу вас куда скажете.

Джиданна вкратце объяснила, что вехоты — это демоны-возницы. Они способны превращаться в любые транспортные средства, могут очень быстро перемещаться по земле, воде и воздуху, а также свободно переходить между мирами. Правда, для этого они используют свою волшебную гриву, а у этого она почему-то острижена.

— Почему-то, — хмыкнул вехот. — Не почему-то. Мы с владыкой Хальтрекароком… не сошлись во мнениях насчет… кое-чего. И он посадил меня сюда, да еще и побрил спину. Теперь я не могу сбежать, пока грива не отрастет — а здесь она не отрастет. Храки бреют меня ежедневно.

— Ну и какая тогда от тебя польза, кошка лысая? — сплюнул Плацента. — Ну его на кир, тля.

— Но из дворца-то я вас увезти могу, — торопливо сказал вехот. — Летать я по-прежнему умею. А убраться из Паргорона можно и без гривы — я знаю один проход…

— А что, если ты нас просто сожрешь? — прищурился полугоблин. — Я не верю тому, у кого такие зубищи!

— Послушайте, я принесу клятву! — предложил демон. — Я клянусь своим тайным именем, Центральным Огнем и прародителем нашим Ксаурром, что, буде вы освободите меня, я живыми и невредимыми вывезу вас из Паргорона!

Искатели Криабала с полминуты совещались. Они совершенно растерялись от такого обилия демонов, каждый из которых что-то от них хочет.

— Мы ожидаем твоего мнения, дочь моя, — сказал наконец Дрекозиус. — Ты единственная среди нас, кто разбирается в этих удивительных, но опасных созданиях.

Из взгляда Джиданны не уходило тоскливое выражение. У нее были хорошие оценки на ПОСС — правилах обращения со сверхъестественными сущностями. Там будущим волшебникам преподают технику безопасности — как колдовать и вообще вести себя, чтобы не закончить жизненный путь в желудке какой-нибудь тысячеглазой твари.

Но здесь, во дворце Хальтрекарока, нормально соблюдать ПОСС не было никакой возможности.

— Давайте его освободим, — махнула рукой Джиданна. — Хуже-то уже не будет.

Цепи, которыми приковали вехота, не были совсем обычными. Но и секира, которую Мектиг украл из сокровищницы, не была совсем обычной. Металлические звенья так и разлетались под ее ударами.

Освободившись, вехот поднялся на все двенадцать лап, взмахнул пушистым хвостом и ухмыльнулся жутковатой, но по-своему симпатичной улыбкой. Сейчас он походил на помесь громадного тигра и кареты.

В боку демона раскрылась самая настоящая дверца, и он гостеприимно сказал:

— Добро пожаловать.

— Честно говоря, мне не очень хочется заходить внутрь тебя, — промедлила на ступенях Джиданна. — Я знаю, чем это обычно заканчивается.

— И чем же?

— Вехоты съедают тех, кто это делает.

— Но вы же меня освободили. Неужели ты думаешь, что я способен на такую черную неблагодарность?

— Не знаю. Но не горю желанием проверять.

И все же проверить пришлось. Ничего не боящийся Мектиг вошел первым. За ним неохотно влезла Джиданна, а третьим — Плацента. Входить в чрево вехота ему хотелось еще меньше, чем волшебнице, но оставаться снаружи последним он точно не собирался.

Еще бросят его здесь, чего доброго. От этих ублюдков всего можно ожидать.

К счастью, внутри оказалось вполне себе безобидно. Даже симпатично. Просторный, довольно уютный салон. Две мягкие лавки. И даже окна. Словно не в брюхе демона сидишь, а в добротной пассажирской карете.

— Фу ты… — облегченно выдохнул Плацента. — Я-то думал, у него тут кишки.

— Можно кишки, если хотите, — донесся голос вехота. Стенки салона начали алеть, на них выступили капельки крови. — Все для клиентов.

— Нет-нет, нас все устраивает! — торопливо заверила Джиданна, садясь у самой двери.

Дрекозиус последний еще остался снаружи. Учтиво поклонившись спасшему их коту, он протянул ему ларчик. Кот тоже учтиво поклонился жрецу, пододвинул ларчик к себе лапкой, другой неспешно умыл мордочку и мурлыкнул:

— Приятно было иметь с вами дело. И напоследок дам вам еще совет: бегите быстрее. На цепях вехота стояла сигнализация, так что сейчас здесь будет стража. Слышите лай?

— О, было очень мило с твоей стороны предупредить нас, — поблагодарил Дрекозиус. — Удачи тебе во всех начинаниях, и да пребудут с тобой боги, добрый зверь.

— Нет, вот это вряд ли, — ответил кот, исчезая вместе с ларчиком.

По коридору уже неслись паргоронские псы, а за ними поспешали закованные в броню развраги и громадные храпоиды. Но вехот разинул пасть, и все утонуло в густом белом дыму. Освобожденный демон-возница взмыл в воздух, прыгнул в окно, каким-то образом протиснувшись в отверстие меньше своей головы… и был таков.

Высоту он набрал очень быстро. Неся в чреве трех человек и полугоблина, вехот совершил круг над дворцом Хальтрекарока, спикировал к роскошному саду и понесся прочь.

Внизу как раз гулял гарем Хальтрекарока. Двести красивейших женщин всех видов, цветов и размеров бежали трусцой по дорожке. Впереди всех бежал их любимый муж и господин, отбивая рукой такт и весело приговаривая:

— Раз-два, раз-два, левой-правой!..

При виде уносящегося вехота демолорд поднял голову и удивленно моргнул. Дернулся было вслед за ним, но потом вяло махнул рукой.

— Ты не собираешься его ловить, милый? — спросила любимая жена.

— Я слишком красив, изящен и ленив, чтобы гоняться за какими-то мелкими демонами, — барственно ответил Хальтрекарок. — Это недостойно моего величия.

Оказавшись снова под землей, Фырдуз едва не разрыдался от счастья.

Боги, как же здесь хорошо!

У него наконец-то перестали болеть глаза. Исчезло ощущение постоянной незащищенности. Исчезла кошмарная пустота со всех сторон — спереди, сзади, с боков, сверху.

И он чувствовал несказанное облегчение.

Теперь вокруг наконец-то снова прочные каменные стены. Фырдуз снова в безопасности. Вокруг, как и всю его жизнь, темно и тихо… и полным-полно еды!

Кобольд принюхался к сладковатому аромату, быстро-быстро копнул землю и выудил сочного жирного червяка.

И боги, до чего же тот оказался вкусен!

Как Верхние вообще живут в своем жутком мире?

Следующие за Фырдузом Тигр, Змея и Мангуст были не так рады. Им Внизу явно не нравилось. Даже Мангусту, такому же кобольду.

Хотя было-то здесь удивительно хорошо. Приятная глазу темнота, что нарушаема лишь мерцанием подземных опят. Приятная коже прохлада, близко не сравнимая с удушающей жарой на поверхности.

А уж воздух!.. Только теперь Фырдуз стал понимать, насколько чист и прозрачен их подземный воздух. Здесь же не бывает этой штуки, когда словно кто-то очень сильно дует… ветер.

Верхние называют это ветром.

— Вы видите?.. вон там?.. — указала пальцем Змея. — Там что-то светится? Или у меня галька?

— Не вижу, — мотнул головой Тигр. — А ты?.. Думаешь?.. Да, я тоже не вижу.

— Ничего там не светится, — успокоил Змею Фырдуз. — Это чудится тебе просто. Бывает такое, когда света нет. Не с кобольдами, правда… с Верхними только. И с цвергами еще, но реже. У вас просто глаза слабые.

— Умгу, — хмуро кивнул Мангуст, зажигая масляный фонарь.

Спускаясь все глубже в Драконов грот, путники несколько раз слышали шаги в темноте, а то и видели движение боковым зрением. Кто-то будто тоже вошел в грот, шел за ними следом, потом внезапно оказывался впереди. Иногда чудилось, что этот кто-то еще и смотрит на тебя — спину словно сверлил пристальный, почти материальный взгляд.

А обернешься — нет никого.

Троица наймитов беспокойно озиралась, Фырдуз же шагал спокойно. Он никого не видел, так что это, скорее всего, просто кто-то из Дедов, многочисленных пещерных духов. Может, даже свой же собрат-кобольд — говорят, после смерти многие из этого племени остаются в родных подземельях, блуждают по туннелям и рудникам.

Много такого в незнакомых туннелях. Видения бывают, галлюцинации. Слышится что-то, кажется, мерещится. Порой страх накатывает — внезапный, беспричинный. Даже с кобольдами иногда случается, что уж говорить про Верхних.

Но с Фырдузом ничего такого не было. Да, туннели чужие, незнакомые. Да, очень далеко от родного Кобольдаланда. Да, жить здесь никто не живет — хотя раньше жили, видно. Часть пещер, в том числе сам грот — Мастером созданы, но другая часть — вручную прорыты. Хобиями, скорее всего, — тут ведь уже рукой подать до их Усэта.

Точно, хобии постарались. Вон заметно еще кое-где на стенах их рельефное письмо, которое глазу почти не видно, пальцами надо читать.

Но ушли они отсюда явно очень давно. Туннели в плохом состоянии, обделка совсем обветшала, местами и обрушения есть. Не следит никто, не чинит.

А это хорошим не кончится — обвалится все рано или поздно.

Впрочем, видно, что кое-кто здесь уже снова обитает. В пыли следы ног — да все крупных, человечьих. Ну или цвергских — они хоть ростом и пониже, зато ступнями как бы даже не побогаче.

Мангуст старался поднять фонарь как можно выше. Но был он всего на полпальца выше Фырдуза, так что свет все равно маячил у Тигра и Змеи где-то на уровне пупков.

Но понемногу в туннеле становилось светлее само по себе. Впереди замаячило красноватое марево. Такие обычно бывают в больших плавильнях, где огромные домны, много огня и раскаленного металла…

Ну или река магмы.

Жара стояла невыносимая. Фырдуз почти почувствовал, как курчавятся шерстинки. Наймиты тоже недовольно заворчали.

Но ничего не попишешь. Внизу такие трещины встречаются — магма много где подходит близко к поверхности. Иногда даже дотекает до самого Верха, с ревом выплескивается из каменных колодцев.

Слишком близко лучше не подходить. Магма на то и магма, что не остывает. Кипит и бурлит, постоянно подогреваемая божественным очагом Мастера. Верно, где-то там готовит сейчас свою похлебку Гушим, повелитель всего, что под землей.

Фырдузу вспомнилось, как он всего-то полчаса назад размышлял о том, что Внизу не бывает ветра. Бывает. Здесь он неимоверной силы и настолько горячий, что даже обжигающий.

Правда, дует он из пропасти. Снизу вверх. Такого Наверху вроде бы не бывает.

Хотя Фырдуз не знал точно.

У края пропасти уже была жизнь. Мост отсутствовал, поэтому предприимчивые индивиды соорудили воздушную переправу. Работали многовидовой артелью — два цверга, два хобия и человек. Еще кто-то маячил и с другой стороны, но их за паром и дымом было не разобрать.

— Подходи, подходи, переправим лихо, с ветерком! — воскликнул один из цвергов, завидев путников. — По две сивушки с рыла — и полетели!

Фырдуз невольно коснулся зашитого в рукаве серебряка. Как раз двойная сивушка. Но это все, что у него есть.

Он с надеждой покосился на наймитов. Тигр недовольно подвигал усами, сделал вид, что совещается со своим мечом, и пробурчал:

— А можно кобольдам за полцены? Они ж мельче детей. Что?.. Да, точно.

Цверг отбежал к человеку и хобиям, переговорил с ними вполголоса и заявил:

— Только для вас! Двух кобольдов за три сивушки!

— Ладно уж, — вздохнул Тигр, отсчитывая семь серебряных монет. — Обдираловка…

— Умгу, — хмуро кивнул Мангуст.

Зато уж переправили ребята и в самом деле лихо, с ветерком. Привязали к огромным просмоленным воздушным змеям и запустили прямо в пропасть. Цверги, словно пара живых тумб, крепко держали веревки, а хобии сидели на змеях сверху и задавали направление — и не скажешь, что слепые.

Ветер от магмы поднимался такой, что змеи плыли, словно плотики по речке. Однако и жарко было до невыносимости. Хорошо, продлилось недолго — минуты не прошло, а уже другая сторона, уже другие два цверга помогают отвязаться.

Впрочем, этой минуты хватило, чтобы все упарились. По лицу Тигра градом лил пот, Змея отдувалась и моргала покрасневшими глазами. Фырдуз и Мангуст перенесли легче, но и у них заметно взмокла шерсть.

На другой стороне пропасти пошли уже населенные пещеры. Именно здесь обосновались многочисленные охотники за драконовым золотом. Авантюристы со всех концов Джарии и даже с других материков.

Драконов грот находится на границе трех стран — Усэта, Браата и Яминии, а потому больше всего среди авантюристов было хобиев, человеков и цвергов. Особенно человеков и цвергов — хобии не особенно жадны до золота. У этих кротов множество скверных качеств, но алчность не в их числе.

Зато человеки и цверги просто кишмя кишели. Формально эта территория принадлежит Яминии, но та давно махнула на нее рукой. Здесь просто невозможно поддерживать порядок. Стоит прислать стражников, как те мгновенно дезертируют. Прислать армию — дезертируют солдаты.

Причем человеки еще как-то держатся, а вот цверги теряют самообладание при одном только запахе золота. Хотя что уж в нем такого хорошего, казалось бы — металл и металл, просто желтый и сравнительно редкий.

Охотники обустроили в этих старых туннелях разветвленную сеть лагерей. Разбились на десятки групп — от маленьких шаек до настоящих орд. В одной из пещер сформировался даже крохотный стихийный городок — здесь свили гнездо те, кто наживался уже на самих охотниках. Скупщики добычи, торговцы всем подряд, содержатели постоялых дворов, кабатчики, лекари, проститутки, воры и прочие предприимчивые индивиды. Целые сотни кобольдов, цвергов, хобиев, гномов, вардов, гоблинов, теканов, минотавров и человеков толкались в этой пещере, высматривая счастливчиков, которым удалось урвать что-то у дракона.

Дракона это нашествие бесило несказанно. Древний ящер спал на своей золотой постели долгие века, и никто никогда его не тревожил… до недавних пор. Теперь же его жилище осаждали взломщики, ищущие шанса урвать толику накопленных богатств. Конечно, большинство отправлялось прямиком дракону в желудок, но некоторым все же удавалось что-то унести.

Обозленный ящер с удовольствием бы сжег всех этих ворюг, но те обустроились в слишком узких для него норах и увлеченно рыли новые. Дракон ожесточенно их заваливал, а если слышал подозрительный шум — полыхал пламенем с невыразимым бешенством… но кладоискателей меньше не становилось.

На место погибших приходили все новые.

В главном лагере кладоискателей Фырдуз провел четыре дня. Помогал наймитам освоиться Внизу, учил правильно ходить по туннелям, ориентироваться в пещерах, добывать еду. Рассказывал, чего надо опасаться, чего — бояться, а от чего — бежать сломя голову. Поделился маленькими хитростями, что известны в Кобольдаланде каждому мальчишке, но для Верхних — тайна за семью печатями.

Наймиты его за это подкармливали и не давали в обиду. Народ под Драконовым гротом собрался разный, но в основном не слишком благонравный. Головорезы, авантюристы, искатели легкой наживы. Даже немногочисленные здесь кобольды отличались от привычных Фырдузу — сплошь тертые, побитые жизнью. Один такой, одноглазый и безносый, на ровном месте затеял с ним свару, пытался даже пырнуть ножом, но удавка Мангуста оказалась быстрее.

Вообще, Тигр, Змея и Мангуст вписались сюда, как черви в сырую землю. Крепко спаянная троица всю жизнь проваландалась в похожих местах. По вечерам Тигр и Змея с удовольствием рассказывали Фырдузу байки, густо мешая правду и вымысел. Как искали кристалл обсидиана Фраи для утерских некромантов, как ловили безумного Рукоруба в предместьях Иеавилля, как участвовали в цермостральском перевороте, как вернули похищенную дочь одному из Дедуль Гхазизи, как дрались с грязевым элементалем в заводях Мохавы…

Мангуст во время рассказов только хмуро поддакивал.

Фырдуз не хотел задерживаться так надолго. Он по-прежнему спешил в Яминию, но путь туда внезапно оказался перекрыт. Королю цвергов настолько надоел этот балаган на границе, что он распорядился попросту обрушить несколько туннелей. Теперь прямого сообщения с Яминией нет, что очень огорчает пришедших оттуда цвергов. Довольно большая их группа даже забыла временно о золоте и копает обратный проход, но работать им еще долго.

— Нет, никак не пройти, — заверил один из них Фырдуза. — Его ярыть величество король уж не пожалел субтермы. Там все аж спеклось, господин кобольд.

Это стало для Фырдуза неприятным сюрпризом. Теперь ему оставалось либо ждать, пока цверги докопают туннель, либо возвращаться Наверх, идти дальше в Усэт и уже там спускаться Вниз. То и другое займет многие дни… да и неизвестно, как оно там, в Усэте.

Хоть и мирные, а все-таки тоже хобии. Не хотелось Фырдузу к ним соваться, страх как не хотелось.

Помог случай. Тигр, Змея и Мангуст тоже не сидели сложа руки, только искали не путь в Яминию, а удобную лазейку в драконье логово. Сломя голову они туда не лезли, поначалу просто держали уши востро, вызнавали у местных старожилов, как лучше подобраться.

Ну и вызнали, что красть у дракона становится все сложнее. Раньше он тоже в основном спал на золотой горе, но иногда все же выбирался погулять. Из его логова прямо Наверх ведет очень широкий туннель — дракон время от времени вылезал, расправлял крылья, охотился на яков, горных козлов и ледниковых блох. Когда он это делал, можно было улучить момент, наведаться в сокровищницу.

Теперь он перестал это делать. Полностью перешел на диету из двуногих. Может, не так питательно, зато с доставкой на дом.

Так что кладоискателям все реже улыбается удача. Обычно они пробираются к дракону, когда тот спит, — но спит он очень чутко. Приходится прибегать к разным ухищрениям.

Шайка Северных Псов, например, обзавелась волшебником. Специалист Ингредиора, отлично накладывает невидимость. Побормочет так, руками поводит — и ты несколько часов незрим даже для самого острого глаза.

Жаль только, запах так не спрячешь — нос у дракона тоже чуткий.

А братство Мулдыгана купило в складчину конструкта. Недешевого, зато очень хорошего. Выкован из чистого мифрила, зачарован, не плавится даже в драконовом пламени. Теперь они запускают этого болвана вперед себя, тот бегает по стенам, отвлекает хозяина сокровищ, а мулдыганцы тем временем набивают мешки.

Впрочем, дракон уже прочухал, что его водят за нос, и на приманку почти перестал реагировать.

Другие же предпочитают воровству взлом. Например, банда Состоятельных Кротов, состоящая почти исключительно из хобиев, проделывает в стенах драконьей пещеры все новые дырки. Роют и роют туннели, неугомонные.

Тот уже сожрал уйму этих слепых коротышек, но те все не заканчиваются.

А еще есть большой, хорошо организованный отряд человеков из Грифонии. Они приволокли Вниз кучу своих грифонов и, по слухам, поймали какое-то чудовище-землероя из самых недр. Теперь они его дрессируют, чтобы прорыть по-настоящему широкий туннель и напасть на дракона всем кагалом. Он, конечно, огромный, могучий и огнедышащий, но сотня наездников на грифонах — это сотня наездников на грифонах.

И если у них получится — сорвут весь банк.

Тигр, Змея и Мангуст попытались было к ним пристроиться, но грифонавты людей со стороны не принимали. В их стране либо у тебя есть грифон и ты молодец, либо у тебя нет грифона и ты грязь.

Ничто другое значения не имеет.

Так что троица наймитов стала искать другой способ пощипать дракона. Зато Фырдуз очень заинтересовался чудовищем-землероем. В Кобольдаланде тоже ходили слухи, что в глубинах обитают какие-то огромные звери, которые ходят сквозь каменную толщу как сквозь воду.

Фырдуз всегда считал, что в этом что-то есть — существует ведь уйма хороших просторных туннелей, что прокопаны неизвестно кем и неизвестно когда. Как иначе их происхождение объяснить? Не в самом же деле лично Мастер их роет.

Но своими глазами Фырдуз этих чудовищ не видел и ничего о них не знал.

Грифонавты не пускали в свой лагерь чужаков. Постоянно стерегли проходы. Но они всего лишь Верхние, человеки — после побега с каторги хобиев пробраться мимо их стражи оказалось для Фырдуза детской игрой. Он просто дождался смены караула, улучил момент и прошмыгнул в тени.

Грифонавты расставили палатки в одной из самых больших пещер. Она уступала той, в которой разместился кобольдский город Суркур, но не так уж и сильно. Грифоны, эти огромные полузвери-полуптицы, могли свободно в ней летать. Прямо сейчас под потолком их кружило дюжины полторы.

Остальные в основном дремали. Фырдузу приходилось очень осторожно шнырять между этими мохнато-пернатыми тушами. К счастью, обоняние у грифонов совсем никудышное — с их-то орлиными клювами.

Слухи не соврали. В лагере грифонавтов и впрямь сидел какой-то громадный зверь. По-настоящему громадный — могучие грифоны казались рядом с ним мелюзгой. Он был туго спеленат цепями, так что походил на бесформенную, вздымающуюся при вдохах груду.

Тихо и незаметно кобольд подкрался ближе. Человеки его покамест не замечали. Факелов недоставало, чтобы осветить всю эту пещеру, Верхние бродили в полутьме. Так что Фырдуз мог ходить почти рядом с ними, оставаясь невидимкой.

Оказавшись в дюжине шагов от связанного чудовища, кобольд изумленно ахнул. Он никогда еще не видел ничего подобного. Больше циклопа, без единой шерстины, зато с восемью мощными когтистыми лапищами — четырьмя снизу и четырьмя сверху.

А уж пасть-то!.. Пасть зверюги окружали четыре длинных, кривых и страшно острых зуба-пилы. Видимо, именно ими она резала землю, рыла ее, как мотыгами.

В огромном же зеве тоже были зубы. Тьма-тьмущая мелких плоских зубов, похожих на лопаточки. Прямо сейчас чудище мерно жевало целую гору червей, личинок и другой ползучей вкуснятины. Стоящий рядом Верхний закидывал их туда половником из ведра.

Разглядев зверя так хорошо, Фырдуз усомнился, стоило ли сюда приходить. Кормят его не мясом, и Верхний его явно не боится… но вы только гляньте на этот кошмар! Он же проглотит Фырдуза, как грибок!

И все же Фырдуз дождался, пока уйдет Верхний, и подкрался еще ближе. Вдруг чудовище все-таки возможно приручить?

— Не бойся, подойди ближе, — раздался гудящий голос.

Фырдуз вздрогнул. Это что же, не зверь?! Оно говорящее?!

Потом он испугался, что их услышат. Но неведомое существо старалось говорить потише, рядом никого не было, а у человеков очень плохой слух.

Вот у грифонов слух куда лучше. Но их явно держали подальше от этой громадины.

— Я тебя вижу, мелкий, — снова раздался голос. — Ты же кобольд, я прав? Ты не из этих?

— Да, я кобольд, — шепнул Фырдуз, подползая почти вплотную. — Говори еще тише, пожалуйста. Ты кто?

— Я индрик, — ответил гигант.

— Это имя такое?

— Нет, название моего народа. Я индрик, и мой отец — индрик, и мой брат — индрик, и моя мать была индриком. Все мы — индрики. Нас еще называют иногда глубинными драконами, хотя мы совсем не похожи на драконов. А мое имя… оно длинное. Оно очень-очень длинное. Мне понадобится столько времени, чтобы произнести его полностью, что ты успеешь пообедать. Поэтому можешь называть меня сокращенным вариантом.

— А как он звучит?

— Трантарикуририн.

— Это сокращенное?.. Я боюсь представить, как звучит полное… но ладно. Мир тебе, Трантарикуридин.

— Трантарикуририн. И тебе мир… мм?..

— Фырдуз. Я Фырдуз Ерке, и мне нужна твоя помощь.

— Боюсь, сейчас я не способен помочь даже самому себе… — вздохнул Трантарикуририн.

— Дело поправимое, — заверил Фырдуз, снова уползая в темноту.

Ему не сразу удалось исполнить задуманное. Грифонавтов в пещере было больше сотни, и Фырдуз понятия не имел, у кого из них ключи от цепей. Но он предположил, что, раз этот индрик для них так ценен, ключи должны храниться у самого главного, а самый главный почти наверняка живет в самой большой палатке.

Так оно и вышло. Пришлось прождать не один час, прежде чем атаман накрылся пледом и захрапел, но уж после этого Фырдуз смог спокойно обшарить его вещи. Стражи у палатки не стояло — видно, грифонавты считали, что достаточно охранять саму пещеру.

Маленький кобольд порядочно трусил, копошась в сундучке атамана. Если тот сейчас проснется или кто-то войдет — ему несдобровать. Фырдуз предпочел бы сейчас оказаться за сотни вспашек отсюда, в родном Суркуре… и чтобы хобиев там не было…

Но хобии никуда не денутся. И чтобы Яминия не повторила судьбу Кобольдаланда, Фырдузу надо найти эти злосчастные ключи.

В сундучке он их так и не нашел. Пришлось кобольду осторожно сунуть руку атаману под плед. Тот спал без подушки, одетым, так что если ключи и у него — то где-то на теле.

Атаман не проснулся, только слегка заворчал во сне. Фырдуз дотянулся до его пояса и наконец нашарил вожделенную связку. Очень медленно, стараясь не звякнуть, не коснуться кожи Верхнего холодным металлом, кобольд вытянул ключи — и выскочил из палатки.

Пока его не было, индрик тоже успел заснуть. Фырдузу долго не удавалось его разбудить — такая уж огромная туша. Фырдуз и щипал его, и пихал, и даже попытался укусить — тот и не дернулся. Слишком сильно его тревожить кобольд боялся — а ну придавит спросонья, а то и проглотит?

А если даже нет — на шум всяко сбегутся грифонавты. Кому от того будет хорошо?

Уж точно не Фырдузу.

Но после долгих попыток он все-таки добудился индрика. Тот широко зевнул, испустив просто непередаваемую вонь, и попытался перевернуться на бок. Цепи натянулись, и гигант затрепыхался, вцепляясь в землю нижней четверкой лап.

— Да тише ты! — зашипел Фырдуз. — Не шуми, сейчас освобожу!

Индрик сразу стих. Фырдуз принялся один за другим отмыкать замки. Те поддавались не запросто — похоже, цвергская работа. Вряд ли можно сыскать кузнецов лучше, чем эти огромные бородачи, — что Внизу, что Наверху. Говорят, среди циклопов есть такие, что им не уступают, но Фырдуз сомневался.

Вот тихо легла на землю последняя цепь. Кобольд снимал их осторожно, как если б то были живые змеи. Индрик так же осторожно перевернулся мордой вниз. Он встал на четыре передних лапы так, что пасть оказалась обращена к земле, и торопливо шепнул:

— Спасибо тебе, кобольд Фырдуз. Теперь говори скорее, чем я могу тебе помочь, потому что я хочу уйти как можно скорее.

— Мне нужно, чтобы ты помог мне добраться до Яминии, — попросил Фырдуз. — Ты ведь сможешь?

— Спрашиваешь! — изогнул чудовищные бивни Трантарикуририн. — Если нужно прокопать туннель — я тот самый индрик, что тебе нужен. Просто укажи направление!

— В Яминию, — повторил Фырдуз.

— В Яминию! — воскликнул Трантарикуририн. — Но сначала… сначала — вниз.

Бивни вокруг его пасти принялись вращаться с какой-то невероятной скоростью. Словно огромный и очень толстый земляной червь, индрик вгрызся в землю — и ушел в нее, как рыба уходит в воду.

Недолго думая Фырдуз прыгнул следом.

Танзен долго лежал неподвижно, пытаясь перевести дыхание. Он все еще ощущал страшное пульсирование чакр. Еще секунда-другая — и они бы взорвались, убив своего обладателя.

Так же как убили практиканта.

Жаль парня. Ужасно жаль. Хороший мог бы выйти волшебник. Спас жизнь своему наставнику… а Танзен даже не помнил его имени.

И подумать только, что он считал форму петуха никчемной. Надо будет тоже такой обзавестись.

Но что это было? Врата Шиасса и могила Бриара, что это была за блеваная кирня?

Не антимагия. Точно нет. Антимагия всего лишь подавляет магию или выжигает ее. Даже самый могущественный антимаг может только лишить волшебника силы — но не убить.

А здесь… здесь магия обернулась против владельцев. Мана в жилах стала смертельным ядом, чакры превратились в болезнетворные опухоли. За всю свою жизнь Танзен не сталкивался ни с чем подобным.

И это действовало только на волшебников. Остальные продолжали стоять как ни в чем не бывало. Видимо, неразвитые чакры обычных людей и вывернутые антимагов от этого излучения не страдали.

И что-то подсказывало Танзену — монстр в коконе тоже жив и здоров.

Но вот что стало с Оркатти и Дженнаро? Они были снаружи — возможно, излучение до них не дошло. Танзен торопливо нашарил дальнозеркало, подышал на стекло, нарисовал сначала один номер, потом другой — отклика не было.

Выходит, оперативной тройки больше нет. Подручные Танзена погибли. Почти наверняка.

Жаль. Оркатти был должен Танзену два орба.

Танзен ведь и сам выжил еле-еле. Ускользнул в последний момент, за долю секунды до взрыва чакр. Именно на такой случай каждый агент Кустодиана имеет средство экстренного отступления.

Обычно карманный портал.

Танзен своим никогда раньше не пользовался. Ему доводилось попадать под антимагию, сидеть в корониевом сундуке и трястись под чароблокиратором Мейндриха. Но каждый раз удавалось выкрутиться иначе, не дергая за «спасательный канат».

Но все когда-то бывает впервые.

— Добро пожаловать домой, мэтр, — раздался мелодичный женский голос. — Удачным ли было ваше путешествие?

— И не спрашивай, милая, — вздохнул Танзен. — И не спрашивай.

— Я не заметила, как вы входили. Простите, что не сразу обнаружила ваше присутствие. Вы вернулись порталом? Как давно вы уже во мне?

— Да всего минут десять… Ничего, не беспокойся.

— Это непростительно, — возразил голос. — Я чувствую ужасный стыд. Ожидаю ваших приказаний, мэтр. Мне сервировать вам обед? Приготовить горячую ванну? Уведомить о вашем возвращении вашу матушку или горничных?

— Не надо пока никого уведомлять, — пробормотал Танзен, с трудом слезая с постели. — И ванны не надо. Но поесть сделай.

— Чего вы желаете, мэтр?

— Какую-нибудь похлебку, жареную печенку с луком и вина. Как можно больше вина.

Дожидаясь обеда, Танзен просто сидел и тяжело дышал. Он был в своей форме № 0 — той самой, истинной, которая, собственно, и есть магистр Танзен.

Перейти в другую не получалось. Танзен сделал попытку и едва не закричал — такой болью полыхнули чакры. Словно внутри засело сорок крошечных демонят, сосущих его душу.

Он очень надеялся, что со временем это пройдет. Иначе… страшно представить, что его ждет иначе. Танзен был волшебником всю жизнь и не мыслил себя без метаморфоз.

Утирая пот со лба, Танзен посмотрел в зеркало. Непрезентабельно он сейчас выглядит. В истинном виде ему уже шестьдесят пять, он наполовину сед, тучен, краснолиц, страдает одышкой, да еще и слегка прихрамывает.

Нет, вылечить ногу — не проблема для волшебника, но к чему тратить время, если к твоим услугам почти сотня других форм? В том числе формы № 50 (сорокалетний Танзен) и № 10 (двадцатипятилетний Танзен).

И все же Танзену не следовало так запускать свою форму № 0. Он не возвращался в нее… да уже лет пять, наверное. Она ему просто не требовалась. Но вот сегодня его выкинули в нее насильно… и он очень порадовался, что та еще жива. Известны случаи, когда метаморфы десятилетиями, даже веками жили в фальшивых личинах, а потом по той или иной причине возвращались в изначальный облик… и тут же умирали от старости.

Впрочем, форма № 0 Танзена еще достаточно крепка. Шестьдесят пять лет — возраст преклонный, но не дряхлый. Танзен точно протянет еще лет десять, а то и больше.

И это очень хорошо, потому что какое-то время придется обходиться без метаморфоз.

В стене открылась ниша, и оттуда пахнуло жареной печенкой. Танзен облизнулся, переставил поднос из кухонного лифта на стол и принялся работать ложкой. Черпая похлебку, он почти не чувствовал вкуса, но, когда дошел до второго, стал есть медленнее.

Вина, разумеется, было вдосталь. Башня прекрасно знала вкусы своего хозяина. Этот умный дом Танзену выстроили двадцать лет назад по специальному заказу, и он ни разу о том не пожалел.

— Что-нибудь еще, мэтр? — спросила башня. — Может, вы желаете переменить платье? Ваше несколько истрепалось.

Танзен неопределенно что-то промычал. Одежда — это вечная морока для метаморфа. Большая часть форм Танзена либо вовсе ничего не носит, либо имеет собственный, неотделимый от себя костюм. Тем не менее несколько форм Танзена (в первую очередь № 10 и № 50) при появлении «перескакивают» в то, что он носит в данный момент.

И сейчас эта его одежда действительно выглядит… истрепавшейся.

— Приготовь новый костюм, — распорядился Танзен. — И ванну тоже.

Он с отвращением глядел на кончики пальцев. Те заметно покраснели и воспалились. Похоже, снова дает знать язвенная лихорадка, которой Танзен захворал еще лет пятнадцать назад.

Скверная это болезнь. Поражает исключительно волшебников, и вызывает ее вроде бы злоупотребление магией — слишком много, слишком часто, слишком активно. Симптомы — болезненные язвы на губах, пальцах и ладонях. Полностью не лечится, только подавляется специальными заклинаниями.

Причем их периодически нужно повторять.

Конечно, в этом нет ничего страшного. Сотни волшебников живут с язвенной лихорадкой. Просто не забывай раз в день использовать лекарственное заклятие и даже не заметишь, что чем-то болен. А если ты магистр-метаморф, можно и вовсе не лечиться — какая разница, что там происходит с изначальным телом?

Но даже самый лучший метаморф не может забыть о своем истинном облике навсегда. Превращение не бывает абсолютным и окончательным. При смене формы меняется только физическое тело — астральное остается прежним. И физическое тело постоянно стремится прийти в соответствие с астральным. Вернуться в форму № 0.

Это нужно постоянно контролировать.

Выпив очень много вина, Танзен отзеркалился начальству. Он оттягивал этот момент, насколько возможно, но ему все же пришлось доложить мэтру Сарразену, что погибли три волшебника, ему самому пришлось прибегнуть к «спасательному канату», а на острове Хор-Ханк был применен опасный артефакт неизвестного типа.

Префект Кустодиана выслушал эту краткую сводку и приказал немедленно явиться лично. Танзен вздохнул. Интересно, насколько крупные неприятности его ожидают.

Впрочем, храк бы с ними, с неприятностями. Произошедшее на том острове сейчас гораздо важнее.

Приняв ванну и переодевшись, Танзен стал собираться. Его дорожная сумка осталась на Хор-Ханке, но там не было ничего важного. Будучи метаморфом, Танзен не любил отягощать себя багажом.

Сейчас он просто открыл шкаф и достал резервную сумку, в которой лежал точно такой же походный набор. Запасной костюм, нижнее белье, зубная щетка, кое-какие эликсиры и пара мелких артефактов. Больше Танзену ничего не требовалось.

А из ящика стола он достал журнал учета и папку с документами. Их тоже надо взять с собой и передать в Делекторию. Они свяжутся с родственниками практиканта.

У Танзена раньше не погибали практиканты. Он благополучно подготовил четверых, и все четверо сейчас хорошие волшебники. Один даже пошел по его стопам и тоже работает в Кустодиане.

Как же его зовут… Танзен не мог вспомнить.

А кстати, как же звали этого? Танзен раскрыл папку.

Менеум Дегле-Хотто. Вот что напишут на надгробии пятого практиканта Танзена.

Посидев еще некоторое время за столом, Танзен велел башне запрячь коней. Та слегка запнулась — ее хозяин еще никогда не отдавал такого приказа. Обычно-то он путешествовал своим ходом — в какой-нибудь скоростной форме.

Но сегодня пришлось открывать каретный сарай. Тот не тревожили уже полгода — с тех пор как мама в последний раз выезжала на прогулку. Почтенная прародительница Танзена не владеет и никогда не владела волшебством. После смерти мужа она переселилась к сыну и тихо-мирно жила в его башне. Для своих почти девяноста она бодрая старушка, но годы все же берут свое.

Кроме Танзена и его матери в башне живут только две служанки — молодые сестры-горничные. Да еще ребенок одной из них — двухлетний мальчишка, почему-то удивительно похожий на Танзена.

Укети и Мипшата делали всю работу по дому, которую не могла выполнить сама башня. Их хозяин все время мотался по командировкам, так что видели его служанки нечасто.

Танзен не стал их беспокоить и сейчас. Не хотел показываться в форме № 0. Он не был даже уверен, видели ли Укети и Мипшата вообще его в ней хоть раз. Обычно он представал перед ними в формах № 10, № 30 или № 47, хотя Укети в последнее время стала предпочитать форму № 21.

Не стал Танзен тревожить и маму. Та и так страшно волнуется, что у него такая опасная профессия. Танзен не рассказывал ей и о половине того, что доводилось пережить.

Если она узнает, что ему покалечило чакры…

Так что Танзен просто сел в карету и велел ехать в город. Название не уточнил — в Мистерии нет городов, кроме Валестры. Страна волшебников — очень большой остров, но жителей на нем едва ли два миллиона.

Из них примерно треть — в Валестре.

Валестра — это центр Мистерии, ее столица. Там ее мозг — Гексагон, главный управляющий орган. Там ее сердце — Клеверный Ансамбль, союз волшебных университетов.

И там ее… сложно сказать, чем для Мистерии является Кустодиан. Печенью, наверное. Орган, служащий для обезвреживания всего… токсичного. Того, что может навредить целостности Мистерии или безопасности ее граждан.

Вообще, в Валестре находится почти все сколько-нибудь стоящее. Вся остальная Мистерия — по сути просто ее окраина. Два миллиона пашен[1] гор, лесов, равнин, рек и болот, по которым рассеяны башни волшебников. Там они трудятся, ведут исследования, изучают магию или просто сибаритствуют.

Волшебникам несвойственно тесниться. Каждый, кто чего-то стоит, приобретает поместье и строит в нем башню. Одни живут в гордом одиночестве, другие обзаводятся целым двором из слуг, домочадцев, приживал.

Так жил и Танзен.

Но поскольку все сколько-нибудь стоящее находится все же в Валестре, у большинства волшебников есть способы быстро до нее добраться. Те, кто бывает в городе часто, обычно покупают или арендуют там квартиру или хотя бы комнату и соединяют ее с башней двусторонним порталом. Другие просто обзаводятся каким-нибудь скоростным транспортом или соответствующим заклинанием.

Танзен вот предпочитал летать в форме № 6 (орел). Его башня располагалась сравнительно недалеко, и дорога занимала едва ли полчаса. Однако сегодня пришлось расчехлить это доледниковое средство, карету, запрячь самых обычных, хотя и резвых коней.

Предстоит немного потрястись.

Следовало, конечно, озаботиться чем-нибудь побыстрее. Купить ковер-самолет, самоходную колесницу или пауконя. Но самому Танзену это никогда не требовалось, Укети и Мипшата редко куда-то ездили, а мама не любила волшебный транспорт. Сама-то она родилась и выросла далеко от Мистерии, в козявочном королевстве Парибул, и до встречи с папой в глаза не видела ни одного волшебника.

Почти два часа Танзен скучал в карете. Он рассеянно рассматривал пейзажи — поля, холмы, сады. Проплыло мимо чье-то огромное поместье — все засаженное культурными растениями и утыканное хозяйственными постройками. На обширном пастбище паслось стадо коров, охраняемое паргоронским псом.

Похоже, какая-то латифундия. Среди волшебников тоже встречаются фермеры — одни просто для развлечения, другие ради коммерции. Сам Танзен считал это блажью, но его мнения никто не спрашивал.

Продолжали болеть чакры. Не той болью, что испытывает бренная смертная оболочка, а другой, глубинной болью астрального тела. Такой, когда все вроде бы в порядке, но внутри смутная неудовлетворенность и подсознательное ощущение… сломанности.

Это сложно описать.

Но жить с этим все-таки можно. Колдовать нельзя, а жить можно.

Танзен очень надеялся, что в Кустодиане найдутся специалисты по подобным травмам. Очень надеялся, что это исцелимо.

Потянулись предместья. Танзен достиг городской черты — прекрасной и удивительной Валестры, мировой столицы волшебства. Он бывал здесь много, очень много раз, но все равно не переставал ею любоваться — так уж великолепно это место.

Большинство зданий построены адептами Ферраменга, и все они уникальны. Двух одинаковых не сыскать — волшебники-архитекторы считают постыдным повторяться. Каждый возводит настоящее зодческое чудо — вычурное, причудливое, но неизменно прекрасное.

Многие обладают волшебными свойствами. Есть разумные здания вроде башни Танзена. Есть здания, способные передвигаться. Есть в полном смысле слова живые — растущие и даже приносящие потомство. Башни Валестры украшены фресками и колдовскими рунами, укреплены и усовершенствованы чарами, и каждую — каждую! — можно помещать на видовую открытку.

На горизонте виднелся каменный портал. Настоящая гордость Мистерии, один из трех порталов второго поколения, способных переправлять в любую точку планеты, а не только к одному из других порталов. Именно с этой каменной арки когда-то началось возрождение наследия Парифатской империи.

Пара гордых рысаков неспешно шествовала по улицам. За окнами появлялись все новые и новые достопримечательности. Вот стоит на площади Золотой Дворец — громадный спортивный комплекс, где проводятся турниры профессиональных игроков-волшебников. А вот штаб-квартира Тезароквадики — историко-географического общества, исследующего далекие земли и забытое прошлое. А это Аргентивные бани — лучшие публичные бани в Мистерии, где работают адепты Аргентарта, выпускники массажного факультета.

Танзен решил непременно туда зайти, когда закончит с делами. Может, исцеляющий массаж и оздоровительная сауна хоть немного помогут его искалеченным чакрам.

В самом центре Валестры расположен Гексагон — величественное шестиугольное здание, в котором заседает ученый совет Мистерии. Не очень часто, правда — правительственный орган волшебников состоит из руководителей учебных заведений, так что у них хватает дел и в Клеверном Ансамбле.

Но хотя бы раз в луну они обязательно собираются в полном составе.

До Гексагона Танзен не доехал. Штаб-квартира Кустодиана неподалеку от него, но все же на другой улице. Танзен поставил карету на стоянку и взошел по так хорошо знакомому крыльцу. Желтый мрамор, пять высоких ступеней… Танзен сбился со счету, сколько раз по ним поднимался.

Мэтр Сарразен принял Танзена в своем кабинете. Облаченный в сине-белую мантию, он неподвижно сидел за столом, скрестив пальцы. Бледная кожа, впалые щеки, тонкие губы, холодные голубые глаза, обритая наголо макушка, пара длинных остроконечных ушей — глава Кустодиана ничуть не изменился.

Никто не знает, сколько лет Найму Сарразену по прозвищу Ледяная Глыба. Говорят, что он отметил уже трехтысячный день рождения, что он очень стар даже по меркам эльфов. Однако вряд ли это правда — ведь он профессор Униониса, а значит, обучался в Мистерии. Но Мистерия была основана менее двух с половиной тысяч лет назад, причем первые пять веков в ней обучали исключительно людей. Первым студентом из нелюдей была невероятно одаренная принцесса Тирнаглиаля — Галлерия, дочь короля Лискарда.

На Танзена Сарразен глянул с легким непониманием, но рядом с его виском что-то прошелестело, и взгляд стал цепким, сосредоточенным. Сарразен чуть прищурился, кивнул и проскрипел:

— Докладывайте, мэтр.

Танзен принялся излагать. Казалось, что Сарразен его совсем не слушает — и, возможно, он действительно не слушал. Но Танзен о том не беспокоился — если Ледяная Глыба что и забудет, ему всегда подскажет его Память. Он-то уж точно не упустит ни единой мелочи.

Временами Танзен его замечал. Память Сарразена мелькал возле его головы, неощутимо касался висков, шептал, напоминал о том, о чем не помнил хозяин. В этом астральном сгустке содержится все, что знает Сарразен, а также море того, о чем он не знает. Настоящая бездна информации.

Подобных помощников у Сарразена много. Он именно потому такой хладнокровный, что большая часть его личности пребывает в виде автономных сущностей — эмоционалов. Своему хозяину они дают огромную силу, но за нее приходится платить утратой каких-то качеств. И чем больше создашь эмоционалов, тем меньше останется собственного «я».

Выслушав Танзена до конца, Сарразен застыл. А возле его головы материализовался крошечный эмоционал с раздутой головой и в профессорской мантии — Аналитическое Мышление. Он принялся задумчиво ходить по воздуху, помогая хозяину обрабатывать информацию.

— Вы получили какой-нибудь отклик от ваших подручных, мэтр? — проскрипел Сарразен. — Ксару Оркатти и Маред Дженнаро. Вы знаете, что с ними стало?

— Я не видел их гибели, но они не отвечают по зеркальной связи. Либо в плену, либо мертвы. Но я склоняюсь к последнему — Оркатти держал с нами двоими ментал-связь. Я ее больше не чувствую. Конечно, этому тоже могут быть другие объяснения, но…

— Нет, они мертвы, — покачал головой Сарразен.

— Прискорбно… — вздохнул Танзен.

— Да, потеря двух обученных агентов нам невыгодна. Но ничего, у нас их еще достаточно.

Танзена слегка покоробило от этих слов. А возле Сарразена тут же материализовался эмоционал Совесть — громадный амбал с дубиной, похожий на приплюснутого огра. Он заорал Сарразену прямо в ухо и стал безжалостно трясти.

— Хотя, конечно, мне очень жаль, — равнодушно произнес тот, дергая головой. — Надеюсь, что они все-таки живы, хотя это и чрезвычайно маловероятно.

После этого Совесть замолчал. С ворчанием отступил назад и стал прозрачным, а потом и невидимым. Однако никуда не исчез — он всегда где-то рядом с хозяином, всегда готов врезать дубиной, если тот сделает что-то не то.

Говорят, когда-то мэтр Сарразен был очень мягким и чувствительным эльфом, неспособным раздавить даже букашку. Но он избавился от этого недостатка, превратив свою совесть в эмоционала. Всю, без остатка.

Теперь мэтр Сарразен — один из самых черствых и равнодушных эльфов в мире. Он бы, пожалуй, стал отпетым мерзавцем, если бы не тот факт, что свои жадность, зависть, жестокость, ненависть и даже злобу он тоже превратил в эмоционалов.

Танзен однажды видел Злобу мэтра Сарразена… и, боги милосердные, что за ужасная это тварь!

— Однако сейчас речь не об этом, — сухо сказал префект. — Гораздо важнее то, что вы обнаружили. Как вы себя чувствуете, мэтр?

— Не лучшим образом, — поморщился Танзен. — Я жив и полностью здоров… в чисто физиологическом смысле. Но как волшебник я искалечен. Я совсем не могу колдовать.

— Как это выглядит? — спросил Сарразен. — Вы ощущаете себя как в корониевой клетке? Или как в Тюремном Венце?

— По счастью, мне не доводилось носить Тюремный Венец, так что насчет него не скажу. Но на корониевую клетку это не похоже совсем. Я… думаю, я все-таки могу колдовать, но во мне все горит, если я пытаюсь это делать. Я боюсь, что даже самое малое заклинание меня попросту убьет.

— Любопытно, — сказал префект. — Выходит, вот что ощущают выжившие после излучения чакровзрывателя…

— Чакровзрывателя?.. — переспросил Танзен. — Вы знаете, что это был за… артефакт, мэтр?

— А вы сами не поняли? Конечно, древняя история не входит в курс обязательных для агента Кустодиана знаний, но о Волшебных войнах-то вы слышали?

— Я слышал о них, разумеется, но… подождите. Вы же не хотите сказать… этого не может быть!

— Описание полностью соответствует.

Танзен замер с полуоткрытым ртом. Он действительно никогда не увлекался древней историей, но нужно быть совсем уж невежественным, чтобы не знать, как погибла Парифатская империя. Только последний олух не слышал о Первой и Второй Волшебных войнах и об ультимативном оружии, примененном в самом конце, — оружии, которое убивало только чародеев.

Мысленно Танзен проклял себя за тупость. Вероятно, астральная травма повлияла на его умственные способности, раз он не понял сразу, с чем столкнулся. Просто те события всегда были для него чем-то… ну, древним. Полумифические, почти сказочные времена, не имеющие отношения к реальной жизни.

И когда один из этих замшелых реликтов вдруг убил его практиканта… ну это все равно что услышать о воскрешении Бриара Всемогущего.

— Я никогда не слышал о том, чтобы эти… гм… чакровзрыватели применялись в наше время, — смущенно заметил Танзен.

— Потому что они не применялись, — ответил Сарразен. — Большая часть была уничтожена еще во время Второй Волшебной или сразу же после нее. Большую часть уцелевших уничтожили мы — это было одной из главных задач Кустодиана, когда его только организовали. Розыск и уничтожение. Однако несколько штук разыскать так и не удалось. В том числе единственный планетарного масштаба — Апофеоз.

Танзен вздрогнул. От слов префекта повеяло холодком.

— Но это же был не он? — уточнил Танзен. — Не Апофеоз?

— Разумеется, нет. Если бы его активировали, мы с вами уже были бы мертвы, мэтр. А также все остальные волшебники на планете. Нет, это был один из малых чакровзрывателей… но они тоже чрезвычайно опасны.

— Они упоминали Апофеоз, — мертвым голосом промолвил Танзен. — Теперь я вспоминаю. Гроссмейстер антимагов произносил это слово.

— Это очень плохо, — безучастно кивнул Сарразен. — Возможно, они нашли также и его. Возможно, пока что только ищут. Но в любом случае — мы не должны этого допустить. Мы обязаны найти его первыми. Найти и уничтожить.

— Что насчет гадально-розыскного отдела? Большой оракул Кустодиана…

— Неужели вы думаете, что первый до этого додумались, мэтр? — перебил Сарразен. — Если бы Апофеоз было возможно найти волшебным способом, его бы нашли давным-давно. Когда бушевали Волшебные войны, чародеи только и делали, что шпионили друг за другом всеми доступными способами. Поэтому все чакровзрыватели полностью экранированы от любого внешнего воздействия. Их создавали необнаружимыми.

— Опасность грозит и нам самим, — заметил Танзен. — Даже без Апофеоза — если те антимаги сумеют доставить чакровзрыватель в Мистерию… в Валестру… я даже боюсь представить…

— Я тоже, — сказал Сарразен. — Поэтому уже принял меры. На порталы высланы ориентировки, водно-воздушная линия приведена в готовность. Ни один антимаг на остров не ступит.

Танзен медленно кивнул. Ему в голову сразу пришла пара способов попасть в Мистерию не по воде, не по воздуху и не используя портальную сеть. Но мэтр Сарразен, естественно, тоже их знает, так что наверняка все предусмотрел.

— Теперь насчет того чакровзрывателя, что вы нашли, мэтр… — продолжил Сарразен.

— Нам следует немедленно его уничтожить, а тех, кто его использовал, — захватить, — произнес Танзен.

— Я возглавляю Кустодиан дольше, чем вы живете на свете, мэтр, — холодно сказал Сарразен. — Полагаю, я смогу разобраться без ваших ценнейших инструкций.

— Прошу прощения, — опустил взгляд Танзен.

— Вас это дело в любом случае больше не касается. Сейчас вам следует прежде всего лечиться. Сумеете восстановиться — вернем вас к оперативной работе. Ну а если нет… что ж, опыт у вас большой, но без волшебства ваша ценность как агента падает.

— Я вылечусь. Я обязательно вылечусь, — мрачно сказал Танзен.

— Хорошо, что вы в это верите. Пока лечитесь, считайте себя выходным. Потом видно будет.

— Хорошо, — уныло кивнул Танзен. — Будут ли другие указания?

— Оставайтесь пока на связи. Я отправлю на Хор-Ханк новую оперативную тройку — проинструктируйте их лично.

— Я проинструктирую… но если мне будет позволено заметить…

— Танзен, не считайте меня глупее себя, — перебил Сарразен. — Я понимаю, что ни один волшебник не должен и близко подходить к действующему чакровзрывателю. Я отправлю специальную тройку.

— А!.. Тех, неволшебников?..

— Именно. Антимаги перешли черту, — холодно сказал префект. — На них обрушится мой гнев.

Так вот она какая — страна волшебников… Казалось, что брат Массено идет по улице безучастно, ничего не видя за черной повязкой, но на деле он только и успевал глазеть по сторонам. Поднял точку зрения на высоту птичьего полета и дивился панораме Валестры.

Воистину прекрасен Панденис, Город Всех Богов. Массено и сейчас отдавал ему первое в мире место по красоте. Но второе… да, второе честно заслуживает Валестра. Нигде больше не увидишь такого разнообразия стилей, такой феерии архитектуры. Зодчие-волшебники недаром едят свой хлеб.

Хотя в размерах Валестра Панденису уступает. Почти вдвое меньше, пожалуй. Впрочем, Мистерия и в целом-то не очень населена — здесь просто слишком мало простых обывателей, добрых пахарей и мастеровых.

Почти все в этой стране делается волшебным образом. Волшебство дает пищу. Волшебство строит дома. Волшебство защищает от врагов.

Волшебникам не нужны орды крестьян, рабочих и солдат — так что их здесь и нет. Только домочадцы, прихлебатели и слуги, причем изрядная часть последних — тоже волшебные существа.

К сожалению, очень мало в Мистерии и священнослужителей. Да и храмы встречаются гораздо реже, чем в других странах. Две трети волшебников — ктототамцы, а оставшиеся — либо началисты, либо очень слабые, нетвердые в вере севигисты.

Это удручало Массено, но он понимал — не все еще живут в мире с богами.

Впрочем, порой могло показаться, что храмов в Валестре много. Так уж великолепны иные ее здания. Взять хоть это, похожее на огромный собор — с фресками, статуями, расписными стенами. Это вовсе не обитель богов, а Крематистериум — волшебная биржа труда. Если нужно нанять волшебника — входи в эти ворота. В списках Крематистериума наверняка сыщется именно тот чародей, что нужен именно тебе. А если вдруг нет — оставь заявку и жди.

Массено сам поначалу зашел именно сюда. Он не очень-то много знал о порядках в Мистерии. Не знал, куда обратиться, если ищешь волшебной помощи. Выйдя из портала, он спросил об этом у первого же служителя — и тот посоветовал Крематистериум.

Но Массено, видимо, не сумел толково объяснить, что именно желает найти. Крематистериум оказался совсем не тем, что нужно. Да, здесь можно нанять кого угодно — но так, как нанимают работников и профессиональных солдат. С поденной оплатой.

А Массено требовалась только консультация. Но где ее получить? Волшебники говорили с ним вежливо, но его ряса не вызывала почтения, а пайцза нунция ничего не значила. Церковь не обладает влиянием в Мистерии.

Конечно, есть Гексагон. Резиденция волшебного правительства. Но это самое правительство, ученый совет Мистерии, собирается вместе по Медным дням. И такова уж удача Массено, что Медный день был как раз вчера. Следующая сессия состоится только через луну.

Однако Массено решил, что не так уж и нужен ему именно ученый совет. В любой стране есть индивиды, что занимаются ее безопасностью. В родном для Массено Грандпайре — Люди Императора, в священной Астучии — Инквизиторий, а в волшебной Мистерии — Кустодиан.

Кому еще знать об Антикатисто, как не им?

Так что вечером Свинцового Тигра брат Массено поднялся по пяти желтым ступеням, ведущим в обитель тех, с кем инквизиторы здороваются сквозь зубы.

Агентов Кустодиана.

Увы, и здесь не сыскал Массено приветливости. Волшебники слушали его вежливо, но без интереса, а говорили снисходительно, как с малым ребенком. Да и вообще Кустодиан во многом напоминал Инквизиторий.

Пожалуй, даже чересчур напоминал.

Массено пытался получить аудиенцию префекта, но из этого ничего не вышло. Найм Сарразен то ли не собирался тратить время на какого-то монаха, то ли был чем-то очень занят. Его секретарь — странного вида человек со странным именем Педантичность — монотонно вещал Массено, что Сарразен никого не принимает и не будет принимать в течение неопределенно долгого времени.

— Пожалуйста, запишитесь на прием и оставьте свои координаты, — говорил он, глядя сквозь очки с матовыми стеклами. — Мы свяжемся с вами, как только появится возможность. Если же ваше дело безотлагательно, вы можете обратиться к одному из супрефектов.

Так Массено и пришлось сделать. Супрефектов, этих заместителей префекта, в Кустодиане было четверо. Однако один из них сейчас отсутствовал, а второй тоже никого не принимал. Оставались двое — Урдара Токубелли и Мейсе Горотти.

Массено привычно раскрыл в случайном месте Ктаву:

Монах тяжело вздохнул. Иногда гадание на Ктаве попадало точно в цель, но иногда цитаты вообще не получалось соотнести с ситуацией. Отец Массено скончался два года назад, человеком он был совершенно невоцерковленным, а принятие его сыном обетов Солнца вызвало у старика только насмешливый хмык. Он хотел, чтобы Массено пошел по его стопам и стал сапожником.

Массено хорошо помнил лицо отца. На нем всегда была тень.

Поскольку Ктава не дала подсказки, Массено просто вошел к тому супрефекту, к которому не было очереди. Урдара Токубелли, пожилая, но все еще миловидная женщина с холодным взглядом, как раз поливала дерево. Оно занимало добрую половину ее кабинета, росло прямо из пола, уходя ветвями в окна и потолок. Массено вспомнил, что видел его, когда глядел на Кустодиан снаружи.

— Ваше преподобие, — сухо кивнула Токубелли. — Присаживайтесь.

Прямо из пола вырос толстый корень. Он с треском изогнулся так, что образовал подобие стула, и Массено осторожно сел.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила Токубелли. — Вы уже третий час бродите по нашим коридорам.

— Вы наблюдали за мной, мэтресс? — осведомился Массено.

— Я вижу и слышу все, что происходит в стенах Кустодиана. Моя грамадевата пустила побеги сквозь каждый его кирпич. Но речь не обо мне — речь о вас. Мы нечасто видим здесь представителей духовенства, тем паче черного. Чем Кустодиан может вам помочь?

— Льщу себя надеждой, что это я могу помочь Кустодиану, — сказал Массено. — Прошу, выслушайте и скажите, что думаете.

Монах поведал обо всем, случившемся за последние дни. Показал пайцзу нунция, дабы подтвердить свой статус. Токубелли вежливо глянула на нее, но никак не прокомментировала.

В конце концов она просто пожала плечами и сказала:

— Ваш инквизитор ошибся, святой отец. Антикатисто мертв уже шестьсот лет. Его уничтожили так, что не осталось и следа.

— Я видел его своими глазами.

— Не знаю, что вы видели, но это не мог быть Антикатисто, — нетерпеливо сказала волшебница. — Просто какой-нибудь нечистый дух… быть может, кто-то из демонов Паргорона проскользнул в наш мир. Такое случается.

— Я Озаряющий Мрак, — тихо сказал Массено. — По долгу службы я неплохо разбираюсь в созданиях Тьмы. Это не был никто из известных мне.

— Церковь знает об этом меньше, чем вы думаете, святой отец.

— Церковь знает об этом больше, чем вы думаете, мэтресс.

Из грамадеваты выросла толстая ветвь с листом на конце. Токубелли повернула его и пару секунд разглядывала, словно что-то читая. Потом она сорвала лист, дунула на него, и тот вылетел в окно, уносясь к центру города.

— Через две минуты у меня другая встреча, — заявила она. — Я могу еще чем-нибудь помочь вам, святой отец?

— Нет, — встал Массено. — Благодарю за уделенное время, мэтресс.

Он уже понял, что здесь толку не добьется. Его сочли просто паникером, глупым верочумцем, увидевшим страшную тень и возомнившим невесть что. Вероятно, в Кустодиан нередко являются с вестью о вторжении Паргорона, освобождении Малигнитатиса или рождении Двадцать Седьмого.

Неудивительно, что Массено сочли за одного из подобных безумцев.

Он попытал счастья еще и у другого супрефекта. Мэтр Горотти утопал в бумагах, на его столе светились сразу три дальнозеркала, он одним глазом читал какой-то свиток, а другим смотрел на бегущие по освященной рамке[2] цифры. В правое его ухо негромко бормотал карманный дракончик, а левое было обращено к посетителям.

Считая Массено, посетителей было аж пятеро, и все говорили одновременно. Загадка, каким образом Горотти ухитрялся всех слышать и понимать, но как-то все же ухитрялся. Во всяком случае, отвечал он им хотя и кратко, предельно сжато, но по существу.

Ответил и Массено. Перебил, правда, на середине рассказа и отрывисто бросил:

— Антикатисто погиб шестьсот лет назад. Я его не видел. Не могу судить. Поговорите лучше с кем-нибудь, кто его видел.

— А таковые есть? — удивился Массено.

Нет, всем известно, что волшебники живут дольше простых мирян. Но не настолько же. Шесть веков — это очень много даже для самых могущественных чародеев.

— Есть, — коротко кивнул Горотти. — Мэтр Мазетти, старший библиотекарь. Он был там. Поговорите с ним.

Массено не стал задавать новых вопросов. Его удовлетворило и то, что ему назвали имя. Супрефекта уже осаждали не пять, а девять посетителей, он лишь каким-то чудом успевал отвечать каждому, так что Массено деликатно скользнул за дверь.

Библиотек в Мистерии много. Чего-чего, а книг в этой стране хватает. Но главная, самая огромная, хранящая бездны знаний, способная рассказать все о волшебстве — это библиотека Клеверного Ансамбля.

Туда Массено и направился.

Ах, Клеверный Ансамбль. Диво даже по меркам Мистерии. Средоточие мировой магии, союз шести величайших колдовских университетов, он выпускает из своих стен столько чародеев, что и не вообразить. Две трети чудотворцев Парифата — граждане Мистерии. Две трети чудотворцев Парифата учились в Клеверном Ансамбле.

Массено был одним из немногих, кто воочию мог увидеть, за что он получил такое название. Если смотреть сверху, с высоты птичьего полета, эти шесть огромных зданий и впрямь похожи на листок белого клевера. Стоящие парами, они сходятся к центру, образуя великолепный трилистник.

Мистегральд и Риксаг. Адэфикарос и Доктринатос. Артифициум и Провокатонис. Шесть волшебных университетов. Шесть школ магии.

Конечно, по факту их вовсе не шесть, а тридцать. Ибо каждый университет в свою очередь — союз пяти институтов. А институты делятся еще и на факультеты. Клеверный Ансамбль — это университетский городок, причем очень большой, занимающий добрую четверть Валестры.

По сути, столица Мистерии — просто приложение к грандиозной волшебной школе. Даже ее правительство, ученый совет, большую часть времени проводит именно в Клеверном Ансамбле, ибо состоит из шести президентов и тридцати ректоров.

Почти сто тысяч студентов. Без малого двадцать тысяч преподавателей. Голова идет кругом от таких цифр. Ни одно другое учебное заведение даже близко несравнимо с громадой Клеверного Ансамбля.

Кроме основных зданий здесь и множество приделов. И важнейший из них, соединенный ажурными арками со всеми шестью университетами, стоит в самом центре Клеверного Ансамбля. В нем находятся музей волшебства и библиотека.

Притом снаружи этот придел совсем невелик. Просто башня с остроконечным куполом, мраморная игла посреди площади в форме трикветра. Над этой площадью всегда хорошая погода, ветра только умеренные, а дождь только по расписанию. Здесь, под шестью арками-паутинками, проходят все университетские празднества. Здесь в начале учебного года приветствуют новичков, а в конце — поздравляют дипломников. Здесь запускают змеев и шары в Воздушный День и объедаются плодами всех сортов в Земной.

Но сейчас площадь малолюдна. На дворе день Свинцового Тигра, никаких праздников. Идут по своим делам студенты и преподаватели, гуляет несколько парочек, да какой-то паренек бренчит на гитаре, создавая вокруг себя алые пузыри. Прохожие смотрят безразлично — здесь таким никого не удивишь.

Массено прошел под аркой, тянущейся из здания Доктринатоса, и вступил в белую дверь. Внутри было прохладно и очень сухо, из ниоткуда лился мягкий свет, а вверх и вниз уходили мраморные лестницы.

Наверху музей. Очень интересно, наверное, но Массено чуждался бесцельных любований. Он сразу пошел вниз, в просторные, пахнущие книжной пылью залы.

Библиотека Клеверного Ансамбля располагалась под землей. Изнутри много больше, чем снаружи, она представляла собой настоящий лабиринт. Бесчисленные труды по истории и философии магии, фолианты о фундаментальном и прикладном волшебстве, метафизические исследования, многотомные глоссарии и бестиарии, словари и энциклопедии, справочники и рецептурные книги. Полки уходили к самому потолку, а потолок терялся в необозримой выси. Повсюду стояли лестницы, а меж ними бродили студенты, преподаватели и строгого вида библиотекари.

В открытую часть библиотеки свободно впускают любого волшебника или учащегося. Посторонний тоже может войти, но ему уже нужно получать пропуск. Впрочем, это дело нехитрое — Массено выдали его на входе, задав лишь пару формальных вопросов.

Но в открытой части ничего особенного и нет. Такие же книги, как везде, обычные копии с рукописей. Их можно спокойно брать в руки, листать, читать, даже выносить за пределы здания.

Не то — в закрытой части. Там сплошь гримуары, волшебные книги. Исключительно оригиналы, уникумы. Каждая была написана вручную и существует в единственном экземпляре.

В закрытую часть кого угодно уже не впускают. Получить туда пропуск бывает непросто даже гражданам Мистерии — что уж говорить об иностранце. Но Массено и не искал волшебных книг — он искал их хранителя. Хотел увидеть того, кто руководит этой библиотекой.

Раз он прожил так долго, то, скорее всего, гном или эльф. Гномы способны прожить две тысячи лет, эльфы — три тысячи. Даже среди них настолько старые индивиды встречаются крайне редко, ибо отнюдь не только старость изгоняет души из бренных оболочек, но тем не менее для них такое возможно.

А вот бренная оболочка Массено уже чувствует подступы старости. Идя меж бесконечных стеллажей, монах старался дышать ровнее. Массено привык много ходить пешком, но иногда ему все-таки хотелось дать слабину, позволить себе сесть и просто отдохнуть минуту-другую. Да и живот ощущал скорбную пустоту, хотя сегодня Массено уже питал себя.

Монах должен усмирять плоть. Но если он слишком ослабнет, то просто не сможет исполнять свою миссию. Так что Массено отхлебнул воды из кожаной фляги и съел половину сухаря.

Это подкрепило его силы. Но он по-прежнему не мог отыскать старшего библиотекаря. Все, кого он о нем спрашивал, только странно хмыкали. Одна девочка лет двенадцати снисходительно сказала Массено, что мэтра Мазетти бессмысленно искать — он сам тебя найдет, если сочтет нужным.

Не помогало и Солнечное Зрение. Массено вообще видел здесь странным образом — пол, стены и потолок преломлялись, двоились и троились. Словно кто-то взял много разных мест и волшебным образом сложил их воедино.

Интересно, так же ли видят окружающее и остальные люди? Или чары библиотеки просто не рассчитаны на солнцеглядов?

— Второй вариант, — прозвучал тихий голос. — Конструкторы Энормира потрудились на славу, формируя эту пространственную складку, но ваш образ зрения слишком нетипичен, святой отец.

— Где вы? — спросил Массено. — И кто вы?

Другой на его месте решил бы, что кто-то незаметно подошел сзади. Но солнечный монах видит все вокруг себя. И Массено видел, что рядом с ним никого нет.

— Прошу прощения, — прозвучал голос. — Сейчас воплощусь.

Воздух замерцал, и в нем проявилась призрачная фигура. Согбенный старик с аккуратной плешью. Седые волосы окаймляли ее так, что создавался эффект тонзуры. Ни усов, ни бороды у него не было, на губах играла добрая улыбка, а глаза светились неземным светом.

— Вы мэтр Мазетти, — утвердительно произнес Массено.

— Совершенно верно, святой отец, — кивнул призрак. — Инкромодох Мазетти, к вашим услугам. А зачем здесь вы, я уже знаю.

— Я заметил, что вы проникли в мои мысли, — согласился Массено. — Не то чтобы мне было что скрывать, но я несколько удивлен. Нас обучают защищать дух и разум от злокозненного воздействия. Никто еще из нечистых духов до сей поры не мог преодолеть моего заслона.

— Немного обидно, святой отец. Разве я похож на нечистого духа?

— Нисколько, и я прошу прощения, если мои слова невольно вас задели. Впрочем, полагаю, вы уже прочли в моих мыслях, что я не хотел вас обидеть.

— Безусловно, — улыбнулся Мазетти. — Да, ваша воля и впрямь похожа на твердокаменную стену, брат Массено. Будь я хоть на гран менее искушен в телепатии, не услышал бы и самых громких мыслей. Но без ложного хвастовства скажу, что в этом искусстве я превосхожу даже юного Медариэна. Даже теперь, в моем нынешнем состоянии я еще кое на что способен… хотя большую часть моих прочих умений утратил, к сожалению…

— Соболезную.

Массено не спрашивал, что собой представляет его собеседник. Солнечные монахи более чем хорошо разбираются в потусторонних явлениях. Массено знал сотни видов нежити, духов, демонов и ложных божеств.

Сейчас перед ним воплощенный дух. Та призрачная сущность, что именуется еще привидением. Воплощенные духи способны показываться смертным и говорить с ними. Самые «плотные» могут даже двигать предметы.

А если при жизни привидение было волшебником — то и колдовать.

— Вы хотите узнать об Антикатисто, святой отец, — произнес Мазетти. — Вы считаете, что он возродился.

— Не считаю. Я его видел.

— Вы верите, что видели его, — уточнил Мазетти.

— Вы тоже считаете, что я просто напуганный слепой дурак? — устало спросил Массено. — Мэтр Мазетти, я сам, конечно, никогда не встречал Антикатисто и понятия не имею, что он собой представляет. Но отец Стирамед был уверен, что это именно он. И он отдал жизнь, пытаясь помешать его возвращению.

— Я не умаляю заслуг отца Стирамеда. Но я согласен с моими коллегами — он скорее всего ошибался. Вряд ли то, что вы видели, был Антикатисто. И дело даже не в том, что он мертв, — Антикатисто однажды уже восставал из мертвых. Дело в том, что вы все еще живы. Он сбежал от вас.

— Да… а что здесь такого?

— Подлинный Антикатисто никогда ни от кого не сбегал. Поверьте, я знаю это по личному опыту. Он убивал всех, с кем сталкивался.

— А сталкивался ли он с Озаряющими Мрак?

— Вот чего не знаю, того не знаю… — задумчиво молвил Мазетти. — Возможно, что и не сталкивался. Он ведь был сугубо внутренним делом Мистерии, знаете ли. Хотел захватить над нами власть.

— Захватить власть?.. Мне говорили иное.

— Он двигался к этому несколько… извилистым путем, — согласился Мазетти. — Его основным методом был массовый террор. У него были последователи, союзники, но нельзя сказать, чтобы в большом количестве. Мало кто разделял его взгляды. К тому же они тоже надолго не заживались — Антикатисто истреблял их за малейшую провинность.

— Похоже, он был очень жесток.

— Жесток?.. Нет, вряд ли. Кажется, он не испытывал ненависти к своим жертвам. Просто считал, что они должны быть мертвы, а не живы.

— Да, мне говорили, что на его счету множество убитых волшебников.

— Множество… да, можно и так сказать. Множество. На самом деле Антикатисто можно было назвать живым стихийным бедствием. Он убивал, и убивал, и никак не мог остановиться, никак не мог насытиться. Лишь одна смерть насытила его окончательно — его собственная.

— И все-таки. Сколько всего людей он убил? Сотни? Тысячи?

— Скорее сотни тысяч, — слабо улыбнулся Мазетти.

— Вы… уверены?.. — изумился Массено. — Это… это очень много.

— Святой отец, мы стараемся не вспоминать об этом, но Антикатисто обратил Валестру в руины. Ее пришлось отстраивать фактически на голой земле. На его счету сотни тысяч трупов — обывателей и волшебников. Он убил в том числе двух лауреатов первой степени.

Это изумило Массено еще сильнее. Он не слишком-то разбирался в иерархии волшебников, но даже ему было известно, что самые великие из них награждаются премией Бриара. Раз в год вручается третья степень, раз в десятилетие — вторая, раз в столетие — первая. За всю историю Мистерии было всего пятнадцать лауреатов первой степени, из которых только пятеро пребывают в добром здравии.

Остальные десять мертвы… и двоих из них убил Антикатисто.

— Абсолютный рекорд, — согласился Мазетти, слышавший каждую мысль монаха. — Бриара первой степени не выдают по протекции. Все его получавшие были корифеями, титанами магической мысли. Волшебниками века. Но не бессмертными, конечно, — лауреаты первой степени тоже умирали, погибали… иногда от чьей-то руки. Третий и седьмой — от руки Антикатисто. Ордор Бецалли… и Инкромодох Мазетти.

На лице Массено не дрогнул ни единый мускул, но внутренне он был поражен. А висящий перед ним призрак ухмылялся, довольный, что сумел удивить.

— Теперь я понимаю, — медленно произнес Массено. — Значит, вы седьмой лауреат первой степени…

— Третий, — покачал головой Мазетти. — Седьмым был Бецалли.

— Третий?.. Но… сколько же вам было лет?..

— О, больше тысячи, — нарочито равнодушно сказал Мазетти. — Я был в преклонных годах, святой отец. А вот Бецалли было и впрямь жаль. В то время он председательствовал в ученом совете. Это он стоял во главе борьбы с Антикатисто и дважды сумел его победить. В первый раз, к сожалению, не окончательно — тот сумел возродиться. Во второй раз уже надежно, да… но ценой своей жизни.

— Неужели высшие элементали настолько могущественны?

— Первостихийные — да. О Катисто вы ведь слышали, святой отец.

Это не было вопросом, поэтому Массено не стал отвечать. Мазетти явно не нуждался в ответах — он беззастенчиво копался в его мыслях, как на своих книжных полках. Не дожидаясь реплики собеседника, он продолжал:

— Аналогично и с Тьмой. Свет и Тьма есть абсолютные первостихии, вечное противоборство коих есть основной стержень мироздания. Управлять ими — дело чрезвычайно сложное. Магия Света и магия Тьмы дают огромное могущество, но подчинить их в полной мере — задача тяжелая. В истории Мистерии было всего несколько волшебников, которые добились значимых успехов в одной из этих наук, и наиболее успешным среди них был Радож Токхабаяж. Тоже лауреат премии Бриара первой степени, восьмой по счету. Тот самый, что принял потом имя Антикатисто…

— Радож Токхабаяж… — попробовал эти слова на языке Массено. — Необычное имя. Не мистерийское. Откуда он был родом?

— Откуда-то из Ходжарии, насколько я помню. Сейчас узнаем точнее.

Мазетти поднялся в воздух и проплыл к одному из стеллажей. С него тут же сорвалась книга. Помелькав страницами, она повисла прямо перед призраком.

— Да, я был прав, — удовлетворенно сказал тот Массено. — Радож Токхабаяж, родился в день Фарфорового Осьминога четыреста шестьдесят первого года, в городе Мухзаза, Херемия.

— Можно взглянуть? — тронул призрака за плечо монах.

Рука не ощутила плоти, но Массено держал ее так, словно касался живого человека. Мазетти это явно пришлось по душе — он глянул на монаха с симпатией, передал ему книгу («Великие волшебники Мистерии», пятый том), а сам снова поплыл к стеллажам.

— Там всего лишь статья, — уточнил библиотекарь. — Основные факты, хроника жизни, магическая деятельность, список трудов и тому подобное. Если хотите узнать о Антикатисто побольше, прочтите что-нибудь из этого.

С полок одна за другой взмывали и ложились перед Массено томики. «Токхабаяж», «Антикатисто», «Жизнь Токхабаяжа», «Постигший Тьму», «Радож Токхабаяж — Антикатисто», «Восьмой лауреат премии Бриара первой степени Радож Токхабаяж», «Открытия Токхабаяжа», «Биографические заметки о Р. Токхабаяже», «Летопись жизни и деятельности Радожа Токхабаяжа», «Мистерия против Антикатисто», «Смерть и жизнь Антикатисто», «Антикатисто еще вернется?», «Секреты и тайны Антикатисто».

— Хотя вот это не надо, — забрал последнюю Мазетти. — Это художественное произведение.

— Я все же прочту и его, — сказал Массено. — Название многообещающее.

— Только название. К сожалению, это всего лишь роман в детективном жанре. Действие происходит в наши дни, а Антикатисто вплетен в сюжет лишь для разжигания интереса. У мэтра Брунеллоне немало произведений такого рода. Да и «Антикатисто еще вернется?» я бы не советовал читать — типичная конспирология.

— Я прочту все, что у вас есть, — повторил Массено. — Но я правильно понимаю, что это все написано другими людьми? Не осталось ли чего-то, написанного самим Антикатисто?

— Осталось, конечно. Он один из самых гениальных элементаристов, автор фундаментальных исследований в области алхимии, ятрохимии, метафизики, спациологии и душестроения. Однако это все, боюсь, не может быть нормально воспринято без хотя бы базисных знаний в теории магии. Большую часть трудов Токхабаяжа проходят даже не на бакалавриате, а в магистратуре.

В подтверждение своих слов библиотекарь показал Массено несколько книг и брошюр. Полистав их, монах был вынужден признать, что для него это эльфийская грамота. Отдельные фразы и даже некоторые абзацы понятны, но общий смысл темен, как глубокий колодец.

— А не было ли у него какого-нибудь дневника? — с надеждой вопросил Массено. — Мемуары, записки…

— Вероятно, у него был рабочий дневник. Все-таки он был маститым исследователем и вряд ли держал все в голове. Но его, к сожалению, не нашли. Равно как и его гримуар. Обратившись в Антикатисто, он либо уничтожил все записи, либо надежно их припрятал.

— Полагаю, искали очень тщательно.

— Его башню разве только не разобрали по кирпичику, — подтвердил Мазетти. — Тайны Антикатисто волновали очень многих.

— А она все еще цела?

— Вряд ли. Святой отец, шестьсот лет прошло. За такой срок обращаются в руины города. Для меня-то эти события были словно вчера, но для живых это — древняя история. Антикатисто давно превратился в полузабытый кошмар, страшную сказку.

— Все же я хотел бы взглянуть.

— Да вы ничего там не найдете. Даже если она все еще стоит — до вас ее обыскивали десятки раз.

— И все-таки, — повторил Массено.

— Ваша воля. Но в таком случае вам придется портироваться в Ходжарию. Кажется, у Токхабаяжа была квартирка в Валестре, но она была уничтожена, когда был уничтожен сам город. А основная его резиденция располагалась где-то в его родной стране… никогда не интересовался, где именно, но в одной из этих книг вы наверняка найдете ответ.

— Благодарю вас за помощь, мэтр, — поклонился Массено. — Я незамедлительно прочту их все, а затем отправлюсь в Херемию.

Никто из искателей Криабала раньше не поднимался в воздух. Джиданна когда-то размышляла о том, чтобы наделить фамильяра силой Полета, но поленилась. Все равно ее саму белка бы не подняла — пришлось бы каждый раз ее еще и увеличивать.

Остальных же небо и вовсе не привлекало.

Но теперь они сидели в брюхе вехота и подавленно смотрели на далекую землю. В боках чудовища были настоящие окна — хотя и забранные не стеклом, не слюдой, а чем-то вроде рыбьего пузыря.

Летел демон-возница с удивительной скоростью. Хотя не летел скорее, а бежал — бежал прямо по воздуху, перебирая двенадцатью лапами. Из его глаз лились потоки света, слегка разбивающие мрак, царящий в Мглистых Землях.

На одной лавке сидели Мектиг и Плацента. На другой — Джиданна и Дрекозиус. Жрец словно невзначай положил руку на колено волшебницы, но та не обращала внимания — ее беспокоило самочувствие фамильяра. Оказавшись в чреве демона, белка до смерти перепугалась и дрожала всем телом.

— Спокойно… Спокойно… — приговаривала Джиданна, ментально резонируя со зверьком. Она слышала его страх и передавала взамен свою уверенность.

Сама она тоже беспокоилась, конечно, но не так сильно.

Вот Плацента не волновался совсем. Рядом с ним никто не хотел сидеть — он раздвинул ноги так, словно выставил мотню на просушку. По счастью, лавки внутри вехота были достаточно широки — на каждой уместилось бы человек шесть, а не только дармаг с полугоблином.

— Мы скоро долетим, тля? — недовольно бурчал Плацента. — Долго нам еще, тля? Почему нельзя сразу, тля?

— Я могу сразу, о мелкий и вонючий, — распахнулся прямо в стенке рот. — Мог раньше. И буду мочь потом. Но прямо сейчас — не могу, ибо моя грива сбрита. Без нее я не могу ходить между мирами.

— А когда она у тебя отрастет, дерьмо ежевичное?

— До достаточной длины — примерно через год.

— А куда ты нас тогда везешь?!

— Но я же говорил. Из Паргорона есть дорожки, которыми можно пройти и так. Я вывезу вас одной из них.

— А, тля… — харкнул на пол полугоблин.

Плевок с шипением растворился. Пол вспучился, из него высунулись десятки крошечных щупальцев, схвативших Плаценту за ступни, а сверху раздался злобный рыкот:

— Не пачкай салон. Высажу.

Плацента хотел привычно изрыгнуть поток несуразной брани, но посмотрел в окно, оценил расстояние до земли и передумал.

Вокруг по-прежнему простирался Паргорон. Его внешняя сторона — Мглистые Земли. Здесь всегда холодно и темно — лишь демоны способны выживать в подобном аду и даже находить в нем свою приятность.

Хотя теперь, когда вехот поднялся в такую высь, стало не так уж и темно. С одной стороны сверкали зарницы — то пробивались из-за гор лучи Центрального Огня. С другой висело бледное марево — то стал виден Нижний Свет.

Земля в основном пребывала безвидна и пуста. Однако порой появлялись и признаки жизни — жуткие черные леса, огромные причудливые замки, угрюмые селения и даже города. Их обитателей различить не получалось — отсюда они казались меньше самых мелких мошек.

Хотя не все. Искатели Криабала в ужасе и восхищении прильнули к окнам, когда вехот пролетел над тремя гигантами. Почти шарообразные, очень коротконогие и длиннорукие, они походили на шагающие горы. Идущий справа курил огромную, на длинном чубуке трубку. Приглядевшись, можно было заметить, что ее чаша сделана из целого дома — древней подгнившей избы.

— Кульминаты… — в ужасе прошептала Джиданна.

Вехот едва не задел кончик рога одного из чудовищ. Те вздымались почти на половину роста самих кульминатов. На мгновение в окнах мелькнула эта бледно-желтая, покрытая трещинами и дуплами кость — и снова чернота Мглистых Земель.

— Я жрать хочу, — уныло сказал Плацента, когда кульминаты остались позади. — Плачу золотой за кусок мяса. Джи-джи, задница ты с прыщами, наколдуй жранины, тля!

Джиданна нахохлилась. Она не умела создавать еду волшебством. Ее фамильяр не очень для такого подходил. Вот когда она училась на бакалавриате, ее соседка по комнате каждый день ела шашлыки или шницели, просто отрезая куски от своего фамильяра-свиньи. Та не чувствовала боли, очень быстро восстанавливалась, а мясо давала нежное, сочное, изумительно вкусное.

За четыре года та девушка стала толще почти вдвое.

И в вехоте еды не было. Эти демоны-возницы не очень-то заботятся о том, чтобы кормить пассажиров. Чаще уж наоборот — сами ими питаются.

По счастью, ужин в темнице Хальтрекарока был не настолько и давно. Да, искатели Криабала успели проголодаться, но пока еще не смертельно. Ворчал только вечно всем недовольный Плацента.

Остальные раздраженно молчали.

Почему-то всем всегда представлялось, что Паргорон невелик. Просто такая страна демонов где-то в земных недрах. Но Паргорон оказался огромен. Может, не так огромен, как Парифат, но все равно огромен. Вехот летел уже который час, а внизу все не кончались Мглистые Земли, и только зарницы Центрального Огня становились все ярче.

А вот отблески Нижнего Света, наоборот, почти потухли. Двенадцатилапый демон пробежал невесть сколько вспашек, и далеко впереди уже стал виден Ледовый Пояс. Цепь исполинских мерзлых пиков, разделяющая внутреннюю и внешнюю части Паргорона.

— Нам далеко еще? — снова принялся ерзать Плацента.

— Уже нет, — ответил вехот. — Но над чашей будет опасно.

И там и впрямь оказалось опасно. Пробегая над Ледовым Поясом, вехот едва не погиб от копья рогатого демона. Тот скакал по небу на паргоронском коне — и бросился вдогонку, едва завидев добычу.

Паргоронские кони скачут почти так же быстро, как вехоты. Спасая свою жизнь, демон-возница бешено запетлял, заметался. Искателей Криабала в его брюхе бросало, как на корабле во время шторма.

Но в конце концов вехоту все же удалось оторваться. Демон-охотник крикнул что-то ему вслед, потряс копьем и досадливо сплюнул, прекращая погоню.

— Ненавижу гохерримов, — зло пробормотал вехот. — Спокойно мимо не пролетишь. Так и норовят чем-нибудь пырнуть.

Пики Ледового Пояса уходили все выше, становились все круче… а потом закончились. Снизу хлынул поток света — то стал виден Центральный Огонь. Если на внешней стороне Паргорона вечный холод и мрак, то на внутренней — удушающее пекло.

Но яркий свет царил недолго. Вехот со всего разгону вбежал в Кровавую Пену — клубящиеся багровые тучи, накрывающие Паргорон огромной шапкой. Куда гуще и плотнее нормальных парифатских облаков, они словно распухали во все стороны.

В океане красной пены была своя жизнь. Мелкие демоны, крупные демоны, огромные демоны плавали-летали по этой гуще, охотясь друг на друга и пожирая. Вехот снова чуть не погиб, напоровшись на стаю кальнизардов — чудищ, похожих на акул с мордами пираний. По Кровавой Пене они носились как безумные, и по страшным их клыкам текла уже настоящая кровь.

Но и эта препона осталась позади. Вехот выбежал наружу — на чистый воздух… точнее, на его отсутствие. В холодную ледяную пустоту, окружающую Паргорон скорлупой, и в свою очередь окруженную миазмами космической Тьмы.

Но туда не собирался соваться даже демон-возница. Он уже добрался до цели. Часто перебирая лапами, он несся падающей звездой — и впереди все разрасталось что-то длиннющее, толстенное…

— А что вон там за кружок? — полюбопытствовал глядящий в окно Дрекозиус. — Такой белый…

— Это Тсалистер, дворец Бекуяна, — ответствовал вехот. — Но нам туда не надо. Нам вон туда.

Джиданна согласно закивала. Если остальным имя «Бекуян» ни о чем не говорило, то она хорошо помнила картинку в учебнике, изображающую висящий во тьме глаз.

Ужасен Темный Балаганщик, но еще ужаснее Око Паргорона.

— А он кто, тля? — спросил Плацента.

— Демолорд, — ответила Джиданна. — Тоже демолорд. Только он не устраивает игр в лабиринте, а просто уничтожает всех на месте.

— Зачем? — спросил Мектиг.

— Не знаю. Никто не знает. Просто если вдруг с ним встретишься — ни в коем случае не смотри. Случится страшное.

— Это у вас там никто не знает, — снова подал голос вехот. — А у нас знают все. Мастера Порядка просто выводит из себя все кривое и неровное. Он хочет видеть вселенную геометрически правильной. Симметричной. А идеальной формой считает свою — шар.

— Тля!..

— Да уж, вас всех он бы сразу же испепелил, — с удовольствием сказал вехот. — Может, только жреца бы пощадил.

— Меня?.. — поразился Дрекозиус. — Приятно слышать, но… отчего мне такая честь? Неужто даже в душах худших демонов скрывается почтение к духовенству?

— Нет, просто ты ближе всех к форме шара. Мастер Порядка слегка снисходителен к таким пузанам. Мол, вы все отвратительно несовершенны, но эти хотя бы стараются измениться к лучшему.

— Слава Кому-То-Там, что нам в другую сторону, — подытожила Джиданна.

Однако пару минут спустя волшебница изменила мнение. Она и все остальные увидели, куда бежит вехот, — и глаза их расширились.

То была змея. Змей. Летучий длиннотелый дракон. Чудовище, которое искатели Криабала сразили в лабиринте Хальтрекарока, сошло бы за волосок в ноздре этого колосса. Размером с крупный остров, оно парило над Кровавой Пеной, разверзши пасть, — и вехот бежал прямо к ней.

— Это че такое, тля?! Ты че, ярыть, в глаза гребешься?! — заорал Плацента, вскакивая с лавки. — На кира ты к тому цепню чапаешь, тля?!

— Это Виркордеран, — сказала обомлевшая Джиданна. — Межмировой Змей.

— Вот именно — межмировой! — весело сказал вехот. — Этот Всерушитель лежит в разных мирах — и по его спине я смогу уйти с Паргорона даже без гривы!

— А он нас не сожрет?! — возопил Плацента.

— Есть такой риск!

Виркордеран был так огромен, что вряд ли даже увидел вехота. Однако когда тот подбежал совсем близко, Межмировой Змей начал разевать пасть. То ли что-то почуял, то ли просто решил зевнуть.

В зев Виркордерана могла вплыть целая флотилия. Один-единственный вехот совсем потерялся в этой пропасти. Он мчался все быстрее, огибая зубы-скалы и увертываясь от водопадов слюны.

— О Якулянг, Звездный Дракон, осени нас крылом своим, убереги от зла кромешного и яда смрадного! — возвел очи горе Дрекозиус.

— Якулянг — старший брат Виркордерана, — насмешливо сказал вехот. — Не убережет.

По счастью, божья заступа не потребовалась. Вехот благополучно миновал кошмарную пасть и побежал по переносице космического чудовища. Вот мимо проплыли две светящиеся лунным светом горы, из которых смотрели на мир исполинские зрачки. Потянулась цепь острых костяных пиков — россыпь шипов, украшающих макушку грандиозного дракона.

А дальше была спина. Каменной твердости чешуя и полоса вьющегося леса вдоль хребта. Порой там замечалось шевеление — в перьевом гребне Виркордерана тоже кто-то жил.

— Держитесь за поручни! — раздался голос вехота.

Он прыгнул. Отталкиваясь от воздуха, двенадцатиногий демон взбежал по изгибу спины Виркордерана и сиганул в размытое пятно. В нем скрывался хвост этой колоссальной туши — и в нем же скрылся вехот с пассажирами.

Вокруг сразу стало серо. Все заволокло мутным туманом, со всех сторон потекли какие-то хлопья. Исчезло небо, исчезло все вокруг. Вехот продолжал бежать по бесконечной чешуйчатой спине Межмирового Змея.

И снова прорыв, снова все вокруг изменилось. Туман остался, но его стало гораздо меньше. Появилось небо, появилась земля, появилась даже река.

И однако то явно был не Парифат. Хотя бы потому, что на Парифате вода в реках не черная.

— Это ты куда нас привез?! — мгновенно вспылил Плацента. — Какого кира?! Это же не гребучий Парифат!

— Конечно, это не гребучий Парифат, — фыркнул вехот, опускаясь на землю. — Я и не обещал, что отвезу вас на гребучий Парифат. Я обещал, что увезу вас с гребучего Паргорона. И я увез — дальше разбирайтесь сами. Я вам больше ничего не должен.

В его шкуре открылась дверь. Вехот подогнул лапы и улегся, явно не собираясь никуда больше двигаться.

— Сын мой… или дочь моя… какого ты пола, создание богов? — спросил Дрекозиус, выглядывая наружу.

— Я не создание богов, — лениво ответил вехот. — Я создание Ксаурра. Мой прародитель — Смеющийся Кот. И я мужского пола, можешь заглянуть под хвост.

— Я верю тебе на слово, сын мой, — благочестиво ответил жрец. — Богами заповедано верить на слово, коли кто заведомо не зарекомендовал себя лжецом. Ты таковым себя не зарекомендовал, ты честно выполнил свое обещание, и мы тебе за то безмерно благодарны. Но наша благодарность достигла бы морских глубин и заоблачной выси, если бы ты продолжил творить добрые дела и все-таки доставил нас домой.

— Не-а, — отказался вехот. — Мне лень.

— И мы никак не можем тебя переубедить?

— Никак. Я бы, может, все-таки подбросил вас до Парифата, раз уж мы так хорошо подружились. Но это если бы у меня была цела грива. А без нее мне придется искать натуральный проход, как вот при Виркордеране. А я понятия не имею, где они тут есть и есть ли вообще. Так что искать придется долго… а мне лень.

— И что же нам тогда делать?

— Что хотите. А я буду спать. Устал.

Вехот широко зевнул. Пасть у него была внушительная, а клыки острые, так что спорить никто не стал. Даже трясущийся от злобы Плацента предпочел не лезть на рожон.

— Ладно, спасибо и на том, — меланхолично произнесла Джиданна, перебирая меж пальцев великолепную шерсть. Мектиг заметил, что она тайком отрезала одну прядку крохотным ножом, но смолчал. — Пошли, что ли? Надо найти путь домой, пока мы еще не слишком голодны. Здесь для нас еды нет.

— А где мы, кстати, дочь моя? — озабоченно спросил Дрекозиус. — Мне кажется знакомым этот пейзаж и эта черная река, но я боюсь даже подумать, что моя догадка окажется верна…

— Да нет, отче, все правильно, — хмыкнула Джиданна. — Мы в Шиассе. Мире мертвых.

Индрик рыл землю с непостижимой скоростью. Он шел сквозь нее лишь чуть медленнее, чем кобольд шел бы пешком. Четыре бивня и восемь лап работали так, что походили на колеса мчащейся повозки. Землю великан просеивал собственным ртом, с ювелирной точностью вытягивая червей, личинок и вообще все мало-мальски съедобное.

А позади оставался туннель. Изумительно ровный и гладкий, на голову превосходящий все, что смогли бы соорудить кобольды, хобии или цверги. Фырдуз смотрел на это с восхищением, благоговейно. Ему хотелось коснуться этих стен, оценить работу собственными пальцами.

Но пока не получалось. Индрик спешил уйти подальше от лагеря грифонавтов, боялся, что те бросятся вдогонку по свежепроложенному туннелю. Он даже не поленился сделать две петли, пройдя так, что за его спиной обвалилась земля.

Хотя обычно она не обваливалась. Трантарикуририн поведал Фырдузу, что индрики утрамбовывают, спрессовывают почву так, что та становится немногим мягче камня. Именно благодаря этим подземным чудовищам по всему Парифату встречаются такие удивительные туннели, которые никто вроде бы и не прокладывал.

И их было бы гораздо больше, если бы индрики не встречались так редко. Трантарикуририн не знал, сколько их всего, но точно очень мало. Сам он за всю жизнь видел всего-то семь других индриков, из которых пятеро были его близкими родственниками. Он надеялся, что однажды встретит в земной толще красивую девушку с большими бивнями и сам заведет семью, но когда то будет — знает один Пещерник.

Хорошо еще, что живут индрики очень долго. Можно не слишком торопиться.

— Не бойся, кобольд Фырдуз! — сказал Трантарикуририн. — Я доставлю тебя в Яминию самым быстрым и коротким путем! Только держись там крепче!

Фырдуз и так держался что есть сил. Он не мог сидеть на спине индрика, поскольку та терлась о почву, как у ползущего по норе слепыша. Да по чести, и не было у индрика нормальных спины и живота — словно земляной червь, он был со всех сторон одинаков. Разве что лапы отовсюду торчали.

Так что для Фырдуза оставалось только место на задней части. Аккурат на ягодицах, коих у индрика оказалось целых четыре. Кобольд что есть сил держался за складки рыхлой плоти и от души надеялся, что Трантарикуририн не вздумает именно сейчас справить нужду.

Впрочем, он же все-таки не вол, на которых ездят чумаки. И не конь, на которых Верхние тоже катаются. Индрик — зверь умный, говорящий. Уж верно, не устроит своему спасителю этакую пакость.

Как Трантарикуририн находил в земле дорогу — загадка. Вокруг царила глухая чернота. Если б Фырдуз не заначил в потайном кармашке кристаллик коллегата, то и кобольдскими глазами ни зги бы не видел.

Но у индрика не было и этого. Да и вообще он шел мордой к земле, глине, камню. Но рыл при этом уверенно, ничуть не сомневаясь. То ли обладал чутьем, как у хобия, то ли видел сквозь твердое, как гномы.

Фырдузу стало так любопытно, что он об этом спросил. Копающий индрик шумел, как сотня кобольдов с кирками, но все же расслышал вопрос и гордо ответил:

— Не чутьем, кобольд Фырдуз! И не глазами! Нюх у меня хороший, но не настолько, а вижу я хуже тебя! Нет, кобольд Фырдуз, я чувствую магнитную силу! Всегда знаю, куда и откуда двигаюсь, на какой я глубине и есть ли вблизи другие индрики!

— И как, есть?

— Нет! Их нет, кобольд Фырдуз! Нас слишком мало на свете! Но однажды я еще встречу свою суженую!

Фырдуз мысленно пожелал индрику удачи. Решил, что принесет за него жертву, когда будет проходить мимо храма Гушима.

Они же в Яминии есть? Наверняка есть. Должны быть. Почти все живущие Внизу среди богов почитают прежде всего Гушима. Великого бога подземелий, металлов, камней, денег, торговли, кузнечного ремесла и ювелирного дела.

Хочешь быть богат — молись Гушиму. Хочешь быть искусен с молотом — молись Гушиму. Хочешь не погибнуть во вспышке рудничного газа — особенно истово молись Гушиму.

Гушим добрый, Гушим помогает всем, кто живет под землей.

Вплоть до одиннадцати лет маленький Фырдуз даже не подозревал, что кроме Пещерника существуют еще и другие боги. Кобольды редко упоминают этих остальных.

Трантарикуририн рыл, рыл и рыл, бурился через породу… пока порода не закончилась. Громадное чудовище вывалилось в громадную пещеру.

Он сразу притормозил, цепляясь за стенки передними лапами. Подобные пустоты в недрах — главная беда индриков. Слишком разогнавшись, они рискуют упасть, шмякнуться — и порой с немалой высоты.

Но тут высота оказалась невеликой. Трантарикуририн вышел лишь тремя локтями над полом.

— Тут проще будет пройти так, чем рыть в обход, — сообщил он, щупая камень лапой.

Фырдуз и не возражал. Он ужасно устал цепляться за эту исполинскую задницу. Спасибо индрику огромное, конечно, но как транспорт он все-таки паргоронски неудобен.

Аккуратно спустившись, Трантарикуририн медленно пополз по камню. Индрики, такие ловкие и быстрые в своих туннелях, становятся ужасно неуклюжи на поверхности. Когда верхним лапам не за что цепляться, они теряют равновесие.

Фырдуз тоже спустился, с удовольствием расправляя руки и ноги. Пещера, в которую они угодили, была в несколько раз меньше той, где находится город Суркур, но все равно очень большой. Сверху лился слабый свет — похоже, там был уходящий Наверх колодец.

И она была завалена чем-то темным… тускло поблескивающим в слабом свете… звенящим под ногами…

— Монеты!.. — изумленно ахнул Фырдуз.

И в самом деле — то оказались монеты. Незнакомые на вид, явно очень старые, отчеканенные, быть может, еще при Колдующем Императоре. Золотые, серебряные, медные, бронзовые, латунные, железные, мельхиоровые, мифриловые, электрумовые…

И еще здесь были самоцветы. Украшения. Утварь. Кольца, браслеты, серьги, ожерелья. Золотая и серебряная посуда. Драгоценное оружие с усыпанными рукоятями.

Все то, что обычно бывает в сокровищницах.

Фырдуз никогда не был алчен, никогда не терял разум при виде золота. Это цверги сразу начинают истекать слюной. Гномы тоже народ скупенький. Но кобольды к этому относятся спокойнее.

И однако бессребреником Фырдуз тоже не был. Как и большинство разумных индивидов, он не отказывался от денег, если те сами идут в руки.

Коли уж нашел клад — почему не взять его? Это же не кража.

Однако… клады такого размера — это обычно не просто клады. Верно, даже сокровищница королей Кобольдаланда не так богата. А значит, это скорее всего…

Догадка Фырдуза оказалась верна. Запрокинув голову и присмотревшись, он увидел в другом конце пещеры мерно вздымающийся холм. Эта штука была раза в три больше индрика и раз в двадцать больше Фырдуза.

А ведь оно сейчас еще далеко не во весь рост! Судя по очертаниям… по сложенным крыльям… по свернутым хвосту и шее… судя по всему этому, оно сейчас спит.

Перед Фырдузом спящий дракон.

Черный. Несомненно, черный. Еще в школе Фырдуз читал книжку про драконов и помнил, что их множество видов, и все очень разные. Карманные драконы настолько малы, что могут сидеть на плече даже у кобольда и часто держатся волшебниками в качестве питомцев. Золотые драконы размером с маленькую лошадь, очень плохо летают, и некоторые богатые Верхние ездят на них верхом.

Карманный или золотой дракон мало кого способны напугать. Но настоящие драконы огромны, крылаты и огнедышащи. Лазурные, изумрудные, рубиновые и серебряные. Медные, чья чешуя звенит металлом. Ледяные, что вместо пламени извергают морозные вихри. Морские, что живут в огромной воде, которую Верхние называют «океан».

И черные. Самые крупные, самые могучие и самые редкие. Говорят, именно на черном драконе летает ужасающий Темный Властелин. Фырдуз однажды встречал кобольда, что говорил с кобольдом, что видел кобольда, который путешествовал…

Дракон издал гулкий рокот, и все мысли сразу вылетели из головы. Трантарикуририн тоже прижался к земле, стараясь быть как можно незаметнее.

Однако ничего плохого еще не произошло. Дракон просто громко всхрапнул. Выпустил пару струек дыма, дернул во сне лапой и снова затих.

— Я не пойду мимо него, кобольд Фырдуз, — прошептал Трантарикуририн. — Тебя он, может, и не заметит, а я для него — большой вкусный закусон. Давай рыть вниз. Сделаем уж крюк, обойдем стороной.

— Хорошо, — тихо ответил Фырдуз. — Только подожди минуточку — я хочу посмотреть ближе. Я очень тихо.

— Зачем? Пойдем лучше. Это же дракон, кобольд Фырдуз!

— Вот именно. Драконова сокровищница. Когда еще выпадет такой шанс? Если Тигр, Змея и Мангуст узнают, что я здесь был, но ушел с пустыми руками, они будут очень долго смеяться…

— Это всего лишь разноцветные металлы, — вздохнул индрик. — Не понимаю я вашей тяги к ним, двуногие.

Фырдуз неопределенно пожал плечами и принялся красться к главной горе золота, серебра и самоцветов. Именно на ней спал дракон, сгребши все в кучу, точно охапку мягкого сена. Страшно представить, сколько веков он собирал такую прорву богатств.

В той книжке, что когда-то читал Фырдуз, говорилось, что молодые драконы — существа компанейские, игривые и очень глупые. А вот старые — невероятно мудры, замкнуты на себе и предпочитают спать. Иногда они спят веками, грезя о чем-то своем. Старым драконам обычно не нужен никто, кроме них самих.

Пока дракон молод, он ест очень много и очень часто. Молодой дракон — это, по сути, животное. Очень крупное, очень прожорливое, очень хищное животное. Но, взрослея, драконы становятся все умнее. В промежутке между ста пятьюдесятью и двумястами годами дракон начинает разговаривать.

А к тысяче в нем пробуждается волшебная сила. С этих пор дракон ест все меньше и все реже, поддерживая жизнь внутренним волшебством. Вместо обжорства приходит жадность — крысиная жадность к блестящим побрякушкам. Но дракон все-таки не глупый грызун, поэтому сгребает себе в нору не стекляшки и гальку, а золото и самоцветы.

Некоторые еще и заводят принцесс — в качестве питомцев.

У этого дракона принцессы не было.

Подходить совсем близко Фырдуз все-таки не посмел. Просто подобрался к краю тускло мерцающей горы.

Он сунул в карман горсточку монет да пару самоцветов покрупнее. Совсем немножко. Просто чтобы было что предъявить, если вдруг не поверят.

Поближе к дракону лежали вещицы поинтереснее. Возможно, даже волшебные. Явственно мерцающий в темноте меч, стекловидный ларчик с чем-то шевелящимся внутри, потускневшая медная труба, круглый белый кристалл размером с голову кобольда…

Но к этому всему подбираться было уже слишком страшно. Фырдуз рискнул взглянуть только на торчавшую в груде монет книгу — очень уж необычно та здесь выглядела. Явно самодельная, сшитая из отдельных листов пергамента. Скорее толстый блокнот, чем настоящая книга.

Вместо обложки тоже лист пергамента — очень потрепанный, частично обгоревший. Остальные страницы странным образом не пострадали ничуть, а вот переплет время не пощадило. Хотя на обложке еще можно было разобрать начертанное от руки заглавие:

— Чей-то дневник, что ли?.. — пробормотал Фырдуз, листая книгу.

Он не успел толком ничего разглядеть, не успел прочесть. Ибо позади него послышалось утробное ворчание, шум и звон. То звенели монеты, в которых ворочалась исполинская туша.

Дракон проснулся.

Фырдуз отшвырнул книгу и бросился наутек. Индрик уже наполовину ушел в землю — его бивни и лапы работали даже быстрее, чем когда они удирали от грифонавтов.

На их счастье, дракон был так огромен, что просто не мог мгновенно проснуться и вскочить. Пока он приходил в себя, пока расправлял крылья и поднимался на все четыре, пока осознавал, что в его логове незваные гости, — индрик с кобольдом ушли уже глубоко.

— ВОРЫ!!! — проревел ящер, с грохотом подлетев к норе. — ПРОХОДИМЦЫ!!! ВЕРНИТЕ МОЕ ЗОЛОТО!!!

Трантарикуририн почти сразу же повел туннель под углом, сделал хитрую петлю… и все равно ему опалило зад. Разъяренный дракон от души дохнул вслед пламенем — и, не будь индрики такими скоростными землекопами, остались бы от них с Фырдузом только шкварки.

Фырдуза и без того обожгло чувствительно. Шерсть на всем теле закурчавилась, глаза защипало. Кобольд тяжело задышал — драконье пламя спалило в туннеле ту часть воздуха, которая нужна для жизни. Кислый народ, или как там она называется.

Фырдуз не очень внимательно слушал на уроках естествознания.

Спасаясь от драконьего гнева, Трантарикуририн ушел в самые недра. Чтоб уж наверняка, чтобы точно не вынырнуть больше в пещеру, пока наверху не окажется Яминия. Копая грунт, он прокричал Фырдузу, что так глубоко редко забираются даже индрики.

Кобольд и сам это чувствовал. Ему было ужасно жарко. Индрик словно лез к самому сердцу Парифата, к вечно пылающему пламени, из которого исходит магма.

К такому пеклу Фырдуз не был привычен. Кобольды предпочитают прохладу. А здесь… здесь уже стало теплее, чем Наверху.

Хорошо бы Трантарикуририн уже поскорее свернул.

К тому же Фырдузу все сильнее хотелось есть. Это индрик питался прямо на ходу, а он прихватил в дорогу всего-то пару кусков грибного хлеба. Давно уж съедены оба, а до Яминии еще неизвестно сколько.

Трудно сказать, сколько они вообще уже вот так буравят породу. Сутки? Двое? Может, и больше уже.

И неужели индрики проводят вот так всю жизнь?

И только он об этом подумал, как лапы и бивни Трантарикуририна провалились в пустоту. Он снова наткнулся на какую-то полость — и на сей раз огромную.

Трантарикуририн крепко держался за края туннеля. Он прокопался сверху и теперь фактически висел над пропастью. Но лапы у индриков страшно сильны, а когти крепче любого металла. Упасть он не боялся.

— Посмотри-ка на это, кобольд Фырдуз, — позвал он. — Видишь? Это чья-то… страна?..

Фырдуз толком ничего не видел. Сопя и отдуваясь, он пытался протиснуться между камнем и индриком. Безволосая шкура очень плотно прижималась к стенам, так что проползти оказалось не передать как трудно. Хорошо хоть была кожа индрика весьма рыхла и складчата, так что кое-что у кобольда все же получалось.

А еще была она ужасно скользкой. Из пор выделялся индриков пот, помогающий чудовищу быстро скользить по туннелям. И Фырдуз по дороге весь перемазался.

Но он сразу об этом забыл, когда высунулся наружу. Там простиралась… пустота. Не такая бесконечная, как Наверху, но близко, близко.

Драконья пещера показалась бы рядом с этой воздушным пузырьком. Что там — кобольдский город Суркур уместился бы здесь тысячу раз, и еще осталось бы место!

И там в самом деле располагалось нечто вроде страны. Совсем крохотной, конечно, в подметки не годящейся великому Кобольдаланду или цвергской Яминии. Но Кобольдаланд и Яминия — это бескрайние подземные просторы, тысячи и тысячи пещер, соединенных тысячами и тысячами туннелей.

А тут — всего одна пещера, но громадная.

И она не была пуста. Стены покрывала вязкая хлюпающая масса, среди нее вздувались белые пульсирующие наросты, повсюду торчало нечто вроде грибов размером с большие дома. И везде, везде ползали огромные, больше Верхних создания, похожие на гигантских мокриц.

При мысли о мокрицах у Фырдуза потекли слюнки. Кобольды обожают червей, личинок и вообще все мягкое и ползающее. А он уже порядком проголодался.

Однако эти мокрицы, пожалуй, могли бы съесть самого Фырдуза. Ползали они на множестве мелких ножек, причем не только по полу, но и по стенам, и даже немного по потолку. Их передняя часть изгибалась на манер лошадиной головы, и там ножки были чуть длиннее и чуть гибче. Не такие длинные и сильные, как руки кобольда, но зато много.

Их морд Фырдуз отсюда не разглядел. Им с Трантарикуририном повезло — поблизости не было ни одного ползуна. Может, конечно, они добрые и гостеприимные, но Фырдуз отчего-то в этом сомневался.

Возможно, потому, что кроме бесчисленных мокриц он заметил в пещере и еще кое-кого. Возле одного из громадных грибов было несколько совсем крохотных отсюда фигурок… но Фырдуз сразу понял, кто это. Он везде узнал бы этих коренастых уродцев, покрытых черной шерстью. Только у одних существ Внизу такие рыльца, уши-валики и огромные страшные когтищи.

Хобии. Кроты. И явно не те, миролюбивые, что живут в Усэте, а сволочи из Подгорного Ханства. Видно по одежке, по оружию. Пики, самострелы, длинные ножи на поясах. Почти все закованы в броню — да не в бронзовую или железную.

Так ярко блестит только мифрил.

— Смотри, смотри, кобольд Фырдуз, — тихо произнес Трантарикуририн. — Ты знаешь, кто это?

— Нет. Какие-то ложноскелетники?

— Не знаю уж, ложно ли они скелетники или правдиво, но это йоркзерии, кобольд Фырдуз. Ты слышал про йоркзериев?

Фырдуз вздрогнул. Конечно, он слышал про йоркзериев. Только вот считал их до сего дня персонажами детских страшилок. Соседский мальчишка любил пугать их с Мошкой рассказами о чудищах, живущих в таких глубинах, глубже которых не бывает. Жутким голосом вещал, как те копошатся в абсолютной тьме, как бесшумно поднимаются по тайным ходам и утаскивают детей.

Ползут-ползут йоркзерии, ползут-ползут в глубинах… Как выползут йоркзерии, как вцепятся зубами…

И если это действительно те чудища из страшилок… Если их здесь такие огромные стаи… И если они стакнулись с проклятыми хобиями…

На что же это такое наткнулся случайно Фырдуз?

— А ты их раньше видел? — прошептал кобольд.

— Видел, — ответил Трантарикуририн. — И другие индрики видели. Мой народ доходит до таких глубин, до которых не доходит никто. И там живут йоркзерии, кобольд Фырдуз. Много йоркзериев.

— А я думал, что они… выдумки.

— Многие так думают. Все почти. Но они не выдумки, кобольд Фырдуз. Их очень много, просто они живут очень глубоко.

— Знаешь, тут не так уж и глубоко на самом деле, — наморщил лоб Фырдуз. — У нас в Кобольдаланде есть шахты, которые спускаются еще глубже.

— Тут тоже есть. Тут уже Яминия. И обычно йоркзерии сидят гораздо глубже — там, куда не достают ваши кирки и лопаты, куда не спускаются конструкты-копатели и гномы-субтермаги. Там, куда могут добраться только индрики. На самом дне. Но в последние годы йоркзерии поднимаются все выше, кобольд Фырдуз. Они идут к поверхности.

— Зачем?..

— Не знаю, но вряд ли для чего-то хорошего. Йоркзерии злые, кобольд Фырдуз. Мою мать убили йоркзерии. Я не люблю их.

— Убили?.. — заморгал Фырдуз. — Но за что?..

— Индрики довольно вкусные, кобольд Фырдуз. А йоркзерии любят мясо.

Далеко внизу продолжали ползать гигантские мокрицы. Десятки тысяч. Возможно, сотни. Шуршащие панцири покрывали все вокруг. Фырдуз зачарованно смотрел, не в силах оторвать глаз.

Он не мог разглядеть мелких деталей. До земли было локтей двести. Но он все равно прекрасно видел расхаживающих среди йоркзериев хобиев — и ему это страшно не нравилось. Их оказалось больше, чем Фырдуз думал вначале, — то тут, то там виднелись фигурки в мифриловых латах.

Но особенно много хобиев собралось в одном месте — там, где Фырдуз заметил их вначале. Добрая севига кротов столпилась возле гигантского гриба, и двое из них о чем-то говорили с йоркзериями.

Услышать хоть слово на таком расстоянии, конечно, не получалось.

— Пойдем отсюда, кобольд Фырдуз, — попросил Трантарикуририн. — Не нужно нам тут быть. Если йоркзерии нас заметят, то убьют и съедят.

Фырдуз тоже об этом подумал. Но попросил подождать еще минуточку — внизу начиналось какое-то шествие. Из гигантского гриба выползали все новые йоркзерии — они странно изгибались, словно стараясь встать на хвосты. Хобии водили рыльцами, принюхивались и старательно гнули спины.

А на свободном пространстве появилось… что-то. Какой-то темно-серый, почти черный клубок… шар… он слегка вытянулся и стал похож на кокон. Поверхность его пошла рябью, из нее высунулись десятки хвостиков, тоненьких извивающихся лучиков.

Фырдуз понятия не имел, что это за штука. Но хобии и йоркзерии относились к ней с огромным почтением. Внимали, словно мессии.

— Я ухожу, кобольд Фырдуз, с тобой или без тебя, — заявил Трантарикуририн. — Мне не нравится это все. Я боюсь.

Фырдуз совершенно точно не собирался оставаться здесь в одиночестве, а потому вскарабкался назад в туннель, упираясь локтями в стену, а коленями — в скользкую шкуру индрика. Тот дождался, пока седок не уцепится за складки на ягодицах, и тоже принялся пятиться, подниматься наверх. Взобравшись повыше, он изогнулся, вонзил в грунт бивни и снова принялся бурить.

Страна ужасных йоркзериев осталась позади.

Танзен поглаживал виски. Голова раскалывалась, а во рту было сухо, как в пустыне. Вчера он слишком бурно восполнял ману своим излюбленным способом.

К сожалению, его искалеченные чакры не могли толком ее воспринимать. Что-то, конечно, текло по духовным линиям, оседало где-то в недрах. Танзену даже удалось на миг ощутить эфирный поток, что несказанно его порадовало.

Возможно, его травма все-таки временная.

Но все равно эффект был ничтожен. Вместо восполнения маны Танзен банальным образом надрался — и сегодня страдал от похмелья.

У него уже много лет не было похмелья.

Он позвонил в колокольчик. У постели сформировался гостиничный — внимательно выслушав постояльца, он исчез, но через минуту вернулся с подносом. На нем стоял бокал апельсинового сока, плошка с кислой капустой, холодный хаш из рубца, кусок зернового хлеба и синяя пилюля антипохмелина.

Пилюля мгновенно сняла все неприятные эффекты. Ребята из Фармакополиума свое дело знают. Танзен уселся на кровати и принялся без аппетита жевать завтрак, размышляя о делах.

Надо сходить в клинику. Танзен уже был вчера на осмотре у нескольких целителей — его тонкое тело изучали, осматривали, снимали пробы, но так и не смогли помочь. Сегодня повторный прием — будут готовы результаты анализов и должны наконец поставить диагноз. Скажут, возможно ли вообще лечение.

Но Танзену назначено к первому полуденному часу. А сейчас только второй рассветный — можно еще поваляться. Заказать еще еды и что-нибудь выпить… хотя выпивку можно и не заказывать. Танзену ведь уже не требуется восполнять ману.

И неизвестно, потребуется ли когда-нибудь снова.

Но он все равно заказал и спиртное. Покойный Оркатти не так уж и не прав был, когда утверждал, что у Танзена проблемы с алкоголем. Не хочется этого признавать, но перед самим-то собой можно не лицемерить.

В комнате снова сформировался гостиничный — уже третий раз за сегодня. Он извинился, что отвлекает постояльца, но его желают видеть агенты Кустодиана.

— Если они пришли с арестом, их можно задержать, но не слишком надолго, — виновато сказал гостиничный. — У вас будет всего пара минут, чтобы вылезти в левое окно — там очень удачно проходит водосточный желоб…

— Да зови ты их, зови, — проворчал Танзен, держа перед лицом кубок вина. — Они не с арестом, я их ждал.

Гостиничный облегченно вздохнул и испарился. Будучи духом места, по сути тем же домовым, он готов был на все ради своей вотчины. А что самое главное в гостинице? Постояльцы. Они должны быть довольны. Кто они, откуда, не преступники ли — гостиничному не важно.

Однако он не владелец заведения. Просто дух-покровитель, мелкое домашнее божество. Он обязан подчиняться законам Мистерии, иначе у хозяина гостиницы будут неприятности. А если у хозяина будут неприятности, гостиничному тоже не поздоровится. Здесь страна волшебников, здесь со вздорными духами разговор короткий.

Изгонят — и вся недолга.

В дверь постучали. Танзен промычал что-то невнятное, и в номер вошли трое. Специальная оперативная тройка, те самые, кого префект отправил разобраться с инцидентом на Хор-Ханке. Перед портированием они зашли к Танзену на инструктаж.

Далеко не все агенты Кустодиана — волшебники. Бывают обстоятельства, когда лучше отправить на дело кого-то, по чьим жилам не бежит мана. Когда Танзен был еще лиценциатом и сам ходил в подручных, его напарником одно время был самоуправляемый кадавр, жуткое детище Монстрамина. По сути, оживший мертвец, лишь формально не являющийся нежитью.

Один из немногих, кто мог перепить Танзена.

Ну а эта тройка вообще наособицу — в ней нет ни одного волшебника. Обычно ее посылают на дела, в которых опасно много антимагии. Когда волшебство — не заточенный до блеска меч, а гнилая палка.

Первый в тройке когда-то был обычным человеком. Пытался поступить в Клеверный Ансамбль, но не прошел по возрасту. Однако его это не остановило, и он обратился во все тот же Монстрамин. Сложно представить, сколько раз его препарировали, скольким биомагическим операциям подвергли и сколько денег ему это стоило, но сейчас он сильнее многих волшебников. Уже не человек, но инорг, переделанный, он почти не изменился внешне, но обрел уйму скрытых способностей.

Все его тело словно состоит из резины — он может сгибаться в любом месте, растягиваться почти вдесятеро и не боится даже самых страшных ударов. Регенерация позволяет удивительно быстро исцелять раны и болезни. Усовершенствованный желудок переваривает почти что угодно, вплоть до камней и металлов. А еще он может видеть сквозь стены, прыгать в двадцать раз выше и дальше человека, его укус смертельно ядовит, а скорость рефлексов просто потрясает.

Второй — голем. Один из лучших големов института Ферраменг, созданный по спецзаказу именно как агент Кустодиана. Выкованный из очень легкого, но очень прочного сплава, с гибкими сочленениями и сложным суррогатом души. Послушный, исполнительный, неутомимый, почти неуязвимый, искусно владеющий любым оружием. Именно из таких големов состоит Скрытая Армия — секретный легион Мистерии, созданный на случай вторжения антимагов.

Ну а третий служит лично префекту. Один из эмоционалов мэтра Сарразена — Гнев. Краснокожий, похожий на огромного тролля монстр в кожаных доспехах и с двумя мечами. Он вечно напряжен, только и ищет, кого бы нашинковать или утопить в пламени. Но поскольку Сарразен и до расставания с ним был хладнокровным эльфом, его Гнев — существо сдержанное. Его сложно вывести из себя, и лишь постоянно вздутые вены выдают бурлящую внутри ярость.

Но одна команда, одно движение пальца хозяина — и его Гнев становится машиной разрушения.

— Вы уже в курсе? — мрачно спросил Танзен. — В общих чертах.

Агенты переглянулись. В отличие от стандартной оперативной тройки, состоящей из магистра и двух лиценциатов, среди них не было однозначного лидера. Голем, понятно, не претендовал, но вот инорг и эмоционал… сложно сказать, кто из них главнее.

Однако общение с людьми обычно брал на себя инорг. У Гнева это получалось из рук вон плохо. Ответил инорг и сейчас:

— Нас уведомили, мэтр. А Гнев вообще знает все, что знает мэтр Сарразен.

Эмоционал кивнул, таращась на волшебника налитыми кровью глазами. Его аж распирало от желания что-нибудь сломать, кого-нибудь ударить.

— Тогда просто дополню картину деталями, — сказал Танзен. — Шесть антимагов. Три послушника, два рыцаря и гроссмейстер.

— Я убил однажды гроссмейстера, — сдавленно рыкнул Гнев. — Но он был один. Без поддержки.

— Их может быть и больше. Прошло два дня. И с ними был еще кто-то… волшебник или какая-то нечисть.

— Мы разберемся, мэтр, — произнес инорг.

— На рожон не лезьте. Антимаги вам привычны, я понимаю, но та тварь… это кто-то опасный.

Танзен подробно рассказал обо всем, чему стал свидетелем на Хор-Ханке. Рассказал, как погиб практикант и как он сам лишь чудом остался жив. Рассказал, что неизвестная тварь хотя и совсем чуть-чуть, но боится петушиного крика.

Голем не отрываясь смотрел на Танзена. Его глаза мягко светились. Каждое произнесенное волшебником слово, каждый звук навеки оседали в этой мифриловой голове.

— Мы все поняли, мэтр, — наконец произнес инорг. — Благодарю за сведения. Имеете еще что-нибудь добавить?

— Нет. Все сказал.

Танзен провожал тройку тяжелым взглядом. Он прекрасно знал, насколько они хороши. Доводилось видеть в деле.

И все же… он не мог забыть Тьму, льющуюся из серого кокона. Одолевали плохие предчувствия.

Однако после посещения клиники Танзен сразу перестал думать о чужих проблемах. Настолько ему не понравилось услышанное.

Сняв слепок ауры и изучив его тонкое тело, целители пришли к неутешительному выводу: чакры повреждены очень серьезно. В нынешнем состоянии они не только бесполезны, но и вредны — ибо даже небольшое колдовство, одно-единственное заклинание может Танзена просто убить.

Но есть все же и хорошая новость. Это не необратимо. Танзен получил астральную травму — но, по счастью, не инвалидность. Со временем его духовное начало восстановится само собой.

Правда, ждать придется долго. Год, два… возможно, все три. Это не сломанная кость, заживает медленно.

Правда, процесс можно ускорить специальными процедурами. Лечение сложное, но, если все пройдет успешно, Танзен сможет колдовать уже через одну-две луны.

Это его слегка утешило. Луна или даже две — это совсем не то же самое, что год. Неприятно, но потерпеть можно.

Может, заодно и язвенная лихорадка утихнет. Она ослабевает, если долго воздерживаться от магии.

Однако теперь он надолго застрял в Валестре. Танзену прописали целый терапевтический курс — придется принимать духоукрепляющие эликсиры, выполнять медитативную гимнастику для чакр и раз в три дня посещать клинику. Нет смысла даже возвращаться домой.

Да и не хотел Танзен уезжать. Пусть префект передал это дело другим, Танзен все равно не мог выкинуть его из головы. Нестерпимо зудело желание найти разгадку. Выяснить, кто стоит за этим дерьмом и что он затевает.

Антимаги — понятно. Антимаги ненавидят волшебников. Просто так, без причины. У них это почти религиозное, только без культа.

Но что-то подсказывало Танзену, что в этот раз антимаги всего лишь на подхвате. Ими руководит кто-то похуже, кто-то пострашнее.

Чтобы продолжать держать руку на пульсе, сразу после сеанса терапии Танзен отправился в Кустодиан. Ему, понятное дело, предложили отпуск по болезни, но он отказался. Заявил, что не хочет болтаться без дела, и попросил дать хоть какую работенку. Что-нибудь попроще, где не требуется волшебство.

Сарразен, вероятно, отказал бы Танзену наотрез. Приказал бы лечиться, лечиться и лечиться, не отвлекаясь ни на что другое. Но именно поэтому Танзен к префекту даже и не заглянул.

Он обратился к одному из супрефектов, мэтру Горотти. Этот, как всегда, был чудовищно загружен делами. Доведший работу до полного автоматизма, он просто пробежал глазами заявку Танзена, читая одновременно еще три других, на пару секунд задумался, а потом черкнул в углу:

— В Клеверном Ансамбле есть вакансия цензора, — произнес он. — Представьтесь мэтресс Ишан и можете приступать к работе.

Танзен чуть заметно поморщился. Цензор в студенческом городке — не совсем то, на что он надеялся. Далековато от Кустодиана и агентурной службы.

Но Горотти уже не смотрел на него. Да и Танзен был не в том положении, чтобы спорить. Он спустился по желтому мрамору и свистнул ездовому голему.

Валестра — умопомрачительно красивый город, но сейчас Танзену было не до того. Он угрюмо размышлял о своем будущем. Даже если он благополучно вылечит чакры, его оперативной тройки больше нет. Возвращение к полевой работе под вопросом.

А ведь он успешно продвигался к профессуре. Чтобы получить это звание, нужно проходить в магистрах не менее двадцати пяти лет, в совершенстве овладеть всеми знаниями своего факультета, внести хотя бы небольшой вклад в развитие волшебной мысли, а кроме того — либо двадцать лет отработать в Клеверном Ансамбле, либо курировать пятерых практикантов.

У Танзена было два из четырех. Достаточный стаж и полный пакет знаний. Кроме того, в голове у него шевелилась пара идеек, способных стать новым словом в магии превращений. Он планировал заняться ими уже в этом году. Отпустить Оркатти на магистратуру, взять отпуск, поработать над проектом… а там и пятый практикант как раз бы выпустился.

Но вот — мальчишка погиб, не получив диплом! Нового ему не дадут еще минимум год — а значит, профессура снова отдаляется.

Зная это, работать в Клеверном Ансамбле будет особенно досадно.

Давненько уж Танзен не посещал студенческий городок. После магистратуры он наведывался сюда еще только раз — когда нужно было допросить одну старшекурсницу. Забавная вышла история… впрочем, дело давнее.

На въехавшего в ворота Танзена никто не обратил внимания. Клеверный Ансамбль всегда бурлит жизнью. Почти сто тысяч студентов, да еще двадцать тысяч преподавателей — это население большого города. Неудивительно, что здесь есть свое отделение Кустодиана, и в нем более полусотни служащих.

Мэтресс Ишан Танзену очень обрадовалась. Работа в Клеверном Ансамбле у сыскарей непопулярна, студенты — сложный контингент. В задницах еще играет детство, ответственности никакой, и каждый второй — потенциальный магиоз.

Впрочем, воспитание молодежи — дело преподавателей. Кустодиан здесь только для общего пригляда.

Именно приглядом в основном и занималась Лакилитса Ишан, престарелая волшебница-нага. Шурша змеиным хвостом, она показала Танзену свое царство и объяснила, чем тот будет заниматься в качестве цензора.

Работа оказалась несложной, но скучной и какой-то… противной. Предстояло читать чужие письма.

В Клеверном Ансамбле от перлюстрации корреспонденции гарантированы только президенты, ректоры и деканы. У всех прочих письма просматриваются. А поскольку отдел цензуры — это всего восемь человек, работы им хватает с головой.

Процесс давно довели до автоматизма. Письмо вскрывали, читали, анализировали и сотворяли копию для архива. При подозрении на тайнопись подвергали воздействию кислот, огня и дешифрующих чар. По окончании изучения восстанавливали в изначальном виде и отправляли адресату.

— Раньше у нас тут работала одна девица из Спектуцерна — умела читать письма сквозь конверты. Жаль, перевели ее, — с сожалением произнесла Ишан. — Вы такого не умеете, случайно, мэтр?

— Не умею, — сухо ответил Танзен.

— Жаль. Полезный навык в нашем деле. Но почему-то редкий, так что идем более сложным путем.

Танзен окинул взглядом огромную кипу писем. Цензоры читали их одно за другим — бегло в основном, почти не задерживаясь на строчках. Танзен тоже взял одно, просмотрел — ничего крамольного. Просто студент писал оставшейся дома мамочке — поздравлял с днем рождения и рассказывал, как ему тут живется. Судя по тексту, мальчишка поступил только в этом году. Вероятно, ему лет одиннадцать или двенадцать.

— И часто ли так кто-нибудь попадается? — хмыкнул Танзен.

— Очень редко, — ответила Ишан. — В основном задерживаем за всякую ерунду. Детские шалости. Настоящие злоумышленники почтой не пользуются — есть тысячи других способов отправить послание.

— Ладно, — пожал плечами Танзен. — Где тут мой стол?

Университетское отделение Кустодиана разместилось в маленьком неприметном флигеле, зажатом между Мистегральдом и Риксагом. Всего два этажа, на каждом по восьми кабинетов.

В одном из них и приткнулся Танзен. Труд цензора, конечно, был куда рутиннее, чем у оперативного агента. Никаких больше расследований и погонь, никаких путешествий во все концы Парифата, никаких сражений с магиозами, антимагами и тварями из-за Кромки.

Теперь Танзен просто сидел за столом и читал.

Что-то интересное почти не встречалось. В основном опять же рутина — новости из дома, рассказы о житье-бытье. Чужие беды и радости. У одного студента родился братик, у другого замуж вышла сестра, третий сам просил родительского благословения на брак с сокурсницей.

Но иногда все-таки попадалось и требующее разбирательства. Кто-то просил прислать эльфийского чаю, кто-то предлагал на продажу украденный из лаборатории алхимический порошок, кто-то поносил некоего мэтра Гробаша, обещая устроить ему веселую жизнь.

Контрабанда, мелкие кражи, хулиганство. На что-то Танзен закрывал глаза, что-то передавал преподавателям или в дисциплинарный комитет. Вмешательства агента Кустодиана такие пустяки не требуют.

Так продолжалось пять дней. Танзен посещал клинику, разрабатывал чакры и монотонно читал чужие письма.

Он ужасно скучал, вынужденный оставаться в одной и той же форме. Хотелось трансформироваться. Пробежаться по полю в форме № 2, полазить по деревьям в форме № 80, полетать над крышами в форме № 54. Посетить бар в форме № 10… или даже № 30.

С этими мыслями он переложил из стопки в стопку очередное письмо. Очередное. Очередное. Оче… Танзен дернулся и схватил только что прочтенное письмо. Торопливо перечитал его еще раз.

— Бельзедорово семя… — невольно произнес он.

Танзен внимательно изучил имя и адрес на конверте. Вот это уже не мелкое хулиганство и не протащенный в общагу эльфийский чаек. Клеверный Ансамбль очень тщательно просеивает абитуриентов, и жульничество на экзамене недопустимо. Если в Делекторию затесалась продажная шкура, это нужно пресечь немедленно.

Студента тоже ожидают неприятности, но не такие серьезные. Возможно, его даже не исключат. Но член комиссии, которого он подкупил… ему повезет, если не отправится в Карцерику.

Танзен не стал это никому перепоручать. Он просто сунул письмо в карман, переговорил кое с кем по дальнозеркалу и отправился за личным делом студента Жербази.

То ничем его не удивило. Светлый человек, девятнадцать лет, родом из республики Хошимир. Учится в Трансмутабрисе, пиротехнический факультет, третий курс бакалавриата. Очень хорошо учится, почти отличник. Много друзей, хотя в характеристике говорится, что паренек лицемерен, высокомерен и слегка зазнайка.

Еще там говорится, что в друзьях у него — почти сплошь студенты из старых семей. Жербази постоянно трется возле них, делает подарочки, старается завести знакомство с их отцами и матерями.

Удивительного мало, конечно. В плане полезных знакомств выгоднее всего именно члены старых семейств. Потомки тех чародеев, что когда-то основали Мистерию, создали это царство волшебства. Их нетрудно отличить по характерным красивым фамилиям — Локателли, Мазетти, Гальвени…

Оркатти и Дженнаро тоже принадлежали к старым семьям.

Вот Танзен не принадлежит. Он родился в Мистерии, его отец был волшебником, но всего лишь в третьем поколении. Прабабка Танзена приехала из какого-то захолустья, сумела поступить в Клеверный Ансамбль, стала волшебницей и осела тут насовсем.

Выяснив о Жербази всю подноготную, Танзен отправился его навестить. Вошел в здание университета Доктринатос и вступил в корпус института Трансмутабрис.

Здесь учатся будущие алхимики. Волшебники, что творят чудеса за атанорами и перегонными кубами. Именно они создают магические вещества, обращают друг в друга металлы и производят волшебные светильники, фейерверки и бомбы. Здесь везде пахнет химикалиями, горят голубые огни и слышны разные звуки.

— Я ищу студиозуса Жербази, — произнес Танзен, заходя в лабораторию. — Он здесь?

— Мэтр, ложитесь! — в ужасе выкрикнул тощий патлатый студент.

Всего их в лаборатории было восьмеро, и все лежали ничком, укрывшись за столами. Танзен опустил взгляд и увидел шипящую на полигоннике взрывную свечу. Фитиль уже догорал.

Вообще-то ничего страшного в таком опыте нет. Обычно. Полигонник — стандартная принадлежность любой лаборатории, он призван именно обезопасить эксперименты. Внутри его даже самый страшный взрыв — просто яркая вспышка.

Но у этого полигонника был нарушен контур.

— Мы не можем погасить! — простонал студент. — Фитиль слишком промаслили!

— Ясно, — только и сказал Танзен, беря с ближайшего стола нож и отрезая горящий кончик. — Так который здесь студиозус Жербази?

— Он, — указали сразу несколько пальцев на потного толстячка.

— Пойдемте-ка, мэтр, — попросил Танзен, подпустив сарказма в голос. — Побеседуем.

Толстячок втянул голову в плечи. Еще даже не бакалавр, он никак не мог называться мэтром и прекрасно это знал. Обычно такое обращение к студенту означает неприятности.

Под взглядами его сокурсников Танзен отвел Жербази в тесную подсобку. Шуганул гремящего ведрами домового, велел усесться на корявый, явно сотворенный кем-то из студентов стул и коротко бросил:

— Рассказывайте, мэтр.

— Что рассказывать… мэтр? — попытался улыбнуться толстячок.

— Как вы докатились до жизни такой. Вы понимаете, что в лучшем случае вылетите из института? В лучшем случае!

— В лу… в лу… а в худшем?!

— А в худшем — пожалеешь, что не взорвался на той свече. Рассказывай! — резко перешел на «ты» Танзен.

— Но что рассказывать-то?!

— Сам не знаешь?! — навис над ним Танзен. — Экзамены, колдунец! Кто надоумил дать взятку члену комиссии?! Это подсудное дело, щенок! Это Карцерика! Магиозом стать замыслил?! В глаза смотри!

Жербази сломался мгновенно. Обливаясь слезами и соплями, он принялся сдавать всех, кого мог. Бурно уверял, что ничего такого не хотел, что мэтр Роко сам его заставил…

— Заставил дать ему взятку?! — прорычал Танзен.

— Нет-нет, он… он сказал, что, если я его не ублаготворю, мой брат получит самый низший балл! А если проболтаюсь — мой фиггин поджарят на оливковом масле!

— Фиггин?.. Что такое «фиггин»?

— Не знаю… и не хочу узнавать!

— Ладно. Пшел вон отсюда.

— Мне… собирать вещи?! — всхлипнул Жербази.

— Пока нет. Учись дальше. Раз ты мне все честно рассказал — может, тебе и позволят остаться. Но еще один раз…

— Я понял, понял!.. Спасибо, мэтр, спасибо! — просветлел лицом Жербази.

Танзен проводил его тяжелым взглядом. Возможно, парень и в самом деле достаточно испугался и больше никогда не оступится. А возможно, через несколько лет Танзен наденет на него корониевые наручники. Тут заранее не угадаешь.

В любом случае нужно подать рапорт в его деканат. За Жербази теперь будет более тщательный пригляд. И за его братом, если тот все же решит поступать — тоже.

А Танзену теперь предстоит арестовать еще и Архида Роко, профессора Субрегуля, одного из членов комиссии. Это уже совсем другой уровень. Тут Танзен даже и не может действовать самостоятельно — надо доложить в ученый совет.

Делектория — учреждение не менее важное, чем Кустодиан. Именно там решают, кто достоин учиться волшебству, а кто нет. Кому можно вручить гражданство Мистерии, а кто обойдется. Именно там абитуриентов подвергают тяжелым испытаниям, заглядывают в самую душу, ища ответа — а нужен ли ты нам, мальчик с горящими глазами?

И работники Делектории — очень уважаемые, заслуженные волшебники. Все члены экзаменационной комиссии — профессора. Абы кого на такую почетную должность не берут, и считается, что подкупить кого-то в Делектории — дело несбыточное.

Но так только считается. Профессора тоже порой соблазняются золотым блеском. Бедных среди них не водится, но… неизмерима жадность людская.

Архид Роко отвечает за одну из проверок на волшебный дар — Слово Оракула. Древний дух, провидящий души и судьбы, бросает один лишь взгляд на абитуриента и выносит вердикт. Но поскольку изъясняется он очень туманно и замысловато, при Оракуле состоит специальный толкователь, расшифровывающий его решение и переводящий в обычные баллы.

Одно из тех испытаний, в которых от испытуемого не зависит вообще ничего. Причем еще и крайне мутное, чаще всех других вызывающее недовольство. Результаты часто оспаривают.

Танзен в свое время не оспаривал. Он прекрасно помнил, как полвека назад дрожал в темном зале перед жуткой статуей и как Оракул выдал бессвязную тарабарщину. Толкователь, тогда еще не Роко, с интересом поглядел на Танзена и дал ему восемнадцать баллов.

Восемнадцать из двадцати — это отличный результат. Танзен до сих пор не понимал, за что столько получил, но не имел ничего против.

Но если толкователь Оракула нечист на руку…

Конечно, только одно испытание — это еще ничего не значит. Максимальный балл при поступлении — тысяча. Четыре долгих экзамена, за каждый из которых можно получить до сотни, и аж тридцать практических испытаний. Многие даже великие волшебники получали у Оракула нули — и ничего, карьеру это им не испортило.

И тем не менее двадцать баллов могут решить очень многое. Ведь нужно набрать не менее семисот, чтобы поступить на платной основе, и не менее восьмисот — чтобы стать стипендиатом и учиться бесплатно. В стенах Клеверного Ансамбля нет места бездарности и посредственности.

Правда, ее здесь все равно почему-то полным-полно.

Массено мерно покачивался на верблюде. Тот уже вторые сутки вез монаха по однообразным желтым дюнам.

Его путь лежал в Херемию, на родину волшебника Токхабаяжа, что стал потом зваться Антикатисто. Увы, Массено не мог портироваться прямо туда — в Херемии нет портала. Это бедная малонаселенная страна, большая часть которой — бесплодная пустыня. Ближайший портал — в Каргабе, зловещем крае чернокнижников.

Впрочем, ни одного чернокнижника Массено там не встретил. Страна как страна. Песок, глинобитные дома, наездники на верблюдах, черноглазые женщины в вуалях. Закрывающие нижнюю половину лица вуали здесь носили почти все — что женщины, что мужчины. Открытый подбородок Массено сразу выдавал в нем иноземца.

В Каргабе Массено не задержался. Пристал к первому же каравану, идущему на восток. Караван-баши очень обрадовался солнцегляду — здешние пески небезопасны. От разбойников и диких зверей купцов стерегла вооруженная охрана, но ходжарские ночи темны и ужасны, там бродят злые духи и голодная нежить. И если встретишь в пустыне ламию или визгуна — порадуешься, имея рядом Озаряющего Мрак.

Караванщики монаха не тревожили. Были с ним вежливы, делили пищу, но в разговоры не вступали, за благословением не подходили. В этих краях живут в основном херемиане, а у них свои обычаи, свои молитвы и даже своя Ктава. Та, впрочем, мало отличается от обычной — просто что-то опущено, что-то дописано, а что-то изменено.

На самом деле многие добрые севигисты поклоняются только какому-то одному богу. Воздавать хвалу всей севиге осилит не каждый. Моряки молятся в основном Марексу, пахари — Гильфаллерии, трудники — Грандиде, книжники — Елегиасту, а воины — Энзирису. Но это просто потому, что у каждого бога своя стезя. Монахи и иные церковники тоже обычно служат лишь одному из Двадцати Шести.

Но есть и целые народы, что ставят одно из божеств над прочими, а то и утверждают, будто лишь их избранник — единственный истинный бог. Солнцепоклонникам нужна исключительно Солара, митрайяристам милее всех Якулянг, а Просветленные ищут спасения у Медеора.

Херемиане же поклоняются Херему, богу времени. Они не отрицают остальную севигу, но кощунственно ее принижают. Согласно херемианской Ктаве, нет никого превыше Властелина Былого и Грядущего.

Безусловно, это ересь, но ересь популярная.

За время путешествия Массено лишь раз пришлось прибегнуть к дару Светлой Госпожи. Причем не темной ночью, а светлым днем, когда на караван набрел неуклюжий песчаный элементаль.

Обычные элементали не враждебны людям, да и взгляд солнечного монаха им не страшен, но этот родился из-за грязного волшебства. После черных, а порой даже и белых чар остается нечистая субстанция, колдовские «помои». И если их не вычищать, они так и пребывают в природе — портятся, гниют… и ищут, к чему бы примениться. Что переменить скверным образом.

Накопившись в почве, воде или чем угодно ином, грязное волшебство может подняться элементалем. Злым, буйным элементалем. Они так же отличаются от нормальных элементалей, как ходячий мертвец — от живого человека.

Но после встречи с Массено оживший бархан снова стал просто барханом. Льющийся из пустых глазниц свет сжег управляющую им грязную магию.

Караванщики долго цокали языками и стали обращаться с Массено еще почтительнее. Предлагали ему медовые лепешки, густой айран, сладкий шек-шек. Нехорошо отказываться от чистосердечного угощения, потому Массено вкусил толику от каждого яства — ровно столько, сколько мог отщипнуть двумя пальцами. Мысленно он просил прощения у Солнца, что предается греховному чревоугодию.

С караваном Массено проехал всю Каргабу, пересек с запада на восток Кебабидан и оказался в Херемии. Самой херемианской из всех херемианских стран, в незапамятные времена породившей трех пророков, изрекших, что не Космодан стоит в центре мироздания, но Херем.

Не пространство, но время.

К сожалению, кроме преданности своему богу у Херемии ничего нет. Большая ее часть лежит в бесплодной пустыне, города медленно тонут в песках, а жители носят рубище, умея только славить Хранителя Времени.

Город Мухзаза, в котором тысячу лет назад родился волшебник Токхабаяж, не лежал на пути каравана. Но караван-баши был слишком благодарен солнцегляду, чтобы заставить его идти пешком по пустыне, и в то же время не настолько благодарен, чтобы подарить верблюда. Так что он с общего согласия решил сделать небольшой крюк и проводить «космоданина» до цели.

Так Массено и добрался до города… теперь уже скорее деревни Мухзаза. Когда-то один из крупнейших городов Херемии, за тысячу лет он совершенно пришел в упадок. Руины крепостных стен, каналы с водой и огромные обветшалые дворцы все еще кричали о былом величии, но голоса их были совсем слабы. Подняв точку зрения на огромную высоту, Массено увидал печальную картину запустения, древний умирающий город.

Однако жителей здесь пока хватало. Центр Мухзазы походил на высохший труп, но на окраинах жизнь кипела. Массено почти сразу оказался на шумном ходжарском базаре, и его принялись окликать, дергать за полы рясы, клянчить подаяние и предлагать самые удивительные сделки.

Сказать, будто ходжарские купцы настойчивы, — все равно что сказать, будто океан мокрый. Видя возможного покупателя, ходжарец загорается и уже не потухает. А поскольку покупателей на базаре много, торговцы аж тряслись от возбуждения.

— Э, космоданин, не проходи мимо, возьми финики! — хватали Массено за руки. — Дыня, сладкая, как уста любимой! Алыча!.. кончилась алыча!.. возьми персики, космоданин! Такая вкусная была алыча!.. подожди, у моего брата есть еще алыча!.. подожди!.. эй, куда пошел?!

Массено наперебой предлагали хотя бы попробовать, вкусить от всех этих даров Люгербеца. Наперебой совали кусочки фруктов, срезанные с огромных туш мясные ломтики, чашечки вина, меда и молока. Однако то были ловушки — отведав хоть крошку, ты попадался в тенета, и купец-паук уже не выпускал, не позволял уйти. Он зудел и зудел над ухом, а если ты все же ничего не покупал — озлобленно кричал вслед и призывал гнев богов на твою голову.

— Возьми, космоданин, возьми сало! — совали Массено искрящийся белый куб. — Нежное, как вздох! Дядя Джахох сам готовил, по древнему рецепту! Только дядя Джахох рецепт знает! Возьми, с любовью сделано… Э, космоданин, куда пошел?! Почему сало не взял, обидеть дядю хочешь?! Сгори живьем, проклятый!

У Массено что-то дернулось глубоко внутри. Смиренный аскет, он все же не был мраморной статуей. Не был глух и бесчувствен. Неприкрытое и незаслуженное оскорбление заставило его сгорбиться и на мгновение вызвало злое желание — повернуться, снять повязку, полыхнуть Солнечным Зрением в предельную силу. Дар Светлой Госпожи разит только нечисть и порождений ночи, но если вложить в него гнев и ненависть — сожжет в пепел все.

Однако это желание пришло лишь на мгновение, и Массено тут же преисполнился стыда. Не окончательно он еще изжил в себе это. Не окончательно еще отрешился от земных страстей и темных эмоций. Купец ведь даже не хотел на самом деле его обидеть — здесь все проклинают друг друга почем зря, это просто пустая болтовня.

Шагая по базару, монах ничего не покупал — только расспрашивал. Расспрашивал местных, не слышал ли кто имени «Радож Токхабаяж», не знает ли, где был его дом.

Конечно, никто ничего не знал, никто ничего не слышал. Прошло шесть веков. Будь здесь селение гномов или эльфов — Массено сыскал бы свидетелей, но люди… люди живут гораздо меньше.

С тех времен и зданий-то сохранилось немного.

Ища хоть какой подсказки, монах попробовал даже гадать по Ктаве, но получил всего лишь:

Помочь такое, конечно, ничем не могло. Разве только это намек на то, что следует и дальше расспрашивать жителей… но он и так это делал.

Так, впустую, монах проходил весь день. Когда на западе заалел закат, а силы совсем стали оставлять его, он позволил своему телу передохнуть. Уселся на песок, прислонившись спиной к глиняной стене, поднял повыше воротник и спрятал кисти в рукавах. Ходжария — жаркий континент, но ночью пустыня остывает и становится прохладно.

Он уже стал засыпать, когда его тронули за плечо. Под точкой зрения солнцегляда стоял очень тучный, очень крупный, очень бородатый мужчина с унизанными перстнями пальцами.

— Слава Херему, ты еще здесь! — радостно воскликнул он, когда Массено шевельнулся. — Пойдем скорее, мне нужна помощь!

Мужчина оказался бесцеремонен. Не дожидаясь даже ответа, он приподнял полусонного монаха, поставил на ноги и слегка встряхнул. Массено, будучи худ почти до изможденности, весил очень немного и в ручищах-окороках болтался, как пустая ряса.

— Чем я могу помочь тебе, добрый человек? — вежливо осведомился Массено. — Твое дело, верно, и в самом деле срочно, раз ты бередишь мой сон.

— А, пустое, выспишься еще! — досадливо махнул рукой толстяк. — Космоданин, пойдем скорее, ты должен убить демона!

Теперь сон с Массено как рукой сняло. Встрепенувшись, он молча приложил персты к переносице, вознося хвалу Солнцу.

Конечно, он восхвалял Лучезарную не за встречу с демоном. Он восхвалял ее за то, что она привела его туда, где он нужен. Случайности не случайны, и за всяким событием незримо таится воля богов.

— Веди, — велел Массено, устремляя точку зрения выше.

— Пошли, — взял его за руку толстяк. — Сюда иди, сюда… Тут ухаб, ногу выше, не споткнись!..

Массено послушно поднял ногу. Он не стал говорить, что видит в этой тьме лучше своего провожатого. Немногие знают о секретах Солнечного Зрения, и несведущие почитают солнцеглядов обычными слепцами. Массено нередко приходилось получать совсем ему не нужную помощь, но он не протестовал. Намерения у этих индивидов добрые, а это заслуживает только похвалы.

Методично двигая ногами, монах не забывал следить за идущим внизу телом, но больше разглядывал улицы, переулки. Раз этот херемианин в такой панике — он, верно, столкнулся с нечистой силой совсем недавно.

Возможно, она где-то прямо здесь, за углом. Возможно, даже преследует его.

Это оказалось не так. Мужчина благополучно привел Массено к темному зданию, оказавшемуся караван-сараем. Торопливо сбросив остроносые чувяки, он засеменил по дорогущему ковру. Массено тоже скинул сандалии, опустил точку зрения только под потолок и последовал за ним.

Час был поздний, однако на больших постоялых дворах обычно и ночами суетно. Но не здесь. Здесь стояла гробовая тишина, не горел ни один светильник, и только издали доносился тихий плач.

— Иди сюда, космоданин! — дернул Массено толстяк.

Он оказался не постояльцем, а владельцем караван-сарая. И привел монаха в собственные покои — просторную, увешанную коврами залу. На огромной, заваленной подушками постели спала гороподобная женщина.

— Это и есть демон? — нахмурился Массено.

— Это моя жена, космоданин! Но в нее вселился демон!

Женщина была на диво высокой и даже более тучной, чем ее супруг. Облаченная в один только шелковый халат, она выставляла напоказ все, чем ее одарили боги. При каждом вздохе пышные телеса колыхались, как желе, а челюсти чуть заметно шевелились.

— Посмотри на нее! — расплылся в улыбке караван-сарайщик. — Как она прекрасна! Моя милая Детха!

— Твоя супруга похожа на богиню Грандиду, — вежливо согласился Массено. — Но почему ты думаешь, что в нее вселился демон?

— А ты сам взгляни, космоданин! Любовь моя, проснись!.. Проснись!..

Очи спящей медленно отворились — и Массено вздрогнул. Повидавший на своем веку нечистой силы, освободивший немало одержимых, он сразу увидел, что из этих глаз смотрит кто-то чужой.

— А-а-а, мой любимый Дертхан!.. — глубоким низким басом сказала Детха. — Кого ты привел в нашу опочивальню, зачем? Ступай лучше сюда, обними меня и поцелуй!

— Видишь, космоданин, видишь? — зашептал караван-сарайщик. — Она ведет себя странно! Это не та женщина, на которой я женился!

— Иди сюда и поцелуй меня! — проревела Детха, с шумом переворачиваясь на живот. — Быстро!

Массено пристально ее осматривал. Опустил точку зрения как можно ниже и разглядывал это изобилие женской плоти.

Солнечное Зрение — это не просто непривычный угол обзора. Взирая на мир сверху, словно очами Солнца, Озаряющий Мрак прозревает сокрытое. Прозревает истину.

И сейчас он прозревал самую суть.

— Украшения на ее шее… — медленно произнес Массено.

— А, тебе понравились ее монисто! — просиял Дертхан. — О да, это моя гордость, услада моего сердца! Всякий раз, когда я зарабатываю туман, я добавляю к монисто моей жены монету, жемчужину, самоцвет или кулон! Смотри, как я богат, космоданин, смотри!

Массено не спорил. Судя по изобильности монисто, караван-сарайщик был несказанно богат. Будь его супруга менее внушительной женщиной, она, возможно, не смогла бы даже носить такую тяжесть.

И среди бесчисленных монет, драгоценных камней и подвесок один медальон словно мерцал невидимым светом. Массено уже доводилось видеть такое.

— Гадазон, — негромко произнес он. — Твою жену поймал гадазон.

— Дорогой, любимый, о чем таком говорит этот человек?! — заволновалась Детха. — Не подпускай его ко мне, я боюсь!

Вопреки своим словам, она удивительно быстро спрыгнула с постели и пошла на Массено. Раскинула руки-окорока и кинулась, ища схватить, раздавить костлявого монашка.

Массено сдернул повязку.

Женщина закричала. Облитая солнечным светом, она не рассыпалась пеплом, как вампир или нечистый покойник. Не покрылась и ожогами, как демон или нечистая тварь. И уж подавно не сгинула бесследно, как привидение или нечистый дух.

Нет, она просто кричала, визжала и верещала. Муж тоже вопил, заламывая руки, но не пытался помешать.

Массено же продолжал жечь гадазона. Он направил взгляд пустых глазниц точно на медальон, сосредоточил на нем весь свет, что умел испустить.

И через несколько секунд медальон расплавился.

— Он стоил три денгара! — ахнул караван-сарайщик.

Массено уже возвращал повязку на место. Женщина замерла как вкопанная. Ее взгляд стал похож на взгляд новорожденной — такой светлый и чистый, полный неподдельного изумления.

Массено сам снял с ее шеи остатки гадазона. Эти нечистые духи имеют вид неких носильных предметов — одежды, обуви, украшений. Они не способны двигаться и не могут ничего сделать, пока их не наденут, — но тогда уж приобретают над человеком полную власть.

Дертхан, слушая это, ахал и охал. Детха, понемногу пришедшая в себя, долго моргала, долго не верила, что с ней такое было, а потом принялась в голос орать и поносить мужа.

— Ах ты, мымран бесстыжий, ахиней бесполезный, дурбачей тупоногий! — ревела она, тягая Дертхана за бороду. — Экую дрянь мне подарил, сукан, убойца, запалист!.. Убить меня хотел, да?! А то хуже — покорной себе сделать?! В суккубу обратить мечтал, прелюбодей похабный?! Проклинаю, ненавижу, сдохни!

— Что ты, что ты, лапушка, ласточка моя среброкрылая! — лепетал счастливый муж, покрывая поцелуями сдобные ручки любимой. — Ты, ты одна мне нужна, никого больше себе не желаю! Люблю тебя безумно, жить не могу!

Получив еще богато тумаков, он наконец утишил гнев супруги и вспомнил о выручившем его солнцегляде. Дертхан стиснул его в объятиях, а потом долго тряс руки, едва их не сломав.

— Спасибо, спасибо тебе, космоданин! — истово благодарил он. — Благослови тебя Херем! Слава ему, что послал мне тебя! Чем я могу тебя вознаградить?! Скажи, скажи — все сделаю, все тебе отдам! Дочь бы свою в жены тебе отдал, не будь ты дервишем!.. и не будь моей дочери только три года!.. и не будь она уже просватана за сына Вухмеда-бузы!.. а так бы точно отдал!

Дертхан и в самом деле хотел что-нибудь сделать для монаха. Он то совал ему монеты, то пытался впихнуть в рот какую-то страшно липкую сладость, то накидывал на плечи шелковый платок, то обещал выстроить для Массено часовню или что он сам захочет.

Массено вежливо благодарил, но от всего отказывался. Он сказал, что единственное, чего он сейчас хочет, — исполнить порученную миссию. А для этого ему нужно отыскать дом, в котором когда-то жил один человек.

— И всего-то! — обрадовался Дертхан. — Э, космоданин, зачем молчал?! Я здесь всю жизнь живу, меня все знают, и я всех знаю! Говори, кто нужен, — лично проведу, клянусь бородой Херема!

— Его звали Радож Токхабаяж.

— Э… а… нет, такого не знаю. Никогда не слышал. Когда он здесь жил?

— Очень давно. Шестьсот лет назад.

— Когда?! Космоданин, да ты, верно, рехнулся! — всплеснул руками Дертхан. — Что ты какие вещи говоришь?! Шестьсот лет! Ну кого я тебе найду через шестьсот лет?! Да в те времена не то что меня — моего прадедушки Букхиба на свете не было, да хранит его Херем вечно!

— Я знаю, — спокойно ответил Массено. — Именно поэтому моя миссия так трудна. Жаль, что в вашем городе нет какого-нибудь архива или обители монахов-летописцев…

— А! — вскинулся Дертхан. — Во! Знаю! Знаю, как тебе помочь! Знаю, кто тебе нужен! Есть у нас один дервиш, есть! Очень старый, очень-очень старый! Старый как пустыня!

— Гном?.. Эльф?.. — с надеждой спросил Массено.

Он не слишком надеялся встретить здесь гнома или эльфа. И те и другие терпеть не могут пустынь. Но всегда же может найтись какой-нибудь одиночка, по той или иной причине решивший поселиться именно тут.

— Нет, человек, — сразу разбил его надежды Дертхан. — Но старый как пустыня.

Он действительно таким оказался. Уговорив Массено хотя бы переночевать у него, наутро караван-сарайщик лично отвел его на одну из окраинных улиц. Там, возле пустого храма, в пыли и сам покрытый пылью, восседал в позе лотоса… могло показаться, что это каменный идол или высохшая мумия.

Но приглядевшись…

— Идущий Сквозь Время, — почтительно произнес Массено.

— Он, — не менее почтительно подтвердил Дертхан. — Говорят, сидит здесь уже семьсот лет. Ни разу на моей памяти ничего не говорил. Но все видит. Все слышит.

Массено подошел ближе. Шея Идущего Сквозь Время чуть слышно хрустнула. Покрытые белесой пленкой глаза чуть сдвинулись.

Теперь он стал казаться высохшей мумией, внутри которой копается скарабей.

Немало есть на свете божьих служителей. У всех свой путь воздавать почести Двадцати Шести. Идущие Сквозь Время воздают почести Херему, созерцая прошлое и будущее, созерцая саму вечность. Погружаясь в небывало глубокую медитацию, они замедляют свое существование до абсолюта. Живут так неспешно, что кажутся спящими или даже мертвыми. Самые великие перестают двигаться окончательно и лишь для чего-то небывало важного выходят из этого состояния.

— Мир тебе, брат, — приложил персты к переносице Массено.

Идущий Сквозь Время не шевельнулся. Похоже, не посчитал приветствие солнцегляда достаточно важным.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал монах. — Я ищу кое-что.

Идущий Сквозь Время по-прежнему остался недвижим.

— Мне очень нужна помощь, — повторил Массено, отворачивая ворот рясы и показывая пайцзу. — Мое дело не пустяково, брат.

Вот теперь Идущий Сквозь Время пришел в движение. С его плеч и макушки посыпалась пыль, кости со скрипом заходили под пергаментной кожей. Семьсот лет он сидел на этой улице, семьсот лет молча взирал на бегущие мимо века — и вот, поднялся.

— Нунций, — безучастно произнес он, еле шевеля высохшим языком. — Что ты ищешь?

— Я ищу дом человека, который жил в этом городе шесть веков назад. Я не стал бы тревожить тебя, брат, но это очень важно, а никто иной не смог помочь мне.

Идущий Сквозь Время не ответил ни словом, ни жестом. Эти служители Херема экономят любые усилия настолько, насколько это вообще возможно. Их жизнь — это жизнь обычного смертного, просто они умеют ее растягивать. Но каждое слово, каждый жест еще на долю секунды приблизит монаха-созерцателя к концу, приблизит к смерти.

Потому Массено все объяснил сам. Ему тоже не хотелось отнимать у Идущего ни мгновением больше необходимого. Он просто хотел получить одну фразу — адрес, местонахождение дома Антикатисто.

— Этот человек жил здесь, — наконец зашевелились пергаментные губы. — В последний раз он появлялся в городе в девятьсот четвертом году. Шестьсот тринадцать лет назад. С тех пор его здесь не было. Но его башня все еще стоит.

— И где же она?

— Она не в городе. В пустыне. Восемнадцать вспашек на север.

— Благодарю тебя, брат, — поклонился Массено. — Я немедленно отправлюсь туда.

— Сам ты будешь искать слишком долго, нунций. Я провожу тебя.

— В этом нет никакой нужды, брат. Я не желаю мешать твоему служению.

— Твое дело важнее моего, — проскрипел Идущий. — Я помогу.

На небе не было ни солнца, ни луны, ни звезд. Однако слабый свет все же откуда-то лился. Такой серебристо-сероватый, какой бывает в утренние сумерки.

Возможно, этот свет исходил из тумана, что струился по земле. Густой и непрозрачный, он достигал высоты двух локтей. Никто из искателей Криабала не видел ног ниже колена, а Плацента исчез почти до пояса.

Они шли уже много часов. Сами не знали, сколько уже здесь находятся. Время текло как-то странно — вроде и быстро, а вроде и медленно. Есть толком не хотелось, хотя и сытым себя никто не ощущал.

— Куда мы идем? — каждые несколько минут спрашивал Плацента.

— Не знаю, — отвечала Джиданна.

— А кто будет знать, тля?!

— Ну вон жреца спроси, — равнодушно предлагала волшебница. — Ему положено разбираться в загробном мире.

— Я читал Предания Мертвых, как и всякий небезразличный верующий, — говорил Дрекозиус. — Но там рассказывается о устройстве Шиасса в целом, а не приводится путеводитель с картой и трактирными меню. Я не знаю, куда нам идти.

— А кто будет знать, тля?! — повторил полугоблин.

— Почему бы тебе не спросить у кого-нибудь из этих добрых духов, сын мой?

Плацента ежился и замолкал. Общаться с призраками ему не хотелось.

Да и никому из остальных тоже. Полупрозрачных обитателей Шиасса они пока старались избегать. Витающие над туманом, многие лишенные ног, они не казались теми, с кем приятно поболтать солнечным утром. Белка Джиданны настороженно глядела на них из-за пазухи, отец Дрекозиус ханжески возлагал персты на переносицу, а Мектиг… Мектиг втягивал голову в плечи и крепко держался за украденный у демонов топор.

Призраки. Мектиг ненавидел призраков.

— Я и не ведал, что в Шиасс можно попасть во плоти, — заметил Дрекозиус. — Ктава учит нас иному.

— А мы сейчас и не во плоти, — ответила Джиданна. — Мы сейчас сами как бы призраки, только… особо густые. Вернемся в мир живых — снова станем живыми.

— Поразительны дела богов.

— Поразительны, тля, — поддержал его Плацента. — Жирный ты лицеморд! Аннал с ушами! Мне до киров, как мы сюда попали, — я, тля, хочу знать, как отсюда свалить!

— В Преданиях Мертвых говорится, что выбраться из Шиасса можно, если заставишь Савроморта что-нибудь почувствовать, — изрек Дрекозиус. — Сделай это — и вернешься наверх, получишь вторую жизнь…

— И что, кому-то это удавалось? — хмыкнула волшебница.

— Четверым, если верить легендам. Кумбугум Бумбук сумел рассмешить Савроморта, великий Миттенгус удивил его, прекрасная Осикура заставила прослезиться, а Каху Цитраель — напугал.

— Кто все эти люди?

— Легендарные герои и полубоги, — укоризненно сказал Дрекозиус. — Персонажи мифов, жившие еще в те времена, когда боги иногда спускались на землю.

— Кир знает кто жившие кир знает когда, — подытожил Плацента. — Нам какое до них дело?

— Вероятно, никакого, — согласился Дрекозиус. — Вряд ли нам удастся повторить их подвиги.

Все задумались. Они еще не до конца осознали, где находятся. Это Шиасс, мир мертвых. Здесь правит Савроморт, бог смерти и владыка загробного царства. О Шиассе рассказывают не так много ужасов, как о Паргороне, но все равно порядочно.

— Надо нам отсюда выбираться, — выразила общее мнение Джиданна.

Но это было легко сказать. Сделать — куда труднее. Не идти же в самом деле во дворец Савроморта… тем более что он тоже неизвестно где находится.

Мектиг уже очень давно не произносил ни слова. И без того неразговорчивый, здесь он совсем перестал раскрывать рот. Беззаветно храбрый что среди людей, что среди демонов, в мире духов он чувствовал себя маленьким ребенком. Дармаг сжимал рукоять топора так, что белели пальцы, — и озирался по сторонам так, словно в любую секунду ждал нападения.

Именно он первым и заметил душекосца.

— Паук! — взревел Мектиг, разворачиваясь к твари.

— Помоги нам Кто-То-Там… — побледнела Джиданна, стискивая белку. — Это душекосец! Бежим, ярыть!..

Плаценту и Дрекозиуса упрашивать не пришлось. Полугоблин вообще дал стрекача, едва увидев чудище, и уже опередил остальных на полсотни шагов.

Внезапную прыть развил и толстопузый жрец. Да и неудивительно. Ведь к искателям Криабала мчался самый, пожалуй, кошмарный кошмар Шиасса — душекосец. Прожорливый дух в обличье гигантского черного паука. Меньше всего на свете Дрекозиус хотел попасть в его страшные когти.

Только Мектиг остался стоять как вкопанный. Душекосец не очень-то походил на призрака. А зверей, пусть даже громадных и восьминогих, дармаг не боялся.

— Бежим, тупица, бежим! — дернула его за рукав Джиданна. — Сдохнешь!

— Одного паука мы убили, — упрямо ответил Мектиг. — Убьем другого.

— У нехедраха восьмой класс сложности! А у душекосца десятый! Это вообще без шансов!

Считать до десяти Мектиг умел. Чуть наморщив лоб, он прикинул разницу, припомнил, насколько опасным противником был демон нехедрах, — и неохотно побежал.

Джиданна к этому времени уже вовсю улепетывала. Ей не хотелось оставаться в Шиассе без могучего дармага, но не хотелось и подыхать вместе с ним.

А одолеть душекосца и в самом деле нереально — эта тварь жрет даже призраков. Пронзает лапами-иглами, опутывает ментальной паутиной и медленно высасывает, пока от самой души не останется только крошечный огонек, заветная искра сознания.

И теперь гигантский загробный паук несся за искателями Криабала. Его ноги скрывались в густом тумане, и казалось, будто он плывет над ним, парит раздувшимся черным пузырем.

— Пропасть! — возопил Плацента. — Пропасть!

Впереди и в самом деле разверзлась пропасть. Не слишком широкая — просто трещина, полная все того же серого тумана. Насколько там глубоко — никто судить не мог.

— Прыгаем, тля, прыгаем! — заорал Плацента.

Особого выбора у них и не было. Душекосец уже наступал на пятки, уже почти вонзил когти в спину Мектига. Один за другим искатели Криабала перепрыгнули пропасть — и это их спасло.

Оказалось, что прыгать душекосцы не умеют. Он замер на краю, занес над трещиной передние лапы — но те не дотягивались до другого края. Несколько секунд чудовищный паук метался с другой стороны — а потом помчал вдоль пропасти. Та уходила вдаль насколько хватало глаз, но рано или поздно ей наверняка придет конец.

Оставаться на месте явно не стоило.

— Я хочу есть, — злобно шипел Плацента. — И пить. А еще я хочу, чтобы вы все сдохли.

— Поверь, я разделяю все твои желания, — проникновенно сказала Джиданна. — И ты не хочешь есть. Тебе просто кажется.

— Мне очень убедительно кажется! — огрызнулся Плацента.

Дрекозиус напряженно размышлял. У него не было с собой Ктавы, но он, естественно, помнил ее содержание. Возможно, не настолько, чтобы цитировать наизусть, но все же достаточно хорошо. И сейчас он раз за разом перебирал в памяти третий раздел — Предания Мертвых.

Считается, что Ктаву написал Сакор Дзидоша, полулегендарный основатель севигизма. Считается также, что первый и второй разделы ему явились божественным откровением, а вот третий он создал на основе собственного опыта. Считается, что еще при жизни Сакор Дзидоша посещал обитель богов Сальван, обитель демонов Паргорон и обитель духов Шиасс.

Эти три мира он и описал в Преданиях Мертвых.

И сейчас Дрекозиусу припоминалось самое их начало. О том, как в своем странствии по черной пустыне Сакор Дзидоша нашел огромные врата, сделанные из черепов, прошел сквозь них — и живым оказался в Шиассе.

— Врата Шиасса! — воскликнул он.

— Что случилось, отче? — покосилась на него Джиданна.

— Ничего не случилось, дочь моя, просто я вспомнил о вратах Шиасса! Разве не сквозь них явился в эту юдоль скорби святой Сакор? Разве не возможно сквозь них же сие гноилище и покинуть?

Пару секунд Джиданна смотрела на него непонимающе. Нет, конечно, все волшебники слышали о вратах Шиасса. Они ведь клянутся ими. Поминают при сильном волнении.

Но именно поэтому мало кто задумывается, что это не просто возглас. Существуют и реальные врата Шиасса, соединяющие мир живых и мир мертвых… правда, никто не знает, где именно они находятся.

— Да, вариант, — наконец медленно произнесла волшебница. — Если, конечно, это не просто сказка.

— А разве окружающее нас похоже на просто сказку? Разве не в Шиассе мы сейчас, дочь моя? Мне кажется, что это истинно. Почему же должно оказаться сказкой остальное?

— Ладно, согласна. И где они? Врата.

— Я полагал, что это известно тебе…

— Вы ошиблись, отче. Я понятия не имею, в какой они стороне и насколько далеко.

— В той стороне, — указал Мектиг.

— А ты откуда знаешь?

— Вот они. На карте.

Плацента, Джиданна и Дрекозиус изумленно уставились на дармага. Тот держал оглавление Криабала… и на нем в самом деле была карта.

В Паргороне у них как-то не было случая рассмотреть добычу. Сначала спасались из дворца Хальтрекарока, потом летели среди кошмарнейших чудовищ… как-то из головы вылетело, что в Паргорон-то они заявились отнюдь не просто так. Не вспоминали они о добытой странице и в Шиассе.

Но теперь Мектиг наконец вспомнил о ней, достал из кармана — и там переливалась удивительно подробная карта мира мертвых.

— Мы здесь, — ткнул пальцем дармаг. — Врата Шиасса здесь. Вот, написано.

Джиданна попыталась забрать у него оглавление, но Мектиг держал крепко. Волшебница раздраженно закатила глаза и принялась рассматривать из его рук.

— Ну да, точно, — медленно кивнула она. — Ведь оглавление показывает местонахождение всех других частей Криабала. Как еще ему это делать? Оно рисует карту.

— Должен заметить, что я не вижу на этой карте ни одной части Криабала, — сказал Дрекозиус, тоже внимательно изучая страницу.

— Естественно. Это же Шиасс. Здесь нет других частей Криабала, кроме тех, что у нас. Они все там, в мире живых.

— Что ж, в таком случае очень удачно, что эта карта показывает не только страницы Криабала. С помощью нее мы и в самом деле сможем найти дорогу домой. Похоже, Просперина нам улыбается.

— Гнусная у нее какая-то улыбочка, — проворчал Плацента. — Топать-то о-го-го сколько.

И в самом деле, даже с волшебной картой странствовать по Шиассу путникам пришлось долго. Очень долго. Немало они повидали его ужасных, а иногда и прекрасных чудес.

Видели несколько кошмарных воздаятов — жутких мест, где отбывают наказание те, кто плохо прожил жизнь живую. Видели Озеро Гнева, где жарятся в кипучей лаве убийцы. Видели Реку Лжи, в которой тонут и не могут утонуть лжецы. Видели кишащую ползучей мерзостью Яму Червей, в которой барахтаются лицемеры.

Прошли по Долине Снов — бескрайней белизне, куда изредка попадают во сне. По ней все четверо шагали молча, и каждый помалкивал о том, что видит.

Миновали Ашваттху — исполинское дерево, растущее вверх корнями и вниз ветвями. Постояли, подивились и пошли дальше.

Еще дважды встречались с душекосцами и однажды — с целой стаей каких-то тварей, похожих на призрачных упырей. Эти, правда, нападать не стали, хотя и брели много часов следом, как шакалы. Никто так и не понял, что им нужно.

Не дорогу же они спросить хотели.

С каждым днем, с каждым часом все сильнее хотелось есть и пить. Но ни еды, ни воды не было. Под ногами простиралась сухая земля, ничего съедобного не росло, а обитали здесь только духи.

Джиданна не переставала уверять, что их голод и жажда иллюзорны. Ей в общем-то верили — сил же не убавлялось, хотя провели они здесь уже много дней. Но страдать от этого меньше не страдали.

Но в конце концов их муки были вознаграждены. Впереди показались громадные врата, слепленные… из человеческих голов. Живых человеческих голов. Вращая глазами, бормоча каждая свое, они составляли исполинскую арку, похожую на один из порталов Мистерии.

— Тля, тля, тля!.. — аж разрыдался Плацента.

Только вот преждевременной оказалась его радость. Врата стерег маридиак — рогатое двухголовое чудище, чей левый рот исторгал смертельный яд, а правая пара глаз — смертельные лучи. При виде искателей Криабала он сразу уставился на них левой парой глаз и произнес правым ртом:

— Всякому подошедшему — смерть! Смерть!

— Насколько он сложный? — спросил Мектиг, снимая с пояса секиру.

— Сложный?.. — не поняла Джиданна.

— Класс сложности.

— А, по шкале ПОСС… Пятнадцатый.

Мектиг повесил секиру обратно на пояс. Сам он считал плохо, но числа уважал. И если у нехедраха восьмой класс сложности, у душекосца десятый, а у маридиака пятнадцатый… к маридиаку можно даже не приближаться.

— А какой у меня? — задумчиво спросил дармаг.

— Класс сложности?.. Ну, у обычного человека без способностей — первый. У профессионального воина средних умений или волшебника-студента — второй. У волшебника начальных уровней — третий. У лиценциата вроде меня — четвертый. У тебя… у тебя, наверное, тоже четвертый. Но это неточно. Может быть, у тебя даже пятый.

Дрекозиус и Плацента их не слушали. Жрец рискнул сделать несколько шагов в сторону маридиака и льстиво теперь убеждал того выпустить четверых несчастных, попавших в Шиасс по ошибке. Плацента, наоборот, отбежал как можно дальше и принюхивался к воздуху.

— Жраниной пахнет, — вдруг сказал он.

Пахло из крохотной серой хибары, стоящей неподалеку от врат, но все же и не слишком близко. В ее окнах горел свет, из трубы тянулась дымная струйка, у коновязи стояло несколько лошадей, в том числе паргоронский конь, а возле крыльца валялся вусмерть пьяный, совсем непохожий на призрака субъект.

— Кажется, это Серый Трактир, — наморщила лоб Джиданна. — Мы его проходили на кромкохождении. Можно зайти.

— Мы поместимся? — с сомнением спросил Мектиг, разглядывая низенькую дверцу.

— Серый Трактир может вместить целый город. Поместимся.

И в самом деле — поместились. Темный, пропахший дымом, пивом и мясом зал казался страшно тесным, но каким-то образом там помещались сотни, если не тысячи гостей. Казалось, что больше уже не влезет даже тощий полугоблин, но искатели Криабала вошли все — и теснее не стало. Казалось, что нет ни единого свободного столика, но они огляделись — и вот, один свободный прямо рядом с ними, хотя вроде еще секунду назад его не было.

Плацента жадно шарил взглядом по столам. Там стояли пыльные бутылки, огромные костяные кружки с пенными шапками, громоздились жареные бараньи и бычьи туши, лежали пышные караваи и блюда с диковинными сластями. Причем все это не было полупрозрачным — да и посетители выглядели очень плотными, совсем не призраками.

Как будто они попали в маленький кусочек мира живых.

— Ничего не трогай, — приказала Джиданна, заметив, что Плацента уже тянется к чужой индюшачьей ножке.

— Иди на кир, — вполголоса огрызнулся полугоблин. — Я, тля, подковы у коня на скаку срежу — и никто не заметит!

— Да мне до звезды, кто там что заметит, — поморщилась волшебница. — Это же Шиасс, тупень. Мир мертвых. Живым здесь нельзя ничего есть и пить, а то останешься навсегда… впрочем, угощайся, если очень хочешь. Приятного аппетита.

Плацента облил Джиданну смесью ненависти и презрения. Волшебница несказанно его бесила.

Дрекозиус с огромным сожалением посмотрел на горы яств. Разве что не облизываясь, он скорбно уточнил:

— Ты уверена в сказанном тобою, дочь моя? Здесь и в самом деле ничего нельзя есть и пить? Неужели вообще ничего?

— Вообще ничего, — кивнула Джиданна. — Это еда мертвых. Она и нас сделает мертвыми.

— А если простую воду? Хотя бы простой воды мы можем испить?

— Нет. Нельзя даже воду.

— А… а что, если я сглотну слюну? — вопросил жрец. — Вот я, иссохший от жажды, мучимый гладом, сглотнул собственную слюну… что случится тогда, дочь моя?

— Идите на кир, отче, — ответила волшебница.

— На самом деле здесь вы можете есть, — сказал замогильным голосом подошедший трактирщик. — Я не дух. В моем трактире подают и еду мертвых, и еду живых. Заказывайте, что душе угодно.

— Это бесконечно приятная новость! — оживился Дрекозиус, ощупывая свое объемистое чрево. — Я буду очень рад вкусить ваших даров!

— Ну, положим, не даров, — проворчал трактирщик. — Деньги покажите сначала. Бесплатно не кормим.

Все с сомнением на него уставились. Трактирщик выглядел как-то удивительно… обыденно. Среднего роста, толстобрюхий, со слегка оплывшим, брыластым лицом и тусклыми глазами. Облачен в потертые серые порты и когда-то белую рубаху. Та была так пропитана жиром, маслом, вином и специями, что сама, возможно, могла бы стать неплохим блюдом.

— Не волнуйся о деньгах, добрый трактирщик, — улыбнулся Дрекозиус, доставая несколько золотых. — Мы очень устали и проголодались, так что скупиться не станем.

— Золото? — покосился на монеты трактирщик. — Оно здесь не в ходу.

— Печально это слышать. А что же тогда в ходу? Серебро?

— Это мир мертвых. Что здесь с вашего металла?

— Тля, жирножаба ты сукомордая! — мгновенно вспылил Плацента. — Не лей нам мочу в уши, просто скажи, чем тут платят! Рыжье ему не по нраву, ярыть!

— У нас тут своя валюта, — показал какую-то бумажку трактирщик. — Банкноты Загробного банка. Вот их мне давайте.

— К сожалению, у нас ни одной нет, — печально вздохнул Дрекозиус. — Можно ли где-нибудь обменять на них золото?

— Не в ходу у нас ваши монеты, — покачал головой трактирщик. — Они же настоящие. Может, в Танатополисе их кто и обменяет, но не здесь.

— В таком случае мы в затруднении. А нет ли для нас каких иных вариантов заработать себе на пропитание? Добрый трактирщик, хочешь, мы чем-нибудь тебе поможем?

— Ну чем вы мне можете помочь… — пожал плечами трактирщик. — Хотя… У меня тут погреб есть, а там крысы завелись. Перебейте их, а я вас покормлю бесплатно.

— Это мы можем, — пробасил Мектиг. — Веди.

Когда они четверо спустились в погреб, дармаг чуточку пожалел, что так быстро согласился. Шиасские крысы оказались огромными кошмарными тварями. При виде людей они развернулись и уставились пылающими глазами.

— Насколько они сложные? — спросил Мектиг.

— Понятия не имею, — ответила Джиданна. — Я не знаю наизусть весь бестиарий ПОСС.

— Бесполезная сука-тварь, — процедил Плацента, прячась за спиной жреца. — Льдоголовый, ты вызвался, ты и разбирайся! Я тебе не крысолов, тля!

— Я тоже вряд ли чем смогу помочь в данной ситуации! — торопливо заметил Дрекозиус.

Белка Джиданны запрыгнула ей на плечо и разинула пасть, готовая изрыгнуть пламя, но всем было ясно, что против таких зверюг это не очень поможет. Большую часть работы явно предстояло сделать Мектигу Свирепому.

Крысы. Мектиг ненавидел крыс.

Через некоторое время искатели Криабала вернулись наверх. Дрекозиус и Джиданна придерживали под руки облитого кровью и безумно вращающего глазами Мектига. Плацента позади них махал ножом и на чем свет материл всех кировых грызунов.

— Добрый трактирщик, твои крысы нас победили… — виновато признался жрец.

— Конечно, это же крысы Шиасса, — пожал плечами трактирщик. — Я вообще удивлен, что вы уцелели.

— Ах ты, тля!.. — взвился Плацента. — Киров ты черпак!..

— Ладно уж, идите за стол, — усмехнулся трактирщик. — Подам вам обед и столько астральной жижи, сколько сможете выхлебать.

Астральная жижа никому по вкусу не пришлась. Возможно, духам это и в самом деле нравится, но живые чувствовали только воду. Причем очень странную воду — какую-то необычно легкую, не холодную и не теплую, почти не касающуюся языка. Вроде глотнул, пьешь — а вроде и нет во рту ничего.

Впрочем, жажду она утолила отлично, а большего искатели Криабала сейчас и не хотели. Они снова достали оглавление Криабала и стали рассматривать карту, размышляя, что им теперь делать.

— Не удовлетворишь ли ты наше любопытство, добрый трактирщик? — позвал Дрекозиус, когда тот проходил мимо их стола.

Хозяин Серого Трактира обслуживал весь этот громадный зал в одиночку, без половых, но каким-то образом ухитрялся подоспеть везде, где был нужен. Вытирая руки грязной тряпкой, он с интересом посмотрел на карту и спросил:

— А это у вас что?

— А это у нас то, что тебя не касается, — огрызнулся Плацента. — Тля.

— Добрый трактирщик, мы, как ты сам, безусловно, заметил и даже высказывал нам вслух, живые, — мягко сказал Дрекозиус. — И хотя мы в безусловном восторге от вашего царства и ждем не дождемся, когда сами сюда попадем, мы все-таки не хотим противиться воле богов и умирать раньше назначенного нам хронерами срока. Поэтому наша признательность не будет иметь границ, если ты великодушно укажешь нам способ покинуть сии дивные кущи. Или поведаешь способ пройти вратами Шиасса…

— Не, через них вы не пройдете, — мотнул головой трактирщик. — Их маридиак стережет.

— Знаем, — коротко ответила Джиданна. — Видели. Обойти его можно?

— Никак. Врата-то односторонние. Внутрь — кого угодно, наружу — только по особым пропускам. Получить можно только в Танатополисе, в администрации Седого Мертвеца.

Все погрустнели. Неужели же нет ни одного способа выбраться из Шиасса, кроме как идти на поклон к Савроморту?

— Даже если и выйдете — с той стороны врат, я слышал, какое-то не очень приятное место, — добавил трактирщик. — Не знаю уж, какое именно. Идите лучше через Ахлавод. Там вроде больше шансов.

— А что такое Ахлавод, если будет нам позволено спросить? — задал вопрос жрец.

— Я, кажется, слышала это название, — неуверенно молвила волшебница. — Что-то было такое на кромкохождении…

— Вот он, — ткнул пальцем в карту дармаг. — Здесь.

Трактирщик тем временем незаметно удалился. Искатели Криабала еще некоторое время посовещались, заливая в глотки астральную жижу, а потом решили, что вариантов у них не сказать чтобы очень много.

Тем более что до Ахлавода от Серого Трактира оказалось не так уж и далеко.

Несмотря на кучу съеденного, сытым себя почему-то никто не ощущал. Словно просто накидали в животы пустых пузырей.

Джиданне вспомнился ужин, которым ее однажды накормил коллега с Престижитариума, волшебник-иллюзионист. Там тоже был вкус, но не было сытости.

И однако никому не хотелось вставать из-за стола, покидать такой уютный трактир, пусть и с огромными крысами в погребе. Не хотелось возвращаться на просторы Шиасса, где шастают душекосцы и другие твари.

Но тут к столу подступил один из духов. Здоровенный, закованный в доспехи дармаг. Его шлем был расколот надвое.

Голова тоже.

— Мектиг!!! — проревел он с бешеной яростью.

— Солетунг!!! — резко вскочил Мектиг.

Секира сама собой влетела ему в руку. Крушила… хотя нет, это уже не Крушила. Этому топору Мектиг имени еще не придумал.

Но и Солетунг держал топор. Точно такой же, как пять лет назад, на той площади. В тот злосчастный зимний день, когда этот гнусноязыкий ярл сказал то, чего не следовало говорить.

Солетунг. Мектиг ненавидел Солетунга.

— Это кто? — спросила Джиданна.

— Оскорбитель моего отца, — процедил Мектиг.

— Ты!.. Ты убил меня, Мектиг! — стиснул топор Солетунг. — Я долго ждал, пока ты попадешь сюда! Теперь, когда мы оба призраки, я тебя… Подожди-ка. Ты что, живой?.. Ты дышишь?! Ха-ха-ха!!! Так это же еще лучше!

— Никаких драк в моем заведении! — вырос возле стола трактирщик. — Выметайтесь наружу оба!

Мектиг и Солетунг только молча отмахнулись, сверля друг друга взглядами. Но трактирщик оказался не так-то прост. Его брови сошлись на переносице, во рту на миг блеснули кабаньи клыки, и оба дармага… исчезли. Просто испарились, как не было.

— Где они?! — вскочила Джиданна.

— Снаружи, — равнодушно ответил трактирщик, вытирая руки грязной тряпкой.

Жрец, волшебница и полугоблин выбежали из трактира — и с ними еще десятка три посетителей. Снаружи разворачивался хольмганг по всем правилам — а уж дармаги в этом толк знают.

Секиры звенели, как колокола на башнях. Мектиг и Солетунг рубили друг друга как бешеные — даром что один из них был уже бесплотным духом.

Вообще, находиться в Шиассе во плоти невозможно. Любой попавший сюда сам становится как бы духом — только более плотным, чем положено. Своего рода живой призрак.

Только вот один добрый удар — и слово «живой» можно вычеркивать.

По счастью, Мектиг не зря ходил в первых топорах тинглида. Не зря считался лучшим бойцом Свитьодинара — а уж бойцами-то эта страна славится!

Он победил Солетунга при жизни — победил его и здесь. За пять лет посмертия тот не стал сражаться лучше. Источая синеватые блески, новая секира Мектига напластала Солетунга на ломти.

Тот не умер, конечно. Призрак же. Но, изрубленный до такого состояния, он уже не мог ничем никому угрожать.

Трактирные зеваки поаплодировали победителю и вернулись к своим столам. А Солетунг принялся собирать руки и ноги — те возвращались на места, прирастали к туловищу, но очень медленно. Пожалуй, не меньше суток пройдет, прежде чем он снова сможет сражаться.

— Ничего, однажды ты еще сюда вернешься, — проворчал Солетунг. — Вот тогда и поквитаемся уже за все.

Мектиг ничего не ответил. А вот Дрекозиус посмотрел на пытающегося сползтись в кучку ярла и задумчиво сказал:

— Здесь, в Шиассе, должны быть миллиарды духов. Их же больше, чем живых. Каковы шансы того, что мы совершенно случайно встретились на просторах загробного царства с кровником нашего дармага?

— Я услышал его появление! — прохрипел Солетунг. — И хорошо услышал!

— Когда в Шиассе появляется новый дух, происходят возмущения в эфире, — брюзгливо пояснила Джиданна. — Для большинства других духов это просто неслышные колебания. Но если это знакомый дух, звук более отчетливый. А если хорошо знакомый — вообще ясный и четкий. Так что поверьте — все наши с вами мертвые родичи, друзья и враги уже знают, что мы здесь.

— Но мы же не духи.

— Не имеет значения. От живых эти колебания даже сильнее.

— Что-то мне тут совсем разонравилось, — заерзал Плацента. — Давайте свалим?

Мектиг хмуро кивнул. Он вспомнил, сколько народу сюда отправил, и невольно содрогнулся. Конечно, не все они так озлоблены и мстительны, как Солетунг, а многие так и вовсе вряд ли знают имя своего убийцы, но все равно.

Они добрались до Ахлавода в этот же день. Или, возможно, все-таки на следующий. Из-за отсутствия светил было сложно сказать точно.

Ахлавод оказался большой норой или маленькой пещерой. Не будь его на волшебной карте Криабала, вряд ли путники нашли бы вход. Затерянный среди ракушечных скал, скрытый ползучими лианами, он и так заставил себя поискать.

Но в конце концов все четверо оказались в прохладном каменном гроте — и откуда-то с потолка донесся раскатистый глас:

— Кто дерзает вступить под своды Ахлавода?

Пашня — парифатская мера площади, 131440 кв. м (40 плугов). — Здесь и далее примеч. авт.

Освященная рамка. Производятся в Индустрионе. Вопреки названию, не является ни освященной, ни рамкой. Освященная рамка — это зачарованная грифельная доска, которую вешают на стену. Как и у дальнозеркал, у каждой рамки есть личный номер, выгравированный сверху. Также внизу есть место, где можно писать другие номера. Все написанное на твоей доске появится также на досках, чьи номера перечислены внизу — благодаря этому можно рассылать сообщения, переписываться, как в аське. Происхождение названия прибора неизвестно.