Вильям Федорович Козлов принадлежит к числу известных и любимых русских писателей, чей талант давно служит народу. Первая его книга — повесть «Валерка-председатель» — вышла в 1960 году, а сейчас число изданных книг Козлова, романов и повестей, более тридцати. С первых своих работ Вильям Федорович показал себя тонким знатоком детской души, прекрасным психологом, мастерски владеющим сюжетом и искусством рассказа, писателем, умеющим без назидательности, без аллегорий и символов, простым и доступным языком говорить с юными так, как и со взрослыми, о самых серьезных морально-нравственных и сокровенных житейских проблемах. Его проза проста как жизнь и глубока как море, наполнена целительным смыслом как вода в роднике в лесу, у березы. В прозе Козлова явственно слышится родное, русское и в природе, и в людях. Это наша литература, которая сегодня так нужна вам, читатели. Справедливость и стойкость, мужество — отличительные черты героев книг Козлова, по которым сверяло свою судьбу не одно поколение советских людей. Поистине Козлов — писатель судеб человеческих. Подобно Твену или Чехову, он как бы ведет своего героя от школьной скамьи («Валерка-председатель», «На старой мельнице», «Копейка», «Президент Каменного острова», «Едем на Вял-озеро» и др.) к юности и человеческому и гражданскому становлению, возмужанию («Я спешу за счастьем», «Солнце на стене», «Приходи в воскресенье», «Три версты с гаком»). Он умеет угадать тенденции времени, и не только положительное, но и недостатки, которые наносят обществу немалый ущерб: стяжательство, мещанство («Копейка», «Маленький стрелок из лука»). В последнем названном романе, изданном в 1981 году, показана целая прослойка дельцов, делающих деньги на издержках нашей экономики. Козлов, первый из писателей России, обличил это зло, ставшее ныне, к сожалению, массовым явлением. Незаурядный талант автора, проявляющийся во всем, динамичный сюжет, сразу сделали «Маленького стрелка из лука» одним из лучших современных романов. Привлекает гражданский пафос писателя, огромный нравственно-социальный потенциал, непоколебимая вера в здоровое, духовное начало нации и в его победу над злом.

Герой Козлова (необязательно его отождествлять с автором) — человек мужественный, бесстрашный, с активной и твердой жизненной позицией, готовый на самопожертвование, подвиг, если это нужно ради торжества справедливости, особенно, во имя защиты Отечества. Таковы герои книг о войне: «Юрка Гусь», «Железный крест», «Витька с Чапаевской улицы», «Красное небо» и др. Современные ребята мечтают подражать этим героям, о чем свидетельствуют десятки тысяч писем, полученных издательствами и писателем от его юных читателей. Удивительна судьба самой популярной книги современного юношества «Президент Каменного острова». Она выдержала восемь изданий, общим тиражом свыше миллиона экземпляров. Автор по-своему развивает гайдаровскую традицию в образе главного героя. Надо сразу оговориться, Вильям Козлов никогда никому не подражает, у него свое видение мира, свой образный язык — его с другими писателями никогда не спутаешь! По требованию юных читателей автор написал продолжение книги — «Президент не уходит в отставку». Вильяму Козлову удались образы наших современников: рабочего («Солнце на стене»), студента («Я спешу за счастьем»), руководителя-новатора («Приходи в воскресенье»), журналиста («Услышать тебя»); по одной из повестей был поставлен на студии «Мосфильм» художественный фильм «Где ты теперь, Максим?». Экранизировались и другие произведения Козлова. В романах о взрослых он не уходит в сторону от трудных, животрепещущих проблем любви и дружбы, становления семьи, сложностей обретения счастья в нашей нелегкой в прошлом советской жизни. Таковы популярные романы «Ветер над домом твоим» (1983), «Волосы Вероники» (1984). Эти романы, впрочем, как и другие, зачитывают, их невозможно достать. В библиотеках очереди на них. Такая же судьба у трилогии «Андреевский кавалер» (1986), «Когда Боги глухи» (1987), «Время любить» (1988). И сейчас каждый день в книжных магазинах спрашивают, не появилась ли в продаже трилогия Козлова?

Книги писателя переведены на языки народов бывшего СССР, выходили на болгарском, немецком, польском, словацком, чешском, японском языках. И там они пользовались большим успехом у читателей, о чем свидетельствуют многочисленные рецензии в газетах и журналах.

В чем же причина громадного успеха писателя Вильяма Козлова? В его неразрывной связи с Русской землей, к родникам которой он постоянно прибегает, где бы они ни выходили на поверхность земли — в лесу и в поле, вблизи деревень и пажитей, — там и есть Россия. Она в сердце писателя, потому что Россия его родила и выпестовала как сына в труднейшую годину довоенных, военных и послевоенных испытаний.

Вильям Федорович Козлов (так он стал называться после усыновления отчимом, настоящее имя и фамилия — Вил Иванович Надточеев) родился в городе Бологое Калининской области 3 ноября 1929 года. Родной отец — Иван Васильевич Надточеев происходил из дворянского рода, в генеральском чине был расстрелян в конце тридцатых годов. Козловы жили в 23 км от Бологого, на станции Куженкино. Здесь и прожил будущий писатель первые шесть лет своей жизни, здесь и пошел в школу. Потом — Великие Луки, куда перевели отца по службе, здесь и застала Вила война. До войны город Великие Луки был городом-садом, где текли две речки — Ловать и Лазавица. Позднее этот разрушенный войной город войдет в книги будущего писателя. Благодарные за прекрасные романы великолучане в 1994 году присвоили своему знаменитому земляку звание Почетного гражданина города Великие Луки.

Началась война, и кончилось детство мальчика Вила. Потеряв на перекрестках войны родных, он оказался в старом доме своей бабушки Ефимьи Андреевны Абрамовой на станции Куженкино, здесь проходила прифронтовая зона, ночами и днем «юнкерсы» бомбили маленькую станцию, надеясь поразить воинскую базу. Здесь, среди русской природы, под грохот войны сложились первые впечатления будущего писателя, отразившиеся потом в книгах. С одиннадцати лет он стал самостоятельным, Пришлось немного и повоевать, много поработать на аэродроме, лесопилке, в колхозе. И после войны, когда мальчик разыскал родителей и вернулся в полностью разрушенный город, надо было не только учиться, но и работать. Чтобы жить где-то и учиться, нужно было построить дома, здания. Козлов прошел суровую школу жизни, потом его путь повторят герои его романов. Да и сам Вильям мучительно искал свой путь в жизни. Был студентом железнодорожного техникума, работал в радиомастерской, таскал теодолит и металлическую ленту геодезистом, увлекся мотоциклетным спортом, год поработал даже артистом в областном драмтеатре, много лет отдал журналистике. И лишь в начале 1960-х всерьез взялся за писательское перо...

Излюбленный жанр Вильяма Козлова — исповедальная проза, но не чурается автор и многоплановых эпических произведений, охватывающих десятилетия нашей жизни от начала революции до сегодняшних дней. Такова, его трилогия «Андреевский кавалер». А сейчас перед читателями Вильям Козлов выступит с новыми четырьмя романами, полностью посвященными гигантским переменам с начала так называемой «перестройки» по сегодняшний день. Это пока первый и единственный опыт в нашей стране...

Вот они, новые романы Вильяма Козлова: (1) «Карусель», (2) «Поцелуй сатаны», (3) «Черные ангелы в белых одеждах» и (4) «Дети ада». В первом романе впервые в русской литературе писатель по горячим следам рассказывает о годах перестройки и гласности (1985—1987). Это единственный пока в литературе анализ художественными средствами того, что тогда произошло в нашем обществе, с нами. Герои романа преисполнены оптимизмом, надеждами и даже охвачены эйфорией: Они верят в успех горбачевских начинаний. Второй роман тетралогии называется «Поцелуй сатаны». Он рассказывает о 1987—1989 гг., когда оптимизм сменяется отрезвлением, разочарованием и болью от содеянного, когда налицо падение жизненного уровня; здесь автор повествует о «делишках» лжедемократов, заменивших собой партократов, и их потугах разрушить государство и экономику. Третий роман — «Черные ангелы в белых одеждах» повествует о 1989—1991гг. Здесь уже описывается трагедия, катастрофа великой страны, бывшего СССР, находящейся на грани распада из-за предательства политиков и части интеллигенции, развязавших беспрецедентный беспредел и вседозволенность сатанинским силам. Четвертый роман — «Дети ада» — о 1991—1992гг. — рассказывает о нашем провале, поглотившем великую в прошлом державу и поставившем народ на грань нищеты и вымирания.

Есть писатели, которые выжидают, боятся писать правду. Стоит отметить, что все романы Вильяма Козлова — это правда о нашей жизни, о нас. А правда далеко не всем по нутру. Писателя долгие годы замалчивала наша продажная критика, те самые книги, которые стали в стране любимыми, очень нелегко шли к массовому читателю. Так вот есть писатели-летописцы, которые ничего не боятся, ищут и находят истину, и сообщают ее народу, тому народу, который оказался обманутым «гигантским поворотом», приведшим в никуда.

Есть писатели, которые напишут одну-две книги и замолкают. Вильям Козлов — писатель-летописец, избравший девизом клич князя Киевского Святослава «Иду на вы!». Обладающий даром предвидения и могучим талантом, питающимся от родников Русской земли, Козлов более тридцати лет находится на передовой позиции огня, как и в далеком детстве. К давно пришедшему к нему читательскому признанию пришло и официальное: Вильям Козлов награжден орденом за заслуги в области литературы; сразу две академии — Петровская и Международная славянская присвоили ему звание действительного члена академий.

Писатель знает, что сейчас ведется борьба за души людей, за сознание целых поколений будущей России. Многие еще не понимают смысла происходящего. Козлов ныне пришел, чтобы этот смысл объяснить. Он все знает и понимает, поэтому художественная проза его тетралогии пронизана болью за русских «манкуртов» (образ из романа Чингиза Айтматова «И больше века длится день»), ставших не своею волею угнетаемым меньшинством на своей земле.

Перед глазами читателей пройдет вереница художественных образов, как положительных, так и отрицательных; иногда повествование ведется от автора, и происходящее видится глазами мальчика, у которого в день смерти Сталина расстреляли отца, а мать позже покончила с собой; он видит, что преступники делают со страной, с народом, как миллионы остаются без работы, без крова...

Новая система убила все, как бы утверждает писатель, но к прошлому возврата нет, надо уметь увидеть врага, называющего себя «другом народа», надо уметь разглядеть светлые могучие интеллекты, рождающиеся на наших глазах в России — вот главные выводы писателя из четырех новых романов. Перед нами единственное эпическое полотно словесной, художественной ткани, отображающее наше время, когда сатанинские силы пришли, но они не смогут победить Россию, если есть родники ее питающие, и народолюбцы к ним припадающие.

Прочитавший один из романов тетралогии обязательно захочет прочесть и остальные три. Ведь Вильям Козлов пишет на редкость интересно, увлекательно и остросюжетно. И как бы там ни было — он оптимист. Как и все мы верит, что Добро победит Зло.

Ю.К. Бегунов, академик.

Из Мережковского Д. С. «Христос и Антихрист» (Иностранцы о русских 1710 г.)

«Россия — страна, где все начинают и ничего не заканчивают».

«Рабский народ рабски смиряется и жестокостию власти воздерживаться в повиновении любит».

«Аристотель о варварах: «В свободе — злы, в рабстве — добры».

«Ничтожество России есть условие для благополучия Европы».

Царевич Алексей: «Нам, русским, не надобен хлеб: мы друг друга едим и сыты бываем».

Катон: «Дураками свет стоит. Дураки умным нужнее, чем умные дуракам».

Прометей. То смерть была, Пандора.

Пандора. Смерть?

А что это такое?

Прометей. Дочь моя!

Ты много радостей познала,

Не мало и страданий.

И сердце говорит тебе,

Что в жизни много радостей осталось

И много горя,

Которых ты еще не знаешь.

И вот приходит миг,

Который все в себе вмещает, — все,

Чего желали, о чем мечтали,

На что надеялись, чего боялись.

И это смерть.

Когда в душевной глубине

Ты, потрясенная, вдруг чуешь все,

Что хоть когда-нибудь давало радость, горе,

И в буре расширяется душа

В слезах себя стремится облегчить,

И жар в душе растет,

И все звонит в тебе, дрожит и бьется,

И чувства исчезают,

И кажется тебе, что вся ты исчезаешь

И никнешь,

И все вокруг куда-то никнет в ночь,

И глубоко в своем, особом ощущенье

Ты вдруг охватываешь мир, тогда...

Тогда приходит к человеку смерть.

    Пандора. Умрем, отец!

Прометей. Нет, час еще не пробил.

Гете. «Прометей».

Все было именно так, как он много раз представлял в своих мечтах: погожий летний день, пронизанные солнцем пышные белые облака, глубокое с прозеленью синее небо и он, Иван Рогожин, навзничь лежащий на спине в зеленой траве, кругом благословенная тишина и покой. Отодвинулись все дела-заботы, никаких суетных мыслей. Ты и природа. И чуть слышное в ближайших соснах дыхание ветра не беспокоит, наоборот, еще больше отстраняет от всего мирского. В мечтах это ассоциировалось с призрачным понятием счастья. Неподалеку стояла его «Нива», негромко потрескивал остывающий мотор. Мелькнула запоздалая мысль, что нужно было бы открыть капот, но какой смысл в этом, если ослепительное солнце так нещадно палит?

Тяжелые мысли отпустили его лишь на небольшой отрезок времени. Суровая действительность уже стучалась в сознание, заслоняла всю эту земную красоту. И все-таки он урвал у бренной жизни кусочек идеального спокойствия и отрешенности на природе, вблизи от шоссе «Ленинград — Киев», по дороге к единственному настоящему другу, живущему неподалеку от райцентра с красивым названием Глубокоозерск. И деревня, где его дом, тоже имела не менее красивое название — Плещеевка. Что-то от забытого старинного, русского. На Псковщине еще много таких мест.

Приятно смотреть на плывущие в никуда кучевые облака. Их очертания с солнечной окаемкой всегда кого-либо напоминают: то ли диковинные бородатые лица, то ли каких-нибудь сказочных зверей или чудовищ. Совсем близко пролетела красивая черно-желтая бабочка с удлиненными крыльями, мелодично прожурчала в ближайшем перелеске какая-то птица, нарастая приближался гул мчавшегося по шоссе грузовика. На высокую изогнувшуюся травинку неторопливо вскарабкивался серый сплюснутый с боков кузнечик, смешно почесал длинную заднюю ногу о другую и замер. С тревожным гулом в поисках клевера пролетел шмель, кто-то нежно щекотал ногу под брючиной, скорее всего муравей.

Облако закрыло солнце, сразу померкли яркие желтые блики, небесная голубизна стала гуще, пробежал по вершинам огромных сосен порыв ветра, слышно было как заструились вниз сухие иголки. Иван Рогожин пошевелился, дернул ногой, прогоняя назойливого муравья или еще какую-нибудь травяную букашку. Вот и кончилась его отрешенность от всего суетного, нынче утром оставленного в Санкт-Петербурге, ему было даже мысленно приятно называть свой родной город его исконным старинным названием. «Добрый дедушка Ильич» никогда не любил северную столицу и стоит ли так цепко держаться за его псевдоним? Да и отношение россиян к Ульянову-Ленину очень сильно изменилось. Оказывается величайший революционер-теоретик принес России столько несчастья, сколько не приносили ни в одной стране мира самые жестокие диктаторы. Поблек воспеваемый на все лады более семидесяти лет в СССР образ Ульянова, в печати пишут, что уже давно пора убрать мумию из мавзолея и похоронить на кладбище рядом с его почившими родственниками, как он и сам хотел.

Рогожин поднялся, отряхнул с одежды травинки, прищурился от яркого луча вновь засиявшего солнца, нащупал в кармане трикотажных спортивных брюк ключи от машины и, окинув напоследок взглядом еще сохранившуюся вдалеке от крупных городов окружающую его красоту, зашагал к желтоватой «Ниве».

13 июня Иван Рогожин вернулся из Германии, куда командировал его Александр Борисович уладить одно важное дело для «Аквика». Шеф быстро сообразил, что с нашими типографиями дела иметь становится все труднее — они стремятся как можно больше урвать средств от реализованной продукции, не отставали от них производители бумаги, распространители из «Союзпечати». Вот тогда и пришла ему мысль закупить в Германии небольшую современную типографию, пусть даже не новую. Зарубежная полиграфия так далеко обогнала отечественную, что имея высокую производительность, могла размещаться не в огромном корпусе, а всего-навсего в одной небольшой комнате. И качество продукции выше, чем у нас. Оборудование в советских типографиях давно устарело, заменить его стоило слишком дорого, да и кому это нужно? Полиграфисты нашли выход из положения очень простой: постоянно увеличивать стоимость печатания. Никаких законов, ограничивающих произвол полиграфистов и бумажников не существовало и цены на издание книг стремительно росли, как соответственно поднимались цены и на сами книги. И все равно сотни коммерсантов бросились в книжный бизнес. В городах шла торговля самыми разнообразными изданиями прямо на улицах. Классику, значительную художественную литературу вытесняли детективы, фантастика, советы огородникам, секс, порнография. Издательствам стало не выгодно выпускать книги современных писателей даже талантливых, потому, что их у нас перестали покупать. Крах СССР больно ударил и по писателям, художникам, композиторам. Горели театры — туда перестали ходить, а государство «зажимало» субсидии. Известные артисты и деятели культуры с экранов телевизоров плакались, что культура в стране погибает... Их можно понять: привыкли получать от государства премии, звания, высокие гонорары, а тут вдруг все переменилось. Раньше-то сами себе назначали все это. Не было в стране ни одного литературного чиновника, который бы не был увенчан званиями, наградами, премиями.

Дела «Аквика», несмотря на все это, шли в гору, на счету кооператива уже были миллионы. Ганс Майер был готов продать, вернее, обменять небольшую действующую типографию на не столь уж и большое количество кубометров карельской березы. Немец производил мебель для богатых людей и ему требовалась именно знаменитая карельская береза, произрастающая только у нас и нигде более. Шеф съездил в Петрозаводск, переговорил с нужными людьми — с собой он всегда брал кейс, набитый пачками крупных купюр — заинтересовал их своими предложениями и заключил договор на поставку в Германию карельской древесины. Рогожин возил Майеру образцы. Так же в его обязанности входил и осмотр типографии, договоренность о ее транспортировке в Санкт-Петербург. Сделка была законной, Бобровников заручился необходимыми документами и подписями влиятельных людей. Гансу Майеру ничего этого не нужно было делать. У них там все гораздо проще. Когда Иван уезжал, рабочие уже приступили к демонтажу типографии, не будет задержки и с транспортом. Типографию Майер обязался доставить в Россию на собственных грузовиках. А вот Рогожин не очень-то был уверен, что карельская береза прибудет в Германию в срок. Об этом он честно признался немецкому промышленнику, но тот и не удивился, через переводчика сказал, что осведомлен о наших трудностях, но верит в честность молодых русских бизнесменов и простит им некоторую задержку, но не более, чем на месяц. Иван отлично знал, что на товарных станциях Петербурга и больше простаивают неразгруженные вагоны с контейнерами, где иногда находится и скоропортящаяся продукция, но верил в деловую хватку Саши Бобровникова. Проявил и сам некоторую хозяйственную смекалку: посоветовал немцу использовать грузовики для доставки на них части карельской березы. Тот подумал и согласился. Кое-что после разгрузки типографского оборудования придется в грузовиках изменить, древесину погрузить более короткую, чем оговорено. На всякий случай он пошлет двух рабочих с пилами. Они все там на месте сделают, все равно ведь большую часть березы нужно будет распиливать.

Идея Рогожина так понравилась Майеру, что он пригласил его в ресторан, а перед отъездом вручил коробку с отличным магнитофоном-двухкассетником фирмы «Филипс». Отказываться от подарков там не принято, в ответ немного захмелевший от виски и пива Иван снял с руки часы «Слава» и подарил немцу.

С аэродрома Иван позвонил шефу, кратко рассказал о делах, пообещал утром все подробно доложить и положить на стол подписанные документы. Александр Борисович был доволен, заверил, что немца не подведут, уже несколько платформ с древесиной прибыли из Петрозаводска. С железнодорожниками и таможенниками все улажено, нужно будет им несколько упаковок детективов Чейза и Кристи отвезти завтра же. Одобрил и идею Ивана насчет использования грузовиков, хорошо, что Майер согласился распилить стволы, иначе их было бы без прицепов не погрузить.

Второй звонок Иван сделал Лизе Ногиной — своей старой приятельнице. Трубку долго не снимали и приподнятое настроение стало заметно падать. В заграничных командировках Иван никогда не имел дела с иностранками — сказывалась партийная выучка и еще страх перед СПИДОМ. Перед глазами неотступно стоял облик Лизы, с которой он сошелся еще работая в комсомоле. Лиза была секретарем-машинисткой у одного из секретарей горкома ВЛКСМ. Недавно распрощалась с комсомолом и устроилась на пункте проката видеокассет при книжном магазине. Работа не пыльная и доходная, как она говорила. Иван тоже пользовался ее услугами, получал бесплатно лучшие фильмы, которые Лиза оставляла для него. Чаще всего они просматривали их вместе — у Ногиной магнитофона не было.

К его облегчению трубку, наконец, сняли, и это еще ни о чем не говорило: молодая женщина жила в коммунальной квартире.

— Кого вам? — грубо спросил мужской голос.

Иван вежливо попросил пригласить к телефону Елизавету Ногину. Он этот неприятный голос узнал — грубоватый мужчина чаще других брал трубку в общем коридоре.

— Сейчас погляжу, дома ли... — пробурчал он. Слышно было как постучал в дверь, что-то сказал и вскоре Иван услышал гортанный растягивающий гласные голос Лизы.

— Слушаю...

— Я звоню из аэропорта... — начал Иван.

— Ванечка! — радостно защебетала она. — Прилетел? А что мне привез, мой маленький? Я тебя просила ажурные колготки, не забыл? И дезодорант с шампунью.

— Не забыл, — улыбнулся он в трубку. Лиза как и все женщины любила подарки, хорошо еще не требовала французские духи, они и там стоят не дешево. — Лиза...

— Сколько раз говорить: Лола! — капризно поправила она. — Да и тебе лучше бы называться Жаном. Ездишь по заграницам, а у самого такое примитивное имя.

Лола не любила свое имя и заставляла его называть ее Лолой. С этим он смирился, но наотрез отказался называться Жаном. Уж как родители назвали, таким он и будет до самой смерти.

— Лола, сейчас восемь вечера, тебе хватит часа, чтобы быть у меня?

— Может, лучше завтра... — она нарочито зевнула. — Я так устала сегодня на работе...

Он знал, что хитрит, набивает себе цену.

— Ладно, — невозмутимо ответил он. — Я тогда позвоню еще кое-кому, нужно же отметить приезд в родной город?

— Я тебе позвоню! — сварливо сказала она. И голос сразу погрубел. — Не забудь в холодильник поставить шампанское! Я буду ровно в девять.

Улыбаясь, он повесил трубку и вышел из кабины. Никто не ждал у стеклянной двери и можно было бы еще поболтать. Ему добираться до дома час, Лола вряд ли заявится раньше половины десятого, с пунктуальностью у нее не ахти.

Такси подвернулось уже на треть загруженное пассажирами. Осталось как раз одно место — две большие фирменные сумки пришлось поставить в багажник. Солнце еще обливало крыши зданий, узкие облака были подкрашены багрянцем. В Петербурге в белые ночи темень так и не наступит. В это время и погода в городе приличная. Он вспомнил как в Берлине его неожиданно прихватил ливень. Пришлось в гостинице самому гладить костюм и рубашку. Ливень хлынул сразу и вымочил насквозь. Вечером передавали по телевизору, что Рейн вышел из берегов и в нескольких местечках затопил улицы. Немецкий язык Иван не знал, но и так все было понятно. Особенно жалко было черный роскошный «Мерседес», плывущий по бурлящей улице. У нас такая машина стоила больше миллиона. Бобровников мечтал о «Мерседесе», «Восьмерка» его уже не устраивала, а он, Иван, доволен и «Нивой». Пока его аппетиты не заходят так далеко, как у шефа.

Шампанское, а он всегда держал для Лолы несколько бутылок про запас, он сразу же сунул в морозилку. Уезжая, он не выключил холодильник, там были продукты, консервы, желтые кубики с бульоном, на которых нарисована белая курица с красным гребнем и синим клювом. Из кубика можно за несколько минут приготовить большую чашку отличного бульона. Было и баночное пиво. Все это теперь мог позволить себе Иван Рогожин, работая в «Аквике». Кстати, упаковку баночного немецкого пива он привез с собой. Трудно было там пройти мимо богатой витрины и не купить что-либо. Рослая белокурая секретарша Ганса Майера милой улыбкой вручила ему удлиненный розовый конверт с марками внутри и даже не попросила нигде расписаться. Можно было попросить у богатого немца марок в долг, он бы не отказал, но Иван предпочел этого не делать. Долги он привык отдавать, а кому сейчас нужны обесцененные советские рубли? Доллар весной 1991 года уже стоил больше ста рублей.

Он заканчивал нарезать на желтой дощечке твердокопченую колбасу, когда раздался звонок в дверь. Нарядная, аппетитная как всегда Лола, распространяя запах французских духов, впорхнула в прихожую и повисла у него на шее, расцеловала, измазав помадой, а войдя в комнату, зашарила глазами по столам, ища подарки. Он не стал томить молодую женщину и все разом выложил перед ней: пару целлофановых пакетов с колготками, парфюмерный набор, дезодорант, шампунь, Лола даже раскраснелась, ощупывая подарки, голубые глаза ее сияли, полные губы улыбались. Она была рослой грудастой блондинкой с полными ногами, у нее большой рот с редкими зубами, курносый нос и веснушки вокруг него. Ей было 26 лет, но выглядела старше. Светлый пушок на верхней губе, как утверждают знатоки женщин, свидетельствовал о страстности. В этом Иван смог убедиться в первые же дни их близости. А знакомы они более двух лет. Был у Лолы один существенный недостаток — она любила посюсюкать, бывало выходя из ванной — Лола не пользовалась халатом — дотрагивалась кончиками пальцев до своих полных с крупными сосками грудей и, вытянув губы трубочкой, протяжно выговаривала:

— Посмотри, котик, какие у меня славные грудки? В любом положении не меняют свою форму.

Она явно преувеличивала: груди несколько отвисали и расплющивались, а вот коричневые соски, как курки, всегда были на боевом взводе.

Лола могла назвать его «лапушкой», «симпампончиком», «кусачим тигренком с большой симпатичной штучкой». Знала, что ему не нравится, но не могла сдержаться. Сам Иван не был особенно ласковым и считал это своим недостатком, но заставить себя произносить пустые нежные слова не мог. Лола постепенно приноровилась к нему и старалась поменьше раздражать особенно в постели, но от сюсюканья так и не смогла полностью избавиться. Особенно когда под хмельком и распалится.

Расположились они на кухне, она была светлой, квадратной, хотя и не очень просторной. Да и вся квартира была около сорока квадратных метров, зато комнаты не смежные и был балкон. Высокое окно кухни выходило на двор, напротив были такие же окна, кое у кого на подоконниках — стеклянные банки с солеными огурцами и помидорами, белые кочаны капусты. На старинном столе с мраморной столешницей Иван разложил закуски, выставил бутылки. Шампанское пузырилось в высоких фужерах, на тарелках тонко нарезанная колбаса — у него была механическая резка — печень трески, коробка с заграничными конфетами, сыр, печенье крекер. Багровая металлическая крыша здания напротив, казалось, источала жар, над чердачными круглыми окошками дрожал воздух. В городе летом всегда душно, если теплая погода и солнце. Из комнаты доносилась негромкая музыка. Поль Мориа «Бабье лето». Современных «хрипунов» с их оглушительными электронными оркестрами Иван терпеть не мог, лишь ради Лолы сохранил несколько кассет и пластинок с популярными среди молодежи поп-группами. Он любил классическую музыку и слушал ее чаще всего один, когда на душе было неспокойно. Бетховен, Бах, Моцарт, Чайковский, Мусоргский... Какая сила, мощь!

— Рассказывай, дорогой пупсик, — отпив немного из фужера, сказала Лола. — То что побежденные в войне немцы живут в сто раз лучше нас, победителей, я знаю. Читала и видела по телевидению... Что они еще хотят прислать голодающим русским? Только их гуманитарная помощь попадает не к голодающим, а к спекулянтам, втридорога торгующих этой помощью в кооперативных ларьках. Мой сосед с тремя орденами на груди и десятком медалей за войну два часа простоял в очереди в жилконторе, чтобы получить две банки мясных консервов и пачку сухого молока.

— Что же тебе рассказывать, ты и так все знаешь, — невесело усмехнулся Иван. Он уже знал, что после умопомрачительного заграничного сервиса придется с неделю привыкать к российскому хамству в магазинах да и везде, но тут уж ничего не поделаешь. Разные условия существования, разная культура обслуживания, а главное — почти полное отсутствие в магазинах продуктов и необходимых товаров. А все, что продается в кооперативных ларьках и магазинчиках, недоступно рядовым гражданам бывшего СССР. Все дорогое и красивое из Парижа, Нью-Йорка, Токио, Сингапура могут покупать только такие люди, как Александр Бобровников — народившиеся советские бизнесмены, кооператоры, миллионеры. А он, Иван Рогожин, не может и близко равняться с ними, хотя и заместитель генерального директора. У него твердая зарплата и нет никакого желания вступать в сомнительные спекулятивные сделки. Претит ему это. И шеф, зная его, не поручает «темных» операций. Это его стихия. Он любит риск, азартен, увлечен деланьем денег. Иван же все больше чувствовал себя в «Аквике» белой вороной. Посетители гурьбой шли к Бобровникову, обходя его стол — они сидели в одной комнате с шефом. В совместном предприятии работают всего 12 человек вместе с машинисткой и уборщицей, а на счету «Аквика» столько миллионов, сколько у хорошей фабрики с сотнями рабочих. Иван только диву давался, как смог приятель сравнительно за небольшой срок сколотить такой капитал? Впрочем, миллионерами, как расписывает печать, становятся и за более короткий срок и совсем молодые люди без опыта и практики. Бизнесмены, торговцы, биржевики, брокеры, обыкновенные спекулянты... Иван не осуждал шефа и не завидовал ему, но точно знал, что в нем самом таких способностей нет и вряд ли они появятся... Вот о чем чаще всего думал, слушая классическую музыку о вечном, нетленном... Интуиция подсказывала, что он, Иван Рогожин, для «Аквика» почти пустое место и, по-видимому, это понимает и шеф... Но будучи честным, дисциплинированным человеком, Иван вовремя приходил на работу, хотя никто его не контролировал, выполнял канцелярскую работу, научился считать на компьютере, вел переписку с коммерсантами из провинции, проверял, как идет распродажа выпущенных ими детективов в магазинах и ларьках. Шеф похваливал его за усердие, но голова его была занята другими делами, более масштабными и рисковыми...

Иван понял, что в современном бизнесе, где рынок планомерно захватывают в стране иностранцы и все более властвует доллар, нужно знать английский язык хотя бы. Отныне с собой в командировки он возил самоучитель английского языка. Бобровников тоже штудирует учебники. Он и Ивану подарил один экземпляр, а когда в очередной раз поехал к Уильяму Вильсону, то прошел в Лондоне курс по изучению английского языка у знаменитого гипнотизера. Заплатил кругленькую сумму, а язык так и не выучил во сне. И там оказывается хватает шарлатанов!..

— Ты знаешь, что меня удивляет, — говорила Лола. — Кассеты берут совсем молоденькие мальчики... И все больше про секс. Ну еще боевики, фантастику. Я все думаю: откуда у них видеотехника? Это же дорогое удовольствие! И одеты во все модное. Многие, Жан...

— Иван, — мягко поправил он.

— ...жалуются на жизнь, нищету, вон показывают по телевидению самоубийц, а немало и таких, кому сейчас живется в сто раз лучше, чем раньше.

— Например, тебе.

— Я на жизнь не жалуюсь, миленький. Что я видела в горкоме комсомола? Сытые рожи молодых откормленных как на убой начальников. Каждый норовил задаром затащить в постель и еще делал вид, что осчастливил тебя... Особенно эти... жеребцы из Москвы, ну цековская шушера... И платили мне гроши. Я на прокате кассет зарабатываю столько за неделю, сколько там не зарабатывала за два месяца. И не надо пальцы отбивать на машинке.

— Мне трудно привыкать ко всему, что творится вокруг, — признался Иван. — Что-то во всем ненормальное, в газетах пишут, мол, переходный период, но вылезем ли мы, Лолочка, из этой вонючей ямы? Я не о себе и тебе — о миллионах людей, что нас окружают. Посмотри повнимательнее на стариков, пенсионеров, просто рабочих, как они смотрят на богатых, модно одетых, разъезжающих на иностранных машинах? Скоро тем без телохранителей и носа будет не высунуть на улицы... У нас ведь по свойственной нам серости и бескультурию перенимают у Запада в первую очередь все самое плохое, отвратительное.

— Ванюша, ты меня утомил, — с женской непоследовательностью укорила его Лола, хотя сама начала этот бесконечный разговор. — Расскажи лучше, что носят летом немецкие модницы?

— Они одеваются куда более проще, чем наши девушки, — ответил Иван. Он видел в Берлине и Мюнхене немок в майках, шортах и даже шлепанцах на босу ногу.

— Ваньчик, ты меня там вспоминал?

— Ты всегда, дорогая, со мной, — в тон ей ответил он. Лола иронию редко улавливала. Она вообще слышала и усваивала лишь то, что ей нравилось.

— Я позавчера ночью вдруг проснулась — ты рядом со мной...

— Я ли? — улыбнулся он. О легкомысленности своей подружки он знал, но ревности не испытывал, что ее иногда задевало.

— И я долго не могла, цыпленочек, заснуть: закрою глаза — и ты снова рядом, такой страстный, горячий... Протяну руку — пусто.

— Ты мне тоже иногда снишься, — сказал он.

Лола с аппетитом уплетала привезенные деликатесы, не чокаясь, пила все еще пузырившееся шампанское, а Иван подумывал не пора ли ее отправлять в ванну и разбирать постель. У него была не очень широкая деревянная кровать, на которую со стены спускался красный ковер ручной работы. Постельные принадлежности хранились в одном из нижних отделений темно-вишневой стенки, занимавшей всю стену двадцатиметровой комнаты с двумя окнами. Одно окно было и дверью на балкон. Напротив столик с телевизором и видеомагнитофоном. Здесь же в специальном отделении видеокассеты. Телевизор Иван предпочитал смотреть полулежа на кровати. Во второй комнате тоже одна стена была занята полками с книгами, у окна — письменный стол с бронзовой лампой. Ближе к окну покупной верстак с тисками и электрическим наждаком. Иван сам все дома ремонтировал от выключателей до водопроводных кранов и унитаза. И вообще любил повозиться с бытовым прибором или механизмом. Замки в двери он тоже сам врезал, правда, самые примитивные. Пробовал ремонтировать электронные часы и магнитофон, но тут ничего не получилось. Не хватало навыков и знаний по электронике.

Болтовня Лолы быстро утомляла его, но не стоило женщину сердить: Лола полагала, что прежде чем улечься в постель, нужно посидеть за столом, выпить, поговорить, в общем, настроиться... Но что же делать, если он, Иван, быстрее настраивается?

Наконец она сжалилась и, вытерев большой губастый рот бумажной салфеткой, снисходительно заметила:

— Я вижу, тебе, пупсичек, невмоготу. Что же там в Фатерланде молоденькую фрау не соблазнил? Такой видный, симпатичный, мужественный. Немки должны были падать перед тобой! — она хихикнула и, играя выпуклым пышным задом, отправилась в большую комнату раздеться перед огромным старинным зеркалом в резной деревянной раме. Обязательно повертится обнаженная, погладит себя по бедрам, изогнется так, чтобы полюбоваться задом. Лола знала, что попка у нее отменная и редкий мужчина не оглянется ей вслед. А при хорошем заде, как правило и ноги приличные: полные, ровные, будто налитые. Как только она проплыла по коридору в ванную, Иван быстро расстелил постель, убавил звук на проигрывателе. Хор был великолепен, потом он его еще раз прослушает. Он тоже сходил в ванную, умылся, пустил на грудь облачко из дезодоранта. В овальном зеркале мельком увидел свою довольную физиономию с серо-зелеными глазами, на щеках и подбородке появилась сизость. Короткие русые волосы спускались на выпуклый лоб. Он брился электрической бритвой «Филипс» и как бы чисто она не стригла, к вечеру появлялась шероховатость, но другие бритвы он не признавал: намаялся с примитивным станком-скребком в армии, до сих пор неприятно вспоминать.

Лола уже лежала на спине, рассыпав на подушке свои белые волосы, посветлевшие глаза ее были чуть пьяные. Ему нравилось смотреть на крутую линию ее бедер, неприятно поразил проступивший на ляжке синяк — явно след чьих-то пальцев... Но он промолчал, стоит ли из-за этого портить удовольствие? Лола не давала присягу ему не изменять... В начале их знакомства Иван обнаружил, что она бреет светлые волоски на ногах, он тогда ничего ей не сказал — Иван не любил говорить женщинам неприятные вещи — однако Лола заметила его замешательство и больше неприятной колючести на нижней части ее роскошного тела он не ощущал. Она следила за собой и, по-видимому, сумела каким-нибудь снадобьем или мазью вывести растущие на ногах и бедрах колючие волосинки.

— Как я хочу тебя, мое солнышко, — засюсюкала она, обхватывая его полными руками с выбритыми подмышками. — Ну войди же в меня, пупсичек, весь без остатка!

Это явно из зарубежных сексфильмов. Лола не только щеголяла почерпнутыми словечками из них, но переняла и некоторые соблазнительные позы. Садилась на него верхом и, явно нарочито стеная, начинала неумело подпрыгивать, это с ее-то тяжелым задом! И не доставляла ни себе ни ему удовольствия. Зато все как в кино. Даже резко откидывалась назад, закатывая глаза и открывая рот. Он терпел все это, не желая ее разочаровывать, но позже все делал по-своему. В постели как у мужчины, так и у женщины, есть своя единственная любимая позиция, самая обычная и естественная, при которой удовольствие от секса получается глубоким и полным. Привыкнув к одной женщине, Иван не стремился найти другую в отличие от приятелей-холостяков. И их хвастовство своими победами только смешило его. Мужчина, часто меняющий партнерш, напоминал ему шмеля, перелетающего с цветка на цветок. Это уже не удовольствие, а работа...

В порыве страсти, а Лола умела получать удовольствие без притворства, она шептала ласковые слова, которые как ни странно в такие мгновения, не раздражали Ивана. Наверное, потому, что в них не было неестественности.

— Любимый мой, о-о-о, как мне хорошо! Ну еще, еще, еще... Подожди, я перевернусь... Ваня, Ванечка, мой золотой, сладенький, я сейчас... Ну еще немного, быстрее, вот так, так, так... О-о-о! А-а!

Она извивалась, упираясь в его мускулистую безволосую грудь кулаками, потом неистово прижимала к себе и часто-часто целовала большим мокрым ртом, не переставая стенать. Щеки ее наливались густым румянцем, блеск уходил из расширившихся голубых глаз и они казались прозрачными и пустыми. Наконец она переставала содрогаться, лицо ее искажалось, становилось некрасивым, мелкие острые зубы прикусывали нижнюю полную губу. Она расслаблялась, отрешенно лежа на спине и ничего не видя, потом всегда одинаково спохватывалась и, тяжело перевалившись через него, тоже отрешенного и расслабленного, трусила в ванну, бормоча:

— Ох не залететь бы мне сегодня!

Но вроде бы «не залетала», по крайней мере ничего Ивану не говорила про это. В день десятки любителей видеофильмов обращались к ней, приносили кассеты, просили оставить что-либо интересное, спрашивали совета, что взять на вечер. Не обносили ее и подарками, а уж цветы дарили каждый день. Практичная Лола передавала их одной знакомой, которая потом продавала у метро «Площадь Восстания».

Иван утешал себя тем, что Лола все-таки чистоплотная женщина, знает об опасности случайных связей и соображает как ей быть. Не девочка, слава Богу! Сама же Лола уверяла его, что у нее никого нет, кроме него, Ванечки, такого сладенького...

После развода с женой Лола была первой, с кем сошелся Иван Рогожин, вроде бы привык к ней и не искал других. Они не раз признавались друг другу, что им хорошо вдвоем, никогда всерьез не ссорятся, чего же еще нужно? Лола тоже была разведенной, у нее пятилетний сын в Великих Луках у родителей. Видит она его два-три раза в год, когда родители приезжают за продуктами в Петербург, привозят и его.

Лола иногда утомляла, вызывала скуку, но встречи их были не такими уж частыми и продолжительными. Кроме как о новых зарубежных фильмах, с ней и поговорить-то не о чем. Политика Лолу не интересовала, она считала, что при умении и в это смутное время можно неплохо устроиться и жить. Кроме проката, она продавала кассеты с записями, которые поставляли ей знакомые. Похвасталась, что с каждой проданной кассеты имеет «червончик». Одевалась она модно, сама себя всем обеспечивала и была жизнью вполне довольна. Ни она, ни Иван никогда не заговаривали о женитьбе, слишком велико еще было у обоих разочарование в прошлой семейной жизни. Объединяло их и то, что от Лолы ушел муж, а от Ивана — жена. Иногда Лола шутила: «Сиротинки мы с тобой, Ванечка, брошенные, позабытые! Никому-то больше ненужные...» Тут она лукавила: Рогожин был видным, симпатичным мужчиной, да и она не могла пожаловаться на внимание мужчин. С такой-то фигурой!

Лола редко оставалась у него на ночь. Говорила, что ей даже поздно вечером звонят клиенты, заказывают новые фильмы, предлагают свои записи, а это — навар. Соседей раздражают поздние, звонки и ей пришлось поставить параллельный телефон в своей комнате и первой брать трубку. Иван ее и не задерживал, после бурных любовных ласк на него накатывалась вялость, безразличие, отчетливо бросались в глаза недалекость и глупость Лолы. Есть, по-видимому, женщины для ума и беседы, а есть только для постели. Впрочем, еще неизвестно, что лучше.

Проводив Лолу до метро «Чернышевская» — последние годы в Питере невозможно стало поймать такси — Иван вернулся к себе. Немного постоял у окна в большой комнате — отсюда во всей его красе открывался вид на Спасо-Преображенский собор. Удивительно стройный с чугунной оградой, где на каменных цоколях стояли по три старинных пушки, все они были соединены толстыми цепями. Зеленовато-белый в мягком сиянии белой ночи собор с высокими колоннами и куполами производил на него всегда сильное впечатление. Наверное, поэтому он последнее время все чаще стал думать о Боге. В одном из длинных узких окон светился тусклый желтый свет. Может, там в тиши над гробом дьячок читает псалтырь? Иван заметил, что величественный белый собор всегда положительно воздействует на него: мелкое отступает, думается о возвышенном, вечном и о Боге. Могущественном и таинственном. Самые гениальные скульпторы и живописцы славили Бога: писали потрясающие картины на библейские темы, возводили неземной красоты храмы. А вот в России нашлись бесы, которые лучшие из них разрушили, взорвали... А как приятно слушать редкие удары колокола в дни религиозных праздников. Например, в Пасху. Собор был действующим и в нем постоянно толпились верующие, туристы, просто любопытные. Много было молодежи. После стольких десятилетий безверия Бог снова овладевал душами и умами смертных.

Иван разделся и лег в разобранную постель, еще сохранившую запах духов Лолы. Каждый раз он испытывает одно и то же: оторвавшись от нее, думает о том, чтобы она поскорее ушла, замолчала, не прикасалась к нему, а она никак не могла понять, что какое-то время он, опустошенный и вялый, должен побыть наедине с самим собой, трогала его, гладила, что-то бормотала. И в нем поднималась злость, с трудом удерживался, чтобы не ответить ей резкостью. А вот когда ее не было и он оставался один в квартире, вроде бы и не хватало ее, и уже слова ее не казались такими уж глупыми и пустыми. Засыпая, он представил себе ее большое роскошное тело с белой шелковистой кожей — как она все-таки ухитрилась вывести жесткую щетину с ног? — и пожалел, что ее сейчас нет рядом. Когда горел ночник на тумбочке и негромко играл стереопроигрыватель, круглое лицо женщины в обрамлении белых с желтизной волос казалось красивым.

Проснулся он мгновенно, будто и не спал. Эта привычка выработалась у него в десантных войсках, там в боевой обстановке некогда было зевать и будто дым прогонять навеянный сном туман из головы. Вскакивал на ноги, руки привычно сами по себе готовили оружие к бою с невидимым противником, а потом уже думал об одежде. Последние полгода перед демобилизацией Иван командовал отделением разведчиков. И ребята были как на подбор. На учениях его отделение в полку заняло первое место. Их готовили к отправке в Афганистан, но политическая обстановка в мире изменилась и полк не перешел границу. Уже надев гражданскую одежду, Иван размышлял: как бы он себя сейчас чувствовал, если бы, конечно, остался в живых? Тогда, в армии, он искренне считал, что будет выполнять свой интернациональный долг. Слово-то какое красивое политики придумали! Так все десантники считали. И как он, философ по образованию, смог попасться на эту хитрую удочку? Впрочем, советскому гражданину в те годы не пристало было иметь собственное мнение на мировые проблемы — все разжевывала пропаганда и на ложечке преподносила ко рту. Ешь и помалкивай. Политработники, печать, телевидение все уши людям прожужжали, что война в незнакомом нам Афганистане — это наше святое дело во имя мира на земле, во имя демократии. И вот оказалось, что это была грязная война, развязанная безмозглыми маразматиками-правителями... Сколько попусту погибло наших солдат и офицеров! А те, кто вернулись, стали чужими в своем отечестве. И обозлившись на весь мир стали заявлять о себе скандалами. Только и слышишь, что «афгани» что-то натворили, учинили драку, захватили недостроенный дом.

Ощущение опасности было у Ивана столь острым, что ни на секунду не усомнился, что в его квартире кто-то чужой. Сквозь нейлоновые занавески комнату пронизывал рассеянный свет белой ночи. Машинально бросил взгляд на зеленовато светившиеся между книгами электронные часы: две минуты третьего. Время он тоже научился в армии и без хронометра определять точно. Мысль работала четко, рука нашарила под матрасом десантный нож из крепчайшей стали. С ним он не пожелал расстаться и по привычке клал его так, чтобы всегда было удобно схватить. Инстинктивно пошарил и другой рукой под одеялом, в палатке или засаде в этом месте всегда находился автомат. Конечно, автомата у него не было. Тогда еще и в голову никому не приходило разжиться огнестрельным оружием в армии. Мышцы наливались силой, дыхание было ровным, лишь сердце немного гулко билось. Он его не ощущал, но левым ухом слышал. Опасность исходила от балконной двери. Рогожин жил на четвертом этаже шестиэтажного старинного дома, капитально отремонтированного. Одно из окон, точнее застекленная дверь на балкон, приковало его внимание, там было что-то не так. Тень, легкое шевеление. Стараясь не скрипнуть паркетиной, он спустил ноги на синий ковер и мягко, по-кошачьи, приблизился к балконной двери, спрятавшись за гардиной, выглянул. Первое что он увидел прямо перед собой — это две ноги в джинсах-варенках и белых грязных кроссовках, раскоряченные ноги нащупывали железные перила балкона. Вот коснулись их извилистыми подошвами, послышался шорох, ноги скользнули на железобетонный пол балкона — и высокий черноусый мужчина в нейлоновой куртке выпрямился во весь рост. Блеснули на запястье часы с металлическим браслетом. Мужчина немного постоял на балконе, Иван разглядел в его руках толстую белую веревку с узлами, вот он посмотрел вверх и несколько раз дернул за конец. Таким же образом на балкон спустился второй мужчина, тоже усатый с густой черной шевелюрой. В джинсах и кроссовках, но без куртки, на нем была черная рубашка с закатанными на волосатых руках рукавами. Бросились в глаза большие белые пуговицы на рубашке и наколка на запястье. Один из них приник лицом к запыленному стеклу, вглядываясь в сумрак комнаты, другой просунул руку в открытую форточку, пытаясь изнутри спустить шпингалет. Это ему удалось, но вот до нижнего им будет потруднее добраться. Но оказалось, что Иван недооценил грабителей: тот, что в куртке, нагнулся и как заправский стекольщик алмазом ловко вырезал нижнее стекло балконной двери. Видно, алмаз у них был отличный: стекло с легким звоном упало вниз на порог и даже не разбилось. Волосатая рука откинула нижний шпингалет. Теперь больше ничто им не мешало войти в комнату. За их спинами белела веревка, по-видимому, она была привязана к чему-то на крыше, откуда они благополучно спустились. Двери на чердак не запирались и там часто появлялись подростки и бомжи, когда начинали досаждать, кто-нибудь из жильцов звонил в милицию и их оттуда выдворяли. Обнаглевшее хулиганье, стоя на краю крыши, мочились вниз на глазах жителей дома, чьи окна выходили во двор. Сколько раз обращались в жилищную контору, но мер никаких не принималось и замки на двери не навешивались. В конторе говорили, что это бесполезно: замки срывают и забираются на чердаки. Не один раз Иван со скандалом прогонял подростков оттуда, они однажды даже костер запалили. Были среди них и девчонки. Курили там травку, нюхали какую-нибудь гадость, вроде клея «момент», развратничали. Один раз назло жильцам вывели из строя коллективную телевизионную антенну.

Одного только Иван не мог понять: почему воры ведут себя так свободно, без опаски? Лишь первый какое-то время всматривался в комнату через окно — второй даже этого не сделал. По черным шевелюрам и усам Иван без труда признал в грабителях гастролеров из южных республик, но вот какой они национальности определить не мог. Было известно, что в Петербурге обитают преступники из Грузии, Осетии, Азербайджана, Средней Азии. Встречались и цыгане. Грабят петербуржцев, убивают, насилуют несовершеннолетних, а местные власти ничего с этим поделать не могут. Потерпели бы в других республиках русских, терроризирующих местных жителей? Вырезали бы в одно мгновение и правых и виноватых... Что же это за люди русские? Почему они все терпят? На городских рынках откровенно всем заправляют мафии приезжих, оттого и цены там зверские. Наверное, потому что русский народ сверх всякой меры великотерпелив, покладист, гуманен. Эти мысли вихрем промелькнули в голове Рогожина. А воры уже открывали вторую балконную дверь, которую Иван редко запирал на шпингалеты, потому что между дверями в коробках хранил продукты и пиво.

А дальше события развивались стремительно и почти точно так же, как это происходило бы в боевой обстановке или во время военных учений: как только дверь медленно отворилась и показался первый бандит, рука Рогожина взметнулась вверх и обрушилась тяжелой пластмассовой рукоятью боевого ножа на голову. Пока тот, всхрапнув как конь, падал на него, Иван успел другой рукой нанести ему сильнейший удар в солнечное сплетение. Теперь поверженный с затуманенным сознанием бандит будет несколько минут бесшумно раскрывать и закрывать рот с золотой фиксой. Иван и это заметил. Действовал он как автомат: никакого страха, излишней злобы — он точно повторял все те необходимые в данной ситуации движения, которые месяцами отрабатывал в армии.

У второго преступника реакция была мгновенной: в его руке появился пистолет с длинным дулом, Ивану, падая на пол, пришлось головой выбить еще одно нижнее стекло балконной двери, иначе пуля угодила бы в него. На пистолете был глушитель и выстрел прозвучал не громче, чем хлопок пробки из бутылки шампанского. В следующее мгновение Иван, не обращая внимания на впивающиеся в грудь и ноги осколки, ящерицей проскользнул по полу на балкон, цепко схватил за ноги бандита с пистолетом. От второго выстрела нога его сама по себе дернулась — пуля задела бедро. Третьего выстрела он не стал дожидаться: стоя на коленях, что было силы рванул бандита за джинсы на себя и вверх, тот вынужден был откинуться назад, изогнулся почти пополам и с гортанным завывающим воплем вдруг исчез с балкона. Только мелькнули перед самым лицом Ивана грязные подошвы кроссовок. Иван даже сначала не сообразил, что произошло. Вместо смутной высокой фигуры бандита перед ним покачивалась узловатая веревка. И еще: в окне напротив вспыхнула электрическая лампочка, осветившая белый потолок. Он не расслышал шмякающего удара внизу. Наверное, потому, что его внимание привлек второй незваный гость в черной рубашке с большими белыми пуговицами. Медленно, упираясь спиной в стену, он поднимался на ноги. Блестели белки его выпученных глаз, рот был ощерен, рука шарила в заднем кармане джинсов. Видок у него был человека, который готов на все, да таким и терять-то уже нечего. Иван рукояткой ножа пару раз ударил его по голове с черной жесткой порослью волос. Приходилось рассчитывать свою силу, уже смутно закрадывалась в голову тревожная мысль, что там, внизу, валяется труп. Четвертый этаж старинного здания — это не хрущевские домишки! Высота приличная, а внизу асфальт. Он было хотел ножом отхватить вверху кусок веревки, болтающийся у самых перил, но вовремя сообразил, что лучше этого не делать: надо ведь милицию вызывать!

Бандита в черной рубашке с закатившимися глазами он связал другой веревкой, взятой из стенного шкафа, где рядом со стиральной машиной «Малюткой» хранились разные вещи, толкнув его ногой — тот был без сознания — бросился к телефону. По «02» ответили сразу и голос у дежурного был бодрый. Иван коротко объяснил происшедшее, назвал себя и адрес, затем стремглав бросился из квартиры, позабыв даже дверь за собой захлопнуть. Грабитель в нейлоновой куртке с иностранной надписью лицом вниз лежал на асфальте, вокруг его черной головы растекалось жирно поблескивающая лужица. Одна нога была неестественно вывернута. Иван не стал нагибаться к нему: свалившись с такой высоты, мудрено было бы остаться в живых. Он пошарил глазами вокруг и увидел отлетевший к узкой длинной клумбе под окнами первого этажа пистолет с коричневой рукояткой, явно милицейского образца. Потом ему сообщили, что из этого пистолета был застрелен в Саратове старший лейтенант милиции и, наверное, еще не один человек. Схватив оружие — завернуть его в носовой платок ему и в голову не пришло, — Иван, прыгая через две ступеньки, вернулся в свою незапертую квартиру. Он был в трусах и майке. Вскоре послышался шум мотора, внизу остановился «уазик» с мигалкой...

Потом было долгое и нудное разбирательство, каждодневные беседы со следователем, суд над преступниками — схватили и третьего, что находился на крыше. Он должен был принимать вещи. Кстати, выброшенный им, Рогожиным, с балкона бандит с пистолетом еще два дня прожил и умер в тюремной больнице, не приходя в сознание.

Следователь, его звали Тимофеем Викторовичем Дегтяревым, посоветовал Ивану все-таки не пускать в ход десантный нож — оставшийся в живых бандит тоже изрядно пострадал — на что разозлившийся Рогожин ответил:

— Я жалею, что не привез из своей части автомат. Столько развелось кругом разной нечисти, а вы мне предлагаете быть к ним милосердным и голову подставлять под их пули! Он же успел, мразь, два раза в меня выстрелить!

— Но наши законы...

— Плевать я хотел на законы, которые преступников и убийц защищают! — взорвался Иван. — О его воровской башке печетесь, а ведь никто не поинтересовался, как я себя после всего этого чувствую? Он же меня в ногу ранил. Хорошо, кость не задело.

— По нашим законам, — упорно гнул свое следователь в чине капитана, — существуют пределы допустимой самообороны.

— Как же это я им не подставился! — язвительно усмехнулся Иван. — Уложили бы они меня, ограбили, а их — я уверен — не расстреляли бы.

— Если бы они убили вас, мы бы их, возможно, и не нашли, — добродушно заметил Тимофей Викторович. — Сами знаете, что по горячим следам раскрываем из двух десятков краж дай Бог одну-две.

— Нож я вам не отдам, товарищ капитан, — твердо заявил Рогожин. — Может, я его уже и потерял. Был в лесу...

— Вы не потеряете...

— Если даже предъявите мне ордер на обыск все равно никогда не найдете.

— Спорим, что найду? — улыбнулся Дегтярев. Встал, прошел в комнату — он в квартире Рогожина уже прекрасно ориентировался, даже привозил сюда раненного в голову бандита — подошел к постели, засунул руку под матрас и извлек нож в металлическом чехле. Повертел в руках, вытащил из ножен, попробовал пальцем наточенное лезвие.

«Кретин! — ругнул себя Иван. — Не мог получше спрятать!» И тут ему пришла в голову другая мысль. Оглядев крепко сбитую фигуру капитана, спросил:

— Десантник?

— Бывший десантник, — ответил Дегтярев. — Полгода воевал в Афганистане. Было там у меня одно интересное задание... — Какое — распространяться не стал. — Да вы не расстраивайтесь, коллега... — это слово он выделил. — Я не отберу у вас эту штуковину... Признаться сам держу на даче такую же.

— Я в Афганистане не был, но нас усиленно готовили, — получив нож, подобрел Иван. — Сейчас я не жалею, что не попал туда.

Дегтярев разорвал на несколько частей протокол изъятия холодного оружия и завертел головой, ища куда выбросить клочки.

— Я сам, — сказал Иван и высыпал их в плетеную корзинку у письменного стола.

— Шли бы к нам работать, а? — предложил следователь. — Нам зарплату повысили, обещали машины, криминалистическую технику.

— У меня сейчас хорошая работа и зарплата — тоже, — улыбнулся Иван.

— Знаю, «Аквик»... Что это такая за хитрая фирма? — проявив осведомленность, поинтересовался капитан.

— Почему хитрая? — возразил Рогожин. — Международная. Мы сотрудничаем с англичанами.

— Точнее, с англичанином по имени Уильямс Вильсон, — уточнил следователь. — Мы его раз задерживали в ресторане «Универсаль» на Невском с девочками... Напился, скандалил. Мы его утихомирили и отпустили... — И прибавил, не скрывая иронии: — Не осложнять же международные отношения!

— Я про это не слышал, — озадаченно произнес Иван.

— Ваш шеф Бобровников примчался через полчаса и вызволил иностранца. Наш начальник сам их провожал до машины... — капитан протянул руку. — Надумаете к нам — звоните.

— Вряд ли надумаю, — сказал Иван. — В милицию меня никогда не тянуло, хотя мой покойный отец и был следователем...

— Фотография следователя Рогожина висит на стенде у нас в музее, — сказал Дегтярев. — Честный, справедливый был человек. О нем старики с большим уважением вспоминают.

— Он тоже был не в восторге от милиции...

— Думаете у нас мало разного сброда? — вдруг вырвалось у Тимофея Викторовича, — Причем на разных уровнях: внизу и вверху.

— Ну вот, а зовете в милицию...

— Потому и приглашаю, что хочу чтобы наша питерская милиция стала другой... — явно в душе коря себя за несдержанность, совсем другим тоном произнес капитан.

Уже попрощались, а он все еще стоял в прихожей и, задумчиво глядя на хозяина, продолжал разговор. Поговорили и о том, что для защиты честных граждан от бандитов и грабителей неплохо бы разрешить им продавать огнестрельное оружие, как это делается в Америке. Давать разрешение, потом продлевать его. Не палят же наши охотники, имеющие ружья, в честных граждан?

И строгий суд признал действия Рогожина правомерными и даже заслуживающими одобрения, но нет-нет в душе Ивана поднималась какая-то муть, чувство вины, что ли? Разумом понимал, что поступил правильно, не будь у него десантной выучки, его бы труп обнаружила милиция в квартире. На суде выяснилось, что по наводке своего человека бандиты какое-то время последили за окнами квартиры Рогожина. Когда шли на дело, были уверены, что он отсутствует. Знали они, что он работает в «Аквике», что ездит за рубеж, имеет видеосистему, кассеты с фильмами, другую технику, а все это теперь стоит бешеных денег. За два дня до его приезда намеревались совершить ограбление, но помешали соседи, что жили в доме напротив и тоже на четвертом этаже. Они что-то шумно отмечали с гостями, выходили на балкон курить. Конечно бы они обратили внимание на возню на крыше, заметили бы и веревку. И вот выбрали другой день. Несчастливый для них — 13 июня 1991 года. Да еще в белую ночь. А для Рогожина всегда число «13» было счастливым...

Иван Рогожин в десантных войсках был подготовлен к любому нападению и к активной защите, теоретически даже к убийству, но вот применить свою выучку довелось лишь на гражданке, где жизнь стала так же опасна, как на войне. «600 секунд» каждый день сообщали о зверских убийствах, грабежах, садистских изнасилованиях, жестоких кровавых схватках между гангстерами.

Вот о чем думал за рулем своей «Нивы» Иван Рогожин. Свой отпуск, в отличие от Бобровникова, который весело провел его в Англии, Иван решил провести у друга Антона Ларионова на голодной Псковщине. И чем ближе была Плещеевка с большим синим озером Велье, тем спокойнее становилось на душе Ивана Рогожина.

Рабочее место Лолы Ногиной находилось в помещении книжного магазина на Лиговском проспекте, а жила она на улице Бассейной, из окна была видна железнодорожная ветка, однако шум проходящих поездов не досаждал — до путей метров пятьсот, не меньше. Комната у нее небольшая, но светлая с высокими потолками. Дом был построен после войны. Такие крепкие, монументальные здания называли «сталинскими». На работу Лола добиралась на метро, выходила на Московском вокзале. С работы случалось подвозили знакомые, из тех кто приезжал менять видеокассеты. Квартира коммунальная, но жильцов не так уж много: четыре семьи. Соседняя комната круглый год пустовала. Хозяин работал в Мурманске, зарабатывал там достаточно и не сдал комнату. Приезжал в Петербург раз-два в год и не надолго. Северяне предпочитают отпуск проводить на юге.

Лола уже принесла из подсобки коробки с прокатными видеокассетами, квитанции, тетрадь с названиями фильмов, которые можно по желанию клиента записать на его кассете или на кооперативной. Вот уже полгода как пропали в продаже качественные японские и немецкие видеокассеты, а записывать на «чумных», как называли непонятно кем произведенные кассеты, «писатели» из кооператива не хотели. Развелось много умельцев, достающих за бесценок бракованную пленку и изготовляющих видеокассеты в красивых упаковках. Запишешь на такой фильм, а во время просмотра идут взблески, серебристые полосы, бывает пленка склеена, а это опасно для магнитной головки высококачественных заграничных видеомагнитофонов.

Как всегда ее уже ждали клиенты. Кассеты она выдавала с 12 до 19 напрокат лишь на сутки, в крайнем случае на двое, если брали несколько штук. Клиенты обязаны были вносить залог или оставлять паспорт. Но большинство их Лола знала, им можно было доверять кассеты и без денежного залога. Небольшой стол находился у окна в нише на приличном расстоянии от книжного прилавка. Кооператив отваливал магазину арендную плату за это место и немалую. Получая от клиентов кассету, Лола быстро проверяла все ли в порядке, случалось разбирали кассету и заменяли хорошую запись на копию, сделанную с нее. Пришлось залеплять гнезда фигурных винтов цветным пластиком. Требовала Лола от клиентов, чтобы они всегда перематывали пленку после просмотра фильма. Незнакомым людям возвращала залог, постоянных одаривала дежурной улыбкой и заинтересованно спрашивала: понравился ли фильм? У нее была хорошая память, она запоминала фамилии популярных артистов, не глядя фильмы, уверенно рекомендовала их клиентам. Конечно, вкусы у людей разные, но если пять человек подряд похвалят фильм, можно его смело рекомендовать другим.

Работа Лизе-Лоле Ногиной нравилась, иногда она выдавала надежным ребятам кассеты без квитанции, тогда прокатные деньги шли ей в карман. Но старалась этим не злоупотреблять, кооператив платил ей хорошо, так что не стоило испытывать судьбу.

Он появился в магазине за пять минут до перерыва на обед. Обычно в руках его был небольшой букет гвоздик или гладиолусов, завернутых в блестящий целлофан, на этот раз заявился без цветов. По его хмурому виду и бегающим черным глазам Лола поняла, что-то случилось. Реваз, так в первый раз отрекомендовался ей молодой стройный мужчина из далекой Шуши, появлялся здесь довольно часто. Он торговал на Кузнечном рынке мандаринами, лимонами, курагой, дынями. Последние два года жил в Петербурге, лишь изредка наведываясь в родные края беспокойного Нагорного Карабаха. Жил он на улице Достоевского, неподалеку от магазина «Холодильники». Оказывается в Питере немало обосновалось его соотечественников. Снимали комнаты, квартиры. Они не были производителями, сами ничего не сажали и не выращивали — они были оптовыми перекупщиками. Покупали подешевле у своих и чужих, а продавали подороже. Торговля фруктами и овощами была настолько прибыльной, что горцы могли купить в комиссионке самую дорогую видеотехнику. Реваз не только брал кассеты напрокат, но и заказывал фильмы для друзей. Запросто выкладывал тысячу-полторы за видеокассеты с записью. По-русски говорил он с легким акцентом, был обходителен и внимателен. Цветы теперь не дешево стоят, а он вот покупал. Как-то напросился к Лоле в гости, прельстив ее шампанским, коньяком, благоухающими в сумке сочными фруктами. Лола не любила приглашать к себе знакомых, но тут дрогнула. Дело было к концу работы и она здорово проголодалась, да и шампанское любила. Реваз остался у нее на ночь. Она и не заметила, как упилась и лишь смутно помнила на другой день о чем они толковали, что делали... Скорее всего хитрый горец подливал ей в шампанское коньяк.

Реваз оказался цепким и назойливым, после той пьяной ночи он еще несколько раз пытался прийти к ней домой, но Лола была непреклонной: у нее подозрительные соседи и все такое. И все-таки он ухитрялся устраивать так, чтобы они хоть изредка бывали вместе: то день рождения у него, то приглашал в ресторан, а потом на такси вез к себе на улицу Достоевского, про которого никогда ничего не слышал. Реваз вообще ничего не читал, даже газет. Последние полтора месяца он вел себя по-джентльменски: дарил цветы, фрукты, провожал до дома, но больше так настырно как раньше под юбку не лез. Чтобы отвязаться от него — Лола не терпела волосатых и бородатых мужчин, а Реваз был весь в черной курчавой шерсти — она сказала, что у нее есть парень. И даже показала Рогожина, пришедшего к ней в магазин. Знакомить она их, разумеется, не стала. Реваз ревниво выспрашивал про Ивана, узнал, что он работает в «Аквике», ездит за границу, тоже увлекается видеофильмами. В магазин Иван и приходил, чтобы обменять кассеты. Лола всегда для него придерживала в отдельной коробке новинки, он любил хорошую фантастику типа «Хищник», «Терминатор», «Робот-полицейский», мистические фильмы и, конечно, глубокие психологические с участием известных артистов: «Крестный отец», «Унесенные ветром», «Калигула».

Реваз интересовался не только Рогожиным, но и другими клиентами. Стоя неподалеку, он прислушивался к разговорам кинолюбителей, если кто-либо его интересовал, он потом дотошно расспрашивал Лолу. Она все это относила на счет обычного любопытства, ну еще южной ревности. Некоторые клиенты приезжали на «Волгах», «Мерседесах», «Тойетах» — эти покупали кассеты только с качественными записями — а Реваз был помешан на машинах. Голубой мечтой его было приобретение «Волги» Газ — 24-10. Заграничные марки, конечно, великолепны, но для горных дорог его родины лучше все-таки подходят отечественные «Волги», «газики», «Нивы». Лола верила, что он смог бы запросто купить новую «Волгу», хотя она в то время и стоила 200—300 тысяч. Пьяный горец как-то похвастался, что денег у него столько, что в большой мешок не поместятся, есть и валюта. Он даже не особенно огорчился, когда зимой 1990 года произошла замена сотенных и полусотенных купюр, он тогда потерял пятьдесят тысяч, а обменять успел в десять раз больше. Пришлось поколесить по городу на такси, чтобы рассовать крупные купюры по знакомым и малознакомым людям. Разрешалось сразу менять не так уж много, а остальные сданные деньги обменивались позже прямо на фабриках и заводах. Этим и воспользовались подпольные богачи, предпочитающие крупные купюры хранить не в сбербанках, а в тайниках.

Лола никогда не отягощала свою легкомысленную головку глубокими раздумьями, но когда произошла трагическая стычка Ивана Рогожина с бандитами, она встревожилась. Что-то тут было не так. Она вспомнила, что перед отъездом Рогожина в Германию у нее был разговор с Ревазом. Он в тот вечер проводил ее до метро, заикнулся, что хорошо бы посидеть где-нибудь в кафе, но она отказалась, так как знала, чем все это кончится. Реваз был настойчив и тогда она брякнула, мол, у нее свидание с Рогожиным, он завтра уезжает в Берлин. Огорченный Реваз стал допытываться: сколько ее приятель пробудет там? Лола и сама точно не знала, заметила, что уж никак не меньше недели. О том, что от Ивана ушла жена и он живет на улице Пестеля один, она еще раньше ему рассказала. По-пьяни, конечно. Даже сообщила на каком этаже и что его окна выходят на Спасо-Преображенский собор.

Реваз стал строить планы на воскресенье, дескать, они смогут поехать на машине его приятеля на Вуоксу, там шикарная турбаза, можно покупаться и хорошо отдохнуть. Лола пообещала подумать, но это так, чтобы отвязался. Ехать на Вуоксу с компанией Реваза она не собиралась. Отлично знала, что эти чернявые, белозубые, наглые ребята не оставят ее в покое. Да и загорать рядом с этими волосатиками было бы ей неприятно.

Иван перед отъездом на Псковщину рассказал, что бандиты были из горной южной республики. Вот тогда-то в ее голове и забрезжила мысль, что нет ли тут какой-нибудь связи с ограблением квартиры и Ревазом? Ведь южане, кантующиеся в Питере, знакомы друг с другом. С Ревазом к ней в магазин приходили его чернявые, усатые приятели, жадно смотрели на белотелую Лолу масляными глазами... Стройный усатый горец и про других «крутых» ребят ее расспрашивал, мол, какая у них видеотехника, где работают, ездят ли за границу... Она-то думала, что он хочет у них купить товар, валюту. Реваз и не скрывал, что доллары — он их называл «баксами» и марки ему нужны. На них чего хочешь можно за границей задешево купить. Даже вожделенную «Волгу».

И вот Реваз с хмурой физиономией ждет ее. Он стоит неподалеку, прислонившись к зеленоватой колонне с непроницаемым видом и слушает ее разговоры с клиентами. Прозвучал мелодичный сигнал: два часа, перерыв на обед. Вместе с посетителями Реваз вышел из магазина и подождал ее на углу, где находился пестрый газетный киоск. Лола была в светлых тонких брюках и бордовой кофточке, в белых с желтизной волосах — красивый коричневый гребень, на ногах легкие черные босоножки. Она знала, что ее пышный обтянутый зад и полные ноги привлекают внимание мужчин, ну и пусть смотрят, жалко, что ли?..

— Ты даже не взглянула в мою сторону, — ревниво заметил Реваз, шагая рядом. Он был ростом с нее, хотя носил туфли с высоким каблуком.

— Ты такой неотразимый? — усмехнулась она.

— Тут близко классная чебуречная, — неопределенно кивнул головой Реваз. — Мой кореш работает. Зайдем?

— Мне нужно похудеть, — плавно дотронулась ладонями до соблазнительных бедер Лола. — В такую жару не хочется ничего жирного.

— Почему в Питере нет пиццерий, вагончиков, где продают гамбургеры? — заговорил Реваз. — В Москве все есть, а здесь — провинция.

— Ну и ехал бы в столицу, — лениво произнесла Лола. — Там тоже базаров хватает.

— Москва — не наша зона, — усмехнулся он.

— Вы что, всю Россию поделили?

— Русских ваней у нас тоже хватает, — хмыкнул он. — Только они у нас не залупаются.

— Что-что?

— Они у нас ходят по струнке.

— Читала, Ревазик, бегут русские из южных республик, значит, не сладко им у вас.

— А чего к нам приехали? — вдруг зло вырвалось у него.

— А ты что тут делаешь!

— Кормлю вас фруктами. Что мои дыни плохие? Или груши?

— А кому они по карману? Богатым!

— Это точно, — рассмеялся он. — Богатые ходят с сумками по рынку, а бедные продают у входа полиэтиленовые пакеты... Ладно, Лолик, посидим в кафе? — он показал глазами на подвальчик с красивой вывеской «Чардаш».

— Тоже дружок там работает? — усмехнулась Лола.

— Не имей сто рублей... — улыбнулся в узенькие аккуратно подбритые усики Реваз. — Нет, лучше и бабки иметь и друзей.

В кафе было мало народу, окна затянуты плотными розовыми шторами, наверное, чтобы посетители не видели шаркающих у них перед самым носом по тротуару ног. С обитых желтых отлакированным деревом стен светили тусклые бра, стойка бармена была заставлена импортными бутылками и разноцветными пивными банками. Продолговатый стереомагнитофон мелькал в такт музыки разноцветными огоньками. Они резко обегали его кругом. Пела Мадонна. В кафе подавали мороженое в мельхиоровых вазочках на высоких ножках, сухое вино, шампанское, легкие закуски на плоских тарелках. Реваз, не спрашивая ее согласия, заказал мороженое, два фужера шампанского и несколько бутербродов с копченой колбасой, семгой, икрой. Молодой официант дружески улыбнулся Ревазу, бросил оценивающий взгляд на Лолу, изобразил восхищение на лоснящемся чисто выбритом лице с поросячьими красноватыми глазками. Обслужил он их с удивительной проворностью: только что стоял напротив и улыбался, а через несколько мгновений уже раскладывал на столе закуски, выставляя мороженое, фужеры, минеральную воду. Прямо фокусник!

— У вас там в горах война, стреляют, а ты здесь шампанское пьешь, — вдруг напустилась на Реваза Лола. Ее раздражала его манера пить шампанское маленькими глотками, как красная девица, и, вытянув губы трубочкой, не есть, а всасывать в себя икру с бутерброда. И черные глаза его с густыми ресницами становились влажными как у телка от удовольствия.

— Торговый человек не занимается политикой, — солидно заметил он, облизав красные губы. — Деловые люди не дерут глотки на митингах, а делают деньги...

— На рынках, — вставила Лола.

— Везде, — значительно заметил он.

— Вы же грабите нас!

— Бедные не ходят на рынок, я тебе говорил, а богатые денег не считают.

— Мне-то что, — вздохнула Лола. Шампанское немного ударило в голову и Реваз уже не казался таким противным и наглым. Жара, а он в черном кожаном пиджаке, клетчатой рубашке. Одна пуговица расстегнулась и в прорехе торчит будто бритвенный помазок черный пучок волос. Лола не умела ходить вокруг да около. Если уж что вбилось ей в голову, она не могла сдерживаться, дипломатничать.

— Не твои ли дружки, Ревазик, попытались ограбить Ивана Рогожина? — напрямик спросила она, глядя ему в глаза. — Я помню, как ты выпытывал у меня, когда он уедет в Германию и сколько там пробудет. Что, не рассчитали? На него напоролись?

Реваз даже подскочил на крепком квадратном деревянном стуле, обитым красным кожзаменителем. Усы его задергались, черные глаза сузились, верхняя губа хищно приподнялась, обнажив острые белые зубы. Он стал похож на разозленного крысенка.

— Зачем такое говоришь, женщина? Реваз — честный торговец, бизнесмен. Зачем грабить, убивать? — его голос стал тонким, визгливым, ощутимо проявился южный акцент.

— Кого убивать? — наморщила узкий лобик Лола.

— Я продаю овощи-фрукты, — шипел он ей в лицо; сверкая белками злых глаз. — Вы с голоду бы сдохли без нас, поставщиков!

— Сам же говоришь — кормите богатых. За маленький лимон дерете три шкуры! — будто бес вселился в Лолу. Понимала, что злит его и это небезопасно, вон как кривится его красногубый рот и сжимаются кулаки, но и остановиться не могла. В ней все больше крепла уверенность, что Реваз как-то замешан в этом грязном деле с кражей. И угрюм и зол он неспроста: ведь погиб один из бандитов, тоже южанин.

— Ваше правительство горой за ринок, — сквозь стиснутые зубы бросал он ей в лицо. — Ринок двигает нашу жизнь. Не хочешь — не покупай! Есть красивый помидор — тридцать рублей килограмм, есть плохой, мятый — десять. Покупай плохой, гнилой, если денег мало... Думаешь просто доставить сюда хороший фрукт? Всем надо дать в лапу: в аэропорту, в поезде, шоферу рефрижератора. Даже директору ринка. Вот почему дорого стоит наш южный фрукт.

— Сам ты фрукт, — беззлобно ответила Лола. Ей вдруг стало скучно и неинтересно с ним. Она уже много раз все это слышала. А о своих связях с ворами-бандитами он не станет распространяться — не дурак. Все они кавказцы знают друг друга... Осторожный Ревазик, хитрый... Когда они были вдвоем у нее на Бассейной, он по пьянке что-то толковал о миллионерах-кооператорах, которых хорошо бы пощипать... Они обычно не жалуются в милицию, потому что у самих рыльце в пушку. Но ей тогда и в голову не пришло, что это имеет отношение к ее знакомым. Она слышала про рэкетиров, про то как они жестоко пытают свои жертвы, вымогая у них деньги, но ведь Реваз никакой не рэкетир? Он обыкновенный торгаш с Кузнечного рынка. Там таких полно за прилавками, где торгуют, там и они. Будь это фрукты, цветы или одежда. Ладно, фрукты привозят с юга, а импортную одежду, обувь? Где-то здесь перекупают и втридорога перепродают.

— Зачем портить друг другу настроение в такой хороший день? — спохватился и Реваз. — Хочешь еще шампанского, икры?

— Иван поставил свою квартиру на охрану, — думая о своем, произнесла Лола. — Да и красть-то у него особенного нечего было. Видеоаппаратура не из дорогих, полсотни кассет да книги. Ну еще одежда, разные блестящие заграничные штучки. Он в своем кооперативе получает в месяц в десять раз меньше, чем ты зарабатываешь на рынке за неделю.

— Какой Иван? Зачем Иван? — засмеялся Реваз. — У вас все Иваны. Видел я его в гробу в белых тапочках! Не хочу о мужчинах говорить, что они мне? Я женщин люблю.

— А что он тебе-то плохого сделал? — с подозрением взглянула на него Лола. При имени Ивана его даже перекосило и смех его прозвучал фальшиво. Ох, это не ревность...

— Он стоит между тобой и мной... Мы, кавказцы, очень ревнивые!

— Ты же из Карабаха. Разве это Кавказ?

— Кавказ, Крим — это ближе к нам, чем Россия.

— Между нами, Реваз, никто не стоит, — сказала Лола. — Мы просто хорошие знакомые. Я даже не знаю есть ли у тебя на родине жена, дети.

— У меня, у джигита? — широко раскрыл он глаза.

— Не напрягайся, артист! — усмехнулась Лола. — Мне это безразлично.

— Я свободный, как горный орел, — хорохорился Реваз, выпячивая сизый подбородок и двигая усами.

«Сейчас он на таракана похож, — подумала Лола. — На черного таракана!» А вслух сказала:

— Ладно, орел, мне нужно еще за чистыми кассетами в одно место зайти.

— «Агфа»? «Басс»? «Живиси»? — деловым тоном осведомился Реваз.

— Японские, по-моему, «Панасоник».

— С десяток устрой мне, Лолик?

— Постараюсь, — поднимаясь из-за стола, пообещала она. Официант уже рассчитывался с Ревазом.

— Ты свободна сегодня вечером? — когда они вышли на знойную улицу, спросил Реваз.

«Иван укатил к черту на кулички... — подумала Лола. — Даже из простой вежливости не пригласил с собой... Чего же мне одной киснуть вечером дома?»

— Что ты предлагаешь, дружочек? — уронила она, глядя под ноги. Ей показалось, что от мусорной урны проскользнула в подвальное отверстие огромная крыса, а может котенок?

— Скучать не будешь, обещаю, — неопределенно ответил он. По-видимому, не ожидал, что Лола так быстро согласится.

— Встретишь меня в семь у магазина, — сказала она. — Заранее предупреждаю: ко мне сегодня нельзя. Приехал сосед из Мурманска, а стенка между нашими комнатами не капитальная — все слышно.

— Зато мои соседи все на даче, — раздвинул в белозубой улыбке свои тонкие усики повеселевший Реваз.

Реваз как солдат перед командиром навытяжку стоял в подвальном помещении овощного склада Кузнечного рынка и слушал Старейшину. Правда, Старейшина всего на пять лет был старше его, но его слушались все земляки Реваза в Петербурге. Он был среднего роста, широкоплеч, тонконог, как и большинство горцев, черные усы его были густыми, карие узкие глаза острыми, могли вселять страх, когда был в гневе, а Реваз сильно провинился перед Старейшиной. Тот сидел на опрокинутом мешке с картошкой, за его спиной громоздились еще мешки, ящики с цветной капустой, коробки с яблоками. Он был в джинсах, мягкой кожаной куртке со стоячим воротником, белоснежных дорогих кроссовках, сизый подбородок его выдвинулся вперед, густые черные брови сошлись на переносице и шевелились, как две встретившиеся на узкой дорожке гусеницы. Под традиционной огромной кепкой, которую он не снимал и в жару, пряталась плешь с чайное блюдце.

Старейшина быстро говорил на гортанном родном языке Реваза. Он упрекал того за провал в квартире Рогожина. Реваз уверял земляков, что хозяин уехал в Германию, неизвестно когда вернется, а тот заявился через неделю. Неужели он, Реваз, не мог поточнее узнать у этой белой толстозадой сучки из книжного магазина? Или ее задница затмила ему мозги?

«Обзывает сучкой, а сам просил устроить с ней встречу у меня на квартире...» — мелькнуло в голове у Реваза.

Старейшина горевал о потере Тимура, удивлялся как тот с пистолетом в руках не смог справиться с безоружным русским Ваней? Реваз резонно заметил, что «русский Ваня» оказался бывшим десантником и у него был громадный нож. На вид не атлет: чуть выше среднего роста, худощав, интеллигентное лицо, в общем, обыкновенный питерский чувак...

— Лучше бы он тебя, мудака, сбросил с балкона, чем Тимура, — по-русски сказал Старейшина. — Такого джигита потеряли! Огонь был, горный орел! И номерной пистолет ухнул. Теперь начнут копать гады в красивых фуражках!

— Его сообщник Форик и кто на крыше был — они ничего не скажут на суде, — подал голос Реваз. — Оба уже за грабеж сидели, никого ведь не продали?

— Вай-вай-вай! Лучших людей теряем... — качал головой с висячим с горбинкой носом Старейшина. Кепку он снял и бережно положил на ящик с яблоками. Их запах заглушал все остальные запахи. По тротуару шаркали ноги, слышались голоса, прогудел клаксон грузовой машины.

— Лучшие! — презрительно хмыкнул Реваз, немного осмелев. — Два вооруженных лба не справились с одним сонным чуваком. Пришили бы и все дела. Лезут напролом, даже в балконное окно как следует не посмотрели: есть ли кто дома?

— Потаскушка твоя не врубилась, что ты их навел на квартиру?

— Она больше, шеф, думает задницей, чем кумполом, — улыбнулся Реваз. — Баба она и есть баба.

Они со Старейшиной из одного горного города и вот уже два года вместе работают в Питере. И до этого случая хорошо ладили.

— Форик и второй — он не наш — не продадут, но береженого Бог бережет, — думая о своем, раздумчиво проговорил Старейшина. — Свалим из Питера на время. Продадим, что у нас накопилось, и рванем в горы, а когда мусора перестанут по ринкам шастать и вынюхивать, вернемся. Наше место никто не займет — корни здесь пущены глубокие.

— Когда? — спросил Реваз. Решение Старейшины застало его врасплох, покидать Петербург в эту пору ему совсем не хотелось. Да и на родине очень уж неспокойно...

— Дуй в авиакассу и возьми четыре билета на следующий понедельник... Нет, понедельник тяжелый день — на вторник. Усек?

— А остальные как же? — поинтересовался Реваз.

— Остальные наши к этому делу никакого отношения не имеют, пусть делают тут на ринках свой бизнес и берегут наши места, — ответил Старейшина. — За это здесь не сажают, слава Аллаху!

— Шеф, там война, — вздохнул Реваз и встретившись взглядом с ним, торопливо зачастил: — Да нет, я не боюсь, что ты! Понимаешь, не поймут нас земляки, если не привезем оружия, патронов.

— У тебя же есть знакомый в охотничьем магазине?

— Ну сколько он продаст ружей? Пять-шесть двухстволок, сотню коробок патронов...

— И этому будут рады наши, — успокоил Старейшина. — Да им сейчас и не до нас. Который год стреляют... Кто на нас с тобой зуб имел, тех уже нет в живых... Не можем же мы им отсюда привезти танк или вертолет?

— В общем, из огня да в полымя, — вспомнил русскую пословицу Реваз.

— А чего бы тебе не пострелять там, в горах, в наших кровных врагов? — с хитрой усмешкой взглянул на него Старейшина.

— Как прикажешь, шеф, — покорно нагнул голову Реваз. Так щенок склоняется перед взрослой собакой.

— Насчет ружей и патронов постарайся, друг, — посерьезнел Старейшина. — Пустыми мы туда не заявимся, сам понимаешь.

— У меня сегодня встреча с этой... из книжного магазина, — перевел разговор в более безопасное русло Реваз. — Ты хотел...

— Чего я хотел?

— Я ее подпою к десяти вечера, дам покурить травки, а ты, шеф, подгребай на Достоевского. Телка, что надо, потом спасибо говорить будешь, верное слово.

— Молодой ты, Реваз, а хитрый как шайтан! — на пасмурном лице Старейшины появилась улыбка. — Поставь коньяк и шампанское в холодильник.

— Коньяк в холодильник?

— На такой жаре только холодное пить, — махнул рукой тот. — И лимоны прихвати. Помянем Тимура, прими его в райские сады великий Аллах!

Старейшина не верил ни в Бога ни в Аллаха, но в разговоре часто поминал и того и другого.

— Тимур подбивал клинья к моей двоюродной сестренке...

— Послушай, Реваз, а кто такой Достоевский, на улице которого ты живешь? — поинтересовался Старейшина, надевая кепку.

— Большой человек был... — солидно заметил Реваз. — Книжки писал и в карты играл.

— И выигрывал?

— Шеф, давай в Дом-музей его как-нибудь сходим? — предложил Реваз, имеющий самое смутное представление о классике русской литературы. — Там, наверное, и колода под стеклом выставлена.

— Какой же он подонок этот Реваз! — с негодованием рассказывала ближайшей подруге Миле Бубновой Лола Ногина. — Пригласил к себе, напоил, потом подставил своему дружку, перед которым лебезил и пресмыкался... Помню только, что он навалился на меня в одежде, даже свою громадную кепку не снял! Противный, волосатый, с колючими усами...

— Так в кепке и трахнул тебя? — рассмеялась Мила.

— Говорю же отключилась... Но какой негодяй Реваз, а? Клялся, что любит и все такое...

— Сколько бабок горцы тебе отстегнули? — деловито осведомилась подруга. — Они ведь с рынка, богатенькие.

— Я денег не беру...

— И зря, — заметила Мила. — Теперь рынок, дорогуша! Об этом на каждом углу кричат. Ничего за так не делается. Это раньше было: даром за амбаром.

Лола умолчала о пятидесятирублевке, найденной утром на тумбочке. Неутомимые джигиты, как они сами себя называли, не давали ей покоя всю ночь, особенно этот старался, в кепке. Можно подумать, что женщин целый год не видел... Сама виновата, не нужно было к Ревазу идти... В общем-то, ничего страшного не произошло и раньше по-пьянке подобные истории приключались с ней. Жизнь после развода с мужем пошла суматошная. Все хотелось доказать самой себе, что она нравится мужчинам и все ее хотят. На работе мужики клеятся, а по виду разве определишь кто из них порядочный, а кто подонок? Реваз тоже поначалу приходил такой улыбчивый, смирненький с цветочками да шоколадками...

— Угощение, выпивка — все на высшем уровне. Наверное, сотни в две-три им обошлось, — сказала Лола.

— Это не считается, лучше бы они тебе на стол выложили эти бабки, а как ими распорядиться ты сама бы решила.

— Без выпивки-закуски в постель? — удивилась Лола. — Это уж совсем по-скотски, Милочка! И потом мне надо настроиться.

— Дешево себя ценишь, подружка, — улыбнулась Мила. — С твоей круглой попкой и ножками можно большие тысячи зарабатывать. Не умеешь ты с мужиками работать!

— Мы же с тобой не проститутки, — вяло возражала Лола. — Нет, просто за деньги я не смогу.

— Жизнь заставит, Лолочка. Все у нас дорожает с каждым днем, в том числе и любовь. А эти с рынка, усатенькие, волосатенькие — миллионеры. Они могут в десять раз больше отваливать, чем дают тебе.

— Ты знаешь, я думаю, дружки Реваза Ваню хотели обокрасть, — поделилась своими сомнениями с подругой Лола. — После того, как он выбросил с балкона одного из грабителей, Реваз ходит как в воду опущенный.

— Откуда он знает твоего Ивана?

— Я разболтала, — призналась Лола. — Он увидел его в магазине, ну и пристал, мол, кто это, чем занимается и все такое.

— Поменьше болтай впредь, — сказала Мила Бубнова.

Они сидели в кафе-мороженое на Невском, напротив улицы Марата. На тротуаре толпились прохожие, не дожидаясь зеленого света молодые и немолодые люди перебегали широкий проспект и поблизости не было видно ни одного милиционера.

— У этого в кепке... очень уж рожа бандитская, — продолжала Лола. — Главный он у них, очень уж Реваз перед ним выворачивается. Что меня — родную сестру положил бы ему в постель.

— Зачем ты с такими связываешься, Лола? — взглянула на нее Мила. — Разве мало в Питере мужчин с положением, деньгами? Эти лотошники, цветочники, рыночная шантрапа, хотя и делает большие бабки, но все они — мелкотравчатые, они даже расплачиваются захватанными пятерками и червонцами. У меня глаз-ватерпас: всегда отличу солидного кооператора от мелкого торгаша. У них деньги, а у нас с тобой один капитал — женское обаяние и сексапильность, которую надо подчеркивать, а этот товар на любом рынке во все времена всегда ценился на вес золота. Посмотри на себя в зеркало: статная, с красивой задницей, натуральная блондинка, нога, что надо... Одним словом, секс-бомбочка! А ты клюешь на цветочки, выпивку, коробочки конфет. И общаешься с каким-то отребьем в больших кепках. С умом, Лолик, нужно распоряжаться данным мамой и папой капиталом. Наш бабий век короткий, не успеешь оглянуться и морщинки разбежались по лицу, грудь отвисла, живот пошел складками...

— Я же не проститутка...

— Я тоже себя не считаю проституткой, возле гостиниц не ошиваюсь, но если мне позвонят приличные богатые люди и пригласят в ресторан, я не отказываюсь. И денег я по наглянке не требую за ночь, но если попадется жадина, скупердяй — больше с ним не встречаюсь. Не отказываюсь и от подарков. А вот с приезжими иностранцами дел не имею. У них там больше зараженных СПИДом и их обслуживают наши валютные накрашенные твари, а с ними лучше не связываться: натравят на конкурентку своих сутенеров, а те изобьют так, что всю жизнь будешь кровью харкать, могут и лицо изуродовать.

— Ты же хвасталась, что с финнами встречаешься?

— Финны — свои, как говорится, рукой от нас подать, — беззаботно ответила подруга. — Они, кстати, с валютными девочками не вожжаются. Хочешь познакомлю? Раз в месяц в Питер наведываются из Хельсинок и не скупердяйничают. Привозят одежду, парфюмерию.

— Не знаю, — с сомнением произнесла Лола. — Иностранцев еще у меня не было.

— Прибарахлишься, девочка, финские товары не хуже западно-европейских ценятся.

Лола знала, что подружка умнее ее, два раза была замужем, но детей не завела. После неудачного аборта в шестнадцать лет что-то у нее с этим делом разладилось. Скорее всего это обстоятельство и послужило причиной обоих разводов. Больше Мила решила замуж не выходить. Работала она медсестрой в детской больнице в Купчино, сутки на дежурстве — двое дома. После десятилетки Мила закончила медицинское училище. Работа в детском лечебном учреждении в глазах ее многочисленных знакомых поднимала ее статус «чистой» женщины. Известно, что медсестер, как и работников общественного питания, обследуют на предмет венерических заболеваний.

Несколько раз Мила Бубнова приглашала Лолу в компании, но это случалось в экстренных обстоятельствах: Лола каждый день, кроме субботы и воскресенья, работала, а веселые компании организовывались чаще всего днем. Родители подруги уже несколько лет в основном жили на даче в Зеленогорске, квартира была в полном распоряжении Милы. Клиенты ее были люди солидные и предпочитали после гулянки ночевать дома, под боком ревнивых жен. Лола же днем не могла. Да и хватало ей своих знакомых, не говоря уже о Рогожине и Ревазе. Нравился ей больше других Иван, но она отлично понимала, что глубоких чувств он к ней не питает. Слишком умен и проницателен, хотя и не упрекает ее ни в чем, однако, это не означает, что не догадывается о ее интрижках с другими. Вернувшись из Германии, сразу позвонил ей из аэропорта. Это ценить нужно. И привез оттуда все, что заказывала. Рогожин не был скупердяем — это тоже плюс. Как мужчина он ее вполне устраивал. Правда, был молчалив в постели, редко скажет нежное слово, наоборот, ее обрывает, когда она расчувствуется, но все это не существенно. Удовлетворение с ним она получала полное. И в молчании его не было ничего обидного. Таков уж он по-своему характеру. Если бы он захотел, Лола могла бы быть ему верной. Развлекалась она с другими мужчинами, когда он подолгу не звонил, она даже не знала в городе ли он. О своих делах не любил распространяться. Лола тоже не звонила, не навязывалась. Он хочет себя чувствовать свободным от нее, что ж, она не возражает, но тогда и она вольна жить, как ей нравится. Быть свободной, независимой — это не так уж плохо! В свое время она хлебнула горя со своим ревнивым муженьком! Иногда, чтобы дать Ивану понять, что она тоже не особенно нуждается в нем, Лола отказывалась от свиданий, ссылаясь на занятость. Он воспринимал это спокойно, спрашивал когда освободится и снова звонил. И никогда не уговаривал. В его последний приезд из Германии она все-таки почувствовала, что необходима ему...

За окнами кафе шумел Невский проспект, солнечные лучи старались пробиться сквозь занавеси, просторное помещение было наполнено мягким розоватым светом. За соседним столиком болтали четыре девчушки, перед ними таяло в вазочках мороженое с черносмородиновым вареньем. Рыжая девица — она говорила громче всех — была в цветных шортах, открывавших толстые белые ляжки. Залетевшая в пыльный знойный город оса жужжала под нейлоновой занавеской. Двое пожилых иностранцев пили из маленьких чашечек черный кофе. У мужчины на груди фотоаппарат с большим объективом, женщина в белых брюках, на шее — коралловое ожерелье. Говорили они по-английски.

— Ваня уехал в деревню и даже не позвонил, — помешивая растаявшее мороженое ложечкой, произнесла Лола. — Не любит когда я его называю Жаном. Жан ведь лучше, чем Иван?

— Куда он денется? — улыбнулась Мила. — Не в Штаты поехал — в нищую глубинку. Вернется, землю будет рыть вокруг тебя как конь копытом, а ты за нос его поводи, повыкаблучивайся, чтобы знал тебе цену.

— Не умею я, — вздохнула Лола. — Мужики этим и пользуются. А выпью, мне все до лампочки.

— А ты не пей.

— В компании? — удивилась Лола. — Всем наливают, чокаются, а я буду смотреть на них и глазами хлопать? Если я не выпью мне на мужика наплевать. Я ведь думаю не о деньгах, а об удовольствии, мне главное кайф получить: настроение поднять, хорошую музыку послушать, потанцевать, видеть как мужики балдеют от меня...

— Дорогуша, ты уже не девочка-школьница. О будущем нужно думать. Я тебе уже говорила про короткий бабий век. Ну сколько мы с тобой сможем еще привлекать мужиков? До тридцати трех-пяти лет? А потом будут нос воротить, искать помоложе, посвежее товар. Женщины в нашей стране на десять лет дольше живут мужчин, а что же это будет у нас за жизнь без секса, удовольствий, бабок? За границей богатые тети, которым за сорок-пятьдесят, покупают молоденьких пареньков и развлекаются с ними как хотят.

— Неужели и мы до этого доживем! — ужаснулась Лола. Она еще никогда над подобными проблемами не задумывалась.

— Или надо найти старичка с квартирой, дачей, машиной, выйти замуж за него и терпеливо обхаживать, поджидая, когда он концы отдаст и наследство оставит, при условии, что у него нет целой оравы жадных до чужого добра родственников. Другого пути у нас, незамужних баб, дорогуша, нет.

Лола оценивающим взглядом окинула подругу, рассчитывающуюся с официанткой в кружевной наколке и белом фартуке. Мила старше на год, она жгучая брюнетка, тоненькая, стройная, правда, без высоких каблуков ноги у нее кажутся кривоватыми, один их общий знакомый в пьяной компании, брякнул, что у Милы «нога-сабля». Лола смеялась, а подружка обиделась. У нее большие красивые глаза цвета морской волны, как она любила повторять, удлиненный подбородок с ямочкой, чувственный алый ротик. И большая пышная грудь. Мила умела ее так упаковать в бюстгальтер, что верхняя кромка с глубокой ложбинкой бросалась в глаза мужчинам. Мила сама говорила, что у нее стиль француженки. Есть мужчины, которые без ума от таких пышных блондинок, как Лола, а есть и другие, кто любит «француженок».

Сегодня в жаркий день Лола позавидовала худенькой подружке: под выбритыми подмышками щиплет, даже сквозь духи пробивается острый запах пота, а Мила хоть бы что: не потеет, даже натянула на свои «ноги-сабли» телесного цвета колготки. Походка у нее легкая, плотные узкие бедра играют. Но есть в смазливом лице подруги что-то вульгарное: манера обещающе улыбаться, складывать будто для поцелуя припухлые губки, бросать томные взгляды из-под полуопущенных насурмленных ресниц.

По Невскому тянулась бесконечная толпа прохожих. Рослые девицы напялили на задницы короткие шорты, сверкали загорелыми ляжками, из маек и обтягивающих кофточек вываливались наружу груди, в зубах — сигареты. Громко говорят, смеются. Парни, если их больше двух, ведут себя совсем нагло: приправляют свою косноязычную речь матом, никому не уступают дорогу, задевают прохожих, зубоскалят. На дощатых щитах — цветные обнаженные красотки, какая-то дикая, фантастическая реклама, на каждом шагу зазывают в подворотни объявления со стрелками, указывающими путь в подвальные видеосалоны. Много красивых вывесок иностранных фирм. У дверей всегда длинные очереди. В тупиковых переулках у метро появились металлические ларьки кооператоров, где глаза разбегаются от обилия импортных товаров, но какие цены! Банка пива — 20-30 рублей, виски — 250-300. Но больше всего на улицах продается книг. У стен зданий, в подъездах, нишах, а то и прямо на тротуаре с лотков, раскинули свои столы и в магазинах. Даже в продуктовых. Чего тут только нет! От природоведческой и искусствоведческой до порнографической. Из художественной первенство держат В. Пикуль и мастер детектива Д. Чейз. Много переводной фантастики. Лакированные обложки с рисунками сверкают, пускают в глаза солнечные зайчики. Цена высокая, а бумага желтая, газетная, да и ошибки на каждой странице. Торопятся бизнесмены заработать на разном чтиве деньги.

Подружки не задерживаются у книжных развалов и кооперативных ларьков, у них свои каналы для приобретения дефицитов. Да и безумие платить такие деньги за любую заграничную пустяковину. У кооперативных ларьков часто можно услышать от глазеющих на дорогие витрины слова, мол, неужели есть такие богачи, кто может за импортный утюг или кофемолку заплатить тысячу рублей? Или за бутылку несколько сотен? Но подруги знают, что такие люди есть, им ничего не стоит купить ящик баночной икры, хоть центнер самой дорогой копченой колбасы или красной рыбы. Эти люди могут купить компьютер, «Мерседес», самую дорогую видеоаппаратуру, шведский двухкамерный холодильник. И таких людей становится все больше. Конечно, по сравнению с общей численностью населения их единицы, наших советских миллионеров. И чем все становится дороже и цена за доллар неуклонно ползет вверх, тем более нищают обыкновенные честные люди, тем больше накапливается у них ненависти к преуспевающим дельцам и бизнесменам. Ведь ни для кого не секрет, что бывшие спекулянты, фарцовщики, валютчики да и просто мелкие торговые жулики теперь легализовались и стали богачами. И средства они добывают не трудом и талантом, а узаконенной ныне спекуляцией, перекупкой, биржевыми махинациями. За что совсем недавно сажали и преследовали, теперь за это превозносят в печати и по телевидению, беря у советских миллионеров интервью. Даже детей показывают в рекламных роликах вроде той девочки, которая, разводя руками восклицает: «У меня будет во-от такой миллион! Я буду во-о-от такой миллионершей!»

И Мила с Лолой теперь предпочитали иметь дела с богатыми. Да и только ли они? Сейчас для девушек «героями нашего времени» стали люди, умеющие делать деньги, а как они этого добиваются ровно никакого значения не имеет. Вон сколько на улицах города появилось иностранных машин с советскими номерами!

И сидят за рулем не убеленные благородной сединой профессора, ученые, люди искусства, а цветущие, сытые молодые люди. Они и одеты получше иностранцев, приезжающих к нам, и позволить себе могут многое... Милиция, которая раньше преследовала их, теперь верой-правдой служит им, охраняя самих и их магазины, кафе, ларьки с товарами.

— Знаешь, Лола, — роняла подруга. — Вот все толкуют нищета, голод, дороговизна, а я, ей-Богу, чувствую себя великолепно! Никогда так хорошо не одевалась, вкусно не ела и пила, а сколько сейчас разных развлечений? Бывало на эротический американский фильм лишь по большому блату достанешь билет на просмотр в Дом кино, а сейчас... — она кивнула на афишу кинотеатра «Титан». — Посмотри какие красотки! И голые...

— Я думаю, мы с тобой не хуже... — хихикнула Лола. На даче у одного кооператора в Солнечном в жаркой сауне вокруг нее млели все мужчины. Лола не сняла плавки, несмотря на их уговоры, тогда хозяин сунул ей под резинку сотенную купюру и сказал:

— Лола, легкий танец Буги-Вуги и деньги твои!

И она, хлопнув полстакана коньяка, покрутила перед ними пышным голым задом, потрясла своими налитыми с крупными сосками грудями. Так это так, эпизод. А сколько было выпито датского пива, штатского виски, съедено икры и осетрины? Вот так живут наши бизнесмены. У них с питанием никаких проблем. Иван Рогожин тоже работает в кооперативе, но ему далеко до ее знакомых, работающих в совместных предприятиях. У Ивана в холодильнике даже в праздники нет того, что едят в будни ее знакомые. Они не берут фильмы за пять рублей напрокат, а заказывают записи с оригиналов на фирменных кассетах и платят, не торгуясь.

— Я тоже на жизнь не жалуюсь, — ответила Лола. — Но мне почему-то становится не по себе, когда вижу на тротуарах нищих или музыкантов, играющих в подземных переходах на Невском. Стоят в полусумраке, дуют в свои трубы, а у ног лежит шапка с мелочью...

— В передаче «Шестьсот секунд» Невзоров брал интервью у одного нищего, так тот сказал, что в день имеет сто—сто пятьдесят рублей выручки. У них тоже своя мафия...

Возле них притормозил сверкающий хромировкой «Мерседес» вишневого цвета, опустилось тонированное стекло и из кабины выглянул круглолицый с коротким ежиком седоватых волос полный мужчина лет сорока с хвостиком. На пальце — массивный золотой перстень.

— Королева бубней, чао! — сверкнули золотые зубы в широкой улыбке. — Узнаю милую по походке... В такую жару на Невском? Пожалейте себя, красавицы: сжаритесь в этом пекле! У меня деловое предложение: садитесь в мой лимузин — и в Лисий Нос! Там скучает мой кореш-холостяк. Я запасая свежим пивком, соленой рыбкой и бутылочка найдется ликера «Амаретта». Поторчим на даче, музыка и все такое, выкупаемся, там до залива пять минут ходьбы.

— Познакомься, — подтолкнула Лолу к машине подруга.

Золотозубый не удосужился выйти, протянул короткую толстую руку:

— Сережа.

Перегнулся и открыл дверь в салон:

— Прошу, леди!

Молодые женщины переглянулись: сегодня воскресенье, почему бы не прошвырнуться на природу из душного раскаленного города?

— К Витюку? — уточнила Мила.

— Ты же его знаешь, — продолжал золотозубо улыбаться Сережа, разглядывая Лолу. — У него фирменный видик, я пару веселеньких кассет прихватил. Есть на что посмотреть...

— Как, Лола? — сжала руку подруги Мила, дескать, поездка стоящая, не ломайся.

— У меня купальника нет, — неуверенно произнесла Лола. Хотя у нее на сегодняшний день и не было никаких планов, вот так сразу соглашаться было как-то не солидно. Она не зеленая девочка, которая балдеет от одного вида «Мерседеса».

— Нет проблем, — сказал Сережа. — У Витюка как в Греции все есть. Даже презервативы с усиками...

— Фи, Сережа... — сделала губки бантиком Мила. — Не пошли.

— А когда мы вернемся? — колебалась Лола.

— Вам оттуда, красавицы, не захочется уезжать, — рассмеялся Сережа. — Расслабимся, по капельке выпьем, Витюк сауну соорудит.

Улыбка у него добрая, мясистые щеки чисто выбриты, губы толстые. Не похож на липучего бабника.

И пахнет от него хорошим одеколоном. Рубашка на нем дорогая, с фирменным крокодильчиком. Такая около пятисот рублей стоит. Лоле хотелось бы уточнить у подружки, что представляет из себя Витюк, но уже было понятно, что Сережа положил на нее взгляд. Хоть он и сидит, но, видно, росту небольшого, да и шеи почти нет, а голова крупная с оттопыренными ушами. Когда он забывался, глядя на дорогу, выражение лица его становилось неприятным, хищным, будто он в уме все время подсчитывал расходы-доходы.

Из салона лилась музыка, на стереомагнитофоне мигали разноцветные огоньки, возле рычага переключения скоростей в углублении лежали аудиокассеты.

— Я к десяти должна быть дома, — на всякий случай предупредила Лола.

— Как скажете, девочки!

— Серенький — послушный мальчик, да? — кокетливо посмотрела на него Мила и по-хозяйски уселась рядом с ним, хотя тот предпочел бы, чтобы рядом села Лола. Ей пришлось устраиваться на заднем бархатистом сидении. Зато здесь музыка из невидимых колонок звучала лучше. Пел Майкл Джексон. Сережа через плечо передал ей пачку «Мальборо», электронную зажигалку, положил короткие, поросшие рыжим волосом руки на толстый в кожаной оплетке руль. У него на сидении было приспособление из деревянных шариков, чтобы спина не затекала, как объяснил. На запястье наколка: небольшой якорек, обвитый змеей.

«Мерседес» отчалил от тротуара, как яхта, почти не слышно гула мотора. Небрежно пошевеливая руль, Сережа стал рассказывать, как они в прошлое воскресенье с Витюком и «народом» балдели в его сауне — дело было вечером — а потом голые бежали купаться на залив. Сидели по шею в воде и пили баночное пиво, а над валунами подальше висела летающая тарелка...

— Угостили пивком инопланетян? — улыбнулась Лола.

— Инопланетянок! — рассмеялся Сережа. Он довольно часто смеялся, веселый мужик. И, видно, крутой. Рядом с Лолой на сидении лежала его кожаная куртка, синяя кепочка с длинным козырьком и белой надписью «адидас».

В «Мерседесе» едешь, как в лодке плывешь по тихой воде. И как музыка звучит! В салоне не два динамика, а четыре, об этом Сережа как бы мимоходом заметил. Мила перебирала кассеты с цветными наклейками, а Лола смотрела на убегающие здания, отстающие от них машины. Сережа явно превышал скорость в городе, и опять же на замечание Лолы небрежно ответил, что вся милиция у него в кармане. Только что честь не отдают. А если какой лопух с погонами и отберет права, то вечером же сам и принесет домой... Лола заметила в углублении рядом со сверкающей хромировкой стереосистемой рукоятку пистолета. Неужели он так открыто возит в машине оружие? Наверно, газовый...

— Я не запомнил, как вас зовут, — услышала она грубоватый с хрипотцой голос Сережи и встретилась в зеркале заднего обзора с ним взглядом. Небольшие водянисто-серые глаза неглупого человека. И чувствуется не злого. Она назвалась.

— Теперь запомню, — заулыбался Сережа и весело подмигнул, а когда выехали на Приморское шоссе, откуда-то снизу извлек две банки пива.

— Открывать умеете? — Лола снова встретилась с ним глазами в зеркальце.

— Обижаешь, Серенький, — заметила Мила, небрежно потянув за металлический язычок. Раздался чуть слышный хлопок и она поднесла банку к накрашенным губам. Лола тоже открыла. Пиво было прохладное, настолько отличительное от нашего по вкусу, что и сравнивать было грешно. К ее удивлению Сережа попросил Милу открыть и ему банку.

— Вы же за рулем, — заметила Лола. — А впереди пост ГАИ.

— Я же говорю, девочки, у меня все схвачено, — ответил Сережа, присасываясь к банке. — Все хотят хорошо жить, вкусно есть-пить. Ты мне — я тебе. Помните был такой фильм? В главной роли Куравлев.

— Он кажется банщиком был? — откликнулась Мила. Лола такой фильм не припомнила.

— Разве дело в должности? — сказал Сережа. — Умный человек и на городской свалке сумеет делать бабки.

— А где вы, Сережа, работаете? — поинтересовалась Лола.

— Я работаю на себя, — помолчав, серьезно ответил он. — Причем, со школьной скамьи. На «дядю» мне никогда не хотелось вкалывать.

— На какого «дядю»?

— Моя стихия — торговля, — сказал Сережа и со свистом втянул в себя остатки пива, а банку небрежно выбросил в окно.

Лола представила себе, как он так же хищно присосется своими толстыми губами к ее рту и... не испытала отвращения. Что-то было в этом хвастливо-бесшабашном мужчине располагающее. И ведь не скажешь, что симпатичный. Разве сравнишь его со стройным широкоплечим Иваном Рогожиным. Сережа весь округлый, с покатыми плечами, да и животик выпирает. Этакий упитанный поросеночек. Богатые люди много и вкусно едят.

— Пистолет у вас настоящий? — спросила Лола.

— У меня все настоящее, — с апломбом ответил Сережа. — Копий и подделок не держу.

— У Серенького дружки в Финляндии, — вставила Мила, закуривая. — Он туда ездит как домой.

Обычно острая на язычок, язвительная подружка сейчас явно заискивала перед этим розовым душистым поросеночком. По-видимому, кое-что ей перепадало от него.

— А кто вы? — задала наивный вопрос Лола.

— Тебе бы, Лолочка, работать в милиции, — улыбнулся Сережа. — Мой бизнес — машины, самая разнообразная видеорадиотехника, ширпотреб, фирменная одежда, обувь. Я плачу таможенные пошлины, не жмусь на подарки нужным людям и меня никто не обижает.

— Тебя такую крутизну обидишь! — хихикнула Мила. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели. Папироса в длинных наманикюренных пальцах дымилась, пепел она стряхивала в крошечное отверстие пивной банки. Пиво ударило в голову и Лоле, настроение поднималось, день обещал быть интересным, с каждым километром по Приморскому шоссе воздух становился свежее, прохладнее, в салон врывались запахи хвои, морской воды и водорослей. Она представила себе, как после жаркой сауны окунется в воду и поплывет... Неожиданно перед глазами возникло худощавое глазастое лицо Ивана Рогожина. Старый друг укоризненно смотрел на нее грустными глазами... Где он там обитает на Псковщине? По телевидению передавали, что там даже хлеб дачникам неохотно продают. В деревнях ничего из продуктов не купишь. Сельские жители едва-едва самих себя обеспечивают. Сережа бы в отпуск отправился на море, загорал бы на пляже, а Иван — в глупую деревню!

— Лола, тебе никто не говорил, что ты похожа на артистку Гундареву? — донесся до нее голос Сережи.

— А я на кого похожа? — ревниво влезла Мила. Она, конечно, поддразнивала его, подружки таких Сереж пруд пруди! Но Лола и раньше замечала, что она очень болезненно воспринимала восхищение мужчин Лолой. Подруга считала себя более симпатичной, обаятельной, да на язык была куда побойчее Лолы.

— Я, Сережа, похожа на саму себя, — не очень-то умно ответила Лола, но и вопрос был банальный. Она даже не заметила, что он перешел на «ты». На «вы» их в любой компании называли ровно пять минут после знакомства. Впрочем, они с Милой не обижались. Точно так же почти незнакомых мужчин называли на «ты». Когда все с самого начала ясно и на тебя поглядывают как на свою собственность, к чему «вола крутить за хвост», как выражается Мила Бубнова?..

В синих, закатанных до колен, спортивных трикотажных штанах с отвисшей мотней, зеленой с продранными локтями шерстяной кофте и несвежем белом платке она стояла на спускающихся к воде кладям и скороговоркой голосила:

— Понаехали тута усякие баре-помещики наше озеро разорять! Усю рыбу повыловили сетями-шпинингами, покос потравили своими машинами, тудыт-твою вас, городских пузырей-шаромыжников!..

— Словечки-то какие выворачивает! — подивился Иван Рогожин, глядя на поплавок, покачивающийся рядом с ярко-зеленой кувшинкой. — Да что же это, Антоша, за тварь такая горластая? Я думал соловьев буду у тебя на закате слушать, а слышу бабьи вопли и дикий мат!

— Она на бабу-то не похожа, — отозвался Антон. Он сидел на носу плоскодонки и курил. В руках бамбуковое удилище, у ног пластмассовое ведро для мелочи. — Как говорится, ни кожи ни рожи. Народ тут в Плещеевке разный, но такой гадины, ей-Богу не встречал! Иногда затишье на месяц-два, а потом из-за какого-нибудь пустяка вой и мат на всю деревню! А мужик у нее рохля. Она и его несет почем зря. Трезвый молчит, а как нажрется, так тоже отбрехивается. Правда, пьяный он не буянит, заберется в баню и дрыхнет весь день. А Зинка, кляня его, и меня никогда не обойдет, считает, что я Васю угощаю. Раньше, может, и выручал соседа с глубокого похмелья — придет такой несчастный и с порога: «Признавайся, Антон Владимирыч, есть сто граммов голову поправить?» Нальешь, бывало, а теперь, когда водка подорожала, не наливаю. У самого в шкафу пусто. У нас ее проклятую продают по талонам, а в страду вообще не завозят. В прошлом году Зинка все-таки допекла своего тихоню Василия: по телефону вызвала из райцентра милицию, мол, неделю пьет, буянит, грозится порешить ее, страдалицу... Милиция приехала, а его и след простыл! Трое суток бедолага как партизан скрывался в лесной землянке, вернулся домой, когда все успокоилось. Простил ей и эту выходку, а уж когда упекла его на пятнадцать суток в тюрягу, вернулся оттуда, взял у соседа пилу «Дружбу», пропилил в бревенчатой стене дверь во вторую комнату и отделился от этой сварливой сволочи. А изнутри дверь в другую комнату гвоздями забил. С полгода жил один, радовался свободе, а потом, как это бывает под одной крышей, снова сошелся с ней, дверь освободил и опять все по-старому. Справедливости ради надо сказать, что Вася ее — редкостный бездельник! Погляди на его дом: дыры, щели, все покосилось, не зашил даже чердак досками, вот-вот баня развалится, а он и в ус не дует. Вот где что своровать на выпивку, тут он как тут. У меня частенько шарит во дворе: то вагонку утащит, то пустую канистру, а раз батарейный фонарик увел и как ни в чем не бывало ходит с ним ко мне осенними темными вечерами.

— И ты смолчал?

— Да это мелочи, — отмахнулся Антон. — Стоит ли из-за пустяков осложнять отношения с соседом? С ним еще можно ладить, а вот с Зинкой... Послушал бы ты, как она его кроет! Много слыхал я нехороших слов, но такого отборного мата, признаюсь, нигде не слышал, даже в казарме.

— ...Строють тута без разрешения всякие загородки, хреновые помещики, небось скоро заставите нас, христьян, оброк вам платить, будь вы усе прокляты, нет на вас напасти...

— Это я огородил жердями лесной участок за моей баней, — прокомментировал Антон. — Понимаешь, они тут совсем обленились и валят сосны-березы прямо за домами, ну я и решил хоть сохранить кусок леса, что напротив моего участка. Там все ольха и сорняк заполонили, летом комарье, гнильем несет. Думаю, расчищу лес, дам свободу соснам и березам, выкорчую сорную поросль, так Зинка налетела на меня как потревоженная оса, мол, какое имеешь право городить тут рядом с нами изгороду? Я тут крапиву свиньям рву, а ты загородил! Ночью все топором сломаю...

— И сломала?

— Две жердины сбила со столбов, но я снова поставил и пригрозил, что в суд подам за мат и оскорбление... Ходит темнее тучи, но больше не трогает. А жерди мне помогал ставить ее муж Вася, пришлось его угостить, а она, видно, догадалась. Ты знаешь, друг, я заметил, что местные очень ревниво и болезненно относятся ко всему, что делают дачники и фермеры. Отученные за годы советской власти хозяйствовать на земле — в колхозах-совхозах они трудятся спустя рукава, лишь бы там числиться и зарплату получать — не могут терпеть, когда кто-то из приезжих проявляет инициативу, что-то строит, расчищает, осваивает. Выглядывают из окон своих покосившихся изб и злобствуют, злословят, ищут повода наброситься скопом на работящего человека аки бешеные псы! И не так мужики, как бабы. Откуда в них столько закоренелой злобы?

— Земли-то кругом пустующей, необработанной полно, чего злиться-то? Всем хватит, — заметил Иван.

— Как собаки на сене; ни себе ни другим! А если наши горе-правители надумают крестьянам землю отдать, так не возьмут не только что за деньги — денег-то у сельчан нет, все пропивают — а и даром. Землю надо обрабатывать, а кто это будет делать? Молодежи почти нет, а старики не осилят. Вот ведь в чем загвоздка!

— ...на лодочке сидят, паскуды городские, растопырив удочки, а у самих все озеро сетями перегорожено, будто я не знаю! — неслось с берега. — Усех наших судаков да лешшей повытаскивали, окаянные! В исполком, видит Бог, напишу про ваши подлые дела-делишки. Усе им мало, иродам, усе надо зацапать...

— Ведь знает, стерва, что я сетями не ловлю, — сказал Антон.

— И долго она будет так петь? — поморщился Иван. — Будь бы мужик, его быстро можно угомонить, а что делать с ведьмой в юбке?

— Я ее ни разу в юбке-то и не видел, — усмехнулся Антон. — Не вылезает из штанов. Чистое исчадие ада... Ведьма. Ноги кривые, задница как доска, злобная физиономия с тремя желтыми клыками и провалившимся ртом...

— Пастью, — поправил Иван. Ему до смерти надоели вопли этой одержимой, но не опускаться же до ругани с ней?

— А глаза? Две узкие злобные щелки и все время на тонких искривленных губах мерзкая ухмылка! Она открывает пасть лишь для того, чтобы оклеветать кого-нибудь, насплетничать или обругать. Сколько живу, не слышал от нее ни одного доброго слова! От нее даже бедной скотине достается: лупит овец, дубасит поросят, два раза петуха палкой на землю укладывала.

— А кто толковал в Питере, что нет народа терпеливее и добрее, чем русские? — подковырнул Иван.

— Народ-то, Ваня, испортили уравниловкой, пьянством, нищетой, репрессиями. Озлобили людей, ожесточили, вот на первом попавшемся и срывают застарелую свою злобу. Они не философствуют, не доискиваются истины — кто из посторонних рядом, тот и виноват. Зачем искать топор под лавкой? Вот это тупость больше всего меня и бесит. И мужичонка ее Вася в глаза мне улыбается, угодничает, а ведь тоже не любит нашего брата дачника так же, как и другие. Черт с ней, с Зинкой — повопит, повопит и заткнется, а в Колдобине, это в десяти километрах от нас — сожгли фермерский свинарник вместе с поросятами и концов не нашли. У другого фермера, в местной газете читал, отравили девять телят, в колодец бросили дохлую собаку.

— Я-то думал, что ты тут жизнью наслаждаешься, дышишь озоном, купаешься в озере...

— Фермер, дружище, это самое несчастное и бесправное создание в нашем отечестве. Нет власти, нет защиты, нет помощи. Если бы не мое упрямство и не Татьяна, честное слово, бросил бы все и уехал отсюда! И красота природная не удержала бы. Конечно, жаль вложенного в землю труда — столько денег и пота! А вот отдачи пока никакой. Проклятый кредит в банке не получить. Все что-то уточняют, выжидают, иные откровенно говорят, что опасаются субсидировать фермеров: переменится власть, политика, может, и фермерство отменят, мол, вредная была это затея... Такое люди помнят. Сколько всякой пакости наворотили на земле русской разные Хрущевы, Брежневы, Черненки, про дальнее прошлое я уж не говорю.

— В городе, Антон, не лучше, — невесело заметил Иван. — Такой же бардак! И там не поливают тебя помоями... с берега, а грабят, насилуют малолетних, убивают. И все больше приезжие с юга, Азии, даже из Прибалтики наведываются.

— Что-что, а в большинстве своем народ в деревнях честный, — признал Антон. — Всегда долги возвращают и если что продают, то берут по-божески, не дерут три шкуры, как на городских рынках.

Зинка-почтарка, как ее все здесь звали, по-видимому, сообразила, что ее никто не слушает: местные вообще уже давно не обращали внимания на ее вопли, а Иван с Антоном увлеклись своей беседой и даже не смотрели в ее сторону. Послав в последний раз проклятие городским «шарамыгам», она нагнулась к воде и стала мыть свои босые с искривленными пальцами ноги. На плечо ей уселась стрекоза, почтарка злобно смахнула ее, но тут сзади хлопнул выстрел и она, суматошно замахав руками, плюхнулась грудью вперед с дощатых кладей в мелкую воду. Когда отфыркиваясь и матерясь выбралась на берег, в живот ей уперся ствол игрушечного пистонного ружья.

— Руки вверх, матерщинница! — грозно скомандовал семилетний сынишка Антона Ларионова Игорек. — Я тебя в милицию забираю.

Почтарка аж голоса лишилась: беззвучно раскрывала и закрывала свой беззубый рот. Иван и Антон, выронив удочки, хохотали на все озеро. Мокрая как курица почтарка с висюльками пегих волос вдоль морщинистого злобного лица с провалившимся ртом, вытаращилась на худенького мальчишку в коротких шортах и синей майке. Русая прядь нависала над его выпуклым лбом, синие большие глаза бесстрашно смотрели на Зинку.

— Ах ты, подлый змееныш! — завизжала она, но прямо в нос ей хлопнул еще один хлесткий выстрел. Она отшатнулась и, оступившись, теперь спиной упала в воду. Из-за громкого хохота с лодки не слышно было ее воплей. Мальчик не смеялся, он снова целился из игрушечного ружья в почтарку.

— Я — не змееныш, — спокойно заметил он. — Меня звать Игорь, а вы — мусоропровод. Из вас сыплется всякая гадость.

— Молодец, Игорек! — вытирая выступившие от смеха слезы произнес Иван. — Кажется, заткнул пасть этой паскуде.

— Надо же, допекла и мальчишку, — покачал головой Антон. — Игорек у нас мухи не обидит. Я такого, признаться, от него не ожидал.

Зинка-почтарка, мокрая, взъерошенная, заковыляла к дому. Она что-то выкрикивала, но голос уже не был таким нагло-торжествующим, как раньше — скорее, плачущим. Муж ее — Василий Андреевич, стоял с вилами у хлева, где содержались пара поросят и пяток овец, и равнодушно смотрел на приближающуюся мокрую супругу. С лодки не слышно было, что она ему говорила, яростно жестикулируя и оборачиваясь к озеру, он послушал-послушал, нырнул в хлев и вскоре снова появился, неся впереди себя пласт влажного навоза. Шлепнув его в кучу, быстренько скрылся в хлеву. Вопли жены отскакивали от него как горох от стены.

— Андреевич, если она даже тонуть будет в озере — не вытащит, — сказал Антон. — Ему и ад теперь не страшен, столько он натерпелся от нее, бедолага.

— Говоришь, бездельник и пьяница, — напомнил Иван.

— А тут трезвенников нет. Хитрый, конечно, мужичонка, у него тоже во рту три зуба, но с ним еще ладить можно. Не досаждает мне, правда, и никогда ни в чем не поможет. Работать не любит, хотя и суетится, делает вид, что трудится в поте лица... Заметь, еще минут десять покрутится с вилами и куда-нибудь испарится.

— У тебя клюет! — прошептал Иван, кивая на поплавок с красной вершинкой.

Антон взмахнул удилищем и в воздухе затрепетала небольшая плотвица. Сняв ее, с крючка, бросил в ведро. Они собирались наловить живца и поставить на ночь жерлицы, пустить с десяток кружков. Нерест прошел, щука стала жировать, то и дело раздавались тяжелые всплески в осоке у берега. Лещи так не всплескивают, щука охотится. После жора она снова надолго утихнет. На спиннинговую блесну и внимания не обратит, если и заглотнет, так живца на жерлице или кружке. А до чего приятно, утром проверяя снасти, почувствовать рывок жилки и тяжесть на ней. Севшая на двойчатку щука идет кругами к лодке, иногда выбрасывается из воды, сверкая в солнечных лучах жемчужным брюхом, бывает, срывается. Щуки здесь некрупные, самую большую они вытащили два дня назад, так она потянула два с половиной килограмма. У Антона были пружинные весы и он всегда улов взвешивал.

С полчаса они изредка перебрасывались словами, следя за поплавками. Плотва и окуньки то и дело топили их. Иван подцепил крупного подлещика. По всем правилам тот положил поплавок набок, немного протащил его по водной глади, а потом стал топить, тут-то рыболов и подсек. Рывок в сторону, легкий звон тонкой жилки — и вот показалась треугольная голова. Подлещик, вдохнув жабрами воздуха, замер, перестал сопротивляться. Теперь можно его как лапоть тащить по воде к лодке. Точно таким же образом Иван позавчера подвел к борту золотистого с черными плавниками леща, но когда стал его переваливать в лодку, лещ взбрыкнулся, жилка тренькнула и добыча ушла под воду. С того раза Иван все время держал у ног складной подсачок с металлической ручкой.

— Вася уже сбежал, — кивнул на берег Антон. — Я удивляюсь, как они живут: картошку сажают позже всех и кое-как, никогда не окапывают. Свинью их за километр узнаешь — по уши в дерьме. У кур перья вылезают, яйца ищут по всей территории вокруг огорода... И другие ненамного лучше хозяйствуют. Погляди, сколько незапаханной земли? А добьешься, чтобы тебе отрезали несколько гектаров, разговоров в Плещеевке, будто ты всех их обокрал.

— Развал, бесхозяйственность в стране во всем сказываются, — сказал Иван.

— Семьдесят лет жили по черному в Нечерноземье и сейчас так живут, Иван. Я думаю, деревню в России будут поднимать другие люди, не эти... — он презрительно кивнул на почтаркин дом. — Эти будут держаться за колхозы и жить только для себя. То есть, колхозы-совхозы для них — это ничейные территории, откуда все, что плохо лежит, можно присваивать себе, да еще и зарплату платят.

— Какие же это другие люди будут землю поднимать? — полюбопытствовал Иван.

— Такие как мы с тобой, — ответил Антон. — И миллионы тех, кто в скором времени останется в городе без работы. Вот тогда и начнется великое переселение из городов в деревни.

— Дай-то Бог, — с сомнением покачал головой Иван.

Скоро две недели, как Иван гостит у друга. Если бы не крикливая Зинка-почтарка, не упускающая случая из подворотни облаять соседа, отдых можно было бы считать удачным. Впрочем, Иван старался не обращать внимания на злобную бабенку. Некоторые соседи сочувствовали Антону Ларионову по крайней мере на словах, мол, на Зинку не стоит обращать внимания, как, например, на сельского дурачка или козла вонючего, изредка появляющегося в Плещеевке. Кто-то привязал к рогам козла, прозванного Леней, разноцветные ленты. Бурая грязная шерсть свисала длинными прядями с его тощих боков, будто усмехающаяся острая сатанинская морда была задрана вверх, глаза горели желтым огнем. Ленька никому не уступал дороги, даже местные собаки шарахались, когда он в гордом одиночестве шел по бугристой в колдобинах улице. Коз в деревне и было-то всего с десяток. Ленька в точности знал, когда его ждут. Хозяйки ласково: «Лень-Лень-Лень!» зазывали его к себе, протягивая на ладонях хлеб, пучки сочной травы, когда же пришедшие в охоту козы были обслужены неутомимым могучим Ленькой, гнали его палками и камнями от своих ворот, но козел невозмутимо совершал свой повторный обход стада и только свирепо тряс рогатой кучерявой башкой, издавая не привычное козлиное меканье, а какой-то зловещий утробный рык.

Хитрый Василий — муж почтарки — иногда заходил к ним, тянулся к пачке сигарет и, сидя на бревнах, тоже сетовал на Зинку.

— У нее и матка была такая же стерва, — добродушно рассказывал он. — И голос такой же пронзительный, а померла — вся деревня провожала на кладбище... Орёть — это еще ладно стерпеть можно, так, паскуда, бывает меня ночью ухватом метелит!

— Так крепко спишь? — подмигивая Ивану, спрашивал Антон.

— Это когда с получки дерябну, — признавался сосед. Он не любил выставлять себя пьяницей. — Проснусь утром и синяки считаю. И норовит все по ногам да под ребра.

— А чего она на нас-то лается? — интересовался Антон.

— Никого в деревне не обходит, Владимирыч, у ей все — плохие, — улыбался Василий. Три желтых зуба тускло светились во рту. — Ежели за день никого не облает, сама не своя. Даже ночью во сне бывает ругается. Такая уж подлая натура у бабы...

— Не знаешь, как и заткнуть этот зловонный фонтан, — заметил Иван.

— Горбатого могила исправит, — философски заключил сосед.

Попросив еще пару сигарет, Василий уходил, приговаривая всякий раз:

— Дела, дела... Все надо, все надо... Замучила работа проклятая!

— Ну и трепло! — усмехался Антон. — Его работа — это шастать вдоль озера, может, где рыбачков у костра встретит — глядишь, нальют стопку или сопрет чего-нибудь на молочной ферме и продаст на водку.

С Антоном Ларионовым Иван подружился еще в десантном полку, оба дослужились до старших сержантов, оба побеждали на спортивных соревнованиях, мастерски владели оружием, ножом, могли выстоять перед мастерами каратэ, хотя всей хитроумной техникой этой популярной азиатской борьбы и не овладели до конца. В СССР настоящих каратистов, увенчанных черными поясами мастеров, было немного. Десантников обучали рукопашному бою с вооруженным противником, а прыгать, размахивать руками и взбрыкивать ногами, издавая пронзительные вопли — это больше для восторженных зрителей. У десантников была другая работа: выбить из рук противника нож или огнестрельное оружие, обездвижить его, если необходимо, убить. И все это нужно делать в считанные секунды, рассчитывая на внезапность, в основном ночью, тут уж не до игры и приплясываний — грубая жестокая борьба не на жизнь, а на смерть. Это только в кино красиво дерутся, выказывая благородство к своему противнику, а уж чтобы даже чемпион каратэ смог один справиться с несколькими вооруженными людьми, такого в жизни не бывает. Брюс Ли и Чак Норрис — отличные каратисты, но что они вытворяют на экране, в действительности невозможно. Один против 5—10 человек — это липа.

После армии Иван вернулся в Ленинград, Антон — в Калинин, оба поступили в университеты. Рогожин закончил философский факультет, а друг — филфак, но в школе учителем долго не задержался, как говорил, скучно стало, да и зарплата пустяковая. Кстати, имея право преподавать в вузе, Антон поехал учить ребятишек в сельскую школу в Бежецком районе, а когда ее закрыли, потому что в окрестных деревнях не осталось ребятишек, он и подался в фермеры в Псковскую область, где у него были какие-то дальние родственники преклонного возраста, однако дом купил не в той деревне, где они жили, вернее, доживали свой век, а в Плещеевке. Очень уж ему понравилось озеро Велье. И вот уже два года фермер. Никакой помощи от местных властей, неприкрытое недоброжелательство со стороны местных, все доставал с боем. Свою кооперативную квартиру в Калинине продал и на вырученные деньги купил стройматериалы, два списанных пульмановских товарных вагона, с неимоверным трудом выбил у сельсовета три гектара лугов, чтобы кормить телят. Эти несчастные гектары несколько раз пытались обратно отобрать, но Антон стоял насмерть и от него отстали, правда, раз пришлось кулаками отбиваться от трех пьяных механизаторов, приехавших на тракторе, чтобы перепахать его землю. Они грозились раздавить как орехи пульмановские вагоны с телятами и другой живностью. Двоих он сам на их тракторе довез до Глубокозерска и сдал в больницу, а третий в панике сбежал. Три недели не возвращал трактор Антон, пока, наконец, не приехал на переговоры сам начальник районного отделения милиции и по-хорошему не упросил отдать технику колхозу. Это было осенью, когда Антон уже все уборочные работы закончил. Тракторист и его дружки были пьяны и указание «стереть с лица земли» хозяйство Ларионова якобы получили от председателя колхоза, который, разумеется, от всего отперся, мол, верно, фермер у него как бельмо на глазу, но давать указания варварски разорять его тракторам он не давал. Что он, законов не знает? Это, мол, инициатива самих хулиганов. Фермеров, как и кооператоров, на селе не любят и ему все время жалуются на их самоуправство, захват земли, потраву покосов...

Начальник милиции оказался неплохим человеком, проявил понимание, особенно его расположило к Антону, что тот был десантником, в Калинине возглавлял в своем районе бригаду дружинников и даже помог органам задержать на товарной станции банду опасных расхитителей народного добра.

— А пакостят вашему брату фермеру везде, — признался он: — Сами деревенские живут в полуразвалившихся избах, работают спустя рукава, кругом столько свободной земли, лугов, а вот как чужак заявится и начнет разворачиваться, всем скопом ополчаются против него: пишут во все инстанции, приедем разбираться, жалобы не подтверждаются. Тогда начинают потихоньку вредить. На вас тоже с пяток заявлений от односельчан. Дескать, браконьер, своей машиной покосы мнет, баню построил не на месте. Приезжает комиссия, разбирается, время теряет, нервы людям треплет, а в результате ничего криминального не находит.

— А вы взыскивайте с жалобщиков штрафы за ложные сведения, пусть оплачивают все то время, которое вы тратите на пустое разбирательство, — посоветовал Ларионов. — На анонимки не обращайте внимания. Там сплошное вранье.

— А это идея... — помолчав, согласился майор милиции Соловьев. — Черт знает, что у нас за дурацкие законы!

—  Ошибаетесь товарищ майор,           возразил Антон.— У нас сейчас нет никаких законов — сплошное беззаконие! Уж вы-то должны это знать. Распадается великая держава, растаскивают ее на части, рвут по живому мясу, грабят, губят, продают и нет такой силы, чтобы все это враз приостановила.

— Вы думаете это... сверху все задумано? — осторожно поинтересовался Соловьев.

— И сверху и снизу, — мрачно ответил Антон.

— Я бы готов штрафовать кляузников, но ведь вышестоящее начальство сразу одернет! Мол, отпугнем людей, которые сообщают о беспорядках, злоупотреблениях?

— Я ведь толкую не о тех, кто за справедливость, я про кляузников и склочников. И ваш пример подхватят, вот увидите!

— Вашими бы устами да мед пить! — грустно улыбнулся начальник.

С тем майор Владимир Трофимович Соловьев и уехал, дав понять, что в нынешней ситуации Ларионову нужно лишь на себя рассчитывать, раз законы в стране не действуют, что сможет сделать милиция? И пообещал по начальству доложить, что с клеветников и жалобщиков, если ничего не подтвердилось, необходимо взыскивать солидные штрафы, как начали это делать с нарушителями правил дорожного движения. Призадумаются тогда, писать поклеп или нет?

— Вы не докладывайте, а взыскивайте, — улыбнулся Антон. — Превысил скорость автомобилист — гони полсотни, грязный номер или не пристегнулся ремнем — десятку, а клеветников и рублем не наказываете. Где же логика?

— Как-нибудь приеду к вам порыбачить, — пообещал майор. — Пишут, что вы запрещенными снастями всех тут судаков и щук повыловили?

— Кроме жерлиц и кружков у меня ничего нет, — сказал Антон. — Сам браконьеров ненавижу. А те, кто пишет, как раз и ловят сетями и мережами, причем больше всего в нерест, когда рыба дуриком идет в сети.

— Когда-нибудь будем жить по-человечески? — задал риторический вопрос майор, садясь за руль милицейского «газика».

— Не может же быть одна безысходность? — ответил Антон. — Больше семидесяти лет прожили во мгле, должно и красное солнышко проглянуть для русского народа.

— Почему русского?

— Мы хуже всех живем, нам, русским, больше всех от советской власти досталось, — жестко ответил Ларионов.

Все это он и поведал Ивану на лодке в погожий солнечный день, когда над зеленоватой гладью проплывали пышные кучевые облака, а утки и гагары бесстрашно плавали чуть ли не у самой лодки. У заросших невысоким кустарником берегов белыми хохлатыми столбиками замерли цапли. Иван их раньше никогда не видел. Иногда то одна, то другая резко опускали длинный красноватый клюв в воду и выхватывали какую-то живность. Берег от озера поднимался вверх, виднелись бани, за ними огороды и дома Плещеевки, а еще дальше изумрудно зеленела зубчатая кромка соснового бора. Вкрапленные в него большие березы и осины отчетливо выделялись на фоне розоватых стволов. Вид с озера был удивительно красивым. Исчезла с их горизонта паскудная бабенка Зинка-почтарка, которая уже давно не носила газеты и письма. Как ушла на пенсию, так еще больше остервенела, то в зеленой, то в красной кофте и неизменных выгоревших трикотажных рейтузах, она то и дело сновала с банками, ведрами, тряпками от дома к озеру и назад. По-видимому, привыкнув долгие годы разносить по деревням почту, она не могла теперь долго усидеть на одном месте: срывалась и бегала по Плещеевке туда-сюда и чаще всего без всякой на то нужды. Так же и к озеру трусила с одной стеклянной банкой помыть. Мелькала беспрерывно, даже в глазах рябило. Надо признать, что при редкостном бездельнике муже, она одна тащила на себе все немудреное хозяйство. Василий работал по дому лишь из-под палки, за что и понукала его как ленивого упрямого осла. Увидев кого-нибудь, Зинка останавливалась и начинала поливать грязью мужа, соседа Ларионова, а заодно и всех, кого вспомнит. Мужчины не слушали ее, проходили мимо, будто это камень-валун, а женщины вступали в разговор, им тоже охота языки почесать. Иначе откуда бы почтарка узнавала все деревенские сплетни и новости? У нее даже острое личико хищной птицы оживлялось, морщинистый рот начинал жевать губами, а бесцветные острые глазки блестеть. Узнав сплетню, она семенила на кривоватых ногах-палках дальше, зорко выглядывая на огородах очередную жертву, которой можно все поскорее сообщить, а заодно и выведать что-нибудь свеженькое. Сейчас наверняка разносит по деревне, как ее соседский «змееныш» Игорек чуть не застрелил из батькиного ружья, а тот с приятелем сидели на лодке и ржали на все озеро, вместо того, чтобы отодрать ремнем мазурика...

Иван сидел на веслах, а Антон командовал, куда грести. В осоке и камышах наклонно торчали воткнутые ими в ил серые колья, к которым он привязывал жерлицы с живцами на крючках, бело-красные кружки он уже пустил на плесе. Один перевернулся, но это не щука взяла, а живец оказался бойким и опрокинул пенопластовый кружок. Лодка мягко входила в камыши, слышался тихий шорох, скрип осоки, брызгали в разные стороны мальки, синие стрекозы не были столь пугливыми, они покачивались на потревоженных длинных листьях, когда Антон трогал кол, со дна выскакивали белые пузыри и с тихим звоном лопались.

Антон выше Ивана, он черноволосый, отпустил небольшие усы, округлое лицо загорелое, темно-серые глаза смотрели на мир доверчиво, добродушно. Даже истошные вопли Зинки не разозлили его, но Иван-то знал, как бывало на маневрах в армии глаза его сужались, превращаясь в две стальные щелки, на щеках выпирали скулы, он весь подбирался, как хищный зверь перед решающим прыжком и горе тому, на кого он нападал. У Антона широкая выпуклая грудь, длинные мускулистые руки, рядом с ним Иван не выглядел атлетом: стройный, худощавый, большеглазый с резкими движениями и легкой походкой, он скорее напоминал гимнаста или танцора. Лишь на пляже можно было увидеть его натренированные мышцы, равномерно расположенные по всему телу. И серые с зелеными пятнами глаза редко выражали его внутреннее состояние. От гнева они лишь темнели и еще больше зеленели. Хотя Антон куда могучее на вид, в борьбе они не уступали друг другу. Там, где он применял силу, Иван — ловкость, увертливость. Антон предпочитал в спортзале бокс, штангу, Иван — вольную борьбу, гимнастику, прыжки. И реакция у него была лучше. Командир десантного полка — сам отличный спортсмен, говорил, что они в деле идеальная пара для выполнения самых опасных и сложных заданий. Один дополняет другого.

Оба они каждое утро по привычке делали зарядку, бегали, подтягивались на турнике купались, иногда, доставляя восторг Игорьку, боролись на лужайке, бросая друг друга на траву. Как и в армии силы у них были равными. Форму они сохранили. Антон как-то не то в шутку, не то всерьез сказал, мол, если его сожрут в деревне, то наймется к какому-нибудь советскому миллионеру в телохранители, говорят, те платят бешеные деньги, чтобы защититься от расплодившихся как гнус бандитов и рэкетиров. Известные боксеры и мастера спорта теперь охраняют наших доморощенных капиталистов. А есть и такие спортсмены, кто не охраняет их, а наоборот, шантажируют и грабят, применяя изощренные пытки, еще известные со времен инквизиции. Когда Иван рассказал, что с ним перед поездкой в Плещеевку произошло, друг сказал, что наверняка кто-то из близких знакомых навел бандитов на квартиру. Мелкие воришки взламывают двери, когда хозяева на работе, а профессионалы действуют только по наводке, какое-то время следят, изучают обстановку, потом выбирают удобный момент, когда никого нет дома, стараются с малым риском идти на дело. Наверняка они знали, что Рогожин в командировке.

— Ты же кооператор, наверное, думали, что у тебя валюта в чулке? — сказал Антон.

— По сравнению с кооператорами я — нищий, — усмехнулся Иван. — И валюты у меня кот наплакал, вот у моего шефа Бобровникова есть чем разжиться, но у него квартира на охране, даже ночью, ложась спать, жена звонит на пульт, да и двери металлические оборудовал, как в бункере. Их вскроешь разве что автогеном.

— Все-таки подумай, кто из знакомых мог тебя заложить, — сказал друг. — Обыкновенные квартирные воришки с пистолетами не ходят на такое дело.

Но сколько Иван не ломал голову, ни на кого не мог подумать. Вроде бы все его знакомые — люди приличные и уж никак не связаны с преступным миром. При своей холостяцкой жизни гостей он редко принимал, чаще встречался с нужными людьми или у них или в каком-нибудь тихом кафе. Из женщин он поддерживал отношения только с Лизой Ногиной, она не слишком умна, любит подарки, но никогда чужого не возьмет без спроса. Правда, вокруг нее крутятся в магазине разные люди, однако с ворьем не станет связываться. Золота-серебра у него отродясь не было, ценных картин — тоже. Видеотехникой нынче никого не удивишь... Да что ломать голову: каждый день в Петербурге совершаются квартирные кражи, скорее всего обратили внимание, что у него не горит вечером свет, и рискнули...

Обедали в саду под низкорослыми ветвистыми яблонями, недавно сбросившими белый цвет. Вся земля вокруг них в нежных лепестках. Дунет ветер и будто тысячи бабочек поднимаются вверх. Ни мух, ни комаров не было, лишь порхали маленькие голубые бабочки, да резво прыгали в траве разнокалиберные кузнечики. Комары из болотистых низин налетят вечером, а слепни не дадут житья в июле-августе. Между яблонями виднелись грядки с морковью, чесноком, перьевым луком, петрушкой, щавелем. Дальше к изгороди цвела клубника. Кроличьи клетки как бы продолжали забор, за ними луг, на котором паслась черно-белая корова.

Иногда матерый кролик начинал метаться в клетке, часто-часто барабанил в перегородку.

Жена Антона — Татьяна Васильевна, худенькая светловолосая женщина разлила по тарелкам дымящийся щавельный суп с картошкой и свининой. В деревянной плошке лежал крупно нарезанный серый хлеб с отваливающейся черной корочкой. В алюминиевой миске — мелконакрошенный укроп, зеленый лук. Все со своего огорода. Игорек поддел ложкой сметаны из пол-литровой банки, размешал в тарелке и поморщился:

— Опять щавель... А на второе рыба?

— Привередливый у нас сынок, — пожаловалась Ивану Татьяна Васильевна. — Ему не угодишь.

— Одно и тоже, — пробурчал Игорь. — Я люблю куриный суп с вермишелью.

— Куры яйца несут, а цыплята еще не подросли.

— Я хочу быть сильным как папка, — заявил Игорь. — А с этой растительной еды разве наберешь силу?

— Силу не еда дает, а физзарядка, тренировки, спорт, — назидательно заметил отец. — А ты, дружок, поспать любишь да и от физического труда шарахаешься, как черт от ладана.

— А почему черт не любит ладан? — взглянул ясными синими глазами на отца Игорь.

— Сейчас не время ответов на бесконечные «почему», — улыбнулся отец.

Ивану нравился рассудительный не по годам серьезный мальчик. Антон рассказывал, как сынишка весной свалился с лестницы, водворяя выпавшего из скворечника птенца. Упал с высоты метров трех, но птенца успел сунуть в круглый леток. Отделался ушибами и вывихом ноги. Очень любит животных, птиц, всякую летающую и ползающую тварь. Не ест кроличьего мяса, если увидит, как я обдираю шкурку с убитого кролика. Обидно, что приятелей у него тут нет. Позже заявятся дачники, а местных ребятишек нет — с родителями живут в городе.

Хорошо и покойно чувствовал Иван себя в гостях у друга, нравилась ему и Татьяна: тихая, уравновешенная женщина, никогда не повышающая голоса, она вела все домашнее хозяйство, когда Иван сунулся было помочь ей убрать со стола или помыть посуду, она остановила:

— Если хочешь что-нибудь поделать по дому, то замени в сенях одну половицу — вот-вот провалится под нашим тяжеловесом Антоном.

Иван с удовольствием сделал эту работу. Дома-то, в Питере, ему приходилось все делать самому, а тут не дают ни к чему подступиться, дескать, приехал отдыхать, вот и отдыхай. За все время, что он у них, Антон и Таня не поругались ни разу. Это редкость в наше неспокойное время, когда нервы у людей на пределе. Многие мужчины обабились, а женщины омужичились. И взяли моду помыкать мужьями. Пьянствуя и бездельничая, мужчины сами дали повод к такому отношению в семье. Хотя на плечах голубоглазой Татьяны был весь дом, она находила время для чтения. В основном читала старых русских писателей начала XX века, таких как Загоскин, Булгарин, Сологуб, Данилевский, Мережковский, даже осилила два тома Бориса Савинкова. Как-то обронила, что ей очень интересно читать про дореволюционную жизнь, про быт и мысли людей того поколения. И она все больше убеждается, если бы большевики не совершили государственный переворот, Россия сейчас бы процветала и была ничуть не беднее западно-европейских стран. Антон больше увлекался детективами, причем, только зарубежными. Пожаловался, что было кинулся покупать книги сбежавших в 60—80-ые годы диссидентов, но обжегся на «Ожоге» В. Аксенова! Более бездарной и похабной книжки он еще в руках не держал. Писали, что уж такие неслыханные таланты уехали от нас, а на поверку многие раздутые таланты оказались полными бездарями. Солженицына он, конечно, не ставит рядом с ними. Перебежчиков за рубежом если и печатали, так крошечными тиражами, потому что их муру там не покупали, а теперь все кинулись издаваться массовыми тиражами в России, благо у них тут друзья-приятели остались в издательствах и журналах.

Благодаря Татьяне Антону достался старенький «газик». Без машины он тут бы пропал. На «газике» возит траву для кроликов и телят, распахал плугом, прицепленным сзади, большой кусок земли и дрова из леса доставляет на машине. А «газик» появился у него так: от инфаркта скоропостижно умер Танин отец — подполковник в отставке. В армии он заведовал технической частью и ему при выходе на пенсию по льготной цене продали еще вполне приличный «газик». Он его там же привел в полный порядок и несколько лет без забот и хлопот ездил на нем. Танина мать — она очень хорошо относилась к зятю — переоформила на него машину. Антон хвастал, что на «газоне» можно еще ездить сто лет, да и для бездорожья он со своими двумя приводами незаменим. «Газик» стоял в дощатом гараже всегда чисто вымытый и на ходу. Антон любил на досуге повозиться с ним: придумал разные полезные прицепы и приспособления для обработки и вспашки земли. Мечтал соорудить прицеп, но вот с резиной было трудно. От грузовика — тяжеловато будет для машины, а «жигулевская» дорого стоит.

После обеда друзья потолковали о жизни у кроличьих клеток, пушистые мышиного цвета зверьки торкались треугольными чуткими носами в сетки, просили корма. Пришлось им нарвать большую корзину молочая, росшего прямо за изгородью. Тут же выскочила Зинка-почтарка и раскричалась:

— Усю траву, ироды, выщипали! Чем я коз своих буду кормить? Нет на вас погибели, паразиты городские!..

— Заткнуть ей пасть этой травой? — предложил Иван, двигая скулами. — Такой мерзкой бабенки еще в жизни не встречал! Такое было хорошее настроение и вот на тебе...

— Плюнь, — усмехнулся Антон. — Это бесплатное приложение ко всей нашей благодати. Не бывает, дружище, так, чтобы все было хорошо. Даже в бочке с медом, как говорится в поговорке, бывает ложка дегтя.

Видя, что мужчины и не смотрят в ее сторону, почтарка набросилась на вышедшего на шум из избы Василия Андреевича:

— Гляди, что деется? — орала Зинка, ощерив рот и тыча в их сторону костлявыми руками. — Грабють среди бела дня, а ты мусолишь, падла, в избе свою вонючую цигарку!

— Охапки травы жалко? — не выдержал муж. — Да и луг-то ничейный. Угомонись, бешеная!

— Напишу в сельсовет, чтобы их оштрафовали... — разорялась почтарка. — Мой это участок, мой! Тута я усегда косила, а когда тятенька был жив — наши ульи тамотко стояли. Это ты безрукий лентяй ни одного не сохранил — всех пчел, тварь, пропил...

— Что ты брешешь! — взорвался Василий. — Ты и косу-то в руках сроду не держала — я всегда кошу траву, а пчелы у твоего батьки стояли вон тама! — показал он рукой в сторону берега. — И не пропил я их, а клещ сгубил. И не у одних у нас — вся округа пострадала от этой заразы.

— Вонючий козел! — обрушила свой неиссякаемый гнев на мужа почтарка. — У тебя в бане крыша провалилась, чуть мне ногу не отдавила, а ты и не чешишься! Бревна на лугу сгнили, куды теперя годятся? Одна труха. И не подумал, убогий, распилить на доски...

Кролики жадно хватали сочный молочай, смешно двигали мордочками, перемалывая траву и выпуклые глаза у них становились довольными, слышно было, как гремела посудой Татьяна, а с усадьбы Бросовых все еще слышался трескучий голос Зинки, костерившей скрывшегося за хлевом мужа.

Аня Журавлева стояла за нейлоновой занавеской и смотрела, как Иван Рогожин вытаскивает из багажника «Нивы» большую сумку. Его не было целый месяц и вот вернулся. Машина запылена, на лобовом стекле налипли разбившиеся мошки, торчит немного погнутый блестящий прут антенны. Сверху машина кажется приземистой, большой, а на самом деле высокая и короткая. Никаких украшений, наклеек, подвешенных перед носом сувениров на ней нет. Заметна глубокая вмятина на переднем крыле. Вроде бы раньше не было. Вот он хлопнул дверцей, достал из заднего кармана джинсов ключи, закрыл двери, но «дворники» и наружное зеркало снимать не стал, значит, скоро отгонит машину в гараж.

Рогожин подхватил перевязанную белым шпагатом коробку, в другую руку взял сумку и зашагал к подъезду. Он живет на четвертом этаже, а Аня — на пятом. Она вышла на лестничную площадку и стала ждать лифта. Стукнуло металлом, раздалось непродолжительное жужжание и двери разошлись. Иван поднялся еще на десять ступенек к своей квартире. Дверь его с черным номером была обита узкими деревянными планками и покрыта лаком. У них точно такая же дверь. Поставив вещи на цементный пол, он нагнулся и стал открывать ключами дверь. Сначала одну, потом вторую. Аня знала, что соседа по этажу хотели обокрасть, но он сбросил бандита с револьвером с балкона и тот умер в больнице, а второго связал и сдал милиции. Все в их доме восхищались поступком Рогожина. Одного толстого кооператора с седьмого этажа четыре раза грабили. В последний раз попались, прибыла милиция и ворюг вывели вниз и поставили внизу у желтой стены, почему-то заставили спустить брюки. Так и стояли молодые парни в трусах, упершись ладонями в оштукатуренную стену, а милиционеры обыскивали их. Аня все это видела из окна лестничной клетки. Кооператор поставил дорогие металлические двери, установил сигнализацию и даже приобрел овчарку. И вот после него совершили налет на квартиру Рогожина. Он ведь тоже работает в кооперативе. Неужели все кооператоры богачи? Впрочем, вряд ли Иван толстосум. По нему этого не скажешь, да и одевается просто, как все. Без пижонства.

Аня знала и бывшую жену Рогожина: невысокого роста женщина с пышной прической и узкими карими глазами. Тоненькая, но с большим бюстом и стройными ногами. Аня заканчивала десятый класс, когда однажды увидела, как днем в квартиру Рогожиных звонил какой-то высокий мужчина в кожаной куртке и белых кроссовках. Дверь открылась, выглянула жена Ивана и мужчина, воровато оглянувшись, проскользнул в прихожую. И еще несколько раз девочка видела этого мужчину с удлиненным бритым лицом и золотым перстнем на пальце. Волосы у него закрывали уши. Обычно он приходил к жене Рогожина, когда тот был на работе или в командировке. Иван тогда еще работал в райкоме комсомола. Он три года назад вручал Ане комсомольский билет и жал ее тонкую руку. Но влюбилась в него девочка раньше. На их лестничной площадке повадились пить вино и курить парни с девчонками, лет по 15—16. Иногда притаскивали с собой магнитофон, ставили на низкий подоконник и включали на полную мощность. Набравшись, наглели и задевали проходящих мимо жильцов. С ними старались не связываться. В тот раз веселая громогласная компания расположилась напротив двери Аниной квартиры. Сначала их урезонивала мама, потом вышел отчим, но один из молокососов запустил в него пустой бутылкой. Рогожин — он как раз поднялся снизу — услышал звон разбитого стекла и бегом взлетел на этаж выше. Побагровевший отчим пригрозил разошедшимся подонкам, что вызовет милицию, в ответ ему сказали, что подожгут дверь и сломают почтовый ящик. Иван не стал с ними разговаривать: одному врезал по физиономии, так что тот отлетел к железным перилам, второму заломил назад руки и припер к стене, остальные, разинув, рты, смотрели на это и помалкивали. Девчонки, их было две, серыми мышками проскользнули мимо и застучали каблуками вниз. Третий бритоголовый парень бросился за ними, но Иван подставил ему ногу и тот растянулся на железобетонном полу.

— Забудьте и дорогу сюда, — сквозь сжатые зубы, блестя гневными зеленоватыми глазами, негромко проговорил им Иван. — В следующий раз так отделаю, что и родная мать не узнает! Усекли?!

Парни, озираясь на него, проворно заскользили вниз по серым ступенькам...

Потом они подожгли газеты в его почтовом ящике, но больше их Аня в подъезде не видела. Перестали ходить эти, появились другие: жильцы звонили в жилищную контору, в милицию — бомжи и хулиганье стали забираться на чердаки и там развлекаться. Рогожин еще несколько раз выставлял шпану из их подъезда, но проходило немного времени и снова на лестничных площадках гремела музыка, плавал сигаретный дым, звенели бутылки. Юнцы почему-то полюбили их дальний подъезд — все остальные парадные были заперты и чтобы попасть в квартиру, нужно было иметь ключ или нажимать на кнопки домофона, а в их парадной все время разбивали дверь, калечили домофон.

Аня стала первой здороваться с Рогожиным, он рассеянно кивал, но внимания на нее не обращал, хотя все говорили, что она симпатичная и с каждым годом все больше хорошеет. Впрочем, это замечают не соседи, а другие... Невнимание к ней Ивана злило девушку, она же видела, что на нее оглядываются незнакомые мужчины, только улыбнись и тут же подскочат, завяжут знакомство, а этот... зеленоглазый сосед проходит мимо и не замечает. Были у Ани знакомые парни и в школе и в доме, в котором она родилась и выросла, некоторые ее школьные подружки отдались мальчишкам еще в восьмом-девятом классе просто так, ради любопытства. Насмотрелись порнографических фильмов и решили тоже попробовать. О сексе стали много говорить и писать. Ане все это было глубоко отвратительно, первый же увиденный в видеосалоне фильм, где двое волосатых мужчин обрабатывали блондинку, вызвал у нее совершенно обратную реакцию — ее чуть не вытошнило. Она тихонько выбралась из битком набитого мальчишками и девчонками полуподвального помещения и ушла домой. То, что она читала в классических романах и вдруг увидела на экране было настолько противоречивым, отвратительным... Голый секс и любовь — это совершенно разные понятия. Ей не верилось, что подружки говорят правду, когда с восторгом рассказывали, что их «заводило» увиденное на экране. Как может «заводить» — слово-то какое-то странное! — грязь и механическая физиология? У нее точно такое же чувство вызывали собачьи свадьбы. Она стала сторониться распущенных школьных компаний и сексуально озабоченных девчонок. Они просто были ей противны. Прокуренные насквозь, непричесанные, дурно пахнущие сверстники вызывали у нее отвращение. Над ней в школе подсмеивались, называли «старомодной комсомолочкой». В отличие от одноклассников, она не выбросила в отхожее место комсомольский билет. Не то чтобы она сокрушалась о роспуске этой многомиллионной молодежной организации, просто посчитала подобный «сортирный протест» глупостью. Билет есть не просил, пусть себе лежит дома.

Иван Рогожин не походил ни на кого из ее знакомых: модно одетый, но без крикливости, стройный, подтянутый, добродушный и вместе с тем неприступный, он будто был из другого мира, где нет грязи, мата, пьянства и тем не менее впервые он с ней заговорил будучи сильно выпившим. Случилось это два года назад, когда от него ушла жена. С тем самым высоким, длиннолицым в кожаном пиджаке...

Он был в отлучке, когда тот подъехал к их парадной на серебристом «форде», и они с женой Рогожина погрузили в него сумки, чемоданы, коробки, огромный полиэтиленовый пакет с зимней одеждой и навсегда покинули этот старинный дом на улице Пестеля. Именно так подумала в тот теплый осенний день Аня Журавлева, вернувшись из школы. От таких мужчин как Иван Рогожин нормальные женщины не уходят, а уж если так случилось, то исчезают навсегда, потому что он не простит такого предательства. Она жалела соседа, но в душе была довольна таким исходом. Аня принадлежала к тому типу людей, которые верят в судьбу, предзнаменования и принимают жизнь с философским терпением. Она любила Ивана, но ей и в голову не приходило, что нужно как-то дать ему понять это. Любовь пришла сама, поселилась в ней и не собиралась уходить. Не было дня, чтобы девушка не думала о нем, единственном. И вот он остался один. Выходит, судьба сама пошла Ане навстречу: избавила любимого человека от недостойной подруги жизни. Аня понимала, что жена изменяет Ивану, но ей и в голову не пришло как-то дать знать ему об этом. Ее любовь была чиста и возвышенна. Помнится в тот день, когда серебристый «форд» отчалил с их двора, она пошла в Спасо-Преображенский собор и долго там простояла перед амвоном, с которого священник читал проповедь. В слова она не вникала, но на душе было хорошо и светло. Аня не сомневалась, что будет верной женой Ивану, она не сомневалась и в том, что рано или поздно ее любовь сама пробьет броню его равнодушия... И вот, кажется, наступил этот так долго и терпеливо ожидаемый ею момент.

Аня уже закончила школу и работала в жилищном управлении, выдавала жильцам продовольственные и винные талоны. Раз в месяц приходил в контору и Рогожин, но карточки получал у другой женщины. Как и все стоял в очереди, предъявлял паспорт, расписывался в тетради и молча уходил. Сидящая за другим столом Аня видела, что ему все это противно и унизительно: толстуха, выдающая талоны на их дом, была грубой, хамливой, у ее стола нередко возникали скандалы. Одна женщина, которую та хороша знала, забыла дома паспорт, так формалистка не выдала ей талоны. Накричавшись и пообещав жаловаться, отстоявшая очередь женщина ушла, хлопнув дверью. Аня видела, как обострились черты правильного лица Рогожина, как пальцы сжимали папку из кожзаменителя, но он сдержался, ничего не сказал, хотя такие люди как он не терпят несправедливости, хамства. Выдавая карточки и талоны, Аня всякого наслушалась. Люди были злы, взвинчены, на чем свет стоит ругали правительство, демократов, Ленсовет, продовольственные комиссии, толковали, что с каждым месяцем становится все хуже, голоднее в Ленинграде, никто толком не может понять: куда все девается? Как будто уже ничего в огромной стране не производится, не выращивается, не поставляется в магазины. Цены растут, полно нищих на улицах, а сколько разбитых дорог, грязи, мусор неделями не вывозится со дворов, транспорт работает с перебоями... Нарочно все это делается? Испытывается терпение народа? Зато жуликам, ворам, новым капиталистам живется вольготно, сытно, богато! Это для них торгуют импортными товарами в самих дорогих кооперативных магазинах, где цены такие, что глазам не веришь!

Как-то поднимаясь на пятый этаж — лифт не работал — Аня увидела на низком широком подоконнике возле своей двери Рогожина, темно-русая прядь свесилась на лоб, он уставился неподвижным взглядом на электрощит с окошечками счетчиков, у ног его, обутых в теплые сапоги, дело было в ноябре, стояла тощая черная сумка. И глаза у него были не зеленые, а мутно-серые. Он и не заметил бы ее, если бы она не остановилась напротив. Несколько долгих секунд они смотрели в глаза друг другу, полные красиво очерченные его губы тронула легкая, чуть смущенная улыбка. И Аня уж в который раз подумала, как могла уйти от него жена? Тот высокий на «форде» тоже видный мужчина, но Иван гораздо симпатичнее. И ведь не скандалили, кто здесь буянит в квартирах всем известно. А Рогожины жили тихо-мирно.

— Интересно, какая сволочь сигаретами подпаливает кнопки нашего лифта? — сказал он.

— Что? — удивилась Аня.

— Каким нужно быть пакостником, чтобы прижигать белые кнопки окурками...

— Мальчишки, наверное, — ответила она.

Он посмотрел ей в глаза, что-то в них дрогнуло:

— Как ты выросла! — голос у него мягкий, приятный. — Давно ли девчонкой бегала по этажам.

— Давно...

— Как звать тебя?

Она сказала. Он снизу вверх снова внимательно посмотрел на нее и только сейчас она сообразила, что он пьяный, в глазах его был стеклянный блеск, а слова он выговаривал излишне четко. И этот коньячный запах... Аня всегда его могла отличить от любого другого: отчим тоже пил коньяк, когда он еще не был таким дорогим. Отчим как-то назвал Рогожина гордецом. Сунулся было к нему поблагодарить за то, что прогнал парней и девчонок с их лестничной площадки, а сосед посмотрел на него, будто в первый раз увидел... И что тут удивительного? Многие в доме друг друга не знают, хотя и живут рядом. Такое бывает только в больших городах.

— Вы ключ потеряли? — спросила Аня, видя, что он снова уставился на электрощит.

— Ключ? — удивился он. — Ах да ключ... — он поднял сумку, чиркнул черной молнией и вытащил связку ключей на кольце. Поднялся и, подойдя к двери, стал тыкать ключом, не попадая в скважину.

— Давайте я, — отобрала у него ключи девушка и открыла первую дверь, вторая вообще не была закрыта.

— Как тебя... Аня? Хочешь кофе? — предложил он. — У меня отличный кофе. И кофеварка. Ты умеешь варить?

— По-моему, это не так уж трудно, — улыбнулась она.

Вот он миг, которого она ждала столько лет! Он сам приглашает ее к себе. Иван Рогожин, проходящий мимо нее и не замечающий ее, мужчина ее детской мечты! Почему детской? Теперь она любит его еще больше. У нее даже мелькнула мысль, что все это снилось ей когда-то: он на подоконнике, она перед ним, распахнутая дверь, запах сваренного кофе... В своих снах она целовалась с ним, ее сердце громко бухало, а тело расслаблялось. И было томно-приятно и чуть-чуть тревожно. Внезапно просыпаясь, она трогала маленькую грудь с твердыми розовыми сосками.

На кухне он сел у окна, она поставила на газ розовый эмалированный чайник со свистком. Кухня небольшая с полками, уставленными деревянной и металлической кухонной утварью, на холодильнике — транзисторный приемник, небольшой стол с мраморной плитой, желтые деревянные табуретки. На стене электрический нож для резки хлеба и других продуктов, на буфете кнопочный телефон-трубка. За столом сидеть было неудобно: колени упирались в стенки стола, да и сесть за него можно было от силы троим.

— От меня жена ушла, — негромко уронил он, не глядя на нее. Если раньше он смотрел на электрощит, то теперь взгляд его был прикован к окну, выходящему во двор.

— Я знаю, — сказала она, доставая из буфета цвета мореного дуба маленькие кофейные чашечки, банку с кофе. Молотый кофе и кофеварку она не нашла, а спросить постеснялась. Сойдет и растворимый со сгущенкой, которую она взяла в холодильнике. В верхнем ящике стола нашла ложки, в хлебнице хлеб, заграничным электроножом она не решилась воспользоваться — нарезала хлеб обыкновенным с деревянной ручкой. По-видимому, и хозяин электрической игрушкой не пользовался.

— Откуда ты знаешь про жену? — спросил он.

— Я все про вас, Иван Васильевич, знаю, — ответила она. Чайник засвистел, она повернула газовую горелку, приготовила кофе. Сахар был в старинной мельхиоровой коробке с крышкой.

— Вам с молоком? — спросила она.

— Я сейчас, — поднялся он с табуретки. Вскоре вернулся из комнаты с начатой бутылкой хорошего коньяка. Походка его была ровной, он мягко поставил бутылку на стол, рюмки взял с подоконника. Там виднелась солонка, перечница и еще какие-то сосуды со специями.

— У вас есть скатерть? — спросила Аня.

— Сойдет, — улыбнулся он. — На мраморную плиту скатерть не нужна. Только горячий чайник нужно поставить на деревянную подставку.

Она молча наблюдала, как он аккуратно наливает в маленькие хрустальные рюмки коньяк, кладет на белый хлеб сыр, вареную колбасу. Неожиданно вскочил, извлек из холодильника лимон, нарезал на блюдце, посыпал песком.

— Ушла и ушла, — будто обращаясь к самому себе, проговорил он, поднимая рюмку. — Полюбила другого и ушла, когда меня не было в городе... Почему по-воровски, тайно? И какая-то глупая записка...

— А вот этого я не знаю, — сказала Аня. Очень серьезная, подобранная сидела она напротив него. И глаза ее были широко распахнуты. Ей хотелось сказать, что такую жену и жалеть не стоит, но что-то ее остановило. Он пил и не закусывал, подносил бутерброд к губам и сразу опускал его в тарелку, брал ломтик лимона, клал в рот и механически жевал. И когда он поднимал миндалевидные посветлевшие глаза, казалось, смотрит сквозь нее. Это задевало девушку: почему он не видит в ней женщину?..

У Ани большие темно-серые глаза, оттененные изогнутыми черными ресницами, густые каштановые волосы, маленький пухлый рот, ровные жемчужного цвета зубы, правильный овал лица. Она знала, что у нее красивая улыбка, но не было повода часто улыбаться: очень уж грустный и потерянный был Иван Рогожин. Она привыкла его видеть всегда деятельным, энергичным. Он часто взбегал по ступенькам на четвертый этаж, не дожидаясь занятого лифта. И пусть Аня не высокая — жена Рогожина тоже не выше — у нее стройная фигура, тонкая талия, крепкая маленькая грудь. Пять лет Аня Журавлева занималась в балетной школе, даже несколько раз выступала перед зрителями, но однажды так сильно на тренировке подвернула левую ногу, что пришлось наложить гипс, с тех пор при нагрузках она стала ощущать резкую боль в щиколотке. На походке это не отразилось, но балет пришлось оставить, впрочем, она не так уж сильно и переживала: тренировки не только отнимали много времени, но и физически изматывали. И потом в отличие от подруг по балетному классу, она не строила иллюзий, знала, что знаменитой балериной никогда не станет, не было у нее к этому таланта. Дело в том, что любящие родители редко спрашивают своих детей, хотят они того или другого — сами решают за них. Мать до сих пор с сожалением вспоминает, что столько трудов ее пропало задаром, не так-то просто было устроить Аню в балетную школу... Ее учителя рассказывали, сколько им приходилось тренироваться в своей жизни, чтобы добиться успеха, и то не на очень длительный срок. Это говорили бывшие знаменитости, а сколько девочек после школы вообще не попали на сцену!

— Ты все время молчишь, — произнес Иван, поставив пустую рюмку на стол. Неподвижные глаза его стали цвета бутылочного стекла. — Тебе скучно со мной, да?

— Мне жалко вас, — вырвалось у нее. Одну рюмку она выпила и сейчас жгло в горле и лишь после нескольких глотков кофе стало полегче. Аня не любила спиртное и выпила лишь потому, что ей показалось ему будет приятно. Она и на большее готова: сердце щемит, видя, как он переживает.

Губы его сжались в узкую полоску, темные брови сошлись, на щеках заиграли скулы. Он налил еще рюмку, выпил, негромко постучал донышком по мрамору.

— Никогда не говори мужчине, что тебе его жалко, — жестко сказал он. — По-моему, нет ничего обиднее этого. Жалость унижает, девушка. Это банальность, но именно так.

— Тогда не будьте таким грустным, Иван Васильевич.

— Зови меня Иваном, — сказал он.

— Я так сразу не могу.

— Тебе противно пить? — снова налил в рюмку и посмотрел в глаза. — Я вижу, противно.

— Я не люблю этого... — кивнула она на бутылку. — Но если вы хотите, я выпью.

— Зачем же такие жертвы?

— У вас такое лицо...

— Какое?

— У вас лицо... — она умолкла, не найдя подходящего слова. — Ну не ваше лицо, понимаете — чужое.

— Называй меня на «ты», — повторил он. — А это... — он тоже посмотрел на значительно опустевшую бутылку. — Твое дело: хочешь пей — не хочешь не пей. Вольному воля.

И снова будто отключился. Допил остатки коньяка, повертел бутылку в руках и вдруг грохнул ее о мраморный край стола. Осколки брызнули во все стороны, один царапнул руку девушки ниже запястья.

— Я уберу, — поднялась она с табуретки. — Где у вас веник и совок?

— А ты упрямая, — буркнул он, наблюдая, как она сначала тряпкой со стола, а потом метелкой с линолеума в совок собрала блестящие осколки и высыпала в полиэтиленовое ведро с красной крышкой, стоявшее у двери.

— Послушай, Катя... то есть, Аня, я пьян и хочу спать. Иди, голубушка, домой, — глухим голосом произнес он.

— Голубушка... — хмыкнула она. — Вы так свою жену называли?

— Я бы ее сейчас назвал...

— Не надо, Иван.

Она убрала со стола, вымыла посуду, а он все так же молча смотрел на нее стеклянными глазами. Покорно разжал пальцы, когда она отобрала то, что осталось от бутылки.

—  Ты знаешь почему Катя ушла от меня? Ей надоело жить в этой нищей стране, стоять в очередях, шелестеть талонами в магазинах... Она любила пить вечером кефир, а кефира тоже не стало... Подвернулся один делец с лошадиным лицом, получивший теплое местечко в зарубежной совместной фирме по ограблению наших природных богатств... Помахал перед ее носом долларами и марками, она и растаяла... Увез на «форде» в Финляндию. Не в Лондон и Париж, а в Хельсинки! К чухонцам. Бедная, ей придется теперь учить финский язык.

— Вам... Тебе, Иван, ничего больше не нужно? — спросила она, стоя перед ним. В больших серых глазах ее — грусть. Пальцы теребили подол удлиненной джинсовой юбки. Ноги у нее не полные, но стройные. И колени круглые. Их чуть видно из-под подола.

— Не забудь дверь захлопнуть, — зевнув, равнодушно сказал он и отвернулся к окну. Плечи его опустились, волосы на затылке стояли торчком. Она с трудом удержалась, чтобы не подойти и не пригладить.

Такой была их первая встреча, потом она долго не видела Рогожина, и вот сегодня он приехал. Загорелый, не пасмурный, снова деятельный, стремительный. Даже чего-то напевает. Сейчас он зайдет в парадную, вызовет лифт и поднимется на четвертый этаж. Выйти на лестничную площадку и поздороваться? Они не виделись больше полутора месяцев, он даже не получил за июль карточки на питание и талоны на спиртное, она бы могла их взять и отоварить, но понравится ли ему это? Когда она сказала, что жалеет его, вон как окрысился! У него появилась голубоглазая полногрудая блондинка с толстым задом. В брюках она выглядела просто неприлично. Странно, что вульгарная женщина могла понравиться Рогожину. Аня считала его интеллигентным, тонким человеком. Разве можно эту корову поставить рядом с его бывшей женой? С собой Аня не хотела ее и сравнивать. Не то чтобы была очень уж высокого мнения о себе, просто ей это и в голову не пришло. Как звать блондинку она не знала. Интересно, сегодня она примчится к нему?..

Слышно было, как стукнул лифт, еще можно успеть выскочить из квартиры и увидеть его, но она не двинулась с места. Голубая «Нива» стояла у цветочной клумбы, рядом на асфальте у мусорного бака нежилась в солнечном луче серая с черными полосами бездомная кошка, другая рыжая рылась в мусорном баке, голуби снизу поглядывали на шевелящийся полосатый хвост.

В конце июля 1991 года Лизу Ногину пригласил к себе председатель кооператива Иосиф Шмель и сказал, что «лавочку» по прокату заграничных видеофильмов придется временно прикрыть, мол, крупнейшие американские кинофирмы предъявили СССР ультиматум: кончайте пиратничество с прокатом видеофильмов, хотите смотреть — платите как везде в мире авторский гонорар. И прекратили вести дела с государственным кинопрокатом. Короче, могут в любое время нагрянуть из налогового управления и конфисковать видеокассеты, записывающую аппаратуру. Тысячи «писателей» сделали у нас на этом выгодном бизнесе миллионы, сутки напролет пишут фильмы и продают видеокассеты. И это по всей стране.

— Мне можно заполнять анкету безработной? — невесело пошутила Лола.

— У тебя ведь остались клиенты? — сказал Иосиф Шмель, лысый с пышными черными усами полный тридцатилетний мужчина. Когда она шла к нему, заметила у здания «мерседес», возле которого прогуливался с рассеянным видом плечистый дядя в синем спортивном костюме «адидас». Это охранник и телохранитель Шмеля. Она слышала, что он до полусмерти избил двух рэкетиров, осмелившихся вымогать деньги у председателя кооператива.

— А что толку? — ответила Лола. — Не будет кассет и клиенты разбредутся.

— Надо уйти в подполье, — блеснул белоснежными зубами Иосиф Евгеньевич. — В книжном магазине мы пункт закрываем, будешь торговать кассетами на дому, а лучше на какой-нибудь нейтральной площадке. У подруги, например? Забыл как ее... у Милы? — он окинул ее оценивающим взглядом. — Или у друга. Конечно, надежного человечка.

Лола слышала, что Еся, когда был в Штатах, где у него много знакомых, вставил себе фарфоровые зубы, хвастал, что эти «зубки» обошлись ему ого-го! Мог бы на эти доллары купить компьютер и видеосистему, но здоровье дороже денег... А денег у Есика как грязи. На советские рубли он покупает доллары и марки.

— А я не погорю? — засомневалась Лола. — Раз это теперь незаконно?

— Какой закон, девочка! — рассмеялся Шмель. — У нас полное беззаконие, переходим к рынку, кто чем хочет тем и торгует. Указов полно, да их никто не выполняет. Может, ты продаешь свои собственные кассеты. Все запреты на частную торговлю сняты. Наши ребята в мэрии не дремлют...

— Дома соседи, — вслух размышляла Лола. — Мила живет далеко, кто туда поедет?

— Я думаю, все это временно, — успокоил ее кооператор. — Такая видеоиндустрия раскрутилась в стране, что ее уже невозможно никому остановить. Нас просто пугают, да мы не боимся... Хочешь хорошо кушать и весело жить, Лолочка, трудись. Мои мальчики будут тебе завозить записанные кассеты домой на Бассейную. Конечно, среди любителей может затесаться и «мусор», так ты будь внимательна: сообщи адрес только проверенным клиентам, которые к тебе все время ходят.

— Всю страну распродали, а тут спохватились, чертовы законники! — в сердцах вырвалось у нее. О правительственных махинациях с зарубежными фирмами много писалось в газетах. Миллиардами ворочают! А тут на видео ополчились.

— Недельку посиди в «подполье», а потом снова переберешься в магазин, — успокоил Шмель. — За аренду мы на месяц вперед плату внесли. А эта Мила... как она поживает?

— Позвони, — сказала Лола. — Она про тебя тоже спрашивала...

— Передавай привет, — улыбнулся Иосиф Евгеньевич. — Аппетитная бабенка!

Председатель кооператива был однажды у Милы в гостях... Не обошел он своим вниманием и Лолу. Но его любовные связи продолжались не долго. Шмель был женат и побаивался своей ревнивой супруги.

Лола вышла из небольшого, но со вкусом оформленного дизайнерами кабинета Шмеля, у него на застекленной фирменной стойке красовалась новенькая видеосистема «Сони», на тумбочке рядом с письменным столом компьютер, мудреный телефон с автоответчиком. Впрочем, все знали, что Еся, так звали сотрудники своего председателя, использует компьютер для игр, бухгалтерскими делами занимается его заместитель — кандидат исторических наук, у него тоже компьютер. Компьютеров появилось много, а вот банков с информацией в СССР нет.

День был пасмурный, серые клочковатые облака медленно двигались над влажными крышами зданий, с утра моросил дождь и асфальт на проезжей части блестел. Как всегда в последние годы у остановки общественного транспорта стояли хмурые толпы людей, у многих в руках зонтики. Автобусы и троллейбусы приходится ждать по полчаса и больше. Нет-нет, а потом идут один за другим и снова затишье. Такси пользуются лишь «капиталисты», так теперь называют богатых людей. Капиталистов сотни, может, тысячи, а бедных, нищих — миллионы. Такой вот расклад. Таксисты сами высматривают выгодных клиентов и иностранцев, которые расплачиваются валютой. Тощая коричневая собачонка вместе со всеми дожидалась у края тротуара, когда загорится зеленый свет. Вот он вспыхнул, и она деловито засеменила с улицы Марата на Невский проспект. Лола слышала, что из-за всеобщего обнищания многие владельцы стали избавляться от своих четвероногих питомцев, но и видела по телевизору, как на выставке показывали щенков, которые стоят по десять-двадцать тысяч рублей. И их покупают! Кто обнищал, а кто живет в роскоши и изобилии... Например, Еся Шмель. У него есть все, что только может пожелать смертный. Его английский бульдог стоит 12 тысяч, он сам хвастался. Весной ездил с женой и бульдогом в Лондон, чтобы познакомить кривоногого урода с выпученными глазами с породистой невестой той же породы. Об этом писали в какой-то коммерческой газете.

Еся известный бабник, он и Лолу взял на работу после того, как переспал с ней на даче в Грузино. Там много было выпито и съедено вкуснейших яств. Размягченный и удовлетворенный кооператор после бутылки виски и предложил ей место в магазине на Лиговке. Еще раза два-три он возил ее в Грузино — дача принадлежала его приятелю — а потом как-то все само собой прекратилось! Сначала увлекся Милой Бубновой — Лола сама его с ней познакомила, а потом стал ударять за блондинкой из Мюзик-холла. Еся говорил, что обожает блондинок, особенно длинноногих и грудастых.

Лола не переживала: Еся ей не нравился, быстро выдыхался в постели, раздражал своим храпом и бульканьем. И еще он во сне часто портил воздух. Лоле было смешно и противно. Мила тоже это заметила.

У кинотеатра «Колизей» она зашла в будку телефона-автомата и набрала номер Рогожина. Редкие протяжные гудки. Когда он вернется от своего псковского приятеля? Уже месяц торчит в деревне. Не то чтобы Лола особенно скучала по нему, но последнюю неделю что-то беспокоило ее: женщине всегда приятно, что у нее есть на белом свете кто-то надежный, верный. Она чувствовала, что Иван ей не изменяет. По-видимому, он относится к тому сорту мужчин, которые привязываются к одной женщине и не стремятся, как Еся, все время охотится за другими. И вот сейчас, когда все так осложнилось на работе, ей захотелось увидеть Ивана, поговорить с ним. Он умный, что-нибудь путное посоветует. Может, в свой кооператив устроит. Его генеральный — Иван как-то познакомил ее с Бобровниковым — смотрел на нее масляными глазами... Взять да ему позвонить? Нет, Иван обидится. Не сегодня-завтра вернется. Не два же месяца у него отпуск?

«Придется уйти в подполье...» — сказал Шмель. Он-то сам не уходит, а ей предлагает! Что она, революционерка? Вера Засулич? Или как там еще звали другую... Фигнер, что ли? Сплошные Веры! Дома торговать кассетами она не будет — соседи со свету сживут. И так на каждого ее гостя смотрят как на врага. Особенно опасаются Реваза: о кавказцах в городе дурная слава... Можно потолковать с Милой Бубновой, она живет в двухкомнатной квартире на Торжковской улице, метро «Черная речка». Пока она на работе, Лола будет принимать своих клиентов... Нет, все-таки далековато от центра. Они привыкли приходить к ней на Лиговку, кто же попрется на Торжковскую? Вот задал ей задачку Еся Шмель!

Лола зашла в другую будку и позвонила подруге. Мила оказалась дома, слышно было как играл магнитофон. Лола еще не успела сообщить, что хочет повидаться, как подружка весело заявила, что ждет ее, у нее хорошая компания, выпивка-закуска, и все будут рады с ней познакомиться...

«А почему бы и нет? — выйдя из будки, подумала Лола. — Мой Ваня где-то рыбку ловит, может, завел роман с дояркой или телятницей, а я тут страдай?..» Это она, конечно, преувеличила: Лола не умела страдать, как-то так получалось, что жизнь не доставляла ей особенных горестей, ребенок пристроен у родителей, да признаться она от него отвыкла и не скучает. И ему там лучше. Про Ивана она вспомнила лишь когда на минутку почувствовала себя одинокой, покинутой... Кстати, она уже проголодалась, а у Милки, наверное, стол ломится от выпивки и закуски. Подруга имеет дела только с богатыми мужичками, бедных она презирает. Пусть за колготки и сигареты отдаются им зеленые дурочки. Или страшилкины. Говорят, что уродины сами ставят бутылку мужчине?..

Ближайшее метро «Маяковская», через пятнадцать минут она будет у Милы Бубновой. У кассового аппарата на нее налетел черноусый в гигантской кепке мужчина, белозубо заулыбался и сказал с южным акцентом:

— Дэвушка, зачем спешишь? Куда спешить? Такие красивые должны ездить на лимузинах...

— Отвали, дядя!

Лола даже не стала слушать, сам толкнул и вроде бы укоряет! Ну и нахалы эти юркие ребята с рынков! Хватит с нее Реваза. Кстати, тоже куда-то запропастился, уже две недели не появляется в магазине и не звонит. Лола все больше склонялась к тому, что он и этот лысый с жестокими глазами, которому Реваз подставил ее пьяную, замешаны в той краже на квартире Рогожина. Когда они выпивали на улице Достоевского у Реваза, он что-то такое сказал, что насторожило женщину, почувствовав это, они тут же перевели разговор на другое. Интересная штука получается: когда у тебя много мужчин, ты больше всего чувствуешь себя одинокой и неприкаянной! И все же жаль, что Ивана нет в городе...

Когда Рогожин начинал скучать по Санкт-Петербургу, он почему-то вспоминал вид из окна на Спасо-Преображенский собор, потом Михайловский замок с Фонтанкой, Летний сад, стрелку Васильевского острова. Он любил и Невский проспект с его великолепными дворцами и Аничковым мостом, где клодские конные скульптуры с обнаженными юношами взметнулись по обеим сторонам моста. И вернувшись из странствий в родной город, он первым делом совершал пеший обход своих любимых мест. Вот и сегодня теплым вечером 15 июля он шел по Литейному проспекту к Михайловскому замку. Отвыкнув в Плещеевке от гари выхлопных газов машин, он нынче особенно остро ощущал городскую духоту, уличный шум, многолюдье. Разбитые дороги у трамвайных путей, гудки автомобилей, мусор на тротуарах, в будках телефонов-автоматов оборванные трубки, опрокинутые урны — все это бросалось в глаза, портило приподнятое свидание с городом. Прохожие глазели на витрины, некоторые пристраивались в длинные очереди за какой-нибудь ерундой. Вставали даже не спрашивая за чем стоят. На лицах — равнодушие и скука, лишь крикливо одетая молодежь оглашала улицы громкими возгласами, смехом, иногда площадной бранью. И это один из культурнейших городов России! Иван еще помнил тот ленинградский стиль поведения горожан, помнил вежливость, интеллигентность, предупредительность коренных петербуржцев. А сейчас? Тупые, жестокие лица, потухшие глаза, руки, сжимающие огромные баулы, сумки, коробки. И эта манера одеваться: короткие со спущенными плечами кожаные куртки, потрепанные джинсы, грязные кроссовки, мешковатые брюки.

Вспомнились слова премьер-министра Павлова, со свойственным ему апломбом он сказал по телевидению, мол, если раньше был прогнозируемый спад экономики, то теперь начался не прогнозируемый спад... Что же за люди руководят страной? Стоит посмотреть на их заплывите жиром лица, округлые фигуры и объемистые животы, чтобы понять, что им и сейчас живется хорошо и сытно, не то что вконец обворованному народу, стоявшему за буханкой хлеба, килограммом мяса и бутылкой молока в длинной очереди...

Сейчас никто не знает, чем занимаются высокопоставленные коммунисты. Не слышно их и не видно. Поговаривают, что вкладывают партийные деньги в совместные предприятия, переводят за границу. Тележурналист Александр Невзоров остроумно подметил, что когда вспыхнул пожар в зале заседаний, докладчик — партийный босс — первым бросился к выходу с кличем: «Коммунисты, вперед!»

Разговоры о политике надоели Рогожину и дома, когда был женат. Катя каждый день пилила его за то, что не умеет жить, делать деньги, даже обвиняла как бывшего комсомольского работника в этом распаде. Она не вдавалась в философию, она была реалисткой: стало жить в сто раз хуже, чем в так называемое застойное время, в магазинах ничего нет, жрать нечего, все дорожает, а она — молодая женщина в расцвете лет не может хорошо одеться, даже купить на зарплату духи и прочую бижутерию. Значит власть плохая, строй никудышный, народ глупый, раз все это терпит, а страна превращается в зловонную помойку...

Катя терпеть, как весь народ, не захотела, жить в «помойке» тоже, подыскала себе дельца с заграничными связями и укатила с ним на серебристом «форде» в Финляндию. По ее словам там рай и все есть, что молодой красивой женщине, а Катя была о себе высокого мнения, — еще надо в этой быстротечной жизни? Идеи? Патриотизм? Может, она и будет скучать по Питеру, но никто ей не запретит в любое время вернуться туда погостить у родителей, только вряд ли у нее в ближайшее время возникнет такое желание... Об этом сообщила по телефону теща. Больше она не звонила, по-видимому, почувствовала, что Иван не очень-то обрадовался ее звонку. Вообще-то, он с тещей не ссорился. Обыкновенная мещанка, работает администратором в гостинице. Иван подозревает, что это она познакомила дочь с дельцом... Живет теща в Купчино, у нее сожитель гораздо моложе ее. Она его содержит.

А разве Катя одна так поступила? Пороги посольств и консульств обивают тысячи красоток, готовых уехать за границу на любых условиях, пусть даже в публичные дома, только бы не оставаться в СССР! И уезжают, и занимаются проституцией, вызывая гнев местных профессионалок, если не получается с замужеством. А которая здесь подцепила иностранца, так это настоящее счастье! Будь это негр, араб или турок. И о каком можно толковать самосознании, патриотизме, морали, если у нас в родном отечестве ничего нет, кроме все захлестывающей преступности, а там все есть, что душа пожелает? Думает ли о достоинстве русского человека нищий, садясь на заплеванный тротуар и протягивая за милостыней руку? Или музыканты, играющие на улицах и в подземных переходах?

Иван поступил в кооператив к Бобровникову по настоянию жены, однако его заработки показались ей ничтожными по сравнению с заработками «настоящих бизнесменов», которые «делают» миллионы. Подумаешь 700 рублей в месяц! Флакон французских духов и одна фирменная рубашка. Сама Катерина предпочитала не работать, хотя и закончила институт культуры имени Крупской. Немного поработала библиотекаршей, Иван с ней и познакомился там, когда выступал с каким-то ленинградским литератором, пишущем о рок-группах. Темноволосая, кареглазая, стройная библиотекарша сразу понравилась ему. После встречи их пригласили в комнатку заведующей, где угостили кофе с печеньем. Литератор подарил несколько экземпляров своей книжки с автографом, а Иван пообещал потолковать с заведующим бибколлектором на Литейном проспекте, чтобы районной библиотеке отпускали дефицитную литературу, а не графоманские сборники именитых поэтов и тома прозы современных авторов, которых никто не читает. Заведующая показала полки сплошь заставленные ни разу не раскрытыми изданиями и переизданиями «литературных генералов». Сказала, что еще больше этой макулатуры валяется в подвальном помещении, дожидаясь срока на сдачу старьевщикам. Или куда там девают непрочитанные книги?...

Дефицит районная библиотека получила — тогда еще партия и комсомол были в силе, один звонок и все о’кей! — а Иван пригласил к себе в гости молодую библиотекаршу, которая через два месяца стала его женой. Поторопились оформить брак, потому что Катя сказала, дескать, у них будет ребенок, но тревога оказалась ложной... Работу она вскоре бросила, заявив, что настоящий мужчина должен содержать свою жену. Иван не возражал, но, по-видимому, совершил ошибку: уйма свободного времени совершенно переменила жизнь Кати Рогожиной. Если раньше она большую часть дня была занята на работе, то теперь бродила по магазинам, ателье, пропадала у институтских подружек, навещала в гостинице мать, делившуюся с ней подарками от жаждущих получить отдельный номер. Ладно бы ждала ребенка, но Катя категорически отказалась рожать, сказала, что пока в этой стране не появятся условия для человеческого существования, детей у них не будет. В роддомах — бардак, плохо с детским питанием, растить дистрофика она не собирается. И тут она была права. Если поначалу Иван журил жену за мещанские замашки, обывательщину — все это он частенько говорил с трибун на комсомольских активах и собраниях — то вот сейчас, снова став холостяком, все больше и больше задумывался над словами Кати. Ведь им со школьной скамьи внушали, что главное у нас — это индустрия, пятилетки, планы, космические победы, партия, развитой социализм и как светлый луч в темном царстве — смутный и непонятный никому толком коммунизм, а человек, его личное благополучие — все это оставалось в стороне. А если кто и заикался о смысле человеческого существования, того всегда можно было обвинить в мещанстве, вещизме, эгоизме. Вот так простого советского человека партийные и комсомольские деятели клеймили за то, что он хочет жить по-человечески, а сами наслаждались жизнью, все что пожелает душа имели, причем, за бесценок. В то время когда в стране сажали людей за просмотр невинных эротических фильмов, партийные и комсомольские функционеры смотрели порнографические фильмы и те самые, которые якобы призывали к насилию и жестокости, смотрели и восхищались мастерством известных артистов, признавая, что подконтрольное им советское киноискусство никуда не годится по сравнению с заграничным. На советские фильмы приходилось ходить лишь по долгу службы, чтобы разрешить их прокат или запретить. Не сам он, конечно, это делал, но мнение свое должен был высказать. И оно должно было совпадать с общепринятым, а точнее с мнением вышестоящего начальника.

И все-таки Катя не ушла бы, если бы он, закрутившись волчком в водовороте самых неожиданных и непредсказуемых событий, больше уделял ей внимания, ведь понимал, что она часто высказывает не свои мысли, а откуда-то почерпнутые. Откуда? От кого? Это его как-то не очень занимало. Демократия, гласность — всем развязали языки. Болтали, что кому на ум придет. Президента, партийное руководство, парламент теперь можно было нести на все лады и это не называлось изменой Родине или антисоветчиной. И газеты первыми подавали пример. Людей больше не забирали за трепотню, не сажали за их высказывания. По стране, как ветер по пустыне, разгуливал плюрализм. Слово-то еще несколько лет назад известное лишь философам и теоретикам научного коммунизма... Как же так получилось, что он, Иван Рогожин, поступив в университет, пять лет изучал эту марксистско-ленинскую ахинею? Ведь пришлось прочесть многие их скучные тома с бредовыми античеловеческими идеями. Понимал ли он тогда на студенческой скамье, что все это вселенский обман, неслыханная авантюра? Может, иногда и мелькала подобная мысль, но он не заострял на ней своего внимания и тем более не развивал. На философский факультет он попал случайно: после армии в голове сидела лишь одна мысль — поступить в вуз, получить диплом о высшем образовании! Чего же тут постыдного? Так думали миллионы юношей и девушек в СССР. У Ивана был хорошо подвешен язык, на собраниях он выступал без бумажек, говорил убедительно, к месту вворачивал запомнившиеся афоризмы и цитаты. Руководил спортивной секцией по вольной борьбе. Все это заметили, оценили политработники, уговорили вступить в десантном полку в партию, был и в университете комсомольским вожаком, как тогда называли членов комитета ВЛКСМ, и как-то незаметно свернул на обкатанную комсомольско-партийную тропу, которая после учебы и привела его прямиком в райком ВЛКСМ.

Комсомольско-партийная работа считалась, пожалуй, самой почетной в стране и нужно было быть полным дураком, чтобы от нее отказываться, да и тебя бы вышестоящие товарищи неправильно поняли... И он не отказался, хотя к концу учебы и появились легкие сомнения в правильности учения марксизма-ленинизма. И эти сомнения все больше терзали его, мучали, однако жене, очевидно, по выработавшейся привычке, внушал совершенно обратное, а она ведь была права! И без высшего философского образования разобралась в жизни сущности социализма. И простить ей он не мог не уход от него, а то, что она с легким сердцем покинула Родину и уехала в Финляндию, в которой никогда раньше и не была. Тут он был тверд — это предательство! Презирал Иван и тех, кто в 60—80 годы эмигрировали или сбежали за рубеж. Это теперь они прикидываются страдальцами, а тогда просто искали любой предлог, чтобы объявить себя политическими беженцами, прилепиться к чужому благополучию и сосать, как тли, сладкий сок буржуазной жизни. А кто же тут, в СССР, будет разгребать грязь и навоз, навороченный выше головы большевиками с 1917 года? Тявкать по «голосам» из-за «бугра» куда легче, чем тут, живя впроголодь, перестраивать жизнь всего общества!..

Когда Ивану стало ясно, что коммунистические идеалы — это только ширма, прикрывающая грязные человеконенавистнические делишки большевиков с того самого дня, когда они захватили власть в России и зверски расстреляли царскую семью, он ушел из райкома и сдал партбилет. Гласность приоткрыла перед всеми неприглядные дела большевиков. Будучи комсомольским работником Рогожин и не подозревал, что собой на самом деле представляла КПСС. Печать, запрещенные ранее книги на многое открыли ему глаза. Особенно книги эмигрантов первой волны, то есть, послереволюционного периода. И теперь был удовлетворен, что он это сделал еще в то время, когда еще слегка контуженная нападками партия была в силе и могла ощутимо ему отомстить. Если бы не Саша Бобровников, он еще долго бы был безработным. У партработников хорошая память и длинные руки, способные до любого дотянуться и цепко схватить за горло. Было же время в царство Брежнева-Андропова, когда любой покритиковавший наш строй объявлялся психически ненормальным и упекался в соответствующее учреждение.

Всматриваясь в угрюмые лица людей, Иван думал: неужели у всех бродят в головах такие же тревожные мысли, как у него? Юнцов он не принимал в расчет, эти думают лишь о сексе, рок-музыке, выпивке или наркотиках, еще способны бить стекла в будках телефонов-автоматов, отрывать трубки, опрокидывать урны с мусором. И еще хамить пожилым людям и сквернословить прилюдно. Никто не хочет связываться с ними, ходят группами, сделаешь замечание так обхамят, что на весь день настроение будет испорчено. Могут избить и разбежаться. И девицы такие же: курят, матерятся, стоят в очередях в пивные бары. Не все, конечно, такие, есть и приличные ребята, они не бродят в компаниях по улицам. Много молодежи подалось в бизнес. Обидно, что они ничего не производят, лишь посредничают и перепродают. Если в деревне можно было отвлечься от тягостных мыслей, порыбачить, сходить в лес, помочь другу на участке, то в городе все раздражало: кооперативные ларьки и магазинчики, где из-за дороговизны ничего нельзя было купить. Утюг стоил 700—900 рублей! Еще дороже кофемолка или фен. И вместе с тем в Польшу, Чехословакию и другие бывшие социалистические страны вывозят контейнерами наши утюги, бинокли, фотоаппараты, мясорубки, часы, дрели, электротовары. И продают там за гроши, зато на валюту!

В Летнем саду было пустынно, в Карпиевом пруду плавали несколько уток, лебедей не видно. Ветер шелестел поблескивающей листвой в аллее, мраморные Боги и Богини белели в листве, солнечный свет косо перечеркнул песчаные и гравийные дорожки. В кустах попискивали птицы. Иван присел на скамью, со стороны Дворцовой аллеи приближались две женщины с колясками. Молодые мамы с грудными младенцами. Они оживленно разговаривали:

— Два часа простояла за молоком и перед самым носом кончилось, — говорила одна.

— А я утром сунулась на рынок: мясо шестьдесят рублей килограмм, картошка — шесть, пучок укропа — три рубля! — вторила ей вторая. — Куда мы катимся?

— Куда нас «катят», — поправила первая.

— В пропасть, милая...

— Гуманитарная помощь прибыла из Германии, я послала туда деда, он нацепил ордена-медали, взял книжку ветерана войны и через два часа заявился с коробкой печенья! Стыд и позор.

— Говорят, депутаты все разворовали, вот выбрали проходимцев на свою голову! Языки-то подвешены: чего только не наобещали перед избранием, агитаторы ходили по квартирам уговаривали за кого голосовать, сулили изобилие, порядок, а что стало? В сто раз хуже, чем было.

— Что же мы такие дураки? Поддаемся на любую дешевую агитацию. Мой муж почти и на работу не ходит, все время на митингах, какие-то газетки продает, отрастил баки, бороду, именует себя демократом.

— Может, бывшие начальники и хапали все себе, но при них был порядок, дисциплина — они умели держать всех в руках. А эти, что пришли, ничего ведь не умеют, их никто не слушается. И потом у тех уже было все: квартиры, дачи, всякое добро, а у этих — ничего. Вот они сейчас и тащат себе по норам все, что под руку попадется.

Женщины скрылись за поворотам аллеи, еще некоторое время слышался скрип гравия и их затихающие голоса, потом снова стало тихо. На брюки со старой липы спланировал тронутый по краям желтизной лист. Осень не за горами, весна была холодной, дождливой, в южных республиках, где постоянно гремят выстрелы, взрывы и каждый день митингуют, произошли сильные землетрясения, на Кавказе — оползни и ливни, сметающие целые поселки. Есть человеческие жертвы, многомиллионные убытки. Бог и природа предупреждают людей, чтобы угомонились, но национальные распри не утихают, наоборот, становятся все ожесточеннее, уже и пушки палят, танки ползают, самолеты бомбы на мирных жителей сбрасывают. Кто бы мог подумать, что в наших южных братьях столько накопилось злобы, жестокости, садизма?

Что же происходит в стране? Где предел всему этому кошмару? Ивану вспомнился страшный случай, происшедший в Плещеевке...

Рано утром Иван проснулся от пронзительного голоса Зинки-почтарки. По тональности он понял, что это не обычное утреннее «приветствие» ее мужу Василию Андреевичу... На часах было половина шестого, Рогожин обычно вставал в восемь, он натянул на голову тонкое одеяло, собираясь еще поспать, но тут в комнату вошел Антон, а вслед за ним жена. Лица у обоих взволнованные.

— Иван, почтарка ночью зарубила топором Василия, царствие ему небесное!

— Рядом с такой соседкой теперь страшно и жить, — всхлипнула Татьяна Васильевна. — Она грозилась нашему Игорьку руки-ноги оторвать.

— Просто так взяла и зарубила? — протер глаза, спуская голые ноги с кровати Иван.

— Только что была у нас, рассказала, что пришел ночью пьяный, стал буянить, требовать еще водки... Давай, мол, орет, бутылку — я знаю ты спрятала — не то весь дом переверну! Стал метелить ее, последние зубы выбил, волосенки повыдрал, ну она схватила с лавки топор и...

— Нашла топор под лавкой... — пробормотал Иван, вспомнив поговорку. — Неужели насмерть?

— В висок угодила...

— Что делать-то будем?

— Надо вызвать милицию, — сказала Татьяна Васильевна. — Что в таких случаях делают?

— Мир сошел с ума, — сказал Иван. — Женщины становятся убийцами!

— Такое теперь случается не так уж редко, — вздохнул Антон. — В Глубокозерске жена пьяного мужа вилами заколола...

Не завтракая, они отправились в дом соседа, там уже толпился народ. Василий Андреевич лежал вниз лицом на полу у печки, голова его была рассечена до посиневшего уха, на железный лист и крашеный пол натекла густая почерневшая кровь. Клетчатая старенькая рубашка у плеча тоже потемнела от крови, по-видимому, почтарка рубанула и по ключице. Окровавленный топор с налипшими волосами валялся рядом с помойным ведром. В открытую дверь в комнату была видна разобранная постель с цветным ватным одеялом и смятой подушкой. Неужели Зинка, отправив на тот свет мужа, спокойно улеглась и проспала до утра? Бучу-то она подняла на рассвете, когда сельчане коров и коз выгоняли на пастбище.

К великому удивлению Ивана и Антона, впрочем, как и всей Плещеевки, молодой лейтенант милиции, отправив покойника в морг и потолковав с почтаркой и соседями, восвояси уехал на милицейском «газике», оставив убийцу на свободе. Антону он заявил, что ордера на арест у него нет да и вряд ли почтарка до суда сбежит. Местные обычно никуда не убегают, даже убийцы. Муж ее был известный пьяница, в милиции больше десятка заявлений от его жены, видно, довел бабу до ручки, если она на такое решилась... Не исключено, что ее вообще оправдают. Соседи говорят, что покойник был пустой человек да и на руку нечистый...

Зинка по очереди обходила всех сельчан и своим крикливым голосом рассказывала, какой Васька-дурак был, горький пьяница и бездельник и что ей за это ничего не будет, советский закон завсегда защищает женщину, убившую пьяного мужа-фулигана. От него и проку-то никакого не было — ни хозяин на дворе, ни мужик в постеле... Соседи молча слушали, качали головами и старались поскорее уйти. Она снова было сунулась к Ларионовым, все-таки совесть у нее была нечистой, но Антон бесцеремонно выставил ее за дверь и резко сказал, чтобы она больше на пороге не появлялась.

— Гореть тебе, женщина, в аду на том свете за такое злодейство, — бросил он ей в спину.

— Я ада не боюсь и геенны огненной, — живо повернулась к нему Зинка. Злые тусклые глаза ее зловеще блеснули. — Это не я ево порешила — моей рукой двигал...

— Сатана, — вставил Антон. — Ты — дочь Сатаны.

— Вот он меня и защитит... — изобразила на своем худощавом неприятном лице подобие улыбки почтарка. — Еще не известно кто сильнее — Божьи анделы или черти.

— Она и впрямь дочь ада, — сказал Антон, когда треснула за ней снаружи калитка.

— У нее глаза ведьмы, — сказала Таня. — Антоша, она будет нам пакостить, вот увидишь. Говорят, порчу на человека или скотину может напустить.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — ответил муж. — Может, и придется ей за это злодейство ответить.

— Вряд ли, — пророчески сказал Иван. — Ничего ей не будет. Экспертиза покажет, что он был пьян, заявления на него лежат в милиции. Верно она сказала: суд будет на ее стороне.

В наступившей ночи долго выла их коричневая собака, привязанная на цепи за хлевом. Неожиданно вой оборвался на тоскливой ноте, а утром стало известно, что охотничий добродушный пес сорвался с цепи и удрал из этого проклятого Богом дома. Хорошее настроение у Рогожина улетучилось, вскоре состоялись похороны. Почтарка вместе со всеми пошла на кладбище, выставила сельчанам несколько бутылок водки, полученных по справке, даже всплакнула на могиле, запричитав: «На кого же ты, Васенька, покинул меня сироту неприкаянную!»

Антон сказал, что пойдет добровольным свидетелем в суд и будет требовать осуждения этой твари в синих трикотажных штанах с высохшим злобным лицом ведьмы. А сельчане после похорон поговорили, посудачили и забыли о случившемся. Здесь покойников быстро забывали. Вспоминали лишь в Троицу. Зинка-почтарка по-прежнему носилась по деревне, пронзительный голос ее раздавался то в одном конце, то в другом. Единственные меры, которые были к ней приняты властью — это взята подписка о невыезде. Кроме райцентра, почтарка никогда нигде и не бывала. Больших городов она боялась, мол, там много машин и легко под колеса можно угодить, да и жулья хоть отбавляй, что им стоит бедную деревенскую женщину обмануть, ограбить?..

Жизнь шла своим чередом. Приспела пора и Ивану уезжать из Плещеевки.

Реваз стоял у книжного киоска напротив метро «Технологический институт», вдоль тротуаров до самого Кузнечного рынка шла бойкая торговля с рук всякой всячиной. Женщины и мужчины предлагали электротовары, спагетти в целлофановых обертках, жвачку, водку, вино, инструменты, вязаные шапки, платки, рубашки, брюки. Ближе к рынку предлагали поштучно «золотые» в буквальном смысле из-за их цены лимоны, пучки укропа, щавель, свежие грибы, тут же совали прохожим под нос самую разнообразную литературу от Божественной до порнографической. Знакомая родная обстановка, в ней Реваз чувствовал себя как рыба в воде. Чужое теперь государство, а кругом свои, кавказцы. И чувствуют они себя здесь не гостями, а хозяевами, говорят на родном языке между собой, презрительно посматривают на русских, торгующих мелочью. Базарят мелочники, сявки, а крупные кавказские воротилы — купцы на рынках редко бывают, они свои дела решают в ресторанах и на загородных дачах, где можно не только миллионную сделку провернуть, но и развлечься с девочками. Причем приглашают к себе самых дорогих, любую можно смело посылать на конкурс красоты «Мисс-проститутка»...

Реваз еще издали заметил черную кепку-зонтик Старейшины. Невысокого роста, плечистый он шел в голубом спортивном костюме со стороны Владимирского проспекта. Земляк любил заграничные спортивные костюмы на молниях, у него их было больше десятка, некоторые стоили в несколько раз дороже самого приличного костюма для вечерних приемов. Уважал Старейшина и кожаные куртки с висячими плечами и широкими рукавами, джинсы, кроссовки. Сегодня тепло и синяя молния спущена, видны пучки черных курчавых волос на груди, желто поблескивает золотая цепочка с квадратным медальоном. Реваз знает, что Старейшина купил ее у иностранца за десять тысяч. Настоящее золото, не чета нашему магазинному, которое даже для изготовления зубных коронок не годится.

Старейшина сунул ему сухую крепкую ладонь, он никогда руку не жал — подаст ладонь и ладно. Реваз почтительно подержал ее в своей руке и отпустил. Хозяин не любил, когда ему некоторые хваты руку сильно жали. Силу, говорил он, нужно проявлять на деле, а не при рукопожатиях. Прогуливаясь вдоль торгового ряда, они негромко переговаривались, когда Старейшина переходил на родной язык, Реваз на нем же отвечал ему, когда на русском — по-русски. Реваз чище изъяснял на русском, он уже пять лет живет здесь, а Старейшина от силы два.

— Тревожно становится, друг, в Ленинграде, — неторопливо ронял слова Хозяин. — Народ стал сердитый, на нас косится, вчера на Некрасовском рынке двух азербайджанцев избили и товар растоптали...

— Дорого запросили? — вставил Реваз.

— Все, кунак, сейчас дорого, — усмехнулся Старейшина. — В общественном сортире и то деньги берут, я уж не говорю про девочек. Бывало за выпивку и закуску, дешевый подарок — на все готова, а теперь даже самые занюханные потаскушки стольник требуют.

— Цены растут, — дипломатично вставил Реваз.

— Не цены растут, кунак, а деньги дешевеют.

О женщинах Старейшина любил поговорить, ему очень понравилась Лола, он назвал ее «белорыбицей», восхищался ее грудями, шикарным задом, но вот ласковости в ней к нему было маловато. За сотнягу и выпивку-закуску могла бы и понежнее быть... Реваз после того вечера, когда они вдвоем позабавились с пьяной Лолой, еще дважды приводил к ней шефа. А в последний раз она удивила Реваза: заявила, что коллективный секс ей надоел, так что один из них может сразу убираться вместе с кошельком и сумкой — они заявились к ней на Бассейную — а кто останется будь добр сразу выложить на стол сто рябчиков! Раньше таких заявок не было. Кто-то просветил Лолу. Реваз никогда не обижал ее: лучшая выпивка, а теперь бутылка хорошего коньяка стоит сотню, а икра, буженина, красная рыба? И кое-что по мелочи давал: колготки, дезодорант или флакон шампуни. На дорогие духи он не разорялся.

Шеф в этих вопросах никогда не мелочился, мигнул Ревазу, чтобы тот смывался, оставив черный дипломат с бутылками и закуской...

— Надо домой, босс, ехать, давно там не были, — понял куда клонит Старейшина Реваз. — Нам их проблемы, — он кивнул на толпу. — До лампочки. У них тут может заварушка начаться и тогда и нам все припомнят.

— На чем ехать, дорогой? — бросил на него косой взгляд тот. — «Волгу» теперь и за сто пятьдесят тысяч не купишь, заграничная мне ни к чему, а домой надо ехать на своем транспорте. Товара у нас скопилось порядочно...

Для себя они покупали только дорогие вещи: фотоаппараты, видеомагнитофоны, кольца, броши, серьги. И конечно, охотничьи ружья с патронами, благо разрешений на это у них была целая пачка — свои люди обеспечили их всеми нужными бумагами. На родине за любое ружье дают большие тысячи, не торгуясь. Там стреляют не в зайцев и кекликов...

Реваз ловил мысли шефа на лету.

— Зачем платить за тачку бешеные деньги? — взглянул он на медленно продвигающиеся в запруженном народом пространстве легковые автомобили. — Вон их сколько тут!

— Лола мне рассказывала под мухой про этого Ивана, который сбросил с балкона нашего Тимура, — продолжал Старейшина. — Конечно, я осторожненько выпытывал, задница у нее роскошная, а в головенке — пустота, впрочем, как и у большинства баб... Так вот она сказала, что у ее хахаля новая «Нива».

— Я знаю, — кивнул Реваз. — Но он куда-то уехал.

— Плохо знаешь, дорогой, он уже приехал.

— Машину он держит на платной стоянке...

— Не все же время? — с неудовольствием посмотрел на него шеф. — Наверное, ставит и у дома. Да и на работу ездит.

— Нужно просить Леву, — сказал Реваз. — Он самый быстрый угонщик в Питере: любую машину откроет, отсоединит сигнализацию и заведет на спор за пять минут.

— Лева много дерет за работу, — задумчиво заметил Старейшина. — Но будет справедливо, если мы получим именно эту «Ниву». Иван убил нашего Тимура, понятно, защищаясь, поэтому мы его и не пришили, но машиной ему придется поплатиться...

— Понял, Старейшина, — сказал Реваз. — Кроме Левы у меня есть на примете еще один человечек: он прямо с улицы краном ставит легковушки в прицеп, но он предпочитает работать ночью. Раньше мотоциклы воровал. Здоровенный! Один в кузов своего грузовика «Яву» заталкивал.

— Думай, дорогой, думай, — обронил Старейшина, вожделенно глядя на обогнавшую их женщину в коротенькой юбке со стройными ногами. Светлые волосы спускались на плечи, округлые ягодицы призывно двигались вверх-вниз.

— Гляди как задницей играет, а? — сбоку взглянул на него шеф. Темные глаза заволокла бархатная дымка. — Догони, мудак, познакомься!

— Какие дела, — блеснул белозубой улыбкой Реваз. — Это мне раз плюнуть!

Распрямив плечи и выкатив колесом грудь, танцующей походкой припустил за женщиной в серой чуть ли не лопающейся по швам сзади юбке. Обычно у кого такой аппетитный зад и сексуальные ноги и личико смазливое. Уродин Господь Бог редко награждает роскошными фигурами...

Лола, привычно играя бедрами, шагала по залитой солнцем стороне тротуара Лиговского проспекта. Она знала, что мужчины оглядываются на нее и это вселяло уверенность в себя, в свою собственную значительность. Ей не нужно было поворачивать голову, она отлично видела в стеклах витрин восхищенные физиономии мужчин. В руках у нее — вместительная сумка с видеокассетами. Легкая паника кончилась, и она вернулась в книжный магазин на свое рабочее место. Попугали малость, ничего ведь не изменилось. Шутка ли, тысячи людей занимаются видеобизнесом и их вдруг захотели лишить дохода! Кто это позволит? В правительстве сидят люди, которые тоже от этого что-то имеют. Лолу удивляла наивность иностранных кинофирм, запретивших прокат и продажу пиратских видеозаписей. Как это можно остановить, если по стране гуляют сотни, тысячи ранее записанных фильмов? Иностранцы сами привозят к нам оригиналы, это делают и туристы, работники совместных предприятий. Ведь видеокассеты продаются за рубежом в любом магазине, ларьке, даже в табачных киосках и никто не спрашивает у тебя разрешения на покупку. И таможенники не придираются. Там в ходу оригиналы, а у нас — копии с них. Владельцы оригиналов в цветных коробках «стригут» с каждой видеокассеты дивиденды. Как писали у нас с оригиналов и хороших копий, так и будут писать. Стоило ли людям жизнь осложнять?..

У магазина ее поджидал Реваз. Он уже издали улыбался. На нем модная рубашка с иностранной надписью — Лола плохо разбиралась в чужой грамматике — белые джинсы и полосатые кроссовки. Худощавый стройный Реваз последнее время снова стал крутиться возле нее: брал напрокат кассеты, водил после работы в чебуречную, угощал фруктами. Иногда звонил домой и Старейшина. Этот если приходил к ней — летом соседи не досаждали: кто в отпуске, кто на даче — то приносил с собой выпивку, закуску и каждый раз оставлял на тумбочке с ночником 50—100 рублей. Старейшиной звал его Реваз, а Лола — Хамидом. Так он ей представился в первый раз.

— Принес кассеты? — спросила Лола, не останавливаясь у двери. Пропустив ее, Реваз прошел вслед.

— Какой разговор, Лолочка, — весело ответил он. Южанин взял на сутки две кассеты с новыми записями, а на новинки всегда были охотники. У него была дурная привычка держать кассеты не сутки, как положено, а больше, что Лолу злило, ее контора теряла за просроченную кассету пять рублей, а брать дополнительную плату со знакомого было неудобно.

Пока она располагалась за столом, выкладывала из сумки кассеты, зеленые квитанции, Реваз плел что-то про содержание боевика, восхищался силой и ловкостью Шварценеггера в фильме «Без компромиссов», второй фильм «Огненный рассвет» ему не понравился. Вдруг он замолчал на полуслове, Лола подняла голову и увидела Рогожина. После его приезда из деревни она с ним и встретилась всего пару раз, какой-то он стал задумчивый, хмурый. Или она отвыкла от него или слишком уж в последний месяц вела бурную сексуальную жизнь, зарабатывая белыми ночами деньги у себя на Бассейной или у Милы Бубновой на Торжковской, но прежний любовный пыл куда-то пропал, что, конечно, сразу заметил Иван. Он никогда не спрашивал у нее про знакомых, но в последнюю встречу заметил, что она изменилась, холоднее стала да и синяков на ее теле многовато появилось...

Лола отшутилась, заявив, что если он еще раз покинет ее на полтора-два месяца, то вообще потеряет. Таких женщин как она надолго не оставляют... Если она была холодна, то он наоборот страстен и неутомим, чувствовалось, что там в деревне никого у него не было, но это его проблемы. Кстати, уезжая он не предложил ей денег и не просил хранить ему верность.

— Не боишься подхватить СПИД? — как-то спросил он.

— За кого ты меня принимаешь? — обиделась Лола. Про СПИД она слышала, читала, в Питере уже есть больные этой страшной болезнью со смертельным исходом, но мужчины, с которыми она имела контакты, были вроде бы солидными, следили за собой... И потом СПИД в первую очередь поражал педерастов, наркоманов, заболевали люди после переливания крови. Нет, никакой СПИД не коснется ее: Ангел-хранитель остановит, даст какой-нибудь сигнал...

— Известные люди в мире умирают, — сказал Иван. — Эта зараза любого может поразить, как молния.

— Только не меня, — ответила Лола. — Если боишься — женись и спи только с женой.

— Это мысль! — улыбнулся он и заговорил о другом. Ему и в голову наверное не пришло, что можно сделать предложение ей, Лоле...

Иван отдал ей кассету, выбрал другую, Лола по привычке хотела спросить понравился ли ему фильм, но вспомнила, что эту комедию «Как справиться с делами» они вместе смотрели у него на Пестеля. Серые с прозеленью глаза Ивана были озабоченными, он сильно загорел, даже русые волосы на лбу выгорели. Он носил короткую прическу, зачесывая волосы немного набок, причем расческой не пользовался — пятерней. Волосы у него были густые, мягкие, на затылке немного топорщились, он часто их приглаживал растопыренной ладонью. У него были две макушки, от кого-то она слышала, что такие люди должны быть счастливыми, правда, по виду Рогожина этого не скажешь. С женой ему не повезло, денег много не умеет зарабатывать, вон боится подхватить чего-нибудь от нее...

— Ты вечером будешь дома? — с намеком спросила Лола, чтобы позлить примолкшего у списка с прокатными фильмами Реваза. Иван не обратил на него внимания, у ее стола всегда толпились клиенты.

— Ты слышала про летающие тарелки? — улыбнулся Иван.

— А куда они летают?

— Один Бог знает, во дворце у Нарвских ворот сегодня в семь вечера выступают ученые-уфологи, контактеры из Пермской зоны, очевидцы... У меня два билета. Пойдем послушаем умных людей?

— Умные люди не верят в летающие тарелки, — сказала Лола. — А вообще, я люблю хорошую фантастику. Заезжай ко мне в половине седьмого, а долго это продлится?

— Надоест — уйдем.

— Потом отвезешь меня к портнихе, ладно? Да не двигай бровями: всего на пять минут. Заберу платье — и все дела. Кстати, у меня появилась кассета «Киборг-2» с Арнольдом Шварценеггером. Говорят, круче, чем первый фильм.

Лола достала из коробки для избранных знакомых видеокассету и протянула Рогожину. Реваз оторвался от списка фильмов и бросил из-за его спины на нее укоризненный взгляд, дескать, мне вот не предложила...

Иван ушел, Реваз тут же приблизился к Лоле:

— А я хотел вечерком пригласить тебя в гости... Не знал, что ты такая любительница летающих тарелок!

— Я их никогда не видела, но слышала, что инопланетяне сажают в свои корабли землян и летают с ними в космосе.

— У меня сегодня большое желание «полетать» с тобой, Лолочка, — сверкнул зубами Реваз. Когда он улыбался, становился симпатичным, вот только узкие черные усы раздражали, в постели он любил ими щекотать ее грудь, а орангутанг Старейшина ползал по ней, как мохнатая гусеница. Чего только за бабки не вытерпишь!..

— Ладно, на днях забегу, — вдруг заторопился Реваз, взглянув на часы. — Оставь для меня «Киборга», лады?

— Не на днях, а завтра после двенадцати, — сурово сказала Лола. — На ту кассету, что у тебя, тоже очередь.

— «Нарвские ворота» — это метро «Нарвская»? — спросил он.

— Тоже хочешь послушать умных людей? — нахмурила темные подведенные брови Лола. — Не вздумай прийти, я рассержусь!

— Я балдею, когда по телевизору показывают летающие тарелки! — засмеялся Реваз. — Чао, Лолик!

«Чего это не стал меня уговаривать сегодня встретиться с ним? — подумала Лола, глядя ему вслед. — Или понял, что его и Хамида вместе с их деньгами не променяю на Ивана?..»

Да часа в переполненном зале Дворца имени Горького выступали ученые-уфологи, журналисты, они рассказывали о своих встречах с НЛО, полтергейстами, инопланетянами. И невозможно было не поверить им. Если доктор наук, солидный, в черных очках, авторитетно утверждает, что НЛО существуют и тому примеров не счесть, а наше неверие в них идет от незнания, трудно с ним не согласиться. Параллельные миры, «дыры», в которые проникают в наш материальный мир существа бестелесные. Все объекты и явления в мире — материальны, они есть результат эволюции материи... Профессор рассказал, что в США в 1988 году один инопланетянин был в Белом доме, о чем, естественно, не сообщили общественности, в Америке военная разведка располагает сведениями о катастрофах НЛО, трупах инопланетян, даже были найдены в потерпевших аварию космических кораблях живые пришельцы, они до сих пор находятся в секретных институтах и лабораториях, помогают землянам разбираться в своих сложных кораблях, рассказывают о далеких планетах, спутниках, солнцах. Обо всем этом уже появились документально подтвержденные сообщения в зарубежной прессе.

На Лолу больше всего произвели впечатления рассказы очевидцев о проказах полтергейстов. Они, оказывается, есть и в Питере, устраивают в квартирах бедлам, играют с водой и огнем, даже иногда разговаривают с хозяевами, показываются им в виде светящихся шаров. Приводился и такой пример, как полтергейсты вытащили из ванной комнаты чугунную ванну, причем, она не могла пройти в дверь, потому что была огромная, а вот они каким-то образом ухитрились ее вытащить и поставить в жилой комнате.

Когда они вышли на улицу, было уже сумрачно, белые ночи закончились, на искрящемся небе посверкивали звезды, после дневной жары стало прохладно. Лола невольно посмотрела на звезды: неужели там и правда существуют неведомые нам миры, населенные мыслящими существами? Народ повалил в метро, к остановкам трамваев и автобусов, а Иван и Лола пошли в ближайший переулок, где он поставил «Ниву».

— Я запомнила, как нужно защищаться от полтергейстов, — сказала Лола, поеживаясь в своем платье. Шерстяную кофту она оставила в машине. — У меня, по-моему, тоже поселился маленький полтергейчик. То сумочку куда-то спрячет, то в холодильнике что-нибудь опрокинет, то ночью дотрагивается до меня...

— Полтергейст? — пряча улыбку, вставил Иван.

— Раз проснулась и вижу, он висит надо мной, даже заметила голубоватое свечение и ощутила тепло, точь-в-точь как рассказывала эта женщина про своего живого духа Васю.

— Что же ты запомнила?

— Нужно комнату обрызгать святой водой, можно церковные свечи зажигать на ночь, воткнуть в порог шило или ножницы, еще надо почаще креститься и поминать Господа Бога, а еще лучше прочитать молитву, но я не знаю ни одной. Хотела в магазине купить «Закон Божий», а он стоит 85 рублей. Что за люди, на самом святом спекулируют!

— Толстый уфолог в серой куртке доказывал, что внеземные цивилизации, наблюдающие за нами, землетрясениями, наводнениями, тайфунами предупреждают землян о недопустимости войн, кровопролития, загрязнения почвы и атмосферы, — заметил Иван, оглядывая переулок. — Погоди, туда ли мы пришли? — он вертел головой. — Вот здесь я поставил машину рядом с «Запорожцем», он стоит, а «Нивы» нет.

— Точно, она тут стояла, — растерянно проговорила Лола, хлопая глазами. — Я в эту выбоину на асфальте каблуком наступила, думала, что он отвалится... Где же она, Ваня?

— Чудеса в решете, — пробормотал он, — как говорила моя прабабушка.

Ему иногда снилось, что он откуда-то возвращается, чаще всего это происходило в незнакомом городе, он идет с покупками, находит улицу, место, где оставил машину, а ее нет. Начинает лихорадочно метаться по другим улицам, переулкам, тупикам, полагая, что перепутал, ошибся. Становилось тоскливо, тревожно стучало сердце, каждый раз казалось, что вот сейчас за углом он обнаружит свою машину, но там ее не было. Тревога нарастала, он начинал паниковать, суетиться... просыпался в холодном поту и облегченно вздыхал, радуясь, что это лишь неприятный сон. Нечто подобное происходило во сне и на какой-нибудь железнодорожной станции: выбегал из вокзального буфета, последний вагон уходящего поезда уже покачивался вдалеке. Он бежал за ним, задыхался, тянул руки к поручням, вот-вот ухватится, но поезд набирал скорость... А в купе на верхней полке лежал его чемодан с ценными вещами...

На всякий случай они с Лолой еще раз обошли все прилегающие к Дворцу улицы, но он уже знал, что «Ниву» украли. Когда он ставил ее, кроме «Запорожца» стояли и другие машины, кажется, был один голубой микроавтобус со вмятиной на крыле. Сигнализацией Иван не пользовался, его раздражал рев клаксона, когда машину кто-то даже случайно задевал, сигнал гудел пять минут, возмущая всех, кто близко жил. Ему казалось, что надежнее будет замыкать специальным замком руль и рычаг сцепления. И отключать кнопкой под торпедой аккумулятор. И на этот раз он замкнул, но кто-то сумел справиться с замком. Впрочем, такие замки несколько лет назад свободно продавались в магазинах. Сердце не стучало, как это было во сне, но отвратительный осадок разъедал душу. Нужно идти в ближайшее отделение милиции и писать заявление. В последние годы произошло столько краж личных и государственных машин, что надежд на поимку угонщиков почти не было. Тем более профессионалов. Иван не застраховал «Ниву», он ставил ее на платную стоянку. На ночь не оставлял на улице даже возле дома. После того, как сняли щетки, зеркало и задний фонарь отвернули.

— Я тебя провожу до метро, — сказал Иван, в последний раз бросая взгляд на переулок, все больше погружающийся в надвигающийся сумрак. Здесь уличного освещения не было. Он вспомнил, что у него подтекал сальник главного тормозного цилиндра — не поленился, сбегал в переулок и действительно на том самом месте, где стояла «Нива», на асфальте осталось небольшое темное маслянистое пятно. Он дотронулся до него пальцем, понюхал — тормозная жидкость.

— На заднем сидении я оставила кофту, — вздохнула Лола. — Я недавно купила у Милы Бубновой. Чистая шерсть.

— Как я еще права с техталоном не оставил в машине, — сказал Иван.

— Если хочешь, я пойду с тобой в милицию? — предложила Лола. Ее полные обнаженные руки покрылись мурашками, Иван набросил ей на плечи свою легкую синюю куртку и, взяв под руку, повел к освещенному метро. Напротив, задрав в небо сорвавшийся с проводов ус, стоял троллейбус, из распахнутых дверей выходили пассажиры.

— Ты что-то не очень и переживаешь? — сбоку посмотрела на Ивана Лола.

— Я должен посыпать голову пеплом или волосы рвать? — усмехнулся Иван. — Машину вряд ли найдут. Да и кто сейчас особенно проявляет ретивость? Если ее не угонят за пределы России, то в гаражах разберут на части и распродадут.

Оно и выйдет так на так: запчасти сейчас стоят дорого.

— Бывает и находят, — осторожно заметила она.

— Скорее найдут летающую тарелку, чем украденную машину, — сказал он. — Слышала по телевизору, сами хозяева угнанных машин назначают свидетелям вознаграждение?

— Но что-то надо делать?

— Я тебе позвоню, — он попрощался с ней у стеклянных дверей метро. Уже спускаясь по эскалатору, Лола вспомнила, что он ее не поцеловал, как обычно делал всегда, расставаясь с ней. На худощавом скуластом лице его не было растерянности, паники, лицо будто окаменело, а серые с зеленой окаемкой глаза стали цвета асфальта. Она думала, что после лекции они заедут к портнихе, а потом отправятся к нему, поужинают, выпьют. Иван говорил, что у него есть что-то вкусненькое... Домой идти не хотелось. У нее даже постель не убрана, на столе тарелки, закуски, переполненные окурками пепельницы. Проспала на работу и не успела убраться. К портнихе заедет завтра, а сейчас... Выйдя на первой остановке, Лола поднялась наверх, отыскала будку телефона-автомата с неоторванной трубкой и позвонила Миле. Первый автомат сожрал двухкопеечную монету, но не соединил. Лишь с третьей попытки дозвонилась. Как и ожидала, у подружки звучала музыка, слышались мужские голоса. Милочка не теряется!..

— Лолка, приезжай! Мы тут с Мартином отмечаем день рождения мистера Карлссона из Швеции... Ха-ха... Не того Карлссона, который летал над крышей. Этот летает на «Боингах» и ездит на новенькой «Вольво». У нас отличное фирменное пиво, шотландское виски, а какой шоколад — обалдеешь! Ты такого еще не пробовала... Он тут с другом — мистером Петерсоном, а Мартина ты знаешь... — она понизила голос: — Лолик, мужики что надо и не жмоты!

— Буду через полчаса, а, может, раньше... Ты знаешь, у моего Жана украли «Ниву».

— Не мог сигнализацию поставить? — вяло удивилась Мила. — Теперь каждый день воруют машины.

— Я думала он ошалеет с горя, а он даже проводил меня до метро.

— Ну, это его проблемы... У нас с тобой нет машины — и голова не болит.

— Ладно, не выпейте без меня все виски, — сказала Лола и, морща нос, повесила трубку на негнущемся проводе с металлической оплеткой. В будке пахло мочой. Она боялась под ноги посмотреть.

«Надо было сказать, чтобы они приехали за мной на «Вольво», — подумала Лола, снова направляясь к дверям метро. — Иностранцы не боятся ездить по городу выпивши, да их и не останавливают».

Горная местами с неглубокими выбоинами — следами разорвавшихся мин и снарядов — дорога огибала отвесную серую скалу с зубчатой вершиной, поросшую на выступах колючим кустарником, кое-где желто-розовыми всплесками мелькали в красноватой траве яркие головки цветов. Кеклики нехотя взлетали с шоссе, освобождая путь запыленной «Ниве». Высохшая мошка испещрила лобовое стекло. Солнце припекало крышу, заглядывало в боковое окно, заставляя сверкать никелированные защелки на дверях. Разомлевший Старейшина сидел рядом с Ревазом, держащимся обеими руками за черный руль. У обоих блестел пот на лицах, но настроение было приподнятое: благополучно миновали Ставропольский край, Грузию, Армению и Азербайджан, до их родного города Агдам осталось около пятидесяти километров. В Нагорном Карабахе дважды их останавливали вооруженные автоматами боевики в десантной форме, но перебросившись с земляками на родном наречии и получив от них несколько пачек фирменных сигарет, пропускали. Через Армению было ехать опаснее, армянские боевики, одетые точно также, смотрели на них более придирчиво, но и они не могли устоять против сигарет и баночного пива. Видели, что перед ними не вояки, а обыкновенные торгаши. В одном месте горной дороги они увидели в ущелье перевернутый «Камаз»: кабина смята, колеса как перебитые ноги цеплялись за низкорослый кустарник, рядом маслянисто блестела небольшая лужица. Пострадавших не видно. В другом месте мост был разрушен, пришлось осторожно рулить по деревянным кладям через узкую, но бурливую речушку.

— Все воюют, — заметил Старейшина Хамид. Он расстегнул на волосатой груди голубую безрукавку, но плоскую черную кепку не снял. Такая же кепка была и на Ревазе. Эти головные уборы как бы служили им пропусками, те кто останавливал тоже были в таких же гигантских кепках. Русские называли их «аэродромами».

— А нас не заставят землячки стрелять? — спросил Реваз сбавляя перед очередным витком серпантина скорость. Машина была хорошо отрегулирована, мотор работал ровно, не слышно стуков, скрипа, лишь покрышки гудели. Украденная «Нива» их ни разу не подвела, хотя преодолели уже не одну тысячу километров.

— Мы с тобой не боевики, у нас другая работа, — усмехнулся Старейшина. — Откупимся от вояк ружьями и патронами. Мне заказывали десяток охотничьих — я достал в Питере шесть, зато патронов везем больше тысячи. Я испугался, когда армяне хотели нас обыскать...

— Я сунул командиру пару тысяч, — ввернул Реваз. — Когда другие отвернулись.

— Коньяк, баночное пиво, сигареты, жвачка — лучший пропуск через горы, — заулыбался Хамид. — На всех границах выставили посты ГАИ, а в Россию въезд и выезд свободный... Лопухи эти русские! От них все вывозят подчистую, сбрасывают им подешевевшие рубли мешками, а им и мешок сахарного песка запрещают вывезти из пограничной республики!

— Больше всех стараются прибалты, — поддакнул Реваз. — Эти тысячами тонн вывозят цветные металлы. Вот где зарабатывают бабки!

— Бабки сваливают русским делашам, а металл продают за баксы, — солидно заметил Старейшина.

— Надо было взять с собой Лолу, — вздохнул Реваз. — Она бы нас в дороге обоих обслуживала...

— Аппетитная бабенка и не рвачка — что дашь, тем и довольна, — сказал Хамид. — Зачем ей ехать в горы, когда она и в Питере живет припеваючи? Я дал ее телефон Ахмету с Кузнечного рынка, пусть владеет. Не пропадать же добру?

— А что тебе дал Ахмет? — Реваз ругнул себя за несообразительность: мог бы тоже «продать» своим Лолу!

— Ахмет наш кореш, — строго заметил Старейшина.

— Когда в Питер-то вернемся? — помолчав, поинтересовался Реваз.

— Пусть все уляжется, позабудется, «Ниву» загоним, а там с товаром и нагрянем... Только сдается мне, дорогой, что у них там тоже вот-вот начнется заварушка! Больно уж русский народ разозлился: грабят их кому не лень, на глазах раздевают. И на нас смотрят косо. Наши землячки дерут с них на рынках три шкуры. Особенно наглеют перекупщики...

— А мы кто?

— У нас с тобой, дорогой Реваз, профиль широкий! — рассмеялся Хамид, чем ближе к дому, тем все больше он веселился. — Знаешь, кунак, после белых русских красоток как-то трудно будет привыкать к жене, она меня при свете к себе и в постель не подпускает!

— А моя Нана ничего, привыкла, — сказал Реваз. — Насмотрелась видеофильмов и раскрепостилась. Да и я ее кое-чему научил... — он хихикнул.

— По нашим мусульманским законам скоро наши женщины снова наденут паранджу, — сказал Старейшина. — По мне так и хорошо. Наши деды-прадеды были не глупее нас.

— Мы — не русские, своих жен держим в строгости, — снова поддакнул Реваз. — Я и не помню, чтобы в нашем районе какая-либо баба изменила мужу.

— Еще чего не хватало! — фыркнул Хамид. — За такие дела убивать надо.

— Что-то там на выступе мелькнуло, — сощурился Реваз, вглядываясь вдоль уходящей, казалось, в самое небо скалы. — Стекло или металл...

— Пост?

— Чего тогда прячутся? — пожал плечами Реваз.

— Достану сигареты и пиво, — собрал неглубокие морщины на загорелом лбу Хамид. — Сколько уже мы с тобой раздали? На пять-шесть тыщ, не меньше.

— Без бакшиша не пропустят, — сказал Реваз. Глаза его превратились в две черные щелки. Обычно гаишники и боевики не прячутся. Зачем им скрываться, если они тут хозяева?

— Уже почти дома, — перегнулся через спинку сидения Хамид, чтобы достать сумку с «бакшишем». — Может, сказать, что вам же, джигиты, везем ружья-патроны?

— Чего они забрались на скалу? — сказал Реваз. — Наверное, за поворотом у них пост, а тут наблюдательный пункт.

Но был ли за поворотом пост или нет, этого они уже никогда не узнают: послышался сухой щелчок выстрела, «Нива», больше не слушаясь руля, вдруг стала сходить с растрескавшегося асфальта неумолимо приближаясь к огороженному белыми столбиками с черной окаемкой краю ущелья, где-то далеко внизу громоздились острые пики ранее рухнувшей скальной породы, а еще дальше сталью в белом кружеве пены блестела узкая горная речка, сверху были заметны округлые торчащие из воды серые валуны. На одном из них нахохлился коричневый горный орел.

— Держи руль! — пронзительно крикнул Старейшина, нащупывая рычаг дверцы, но уже было поздно: с треском сшибив два бетонных столбика, «Нива» с метко простреленным снайпером сплющенным передним скатом медленно переворачивалась в дрожащем от зноя воздухе, полетела в пропасть. Колеса бешено вращались, мотор истошно ревел, не ощущая нагрузки, обгоняя падающую машину, тарахтели о скалу устремившиеся вслед за ней мелкие камни. Реваз и Хамид не успели даже по-настоящему испугаться: все произошло мгновенно, будто пребывая в невесомости, они не чувствовали ничего, лишь пальцы судорожно вцепились в обшивку сидений, а в расширившихся глазах только начинал зарождаться ужас небытия.

Глухой удар, металлический скрежет рвущегося металла, последний протяжный стон захлебнувшегося мотора, чуть слышное бульканье то ли бензина, то ли масла из разбитого картера и снова тишина, нарушаемая лишь шипением кислоты, вытекающей из продавленного аккумулятора. Вспугнутые обвальным шумом птицы снова засновали по низкорослым кустам, парящий в раскаленной безоблачной вышине орел совершал неторопливые круги над дорогой и горной речкой, вьющейся в ущелье. Что им до человеческих трагедий?..

Заросший черной щетиной юноша с винтовкой, оснащенной оптическим прицелом, в руке, пристально смотрел на сморщенную как раздавленный спичечный коробок «Ниву», его напарник в черной майке и широченной кепке блином положил автомат на плоский камень. Он был гораздо старше молодого. Во рту у него дымилась сигарета, глаза были сощурены.

— Отличный выстрел, Ахмет, — заметил он. — Чего смотришь? Думаешь, кто-нибудь живой? С такой-то кручи?

— Я жду, командир, когда она рванет и загорится, — ответил юноша. — В американских фильмах всегда машины после аварии взрываются. А мы за эту неделю вторую спустили в ущелье и ни одна не загорелась.

— Благодари Аллаха, Ахмет, — сказал командир. — Горящая машина — потерянная машина, а в разбитой мы с тобой обязательно чего-нибудь найдем. Не пустые же они ехали из Армении?

— А вдруг свои? — засомневался Ахмет. На щеке у него рдели несколько прыщей.

— Свои посигналили бы или остановились: свои знают нашу засаду и пароль.

— И номера у них чужие: я в оптический прицел рассмотрел, — обронил Ахмет.

Осмотревшись по сторонам, они привычно заскользили с кручи по чуть приметной скалистой тропинке вниз, камешки, срываясь из-под сапог, цокали о гранит и скатывались вниз. Прыскали под валуны и в скальные расщелины юркие серо-золотистые ящерицы.

— Мертвяков, командир, ты сам обыскивай, — сказал молодой. — В прошлый раз я весь в кровище перепачкался и потом две ночи их разбитые лица во сне мерещились.

— А если кто-либо живой? — проговорил командир. — Добьем?

— На таком пекле сами быстро сдохнут, — ответил Ахмет. — Конечно, чужаки, местные не поехали бы по этой дороге. Они знают, что она насквозь простреливается. А солдаты сюда не суются.

— Грязная у нас работенка, Ахмет, — хватаясь за ветви кустарника и осторожно ставя ногу в выступы пологой скалы, проговорил командир. — Который год воюем и конца не видно. Но под неверных Аллаху армян мы никогда не пойдем и земли нашей не отдадим.

— Я готов сто лет с ними, пиратами, воевать! — повернул к нему злое с сузившимися глазами безусое лицо Ахмет. — Они убили моего старшего брата...

— А моего отца сожгли вместе с домом, — мрачно произнес командир.

— Послушай, чем это пахнет? — сказал Ахмет, замирая на тропе. До опрокинувшейся разбитой «Нивы» оставалось всего каких-то два десятка метров. Слышно как потрескивал мотор. Прямо из-под ног под камень метнулась змея или ящерица.

— Французскими духами, — пошевелил тонкими ноздрями командир. — Не боевики это, Ахмет, а барахольщики. Спекулянты. Потому и поперли по этой дороге. Не своих ли землячков мы с тобой на тот свет отправили?..

— Номер-то на машине не нашенский, — неуверенно ответил молодой. — Откуда нам знать?

— Мы тут на солнце коптимся в горах неделями, дома не бываем, а они, проклятые торгаши, французскими духами спекулируют! — со злостью произнес командир. — Все честные горцы сражаются за свою свободу во имя Аллаха, а эти... вместо гранат и патронов нам везут парфюмерию! Не печалься, друг, это Аллах послал твою пулю в их магазин на колесах.

— Нам-то чего-нибудь осталось? — Ахмет заглянул в разбитое окно, поморщился и, обернувшись к командиру, сказал: — Оба готовы... Их оттуда без автогена и не вытащишь, дверцы-то заклинило, а барахла и вправду вывалилось много: жвачка, пиво в банках, сигареты...

— Не пропадать же добру, — усмехнулся командир и вытащил из широкого кармана зеленых брюк свернутый мешок.

Совместный советско-британский кооператив «Аквик» в одночасье лопнул, как радужный мыльный пузырь: Александра Борисовича Бобровникова арестовали прямо в кабинете, помещение опечатали, в только что запущенной типографии конфисковали весь тираж небольшой книжонки в мягкой обложке: «Царица секса». От нее ожидался изрядный доход. Рогожина тоже вызвали к следователю свидетелем, но Иван был материально не ответственным лицом и мало чем помог тому. Оказывается его шеф Бобровников, кроме издательской деятельности, занимался контрабандным вывозом в Англию ценных произведений искусства и антиквариата. Это и старинные иконы, бронза, картины русских художников, драгоценности. Его английского сопредседателя Уильяма Вильсона куда больше книгопечатания привлекали предметы старинного русского искусства. От всего этого Александру Борисовичу шли неплохие проценты в валюте. Спекулянты и барахольщики, ездившие за границу с товарами и водкой, теперь привозили оттуда не компьютеры и видеотехнику, а доллары и марки. Стоило ли возиться с коробками, спорить с таможенниками, потом все тащить в комиссионки, когда можно такие же деньги легко заработать на продаже валюты? На нее всегда спрос большой.

Рогожин об этой тайной деятельности Бобровникова даже не подозревал, следователь сообщил, что у его шефа изъяли около 80 тысяч долларов, в переводе на рубли по тогдашнему курсу — это близко к миллиону. Вот тебе и Саша Бобровников — бывший партийный деятель!

«Аквик» перестал существовать, кроме Бобровникова и бухгалтера, больше никого не привлекли к уголовной ответственности. Уильям Вильсон и не подумал приехать из Лондона выручать своего советского коллегу. То, что у нас считается подсудным делом, у них там, в капиталистических странах — обычный бизнес. В кооперативе «Аквик» работали 12 человек, не успели они покинуть отремонтированное помещение возле бывшей Думы, как туда въехал другой кооператив, связанный с независимым профсоюзом работников бумажной промышленности.

Иван стоял в комнате у окна и смотрел на величественное здание Спасо-Преображенского собора. День был пасмурный, над зелеными куполами белых со звонницами башен нависло тяжелое набухшее влагой серое небо. Дождя не было, но по стеклам змеились струйки. Высокие двери собора были полуоткрыты и вовнутрь заходили люди. Сегодня пятница — рабочий день, а народу толпится уйма. Может, тоже безработные, как он, Иван? Пойти на биржу и зарегистрироваться, как безработный? Дают какое-то пособие, предлагают работу. Это казалось диким, унизительным. Так можно докатиться до бесплатной чечевичной похлебки по воскресеньям. В США ее дают бедным. Почему у нас перенимают у процветающего капитализма лишь самое плохое: насилие, организованную преступность, порнографию, бизнес, построенный на спекуляции и обмане ближнего? На этот вопрос еще не смог никто ответить.

Крах «Аквика» и арест Бобровникова отбили охоту у Ивана снова соваться в кооперативы. Признаться, ему все время было как-то неуютно в этом совместном учреждении. Вроде бы особенно и не напрягался, а деньги платили большие, скорее всего именно это навевало беспокойство, будто все, что он делает — это не настоящее, а так, — азартная игра, где можно выиграть или проиграть. Вот Саша Бобровников крупно и проиграл: все его имущество, валюта, конфискованы, как нажитые неправедным трудом. Разве что его жена что-либо припрятала, ее имущество не тронули. Какое счастье, что он, Рогожин, не был замешан в махинациях. И не потому, что шеф оберегал его, просто жадность не позволяла ему делиться с кем-либо. И друг Ивана из Плещеевки Антон Ларионов относился к кооператорской деятельности с подозрением, его возмущала эта охватившая почти всю страну жажда наживы. Он говорил, что где кооперативы, там жульничество, бандитизм, рэкет. Кооператоры руководствуются лишь одним стремлением — это обмануть, хапнуть, нагреть партнера. Редко кто-либо что-либо создает, больше занимаются посреднической деятельностью, спекуляцией. И Ивану трудно было возразить приятелю, а он тогда еще не знал про темные дела генерального...

Чем же теперь заняться? Антон предлагал стать его компаньоном и расширить ферму, ему обещали в «Сельхозтехнике» кредит, готовы предоставить трактор, другую сельхозтехнику, если коммерческий банк даст гарантии, но банк пока что их не давал. Фермерство для Рогожина не подходило, он горожанин, привык иметь дела с людьми, а не со скотиной и птицей. Хорошо побыть на природе летом, а когда зарядят осенние дожди, наступит распутица, холода? Там и телевизор-то берет всего одну программу, ближайший клуб в семи километрах, можно со скуки подохнуть! Разве что Зинка-почтарка не даст скучать... Земля и живность требуют столько отдачи, что Антону скучать некогда. В городе в любой момент может начаться голод, холод — отключат газ или электроэнергию и катастрофа! Не будет в достатке хлеба или картофеля, а в этом году урожай низкий, и опять беда! Антон в своей Плещеевке выстоит. Как бы ему не вредили, но у него натуральное хозяйство, он с голоду не умрет, да и дровами обеспечен. Иван помнит, как в одну холодную ленинградскую зиму ходил по квартире в пальто и валенках. Трубы замерзли или лопнули, температура около десяти градусов тепла держалась в квартире с неделю. А в новом 1992 году все от ученых до астрологов и ясновидящих дружно предсказывали народам многострадальной России бедственную голодную и холодную зиму.

Уже месяц он безработный. Его высшее университетское образование теперь никому не нужно, смешно звучит: преподаватель философии марксизма-ленинизма! Все пять лет учебы строились на том, что наш социалистический выбор — это лучший выбор в мире! У социализма и коммунизма впереди светлое будущее, а загнивающий капитализм — уходящая в прошлое формация... И вдруг оказывается капитализм-то и есть самый нормальный, надежный в мире строй, где личность может проявить себя, почувствовать хозяином, собственником. В свое дело человек всегда вкладывает больше души, таланта, чем в общественное. Такая, казалось бы, простая истина! Там «за бугром», люди сызмальства развивались в личности, а у нас личности нивелировались уравниловкой, народ превращали в послушное стадо боготворящее и боящееся своих пастухов. Не Горбачев «родил» перемены, а, пожалуй, Брежнев и его тупое мордатое окружение. Любившие произносить речи по бумажке и покрасоваться перед миллионами телезрителей, они показали всю свою никчемность, пустоту, лживость. И мыслящие люди ахнули: и это наши вожди? Отцы народа? Даже самые темные, необразованные разочаровались в партии, правительстве, навязанном им большевистским строем. Разочаровались, но по-прежнему цепко держались за этот строй, худо-бедно есть-пить при нем можно было вволю, не то, что в рыночные времена. Да и выкорчевать из своего сознания впитанные с молоком матери бредовые идеи ленинизма-марксизма оказалось не так-то просто для многих. Ладно, юные поколения, они не заражены большевистской идеей, а пожилые люди, ветераны, пенсионеры? Как им признаться, что они всю свою сознательную жизнь поклонялись ложным идолам?..

Продолжительный звонок в дверь заставил Ивана очнуться от невеселых мыслей. Эта чертова политика хочешь — не хочешь, каждый день вторгалась в жизнь, где собирались больше двух, тут же заговаривали о политике, лидерах, депутатах, демократах, допустивших развал всего городского хозяйства, о распаде СССР, о переименовании Ленинграда в Санкт-Петербург... Многие высказывались, что все это где-то за рубежом задумано и делается сознательно, так же как и наглое обирание народа. Люди положили свои сбережения в сберкассы, а они из-за инфляции таяли с каждым днем. Разве это не грабеж?..

К удивлению Рогожина, к нему пожаловал следователь Тимофей Викторович Дегтярев, моложавый капитан милиции. Кстати, в форме Рогожин и видел-то его всего один раз, когда пришел в управление по его вызову. Дегтяреву было 35 лет, светловолосый, носатый, серые узкие глаза, острый подбородок, впалые щеки. Роста среднего, на вид не богатырь, но, по-видимому, натренирован, знает приемы. Их там обучают всему, сейчас важно быть подготовленным, когда преступность захлестнула всю страну. Странно, что он не позвонил — Ивана ведь в это время могло и не быть дома.

— Не ждали? — улыбнулся Дегтярев, протягивая руку. Пожатие было сильным, энергичным, что еще раз убедило Ивана в его скрытой силе. Чтобы уметь нападать и обороняться, не обязательно быть рослым, могучим на вид, здесь главное — натренированность мышц, ловкость, знание разнообразных приемов. В этом Рогожин еще в армии убедился. Он и сам не производил впечатление супермена, но в соревнованиях побеждал атлетов куда крепче его на вид и выше ростом.

— Ваш брат милиционер просто так в гости не приходит, — заметил Иван, закрывая за ним дверь.

Следователь был в джинсах, темной футболке с надписью «Спорт» и серой куртке, под мышкой папка из кожзаменителя. Зачесанные назад волосы влажно блестели, будто он только что из душа.

— Шлепанцы надо надевать? — пошарил он глазами под вешалкой.

— Заходите, — пригласил Иван на кухню, здесь удобнее всего было за столом разговаривать. В комнатах у него нет даже стульев, кресло-качалка и вмонтированный в стенку диван.

— Слышал, что у вас, Иван Васильевич, украли «Ниву», — усевшись на табуретку, произнес Виктор Тимофеевич.

— Пришли обрадовать, что нашли ее?

— У нас тысячи нераскрытых дел по угонам личных машин, — сказал он. — Не поспеть нашей милиции за ростом преступности. Угоны, квартирные кражи, бандитизм, убийства — все это как из рога изобилия сыплется на наши головы. И потом в милиции как и везде работают разные люди: одни честно выполняют свой долг, другие думают только о собственной выгоде, а есть и такие, что заодно с преступниками,

— Я даже не застраховал машину, — сказал Иван, наливая в чайник из крана воду. — Кооператив наш «Аквик» долго приказал жить, «Ниву» украли... Вот сижу уж который день дома и ломаю голову, чем бы заняться, чтобы не подохнуть с голоду? В газетах пишут, что скоро по росту безработицы перегоним все развитые страны.

— Мне это знакомо, — улыбнулся Дегтярев. — Сам был совсем недавно безработным.

Иван удивленно смотрел на него, он полагал, что следователь пришел снова по поводу того неудавшегося грабежа его квартиры. А тут видно что-то другое...

— Я читал, что в милиции расширяют штаты, — заметил он. — Зарплату повысили, оснащают современной техникой, транспортом.

— В городе милицейское начальство переменилось, — продолжал гость. — Неугодных да ершистых увольняют. Новая метла...

— И вы попали в «неугодные»?

— Я на милицию не в обиде. Дерьмовый начальник — это еще не вся милиция. При моей нынешней работе я все равно поддерживаю самые добрые отношения со своими бывшими сослуживцами. О том, что ваш «Аквик» накрылся, я недавно узнал. Помните, я вас предупреждал, что эта совместная контора подозрительна. Я не мог вам всего сказать, сами понимаете, но за Бобровниковым следили... То, что лично вы ни в чем не замешаны, я тоже знал.

— Моего шефа посадили, — вздохнул Иван. — Кто бы мог подумать? Он ведь в Смольном работал.

— Думаете, там и сейчас мало жуликов и хапуг? — усмехнулся Тимофей Викторович. — Только я полагаю, что вашего бывшего шефа скоро выпустят. Новый начальник, да и в мэрии его знают... Считают, что очень уж строго наказали. То, что раньше считалось преступлением, теперь — бизнес, предпринимательство.

— И что же у вас за работа? — помолчав, поинтересовался Иван.

— По этому поводу я и заглянул к вам, Иван Васильевич, — сказал Дегтярев. — Мы — несколько бывших офицеров милиции, открыли частное детективное агентство «Защита». Все документально оформлено, получено разрешение властей, сняли неподалеку от вас в аренду помещение. У меня высшее юридическое образование, многолетний опыт, в общем, меня выбрали руководителем агентства.

— Поздравляю, — буркнул Иван, все еще не понимая, куда он гнет.

— Мы успешно раскрыли четыре весьма запутанных дела, связанных с хищением и вывозом предметов старинного русского искусства за рубеж...

— Приложили руку и к нашему «Аквику»? — осенило Рогожина.

— Короче, агентство набирает силу, к нам последнее время обращается все больше граждан, но мы пока не добились разрешения на пользование огнестрельным оружием... Делаем одно дело, а законы пока у нас такие, что... — он махнул рукой. — Мои бывшие коллеги обещали в этом вопросе помочь. Нам, Иван Васильевич, нужны крепкие подготовленные парни, умеющие и без оружия справиться с преступниками. Милицию мы, конечно, не подменяем, как раз занимаемся теми делами, от которых она отмахивается: разыскиваем квартирных воров, шантажистов, рэкетиров, ну, иногда выполняем и деликатные поручения...

— Выслеживаете распутника-мужа или изменницу-жену?

— Диапазон работы у нас широкий...

— Вот уж не думал, что когда-нибудь стану милиционером!

— Частный детектив — это не милиционер, — возразил Дегтярев. — С сыщиком еще можно сравнить. Наверное, слышал, что в цивилизованных странах полиция пользуется огромным авторитетом у населения. Чтобы стать полицейским, нужно пройти конкурс, закончить чуть ли не академию.

— К этому делу нужно иметь способности.

— Мы принимаем к себе людей с испытательным сроком, — заметил Тимофей Викторович.

— Думаете, я выдержу?

— Иначе я не пришел бы к вам, — улыбнулся Дегтярев. Иван заметил, что он стал больше улыбаться, чем раньше, когда вел дело об ограблении квартиры. Вот что значит — человек стал самостоятельным, а не зависимым от службы, начальства.

— Не знаю, что вам и сказать... — заколебался Рогожин, хотя уже склонялся к тому, что предложение заманчивое, да и особенного выбора у него не было.

— Профессия частного детектива очень перспективная, — продолжал Дегтярев. — Дело для нас новое, интересное. И, главное, нет над нами вздорного начальства, глупых инструкций, приказов... Так как, Иван Васильевич, согласен стать частным детективом?

— Ты знал, что я безработный? — взглянул на него Иван тоже переходя на «ты». Он выключил горелку, достал из буфета сахарницу, банку растворимого кофе, печенье.

— Как можно знать — это тоже входит в нашу профессию... Уверен, что у тебя получится, работать будешь по договору, каждый день ходить в контору не обязательно. Зарплата приличная по нашим временам.

— Я подумаю, — разливая по чашечкам кипяток, сказал Иван. Предложение его заинтересовало. Про частные детективные агентства он читал в романах и повестях зарубежных авторов, запомнилось, что они не очень-то пользовались у полиции почетом, чуть что — комиссары и инспекторы грозились лишить их лицензии, иногда победы частных детективов присваивали себе... Да вроде бы и прав-то у частного детектива маловато.

— Я бы на твоем месте долго не раздумывал, — сказал Тимофей Викторович. — Охотников работать с нами хватает...

— За что же мне такая честь?

— У меня чутье на настоящих людей. Если хочешь, называй это интуицией.

— Я никогда никакими расследованиями не занимался... Даже не захотел шпионить за своей женой.

— За женой и я следить бы не стал, — прихлебывая горячий кофе, проговорил Дегтярев. — Если она задумала наставить рога или уйти к другому, то никакая профилактика не поможет. Женщина — это сфинкс.

— Кто? — удивился Рогожин. Подобное сравнение еще никогда не приходило ему в голову.

— Загадка, тайна... Кстати, из женщин получаются отличные шпионки.

— Или преступницы... — мрачно уронил Иван.

— Тут я с тобой не согласен — к преступным действиям все-таки больше тяготеют мужчины. Особенно подростки.

— Говоришь, свободный режим, — задумчиво произнес Иван. — Это мне подходит. Не люблю являться на работу по звонку. И вообще не терплю начальников над собой, особенно глупых!

— А что, Бобровников был дурак?

— Был бы умный, не стал заниматься криминальной деятельностью.

— Ты у нас станешь выполнять сначала простые задания...

— Набить морду рэкетиру, прищучить квартирного вора... — в тон ему проговорил Иван.

— И такое не исключено, — усмехнулся Тимофей Викторович. — Начальником твоим буду я. Вроде бы за дурака меня никто не держал...

— Я тебя и не имел в виду, — улыбнулся Иван.

— Ты уже смог убедиться, что начальник я не строгий, но без дисциплины в нашем деле нельзя, сам понимать должен. День не нормированный, но при нужде могут и ночью поднять с постели.

— При такой работе оружие необходимо.

— У нас кое-что есть, — заметил Дегтярев. — А когда мы твердо встанем на ноги, я думаю, нам официально разрешат иметь оружие. Милиция завалена нераскрытыми делами, а мы будем их тоже распутывать, правда, за деньги, которые нам будут платить клиенты. И за риск — тоже.

— Почему все-таки ты ушел из милиции? — спросил Иван.

— У меня был сволочь начальник, — помолчав, ответил Дегтярев. Улыбчивое лицо его помрачнело, глаза сузились. — Что карьерист и некомпетентный ладно, так он еще оказался и взяточником. Заставлял меня прекращать дела на жулье, которое совало ему в лапу... У него тесть — депутат, заседает в правовой комиссии. Он его в обиду не дает. В общем, задержал мне очередное звание; отодвинул очередь на квартиру... Не хочу, Иван, об этом говорить! Такое зло накатывает... Попробовал обличать его, так его подхалимы всем скопом набросились на меня, как бешеные собаки!

— Ну, а другие? Честные, твои коллеги? Что же они молчали?

— Иван, в какое время мы живем? Каждый теперь держится за свое теплое местечко и думает только о себе.

— Хороши же у нас порядки в демократическом правовом государстве!

— Уже нет государства, дружище, — серьезно заметил Тимофей Викторович. — Нет крепкой власти, нет порядка, нет справедливости. Почему сейчас такой всплеск преступности? Да потому, что вся эта мразь почувствовала свою безнаказанность, а это всегда случалось, когда к власти приходили болтуны и демагоги. Гуманность по отношению к преступникам, долой смертную казнь! Вон чем вся эта сволочь зарабатывает себе авторитет! И у кого? У народа, который грабят и убивают или у преступников? Посмотри, кто в первых рядах на демократических митингах? Они самые, преступники, кооператоры, спекулянты, жулье. Немало их попало и в руководящие органы страны.

— Но это же хаос, беспредел! — вырвалось у Ивана.

— Но люди живут, люди верят в лучшее будущее, — сбавил тон Тимофей Викторович. — И мы с тобой должны им помогать, защищать их от озверевших от безнаказанности преступников.

— Кого же мы будем защищать: новоиспеченных миллионеров, кооператоров или несчастных, попавших в беду людей?

— И тех, и других. Мы будем бороться с преступниками, а не с системой — это я тебе твердо обещаю. К черту политику! И не надо теперь думать, что каждый разбогатевший предприниматель или бизнесмен — жулик и негодяй. Это не так, Иван. Закон защищает в цивилизованных странах одинаково всех: и богатых, и бедных. Уравниловки больше в нашем обществе не будет. Пьяница, бездельник никогда не разбогатеет, а способный, работящий человек сможет нажить себе состояние. Если он в Бога верит и у него есть совесть, то он скорее, чем государство, поможет бедному. Как не все богатые жулики, так и не все бедные преступники. У нас с тобой одна должна быть политика: помогать и защищать честных людей и давить, разоблачать тех, кто их грабит!

Эта горячая взволнованная речь Дегтярева больше сказала Рогожину, чем разговоры о зарплате и перспективах частных агентств. Слова нашли отклик в душе Ивана и он, протягивая руку Дегтяреву, сказал:

— Я согласен, Тимофей. Спасибо, что вспомнил обо мне.

В танце он увлек ее в смежную комнату, извернувшись, ногой ловко закрыл дверь, теперь музыка доносилась не так визгливо — приглушенно. В квадратной комнате сквозь тонкие занавеси пробивался рассеянный сумеречный свет. Закатный багрянец играл на листьях деревьев внизу. Его мягкая ладонь скользнула с тонкой талии на ее твердые напружинившиеся ягодицы и стала суетливо ощупывать их, мять. Аня изогнулась, стараясь сбросить руку блудливую, тогда он легонько щипнул ее.

— Я этого не люблю, — резко остановилась посередине комнаты девушка. — Сейчас же прекратите!

— Пардон, мадам.

— Я сказала: уберите руку!

— Мерси, мадам!

— И не говорите глупости. Вы всего и знаете-то два слова по-французски.

— О’кей, мисс.

Он улыбался, в сумраке его круглое губастое лицо казалось мучнисто-белым, блестел в широком рту золотой зуб. Светлые усы гусеницами отползали при улыбке к бритым толстым щекам. От него пахло хорошим одеколоном, он был в дорогом черном свитере с белой отделкой, тонкие кремовые брюки обтягивали толстый, бабий зад. Таких жирных рыхлых мужчин Аня не терпела. Он чем-то напоминал ей отчима. Тот тоже весил больше ста килограммов. Знала бы, что у Вики Ольгиной будет этот все время ухмыляющийся тип с золотым зубом, ни за что не пришла бы. Подруга позвонила утром и пригласила поболтать, они давно не виделись, а тут столько разных новостей... С Ольгиной Аня Журавлева училась в одном классе, даже год сидели за одной партой, после школы их пути разошлись — Вика с родителями переехала в другой район и подалась в торговлю. Работала продавщицей в кооперативном магазинчике «Бриллиант», что на Лиговском проспекте. Название красивое, однако торговали там не драгоценностями, а видеотехникой, радиотелефонами, сумками, куртками, часами. Вика хвасталась, что зарабатывает больше, чем ее отец и мать вместе взятые. Так она выразилась.

Аня рассчитывала, что подруга будет дома одна — она сообщила, что родители на даче в Комарово — но в гостях у нее оказались два уже малость поддатых парня. Одного звали Гоша, второго Илья Билибин. Гоша назвал только свое имя, а усатый толстяк в кремовых брюках и фамилию, по-видимому, считая ее неотразимой. Им было по 25—27 лет. Стол в комнате был уже накрыт, шампанское, водка, пепси-кола, розовая горбуша, копченая колбаса и даже баночка с красной икрой. Неплохо работники торговли живут! Из застольного разговора Аня поняла, что все они из одного магазина. Старшим был Гоша — высокий брюнет с круглым подбородком и большим носом. Несмотря на молодые годы уже заметно полысел — волосы отступили ото лба, на висках они завивались. Гоша явно симпатизировал Вике — пухленькой блондинке с полными ногами и крепким задом. Еще в школе мальчишки на переменках норовили шлепнуть Ольгину по заднице, когда она надевала узкие в обтяжку джинсы. Впрочем, Вика не обижалась, она наравне с мальчишками курила в укромных уголках и одна из первых в классе отдалась студенту из Политехнического института. Сама похвасталась Ане. После студента у нее еще было несколько мальчишек из старших классов, они тогда с Аней учились в восьмом. Надо сказать, что Вика рано созрела: круглые груди распирали школьную форму еще в пятом классе. У нее у первой начались и месячные. Вика любила полистать порнографические журналы, которые ей показывали мальчишки, бегала в подвальное помещение, где показывали порнографические видеофильмы.

Как не хотелось Ане пить, компания все-таки заставила ее выпить два фужера шампанского, здорово ударившего в голову, потом она узнала, что Илья Билибин подлил туда водки, когда она отвернулась. Во второй раз у него этот номер не прошел — Аня наотрез отказалась больше пить. Гости подружки вели свои торговые разговоры, а Аня — она вообще не любила пустой болтовни — как всегда помалкивала и ела красную рыбу, накладывая ее на хлеб с маслом. Из их беседы она и поняла, что Гоша — старший продавец, а Вика и Илья Билибин — просто продавцы. Зарабатывали они в магазине не менее, чем по «куску» в месяц, это не считая приработка. То есть, когда сами что-то покупали у иностранцев и продавали своим постоянным клиентам. Собственно, все их разговоры и крутились вокруг обесценивающихся рублей и дорожавшей валюты, которую сейчас выгодно скупать, импортного товара, одежды, парфюмерии. Илья сразу поближе подсел к Ане и вроде бы случайно прижимался своей толстой ляжкой к ее бедру, иногда обнимал за талию, но девушка всякий раз решительно отводила его пухлую женственную руку. Илья улыбался и, кивая на соседку, подмигивал Вике, мол, чего это твоя подружка такая недотрога?.. Гоша лапал Вику как хотел: клал растопыренную ладонь ей на ляжку, дотрагивался до большой груди, а потом вообще посадил к себе на колени. Вика порозовела от спиртного, часто громко смеялась, в комнате плавал сигаретный дым. Курили «Кент» и «Мальборо», как бы между прочим Илья заметил, что пачка стоит четвертак. Он очень был удивлен, что Аня отказалась от таких дорогих сигарет.

— Знаете, кто сейчас жалуется на нищету и дороговизну? — разглагольствовал Гоша. — Ленивые безынициативные людишки, те, кто привык жить на готовеньком и держатся обеими руками за старое, привычное. Большевики навязали народу уравниловку, с голоду, конечно, не подыхали, но и разбогатеть никому не давали, а сами имели почти задаром все, что душа пожелает. Кто мы были раньше? — он посмотрел на Илью, перевел взгляд на Вику. — Хапуги, спекулянты, фарцовщики, нас преследовала милиция, отбирали товар, «капусту» и даже сажали. А теперь мы хозяева жизни! Та самая милиция, которая гонялась за нами с дубинками, служит нам, охраняет нас и наши магазины, ларьки...

— Где сидит в магазине на стульчике милиционер в форме — туда рэкетиры и нос не суют, — вставил Илья.

— Кто вертится, суетится, у кого в голове шарики-подшипники крутятся, тот не пропадет, — продолжал Гоша, поощрительно улыбнувшись Билибину. — Во всем мире люди, делающие деньги, были в почете, слава Богу, и у нас наконец начался поворот к этому... Одно обидно — советский рубль дешевеет. Умные люди уже давно переводят рубли в доллары и марки, покупают недвижимость, золотишко, антиквариат, но все равно ведь нам приходится торговать пока и рассчитываться рублями. Пусть и деревянными.

— Я все свои доходы сразу же перевожу на доллары, — сказал Илья. — Правда, долларчик тоже сильно подорожал. Одна моя знакомая — она три месяца была во Франции с группой артистов — заломила с меня уже по полсотни за один доллар! А давно ли стоил тридцатник?

— Я больше тридцатника не даю за доллар, — заметил Гоша, выпуская струю дыма в кудряшки Вики.

— А у меня нет долларов, — вздохнула она. — Я их только в руках держала.

— Не жалуйся, — потыкался длинным носом в ее грудь Гоша. Нос у него заметно порозовел. — Ты, милая, зашибаешь у нас в месяц побольше иного профессора.

— За границу я не езжу, зачем мне доллары? — погладила его по лысеющей голове Вика. — Ведь все модное и дефицитное можно купить и за рубли?

— Надо смотреть, киса, вперед, — назидательно заметил Гоша. — Идет инфляция, дальше — больше, — он перевел взгляд на бутылку шампанского. — Сколько недавно стоила шампанеза? Шесть рублей, а сейчас? Сорок! Да и водку без талонов не возьмешь дешевле четвертака. И этот процесс пошел, как говорит наш президент... Я где-то читал, что после революции спички стоили тысячу рублей. Как бы и мы к этому не пришли. В нашем магазине мелочь уже и за деньги не считают.

— Наверху сидят одни попки, — сказал Илья. — Мой папашка — депутат. Озабочен лишь тем, чтобы зарплату дали побольше, да за границу бесплатно отправили с делегацией. А там побольше нахапать, чтобы здесь выгодно продать. А на политику и экономику ему наплевать. Такие же точно и другие деятели. Насмотрелся я на них, наслушался! Тоже про валюту треплются, про гуманную помощь, про вещички...

— Ты на папу не тяни! — сурово осадил его Гоша. — Если бы не твой папашка, мы не открыли бы магазин на Лиговке. У него свои люди в мэрии... Папа привозит товар из-за границы, а ты продаешь. Он тебя и человеком сделал.

— А сколько я ему перетаскал всякого дефицита, не говоря уже про виски, ликеры. Бутылочка — две-три сотни! — улыбнулся Илья. — Родной папашка и тот ничего не хочет задаром сделать даже для собственного сынка.

— Комиссионные-то с него, небось, удерживаешь? — вставил Гоша.

— Само собой, — ухмыльнулся Илья. — Мой батяня тоже торгаш будь здоров. Ему и без меня таскают в дипломатах выпивку и закуску. Да думаю и долларами не обходят. От него ведь многое зависит в деле аренды помещений, оформлении документации...

— Вот и не тяни на папу, — миролюбиво сказал Гоша. — Будем расширяться, снова придется тебе на него надавить.

— Надавлю, — махнул рукой Илья. — Мы с папашей без слов понимаем друг друга. У нас нет проблемы отцы и дети.

Ане неинтересно было их слушать, она бы ушла, но не хотелось обидеть подругу, а Вика чувствовала себя в этой компании как рыба в воде. Оно и понятно — это ее мир. Анне же мир купли-продажи был неприятен, не потому что она вообще презирала торгашей, просто эти люди ведь по сути дела грабили обыкновенных смертных, драли с них за всякую мелочь три шкуры. Ей противно было заходить в кооперативные магазинчики и смотреть на витрины бесчисленных ларьков. Цены просто ошеломляли! И не стыдно за любую мелочь заламывать сотни, тысячи рублей! Ей было непонятно, не верилось, что есть люди, которые покупают эти баснословно дорого стоящие товары западного производства. Наш утюг — пять рублей, а заграничный — пятьсот! Что он, лучше гладит? Или платят просто за красоту, потому, что оформлен он гораздо лучше. Покупатели видят перед собой не тех, кто сдал в магазинчик товар, а продавцов, которые их продают. Гоша и Илья не нравились ей и как мужчины. Уж Вика-то знает, как разборчива в знакомствах Аня, а вот пригласила в эту компашку! Оказывается, они отмечали день рождения Гоши, ему стукнуло 28. Он, конечно, похвастался, что имеет подержанный «Мерседес», у него самая современная видеоаппаратура, сотни две кассет с лучшими зарубежными фильмами и он не женат. По тому, как смотрела на него подруга видно было, что она совсем не прочь бы стать его женой...

Сообразив, что подруга скучает, Вика включила стереомагнитофон и под визгливую современную музыку за руку вытащила из-за стола своего длинного Гошу. Ане пришлось танцевать с Ильей, хотя ей совсем не хотелось. Не то, чтобы она сердилась на Вику, но все, что происходило в этой комнате не нравилось ей, знала бы, что тут гулянка, ни за что не пришла бы. Чужие, неприятные ей люди, раздражающие ее разговоры, самодовольство, написанное на их покрасневших от алкоголя лицах — все это отталкивало ее. Но ведь раньше-то с Викой они дружили, понимали друг друга, как говорится, с полуслова? Что же произошло? Почему Ане тут скучно и не интересно?.. На этот вопрос она бы и сама себе не ответила.

У Билибина солидный живот и этим самым животом-подушкой он сразу же прижался к ней. Глаза у него будто плавали в подсолнечном масле, толстые красные губы сердечком. Ладно, Гоша хотя бы мужчина, а этот какой-то бабистый, мягкий.

— Анюта... — растянул в улыбке маленький рот Илья. — Когда я был в Париже, познакомился с Антуанеттой. Тоненькая, смешливая, совсем молоденькая. У меня были в кармане зелененькие и мы с ней славно кутнули... Даже попробовали устриц с лимонным соком. У них там все просто, без комплексов, — он терся животом о нее, сложенные сердечком губы вытягивались, будто он намеревался присосаться к ней. — Можно я тебя буду звать Антуанетта?

— Нельзя, — резко ответила Аня, как можно дальше отодвигаясь от него. Наверно, со стороны она сейчас выглядела смешно: выгнувшаяся коромыслом, с откинутой назад головой и злыми глазами. От Ильи пахло не только одеколоном, но табаком и легким перегаром. Неприятный запах изо рта сразу отбивал в девушке все чувства, кроме нарастающего отвращения.

— Ну чего ты такая? — сияющая улыбка Ильи померкла, а губы обиженно поджались.

— Какая?

— Боишься меня, что ли?

— Я не хочу танцевать, — Аня постаралась высвободиться из его жарких объятий, но не тут-то было! Он сграбастал ее в охапку и, подведя поближе, опрокинул на застланный ковровой дорожкой диван с высокой спинкой. Мокрые губы его залепили ей рот, гнилостный запах еще сильнее ударил в нос. Она ожидала, что рано или поздно он именно так поступит, но все равно это застало ее врасплох. Однако как вести себя в подобных случаях, она знала, не первый раз приходилось вырываться из нахальных лап подвыпивших разгоряченных кавалеров. Она больно куснула его за верхнюю губу, одновременно сильно ударила коленом в пах. Толстяк выпустил ее, охнул и согнулся пополам, схватившись за ширинку обеими руками. Голубые глаза его злобно округлились.

— Тварь, куда бьешь?! — заорал он. — Да я тебя сейчас по стенке размажу!

— Попробуй только, — спокойно сказала Аня, отступив к двери. — Вот этой вазой... — она кивнула на стол с высокой хрустальной вазой. — Прямо по твоей дурной башке!

— Вика-а! — завопил он, осторожно ощупывая свое пострадавшее хозяйство, зажатое в узких брюках. — Поди сюда, слышишь?!

Дверь распахнулась и в комнату влетела полураздетая Вика. Щеки ее горели, она застегивала на груди кофточку. Юбки на ней не было — одни узкие просвечивающие трусики.

— Чего разоряешься, толстяк? — сердито сказала она. — Соседи услышат, расскажут родителям... Знаешь, какая у нас слышимость?

— Эта сучка кусается и чуть не лишила меня мужского достоинства...

— Я бы не сказала, что это большое достоинство... — вдруг хихикнула Вика.

— Еще и пошлит... — обиженно сложил губы сердечком Илья. Руки он убрал с ширинки.

— Чего лез? — напустилась на него Вика. На подругу она не смотрела. — Не все же сразу ложатся под тебя, Ильюша, хоть ты и крутой парень! Я же тебя предупреждала: будь поосторожней с Анютой.

— Ты его предупреждала... — бросила на нее презрительный взгляд Аня. — Вот, оказывается, зачем ты меня пригласила!

— А что такого? — сварливо с визгливыми нотками заговорила Вика. — Ты тоже даешь, Аня...

— Как раз не дает, — вставил Илья. Он немного отошел и к нему даже вернулось чувство мрачного юмора.

— Восемнадцать лет, а все такая же недотрога, как в школе, — гневно продолжала Вика. — Что мы плохо посидели? Выпили, закусили... Мы же молодые, Анька! Чего зажиматься-то? Трястись за свою честь... Смешно! Ты, наверное, все еще не избавилась от романтической чепухи, которую нам учителя в школе в головы вбивали?

— По мне так лучше романтическая чепуха, как ты говоришь, чем все это скотство, — спокойно произнесла Аня.

— Викуля-я-а! — послышался из соседней комнаты капризный голос Гоши. — Чего они там не поделили?

— Анька заехала нашему Ильюше коленкой по яйцам, — хихикнула Вика. У нее настроение поминутно менялось, от возмущения до веселости.

— Бедный Билибин... — донесся смех из комнаты. — Это ведь больно.

— Не будь ты бабой... — метнул на Аню злобный взгляд Илья.

— Какая она баба, Илюша, — целочка, — сказала Вика. — Единственная целочка в нашем классе... до сих пор! Анька, дуреха, да тебя можно в цирке показывать...

— Не звони мне больше, — резко отодвинула подружку от двери Аня и выскочила через комнату в прихожую. Как не хотела смотреть на Гошу, но краем глаза все же заметила его голым на разобранной тахте. Он даже не соизволил плед натянуть на свои тощие волосатые ноги.

Вика за ее спиной что-то лопотала — она изрядно охмелела — слышался гневный басовитый голос Ильи, но Аня уже отворила наружную дверь и с силой ее захлопнула перед носом подруги. Не вызывая лифт, бегом спустилась вниз, выбежала из подъезда, здесь где-то неподалеку троллейбусная остановка. Небо над зданиями было багровым, по нему медленно ползли длинные вытянутые как веретена желтоватые облака. Среди них тускло посверкивали бледные звезды. Народу на улице было мало, час уже поздний, но на остановке ждали троллейбуса несколько человек. Значат, подойдет.

Прислонившись спиной к металлической опоре, Аня вдруг рассмеялась, вызвав безмолвное удивление у ожидающих транспорт. Она вдруг вспомнила, какое было лицо у Ильи, когда она его двинула коленом в низ живота: глаза полезли на лоб, а красное сердечко на губах разъехалось.

— Уже полчаса стоим, — произнесла пожилая женщина, неодобрительно глядя на девушку.

— Чего доброго, здесь и заночуем, — с улыбкой посмотрел на Аню моложавый мужчина в кожаном пиджаке. — Может, уже последний прошел.

Аня отвернулась от них, прищурившись, поглядела в сумрачную даль и увидела несколько разноцветных огней.

— Последний троллейбус... — негромко произнесла она, вспомнив некогда популярную песенку про синий троллейбус. Интересно, этот какой будет: синий или желтый?..

Подошел оранжевый троллейбус с одной открывающейся дверью.

— Я не верю, что это был настоящий государственный переворот, — ведя «восьмерку» по Приморскому шоссе, говорил Тимофей Викторович. — Прав Невзоров — он сразу заявил, что тут что-то нечисто. Неужели такой опытный кэгэбист, как Крючков, не сообразил, что в первую очередь нужно изолировать своих ярых противников, а он ведь, никого не тронул. И что такое для солдат и офицеров Белый дом? Да получи они жесткий приказ — в два счета взяли бы его. Есть тут, Иван, какая-то тайна и сдается мне не скоро до нее докопаются. Переворот совершают люди из оппозиции, лишенные власти, а тут кто? Вице-премьер, вице-президент, министры... Они сами и есть — власть. Что же это за переворот?..

Речь шла о так называемом августовском путче, с необыкновенной легкостью подавленном в самом начале. Не показались убедительными Рогожину и выступления по телевидению президентского окружения. Его приближенные, захлебываясь от деланной радости давали направо и налево обширные интервью. Радио и телевидение вот уже вторую неделю вещают и показывают «героев» сопротивления. Кто только красочно не расписывал, как он спасал Белый дом и демократию! Как спасали на роскошной даче в Форосе президента Горбачева... «Герои» сопротивления вылуплялись как грибы-поганки в дождливый сезон. В стране начались грязные доносы на людей якобы поддерживающих заговорщиков. Под шумок «победители» на местах снимали с должностей неугодных им руководителей. Депутаты в провинции заявляли с телеэкранов, что все желающие могут немедленно передавать или присылать по почте им заявления на лиц, симпатизировавшим путчистам. Началось подлое сведение счетов. Демократы, вмиг позабыв про произвол большевиков, стали бороться со своими противниками их же методами: доносами, клеветой, интригами.

Все это было противно смотреть и слушать Ивану Рогожину. Он воспринял всю эту кампанию с путчем, как ловко задуманный спектакль, в котором не второстепенную роль сыграл и Горбачев. Не был на Дворцовой площади, где митинговали манифестанты, его поразило, что большинство их — это кооператоры, молодые бездельники с лицами преступников. Многие были явно под хмельком. Они больше всех орали, требовали расправы против врагов демократии, держали над головами плакаты. Тут же шныряли молодые бородатые люди, открыто подзуживающие толпу, выкрикивающие какие-то непонятные лозунги, можно было подумать, что не на русском языке.

— Поживем — увидим, — коротко отреагировал на пространную речь своего шефа Иван. — Переворот это был или действительно люди хотели помочь народу выкарабкаться из ямы, спасти великую державу — это рассудит история. Но разная сволочь, что захватила власть, воспользовалась обстоятельствами и народ скоро на своей шкуре почувствует последствия.

Они ехали к советскому миллионеру Андрею Семеновичу Глобову, с которым заключили выгодный контракт. Дача его находилась на берегу Финского залива в Комарове, он ее купил у наследников покойного академика за астрономическую сумму. Только ремонт и реконструкция двухэтажного особняка с террасой обошелся ему в 200 тысяч рублей. Глобов занимался бизнесом: вел дела на бирже, не чурался книгоиздательской деятельности, субсидировал несколько пунктов технического обслуживания автомобилей, был совладельцем акционерных обществ, связанных с приватизацией государственных предприятий. Ворочал и валютой. В общем, один из крупнейших богачей в Санкт-Петербурге. Деньги на счетах он не держал — постоянно пускал их в оборот. Так что почти не страдал от инфляции, наоборот и здесь имел свою выгоду.

Дегтярев с ним уже встречался, а Иван ехал к нему впервые. Стоял теплый летний день, кое-где в лесной гуще посверкивали тронутые желтизной листья. Сороки и вороны, сидевшие на обочинах, поднимали головы и провожали проносящиеся мимо машины черными бусинками глаз. Они не взлетали и даже не отходили далеко. Сегодня четверг и на извилистом Приморском шоссе не так уж много машин, это в выходные тут будет от дачников столпотворение. Навстречу с шелестящим шумом пролетали красивые финские автобусы, проплывали крытые блестящей эластичной оболочкой длинные как поезда рефрижераторы с множеством фар и подфарников. Иногда на обочине можно было увидеть приткнувшуюся к кювету легковушку и куривших возле полнотелых усатых молодцов в модных рубашках и неизменных кроссовках. Это «перехватчики», поджидающие иностранцев из Финляндии. Увидев издали иномарку, они выходили на шоссе и подавали какие-то знаки, впрочем, некоторые туристы и сами останавливались, видно, была договоренность. Тут же начиналась оживленная торговля одеждой, парфюмерией, спиртным, электробытовой техникой, видеокассетами. Можно было увидеть, как иностранцы снимали с рук часы, куртки.

Конечно, солидные дельцы не задерживались у «перехватчиков», они имели дело с крупными воротилами теневой экономики, поджидающими их в отелях и на дачах. А уж самые крупные бизнесмены, как Глобов, встречались лишь с представителями зарубежных фирм, совершались сделки на миллионы рублей и десятки тысяч долларов. Для того и существовали совместные предприятия — СП, как их теперь называли.

— Может, путч и был опереточным, как его сейчас в прессе называют, но всем левым силам он дал могучий толчок, вон как быстренько райкомы-горкомы прикрыли, Смольный опечатали, КГБ взяли под полный контроль, каждый день что-то захватывают, присваивают, конфискуют, назначают своих людей на ключевые посты в городе. И у нас и в Москве идет большая драка за дележ партимущества и средств. Даже из ЦК на Старой площади коммунистов поперли, — не мог успокоиться Тимофей Викторович. — Прямо воронье какое-то!

— Коммунисты были лучше? — спросил Иван.

— Тоже, конечно, хорошие хапуги, рвачи, но давали жить и народу. А эти ведь всех простых людей душат ценами.

— Выходит любая власть — зло?

— У нас, дружище, безвластие, иначе преступность так не захлестнула бы страну. Власть, может, и зло, но без нее — хаос и анархия.

Ивану не хотелось толковать об одном и том же. Хватит с него газет, радио, телевидения — эта тема все сейчас в мире заполнила. Может, тоже специально это делается, чтобы из огня таскать кое-кому жареные каштаны?..

— Если еще у Глобова будешь говорить о политике, я...

— Что ты? — покосился на него Дегтярев. Он был расстроен, на лбу собрались морщины. Редко шеф так заводился, обычно умел держать себя в руках.

— На берегу залива погуляю, — улыбнулся Иван.

— Глобов — деловой человек и время у него, как говорят американцы, — деньги.

— А наше время?

— Наше время он купил, — усмехнулся шеф. Рогожину все же удалось его отвлечь от политики.

Они уже проехали Репино, вскоре показалась надпись на бетонном столбе «Комарово». Здесь больше сосен и елей, чем других деревьев. На земле поблескивали желтые иголки, много их было и на асфальте. Дача находилась почти на границе с Зеленогорском. Дегтярев свернул с шоссе вправо, метров двести проехали по узкой, окруженной высокими соснами заасфальтированной дорожке, неожиданно открылась тронутая рябью сверкающая гладь Финского залива. У берега много разлеглось камней-валунов. На некоторых отдыхали белые чайки. Еще несколько поворотов, объезд огороженного строящегося здания и они подъехали к высоким металлическим воротам. Двухэтажная белокаменная дача с террасами, флигелями, гаражом, подсобными помещениями во всей красе открылась перед ними. На огромном участке, наверное, с гектар, не видно ни одной грядки — кругом сосны, ели, березы. Те, что ближе к заливу были приземистыми, корявыми с далеко выброшенными к морю красными узловатыми ветвями. У самой дачи — высокие, стройные. Крашеная металлическая крыша была усеяна желтыми иголками, черными сучками. На берегу виднелся отдельный огороженный металлической сеткой пляж, крашеный лодочный сарай, у причала белела шлюпка с трехцветным российским флагом. На широкой корме — подвесной мотор. Чугунные ворота с затейливой ковкой были закрыты, из узкой будки вышел широкоплечий человек в брюках и безрукавке десантника, но без берета. Дегтярев вылез из машины, коротко переговорил с ним. Охранник снова нырнул в будку и створки ворот поехали по направляющим роликам в разные стороны. Тимофей Викторович снова сел за руль и поставил машину на заасфальтированную стоянку возле флигеля, там даже были выложены белым кирпичом разделительные полосы. Внимание Рогожина привлек довольно свежий с тонированными стеклами «Мерседес», номер был санкт-петербургский — одни тройки. Что это означало Иван не знал, но слышал, что некоторым «крутым» деятелям ГАИ выдает специальные номера, дающие некоторые преимущества владельцам таких машин по сравнению с обыкновенными смертными.

Второй охранник ожидал их у парадного входа, плечи и шея ничуть не менее крепкие, чем у того, что сидел в будке. И взгляд настороженный, цепкий. Нарождается новый тип подручных. Раньше охраняли только партийных бонз, а теперь вот и миллионеров... Рогожин насмотрелся фильмов про мафии и гангстеров, так вот охранники, железобетонные ворота, будка с телефоном — все это будто специально взято из фильма про американского «крестного отца». И даже манера лениво отвечать на вопросы и жевать резинку была позаимствована оттуда же. Не видно только автоматов «узи» и пистолетов под мышкой. Громила с бычьей шеей поздоровался с Дегтяревым за руку, даже соизволил небрежно улыбнуться и лично проводил их в шикарно обставленный холл на первом этаже.

— Босс с массажистом в сауне, — проговорил он. — Садитесь к столу, полистайте журналы.

Вокруг круглого с мраморной столешницей стола на причудливо изогнутых резных ножках стояли несколько легких изящных кресел с мягкими сидениями явно не отечественного производства, а на столе разбросаны красочные иностранные журналы с ослепительными обнаженными красотками. Подобные Иван еще работая в комсомоле, просматривал.

— Ну прямо Голливуд! — проводив взглядом скрывшегося за желтой дверью охранника, сказал Иван. — Не хватает только Чарльза Бронсона или Пола Ньюмана...

— Глобов показался мне неплохим мужиком, — сказал Тимофей Викторович. — Нам пора, братец, менять свое представление о богатых людях. Как и везде среди них есть порядочные, совестливые, а есть и акулы, ради денег готовые любого проглотить с потрохами.

— Я и не думаю, что все наши доморощенные богатеи — негодяи, — улыбнулся Иван. — Просто мы еще не привыкли ко всему этому... — он обвел глазами холл. — Босс в сауне да еще с массажистом!

— Ладно, что не с бабой, — хохотнул Дегтярев.

Вскоре дверь распахнулась и охранник поставил перед ними на стол мельхиоровый поднос с несколькими разноцветными бутылками, какие Иван видел только в кооперативных магазинах и ларьках. Была и закуска.

— Виски, джин, ликер, советую отведать «Амаретто», — произнес охранник. — Пейте, ребята, и ешьте от пуза, босс у нас не жмот.

Ухмыльнулся и снова величественно удалился в ту же комнату. Иван обратил внимание, что дверь он прикрывает осторожно, да и выражение лица у него становится другим. Вышколенные ребята!

— Мать честная! — изумлялся Рогожин. — Каждый пузырек потянет больше трех сотен! — он взял плоскую бутылку виски с красочной этикеткой и отвернул позолоченную пробку. Такого виски он еще не пробовал, хотя, когда работал в комсомоле и бывал в командировках, угощали тоже на славу.

— Не забывай, мы — на работе, — предупредил Дегтярев.

— Я думал, мы расслабимся, выпьем-поедим, как он сказал... — Иван метнул смешливый взгляд на дверь. — От пуза! Все как в Голливуде, а вот от родного российского хамства никуда, видно, не денешься.

— Что это ты нынче такой веселый? — заметил Тимофей Викторович. — Влюбился, что ли?

Шефу не откажешь в проницательности!

— Погода хорошая, на столе выпивка, закуска... Вот и радуюсь, — улыбнулся Рогожин. — Ты как хочешь, Тимофей, а я, пока босс в сауне млеет, отведу душу за столом. Когда еще так нас будут угощать?

— Дают — бери, бьют — беги, говорила моя бабушка, — сказал Дегтярев и налил в хрустальные стаканчики старинной работы водки. Среди этого изобилия и заморских вин была подана и бутылка «Столичной» с желтой винтовой пробкой. На все вкусы. Русский человек, он не избалован, больше тянется к привычному — водке.

Они уже полбутылки прикончили, когда в белом махровом халате, стянутом красным поясом с кистями, появился Андрей Семенович Глобов. Вслед за ним хотел было проскользнуть тихой мышью к выходу невзрачный черноволосый мужчина в спортивном костюме с кейсом в руке, но хозяин задержал:

— Хасбулат, прими на дорожку чего-нибудь и закуси? — предложил он. Точнее распорядился.

Массажист не заставил себя уговаривать, кивнув детективам, присел к столу, налил в стакан желтоватый виски и, не разбавляя минералкой, опрокинул в себя, закусил севрюжкой, поколебавшись, быстро соорудил бутерброд с красной икрой, проглотил и тут же откланялся. Любопытный человек! Ни одного слова не произнес, будто и говорить по-русски не умел. А черные узкие глазки острые, так и бегают.

Глобов, пожав им руки, уселся напротив, налил себе тоже водки и без всяких тостов выпил. Закусывать не стал, лишь понюхал бутерброд с икрой. Рогожин, вертя в руке рюмку, разглядывал советского миллионера. На вид лет 40—45, каштановые с сединой волосы, зачесанные назад, продолговатое лицо с крупным прямым носом, немного выдающийся вперед подбородок, сухие губы, чуть оттянутые книзу, что придавало мужественному лицу Глобова несколько печальное выражение. А вот улыбка делала его сразу моложе и добрее. Зубы у него были в порядке. В небольших темно-серых глазах просвечивал ум. Роста среднего, подтянут, широкоплеч, без намека на животик. При таком-то пищевом изобилии сохранить форму не каждому под силу. Сколько среди кооператоров Иван встречал молодых людей с лоснящимися щеками и выпирающими животами и как правило при усах. Дорвавшись до больших денег эти парни ели и пили, как справедливо заметил охранник, «от пуза». Пешком они не ходили, кто сам не сидел за рулем, того возили прикрепленные к кооперативам такси или охранники на иномарках.

Все больше встречал Иван на улицах и нищих. Не тех нищих, которые работали профессионально, выставляя напоказ свои уродства, а скромных интеллигентного вида старушек, протягивающих руку за подаянием и не смотрящих прохожим в глаза. Стыдно было. Особенно тем, кто еще и ордена-медали нацепил на пальто. Страна раскололась на богатых и бедных. И эта пропасть между ними с каждым днем, месяцем все увеличивалась. В печати сообщалось, что около 90 процентов населения России живут за чертой бедности. Неужели вся эта перестройка главным образом направлена на то, чтобы создать режим благоприятствования только для богатых? Нет, Рогожин не осуждал богачей, особенно тех, кто хоть что-то производил, создавал, но глубоко ненавидел обнаглевших спекулянтов, жулье, перекупщиков, наживавшихся именно на нищете других, скупавших у сельчан их продукты и продававших их на рынках во много раз дороже, ненавидел тех, кто прямо из контейнеров забирал себе прибывшие как гуманитарная помощь к нам продукты и товары из-за рубежа. Все то, что бесплатно присылали бедным. Вскоре все это продавалось в кооперативных магазинчиках и ларьках за бешеные деньги. Красиво упакованные продукты открыто лежали на витринах...

— Рассказывайте, что узнали, — сразу взял быка за рога Андрей Семенович. Голос у него звучный, спокойный, взгляд доброжелательный. У него была привычка во время беседы дотрагиваться до верхней губы, по-видимому, когда-то носил усы, а потом сбрил. И еще одно заметил Рогожин: миллионер часто ронял с ноги красивый кожаный тапок и потом нащупывал его, иногда почти сползая с кресла. Став частным детективом, Иван по наставлению опытного сыщика Дегтярева развивал в себе наблюдательность, запоминал незначительные мелочи, научился незаметно следить за выражением лиц своих собеседников, за их глазами. Может, он и обольщался, но ему казалось, что уже различает, когда человек врет или говорит правду. Тимофей Викторович дал ему во временное пользование толстенный потрепанный том «Настольная книга «следователя», изданная в пятидесятых годах. Пришлось купить несколько дорогих толстых детективных романов. Особенно понравился ему Чейз. Этот описывал своих героев просто, достоверно, его книги читались с нарастающим напряжением, Чейз не утруждал себя точным описанием методов полиции, криминалистов, наоборот, по отношению к ним у него явно сквозило пренебрежение. Явно симпатизировал частным сыщикам. И что особенно пришлось по душе Ивану — это как Чейз создавал характеры слабого пола. Да, он знал их психологию! Очень редко встретишь у него положительный женский образ, как правило это красивые, но коварные, бездуховные существа, готовые из-за денег и животной похоти на любые преступления.

Дегтярев стал по памяти перечислять все то, что они проделали за неделю. В их задачу входило наблюдение за директором кооператива по ремонту и обслуживанию иностранных автомобилей. Теперь у многих питерцев появились иномарки. У Глобова закралось подозрение в его честности, он и поручил им проследить за директором, его контактах с автолюбителями. Кооператив находился на Гражданке в купленном у финнов просторном ангаре из рифленного оцинкованного железа, работали всего пять автослесарей, шестым был директор, который тоже не гнушался залезть под машину, покопаться в электрооборудовании. По специальности он был инженер-электрик. Жил на улице Воинова, имел «Вольво» и двух молодых любовниц. Одна — ученица десятого класса. Вторая лет двадцати трех ездила на серебристом «Фиате». Он познакомился с ней в автомастерской. У блондинки по имени Света вышел из строя карбюратор, директор кооператива лично наладил его, заодно проверил прибором электрооборудование, обнаружил, что аккумулятор на последнем издыхании. В городе с аккумуляторами была напряженка, блондинка стала умолять, чтобы он помог ей, он пообещал... Так и начались их любовные отношения. Невысокого роста, гибкая, голубоглазая с чуть кривоватыми, но сексуальными ногами, Света зачастила к Игорю Васильевичу Жарикову, так звали директора мастерской, стала приезжать туда с подружками, которым рекомендовала «милого друга». Муж Светы работал за рубежом в совместной фирме, где и приобрел подержанный «Фиат». Конечно, Жариков принимал таких клиенток по высшему разряду и стал иметь с ними кое-какие коммерческие дела, ведь молодые женщины-автомобилистки и сами ездили за границу к мужьям, привозили оттуда доллары, видеотехнику и прочие вещи, которые можно было здесь выгодно продать.

— Его любовные дела меня не интересуют, — прервал Глобов. — А вот валютные махинации мне не нравятся... Только от клиенток он получает доллары?

— Клиентки свели его со своими знакомыми иностранцами, — пояснил Тимофей Викторович. — Последнее время он напрямую с ними имеет дело.

— Он обязан всю валюту сдавать по ведомости, — заметил Андрей Семенович. — По-видимому, кладет ее себе в карман, а сдает выручку в рублях.

— Значит, и бухгалтер с ним заодно, — сказал Дегтярев.

Андрей Семенович налил себе еще водки, посмотрел ее на свет, пригубил и поставил рюмку на столешницу. Тапок опять соскользнул с его босой ноги, он стал нашаривать его, на лбу собрались поперечные морщины. Обдумывая что-то, он рассеянно кивнул на стол:

— Да вы ешьте, господа, не стесняйтесь.             

Иван и так не стеснялся, однако больше налегал на закуску, а не на выпивку. Его шеф почти ничего не ел и не пил. Он один и вел диалог с миллионером — Иван пока и слова не ввернул. Он предпочитал отвечать на вопросы, но их ему никто не задавал. Осетрина золотисто просвечивала на тонком ломтике булки, так и таяла во рту. Он из каждой бутылки попробовал по маленькой рюмке. Зеленоватый ликер почему-то имел запах цветущей сирени, а «Амаретто» — миндаля. Этот коричневатый ликер ему больше всего понравился. И бутылка была красивая, плоская со знаком качества.

— Ладно, когда воруют у государства, — заговорил Глобов. — У нас ведь государственное — это ничейное. Так, абстракция. Ничто никому не принадлежит. Уж эту-то азбуку советские люди очень хорошо усвоили. Воруют почти все, это, так сказать, в порядке вещей, но неужели не хватает ума понять, что если администрация государственных предприятий закрывает на это глаза, потому что ей тоже наплевать на чужое, да и сама приворовывает, то свободный предприниматель, хозяин не потерпит лени, бесконечных перекуров, обмана, равнодушия и уж тем более наглого воровства! Такова уж природа человека, что он будет всегда свое добро защищать, оберегать, стараться свою продукцию сделать лучше, чем у конкурентов, потому у зарубежных фирм все товары в сто раз лучше упакованы, любовнее сделаны да и по качеству куда выше наших. Ну что этому Жарикову нужно? Получает две с половиной тысячи в месяц, немало имеет от иностранцев, ну там подарки, презенты, сувениры и все такое, ездит за границу по приглашениям, так нет, нужно еще хапать валюту! И ладно бы на свои рубли, скотина, покупал, так нет, норовит меня объегорить, провести! Я достаю запчасти к иномаркам, а он их продает, отдавая мне лишь половину, а то и меньше. Каков мерзавец, а?

— Из Хельсинки пригнали «Мерседес», — продолжал Дегтярев. — Жариков был посредником в продаже... — он глянул в раскрытую записную книжку. — Гольцеву А. А. продали за семьсот тысяч, Жариков от этой сделки получил пятьдесят три тысячи советскими рублями.

— А должен был по нашим условиям провести эту сделку через кооператив, — сказал Андрей Семенович. — Черт, хороший специалист, котелок варит, но вот зуд стяжательства сильнее его. Придется убирать.

У Ивана от этих астрономических цифр голова пошла кругом: какими деньжищами деляги заворачивают! Что же такое получается, чем хуже простым людям, тем вольготнее живется воротилам, бизнесменам, лавочникам! И он, Иван Рогожин, теперь верой-правдой служит им, защищает их... Трудно привыкать ко всему этому. Так же как трудно отвыкать от лихоимства таким как Жариков, десятилетиями привыкших все тащить у государства. И разве кто-нибудь, несущий с родного завода детали, продукцию считал себя вором? Ни в коем случае! Каждый брал то, чего, как он считал, ему недодает это самое государство. Ведь теперь не секрет, что советские люди получали во много крат меньше, чем зарабатывали. Нынешняя жизнь такова, что теперь вряд ли что-либо изменится. Да и нужно ли что-то менять? Может, оборотистые, способные люди вроде Глобова, Жарикова, накопив капиталы, будут и бедным помогать? Так делается во всем мире. Навязанная большевиками советским людям уравниловка ни к чему хорошему не привела. Было чем брюхо набить, одеться, а о большем забитый советский человек и не помышлял. Но нельзя было бесконечно ставить на одну доску талантливого человека и бездаря? Работягу и лентяя! Делового, изобретательного и равнодушного, безынициативного? Весь наш строй был направлен против неординарных людей, талантливых. Они мешали, вызывали беспокойство, ведь никто ничего не хотел менять. Машина запущена — и ладно. Главное не останавливать ее даже ради того, чтобы заменить лучшей, более производительной.

— С Жариковым все ясно, господа, — продолжал Андрей Семенович. — С ним я расстанусь, придется его, конечно, немного наказать, чтобы другим неповадно было ко мне в карман залезать... Ну этим мои ребята займутся. В нашем неокрепшем бизнесе нельзя зарываться, между коллегами должна быть полная честность, иначе каши не сваришь... Да и ему, Жарикову, урок пойдет впрок: впредь будет осмотрительнее. — Он перевел взгляд с Дегтярева на Рогожина. — Спортсмен? Наверное, каратист?

— Кое-чему обучен, — улыбнулся Иван.

— Хочешь ко мне в команду?

— Не переманивайте моих людей, Андрей Семенович, — сказал Дегтярев. — И потом мы и так на вас работаем.

— Если дам три твоих нынешних зарплаты — пойдешь? — не обратив внимания на детектива, пытливо посмотрел в глаза Ивану миллионер. Вот так теперь можно решать судьбу человека. За столом с выпивкой и закуской. Не нужны рекомендации, одобрение парторганизации, профсоюза, месткома...

— Мне нравится моя работа, — спокойно ответил Рогожин. — А деньги? Они с каждым днем дешевеют, пишут ведь, что печатные станки круглые сутки напролет их печатают.

— А если буду платить долларами? — соблазнял Глобов.

Ивана стал раздражать этот разговор: действительно покупает его миллионер или разыгрывает? Не верилось, что он мог с первого раза так приглянуться ему, что готов платить даже долларами. Тут было что-то другое. Может, желание продемонстрировать свою силу, испытать его, Ивана, на твердость?..

— Спасибо за угощение, — сказал Рогожин и хотел было встать, но хозяин придержал его за локоть.

— Я еще не закончил, господа, — посерьезнел он.

Последнее время все чаще входило в обиход это старинное словечко, зато слово «товарищ» теперь употребляли лишь пенсионеры и оказавшиеся не у дел партработники. Следственным работникам легче всех: они и раньше задержанных называли «гражданами», а если преступник обмолвится и назовет «товарищем», всегда был готов стандартный ответ: «Тамбовский волк тебе товарищ!» Почему именно тамбовский, а не курский или псковский?

Для дальнейшей проверки Дегтярев записал адреса и название предприятий в блокнот. На этот раз им предстояло проверить сразу четыре кооперативных точки, занимающихся в основном продажей приключенческой и фантастической литературы. Жулики-продавцы, которых нанимали кооператоры, взвинчивали цены на и без того дорогие книги. Получался двойной грабеж — грабили кооператоры-издатели и нанятые ими продавцы, раскидывающие свои столы и ящики с литературой где попало, что и затрудняло контроль за ними. Ухитрялись торговать даже в банях, парикмахерских.

— Простые люди считают, что мы, бизнесмены, их грабим, приводим на грань полного обнищания, — на прощанье немного просветил их Андрей Семенович. — А того не знают, что нас сами грабят свои же, с ножом к горлу пристают рэкетиры, да и законники норовят при случае клюнуть в зад... Приходится им платить.

— Тяжела шапка Мономаха? — улыбнулся Иван.

— Вот я и хотел тебя поближе привлечь к моему бизнесу, — сказал миллионер. — Посмотрел бы что у нас к чему.

— Мы для своих клиентов выкладываемся полностью, — счел нужным заметить Тимофей Викторович.

— Потому я с вами и имею дело.

— Черт возьми, как быстро все у нас переменилось! — проговорил Дегтярев, когда они, покинув гостеприимный холл, уселись в машину. — А с другой стороны, разве хуже миллионер Глобов бывшего зажравшегося партийного чинуши? Видел, какие у них дачи за зелеными заборами? Глобов хоть рискует собственными капиталами, а те — государственными. И не рискуют, а транжирят их как заблагорассудится. Их ведь всегда списать можно. И Глобову нужен талант для управления своим обширным хозяйством, а тем — протекция вышестоящего начальства и связи. Глобов вон как беспокоится за свои денежки, а тем было на все наплевать. Деньги-то не свои. Глобов не берет взятки — он их дает, а те только и жили на взятках. И наверху об этом знали, но помалкивали, потому что и сами получали в лапу. И в сто раз больше. Что же лучше, Иван?

— Не знаю, Тимофей Викторович, — честно признался Рогожин.

Все, что происходило в стране, было настолько дико и непривычно, что и собственное мнение-то пока было составить трудно. Идет большой разговор о реформах, рынке, а что это такое и какова конечная цель всего этого, никто толком не знал. Не могли этого растолковать политики, средства массовой информации.

— Будем работать, — включая зажигание, сказал Дегтярев. — Он платит, и надо сказать, хорошо платит, больше, многих других, а мы...

— Ты хочешь сказать, кто платит, тот и музыку заказывает? — усмехнулся Иван.

— Можно и так сказать, — согласился шеф, трогая машину. — Так всегда было и будет.

— Я бы не хотел плясать под чужую музыку, — обронил Иван.

— Потому и не согласился к нему пойти?

— Умный мужик, но и его деньги избаловали, — задумчиво заметил Иван. — Думает, что все на свете можно купить.

— Так все миллионеры думают.

— И покупают?

— В жизни, наверное, да, а в кино встречаются герои, которые думают как и ты, — туманно объяснил Тимофей Викторович.

— Кстати, я где-то читал, что теперь на советские картины народ почти не ходит, наши киностудии горят, как свечки, — вспомнил Иван.

— Я думаю, наше кино гораздо слабее заграничного и потом показывают такую нищету, безысходность, что и смотреть-то тошно!

— Ты прав, — согласился Рогожин. Он уже больше года не ходил в кинотеатры — хватало и видеомагнитофона дома. Да и к тому уже начал остывать. Заплатишь за видеокассету больше сотни, а и смотреть-то нечего. Там тоже фильмы разные делают, бывает такая откровенная халтура, что диву даешься. Может, специально лепят дешевую продукцию для слаборазвитых стран? Особенно пустые, хотя и красочно оформленные, гонконговские боевики. Надоели каратисты, махающие руками и ногами, укладывающие десятками своих противников, надоели супермены, расстреливающие из автоматов сотни солдат и гангстеров. Причем каждый убитый перед смертью норовит повыше прыгнуть и упасть, а любая подбитая машина обязательно взрывается, как атомная бомба...

— О чем задумался? — покосился на него Дегтярев.

— О кино, — сказал Иван. — Давай после работы сходим куда-нибудь?

— Куда-нибудь — пожалуйста, а в кино не хочется, — засмеялся Тимофей Викторович. — Уже с год, как не был. Хватает мне и телевизора.

— Куда бы нам пойти?

— Вот, брат, проблема, а? — Покосился на него шеф. — Теперь и сходить-то некуда: в кино идет мура, в театрах — тоже, в ресторанах обирают, в парках — грязь и пустота. Старые праздники не празднуют, а новых еще не придумали... У меня идея: давай купим бутылочку и выпьем у меня в кабинете?

— Ты гений! — усмехнулся Иван.

— Придумай тогда сам что-нибудь поинтереснее, — сказал Дегтярев.

В обеденный перерыв Лиза Ногина заглянула на Кузнечный рынок, нужно было купить свиной вырезки для отбивных. Позвонила Мила Бубнова и дала несколько поручений по хозяйству, денег велела не жалеть, дескать, будет возмещено с лихвой: вечером они встречаются у нее на квартире с двумя крутыми финнами из Хельсинки. Чухонцы — она иногда их так называла — привезли две огромные сумки разного добра на продажу, кое-что можно и для себя выбрать по дешевке, не считая подарков. Мила уже не первый раз встречается с ними, мужики не жадные, любят выпить и закусить, ну, конечно, потрахаться... Если есть у Лолы свободные бабки, пусть захватит с собой: финны готовы им со скидкой продать электронные часы, одежду, парфюмерию. Про видеотехнику и транзисторы она уже и не говорит. Это дорого, да им с Лолой и ни к чему. Лучше взять кое-что по мелочи, а потом выгодно продать, теперь у нас все — дефицит. Можно заработать по нескольку тонн. На торговом жаргоне тонна — это тысяча.

Лола согласилась и вот теперь выбирает на длинном прилавке лучшие куски. Брала лучшее, не удержалась и купила килограмм груш. Очень уж они аппетитно смотрелись. Надо было поторговаться с усатым черноволосым мужчиной, но деньги-то не ее, стоит ли стараться? Худощавый, не чисто выбритый южанин щедро положил на весы как довесок сочную грушу, улыбнулся, черные с блеском глаза его ласково оглаживали грудь Лолы. Она надела тонкий серый свитер и грудь вызывающе торчала из-под него.

— Ха-а-рошему чэловеку нэ жалко, — сказал он в ответ на недоуменный взгляд молодой женщины. Лола привыкла, что торговцы трясутся за каждый грамм своего благоухающего товара, а тут бесплатно целую грушу! Ей нетрудно было догадаться, откуда такая щедрость, сейчас скажет, что для такой красивой дэвушки ничего не жалко! Но моложавый торговец фруктами вместо комплимента произнес:

— Вас звать Лола, красивое имя! — и еще шире улыбнулся, показав белые зубы и золотую коронку в верхнем ряду. Выше густых сросшихся бровей белел чечевидный шрам. Губы красные, влажные, он часто их облизывал.

— Я что-то не припоминаю, — наморщила белый лоб Лола. Она не очень-то хорошо запоминала случайных знакомых.

— Нас мой хороший знакомый Реваз познакомил, — продолжал торговец. — Мы с ним были у вас в магазине на Лиговке. Брали сексфильмы.

Мало ли, с кем был у нее Реваз.

— А-а, — протянула она. — Реваз... Давно я его не видела. Он ведь уехал на родину?

Откровенно говоря, она о Ревазе и Старейшине и думать забыла, у нее появились еще более крутые знакомые. Теперь она на неделе по нескольку раз заглядывала на Торжковскую к подружке. Родители им не мешали, они почти и не вылезали со своей дачи, так что двухкомнатная квартира была в их полном распоряжении. И подружка заявила, что при таких благоприятных обстоятельствах нужно жилплощадь использовать на полную катушку. И они использовали. Летом приезжих много, а в гостиницу не пробьешься. Разве что за валюту. Мила приводила к себе солидных мужчин, как правило кооператоров. А финны вообще прямым ходом на своих машинах рулили к ее дому. Во дворе и ставили свой транспорт. Один раз мальчишки открутили боковое зеркало, и сняли «дворники». Они обе, конечно, побаивались подхватить СПИД, но когда выпьешь, развеселишься, как-то не думаешь об этом.

И тут торговец фруктами огорошил Лолу:

— Реваз и Хамид наслаждаются в райских садах благословенного Аллаха!

Лицо его посуровело, масляный блеск исчез из глаз.

— Где, где? — не поняла Лола, но фраза «райские сады» насторожила.

— Погибли в горах, дэвушка, — пояснил торговец. — У нас там война: стреляют, сжигают, взрывают!

— Оба... погибли? — растерянно уставилась она на него, все еще не веря. Вот это новость!

— Обстреляли на шоссе из автоматов, их «Нива» сорвалась в глубокое ущелье. Какие орлы были, цо-цо! — поцокал он языком. — Жизнь теперь — копейка!

— Какой ужас!

— Давай вечером встретимся, Лола, поговорим, помянем моего кунака Реваза и нашего уважаемого Старейшину Хамида? — предложил торговец. — Да, меня зовут Гурий, — он протянул из-за прилавка свою волосатую руку с наколкой на запястье: змея обвивает нож. На пальцах золотое кольцо и перстень.

Лола вяло пожала влажную ладонь и, сказав, что вечером занята, пошла к выходу. Известие ошеломило ее. Впервые ее знакомые, причем, сразу оба, распрощались с жизнью... Жизнь — копейка! У Реваза и Хамида наверное, миллионы были...

—  Я здесь буду до конца месяца, — бросил ей в спину Гурий. — Завтра дыни привезут — лучшая — твоя!

«К черту тебя с дыней! — с досадой подумала она, выбираясь с сумрачного рынка на оживленную улицу.— Лучше от вас, черные кепки, держаться подальше...» Известие о гибели знакомых расстроило ее. В общем-то, оба были безразличны ей, но как она-то могла связаться с такими опасными типами? Хорошо еще, что не вызвали в милицию. В таких случаях интересуются знакомыми трагически погибших. Правда, это случилось далеко отсюда. Да и что обманывать-то себя? Она догадывалась, что усачи в кепках с Кузнечного рынка занимаются не только торговлей фруктов, слышала их пьяные разговоры... Оба были связаны с какой-то шайкой, а Старейшина скорее всего был у них главарем. Удивительное дело! К нам, в Россию, приезжают из других республик грабить, убивать, насиловать россиян. И никто не прекратит это мамаево нашествие... И тут ей вспомнились слова Гурия: «Их «Нива» сорвалась в глубокое ущелье...» Ведь у них не было машины. Реваз толковал о «Мерседесе» или «Вольво», которые, дескать, со временем себе купит, но это в будущем — здесь он мечтал достать «Волгу». Выходит, «Ниву» они украли у Ивана Рогожина, когда они были на лекции об инопланетянах. Теперь она вспомнила, что Реваз слышал ее разговор с Иваном в магазине, он стоял рядом и, как говорится, ушки у него были на макушке! Кстати, после этого события она ни его, ни Хамида больше и не видела. Выходит, сам Бог или Аллах наказал обоих за кражу.

Лола в свитере и туго обтягивающих ее джинсах дробно стучала на высоких каблуках по тротуару и даже не замечала взглядов мужчин. Она редко напрягала свои мыслительные способности: долго раздумывать над чем-либо или принимать ответственные решения она не любила. И ее пустоватое лицо с мелкими чертами в такие минуты становилось напряженным, некрасивым. И она знала об этом. Всегда неприятно узнать, что знакомые тебе люди вдруг умерли, да еще такие молодые, пусть чувств никаких к ним не испытывала, но спала ведь с южанами, они трогали ее тело, ласкали... К черту! Больше она ни ногой на Кузнечный рынок! Эти торгаши из дальних республик липучие как смола. Появишься там, Гурий проходу не даст. Может и в магазин припереться. Уже набивается в любовники, а сам, скотина, ни рубля не скинул, подумаешь, одну грушу пожертвовал! Надо отдать должное покойному Ревазу — он не был жмотом, да и Хамид тоже. Этот всегда утром оставлял на тумбочке деньги.

Август в Петербурге стоял жаркий, на небе ни облачка, давит духота, запах бензиновой гари раздражает. Хотя под мышками и выбрито, но пот щиплет. Зря она надела свитер. Эх, сейчас бы все сбросить с себя и под прохладный душ! А еще лучше выкупаться. В былые годы в бархатный сезон Лола с веселой компанией кейфовала «на югах», а теперь там не спокойно, да и тоже все стало дорого. За жилье дерут три шкуры, местные нагло пристают к приезжим симпатичным девушкам, знакомая, побывавшая в Сочи, рассказывала, что запросто могут чуть ли не на пляже изнасиловать, а поднимешь крик — нож вытащат или пистолет. И что за жизнь пошла! Многие подружки теперь ездят в отпуск к родственникам в деревни, провинциальные городишки, но ведь там ничего не купишь. Местных-то с трудом обеспечивают необходимым. Еле хлеба в магазине допросишься. В деревнях давно никто ничего не продает, избавились от коров. Что и вырастят, так только для себя. Придется в этом году забыть про отпуск. Правда, и работа у нее не бей лежачего. Как и говорил председатель кооператива Еся Шмель, все стало на круги своя — пункт проката видеокассет заработал на полную мощность в книжном магазине на Лиговке. «В подполье» Лола и поработала всего-то с полмесяца, так что постоянные клиенты не успели к ней дорогу забыть.

Мелодичный сигнал чуть ли не под самым ухом заставил вздрогнуть и остановиться. У самого тротуара притормозил вишневый сверкающий хромированной облицовкой «Мерседес», из-за опущенного стекла смотрела на нее широкая улыбающаяся физиономия Сережи Кошкина. Видно, загар к белесо-рыжеватым плохо пристает — лицо у него багровое, а брови — белые.

— Чао-какао! — весело поприветствовал он. — У тебя, Лолочка, походка королевы... Еду сзади и гадаю: чья же это такая соблазнительная попка! Вроде бы знакомая. Как говорил один мой знакомый: такую попку хочется немедленно подвергнуть сладострастию... И вспомнил! Я ведь в Лисьем Носу после сауны...

— Ну и нахал ты, Сережа! — перебила Лола. Хотела возмутиться, но на него было невозможно рассердиться. Когда Сережа улыбался, у него улыбалась каждая черточка на лице: толстые губы, голубоватые глаза, золотые зубы, круглый бритый подбородок, даже толстый лоснящийся нос. Он вдруг напомнил ей бритого боровка.

Как всегда от Кошкина пахло хорошим одеколоном. Французская черная рубашка с фирменным крокодильчиком на кармашке обтягивала его покатые плечи. Короткой щетиной топорщились на круглой голове рыжеватые волосы.

— Садись, детка, подвезу до твоей конторы, — перегнувшись, он распахнул дверцу. — Купила еду, фрукты? Милка не сказала тебе, что в кооперативном ларьке на Литейном торгуют шампанским?

— А ты откуда, котик, все знаешь? — усевшись рядом, спросила Лола.

— Про шампанское или про сегодняшнюю вечеринку? — трогая «Мерседес», произнес Сережа. — Заметь, как аппарат мягко берет с места! — похвастался он. — Не машина, а мечта! После «Мерседеса» я разве что пересяду на «Линкольн» или «Феррари».

— Я про такие и не слышала, — сказала Лола.

— Ты еще много чего не слышала, Лолик, — рассмеялся он. — Знаешь, сколько стоит стереомаг? — он включил кнопку и весь просторный салон наполнился музыкой. — Десять тонн! Квадратура. Четыре динамика. Ну, как звучит?

— Сделай потише, — попросила она.

Кошкин, конечно, хвастун, правда, ему и есть чем похвастаться. Умеет человек жить! Для себя покупает все самое лучшее. Мила рассказывала — она больше знает Кошкина — что у него дома прямо музей: полно разной техники, часов на стенах, таймеров, на кухне собраны все мыслимые приспособления: импортные мясорубки, электроножи, консервооткрыватели, посуда из нержавейки, кухонный комбайн. Но вот в одном Сереже не повезло — у него жена стерва! Раз в два-три месяца Кошкин запивает и Маня — его жена — в это время выжимает из него многие тысячи. Делает вид, что спасает его от запоя, а на самом деле счастлива, когда он в таком состоянии. За бутылку пива готов заплатить тысячу. Маня покупает ему на каждый день бутылку водки, запирает его на два ключа в квартире, отключает телефон и Сереженька попивает себе взаперти. Бывает, жена выговорит у него в такие дни и что-нибудь посущественнее, например, шубку или модную куртку. Если Кошкин кого-нибудь надует по мелочи, то жена сама берет трубку телефона и всем говорит, что муж уехал в Финляндию. Время пройдет, обманутый клиент смирится или вообще забудет о надувательстве. А обмануть Сережа может лишь тем, что сдерет в три раза дороже за вещь, чем она стоит. А так как деньги дешевеют, а вещи дорожают, то через какое-то время цена выравнивается и Сережа снова хороший доставала для своих клиентов. Вообще-то, кто его знает, жалуются, что берет он за вещи очень уж дорого.

— А финны — мои компаньоны, — между тем рассказывал Кошкин. — Я их и познакомил с Милкой. Ты обрати внимание на Мартина Карлавайна — крутой мужик!

— Я его видела у Милы, — скромно потупившись, заметила Лола. Она не только видела его, а и переспала с ним. Ничего мужик и смешно по-русски говорит. Зовет ее не Лола, а Люля.

— Ты не теряешься, детка! — хохотнул Сережа. — Я давно знаю Мартина — он наверняка тебя трахнул.

— Я обижусь, котик, — поджала полные накрашенные губы Лола, хотя самой было смешно.

— Я не ревнивый, крошка, — рассмеялся он. — И на сегодняшней вечеринке меня не будет. Я сейчас в глубокой трезвости. Дела надо делать, так что развлекайтесь без меня.

— Слышала про твои запои...

— Просто устраиваю себе небольшую встряску — работа-то у меня нервная, за вредность я лишнее и начисляю... Ты учти, Лолик, трезвые финны жадноваты, а вот когда наберутся, с ними и надо вести дела, — посоветовал Сережа, посерьезнев. — Технику и видеокассеты я у них заберу, а на вашу долю — шмотки и парфюм. Я добрый, нужно ведь и вам детишкам на молочишко.

— Ну, спасибо, дорогой, даже про детишек вспомнил!

— У меня дочь почти взрослая, знаешь, как из меня бабки тянет? — сказал Кошкин. — Это от первой жены. Причем норовит пожаловать ко мне, когда я в запое и жены дома нет. Но Маня у меня хитрая — взяла и замок сменила. Ключ-то я дочери давно еще дал. Так что через дверь с ней ведем переговоры. Так хитруля заставила меня бросить ей в форточку полтыщи карбованцев на летние туфли!

— Весело ты живешь!

— Тянут с меня, Лолик, все, кому не лень, — сделал он скорбное лицо, однако глаза весело блестели.

«Рассказывай сказки! — подумала Лола. — С тебя вытянешь. Такой же хитрый, как и жена твоя, Маня!»

В тот раз, когда Сережа отвез их с Милой к Виктору в Лисий Нос, он произвел неплохое впечатление на Лолу. Забавный, крепко сбитый с рыжеватым ежиком на круглой голове и бледно-голубыми глазами он и на пляже походил на игривого подсвинка. Модные, но явно не его размера звездно-полосатые плавки сдавили его причиндалы, удивительно было — как он натянул их на себя!

У Виктора они и заночевали, тогда Кошкин пил наравне со всеми, особенно после сауны, в которой они все вместе млели. Как Лола и предполагала, спать ей пришлось с ним. В постели Кошкин оказался не бойцом: долго настраивался, просил помочь, а потом быстро выдохся и сладко заснул. Спал с открытым ртом и похрюкивал. Утром тоже не приставал, за что Лола была благодарна: она все-таки перепила с вечера — мешала сдуру пиво с виски — утром болела голова и во рту было сухо. А вот Мила с Виктором, видно, неплохо позабавились, похохатывали, перебрасывались солеными шуточками и похмелялись неразбавленным виски. Потом подружка сказала, что Витюк всю ночь не давал ей покоя, очевидно, давно бабы не имел и перестоялся как племенной конь в конюшне. Он ведь из своей дачи ни на шаг. Приглашал снова к себе, но с жадноватыми мужиками Мила повторно не встречалась. Виктор не преподнес ей ни подарка, не дал и денег, а виски и пиво, считала она, это не плата за столь изнурительную «работу», которую задал ей после сауны Виктор.

С тех пор не видела Сережу и Лола. Хотя он и не «задал ей жару», как лысоватый Виктор подружке, тем не менее утром подарил ей косметический набор. Расчувствовавшись, Лола дала ему свой телефон, адрес книжного магазина, однако Кошкин не звонил и не появлялся. И сегодня они встретились случайно. Будто прочтя ее мысли, Сережа сбоку посмотрел на нее, улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, и произнес:

— Было бы приятно посидеть с вами в веселой компашке, но я, Лола, бизнесмен, для меня главное — дело. Финны финнами, а у меня вечером встреча с двумя штатниками. Валютные дела. Кстати, они привезли Витюку приглашение в Нью-Йорк. Он давно копит доллары, чтобы там обарахлиться. Витенька у нас богатенький мальчик!

— Я этого не заметила...

— Он и в Штатах будет халдейничать, пристроится куда-нибудь в харчевню и будет бабки делать.

— А доллары в Америке тоже бабками называют?

— Баксами, — улыбнулся Сережа. — Вот провожу Виктора в Штаты и тогда мы с тобой красиво отдохнем у него на даче... Ключи и сибирского кота он препоручил мне.

— Когда же мы гульнем? — игриво поинтересовалась Лола.

— В конце октября Витенька уедет, билеты он уже заказал, к этому времени закончит строительство на своем участке еще одного домика для гостей. Будет сдавать иностранцам за валюту. Внизу два гаража, вверху — три меблированные комнаты. Вложил тридцать тысяч рубликов в это строительство. Витя знает куда в наше время нужно вкладывать деревянные рубли. Он ведь до «пенсии» заведовал отделом в мебельном магазине.

— На пенсии? — удивилась Лола. — Он же еще не старый.

— Витек сколотил себе состояние, купил дачу и теперь наслаждается жизнью, ему ни работа не нужна, ни пенсия. На всякий случай нанял бомжа, который вкалывает под его фамилией в кочегарке. Так что стаж идет... Витюк у нас богач и холостой. Жена от него ушла лет пятнадцать назад. У него сын растет. Когда заговорили о реформе, мол, деньги в «чулке» могут у всех погореть, так Витя сразу до совершеннолетия перевел на книжку алименты.

— А что он будет в Америке делать?

— Я же говорю — доллары, — ответил Сережа, втискиваясь в освободившееся место в ряду машин на Разъезжей. — У него там полно знакомых, устроят на сдельную работу, полгодика будет мыть посуду в забегаловке, а потом вернется домой с «Фордом» на палубе парохода. У него мечта — привезти оттуда машину.

— Привезет, — сказала Лола. — Он упорный.

— Бред собачий! — вдруг взорвался Сережа. — Любую машину можно теперь у нас купить. Это надо же додуматься: через океан волочь в Россию автомобиль! Шарики за ролики бегают в плешивой голове нашего Витюка Судакова. Я ему предлагал «Мерседес», так нет у него мечта «Линкольн» или «Кадиллак». Пусть подержанный, но из Штатов.

— Не бери в голову, — сказала Лола. Ей не понятно было, чего это Сережа так разволновался? — У меня найдется для тебя парочка отличных американских фильмов, только что записали... Зайдешь?

— Не до кино мне, — остыв, проговорил Сережа. — Кручусь, как белка в колесе, делаю бабки, а наше вшивое правительство ведет страну к полному развалу. — Вот-вот начнется гиперинфляция...

— Гиперинфляция? — наморщила лоб Лола. — Что это такое? Вроде наводнения?

Она уже вылезла из машины и стояла неподалеку от дверей своего магазина. Прохожие окидывали завистливыми взглядами вишневый «Мерседес», не обходили вниманием и ее особу. Лола знала, что сзади в джинсах она смотрится еще лучше, чем спереди. Утром она не успела сделать обычную прическу — времени накручивать бигуди не оставалось — и белые волосы ее спускались пучком на спину.

— Святой человек! — хохотнул Сережа. — Нас собираются потопить в бумажных деньгах — все республики сбрасывают их к нам, все раскупают под гребенку, а она даже не знает, что такое гиперинфляция! Именно наводнение — бумажное денежное наводнение, когда бабки ничего уже не стоят! Это когда за буханку хлеба будешь платить тыщу рублей, а за спички — стольник. И когда все твои сбережения превратятся в цветную бумагу с портретам Ильича, которую даже в сортире нельзя из-за жесткости использовать.

— А все сдаю видеокассеты напрокат по пятерке штуку, — пожала круглыми плечами Лола.

— Скоро будешь сдавать за четвертак!

— Значит, я больше буду зарабатывать...

Сережа посмотрел на нее, потом с безнадежностью махнул рукой: видно, ей никак не растолкуешь, что такое гиперинфляция!

— Финнов утром проводите, а я к вам в двенадцать заскочу, — сказал он. — Берите все, что они предложат. Не подойдет вам — куплю.

Покивал круглой ершистой головой и укатил на своем сверкающем «Мерседесе» в сторону Невского проспекта.

«Сказать Ивану про «Ниву» и Реваза с Хамидом или нет? — заходя в магазин, где ее уже ждали любители видеофильмов, подумала Лола. — Пожалуй, не стоит, что-то редко он теперь мне звонит и не заходит. Может, нашел другую? Нужно будет вечером брякнуть ему...»

Она сходила в подсобку, принесла оттуда коробки с кассетами, квитанции, залоговые деньги. Все это хранилось в сейфе, ключи от которого были только у нее. Сейф забросил сюда Еся Шмель.

— Подберите мне что-нибудь романтическое на ваш вкус, — улыбнулся ей высокий загорелый мужчина в фирменной салатной рубашке с погончиками. Из кармашка торчала пачка «Кента», в руке кожаная сумочка на ремешке, японские часы «Сейко». Явно дядечка из крутых. Раньше она его не видела, наверное, недавно обзавелся видеомагнитофоном. — «И наступит завтрашний день», две кассеты — шесть часов сплошного удовольствия, — привычно улыбнулась Лола. — Тут и романтика, и детектив, и любовь...

— Любовь — это прекрасно, — продолжал улыбаться мужчина, глядя на нее повлажневшими серыми глазами. У него русая интеллигентная бородка и усы. — Меня зовут Кириллом, я привез из Парижа видеосистему и нуждаюсь в консультанте... — жестом фокусника извлек из сумочки узкую плитку шоколада с иностранной оберткой. — Мой маленький презент.

— Спасибо, — Лола вложила в ответную улыбку все свое женское обаяние. — Я буду для вас подбирать лучшие фильмы.

— Вы не сказали, как вас звать?

— Лола... — она произнесла свое имя так, будто послала ему воздушный поцелуй.

— Лола, а вечером...

— Сегодня вечером я занята, — посерьезнев, перебила она. Надо набивать себе цену. Так сразу, милый, дела не делаются. Подумаешь, плитка шоколада! До вечера у нее в коробке будет полно таких презентов. — Вы должны вернуть мне кассеты завтра вечером, в крайнем случае послезавтра утром... Залоговая стоимость обеих кассет двести пятьдесят рублей.

Кирилл выложил ей на стол три новенькие радужные сотенные.

— Я работаю с двенадцати, — протянув сдачу, сказала Лола. Симпатичный мужчина, не гонит лошадей... Лола решила пока поставить его на место. — Пожалуйста, следующий.

Кирилл вынужден был с несколько обиженным видом отойти. Он еще немного постоял у книжного прилавка, изредка бросая взгляды в ее сторону. И тогда Лола сделала то, что делала в редких случаях: извинилась перед клиентом, встала из-за стола и вальяжно прошествовала в подсобку, хотя ей там делать было абсолютно нечего. Она знала, что Кирилл смотрит ей вслед. Ну и прекрасно, пусть полюбуется на ее роскошную фигуру, полные ноги — их Витя из Лисьего Носа назвал сексуальными — плавную походку. Что-что, а бедрами и пышным задом она двигать умела.

Мог ли когда-нибудь подумать Иван Рогожин, что ему придется заниматься вот такими странными делами? Дегтярев поручил ему выяснить, кто выбил фарфоровые зубы председателю кооператива Иосифу Евгеньевичу Шмелю. Тому самому «Есе», у которого работает Лиза Ногина. Шмель — мелкая сошка по сравнению с Глобовым, но доходы и у него немалые. Уж который год «писатели», так называют людей, переписывающих на видеомагнитофонах заграничные фильмы, круглыми сутками на нескольких аппаратах пишут фильмы. А Лола продает их продукцию и выдает на прокат. И таких Лол у Еси с десяток по городу.

Уже пятый день Иван ищет по городу хулиганов. Вставленные в США фарфоровые зубы, оказывается, обошлись кооператору почти в тысячу долларов! Целое состояние хранил в пасти, как заметил сам Еся. И надо было ему хвастаться своими белоснежными зубами! Его двое прихватили прямо в кабинете, брызнули в лицо из газового баллончика, прижали к спинке кресла и плоскозубцами вырвали все его богатство. На вид вполне приличные молодые люди, один даже с кейсом в руке. Еся принял их за бизнесменов. Уходя привязали его капроновым шнуром к креслу, заклеили кровоточащий рот липкой лентой, в таком плачевном состоянии и обнаружила его через полчаса секретарша. Прибежал вызванный ею телохранитель — он как обычно дежурил возле припаркованного на улице «Мерседеса» — но бандитов-дантистов и след простыл. Один из них явно имел познания в стоматологии. Иначе как бы они отличили фарфоровые зубы от настоящих? Да и вырвали их со знанием дела, не повредив эмаль и платиновые пластины.

— Поменьше бы этот Шмель свою пасть раскрывал и хвастал, глядишь, и при зубах бы остался, — поручая это дело, заявил Тимофей Викторович. — А то всем жуликам прожужжал про дорогие фарфоровые зубы. Месть это или грабеж?..

Иван должен был узнать фамилии налетчиков и их адреса, а сведение с ними счетов — это уже было делом озлобленного до крайности Шмеля. Кое-какие сведения они, конечно, предоставили в агентство. Принял он бандитов по телефонному звонку, сославшись на знакомого Шмеля, звонивший предложил по сходной цене сотню упаковок западно-германских видеокассет «Агфа», на что кооператор, естественно, клюнул. С фирменными видеокассетами в Петербурге напряженка.

Иван понимал, что дело тут не в фарфоровых зубах, скорее всего бизнесмены сводят друг с другом счеты. Внешность «дантистов», так их называли Дегтярев и Рогожин, явно была изменена: оба были с усами и бородками в вязаных шапочках «петушках», низко надвинутых на лбы. В фирменных со спущенными плечами куртках, джинсах, белых кроссовках — обычной одежде нынешней деловой молодежи. Одна деталь была существенной — это золотое обручальное кольцо с косой царапиной. Хотя у Шмеля и слезились глаза, а от адской боли ум заходил за разум, кольцо с царапиной он запомнил, потому что именно этот бандюга шурудил у него во рту своими пахнущими табаком пальцами с пассатижами. И еще глаза: серые с короткими белыми ресницами.

Расспросы и разговоры с людьми, ошивающимися при кооперативе Шмеля мало что дали: налетчиков никто здесь раньше не видел. Иван уже готов был «закрыть дело». Профессионалы из уголовного розыска не раскрывают из десяти и двух совершаемых преступлений, а у них — вооруженные сотрудники, агенты, техника! Так что ничего страшного и не было бы, но обидно вот так признать свое поражение. Он теперь работал не на мифическое государство, которому на все наплевать, а на частную контору и был кровно заинтересован в ее процветании. Ведь они компаньоны с Дегтяревым. Чем больше у них будет раскрытий, тем успешнее пойдут дела, да и заработок увеличится.

И тут его осенило: ведь у стола Лолы Ногиной беспрерывно толпятся видеолюбители, продавцы кассет, видеотехники, может, среди них промелькнул и этот «дантист» с золотым кольцом?..

Лола встретила его приветливо, попеняла, что куда-то пропал, не звонит, не заходит... От внимательного взгляда Ивана не укрылось, что круглое лицо ее несколько опухло, под подведенными синим глазами тени, на шее, хотя она и подняла воротничок кофточки, заметил желтоватый засос. Нет, это его ничуть не тронуло, после того, как появилась Аня Журавлева, остальные женщины перестали для него существовать, да и про Лолу-то он вспомнил лишь в связи с делом «дантистов». Сейчас даже дико, что он жил с ней. Неразборчивая в связях, она могла и заразить чем-нибудь... Слава Богу, что обошлось. Иван всякий раз пулей летел от нее в ванную и долго мылся, иногда даже разводил в эмалированной кружке марганцовку... Все это теперь казалось в далеком прошлом. Он смотрел на Лолу и она его не возбуждала. Вчера точно у нее была бурная ночь...

— Я тут тоже замоталась... — будто чувствуя себя виноватой, сказала она. — Ты не звонишь, куда-то пропал... Опять прятался от городского шума-гама в тихой деревне?

— Работа, то да се, — в тон ей отвечал Иван, зорко оглядывая двух только что подошедших к столу мужчин. У одного было обручальное кольцо, но кажется, без царапины, да     и не подходили они под описание «дантистов». Тот, с кольцом, был высокий, широкоплечий, а этот среднего роста с покатыми плечами и выпирающим из брюк животиком. Если что его и роднило с преступниками, так это густые усы, округлость. Как все-таки быстро укореняется в людях определенного общественного типа нечто одинаковое, что их роднит! Возьми бывших партработников, их сразу узнаешь по холеным надменным лицам, квадратной конфигурации, по вышедшим из моды добротным финским и австрийским плащам и пальто, по пыжиковым шапкам и вялой неуверенной походке. Ведь за годы своего кабинетно-телефонного могущества и благоденствия они разучились ходить пешком, ездить в общественном транспорте, общаться запросто с людьми не своего круга. Ведь люди для них были массой, толпой... А теперь вот кооператоры, бизнесмены, бармены, продавцы, брокеры, биржевики, посредники — все круглолицы, усаты, с животами, одеты в мешковатые брюки и кожаные куртки, под широкими полами которых можно спрятать не только пистолет, но и автомат Калашникова.

— У меня есть несколько кассет для тебя, — улыбнулась Лола. — В твоем вкусе: бегают, дерутся, стреляют.

— В моем вкусе?

Это она нарочно, чтобы его задеть. Иван любил хорошие психологические фильмы, приключенческие, комедийные, глубокую фантастику, вроде «Хищника» или «Космической Одиссеи». Чак Норрис, Шварценеггер, Ван Дамм ему нравились. Кстати, все хорошие артисты как правило снимались в более-менее приличных фильмах, а вот гонконговские боевики с каратистами ему надоели — все время одно и то же, примитивный сюжет. И он каждый раз высказывал Лоле свое мнение о просмотренных лентах, чтобы она, как говорится, и мотала на ус. Ей же каждый день нужно работать с клиентами, а они спрашивают о содержании прокатных видеокассет.

— Как на новой работе? — полюбопытствовала Лола. — Поймал хоть одного бандюгу? Их теперь пруд пруди. У моего шефа Еси украли изо рта фарфоровые зубы... — она хихикнула. — Он в Штаты ездил их вставлять! Заплатил кучу долларов.

Иван выразительно взглянул на нее, чуть заметно покачал головой, мол, на такие темы при посторонних говорить не следовало бы... Но мужчины просматривали захватанные карточки находящихся в наличии видеофильмов и вроде бы не обращали на них внимания.

— У тебя скоро обед?

— Приглашаешь в ресторан? — улыбнулась Лола. — Как всегда в два часа.

Было без пятнадцати два.

— Я посмотрю пока книги, — сказал он и отошел к застекленной витрине, где были разложены в изобилии самые различные по жанру книги. Лидировали Пикуль, Анжелики, детективы, фантастика. Современных авторов за редким исключением последние годы почти не издавали. Ни государственные издательства, ни кооперативы. Бумага стоила дорого, типографские и книготорговые услуги — тоже, а веры у читателей к советским «перестроившимся» авторам не было совсем. Да и кто согласится платить 5—10 рублей за неизвестную книжку, когда лучше взять апробированный детектив, он всегда в цене. Прочитал и продавай.

Пообедали они в кофейной на Сенной площади. Из окна на Садовой была видна толпа торгующих всяким барахлом. Женщины и мужчины держали в руках плащи, пальто, шерстяные кофты, предлагали водку, сигареты, пачки чая. Ни первых, ни вторых блюд не было, Иван заказал черный кофе, пирожки с мясом и мороженое. По лицу Лолы было видно, что она рассчитывала на большее, но тащиться в дорогой ресторан у Рогожина не было желания, да и времени. Потолковав о предстоящей голодной зиме, повышении цен на продовольственные товары, нарастающей инфляции, он напрямик спросил, что она думает про случившееся с ее шефом Иосифом Шмелем?

— Он богатый, — ответила Лола. — Вместо фарфоровых зубов вставит золотые.

— Что он за человек?

— Нормальный...

У Лолы лексикон не из богатых, иногда вместо ответа она произносила распространенное короткое «Ну?» И лицо у нее при этом становилось тупым, невыразительным. Это свойственно всем, у кого небогатый словарный запас или кто разговаривает на жаргоне.

— Кто работает с ним... как они? Уважают, любят, ненавидят?

— Есю-то? — Голубые глаза молодой женщины округлились. — Нормальный мужик, своих не обижает. Вчера достал для работников кооператива два ящика китайских консервированных сосисок. Мне две банки досталось.

— Значит, не свои, — вздохнул Иван.

— Что не свои?

— Зубы у него украли.

— Сейчас все крадут, — пожала плечами Лола. — Сумки вырывают из рук, шапки с головы, часы, серьги из ушей... Я перестала золотые кольца с камешками носить, могут, гады, с пальцем оторвать. Звери, а не люди! И все больше молодежь.

— Не все же такие.

— По телевидению только и слышишь: нужна амнистия, отменить смертную казнь, уменьшить сроки заключения. Что они там... — она кивнула в потолок. — Хотят, чтобы все преступниками стали?

— Там тоже преступников хватает... — Иван тоже посмотрел на потолок. — Для своих и стараются.

Он расплатился, и они вышли на оживленную улицу. У Апраксина Двора впритык стояли сотни машин, прямо с них бойко шла торговля запчастями, кассетами, часами, спиртным. Переполненные трамваи ползли как огромные розовые улитки, поминутно останавливаясь и нетерпеливыми звонками требуя освободить путь.

— Ты случайно не обратила внимания: не брал у тебя напрокат видеокассеты высокий симпатичный мужчина лет тридцати. Серые глаза, на пальце широкое обручальное кольцо с царапиной? — без всякой надежды услышать утвердительный ответ спросил Иван, когда они подошли к книжному магазину на Лиговке. Лола сказала ему, что в их районе нет приличного заведения, где можно было бы пообедать, вот они и потащились на Сенную площадь.

— Высокий, симпатичный? — наморщила лоб Лола. Веснушки вокруг ее маленького носика побледнели, сиреневая помада на пухлой нижней губе блестела. — Сколько у меня за день проходит высоких, симпатичных!

— У него светлая бородка, усы... Внешне на бандита совсем не похож.

— А чем они выдирали у Еси фарфоровые зубы? Плоскогубцами или клещами? — улыбнулась Лола. — Секретарша ничего не слышала, а ведь было больно. Наверное, они ему под нос наган сунули?

— Ну ладно, как-нибудь зайду...

— Как-нибудь... — посмотрела ему в глаза Лола. — Нашел, Ванечка, девочку помоложе, покрасивее?

— Скорее уж меня нашли, — усмехнулся Иван. Врать он не любил, а рассказывать про Аню Журавлеву не хотелось.

— Мы с тобой разные, Иван, — с грустью произнесла она. — Ты лучше меня, наверное, хорошим мужем был бы... Вот только честным, хорошим в наше время живется куда труднее, чем проходимцам и жуликам.

Это что-то новенькое: Лоле совсем несвойственны философские размышления и тем более самокритика. Она всегда жила легко и беспечно, не задумываясь о будущем. Да и как Ивану казалось, нынешняя жизнь как раз ей нравилась. Не раз говорила, что раньше она перебивалась с хлеба на квас, а теперь ни в чем себе не отказывает. Черт с ней, дороговизной, инфляцией, политическими страстями — у нее все есть, хорошо одевается и работа не обременительная. Повышаются цены, повышается и ее зарплата. Да и какое ее дело, сколько стоит коньяк, вино, закуски, если за все платят мужчины, которые денег не считают. А они с Милой Бубновой именно с такими теперь имеют дело. Превратится рубль в пустые бумажки, будут расплачиваться долларами, марками. Разные умники, интеллигенты растерялись, ничего, кроме зарплаты не имеют, а необразованные, бывшие фарцовщики и спекулянты все быстренько взяли в свои руки. Даже власть. Под их дудку пляшут все, кто сейчас у кормила.

— И все-таки благороднее хороших защищать от плохих, чем наоборот, — так же серьезно заметил Иван.

— Защищай, рыцарь!

Когда он уже повернулся, чтобы уйти, — в магазине ему было делать нечего — Лола окликнула его.

— Ты говоришь высокий, сероглазый с русой бородкой и поцарапанным кольцом на пальце? — произнесла она. — Вроде бы ко мне приходил такой пару раз, брал напрокат видеокассеты и спрашивал про Есю. Мол, не прижимает ли он нас, работников кооператива, не надувает... Я даже подумала, не из милиции ли он.

Вот она, удача! Сваливается на тебя так же неожиданно, как и несчастье. Битый час выведывал он у Лолы про преступников, а когда уже уверился, что она ничего не знает, выложила ему и приметы и фамилию... Правда, фамилия у того могла быть и чужая, но в магазин он придет. Ему нужно вернуть видеокассеты и получить залоговые деньги. Конечно, это может быть вовсе и не «дантист», но приметы совпадают, серьезная зацепка есть...

Рогожин как на крыльях летел к Дегтяреву. В душе он был убежден, что напал на верный след, подсказывала та самая интуиция, которая так часто выручает детективов... Кирилл Семенович Ляпин завтра после двенадцати должен принести Лоле кассеты...

Ну, а что делать дальше, они сейчас и обсудят с Тимофеем Викторовичем!..

В контору на Литейный он решил идти пешком. Неожиданно с затянутого облаками неба прямо в лицо ударил яркий солнечный луч, Иван даже зажмурился. С утра было пасмурно, дымчатые облака лениво ползли над влажными крышами зданий, кое-кто из прохожих прихватил зонты. На Невском выстроились длиннющие очереди возле магазинов с иностранными вывесками, бросались в глаза группки южан — эти оккупировали весь город, их черные и серые огромные кепки покачивались в очередях, проплывали в толпе праздных прохожих, ныряли в двери многочисленных коммерческих магазинов. И вечером в программе «600 секунд» показывали южан, пойманных с поличным на квартирных кражах, были среди них насильники и убийцы. Создавалось впечатление, что большинство южан приезжало в Санкт-Петербург с единственной целью — грабить, убивать... Россия для бывших республик стала чем-то вроде бочки с медом, к которой слетаются разные паразиты.

Солнце появилось на небе, но лица петербуржцев были так же угрюмы и мрачны, как и пасмурным утром.

В один прекрасный день Аня Журавлева собрала дома все свои вещи в большую синюю с белой окантовкой сумку и, открыв ключом квартиру Рогожина, внесла ее в прихожую. Она сообразила, что от Ивана ждать предложения бесполезно. После бегства жены он пока и не помышлял о женитьбе, но это девушку мало волновало. Аня знала, что любит Рогожина и что он любит ее, а все остальное, как она здраво рассудила, само-собой приложится. Ей надоело уходить из своей квартиры вечером и возвращаться утром. Можно было ходить с этажа на этаж в халате. Надоели упреки вечно недовольной матери, ехидные замечания отчима. «Хотя бы познакомила со своим суперменом, — говорил он. — Встречаемся с ним у лифта, как чужие...»

«Дура, он никогда на тебе не женится, — вторила мать. — Таких, как ты, у него, небось, не счесть.»

«Ты недооцениваешь нашу Аннушку, — улыбался отчим. — Она знает, чего хочет, и всегда своего добивается...»

На что он намекал, Аня не знала, да и знать не хотела. Они давно догадались о ее чувстве к нелюдимому соседу, хотя с ним и не были знакомы. Как обычно и бывает в больших городах, соседи по дому знали друг друга, наглядно, изредка перебрасывались двумя-тремя словами в случае необходимости и тут же забывали друг о друге. Аня тоже не интересовалась, кто живет под ними или выше этажом. Дом был большой, многоквартирный. С иными соседями месяцами не встречались, чаще их видела в жилищной конторе при выдаче продовольственных карточек.

У Рогожина в шкафу было не много одежды, и Аня развесила на вешалках свой, тоже не очень богатый, гардероб. Пожалуй, самое ценное — это замшевое пальто с меховым воротником.

Развешивая платья, джемперы, кофточки, укладывая в нижний ящик несколько пар поношенной, но вычищенной обуви, Аня представляла себе лицо Ивана, когда он, вернувшись с работы, увидит ее здесь. Ключ он ей отдал, когда его как-то ночью вызвали в контору по телефону. Нужно будет ужин приготовить, обычно он обедает в городе, а завтракает и ужинает дома. Иван не любитель общественных столовых и забегаловок, да и в рестораны его не тянет. Там теперь гуляют богатые люди. Они вместе уже два месяца, а еще ни разу нигде не были. Даже в кино. За это время не переступала порог его квартиры какая-нибудь другая женщина. Даже та, вульгарная блондинка с толстой задницей и мягко говоря, вызывающей походкой. Так задом вертеть! Как мог Рогожин — такой интеллигентный, с тонким вкусом, — сойтись с этой б...? В том, что блондинка — проститутка, Аня не сомневалась, у нее это на круглом пустом лице написано.

У Ани хватило ума не ревновать Рогожина к прошлому, она наслышалась скандалов дома, когда отчим попрекал мать, еще довольно красивую женщину, бывшим мужем, а мать его — грязными бабами, с которыми отчим якобы до женитьбы на ней проводил все свое время. Прошлое нужно было раз и навсегда отсечь. Да, она, Аня Журавлева, сохранила чистоту и невинность, но ведь не ради Ивана? Ради себя самой. Ей не хотелось уподобляться легкомысленным подружкам, которые легко сходились с разной сволочью и быстро расходились. Как можно что-то иметь общее с пьянчугами, наркоманами, бритоголовыми хулиганами? Может, если бы ей встретился приличный парень, она и уступила бы ему, но такой парень не встретился. Аня любила исторические романы, а в них воспевалось рыцарское отношение к женщине, поэтому хамье, пристающее к девушкам на улицах, возмущало ее. Не исключено, что причиной ее целомудренности был и Иван Рогожин, ведь она была влюблена в него с детства. Судьба, наверное... Она чувствовала, что ее любовь рано или поздно найдет отклик в сердце соседа. И вот она добилась сама того, что они вместе. Так какого черта она должна ночью в халате и шлепанцах красться к дверям его квартиры? А потом утром таким же макаром возвращаться обратно, пока родители еще не встали. Ей претили все эти нелепые уловки, она не умела врать и хитрить. В ответ на упреки матери и отчима отмалчивалась. Когда ей нельзя было высказать правду в глаза, она предпочитала молчать, за что мать прозвала ее партизанкой. Аня давно заметила, что упорное молчание больше всего злит людей — они в этом усматривают не только нежелание говорить правду, но и презрение к себе. Отчим меньше досаждал, чем мать. Он был поумнее, да и к Ане относился неплохо. Это он к совершеннолетию подарил ей замшевое пальто. Еще в те времена, когда деньги были в цене, выложил две тысячи рублей.

На работу Ане нужно было к одиннадцати. Признаться, работа в жилконторе ей надоела, бесправные обиженные жильцы наводили своими постоянными жалобами и просьбами дикую тоску, а помочь она мало чем могла: сантехники, плотники, ничего за зарплату делать не хотели, но где бедная старушка, к примеру, найдет бутылку за починку водопровода или шумящего унитаза? Каждый день выслушивать нытье жильцов, видеть беспросветную нищету, от многих пожилых людей даже пахло безысходностью и бедностью. Есть такой запах. Некоторые старики приходили в контору в пахнущих нафталином зеленых брюках и кителях военного времени. Очевидно, извлекли из древних сундуков, купить-то нынче что-либо из носильных вещей стало многим не по карману.

Посидев на кухне и поглазев на слепые окна напротив, послушав, как грохочет внизу мусоровоз — последнее время он приезжает не часто и от баков распространяется тяжелый запах — Аня взяла в ванной пластмассовый тазик, намочила тряпку и принялась протирать пыль. В двухкомнатной квартире Рогожина все стены были заставлены книжными секциями и полками. Стекла он почему-то снял, так что пыль накопилась везде. Зачем человеку столько книг? Неужели все прочел? Аня тоже любила читать, залпом проглотила все выпуски Дрюона, Анжелики, Пикуля. С детства любила Дюма, Майн Рида, Лажечникова. На полке наткнулась на синий четырехтомник Мережковского, раскрыла один том «Царство зверя», трилогия. «Четырнадцать», часть первая. «Любить землю грех, надо любить небесное...»

Поставила книгу на место, задумалась... Ну почему писатели все усложняют? Человек живет на земле, а на небо лишь смотрит и то не в городах, где и неба-то не видно. Конечно, оно бывает красивым, только не в Санкт-Петербурге. Но на земле привычнее, понятнее. По земле мы ходим. И красоты тут много: лес, озера, речки, птицы... Ане доводилось летом бывать за городом, там в солнечный день чудесно. Любить нужно землю и небо, животных, птиц, насекомых. Все, что создано природой или как теперь все чаще говорят — Богом, достойно удивления и любви, А может, писатель в понятие «небесное» включил веру в Бога? Аня всегда подозревала, что их, учеников, в школе обманывают. Утверждают, что Бога нет, а никаких веских доказательств не приводят. И когда учителя толкуют, что в Бога верят лишь темные необразованные люди — это тоже вранье. Великие умы России верили в Бога, гениальные художники создали прекрасные картины на религиозные темы, которым нет равных в нашем мире.

По первой фразе трудно определить, хорошая книга или плохая, о Мережковском Аня слышала, как и о его жене Зинаиде Гиппиус, но читать не приходилось, их только-только стали у нас издавать. Нужно будет обязательно почитать...

У них дома мало книг, отчим признает только детективы, но не покупает их, а берет в библиотеке, где у него знакомая, мать вообще не читает — она любительница телевизора. Особенно обожает длинные иностранные сериалы. Слово-то какое неприятное: се-ри-алы! Все свободное время проводит у экрана. Но последнее время стала жаловаться, мол, смотреть нечего: включишь программу — неопрятные волосатики наяривают на электроинструментах, другую — то же самое. Или депутаты болтают без остановки. Фильмы показывают серые, скучные. Мать даже написала на Центральное телевидение письмо, где высказала свои претензии. Ответ так и не пришел.

К семи вечера все в квартире блестело — на работу Аня позвонила, что сегодня не придет — так что времени хватило. Хотя Иван и чистоплотный, пыли было много, особенно на книжных полках и подоконниках. После шести она все чаще поглядывала на дверь в прихожей, не то, чтобы очень волновалась, но некоторое беспокойство испытывала. Как он, Иван, на ее переезд к нему посмотрит? Если проявит недовольство, недолго вещи собрать и снова отнести на этаж выше. Только этого не случится. Удивится, конечно, но будет рад. На газовой плите на сковородке стыла хорошо поджаренная картошка — Иван любил хрустящую с луком — на неглубоких тарелках колбаса, сыр, в холодильник она поставила бутылку сухого вина, которую нашла в вишневой старинной тумбочке в комнате. Форточку она открыла, чтобы проветрить кухню. Снизу неслась громкая музыка, взрывы дурацкого смеха. Опять у входа в подвал собрались парни и девчонки с батарейным магнитофоном, включенном на полную мощность. И что их сюда тянет? В квадратном колодце кругом окна, оттуда выглядывают недовольные жильцы, пахнет от мусорных баков, а им на все наплевать. Явно получают садистское удовольствие от того, что шумят, визжат под свою идиотскую музыку. Один раз, еще были белые ночи, Аня из окна видела, как одна высокая девица избивала другую. Повалила ее, пинала ногами, та вопила как зарезанная, и закрывала лицо ладонями. «Руки за спину, сука! — шипела высокая. — Кому говорю: руки за спину!» Как полицейская... Из окон выглядывали жильцы, кто-то пригрозил милицией, но на двор никто не вышел.

Аня слышала, как проскрежетал ключ в скважине, отворилась дверь. Иван заявился со своим шефом Дегтяревым, когда он ставил на тумбочку в прихожей черную сумку, в ней звякнули бутылки. Трудно сказать, что почувствовал Рогожин, увидев ее в коридоре, став детективом он научился владеть своим лицом. Оно было бесстрастным! Лишь глаза расширились и голова немного откинулась назад с торчащим на макушке русым хохлом. Ничего не понявший Тимофей Викторович — Иван с месяц назад познакомил его с Аней — приветливо улыбнулся и поздоровался. Он был в серой куртке на молнии, джинсах и коричневых ботинках.

— У нас на ужин жареная картошка, — втянув в себя воздух, сообщил Иван. Вернулся в прихожую, достал из сумки четыре бутылки жигулевского пива. — Аня, в буфете банка лосося, я сейчас открою, а ты приготовь, пожалуйста, салат.

— Я вино поставила в холодильник, — сообщила она.

— У нас сегодня маленький праздник, — улыбнулся Иван. — Мы отыскали дорогие фарфоровые зубы.

— Зубы? — удивилась она. Иван редко рассказывал ей о своих расследованиях. Она уже поняла, что работа частного детектива совсем не похожа на то, что показывают в кино. Тут нет стрельбы, погони, автомобильных гонок. По крайней мере, Иван про такое не рассказывал, да у него и пистолета не было. Разве можно всерьез считать боевым оружием баллончик с газом?

— У одного богатого дядечки украли изо рта американские фарфоровые зубы, которые ему вставили за валюту, — счел нужным пояснить Дегтярев, усаживаясь на кухне на табуретку у окна. — Ну, а Иван Васильевич сумел отыскать мазуриков.

— Я слышала, фарфоровые зубы вставляют себе американские кинозвезды, — сказала Аня, зажигая газ электронной зажигалкой в форме пистолета.

— Некоторые богатеи-бизнесмены, оказывается, тоже могут себе это позволить, — вставил Иван, кромсая консервным ножом банку с лососем.

— А в цивилизованных странах есть электрические открывалки, — сказала Аня. — Приставишь к банке — и крышка тут же отлетает.

— То в цивилизованных, — проговорил Тимофей Викторович. — Нам до этого далеко еще.

— Да, консервные ножи у нас дерьмо, — поморщился Иван. Края банки были острыми, неровными.

— Вот, кажется, мелочь, — добродушно заметил Дегтярев, разливая пиво в высокие стаканы, выставленные из буфета Аней. — А в этом и проявляется забота о человеке.

Белая полоска пены оттеняла мутноватый цвет жидкости.

— А какое пиво у нас? — разглядывая стакан на свет, сказал Иван. — Разве можно сравнить с заграничным? Горбачев, попробовав в Куйбышеве «жигулевского», заявил, что пить такое пиво, значит, не уважать самого себя.

— Их-то, партийцев, обеспечивают импортным, — поддакнул Тимофей Викторович.

Тем не менее выпили с удовольствием. Теперь все из напитков и продуктов годилось, так как в магазинах стало пусто, а где что появится, сразу возникает громадная очередь. Даже хлеб просто так не купишь. После полудня булочные можно закрывать — в них хоть шаром покати.

У Дегтярева была привычка время от времени указательным пальцем дотрагиваться до своего внушительного носа, выделяющегося на его худощавом лице с впалыми щеками. Когда он улыбался, светло-серые глаза его оставались холодными. В светлых и особенно в голубых глазах всегда есть затаенная холодность. У Ивана тоже серые с зеленой окаемкой глаза, только они темнее, чем у его шефа, и в них стального блеска и холодности Аня не замечала. Она даже представить себе не могла, что Иван может кого-то убить. Дегтярев сможет, он профессионал и давно задушил в себе жалость к преступникам, подонкам нашего общества.

Тимофей Викторович пробыл у них с полчаса и откланялся. У него своя семья, дочь и теща. После пива сухое вино они пить не стали. Уже на пороге Дегтярев извиняюще сказал:

— Иван не предупредил, я хотя бы цветы купил.

Аня улыбнулась и промолчала, а Иван мрачно заметил:

— Сталкиваясь с безобразным, забываешь...

— Заходите в любое время к нам без букетов, — перебила Аня. — Цветы я люблю на лужайках.

Иван допил из стакана остатки пива. Без белой полоски пены оно не выглядело таким уж аппетитным. Глаза его скользили по темным провалам окон на желтой стене. Кое-где уже вспыхнул свет. Надрывно внизу бибикала машина, по-видимому, включилась сигнализация, а хозяина не было дома. Такое часто случалось во дворе. К вечеру все свободное пространство занимали машины жильцов. Идешь через двор, а в машинах вспыхивают бегающие красные огоньки сигнализации.

— Ты, кажется, не удивился, что я здесь? — наливая себе чай в синюю чашку, произнесла Аня.

— Почему я должен удивляться? — взглянул на нее Иван. — Я же дал тебе ключ.

— Дорогой, я, кажется, окончательно перебралась к тебе, — не отнимая чашку от губ, она испытующе посмотрела ему в глаза. Черные ресницы чуть заметно вздрагивали, возле видневшихся розовых кончиков ушей с золотыми каплевидными сережками завивались тугие каштановые колечки волос.

— Ну что ж, — невозмутимо сказал он, вертя пустой стакан в руках, — это должно было рано или поздно произойти.

— Ты рад или...

— Не надо «или», — улыбнулся он. — Я рад. Если бы так не устал за сегодняшний день, то сейчас попрыгал бы от счастья.

— Шуточки у тебя, дорогой!

— Поругалась с родителями?

— Я просто подумала, что нелепо жить в одном доме с любимым человеком, но в разных квартирах. И потом я себя чувствовала преступницей, когда ночью кралась к тебе на четвертый этаж.

— Как родители-то? — Иван достал из холодильника убранную туда Аней бутылку сухого вина, ножом сковырнул белую полиэтиленовую пробку и налил почти полный стакан, спохватившись, спросил: — Тебе тоже?

— Немножко, — сказала она, — только, пожалуйста, в рюмку. Почему тебя так волнуют мои родители? При чем тут они?

— Действительно, при чем они! — усмехнулся он. — Дело в том, что я их не знаю. Может, встречался у лифта, но...

— Тебе совсем не обязательно знать их, — снова перебила она. — С отчимом у меня неплохие отношения, а мать... Мать не будет переживать. Я думаю, им будет лучше без меня.

Он выпил, вилкой поддел из блюда салат из лосося и лука и отправил в рот. Долго жевал, собрав на высоком лбу неглубокие морщины. Глаза его посветлели, на губах появилась улыбка. Он отвел свесившуюся на черную бровь русую прядь.

— Венчаться будем в церкви? В Спасо-Преображенском соборе?

— Зачем торопиться? — улыбнулась и она. — Не приди я к тебе с сумкой, ты и не подумал бы мне сделать предложение.

— Так уж и не подумал! — ухмыльнулся. — Я боялся получить отказ.

— Не хитри, Иван! — строго произнесла она. — Я признаюсь тебе, мне в последнее время стало страшно жить: люди звереют, полно безработных, нищих, бомжей, ворюг и бандитов, вон зубы изо рта у живого человека вырывают! Даже близкие люди стали равнодушнее друг к другу. Никто писем не пишет, не звонит из другого города...

— Услуги связи подорожали... — ввернул Иван.

— Как бы не ругали «застой, коммунистов», но в те годы люди были более внимательны друг к другу, приветливее, что ли...

— А знаешь, почему? — он снова подлил в стакан себе и ей. — Подхалимы звонили и писали начальству, поздравляли с днем рождения и революционными праздниками, знакомые выражали свое почтение вышестоящим товарищам, родственники тоже напоминали о себе... А теперь все почувствовали себя свободными, независимыми...

— Особенно преступники!

— Ну и стали думать только о себе. Теперь начальству не нужно низко кланяться и напоминать в праздники о себе — теперь начальству дают взятку и все дела. Не заметила, к нашему дому каждое утро подъезжала черная «Волга» с антеннами? И все жильцы первыми здоровались с вельможей из Смольного...

— И ты? — сбоку с улыбкой взглянула на него Аня.

— Я с незнакомыми людьми не здороваюсь... Так вот, как машина перестала приходить к парадной, вельможа сам стал первым со всеми здороваться...

— Я знаю, про кого ты говоришь... Он живет в соседней парадной, полный такой, с квадратным лицом...

— Типичный портрет партийца!

— И дети его — их двое — толстые и расфуфыренные.

— Мы отвлеклись от главной темы...

— Я и говорю, страшно жить одной...

— Разве ты одна?

— Пока мы не вместе — мы одиноки... Знаешь, чего я боюсь? Гражданской войны. На окраинах давно воюют, теперь начинаются стычки и в РСФСР, а когда националисты в республиках начнут издеваться над русскими, убивать их, вот тогда и начнется гражданская война.

— Вряд ли наше демократическое правительство из-за этого объявит войну другим.

— Неужели оно так не любит русских?

— Опять проклятая политика! — поморщился Иван. — К черту!

— Ваня, когда все это кончится. — Аня умоляюще заглянула ему в глаза. — Мне страшно за себя и тебя. У нас в жилконторе говорят, что скоро петербуржцы снова сядут на блокадный паек, уже хлебные карточки, мол, печатают. Куда же все девается?

— Спроси у наших министров и президентов! — со злостью вырвалось у него. — Они как жили в достатке и роскоши, так и живут. На кресла партийной элиты вскарабкались псевдодемократы — они тоже не бедствуют. Им хорошо, а до других и дела нет. Кто обращает внимание на свою предвыборную болтовню? И преступность их не беспокоит: окружены охраной, в подъездах их особняков дежурят милиционеры с автоматами. Вот и талдычат по телевидению и в печати, что нужно гуманно относиться к преступникам, отменить смертную казнь, а все это только на руку бандитам и мафиози. Они режут, насилуют, убивают, а их защищают, похлопывают по плечу, газетчики берут у них интервью, мол, расскажите, как вы убили человека и расчленили его труп?

— На ночь такие страсти! — поежилась Аня.

— Больше никогда не будет у нас уравниловки, — уже не мог остановиться Иван. — А советские люди привыкли к ней. У нас ведь как было: работяга и лентяй получали одинаково, талантливых не любили, больше того, всячески травили, дескать, не высовывайся, будь как все. За все годы советской власти мал и стар привыкли все тащить с заводов, фабрик, столовых, магазинов. Это и за воровство не считалось, а теперь все переходит в руки дельцов, бизнесменов, коллективов, а они не позволят воровать у самих себя. Вот лодыри, пьяницы, бездари и растерялись. Раньше-то, работая тяп-ляп, можно было жить и даже процветать, а сейчас всем им грозит безработица, голод. Производство повсеместно падает. Кому теперь нужны убыточные предприятия? До реформ им было наплевать, что они нерентабельные — государство все одно зарплату исправно платило, а теперь — шиш!

— Ишь, как в тебе еще сидит бывший комсомольский работник, — заметила Аня. — Шпаришь, как из газетной передовицы! Обо всем этом, дорогой, сейчас в газетах пишут, по телевизору показывают... Ты мне лучше скажи: тебе страшно жить или нет?

— Да что ты заладила: страшно жить! Я ведь не мышь под веником! В самой гуще повседневной жизни, каждый день вижу и хороших людей и подонков! Хороших все же гораздо больше. Беда, что хорошие пока еще не проснулись и смотрят на бандитизм, ворье, спекулянтов, сквозь пальцы. Да и правительство никаких мер не принимает. Но такое долго не может продолжаться: люди сами начнут давать отпор преступникам. Я в этом убежден. Вот ты завидуешь богатым, процветающим?

— С какой стати? — возразила она. — Если они честно зарабатывают деньги, зачем же им завидовать? А если нечестно, то тем более нечего завидовать. Не накажет правительство их — накажет Господь Бог.

— На Бога надейся... — усмехнулся он.

— Я надеюсь, — очень серьезно произнесла она. — Что-то ужасное надвигается на нас, я это чувствую. Ты сильный и не сломаешься, Иван. Мне с тобой не страшно.

— Я очень рад, девочка, что ты пришла ко мне, — сказал он.

Они сидели на толстом бревне, перед ними широко расстилалось подернутое рябью озеро Велье. Когда оно тихое перед заходом солнца, то густое-синее, а в ветреную погоду — стального цвета. Громоздкие облака закрыли солнце, ветер шуршал в камышах и осоке, макал в воду ветви низко пригнувшихся ив. Середина сентября и уже на мелководье можно увидеть распластанные желтые и красные листья. Валялись они и на берегу, просыпались на шиферную крышу бани. Падающие, будто с неба, листья, навевали тихую грусть. Всегда немного печально расставаться с летом. Когда Иван в предыдущий раз был здесь у друга, деревья на том берегу стояли плотно, без просветов, а теперь сквозь них золотисто просвечивало сжатое ржаное поле. Белела на бугре молочная ферма с истоптанным копытами спуском к воде. Из-за кустарника не видно было ни людей, ни коров.

— Думаешь, местные? — спросил Иван.

Антон смотрел на озеро, глаза его были прищурены, в зубах зажата потухшая сигарета. Это Рогожин привез ему блок «Родопи». Сильные загорелые руки лежали на коленях. На одном пальце обручальное кольцо. Темные волосы на крупной голове шевелил ветер, только сейчас Иван обратил внимание, что усы у него с рыжинкой. Летом они были маленькими, а сейчас тяжелой подковой нависли над верхней губой. Усы Антону шли, делали его лицо еще более мужественным.

— Я уже и не знаю, на кого и думать, — негромко проговорил он. — Кто-то из местных безусловно участвовал. По крайней мере навел на меня. Очень уж хорошо все продумали и рассчитали.

— Не скажи, — возразил Рогожин, сталкивая ногой в воду круглый камешек. — Ворье фермеров сейчас тоже щиплет везде. Фермеров и дачников. Тащат все, вплоть до вилок-ложек.

Антон Ларионов вызвал Ивана в Плещеевку телеграммой: «Нужна твоя помощь. Приезжай». Дегтярев без звука отпустил на неделю, когда Иван объяснил, что друг без нужды не позовет. Что-то случилось у него серьезное.

А случилось вот что.

Антон, его жена Таня и сын Игорь уехали на автобусе с ночевкой в Великополье. Это в пятидесяти километрах от Плещеевки. У Антона были дела в «Сельхозтехнике», а жене и сыну необходимо было хотя бы немного развеяться в городе: сыну ботинки купить, в кино сходить, повидаться со знакомыми. Точнее с приятелем. Когда-то он «шабашил» вместе с Антоном, не один скотник построили в колхозах и совхозах района.

Приятель с семьей тоже наведывался в Плещеевку порыбачить, а Антон, когда бывал в городе, останавливался у него. Подружились и их жены. Даже Игорь нашел общий язык с дочерью приятеля — его ровесницей.

Отсутствовали они всего сутки — обширное хозяйство Антона не позволяло покинуть дом на больший срок. А когда вернулись на другой день к вечеру, то обнаружили, что в доме побывали воры и дочиста выгребли все, что было у них ценного: почти новый ковер, цветной телевизор, верхнюю одежду, обувь, а главное похитили мясные и рыбные консервы из подвала. Консервами Антон запасался не один год, их накопилось больше сотни банок. Пока кролики и птица подрастали, они и питались почти одними консервами с картошкой. В магазинах ничего не купишь, иногда даже хлеба. Сушили сухари. Водки в доме не было, а несколько бутылок шампанского из старых запасов, заготовленных на новый год, тоже были украдены. Батарейный приемник, бинокль, автомобильный аккумулятор, часы, тостер — все исчезло. Газик — он стоял в гараже без аккумулятора — не тронули, хотя замок с дверей сбили. Взяли самый ценный инструмент, фирменный набор ключей, кое-какие запчасти, электрический рубанок.

Вызванная бригада милиции проявила полное равнодушие и безразличие к беде Ларионовых. Стало ясно, что на них и надеяться нечего. По всей стране начались грабежи и не только квартир, но и дач. Милиция регистрировала кражу и, как говорится, умывала руки. Наверное, сказывалось и укоренившееся негативное отношение к дачникам, мол, это не наши местные — чужаки. Антон знал про грабежи в окрестных деревнях, где были дома дачников, но не слышал, чтобы милиция хотя бы одного вора поймала.

Вот тогда он и вызвал телеграммой Рогожина. Но что тот мог сделать? Прошло больше недели, если и были какие следы, так дождь давно смыл их. Антон сказал, что сотрудник уголовного розыска сделал в помещении несколько снимков, были отчетливые следы отпечатков пальцев на мебели, окне, но никто этим не стал заниматься, да и на следы под окном не обратили внимания. Даже протектор колес машины, в которую воры погрузили все награбленное, не заинтересовал милицейскую группу. Или это провинциальная некомпетентность, либо полная незаинтересованность в раскрытии преступления. Попросили составить опись украденных вещей, продуктов, инструмента, поинтересовались, есть ли страховка, потолковали с соседями и отбыли восвояси. Больше из милиции никаких вестей не было. Знакомого начальника Управления районной милиции майора Соловьева перевели с повышением в Псков, а нового Антон не знает.

Воры вынули верхнее стекло из рамы и через него все и вынесли из дома. В гараже вырвали скобу вместе с замком. Действовала группа из нескольких человек. Не так-то просто тяжеленный телевизор передать наружу через окно, а огромный ковер со стены? Это были самые ценные вещи в доме Ларионовых.

— А этот бородатый алкаш, что числится сторожем на молокоферме? — спросил Иван. — Рожа у него подозрительная, а глаза воровские.

— Без него не обошлось, — ответил друг. — Он частенько бывал у меня в доме: то придет выпрашивать в долг без отдачи бутылку водки, то предлагает что-нибудь по хозяйству из украденного, надо полагать. Раз молочный бидон приволок с фермы, другой раз — счетчик. Пропойца у нас тут известный, но вроде бы к своим в дома не забирался. И вообще до этого случая тут было спокойно. Колхозное, совхозное деревенские волокут себе, все кому не лень.

— Как в городах фабричные и заводские, — вставил Иван.

— Если это и он, то не один. Скорее всего кто-то был с ним из города. Ну, зачем Пашке-Пауку ковер? Телевизор? Инструмент? Не спрятать в доме, не продать. Живем-то в одной деревне, кто-нибудь рано или поздно заметит консервную банку или какую вещь... Была машина. На нее все погрузили.

— Неужели соседи ничего не слышали?

— Соседи... — покачал головой Антон. — Может, и слышали, да побоялись выйти.

— Пашка-Паук, — проговорил Иван. — За что так прозвали?

— Маленький, волосатый, с бегающими глазками и трясущимися руками. Шепелявит. Он и похож на суетливого паука. Отпустил редкую каштановую бороденку...

— Кстати, многие воры теперь отпускают бороды, — вставил Иван. — Может, считают, что при бороде и усах они выглядят интеллигентнее.

— Живет один — родители один за другим лет пять назад умерли. Где только не кантовался — отовсюду за пьянство выгоняли, ну и за воровство, конечно. Где бы ни работал, везде воровал. Пристроился сторожем на молокоферму, там и охранять-то нечего, но вроде при деле и зарплата идет. По-моему, он туда неделями не ходит, работа-то ночная. Напьется где-нибудь и спит себе дома.

— Ты с ним толковал? С Пауком?

— Юлит, ручонками разводит, клянется, что такое ему и в голову не могло прийти. — Антон выплюнул изжеванную сигарету, закурил новую. В берег плескалась небольшая волна, на плесе белели гребешки пены. Над их головами пролетели несколько уток, ветер заглушил свист их крыльев. Серая хохлатая гагара поплавком покачивалась невдалеке. Иногда надолго исчезала под водой, потом снова появлялась, но уже значительно дальше. Лодок на Велье не видно, в такую погоду на озеро не выезжают рыбачить. Да и не сезон — дороги от осенних дождей раскисли, с бензином перебои. А рыбачат здесь в основном городские.

— Разве признается? — продолжал Антон. — Мол, в ту ночь пьяный проспал, на ферме, доярка, дежурившая при стельной корове будто бы видела его.

— Будто бы?

— Она и соврать может. Паук-то хоть и пьяница, а незамужних вдовушек не обходит стороной. Может, у него с этой дояркой шашни.

— Где он сейчас? — поинтересовался Иван.

— Утром видел, как с брезентовой сумкой пошел на стоянку автобуса.

— Когда вернется?

— Автобус приходит из Великополя в шесть вечера, но Пашка там может и переночевать — знакомой пьяни там у него хватает. Он сбывал умельцам герметические бидоны от доильных аппаратов. Их приспосабливают для самогонных.

— И часто он в город наведывается?

— Не сказал бы... — Антон повернул большую голову к нему. — А и верно, чего бы это ему туда шастать? После кражи уже второй раз намылился.

— У тебя фонарик есть?

— Были два аккумуляторных — оба украли, сволочи! Батарейный найдется.

— Если Паук не приедет с автобусом, отправимся в потемках к нему в дом, — решился Иван.

— Но это же... противозаконно!

— Из угрозыска обыскивали его хату?

— У них тоже не было ордера, я спрашивал у следователя.

— Раз милиция у нас такая беспомощная, мы сами с тобой проведем следствие, Антоша! — Иван поднялся с бревна. — Зачем же ты меня тогда вызвал?

— Сами? — Антон задумчиво посмотрел на друга. — Только Тане не надо ничего говорить — не отпустит из дома.

— Скажем, что раков пойдем ловить с фонариком, — улыбнулся Иван.

— Игорек бы не увязался, — озабоченно заметил Антон. Решительность друга рассеяла его меланхолию! Сильный и отчаянный человек, он был подавлен случившимся и даже признался Ивану, что готов все бросить и уехать отсюда, противно стало жить в доме, где похозяйничали ворюги: все перерыли, повсюду сунули свои поганые носы, даже цветные слайды рассыпали по полу, а коробку с игрушками Игорька сапогами раздавили, копались в белье, кухонном столе...

— Местные должны что-то знать, — сказал Иван.

— Они же все тут родственники. Разве выдадут своего? Да и частенько пьют вместе с Пауком. Хоть и вор, но свой, а я для них — чужак!

— Условия жизни меняются и люди становятся другими, — изрек Иван.

— Будем молить Бога, чтобы Паук не вернулся из города, — поднимаясь с бревна, вздохнул Антон.

— Темнеет в пятом часу, — сказал Иван. — Или даже раньше? — он посмотрел на пасмурное небо. — Пожалуй, натянет дождь... Вот что, дружище, как стемнеет, я один задами по пожне пойду к его дому, а ты покарауль у дороги: увидишь Паука — дай знать мне.

— Как? Свистнуть?

— Там брошенная кузня — ударь железякой в рельс.

— Дом-то он запирает.

— Это моя забота, — сказал Иван, глядя на камыши. — В такую погоду лещ подходит к самому берегу... Слышишь, всплескивает.

Проникнуть в дом Пашки Ивану не представило никакого труда. На своей работе он научился орудовать хитроумными отмычками. Правда, с собой он не догадался их захватить, но примитивный навесной замок на дощатой двери легко открылся при помощи тонкого с изогнутым концом гвоздя. Фонарик Иван и включил-то всего один раз, чтобы осветить его. В сенях пахло мочой, хотя уборная как и у всех в деревне, была за пределами избы у хлева. Никакой живности в этом запущенном доме не было. Даже кошки. В кухне с потемневшей от сажи русской печкой — большой стол с клеенкой, несколько табуреток, буфет с посудой, в комнате — железная кровать, платяной шкаф, круглый стол с телевизором, на полу — домотканые половики. Нельзя было сказать, что тут грязь и запустение, по-видимому, в трезвые дни Пашка подметал полы и протирал пыль. На широком подоконнике навалены в беспорядке пожелтевшие газеты маленького формата, такие в районных городках выходят. И нигде не видно ни одной книжки.

Иван тщательно обследовал все помещение, включать фонарик он опасался — Пашкина изба стояла на краю деревни, сразу за ней начинался сосновый бор, напротив через дорогу виднелся лишь дровяной сарай ближайшего соседа, так что тусклый свет батарейного фонарика вряд ли кто заметит, а судя по тому, что соседи не услышали и не увидели, как грабили дом Ларионовых, они и теперь глухи и немы. Да и заморосил небольшой дождь, слышно, как за окном брызгало с крыши на лопухи. В горшке с засохшим, похожим на водоросль, цветком, Иван обнаружил окурок. Вспомнив, что Антон говорил о пропаже нескольких блоков сигарет, положил его в полиэтиленовый пакет, предусмотрительно захваченный с собой. В платяном шкафу неопределенного цвета лежала одежда, внизу электрический утюг с асбестовой подставкой, картонная коробка с поношенной обувью. Под кроватью темным стеклом блеснула в свете фонаря бутылка. Ивану пришлось лечь на пол и пошарить там рукой. Вместе с пылью он извлек пустую бутылку из-под шампанского. Это уже кое-что! Шесть бутылок украли у Антона из подвала. Вспомнив про подвал, Иван направился в кухню, где у русской печи был квадратный люк в подвал, который здесь называют подполом, с металлическим кольцом.

Там было сыро и пусто. Лишь в дальнем углу, в яме, прикрытой соломой, была картошка. Стояли на земле несколько банок с солеными огурцами, белели продолговатые кабачки. Иван досконально ощупывал лучом фонаря — здесь можно было не бояться, что кто-то увидит свет — каждый уголок подпола. Несколько выкатившихся из-за кирпичного основания русской печи сырых земляных комков привлекли его внимание. Встав на колени, он поводил лучом в этом месте. Комья скатились со стороны фундамента, где земля была больше всего разрыхлена. Придвинувшись поближе, Иван погрузил руку в сырой песок и вскоре пальцы наткнулись на металлические предметы, оказавшиеся промасленными консервными банками. Он выгреб из ямы их штук двадцать. Сомнений больше не было: это консервы из подвала Антона. На некоторых банках сохранились размокшие этикетки с надписями: «ветчина», «свиная тушенка», «колбасный фарш». Точно такие же Иван привозил из Ленинграда другу, когда приезжал к нему летом. Тогда еще можно было достать консервы. Не в магазине, конечно, Бобровников привозил их ящиками в кооператив со склада, где у него работал приятель. Банки были китайского производства.

Иван уже намеревался приподнять квадратную крышку люка, как явственно услышал скрип открываемой двери, затем шаркающие шаги по полу. Это не Антон, наверное, вернулся Пашка! Очевидно, приятель пытался предупредить Ивана, но тот застрял в подвале и ничего не мог увидеть и услышать. Судя по нетвердым шагам над головой, хозяин был изрядно пьян. На всякий случай Иван попросил друга навесить замок На наружную дверь, но вот закрыть его Антон вряд ли смог. Интересно, обратил Пашка внимание, что замок открыт? Вряд ли, если сильно пьян. Да и замок-то он повесил по привычке — красть у него нечего. В избе как говорится, шаром покати.

Нетвердые шаги вскоре затихли, щелкнул выключатель, протяжно скрипнули пружины кровати, немного погодя что-то стукнуло тяжелое раз об пол, второй.

Иван сообразил, что пьяный хозяин сбросил с ног обувь. Услышав нарастающий храп, он осторожно приподнял крышку люка, было темно. Внизу он обнаружил пустую плетеную корзинку, в которую и сложил консервные банки. Опустив крышку на пол, осторожно вытащил корзинку и только тут вспомнил, что бутылку-то из-под шампанского не убрал, так и оставил возле кровати. Не включая фонарь, бесшумно приблизился к спящему Пашке, бутылка стояла у тумбочки на полу. Очевидно, тот ее не заметил. Когда глаза привыкли к сумраку, Иван различил на сером одеяле очертания скорчившейся фигуры — Пашка завалился прямо в одежде, лишь ватник и грязные башмаки сбросил на пол. Рот его был ощерен, заливистый храп наполнял комнату, он даже заглушал шум усилившегося дождя за окном.

У наружной двери дожидался Антон. Он был в брезентовом плаще, круглой с обвисшим козырьком кепке.

— Я хотел тебе подать сигнал, но ты куда-то исчез, — прошептал друг. — Как сквозь землю провалился!

— Я и был под полом, — усмехнулся Иван.

— Что-то нашел? — Антон кивнул на корзинку в руке Ивана. — Что это?

Они отошли от двери, Иван посветил фонариком бутылку, консервы в корзинке.

— Мои, — глухо уронил Антон. — Ах ты, мерзкий Паук! Значит, его работа?! Я его прибью, паскуду! Прямо сейчас! — он повернулся к двери.

— Не кипятись, — придержал за рукав Иван. — Он пьяный дрыхнет.

— Даже волк не режет скот, где его логово.

— Люди бывают похуже волков, Антоша, — сказал Иван.

— Чего ты меня держишь? — огрызнулся друг.

— Может, милицию вызовем? — посмотрел на него Иван. — Улики у нас на руках. Не отвертится паучишко!

— Милицию? — хмыкнул Антон. — Во-первых, никто сюда не поедет. В дождь к нам не так-то просто добраться. Дорогу развезло, сам знаешь, какие ухабы да ямы, во-вторых, я милиции теперь не верю. Пашка тертый калач и ото всего отопрется, да и не боится он милиции! Сколько раз его прихватывали и всегда отпускали. У нас, Ваня, нет милиции — одна видимость. Милиция сейчас крутится возле кооператоров, верой-правдой служит им за хорошие денежки, ну, еще продовольственные магазины и склады опекает, где можно жратвой и товарами поживиться. Всякие столы заказов. А на нас, честных фермеров, и граждан, им наплевать, как и на преступников, с которыми нужно возиться, да и опасно. Бандиты и воры теперь вооружены и стреляют.

— Ну, тогда, дружище, мы сами будем милицией, — сказал Иван. — Паук и наводчик, и участник кражи. Пока пьян и туго соображает, мы его сейчас и расколем, как пишут в детективных повестях!

— Про что я и говорю! — решительно шагнул к двери Антон. Глаза его сузились, огромные кулаки сжались.

— Ты это... не лезь поперед батьки в пекло, — предупредил Иван. — Я буду говорить, а ты не вздумай кулаки в ход пускать!

Пробуждение Пашки-Паука наверняка было ужасным. Сброшенный мощной рукой Антона с жалобно застонавшей кровати на пол, он дико вращал воспаленными глазами — какого они были цвета, трудно определить — чмокал обветренными губами, тряс взлохмаченной головой. Жидкая бороденка лезла ему в рот. От него несло многодневным вонючим перегаром, скрюченные грязные пальцы теребили половик. Перед ним кучей лежали вываленные из корзинки консервы, поблескивала серебристой фольгой бутылка из-под шампанского.

— Где остальные вещи? — сурово спрашивал Иван, сидя перед ним на корточках и ловя его бегающий неосмысленный взгляд. — И кто был с тобой? Говори, мразь, как на духу!

— Иначе живой не будешь! — вставил Антон, Он горой возвышался над ним. Чувствовалось, что с трудом удерживается, чтобы не пнуть ворюгу под ребра.

— Это как... В чужой дом ночью... — хрипло бормотал Пашка, начиная понемногу соображать. — По какому праву, мальцы?

— А ты полагал, что только тебе дано право по ночам забираться в чужие дома?

— Твой дом, Паук, — тюрьма, — мрачно обронил Антон, сжимая огромные кулаки. — И быть тебе там скоро, подонок!

— Вызывайте участкового, — сказал Пашка, он поднялся с пола, сел на край смятой кровати. Пальцы его суетливо двигались, будто и впрямь ткали невидимую паутину. Длинный кривоватый нос был багровым. — Вы не милиция, чтобы меня допрашивать.

Иван неуловимо взмахнул рукой и голова Пашки мотнулась, а на скуле заалело круглое пятно.

— Бить будем, падаль, до смерти, — предупредил Иван. — Я — милиция. Или тебе документы показать?

— Чиво вам от меня надоть? — щупая вздувшуюся скулу заскулил Паук. — Разбудили человека...

— Какой ты человек? — сказал Антон, пододвигая ногой табуретку и усаживаясь напротив Пашки. — Ты — гнида, которую надо раздавить.

— Еще оскорбляют... — пытался хорохориться тот, но голос его как и пальцы, дрожал.

— Учти, Паучок, мы на все готовы, — негромко, но с угрозой в голосе произнес Антон. — Придется за все ответить, мы тут цацкаться с тобой не собираемся.

— Все рассказывай, Паша, — предложил Иван, тоже усаживаясь на табуретку. Свет он включил на кухне и в комнате был полумрак, от платяного шкафа падала на пол широкая тень. Стульев не было, половик под ногами Паука завернулся. — Поведай нам, голубчик, как залезли, куда вещи вывезли, на чем, кто твои сообщники. Зарытые в подвале консервы, бутылку из-под шампанского Антон Ларионов признал, так что вилять и отпираться никакого резона тебе нет. И еще одно учти — Антон прав — это в милиции нянчатся с такой мразью, как ты, а мы выдавим из тебя правду-матку, руки-ноги переломаем, печенку отобьем, на всю жизнь останешься инвалидом, все равно обществу от тебя нет никакой пользы. Один вред. Так что, Пашка-Паук, говори и не завирайся, а мы будем внимательно слушать. Начнешь шарики-ролики нам окручивать — мы тебя сразу поправим.

При этих словах Антон машинально сжал и разжал свой кулак-кирпич.

И вот что рассказал сообразивший, что дело повернулось серьезнее не придумаешь, Пашка.

По пьянке как-то летом, он рассказал у костра на берегу Велье знакомым из города рыбачкам про Антона Ларионова, его богатое фермерское хозяйство. Дом, мол, у него не чета деревенским. Вообще-то разговор зашел о том, где бы еще водки или самогона достать. Хотя фермер и не пьяница, спиртное должно у него быть. В сельской местности за все в основном водкой рассчитываются. За деньги никто тебе ничего не сделает. Он, Пашка, поздно вечером постучался к Ларионовым, деньги на бутылку ему дали рыбачки, но Антон отругал его и сказал, что у него ничего нет. И чтобы впредь его по этому поводу не будили по ночам. В следующий приезд — это было в субботу — Колька Белый (фамилию его Пашка не знает), сам ночью забрался в курятник к Антону и украл две курицы, которые на вертеле и изжарили...

Антон подтвердил, что такой случай был. Правда, он тогда погрешил не на воров, а на лису, повадившуюся бродить возле его участка. Дважды он пугнул ее из ружья и вроде бы исчезла.

Колька по прозвищу Белый недавно вернулся из заключения, был рослым желтоволосым парнем с мрачным выражением лица, с наколками на груди и руках, на шее носил поповский белый крест, хотя ни в Бога, ни в черта не верил. С ним всегда приезжал щупленький, улыбчивый Петя, тоже весь в наколках. Оба они из Великополя. Петя тоже несколько раз сидел за воровство и грабеж. В общей сложности 12 лет. Так что прошел в колониях все воровские академии. На рыбалку они привозили с собой водку, самогон, иногда упаковки дешевого одеколона или лосьона. А когда были при деньгах, то баловались даже французским коньяком «Наполеон». Сашка охотно пускал их ночевать к себе, он им за пару бутылок водки отдал из кладовки молочной фермы два алюминиевых бака с герметическими крышками, великопольские умельцы приспосабливали их к самогонным аппаратам. Потом несколько таких бидонов Петя и Белый сами украли с фермы по наводке Пашки. Прихватили резиновые прокладки, шланги. Приятели не так занимались рыбалкой, как грабежом домов дачников. В этой живописной местности с большими озерами многие горожане приобрели деревенские избы и летом жили по нескольку месяцев, возделывая огороды. У каждого что-то из съестного и хмельного хранилось в подвалах и кладовках. Из вещей особенно не разживешься, хорошую одежду, обувь, горожане не привозили сюда. Антон жил здесь круглый год и у него в доме было все, что положено рачительному хозяину: цветной телевизор, приемник, холодильник, электробытовые приборы, дрель, электропила «Парма», разнообразный инструмент в мастерской. Да и живности всякой хватало: куры, поросята, кролики, утки. Кстати, уток, кроме него ни у кого в Плещеевке не было. Рядом огромное озеро, но местные почему-то не заводили уток, хотя они требовали почти круглый год гораздо меньше ухода за собой, чем куры и кролики.

Приезжали приятели Паука на мотоцикле «Ковровец» без номера и всегда поздно вечером, рыбачили на резиновой лодке или на деревянной Пашкиной, на которой он ездил через озеро караулить ферму. На лодке-то ближе, а так нужно пять километров идти вокруг озера до фермы. Идея как-нибудь «разбомбить» Антона — они именно так назвали набег на ферму — пришла в голову улыбчивому Пете, Белый звал его Штырь. Зная, что у Ларионовых нет собаки, Белый и Штырь несколько раз ночью наведались на обширный участок фермера, все как следует осмотрели, но ничего тогда не тронули. Выяснили у Пашки, когда Антон ездит в Великополь, один или с семьей. Обычно это случалось с воскресенья на понедельник. Антону хотелось сразу двух зайцев убить: жену и сына свезти в город отдохнуть, кино посмотреть, а в понедельник с утра сделать все свои дела, связанные с присутственными местами. Тут и стройматериал выписать, заглянуть в «Сельхозтехнику», в коммерческий банк, райисполком. Жизнь фермера трудна и беспокойна. При нынешнем безвластии все только обещают, отписываются, а никто ничего толком не делает. Вот и бегаешь весь день по конторам и складам, выпрашивая и вымаливая самое необходимое. Великое счастье, что комбикорма выбил на складе, не то поросят и пернатую живность нечем бы было кормить...

В этот раз Петя и Коля приехали в субботу не на мотоцикле, а на синих «Жигулях». Привез их незнакомый Пашке мужчина лет тридцати пяти, звали его уважительно дядя Володя. Невысокий, светлоглазый в вытершейся кожаной куртке с накладными карманами, бритое лицо с круглым подбородком, хотя и не гигант, на ногах были огромные башмаки наверное, сорок пятого размера. Дядя Володя был немногословен и серьезен. Белый и Штырь его беспрекословно во всем слушались. И пил он не всякую гадость как его дружки, а коньяк. Привозил его в плоской белой фляге с выгравированным на ней глухарем.

Погода была пасмурная, брызгал холодный дождь, на озере разгулялись волны. О рыбалке и речи не было. На Пашкиной лодке в потемках перебрались с того берега в Плещеевку, засели в избе. На этот раз привезли несколько бутылок водки, ящик бутылочного пива, маринованного чеснока и палку полукопченой колбасы. Дядя Володя пил мало и им выдал на троих всего две бутылки водки и по паре пива.

— Сделаем дело, мальцы, тогда и погуляем, — сказал он. — С дурной башкой лезут на рожон только фрайеры.

Пашка толком не знал это слово, несколько раз мрачный Коля Белый назвал его фраером. Проскакивали у них и другие воровские словечки вроде «малина», «лепило», «халява», «мусора», «туфта».

Как и ожидали утром в воскресенье Антон с семьей отбыл в своем «газике» в город. С месяц машина была полуразобрана — Антон сам ремонтировал ее — и вот на ходу. Никто из деревенских не видел Пашкиных постояльцев — они тихо сидели в избе и никуда не выходили, так распорядился дядя Володя. Тянули пиво и смотрели футбол по телевизору. Синие «Жигули» стояли на другом берегу, из-за прибрежных кустов их было не видно. Хозяин так поставил машину, что и со стороны фермы невозможно было заметить. Петя и Николай маялись без дела, футбол и им надоел. Дядя Володя утром всем выдал по бутылке пива, но потом сжалился и поставил на стол бутылку водки. Все сразу повеселели и ожили. Темнело в середине октября уже в пятом часу, да и погода так и не разгулялась, темные облака стелились над самым озером, хорошо еще, что волна не поднялась выше чем вчера. Зинка-почтарка, выставив тощий зад в синих рейтузах, полоскала на кладях белье. Как она и говорила, суд оправдал ее. Муж считался забубенным пьяницей, был не раз в кутузке за домашние скандалы. Патологоанатом определил, что в ту страшную ночь он был сильно пьян. Зинка всем в деревне показывала оголенную руку, где расползся большой синяк, мол, пьяный Васька ударил... Она вроде бы притихла, дел ей по дому прибавилось, мелькала между домом и озером как мотылек. Пашка покрутился возле нее на берегу, как бы между прочим сказал, что с вечерним автобусом едет в город к своей «мадаме», так он называл свою сожительницу. Со свойственной ей грубостью почтарка заявила, что удивляется его «мадаме», как она может с таким пьяницей-алкоголиком вожжаться?.. Пашка-Паук знал характер Зинки и никогда не вступал с ней в пререкания. Ее не переубедишь, всегда последнее слово за почтаркой, но если что, то она подтвердит, что он уехал в Великополь.

На дело вышли, когда в окнах сельчан погасли голубые огни — люди выключали телевизоры и укладывались спать. В деревнях ложились рано, сразу после девяти-десяти часов. И тогда можно было спокойно передвигаться по Плещеевке — никто носа не высунет на улицу ночью. Осенние ночи здесь темные. К собачьему лаю привыкли, стоило одной собаке тявкнуть, как сразу откликались остальные, а и собак-то в деревне три-четыре и все мелкие. Да и Пашку они знали.

Петя быстро и умело финкой отколупнул замазку, отогнул гвоздики и вынул верхнее стекло из рамы, его тут же подхватил в рукавицах Коля, суком от яблони Штырь выдавил маленькое стекло из другой, внутренней, пошатал ее — она оказалась не наглухо прибитой — и, придерживая двумя руками, спустил на пол. Лаз был открыт. Коля Белый поддерживал его за ноги. Дядя Володя стоял под яблоней и шепотом командовал, что делать. Он, Пашка, стоял на стреме. Собаки вскоре угомонились, на улицу так никто и не вышел. В Плещеевке, кроме Антона, и жили-то еще семь семейств, в основном старики и старухи. Великопольские дачники заколотили досками окна и уехали до весны в город. В некоторых домах Паук уже сам побывал и кое-что по мелочи украл и продал.

— А ты забирался вовнутрь? — спросил Антон.

Пашка было стал отрицать, но натолкнувшись глазами на сумрачный взгляд Ларионова, покорно кивнул:

— Штырь сказал в подвале шампанское, сухое вино и целая фляга яблочного самодельного, ну я и залез хлебнуть...

— И понравилось, яблочное? — с иронией спросил Антон.

— Крепости маловато и кислое, — ответил Пашка. — Мы потом в полиэтиленовую канистру налили и сахарным песком разбавляли.

— Моим?

— А чьим же? На печке с полмешка нашли.

— Дядя Володя тоже залезал? — поинтересовался Иван.

— Он и Белый были снаружи, да им бы и не пролезть — дыра-то в раме небольшая. Впору Штырю и мне. А вынуть раму не смогли — крепко приколочена.

Дальше Паук рассказал, как они в наволочки и сумки стали запихивать носильные вещи, выбирая что поновее, консервы, бутылки... Снаружи все принимали Белый и дядя Володя. Относили к лодке. Все закончили к трем часам ночи. Сначала чиркали спички, но вскоре обнаружили на полке в кухне два аккумуляторных фонаря, сразу стало легче работать... Дядя Володя велел, чтобы ему докладывали, что есть в доме, впрочем, Петька Штырь и сам все хорошо соображал. Ему это не впервой. На дачах он первым делом отыскивал тайники. Пошарил даже под бельем, но денег, кажется, не нашел, а может и схапал да никому не сказал. Скользкий тип. Все время улыбается, а в глазах — злость. Новый ковер со стены дядя Володя велел содрать, он и подключенный к зарядному устройству аккумулятор принял внизу... Когда все ценное вынесли, хотели стекло на прежнее место поставить, но оно лопнуло — Колька ногой зацепил — и Петя прислонил обе половинки к фундаменту. Пошарили в гараже. Взяли кое-что поценнее из запчастей, инструмент. Там орудовал дядя Володя, он автомобилист.

На лодке перевезли все вещи к машине, погрузили, прямо на берегу распили три бутылки шампанского — посуду дядя Володя убрал в багажник — одну бутылку отдал Пашке, поделился и консервами, велел их в подполе закопать, предварительно смазав солидолом, а больше из вещей ничего не дал, сказал, что после того как толкнут товар ему, Пашке, будет выделена положенная доля...

— И сколько же тебе причитается? — спросил Антон.

— Я их больше не видел, — ответил Паук. — Они толковали, что прямо сейчас поедут в Белоруссию, пока милиция раскачается нужно срочно на толкучке продать крупные вещи: ковер, телевизор, одежду, аккумулятор.

В соседнюю республику наши органы не сунутся, особенно в нынешнее беспокойное время, а там вмиг все расхватают, люди везде от советских рублей избавляются, можно хорошую цену заламывать. Шофера-дальнобойщики — так он назвал работающих на дальних перевозках, охотно берут краденное.

— Поедем к дяде Володе, — сказал Иван, рассудив, что больше от Паука ничего не почерпнешь.

— Я не знаю, где он живет, — сказал тот. — Может, он и не из Великополя. Воры его сильно уважают. Штырь сказал, что он держит воровской общак.

— Большой человек! — насмешливо заметил Иван. Общак — это воровские деньги, что-то вроде общественной кассы. Нуждающимся ворам выдается сумма на первое время, а потом в общак от каждой кражи отчисляется какой-то процент.

— Тогда к этому... Штырю или Белому? — сказал Антон.

— Лучше сдайте меня в милицию, — снова заскулил Пашка. — Они меня прихлопнут как муху!

— Как паука, — буркнул Антон.

— Вы не знаете этих бандитов... И Белый и Штырь проходили в суде по мокрому делу.

Антон и Иван переглянулись.

— А ты кто же? Мелочь, наводчик? — усмехнулся Иван. — Не ты — они и не полезли бы сюда.

— Бес попутал...

— Ты сам и есть мелкий бес, — продолжал Иван. — И обличье у тебя бесовское!

— Это... не оскорбляйте! — вдруг ощетинился Паук. — Я, может, в Бога верю.

— Верил бы не полез в дом за чужим добром!

— Как же ты теперь будешь мне в глаза-то смотреть? — угрюмо спросил Антон. — Моей жене, сыну да и другим людям?

— Сидеть ему в тюряге, — сказал Иван.

— Ладно, Пашка, поторчи дома, а мы подумаем, что делать, — решил Антон.

— А чтобы тебе не пришло в голову слинять, мы тебя к кровати привяжем, — прибавил Иван.

Веревки нашлись в сенях, там даже на гвозде висели ременные вожжи. Тоже где-то украденные. Привязали на совесть, как это когда-то делали на учениях в десантном отряде. Без чьей-нибудь помощи Пауку никак будет не одолеть эту... веревочную паутину.

Сданный вместе с уликами и письменным признанием в районное Управление милиции Пашка-Паук заявился в Плещеевку вечером на следующий день. Как всегда в подпитии он чинно прошел мимо стоящих у калитки Ивана и Антона к своему дому на опушке бора. Под мышкой он нес две буханки хлеба, мягкая каштановая бородка подстрижена, видно на радостях, что выпустили, забежал в парикмахерскую. Ноги в стоптанных полуботинках были без носок. По словам всезнающей Зинки все носки Пашка сгноил на ногах, а новых теперь нигде не купить, как и многое другое необходимое. Связка носок была украдена из шкафа Ларионовых. Понимая, что на свое приветствие не получит ответа, он отвернул бесовскую рожу в сторону и прошелестел, прижимаясь к противоположному забору.

— Как он будет тебе в глаза смотреть! — поддел приятеля Иван. — Нормально смотрит. У таких людей совести нет.

— Ну вот наша милиция, мать твою! — выругался Антон. — И этого гаденыша отпустили! Почтарка зарубила топором мужа и гуляет себе на воле, вор и наводчик и суток не просидел в кутузке.

Хмурый круглолицый капитан, которому они сдали в Великополе Пашку, нехотя составил протокол, зачем-то переписал номера консервных банок, выложенных Антоном на стол, велел задержанному еще раз подписать его признание, полученное Иваном и Антоном в Пашкином доме, брюзгливо заметив при этом, что составлено оно не по форме. Сержант, находящийся в комнате дежурного, отвел Пашку в подвальное помещение с решеткой на окне. На пороге тот остановился и сказал капитану:

— Они меня к кровати привязали... — потрогал пальцем синяк на скуле. — И в морду разок заехали. Это тоже запишите!

— Шерлок Холмсы! — презрительно заметил капитан, когда Иван поведал ему о проведенном дознании. — Ваше дело подать заявление, а не наводить следствие. Если он заявит, что вы его били, вам же достанется на суде от адвоката.

— Нам надо было расцеловать! — хмыкнул Антон. — Такую мразь убивать надо, как было в старину!

— По-моему, ворам руки отрубали? — впервые улыбнулся капитан. — И на площади кнутом секли.

— Ваши приезжали после кражи, но даже отпечатков пальцев не взяли, — сказал Иван. — И ни к кому не заходили, хотя многие соседи знали, что Пашка замешан.

— Детективов начитались? — усмехнулся капитан. — Отпечатки, экспертиза, баллистика... У нас каждый Божий день в районе кражи домашнего имущества, а не обворованных дач уже и не осталось. Что дадут отпечатки, если воруют мальчишки-школьники? У нас сейчас преступников больше, чем честных людей. А вот врываться к нему в дом и связывать не следовало бы. Это не по закону.

— А воруют только по закону? — свирепо глянул на него Антон. — Гуманность к преступнику и полное равнодушие к пострадавшему. Хорош у нас закон!

— Мы законы не пишем, — сказал капитан. — Мы их придерживаемся в своей работе. Преступники теперь стали грамотные, чуть превысишь — пишут жалобы прокурору, а то и самому президенту.

Вышли из милиции возбужденные, недовольные. Больше Антон, Иван уже привык к таким ситуациям, в Петербурге так же равнодушны к ворам, там убийц-то не разыскать, до мелких ли воришек?.. Паук не сообщил им, где живут Штырь и Белый, сказал, что не помнит. А самим искать в городе преступников сложнее, чем в Плещеевке. И разговаривать с рецидивистами было бы потруднее, чем с не сидевшим еще в тюрьме Пашкой. Вот почему, поразмыслив, друзья привезли признавшегося вора в милицию, надеясь, что там быстро выяснят, кто такие Белый, Штырь и дядя Володя. Но капитан и выяснять не стал — этим займется следователь, а он — дежурный.

Сдав в милицию Паука, они решили заехать на кирпичный завод и там нагрузились красным кирпичом — Антон надумал в скотнике печь сложить. Во-первых, там можно будет варить корм для свиней, во-вторых, ожидавшемуся зимой приплоду будет тепло, а кто знает какая зима нагрянет в 1992 году?..

— Вот почему Паук так просился в милицию, — не мог успокоиться Антон. — Милиция для него, как дом родной, знал паскуда, что долго держать не будут!

Этот разговор уже происходил в Плещеевке.

— Зайдем к нему? — предложил Иван. — Когда стемнеет...

— Ни власти, ни закона нет, — продолжал сокрушаться друг. — Теперь только на себя самого приходится рассчитывать. Но каковы соседи, а? Прямо у них на глазах выносят вещи из дома, а они делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат... Разве бы я заметь такое не поднял шум на всю деревню? Да и ворью бы не спустил. Мое ружьишко пока стреляет.

— Ты чужой здесь, — напомнил Иван.

— Это верно, — согласился друг. — Сами ведь вымирают, как динозавры... Посмотри сколько их тут осталось? Старики да старухи, кругом земли пустуют, а приезжих все равно ненавидят черной ненавистью. Что же за народ-то такой, Иван? Никому ничего со своего хозяйства не продадут, все только для себя. Веришь, ведро картошки весной не смог купить. Луковицу не продадут. А теперь и коров порешили. Никакого проку от никого нет, живут паразитами и все воруют в колхозах-совхозах. А им там еще и деньги платят.

— Их сделали такими, — уточнил Рогожин. — Гордость, достоинство, любовь к земле — все это за годы большевистской власти методически вытравлялось из крестьянского сознания.

— Да слышал я про это сто раз! — отмахнулся Антон. — Спились людишки, обленились, опустились. Зайди в любую избу — как живут? Грязь, вонь, многие даже иконы продали.

— Они же беспаспортными рабами были, Антон! — возразил Иван. — И работали-то не на себя, а на дядю. А у раба совсем иная мораль, чем у свободного человека.

— Мы ведь тоже родились и выросли при этой бесчеловечной системе? Не опустились же?

— И мы были рабами, только не знали этого.

— Были?

— Мы и сейчас еще внутри от рабских оков не избавились, — сказал Иван.

— Красиво говоришь, друг! — рассмеялся Антон. — Шпаришь, как депутат в парламенте.

— Видишь, как легко прививать человеку любую идеологию, — согласился Иван. — Я уже и не замечаю, что говорю газетным языком. На этом меня и Аня несколько раз поймала.

— Чего же не привез ее сюда?

— Она же работает.

— А я здесь газеты не читаю — одни в них помои и тоска — мне хватает радио и вечерней информационной телепрограммы... — вспомнив про украденный телевизор, помрачнел. — А теперь и этого источника информации нет... — он взглянул на дом Паука. — У меня идея, Ваня! Конфискуем его телевизор, а? У него тоже цветной, не успел еще пропить... Пока мой найдут, а его вряд ли найдут, будем Пашкиным пользоваться.

— А что? — сказал Иван. — Хорошая мысль.

— Только Тане не говори, она у меня слишком даже законопослушная... Знаешь как меня отчитала за то, что мы привязали Пашку к кровати?

— А что скажем, когда припрем телевизор?

Антон почесал голову, бросил взгляд в сторону двери своего дома, махнул рукой:

— Скажем Бог послал...

Пашка-Паук сидел перед телевизором и тянул из бутылки пиво. Трехлитровая банка с солеными огурцами стояла на полу у грязных босых ног. Увидев незваных гостей — дверной крючок Иван через щель откинул длинным гвоздем — Паук сморщился как от зубной боли, поерзал на табуретке, к клочковатой его бородке пристало белое перышко. В комнате пахло кислятиной и мокрой одеждой. На кухне розовел элементами включенный электрический обогреватель.

— Вам и заборы не помеха, — пробурчал он, ставя бутылку на пол.

— Мы же не через окно, — усмехнулся Иван.

— Че еще надо-то?

— Со скорым возвращеньицем в родные Пенаты, Паша! — угрюмо поприветствовал расстроенного их приходом хозяина Антон. — Что хорошего по телеку показывают нынче?

— Хорошего мало... — не отрывая взгляда от мерцающего экрана, пробурчал Паук. — Голод надвигается на Расею-матушку. Скоро всем людям, кроме богатеньких, жрать будет нечего. Бастують на шахтах, требують чивой-то.

—  У тебя ведь хозяйство... — начал было Иван.

—  У меня пасюки грызут пол в хлеву и мыши шныряют в избе — вот и вся моя животина, — перебил тот. — Был пес Рыжик и тот куда-то сбежал.

— А корова, боров, куры? — подначивал Иван.

— Че надоть-то? — спросил Паук, решив не отвечать на столь дикие вопросы. Какое у горького пьяницы может быть хозяйство? Все давным-давно сразу после смерти родителей, которые тоже изрядно попивали, продано и пропито. Картошки всего три мешка на зиму накопал. Один мешок уже продал дачникам, чтобы водки в кооперативном кафе в райцентре купить. Уже не первый год Пашка шарил по окрестным дачам, не брезгал тащить оттуда банки с огурцами, помидорами, не говоря уже о консервах. У него был нюх на продукты. Как бы ни прятали дачники в подвалах и чердаках по темным углам — все равно находил.

— Чего, говоришь, надо, — миролюбиво сказал Антон, садясь на табуретку, а вторую пододвигая Ивану. — Телевизор ты с дружками спер у меня, а как же без него? Ничего и знать не будем, что делается на белом свете. Так что не обессудь, Паша, каждый вечер будем у тебя смотреть. И своих позову.

— Обещали многосерийный фильм показывать после половины десятого, — вставил Иван.

Паук переводил взгляд с одного на другого: серьезно или шутят?

— Я спать рано ложусь, — нарочито зевнув, сказал он.

— Ты спи, Паша, а мы будем смотреть, — все тем же тоном продолжал Антон. — Телесериал с месяц пойдет, кажется, про итальянскую мафию, что-то вроде «Спрута». Помнишь такой фильм в прошлом году показывали?

Паук допил пиво, бутылку закатил под кровать. На узком лбу собрались неглубокие складки. Поковырял пальцем в желтых зубах.

— Глядите, — помолчав произнес он. — Я все одно ночью уйду на дежурство.

— А говорил рано спать ложишься... — усмехнулся Иван.

— Я и на ферме посплю, там сеновал да и дежурка есть.

— Капитан милиции случайно не твой родственник? — поинтересовался Антон. — Чего это он тебя так быстро отпустил?

— Я дал подписку о невыезде, — солидно ответил Паук.

— А этих твоих дружков задержали?

— Ищи-свищи! Их нету в городе.

— Где же они, Паша? — Антон подошел к нему вплотную, выключил телевизор «Радуга». В этой нищенской обстановке большой цветной телевизор действительно выглядел лишним.

— Не трожьте меня, — втянул голову в плечи Паук. — За это вас тоже по головке не погладят. В милиции говорили...

— Нам плевать, что тебе говорили в милиции! — взорвался Антон. — Если милиция ворюг отпускает домой и не ловит бандитов, которых ей пальцем показали, то грош цена ей! Понял ты, кусок дерьма?!

— А я что должен был их попросить, чтобы меня посадили? — резонно возразил Пашка.

— Может, так бы оно и лучше было! — с угрозой произнес Антон.

— Пока вещи не сбагрят — в городе не появятся, — сказал Пашка. — Не я ведь у них главный? — узкие желтоватые глазки его испуганно бегали по их лицам. — Я вам всю правду сказал, мальцы, чего еще вам надо? И бумаги все подписал. Если хотите знать, я их отговаривал...

— Ты их, недоносок, и навел-то на мой дом! — рявкнул Антон. Глаза его бешено округлились, ладонь сжалась в увесистый кулак.

— Погоди, Антоша, — оттеснил его плечом от съежившегося Паука Иван. — Куда они уехали?

— В Городок или Витебск, — забормотал Пашка. — У дяди Володи там есть знакомые, им они и собирались загнать краденое. А кто и где живут рази мне скажут? Это их воровские дела... Я — пешка. Думаю и денег мне не дадут теперя-то.

— Когда они собирались с тобой рассчитаться? — спросил Иван. Он знал, что в этом смысле опытные воры щепетильны.

— Как деньги выручат. Обещали водки привезти, самогону ну и денег. Им главное поскорее от крупных вещей избавиться. Говорили, что будут продавать оптом и по дешевке, чтобы я, значит, не рассчитывал на многое...

— Зачем ты, Паша, живешь на белом свете? — Антон еще ближе пододвинул табуретку к нему. — Кто ты есть, Паук?

— Живу и живу... — опешил от такого вопроса тот, теребя грязными пальцами с черными ногтями жидкую бородку. — Зачем люди живут? Меня же не спрашивали, когда мне родиться?

— Разве ты человек? — вставил Иван. Ему противно было смотреть на эту мразь. Неужели и вправду у него есть женщина, говорят, она из Великополя, которая способна лечь с ним в постель? От него же разит как от дохлой крысы.

— Это верно, — вздохнул Антон. — Живут же крысы, мыши, тараканы, клопы, вши... Я думаю, вся эта нечисть и такие твари на двух ногах как ты приползли к нам из другого измерения, из параллельного мира, откуда их вытравили ядами. Так, наверное, попадают сюда привидения, полтергейсты. И там эта братия никому не нужна. Уж Богу-то точно.

— Ну че вы на меня насели? — заскулил Паук. Переходы от самоуверенности к нахальству и жалостливости у него происходили мгновенно. — Ну вляпался я по-пьяни. Будет суд, я признался. Отвечу за все... Не бередите вы мне душу, ради Бога! Какие-то страсти рассказываете...

— Нет у тебя души, Паук, вот какая штука, — сказал Иван. — Да и Бога не поминай всуе. Ты есть дьявольское отродье — молись своему Сатане. Он-то знает зачем ты появился на белый свет.

— Не мечи бисер перед свиньями, — усмехнулся поднимаясь с табуретки Антон. — Ну понесли, что ли?

— Че понесли? Куда? — забеспокоился Пашка, испуганно таращась на них.

— Утопим мы тебя в Велье, — продолжал Антон, состроив мрачную физиономию, впрочем, он еще ни разу и не улыбнулся. — Милиции ты не боишься, суда тоже, а тварь такую на земле оставлять незачем. Камень на шею и в воду. Милиция про тебя и не вспомнит, да и в деревне никто доброго слова о тебе, ворюге, не скажет.

— А эта бабенка из Великополя, что приезжает к тебе, только обрадуется — дом-то останется ей?

— Караул, люди добрые! — вдруг завопил Пашка, вскочил на ноги и опрокинул табуретку. Зацепил и трехлитровую банку с огурцами, она покатилась по крашеному полу, остро запахло рассолом.

— Заткнись! — рванул его за плечо Иван и резко посадил на кровать. — Хочешь, чтобы кляп в пасть затолкали?

— Вы хуже милиции, — пискнул Пашка, дергаясь на кровати и бегая глазами по их лицам.

— Это точно, — сказал Иван. — Милиция у нас добрая для вас, воров и бандитов.

— Братцы, да я больше вовек... — Пашка всхлипнул и тернул рукавом по глазам. — Это все водка! С похмелья я готов за стопку на все...

— Хрен с тобой, живи до суда, — сказал Антон. — Раз мой телевизор увели, мы забираем твой. Мой-то был не хуже. А то что же получается: ты кайфуешь с бутылкой пива у телевизора, а моя семья не знает даже что сейчас в мире происходит?

— Я хотел его загнать шоферу с леспромхоза... промямлил Паук, быстро сориентировавшись, что его разыграли. — Он уже и задаток мне дал.

— Водкой? — усмехнулся Иван.

— Что ему скажу? — наглел Пашка.

— Это твое дело, — буркнул Антон.

Пашка отупелыми покрасневшими глазами смотрел, как два дюжих мужика легко подняли тяжеленный телевизор и, с трудом протиснувшись в дверь, унесли из избы. Кто знает, может в его заскорузлой душонке сейчас бушевали точь-в-точь такие же чувства, как у Антона, когда он, вернувшись из Великополя, увидел свой разграбленный дом.

Даже с улицы было видно, как шумно гуляли в стандартном четырехэтажном доме: гремела музыка, слышались через открытую форточку громкие мужские голоса, жеребячий хохот. Веселились на третьем этаже. Квадратные окна с тюлевыми занавесками были освещены, сидящих за столом не видно, но их удлиненные тени двигались на оклеенной сиреневыми обоями стене.

За тяжелым квадратным столом, уставленном тарелками с закусками и бутылками с водкой и пивом, сидели четыре человека, женщин здесь не было. На тумбочке у окна надрывался включенный на полную мощность кассетник. Стосвечовая без абажура лампочка над столом заливала восемнадцатиметровую комнату ярким светом. Желтый платяной шкаф, диван-кровать с засаленной обивкой, стол и железная кровать — вот, пожалуй, и все убранство комнаты. На крашенном дощатом полу нет даже половиков, зато полно окурков, металлических пробок от бутылок, скомканных обрывков газет и просто грязи от обуви. Маленькая кухня с заляпанной газовой плитой и желтой раковиной тоже была сильно запущенной. В ванной остро пахло мочой, ванна была совмещенной с туалетом. Здесь жили два брата — Петя Штырь и Вася Тихий. Они не очень-то походили друг на друга, общим у них было то, что оба маленького роста и темноволосые. Если старший Вася Тихий не мог без выпивки и дня прожить, то Петя Штырь пил умеренно, он и одет был лучше старшего брата. Носил джинсы, модные рубашки в обтяжку, кроссовки. Вася и зимой и летом обходился стареньким ватником. Петя же щеголял в теплой капроновой куртке с капюшоном. Вася Тихий — вечный шабашник, он освоил все строительные профессии и был незаменим в бригаде. Главной заботой бригадира было не давать ему напиться, точнее, перепить. С похмелья Вася был плохим работником. Но хотя бы стакан водкой или самогона нужно было вечером выдавать Тихому, иначе он мог сбежать из бригады в город, где всегда находил выпивку и собутыльников, которые угощали Васю, зная, когда получит за шабашку деньги, не минет их. Все заработанное он пропивал в веселой компании за несколько дней.

И Петя Штырь и Вася Тихий сидели за столом со стаканами в руках и уже покрасневшими лицами. Кроме них тут были Коля Белый с вечно мрачной недовольной физиономией, будто вырезанной скульптором из серого известняка, его густые желтые волосы топорщились на воротнике, косой челкой спускались на широкий лоб. На мускулистых загорелых руках — Коля сидел в белой рубашке с закатанными рукавами — синели наколки. На одной руке, ниже локтя, изображена русалка с громадными грудями и чешуйчатым хвостом. Напротив него сидел дядя Володя, кожаная куртка его висела на спинке стула, на котором он расположился. В руке дяди Володи тоже был стакан с колыхающейся водкой. В отличие от улыбчивых братцев, Белый и дядя Володя были серьезны, да и не очень пьяны.

— Я думал мы не проскочим таможню на границе с Белоруссией, — говорил Петя Штырь, отправляя алюминиевой ложкой в широкий тонкогубый рот розовый с белыми прожилками жира кусок свиной тушенки. — Там у шлагбаума дежурил подлюга-мусор с автоматом. Каждую машину останавливал, гад!

— Парой бутылей водяры откупился, — заметил дядя Володя.

— Я слышал в Белоруссии водка сильно подорожает, — сказал Коля Белый, ковыряя в зубах спичкой.

— Завмаг сразу клюнул на цветной телевизор,— продолжал дядя Володя. — Теперь везде бартер: мы ему телик — он нам три ящика водяры.

— Мог бы дать и четыре, — вставил Петя. — Сколько сейчас телик стоит? Небось тыщи четыре, пять?

— А где еще водки столько дадут? — возразил дядя Володя. — И потом считай: бутылка у спекулянтов по полтиннику идет самое меньшее. Выходит мы за телевизор выручили полторы тыщи, не так уж мало. За краденный-то!

— Пашке-Пауку нужно десяток бутылей оставить, — вспомнил Коля. — Да и «капусты»... Неплохо с нами фрайер поработал.

— Хватит с него пяти, — возразил жадноватый Петя. — Ну и тыщонку можно отстегнуть. Нечего фрайера баловать.

— Мы ему обещали три куска, — жестко сказал дядя Володя. — Три и дадим. У нас еще разного барахла и инструмента из этого дома тысяч на десять припрятано. Скоро должен корешок из Латвии приехать — ему все оптом и сбросим. Латыши грошей не жалеют, платят не торгуясь.

— У них скоро свою валюту введут, — солидно заметил Коля. — Зачем им наши рубли?

— Ванаг что-то про цветной металл толковал, — вспомнил дядя Володя. — Медь, олово, алюминий... Говорит, готов валютой расплачиваться.

— На кой нам валюта? — сказал Штырь. — С ней одни хлопоты: город небольшой, сразу засекут мусора.

— Да и где мы этот металл возьмем? — поддержал его Коля. — Им же нужны тонны.

— Разве что бронзовый памятник Рокоссовского похитим! — хихикнул Петя. — Что у драмтеатра.

— Рокоссовского не трогайте, — молчавший до сих пор Вася Тихий укоризненно посмотрел на них. — Он наш город освобождал от немцев.

— Он родился здесь, лопух! — рассмеялся брат. — Как дважды герою ему поставили памятник.

— Пусть стоит, — упрямо сказал Вася. Он отпил из граненого стакана, с аппетитом закусил. Тоже черпал ложкой из консервной банки розовато-белую китайскую тушенку. Бутылок на столе стояло много, можно было пить не чокаясь и не спрашивая разрешения. Тихий в краже не участвовал, он вообще не воровал, поэтому чувствовал себя за столь обильным столом самым счастливым. Не жадничал, наливал не торопясь, закусывал смакуя каждый кусок. Хотя он и небольшого роста, как и брат его Петя, но ел и пил за двоих. На аппетит Вася никогда не жаловался, даже с сильного похмелья, когда другие собутыльники утром блевали желчью в туалете.

— Вот так всегда бы было, — блаженно улыбаясь и блестя темными глазами, хрипловатым голосом пьяницы произнес он. — Водочка, знатный закусончик и... — он обвел блестящими глазами всю кайфующую компанию. — Хорошая, веселая бражка!

— Пару бабенок бы сюда, — хмуро обронил Коля Белый, одним махом выпивая полстакана и запивая пивом. Закусывал он солеными помидорами, выплевывая красные шкурки на пол.

— Почему пару? — отправляя в рот очередную ложку тушенки и блаженно щурясь, спросил Вася.

— Тебе, Васек, баба не нужна, — пренебрежительно ответил Коля. — У тебя в мошонке от сильного пьянства и длительного воздержания — яичный порошок. — Дядя Володя у нас примерный семьянин и жене не изменяет, остаемся мы с Петей Штырем. Молодые холостые, красивые... хе-хе... Простая арифметика, Тихарь.

— От бабы, друга, одни неприятности, — ничуть не обидевшись, произнес Вася. — Еще давно я жил с одной, так она меня, стерва, ночью сдала милиции... И главное ни за что, я ведь не дерусь, не оскорбляю.

— Сдала потому, что не смог ее трахнуть, — раздвинул твердо очерченные губы в скупой улыбке Белый. Чувствовалось, что он редко улыбается. — Потому что у тебя давно машинка не работает. Алкоголь-то он оё-ёй как действует на это дело.

— Была бы водочка да хорошая закуска, а без бабы я перебьюсь, — беспечно ответил Вася.

— Зато братец твой Петюн — ходок! — продолжал Коля. — Шибздик на вид, а заваливает в постель таких дылд! Сам видел на прошлой неделе. На голову выше его, а титьки, что тебе чугуны!

— Люблю крупных баб, — заметил Петя, кривя свои тонкие губы в плотоядной усмешке. — И потом от кого-то слышал, что в горизонтальном положении рост не играет никакой роли.

— И я слышал, что худое дерево в сук растет! — хохотнул Коля.

— На меня Марухи не жалуются, — скромно заметил Петя.

Дядя Володя, поглаживая чисто выбритый подбородок, молчал, изредка бросая исподлобья мрачные взгляды на говоривших. Его одолевали невеселые мысли. Пил он здесь меньше всех, а закусывал не тушенкой, а кружочками твердокопченой колбасы, нарезанной на тарелке. На столе стоял чугунок с остывшей картошкой в мундире, миска с солеными грибами. Изредка кто-либо поддевал из нее скользкую волнушку или черный груздь и отправлял в рот.

— Паук обещал приехать, а что-то не слышно, — озабоченно произнес дядя Володя. — А что если замели фрайера?

— Надо было, когда возвращались из Витебска, заехать к нему, — сказал Белый.

— Мозолить глаза... — покачал головой с коротко подстриженными волосами дядя Володя. — Нас там никто не видел, нечего туда и соваться. Этот фермер-то, Ларионов, мужик серьезный и здоровенный. Наверное, роет землю копытами. Не прижал ли он там к стенке Пашку?

— Скользкий Паучок, выскользнет! — сказал Штырь.

— Чуть запахнет водкой, Пашка тут как тут, — продолжал дядя Володя. — Что-то, корешки, случилось, раз он глаз не кажет.

— Может, пьет?

— Я же ему сказал, чтобы воздержался, — сказал дядя Володя. — И дурак сообразит, если он начнёт шиковать, что деньжата у него завелись.

— Фрайер он и есть фрайер, — хмыкнул Петя.

— Коля, в субботу смотаешься на мотоцикле к нему, узнаешь как и что, — распорядился дядя Володя. — И еще припугни, мол, заложишь — не жить на белом свете!

— Человечишко он никчемный, битый фрайер, — задумчиво произнес Петя. — На него надежда плохая: попадется — как пить дать настучит на нас, сучонок, спасая свою шкуру. Да и пьяный болтлив — местным мужикам может натрепать.

— Твоя идея была пощупать этого фермера, — недобро взглянул на него дядя Володя. — Говорил дело верное, глушь, туда и милиция редко заглядывает.

— Может, все и нормально, — дал отбой Штырь.

— В субботку с утрянки с тобой на мотоцикле и навестим Паучка, — сказал Коля Белый.

— Выпьем за Родину-у, выпьем за Сталина-а-а, — вдруг заголосил совсем окосевший Вася Тихий. — Выпьем и снова нальем...

— Ты уже налился до пробки, братишка, — убирая у него из-под носа бутылку, сказал Петя.

— Сам ведь говорил, пей сколько душа пожелает, — плаксивым голосом заговорил Вася, провожая мокрыми глазами уплывающую от него бутылку. — Когда еще придется так знатно посидеть?..

— Пусть жрет до усеру, — брезгливо взглянув на него, сказал дядя Володя. — Водки и закуски залейся, а ему уже не много и надо, чтобы отключиться до утра.

— Золотые слова! — расцвел Вася. — Дай я тебя поцелую, Володечка!

— Не дергайся! — строго сказал тот. — Я тебе не баба.

— Мы корячились, рисковали, а Вася Тихий лежал в тепле на печи, а теперь пьет за троих на халяву? — подвигал твердыми скулами Коля Белый. Чем больше он пил, тем становился злее.

— Я в эти игры не играю, — зашлепал измазанными жиром толстыми губами Вася. — Воровать чужое — грех, а про питье ничего в священном писании не сказано... — он пощупал на груди оловянный крести на суровой нитке. — Я крещеный, мальцы, и в Бога верю. Мне быть в раю, а вам жариться в аду на сковородке!

— Брысь из-за стола, прилипала! — гаркнул Коля наливаясь гневом, отчего его крупное лицо побагровело. — Мы на таких как ты шестерках в зоне верхом в сортир ездили.

— А я думаю, что это меня такое беспокоит, — озабоченно произнес Вася. — Пойду, братцы, в сортир отолью.

— Не засни там, Тихенький, не то я тебе на башку... — хмыкнул Белый.

Дядя Володя неодобрительно посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Жалко тебе что ли этого зелья. Ведь у нас навалом! — улыбаясь, вставил Петя. Улыбка у него сальная, неприятная. — Мы столько хапнули, что и за месяц не пропьем.

— Погудели, братцы-кролики, и будет, — сурово проговорил дядя Володя. — Тут мне подсказали добрые люди, что есть на озере Большой Иван близ поселка богатая дача. Хозяин уехал в Питер, а присматривает за особнячком глухая старуха, что живет неподалеку. Шикарная дачка под оцинкованной крышей с гаражом, а подвальчик, я думаю, будет побогаче, чем у этого верзилы фермера из Плещеевки.

— Вас Бог накажет, — выйдя из туалета и позабыв застегнуть ширинку, изрек Вася Тихий. — Бог долго ждет да больно бьет.

— Заткнись, убогий! — прикрикнул на него Белый. — Когда наведаемся на Большой Иван? — он впился мрачным взглядом в дядю Володю. — Там курортная зона, много богатых дач. Местные сявки промышляют по мелочам, а мы на машине много чего можем увезти. Да и в Белоруссию оттуда ближе.

— Завтра же с Петей смотайтесь к Пашке-Пауку, — напомнил дядя Володя. — Чего до субботы ждать? Чует мое сердце что-то стряслось с ним. Первым на подозрении, понятно, Паук. Он у своих соседей, шалашовка, таскал курей, бродящую бражку из бань, где самогон закладывали. Пару раз ему шею намылили дачники из города. И верно, сильно болтлив, когда под газом. Может, зря мы с ним и связались.

— Заложит, я ему перышко под ребро, — уронил Коля. — Да нет, побоится. Когда его местные били за воровство птицы, не признался ведь?

— Беспокоит он меня, — покачал головой дядя Володя. — На крючке он, мальчики. Вся надежда, что милиция не будет заниматься этой мелочовкой. У нее дела есть посерьезнее... Слышали, одного фрайера на вокзале пришили?

— Мокруха? — удивился Петя Штырь.

— Это не наши, не местные, — сказал Коля. — Гастролеры. Теперь и в поездах грабят.

— Не надо было давать Пауку консервы, — заметил Петя. — Небось спьяну пустые банки на глазах у всех в окно выбрасывает. Лопух он и есть лопух.

— Я ему велел поглубже закопать, — сказал Коля.

— Помнит он пьяный твои наставления! — усмехнулся Петя, но улыбка тут же сошла с его лица. Хотя Штырь и был мал ростом, но голова и лицо у него были большими. В отличие от брата губошлепа, сухие губы у Пети были тонкими, отчего усмешка всегда казалась ядовитой, змеиной.

— Если продал — насмерть прибью, — с угрозой пробурчал Белый, наливая в стакан колыхающуюся водку. — Правда, за Паука не хотелось бы срок получать...

— Мы его утопим в озере... — хихикнул Петя Штырь.

— Грех, брат, такое говорить, — вмешался в разговор Тихий. — Бог он все слышит!

— Что-то, кореша, невесело стало у нас, — сказал дядя Володя. — Штырь, выключи этих хрипатых горлодеров и поставь что-нибудь душевное: Высоцкого или эмигрантов из русских...

Узнав от Пашки-Паука адрес Пети Штыря, Иван и Антон на «газике» тут же отправились в Великополь. День был пасмурный, на грунтовой дороге поблескивали лужи. В них плавали разноцветные листья. На обочинах расхаживали сероклювые грачи. Низкое небо напоминало драную овчину. Изредка в голубых разрывах показывалось неяркое осеннее солнце и тут же исчезало. Поставив машину у трехэтажной гостиницы, где была заасфальтированная стоянка, быстро отыскали нужную улицу, хрущевскую блочную четырехэтажку с плоской крышей. Сразу в квартиру не пошли, решили повременить, понаблюдать. Паук поведал, что Петя Штырь и его брат Вася Тихий живут в двухкомнатной квартире. У Пети была жена, но после третьей отсидки ушла к другому, теперь братья живут вдвоем. Вася никогда не был женат. Это у них Пашка всегда останавливается, когда загуляет в городе. Соседи уже не раз заявляли в милицию, что у них до глубокой ночи случаются шумные пьянки, драки, ходят к ним разные подозрительные личности.

Напротив дома был небольшой сквер с убогой детской площадкой, туда нет-нет заходили мужчины в ватниках и резиновых сапогах и распивали одеколон в двухсотграммовых флаконах. Пили из граненого стакана зловредно-мутную пахучую жидкость, не закусывая. Тару выбрасывали в песочный ящик, пузырьков там среди желтых листьев накопилось больше десятка. Решив, что в этом бойком месте они вряд ли привлекут чье-либо внимание, друзья уселись на скамейке под облетевшим тополем с изрезанными ножами зеленоватым стволом. Они были скрыты деревянной горкой, с которой катаются на собственном заду ребятишки и стали наблюдать за входом. До этого Антон поднялся на третий этаж, постоял у обшарпанной коричневой двери с оторванной кнопкой звонка, послушал, но вроде бы хозяев не слышно было в квартире. Первым они увидели примерно через час Васю Тихого — Паук подробно описал им как выглядят члены воровской банды — а вскоре у дома остановились синие грязные «Жигули», из них вылезли дядя Володя, Коля Белый и Петя Штырь. У последнего в руках была объемистая черная сумка. Петя и Коля направились к парадной, а дядя Володя снова сел в машину и куда-то уехал. Вернулся он пешком через десять минут. И, не оглядываясь, скрылся в парадной.

Темнело в ноябре быстро, в доме стали зажигаться огни. Вспыхнула яркая лампочка и в окне Штыря. Из сквера они видели лишь лампочку под потолком, верхнюю часть стены с обоями и угол вишневого шкафа. И еще мельтешащие головастые тени людей. Вскоре послышалась музыка, из распахнутой форточки потянулся сиреневый сигарный дымок.

— Пойдем! — толкнул задумавшегося друга Антон. Он был в теплой серой куртке, резиновых сапогах и без кепки. Темные волосы взъерошены, на лбу собрались поперечные морщины. Антон беспрерывно курил, некурящий Иван так сел на скамейку, чтобы дым не тянул на него. Двое мужчин в капроновых куртках и помятых зимних шапках пили на соседней скамье одеколон и не смотрели на них. Прямо у их ног чирикали припозднившиеся воробьи. Звякнули в песочном ящике флакончики, мужчины торопливо ушли из сквера. По-видимому, общественный стакан они поставили на землю под скамью.

— Пусть немного расслабятся, наверняка у них выпивка, — сказал Иван, глядя на окно. — Нагрянем, когда будут тепленькими. Раз дядя Володя куда-то поставил машину, значит, собираются погулять, иначе «Жигуленок» оставили бы под окном.

— Их четверо, — проговорил Антон. — Правда, двое хлюпики, но Коля Белый и дядя Володя — крепкие мужики. — Как ты думаешь, у них финки или есть что-нибудь посерьезнее?

— Говоришь, хлюпики, — сказал Иван. — Рожа у этого Штыря подлая, такой способен на все. И ножички у них при себе.

— У всех у них подлые рожи, — пробурчал Антон. — Разве что Вася Тихий не в счет.

— Мы должны их застать врасплох. У меня есть одна мыслишка... — сказал Иван.

Стоя обнаженной перед большим, до потолка, зеркалом, оправленным в резную с завитушками дубовую раму, Аня Журавлева внимательно рассматривала себя. За высокими окнами бесшумно летели снежные хлопья. Крыши побелели, как и двор. Из клумб торчали серые стебли растений. Может, Новый год будет снежным? Впрочем, снег в городе долго не держится: ударят морозы, насыплет снегу, а через день-два снова плюсовая температура, лужи на асфальте, грязь. И самое опасное — гололед. Особенно часто получают травмы пожилые люди. Жизнь в Санкт-Петербурге становилась все беспросветнее, тяжелее. В аптеках не было необходимых лекарств, медики справедливо роптали, что у них низкая зарплата. В магазинах шаром покати, даже на продуктовые карточки ничего нельзя приобрести, очереди за всякой мелочью становились все длиннее, а люди все злее. То и дело вспыхивали перепалки, иногда мужчины давали волю и кулакам. Особенно у винно-водочных магазинов. Мужчины кляли Горбачева, напакостившего со спиртным. Это после его диких указов водка и вина стали еще отвратительнее. Ликеро-водочные заводы гнали свою продукцию, не заботясь о качестве, — все равно все сразу же раскупали. Стоило сухие вина принести домой, как через неделю под пробкой появлялась белая накипь, шампанское напоминало прокисший квас. И все равно все расхватывали, пили и продавали на тротуарах спиртное — это спекулянты. Причем, не стеснялись, тут же у магазина.

— Да когда же это проклятие кончится! — вслух вырвалось у Ани. Они с Иваном уже много раз давали себе слово не говорить дома о политике: выключали радио, телевизор когда начинали разглагольствовать о реформах и рынке штатные демагоги, не читали газет, но проклятая политика лезла во все щели, как клопы или тараканы... Сегодня декабрьским утром Аню волновало другое: она окончательно уверилась, что беременна. Не может быть задержка на целый месяц? И вроде бы грудь стала больше, а соски к утру набухают. В этом году она не загорала и тело ее было молочно-белым. Она осторожно стискивала пальцами торчащую грудь, гладила круглый живот, сладкая дрожь пробегала по телу, когда касалась треугольного черного лобка. Если раньше она спокойно дожидалась ласк Ивана и так же спокойно отдавалась ему, то в последние недели все чаще сама вызывала его на ласки. С нетерпением дожидалась его возвращения домой, подавала на стол в кухне скромный ужин, ей нравилось наблюдать, как он ест, идя к плите или раковине, старалась бедром коснуться его, ей нравилось, когда он клал свою тяжелую руку ей на колени, гладил их, очень хотелось, чтобы потрогал грудь. Иван всегда делал это осторожно, нежно, даже когда страсть овладевала им.

Аня провела ладонями от груди к бедрам и ниже и опять сладкая дрожь пробрала ее. Ей очень хотелось Ивана утром, но он спешил на работу и не отреагировал на ее нежности. И потом у него еще не зарубцевалась рана на плече, недавно сняли швы. Впервые Аня испытала тревогу за Рогожина, когда он вернулся от своего друга Антона Ларионова с перебинтованным плечом. Ей будто открылось наконец, что у него очень серьезная и опасная работа. Иван рассказал ей обо всем, что произошло в Плещеевке и Великополе. Он привез оттуда черный с коричневой рукояткой пистолет, но с собой его не носил. А по телевидению каждый день по всем программам показывали убийц и растерзанные ими жертвы. Иван в воскресенье поставил на дверь еще один крепкий запор и предупредил Аню, чтобы она незнакомым не открывала дверь, если даже назовутся почтальоном или милиционером. Под них рядились грабители и убийцы.

Ей вдруг стало стыдно, ну что она так разглядывает себя? Разве в зеркале увидишь беременность? Или ей просто нравится на себя смотреть. Стройная, немного пополнела и ей это идет. Бедра стали пошире, плечи круглее. Может, в женскую консультацию сходить, там сразу определят. Она еще даже не знала, хочется ей ребенка или нет. Не знала и как отнесется к этому Иван. Они ведь так и не зарегистрировались в ЗАГСе, однажды он предложил обвенчаться в Спасо-Преображенском соборе. В шутку это было сказано или всерьез?..

Аня еще раз оглядела себя в зеркало: красивая молочно-белая женщина с маленькой стоячей грудью. Иван любил брать обе груди в свои ладони... Да, она уже не девушка, которой была всего несколько месяцев назад, а зрелая женщина и даже немножко беременная, как в старом анекдоте. По телевизору показывают обнаженных красоток на всяких конкурсах и в рекламе, так она, Аня Журавлева, ничуть не хуже их, а может, даже и красивее некоторых. Только у нее красота неброская, да и косметики Аня употребляет мало. Ресницы у нее и так длинные, не надо подклеивать. Каштановые волосы с медным отливом спускаются на плечи, грудь, оттеняя белизну ее шелковистой кожи, такие черные брови называют соболиными, выпуклые бедра, круглый живот с аккуратным пупком и... Аня смущенно отдернула руку, отвернулась от зеркала, подошла к креслу, где бросила одежду и быстро оделась. В комнате было тепло, слава Богу, пока отопление работает на полную мощность, хотя в жилконторе говорили, что в их районе с углем начались перебои.

Работа Ане не нравилась: весь день суета, разговоры, много пустой писанины. Плотники, слесари без бутылки ни за что не хотели браться, аварийные службы не спешили ликвидировать прорыв воды или утечку газа, да туда скоро и не дозвонишься. Приходили старики и старушки и спрашивали, где можно бесплатно пообедать, мол, они слышали от депутатов по телевизору, что в городе открыты благотворительные столовые для нищих. А нищими себя считали почти все, кто наведывался днем в контору.

Идти на работу не хотелось, но нужно было. Иван как-то предложил ей бросить эту канительную работу и подыскать другую, сказал, что им, в детективное бюро, скоро потребуется секретарь-машинистка, этакая Делла Стрит при знаменитом детективе Перри Мейсоне, то бишь, Иване Рогожине... Аня с удовольствием читала увлекательные романы Э. С. Гарднера о похождениях этой симпатичной парочки из частного детективного агентства. Чего-чего, а детективов на книжных полках у них в квартире хватало. Иван любил эту литературу, говорил, что отдыхает за зарубежным детективом да и для его работы это полезно... Вообще-то, Аня заметила, что детективы появились недавно, раньше были приобретены романы классиков, философов. Детективы — это новое увлечение Рогожина. Он не раз говорил, что советские детективы про майора Пронина со стальными глазами и наивного лейтенанта-помощника просто невозможно было читать, а теперь такой богатый выбор! Лучшие произведения мастеров детективного жанра мира представлены на книжных развалах.

Аня охотно пошла бы работать в агентство, ей честно говоря, хотелось быть поближе к Ивану, но пока они не переедут на улицу Жуковского в новое помещение, которое еще ремонтируется, оформить ее не могут. У Ивана оказалась портативная машинка «Олимпия», Аня в свободное время училась на ней печатать. Пока стучала двумя пальцами и у нее не так уж плохо получалось, постепенно будет печатать всеми пальцами, для этого нужно взять хотя бы несколько уроков у профессиональной машинистки.

Без десяти одиннадцать уже одетая и обутая в теплые высокие сапожки цвета кофе с молоком,

Аня в последний раз бросила рассеянный взгляд на небольшое овальное зеркало в прихожей, поправила на голове меховую шапку, перекинула через плечо черную сумку, улыбнулась своему отражению и вышла из квартиры, заперев за собой высокую, тяжелую дверь на два ключа. Первую дверь, открывающуюся вовнутрь, она не стала запирать на ключ, хотя Иван и просил это делать. Кстати, сам он тоже забывал ее закрывать.

— Привет, блудная доченька! — услышала она ехидный голос матери, стоящей на верхней лестничной площадке и смотревшей на нее. — Показала бы родной матери свои новые хоромы...

— У нас квартира поменьше вашей...

— «У нас», «у вас»! — усмехнулась мать. — Кто же ты теперь, доченька?

— У меня все хорошо, — сказала Аня.

— Счастливая ты... — все так же ехидно проговорила мать. — У всех теперь плохо, а у тебя хорошо!

— На работу опаздываю, — сказала Аня и застучала каблуками вниз, минуя лифт, чтобы не ехать с матерью.

— Скажи там в конторе, чтобы прислали сантехника, — крикнула вдогонку мать. — В туалете вода день и ночь шумит.

— Скажу, — не оборачиваясь, ответила Аня.

Она и сама не могла понять, почему мать так ее раздражает?..

Как это обычно и бывает в Санкт-Петербурге зимой после недели настоящих зимних морозов со снегом и звездным небом неожиданно грянула оттепель с лужами и неизменной грязью. Выйдя из метро «Черная речка», Рогожин зашлепал по леденистым лужам к гостинице «Выборгская», где в четырехэтажном доме послевоенной застройки, в добротном доме жила их клиентка Людмила Дмитриевна Бубнова, обратившаяся в частное агентство с просьбой защитить ее от рэкетиров, угрожавших расправой, если не выложит 20 000 рублей. По виду Бубновой не скажешь, что она ведет добропорядочный образ жизни, да и уже по опыту Иван знал, что рэкетиры чаще всего выбирают жертвы из числа тех, кто делает деньги незаконным путем и не будет потом жаловаться.

Стройная, с пышной грудью брюнетка пришла к ним в модном длинном пальто с меховым воротником, под ним дорогой пушистый свитер, на ногах высокие остроносые сапожки с вышивкой на тугих голенищах, от нее исходил запах дорогих французских духов. Если она и проститутка, то из дорогих, может, даже валютных. Жила она одна в двухкомнатной квартире, работала медсестрой в больнице. Отец и мать большую часть года жили на Карельском перешейке на даче со всеми удобствами. Видно, папочка в застойные времена занимал высокий пост. Бубнова обронила, что он возглавлял Управление по ремонту квартир. Оно и видно: в квартире вся сантехника финского производства, в ванне сверкающий хромировкой смеситель с электронными часами и термометром. Включишь, и он сам наливает воду нужной температуры и выключается, когда все готово. Таких Рогожин еще ни у кого не видел. Даже Бобровников подобным не разжился, хотя любил всякие заграничные штучки.

Людмила Дмитриевна рассказала, что у нее есть друзья из Финляндии, очевидно, рэкетиры засекли ее с подругой в их компании — гости из Суоми часто приглашали Людмилу и ее знакомых в ресторан — были финны у нее и дома на Торжковской улице. Как-то поздно вечером остановили ее у подъезда дома, силком посадили в машину, отвезли на какую-то дачу в пригород и... Тут симпатичная брюнетка замялась, по-видимому, решая про себя, рассказывать незнакомым мужчинам, пусть даже детективам, что произошло на даче или нет? Решила все же опустить подробности и заявила, что рэкетиры — их было трое — заявили, что деньги должны быть им переданы в эту субботу, а сегодня вторник. Где она для них столько «бабок» возьмет? И подруга у нее не миллионерша...

— А подругу тоже... шантажировали? — спросил Иван.

— Она живет в центре, ее не трогали...

— Где дача? — поинтересовался Дегтярев. — Вы сможете нам ее показать?

— Они же почти ночью меня увезли, долго плутали по темным улочкам, да я так перепугалась, что не до запоминаний мне было... — ответила Бубнова. — Ехали по Приморскому шоссе, Лисий Нос или Сестрорецк... Я толком ничего не видела... Вроде бы пост ГАИ перед Лахтой узнала. Этот ужасный тип в пуховике, что сидел рядом на заднем сидении в «Жигулях», всю дорогу приставал ко мне...

— Приставал или... — мягко спросил Иван.

— Изнасиловал прямо в машине, сволочь! — со злостью вырвалось у молодой женщины. — А на холодной даче сразу набросились на меня все трое... Я очень прошу вас прищучить этих ублюдков!

— Не много же вы нам сведений подбросили... — взглянул на своего помощника Тимофей Викторович. — Может, вспомните еще что-нибудь?

Она рассказала, когда и где в субботу должна вручить им деньги, они предупредили, дескать, если она обратится в милицию, то не жить ей и подружке на белом свете. Двадцать тысяч в наше время пустяк, по десять тысяч с носа. Можно долларами или финскими марками по нынешнему курсу. Тогда вообще пустяк... Встреча должна была произойти на стоянке такси у гостиницы «Выборгской» в 23.00. Они проследят, приведут ли девочки за собой хвост. И насчет милиции будут в курсе, у них там есть свои люди... Если накапают, то пусть обе ждут вскоре очень больших неприятностей.

— А почему решили обратиться к нам, а не в милицию? — спросил Тимофей Викторович. Он сидел за письменным столом, а Иван расположился на низком белом подоконнике с горой папок в углу. Бубнова занимала единственное черное из кожзаменителя кресло. Оно было глубоким и стройные ноги молодой женщины в колготках высоко приоткрылись.

— Они же сказали, чтоб мы и близко не подходили к милиции, а про вас ничего не говорили, — с детской непосредственностью заявила Людмила Дмитриевна.

— Но мы оказываем услуги клиентам за деньги...

— Я знаю, — перебила Дегтярева Бубнова. — Мы вам заплатим... — она с милой улыбкой посмотрела сначала на одного, потом на другого. — Надеюсь, вы с бедных девушек много не сдерете?

— Мы вам выпишем счет, а пока внесите в кассу аванс, — решил вопрос шеф. — Мы займемся вашим делом.

Тимофей Викторович, как и Рогожин, особенно не терпел рэкетиров, они оба полагали, что из всех уголовных преступлений этот самый отвратительный! Отнимать у людей, запугивая их, заработанные деньги! Много ли надо для этого ума? И еще у беззащитных женщин. И как правило этим мерзким промыслом занимались молодые, спортивного вида люди, хорошо одетые. О жестокости их ходили по городу легенды: в ход пускали раскаленные утюги, ножи, прижигали руки-ноги, подвешивали головой вниз...

— Уверены, подонки, что бабенки не пожалуются, — сказал Дегтярев. — Так что особенно осторожничать не будут... И хвастаются, что в милиции у них есть свои люди!

— Может, врут.

— В Смольнинском Управлении двоих офицеров милиции поймали на рэкете, — вспомнил шеф. — Вышвырнули с работы и даже не судили. Теперь будут и дальше заниматься своим поганым бизнесом.

— Наглеют, наглеют преступники... — сказал Рогожин.

И вот он шлепает по лужам в плаще с теплой подкладкой и сапогах на толстой микропористой подошве к Людмиле Бубновой. О встрече с ней и подругой договорился по телефону. Ни он, ни Дегтярев не поинтересовались фамилией подруги, а зря... Сегодня пятница, до встречи с вымогателями остался один день, необходимо было кое-какие детали уточнить. На всякий случай он посоветовал положить в сумку пачку нарезанной бумаги и несколько крупных купюр. Не надеясь на их сообразительность, решил сам приготовить денежную куклу для бандитов. Бубнова заявила рэкетирам, что в наличности у них с подругой нет таких денег, чтобы их заиметь, нужно продать кое-что из вещей. Кто сейчас держит крупные суммы дома? Все боятся реформы, теперь лучше иметь вещи, товар, на который цены всегда держатся. Вымогатели и дали им несколько дней.

Шагая к дому, Иван зорко посматривал по сторонам, вроде бы слежки за домом нет. А его вряд ли кто примет за милиционера. Наверное, к этой Людмиле частенько заглядывали мужчины... Поднявшись на третий этаж, он позвонил. Дверь в квартиру двойная с финским замком. И наверное, на охране. Неопытные грабители почти всегда попадаются на месте преступления, а умудренные стараются за несколько минут до приезда патрульной машины вневедомственной охраны взять в открытой квартире самое ценное и поскорее убраться. Следы установленной сигнализации на коробке сразу можно обнаружить, открыв отмычкой дверь.

Посмотрев в глазок, Бубнова спросила кто это и только после ответа Рогожина впустила. Он разделся в прихожей, пришлось снимать сапоги, потому что хозяйка предусмотрительно подсунула ему мягкие войлочные тапочки. В прихожей было чисто и светло, на полу коврик, на вешалке два женских пальто. Людмила Дмитриевна провела его в комнату, где на широкой тахте с журналом в руках он увидел Лолу Ногину. На низком полированном столике перед ней пепельница с дымящейся сигаретой, на подносе две чашечки с кофе, на соломенной тарелке конфеты, печенье.

— Привет, Жан! — улыбнулась она. — Когда Мила обрисовала мне симпатичного частного детектива с пронзительными глазами майора Пронина, я сразу поняла, что это ты, дорогой.

Иван совсем не ожидал, что подругой Бубновой окажется его бывшая любовница. Раньше он слышал от Лолы, что у нее есть подруга медичка, но видеть ее не приходилось. Когда Лола была с Иваном, она с Бубновой, по-видимому, не часто встречалась, а если и виделась, так она об этом не распространялась. Лола выглядела эффектно: шерстяной свитер с широким воротом обтягивал ее внушительные груди, из-под короткой коричневой юбки открывались для обзора полные бедра в телесных колготках, волосы цвета спелой соломы были стянуты в тугой узел на затылке, отчего лунообразное лицо казалось еще полнее. Не заметны веснушки возле носа, ближе к зиме они пропадали. Иван с удивлением не обнаружил в себе былого всплеска эмоций при виде столь сексапильной особы. Бывало достаточно взглянуть на ее круглые колени, чтобы почувствовать желание. Вспомнилось, Аня назвала Лолу вульгарной толстозадой блондинкой с большим накрашенным ртом и глупыми глазами...

— И ты во всем этом замешана? — удивленно вырвалось у него.

Лола подвинулась, предлагая сесть рядом, Мила что-то делала на кухне, наверное, хочет кофе угостить.

— Я видела тебя мельком с хорошенькой девушкой в магазине на Литейном... Уж не женился ли ты, Жан?

— Бога ради, не надо Жана, — поморщился он. — А то я буду называть тебя Елизаветой...

— Хорошо, дорогой! — рассмеялась она и потянулась за сигаретой и зажигалкой, лежащими на столе возле пепельницы. — Ты — Ваня, а я — Лола, Лолита... Ты не ответил на мой вопрос: кто эта девушка?

— Тебе интересно?

— Мы же с тобой не чужие, дорогой!

— Были, дорогая... — уточнил он. — Сколько мы не виделись? По-моему, с лета?

— Я не настолько была в тебя влюблена, чтобы дни считать, — сварливо заметила она, прикуривая сигарету с золотым обрезом от электронной зажигалки.

— Тогда не будем больше выяснять отношения. На твой вопрос я отвечу: ее звать Аня и я хочу на ней действительно жениться.

— А она?

— Что она?

— Хочет за тебя выйти замуж?

— Вот что, Лола, лучше расскажи, как ты вляпалась в эту историю с рэкетирами? И лучше будет, если ты выложишь начистоту. Ну, это необходимо для дела. Я ведь хочу помочь вам.

— За деньги, да?

— Я ведь в конторе служу и потом не ты ведь к нам обратилась?

— Ладно... После того, как ты бросил меня... — выпустив струю голубого дыма чуть ему не в лицо, начала она.

— Никто никого не бросал, Лола, — мягко поправил он. — И ты это прекрасно знаешь. У тебя своя была жизнь, у меня своя. Рано или поздно должно было это случиться.

— Ты ведь не делал мне предложения, — усмехнулась она.

— Что там вспоминать, — поморщился он. Уже начало надоедать это отступление в прошлое.

— Ладно, после того, как прекратились наши отношения, я стала встречаться с другими мужчинами... Все очень просто, не так ли, мой сладенький?

— Ты встречалась с мужчинами и во время наших отношений, — не удержался и перебил Иван. — Впрочем, продолжай, сладенькая, больше мешать не стану.

— Мила познакомила меня со своими друзьями — финнами... Они приезжали и ко мне в магазин, потом мы бывали в ресторанах. И я, и Мила хорошо одеваемся, на пальцах у нас кольца с камешками и все такое. Финны трясли перед официантами марками, заказывали все самое лучшее... Думаю, эти подонки стали следить за нами, может, и у меня брали кассеты напрокат, а потом прихватили Милу у парадной... Дальше ты все знаешь.

— Вещи, которые вам друзья-финны дарили или... Вы их продавали знакомым?

— Кое-что по мелочи, — усмехнулась Лола. — Кому сейчас нужны наши бумажки? Теперь бартер в моде, дорогой! Ты разве не знал этого, мой котик?

— Будь проще, Лиза, — съехидничал Иван. — Зови меня по имени.

— Извини, дорогой, я все время забываю, что ты при исполнении, — пробурчала она, жадно затягиваясь. Не то, чтобы она нервничала, но подобный разговор был ей явно неприятен. На подобные темы они раньше никогда не беседовали.

— Я запомнил твои слова: «Русские мужики придумали любовь, чтобы за женщину денег не платить!» Ну, а друзья-финны платили? Марками или долларами?

— Ваня, мы наняли вас, чтобы вы помогли нам избавиться от вымогателей-бандитов или как их теперь называют, рэкетиров, — глядя ему в глаза отчеканила Лола. — А ты допрашиваешь меня, словно я преступница. И тон мне твой не нравится.

— Ты же сама сказала: не чужие ведь мы с тобой? — поддел ее Иван.

— Уже, милый, чужие...

— Лола, я должен буквально знать все, — серьезно сказал он. — Иначе мне трудно будет вам помочь.

— Хорошо, мой золотой, прости... Я хотела сказать: Иван. Друзья-финны, да и не только они, давали нам подарки, валюту, на которую все можно купить в фирменных магазинах. Мы там бывали, отоваривались. Конечно, там крутились разные типы...

— Значит, вы брали товарами и валютой?

Лоле не понравился этот вопрос, стряхнув пепел в плоскую пепельницу, холодно взглянула на него.

— Много я с тебя бабок сняла?

— Я считал, что у нас совсем другие отношения, — пробормотал Иван. Прямота женщины ошеломила его.

— Сейчас, Ваня, трудно жить в стране советской, вот и приходится крутиться, как белке в колесе. Но какой сволочью надо быть, чтобы от беззащитных женщин отбирать все то, что они... приобрели.

— Продавая свое тело, — подсказал Иван, видя, что она запнулась, стараясь подобрать невинное слово.

— И все равно мы с Милой не проститутки, — сказала Лола. — Не ошиваемся у отелей и ресторанов, не хватаем иностранцев за брюки.

— Они сами нас находят, Иван Васильевич, разве мы уродки? — весело проговорила Мила, вплывая в комнату с подносом, уставленным чашками с кофе и тарелочками с легкой закуской. — Мы не замужем, живем, как умеем. У нас есть постоянные друзья, мы с ними неплохо ладим. Так ведь, Лолик?

Лола промолчала. Она смотрела прямо перед собой и курила. В белой пластмассовой пепельнице с надписью «Мальборо» уже скопилось несколько окурков с розовой окаемкой от помады. Прихлебывая из белой чашечки душистый кофе со сгущенкой — видно, Лола сказала ей, что Иван предпочитает с молоком — он рассматривал на стене небольшие современные акварели в рамках под стеклом. Наверное, они особенной ценности не представляли, но были выполнены профессионально. В стенке на книжной полке выстроились в ряд толстые зарубежные детективы. Было еще несколько словарей, среди них русско-финский, трехтомник Солженицына, Пикуль, изданные за рубежом толстенные справочники «Моды» в красочных обложках. С книгами у Бубновых не густо: ни классиков, ни хорошей поэзии не видно.

— У родителей на даче большая библиотека, — проследив за его взглядом, сообщила Мила. — А у меня с бору по сосенке.

— Теперь понятно, почему вы обратились к нам, — улыбнулся Иван. — Начитались Чейза, Гарднера, Стоуна Рэкса — у них главные герои — частные детективы.

— Какой смысл обращаться в милицию, если она почти не раскрывает и тяжкие преступления? Об этом каждый день говорят по телевидению, — сказала Мила. — Разве нашего милиционера можно сравнить с настоящим полицейским? Как они одеты, вооружены — смех один! На место преступления прибывают позже всех. Ничейная у нас милиция и работают там не очень-то хорошо проверенные люди.

— Пишут же, что даже крупные милицейские начальники связаны с мафиями, — поддержала подругу Лола. — Наш председатель кооператива Еся Шмель обратился в милицию по поводу своих фарфоровых зубов, так его там на смех подняли... — она с улыбкой взглянула на Рогожина. — А частные детективы из «Защиты» нашли бандитов и вернули нашему Есе фарфоровые зубы.

Теперь Ивану стало понятно, что это Лола посоветовала подруге обратиться к ним. Что ж, реклама им не повредит...

— Возможно, эти рэкетиры просто нас пугают? — сказала Мила. — Получили от меня свое и отстанут?

— Они хотят получить и деньги, — обронил Иван.

— Боюсь я, — вздохнула Мила, изящным движением тонкой руки поднося к накрашенным губам чашку с кофе. — Могут ведь и ножом пырнуть. У них бандитские рожи...

— Я бы не понесла им деньги, — поежилась Лола. — Да еще какую-то куклу!

— Мы будем рядом, — успокоил Иван. — Не позволим до вас, Людмила Дмитриевна, и пальцем дотронуться. Это я вам обещаю. А без вашей помощи нам будет их никак не схватить, вы же понимаете?

— Понимаю, но все равно страшно, — произнесла Бубнова. — Но и прощать этой мрази, что они вытворяли со мной, не собираюсь! — Глаза ее гневно блеснули. — Это не мужчины, а грязные вонючие скоты!

— Я верю в тебя, Ванечка, — очевидно, чтобы успокоить подругу, сказала Лола. — Еся Шмель в восторге от тебя.

Когда Рогожин, выяснив все, что ему было нужно, вышел на тускло освещенную улицу, было десять вечера. У остановок толпились люди, дожидаясь автобусов и троллейбусов. С реки за гостиницей тянула поземка, припорашивая трамвайные рельсы, холодный ветер покалывал сухими снежинками лицо. Это же Черная речка, где-то тут поблизости на дуэли убил великого русского поэта Дантес... Иван постарался вспомнить, когда это случилось, но так и не вспомнил. К вечеру становится морозно, вон как уже поблескивает обледенелый асфальт, а утром снова все растает. До метро идти пять-шесть минут. В отличие от наземного транспорта электропоезда не заставляют себя долго ждать. Наверное, Аня уже беспокоится, хотя он и предупредил, что задержится. Вот уж не ожидал, что встретится с Лолой! Осенью она несколько раз звонила, но встретиться с ней он так и не пожелал. У него была Аня Журавлева, да и до встречи с ней Иван уже стал понимать, что Лиза Ногина тоже пересмотрела свое отношение к нему, у нее появились богатые поклонники, а он после краха кооператива «Аквик» перестал ездить за границу и привозить ей подарки. Жизнь в Санкт-Петербурге и впрямь становилась все тяжелее, вот некоторые девушки и хорошо выглядевшие молодые незамужние женщины стали подыскивать себе таких партнеров, которые смогли бы деньгами или дефицитными товарами поддерживать их потребности в этом сдвинутом российском мире. То, что раньше считалось развратом и проституцией, теперь стало для некоторых нормой жизни. Ладно, Мила и Лола — они давно не зеленые девчонки, а вот как ведут себя вчерашние школьницы? Несовершеннолетние? За любую мелочь с иностранной этикеткой готовы отдаться хоть на чердаке. И много стало среди молодежи наркоманов. Эти за наркотик на все готовы, вплоть до воровства и убийства.

Повезло ему, конечно, с Аней! Она будто из другого золотого века. Сколько в ней чистоты, благородства, это просто чудо, что вся нынешняя грязь не коснулась ее. На душе Ивана сразу стало веселее, очевидно, нельзя так уж краски сгущать и все видеть в черном цвете, есть скромные, честные девушки, берегущие свою честь, достоинство, но как им трудно сохранять в себе все это, видя омерзительные порнографические фильмы, слушая по радио и телевидению завывания грязных, нечёсаных музыкантов, изгаляющихся на сцене, слушая каждодневные разглагольствования о том, как нужно делать деньги, новоиспеченных нуворишей. А сколько появилось шарлатанов, предсказателей, гадалок. Разве возможно было раньше представить себе на улицах городов здоровенных парней, торгующих пивом, водкой, сигаретами? В длинных очередях за любой малостью, которую можно будет потом перепродать, легче выпускать пар и злость, чем осесть на земле и самим обеспечивать себя и горожан продуктами. А придется! Природа пустоты не терпит. Сейчас в городах густо от бездельничающих людей, просто иногда не пройти, не проехать по улицам, а на громадных просторах России, да и других республик и людей-то совсем не видно. Кругом тысячи заброшенных деревень, пустующая земля. Наверняка скоро будет великое переселение народа из городов, где закрываются одно за другим нерентабельные предприятия, в пустынные деревни с заколоченными домами и огромными запущенными земельными пространствами. Сама жизнь заставит это сделать.

«Политика, политика... — заходя в переполненный вагон, подумал Рогожин. — Все сейчас кинулись в политику, забыв про работу! Видно, политика кормит и поит разных проходимцев, раз они так рвутся туда...» А вот завтра у него будет работа. И довольно опасная. Удастся ли им с Дегтяревым задержать с поличным рэкетиров? Еще четверо бывших армейских ребят, принятых Тимофеем Викторовичем в агентство, сейчас проходят у них практику. Ребята сильные, но их пока рановато выпускать на опасное дело. Они в спортивном зале Управления милиции овладевают приемами рукопашного боя, слушают лекции нанятых Дегтяревым профессионалов уголовного сыска. И имеют допуск в криминальные лаборатории. Агентство постепенно набирает силу, шеф оказался не только хорошим сыщиком, но и толковым организатором. И конечно, старые связи выручают. Раньше ходил под дураком-начальником, пришедшим в милицию из Смольного, а теперь сам хозяин! Профессионал проходит службу в милиции от рядового до высшего офицерского звания путь в десятки лет, а партийный выскочка, не имея никакого опыта, сразу получает генеральское звание и роскошный кабинет в Управлении! Разве это справедливо? Все это для шефа в прошлом. Теперь он сам признавался, что работать стало в сто раз интереснее. Да и результаты сами о себе говорят. Плохо поведешь дела — окажешься на мели, ничего не заработаешь. Вот все и выкладываются на полную катушку. Дегтярев случайных людей не держит у себя. Как-то обмолвился, что скоро им выдадут боевое оружие. В конце концов они и милиция делают одно дело. А теперь дураков невооруженными лезть под ножи и пули бандитов не осталось. Нелепые инструкции, запрещающие блюстителям порядка пользоваться огнестрельным оружием, одна за другой отменяются... По мнению Ивана вообще нужно продавать населению оружие, разумеется, надежным, честным гражданам. Раз милиция не в силах защитить их, пусть сами защищаются от обнаглевших преступников.

Завтра он, Иван, пойдет на дело с отобранным в Великополе от грабителей банды дяди Володи пистолетом Макарова. Умный Антон заставил того написать бумагу, подтверждающую, что у него и его сообщников изъяты пистолет Макарова и автомат Калашникова... Как он там, Антон Ларионов? Иван давно ждет от него письма.

После многодневной оттепели ударили морозы. Черные вечерние облака, багрово подсвеченные уличными фонарями, медленно ползли по низкому небу. В разрывах посверкивали далекие холодные звезды. Ветер гремел железом на крыше гостиницы «Выборгская». Машины ехали по обледенелой улице осторожно, их часто заносило, пугая редких прохожих на тротуарах. Дегтярев и двое ребят из агентства укрылись в подсобном помещении двора гостиницы, оттуда хорошо была видна пустынная стоянка такси с белым круглым блином на металлической штанге. Иван сидел за рулем в нанятой «Волге» с шашечками на дверце, зеленый глазок был выключен: любому ясно, что такси дожидается постоянного клиента, ужинавшего в ресторане. Напротив огромных освещенных- окон стояли еще несколько машин, среди них и иностранные. Мотор прогрет, заводится с пол-оборота, по подсчетам Рогожина, он окажется на месте встречи ровно через тридцать шесть секунд. А время уже без трех одиннадцать. Дегтярев посоветовал Людмиле Бубновой опоздать минут на 5—7. Рэкетиры могли прихватить ее у дома — там тоже спрятался наблюдатель — поэтому лучше, если она выйдет из парадной с кем-нибудь еще. Знакомой или знакомому, соседям не обязательно объяснять, что должно произойти. Пусть они дойдут до ближайшей автобусной остановки, затем Бубнова поспешно вернется на обусловленное место встречи, то есть, на стоянку такси. Вести себя следует спокойно, не нервничать, не оглядываться, за ней будут следить Иван с Дегтяревым и рэкетиры. Лола наотрез отказалась участвовать в этой операции, она и в глаза не видела рэкетиров и не хочет их видеть, а если честно, то до смерти боится и все испортит. Разве она виновата, что трусиха?..

Иван весь напрягся: от автобусной остановки через трамвайные пути шла к стоянке Людмила Дмитриевна.

Она была в куртке с меховым воротником, узких брюках, сапогах. Было скользко и молодая женщина осторожно ставила ноги на обледенелый асфальт. Через плечо у нее на ремне сумка. Чтобы выиграть немного времени, детективы посоветовали ей подольше повозиться с молнией, прежде, чем вытащить пакет с «куклой».

На стоянке никого не было, такси перехватили прямо на дороге и им не было нужды сворачивать туда. Как Иван внимательно ни следил, но из «Волги» ничего подозрительного не заметил. Противники их, по-видимому, тоже были не лыком шиты. Где-то притаились и следят. Людмила опоздала на пять минут, но вымогатели тоже не торопились. Не исключено, что они следили за ней от парадной дома. Мила вышла оттуда с двумя женщинами в дубленках и проводила их как было задумано, до автобуса. Вслед за ней от остановки никто не шел. Мила поскользнулась и, с трудом удержав равновесие, еще медленнее заковыляла к стоянке. Издали не заметно, что она напугана. Придя на место, она демонстративно посмотрела на запястье, где у нее были часики, затем осмотрелась. Переступая на обледенелом тротуаре, постукивала сапожками друг о друга. Мила похрабрее Лолы! И потом в ней кипела ненависть к насильникам, она уверила детективов, что сделает все как надо.

Никто к ней не подходил. Иван уже начал подумывать, что жулики их перехитрили, как увидел сразу трех рослых парней в теплых куртках, решительно направляющихся к Бубновой со стороны парка, примыкавшего к стоянке. Они возникли неожиданно из сгустившегося мрака. Скорее всего, прятались за толстыми липами и тополями, вот почему их Рогожин и не заметил. Шли, не оглядываясь, уверенные, что все чисто.

Рогожин рванул машину от ресторана прямо через поблескивающую наледью площадку к стоянке. Он видел, что Мила суетливо возится с молнией, а окружившие ее рэкетиры смотрят. Как он и ожидал, один из них вырвал сумку из рук женщины, стал сам дергать молнию. Иван подлетел с включенным зеленым огоньком как раз в тот момент, когда парень вытащил из сумки толстый пакет в полиэтиленовой упаковке. Иван сам перетянул его шпагатом, завязал мертвым узлом и еще прихватил черной резинкой. Когда он выскочил из машины, от подсобки уже бежали к стоянке Дегтярев и его команда.

— Ах ты, сука! — вырвалось у одного из рэкетиров. — Продала все-таки?!

Иван наотмашь ударил его по руке рукояткой пистолета. Финка покатилась по обледенелой дорожке, а парень скорчился от боли. Ударом ноги в живот Иван свалил его на землю. Двое опешивших рэкетиров не предпринимали никаких действий.

— Всем оставаться на месте! — крикнул Дегтярев. В руке у него пистолет. — Стрелять буду без предупреждения!

Оба его помощника уже скручивали руки за спиной стоявшему на карачках бандиту, Тимофей Викторович ухватил за рукав куртки второго, а третий, перепрыгнув через неглубокую канаву, что было мочи рванул в парк. Иван думал, что шеф выстрелит, но тот сунул пистолет в карман куртки.

— Никуда не денется, — добродушно заметил он. — Мальчики нам скажут, кто он и где его найти.

— Перебьетесь, — буркнул тот, которого Рогожин ударил по руке.

«Мальчиков» усадили в такси, два сотрудника Дегтярева плотно зажали их с боков. Четверым на заднем сидении было тесновато, но зато рэкетиры не могли даже пошевелиться. Они обалдело таращили глаза на парней, Ивана, снова усевшегося за руль.

— Нужны наручники, — сказал Тимофей Викторович. — Возиться с веревками не дело, ребята.

— Много нам еще чего нужно, — проговорил Иван.

— Уж наручники-то шеф мог бы выпросить у своих...

— А я? — пискнула перепуганная Бубнова. Во время схватки она отскочила к толстой липе и стояла там. Сумка валялась на земле. — Мне можно домой?

Дегтярев, стоявший у машины, сказал:

— Мы с вами, Людмила Дмитриевна, сейчас поедем в районное Управление милиции на другой машине и выполним кое-какие формальности. Не возражаете?

По тону шефа было ясно, что он доволен проведенным захватом. Еще бы! Они столько раз все отрепетировали, выверили по секундам, кто, когда и где окажется в такое-то время. И действительно, все произошло по плану, как говорится, без сучка и задоринки. Не испортил Тимофею Викторовичу и тот факт, что один из вымогателей убежал. Пакет с «куклой» находился в кармане преступника — он даже не попытался от него избавиться — финка с наборной ручкой, положенная в полиэтиленовый пакет — у Дегтярева. А беглеца не сегодня-завтра возьмут. Захваченным преступникам самое большое по 18—20 лет, еще не очень опытные, а, возможно, просто наглые! Привыкли обирать проституток, беззащитных женщин, думали, что до смерти запугали их и ни одна не решится обратиться в милицию...

— Молодые-то какие! — заглянула в полуоткрытую дверь Бубнова. — Не стыдно вам, мальчики?

— Твоя песенка спета, сучка! — пробурчал один из них.

— Ой, вот этот... — ткнула пальцем в мягкой кожаной перчатке Людмила. Лицо ее исказилось от отвращения. — Этот бандит был там на даче, где они меня...

— Пойдемте, Людмила Дмитриевна, — взял ее за руку Дегтярев. — Поговорим в милиции.

— Пустите, я ему, подонку, глаза выцарапаю! — взвизгнула Бубнова. — Знаю я нашу милицию — запишут фамилии и выпустят.

Иван подождал, пока шеф с разволновавшейся клиенткой не сядут в «Жигули», стоявшие у ресторана, и тронул «Волгу». До Управления было езды всего пять минут.

Аня готовила ужин на кухне, а Иван, растянувшись на тахте, смотрел заинтересовавшую его передачу по телевизору: бойкому черненькому корреспонденту давал интервью Андрей Семенович Глобов, пожалуй, самый активный и постоянный их клиент. По таким пустякам, как воровство, рэкет, миллионер не обращался к ним — он давал задания посерьезнее, например, последить за своими сотрудниками, компаньонами, расследовать какую-нибудь аферу в его сложном большом хозяйстве. Недавно Глобов приобрел на заводе пять новеньких «КАМАЗов» с прицепами. Были у него и военные грузовики, проданные ему по конверсии. Трудности с продовольствием его фирмы не касались. Грузовой транспорт с нарядами, путевками, подписанными влиятельными людьми Санкт-Петербурга ездили в республики бывшего СССР и привозили оттуда все, что нужно было. Даже замороженные мясные туши, колбасу, коньяк, промышленные дефицитные товары. Покупал Андрей Семенович все оптом по цене ниже рыночной. «КАМАЗы» везли в другие республики, теперь их называли независимыми суверенными государствами, импортные холодильники, видеотехнику, одежду, продукцию санкт-петербургских предприятий. Импортные партии товаров Глобов получал из-за рубежа, там у него были прочные связи с бизнесменами, они законно оформляли все сделки. Открыл за рубежом миллионер несколько своих филиалов. Он как раз сейчас рассказывал, что с зарубежными бизнесменами приятно иметь дела — они честны, пунктуальны, обязательны. Что обещают, то всегда выполняют, чего не скажешь про отечественных предпринимателях.

На даче в Комарово Иван познакомился у Глобова с его новым советником по культуре, литературе и науке. Странное впечатление произвел на Рогожина новый сотрудник миллионера. Был он невысокого роста, глаза бледно-голубые, невыразительные, цвет чисто выбритого лица золотушный, курчавые волосы зачесаны назад. Они имели странный красноватый оттенок, будто подкрашены суриком. Звали его Пал Палыч Болтунов. Редкий человек так оправдывал свою фамилию, как он: язык нового сотрудника будто пропеллер во рту!

Говорил на любые темы, проявляя завидную эрудицию. Голос негромкий, тусклый, но в нем чувствуется уверенность в себе. Слушать его было интересно. И вместе с тем в Пал Палыче чувствовалась какая-то фальшь, искусственность. Ни о ком он хорошо не отзывался, но и не очернял, отделывался пустыми незначительными характеристиками с долей сарказма и насмешки. Считал себя знатоком литературы, небрежно отзывался о крупных писателях, с которыми якобы был накоротке. Андрея Семеновича он просто очаровал. Три тысячи рублей определил ему зарплату миллионер, причем обязанности Пал Палыча были весьма расплывчаты. Работал он до прихода к Глобову на «ниве просвещения», как сам выразился Болтунов. С таким хорошо подвешенным языком только и можно давать советы и без умолку болтать... Глобов сказал, что у нового советника по культуре оказались большие способности не только в области просвещения, но и в торговом бизнесе. Пал Палыч заключил для него несколько выгодных сделок с издательствами и бумажными воротилами, что позволило быстро и без хлопот издать три детектива, принесших хорошую прибыль. И это сейчас, когда бумага сильно подорожала, как и услуги типографии, книготорга. Болтунов оформил контракт с мурманчанами на поставку прямо из порта в Санкт-Петербург партии стиральных машин и шведских холодильников. Пал Палыч и не скрывал, что сейчас умные люди, к которым он безусловно и себя причислял, уходят из гуманитарной науки в сферу крупного бизнеса. Наша соцкультура захирела, оказалась несостоятельной и ей грозит полный упадок. Это при господстве партии навязывались народу «гении» и «таланты», украшенные премиями и наградами. Сейчас все они превратились в пустышек. Будто их и не было никогда. Тут он был прав, Пал Палыч!

И вот сейчас в студии на Чапыгина Глобов и кудрявый Болтунов сидели за круглым столом в компании ведущего экономиста и пространно размышляли о путях современного бизнеса в России. Глобов мог себе позволить быть в свитере и замшевой куртке — белые рубашки и галстуки он не терпел — Пал Палыч был в темном костюме, при галстуке, держался он все же скованно, по-видимому, был редким гостем на телевидении. Он напряженно смотрел на ведущего, а руки его скручивали и раскручивали листок бумаги. Отвечал он на вопросы ровным монотонным голосом, но по существу. Часто откашливался и сглатывал слюну. Экономист тоже был в костюме, а ведущий — бородатенький с плешью длиннолицый мужчина лет тридцати с крупным носом красовался в пушистом свитере с широкой поперечной полосой на груди. На столе стояла пепельница, Глобов и Болтунов курили, а ведущий и экономист нет.

— Расскажите, Андрей Семенович, о вашей первой удачной сделке, — вкрадчиво спрашивал ведущий, теребя пальцами ворот, очевидно, свитер наколол ему худую шею. — Ну, когда вы почувствовали вкус к бизнесу?

— Два года назад я впервые пошел на биржу, — начал Глобов. — Присмотрелся как там заворачивают делами ребята и понял, что тут-то и делаются большие деньги без всяких трудов, а мне тогда позарез необходим был начальный капитал для бизнеса в издательском деле. Я выискивал на бирже бумажника, мне нужно было двадцать три тонны офсетной бумаги для книги...

— А какую книгу вы собирались выпустить? — влез ведущий. — Современного автора или...

— Или, — улыбнулся Андрей Семенович. — Современных авторов, пожалуй, кроме Пикуля, никто не покупает сейчас... Думаю, что они слишком уж много восхваляли партию, Советы... Нет им веры у читателей. Появилась возможность печатать книги, которые раньше запрещались. Пока книжный рынок не насытится невиданной ранее у нас литературой, до тех пор современным авторам, даже талантливым, придется подождать своей очереди.

— И долго им ждать?

— Я не пророк, — ответил Глобов. — Бизнесмены бросились было издавать в свое время удравших из СССР литераторов, но потерпели провал: оказалось, многие из них далеко не талантливы. Вопили на весь мир, что их острые честные романы не печатают в России, а когда напечатали, читатели не стали их покупать, потому что это оказалось чистой воды графоманией...

Болтунов утвердительно кивнул кудрявой головой и заметил:

— Их и за границей-то издавали мизерными тиражами, там их тоже почти никто не покупал.

— Мы отвлеклись от главной темы... — вмешался ведущий. — Кажется, речь шла о бизнесе?

— На бирже я познакомился с посредниками, примелькался там. И вот однажды подходит ко мне мужичонка в мятом дешевом костюмчике, явно провинциал, и говорит, что хочет продать десять тонн пшеницы. Я хотел было сказать, что зерно меня не интересует, но тут вспомнил, что один суетливый гражданин из южной республики совсем недавно спрашивал про пшеницу...

— И тут в вас проснулся бизнесмен! — с улыбкой вставил ведущий.

— Он никогда во мне и не спал, — ответил Глобов. — Чтобы быть биржевиком, необходимо обладать отменной памятью ко всему прочему. Мужичонка назвал свою цену, я, естественно, стал торговаться, хотя мало смыслил в зерне и ценах на него. В общем, договорились, что окончательный ответ я дам ему через два часа. Бросился искать южанина, нашел его через администратора биржи — имя я его запомнил — в гостинице «Россия». Тот заинтересовался моим предложением, конечно, пришлось и с ним поторговаться, только на этот раз я не сбивал, а набивал цену... Эта операция в общей сложности заняла у меня четыре часа, а в карман я положил комиссионных за посредничество несколько десятков тысяч рублей.

— Это и есть наш современный бизнес, — вставил Болтунов. — Конечно, мы еще не привыкли к подобным, методам и некоторые моралисты застойных времен осудят нас.

— Не кажется ли вам, уважаемый Андрей Семенович, что это... как бы сказать... — тягуче замямлил экономист.

Пал Палыч взглянул на экран, пожал плечами и скупо улыбнулся, показав золотые зубы, мол, что я говорил?..

— Я вас понял, — обаятельно улыбнулся Глобов. — Нет, не кажется, что я кого-либо надул, господин...

— Илья Иосифович, — подсказал ведущий и сострил. — Я не обижусь, если назовете меня товарищем.

— А вы знаете, что такое товарищ? — блеснул эрудицией Пал Палыч. — Это от слов товар и щи.

— Товарищем называли судейских работников, были товарищи министров, — счел нужным дополнить скучный экономист. Чувствовалось, что он игнорирует Болтунова: ни разу не взглянул на того, а когда Пал Палыч заговаривал, презрительно усмехался и отворачивался, как от надоедливой мухи.

— Глядите сами, — продолжал Андрей Семенович, — саратовский мужичок, предложивший мне зерно, получил то, что хотел и уехал очень довольный, южанин и того больше был счастлив, у них там трудности с хлебом, а деньги девать некуда, а я получил сумму, которую тут же пустил в издательский оборот. В итоге все довольны. В том числе и читатели, книжку-то в один день раскупили!..

— Ваня, ужин на столе, — позвала Аня.

— Еще пять минут, — сказал Иван. — Тут мои знакомые выступают...

— Не надоело тебе, дорогой, этих болтунов слушать? — она равнодушно взглянула на экран, пожала плечами и снова скрылась в кухне. Как и любая хозяйка она не терпела, когда к столу опаздывают, но Ивану очень уж хотелось досмотреть эту передачу до конца.

Держался миллионер в студии с надписью «прямой эфир» свободно, вот только крупный прямой нос заблестел от яркого света юпитеров. Блестела плешь и у ведущего, а рыжеватые волосы Болтунова стали почти красными. По укоренившейся привычке, Андрей Семенович иногда указательным пальцем щупал верхнюю губу, будто приглаживал несуществующие усики. В уголках умных глаз собрались мелкие морщинки, зачесанные назад волосы казались глянцевыми.

— Что такое в нашей стране бизнес? — снова влез в беседу Болтунов. — Это новое непонятное еще многим явление...

— Чего уж тут непонятного! — презрительно хмыкнул экономист. — Бизнес и надувательство наивных граждан несовместимы в цивилизованной стране.

— То в цивилизованной! — возразил Глобов. — А у нас все принимает уродливые формы, начиная от моды и кончая бизнесом.

— Это верно, — с умным видом кивнул головой экономист.

— Сколько у вас на сегодняшний день миллионов? — задал бестактный вопрос ведущий Илья Иосифович. Плешь его чуть ли не пускала зайчики в экран.

— Много, — улыбнулся Глобов. — Но деньги у меня всегда в обороте. Стоит их придержать, как инфляция сразу же вводит бизнесмена в убыток. Вот почему деловые люди готовы давать огромные проценты банкам и частным лицам, лишь бы получить крупные суммы. Чем больше денег в обороте, тем больше и прибыль: хватает нам, бизнесменам, и тем, кто дал в оборот.

— Наша корпорация, — снова солидно вступил в разговор Болтунов. Сидит на стуле, как аршин проглотил, а лицо — бесстрастная маска, — не забывает и о неимущих: каждый месяц какую-то сумму мы переводим в разные благотворительные фонды. Поддерживаем, например, частный модернистский театр. Создаем и свой благотворительный фонд для сотрудников.

— Сколько вы даете театру, если не секрет? — поинтересовался ведущий. — Какова сумма?

Что-то в нем было неприятное. Даже настырность — нынешние тележурналисты, очевидно, копируя зарубежных коллег, стали бесцеремонными, даже наглыми — в Илье Иосифовиче сквозило нечто покровительственно-снисходительное по отношению к присутствующим, дескать, тут главный я, что хочу, то и ворочу...

— Что вы все о деньгах? — довольно резко заметил ему Андрей Семенович. — У меня есть бухгалтеры, компьютеры, счетные машины, даже машинка для проверки на фальшивость валюты... Разве я могу все цифры в голове держать?

— Могли бы вы купить нашу телерадиокомпанию? — не моргнув глазом, наступал Илья Иосифович. — Мы тоже подумываем, как бы освободиться от государственной опеки. Стать совсем самостоятельными.

— Наверное, мог бы, только она мне и даром не нужна, — рассмеялся Глобов. — Скажу вам честно, более скучного телевидения, чем наше — питерское — да и московское, тоже нет нигде в мире. Даже ваша реклама, на которой вы делаете большие деньги, раздражает телезрителей! Вы назойливо рекламируете то, что девяносто девять процентов населения не способно купить. Да еще на свободно конвертируемую валюту. У кого она есть? Даже далеко не у всех кооператоров. А вы гоняете ролики по десять раз в день.

— Это уже наш бизнес, — ответил ведущий. — Без рекламы мы пропадем. А кому нужна реклама? Разумеется, богатым людям.

— Бедные могут выключить телевизор, — не очень-то умно заметил Пал Палыч. И опять кашлянул, прикрыв рот ладошкой.

— Реклама — двигатель прогресса, — заметил экономист. — Просто наш народ еще не привык к ней.

— Пока люди бедны, они будут плеваться, глядя на вашу рекламу... — начал Андрей Семенович.

— Не нашу, а вашу, — улыбнулся Илья Иосифович. — Богатые платят за рекламу, а наше дело гонять ее по телевизору.

— Ну и гоняйте! — махнул рукой миллионер. — Я вашим клиентом никогда не буду.

— А у вас много валюты? — не унимался ведущий. — Рубль дешевеет, богатые люди покупают доллары, марки, фунты.

— Если вы ни о чем другом не можете говорить, давайте на этом и закончим, — вдруг жестко произнес Глобов. Лицо стало угрюмым. — Показали телезрителям советского миллионера и достаточно.

— Бывшего советского, — промямлил экономист, которому так и не дали развернуться. — Разве вы забыли, что СССР не существует? Да и СНГ непонятно, что такое. Рвутся экономические связи, грядут кризис и хаос...

— Если бы я принимал близко к сердцу все наши политические игры, то давно бы уже разорился, вылетел в трубу, делая ставки на наших убогих политиков, дерущихся за власть. К счастью, многие из них настолько мелки и ничтожны, что если и оказывают какое влияние, так это на биржу. Только благодаря им доллар все выше поднимается по отношению к рублю. Но это ведь чушь! Банка пива стоит доллар, эта же банка продается за шестьдесят рублей. А доллар стоит уже больше двухсот рублей! Любому мало-мальски сведущему человеку ясно, что тут какая-то ненормальность, проще — надувательство! Кто покупает доллары и набивает на них цену? Богатые люди, делающие миллионы. А раз рубль падает, экономисты предвещают гиперинфляцию, значит, от рублей нужно любым путем освобождаться. И вот платят за доллар любые деньги. У кого миллионы, тот не будет торговаться. А глядя на курс рубля и доллара, мелкие кооператоры тут же взвинчивают цены на все товары иностранного производства и в результате страдают простые люди. В магазинах тоже все дорожает.

— Значит, вы убежденный противник валюты... — ехидно заметил Илья Иосифович.

— Я бизнесмен и валюта мне так же необходима, как и всем другим. Я ведь имею дела и с зарубежными фирмами.

— Ходят сплетни, Андрей Семенович, что у вас в Дании роскошная вилла?

— Это идея, — улыбнулся Глобов. — Нужно будет об этом подумать. Кстати, там вилла обойдется мне дешевле, чем дача под Москвой.

— Неужели вы собираетесь нас покинуть? — всплеснул руками ведущий. Он явно издевался над миллионером.

— Вас — да! — невозмутимо ответил Андрей Семенович. — Это мое первое интервью на питерском телевидении и, надеюсь, последнее...

Ответ Глобова понравился Ивану. Последние годы на телевидении ведущие все больше вели себя развязно, позволяли себе плоские шуточки, непозволительные намеки. Да и другие выступающие старались не отставать от них. Наверное, правильно, что стало свободнее, непринужденнее. Стоит вспомнить телевидение застойных лет, когда каменные лица дикторов, политиков, ведущих передачи вызывали скуку и тоску. А эти восхваления партийных лидеров? Разыгрывались целые спектакли награждений, когда косноязычный Брежнев вешал Золотые Звезды Героев на груди космонавтов, артистов, писателей. И противно было слышать их благодарственные речи, умильные лица, верноподданнические поклоны и заверения, что будут и впредь служить делу Партии, славить ее и ее вождей...

Понимая, что Аня злится, он с сожалением выключил телевизор и пошел ужинать, подумав, что надо было в свое время купить маленький телевизор на кухню. Теперь не купишь! Даже портативный аппарат стоит больше 30 тысяч...

Аня сделала на ужин картофельные котлеты из германского порошка. На вкус не отличишь от натуральных, вот только никакой подливки не было. А хорошо бы грибную! В этом году Иван и в лесу-то почти не был, если не считать редких прогулок летом в Плещеевке... Антон прислал письмо, в котором сообщил, что 12 куриц за одну ночь пропали, а козу, по-видимому, кто-то ударил поленом, у нее случился выкидыш. В общем, в деревне жить тоже тяжело стало.

Ворья расплодилось вокруг много, тащат все, что плохо лежит, особенно съестное. Ночью украли с веревки выстиранное белье. У соседей прямо из хлева увели подсвинка. Суда над бандюгами все еще не было, Пашка-Паук гуляет на воле и при случае мелко пакостит, наверное, придется еще раз накостылять ему по шее. Злобная Зинка-почтарка на днях довела Татьяну до слез, а Игорька огрела по ногам прутом ни за что. Если жена спустила ей, то сынишка вечером камнем разбил ей стекло в раме. Пришлось ему, Антону, вставлять... Из города приезжал следователь, расспрашивал про кражу, Паука, но и словом не обмолвился про Колю Белого, Петю Штыря и дядю Володю. Надо полагать, бандиты не сообщили, что Антон и Иван у них побывали и отобрали часть вещей и оружие. Да и зачем им было на себя лишнее навешивать? Штырю наложили гипс на сломанную руку. Милиция, как они и предполагали, мало проявляет интереса к краже у Антона. Ограбления происходят каждый день и в городе и в деревнях. У одного хозяина увели со двора лошадь, забили в лесу и разделали на мясо, с молокофермы украли две коровы, до сих пор не нашли, нет такой дачи в окрестностях, где бы воры ни побывали. Тащат посуду, молотки, даже гвозди... Судя по тому, что Пашка почти каждый день пьян, не обходится и без него. Дядя Володя скорее всего отделался легким испугом — он сам не залезал в дом, помог лишь перевезти вещи, дескать, не зная, что они ворованные. У него даже не взяли подписку о невыезде. По-видимому, у него есть свой человек в милиции. Об этом Антон узнал от участкового, приезжавшего по какому-то делу к Пашке-Пауку. И Штырь с Белым всячески выгораживают дядю Володю. Наверняка, он у них «пахан». Он, Антон, не собирается спускать ворюгам: будет писать в Псков и Москву, чтобы всех участников привлекли...

— Твои клиенты трепались с экрана? — спросила Аня, сидя напротив на табуретке. — Богатые предприниматели? Или преступники? Теперь модно их показывать.

— Противный был ведущий, — сказал Иван, терзая вилкой поджаренную котлету. — Наш клиент Глобов хорошо ему врезал под конец! Так и норовят публично заглянуть в чужой карман. На словах говорят, что предпринимательство, биржи, кооперация — все это приметы времени, это хорошо, а внутренне не могут скрыть свою черную зависть к преуспевающим людям. Как крепко въелась в кровь и плоть людей уравниловка, желание всех поставить под одну гребенку!

— Можно подумать, что ты любишь богатых! — усмехнулась Аня.

— Глобов мне нравится, — сказал Иван. — Он не откровенный хапуга, кое-что отдает и бедным людям. Вон театр содержит на свои деньги.

— Не смогла я достать к картофельным оладьям сметаны, — вздохнула Аня. — Плохая я хозяйка, Ваня?

— Не прибедняйся, — улыбнулся он. — Все очень вкусно и без сметаны.

— Это ты такой невзыскательный у меня. Конечно, я бы приготовила что-нибудь получше, но нет продуктов, в холодильнике пусто.

— Нам же Глобов предложил отовариваться у него в конторе! — вспомнил Иван. — А он тоннами закупает в других городах и республиках продукты, да и стоят они у него дешевле, чем на рынке.

— Где это? — оживилась Аня. — Только бы не было проклятых очередей! Я измучилась в них часами стоять. Люди занимают очереди с четырех утра. И знаешь кто? Старики и старухи. Скупают в магазинах все, что можно и тут же на тротуаре предлагают уже по рыночной цене. Что же такое творится, Иван? Неужели вся страна стала спекулянтом?

— Хорошо сказано! — оценил точное наблюдение он. — Никто ничего теперь не производит, а деньги делают на перекупке, перепродаже, спекуляции, обмане... Только не сама страна стала спекулянтом, а наши правители сделали ее такой. Твердят о голоде, холоде, а посмотри, никто из города не рвется в деревню?

— А что там делать? — спокойно заметила Аня.

— Пахать, косить, скотину выращивать...

— Милый, мы можем спокойно поужинать, а? Ты вчера принес какой-то новый фильм, после программы новостей включим видик, и посмотрим? Ну, сколько можно о политике, голоде, холоде, бедности, ей-Богу! Мне хочется волком завыть.

— Наверное, волчицей? — улыбнулся он. — Такая у нас проклятая жизнь, что довольных, спокойных людей почти не осталось... Вон даже миллионер Глобов сегодня вспылил на передаче.

— Чай или кофе? — предложила Аня. — Только молока нет, а на ночь пить черный кофе вредно. Не заснем.

— Значит, чай.

Аня была в стеганом халате, в разрезе виднелась ее заметно округлившаяся грудь в черных чашках нового лифчика. Прежний уже не вмещал. При свете лампочки под зеленоватым абажуром темно-серые глаза ее казались янтарными, каштановые волосы отросли и пышно спускались на плечи. На пальце поблескивало тонкое золотое колечко, подаренное Иваном. Камень был как раз под цвет глаз молодой женщины. Нет, он не купил его, за золотом и серебром в магазинах растягивались каждое утро длинные очереди, состоящие в основном из граждан южных республик. Они в течение часа скупали все, что блестело под стеклами витрин и магазин закрывался — это «Бирюза» на Невском. Граждане из южных республик шныряли по городу как черные тени, их можно было увидеть везде, особенно много у магазинов, торгующих дефицитами. Не меньше толпилось в очередях и граждан из Прибалтийских республик. Эти больше охотились за дорогой видеотехникой, кассетами, фирменными холодильниками. Все бывшие «братья навек» скопом сбрасывали с каждым днем все больше обесценивавшиеся рубли в крупнейших городах России как в помойку. Вывозили все, что можно. В основном на них работали кооперативные ларьки и магазины. Из России вывозилось все, а в Россию ничего не ввозилось из этих самых республик. Там уже действовали таможни, а на наших границах — ничего. Русский народ молча с затаенной злобой взирал на все это. Но долго подобное продолжаться не могло. Если российское правительство своим молчанием как бы поощряло этот бессовестный грабеж, то в народе медленно нарастал протест. Так в океане где-то в темной глубине перед страшной бурей-цунами начинает нарождаться та самая гигантская волна, которую принято называть девятым валом. Волна, сметающая все на своем пути... Неужели дойдет до этого?

Иван часто задумывался над великотерпением русского народа. Эти жалкие манифестации на Дворцовой площади — это не народ. Там будоражили толпы случайных людей так называемые демократы, но у народа веры им уже давно не было. Да и непонятно, что они хотят? То выступают за мэра, то предлагают свергнуть его и мэрию. И дураку было ясно, что идет мелкая, грязная борьба за власть. А чтобы придать видимость народного возмущения и зазывались разные бездельники на митинги и манифестации. Кого заманивали подачками, кого выпивкой, а кого просто порезвиться...

Девятый вал... Это революция, кровавая война, брат на брата, сын на отца! Но это же все было в 1917! Неужели история повторяется? Неужели русский народ ничему не научился за почти вековое господство большевизма? Девятый вал не только все разрушает и очищает — он несет на гребне пену, грязь, отбросы...

Кольцо с крошечным алмазом осталось у Рогожина от покойной матери. И вот теперь он счел нужным подарить его на день рождения Ане Журавлевой. Пришлось ей рассказать, как погибли родители, хотя об этом он не любил говорить, а если спрашивали, то отмалчивался или отвечал, что у него нет родителей. Многие знакомые считали, что он воспитывался в детдоме. Лишь Тимофей Викторович Дегтярев знал правду.

Случилось это в августе 1980 года. Отец Василий Васильевич и мать Дарья Ивановна в восемь утра вылетели на «ТУ-134» из аэропорта Пулково в Симферополь. Было время летних отпусков и родители по путевке отправились в санаторий, в Ялту. Отец был по профессии следователем прокуратуры по особо важным делам. Особо важными делами считалось раскрытие в Ленинграде убийств. И отец раскрывал их, не считаясь со временем и здоровьем. Иван с самого юного возраста редко видел отца дома. Дважды в него стреляли: один раз из украденного у милиционера пистолета, во второй раз из обреза. Раны оказались несмертельными, хотя отцу пришлось каждый раз проваляться в больнице по месяцу. Врачи утверждали, что он родился в рубашке: оба раза пуля и крупная дробь угодили в левую часть груди почти в одно и то же место, очень близко от сердца.

Мать была учительницей, преподавала химию в средней школе. Иван был единственным сыном у них...

Узнал он об авиакатастрофе только через две недели: десантный полк, в котором он служил, был в летнем лагере. Ближайший населенный пункт находился в сорока километрах. В те времена не принято было оповещать население о катастрофах и землетрясениях, как и столкновении и авариях железнодорожного транспорта. По-видимому, тупоумные правители-маразматики полагали, что в бесконечно строящемся и развивающемся социалистическом обществе не должно быть никаких катастроф и стихийных бедствий. Иван еще мальчишкой слышал по телевидению, как генсек где-то за рубежом (у нас бы подобного не допустили!) ответил на вопрос журналиста: «Какова в СССР смертность?» Он гордо сказал: «У нас нет никакой смертности!» Целые регионы отравлялись радиоактивными отходами, загрязнялись моря, умирали тысячи людей, даже не зная, из-за чего... Об этом не писалось, не говорилось.

Рогожину дали недельный отпуск и он прибыл на место катастрофы, впрочем, все уже было убрано, вывезено, что осталось от 165 пассажиров символически похоронено, а так как осталось очень мало, да и неизвестно было, кому принадлежат разрозненные останки, тот, кто раньше приехал и собрал их, тот и похоронил у себя на родине. Ивану ничего не осталось, кроме рваного с зазубренными краями куска опаленного дюралюминия, подобранного им на месте падения самолета, вернее, какой-то части его — лайнер взорвался в воздухе на высоте восьми тысяч метров. Так что могилы родителей не существовало, их могилой стала обширная площадь гористой возвышенности без названия и разряженная атмосфера. Кусок обшивки самолета Иван хранил в письменном столе под альбомами.

А золотое колечко он нашел, вернувшись из армии, в материнских вещах. Драгоценностей у них в доме не было. Поколение его родителей жило скромно, без всякой роскоши. Поколение честных людей. В его отсутствии в двухкомнатной квартире больше года жил с женой и дочерью слушатель Военной академии связи майор Демидов, друг отца. Иван сам отдал ему ключи. Майор уже готовился к защите диплома, когда Рогожин демобилизовался. Ивану присвоили звание лейтенанта, уговаривали остаться, но он никогда не хотел быть военным, как и следователем, но вот так все сложилось, что он сейчас занимается почти тем же, чем до самой трагической смерти занимался отец. С семьей майора всего-то они прожили вместе два осенних месяца. Демидов с женой уехали в Пермь, а Иван остался один в своей осиротевшей квартире, из окон которой он в любое время мог любоваться красивым Спасо-Преображенским собором. Иногда он безмолвно обращался к Богу: зачем он взял на небо отца и мать? Им бы еще жить и жить...

— Ваня, я больше не могу работать в своей сумасшедшей конторе, — пожаловалась Аня, стоя к нему спиной у мойки.

— Переходи к нам, — сказал он, вертя в пальцах блестящий ножичек с пилкой для ногтей. Хотя он им никогда не пользовался, но носил в кармане куртки или пиджака. У него вошло в привычку, когда задумывался в одиночестве вертеть наподобие четок эту блестящую изящную штуковину с зелеными инкрустированными накладками. Руки были заняты, а голова работала сама по себе. Делал он это и стоя в засаде или наблюдая за объектом. Вспомнил, что и отец любил вертеть в пальцах расческу или зажигалку. Неужели и такие пустяки передаются по наследству?..

— Завтра же подаю заявление, — решительно произнесла Аня. — Люди такие злые стали! Приходят в контору, скандалят по каждому пустяку, одна бабка с полчаса кричала, что мы, работники жилищной конторы, разворовываем всю гуманитарную помощь, которую присылают из Америки и Германии таким, как она, то есть, бедным. Она, бабка, дескать, никак не может получить несчастную банку консервов или сухого молока. Талдычат по радио, телевидению, что отовсюду приходит в Питер помощь, а где она? Где эти десятки тысяч тонн продуктов? Почему их не раздают бедным?..

— Может, нет дыма без огня, — осторожно заметил Иван.

— Я тебя, дорогой, угощала крадеными продуктами с иностранными этикетками? — спокойно, но со зловещими нотками в голосе спросила Аня. Видно, и впрямь ее достали квартиросъемщики!

— Ты послала бы бабулю к нам, глядишь, мы и выяснили бы, куда вы деваете народные продукты?.. — балагурил Иван.

— Я уже могу напечатать на машинке страницу за две минуты, — похвасталась Аня. — А за день до тридцати страниц.

— Прогресс!

— Когда вы переезжаете на Жуковского?

— Шеф говорил, что на той неделе.

— Ты будешь брать меня на задания? — она заулыбалась, подсела к столу. Темно-серые глаза ее казались огромными, черные ресницы загибались кверху. Руки у нее тонкие, маникюр на ногтях жемчужного цвета. — Помнишь, Перри Мейсон частенько брал свою Деллу Стрит даже на самые опасные мероприятия?

— Надо будет тебя научить стрелять из пистолета, владеть приемами каратэ...

— Милый, уволь, пожалуйста, — перебила она. — Мне достаточно будет газового баллончика с нервно-паралитическим газом.

— А я думал, мы с тобой плечом к плечу будем палить из дур в злодеев, — рассмеялся он.

— Из каких дур?

— Так преступники называют пистолеты.

— Одна моя знакомая подполковница из ОБХСС всегда говорила, что она стреляет только глазами, — вспомнила Аня. — Высокая, мужеподобная, а мужчинам тоже хочет нравиться.

— Ладно, я завтра переговорю с шефом...

— Я с ним вчера по телефону разговаривала, — невинно произнесла Аня. — Он велел завтра утром заявление принести.

— Это за моей спиной! — грозно сдвинул темные брови Иван.

— Близко от дома, близко от любимого человека... — все тем же тоном продолжала она.

— А как в конторе?

— Думаю, начальница меня держать не станет, она ведь знает, что ты детектив, а в чем-то бабка с Литейного права: наши работнички мухлюют с талонами на водку...

— Вот и выведи их на чистую воду!

— Я лучше с тобой буду выслеживать какого-нибудь усатенького бизнесмена, изменяющего своей жене, — кротко улыбнулась она.

Ему захотелось поцеловать ее, что он и сделал, перегнувшись через стол и притянув ее к себе. Она тут же, как ласковая кошка устроилась у него на коленях и разве что не замурлыкала.

— Может, свою дурацкую игрушку оставишь в покое? — сказала она. — Вроде бы твои нервы в порядке, а что-то крутишь, вертишь.

— Мудрецы ламы и настоятели монастырей тоже перебирали четки, — заметил он, но ножичек положил в карман.

— Вот так-то лучше, а то как старичок какой... Ламы ведь были старыми?

— Что тебе врачиха сказала? — вспомнил он. Аня говорила утром, что хочет заглянуть на улицу Маяковского в женскую консультацию, где работала знакомая гинеколог.

— Наш ребеночек нормально развивается, — ответила она. — Я молю Бога, чтобы была девочка.

— Лучше мальчик, — неуверенно возразил он. Какой отец не мечтает о сыне?

— Мой милый, посмотри, какие вокруг теперь мальчики? Каждый третий, я где-то в газете читала, теперь хулиган, вор, насильник.

— Это ты перехватила, дорогая, — возразил он.

— А кто не ворует, не хулиганит, не обрывает трубки в будках телефонов-автоматов, тот настырно протирает перед светофорами стекла у частников или подается в брокеры, крокеры, биржевики и прочее...

— Кто будет, тот и будет, — не стал спорить Иван. — А девочки, думаешь, сейчас лучше? Сколько их размалеванных ошивается у гостиниц, отелей, консульств!..

— Наши дети вырастут честными, порядочными людьми, — твердо заявила она. — Неужели мы вдвоем позволим ребенку стать уродом, я имею в виду моральным? У нас ведь с тобой не было в роду ненормальных. Значит, наследственность будет хорошая.

— Ладно, — решил Иван. — Завтра вместе пойдем в наше агентство. Дегтярев уже спрашивал про тебя.

— Ты не будешь ревновать к нему? Ведь я буду секретаршей...

— К Тимофею? — улыбнулся он. — Я ему верю, как самому себе. И потом, он вообще не бабник.

— Как звучит-то: агентство! — произнесла Аня. — Не какое-то там ЖЭУ или ПРЭУ...

Иван и Аня вместе с толпой выплеснулись из кинотеатра «Колизей», где просмотрели двухсерийный фильм «Унесенные ветром», уже в первом часу ночи. В темных арках, которые приходилось миновать, завывал холодный ветер, от мусорных баков шарахались кошки, так и не привыкшие к такому количеству людей вдруг внезапно вываливающихся из раскрытых дверей. Невский проспект был не очень ярко освещен, возле ресторана «Универсаль» стояли несколько подвыпивших молодых людей. За толстыми стеклами смутно маячила внушительная фигура швейцара в куртке с галунами. Иногда дверь немного приоткрывалась и изнутри показывалась его рука, протягивающая ожидающим вожделенную бутылку водки.

— Да что же это за люди такие? — произнесла Аня, все еще находящаяся под впечатлением романтического американского фильма. — Ведь водка в ресторане стоит не меньше ста рублей за бутылку! А они чуть ли не на коленях стоят перед швейцаром, чтобы только вынес.

— Посмотри на них: типичные торговцы, — заметил Иван. — Круглые лоснящиеся рожи, усики, кожаные куртки и кроссовки. Эти деньги гребут лопатой. Что им сотня, тысяча?

— Как тебе понравилась Скарлетт? — спросила Аня. — По книге Маргарет Митчелл она мне запомнилась совсем другой.

— И Ретт Баттлер не похож, — согласился Иван. — Редко в кино удается передать дух художественного произведения. И артисты знаменитые — одна Вивьен Ли чего стоит! — и съемки впечатляющие, а что-то не то.

— Все равно я получила огромное удовольствие.

Ивану тоже в общем-то фильм понравился. Как за каких-то сто дет весь мир изменился! И люди как-то измельчали, где былое благородство, достоинство, рыцарство? Деньги, деньги, деньги... Люди гибнут за металл... Вот кто сейчас правит миром.

Под каблуком Ани противно завизжало стекло. Телефонная будка, мимо которой проходили, была искалечена: трубка оторвана, серебристый аппарат скособочился, чуть дальше была разбита витрина. Некрашеные доски вместо стекла бельмом смотрели на Невский. Стало проблемой позвонить из телефона-автомата: стекла разбиты, трубки украдены. Сообщали, что ворованные счетчики, трубки, даже кнопки от лифтов скупают вьетнамцы, работающие по контрактам. Эти маленькие проворные ребята серыми мышками шныряли по магазинам, рынкам и опустошали все. Тысячи посылок шли в далекий Вьетнам, грузовые поезда доставляли в ту сторону контейнеры, забитые советскими товарами. Вернув себе старинное название Санкт-Петербург, город на Неве отнюдь не вернул себе былую чистоту, порядок, культуру быта. Разнузданные юнцы громко сквернословили на улицах, несмотря на дороговизну спиртного, пьяницы всех возрастов то и дело встречались. У пивных баров — длинные очереди. Даже школьники вели себя вызывающе: курили, толкались, грубо отвечали на замечания старших. Да и редко, кто их одергивал: люди привыкли к бескультурию, хамству и не обращали внимания. Молоденькие девочки на переменках скапливались прямо под окнами ближайших возле школы зданий и вовсю дымили. Если раньше в атмосферу в основном поднимались пары бензина от автомобилей, то теперь, наверное, сигаретный дым окутывал небо над городом. Курение, как и пьянство, стало национальным бедствием. По-видимому, все это сопутствует всеобщему разложению и безвластию, когда никто ни за что не отвечает и делает как ему вздумается. Как же: теперь у нас свобода, демократия! Свобода хамить, материться в общественных местах, загрязнять город, спекулировать на каждом углу, выкрикивать дикие лозунги, продавать даже на Невском порнографическую литературу...

До Нового года оставалось пять дней, на улицах снова была грязь. Голые костлявые деревья в скверах навевали тоску. Небо лохматое, низкое, если и сыпал с него редкий снежок, то, не долетая до асфальта, таял. По пустынной улице Маяковского они пошли пешком к своему дому на улице Пестеля. Три парня отделились от черной дыры арки и, попыхивая сигаретами, двинулись навстречу им. Иван инстинктивно подобрался, он знал, что теперь ночью ходить по городу небезопасно, но парни, окинув их внимательным взглядом, прошли мимо. Грабители и хулиганы по внешнему виду определяют кто их боится, а кто может и сдачи дать. А может, это просто припозднившиеся ребята...

В высоких окнах Спасо-Преображенского собора колыхался желтый отблеск, всенощная или еще что-нибудь. В храмах ненормированный рабочий день. Кругом был серый с блестками льда, асфальт, а в сквере собора за тяжелыми цепями белел снег.

— Что там, Ваня? — кивнула на дверь собора Аня. — Служба?

— Зайдем? — предложил он.

Дверь оказалась не на запоре, они вошли в храм. Волнующий запах ладана, свечей, будили какие-то дремучие воспоминания. Может, передалось от верующих предков? Иван снял шапку и прижал ее локтем к боку. Порозовевшее лицо Ани стало серьезно-сосредоточенным. На возвышении стоял раскрытый черный гроб, а рядом, сгорбившись на высокой табуретке, сидел в черной сутане с большим белым крестом на груди, дьячок и монотонным голосом читал заупокойную молитву. Перед ним на пюпитре лежала толстая раскрытая книга. Две толстые свечи в медных подсвечниках освещали желтые страницы. Священнослужитель даже не обернулся к ним, от него и гроба протянулись через помещение колеблющиеся тени. Вот он медленно перевернул страницу, узкое пламя свечи заколебалось и снова забормотал. Иван разобрал лишь: «Господи, прими душу раба твоего Димитрия...»

Было тихо, торжественно, желтое с заостренным носом лицо покойника с закрытыми провалившимися глазами и черной неширокой полоской с белым крестиком на лбу было умиротворенным, казалось, он даже чуть улыбается потусторонней улыбкой.

— Ваня, пойдем, — потянула его за рукав Аня. В глазах ее трепетали два желтых удлиненных огонька от свечей. Над их головами неярко светили и люстры, но почему-то приковывал к себе взгляд трепетный свет свечей.

— Мне почему-то вспомнился гоголевский «Вий», — прошептал Иван. — Помнишь, панночку и семинариста Брута? Кажется, так его звали?

— Его звали Хома...

— Он слышит? — кивнула она на гроб. — У меня такое впечатление, что душа умершего витает и прямо над гробом и слушает молитву.

— Три дня душа находится поблизости от тела, — серьезно ответил Иван. — А когда похоронят, она улетает далеко-далеко и возвращается лишь на девятый и сороковой день, когда по старинному обряду близкие поминают покойного.

— А потом?

— Что потом?

— Что делает душа в космосе?

— Этого никто не знает, — ответил Иван, когда они потихоньку вышли из храма. Дьяк или священник так ни разу и не посмотрел на них. — Души благочестивых и верующих людей находят успокоение и постоянное пристанище среди подобных себе, а души грешников скитается над землей, пытаются вернуться к живым, но из этого ничего не получается. С того света возврата нет.

— Господи, но почему мы, живые, ничего про тот небесный мир не знаем? — воскликнула Аня.

— А надо ли об этом знать? — раздумчиво сказал Иван. — Я думаю, что все в мире гармонично и продуманно. Тот, кто создавал наш мир, все до мелочей предусмотрел, кроме одного: места на земле человека. То, что делает человек с домом своим — землей — это противоестественно. Не должен был по замыслу Господа Бога человек губить землю. Тут какая-то тайна.

Аня не ответила и тихонько сжала его локоть. Она знала, что Ивану не довелось похоронить своих родителей. Не знала лишь, что он привез из окрестностей Симферополя коробку с землей и кусок обшивки взорвавшегося самолета.

Они бы и не заметили ничего, если бы уже у парадной не услышали протяжный скрип, скрежет металла об асфальт и не увидели, как стоящая неподалеку «восьмерка» вдруг сама по себе накренилась в сторону мусорных баков и передним бампером уперлась в железо. В то же мгновение от машины метнулись к арке две серые фигуры в зимних шапках и куртках. У обоих в руках по снятому колесу. Иван, чуть не сбив с ног Аню, бросился за ними. Один из воров обронил колесо и оно покатилось к подвалу, второй с добычей скрылся в темной арке. Аня ошеломленно смотрела в ту сторону, где исчезли воры и Иван. Ей вдруг стало страшно. Во дворе стояло еще несколько машин, в них, в том числе и в «восьмерке», ритмично мигали на приборном щитке красные огоньки, они будто играли в догонялки: погаснет один, вспыхнет другой, и так без конца. Почему же сигнализация не сработала? Вскоре появился Иван с колесом в руке. Зимняя шапка была сбита на затылок, русые волосы спустились на лоб. Он тяжело дышал.

— Убежали, твари! — зло вырвалось у него и в этот момент что-то негромко звякнуло в той стороне, где стоял с откинутыми крышками большой бурый бак, такие при помощи лебедки грузятся на специальные мусоровозы. Иван ринулся туда, шапка слетела с его головы. Аня хотела подойти и поднять, но тут же забыла про все на свете: в освещенном квадрате — свет падал из окна второго этажа — появились Иван и незнакомец с чем-то длинным и, по-видимому, тяжелым в руке. Вор, пятясь, отступал к арке, ростом он с Рогожина, плечистый, на ногах сапоги с заправленными в голенища брюками. Что-то хищное, звериное, было в облике этого человека. На голове у него полосатая шапочка, какие носят строители. Иван медленно надвигался на него, его руки были растопырены и приподняты вверх, будто он приготовился что-то поймать с неба.

— Отвали, мужик! — глухо произнес вор. — Порешу!

— Брось железяку, — в свою очередь негромко произнес Иван. — Она тебе не поможет.

— Головенку-то я тебе, лопушок, расколю, как орех, — хмыкнул вор. Железка еще выше поднялась над его головой.

Вдруг Иван тигром прыгнул на него и в самый последний момент ловко отклонился от железяки. Ане показалось, что она просвистела рядом с головой Ивана. Она даже зажмурилась, обмирая от ужаса. В следующее мгновение послышался царапающий удар об асфальт, подавшийся вперед вор, не успев выпрямиться, получил удар кулаком по шее. Хрюкнув, он сунулся носом в асфальт. Шапочка его отлетела к мусорному баку. Он хотел приподняться, но Иван нанес ему еще один сильный удар в подбородок, нагнулся, поднял кусок водопроводной трубы. Вор притих, голова его склонилась на грудь. Короткие волосы стояли торчком.

— Ты не знаешь, чья это машина? — спросил Иван, взглянув на Аню.

— Знаю, — подобрав его шапку, сказала она. — Наша.

— Наша?

— Моего отчима, она совсем новая.

— Позови его, — пробурчал он. С родителями Анны он еще ни разу по-родственному не встречался. Видел их, но не разговаривал. Не то, чтобы сторонился их, просто, как говорится, не был представлен, а с незнакомыми людьми он первым не заговаривал.

— Ваня! — отчаянно крикнула Аня, увидев, что вор вытащил из-за голенища что-то блестящее.

Но Иван уже и сам почувствовал опасность: круто развернулся и ногой ударил по руке вора. Финка зазвенела по обледенелому асфальту, отлетев к присыпанной снегом клумбе.

— Возьми, — коротко бросил он Анне.

Она осторожно, будто дохлую мышь, взяла пальцами в кожаной перчатке финку с деревянной рукояткой. Длинная, острая! Ее даже передернуло от ужаса, что эта штука может войти человеку в тело.

— Я тебе руки-ноги переломаю, если еще раз дернешься, — пригрозил Иван и снова обернулся к Ане. — Позови своих!

Она скрылась в подъезде. Через несколько минут во дворе появился не только ее отчим, но еще несколько человек в наспех наброшенной одежде. Бросившись к «восьмерке», невысокий толстенький человек в кожаном пальто, заохал, заахал, даже всплеснул короткими ручками:

— Ну, подонки! Ну, негодяи! Уже под окнами нельзя машину поставить. И эта чертова сигнализация не сработала!

— Может, отключили? — подал кто-то реплику.

— У меня — японская, — сказал еще кто-то. — Сразу бибикает.

— Слышим... — недовольно сказал кто-то. — Спать людям по ночам не даете со своими проклятыми машинами. Чтобы их все украли к чертовой матери!

— Сразу видно, что безлошадный! — хихикнул другой.

Вышедшие на шум владельцы машин тщательно осматривали свои автомобили, потом все собрались возле Ивана и сидящего на асфальте вора. Спиной он прислонился к желтой стене, полосатая шапка валялась неподалеку. Ноги в сапогах были вытянуты, злые сузившиеся глаза устремлены поверх голов людей, будто он что-то высматривал на железной крыше.

— Прибить бы на месте ублюдка, как это делали в старину! — проговорил отчим Ани, его звали Эдуардом Евгеньевичем Дидиным, его падчерица оставила себе фамилию родного отца.

— Валяйте, — усмехнулся Иван. Он знал, что никто до вора и пальцем не дотронется. В доме на Пестеля жили интеллигентные люди. В основном.

— Три колеса успели снять! — возмущался Дидин. — Последнее на двух гайках держится. Какое счастье, что вы их застукали, товарищ!

— Иван Васильевич их застукал, — сказала Аня. — Один против троих!

— До чего же ворье обнаглело, — говорили и другие. Машины под самыми окнами, включена сигнализация, а они все одно — лезут, сволочи!

— Почему все-таки ваша сигнализация не сработала? — поинтересовался у Эдуарда Евгеньевича пожилой мужчина в коротком пальто и теплых тапочках на босу ногу. — У кооператоров покупали?

— У меня еще руль и педаль сцепления на замке, — ответил Дидин, обходя свою «восьмерку» кругом.

— Не надо ставить здесь машины, — высказалась женщина с первого этажа. Она уже не раз устраивала автомобилистам скандалы, что по утрам будят людей, отравляют воздух бензиновой гарью. И что это за сигнализация, когда от кошек, забирающихся погреться на капот, срабатывает.

— А что с этим делать-то? — кивнул на вора, делающего вид, что его тут ничего не касается, спросил мужчина в коротком пальто. Он уже переступал в своих тапочках от холода с ноги на ногу.

— Побегу, вызову милицию! — спохватился Дидин.

— Мама уже, наверное, вызвала, — негромко произнесла Аня. — Я ей сказала.

Иван поднял тяжелый металлический предмет с резьбой и рукояткой, внимательно осмотрел и присвистнул:

— Самодельный домкрат. Поднимает за несколько секунд любую сторону машины. Сразу два колеса можно снимать.

Во двор въехал милицейский «газик» с вертушкой на крыше. Ее желтоватый отблеск отразился на окнах, лицах жильцов. В доме вспыхивали огни, люди выглядывали в форточки.

— Ты иди домой, Аня, — сказал Иван. — Мне придется задержаться.

Он переговорил с капитаном, отдал ему железную трубу, домкрат и финку. В это время второй милиционер в звании старшего сержанта ловко защелкнул наручники на руках сидящего вора.

— Осторожнее, — пробурчал тот. — Они вроде мне тесноваты.

— Перебьешься, парень, — добродушно сказал старший сержант.

Жильцы стали расходиться по квартирам, зажужжал лифт, Эдуард Евгеньевич, как пострадавший, приблизился к капитану и стал рассказывать, как дочь стала звонить в дверь — они с женой уже спали — он быстро оделся и спустился вниз. И вот три открученные колеса, а четвертое на двух гайках держится, видно, не успели отвернуть. Капитану все это было неинтересно, он записал лишь фамилию, адрес, телефон, номер «восьмерки». Переговорив с Рогожиным, тоже нанес в блокнот его координаты. Снятые колеса, как вещественные улики, забирать с собой не стал, лишь погрузил в машину пойманного вора.

— Мы вас вызовем, — коротко сказал капитан, и машина с включенной мигалкой нырнула под арку.

— Иван Васильевич, что же вы не заходите к нам? — приветливо посмотрел снизу вверх на Рогожина Дидин. — Вроде бы мы теперь не чужие?

— Вроде бы да, — улыбнулся Иван.

— Зайдем, Эдуард Евгеньевич, — пообещала Аня. — На днях заглянем.

Иван даже не знал, что она называет отчима по имени-отчеству. Не похоже, что тот на нее сердится.

— Спасибо вам, Иван Васильевич, — тепло поблагодарил Дидин, даже руку пожал. — Теперь резина стоит целое состояние. Придется машину ставить на платную стоянку — гаража у меня нет.

Колеса он не стал заносить в квартиру — сложил в багажник и запер. Скособоченная на двух колесах «восьмерка» рядом с другими машинами выглядела инвалидом.

— Почему именно мою? — задал Дидин риторический вопрос.

— У вас резина новая, — заметил Рогожин. — Лысую они не возьмут.

— Уже поздно, мужчины, — сказала Аня. — Поговорим завтра.

— А ты что, у Ивана Васильевича личный секретарь? — с улыбкой посмотрел на падчерицу Дидин.

— У меня много обязанностей... — не сразу нашлась Аня.

Иван удивленно взглянул на нее: ответ прозвучал несколько двусмысленно. Видно, растерялась девочка!

— Мы ждем вас... на ужин, — сказал Эдуард Евгеньевич. — Живем рядом, а...

— Мы тоже вас приглашаем к себе в субботу, — перебила Аня.

Когда они, уже в третьем часу ночи, погасили ночник в изголовьях кровати, Иван сказал:

— Ань, наверное, надо нам пожениться?

— Ничего себе предложение! — хихикнула она. — Нет, мой милый, пока по всей форме не сделаешь предложение, и не думай об этом. Где цветы? Рука и сердце? Наконец, шампанское?

— Шампанское сейчас не купишь... — зевнул он. — Вся надежда на Глобова.

— Миллионеры у нас все могут.

— Это я, разиня, не купил в начале месяца, а перед Новым годом уже не купишь.

— Значит, люди еще помнят лучшие времена.

— А я уже ни во что не верю... — снова зевнул он. — Разве что в тебя, Анюта.

Она смотрела на смутно белеющее на подушке такое родное лицо и думала, что они уже давно муж и жена. И у них будет ребенок. Она уже чувствует его. Вот и сейчас легонько толкнул в бок. Взяла руку Ивана и положила на округлившийся живот. Немного погодя шепотом спросила:

— Слышишь? Он пошевелился...

— Надо было этому ворюге челюсть набок своротить... — сонно пробормотал Иван и негромко засопел. К ее великому счастью он никогда не храпел, иначе Аня не смогла бы заснуть. Удивительное дело, живя рядом с родителями, она почти не бывала у них. Квартира Рогожина стала ее домом...

Уже засыпая, она подумала, что у Ивана все-таки очень опасная работа. А если бы эта тяжеленная железяка задела его? А нож? Таким громадным ножом ничего не стоит и быка зарезать. Ее даже передернуло от ужаса. А какой он смелый! Один, не раздумывая, вступил в схватку с тремя ворами! Кто еще из ее знакомых на такое способен?..

— Иван, тебя, — позвала утром Аня к телефону.

Он только что закончил водить по щекам и подбородку электрической бритвой и рассматривал себя в круглое зеркало на подоконнике. Иван брился за письменным столом, сюда же подтянул удлинитель. Из окна падал ровный дневной свет и бриться, отодвинув капроновую занавеску, было очень удобно.

Звонила Лиза Ногина. Как только Аня перебралась к нему, Иван сообщил старой приятельнице, что у него теперь живет девушка, на которой он собирается жениться. Просто так, чтобы позлить его, Лола не позвонила бы. В сущности, она была не злой, не вредной. Что-то у нее случилось. Аня наверняка голос Ногиной узнала. На голоса у нее редкостная память, не то что у Ивана — он мог и перепутать, особенно женские голоса. Теперь, когда он стал частным детективом, ему часто звонили клиенты, а так же из агентства. Дегтярев мог поднять среди ночи.

Лола умоляла Ивана немедленно с ней встретиться, голос у нее был очень взволнованный, по телефону она не пожелала объяснить, что случилось. Он сказал, что через полчаса будет у нее в магазине.

— Ты не забыл, что мы в восемь идем на продолжение фильма «Унесенные ветром»? — напомнила Аня, когда он быстро позавтракав, поспешно оделся и собрался уходить.

— Надеюсь, ничто меня не задержит сегодня, — рассеянно ответил он. Из головы не шла Ногина. Что же могло с ней случиться? Опять рэкетиры? В милиции, куда они сдали двоих, заверили, что эти субчики наконец-то попались, они уже были на примете, но вот с поличным все не удавалось их взять.

— У той дамочки, что тебе звонила, был взволнованный голос, — заметила Аня. — У нее неприятности? Кажется, зовут ее Лола?

— Анюта, из тебя получится великолепный сыщик! — рассмеялся Иван. — У тебя чутье...

— Только не говори, как у собаки, — перебила она. — Придешь обедать?

— Постараюсь, — ответил он. В городе не пообедаешь, во-первых, дорого, во-вторых, везде очереди. Иван старался к двум-трем попасть домой. Но скоро им с Аней придется обедать не дома: с понедельника она выходит на работу в их агентство. И зарплата у нее будет 600 рублей. На нее теперь можно купить два с половиной килограмма полукопченой колбасы!.. Они с Дегтяревым решили повысить цены на свои услуги, естественно, и заработки сотрудников агентства возрастут. Рубль падал по отношению к доллару, монетные фабрики сутки напролет печатали деньги, уже появились тысячерублевые и пятитысячные должны скоро войти в обращение. А цены росли и росли...

В электричке было немного народу. Иван с Аней сидели на жесткой деревянной скамье. Когда-то она была обита кожзаменителем, но юные варвары содрали обшивку. И другие скамьи были ободраны. За окном в сумраке мелькали заснеженные деревья, редкие огоньки в окнах дач. Когда поезд тормозил перед очередной станцией, сосны и ели отступали и открывались улицы занесенных снегом дачных поселков. В некоторых домах окна освещены. Люди праздновали Новый 1992 год. Было шесть часов утра. У Ани слипались глаза, она сжимала тонкими пальцами ладонь Ивана. В конце вагона дремала еще одна парочка. Высоченная девица в зимней мужской шапке и низенький толстый парень в бежевой куртке. На остановке вошли еще несколько ранних пташек: две девушки с ярко накрашенными ртами и накладными черными ресницами и четверо хмельных шумных парней. У всех верхняя одежда вывалена в снегу. Боролись или в снежки играли. В вагоне сразу стало шумно, послышался смех.

— А знаешь, мне Глобов понравился, — сказала Аня, моргая. Глаза ее снова обрели былой блеск. — Русский миллионер! Даже не верится. Раньше мы слышали о подпольных миллионерах, за которыми охотилась милиция, а этот легальный... Ведь понятие миллионер, капиталист ассоциировалось у нас с детства с ненавистным образом мистера Твистера Маршака или жующим ананасы буржуем Маяковского... Да еще забыла упомянуть мерзкого буржуина Аркадия Гайдара... А тут обыкновенный простой дядька, правда, симпатичный с умными глазами, пьет коньяк и закусывает селедкой...

— Маринованной миногой, — поправил Иван. — Лимоны тоже были.

— Это здорово, что он не считает денег. Так должно быть. Я давно так вкусно не ела, а уж французского шампанского точно никогда в своей жизни не пила, даже в глаза не видела. Я даже не знаю, чего у него на столе только не было?

— На то он и миллионер, — зевнул Иван.

— А почему ты не миллионер?

— Нет таланту, — усмехнулся он. — Глобов по восемнадцать часов в сутки работает. Про таких как он говорят: не голова, а Дом Советов.

— И жена у него красавица...

— Любовница, — снова поправил Иван. — Жены у него нет.

— Что же так?

— Видно, не все за деньги покупается... — со значением произнес он.

— Он только свистнет — сотни красоток прибегут! — рассмеялась Аня.

— А ты заметила, Натали довольно равнодушно к нему относится. По крайней мере, я не скажу, что она пресмыкается перед ним, как некоторые...

— Что ты имеешь в виду?

— Разве ты не обратила внимания, как смотрел ему в рот Пал Палыч Болтунов? Рыженький советник его по культуре? Да и другие женщины строили ему глазки, когда мужья отворачивались.

— Натали, конечно, очень красивая, — признала Аня. — И держится, как принцесса.

— Болтунов целовал ей ручки и величал принцессой...

Иван не жалел, что встречал Новый год на Комаровской даче Глобова. За два дня до Нового года Андрей Семенович позвонил им с Дегтяревым и пригласил к себе. Иван с Аней первого января уехали на электричке, а Тимофей Викторович с женой остались. Шеф порядочно выпил, что с ним редко случалось, а пьяный он никогда за руль не садился. К Глобову они приехали на его «Жигулях». Дегтярев скорее всего вернется в Санкт-Петербург второго утром. Мимоходом он в праздничной суете сообщил Рогожину, что «хозяин», как они звали миллионера, поручает им новое интересное дело... Уже и контракт подписан. Но в подробности не стал вдаваться, да место и время для этого было неподходящими.

Людей на даче собралось много, в основном друзья и видные сотрудники Глобова. Женщины блистали нарядами, драгоценностями на обнаженных руках и шеях, мужчины были в костюмах, белых рубашках при галстуках. Столы богато накрыты: великолепные закуски, коньяк «Белый аист», колбасы разных сортов, красная рыба, целиком зажаренный на вертеле молочный поросенок, даже был рождественский гусь с яблоками. Обслуживали многочисленных гостей официанты, приглашенные из города. Андрей Семенович тоже был в синем новом костюме, бедой накрахмаленной рубашке, на ногах сверкали лакированные полуботинки. Ни колец, ни перстней он не носил. Красивая статная блондинка с высокой грудью сидела за столом по правую его руку, по левую — Иван глазам своим не поверил! — сидел Александр Борисович Бобровников... Он улыбнулся Рогожину, сделал большие глаза, взглянув на Аню, восхищенно покивал головой. Блондинка была в белом с блестками платье, не скрывавшем ее пышных форм, на шее — сверкающее колье, на пальцах бриллиантовые кольца. По тому вниманию, которое ей уделял Андрей Семенович, можно было понять, что он без ума от нее. Иван поинтересовался у Дегтярева, мол, не жена ли она Глобова? Тогда он еще не знал, что «хозяин» разведен. Тот ему рассказал про развод, а с блондинкой Андрей Семенович познакомился в Москве, сам слетал за ней перед Новым годом и доставил на дачу. Вообще-то, Натали работала в Петербурге, в столице у нее родители. Она была актрисой малоизвестного московского театра. «Хозяин» уговорил ее переехать в Санкт-Петербург, быстро устроил в молодежный театр. Оказывается, он театрал и к тому же меценат: субсидирует этот самый театр. Без его денег модерновый театрик давно бы прогорел. Натали согласилась стать примой театрика.

Когда начались танцы, за белое пианино уселся длинноволосый молодой человек во фраке — Иван смог как следует разглядеть Натали: она была почти одного роста с миллионером, красивое ее лицо, обрамленное золотистыми волосами, освещали огромные голубые глаза. Прекрасная фигура, держится как королева. Ей бы и играть в старинных трагедиях, например, Елену Прекрасную или Травиату. Позже Иван узнал, что пианист — лауреат международного конкурса, виртуоз своего дела. И еще что поразило его в Натали — это фарфоровый цвет лица и ослепительная улыбка, но она не так уж часто одаряла гостей своей улыбкой. Когда в красивой женщине не замечаешь никаких недостатков, она кажется несколько искусственной, как греческая мраморная статуэтка, изваянная талантливым мастером. Слов нет, красива, изящна, но от такой красоты будто веет холодом. На нее можно смотреть, но не дотрагиваться. Надо отдать должное и Андрею Семеновичу, он выглядел рядом с красавицей интересным мужчиной. И не миллионы его украшали. Густые темные волосы с благородной платиновой сединой не закрывали высокий лоб, глаза тепло сияли, стройный, танцует легко, изящно, на губах несколько грустная улыбка. Нет, он не кичился своим богатством, могуществом, красотой своей гостьи, просто деловой занятый человек сегодня полностью расслабился и отдыхал. Был со всеми приветлив, никого не обошел своим вниманием. Его охранники сегодня тоже сидели за столом с гостями. Правда, то один то другой вставали и выходили наружу. Глобов при встрече поцеловал руку Ане, преподнес ей красные гвоздики. Ивану вручил позолоченную электронную зажигалку, а Дегтяреву — ручку «Паркер» в коробке.

С Бобровниковым Ивану довелось побеседовать, когда гости после новогодних тостов и обильной закуски встали из-за стола, чтобы потанцевать. Александр Борисович сам подошел к нему, долго тряс руку, смущенно заглядывал в глаза, будто чувствовал себя виноватым, хотя Рогожину не в чем было его упрекнуть: его бывший шеф сам себя наказал, ввязавшись в сомнительные аферы с антиквариатом...

— Я тебе не успел позвонить, — заговорил он. — Как говорится, прямо с корабля на бал!

— Корабль — это тюрьма? — улыбнулся Иван.

— Мое дело пересмотрели в связи с новыми веяниями в мире бизнеса и освободили подчистую. Да не одного меня.... Нынешнее российское правительство считает, что деловые люди вроде меня больше пользы принесут отечеству не в тюряге, а на воле. Ведь деньги делать далеко не каждый может, верно?

— Я вот точно не могу, — заметил Иван.

— Смешно сажать в тюрьму за спекуляцию и наживу, когда вся страна сейчас занимается спекуляцией и всеми правдами-неправдами люди наживают деньги. В том числе и само правительство. Читал в газетах про правительственные аферы? Я — жалкий цыпленок по сравнению с воротилами, делающими миллиарды. И никого ведь не посадили.

— А как ты сюда попал? — поинтересовался Иван, зная что в выборе знакомых миллионер очень осторожен.

— С Андреем у нас давняя дружба, — улыбнулся Бобровников. — Мы с ним знакомы еще по комсомолу.

— Глобов тоже работал в комсомоле? — удивился Иван. — Что же я ничего про него не слышал?

— Он экономист, — пояснил Александр Борисович. — Когда я был секретарем райкома, он возглавлял отдел коммунального строительства в райисполкоме. Впрочем, у него было много профессий, деловая хватка будь здоров! Потому он и выбился в люди.

— В миллионеры, — машинально поправил Иван.

— Вот оно поганое советское воспитание! Миллионеры, выходит, не люди? Живоглоты, паразиты, мироеды... Так ведь нас учили в школе? И мы с тобой как попки повторяли эти фальшивые истины перед молодежью.

— Глобов, по-моему, неплохой человек, — сказал Иван.

— В любом обществе, дружище, есть хорошие и люди и мерзавцы. Разве в нашей комсомольско-партийной системе было не так?

Рогожин часто задумывался над тем, что же такое все-таки комсомол? Почему он так мгновенно перелицевался? Надо прямо сказать, что комсомольские работники еще в те времена разложились куда больше, чем партийные. Те все-таки побаивались ЦК, Комиссии партийного контроля, а комсомолята пьянствовали, развратничали, жирели на обильных хлебах. ЦК КПСС считалось одной из богатейших организаций в стране. И вот как только грянули перемены, комсомольские работники первыми возглавили разные сомнительные совместные предприятия, занялись выпуском порнографической литературы, открыли видеозалы, где гонялись кассеты самого непристойного содержания...

— Расскажи, чем ты сейчас занимаешься? — спросил Иван.

— Андрей Семенович предложил мне возглавить головное его совместное предприятие по книгоизданию.

— Рад за тебя, — сказал Иван, но тут вспомнил, что этими делами вроде бы занимается Болтунов.

— Тухлый? — усмехнулся Бобровников. — Он же бездельник и демагог!

— А мне показалось, что Глобов его ценит.

— Попомни мое слово: он еще пожалеет, что связался с ним, — мрачно заметил приятель.

— Ты его знаешь?

— Приходилось встречаться... — неохотно ответил приятель.

Раз не хочет говорить, его дело. Ему-то, Рогожину, что за дело до сотрудников и советников «хозяина». Он даже не стал выяснять, почему Бобровников назвал Пал Палыча Тухлым.

Александр Борисович был бледноват, в тюрьме он потерял не меньше десяти килограммов своего веса и ему это пошло только на пользу: исчез животик, щеки немного запали, в глазах появилось нечто грустное, то ли отрешенность от мирской суеты, то ли часто накатывающая задумчивость. В тюрьме есть время серьезно подумать о смысле жизни... Раньше он отличался бьющим через край оптимизмом, любил посмеяться, вкусно поесть, выпить, так и сыпал за столом анекдотами. Он смолоду начал лысеть, светлые волосы постепенно отступали ото лба. Глаза у него небольшие, светлые с желтизной, толстый короткий нос, чувственные губы сердечком, на круглом подбородке ямочка. Лицо типичного комсомольского работника: моложавое, розовое, улыбающееся. Роста он среднего, но широк в тазу. Спортом Бобровников никогда не занимался, в армии не был. Ему по блату дали освобождение, он со школьной скамьи занимался общественной деятельностью: председатель совета отряда, секретарь комсомольской организации, член райкома ВЛКСМ...

— А ты что тут делаешь? — запоздало поинтересовался Александр Борисович. — Как лопнул «Аквик» ты вроде бы ушел из бизнеса? Разочаровался?

— Можно и так сказать.

Иван сообщил ему, что работает в частном детективном агентстве «Защита», услугами которого часто пользуется Глобов.

— Ты же в армии был десантником, — вспомнил приятель. — Вот и пригодилось.

— Мне нравится, — сказал Иван.

— Моя невеста, — поймав взгляд Ани, сообщил он. Она уже несколько раз поглядывала в их сторону, но не захотела прерывать их затянувшуюся беседу.

— С Катей разошелся?

— А ты?

— От меня жена отказалась на другой же день, как меня осудили, — с горечью произнес он. — Тут же нашлись у нее советчики. Я ведь сел с конфискацией имущества. Кое-что она, конечно, успела припрятать для себя...

— Вернут?

— У нас, дорогой Ваня, никогда ничего не возвращают, уж это-то пора бы тебе знать, — сказал Бобровников. — Вот судимость обещали снять.

Иван подозвал Аню и познакомил с Александром Борисовичем. Когда тот вежливо откланялся и растворился в толпе гостей, сказал:

— Бывший мой шеф из «Аквика».

— «Аквика»? А что это такое?

— Была такая хитрая фирма, но неожиданно лопнула, как мыльный пузырь. Мы все оказались за бортом. Шефа посадили, но вот через полгода выпустили.

— То-то он такой бледный и глаза у него несчастные, — сказала наблюдательная Аня.

— Саша не пропадет, — улыбнулся Иван. — Такие как говорится, и в огне не горят и в воде не тонут...

— Ты его недолюбливаешь?

— Российское правительство его простило, мне он ничего плохого не сделал. За что же мне его презирать?

— Ты же как раз таких как он преследуешь.

— Жадность фрайера сгубила, как говорят уголовники, — сказал Иван.

— А ты, пожалуйста, так не говори, —попросила Аня. — Тебе это не идет.

— С кем поведешься...

— Этот Саша не похож на жулика.

— Он не жулик. Он — акула.

— Господи, я его вспомнила! — воскликнула она. — Он приходил к тебе домой с бутылками и пакетами. И женщин приводил... Только тогда он был весь такой кругленький, розовенький как дюшка...

— Дюшка?

— Ну поросеночек, подсвинок.

— Значит, я давно был у тебя под наблюдением?

— Под колпаком! — рассмеялась она.

Слава Богу, что она, зная почти все про него, не ревновала к прошлому и не осуждала. Единственной занозой в ее сердце осталась Лола Ногина. Ее она почему-то невзлюбила, хотя кроме как по телефону с ней никогда не разговаривала.

Электричка резко затормозила, Аня, сидящая напротив, вдруг очутилась на коленях Ивана. Ветер хлестнул в замороженное окно снежной крупой, накал лампочек померк, что-то металлическое громко залязгало под вагоном.

— Что он, с ума сошел? — вырвалось у Ани. Подобрав сумочку с пола, она уселась на прежнее место.

Иван всматривался в белый сумрак, строений не видно, в сугробах лишь проступали очертания деревьев. Здесь настоящая зима. Кто-то остановил поезд стоп-краном. Пожужжав невидимым мотором, он снова тронулся. Были освещены лишь тамбуры, в самом вагоне свет совсем померк. Молодые люди, занявшие переднее отделение, продолжали смеяться и громко разговаривать. На пол выкатилась пустая бутылка из-под водки. Покачалась в проходе и снова укатилась под скамью.

— Странно, что Глобов взял на ответственную работу Сашу Бобровникова, — задумчиво произнес Иван. — Он не терпит тех, кто за его спиной обделывает свои дела-делишки, уж я-то знаю!

— Они же раньше были знакомы, ты сказал. И то, что Андрей Семенович помог старому приятелю в беде, делает ему честь. И в тюрьму не только плохие попадают.

— Ты у меня, Аня, мудрец! — усмехнулся Иван. — Только запомни: в мире бизнеса ничего не делается просто так, здесь чувства не играют никакой роли. По-видимому, Глобов и Бобровников еще раньше обделывали какие-то взаимовыгодные дела. Саша, даже работая в Смольном, делал деньги на ремонте квартир, доставал знакомым финские краны, ванны, паркет, плитку, дубовые двери... В Смольном был специальный отдел, который занимался благоустройством квартир партийных и комсомольских работников.

— Тебя это волнует?

— Бобровников чуть было не втравил и меня в грязные дела «Аквика», — жестко произнес Иван. — Я мог бы тоже загреметь под суд, даже не зная за что! Я ведь бумаги подписывал, за границей заключал контракты.

— Он прекрасно знал, что ты никогда не согласишься заниматься противозаконными делами, — убежденно сказала Аня. — И знал, что тебя не купишь. Разве не так?

Большие глаза ее сейчас казались черными, а щеки совсем бледными, из-под синей вязаной шапочки с помпоном выбивались тугие пряди каштановых волос. И на осунувшемся лице ярким розовым пятном выделялся маленький свежий рот. Пальто ее было расстегнуто, круглые колени, обтянутые черными колготками, притягивали его взгляд.

— Ты высокого мнения обо мне!

— Чтобы не происходило вокруг нас, порядочный человек всегда останется порядочным, это у него в крови, мой милый.

— И порядочные иногда попадают впросак...

— Знаешь почему я ушла из жилконторы? Я вдруг поняла, что меня раздражают эти несчастные женщины с сумками, озлобленные мужчины, старики и старухи, требующие чего-то, сующие под нос какие-то удостоверения, дающие им право на льготы... Каждый день одно и то же, одни и те же лица, бесконечные разговоры о нищете, нехватке продуктов, подорожании... Особенно горюют пенсионеры, что пропали все их многолетние сбережения в сбербанках, что там подбросил Горбачев? Сорок процентов компенсации! А все подорожало в сотни раз! Не хватит сбережений и на похороны... И лица у них недобрые, как будто я виновата, что происходит вокруг! И я поймала себя на мысли, что мне хочется всех их послать к черту... И я... — она запнулась. — Короче, одну женщину, которая опоздала на полчаса за продуктовыми карточками, отправила обратно, заявив, что прием окончен. Она умоляла выдать, а я попросила ее уйти, мол, карточки закрыты в сейфе и опечатаны. И она, бормоча ругательства, ушла.

— Ну и что?

— Карточки лежали у меня в столе, под папкой, мне просто не захотелось ей их выдавать. Что-то нашло на меня — я ее возненавидела. И другие наши работницы поддержали меня. На дверях конторы висит объявление в какое время можно получать карточки и талоны на водку, а они все прут и прут, когда им заблагорассудится...

— А потом тебе захотелось побежать вслед за ней и с извинениями вручить карточки, — сказал Иван. — И тебе до сих пор стыдно, что ты этого не сделала.

— Я сделала это, — помолчав, ответила она. — Узнала по нашей книжке ее адрес — она жила в соседнем доме — принесла ей домой карточки и попросила утром зайти и расписаться в ведомости.

— А она не пришла.

— Пришел вечером грубый подвыпивший мужчина с красным лицом — ее зять — и сказал, что знать ничего не знает и потребовал снова для нее карточки и талон на водку. И я ему выдала, а потом написала заявление об уходе. И две недели, что еще работала, не могла забыть про это.

Иван не успел ответить: по проходу мимо них пробежала плачущая девушка с распущенными черными волосами. Одна щека ее ярко горела, в руках раскрытая сумка. Вслед за ней бежал высокий парень с искаженным злобой лицом, в руке у него темная бутылка, которой он намеревался огреть девушку по голове. Иван, не успев даже привстать, подставил подножку. Парень в голубой куртке с меховым воротником и синим петушком на голове растянулся на грязном полу. Бутылка со звоном отлетела под сидение. Пружинисто вскочив с белыми от бешенства глазами, парень бросился на Ивана, но тот уже стоял в проходе и встретил его коротким тычком правой руки в задранный подбородок. Парень отлетел на пустое соседнее сидение. К ним уже бежали еще двое. Тоже в куртках и с петушками на головах. Девушки, повскакав с сидений, смотрели на происходящее. Парни что-то кричали, но в грохоте мчавшегося поезда слов было не разобрать. Иван знал, что в проходе между двумя рядами желтых ободранных сидений им не развернуться. Одного он тоже вскоре уложил на пол, второй споткнулся об упавшего и бестолково махал кулаками, но до Рогожина ему было не дотянуться. И тут вступил в драку тот, кто бежал с бутылкой за девушкой. Вскочив на скамью, он подпрыгнул под самый потолок и как в кино, где показывают каратистов, длинной ногой в ботинке ударил Ивана в грудь. Тот отлетел к окну, но на ногах удержался, а парень уже снова подпрыгнул на другой скамье чуть не наступив на съежившуюся рядом Аню. На этот раз его нога оказалась крепко схваченной Рогожиным, он вывернул ее в сторону и дернул на себя. Парень с воплем грохнулся на медленно поднимающегося с пола дружка. Электричка стала тормозить, девушки с передней площадки махали парням руками, показывая на выход. Злые, растрепанные молодцы — один из них шарил по полу, отыскивая слетевший с головы петушок — нехотя потянулись к выходу. Тот, которого Иван прихватил за ногу, сильно прихрамывал.

— Падла, мы тебя запомним! — грозился тот, который был ближе к тамбуру. — Мы тебя на куски разрежем, гад!

Иван сделал движение, будто хотел броситься к ним, и парни, чуть не сбивая друг друга с ног, бросились к выходу. Высыпав на заснеженный перрон, они грозили в окно кулаками, красные лица их кривились, рты раскрывались, один из них без петушка на голове грохнул кулаком в грязное стекло. Девицы показывали красные языки, одна махом вскинула полы пальто и юбку и показала толстые ляжки и белые трусики.

— Ладно, хулиганье в петушках, но эти-то... — возмущенно произнесла Аня. — Господи, ну что за люди! Юбку задрала как раз та, за которую ты вступился.

— Разве? — уронил Иван. Грудь ломило, мог бы мерзавец и ключицу сломать! Где они учатся этим диким приемам? Это не каратэ, а какая-то дичь...

В вагон вошли несколько пожилых мужчин и женщин. Они тоже шумно разговаривали, видно было, что выпивши, но никаких безобразий не собирались вытворять. Аня снизу вверх посмотрела на Ивана, все еще стоявшего в проходе. Бутылка снова выкатилась из-под сидения.

— Как ты их... — восхищенно произнесла она, когда электричка стала набирать ход. — Закувыркались как клоуны!

— Он мог бы ей спьяну голову раскроить, а она вон горой за них! — сказал он, тяжело дыша, скулы порозовели, однако худощавое с выступившей щетиной лицо с яростно блестевшими глазами было бесстрастным. — Честное слово, не хотелось с ними драться... Говорят, как начнется год, таким ему и быть...

— Этот, что прыгал козлом на скамье, каратист?

— Они все теперь прыгают, дико орут и бестолку махают ручонками, — сказал Иван. — Насмотрелись на Чака Норриса, Брюса Ли... Каратэ — это искусство, чтобы по-настоящему овладеть им, нужны годы тренироваться...

— А ты владеешь?

— У меня другие приемы, — сказал он. Приятно было чувствовать себя героем в ее глазах, но Иван-то понимал, что победа пусть даже над тремя пьяными парнями — это простая разминка. Тогда у дома, когда он схватился с автомобильными ворами, опасность была побольше. Те знали, что их ожидает и готовы были на все. Иван сказал ей, что у него свои приемы... Это правда, при желании он мог бы голыми руками свернуть любому из них шею или сломать руку-ногу, но нельзя же всякий раз восстанавливать справедливость кулаками?..

В Санкт-Петербурге опять оттепель: снег растаял, даже крыши очистились от него, на тротуарах еще остался лед, перемешанный с грязью. Из водосточных труб с пушечным грохотом вылетали на тротуары ледяные пробки. Прохожие шарахались от машин, обдающих маслянистой жижей. Потом пятна трудно очистить, Иван на себе испытал. Пожилые люди вооружились зонтами — это в январе! — молодые люди не таскали с собой зонты, кое-кто уже ходил без головных уборов. Небо над городом серое, нет-нет заморосит дождь. У мостов на Неве, Мойке, Фонтанке в полыньях плавали утки, многие нахохлившись теснились на льду у берегов. Теперь редко даже сердобольные старушки бросали им хлеб.

Иван, поеживаясь от порывистого ветра с хлесткими каплями, стоял на углу у газетного киоска. Он в теплом плаще, резиновых с байковой подкладкой сапогах и светлой пушистой кепке. Какой-то грузин раз пристал к нему на улице, мол, продай кепку, сколько хочешь заплачу. Иван с трудом от него отвязался. Киоск работал, но покупателей возле него почти не было.

Услышав визг тормозов, Рогожин обернулся: у тротуара остановилась светлая «Волга» с шашечками и из нее вылезла Лола Ногина. Модно одетая, накрашенная. Когда она выставила из такси свои полные ноги в колготках, короткая юбка задралась и Иван с досадой подумал, что уж для этого-то дела могла бы и поскромнее одеться. Ей предстояло сейчас в морге опознать труп Милы Бубновой. Правда, он позвонил ей на работу и она, конечно, не могла переодеться. Иван добирался до морга на метро, потом на трамвае, потеряв почти час на дорогу, а она прикатила на такси. А такси нынче только для богатых. Иван даже по службе не ездил на них. В необходимых случаях пользовался машиной Дегтярева, но она часто простаивала на платной стоянке из-за напряженки в городе с бензином.

— Какой ужас, Иван! — прервала поток невеселых мыслей Рогожина Лола. — Неужели это она?

— Возьми себя в руки, — сурово сказал Иван, видя что она готова прямо на улице зареветь. — Документов при ней не обнаружили, может, и не она. Ты помнишь какие-нибудь у нее на теле приметы, отметины?

Лола повернула к нему побледневшее мокрое лицо с голубыми расширенными от ужаса глазами и шепотом выдохнула:

— Она... так обезображена?

— Месяц пролежала в подвале предназначенного под снос дома, крысы или кто там еще? Все лицо изгрызли...

— Боже! Я боюсь, Ваня! — она даже сделала шаг в сторону, но он взял ее под руку и повел через проходную медицинского учреждения во двор, где у каменного забора находилось приземистое здание морга. Они все походили друг на друга: одноэтажные, с квадратными окнами и покрашенные в бело-синеватый цвет, как раз подстать лицу покойника. И прямо от входа нужно было спускаться по каменной лестнице вниз, будто в преисподню. Там у входа уже стояла милицейская машина с мигалкой... При их приближении из нее вылез следователь в чине капитана. Внимательно посмотрел на понурившуюся молодую женщину, ободряюще улыбнулся:

— Неприятная процедура, но что поделаешь! Очень прошу вас быть внимательной.

И тоже посоветовал ей припомнить какие-нибудь отличительные черточки подруги, например, родинки, коронки на зубах или следы операции на теле. Лола рассеянно слушала, кивала и озиралась, от оцинкованных баков неподалеку тянуло запахом медикаментов и лекарств. Следователь не представился, но Рогожин уже не раз встречался с ним. Звали его Виктором Игнатьевичем Шиповым. Пообещав Ногиной заняться поиском исчезнувшей Людмилы Дмитриевны Бубновой, Иван не раз заглядывал в Управление милиции Выборгского района. Он добился встречи с находящимися в заключении преступниками, которые вымогали деньги у подруг. Пришел к выводу, что эта банда не имела никакого отношения к похищению молодой женщины. Мила Бубнова имела обширный круг знакомых, среди которых были и подозрительные типы, явно связанные с преступным миром. Выяснилось, что она доставала в больнице наркотики, но потом «завязала» с этим опасным делом. Подружки имели дела с иностранцами, а таких бандиты и особенно рэкетиры держали под наблюдением. Иван узнал, что в тот вечер у Бубновой было свидание с финном, они до закрытия сидели в ресторане «Выборгский», потом отправились к ней на квартиру — Лолы тогда с ними не было — финн рано утром ушел от Милы. У него был «Форд» на стоянке, на нем он и уехал в Хельсинки. После этого Бубнову видели в булочной, потом на почте, где она получила посылку из Таллина, очевидно с продуктами. Домой она больше не вернулась. Труп обнаружили месяц спустя, в подвал стали бегать бездомные собаки, а когда ударила оттепель, проходящие мимо к автобусной остановке люди почувствовали неприятный запах из разбитого подвального окна. Труп уже два дня лежит в морге, одежды на нем не было. Мать и больной отец Бубновой находились в санатории под Москвой. Адрес санатория никто не выяснил.

— Это она, — с трудом выговорила Лола и выбежала из мрачного холодного помещения с низким сводчатым потолком бледно-синего цвета. На улице ее вырвало.

— Что вы заметили? — подошел к ней Шипов.

Лола носовым платком вытерла губы, размазав помаду. Глядя на него затравленными глазами, с трудом произнесла:

— На правой груди шрам — была затвердение и ей сделали операцию. Волосы, родинка... Она это, она.

— Так всегда с женщинами, — равнодушно заметил капитан Шипов, когда Ногина отошла от них, снова подавляя рвоту. Удлиненное лицо его чисто выбрито, нос толстый со шрамом на конце. Или бывший боксер или в схватке с преступником пострадал, сделал вывод Рогожин. Спрашивать невысокого мрачноватого капитана об этом, конечно, не стал. Иван уже заметил, что профессионалы относятся к ним, частным детективам, снисходительно, хотя сами и не прочь стать такими же. Познакомившись, первым делом интересуются, сколько им платят. Дело-то новое в стране.

— Главное узнала, — сказал Иван, чтобы что-нибудь сказать. У него у самого тошнота подкатывала к горлу. Видеть даже под полиэтиленовой пленкой обгрызенный крысами и собаками лежалый женский труп без лица — это далеко не всякому под силу. А труп пришлось переворачивать на спину, чтобы показать Лоле правую лопатку, на которой по ее словам у Милы было овальное родимое пятно. Следователю пришлось надеть огромные резиновые перчатки с двумя пальцами. Служитель пододвинул яркую лампу на штативе, направил свет на зеленоватый, мрачный труп. Шрам на груди был заметен, а ниже — черная дыра. Патологоанатом уже установил, что жертву сначала оглушили тупым предметом по затылку, потом этим же предметом, предположительно молотком или туристическим топориком, размозжили висок, отчего и наступила смерть. Изнасилования не было.

Лолу они у проходной не обнаружили, по-видимому, не стала дожидаться и уехала. Иван вспомнил, что когда они уходили, такси осталось стоять у тротуара с выключенным зеленым огоньком.

— Черт, я не успел даже дать ей подписать акт, — проворчал Шипов.

— Я ее сегодня увижу, — сказал Иван.

Капитан протянул ему машинописный лист бумаги, показал, где нужно Ногиной поставить свою подпись.

— Можете по почте переслать, — сказал он. — Вряд ли мы этот случай скоро распутаем, если вообще распутаем.

Рогожин уже заметил, что капитан большой пессимист. И лицо у него с покалеченным носом было унылым.

— Неужели ее убили из-за посылки? — пряча в папку лист, проговорил Иван.

— Столько всякой мрази развелось в городе святого Петра... — покачал головой Шипов. — И в основном действуют приезжие. Я бы на месте мэра запретил им без документов ступать на наши улицы! Своих преступников мы худо-бедно понемногу вылавливаем, по почерку узнаем, а вот с гастролерами беда! Эти как саранча налетают, а потом найди их? Прячутся по норам, чердакам, подвалам.

— А этого... — кивнул Иван на морг. — Найдете?

— Будем искать, — не очень-то уверенно проговорил Виктор Игнатьевич. — Время-то упущено: ни следов, ни свидетелей. Я сюда приехал на машине, а мой коллега поехал на общественном транспорте расследовать ночное убийство на Черной речке. Бензина шоферам оперативных машин выдают по десять литров на день. Да что на день! На три дня.

— Мы и того не имеем, — заметил Иван. — Ни техники, ни оружия.

— Зато платят вам больше, чем нам, — желчно сказал капитан. — И наверное, дураков и предателей у себя не держите.

— Дураков и предателей лет, — улыбнулся Рогожин.

Ему вспомнился американский боевик, который они вчера с Аней посмотрели в «Колизее»: диспетчер дал команду патрульным машинам ехать по такому-то адресу, так через несколько минут с полсотни машин с мигалками окружили здание, где засели террористы... А какое вооружение! От автоматических пистолетов разных систем, автоматов до ручных пулеметов и мощных огнеметов... Такое можно и увидеть у нас только в кино.

— Я вам не завидую, — миролюбиво сказал на прощанье Шипов. — Без огнестрельного оружия бороться с бандитами — это не сахар! Я ведь думал, что вы только неверных мужей и жен выслеживаете.

— И такое случается, — согласился Иван, но говорить ему, что пока таких поручений он не выполнял не стал.

Следователь уехал, а Иван пошел к трамвайной остановке. Придется ехать в магазин на Лиговку. А может расстроенная Лола уехала на такси домой?..

Услышав мелодичный перезвон колоколов, Иван подошел к окну и отодвинул занавески, взглянул на Спасо-Преображенский собор. В вечернем сумраке он казалось весь желто светился изнутри. За оградой косо отпечатались на белых стенах голые черные ветви деревьев. Сама чугунная ограда из стоящих на каменных постаментах разнокалиберных пушек, опутанных толстыми цепями, тускло блестела. Кругом поблескивали неглубокие лужи, а собор был окружен чудом сохранившимся в эту январскую оттепель снегом. Лишь возле толстых стволов лип темнела земля. Все небо затянуто белесыми облаками, а над зеленоватыми куполами посверкивают звезды и лунный свет посеребрил кресты на них.

В соборе шла вечерняя служба. Иногда к полураскрытым дверям торопливо спешил кто-нибудь из верующих. Звон колоколов то усиливался, то замирал. Иван почувствовал вдруг неодолимую тягу оказаться среди молящихся, так, наверное, заблудившийся путник, заметив вдали сверкнувший огонек, с надеждой устремляется к нему...

— Как красиво и торжественно, — услышал он голос Ани. Даже не услышал как она подошла и встала рядом. Свет в комнате он не включил, лишь из прихожей падала на ковер неширокая желтая полоса.

— Славят непорочную Деву Марию и родившегося сына человеческого Иисуса Христа, — сказал Иван. Он знал историю рождения Христа по Новому завету из Библии.

— Пойдем туда, — негромко произнесла Аня, глядя на величественный собор. — Ты посмотри: все небо затянуто, а над куполами мерцают звезды. И кресты сияют.

— Я вижу, — ответил он. Удивительно, что желание пойти на вечернюю службу возникло и у нее. Иван уже не раз замечал, что они часто мыслят одинаково. Такого никогда не случалось, когда он жил с Катериной.

— Но мы же не постились, — вспомнил он, когда они уже миновали чугунную калитку, всегда широко распахнутую.

— Сейчас весь простой народ постится, — ответила Аня. — И не сорок дней, а, пожалуй, год. В магазинах ни мяса, ни колбасы, ни ветчины. Видно, сам Господь Бог послал нам этот великий пост...

— Не греши на Бога — морят голодом людей наши земные правители.

— Опять политика! — вздохнула Аня. — Забудь о ней хоть в храме.

В соборе и немудрено было забыть обо всем мирском: дрожащий свет толстых и тонких свечей, блеск позолоты на иконах и предметах культа, торжественное, берущее за душу пение хора на клиросе, сверкающие вышивкой праздничные одеяния священников, дымящие ладаном паникадила — все это настраивало на торжественный лад. Шло Всенощное бдение, слаженный хор пел торжественную песню Исайи: «С нами Бог, разумейте, языци, и покаряйтеся, яко с нами Бо-о-г!»

Иван и Аня стояли в толпе, многие часто кланялись и истово осеняли себя крестным знаменем. Некоторые делали это робко, неумело, оглядываясь на других. Здесь были люди разных возрастов, пожалуй, молодых людей ничуть не меньше, чем стариков и старух. Новая профессия Рогожина приучила его не только к внимательности, запоминанию всяческих незначительных деталей, но и к разгадыванию характеров незнакомых людей по их лицам. Шагая по улицам, а он последнее время предпочитал ходить пешком, чем давиться в переполненном общественном транспорте, Иван исподтишка пристально вглядывался в лица встречных. Это было интересным занятием! Когда человек идет по улице, погруженный в собственные мысли, он не думает о том, какое у него в этот момент лицо. Много печальных, озабоченных, но все же добрых лиц, встречаются благородные, интеллигентные лица — их тоже порядочно, но много и жестоких, злобных, завистливых, снедаемых преступными мыслями. Низкие лбы, пустые глаза, скошенные подбородки. Особенно это заметно у алкоголиков с похмелья. Много опустившихся багроволицых пожилых женщин. Пьяная, матерящаяся женщина — это тягостное зрелище. А такое встречалось немало. Да и женщинами-то их трудно было назвать.

Есть люди способные видеть ауру — невидимое сияние вокруг головы — так вот Иван был убежден, что у насильников, преступников отсутствует аура, потому что у них нет души. Эти отбросы общества со дня рождения покинул Ангел-хранитель и их черными душами без борьбы завладели бесы, нечистая сила. Это та самая черная рать, на которую опирается дьявольская сила. И Сатана тоже защищает своих слуг и помощников, творящих на земле зло. Иван надеялся, что сможет по внешнему виду отличить хорошего человека от плохого, бандита и жулика от честного.

И сейчас, вглядываясь в озаренные колеблющимся светом свечей лица присутствующих на Всенощной, он искал людей с аурой, истинно верующих в Бога. Конечно, в соборе были и просто любопытные, в православные храмы вход никому не запрещен, даже безбожникам. И он приходил к мысли, что больше здесь все-таки верующих, много и таких, кто искренне хочет верить в Бога. Разве можно винить людей за то, что десятилетиями бесовские силы, заправляющие Россией, все делали, чтобы вытравить Бога, веру из души русских людей? Ведь с чего началась революция? С разрушения храмов, церквей, осквернения наших святынь. Страшным примером явилось разрушение Храма Христа Спасителя в Москве. Разве не бесы в людском облике совершили это? С самого рождения ребенка в советской России сотни тысяч бесов с учеными званиями высмеивали Бога, преследовали верующих, храмы превращали в склады и скотники. И все равно не убили в русских веру в Бога. Вон сколько их сейчас приобщается к святым-таинствам. И это по всей святой Руси!

Ну а любители острых ощущений и любопытные тоже наверняка получат в храме заряд благодати и умиротворения, а может многие и приблизятся к Богу. Ну а он, Иван Рогожин, что чувствует сейчас? В сверхъестественные силы он верит, в НЛО, полтергейстов, инопланетян — то же, склоняется и к тому, что существует новая космическая жизнь после смерти, верит в Сверхразумное космическое Божество, создавшее вселенную — начало начал, планеты, космос, верит в пришествие на эту грешную землю Сына Божьего — Иисуса Христа... Сколько он за последнее время прочел книг про это. Доктор Моуди «Жизнь после жизни», А. Ландсберг, Ч. Файе «Встречи с тем, что мы называем смертью», Л. Йотсон «Ошибка Ромео». Не пропустил ни одного выпуска «Аномалии», «НЛО». Сколько мучительных размышлений, сомнений и надежд. Но, наверное, все-таки каждый сам по себе приходит к Богу.

Аня, глядя сияющими глазами на монументального длинноволосого и золотобородого священника в митре с большим серебряным крестом в руке, стиснула ладонь Ивана. Аня тоже верит. И у нее есть аура над головой, хотя Ивану и не дано ее видеть. Она сказала, что будет его женой, если их обвенчают в церкви. А разве его встреча с ней — это не благоволение к ним Бога? Никогда еще Иван не был счастлив так, как с Аней Журавлевой. После низкого предательства жены он думал, что никогда больше не сможет поверить ни одной женщине... Наверное, какое-то время все так думают. Ане он верит свято, знает, что она его никогда не предаст, не оставит. И ведь кто-то свыше внушил ему эту веру? В Ане заложено все то лучшее, что должно быть в каждом порядочном человеке. Заложено от рождения и Ангел-хранитель оберегает ее. А вот его, Ивана, оберегает? Этого он не знал.

— Мы будем ходить на все большие религиозные праздники, — прошептала Аня. — Если бы ты знал, как мне сейчас хорошо!

— Знаю, — сказал он и тоже легонько пожал ее теплую руку.

«Христос рождается, славите-е-е... — звучал чистый густой бас священника. — Христос с небес, срящите-е-е, Христос на земли, возноситеся-я-я! Пойте Господе-ви вся земля-я-я, и веселием воспойте людие, яко про-славися-я-я-а...»

Каждую пятницу утром Иван с синей спортивной сумкой, из которой торчал завернутый в газету веник, ходил в баню. С тех самых пор, когда вернулся из армии. От его дома на улице Пестеля до бани на Чайковского было всего семь-десять минут ходьбы. Аня никак не могла понять его пристрастия к русской бане. Она мылась в ванне, напускала туда ароматического шампуня, нежилась по часу в зеленоватой пенистой воде, потом долго стояла под душем. Если Иван был дома, звала потереть спину, что он всегда проделывал с большим удовольствием. Спина у нее была белой, узкой с ложбинкой вдоль лопаток. Он готов был бесконечно водить мыльной мочалкой по ее гладкому белому телу, но она быстро выставляла его из маленького душного помещения, до потолка облицованного зеленоватой плиткой. Проворная рука с мочалкой Ивана иногда игриво пробиралась дальше, чем положено, и это вызывало протест у Анны. Она предпочитала отдаваться одному какому-нибудь делу, но зато полностью.

Иван мылся в ванной лишь когда баня была почему-либо закрыта или когда возвращался с работы мокрый и заляпанный грязью. Случалось с легкого похмелья — сильно он никогда не напивался — утром стоял под душем с ледяной водой. Истинное удовольствие он получал лишь в бане. И в пятницу даже Дегтярев с утра не беспокоил, знал что у Ивана банный день. В пятницу в это время народу немного, знакомый банщик давал номерок в привычное для него отделение. В нынешние времена полуторачасовое пребывание в бане стоило семнадцать рублей, не считая простыней и полотенец. Простыни Иван и не брал с собой — у него всегда была пара льняных полотенец. Не оттого, что был скрягой — на баню бы не пожалел — но даже такие дорогие простыни были в бане не всегда. За полтора часа он успевал три раза попариться в русской парилке и столько же раз пропотеть до розово-мраморных пятен на ногах и руках в сауне. За годы посещения бани, естественно появились знакомые, не зная друг друга по имени, они раскланивались в холле, изредка перебрасывались несколькими словами о том какой нынче пар или температура в сауне. Один высокий и худой как жердь мужчина с длинными редкими волосами почему-то звал Ивана полковником. Очевидно, потому, что рядом было военное училище на Литейном и КГБ. Военные в форме часто приходили сюда. В разговоры Иван не вступал, в бане он истово парился, предпочитал быть наедине с самим собой, а разговоры затягивали как в болото и отвлекали от раз и навсегда заведенного процесса наслаждения парной и сауной. Не понимал он и шумных компаний, располагающихся в буфете с водкой, пивом и шашлыками. Эти засиживались в зале иногда до самого вечера. Не понимал и как можно лезть с веником на полок хмельному? Да и в сауне неприятно было сидеть рядом с нетрезвыми людьми, громко болтающими. Впрочем, подобные компании предпочитали заявляться в баню в субботу или воскресенье — в пятницу загулявших голышом редко встретишь.

Иван сидел в жаркой сауне один. Под ним полотенце, на ногах резиновые шлепанцы, на голове — шерстяная лыжная шапочка. Брезентовые рукавицы он надевал, когда парился в русской парилке. Сауна обита узкими деревянными досками, они потемнели, кое-где на стенах выступила янтарная смола, от раскаленных камней на решетке пышет жаром. Градусов 100—200. Дышится нормально, физически ощущаешь как раскрываются поры и начинает выделяться обильный пот. Пропитанный жаром и сухим деревом воздух прочищает бронхи, если есть простуда сауна вылечит, а веник в парилке снимет ломоту в пояснице, боли в суставах. С лица на скамью — Иван сидит на верхней полке — срываются полновесные капли и тут же испаряются. Когда народу в сауне много, температура сразу же падает, тем более, что некоторые ротозеи долго держат дверь открытой. Дилетанты приходят в сауну без полотенец, простыней и еще босиком. Вот и приходится им стоять на горячем полу, поджимая то одну, то другую ногу, сесть на раскаленные доски тоже неприятно.

Он считает капли, когда их сорвется с носа 21, встанет и уйдет в зал отдыхать. Там его ожидает бутылка минеральной или пепси. Выскочив из сауны и сбросив шлепанцы, Иван взбирается по металлической лестнице на край квадратного чана и бухается в почти ледяную воду. Проплыв до края, отталкивается и вскоре вылезает из квадратного металлического чана, который именуется бассейном. Когда многолюдно, то многие даже взрослые мужчины, ныряя в бассейн, истошно орут. Это Ивана раздражает и он уходит в раздевалку. Теперь можно, обернув вокруг бедер полотенце, посидеть и отдохнуть перед парилкой. Воду пьет из бутылки и затыкает пробкой. Он почти не замечает лиц, здесь в бане ему профессиональная наблюдательность ни к чему. Здесь он в расплавленно-расслабленном состоянии и оно ему очень нравится. Часы над входом почти всегда неисправны, но Иван и без часов укладывается в свои полтора часа, а если и прихватит пяток минут, банщик ничего не скажет, знает что русоволосый мускулистый молодой мужчина знает свое время.

Великое дело все же парилка с сауной! Выходишь на улицу не только чистым, но будто бы обновленным: во всем теле бодрость, дышится легко, мысли текут спокойно, ничто тебя пока не раздражает. Готов разбежаться и... птицей полететь над городом! Правда, все это быстро пройдет, но пока шагаешь по Литейному проспекту и безрадостная жизнь в зимнем Санкт-Петербурге уже и не кажется такой уж безнадежной.

Собираясь повернуть с Литейного на улицу Пестеля, он вдруг увидел перед красным светофором сверкающий вишневый «Мерседес». Рыжеватый толстячок в коричневой кожаной куртке небрежно держался за руль. Голова его с редкими, ежиком, светлыми волосами была крупной, лобастой, на толстом коротком пальце массивный перстень. По укоренившейся привычке все видеть и запоминать это отложилось в памяти Рогожина. Рыжеватый боровок — типичный современный бизнесмен, про которых говорят из грязи в князи, лишь мельком привлек внимание Ивана — он во все глаза смотрел на сидящую рядом с ним Лолу Ногину. Она тоже была в кожаной куртке с приподнятыми плечами, но только в оранжевой, желтые волосы ее спускались на плечи, полное округлое лицо было повернуто к водителю. Лола чему-то заразительно смеялась. Накрашенный рот широко раскрывался, сузившиеся голубые глаза блестели.

«Мерседес» плавно тронулся и, обгоняя другие машины, устремился в сторону Литейного моста. Ну и дела! Только что на днях похоронила свою лучшую подругу Милу Бубнову и уже веселится!

Иван раскопал все-таки, что Бубнову убили не рэкетиры, но кто, он не знал. Ничем не мог ему помочь и следователь капитан Шипов. Рогожин пообещал Лоле найти подругу и нашел ее... Когда взялся за это дело, уже знал, что ее нет в живых. Детей еще могут у миллионеров похитить — у нас теперь и такое бывает — но взрослого человека, пропавшего без вести, ищи в Неве или на суше, где поукромнее место. Чаще всего на свалках и в заброшенных сырых подвалах. Нет дня в Петербурге, чтобы не произошло убийство, а грабежей, насилий, кровавых драк — не счесть!

У Спасо-Преображенского собора он повстречал молоденькую маму в куртке и джинсах, она держала за руку маленького мальчугана в пушистой шапочке, глазастого, смеющегося, с теннисным мячиком в руке. Нагибаясь к нему смеялась и мама, сверкая белыми зубами. Глаза у нее большие и синие-синие.

«Слава Богу, — подумал он. — Есть еще и у нас счастливые люди!» И еще подумал, что счастливые мама и сынишка повстречались ему не где-нибудь, а у ворот Божьего храма.

Белый с голубой полосой и тонированными окнами микроавтобус незаметно набирал на шоссе под сто километров и Лола бросала на Сережу Кошкина неодобрительные взгляды. Хотя Приморское шоссе и сухое и чистое от снега, кое-где еще поблескивал лед. Из приемника лилась спокойная музыка, встречные машины проносились с мягким шелестящим шорохом. Сережа в своей неизменной кожаной куртке с многочисленными, набитыми всякой всячиной карманами, на голове ворсистая коричневая кепка. Тоже фирменная, Кошкин носил вещи только модные и известных западных фирм. Он чисто выбрит, от него пахнет хорошим одеколоном. Иногда он бывает симпатичным, вот только цвет лица у него всегда багровый. Лола слышала от покойной Милы, что он запойный. Запивает редко, но надолго. Иногда сидит дома и глушит водку целый месяц. И потом он блондин, а у них всегда розовые лица. Заснеженные ели и сосны то совсем близко подступают к извилистому неширокому за Зеленогорском шоссе, то разбегаются в стороны и открываются дачные поселки. Пустынны они в эту пору, редко к какому дому ведет протоптанная в снегу тропинка. В Санкт-Петербурге нет снега, а здесь все белым-бело. Над Финским заливом слабым багрянцем прихватило редкие облака на пепельном небе, на берегах, где деревья низкорослые и корявые, громоздятся сверкающие ледяные торосы, а далеко за ними на белом ледяном поле чернеют неподвижные фигурки рыболовов.

Сережа похвастался, что этот автобус Мартин Корлавайн пообещал продать ему с солидной скидкой. Ему, конечно, он не нужен, но можно загнать за несколько миллиончиков! И даже за валюту. У Сережи есть такие покупатели. Микроавтобусы сейчас в моде. Кооператоры хватают их только дай. Мартин срочно вылетел из Санкт-Петербурга в Голландию и поручил Кошкину отогнать микроавтобус в Хельсинки. На автобусе финские номера, а в бумажнике у Сережи — доверенность.

В автобусе тепло, уютно и есть стереомагнитофон. В нем можно даже спать на раскладных задних сидениях.

— Не грусти, Лолик, — широко улыбается Сережа. — Было бы чего жалеть! Город весь в дерьме, петербуржцы злые, ненавидят друг друга, а особенно тех, кто добился в это прекрасное для ловких и оборотистых людей время.

— Например ты, — подала голос Лола.

— Тебе тоже не приходится жаловаться на жизнь.

— Многие считают, что хуже времени на Руси, чем сейчас, еще никогда не было.

— Так рассуждают пьянь и бездельники, привыкшие ничего не делать и получать зарплату. Им конечно, не по вкусу, что кто-то разбогател и все теперь имеет, а они, Лолочка, никогда ничего не имели и иметь не будут, потому что пропивают все: и свое и чужое. Пьют на работе, дома, на отдыхе.

— Но ведь обнищали и те, кто честно работали и не пили, — возразила она. — Особенно пострадали пенсионеры. Они вещи продают, книги, свои ордена и медали.

— Пенсионеры! — хмыкнул Кошкин. — Эти свое отжили, а молодым придется приспосабливаться к новым условиям и знаешь, кто выкарабкается? Способные, оборотистые, жесткие ребята! А лентяям, пьяницам придется туго. Как это? Естественный отбор. Да и нигде больше столько рваной пьяни и нет как у нас. Этим будет крышка, им не выжить. Это, Лолочка, закон природы: сильные выживают, слабые умирают. Небось, смотришь программу «В мире животных»? Удав заглатывает кролика, лев убивает трепещущую лань.

— А я кто? Кролик или лань?

— Ты симпапуля, Лолик! — рассмеялся Сережа. — И потом тебя не проглотишь. Тебя ждет новая красивая жизнь в богатой стране.

— Он хоть женится на мне?

— Разве в этом дело? Главное, что ты уберешься из этой паршивой страны, которая еще оё-ёй как долго не поднимется из праха! С таким-то народом! Глупый, забитый, горластый. Знаешь за кого быдло голосует и выбирает? Как раз того, кто их ненавидит. Показывают тебя по телевидению, пишут о тебе в газетах — тебя и выберут. Знаешь сколько у нас депутатов газетчиков, телекомментаторов и даже дикторов? Полно! Да что говорить, быдло оно и есть быдло. Его ничего не стоит обмануть.

— Что ты и делаешь, — уколола расстроенная Лола.

— Не скажи! — возразил он. — Я имею дело с богатыми людьми. Должен ведь кто-то их обеспечивать красивыми товарами, одеждой — здесь? Это и есть моя работа. Поднакоплю валюты, может, и я сменю отечество. Не прозябать же здесь весь свой век?

— Ты не прозябаешь, Котик!

— Еще не хватало! — рассмеялся он. — Я ни при какой власти не буду прозябать. У меня, киска, талант к бизнесу. Да и тебе грех плакаться: там будешь как сыр в масле кататься! Все в магазинах есть, красивых женщин финны ценят. Ты будешь, цыпка, в Хельсинках на виду. И Мартин будет тебя на руках носить, а все ему будут завидовать...

— Погоди, я что-то не пойму, — обеспокоенно покосилась на него Лола. — Он ведь сказал, что женится на мне. Если это ловушка, то вот что, дорогой Котик, разворачивайся и поехали обратно!

— Да женится, женится... — протянул он. — Он тебе ведь послал вызов? Вспомни, почти каждую неделю мотался из Хельсинок в Питер и все ради тебя...

— Тебя он тоже не забывал... — вставила Лола. — И товар и валюта...

— Наши дела тебя не касаются, — оборвал Сережа. — Поговорим лучше о другом... Я не слепой и вижу: Мартин в тебя влюблен. После убийства Милы Бубновой он решил тебя забрать в Финляндию.

— А сам за мной не приехал...

— Говорю же срочно вылетел в Голландию. Велел тебе передать, что привезет оттуда французские духи... — Сережа засунул руку в один из карманов куртки и достал несколько блестящих ключей с брелоком. — Ключи мне вручил от своего дома. Ты одна там поживешь всего-то пять дней. Холодильник ломится от деликатесов, есть виски, мартини.

— Я ведь ни бум-бум по-фински, — вздохнула Лола. — И совсем не знаю Хельсинки. Заблужусь там и не смогу объяснить, где мой дом...

— Верно, твой дом! — воскликнул Сережа. — Надеюсь и для меня там всегда найдется местечко, когда загляну к вам, а, старушка?

— Не называй меня старушкой, — возмутилась Лола.

— Ты секс-бомбочка, Лолик! — балагурил Кошкин. — За что и полюбил тебя Мартин. Где говорит только не побывал, но лучше Лолочки женщины не встречал.

— Ты прирожденный сваха, Сережа, — улыбнулась и Лола. — Свел меня с Мартином, передавал от него подарки, а теперь вот везешь в чужую страну... — она поежилась, будто от озноба. — Мне что-то страшно. Конечно, он не урод, но я его не люблю. Финны — они какие-то холодные, чужие.

— Главное он тебя любит, — сказал Сережа. — Мартин работает в небольшой посреднической фирме по продаже электроники, много ездит по заграницам. Он не миллионер, но марок и долларов у него хватит, чтобы ты ни в чем не нуждалась. И он не жмот, уж я-то знаю!

— А как надоем ему?

— Тебя же никто не лишил советского гражданства. Всегда можешь вернуться в родной Питер, ты даже не выписалась из квартиры. Кстати, надумаешь продавать ее — я на очереди, лады?

— Ты обещал фирменный замок поставить на дверь моей комнаты, — напомнила Лола. — У меня много там чего ценного осталось, я с собой взяла только самое необходимое.

—  Бу сде! — ответил Сережа. — Соседи по твоей коммуналке меня знают, так что без проблем. Приведу человечка и он за час поставит. С тебя за финский замочек трюльник!

— Не мелочись! — поморщилась Лола.

— Мартин толковал, что если бы ты сумела обменять с доплатой свою комнату на отдельную квартиру, он готов валюту вложить. Чем мотаться по гостиницам, будете иметь отдельную квартиру.

— Вот и займись, — сказала Лола. — А я в таких делах не кумекаю. И у Мартина не получится. Тут надо иметь связи, Сереженька.

— Буду думать, — пообещал он.

— В чужой стране, конечно, лучше быть женой, чем любовницей, — рассуждала Лола. — Это здесь я могла развернуться, Котик, а там? Буду привязана как цепочкой к Мартину. Я заметила, он ревнивый. Спрашивал не трахалась ли я с тобой?

— А ты что? — обеспокоенно спросил он.

— Я не рассказываю про своих любовников.

— Лолик, ты опытная баба, — задушевно начал Сережа. — Ищи подходы. Как познакомился с тобой Мартин, так про всех других баб в Питере позабыл. Тоже как и все опасается СПИДа, да и не мальчик... Приручи, привяжи сама его к себе — он через месяц и потащит тебя под венец!

— Значит, мое замужество — это не верняк? — нахмурилась Лола.

— Я так понял, что он женится на тебе, — смутился Сережа. — Разве иначе он забрал бы тебя из Питера? Свистни — любая сучка... Я хотел сказать любая красотка с Невского поедет с ним.

— Мне нужно гордиться, что свистнули мне? — усмехнулась Лола.

— Не мне тебя учить как нужно словить на крючок крутого мужика! Царствие небесное Милке — она это умела делать.

Некоторое время они помолчали. Кошкин внимательно смотрел на дорогу, чем дальше от Петербурга, тем меньше встречных машин, видно, финны не очень-то рвутся к нам по зиме. Совсем низко над белыми вершинами деревьев пролетел зеленый вертолет с красными звездами на фюзеляже, ослепительно блеснуло огнем стекло на округлом носу. Огромный сверкающий круг, зеленая кабина на фоне поголубевшего неба — это было красиво. На обочине стоял невысокий мужчина в черном полушубке, меховых унтах с двустволкой за спиной, рядом с ним сидела на снегу коричневая гончая. Охотник поднял руку, но Сережа не остановился. Теперь редко кто решался останавливаться за городом. В газетах писали о нападениях бандитов на автомобилистов. Сунут пистолет под нос — и вон из машины! Лола мучительно размышляла о внезапной перемене в своей жизни. Пугала неопределенность. С Мартином Карвалайном была знакома уже около полугода. Сережа Кошкин заранее предупреждал о его приезде из Хельсинки. Широкоплечий, почти одного роста с ней светлоглазый белобрысый финн не отличался приятной внешностью: лицо у него длинное, скулы торчат, бритый подбородок даже не с двумя, а с тремя ямочками, точнее вмятинами. Будто крупной дробью его зацепило. Глаза маленькие с короткими белыми ресницами, на голове не слишком густая льняная шевелюра. Хоть лысины нет. Улыбался Мартин Карвалайн редко. Одет был модно, но без излишнего щегольства: кожаное пальто на меху, роскошные теплые сапоги «Саламандра», на голове смешная шапочка с клапанами для ушей. В постели был не очень уж страстный, но зато без особых выкрутасов. Не заставлял изощряться. Как и другие ее знакомые финны, Мартин много пил, говорил, что такое только в Петербурге с ним случается. Еще давно, когда в Финляндии был сухой закон, он с друзьями частенько заезжал в Ленинград, останавливался в «Европейской» или «Астории» и беспробудно пьянствовал все выходные, почти не выходя из номера. Приходили, конечно, и девочки... Но и пьяный головы не терял и не становился скотиной. Это Лоле нравилось. По-русски изъяснялся с типичным финским акцентом, что ее забавляло. Последние два месяца Мартин часто бывал в Питере. Его всегда здесь встречал и сопровождал Сережа Кошкин. Мартин снабжал его заказанными товарами и марками, Сережа в свою очередь добывал ему то, что ему было нужно. Хотя Лола и не понимала, что можно увезти из нищей голодной России в богатую преуспевающую Финляндию?..

Но вот оказывается что-то и кого-то можно. Например, ее. Мартин решил, что Лола должна с ним жить в Хельсинки. Придется немного и поработать, но что за работа не сказал. Поначалу она не придавала его словам значения, но когда перед поездкой в Голландию Мартин заявил, что он поручает Кошкину перевезти ее в Хельсинки в его квартиру — приглашения они быстро оформили — она поняла, что это серьезно. Сережа быстро убедил ее, что она ничего не теряет. Мартин два года назад развелся со своей женой, кстати, тоже наполовину русской и теперь мечтает Лолу сделать своей... Вот только кем: женой или штатной любовницей? Точнее, своей собственностью, любовницей она и так была. Сережа и сам какое-то время походил в Лолиных любовниках — это у них началось с той поездки в Лисий Нос к его плешивому приятелю Витюку — но как неожиданно началось, так быстро и кончилось. Сразу после того как он привез к Миле Бубновой Мартина Карвалайна. Финн сразу же положил на нее глаз и Сережа тактично отступил в тень. После этого еще два-три раза она ездила в Лисий Нос, потели в сауне, пили баночное пиво и виски, а на ночь забирались на второй этаж, спали под двумя шерстяными одеялами — наверху было прохладно. Сережа если не напивался, быстро делал свое дело и засыпал как розовый поросеночек с открытым ртом. До женщин он не был большим охотником, да жена его «пасла», как говорил он, так что особенно не разбежишься. Но дело, конечно, не в жене, просто Кошкин относился к тому типу мужчин, для которых женщина не главное в жизни. Да, и страсти в нем настоящей не было, так под влиянием алкогольных паров воспламенялся, долго сопел и потел на ней, а иногда, так и не закончив, отваливался в сторону и засыпал, причмокивая, а утром новых попыток и не делал. Но о подарке никогда не забывал: то духи, то шампунь или дезодорант. Мартин был более сильным мужчиной. Он умел любить, ему нравилось тискать, ласкать пышное белое тело Лолы, никогда не торопился и всегда думал о том, чтобы доставить и ей удовольствие. Это качество Лола всегда ценила в мужчинах. Таким в ее жизни был Иван Рогожин...

Жан... Жаль, что у них ничего не получилось. В нем была настоящая сила, ему хотелось подчиняться, доставить радость, но Жан не умел и не хотел делать дурные деньги, хотя бы и мог, а в наше смутное время — это было большим недостатком. По крайней мере в глазах Лолы. Вместо того, чтобы самому заворачивать крупными делами, например, на бирже или в совместном предприятии, он теперь обслуживал удачливых дельцов, выполнял разные деликатные поручения. Наверное, в своем деле он умелец, если контора их процветает. Вон даже сумел отыскать пропавшую без вести Милу... При воспоминании зверски убитой подруги Лола еще сильнее опечалилась. Кому понадобилось ее убивать? Неужели лишь для того, чтобы обокрасть? Говорила она подруге: не носи на себе драгоценности, крупные суммы денег, одевайся хотя бы для улицы попроще, так нет напялит дубленку! Из Таллина подруга прислала ей сыру, копченой колбасы, шоколадных конфет. И из-за всего этого убивать человека?! Все-таки спасибо Мартину, что он вытащил ее из этой страшной страны, где такое возможно... На Мартина убийство Бубновой тоже произвело сильное впечатление. После этого он и заговорил, что Лоле лучше покинуть Петербург. Да Лоле и наплевать на него — город стал серым, грязным, злым, переполненным южанами, которые себя чувствуют в нем, как дома. Она не будет скучать по этим скучным, тупым лицам. Люди теперь в России не смотрят тебе в лицо, а шарят глазами по сумкам да рукам. Их интересует не человек, а продукты. А эти длинные кошмарные очереди? Иногда по Невскому не пройти, приходится выходить на проезжую часть, чтобы обойти очередь за мясом, яйцами, хлебом...

— И все-таки чужие люди, чужая незнакомая, страна. Даже тебя, мой сладкий Котик, я буду редко видеть... — нарушила затянувшееся молчание расчувствовавшаяся Лола. — Очень я им там нужна, а если и нужна, так сам знаешь для чего.

— Какое тебе дело до них? Ты нужна Мартину, а остальных ты видела в гробу! Я тебе уже битый час толкую, что ты едешь в капиталистическую страну, где деньги, богатство значат все. И воров-бандитов почти нет. А если и есть, так они по крупному воруют. Например, чистят банки, ювелирные магазины... Эта наша мелкая сволочь за рваный рубль готова человека кончить! Замочить!

— Финляндия была царской колонией, финнов называли чухной и они были в Петербурге извозчиками, — блеснула эрудицией Лола. Это она прочла в каком-то романе Пикуля.

— Большевистская зараза не коснулась Финляндии и она развивалась не уродливо как мы, а как все цивилизованные страны мира. Россияне стали рабами, а бывшие рабы чухонцы — господами. Вот разница между социализмом и капитализмом. Кто был ничем, тот стал никем...

— Ты не только спеку... гм... бизнесмен, но еще и толковый политик, вон как все просто по полочкам разложил, — польстила ему Лола.

— Я просто, старушка, прости, Лолочка, умею делать деньги, а дуракам это не дано. У Сережи все есть, как у того коробейника из старой песни! Бывало доставлял богатым клиентам приемнички, шмотки с ярлыками, электронные зажигалки, аудиокассеты, а теперь снабжаю видеотехникой, телевизорами, автомобилями... И клиенты у меня не трусливые советские чиновники, спортсмены, а капиталисты, бизнесмены, которые не будут за каждую сотнягу биться насмерть, а без звука выкладывают столько сколько запрошу.

— Запрашиваешь ты многовато, Котик!

Лоле тоже приходилось пользоваться его услугами до знакомства с Мартином. Сережа брал за каждую вещь по максимуму. А уж продать подороже он умел! Пел, как соловей, тряся каждой тряпкой!

Впереди замаячил пост ГАИ и Кошкин сбавил скорость. Милиционер в полушубке с белой портупеей и полосатой палкой в руке подал знак остановиться. Пока Сережа, улыбаясь, беседовал с лейтенантом, угощал его американскими сигаретами, а позже вручил пару банок пива, Лола смотрела на разбитые машины, стоявшие в загородке. Это были «восьмерки», «девятки», одна «Волга». Иностранных не видно. Снег припорошил продавленные и уже тронутые ржавчиной крылья и крыши, на одной машине сидела сорока и вертела черной головой с блестящими глазами. Ручная она что ли? Совсем не боится машин и людей. Сразу за стеклянной будкой взбирались на белый пригорок красноватые сосны и ярко-зеленые ели с опущенными в снег лапами. Небо совсем расчистилось и стало нежно-голубым, округлые облака были пронизаны розовым, не облака, а абажуры, снег кругом ослепительно белый, лишь у толстых стволов немного припорошен коричневой трухой. Синицы прыгали по веткам, иногда слетали на голые костлявые кусты. Когда тронулись дальше, Сережа сказал:

— Последний пост перед Выборгом. Видела, он даже документы не потребовал... А почему? Потому что все гаишники знают на этой трассе Сережу Кошкина! Им от меня тоже кое-что перепадает. Этот лейтенант попросил, чтобы я ему из Чухляндии привез аккумуляторный фонарик, мол, такой пустячок! А такой фонарик в нашем Скабаристане стоит полтонны. Хрен с ним, привезу... Этот лейтенантик никогда не будет машину обыскивать. Правда, сейчас все к нам можно ввозить, да и вывозить тоже.

— Например, меня — вставила Лола.

— Ты, старушка, ценишься на вес золота... — расплылся в широкой улыбке Кошкин. Лола заметила на круглой красноватой физиономии порез от бритвы, а из ушей торчали пучки рыжих волос.

— Сколько говорить, не называй меня старушкой! — сердито сказала она. — Старик, старушка... Что за дурацкая мода?

— Усек, Лолочка!

— Лучше скажи, сколько ты за меня снимешь с Мартина?

— Ну ты даешь! — опешил Сережа. Он чуть вильнул рулем, пропуская приближающуюся машину. — Вот прет лихая, прямо посередине!

— Марками или долларами тебе заплатит Мартин? — не отставала Лола.

— У нас свои расчеты, госпожа Ногина, — уклонился он. — Мой тебе совет: каждый день штудируй по словарю финский язык. Ты ведь способная девочка.

— Девочка — это лучше, — усмехнулась Лола. — Вот только не знаю, к чему я способная?

— У тебя талантов много...

— А все-таки?

— Ну уж про твои способности Мартину лучше знать, чем мне.

— Не хами, котик.

— Ты нравишься мужикам, а это тоже талант!

— Поиграет со мной и бросит, — продолжала Лола. — Сам говоришь: за богатым любая побежит, хоть на край света.

— Ты — не любая, Лолик! Мартин толк в бабах знает, а вот тебя выбрал.

— Сдается мне, Котик, что тут дело не в любви, — проницательно заметила Лола. — Для чего-то я ему другого нужна... Марки-то он будет платить? Толковал, что будет у меня какая-то нетрудная работа.

— Вроде барменшей хочет тебя определить к себе, — осторожно проговорил Сережа. — У него загородная дача с баром, сауной... Я был там, красиво все в дереве. Думаю, работы там будет кот наплакал.

— У нас в Питере за место бармена нужно большие тыщи заплатить, — сказала Лола. — Стоять за стойкой я согласна. В свое время два года отбухала официанткой в сосисочной на Невском.

— Я и не знал!

— Ты много чего не знаешь обо мне, мой толстенький поросеночек.

— Лола, побойся Бога! — поморщился он. — Поросенком еще никто меня не называл.

— Я могу и по-другому тебя назвать, да боюсь еще больше не понравится, — рассмеялась она.

Антон Владимирович Ларионов сидел у лунки в полушубке и валенках на опрокинутом ведре и подергивал короткой зимней удочкой. Кругом расстилалось занесенное снегом озеро Велье, на пологих берегах при малейшем дуновении ветра стеклянно постукивали друг о дружку обледенелые ветви прибрежных кустов. На соснах и елях налипли белые комки. Небо над головой зеленоватое, морозное, пышное белое облако заслонило солнце. Антон поднял голову, дожидаясь когда холодные лучи, вырвавшись из плена, заставят все вокруг засверкать, заискриться. У ног его валяются с десяток небольших красноперых окуней и плотвиц. Вот снова закивал гибкий кончик удочки, быстрая подсечка и из круглой лунки выскакивает очередной окунь. Антон снимает его с золотистой мормышки и бросает рядом с другими. Немного попрыгав и пошевелив плавниками зеленый полосатый окунь замирает. Каждого из них морозец прихватил по-разному: один изогнут как коромысло, у другого лишь хвост встопорщился, у третьего жабры растопырились.

Игорек не ходит с ним на зимнюю рыбалку, ему жалко замороженную рыбешку. А летом на удочку ловит. Некрупную сразу же отпускает. Кругом такой жестокий мир, гибнут в национальных войнах тысячи людей, а мальчишка вот пойманную рыбу жалеет...

Услышав скрип по снежному насту, Антон оборачивается: к нему приближается с рыболовным сундучком тепло одетый мужчина. Из местных никто не балуется зимней рыбалкой, значит, кто-то из города. Сейчас дорога затвердела и великопольские рыбаки нет-нет и на Велье заявляются. Некоторые, наловив живца, ставят жерлицы на щук, иные долбят лед пешнями и протягивают под ним сети. Впрочем, браконьеры стараются уходить за изгиб озера, чтобы их не было видно из Плещеевки. И не потому, что кого-то опасаются, просто ночью могут сети запросто с уловом украсть. Зимой не будешь на бережку у костра сидеть, а ворье шарит кругом. На ферме теленка прямо от коровы увели. В кустах прирезали, спрятали в багажник «Жигулей» и уехали. Поди ищи-свищи!

— Доброго здоровья, Антон Владимирович, — поздоровался приезжий. Это был участковый капитан милиции Степан Трофимович Терентьев. Ему около пятидесяти, а вот даже до майора не дослужился. Сюда в Плещеевку Терентьев редко заглядывал, а то что рыбалкой увлекается Антон не знал. На капитане точно такой же черный овчинный полушубок как у Ларионова, серые валенки с резиновыми галошами, на голове собачья лохматая шапка. Лицо порозовело от мороза, у коричневых глаз морщинки, заметны мешки под ними, в толстых губах зажат дымящийся окурок.

Антон поздоровался, даже, привстав с ведра, пожал руку — капитан скинул толстую рукавицу на меху — и посетовал, что нынче дергает только мелочь.

— У меня выходной, вот и решил на вашем озере порыбачить, — сказал Терентьев и выплюнул окурок в снег. — Я почти на всех окрестных озерах побывал, у меня мотоцикл с коляской, по дороге еще идет, а как снег поглубже, так буксует. Оставил прямо в поле за километр от деревни. Не сопрут?

— На милицейский вряд ли позарятся, — ответил Антон.

— Не скажите. Великопольского начальника райотдела вызвали на задержание, а вернулся ночью домой — квартира обворована. Жена с детьми была в отъезде.

— Нашли?

— Воров-то? Пока нет... Больше всего жалеет начальник ружье «Зауэр». Ему, говорит, цены нет.

— Ну уж если начальников милиции обворовывают, что же нам, простым смертным, делать?

— Ну вы-то, Антон Владимирович, думаю сумеете себя защитить... — с намеком заметил капитан.

— Как говорят на Бога надейся...

— Слышал про ваш налет на бандитскую хазу... Наши многие вас одобряют. Говорят, что давно пора выдавать огнестрельное оружие честным гражданам для защиты дома, семьи... Слышали, как разгулялась по стране преступность?

— Каждый день об этом по радио, телевидению талдычат, а толку?

Терентьев не стал сверлить принесенным с собой буром лунку, снял шумовкой ледяную шугу с уже готовой и уселся неподалеку от Антона на рыбацкий ящик с лямками, предварительно выложив из него на снег снасти, коробку с мотылем и мормышки.

— Какое у тебя дело ко мне, Степан Трофимович? — помолчав, спросил Антон, не любивший ходить вокруг да около. Он сразу сообразил, что участковый пожаловал к нему неспроста. Живет он в Глубокозерске, там рядом есть озеро получше Велье. Впрочем, догадывался Антон, какое дело к нему у капитана...

— Вот ведь какой вы, Антон, нетерпеливый! — рассмеялся Терентьев, почему-то перешедший на «вы». — Дела-делами, но рыбалку я на самом деле люблю. Дайте же мне поймать хоть одну рыбешку!

— Удачи тебе, — ответил Антон, не желая играть в игры с участковым: сколько раз встречались, всегда были на «ты», а тут вдруг стал таким вежливым!

Терпения у Терентьева хватило ровно на три окуня. Торкнув последнего треугольной головой в снежок, он повернул голову в мохнатой серо-желтой шапке к Антону. Солнечные лучи уже во всю гуляли по озеру, заставляя сверкать зеленые иголки на соснах, вспыхнули розовым огнем застекленные окна молочной фермы на другом берегу. Там на снегу чернела у длинного скотника дымящаяся куча свежего навоза. Видны были и женщины с вилами.

— Зачем тебе автомат, Антон Владимирович? — заговорил участковый. — Сдай его в милицию от греха подальше.

— Выходит ты больше любишь, Степан Трофимович, бандюг, чем честных людей!

— Как это так?

— У бандитов нужно отбирать оружие, а честным людям наоборот — выдавать. Так я понимаю сегодняшнюю ситуацию, — сказал Антон.

— Если каждый будет иметь оружие...

— Не каждый, а тот кому оно необходимо для защиты дома, семьи, Степан Трофимович. — Нет у меня никакого автомата. С чего ты взял? А и был бы не отдал.

— За хранение огнестрельного нарезного оружия есть статья...

— Пустые слова! Наши законы, конституция уже давно не действуют. Ты что не знаешь, что чуть ли не каждый день разворовывается со складов оружие? Что торгуют им даже солдаты? Да что оружие! БТР, танки, пушки, вертолеты тащат банды националистов из воинских частей... Все они вооружены до зубов, бандитствуют как хотят, а ты хочешь у честного фермера, которого сам и защитить от воров, бандитов не можешь, требуешь оружие? Справедливо ли это, Степан Трофимович? Разве я не помогаю вам, разыскивая ворюг и бандитов? Кто сдал целую шайку дяди Володи в Великополе? Или забыл? Приди завтра ко мне эта мразь посчитаться, ты ведь не прибежишь воевать с ними? А меня вот готов обезоружить, оставить им на расправу. Где же совесть-то твоя, Степан Трофимович? Держишься за букву закона, инструкцию, а скажи мне честно: сколько ты разоружил бандитов?

— Не считал, — буркнул помрачневший Терентьев.

— И считать-то тебе нечего, Степан Трофимович, ничего ты у них не отобрал, кроме столового ножика. А твой предшественник даже пьянствовал с ворами и жуликами... Не за это его турнули из милиции? Я ведь тоже здесь живу не первый день и все знаю. Знаю и то, что ты совестливый мужик, понапрасну никого не обидишь...

— За то что ты бандитов разоружил и даже показания с них снял тебе, конечно, большое спасибо, но... автомат и пистолет... Не много-ли для тебя одного, Антон? Сначала они молчали, а как выпустили «дядю Володю» сразу накапали на тебя. Дескать, нашли оружие в тайнике, хотели сдать добровольно...

— И ты веришь?

— Протокол читал...

— Брешут они, Степан Трофимович, и ты не хуже меня это знаешь. Жди, чтобы бандиты сдали оружие! Да они за пистолет вас, милиционеров, убивают. Просто им напакостить мне захотелось или... решили, что вы отберете оружие, а они потом ко мне пожалуют, как они говорят «права качать»...

— Мне сказали, чтобы я уговорил тебя сдать... хотя бы автомат.

— И ордер на обыск дали?

— Ордера нет, — вздохнул капитан.

— Ну забудь про оружие, лови рыбку, а потом пойдем ко мне чайку попьем, — добродушно сказал Антон.

— Что на белом свете деется! — покачал тот головой. — Я и сам в толк не возьму как сейчас жить? Полетела у мотоцикла шестеренка, так у нас в гараже нет. За свои кровные купил на базаре.

— Раз наша милиция больше не бережет нас, Степан Трофимович, мы, честные труженики, должны сами о себе побеспокоиться, разве не так? — Антон посмотрел на него блестящими серыми глазами и улыбнулся. На усах его намерз иней, длинные ноги в валенках и ватных зеленых брюках он широко расставил. На подошвах наледь. Обледенелая пешня торчит в снегу.

— Держать боевое оружие дома... — гнул свое Терентьев. — У тебя же сын? Мало ли что?

— Ты думаешь, я оружие на виду держу? — усмехнулся Антон. — Иди, если есть охота, поищи. Я тебе без ордера разрешаю... Ну чего ты пристаешь ко мне с автоматом?

— И пистолетом Макарова, — ловко ввернул участковый.

— Я уже говорил тебе: если бы и был, не отдал бы. Уж если кому и можно доверить оружие в наше время, так это как раз таким как я, бывшим воинам-десантникам. Мы умеем с ним обращаться и без крайней нужды никогда не пустим в ход.

— Начальство за горло взяло, Антон Владимирович! — признался капитан. — Я бы тебе не то что автомат — танк с пушкой доверил бы.

— Скажи начальству, что врут бандиты, — посоветовал Ларионов. — Выходит, им больше веры, чем мне?

— Они признались, что выкрали это оружие у южан — ночью обчистили их машину у гостиницы под Псковом.

— Значит, оно бесхозное?

— Сколько сейчас по стране разного оружия гуляет...

— Вот и отбирайте его у преступников, — сказал Антон. — А я, если чем и разжился, Степан Трофимович, так рискуя жизнью в честном бою.

— Я-то понимаю, а вот подполковник...

— Я все сказал, — отвернулся от него Ларионов, и стал быстро вытягивать из лунки тонкую жилку. Попалась плотвица.

— И тут тебе везет, — подал голос участковый. У него не клевало.

Прибежал на лед Игорек. Он заметно вытянулся, отцовские глаза тоже блестят. На ногах большущие черные валенки. Нагнулся, потрогал мерзлых окуней, бросил настороженный взгляд на участкового.

— Пап, мамка зовет обедать, — сказал он.

Антон поднялся с ведра, сын побросал туда плотву и окуней, подхватил за обледенелую дужку и первым направился по оставленным в снегу следам к берегу.

— Степан Трофимович, прошу с нами отобедать, — церемонно пригласил Антон, пряча в заиндевелых усах улыбку. Огромный, широкий он стоял на льду с пешней в руке и сверху вниз смотрел на щуплого участкового.

— Не откажусь, — поднялся с ящика тот, прищурившись взглянул на чистое небо. — Благодать-то какая, а? На земле черт те что творится, а на небе чисто, светло.

— Пишут, Трофимыч, что и в атмосфере подлые людишки в защитном от радиации озоновом слое ухитрились больших дырок наделать, — заметил Антон. — Все на земле гомо сапиенс изгадил, теперь и за небо взялся. Только я думаю, Господь Бог не допустит.

— Никак верующий? — подивился Терентьев.

— В вере наше спасение, — туманно сказал Ларионов.

— Редкий день не говорят про экологию, — складывая снасти в ящик, сказал капитан. — Говорят, говорят, а ведь ничего не меняется.

— Французский король Людовик Четырнадцатый в свое время сказал: «После нас хоть потоп!» Так и теперь в нашем мире живут.

— Не нам с тобой, Антон Владимирович, что-либо менять, — усмехнулся капитан.

— Жалко их... — показал глазами Антон на шагавшего впереди сына. — Им после нас жить на этой истерзанной земле.

— Может, они будут умнее нас.

— Трофимыч, ты, пожалуйста, при жене не заводи разговор про оружие и бандитов, — попросил Антон.

— Как там в мире — не знаю, а здесь денек-то какой! — будто не слыша, сказал Терентьев. — Порыбачим попозже?

— У меня с десяток живцов на щуку поставлено, — кивнул на дальний берег Антон. — После обеда проверим. Нет-нет щучку и сниму.

Скрипя валенками, они шагали по старым следам. Снег на озере был неглубокий, кое-где метель слизала его до стеклянного блеска. На берегу, приложив козырьком варежку ко лбу, на них смотрела Зинка-почтарка. Она была в серых солдатских теплых штанах и ватнике. Желтой с провалившимся ртом морщинистое лицо было угрюмым. У ног ее ведра с коромыслом.

— Не досаждает эта тараторка? — негромко спросил капитан.

— Иногда гавкает со своего двора, да мы внимание не обращаем.

— Ей дали за убийство мужа три года условно, — сказал участковый. — Пустой человек был ее муженек, пьяница и вороватый. На суде она сказала, что когда ты тут строился, он воровал у тебя доски, вагонку, шифер. Не для себя, конечно, продавал на сторону.

— По сравнению с ней он был ангел, — проговорил Антон. — А то что бездельник... Так я погляжу здесь мало крепких хозяев. Почти всех коров распродали, держат мелкую живность для себя, чтобы ноги с голоду не протянуть.

— Нужда припрет — займутся сельским хозяйством и животноводством, — сказал Терентьев. — Есть-пить-то надо? Раньше все в магазинах брали, скотину кормили почти дармовым хлебом, а теперь буханка ого-го сколько стоит!

— Все равно берут мешками — кур-то и свиней надо кормить? А Зинка недавно телушку купила. Надо сказать, что работы она не боится: с утра до вечера суетится, что-то делает. Одна беда: нет рядом мужика, на которого можно наорать. Теперь по полчаса костерит в хлеву свиней, телушку, да все отборным матом!

— Антон, а кто был там в Великополе с тобой на квартире у этих бандитов? — негромко поинтересовался капитан... — Один бы ты с ними с тремя не справился, хоть и богатырь. Они тоже ведь лыком не шиты. И потом видели соседи вас двоих. Тот, кто был с тобой, получил ножевое ранение. Кто это, Антон Владимирович?

— Мой хороший друг, — Антон остановился и повернул к нему усатое лицо. — Мы вместе с ним служили в десантном полку. С тех пор и дружим. Кстати, он сродни тебе по профессии: преследует в Питере всякую мразь и сдает в милицию.

— Дружинник?

— Бери выше: частный детектив! — улыбнулся Антон. — Работает в агентстве.

— Разве у нас есть такие? — искренне удивился Терентьев.

— Думаю, что и в Великополе откроется такое. Что же делать, если вы не справляетесь? Мы с ним вам сдали целую банду, а что получилось — главаря дядю Володю отпустили, Пашка-Паук, наводчик и ворюга, на свободе?

— Это суд так решил, — заметил Терентьев. — На Пашку много жалоб: он с фермы все тащит, залезает в дачи, но хитер, паскудник! С поличным не взять. Скользкий как угорь.

— Нигде не работает, ничего не сеет, не сажает, даже курицы на дворе нет, а каждый день пьяный, — сказал Антон. — Зачем он живет? Кому такая личность нужна?

— Таких много у нас, Антон Владимирович. — Твой-то дом сейчас обходит стороной?

— Он и в своем-то редко бывает. Я думаю, он боится дядю Володю. Тот ведь знает, что он их заложил.

— Ему тоже дали два года условно, — сказал Степан Трофимович. — Не будешь ведь с судом спорить? Я считаю, что места Пашки и этого дяди Володи в тюрьме.

— И я так считаю, — буркнул Антон. Как заговорили о Пауке, он сразу помрачнел. Неприятно было даже вспоминать о нем. Маленькая деревня Плещеевка, а в ней живет Зинка-убийца и вор Пашка-Паук. Неужели везде так? Про большие города уж и говорить нечего — там каждый день что-то происходит: убийство, ограбление, изнасилование.

— Пашка — конченый человек и не долго ему гулять на воле, — сказал участковый.

— Пока вот гуляет и в ус себе не дует! — поддал носком валенка ледышку Антон. — И смотреть мне на него тошно, Степан Трофимович!

Аня стучала на пишущей машинке, когда он пришел в офис. И так толстый, а еще напялил на себя синий пуховик и огромную зимнюю шапку то ли из чернобурки, то ли из песца. И выглядел этаким кубариком с розовым носом. «И тебя, голубчик, прижали рэкетиры? — подумала Аня. — Узнает он меня или нет?» Он узнал и сильно удивился, у него даже широкий рот приоткрылся. Сняв пушистую шапку, осмотрелся: офис был небольшой, размещался всего в трех комнатах, не считая просторного коридора, где тоже стояли стулья и стол. Иван сидел вместе с двумя другими детективами в соседней комнате, в другой размещались еще четверо плечистых парней, не так давно принятых Дегтяревым. Все они служили в армии в спецвойсках. Отдельный кабинет был лишь у Тимофея Викторовича. Комнатка семи квадратных метров с двумя телефонами и телевизором. Детективное агентство расширялось, клиентов становилось все больше, а помещение крошечное.

— А ты чего тут делаешь? — изобразил он на своем круглом с рыжеватыми усами лице удивление. А сам наверняка вспоминал, как ее зовут.

— Вы к кому? — официально спросила Аня, глядя на него поверх пишущей машинки.

— Вот уж не думал, что у нашей Викули подружка служит в милиции! — ухмыльнулся Илья Билибин. Это был тот самый парень из кооперативного магазинчика «Бриллиант», он приставал к ней летом прошлого года в гостях у Вики Ольгиной. Помнится, она ему заехала коленкой в пах и потом быстро ушла. Долго сердилась за тот вечер на подругу, но школьная дружба оказалась сильнее и они помирились. Вика несколько раз заскакивала к ней домой. Своим домом Аня считала квартиру Рогожина. Смерив Билибина равнодушным взглядом, Аня снова застучала на машинке: протокол допроса свидетельницы.

— К твоему боссу я, к Дегтяреву, — пробурчал продавец. — Мы договорились на десять.

— Проходите, — кивнула на обитую коричневым дерматином дверь без таблички.

— А будет какой толк, а? — нагнулся к ней Илья. Как и в тот вечер у Вики от него пахло хорошим одеколоном и вместе с тем чем-то гнилым изо рта.

«Такие деньги зашибает, а не может зубы вылечить!» — подумала Аня, а вслух произнесла:

— Что вы имеете в виду?

— Боже, какая официальность! — ухмыльнулся Илья. — Мне сразу нужно было подумать, когда ты меня ударила... что из милиции.

— Это частное детективное агентство, — сказала Аня.

— Какие-то подонки мне пригрозили, мол, если не буду им каждый месяц приносить в клюве тонну... ну тысячу карбованцев, то мне дачу в Токсово спалят.

— Бывает и больше требуют, — отодвинувшись со стулом к стене, улыбнулась Аня. Очень уж было смешным расстроенное с водянистыми глазами лицо Билибина. Кончики длинных казацких усов спускались к подбородку, толстые губы обиженно надулись.

— А в милиции мне сказали, мол, когда сожгут, тогда и обращайтесь к нам, — взорвался Илья. — И еще посоветовали покруче застраховать. Как заботятся, а?!

— Мы — не милиция, — сказала Аня. — Я уже говорила...

— Говорила, говорила... — бурчал тот. — Нигде теперь защиты не найти честному бизнесмену. В магазине тоже с нас пенку снимают. Ну и как защитите вы меня от вымогателей?

— Гражданин, пройдите к начальнику, — сказала Аня. — Его звать Тимофей Викторович.

— Гражданин начальник... — хмыкнул Билибин. — Научилась!

Он скрылся в кабинете Дегтярева, а Аня, рассеянно глядя на большой красочный календарь на стене — пышная полуголая блондинка, сидя на японском телевизоре, обещающе улыбалась, демонстрируя ослепительные зубы, — задумалась. Все сильнее прижимали преступники новую российскую буржуазию, у обнищавших рядовых петербуржцев и воровать-то стало нечего — все что можно они продали, чтобы хоть как-то продержаться.

Бедные люди не обращались в агентство, а богатенькие бизнесмены все чаще и чаще. На милицию все меньше надеялись. Если из ста преступлений раскрывают «по горячим следам», как пишут в газетах, 5—8, то стоит ли надеяться, что справедливость восторжествует? Газеты читают и преступники и, убеждаясь, что шансов остаться безнаказанными у них гораздо больше, чем быть пойманными, все больше и больше наглеют...

— У тебя такой вид, будто ты черта на стене увидела, — сказал незаметно подошедший сзади Иван.

— Не черта, а проститутку, — кивнула на календарь Аня. — Или как там их называют? Гейши, что ли?

— Ну, гейш нельзя назвать в полном смысле проститутками...

— Надо же, ты разбираешься в этом! — подпустила шпильку Аня. — Зачем вы эту картинку здесь повесили?

— Действительно, зачем? — улыбнулся Иван. Подошел и сорвал глянцевый календарь с вульгарной красоткой. — Я сюда портрет Маркса приклею...

— Бога ради! — воскликнула Аня. — Впрочем, ты его не найдешь — портрет основоположников научного коммунизма выбрасывают на помойки. А скульптуры куда-то вывозят. Наверное, на свалку.

— И это я слышу от бывшей примерной комсомолки! — У Ивана было веселое настроение. Ему приятно видеть Аню за пишущей машинкой. Она как-то сразу вписалась в их рабочий быт. Детективы уважительно относились к ней, иногда дарили цветы, на что Рогожин не обижался. Ведь от нее зависело быстро отпечатать отчет о работе, разные сведения.

— От твоего комсомола, милый, осталось лишь название газеты «Комсомольская правда». Почему они не сменят его?

— По-видимому, считают, что это теперь очень оригинально, — ответил он. — Комсомола нет, а вот название существует. Перемени газета название, чего доброго покупать не будут. Мы же в этом году не выписали ни одной газеты, так, наверное, поступают многие. Газеты — это же зловонные помойки!

— Ваня, все-таки повесь чего-нибудь на это место, — попросила Аня. — Мне неприятно смотреть на голое место.

— Вот отдай в мастерскую увеличить свой портрет и повешу...

— Царский подарок! — улыбнулась она.

— Минутку! — Он пулей выскочил из приемной и вскоре вернулся с продолговатой современной иконой, покрытой позолотой и лаком. На ней был изображен Георгий Победоносец, поражающий копьем дракона. Достал из нижнего ящика книжного шкафа с папками молоток, гвозди и вколотил пару в стену, два гвоздя поменьше вбил в обратную сторону иконы, приладил к ним бечевку и повесил на место календаря. Отошел к двери, полюбовался и удовлетворенно произнес:

— Пусть это будет нашим символом: Добро и Справедливость побеждают зло!

— Ты — гений, Рогожин! — проговорил появившийся из кабинета с Билибиным Дегтярев. — Надо бы такую штуку побольше размером прибить над входом нашей фирмы. Здорово впечатляет!

— Тут же украдут, — сказала Аня. — В соседнем здании, где кооперативный магазин «Агния», ночью отвернули латунные ручки с двери.

— Такие поделки как блины пекут молодые студенты-художники из Академии и продают на каждом углу, — насмешливо заметил Илья Билибин.

— Художник и преподнес нам Георгия Победоносца, после того как мы избавили его и других от рэкетиров, обиравших их на Невском, — сказал Иван.

— Познакомьтесь, — представил их друг другу Тимофей Викторович. — Все как есть расскажите ему. Иван Васильевич займется вашим делом.

Аня хихикнула и, смутившись, лязгнула кареткой и бойко застучала на машинке «Идеал». Дегтярев подозрительно покосился на нее, но ничего не сказал. Иван увел клиента в соседнюю комнату.

— Что тебя рассмешило? — полюбопытствовал Тимофей Викторович.

— Этот жирный тип с длинными усами приставал ко мне у подруги, — сказала Аня. — А теперь Ваня его будет выручать от бандюг!

— Такая наша работа... Ты уж не говори ему.

— Плохо же вы знаете, шеф, своего помощника! — рассмеялась Аня. — Иван личное со служебным не смешивает. Ведь вам тоже не все ваши клиенты нравятся?

— Нам платят деньги и мы работаем. Будем плохо работать — к нам перестанут обращаться за помощью, — сказал Тимофей Викторович. — Арифметика, Анна, простая.

— Я бы этому жирному толстяку ни за что помогать не стала...

— Хочешь работать у нас — выброси эти мысли из головы! — строго произнес Дегтярев и чтобы смягчить свои слова прибавил: — Придется опять сделать надбавку за наши услуги, на все цены растут, не можем же мы работать в убыток себе?

— Такие как этот... деньги не считают, — сказала Аня. — Наверное, дача его стоит не один миллион.

— Анна, постарайся не осуждать богатых людей. Конечно, есть негодяи, обманщики, спекулянты, но хватает и умных, толковых людей среди них. Мир стал иным — старые понятия нужно отбрасывать на свалку. Я знаю нескольких миллионеров, так они работают больше нас, грешных! И вкладывают миллионы в благотворительность...

— Я знаю о ком вы? — улыбнулась Аня. — О Глобове? Иван тоже уважает его.

— Когда пригласите на свадьбу? — перевел разговор на другое шеф.

— Скоро, — сказала она. — Мы будем венчаться в Спасо-Преображенском соборе. Придете?

— Что за вопрос! — Тимофей Викторович заглянул через ее плечо в страницу на машинке. — Анечка, мне эта бумага нужна будет через час.

— Вы получите ее через десять минут, — пообещала Аня. И, отбросив каштановую прядь со лба, всеми пятью пальцами бойко застучала на машинке.

Как Иван и предполагал, дело Ильи Билибина оказалось несложным. Всего неделя понадобилась, чтобы «раскрутить» его... Думал ли он еще полгода назад, что придется вынюхивать следы преступников, выслеживать их, терпеливо часами простаивать в засаде, чаще всего безоружным задерживать их на месте преступления. Частные детективы не могли повесткой вызвать к себе свидетеля или подозреваемого. Взять с поличным — вот их задача. Поэтому чаще всего работали с милицией, но у нее хватало своих проблем. Поэтому милиция предпочитала получать от детективов пойманных преступников. Очевидно, записывали себе в актив. Работники правоохранительных органов были недовольны существующим положением, им, правда, значительно повысили зарплату, но тут же и цены на все чудовищно подскочили. Офицеры милиции возмущались старыми правилами, ограничивающими их права в борьбе с опасными преступниками, отсутствием современного транспорта и оборудования, жилищными условиями...

Рогожин почувствовал вкус к своей новой профессии. Она доставляла ему удовлетворение, особенно когда дело было трудным и он успешно раскрывал его. Билибин утверждал, что рэкетиры скорее всего вышли на него в коммерческом магазине «Бриллиант». Товары там стоят десятки и сотни тысяч рублей, комиссионные 25 процентов и, понятно, продавцы, зарабатывают много. Однако Иван рассудил по-другому: магазинов в Санкт-Петербурге пруд пруди и жулье и вымогатели отлично знают, кто чего стоит. Наверняка им какую-то дань все платят, если не продавцы, то владельцы магазинов. С Ильи же заломили крупную сумму, в данном случае шантажировали его не как продавца, а как владельца дорогой дачи. И он стал прощупывать дачный вариант. Понадобилось несколько раз съездить в Солнечное, потолковать с местными жителями, участковым, побывать в столовых, забегаловках, ресторане. Все расходы должен был оплатить по контракту Билибин. Иван не злоупотреблял кошельком клиентов, ел и пил скромно. Зато завел много интересных знакомств. Не нужно было своих собеседников и подталкивать к интересующей его теме. Дачи грабили почти каждый день, да и не только дачи — склады, магазины, ларьки, квартиры. Так что разговоры и крутились вокруг этой злободневной темы. Из одной дачи какого-то артиста на грузовике вывезли старинную мебель, холодильник, бронзовую люстру. Вскоре Рогожин был в курсе дел и Ильи Билибина. Дача досталась ему по наследству, но ремонт он сделал такой, что «золушка» в Солнечном превратилась в «принцессу». Толковали, что ремонт ему обошелся более чем в двести тысяч. Это еще в те времена, когда рубль был более-менее стабильным.

Бросилось в глаза Рогожину и то, что богатеи и рядовые граждане, как правило, сидели в ресторанах за разными столами. И столы были, разумеется, разными: «совки», как их презрительно называли «купцы», заказывали самые дешевые блюда, а водку приносили с собой — все дешевле, а «купцы» гуляли широко и вальяжно: икра, севрюга, марочный коньяк, шампанское, виски. За их столами сидели богато одетые красотки самых разных мастей. И даже здесь «купцы» сходны друг с другом: молодые, грузные, с животиками, многие с усами, но без бород. На лоснящихся лицах их не ночевал интеллект, можно было смело сделать вывод, что у нас в СССР для добывания дурных денег не нужны ни ум, ни образованность, а мертвая хватка, беспардонное нахальство и спекулянтские наклонности. Бывшие спекулянты, торгаши, «барахольщики», «фарцовщики», валютчики за последние годы стали самыми богатыми людьми в родном отечестве. Самодовольство и наглость были написаны на их круглых усатых лицах. И все-таки это были — мелочь по сравнению с такими воротилами бизнеса, как Глобов. Кстати, те и не якшались с этими компаниями — у них свой круг. По крайней мере, они не выставляли напоказ свое богатство, как бывшие вне закона. Да и общественных мест они сторонились, а если уж устраивали праздники, то снимали сразу весь ресторан.

В это январское утро, когда Иван слез с электрички в Солнечном, была на диво солнечно. Небо над головой голубое с редкими вытянутыми облаками, нацеленными своими остриями на Финский залив. Обледенелый перрон был посыпан желтым песком, а сразу за ним, стоило спуститься по ступенькам вниз, снег искрился, сверкал, напомнив Ивану зиму в Плещеевке. Как там Антон? Летом они с Аней поедут к нему на целый месяц... Была пятница и народу приехало за город много. Первые три остановки пришлось стоять. В основном дачники и лыжники. И здесь недовольные толковали о ценах, билеты на электрички подорожали, так же в метро, на общественном транспорте. Не знаешь сколько марок на конверт наклеивать — каждый месяц цены возрастают. А телефон, квартплата, электроэнергия, газ?.. Иван давно уже решил про себя, что добрая половина петербуржцев на работу не ходит: люди стоят в очередях, полноводной рекой текут по тротуарам улиц, скапливаются у ларьков, книжных развалов, пивных. И не старики-пенсионеры, а молодые здоровые мужчины и женщины.

В Солнечном не видно книготорговцев, а вот чернявые торговки с цветами и парфюмерией и сюда добрались. Назойливо предлагали свой товар пассажирам. До дачи Билибина было с километр, она находилась как раз посередине между Приморским шоссе и заливом. Зимой все вокруг пустынно и голо, лишь зеленые сосны и ели выделялись на участках. На богатых дачах их было больше, там где хилые летние домишки, приткнувшиеся близко друг к другу — меньше. Здесь под снегом виднелись грядки, шелестели на ветру порванной пленкой парники. Они напоминали обглоданные остовы гигантских рыб.

Встреча Билибина с вымогателями должна была состояться через два часа на его даче. Это немного удивило Рогожина, могли бы похитрее что-нибудь придумать. А впрочем, что можно было ожидать от молокососов? Данью Илью решили обложить двое девятнадцатилетних парней. Самое интересное, что двухэтажная дача одного из них находилась на этой же улице, ближе к заливу. Точнее, не его, а чиновного отца—депутата Горсовета. Мать вымогателя заведовала комиссионным магазином на Гражданке. Казалось бы чего обеспеченному отпрыску богатых родителей заниматься рэкетом? Скорее всего насмотрелись заграничных видеофильмов про удачливых гангстеров. Иван знал, что оба парня владеют примитивными приемами каратэ, носят с собой в карманах курток нунчаки. Оба числятся студентами Политехнического института, на занятия редко ходят. Вымогательство крупной суммы у Билибина — это их, пожалуй, первое дело. Были приводы в милицию за драки и мелкое хулиганство, но, по-видимому, влиятельный папа-депутат каждый раз выручал сынка и его приятелей. На папиной дачи Вадим Самарин, так звали молодого злоумышленника, устраивал шумные пьянки с приятелями и девочками. Иногда приезжали на машинах, но чаще — на электричке. Разумеется, в отсутствие родителей, которые зимой вообще не пользовались дачей.

Рогожину предстояло накрыть обоих преступников — приятеля Вадима звали Никитой Глуховым — во время передачи денег. Парни по телефону предупредили Билибина, что они проследят за ним, так что пусть лучше не связывается с милицией. Зная, что многие современные бизнесмены сами не брезгуют никакими сомнительными методами ради обогащения, вымогатели особенно не опасались, полагали, что богатенькому продавцу легче заплатить им 50 тысяч, чем лишиться многомиллионной дачи. Благоустроенные дачи иностранцы охотно брали в аренду за валюту. В Санкт-Петербурге как грибы плодились иностранные и совместные предприятия и заграничным бизнесменам нужно было где-то жить. В городе было труднее даже за доллары купить хорошую квартиру.

По договоренности с Ильей Иван должен был проникнуть в дом за несколько часов до его встречи с вымогателями. К даче вела протоптанная тропинка, на обитой узкой вагонкой двери красовался навесной серебристый замок, это помимо внутреннего. Дачные воры редко взламывали двери — они выставляли рамы и спокойно забирались внутрь, если рамы были крепко приколочены или на них — решетки, тогда искали другие ходы. Ивану предстояло залезть в дом через заранее приготовленное для этой цели окно, которое не видно было с дороги, потому что совсем близко стояла большая сосна почти полностью заслонявшая его. Снять раму было делом минуты, проникнув внутрь, он снова поставил ее на место, даже шпингалетами закрепил. Следов он не оставил, потому что пробирался по ледяной кромке, образовавшейся от капели с крыши. Устроившись на кресле у окна, он внимательно осмотрелся: прямо перед ним расстилалось белое снежное поле, кое-где прочерченное лыжными следами. Вокруг сосен снег был усеян иголками и коричневой трухой. Любопытная сорока, вертя черной головой, смотрела на него с зеленой ограды, окружающей участок. К зеленому дровяному сараю с шиферной крышей вела тропинка. Вплотную к одной стене приткнулась поленница березовых дров. Тут же под навесом стояли перевернутая железная бочка, козлы, несколько черных шпал. Сосны и ели у забора закрывали соседнюю дачу, видна была лишь полукруглая терраса на втором этаже. На ней сверкал снежный сугроб, свисали огромные белые сосульки. Такая упадет сверху со смеху покатишься, это выражение Иван услышал в электричке, когда ехал сюда.

Убедившись, что никто не заметил, как он проник сюда, Рогожин прошелся по комнатам, их было три внизу вместе с кухней. Билибин должен был провести рэкетиров в первую комнату. Если они почему-либо заупрямятся, должен сказать, что часть денег спрятана в шифоньере под коробкой с обувью. Иван улыбнулся, заметив, что предусмотрительный хозяин поставил на белый кухонный стол непочатую бутылку коньяка, рядом банка сардин и хлеб в целлофановом пакете. Ишь позаботился! Было прохладно, однако теплее, чем на улице. Билибин каждое воскресенье наведывался сюда. Кроме плиты на кухне, у окон были поставлены масляные радиаторы, у Ивана возникло было желание включить их, но не стал этого делать. Взял с книжной полки томик Жоржа Сименона «Смерть Сесилии». Ведь читал когда-то, но убей Бог если хоть что-либо помнил! В том и прелесть детективов, что пока читаешь, получаешь наслаждение, а положил книжку на полку и все начисто забыл. Детективы можно смело перечитывать, потому что снова будет так интересно, как и в первый раз.

Бутылка коньяка желто светилась на столе через приоткрытую дверь, Иван встал и спрятал ее в белый навесной шкафчик над газовой плитой. Чертов соблазнитель! Взглянул на часы: половина первого. Скоро должен появиться Билибин. Парни скорее всего приедут на этой же электричке. Им необходимо убедиться, что Илья Билибин не привезет с собой милиционера. Они пойдут за ним на Финляндский вокзал от самого дома или магазина, в зависимости от того, где будет находиться их жертва. Иван погладил рукоятку пистолета, который он держал под мышкой в кобуре на специальном ремне. Точь-в-точь таком же, на котором носят оружие американские детективы. Дегтярев так и не сумел добиться в Управлении права на ношение оружие, это сделал Глобов. У него был свой охранный отряд, в него входили бывшие работники милиции, ОБХСС, несколько мастеров спорта по борьбе. Все имели оружие: пистолеты, автоматы, боевые ножи. Как все это удавалось Андрею Семеновичу Глобову никто не знал, а он не любил распространяться на подобные темы. О нем появилась большая статья в газете: миллионер отказал огромную сумму на восстановление церкви в Куйбышевском районе, изрядно помог деньгами двум Детским домам. Глобов приглашал в свой охранный отряд Рогожина, но тот отказался. Ему нравилась работать в «Защите», а теперь, когда им выдали оружие, патроны и прочие необходимые вещи для борьбы с преступным миром, он чувствовал себя защищенным. Право на ношение оружие необходимо было каждый год продлять, но Глобов сказал, что это простая формальность.

От Антона Ларионова, бывшего на суде над великопольскими бандитами, в письме Иван узнал, что отобранное у шайки оружие не числится в розыске. Пока в армии творится неразбериха и хаос с дележом военного имущества в суверенных государствах, идет разворовывание оружия, продажа его.

Ни Антон, ни Иван так и не сдали отобранное у бандитов в Великополе оружие. Иван хотел было отдать пистолет Дегтяреву, но тот посоветовал пока держать у себя. Официально разрешат им иметь пистолеты, тогда и оформят документально.

Место, с которого Рогожин наблюдал за калиткой дачи, было самым удобным. Из-за капроновой занавески его снаружи и не увидишь, а перед ним вход на участок, приличный кусок подъездной дороги, соседний участок как на ладони. Поэтому он удивился, когда услышал негромкий треск дерева, затем звон стекла. Не то, чтобы оно разбилось, скорее всего кто-то неосторожно задел по стеклу чем-то твердым. Мгновенно метнувшись в темный угол, где стоял старый книжный шкаф, Иван выглянул из комнаты. Так и есть, кто-то тоже догадался выставить левую раму в соседнем помещении и теперь осторожно ставил ее нижним концом на пол. Две длинные руки в черных перчатках обхватили неширокую раму, голова в синем петушке прижалась к стеклу. Рама негромко стукнула о пол, нежданный гость продвинул ее вдоль стены и ловко соскочил с невысокого подоконника и тут его сграбастал Рогожин. Это было настолько неожиданно для вора, что он сразу обмяк в его руках, издал жалобный заячий писк. Испуганные глаза его, вылезая из орбит и блестя синеватыми белками, скосились на Ивана. Это и был собственной персоной Вадим Самарин. Не долго раздумывая, Иван защелкнул на его завернутых в руках назад новенькие блестящие наручники американского производства — тоже подарок Глобова.

— Не ждал я тебя, приятель, с этой стороны, — добродушно произнес Иван, подводя его к старому кожаному креслу. Легонько толкнул и Вадим провалился в него, выставив вверх острые коленки в потертых джинсах. На ногах у него белые кроссовки, петушок валялся на полу у окна. Иван поднял его и нахлобучил на голову парня.

— Тут мой приятель живет, — пробормотал все еще не пришедший в себя злоумышленник.

— А что вы тут все вместо двери пользуетесь окном?

— Ты ведь тоже не через дверь... — подозрительно посмотрел на него Вадим.

Это был рослый парень, примерно метр восемьдесят, плечи широкие, длинные руки, симпатичное розовое лицо с крупными карими глазами и широкими черными сросшимися бровями, нос узкий с вмятинкой посередине, рот большой, губастый. Вроде бы крепкий на вид, а не оказал ни малейшего сопротивления. Заметив у него в кармане голубого пуховика желтую круглую палку, подошел и вытащил. Как и предполагал, это оказался нунчак — две палки, соединенные блестящей цепочкой, такими виртуозно играют в фильмах про каратистов азиаты.

— Чего же не воспользовался? — разглядывая странное оружие каратистов, поинтересовался Иван.

— Кто ты такой? — продолжая смотреть на него с подозрением, спросил Самарин. — На милиционера не похож... Тебя этот толстый тип Ильюшка Билибин нанял?

По-видимому, эта мысль показалась вымогателю удачной. Он пошевелился в глубоком кресле, устраиваясь поудобнее, из расширившихся глаз ушел страх.

— Сейчас ты меня возьмешь в долю? — усмехнулся Иван. Он сидел на подоконнике, вертя в руках нунчаки и поглядывая на тропинку, ведущую к калитке. Скоро должны прийти Билибин и рэкетиры. Он полагал, что их двое, но кто знает...

— Он же жулик, этот толстяк, — произнес Вадим. — У него бабок как грязи. Наверняка и доллары есть.

— А ты — благородный мститель, — насмешливо сказал Рогожин. — Грабите награбленное... И кому же вы собирались отдать пятьдесят тысяч? В детдом или голодающим студентам?

— Я сам студент, — пробормотал он.

— Я не сказал бы, Вадим Самарин, что ты бедный голодающий студент! Дача ваша не хуже Билибинской, а сам ты стоишь... — Иван окинул его оценивающим взглядом. — Этак тысчонок на двадцать пять. Джинсы у тебя фирмы «Техассы», пуховик канадский на гагачьем пуху. А кроссовки Южная Корея?

— Сечешь! — ухмыльнулся Самарин. — И даже мою фамилию знаешь. Наверное, папашу — тоже?

— Вряд ли тебе на этот раз поможет папаша! — усмехнулся Иван. — А вот ты ему поможешь... уйти из Горсовета.

— Это мы еще посмотрим! — совсем обнаглел тот. Видно, руки у него затекли и он пошевелил плечами. — Папашка у меня мужик крутой. И у него все в городе схвачено... А ты, наверное, в телохранителях ходишь? Хватка у тебя бойцовская.

— И все-таки при таком крутом папашке зачем тебе деньги, Вадим?

— Сейчас без бабок, как без воды — ни туды и ни сюды... — ухмыльнулся Вадим. — Послушай, кореш, может договоримся, а?

— Заткнись! — оборвал Иван. По дачной улице к калитке шли Илья Билибин и еще двое молодых людей тоже в пуховиках и зимних кроссовках. Что это у них, форма?

— У меня два выхода, Вадим, — поднимаясь с подоконника, задумчиво произнес Рогожин. — Или тебя вырубить на полчаса или...

— Лучше «или», — поспешно сказал Самарин. Соображает! — Я буду молчать, честное слово! — в глазах его снова появился страх, зрачки расширились, толстые губы растянулись в жалкой улыбке.

Иван вытащил из капроновой сумки на молнии толстый резиновый жгут, небольшую розовую грушу. Жгутом он обхватил верхнюю часть туловища юноши и, растянув его, перекинул на спинку. Резиновый жгут плотно прижал того к спинке кресла.

— Раскрой, голубчик, ротик! — приказал Иван и ловко впихнул ему резиновую овальную грушу, несколько раз нажал воздухоприемник и розовые щеки парня раздулись, а рот приоткрылся. Чуть спустив воздух, Иван похлопал парня по напрягшемуся плечу и улыбнулся:

— Сиди тихо, как мышь, понял?

Тот поворочал выпученными глазами, чуть слышно издал какой-то нечленораздельный звук. Вид у него был уморительный: рот вытянулся как у судака, нос оттянулся вверх, а губы разъехались в стороны.

Целый мешок разных хитроумных вещей принес от Глобова Дегтярев. Эти штуки применяют в Америке полицейские и частные детективы. Чем засовывать в рот кляп, лучше использовать мягкую резиновую емкость, которая может надуваться во рту, не причиняя боли и не вываливаясь. Да и эластичными резиновыми жгутами куда удобнее пользоваться, чем веревками. Тут никакого узла не нужно, тем более если на руках наручники. От резиновой дубинки Иван сразу отказался, хотя она тоже была удобной вещью. Тут он надеялся на свои кулаки. Все это добро миллионеру привезли знакомые американские бизнесмены. Они бы привезли и огнестрельное оружие, но не положено.

В коридоре уже слышались шаги, скрипнула дверь. Иван спрятался за тяжелой портьерой, спускающейся от потолка до обитого линолеумом пола. Илья должен был сесть на стул напротив окна, а вымогатели спиной к окну. В руках Рогожина была зажата крошечная камера «Минольта» с высокочувствительной пленкой и бесшумным спуском. Необходимо было запечатлеть момент получения вымогателями денег. Об этом предупредили в милиции. Из соседней комнаты, где находился Самарин, не доносилось ни звука, а если бы захотел мог бы опрокинуться вместе с креслом и тогда дружки услышали бы.

Все произошло как Иван и рассчитал: Илья, достав из-под шкафа пакет с деньгами, сел на предназначенный ему стул, рэкетиры заняли остальные два. Один из них, Никита Глухов, подошел сначала к окну и почти касаясь портьеры, за которой затаился Рогожин, внимательно осмотрел местность.

— Где его черти носят! — пробормотал он, снова усаживаясь на стул.

— Ты не знаешь Вадика! — хмыкнул второй, не спуская глаз с пакета.

— Разворачивай! — приказал Глухов.

Три снимка успел сделать Иван, прежде чем Никита Глухов насторожился и повернул голову к окну.

— Слышал? — взглянул он на сообщника.

— Вадик идет? — приподнялся тот со стула. В руках у него пачка сотенных.

В этот момент и предстал перед ними Рогожин с пистолетом в руке.

— Не дергайтесь, ребята! — предупредил он. — Стрелять буду без предупреждения в ноги!

Сцена была достойна знаменитой гоголевской комедии «Ревизор». Это в последнем акте, когда настоящий ревизор пожаловал в дом городничего. Даже Билибин раскрыл рот и захлопал выпученными влажными глазами.

Антон Ларионов вел свой «газик» по центральной улице Великополя. Она еще носила название Октябрьской. Пересекал ее проспект Ленина. До провинции все из столицы докатывалось с опозданием: местную власть еще не охватила страсть переименовывать улицы и предприятия. В городе действовали небольшой инструментальный заводик «Заветы Ильича», трикотажная фабрика «Красное знамя», хлебокомбинат имени Володарского, конфетная фабрика Урицкого. Хотя почти наверняка никто в Великополе не знал, что эти последние двое были злобными палачами русского народа. Образца 1917 года.

Был понедельник, 3 февраля 1992 года. Длинная грязная улица с выбитым асфальтом, лужи на обочинах, снег можно было увидеть только в скверах и на крышах зданий. И еще под кучами мусора. Зима выдалась гнилой, как и все зимы в последние годы, выпадет снег, подморозит и снова оттепель с капелью и лужами. Иногда с утра до 10 градусов мороза, а к обеду уже плюс 6. Такая переменчивая погода угнетала, давила. Многие грипповали. Конечно, в Плещеевке хорошо, там все-таки снега еще много, но даже любитель лыж Игорек не встает на них, потому что снег обледенелый и обдирает полозья. На озере стало много народа, каждую субботу сюда на автобусе приезжают рыболовы. Черными головешками они разбросаны по всему озеру. Есть и такие, кто на виду у всех долбят полыньи и заталкивают туда шестами сети. И пасут их, опасаясь кражи. Никакой рыбинспекции здесь давно не было. В магазинах пусто, кроме хлеба по очереди, ничего не купишь. Даже дорогие колбасы народ разбирает. Горожане бросились к рекам и озерам, надеясь к ужину домой привезти окуней и плотвичек.

В Великополь Антон приехал за насосом «Кама», который отдал в мастерскую на улице Гагарина. Сгорела обмотка. Угрюмый приемщик сообщил, что еще не перемотали. Сдерживая гнев, Антон поинтересовался, мол, почему? Ведь в квитанции указан срок? Мастер ответил, что мотальщик заболел... Бесполезно было спорить, говорить, что ему, Ларионову, пришлось ехать за несколько десятков километров сюда, а бензина в области уже два месяца ни на одной колонке не купишь.

Он остановил «газик» у хлебного магазина, отстоял очередь дважды и купил шесть буханок хлеба. Белого не было, на руки выдавали лишь по три буханки. Взял печенья, пряников, двести граммов конфет. У него оставалось еще одно дело — заехать к начальнику районного Управления милиции. Было около пяти, а в шесть, наверное, даже такое учреждение как милиция закрывалось. Поставив машину в переулке, неподалеку от милицейских «газиков» и «Жигулей», Антон отправился к начальнику. Мимо проходили розоволицые молодые люди в гражданском, подозрительно косились на высокого широкоплечего Ларионова. Как бы ни одевались милиционеры, но их всегда можно узнать: манера идти, вглядываться во встречных, наконец, написанное на лице чувство собственной исключительности и пренебрежения к остальным. В приемной печатала на машинке светловолосая женщина лет 35. При виде Антона она как-то чересчур поспешно поднялась с места — на продавленном кресле он заметил красную плоскую подушечку — и заявила, что у начальника совещание. Антон сказал, что подождет.

— Вряд ли вы дождетесь, — не очень-то приветливо заметила секретарша. — Это допоздна.

— Домой-то они когда-нибудь пойдут?

— А по какому вы вопросу?

— Меня участковый просил зайти к начальнику, как буду в городе, — неопределенно ответил Антон. Вообще-то его приглашал начальник следственного отдела, он толкнулся к нему в дверь, но она была закрыта. Антон знал, зачем его просили зайти: милиция все еще надеялась, что он сдаст автомат и пистолет. Но у них ничего, кроме голословных заявлений осужденных не было. Колю Белого и Петю Штыря осудили, дядя Володя гуляет на свободе — улик не собрали против него — а Пашка-Паук — по-прежнему пьянствовал в Плещеевке, видно, ему кое-что досталось за вещи Ларионовых. Мало того, что сам пил, так еще и соседей угощал, это когда водка стоит таких денег! И если вначале все в деревне были настроены против ворюги-наводчика, то теперь помалкивали, особенно мужики. Антон собирался подсказать следователям, что стоило бы им поинтересоваться, за какие шиши покупает Пашка водку? Участковый Терентьев сказал, что у него нет такой власти обыскивать дома и спрашивать, кто за чей счет пьет? Теперь можно не работать, быть тунеядцем, бомжем — все это законом не возбраняется, а он выполняет поручения районной милиции и расследованием не занимается. Разве что по мелочи: кто украл курицу или увел козу. Такое у них разделение обязанностей. И потом у него такой огромный участок, что и за неделю на мотоцикле не объедешь. Одиннадцать деревень и в каждой что-нибудь да происходит.

Антон все больше раздумывал о том, чтобы пригласить еще кого-нибудь из знакомых горожан в Плещеевку. Списался с родственником из Твери. На местных нечего было и рассчитывать, их мало, да они и не желают жить по-новому, тем более помогать, даже за деньги. Не хотят из захудалого колхоза уходить и брать даже даром землю. А колхозы гибнут на глазах: скот мрет, кормов не хватает, колхоз «Путь Ильича» сдал на мясокомбинат породистых свиноматок. Комбикорма подскочили в цене. Весь тракторный парк развалился, комбайны ржавеют под открытым небом, из мастерской украли фрезерный станок и почти все запчасти. Подъехали на «Камазе» и все увезли, говорят, в соседнюю Белоруссию. Сторожа не было. Поговаривали, что механик-латыш провернул эту операцию. А еще раньше много строительных материалов отправил в Латвию. Еще до разбирательства этого дела быстренько продал богатому великопольцу дом, гараж и укатил на родину — в суверенное государство Латвию.

— Может, все-таки скажите начальнику, что я жду? — сказал Антон.

Секретарша не успела ответить, в приемную чуть ли не бегом влетел невысокий полноватый мужчина с красноватым лицом. В руке у него сумка. Улыбнувшись секретарше, он без стука колобком вкатился в кабинет начальника и плотно притворил за собой дверь. До Антона донеслись разгоряченные голоса, а когда толстячок переступал порог кабинета, в сумке звякнули бутылки.

— Ну теперь ясно, что... совещание не скоро закончится, — проговорил Антон, поднимаясь со стула.

— У начальника вообще-то есть приемные часы...

— Я ведь не местный, — сказал Ларионов.

— Приходите лучше завтра с утра, — вдруг сжалилась над ним секретарша.

— Передайте начальнику, что заезжал Антон Ларионов, — сказал он уже с порога. — Если я еще кому-нибудь из них понадоблюсь — пусть сами приезжают в Плещеевку... Мне там, понимаете, не с кем совещаться... — кивнул на обитую дерматином дверь. — Всегда на месте. До свидания.

— A-а, Ларионов... Вас ведь обокрали? — вспомнила секретарша.

— А вас еще нет? — улыбнулся Иван, выходя из приемной. На пороге задержался. — Это не вашего начальника недавно обокрали? Говорят, все ценное из дома вынесли, пока он... совещался?

— Было дело, — неохотно ответила секретарша. — И до сих пор никого не нашли.

— И не найдете, — сказал Ларионов. — Преступники умнее сыщиков стали. И они, говорят, на «работе» не пьют...

— Антон советует мне все здесь бросить и переезжать в Плещеевку! — помахал письмом друга Иван. — Его выбрали заместителем председателя областного общества фермеров. Он уже присмотрел нам участок на берегу озера. Его знакомый начальник РСУ пообещал за три месяца поставить дом из тесаного бруса.

— Нам? — повернула голову к нему от газовой плиты Аня — она жарила картошку с луком.

— Неужели ты могла подумать, что я без тебя уеду?

— В городе скоро станет совсем плохо жить, — сказала она. — В отличие от деревенских жителей, горожане целиком и полностью зависят от того, что выбросят в магазинах и на рынке. Ваня, а когда выбрасывать уже нечего будет, тогда городской люд поедет в пустые деревни заниматься сельским хозяйством?

— Все к этому идет, — усмехнулся он.

Аня помешала вилкой шипящую на сковородке картошку и по кухне поплыл аппетитный запах. Теперь и картошка стала деликатесом. Жарила она на маргарине, постного масла стало в городе не купить. Убавила газ, достала из навесного белого шкафа над мойкой две тарелки. Иван выложил на стол вилки, ложки. Банку с консервированными огурцами он еще раньше открыл. На блюде с золотистой каемкой была тонко нарезана полукопченая колбаса. По дороге домой Иван зашел в магазин «Кооператор» на Литейном проспекте и купил двести граммов.

В доме напротив были освещены многие окна, кое-где свет был голубоватым, будто отблеск электросварки — это работали телевизоры.

— Картошка, огурцы... Не плохо бы под такую закуску стопку!

— Неужели выпить хочешь? — удивилась Аня, зная, что Иван к этому делу равнодушен.

— С Антоном бы выпил.

— А со мной?

— Тебе нельзя, — улыбнулся он, взглянув на ее выпуклый живот. — Ты должна родить здорового мальчика.

— А если девочку?

— Красивую как...

— Как Софи Лорен?

— Чего ты ее вспомнила? — удивился Иван. — Софи Лорен уже наверное под шестьдесят, как и этой... Элизабет Тейлор. Я хотел сказать красивую как ты.

— Ну спасибо, дорогой! — рассмеялась она. — Из тебя комплименты нужно клещами, как гвозди, вытаскивать.

Это верно, с комплиментами у него отродясь было туго. Даже в постели не мог из себя выдавить нежные слова. Может, оттого, что Лола Ногина слишком уж противно сюсюкала с ним?..

— Что еще пишет Антон? — спросила Аня, накладывая в тарелки хорошо прожаренную картошку. Она ее резала длинными дольками, жарила докрасна. Знала, что Иван любит именно такую.

— Пишет, что в городах начнется повальная безработица, бизнесмены, деляги ничего не производят, а только занимаются узаконенной спекуляцией, покупают дешево, а продают втридорога. Работящим людям пора загодя думать о том, как устроить свою жизнь. Подумывает не купить ли лошадь? Ей не нужна горючка, запчасти...

— Умница твой Антон, — вставила Аня. — Я очень люблю лошадей и коров тоже. У них такие добрые, выразительные глаза!

— В общем, зовет нас в Плещеевку, — продолжал Иван. — Пока еще можно на селе зацепиться и выбить клочок земли, потом станет хуже.

— Плещеевка... — задумчиво протянула Аня. — Красивое название. Ни какая-нибудь Дурновка.

— Дурновка?

— Мой отчим оттуда родом. Торжокский район.

— Вот еще что волнует Антона: что-то с людьми непонятное происходит, раньше наши идеологи со школьной скамьи внушали, что человек человеку друг и брат, а сейчас что случилось после краха СССР? Человек человеку стал лютым врагом! Кругом зависть, злоба, национальная ненависть, жестокость. Почти семьдесят лет жили рядом люди разных национальностей и было тихо-спокойно, а сейчас? Кругом войны, резня, убийства. Будто все с цепи сорвались...

— Может, и впрямь с цепи? — сказала Аня. — Жили рядом, а злобу таили? Неужели вся эта советская власть была построена на лжи и коварстве?

— В первые же годы после большевистского переворота Ленин и его банда занялись физическим уничтожением цвета русской нации. Это был какой-то обезумевший от ненависти ко всему русскому маньяк. Точнее, Сатана в человеческом облике!..

— Это ты про нашего доброго дедушку Ильича? — сказала Аня. — Да я не помню места, где бы не висел его портрет или не стоял бюст. Я не читала ни одной книжки, где бы не прославляли его доброту, интеллигентность, любовь ко всему живому. Он даже на охоте стрелял мимо зайчиков! Пил чай, а сахар отдавал детям...

— Старый бородатый анекдот! — вставил Иван. — Ленин и его мастера заплечных дел, именами которых были названы в СССР самые крупные города, вывели новую советскую расу: пьяниц, воров, дебилов, готовых на любую жестокость! Вот с кем приходится нам, детективам, сталкиваться чуть ли не каждый день! Сколько времени должно пройти, чтобы сохранившийся генофонд русской нации — а он, безусловно, сохранился, дал плоды. Сколько еще времени должно пройти, чтобы все исстари свойственные русским людям качества, как доброта, любовь к Богу, талантливость снова вернулись к ним?

— Возвращение к Богу сможет изменить людей, — убежденно произнесла Аня. — Пока религия для многих молодых мода, а вот когда она войдет в души, тогда можно на лучшее надеяться.

— Но ведь у разных народов — разные Боги?

— Бог един, просто его люди разных национальностей по-разному и воспринимают. Кто истово верит в Бога, тот не может быть закоренелым негодяем, чудовищем и поднять руку на ближнего. Ты посмотри какие лица у преступников, насильников, которых каждый день показывают по «Шестьсот секунд»? Это же выродки, нелюди!

— Есть и дети Ада, — возразил Иван. — Они ненавидят Бога, верующих и служат Сатане. Разве не дети Ада разрушили после семнадцатого церкви и храмы? Не они убили верующую царскую семью? Погляди на их сатанинские рыла в книгах о «пламенных революционерах»? Именами подлых убийц названы улицы в Петербурге. А сейчас разве мало детей Ада заседает в парламенте? Их по облику сразу можно узнать, а как льется речь их — заслушаешься! Сатана тоже силен и могуществен. Почему же Бог все это терпит?

— Грешили на Руси много, дорогой, вот и схлопотали великое наказание революцией и пляской Сатаны.

— Ты не забыла? В следующее воскресенье мы «венчаемся в Спасо-Преображенском соборе. В половине первого после заутрени.

— У тебя нет приличного костюма, а у меня свадебного платья, — вздохнула Аня, глядя на него сияющими глазами. — Почему мы стали такие бедные, Ваня?

— Если бы только мы!

— Кто же все-таки довел людей до такой беспросветной нищеты?

— Спроси у тех, кто сейчас командует парадом — у детей Ада! — усмехнулся Иван. Сколько раз он давал себе зарок хотя бы дома не вести разговоров о политике, но, наверное, это невозможно: политика сама вторгается в твой дом. Попробуй включи радио, телевизор, разверни газету — везде политика, политика, политика... Дурят, подлецы, головы людям!

— Была Журавлевой, а стану Рогожиной... — сказала Аня.

— Можешь остаться Журавлевой, — буркнул Иван. Он никогда не задумывался о происхождении своей фамилии. Может, предки изготовляли рогожу? Или торговали ею? Теперь и рогожу-то никто не производит.

— Анна Рогожина... — будто не слыша его, говорила она. — Ладно, привыкну. Фамилия у нас, дорогой, должна быть одна на двоих.

— Пусть уж лучше на всех, — поправил он. — Я думаю, мы на одном ребенке не остановимся?

— Одного бы прокормить и одеть... — снова вздохнула Аня.

Рогожин часто задумывался, беседуя с ней, как совсем недавняшняя девчонка быстро стала умудренной жизнью женщиной? Безусловно, Аня умница, начитана, но ей ведь нет и двадцати, а рассуждает как зрелая женщина. Впрочем, современные дети быстро взрослыми становятся. Такой темп жизни, что ли?..

— Будет совсем здесь плохо — поедем к Антону, — проговорил он. Плещеевку Иван считал для себя тылом, но тыл нужно обеспечить чем-то: приобрести землю, купить хотя бы старый дом. Надо будет Антону написать, чтобы присмотрел поблизости что-либо подходящее. Строить новый — это очень уж накладно. Стройматериалы становятся все дороже, хороших плотников трудно найти — кругом пьянь халтурит. Помнится, Антон показывал ему на другом берегу Велье недостроенный дом. Уже три года так стоит. Недавно хозяин — он тоже живет в Питере — покрыл стропила шифером, а в одну прекрасную ночь подъехала машина, аккуратно сняли весь шифер и увезли. И вот мокнет под дождями недостроенный дом.

— А как же наш дом, работа? Или мы здесь тоже скоро окажемся безработными?

— Это нам с тобой не грозит! — рассмеялся Иван. — Дегтярев еще троих демобилизованных офицеров нанял. Они не захотели на Украине принимать на верность Кравчуку присягу — их оттуда в два счета и выставили.

— И обещал мне зарплату прибавить...

— Вот и замечательно! В следующий раз я куплю не двести, а триста пятьдесят граммов колбасы, — сказал Иван. — И даже на сто граммов сыра останется.

Телефонный звонок прервал их разговор. Разливая чай в кружки, Аня взглянула на него:

— Я скажу, что тебя нет дома?

Но Иван уже снял трубку.

— Что делаю? Сижу и чай пью с Аней...

Разговор был коротким: Тимофей Викторович сообщил, что через пять минут он будет у дома на Пестеля. Нужно взять оружие. Районная милиция окружила дом, в котором засела вооруженная банда грабителей, просят помочь...

— Опять? — несчастными глазами посмотрела на него Аня. — За эту неделю уже второй раз.

— Не могу же отказать шефу... Тебе горячий привет от него.

— Ну его к черту! Как будто без тебя нельзя обойтись... Неужели, когда мы поженимся, он так же будет дергать тебя?

— Работа у нас така-а-ая... — фальшиво пропел он.

— Ванечка, не надо, — поморщилась Аня. — Любишь классическую музыку, а слуха нет.

— А голос?

— И голоса нет.

— Могла бы и соврать, — улыбнулся он.

Быстро оделся, нацепил «сбрую», как он называл ремни от пистолета, сверху надел толстый серый пиджак, поцеловал Аню. Уже на пороге сказал:

— Не жди меня, ложись спать.

— В американских фильмах детективы, уходя на задания, надевают пуленепробиваемые жилеты. Почему вам не выдают?

— Надо будет подсказать шефу!

— Ты знаешь, Ваня, — закрывая за ним дверь, печально произнесла Аня. — Я все больше думаю о предложении Антона твоего. Уж там-то тебя никто не будет ночью вызывать на работу.

— Как знать, — сказал Иван, вспомнив схватку в Великополе с матерыми бандитами. Пашка-Паук все еще разгуливает по Плещеевке. Не торопится милиция изолировать ворюгу от общества! Антон признался, что у него все чаще возникает мысль, что таких гадов, как Паук, нужно отправлять на принудительные работы по благоустройству российских дорог, как это делается во многих странах. Это уже не люди, а бесы, нечисть...

Вот и сейчас, с подобной нечистью предстоит Ивану Рогожину встретиться лицом к лицу. На память снова пришли слова популярной песни к многосерийному сериалу о милиционерах: «Работа-а-а у нас така-а-я...» Как здорово упитанные майоры и капитаны милиции прямо в кабинете раскрывали самые запутанные преступления! Среди них была и одна женщина... Но как называется этот бесконечный сериал, он так и не смог вспомнить.

Без телефонного звонка в середине февраля к Рогожину вдруг пожаловал Александр Борисович Бобровников. Впервые после освобождения из тюрьмы. Кажется, он сидел в Крестах. Был он в новой желтой дубленке, бобровой шапке, будто оправдывая свою фамилию, теплых сапогах «Саламандра». Розоволицый, улыбающийся и уже заметно округлившийся после тюремных харчей, обнял Ивана в прихожей и сунулся было облобызаться, но тот уклонился. Небрежно поставил на приступку вешалки квадратную коробку, перевязанную шпагатом.

— Слышал, ты снова женился? — весело гудел он, раздеваясь. — И венчался в Спасо-Преображенском соборе? Ну, ты даешь, старик! Вроде бы рано тебя к Богу потянуло, да и грешил ты меньше меня. Слышал, в тюрьме заключенные сами построили церковь? И крестятся там, молятся...

— К Богу никогда ни рано, ни поздно тянуться, — не очень-то приветливо заметила Аня, выглянув из комнаты. Она смотрела теленовости, когда раздался продолжительный звонок в дверь. — А церковь построили — это замечательно. Даже в таких заскорузлых душах, как у уголовников, пробудилась совесть...

— А это и есть та несчастная, которая решила связать свою судьбу с этим громилой? — нагнулся поцеловать ей руку Бобровников. — Да, я же вас видел у Глобова в Комарово. Правда, Иван почему-то нас не познакомил.

— Сколько лишних слов: несчастная, громила!

— Аня, неужели у вас нет чувства юмора? — засмеялся Александр Борисович.

— Юмор? В наше страшное, дикое время? — помягче взглянула на него Аня. — Сейчас даже анекдотов не придумывают. Многие смеяться разучились.

— Я вам парочку расскажу про Горбачева и Ельцина!

«Пьяный он, что ли? — подумал Иван. — И чего так поздно принесло его?» Он принес новый фильм, после «Новостей» хотели его посмотреть с Аней. Не то чтобы Иван не был рад приятелю, но теперь люди редко ходят друг к другу в гости. Русские всегда славились своим гостеприимством, но если в холодильнике пусто, а выпивка стоит бешеных денег, и угощать-то нечем.

— Иван, я тут прихватил кое-чего для ужина, — словно прочтя его мысли, сказал Бобровников. — Или я не вовремя?

— Мы всегда рады гостям, — улыбнулась Аня. Она уже успела снять халат и пройтись по своим густым волосам щеткой. Пушистый черно-белый свитер спускался на широкую плиссированную юбку. Пожалуй, только Иван мог заметить ее округляющийся живот. Врач в женской консультации на улице Маяковского сказала, что для такого срока живот у Ани довольно большой.

— А если близнецы? — услышав об этом, спросил Иван.

— Разве это плохо? — Аня погладила живот. — Не надо будет второй раз начинать все сначала... Думаешь, просто быть беременной?

Она не жаловалась мужу, но по утрам ее частенько тошнило, возле маленького носа высыпали коричневые веснушки, походка ранее энергичная, стала плавной, неторопливой. И на глазастом лице появилось умиротворенное выражение. Иногда лишь впадала в глубокую задумчивость и тогда могла невпопад отвечать мужу. Беременность часто вызывает у мужей даже неприязнь к деформированной жене. Иван же все больше убеждался, что его жена женственна, ни живот, ни пятна на лице ничуть не делали ее менее желанной для него. Наоборот, теперь каждый жест ее, движение, были проникнуты материнством, что вызывало в нем еще и неведомое ему чувство благоговения перед великой тайной рождения нового человека. Аня много читала религиозной и мистической литературы. Как-то призналась мужу, что боится лишь одного: как бы в новорожденного не вселился чуждый Богу дух. Она где-то вычитала, что еще до рождения блуждающие духи вселяются в утробе матери в младенца. Если человек истинно верующий, то вселится в него добрый дух, а если безбожник, может и злой, бесовский. Без мужа она несколько раз ходила в собор и даже поделилась своими сомнениями со священником.

Аня накрыла стол в комнате, окна которой выходили на Спасо-Преображенский собор. Недавно выпал снег и сквер вокруг собора побелел, на черных деревьях налипли комки, темная ограда рельефно выделялась на окружающей белизне. Крест-накрест охваченные цепями пушки смотрели в небо. Александр Борисович, полюбовавшись на собор, повернулся к ним:

— Его построил Монферран?

— Стасов, конец тысяча восемьсот двадцатого года, — подсказал Иван.

Бобровников обвел глазами накрытый Аней низкий журнальный стол, сделал большие глаза:

— А где же... — хлопнул себя по лбу. — Я совсем забыл!

— Чем богаты, тем и рады, — сказала Аня. Она выставила на стол все, что было у них вкусного: немного полукопченой колбасы, сыра, бутылку водки, купленную по талону. На газовой плите варился кофе. Из кухни распространялся душистый аромат.

Александр Борисович сходил в прихожую, принес оттуда коробку. Рогожины смотрели на него как на фокусника, который из черного цилиндра извлекал самые неожиданные вещи: палку сырокопченой колбасы, промасленный сверток с ветчиной, брусок копченого мяса, баночку красной икры, черную с позолоченной наклейкой бутылку французского коньяка и в довершение всего самый настоящий зелено-золотистый ананас..

— Живут же люди! — вырвалось у Ивана. Он бросил взгляд на жену и увидел, что она улыбается.

— Вы, наверное, прилетели к нам с другой планеты, — сказала она.

— Вряд ли есть еще в солнечной системе планета богаче, чем наша земля, — философски заметил Бобровников, откручивая пробку с пузатой бутылки с медалями.

— Брал на складе — не в ларьке, — пояснил гость. — В ларьках продают разную гадость. Эти кавказцы прямо на квартирах делают «марочные» коньяки, в коньячный спирт подмешивают разную гадость и продают, негодяи! И на Западе покупают всякие подделки, а здесь продают, как настоящее. Что творится на белом свете.

— Точнее, у нас в России, — вставил Иван.

— Жулье заполонило весь Питер, — продолжал Александр Борисович. — Что на рынках делается? Мафия на мафии и мафией погоняет. А местная власть сквозь пальцы на все это смотрит, потому что получает огромные взятки. И наши новые правители не пьют разную гадость, что подсовывают простым смертным — они получают все натуральное и высшего качества.

— Почему же так плохо стал жить наш народ? — задала риторический вопрос Аня.

— Народ? — рассмеялся Бобровников, разливая золотистый коньяк по маленьким хрустальным рюмкам. — Народ бывает разный... Глобов — народ, я — народ, вы — народ. А разве мы похожи друг на друга? И живем одинаково, по одним законам? Народ — это безмозглая толпа демонстрантов на Дворцовой площади, преступники и каратели, народ — длинные очереди... Я не могу видеть мордатых бывших партийцев, которые держат в руках красные флаги с серпом и молотом и орут: «Не отдадим нашего, Ленина!» «Не дадим развалиться СССР!» Неужели они не знают, что Ленин ненавидел русский народ? Истреблял его самых лучших сыновей! Если Горбачева умные мыслящие люди называют антихристом, то Ленин был истинный Сатана... Он вырезал со своей бандой заморских бесов лучшую интеллигенцию, аристократию... И эти орущие: «Не отдадим Ильича!» и есть та порода воров, предателей, рабов, которую и мечтали вывести Ленин с Троцким на Руси... Наш советский народ просто не умеет жить по-человечески. Его никто не научил этому. Большевики, я имею в виду правящий класс, жили как и не снилось буржуазии до семнадцатого, а народ довольствовался тем, что его кормушка была полной. У нас в магазинах был самый дешевый в мире хлеб. Мясо, молочные продукты, крупы, мука — все было дешевым. А теперь вон как все обернулось! Кормушки перестали наполнять дешевым продуктом и все взвыли! У нас настоящего народа-то давно уже нет — у нас совки, привыкшие к даровой жратве и кое-как работающие. Больше воровали на фабриках-заводах, чем работали. От такой неинтересной жизни совки спились, отстали на десятки лет от прогресса. Будут крепкие хозяева — они не позволят у себя воровать, не будут держать на работе пьяниц, лодырей, вот совки и всполошились, благо им разрешили драть глотки на площадях и в цехах. Шляются по улицам, стоят в очередях, митингуют, поносят всех и вся, готовы разорвать на части кооператоров и всех ловких людей, которые стараются любыми способами выжить в новых условиях. Заметьте, не пытаются перенять их опыт, открыть собственное дело, что-то производить, изобретать, а мечтают о том, как все разорить, разграбить, уничтожить, чтобы все были нищими, голодными... И это народ? Разинув пропойную пасть ждет, когда его с ложки накормят новые правители? Да плевать они хотели на народ! А сами они кто? Жулье, взяточники, человеконенавистники. Они ведь не прилетели в Кремль с другой планеты, а порождение все той же гнилой соцсистемы. Они никогда ничего для других не сделают, потому что даром больше кормить совков никто не будет. Закрылись кормушки, плановая система развалилась. Народ семьдесят с лишним лет воровал, лепил недоброкачественную продукцию, по-черному пил, народил несколько поколений ущербных людишек с большими, но пустыми головами и тонкими ножками и чтобы он вдруг стал другим? Не верю, что совок изменится... Дай Бог, чтобы новые поколения вытащили Россию из грязи, навоза.

— Но чтобы народилось здоровое поколение, родители должны хотя бы нормально питаться... — взглянув на роскошные закуски, произнесла Аня. — Я впервые за много лет вижу на столе такое изобилие.

— Твой Иван мог бы жить и получше, — сказал Бобровников, запросто переходя на «ты». — Если одни пьют и воруют, а их большинство, то есть и такие, которые и стараются блюсти моральные законы христианской нравственности. Таким сейчас хуже всех! Они — идеалисты, хотят верить в Человека-а, в пробуждение его самосознания... Я был в тюрьме, повидал там всяких... И на плаву воры в законе, с ними и администрация считается, а пахан там — царь и Бог! Устроили раз сидячую забастовку, теперь всем все можно, и что требовали? Чтобы им два раза в месяц приводили женщин в камеры... Готовы расцеловать гнилых демократов, которые блеют насчет отмены смертной казни. Вот, говорят, тогда мы развернемся! За убийство уже сейчас, благодаря продажным адвокатам, семь лет дают, а там, глядишь, амнистия. Можно резать, убивать честных граждан, можно совершать за плату убийство по заказу... Вот о чем мечтают в тюрьме уголовники. И я там не встретил ни одного вора и жулика, который раскаялся бы и мечтал выйти на волю стать честным человеком. Кляли себя, своих сообщников, что глупо попались, хвалились, что впредь, выйдя на свободу, будут гораздо осмотрительнее и ловчее... Рецидивисты, так те просто говорили, что нынешнее правительство нужно на руках носить, мол, оно создало все условия для небывалого расцвета вселенской преступности. И будь бы они на воле, то тоже с радостью пошли бы защищать Белый дом, Ельцина... И это все тоже народ! Я вот что подумал, мои дорогие... — проникновенная речь отнюдь не мешала Бобровникову опрокидывать рюмки с коньяком. — Совки не готовы к демократии, да они и не понимают толком, что это такое, не готовы тем более и к капитализму. Они будут до конца держаться за привычное старое и скоро самых страшных своих врагов большевиков снова сделают героями, ведь те не повышали цены, не увольняли пьяниц и прогульщиков с работы, при них и слова-то такого без-ра-бо-ти-ца люди не знали, думали, что это только там, у них, за бугром... Наш «сицилизмь», «комюнизьмь», как говорили недавние вожди, никогда подобного не допустит...

— Мрачную же ты картину, дружище, нарисовал! — выпив рюмку на редкость душистого коньяка, сказал Иван. Аня деловито сооружала бутерброды с маслом и икрой. — Какой же выход?

— Выход сейчас единственный: каждый спасается в одиночку! Рвемся в капитализм, а того не понимаем, что капитал делают талантливые, образованные люди и редкостные работяги. На наших пьяниц и воров рассчитывать не приходится, да и на идеалистов — тоже. Сильные, хваткие, умелые у нас выживут, а те, кто привык чего-то ждать сверху — они окажутся за бортом. Ведь капиталистам воры, пьяницы и бездельники, которые шаляй-валяй трудились на государственных предприятиях, и даром не нужны. Не нужны им и спекулянты из молодых да ранних, что скупают все в магазинах и тут же на тротуарах торгуют втридорога. Их уже успела новая власть развратить, сделать рвачами, хапугами, полубандитами. Бешеная деньга, которая дуриком пошла им в руки, уже настроила их мозги на обман, мошенничество, разврат. Капиталистам нужны умелые, честные работяги. Вот и придется таких нашим приличным капиталистам подыскивать. Страна у нас богатейшая, но ее загадили, захламили, вспомните Каспий, Байкал, Арал, Севан, да сколько мерзких грязных пятен на нашей земле оставили большевики везде, где добывали полезные ископаемые, уран, губили леса, хищнически уничтожали зверье, рыбу... Короче, Ваня, нужно все начинать сначала, фигурально выражаясь, с того самого тринадцатого года, на который так любили ссылаться наши гнусные теоретики-вруны! На поверку-то оказывается, до тринадцатого года люди в России жили в тысячу раз лучше. Не соверши большевики с Сатаной-Лениным переворот, Россия была бы, может, ведущей, богатой страной Европы.

— Вы ведь тоже работали в комсомоле, партии... — робко вставила Аня, пораженная убежденной горячностью его речи.

— Сейчас мне это дико даже слышать, — усмехнулся Александр Борисович. — Партия, комсомол! Кое-кто хотел бы вернуть их, таскает жалкие плакатики с лозунгами: «Да здравствует коммунизм!» И это тоже народ. Те, кто хочет снова сытно жрать из кормушки, пить дешевую водку, воровать готовую продукцию и лодырничать на работе. Только возврата к старому нет, это уж точно. Сейчас мы переживаем уродливую отрыжку примитивного капитализма. У нас пышным букетом расцвело все самое низменное, страшное, что сопутствует переменам.

— Выходит, социализм-коммунизм — это нищета, воровство, пьянство? — сказал Иван.

— А ты в этом сомневаешься? — блеснул на него веселыми глазами приятель. — И еще одно — добровольный самообман. Ведь никто всерьез не верил ни в какой коммунизм, даже самые оголтелые проповедники идей марксизма-ленинизма. Делали вид, что верят. И потом была запущена такая могучая пропагандистская машина, какой еще в мире не было! Людей начинали обрабатывать с детяслей. Разве не помнишь, что даже там висели портреты Карла Маркса и Ленина? А так же выставлялся стенд с портретами членов политбюро. Вот мы с тобой оба работали в комсомоле, так ведь это была клоака, Иван! О чем думали комсомольские жеребчики в своих роскошных кабинетах? О бабах, о вкусной жратве, загранпоездках на дармовщину, о карьере, ради которой готовы были продать самого близкого друга. Сидели на первом этаже Смольного, а в мечтах себя видели на втором и третьем, где заседали партийные функционеры.

— Я в Смольном не сидел, — усмехнулся Иван.

— А туда честных да принципиальных и не брали, дружище! От них одна морока. С проходимцами и приспособленцами куда легче. Нужны были «свои» люди, преданные начальству. Таких и подбирали, тащили за шиворот снизу вверх.

— Тебя заметили и вытащили, — поддел его Иван.

— Я был такой же, как все. Это у меня в тюрьме, Ваня, глаза открылись на истину. Там, знаешь ли, тоже есть философы почище еще штатных. Все растолковали, разложили по полочкам. Пусть их философия заземленная, примитивная, зато жизненная.

— Я вот все понимаю, кроме одного: были партократы, чинуши, взяточники, но ведь и в магазинах все было, верно ведь? — блестя темными глазами, заговорила Аня. — Народ выбрал новую власть, демократы заполонили освободившиеся места, казалось бы, действуйте, работайте, выполняйте свои предвыборные обещания, а на деле? Как с цепи сорвались! Мгновенно из сладкоречивых обещальщиков превратились в хапуг, рвачей, бюрократов, нахватали квартир, дач, машин, а народу стало в сто раз хуже жить, чем при партийном господстве. Куда же все делось? Выходит, эти новые... демократы еще больше воруют? Теперь и дураку ясно, что простым людям стало невмоготу сводить концы с концами, их обирают все: новые власти, правительство, бытовые организации — все, кому не лень. Цены будто сошли с ума, каждый день все дорожает, это как снежный ком, а правительство обещает новые беды, которые навалятся на народ, когда подскочат цены на энергоносители. А зачем они их хотят поднять, раз будет всем хуже? Что это за реформы, от которых народ уже волком воет? Я наслушалась от жильцов в конторе. Как же людям жить? Не все могут на улицах торговать спичками и газетами?

— Нет настоящей власти, значит не будет в стране порядка, — сказал Иван.

— Как нет власти? — возразил Бобровников, поощрительно улыбнувшись Ане. — А кто занял у нас Смольный и Мариинский дворец? Кто сидит в Кремле и Белом доме и каждый день издает указы и постановления?

— Которые никто не выполняет, — вставил Иван.

— Смутное время, — улыбнулся Александр Борисович.

— Смутное, говоришь? — взглянул на него Иван. — Я вот прочел всю «Историю государства Российского» Карамзина. Наконец выпустили... Так Россия веками пребывала в смутном времени. Ну, может, при Екатерине Второй, да Петре Первом было более-менее стабильно, да и то Емелька Пугачев всю Россию всколыхнул со своими разбойниками. Большевички пытались из старинных разбойников сделать героев, народных освободителей, а Карамзин называет их своим именем, зверями, садистами... Хороши освободители! Грабили честных людей, убивали тысячи, жгли, насиловали, пытали! Вот что несли России «народные бунтари». Еще хуже их были революционеры. Разве не они развязали у нас террор и убийство умнейших сынов отечества? Взять хотя бы Столыпина? «Революционеры» и в подметки не годились тем, на кого покушались. Что это: зависть к умным, талантливым или месть народу? Лишить Россию лучших государственных деятелей. И еще именами этих ублюдков названы города, улицы...

— Заменяют потихоньку, — заметила Аня.

Коньяк понемногу убывал, такой душистый напиток и пить было приятно и в голову тупо не ударял, как нынешняя водка-сивуха. Хотя разговор и шел на волнующие темы, однако хорошая еда смиряла гнев. Аня только успевала делать бутерброды с маслом и икрой. Копченое мясо прямо таяло во рту, а стоящий торчком на столе, как огромная кедровая шишка, ананас, был столь красив, что хозяйка не решалась его разрезать. Иван понимал, что бывший его шеф по «Аквику» пришел не просто так, время уже подвигалось к полуночи, Аня с трудом сдерживала зевоту. Странно, при электрическом освещении ее темно-серые глаза становятся черными.

— Пойдем на кухню? — предложил Иван.

Пока Аня убиралась, мыла посуду — она никогда не оставляла ее в раковине до утра — они потолковали о погоде, ранней весне, о планах на лето. Бобровников подливал коньяк, но пить уже не хотелось. Аня приготовила им хорошо заваренный чай. Она знала, что после чая муж уже ни за что не притронется к рюмке. Пожелав им спокойной ночи, она ушла в ванну, а потом в комнату, где они спали на широкой тахте, застланной ковром.

— Ну, выкладывай, Саша, с чем пожаловал? — без обиняков спросил Иван. Он хорошо знал приятеля — без нужды он не придет, да еще на ночь глядя. Что-то серьезное привело его сюда. Надо сказать, что старый приятель сильно изменился: куда подевался былой оптимизм? И внешне стал иным. Исчезла комсомольская розоватость с лица, пропал животик, что только на пользу ему пошло.

— А такую мысль, что я просто пришел проведать старого женившегося приятеля, ты не допускаешь? — усмехнулся Александр Борисович.

— Жизнь слишком сурова теперь, дружище, без особой нужды на то люди друг к другу в гости не ходят. Помню, несколько лет назад хоть телефон выключай под Новый год — бесконечные звонки и поздравления, а в этом году всего три звонка. И знаешь, один от кого? От Глобова!

— Меня не было в Питере перед Новым годом, но мы-то с тобой поздравили друг друга у Глобова?

— Как у тебя с ним? Сработались? — поинтересовался Иван.

— Мы ведь с ним старые знакомые, я тебе говорил, — неопределенно ответил Бобровников. — О Глобове у нас сейчас и речь пойдет...

И вот что он рассказал.

По заданию Андрея Семеновича Глобова он, Бобровников, и Пал Палыч Болтунов отправились в командировку в Архангельск. Нужно было приобрести у капитанов торгового флота несколько заграничных автомашин для дочерних предприятий. Шеф им пообещал — руководителям — машины. Обещания свои он всегда выполнял, того же неуклонно требовал и от других. В наличии у экспедиторов, так в документах были названы Бобровников и Болтунов, находилось два миллиона рублей. В Архангельске можно было купить иномарки дешевле, чем в Санкт-Петербурге. Капитаны привозили, как правило, подержанные машины, в среднем их цена в тот период колебалась от 30 до 50 тысяч. Конечно, за новый «Форд» или «Вольво» не жалко было выложить и полмиллиона. Но на новые автомобили у капитанов не доставало валюты. Новые иномарки продавали через совместные предприятия, которых расплодилось полно в крупных городах бывшего СССР.

Болтунов уже полгода работал на Глобова, был членом Совета какого-то коммерческого предприятия, занимающегося изданием детективов и зарубежной фантастики. Раньше он служил в Управлении культуры инспектором. Как выяснил Александр Борисович, он курировал репертуары театров. Имея дело с драматургами, брал взятки, а за это в столице пробивал бездарные пьесы в реперткоме, где у него были свои люди. Конечно, он не забывал и им отваливать, о чем предупреждал драматургов. Но был достаточно умен, чтобы не погореть. Слухи шли, что взятки берет, а за руку никто не схватил. Пал Палыч был дважды женат, но ни одна из жен больше двух-трех лет с ним не выдерживала. Почему, об этом Бобровников узнал позже. Болтунов никогда не повышал голоса, говорил ровно, спокойно, гладко и остановить его, особенно в компании было невозможно. Редкий человек так точно оправдывал свою фамилию, как он. Болтовня на любую тему и составляла смысл его жизни: он безусловно был эрудированным, обладал хорошей памятью, услышанные и вычитанные интересные чужие мысли и идеи очень ловко выдавал к месту за свои собственные, тем самым прослыл в кругу малознакомых людей за исключительно умного человека. Правда, все отмечали, что он недоброжелателен, завистлив и холоден.

Каким образом сумел он подкатиться к Глобову, этого никто не знал, но за каких-то полгода стал его ближайшим советником. Разумеется, в делах издательств и культуры, Пал Палыч разбирался и мог быть полезен, но чем еще он мог очаровать трезвого и умного миллионера, этого никто не мог понять. Дело в том, что все, кто близко общались с Болтуновым, очень скоро убеждались, что он типичный демагог, поверхностный человек, правда, с хорошо подвешенным языком, очень жадный, убежденный человеконенавистник — ни о ком никогда не сказал доброго слова, даже о своем шефе. В быту держал себя высокомерно, всячески подчеркивал свое превосходство над людьми, зависящими от него. А став ближайшим помощником Глобова, он высоко поднялся над многими подчиненными миллионера.

И вот с таким человеком Александр Борисович отправился в Архангельск добывать подержанные автомобили для фирмы. Глобова Бобровников уважал, никогда ему не завидовал, отдавая должное его деловым качествам и хватке. Ведь не кто-нибудь из бывших приятелей, а именно миллионер поддержал его в трудную минуту жизни, когда он вернулся из заключения. Вернулся он гол, как сокол. Бывшая жена ничего ему не оставила. За каких-то несколько месяцев под крылышком Глобова Александр Борисович снова высоко поднялся из праха, возможно, выше прежнего. Тогда его со всех сторон окружали завистники, бывшие партийные коллеги подсиживали. Не мог же он их всех устроить и в так уже трещавший по всем швам «Аквик»?..

Машины они купили, погрузили их на платформы и отправили с охранником в Санкт-Петербург. С капитаном торгового флота пришлось много пить и перед самым отъездом Бобровников вдруг узнал от пьяного капитана, что Болтунов заплатил ему двадцать пять тысяч, а документы оформил на 35 тысяч. Ну, и конечно, выпивка за счет продавца... Александр Борисович навел справки в ГАИ, потолковал с другими капитанами, с которыми имел дело Пал Палыч, и выяснил, что на этих сделках тот выручил для себя около сорока тысяч рублей. За эти деньги он приобрел себе вполне приличный «БМВ».

Возвращались они в мягком купе скорого поезда, довольный сделкой Пал Палыч много пил и не умолкал ни на минуту. В Архангельске он купил несколько бутылок коньяка и копченой колбасы. Бобровников не поддержал компанию, у него побаливал желудок.

— Я ведь с тебя не высчитаю за коньяк, — снисходительно заметил Болтунов. — Пей, закусывай.

— И сюда жулье с Кавказа добралось, — поморщился после первой рюмки Александр Борисович. — Коньяк-то липовый!

Пал Палыч делал вид, что коньяк хороший — как же, он заплатил за него, да и не любил в дураках оставаться — пил, похваливал и рассказывал о своих любовных похождениях, хвастался, что последней его любовницей была одна из красивейших девушек Ленинграда, но вот пришлось расстаться: не мог на ней жениться — не было развода со второй женой, а красотке подвернулась выгодная партия — вышла замуж за мелкого коммерсанта из какой-то совместной фирмы. У ее жениха был «Мерседес», он пленил ее богатыми подарками и красавица дала Пал Палычу отставку, но он еще за нее поборется... И уж очень напирал на то, что себя, Болтунова, он и рядом не может поставить с этим торгашом! Но какова сущность женщины: любя его, а в этом Пал Палыч не сомневался, ушла к другому, вернее, продалась в рабство ради денег, подарков, «Мерседеса»... Вот он теперь тоже имеет машину. Нет, подобного предательства он не простит. Пару раз звонила, сожалела о случившемся... Но изменять своему торгашу не захотела... Конечно, он мог бы настоять, увести куда-нибудь, хотя бы к знакомому художнику в мастерскую. Для подобных дел у него всегда хранится ключ.

Бобровникову было ясно, что самолюбивый Болтунов уязвлен этой изменой до глубины души. Когда он обо всем этом рассказывал, его бледное, будто золотушное, лицо искажалось злостью, а смех был желчным. Вот только есть ли у него душа? Александр Борисович был убежден, что этот человек — сатанист. Поклоняется темной, нечистой силе...

Бобровников поинтересовался, мол, поставил ли Пал Палыч в известность Глобова насчет собственной машины? Тот небрежно ответил, что он звонил шефу домой и советовался с ним о каждой сделке. И на все получил добро. Спал Болтунов на нижней полке — в купе они ехали вдвоем — не раздеваясь, от него неприятно пахло. Александр Борисович заметил ему, что в купе тепло, стоит ли в одежде на чистых простынях спать? Пал Палыч сделал вид, что не расслышал. Он вообще все делал так, как только ему хотелось. С чужим мнением никогда не считался. Часто повторял, что он все умеет делать, ремонтировать, планировать, однако когда заклинило на окне штору, ничего так и не смог сделать. Его ровный тягучий голос раздражал Бобровникова. Он уже узнал всю биографию Болтунова: закончил в шестидесятых годах Институт культуры имени Крупской, работал художественным руководителем в Домах культуры, потом перебрался в городское Управление, завязал полезные связи, вскоре вступил в партию — иначе на такой работе далеко не продвинешься — а когда началась перестройка, за месяц до запрещения и роспуска партии, вышел из нее, перекинулся к демократам, но те не простили ему нескольких громких выступлений в газете против леворадикалов и поборников сионизма, а партийные деятели, переметнувшиеся в сферу экономики и бизнеса, тоже не простили предательства по отношению к ним и хитроумный Болтунов оказался в сложном положении, стал не нужен ни нашим, ни вашим. Случай свел его с Глобовым, он сумел понравиться миллионеру и вскоре стал его помощником и советником...

Бобровников понимал, что разоблачить Болтунова будет нелегко, тот так ловко обтяпывал свои коммерческие делишки с капитанами, что подкопаться было трудно. Он и им сумел задурить за коньяком в ресторане головы. Сделки совершались один на один, деньги выкладывались, как говорится, на бочку. Глобов не терпел жуликов в своем огромном хозяйстве, даже привлекал для их разоблачения частных детективов и тот, кто вылетал из фирмы, долго не мог устроиться в бизнесе. Крупные воротилы поддерживали связи друг с другом. Какой бы сам по себе бизнес не был жульническим и спекулянтским, миллионеры не терпели жуликов и пройдох. Обманывай поставщиков, потребителей, но не смей жульничать среди своих. Это не прощалось. А Болтунов самым бессовестным образом надул своего благодетеля и эта мысль не давала покоя Бобровникову. Были у него и еще веские причины ненавидеть Болтунова...

За эту командировку в Архангельск он раскусил подлую сущность Пал Палыча. Разглагольствуя высоким слогом о нравственности, мировых ценностях, частенько употребляя ставшее модным словечко «ментальный», «ментальность», сам он был мелким беспринципным жуликом, способным даже на мелкое воровство. Случайно Александр Борисович увидел в сумке Болтунова перочинный нож в кожаном чехле, который принадлежал капитану парохода, у которого они после сделки пьянствовали в каюте. У другого капитана Пал Палыч спер газовый пистолет. Это только то, что заметил Бобровников. Все его существо бунтовало против этого мерзкого человечка с повадками беса и непомерным самомнением. Теперь он понимал, почему от него уходили женщины. Он его, мужчину, за одну только командировку, довел до тихого бешенства, каково же было терпеть этого тягучего мерзавца месяцами, годами?..

— Ты должен мне помочь разоблачить этого мелкого пакостника, — в заключение сказал приятель.

— А почему бы тебе все откровенно не рассказать Глобову?

— Это будет похоже на донос, а быть доносчиком мне не хочется. В тюрьме их называют «суками». Потом, у Болтунова хватило ума все сделать шито-крыто. Капитаны ушли в море, да им все это до лампочки. Деньги получены, машины отданы, о чем еще думать? Про газовый пистолет капитан только и сказал мне одному, кажется, догадался, что его украл Болтунов, но взять того за горло постеснялся, как же — интеллектуал, работник культуры... Это только то, что я за одну поездку узнал, а сколько еще разных махинаций совершил Болтунов, одному Богу известно. Точнее, Сатане — он явно помогает ему.

— Как жизнь все на свете перевернула! — вздохнул Иван. — Сидел бы ваш Болтунов в Управлении культуры и инспектировал избы-читальни... А теперь вон как развернулся!

— И там он брал взятки от директоров Домов культуры, я уж не говорю про драматургов, да и у кооператоров сейчас стрижет на книгах купоны... Все лучшие книги, что выходят у нас, приносит в кабинет Глобову, а тот дарит своей артистке Натали.

— Видел я ее... Красавица.

— Она ему обходится оё-ёй!

— Она или театр?

— Надо отдать нашему должное: он на благотворительность не жалеет денег.

— И мой шеф его уважает, — сказал Иван.

— А ты? — пытливо взглянул на него приятель.

— Сидит еще, наверное, в каждом из нас недоверие, подозрительность к богатым людям, — ответил Иван. — А Глобов? Глобов мне нравится.

— Его можно назвать порядочным человеком, каким можно быть в современном бизнесе, — согласился Александр Борисович. — Держит свое слово, не заносится перед простыми людьми, не жаден и не наел ряжку, как многие кооператоры, вдруг дорвавшиеся до водки и деликатесов!

— Выглядит он молодо, наверное, тренируется? У него на даче сауна, спортивные снаряды.

— Хочет жениться на Натали, а она благоволит Болтунову, — гнул свое Бобровников. — А с артисткой Андрей Семенович считается. Вот пример того, как даже такой сильный мужчина, как Глобов, может попасть под каблук в общем-то не очень уж и умной бабенки.

— Красивой женщины, — поправил Иван.

— Поражаюсь, как она не может раскусить этого бесенка? Он ведь запросто бывает у них дома. Все городские и театральные сплетни знает, Натали использует его и как мальчика на побегушках: рыщет по кооперативным магазинчикам, покупает ей французские духи, парфюм. Понятно, не за свои деньги. И она любит детективы. Всё вышедшие у нас романы Чейза преподнес ей на блюдечке. Когда ему нужно, знает, как подобрать ключик к сердцу...

— А что же ты хочешь от меня? — спросил Иван.

— Глобов поручил ему бартерную сделку: фирма выделяет любому лесничеству шесть «Москвичей», а они — лес-кругляк. Наш шеф разворачивает крупное строительство дачного поселка для своих фирмачей. Видишь, как заботится о сотрудниках! Болтунов, конечно, одним из первых стоит в дачном списке. Убежден, что на этой операции с лесом он снова нагреет руки. Займись этим, Иван?

— Приходи завтра в нашу контору, оформим контракт, — подумав, согласился Иван. — С преступниками часто встречаюсь, а вот с бесами не приходилось!

Почему бы не помочь Бобровникову? Он никогда не делал ничего дурного Рогожину. И разоблачение Болтунова спасет и Глобова от неприятностей и хищений.

— А без контракта нельзя? — заглянул ему в глаза приятель. — Ради старой дружбы? Я заплачу, но пусть это будет между нами.

— Чем же я тогда лучше Болтунова, если буду тайно действовать за спиной своего шефа?

Александр Борисович смутился, заерзал на стуле.

— Подловил ты меня!

— Можешь быть спокоен, Саша, интересы клиентов мы бережем, — успокоил его Иван. — Все собранные факты будут переданы лично тебе.

Бобровников, поколебавшись, сказал, что завтра в половине десятого будет в агентстве.

— Скажи мне, — уже на пороге спросил Рогожин. — Ты только бережешь своего шефа или тут есть еще что-то другое, личное?

— Ты стал проницательным, Ваня, — невесело улыбнулся Александр Борисович. — Этот подонок и мне сильно нагадил... Об этом в другой раз, ладно?

— Ладно, — сказал Иван. — Спасибо за царское угощение.

— Сказать Андрею Семеновичу, чтобы вас всех прикрепил к нашей снабженческой конторе? Продукты высшего качества и цены для своих не такие высокие.

— Это дело Дегтярева, — сказал Иван. — Я не хочу влезать не в свои дела.

— Ты на своем месте, дружище! — похлопал его по плечу Бобровников. — Неподкупен, честен, справедлив... Как эти ребята из ВЧК Дзержинского.

— Я бы не хотел походить на них, — сказал Иван.

— Это я так, для красного словца, — не смутившись, ответил приятель.

— Вот я слушала его, — сказала Аня, уже лежа в постели. — С тобой-то он был откровенен, но как он рассуждает? Даже не верится, что работал в комсомоле, партии. Разве так просто сменить все свои убеждения, мораль?

— Мне сдается, что у моих бывших коллег вообще никакой морали и убеждений не было, поэтому им и измениться не так уж трудно.

— Господи, а мы, комсомольцы, в школе верили, что вы нам говорили, брали с вас пример.

— Все мы были обманутыми, и дураки, и умные.

Но я убежден, что честный человек останется честным, порядочный — порядочным, а мразь всякая мразью. Как сказал мой друг Антон про Пашку-Паука: из гада рыбину не сделаешь.

— Мне твой приятель понравился...

— Как и его угощение?

— В нем есть что-то искреннее, он не равнодушный человек, дорогой.

— Ты не против, Аня? — повернувшись к ней, Иван нежно обнял жену. Груди у нее обрели форму спелых налитых груш. Живот был большой, но гасил вспыхнувшую страсть. Ему нравилось прижиматься к нему щекой и прислушиваться. Где-то вычитал, что утробный младенец видит сны и уже мыслит там, во влажной темноте...

— Я никогда не против, мой господин, — потянулась она к нему, полузакрыв большущие глаза. — Только осторожнее, мы теперь даже в постели не одни...

Если в новой профессии Рогожина было много такого, что привлекало его, заставляло чувствовать себя мужчиной, разгадывать заданные преступниками головоломки, в конце концов посильно помогать обиженным людям, то вместе с тем было и другое: если и не полное разочарование в людях, то растущая настороженность к ним, подозрительность, привычка все брать под сомнение и проверять. У пострадавших тоже иногда оказывается рыльце в пушку. Уже сколько раз человек, производивший на всех самое хорошее впечатление, на самом деле был проходимцем, негодяем, преступником. И чаще всего именно молодые и среднего возраста люди, благообразного, даже интеллигентного, облика, были замешаны в преступных деяниях, проявляли особенную жестокость к своим жертвам, садизм. Даже рецидивисты-уголовники бледнели рядом с ними. Откуда вся эта звериная жестокость в них? Легко было бы бороться с преступниками, если бы у каждого на физиономии было написано: «Я бандит! Я убийца! Я — вор!» Конечно, у некоторых из них были лица вырожденцев с низкими скошенными лбами, жестокими чертами, полным отсутствием духовности, или как говорила Аня, лишенных души. По ее мнению, эта нечисть появилась на белый свет без Божественного предназначения, лишенная своих Ангелов-хранителей. Люди, которые никогда не получат бессмертия, потому что они есть порождение темных сил и с рождения предназначены служить дьяволу во вред православным. Аня часто цитировала мужу «Закон Божий». Читала литературу и о дьявольщине. Теперь все можно было купить на книжных прилавках. А вот к литературе о НЛО, инопланетянах, ее не тянуло, да и Иван перестал покупать газеты «НЛО», «Аномалия» — в них повторялось одно и то же. Ради сенсации публиковали всякую чушь, рассчитанную на легковерных людей.

Человек, за которым уже несколько дней следил Рогожин, уж никак не походил на преступника: интеллигентный с виду, модно одетый, чего стоит одно кожаное пальто на меху, ондатровая шапка, коричневые теплые сапоги на коротких толстеньких ногах. Лоб у него высокий, губы несколько суховаты, голубые холодные глаза неглупые. Бобровников обмолвился, что Пал Палыч Болтунов хорошо сложен, но Иван отметил, что при всей спортивной подтянутости, помощник Глобова был коротконог. Не настолько, чтобы казаться уродливым, но в глаза это бросалось. Иногда встречаются на улице карлики с грудью, плечами, лицом нормального человека, а вот крепкое мощное туловище будто с размаху посажено на короткие кривые ножки. В иностранных фильмах о трущобах часто показывают таких.

Пал Палыч был среднего роста, нетороплив в движениях. Он вообще был нетороплив: всегда опаздывал, долго раскачивался на решения. Все боялся, по-видимому, прогадать для себя, тщательно и подолгу обдумывал самую пустяшную операцию. Глобову это казалось серьезностью и ответственностью. На самом деле Болтунов просто был нерешителен, подозрителен. У него отсутствовала начисто интуиция. Золотушная бледность на неподвижном лице придавала ему болезненный вид, светлые волосы были с рыжинкой, особенно это было заметно, когда не был чисто выбрит, лицо его казалось присыпанным красноватой пылью.

Рогожин сидел за рулем дегтяревской машины, Болтунов вел впереди свой серебристый «БМВ».

А ехали они оба за роскошным, почти новым синеватым «Мерседесом» с тонированными стеклами и чемоданным багажником. Пал Палыч по всем правилам конспирации преследовал его. Движение в городе столь оживленное, что вряд ли кто обратит внимание на следующую на приличном расстоянии малолитражку. И ничего удивительного не было, что с одной и той же машиной можно было много раз повстречаться у красного светофора.

Дорога была влажной, иногда моросил мелкий дождик, с крыш зданий брызгали на тротуар тонкие белые струйки. Конец февраля, а в городе плюс пять градусов, у водосточных труб угрожающе нависли сосульки. Прохожие держались поближе к проезжей части: шофер на тебя вряд ли наедет, а вот гигантская сосулька может без предупреждения обрушиться на голову. На улице Марата Иван сегодня видел «Москвича» с продавленной крышей и разбитым лобовым стеклом — это сосулька на него рухнула с высоты пятого этажа.

«Мерседес» остановился на Московском проспекте возле коммерческого магазина с богато оформленной витриной. Болтунов проехал немного вперед и тоже остановился, как раз под знаком, запрещающим стоянку. Иван предусмотрительно свернул в узкий переулок. Развернулся и доставил «Жигули» так, чтобы можно было легко выбраться на проспект. Из «Мерседеса» вышли высокая молодая женщина в роскошной полосатой шубе почти до пят и рослый, в кожаной куртке, мужчина в джинсах и черных сапогах. На голове огромная лисья шапка с серебристым мехом. В таких теперь опасно ходить — могут сорвать прямо с головы и убежать. Впрочем, владелец «Мерседеса» мог не опасаться, он ведь в общественном транспорте не ездит, да и вряд ли пешком по улицам разгуливает. Вид у него важный и деловой. Даже коричневый кейс в руке. Спрятавшись за фонарным столбом, Болтунов проводил их взглядом и закурил. Он даже дверцу своей машины не закрыл. По сравнению с роскошным «Мерседесом», его подержанная «бээмвэшка» смотрелась золушкой. Да и сам Пал Палыч явно проигрывал по сравнению с высоким, худощавым молодым человеком, скрывшемся в магазине с красавицей в шубе. Это была заметная пара. Иван уже сообразил, что девушка и есть бывшая любовница Болтунова, которая по его словам, променяла его на жулика на «Мерседесе». Издали Иван не рассмотрел ее как следует, издали бросились в глаза длинные черные волосы, стройная, гибкая. Даже шуба не скрывала этого.

Воровато озираясь, Болтунов приблизился к дверям магазина, но вовнутрь не вошел, сквозь окно понаблюдал за парочкой и небрежной, замедленной походкой подошел к «Мерседесу», подергал за одну ручку дверцы, за другую, и отошел. В тонких губах его была зажата потухшая сигарета. Значит, нервничает. Иван не мог понять, на что он рассчитывает? Наверняка, хозяин закрыл дверцы на ключ, а если бы и нет, тогда что?.. Пока Рогожин раздумывал над этой загадкой, парочка вышла из магазина. Если Болтунову на вид лет сорок пять, то хозяину «Мерседеса» самое большое тридцать, а девушке в шубе и двадцати не дашь. Действительно, она красива! Эти двое смотрелись счастливой, довольной жизнью, парочкой, будто созданными друг для друга. Мужчина вполне соответствовал своей жене-красотке: высокий, смуглолицый, с приятным открытым лицом. Из-под гигантской шапки выбивались на лоб черные кудри. Под мышкой у девушки был завернут в белую бумагу пакет. Купили что-то. А в таких магазинах дешевых вещей не бывает. Болтунов снова укрылся за фонарным столбом и стал демонстративно смотреть в другую сторону. Все-таки настоящего сыщицкого опыта у него нет. И дураку ясно, что ему что-то нужно, вынюхивает мужик что-то! Сизый дым от закуренной сигареты поднимался чуть повыше его головы в ондатровой шапке и таял в сумрачном свете ненастного дня.

И снова они едут по Московскому проспекту друг за дружкой. По-видимому, Пал Палыч уже не первый раз сопровождает свою бывшую пассию — как могла такая девушка связаться с ним? — в поездках по городу, вернее, по магазинам. А ему самому и в голову не пришло полюбопытствовать, не преследует ли его кто-либо? Хотя такие наглые и самоуверенные люди, как Болтунов, и мысли не могут допустить, что они тоже уязвимы... Ивану вспомнилась бешеная погоня американской полиции за преступниками, сколько там разбитых машин, наездов, столкновений! Вот что значит богатая страна: не жалеют на съемках технику! Надо, так пассажирский состав готовы спустить с рельс, а уж про бедные, раздавленные, горящие, расплющенные автомобили и говорить не приходится. Нет такого боевика у них, чтобы не были покалечены десятки машин...

«Мерседес» еще раз остановился на Кузнечном возле самого дорогого комиссионного магазина, где продавалась видеотехника, импортные холодильники по баснословным ценам. Там парочка ничего не приобрела. Как и Болтунов, Иван не вылезал из машины. Кругом шла бойкая торговля с рук. И моросящий дождь не помеха. Кое-кто раскрыл над своими разложенными на тротуаре товарами зонты. Больше всего выставлялось водки и вина.

Два дня назад, когда Рогожин так же ездил по городу за Болтуновым, он был свидетелем такой сцены: тот подкараулил чернобровую красотку возле стоянки такси у метро «Технологический институт», по-видимому, где-то неподалеку она и жила. Более часа они ждали, сидя в машинах. Хорошо еще, что было не холодно. Девушка в роскошной шубе появилась со стороны Владимирского проспекта, в руках у нее фирменный пакет с пластмассовой ручкой, наружу торчал зеленый хвост лука. Болтунов, как черт из табакерки, выскочил из своего «БМВ», подлетел к девушке, проявив несвойственную ему живость, и, жестикулируя, стал что-то горячо говорить. Она молча слушала, красивое лицо ее было пасмурно. Изредка вскидывала на него глаза и тут же опускала их. О чем шел разговор, Иван не слышал, но и так было ясно, что выясняются отношения. Бобровников рассказывал, что Пал Палыч места себе не находил после того, как Соня Лепехина, так звали красотку, ушла от него. Ведь он так хвастался перед всеми романом с ней, повсюду таскал с собою, даже познакомил с Глобовым, мол, и мы не лыком шиты! И вдруг такой удар! От телячьей восторженности он перешел к глубочайшему скепсису. Не давал никому прохода в фирме, останавливал людей в коридорах, долго и нудно толковал, какие нынче пошли коварные девицы, мол, готовы променять достойного, умного человека на обыкновенного спекулянта с «Мерседесом». Он прямо так и говорил, что она променяла его на какой-то поганый «Мерседес»! Александр Борисович утверждал, что Соня Лепехина просто не выдержала этого патологического зануду и сбежала от него. «Мерседес» тут ни при чем. Только на первых порах Болтунов мог пустить пыль в глаза, поразить эрудицией воображение неопытной девицы, но вскоре даже самая тупая замечала, что с таким страшным человеком жить невозможно: он нудил, давил, обволакивал своей болтовней с утра до ночи. Наслаждался своей жертвой, как паук, поймавший в паутину несчастную муху. Он и сам себя любил слушать. Да и в постели — откуда располагал такими сведениями Бобровников? — был примитивен и эгоистичен, думал лишь о собственном удовольствии, мало чего давая взамен партнёрше. В любви был так же расчетлив и холоден, как и в делах. Обе жены сами ушли от него. Жил Пал Палыч в двухкомнатной квартире своей престарелой тети, которая за ним и присматривала. Наверное, и тетя его не выдержала бы, но она была абсолютно глуха. Без слухового аппарата ничего не слышала. Когда племянник заявлялся домой, старушка тут же его выключала и бесконечным монотонным речам Болтунова внимали лишь стены с грязными обоями да книжные полки. Он был ленив и ничего по дому не делал, постель не убирал за собой, обувь и не прочитанные книги валялись на полу, занимали подоконник. Если Болтунову кто-либо звонил, то разговор как правило, затягивался чуть ли не на час. Поэтому ему звонили очень редко.

Вот сколько сведений о Пал Палыче накопилось у Рогожина.

Моросил и моросил невидимый дождь, на шубе и меховой шапочке ей под цвет, Сони Лепехиной, посверкивали крошечные капельки, миловидное большеглазое лицо все больше мрачнело и уже не казалось таким красивым. Болтунов мог убить и красоту. Неожиданно она взмахнула рукой и залепила бывшему любовнику пощечину. Ей показалось этого мало — она еще плюнула ему в бледное, золотушное лицо и решительно уселась в как раз подъехавшее зеленое такси. Пал Палыч напрасно рвал ручку дверцы — Соня успела закрыться изнутри. «Волга», обдав его грязным ледяным крошевом, укатила прочь, а он остался на тротуаре с перекошенным от злобы лицом. Одна щека его побагровела. И тут он удивил Рогожина: подскочил к стоявшему почти на тротуаре «Москвичу» и ногами стал изо всей силы пинать вмерзшие в лед скаты.

Сегодня у Болтунова, по-видимому, какие-то другие планы, вряд ли он станет преследовать Лепехину на глазах мужа. Но тогда зачем так настырно он ездит за ними? Вскоре Иван понял, зачем...

Случилось это возле офиса, где работал муж Сони Лепехиной — Станислав Нильский. «Мерседес» стоял в тупиковом проулке, соединяющемся с улицей Достоевского. Болтунов около часа шнырял рядом, курил у парадных, изучающе поглядывал на окна, на дверях была вывеска: «Фром», советско-германское предприятие. Нильский работал там, если можно назвать работой те несколько утренних часов, которые он проводил в офисе. Воспользовавшись мусоровозом, отгородившим «Мерседес» от окон, Пал Палыч, семеня на коротких ножках, решительно приблизился к сверкающей машине. Или так было неплотно прикрыто боковое окно, или он что-то сделал — Рогожин не разглядел — но Болтунов торопливо прикурил от своей сигареты другую, гораздо длиннее и пропихнул ее в щель между стеклом и хромированной дверцей. Тут же повернулся и скрылся за мусоровозом, оглушительно грохочущим железными баками в тупике.

Заинтригованный происшедшим, Иван выбрался из «Жигулей», и подошел к «Мерседесу». На синтетическом сидении, разбрызгивая синеватый огонь, как волчок, вертелась необычная сигарета. Изобретательный Болтунов набил вместо табака в белый цилиндрик порох или какой-нибудь другой горючий материал. Подивившись на столь хитроумную пакость, Иван быстро поднялся на второй этаж, где находился «Фром». Надо сказать, что небольшое помещение было богато отделано: красивые панели под дуб, лампы дневного света, солидные двери с бронзовыми ручками. Он приоткрыл одну, затем другую и только в третьей комнате увидел стоявшего у тумбочки с телефонами Станислава Нильского. Телефоны были иностранного производства с кнопками. Иван бесцеремонно нажал на рычаг и, глядя на опешившего бизнесмена, коротко сказал:

— Ваша машина изнутри горит.

— Как горит? — вытаращил на него глаза Станислав. — Вы меня разыгрываете?

— Посмотрите в окно, — пожал плечами Иван.

Но Нильский не стал терять времени, прыжком, которому позавидовал бы заяц-русак, он преодолел расстояние от тумбочки до порога, прогремел каблуками своих дорогих сапог по коридору и выскочил на улицу. Из-за неплотно прикрытого окошка «Мерседеса» тянул синеватый дымок.

Иван не стал дожидаться его возвращения, спустился вниз и направился к своей машине. Он и так знал, что зажигательный снаряд подлеца Болтунова наверняка прожег изрядную дыру на новеньком сидении темно-шоколадного цвета, а не предупреди он Нильского — и весь красавец-«Мерседес» мог бы выгореть изнутри.

С таким типом людей, как Болтунов, Рогожин еще не встречался. Редкая пакостность, злобность и коварство, присущие ему, удивительным образом сочетались с эрудицией, находчивостью и даже долей мрачного юмора. Когда Пал Палыч хотел, он мог произвести на незнакомого человека самое выгодное впечатление. Свою истинную сущность он глубоко запрятал в себе. По крайней мере, на первых порах. И еще одно, пожалуй, самое отвратительное, качество было в нем — провокационность. Он мог влезть в душу, выведать самое сокровенное, прикинувшись доброжелателем и другом, а при случае с потрохами предать доверившегося ему человека. И делал это без всяких угрызений совести. Бобровников подозревал, что Болтунов был в те времена профессиональным провокатором и стукачом. Слишком уж часто «горели» люди, имеющие с ним дело.

Однако, кто поумнее, быстро раскусывали его и старались порвать всякие отношения. Болтунов был прилипчив и нахален, особенно, когда ему было нужно что-то от человека. Он разыскивал такого, часто звонил ему, утомляя бесконечной болтовней. Если человек не хотел брать трубку, то Болтунов мог сделать 10—20 назойливых звонков. Не у каждого выдерживали нервы слышать непрерывное звучание аппарата и он снимал трубку. Таким образом, по количеству звонков можно было точно определить, что звонит Пал Палыч. Бобровников сказал, что и мертвого из гроба поднимет к телефону... При любой системе, при любом строе, такие люди, как он, умели быстро приспосабливаться, тут же менять свои принципы, если они у них и были. Болтунов никого не любил, естественно, кроме себя, поэтому предавать людей ему было легко, как плюнуть или чихнуть. Наверное, он это и предательством не считал. Люди были для него пылью под ногами. Сильно выпивший, он и не скрывал своего презрения к ним. Иногда доверительно намекал, что его предки были дворянского происхождения, но это была явная ложь — благородных черт ни в лице, ни в характере у Пал Палыча не наблюдалось.

Компрометирующих материалов на него Рогожин не собрал, зато истинное лицо Пал Палыча узнал. От этого человека можно было ожидать чего угодно. Если он и обманывал Глобова, то так умело, что придраться было не к чему. Взять хотя бы тот случай с покупкой импортных автомашин в Архангельске. Миллионер дал им с Бобровниковым деньги, сказал, сколько хотел бы купить на них машин, а уж как они будут совершать сделки, это его не интересовало, тем более, что никаких документов не требовалось. Деньги переходили из рук в руки, потом оформляли техпаспорта и транзитные номера в местном ГАИ. На это тоже были отпущены средства, не дашь взятку — оформление затянется надолго. Глобов операцией был доволен. Машины он распределил среди своих сотрудников. Конечно, не бесплатно. И в итоге получил прибыль. Он даже как-то заметил Александру Борисовичу: «Ты вот не купил иномарку, а «Тухлый» (в фирме так прозвали Болтунова) приобрел, значит, у него есть коммерческая жилка! У советских людей так въелось в плоть и кровь воровство, что отдай им все в собственность, так они сами у себя будут воровать...» Андрей Семенович любил иногда пофилософствовать и тут уж лучшего слушателя и собеседника, чем Пал Палыч, ему было бы и не найти. И думает Тухлый — довольно меткое прозвище! — привлекал миллионера как индивидуум, активно приспособляющийся к новым условиям существования. Болтунов ведь немало лет проработал в старой советской бюрократической системе. И жил по законам того времени. А сейчас приспособился к другой жизни и надо сказать, довольно быстро и без внутренних сомнений. Глобов полагал, что такие люди полезны в мире бизнеса, где далеко не все средства добывания денег чистоплотны. Он часто повторял, что с волками жить — по-волчьи выть...

Выяснил Иван еще одно: какие бы сделки ни оформлял Болтунов, Глобов никогда в накладе не оставался, фирма получала от спекулятивных операций немалую прибыль, почему бы его помощнику тоже не положить в карман несколько десятков тысяч рублей?

Все это Андрей Семенович, который не терпел жуликов, считал проявлением скрытых деловых качеств у своего советника по культуре. Короче говоря, прощал тому то, что не простил бы другому. У него была слабость к людям искусства, литературы, гуманитариям.

Не желая потерять такого богатого шефа, Тухлый, нутром чуя надвигающуюся опасность, выбирал удачный момент и сам признавался, что кое-что поимел от той или иной сделки... Глобов добродушно смеялся, говорил, что в курсе и прощал ему. А удачный момент Пал Палыч выбирал за хорошо накрытым столом на даче шефа, во время томления под баночное пиво в жаркой сауне, главное, чтобы шеф был в расслабленно-благодушном настроении. Несколько раз Тухлый привозил в великолепно оборудованную сауну жадных до богатых людей девиц, но Глобов был влюблен в свою артистку Натали и по достоинству не оценил расторопность Болтунова.

Иван и Александр Борисович встретились в кафе на улице Марата, когда-то Рогожин здесь бывал с Лолой Ногиной... Как там она в Хельсинки? Лола — единственная женщина, к которой жена сохранила стойкую неприязнь. По долгу службы Ивану приходилось встречаться со многими женщинами, они звонили и домой. К великому счастью Ивана жена его не ревновала, иначе это было бы трагедией. Больше всего на свете он не терпел ревнивых женщин! Катенька — его бывшая жена — замучила своей ревностью. Кстати, он был ей верен, а она имела любовника. Очевидно, склонные к измене люди всегда подозревают в этом пороке и других. Иначе с чего бы Катерине его было ревновать?

Ревность у Ивана ассоциировалась с изменой, а не с любовью, как у других. Сам он не ревновал. По вновь приобретенному опыту в детективном агентстве знал, что ревнуй — не ревнуй, а если женщина хочет тебе изменить, она это рано или поздно сделает. И обманутый муж или любовник, если и узнает обитом, то последним...

Бобровников был озабочен, круглое его розовое лицо обычно улыбчивое, было хмурым, веки припухли, под глазами обозначились мешки. Он любил выпить, но последнее время жаловался на сердце, дескать, с похмелья стало прихватывать, да и наваливалась депрессия... Тем не менее с молчаливого согласия Ивана заказал бутылку шампанского, легкую закуску. Уже было шесть вечера, за окнами кафе сквозь шторы пробивался тусклый уличный свет. День прибавлялся, теперь и в семь было светло, не то, что в декабре, когда электричество зажигали в домах сразу после трех дня. В городе пахло весной, но на душе у людей было тревожно. Мало кто ожидал улучшения жизни весной и летом 1992 года.

Официант сам хотел открыть зеленую бутылку, но Бобровников отобрал и, открутив проволоку, выпалил в потолок. На губах его появилась мальчишеская улыбка.

— Вся прелесть шампанского — это выстрелить вверх! — заметил он, наливая искрящийся пенистый напиток в высокие фужеры. Как и следовало ожидать, белая пена вздыбилась выше краев и тут же опала, оставив лужицу вокруг ножки бокалов.

Рогожин неторопливо изложил приятелю все, что удалось собрать за две недели наблюдений за Тухлым. Прозвище ему все больше нравилось. Все-таки умеют люди подметить в любом человеке самую его суть! Где-то он прочел, что если человеку дают разные прозвища, значит, его крепко не любят. Пытался вспомнить свои прозвища, но ничего не приходило на ум. Уж в детстве-то наверняка как-то прозвали... Рожа-рогожа не в счет, это не прозвище, а оскорбление, которого Иван никому не спускал... Может, поэтому его никак и не прозывали? В детстве драться приходилось часто, да наверное, и не ему одному. А когда стал заниматься спортом и нарастил крепкие мышцы, его вообще перестали задевать. Очевидно, что-то есть во внешности сильного, умеющего постоять за себя человека, что заставляет хулиганов и скандалистов обходить его стороной. Подонство и состоит в том, что сильный хам норовит обидеть слабого человека. А уж когда несколько человек избивают ногами одного — это еще хуже подонства. Новый сотрудник Дегтярева, ранее работавший омоновцем, рассказал, что пять лет упорно занимался каратэ, кон-фу. Мог, не применяя оружия, убить человека. Однако, до поступления в ОМОН ни разу не довелось применить даже в критической ситуации свое страшное умение. Не было критических ситуаций, никто его не задевал, не пытался ограбить даже ночью. Много раз бродил он по самым глухим, темным переулкам в надежде повстречаться с бандитами, но все впустую... Его обтекали, как волны могучий утес. Каким-то шестым чувством ощущают злоумышленники опасность, которую им сулит схватка с таким подготовленным человеком. Да и сам Иван замечал, что наглые юнцы, задевающие прохожих на улице, стараются не привлекать к себе его внимания.

— В общем, это типичный мелкий бес... Ты читал Сологуба? — подытожил Рогожин.

— Сологуба я пробовал читать, но это такая тоска! — признался Александр Борисович. — Кроме классиков, таких, как Достоевский, Толстой, Тургенев, других писателей прошлого столетия невозможно теперь читать. Серо, наивно, неинтересно. Пробовал тут Федора Булгарина одолеть — не смог. Боборыкина «Китай-город» с трудом дочитал.

На эту тему можно было и поспорить, Ивану нравились литераторы прошлого: Данилевский, Валишевский, Карамзин, Бестужев-Марлинский, но это не было темой нынешнего разговора.

—  Я вот к какой мысли пришел, Саша, — продолжал Рогожин. — Нынешнее время вывернуто наизнанку в человеке все то, что он раньше тщательно скрывал в себе, чтобы ничем не отличаться от других членов коллектива.

А интеллигенция, люди литературы, искусства, науки, в нынешние времена стали париями, бесправными, беззащитными от всех.

— К какому же типу ты относишь Болтунова? — спросил Бобровников.

— К самому страшному и опасному для общества. Эти мелкие коварные бесы взяли на вооружение у капиталистического бизнеса самые неприглядные и отвратительные методы добывания денег. В силу своего скудоумия люди, подобные Тухлому, считают, что весь мир принадлежит им, соответственно этому и ведут себя: все берут и ничего не дают взамен. Болтунов искренне возмущается, как его, хозяина жизни, Соня Лепехина предпочла другому? Наживаясь у Глобова, он считает, что берет лишь то, что ему принадлежит, он и у тебя может что-либо украсть, считая, что все твое — это все и его. Он ведь хозяин жизни! Для него пишутся варварские законы, при которых жулье всех мастей расцвело пышным букетом. Заметь, Пал Палыч скорее найдет общий язык с преступником, чем с честным, порядочным человеком. У них ведь общая идеология воров.

— Мерседес — задумчиво проговорил Алексей Борисович, разливая шампанское по бокалам. Пена не так яростно закипала. — Похоже ты попал в самую точку— он засмеялся — Просто Тухлый тоже задумал неплохо.

— Глеб будет держать это при себе — сказал Рогожин. Мелкие бесы опасны потому что они изобретательны. На данном этапе миллионерам будет больше пользы, чем убытку. И потом самого коварного врага не стоило бы заводить…

— Андрей Семенович никого не боится — убежденно ответил Бобровников.

— Ты еще не знаешь, на что способен Тухлый!

— Думаешь? — как-то болезненно улыбнулся приятель.

Иван рассказал о пороховой сигарете, которую Тухлый бросил на сиденье «Мерседеса, упомянул о пощечине, полученной от Сони Лепехиной. Это сообщение доставило Бобровникову истинное удовольствие.

— Молодец, Соня! — заметил он. — Тухлый такого высокого мнения о себе... И говоришь, плюнула ему в золотушную рожу?

— Но каков негодяй! — сказал Иван. — Машину поджег. Не мытьем, так катаньем, лишь бы нагадить людям!

— Когда я получил и обставил квартиру — я еще работал в обкоме — устроил новоселье, ну и каким-то образом вместе с моими знакомыми и Тухлый затесался. Когда ему нужно что-либо, или пахнет дармовой выпивкой, он в любую щель пролезет. Ну, вот, гости разошлись, а на утро я обнаружил на новеньком раскладном югославском диване две прожженные сигаретами дырки. Жена в ужасе... Все выходили курить на кухню, а Тухлый нахально курил в комнате. И дырки как раз в том месте, где он сидел. Нарочно, подонок, прожег! От зависти, наверное, чтобы испортить людям настроение... И еще одно я заметил: интеллигентные люди с улицы норовят вытереть ноги в прихожей, просят тапочки, а Мелкий бес прется в комнаты в грязной обуви. Для него удовольствие испачкать ковер, паркет.

— Я смотрю, ты не особенно огорчен, что я не смог найти явно противозаконных действий со стороны Болтунова?

— Ты сделал все, что мог, Ваня, открыл мне глаза на другую сторону жизни этого... Мелкого беса! А теперь послушай, что я тебе расскажу.

Оказывается, Бобровников знает Тухлого почти 20 лет, еще с комсомола. Тот участвовал в каких-то полулегальных патриотических обществах, а на самом деле был чистой воды провокатором. Таких тогда много было... Обо всех деяниях этого общества сообщал куда положено, где состоял, по-видимому, штатным осведомителем. Вызывал за рюмкой товарищей на откровенные разговоры, а затем закладывал. Несколько человек даже свободой поплатились. Частым гостем Болтунов был в обкоме ВЛКСМ, в обкоме КПСС. И туда потоком шла от него информация. Партийные чинуши очень любили таких людей, поощряли, приближали к себе, бросая в награду кость... Потом они эту полезную информацию использовали в своих целях: то ли начальству сообщат, то ли прищучат кого-либо неугодного им. Это они умели мастерски проворачивать. Помнишь, наш Первый говорил: «Мы люди, коммунисты, особого склада...»

— Что он имел в виду? — спросил Рогожин.

— Мол, нам все можно и законы для нас не существуют. Мы — сами закон!

— Верно, доносчиков, информаторов они любили...

— Грянула перестройка и, почуяв, что запахло жареным, Тухлый быстро отошел от идеологии и бросился в культуру, книгоиздательство, но и там дела шли к полному краху, тогда он и переметнулся к бизнесменам. Вместо цензурных книжек стал издавать нецензурные, малость разбогател, а тут и подвернулся Глобов. К нему-то Мелкий бес и присосался, как рыба-прилипала к акуле...

Александр Борисович больше всего не мог себе простить, что сам познакомил, еще будучи генеральным директором «Аквика», их. Даже порекомендовал того на работу. Тухлый сумел и его, Бобровникова, обкрутить, когда надо это умеет, как никто. Уже гораздо позже выяснилось, что за услугу Тухлый отплатил ему черной неблагодарностью: из зависти или просто из-за врожденной подлости помог засадить его, Бобровникова, в тюрьму. Одно время он работал консультантом в «Аквике», еще до прихода туда Рогожина — пронюхал про незаконные сделки с Уильямом Вильсоном и накатал донос. Недавно Александр Борисович прочел его... И этого Тухлому показалось мало: он надоумил жену Бобровникова подать на развод, выписать того из квартиры, задурил голову глупой бабе и с полгода был ее любовником. Выпил с ней все его запасы французского коньяка и шампанского, виски, марочных вин. Много чего крепкого и вкусного было в кладовке Александра Борисовича до ареста... Взял за моду приводить к ней приятелей, которые тоже хлестали дармовую выпивку, уходя, Тухлый прихватывал с собой несколько бутылок и банок с консервами. Брал деньги в долг без отдачи. Наконец, эта дура сообразила, зачем она нужна бесу, и порвала с ним. Сейчас он всячески копает против него, Бобровникова. Наверное, действительно, нужно быть мелким бесом, чтобы за все добро, что сделал для него Александр Борисович, отплатить такой черной неблагодарностью. Есть люди, которые всегда за добро платят злом. Не способные сами творить добрые дела, они ненавидят тех, кто это делает.

— Глобов-то про все это знает?

— Босс все знает, — усмехнулся Александр Борисович. — По-моему, его забавляет этот мерзкий тип! Глобов философски относится к человеческим индивидуумам, ему хочется докопаться до истоков человеческой подлости, предательства. И подобные люди не вызывают у него отвращения. Поверь мне, рано или поздно он его вышвырнет, а пока наблюдает, делает выводы, точнее, изучает... Он теперь поручает Тухлому самые грязные дела, на которые еще способны лишь наемники из его охранного отряда. Те хоть применяют силу, а этот обман, коварство, шантаж!

— Я тебе сочувствую, — помолчав, обронил Иван. Он вдруг подумал, что, покончив с делом мелкого беса, теперь в самую пору прихватить из дому бельишко, веник и сходить в баню. — Жена тебе про него рассказала?

— Бывшая жена, — поправил Александр Борисович. — Она хоть и недалекая, а раскусила Тухлого. Как только перестала поить его моими коньяками и виски, да отказала в заеме денег, так и его любовь к ней кончилась! Это ее больше всего и возмутило. Баба есть баба, как-то позвонила ему и сказала, что пора бы долги вернуть, на что он пространно объяснил, что среди его любовниц она самая старая. И должна быть благодарна, что такой молодец, как он, обратил на нее внимание...

— Переживаешь?

— Знаешь, Ваня, нет, — ответил приятель. — Избавиться от плохой жены — это тоже чего-то стоит! Тюрьма, конечно, штука страшная, но она на многое мне открыла глаза. Там совсем другой мир, другие люди, если некоторых можно назвать людьми... Там было много времени, чтобы подумать о своей жизни... И пройдя весь этот ад, снова вернуться к изменнице-жене?

— Отомстишь... мелкому бесу?

— Я думаю, его Бог накажет!

— Не скажи: Сатана тоже своих подручных старается не давать в обиду, — улыбнулся Иван. — Если бы он не защищал их, то всенародная ненависть давно бы испепелила многих государственных деятелей, доведших сейчас народ до скотского состояния. Ненависть тоже убивает почище пули. Моя Аня много уже прочла книг на эту тему, искренне верит, что нынче у нас у власти бесово воинство. И Тухлый один из них. Не потому ли Глобов и не прогоняет его?..

— У тебя очень симпатичная жена, — сказал Бобровников, рассчитываясь с официантом. — Ей сейчас нужно хорошо питаться: я тебе завтра занесу кое-какие продукты. Не возражаешь?

Иван не возражал, только попросил взять за них деньги, иначе ни он, ни Аня не согласятся.

— Я приложу счет, — улыбнулся Александр Борисович.

— И сколько такой мрази развелось... — задумчиво проговорил Рогожин. У него осталось тяжелое впечатление от рассказа Бобровникова.

— Понимаешь, Иван, я наверное и сам заслужил подобное наказание, что греха таить, закружилась головенка, когда дела пошли в гору, хитрый англичанин и подбил меня на эту авантюру с антиквариатом. И что ты думаешь? Как меня прихватили за жабры — как в воду канул! Так вот Бог, если он есть, и наказал меня и женой и Тухлым!.. Чего же мне ему мстить? Как пути Господни неисповедимы, так и власть Сатаны неодолима.

Они расстались на углу Марата и Невского. Дождь перестал моросить, асфальт мокро блестел, расчистилось небо. Незамутненное смогом, оно нежно зеленело над крышами. Ночью подморозит, звезды выглянут. А луну Рогожин не видел в городе уже Бог знает сколько.

Да и кто в Санкт-Петербурге смотрит на небо? Люди и друг на друга-то не смотрят...

Возвращаясь домой, он размышлял, Бобровников, отсидевший в тюрьме: в душе в сто раз порядочнее несидевшего Болтунова. И подумать только, сколько гадостей сделал Тухлый ему? И одному ли ему? Мелкий бес хуже преступника-рецидивиста, от того хоть знаешь, чего ожидать, а вот он живет на воле в свое удовольствие и творит свои черные дела под защитой дьявола. И сколько их в России расплодилось в наше смутное время, этих мелких бесов?..

Лола Ногина сидела рядом с Сережей Кошкиным на переднем сидении его вишневого «Мерседеса» и чувствовала себя на седьмом небе: после полуторамесячного отсутствия она возвращается из Хельсинки в родной Санкт-Петербург. Название-то как быстро прижилось... В город, в котором она родилась и прожила двадцать с лишним лет. На чужбине как-то померкли неприглядные стороны российской жизни, забылись грязь, хамство, уродство. Здесь ее дом, люди, с которыми общалась. Даже сверхмеры соседи любопытные по квартире уже не казались такими уж противными. Нет слов, красивы Хельсинки, а какие там шикарные магазины! Не чета петербургской нищете, где все тупички забиты железными ларьками, почти в каждом подъезде на главных улицах приткнулись торговцы разной мелочью. Петербург стал городом магазинчиков, ларьков, торгашей... Да, не сравнишь жизнь за границей даже такой близкой, как Финляндия, с жизнью в России! Но все равно там чужой мир, чужие люди, чужая русскому человеку мораль. Мартин Карвалайн отпустил ее на две недели. У него два дня гостил Кошкин, скорее не гостил, а отоваривался, что-то привез Мартину из Петербурга, а в основном загружал багажник и салон разной продукцией. Не брезговал ничем иностранным, что продавалось на распродаже, от одежды до скобяных товаров. Знал, что в Питере все с руками оторвут. И видеотехнику приобретал только уцененную. Сережу на границе не будут проверять — у него там все «схвачено», как он говорит. Гаишникам тоже прихватил подарки, никого не забыл. Эта дань все равно окупается, а кому нужны на таможне неприятности?

Да там теперь особенно и не придираются, можно все что угодно везти, конечно, кроме наркотиков и оружия. Но с этим Кошкин и не связывался. У него бизнес законный, зачем рисковать?

Почти ничего на дороге не изменилось, когда они пересекли границу: все тот же знакомый карельский пейзаж. Корявые береговые сосны и ели, серпантин неширокой дороги, блеск ледяных торосов на Финском заливе, дачные поселки, освободившиеся от снега. Кое-где на обочинах нежно зеленела первая подснежная трава. А может, поздняя прошлогодняя? В глубине леса еще не сошел снег. Асфальт поблескивает, на крутых поворотах Сережа сбавляет скорость — может занести. Из стереодинамиков со всех сторон льется музыка, на мудреном магнитофоне с приемником светятся разноцветные лампочки, бегают цифры, зеленоватые электронные часы показывают время, на солнцезащитном щитке изредка попискивает антирадар. Эта коробочка с сигаретную пачку за километр предупреждает нарастающим писком и миганием красной лампочки о затаившемся гаишнике с радаром.

Сережа в черной на меху куртке — он их меняет каждый месяц — светлый ежик его коротко остриженных волос топорщится на круглой голове, от него как всегда шибает дорогой французской лавандой. Голубоватые глаза смотрят на дорогу. Кошкин давно «работает» с финнами, и сам похож на чухонца: белобрысый, голубоглазый, немножко по-фински объясняется. С Карвалайном они хорошо понимают друг друга, впрочем, Мартин сам говорит по-русски, нечисто, но понять можно, а вот Лоле финский язык трудно дается, при ее новой работе нужно знать не только финский, но и английский.

— Везешь чего-нибудь на продажу? — поинтересовался Сережа, кивнув на ее красивую большую сумку на заднем сидении.

— Пару спортивных костюмов, парфюм, колготки, шоколад... — стала перечислять Лола, но он перебил.

— А доллары?

— Две бумажки по сто.

— Вот что, Лолик, — деловито произнес он. — Барахло сама реализуешь — в ларьках у тебя барыги с руками оторвут за наличку — а зелененькие я у тебя куплю.

— Я хотела купить меховую шапку... Есть же в Петербурге валютные магазины? — заколебалась Лола. Она слышала, что доллары в России стоят кучу денег, но точно не знала, сколько рублей дают за доллар. Курс все время растет.

— В Хельсинки магазины в тыщу раз лучше, а здесь теперь и на рубли можно все что угодно купить. Натуральный мех иностранцы оптом скупают, так что шапку не очень-то купишь даже за валюту. Я тебе сделаю, Лолик. Какую хочешь: соболь, лису, пыжик или бобер?

— Я не знаю... Наверное, лучше пыжиковую.

— Бу сде, — сказал Сережа. — К твоему отъезду будешь в шапке. Какой у тебя размер? Кстати, Лолик, доллар в последнее время подешевел... Одним словом, я тебе за две сотни даю двадцать тонн. По сотняге за доллар. И не надо тебе головные боли — бегать, искать покупателей, торговаться. Получаешь двадцать кусков — и гуляй!

— Я слышала...

— Конъюнктура, мамочка, с каждым днем меняется, — опять перебил Сережа. В торговых делах он был суров и решителен. — Недавно доллар стоил и сто сорок рябчиков, а сейчас курс падает. Слышала, у нас собираются ввести конвертируемую валюту? Вот доллар и подешевел... Я тебе даю реальную цену... — он даже пощупал свободной рукой оттопырившийся карман на широкой кожаной груди. — Не буду же я обманывать подружку своего лучшего приятеля?

— Ты только не говори Мартину про доллары!? — испугалась Лола.

— Заначила? — улыбнулся Кошкин. — То-то я удивился: откуда у тебя вдруг завелась валюта!

Мартин Карвалайн определил Лолу жить на своей даче близ Хельсинки. На машине всего и езды полчаса. Дача наполовину сложена из грубого неотесанного камня, наполовину — верхняя часть — из золотистого, пропитанного олифой бруса. Двухэтажная с остроугольной оцинкованной крышей. На участке ни одной грядки — только огромные сосны и ели. Надо сказать, что финны так строят свои дачи, что деревья почти не страдают. Выбирают такое место, где дом смотрится как неотъемлемая часть окружающего пейзажа. И еще что ее поразило, так это огромное количество гигантских камней-валунов, их тоже с участков не убирали. Идешь вроде бы по лесу и вдруг на полянке открывается красавица-дача. Вторую рядом не увидишь, она где-нибудь дальше в лесу или на берегу озера. И кругом лес, камни, даже скалы встречаются. Некоторые дачи возвышаются прямо на них. Смешно вспоминать наши скворечники на садовых участках под городом! Как ульи стоят вплотную друг к дружке, сосед чихнет — можешь сказать ему: «Будь здоров!»

На даче была роскошная сауна, русская парилка, в холле с камином богатый бар. В подвале, рядом с гаражом, хранились запасы любого спиртного, даже висели на крюках окорока и связки копченых колбас. Лола обязана была принимать гостей Мартина, приносить в холл, где они, завернувшись в льняные простыни, отдыхали на длинных желтых деревянных скамьях. На Лоле ничего, кроме синих шортиков и нейлонового бюстгальтера, не должно было быть. На подносе она подавала разнообразные напитки, холодное пиво, легкие закуски. Иногда ее приглашали в сауну или парилку там обслужить гостей. Все было прилично, мужчины прикрыты простынями, однако в их глазах при виде пышнотелой блондинки с подносом вспыхивало откровенное вожделение. Лолу это мало трогало — ее господином и хозяином был белобрысый крепыш Мартин Карвалайн. Только он мог в любое время и в любом месте взять ее. Гостями бизнесмена были шведы, норвежцы, датчане и американцы. Один из заокеанских коллег Мартина стал проявлять повышенное внимание к ней. Был он высоким, белокурым, светлоглазым, напомнил Лоле известного киноартиста Бредфорда. Немного выпирающее брюшко портило его. Правда, заметно оно было лишь, когда он раздевался. Американец то будто бы ненароком дотронется до бедра молодой женщины, то прижмется плечом к пышной груди, едва сдерживаемой узеньким бюстгальтером на черных бретельках, то выразительно, с намеком, посмотрит в глаза.

Конечно, это заметил и Мартин. У Лолы хватило ума самой сообщить ему об ухаживаниях блондина. Она чувствовала, что ее сожитель будто бы все еще присматривается к ней, изучает. Во второй приезд американца на дачу — его звали Майкл Джонс, почти Майкл Джексон — Мартин мимоходом сказал Лоле, чтобы она проявила к нему внимание. Лола поначалу не поняла, что имеет в виду хозяин, и когда Майкл в холле посадил ее к себе на колени и стал жадно целовать и тискать ее грудь, она вырвалась, обозвала его хамом, правда, по-русски. Мартин — он стоял за стойкой бара и миксером смешивал коктейли — мигнул ей, они вышли в соседнее помещение и он прошипел ей в ухо:

— Я же тебе сказал: будь ласковой с ним! Он нужный мне человек, поняла? Делай что он хочет...

— Я знаю, чего он хочет... — пробормотала опешившая Лола.

Мартин осторожно, чтобы не оставить следов, взял ее за полную белую руку повыше локтя и отчетливо произнес:

— Ты будешь делать, милая, то что я хочу. Усекла?

Где это он подхватил жаргонное русское словечко!

— Что, прямо здесь? — спросила Лола, кивнув на холл, где стоял длинный желтый стол с выпивкой и закуской и такие же длинные красивые скамьи.

— Тебя не убудет, сладкая, — усмехнулся Мартин. Это словечко он явно от нее подхватил! — Как это у вас в России говорили? Надо, Федя, надо!

— Какой еще Федя? — возмутилась Лола.

— Пусть наденет резинку, — буркнул Мартин. — Мужик он блядовитый, мало ли что, а если у него не окажется, возьми вот это... — он засунул ей под бюстгальтер круглую золотистую упаковку. Потрепал ее по щеке, быстро оделся и ушел. Лола слышала, как заурчала его «Вольво». Уехал в Хельсинки.

Майкл без лишних слов стащил с нее шорты, снял бюстгальтер, восхищенно почмокал губами: «О’кей, Маша!»

— Не Маша я, а Лола, — сказала она и подумала, что нужно будет всерьез заняться английским языком.

Майкл оказался сексуальным мужчиной, знал как можно довести женщину до экстаза и Лола без особого желания уступившая ему, вскоре и сама завелась. В Санкт-Петербурге она довольно часто меняла мужчин, точнее, не она их меняла, а сами менялись. Об этом заботилась зверски убитая и ограбленная Мила Бубнова. Всякий раз, вспоминая о ней, Лола расстраивалась. Здесь же у нее был лишь Мартин, а он все реже и реже ложился с ней в постель. Последнее время раз-два в неделю. Не то, чтобы он охладел — это бы Лола сразу почувствовала, просто многим мужчинам приедается одна и та же женщина. Впрочем, как и женщинам один и тот же мужчина... Может, еще и поэтому Лола была нежной и страстной с Майклом. Ласковые словечки так и сыпались на него, а американец даже похрюкивал от удовольствия. Он не мог не заметить ее чувства к нему и, уезжая с дачи, у него была новенькая «Тойота», сунул Лоле в кармашек туго обтянувших ее бедра шортов стодолларовую бумажку. Она, естественно, посчитала, что это ее гонорар, если бы Мартин потребовал — она без звука отдала бы ему деньги, но тот ничего не сказал. При втором разе — это произошло через три дня — Майкл снова дал ей сто долларов. Но и помучил ее за это изрядно! Заставил сделать кое-что такое, что ей не очень и нравилось. И она была очень удивлена, когда он попросил ее сесть своим пышным задом прямо на его лицо. Странное это было ощущение.

После Майкла — он вскоре улетел в Штаты — Мартин еще дважды велел ей переспать со своими деловыми партнерами. Один был рослый толстый швед с красной шевелюрой, второй — худощавый длинноносый голландец. Эти денег не давали. Лола догадывалась, что Мартин ее не за так отдает, но ее это не касалось. Она уже начисто отбросила иллюзии насчет женитьбы Мартина. Хотел бы жениться — не подсовывал своим гостям. Наверное, это свойственно всем нациям: Реваз тоже привел к ней Хамида — Старейшину... Где их сейчас души? В райских садах Аллаха? Или у них тоже есть ад? Наверняка они в аду. Лола верила в Бога и носила на шее золотой крестик.

Жизнь в Хельсинки была несравненно интереснее, чем в Петербурге. Лола не расставалась с русско-финским словарем, учила по самоучителю и английский. Словари купил Мартин. Денег он не давал, но покупал все, чего бы она ни пожелала, иногда сам привозил ей разные вещи, парфюмерию, безделушки. И все это стоило от недалекой от столицы Финляндии России огромные деньги. Так что можно было считать подарки Мартина ее зарплатой за обслуживание его гостей и его самого на даче...

Часть этих вещей Лола и захватила с собой в Санкт-Петербург, хотела похвастаться перед подружками, колготки она решила раздарить, хотя и стоили там дорого. Мартин не возражал, когда она, воспользовавшись приездом Кошкина сказала, что хочет съездить домой хотя бы на неделю. Тем более ее поездка ничего не будет стоить Мартину. Сережа пообещал привезти ее на своем «Мерседесе» ровно через две недели. И этот срок не вызвал у хозяина возражений.

В Санкт-Петербурге всегда в это время мокро и грязно, вдоль тротуаров громоздятся ошметки обледенелого снега — тут по утрам заморозки. В эти наледи вмерзли спущенными колесами «Запорожцы», «Москвичи», «Жигули». Приличные машины, особенно иномарки, у тротуаров не оставляют — тут же крадут. А эту проржавевшую рухлядь не трогают. Такая же погода и в Хельсинки, а как там чисто, на тротуарах никогда льда не бывает. Почему же россияне такие нечистоплотные? А когда-то чухонцев презирали, считали ниже себя. Финны живут по-европейски, люди здесь ценят свое рабочее место и выполняют работу старательно. Да и прохожие не бросят на тротуар окурок или бумажку. Сережа на Бассейную, где она жила, не повез, высадил у Финляндского вокзала, напротив Ильича на броневике. В Хельсинки она тоже видела памятник ему.

— Понимаешь, Лолик, — глядя на шикарные японские часы, озабоченно сказал Кошкин. — У меня через полчаса встреча с о-очень крутым дядечкой... Он подойдет к билетным кассам.

Еще в Комарове Сережа позвонил с почты крутому дядечке, вез ему заказанный товар.

Двадцать тысяч в пачках, перетянутых черными резинками, Лола небрежно сунула в фирменную сумку с остальными вещами.

— А считать не будешь? — ухмыльнулся Сережа. — Теперь обманывают везде, даже в банке.

— Мог бы по сто двадцать заплатить за доллар, — сказала Лола. — Жмот.

— На метро поедешь? — поинтересовался Кошкин. Он приглушил музыку, тщательно закрыл дверцы, включил сигнализацию, на торпеде запрыгали красные и зеленые огоньки. — Давай сумку донесу?

— У вас тут с такси напряженка?

— Да нет, после повышения цен стояли на каждом углу с зелеными огоньками. А ты знаешь во сколько обошлась бы тебе поездка из Хельсинок сюда? Десять тон минимум! Так что не обзывай меня жмотом, цыпочка.

— Будто я тебя не знаю, Котик! — усмехнулась Лола. — Ты ничего даром не делаешь. Небось, с Мартина получишь марками за мой проезд?

— Весело тебе погулять тут, Лолик! — добродушно посмеялся Кошкин.

Невысокий, коренастый, в толстой куртке и смешной пестрой кепочке с пуговицей Сережа помахал ей рукой в желтой с прорезями перчатке и скрылся в толпе, запрудившей подступы к дверям метро. Пошел навстречу крутому дядечке.

Лола перешла дорогу, но не успела подойти к стоянке такси, как рядом притормозила светлая «восьмерка», приотворилась дверца и симпатичный парень в дубленке спросил:

— Куда нужно, красавица?

— К парку Победы, на Бассейную, — сказала Лола и поправила полу длинного утепленного бархатного пальто, подаренного Мартином. В разрезе красиво смотрелись ее полные ноги в колготках оранжевого цвета.

— За сотню подброшу, — деловито заметил парень, оценивающе посмотрев на нее. — Только для вас, леди!

Лола на секунду замешкалась, не то чтобы ее цена поразила, конечно, когда она уезжала отсюда, таких цен еще не было, но тогда и бензин не дорожал. Она вспомнила, что придется доставать деньги из сумки, а они все в толстых пачках... Вроде бы парень вполне приличный. Подрабатывает на своей машине. Она потянула за ручку, намереваясь сесть рядом с ним, но водитель предупредительно отворил дверцу в салон, пробормотав, что переднее сидение неисправно. Лола, не придав этому никакого значения, поставила на заднее сидение сумку с иностранными надписями, уселась рядом.

— Из Парижа? — улыбался водитель, глядя на нее в зеркальце заднего обзора.

— Всего только из Хельсинок, — не удержалась и похвасталась Лола. Мартин как-то обронил, что летом, может, они вдвоем смотаются в Париж. — В Париже хорошо летом.

— Какие мы крутые! — присвистнул парень. — А мы тут, девушка, гнием в славном городе трех революций.

— Трех? — удивилась Лола. Она в истории не была сильна.

— Может, и четвертая разразится, — балагурил парень.

Как только он выскочил на набережную перед Литейным мостом, двое мужчин, шагнув с тротуара на проезжую часть, проголосовали. Водитель взглянул на нее и, притормаживая, произнес:

— Может, по пути... Прихватим?

Лола и ответить не успела, как он остановился, причем так резко, что пришлось сумку придержать.

— До Невского не подкинешь, мастер? — спросил один из них в коротком голубом пуховике и зимней шапке. Второй в куртке «танкер» уже протискивался на сидение рядом с Лолой.

— Годится, — ответил водитель. Тогда тот, что в пуховике, проворно обежал машину и тоже уселся рядом с Лолой, только с другой стороны. Она оказалась плотно зажатой между двумя мужчинами. Успела лишь сумку поставить на колени. Все произошло так быстро, что она и рот не раскрыла. И потом что она могла сказать? Водители всегда так поступали, чем больше пассажиров в машине, тем больше денег.

«Восьмерка» понеслась по мосту. Впереди в будке виднелся милиционер с микрофоном у рта. Нева еще была покрыта льдом, хотя у берегов уже блестели черные узкие полыньи, в которых плавали утки. Небо над Ростральными колоннами было светло-зеленым, солнечные лучи освещали влажные крыши зданий и дворцов на набережной. Мужчины, искоса поглядывая на нее, молчали, профиль водителя в дубленке, когда он оглянулся, вдруг показался Лоле жестким, угрожающим, но она отогнала шевельнувшуюся было тревогу. На улице ясный день, кругом люди, чего ей бояться?

Забеспокоилась она, когда «восьмерка» вместо того, чтобы следовать в потоке машин по Литейному, потом по Владимирскому проспектам, свернула на улицу Салтыкова-Щедрина.

— Нам ведь прямо, — вырвалось у нее.

— Прямо дорога перерыта, — хрипло пробурчал водитель и резко вывернул руль, ныряя через тротуар под желтую арку старинного дома в лесах, медленно пробрался по колдобинам к сваленным у глухой стены огромным железобетонным блокам с оконными и дверными проемами и остановился. Лола, не успевшая еще напугаться по-настоящему, пролепетала:

— Куда же мы? Мальчики, мне нужно на Бассейную...

— Приехали куда надо, пампушечка! — весело ответил сидящий рядом парень в голубом пуховике. — Ты главное не дергайся и свой ротик не раскрывай.

Только сейчас до нее дошло, что вся эта компашка заодно и «мальчики» сели у моста не случайно. И этот запущенный пустынный двор со слепыми черными окнами без стекол. Дом на капремонте, но не видно ни одного строителя. И решетчатая стрела огромного башенного крана застыла над коробкой без крыши.

— Выпустите меня, негодяи, я сейчас закричу!

— Напугала! — отозвался водитель, поворачивая к ней напряженное лицо, с сузившимися побелевшими глазами.

В следующий момент что-то влажное коснулось ее лица, резкий больничный запах перехватил дыхание, все вокруг завертелось, закружилось и провалилось в сгущающуюся тьму с радужным блеском...

Пришла она в себя от сотрясающего ее тело озноба, с трудом раскрыла слипающиеся глаза и вскрикнула: прямо перед ней маячило круглое белое лицо с серыми глазами некрасивой губастой женщины в ватнике и резиновых сапогах. Бросилась в глаза небольшая коричневая родинка над верхней губой. Глаза смотрели участливо, жалостливо.

— Господи, кто вы? — чуть слышно спросила Лола. Она была без своего нового бархатного пальто, на ноющих пальцах нет ни одного из трех колечек, машинально дотронулась до ушей — золотых серег тоже нет. Голова зверски гудела, будто в ней работала включенная турбина, в глазах иногда вспыхивали огненно-радужные круги. Она сидела в одном платье на железобетонной плите, холод от нее казалось, пронизывал все тело до кончиков волос. Вязаной шапочки на голове не было. Она машинально дернула платье на коленях и с ужасом увидела, что- и новых голландских сапог нет. Она впервые надела их в эту поездку.

— Ограбили, милочка? — спросила женщина. На вид ей лет сорок. — Я дворником тут работаю. Течет из трубы под раковиной, дай думаю возьму на стройке немного цемента или раствора, пришла и вижу ты сидишь, привалившись к плите, бледная и глаза закрыты. Думаю, неужели неживая?

— Мне холодно, — прошептала Лола и передернула плечами от охватившего ее озноба.

— Температура-то на дворе плюсовая, простуду, может, и схватишь, а отморозить ничего не отморозишь... — она пощупала ее ступни в колготках. — Как ледышки! Долго же тут просидела... Вот что, девонька, я в соседнем доме живу, на первом этаже, пошли ко мне обогреешься, чайку согрею...

— Милицию бы вызвать, — сказала Лола. Она осмотрелась, но и так было ясно, что сумки с вещами, документами и деньгами нет.

Дворничиха поднялась с корточек, покачала головой:

— Паразиты, даже обувки сняли... Как ты сюда попала-то, милая?

— Попросила подвезти до дому и вот... привезли! — всхлипнула Лола. — Все украли, а мне что-то вонючее в нос сунули в машине.

— Считай, повезло, — помогая ей встать, говорила дворничиха. — Через улицу позавчера нашли зарезанного мужика, так его догола раздели. Боже, что творится на белом свете! Среди бела дня стали грабить! Ноги-то чувствуешь? Сколько ты тут без памяти просидела?

— Не знаю, — ответила Лола, скользнув взглядом по запястью — японские часики тоже сняли.

— Теперь строители работают когда как. Бывает неделю их не видно, вот ворье и облюбовало это тихое местечко. На прошлой неделе черные одиннадцатилетнюю девочку втроем изнасиловали на первом этаже. Может, и кричала, так никто не услышал.

— Меня сейчас стошнит, — прошептала Лола, сглатывая слюну. Женщина отодвинулась, но видя, что она справилась с приступом, снова обняла Лолу за талию.

— Позвонишь от меня домой, чтобы привезли обувку и во что одеться, — говорила она. — Меня все тут зовут тетя Маня.

— Тетя Маня, я... — она высвободилась из ее рук, оперлась ладонями о бетонную опору. На этот раз ее вырвало и вроде бы сразу стало полегче.

— Домой позвонить? — мутными глазами она взглянула на дворничиху. — Нет у меня, тетя Маня, теперь здесь дома...

Аня сразу узнала ее: рослая, крутобедрая блондинка с пустыми глазами. На ней не по погоде летний плащ, на ногах простенькие резиновые сапожки да и косметики на лице не так уж много. И вид какой-то пришибленный. Как все-таки умный, тонкий Иван Рогожин мог связаться с такой вульгарной женщиной? У нее на круглом лице с черными удлиненными ресницами написано, что она б... Нет, Аня не ревновала мужа. Иван сумел внушить ей, что это чувство убивает любовь и оскорбительно для человека. Ревнуют в основном малокультурные люди с низменными инстинктами. А как же Пушкин? Умнейший человек своей эпохи, а ведь ревновал свою красавицу жену Наталью к Дантесу? Муж отвечал, что тут была задета честь гениального поэта. Если бы он обывательски ревновал ее, то не простил бы ее на смертном одре. И друзьям заявил, что жена его чиста как ангел...

Нет, Аня не ревновала Ивана, просто ей не нравилась Лола Ногина. И не понимала мужчин: почему им нравятся такие толстозадые коровы?..

— Мне нужен Иван Васильевич Рогожин, — бросив на Аню равнодушный взгляд, обронила Лола.

— По какому вопросу? — осведомилась Аня. Она сидела в приемной за пишущей машинкой и перепечатывала дневник наблюдений за одним из крупных жуликов в мире бизнеса. Наблюдение вели мальчики из оперативного отдела, а расследовал сам Тимофей Викторович Дегтярев.

— Я уж как-нибудь сама ему объясню, — сказала Лола.

— У нас такой порядок, — спокойно заметила Аня. — Мы ведь не за все дела беремся.

— За мое возьмется! — вырвалось у Лолы. — Меня позавчера среди бела дня ограбили в центре города и чуть не убили.

— Вам лучше обратиться в милицию, в нашу компетенцию не входит борьба с воровством у частных лиц, — сказала Аня. — А если и случается такое, то только с разрешения милиции.

— Жан... — она запнулась. — Рогожин возьмется за мое дело.

— Я в этом сомневаюсь.

Лола повнимательнее взглянула на девушку, полные губы ее тронула легкая усмешка — она заметила ее выпирающий живот, он заметно оттопырил длинный шерстяной жакет с матерчатыми пуговицами.

— Вы случайно не жена Ивана?

— Случайно жена, — улыбнулась Аня. — Но это к делу не относится. Мы действительно не принимаем к производству дела об ограблении граждан. И потом Иван Васильевич сейчас очень занят.

— Он на месте? — взглянула на дверь кабинета Дегтярева Лола.

— Он сегодня работает за городом. И будет разве что вечером.

— Вот невезуха! — уселась на стул с мягким сидением Лола. Старенький плащ распахнулся и большие круглые колени, обтянутые колготками, открылись взору Ани. Ничего не скажешь, колени красивые, правда, ноги толстоваты, как и все в этой монументальной женщине. Она выше Ани на целую голову. Мелькнула неприятная мысль о том, как Иван обнимал в постели Лолу Ногину, но Аня тут же ее отогнала: он тогда еще не был даже знаком с ней, Аней. Кстати, она тоже несколько раз целовалась с парнями и если бы не любовь к Ивану, рано или поздно отдалась бы кому-нибудь...

— Меня нагрели какие-то подонки тысяч на сто! — продолжала Лола. — Понимаете, села в попутную машину, водитель вполне на вид приличный мужчина, потом подсадил еще двоих — оказались его сообщники. Завезли на стройплощадку неподалеку от вас, там на Салтыкова-Щедрина дом ремонтируется, ткнули в нос какую-то вонючую гадость, не баллончик, что-то другое, меня потом всю вывернуло наизнанку, а когда очухалась: ни сумки, ни драгоценностей. Даже золотые серьги из ушей вытащили, проклятые ублюдки! Да что серьги — фирменные сапоги с ног сняли!

— Я вам сочувствую, но наше агентство этим делом не будет заниматься, — повторила Аня. — Если не верите, пройдите к нашему начальнику — он сейчас на месте.

Лола взглянула на дверь без таблички, шевельнулась на скрипнувшем стуле, но осталась на месте.

— А когда он будет?

— Иван Васильевич?

— Ну да, может, он что-нибудь сделает... — в голосе Ногиной прозвучали растерянные нотки. — Он уже раз помог мне...

— Вы имеете в виду дело о смерти Людмилы Бубновой?

— Бр-р! — содрогнулась на стуле Лола. — До сих пор иногда по ночам мне снится этот кошмар! Я ведь опознавала ее в морге.

— Елизавета Владимировна, вы можете позвонить Рогожину домой, — сказала Аня. — У вас есть наш телефон?

— Если вы уж все на свете знаете, то меня зовут Лолой, — резко сказала она.

— По делу Бубновой вы проходите как Елизавета Ногина, — невозмутимо ответила Аня.

Лола долгим взглядом посмотрела на нее, голубые глаза уже не показались Ане такими уж пустыми, и произнесла:

— Все правильно: Ивану именно и нужна была такая жена как вы...

Аня не стала выяснять, что она имела в виду, вытащив из каретки отпечатанные листы вместе с копиркой, сказала:

— Иван Васильевич завтра будет в десять часов на месте. Я ему скажу, что вы приходили.

— Уж сделай одолжение, милочка, — поднялась со стула Лола, еще раз взглянула на дверь шефа, но зайти туда не решилась. — У вас ведь вроде частная лавочка, а все тот же бюрократизм!

— Что вы имеете в виду?

— Кого ждете-то: мальчика или девочку? — уже на пороге поинтересовалась Лола.

— Вы можете определить на глаз? Я — нет.

— Жизнь у вас тут такая, что надо сто раз подумать, прежде, чем заводить детей, — мстительно заметила Лола. — Зачем плодить нищих?

— А у вас в Хельсинки рай?

— Смотри, и вправду все знает! — подивилась Лола. — Ладно, чернявка, как звать тебя не знаю, передай Жану, что я завтра до обеда навещу его.

— Моего мужа зовут Иван, — невозмутимо сказала Аня.

— Вы и разговариваете одинаково... — Закусив нижнюю губу недовольная Лола вышла и громко хлопнула дверью.

Тотчас приоткрылась дверь Тимофея Викторовича и он, высунув голову, поинтересовался:

— Тут что, уже стреляют?

— Пока нет, — ответила Аня. — Я ведь живая?

— Иван звонил? — озабоченно спросил он.

— Сказал, что позвонит еще, если ему понадобится подкрепление, — сообщила Аня и, снизу вверх взглянув на шефа, спросила: — Там может быть стрельба, Тимофей Викторович?

— Твой муж надел бронежилет? — вместо ответа спросил он.

— Разве его заставишь!

— Ты-то сможешь заставить, — улыбнулся он. — А может, Аня, нам с тобой сочинить приказик, чтобы наши сотрудники, отправляясь на опасные задания, надевали бронежилеты, а? Забудут или не захотят — мы их штрафовать будем.

— Мудрый приказ, — ответила она. — Сочиняйте, я сразу отпечатаю и повешу на доску приказов!

— Сочини сама, а я подпишу, — сказал шеф. — У тебя это лучше получится...

Задувал холодный ветер и костер никак не занимался. Небо было чистое, белел среди деревьев снег, у толстых стволов он был усыпан сучками и коричневой трухой. Неподалеку пускал дробные очереди дятел. Других птиц не слышно. Он пожалел, что не захватил с собой посудину с бензином. Пришлось распахнуть полы ватника, загородившись от ветра, чиркнул спичкой, когда она занялась, уж в который раз поднес ее к наломанным сухим сучкам. На этот раз хилый желтоватый огонек прижился, стал лизать тонкие прутья, затрещали как сало на сковородке иголки. Запахло горелой хвоей. Рядом были приготовлены сучья потолще и нарубленные топором поленья. Их он подложит в огонь позже. Теперь гуляющий в пустынном лесу ветер помогал раздувать костер. Было тихо, лишь покачивались в бездонной вышине колючие макушки деревьев, да заунывно завывал в ветвях ветер. Снег белел и на откосе глубокого оврага. Когда-то он там собирал волнушки... А у той толстой сосны стоял огромный муравейник, который он разорил. Почему-то не любил красных муравьев и не мог пройти мимо муравейника и не разворошить его суком. Нравилось смотреть, как суетящиеся мураши тащили куда-то желтоватые яйца, личинок и всякую дрянь, что прячут в кладовых муравейников.

Передернув зябко плечами, застегнул на пуговицы ватник с оторванным карманом и стал глядеть на разгорающийся костер. Огонь быстро расправился с сучками, превратив их в розовый пепел, можно подложить ветви покрупнее. Дым не успевал подниматься высоко — его тут же подхватывал ветер и развевал над самыми вершинами. Так что в деревне никто его не заметит. Да и зимой лесных пожаров не бывает, а дым может быть и от костров лесорубов. Дятел снова выпустил пулеметную очередь, на этот раз поближе. В стороне гортанно курлыкнул ворон. Это его территория. Снег вокруг был заледенелым, ноздреватым. Середина марта. В прошлом году в это время лес был белым, были проложены лыжни, а в этом лишь после Нового года выпал обильный снег, а потом оттепель за оттепелью и вместо снега образовался неровный ледяной наст. Следов он не оставляет. Лыжники в Плещеевку не приезжают с конца февраля. Да это и не лыжники, а рыбаки. Чтобы сократить путь, они на лыжах с ящиками за спинами переезжают озеро Велье со стороны Глубокоозерска. Это в стороне, сюда если кто и забредет, так весной или летом, когда черника поспеет. Могут сельчане на лошади пожаловать за жердями для изгородей. Здесь много тонких высоченных деревьев, а еще больше сухостоя. Его не запрещается валить. Деревенские стараются рубить поближе к дому, вряд ли сюда потащатся...

Он полез в целый карман за папиросами, но вспомнил, что курева нет. Еще вчера докурил дома все найденные по углам окурки. И не пил вот уже два дня, чего-чего, а выпить перед таким отчаянным делом надо было бы... Но где взять? Ни денег, ни вещей — все давно пропито. Даже шифер с сарая отдал Зинке-почтарке за две бутылки ореховой настойки. Сам и снял его... Жадина, могла бы и три выставить — шифер теперь дорого стоит. А что дешево? Вот разве человеческая жизнь — она ничего не стоит. Эта же почтарка топором порешила в прошлом году мужа и все ей с рук сошло. Хорошим был он компаньоном! Много чего вместе перетаскали с молочной фермы, ночами снимали чужие сети на озере. А сколько было с ним выпито?..

Мысли тяжело ворочаются в голове, уголек выкатился из костра и подпалил полу ватника, он было поднял руку загасить, но потом опустил. Чего беречь? Пусть тлеет... Год он, Пашка, по прозвищу Паук — почему так прозвали? — нигде не работает, а ведь не калека и многое умеет. Может баню срубить, каменщицкое дело знает, кузнечное, в технике шурупит... Да вот беда работать-то не хочется! Дядя Володя тоже говорил, что работу любят только фрайера да дураки, а умные ловкие люди мозоли не натирают на ладонях. Зачем спину гнуть, вкалывать с утра до вечера, когда можно за час «сделать квартирку» и потом месяц-два кайфуй себе! Эту истину Пашка и сам еще с детства усвоил. Крал дома у родителей, крал у соседей, в пионерлагерях, Доме отдыха в Глубокоозерске, в колхозе, потом на молочной ферме. Он уже и не мыслил себе жизнь без воровства. И работал только потому, что тогда тунеядцев преследовали, а как новые власти дали волю бездельникам и ворью, так и бросил ишачить. Был сторожем на ферме — это он и за работу не считал. Знал, что кроме него там никто ничего не украдет. Совесть его никогда не мучила. Главное все сделать так, чтобы на тебя не подумали, а если и будут грешить, чтобы не было улик. Когда он навел шайку дяди Володи на пионерлагерь — они оттуда увели цветной телевизор, магнитофон с колонками, с полсотни банок краски — так сам ушел ночевать в другую деревню к Женьке — такому же пьянчужке, как и он сам. Женька тоже числился сторожем в пионерлагере. Сколько добра они оттуда перепродали! На цистерну водяры, не меньше! Даже стулья из актового зала вынесли и продали дачникам. Когда вызвали милицию, стали наводить следствие, Женька подтвердил, что в ночь, когда была совершена кража, он, Пашка, ночевал у него и даже две пустых бутылки самогона предъявил. И Женькины соседи его видели. А вот с фермером Антоном Ларионовым вышла осечка: этот не стал надеяться на милицию, а сам все раскопал. Взяли за глотку, сволочи, с этим питерским мужиком Рогожиным... Не будь он пьяный, конечно, не выдал бы своих великопольских дружков, но эти двое оказались пострашнее участкового! По капле выдавили у него всю правду. И Петю Штыря с Колей Белым взяли, лишь дядя Володя сумел вывернуться. Так он и не залезал через окно в дом...

Не сидел бы сейчас в глухом лесу у костра в двух километрах от дома Пашка-Паук, если бы неделю назад не пожаловал к нему из города дядя Володя. Вроде бы на рыбалку. Отыскав Пашку, он сообщил ему, что в конце марта будет суд, Штырь и Белый знают, что он, Паук, заложил их, так что ему тоже предстоит отсидка. Покрывать его они не станут, падлу... Велели передать, что в зоне они хорошо встретят суку — Пашку, пусть, козел, готовится... И это была не угроза, наоборот, главарь старался смягчить свои страшные слова. Дядя Володя не так волновали сидящие в КПЗ кореша, как собственная шкура, он предупредил, что если на суде Паук даже упомянет его имя, то ему конец. Штырь и Белый все возьмут на себя... Дядя Володя противоречил сам себе: только что сказал, что его, Пашку, покрывать не будут, а теперь все возьмет на себя!.. Пашка, конечно, пообещал, что не скажет ни слова. Уезжая, дядя Володя выдал ему бутылку водки, но глаза у него были холодные, жесткие. В разговоре у него даже вырвалась такая фраза: «Я бы на твоем месте, сучонок, повесился!..» Он посоветовал Пашке «рвать когти» отсюда. Жизни ему в деревне все равно не будет — Антон не простит грабежа — даже когда вернется из заключения, если... если останется в зоне живым. А страна велика, где-нибудь приткнется. Сроки корешам дадут приличные — оба рецидивисты — может, злость у них со временем и пройдет. Не будут искать Паука, а он, дядя Володя, не хочет и рук из-за него марать...

С этой бутылкой, выпитой дома в одиночестве, и пришло к Пашке единственное, как он посчитал, правильное решение... Это верно, в Плещеевке ему не жить, в зоне наверняка расправятся с ним «кореша». Об этом Пашка знает, предателей там не любят. А он боли боится, всегда уклонялся от всяких драк. Случалось, конечно, его пьяного били, так потом небо с овчинку казалось... Боли и насилия над собой он не вынесет. «Кореша» рассказывали, что там без женщин мужикам тяжко, так они новичков используют... В зоне свои страшные законы — об этом он наслышан. Куда сможет убежать без гроша в кармане? В этой голодной жестокой стране кому он нужен? Есть одна бабенка, что иногда приезжает к нему из Великополя — он ей кое-чего из краденного подкидывал, пили вместе, так теперь и она от него отвернулась, когда попался. А у нее кое-что припрятано на черный день, пусть пользуется. Все-таки она ему жизнь скрашивала. Пришлось даже ей через сельсовет отписать половину дома. По-пьянке он на это пошел. Будет ездить в Плещеевку, сажать картошку, овощи, она это любит. Скорее всего не так Паук ей нужен, как дом и участок. Как-то проговорилась, что если с Пашкой что случится, то у нее хоть какая-то будет здесь зацепка. И чуть ли не силком потащила его в сельсовет оформлять половину дома на нее...

Приняв решение, Паук стал действовать: отыскал в доме крепкую пеньковую веревку, насмолил ее, взял спички, написал записку Надюхе — своей великопольской сожительнице, даже посулил оставить ей весь дом, но знал, что дальние родичи не позволят занять его. Скорее сожгут, чем чужому человеку отдадут. Да и дом-то одно название, в подвале грибок нижние венцы почти полностью сожрал, крыша течет, в комнате старая источенная жучком мебель, подсобные достройки развалились, на дворе ни одной животины. Недавно, наверное, с голодухи подохла хромая собачонка. А кошка еще раньше ушла.

Костер разгорелся, от него шел жар, веревка надежно закреплена на толстом суку, просмоленная петля покачивается над головой, осталось лишь подбросить в огонь побольше сухих поленьев и ветвей, заранее приготовленных и — наверх... Смерть от петли самая безболезненная, рванет за шею и все. А костер нужен, чтобы сжег он его Пашку уже мертвого. Зачем людям доставлять лишнее беспокойство? Похороны, поминки, гроб... Теперь гроба-то не достать. Надюха говорила, что в Великополе обыкновенная сосновая домовина стоит больше тысячи. Кто за него заплатит такие деньги? Он все заранее вымерял, рассчитал. Когда наденет на шею петлю и выпустит из рук нижний сук, то в аккурат будет качаться над костром. Боли от ожога он уже не почувствует. Эх, надо было бензинчику украсть с какой-нибудь машины! Вылил бы на себя и тогда получился настоящий крематорий...

Мысли Пашки-Паука текли ровно, страха не было, он знал, что хорошо просмоленная петля вмиг оборвет дыхание, отключится сознание, а огонь довершит его бренное существование на этой земле. Пусть прах его останется тут, в лесу. Всплыло в сознании понятие Бог... Родители верили в Бога, свято блюли все религиозные праздники, но Пашка после их смерти все иконы продал в Великополье и деньги пропил. Так что он на рай, если и есть такой, не рассчитывал. За всю свою тридцатипятилетнюю жизнь он ни разу не перекрестился, а если и поминал Бога, так в забористом мате. Кроме Бога есть еще и Сатана — он и покровительствует ворам и бандитам. Значит, своих грешников не оставят бесы в беде и на том свете...

Где-то высоко в небе пролетел самолет, над соснами и елями расползалась в голубом небе широкая белая полоса, оставленная им. Снова простучал дятел и надолго замолк. Для него, Пашки, навсегда. Жалел ли он о том, что сейчас должно случиться? Он даже не знал. Надоело ему по утрам маяться похмельем, ломать гудящую башку мыслями о том, где раздобыть бутылку? Ради нее он готов был в этом состоянии на все. Когда в подаренной дядей Володей бутылке не осталось ни капли, Пашка уже знал, как все произойдет, где и в какое время. И с той минуты он все делал как автомат: без колебаний, без сбоев, без сомнений. За всю свою жизнь он не прочитал до конца ни одной книжки, да их и не водилось дома. Родители даже газет не выписывали. Почему-то вспомнилась школа, кажется, это тоже было в марте много лет назад. На печке под ватником в квашне бродила брага для самогона. Родителей дома не было и он, Пашка, третьеклассник, забрался на теплую печку с эмалированной кружкой и стал черпать и пить сладковатую желтую бражку. Не помнил как дошел до школы, сел за парту и проснулся лишь когда рассерженный учитель несколько раз сильно встряхнул его за шиворот... Пил с тех пор как себя помнит. Пил отец, пила мать, пили все в Плещеевке, кроме разве Зинки-Почтарки. Иногда вся деревня гуляла по два-три дня. В хлевах орала некормленная скотина, не дымили трубы. Смурные мужики и бабы бродили от избы к избе и пили мутный самогон стаканами... Пьяным Пашка чувствовал себя значительной личностью, что-то говорил мужикам, спорил, но никогда не лез в драку. Засыпал где придется, раз даже проснулся ночью облеванный в сортире и понял, что на него кто-то помочился... Обычно наутро мало что помнил. Утром одна-единственная мысль набатом стучала в гудящей голове: где опохмелиться? Не найдя у соседей, лез в дома к дачникам, взламывал двери в конторах и колхозных кладовых, хватал что поценнее и за бутылку отдавал краденное тому, кто ее выставлял. Не жалел за выпивку ни своего, ни чужого. Сколько кур из дома перетаскал приезжим рыбачкам, лишь бы преподнесли стаканчик... За всю свою жизнь он ничего не нажил, не приобрел, ходил оборванный, небритый. Сразу после смерти отца — он умер вскоре после матери — пропил все нажитое родителями...

Он навалил в костер сухих ветвей, сверху накидал побольше поленьев, но почему-то огонь не был таким, каким бы ему хотелось, да и ветер вроде бы утих. Он снял с себя драный ватник и тоже бросил в костер. Огонь резко поник, но вскоре снова загудел, прихватывая одежду с краев. Пашка поднялся с черного дырявого пня, взглянул наверх — петля призывно покачивалась будто приглашая... Шумел лес. Все сучья на сосне, которые бы помешали ему повеситься, он еще вчера срубил, вон как постреливают в огне! Поплевал на грязные в смоле ладони и, просыпая на наст кору, полез на дерево. Что-то вдруг накатилось на него, в глазах потемнело, забухало сердце, как с большого перепоя, но он, стиснув неровные с дуплами зубы — Надюха сколько раз говорила, что нужно было бы их подлечить — полез дальше. Бормашины он смертельно боялся, ну а теперь и лечить ничего будет не нужно... Усевшись в грязной зеленой рубахе на толстый нижний сук, протянул руку, поймал веревку и надел петлю на шею. Она была холодной и скользкой, пахнуло смолой. Его передернуло. Костер горел внизу вроде бы ровно, поленья в нем были сухие, ноги его как раз коснуться верхнего ряда. На нем были кирзовые сапоги, так что если не сразу отключится, то огня все равно не почувствует. Подметки-то мокрые и толстые. Вспомнился какой-то телевизионный фильм, где главный герой говорил, что перед самой смертью вся прожитая жизнь проносится перед глазами будто ускоренное кино. Он ничего подобного не ощущал, хотя петля уже была на шее. Без ватника била дрожь, мерзли пальцы рук, хотя огонь и трещал внизу, сюда тепло от него не доходило. В последний раз вдохнул в себя чистый лесной воздух, затянул петлю и соскользнул с короткого толстого сука. Будто костер взметнулся к самым глазам, возникла ухмыляющаяся волосатая с козлиными рожками морда, мгновенная резкая боль в том самом месте, где голова соединяется с туловищем, и тьма... Ноги его коснулись толстых нарубленных поленьев и вот чего Пашка не смог предусмотреть, так это того, что непослушные уже ему ноги-то заплясали на костре последний смертный танец и раскидали пылающие дрова. Продолжалось это недолго, еще раз дернувшись и завалив простоволосую голову набок — шапка упала в костер — и он затих. Огонь лизал сапоги, с треском отскочила подметка, языки пламени уже добрались до мятых брюк. Стали синеть растопыренные пальцы на руках, рот раскрылся и оттуда медленно стал вылезать серый обметанный язык, а застывшие и начавшие стекленеть глаза безразлично смотрели на пень, на котором он только что сидел.

Ближайшие соседи, видя, что Пашка уже три дня не выходит из избы, заглянули туда, прочли коряво написанную шариковой ручкой прощальную записку, кто-то вспомнил, что он с топором ходил к оврагу, там и нашли его висящим на суку с обгоревшей нижней частью тела. Шофер молокофермы завел машину и по оставленным Пашкой следам подъехал к погасшему костру, мужчины сняли его одеревеневшего, негнущегося, отвезли домой, положили на пол и только после этого сообразили позвонить в Глубокоозерское отделение милиции.

В этот раз Лола сидела рядом с Сережей Кошкиным в вишневом «Мерседесе» унылая и жалкая. Даже обильная косметика не смогла скрыть помятости осунувшегося с обострившимися скулами лица. Под голубыми глазами обозначались тоненькие морщинки. Они больше всего ее раздражали. На ней не зеленоватое бархатное пальто, в котором она приехала в родной Санкт-Петербург, а оранжевая курточка с капюшоном, полные бедра обтянули старые потертые джинсы, на ногах дешевые кроссовки. На безымянном пальце с ногтя отлупился розовый лак и это тоже не поднимало настроения. Хороша она заявится к Мартину из родных Пенатов! Как ободранная кошка.

«Мерседес» бесшумно одолевал крутые повороты Приморского шоссе. Из города выезжали было мокро и сумрачно, а сразу за Зеленогорском небо расчистилось, над заливом неторопливо плыли белые облака. У берега небольшие волны облизывали валуны, вдали до самого горизонта вода была гладкой, спокойной. Так и просился на эту водную гладь белый корабль, но корабля не было. Навигация откроется через месяц не раньше. И тогда снова в Санкт-Петербурге будут разводить мосты, а через Неву в Финский залив поплывут корабли.

— Такая уж подлая штука наша жизнь, — глядя на дорогу прищуренными глазами, философски рассуждал Сережа. — Как это небо: то пасмурно, то солнечно. То хорошо, то плохо...

— У тебя, Котик, плохо не бывает, — резко оборвала Лола. — Ты как сыр в масле катаешься!

— У меня хороший характер, Лолик, — улыбнулся он, сверкнул золотыми зубами. — Я не плачу, когда что-то теряю, не прыгаю от радости, если повезет. Чего же ты ротик разинула, заявившись в родное отечество? Я ведь тебя подвез к метро, села бы на электричку и через десять минут была бы дома.

— Мог бы и подвезти, — буркнула она.

— Мог бы, — согласился Сережа, — но тогда я потерял бы хорошего клиента. Он ждал меня на перроне с большими бабками. Крутые мужики не любят, когда партнеры их напаривают.

— Тебя не напаришь!

— Не скажи, пампушечка, — вдруг и впрямь опечалился Кошкин. — Меня так на днях напарили, что до сих пор не очухаюсь...

— Расскажи, пролей бальзам на мою душеньку, а то я думала, что только я одна такая невезучая!

— Купил я у одного знакомого мужика на сто тысяч долларов, — начал он. — Не первый раз с ним дела имеем. Ни я его, ни он меня не лечил... Спрятал зелененькие в чулок, а тут вскоре они понадобились. Я отстегнул их хорошему крутому дядечке и на радостях даже запил на недельку... Как-то вечерком заявляется ко мне этот дядечка с двумя амбалами под потолок, морды бандитские, молчат. И дядечка мне заявляет, что доллары-то фальшивые, все как один! Я туда-сюда, мол, ничего не знаю, уже время прошло, может, ты их подменил? Амбалы зашевелились... В общем, я сто тысяч вернул, а с этими фальшивками кинулся к приятелю, у которого купил. Он мне то же самое глаголит, что я дядечке... Время прошло, откуда я знаю чьи эти доллары фальшивые? Я, мол, их брал за настоящие... Есть такие ребята, что занимаются разборками — мы оба к ним. Послушали меня, приятеля, содрали с нас двадцать процентов от ста тысяч и фальшивые доллары конфисковали. Вот так, пампушечка, я погорел на сто тонн с пятью нулями. Что твои потери! Чепуха.

— Для тебя, может, и чепуха, а для меня — нет, — отрезала Лола. — А вообще, вроде бы на душе и впрямь стало полегче. Вот ведь как устроен человек! Другому худо и тебе глядишь легче...

Кошкин был в курсе всех Лолиных бед. Ей пришлось даже продать кое-какие вещи, чтобы продержаться две недели. Вместо того, чтобы блеснуть нарядами перед подружками, похвастаться своей жизнью за рубежом, пришлось ходить в старом, что в Питере осталось. Пришлось тряхнуть стариной и снова приглашать к себе «гостей» с Кузнечного рынка. Один такой перекупщик в коричневой дубленке и белых ослепительных кроссовках угостил ее французским коньяком, нежной семгой и еще наградил триппером. Тысячу содрал знакомый венеролог, чтобы ее вылечить. Правда, вылечил за один день, исколов всю задницу и заставив над ним ротиком поработать... А когда Лола усомнилась, что здорова, нахал предложил трахнуться без презерватива с его приятелем, что смотрел на нее масляными глазами еще в его кабинете. Лола отказалась.

Она уже и не чаяла, как поскорее убраться из Петербурга. Город к весне совсем запаршивел, у них во дворе не убирали по полмесяцу мусорные баки — смердело так, что форточку нельзя было открыть. Люди бродили по улицам мрачные, злые, правда, очередей стало меньше, а в магазинах в марте появились продукты, но зато какие цены! Даже она, Лола, привыкшая тратить не считая, ужасалась им. Подруги все равно ей завидовали, любая из них готова была выскочить замуж хоть за африканского крокодила, лишь бы уехать из этой несчастной распадающейся страны. Им-то чего жаловаться? Лола сама видела по телевизору, как показывали, правда, только сзади шестнадцатилетнюю проститутку, у которой на сберкнижках накоплен ровно «лимон», то есть миллион... Один Лолин знакомый, какой-то малоизвестный поэт по этому поводу сказал, что все питерские литераторы вместе взятые не смогут и за год заработать литературой столько денег!.. Скорее всего проституточка с бронзовыми волосами — она еще учится в школе — обслуживала иностранцев за валюту, а потом продавала ее по нынешнему курсу. У россиян столько не заработаешь, уж это-то Лола на собственном опыте убедилась. Этот чернявый южанин с Кузнечного рынка накормил, напоил, триппером наградил, а денег ни копейки не дал... А что взять с бедного русского?..

Встречались ей на улице и молодые люди, на лицах которых светилось довольство. Модно одетые, сытые, громогласные они пили дорогое баночное пиво, выбрасывая тару в урны, покупали видеокассеты, коньяк, ликеры. Процветали и мордастики, торгующие на улицах пивом, водкой, книгами. Но все равно таких немного, зато нищих в метро, подземных переходах появилось много. Шныряли с детишками и разным барахлом цыганки. Гремели оркестры, некоторые с шапкой у ног пиликали на дудочке, на груди многих плакаты, мол, подайте Христа ради, на лечение ребенка, похороны матери... Месяц не было Лолы дома и столько кругом перемен! И перемен для простого люда убийственных.

— Счастлива, что возвращаешься к Мартину? — спросил Сережа, убавляя громкость играющего с самого Питера стереомагнитофона.

— Что такое счастье, Сережа? — горестно вздохнула Лола. — Ехала домой из Финляндии, душа радовалась и сразу напоролась на гнусное жулье.

— Жулья, воров, бандитов у нас тут хоть отбавляй... Каждый день кражи, убийства, изнасилования... И что интересно подавляющее большинство преступников из других республик. Специально приезжают в Россию грабить русских! И терпят русачки, все терпят, власти уже не боятся народных бунтов. Всех бунтарей еще Ленин со Сталиным под корень вырубили, а остались поколения терпеливых, покорных, безответных... Эти все стерпят.

— Да знаю я, — ответила Лола. — Ты вот заговорил о счастье, а в чем оно, Сережа? Вот у тебя «Мерседес», дом полная чаша, хорошая жена, бабок и валюты завались, счастлив ли ты?

— Я не могу пожаловаться на жизнь, — серьезно сказал он. — У меня все, Лолик, о’кей! Одна нога в Питере, другая — в Хельсинках.

— Съездил бы в Америку.

— Не люблю летать, понимаешь, — рассмеялся Сережа. — А на тачке туда далеко, да еще этот... Тихий океан.

— Атлантический, Сережа.

— Я в географии не силен — не обиделся он. — Даже не знаю, где находится такая страна, как Уганда или Колумбия. Ты знаешь, я башку ненужными вещами не забиваю. Газет не читаю, в кинотеатры не хожу. Мне достаточно информационной программы в девять вечера.

— И почему мне так не везет! — вырвалось у Лолы. Кошкина она слушала вполуха.

— Не везет? — покосился он на нее. — Ты жива, снова оденешься в Хельсинках, бабки заработаешь... Могли ведь тебя и кокнуть, пампушечка! У нас это теперь в Питере запросто. А тебя даже не изнасиловали. Каждый в жизни должен все испытать. Вот и пришел твой черед. В другой раз будешь умнее — нечего было пижонить и соваться в чужую машину, когда метро есть. Да и на такси могла, так нет полезла к бандитам.

— Этот шофер будто околдовал меня, — призналась Лола. — Не успела сообразить, как оказалась в машине.

— У Мартина снова расцветешь...

— А кто я там у Мартина? — фыркнула Лола. — Барменша при сауне. Пока смотрюсь, нужна, а как полиняю куда деваться? На свалку?

— Ты не пропадешь, — заметил Сережа. — Только вот остановись, не толстей больше...

— Тогда мне нужно в России жить, — усмехнулась она. — Здесь и без всякой диеты быстренько похудеешь. И потом Мартину я нравлюсь такая.

— Мартин Мартином, но ты присматривай себе какое-нибудь дело, — посоветовал он. — Поднакопи марок и купи магазинчик или маленький бар, да и Мартин поможет. Он мужик не жадный и к тебе хорошо относится...

— Ты мне песни пел, мол, он на мне женится и все такое? — напомнила Лола. — Так об этом и речи не было. И зарплату он мне не платит. Понятно, кормит, одевает, обувает. Когда я стала у него работать на даче была на седьмом небе. Я ведь по нашим меркам оценивала каждую шмотку. Иногда за вечер получала от него джемпер или платье, что у нас стоят тысячи. Ну а потом поняла, что тут разные понятия о вещах и оплате... — она сбоку взглянула на Кошкина. — Сережа, потолкуй с ним, чтобы он определил мне какую-то твердую оплату? Ехала сюда, думала буду тысячами швыряться направо-налево, а пришлось продавать то, что подружке отдала на сохранение, когда уезжала отсюда. В общем, Котик, я ни с чем осталась! Турнет меня Мартин — и куда я? Ты хоть отвезешь меня назад?

— Не говори глупостей! — сердито оборвал Сережа. — Ты еще баба в соку, пораскинь своими... (он чуть было не сказал куриными) мозгами. Мартин имеет дела с миллионерами из разных стран, на нем одном свет клином не сошелся... Я, конечно, поговорю с ним, но и сама не хлопай ушами... Говорю тебе, что с твоими данными — одна попка чего стоит! — можно из богатеньких блядунов валюту тянуть и тянуть...

— Мартин как-то назвал меня «царь-попа», — вспомнила она.

— Ну вот видишь! — рассмеялся Сережа. — Так что не сбрасывай себя раньше времени со счетов, Лолик! Ты еще будешь ездить на собственной «Вольво» или «Тойоте».

— Я не жадная до машин, мне бы брюликами разжиться...

— Вот-вот еще нацепи на себя — с пальцами и ушами оторвут! За брюликами и за границей гангстеры охотятся.

Он похлопал ее по обтянутому джинсами крутому бедру, помял пальцами большую грудь. Она невольно выпрямилась и напряглась, чтобы грудь стала тверже. На круглом его лице с небольшими светлыми глазами появилось знакомое ей выражение: толстые губы сложились сердечком, ноздри короткого носа расширились. «Сейчас свернет, скотина, с шоссе...» — подумала она. Никакого настроения не было заниматься с ним на природе или в машине сексом, но куда денешься? Он сейчас хозяин положения.

Кошкин и впрямь вскоре съехал на лесной проселок, это уже где-то перед Выборгом. Шоссе было пустынным, изредка прошелестит красивый автобус с финскими туристами или промчится лимузин с иностранными номерами.

Сережа остановился в лесу. Никаких построек поблизости не видно. Если на берегу залива деревья были низкорослыми, скорее разросшими вширь, чем ввысь, то здесь сосны и ели были огромными. Нижние ветви елей шатром спускались до самой земли. Он вышел из «Мерседеса», обошел его, смахнул рукой в кожаной перчатке с дырочками желтый лист, приставший к лобовому стеклу, открыл дверцу со стороны Лолы. Помогая ей выбраться, пощупал задницу.

— Прямо на земле? — размявшись на полянке и осмотревшись, спросила она. — У тебя есть хоть что-нибудь постелить?

— Царь-попа! — ухмыльнулся Сережа, привлекая ее к себе. Он был на полголовы ниже, на затылке его коротко постриженные волосы были совсем редкими — кепку с блестящей пуговицей Сережа оставил на сидении. — Лолик, ты у нас секс-бомбочка! Джина Лолобриджида! — он поцеловал ее, прижался животом к ней, расстегнул куртку. Глаза его округлись и влажно заблестели. Он втянул ноздрями воздух, ухмыльнулся:

— Весной пахнет! Каркали по телику, что голод будет и все такое, а мы с тобой сыты, обуты и как говорила моя бабушка: «и нос в табаке»!

— Почему нос?

— Раньше, моя красавица, табак-то нюхали, а не курили, — снисходительно пояснил он.

Где-то высоко гудел самолет, попискивали птицы, прямо перед ними в неглубокой ложбинке белел усыпанный сухими иголками снег. Шоссе отсюда не видно, слышно лишь как прошумела тяжелая машина, да где-то далеко со стороны залива послышался негромкий хлопок, будто из игрушечного пистолета выпалили.

— Давненько я на природе не трахалась, — сказала Лола. Его руки тискали ее бедра, гладили зад, ощупывали грудь, он ерзал ногами, прижимаясь к ней все плотнее, вроде бы у него что-то отвердело. Лола помнила их ночь на даче у Виктора, там Сереженька оказался далеко не на высоте, правда, он тогда много выпил...

— Мартину не брякни! — учащенно дыша, пробормотал он.

Ну и деловой же этот Кошкин! Уже трусится весь от желания, а про Мартина помнит...

— Я думаю Мартину до лампочки, — усмехнулась она. — Подставляет же меня другим? Почему же тебе нельзя?

— Лолик, ни слова ему! — хрюкнул, дергая молнию на ее джинсах. — Зачем нам с тобой головные боли?

Он совсем стал похож на боровка: глаза покраснели, даже ноздри немного вывернулись наподобие пятачка.

— Я ведь сказала, что на земле не буду, — вяло сопротивлялась Лола. Она знала, что некоторых мужчин сопротивление еще больше возбуждает, но встречаются и такие, что при первом же отпоре — скисают. И потом дороже себе обходится, чтобы их привести в боевое настроение.

— Зачем на земле, пампушечка? — шептал он, озираясь. — Прислонись к дереву, я сзади!

— Тут смола, — возразила она. — Испачкаюсь вся.

На его счастье рядом стояла толстая береза, он туда перебазировал ее. Обхватил короткими руками за талию и подталкивал, как трактор прицеп.

Со спущенными джинсами и колготками, упираясь ладонями в корявую кору березы и выставив круглый белый зад, стояла она во мху, а он, сопя и что-то несуразное бормоча, подпрыгивал, суетился сзади. «Не достать, чертов коротышка! — злорадно подумала она. — Ну ничего попрыгай, попрыгай, как козлик, уж так и быть потерплю за бесплатную поездку!»

И даже попытки не сделала опустить свою «царь-попу» чуть пониже.

Можно было подумать, что у Андрея Семеновича Глобова не было офиса, потому что всякий раз он принимал детективов на своей даче в Комарово. Конечно, офис у него был, и не один — миллионер был президентом нескольких совместных предприятий, а какое может быть предприятие без конторы? И снова на столе в светлом холле внизу были коньяк, водка, закуски. Правда, икры и осетрины на этот раз не было. И сидели за низким желтым столом Иван Рогожин и Глобов. Дело было щекотливым и Андрей Семенович, по-видимому, не пожелал, чтобы были свидетели. Он в мягкой цвета кофе с молоком замшевой куртке, которую так и хотелось погладить, густые темные волосы будто бы немного отступили назад, отчего его широкий лоб стал больше, мощнее. Ногой в белом с красной каемкой носке он елозил по ковру, наощупь отыскивая постоянно ускользающий кожаный тапок. И не забывал, разговаривая дотрагиваться до верхней губы, будто поглаживал несуществующие усики. Все-таки привычки людей не исчезают, если даже они сами меняются. А Глобов вроде бы немного постарел, углубились морщины и складки на продолговатом с прямым носом лице, меньше улыбается, хотя улыбка его делает моложе. Помнится, в последний раз у него были золотые коронки, а сейчас все зубы ровные, белые. Дегтярев говорил, что миллионер месяц был в Германии, наверное, там и вставил фарфоровые. Очевидно, это стало модой у богатых людей. С артисткой Натали у него все еще продолжался роман — она играла в модернистском театрике главные роли. Держался театрик на ногах только благодаря Глобову. В него мало кто ходил, иногда артистов было на сцене больше, чем зрителей в зале.

Глобов сегодня пил только баночное пиво, Иван тоже не притронулся к коньяку — его работа здесь еще не закончилась... Он приехал на электричке полчаса назад, Андрей Семенович принял его сразу, два охранника у металлических ворот кивками поприветствовали Рогожина, они уже знали его и Дегтярева.

— Я не верил, что это его работа, — покачал головой Глобов. — Даже птенец не гадит в гнезде, где живет... — он налил из банки в хрустальный низкий стакан янтарного запенившегося пива, немного отпил. — Все поставить на кон ради этой безделицы! Глобов достал из кармана куртки массивный золотой перстень с платиновой печаткой, подкинул на ладони и снова убрал.

— Для вас безделица, а ювелир оценил эту штучку в десятки тысяч рублей, — вставил Рогожин, тоже потягивая из банки пиво.

— Пустяк по сравнению с тем, что у меня тут имел, — возразил Андрей Семенович. — Я ему давал возможность зарабатывать гораздо больше.

— Мелкий бес никогда не бывает довольным, — сказал Иван.

— А крупный? — машинально спросил миллионер.

— Крупные бесы сами не воруют — они политикой занимаются, помогают богатеть мафиям.

— Я не знаю как с бесами бороться, — усмехнулся Глобов. — Может, попа пригласить?

— Наш бес не верит ни в Бога, ни в Дьявола...

— Может, он клептоман?

— Такая уж подлая натура, — сказал Иван. — Мелкий пакостник, мизантроп, ум у него поверхностный, зато хорошая память и язык подвешен. А душонка мелкая, грязная:..

— Я смотрю вы его хорошо раскусили!

— Ему больше всего подходит прозвище Тухлый. Он и есть тухляк и снаружи и изнутри. Ему все время приходится свою мерзопакостность тщательно скрывать в себе, поэтому живет в постоянном напряжении, лишь пьяный и то редко раскрывает себя перед другими. Обычно он пьет лишь с теми кто от него зависит или наоборот — от кого он зависит. В первом случае похваляется своей эрудицией, а она у него достаточная, этого не отнимешь, давит на собутыльников, одним словом, главенствует за столом, во втором — осторожничает, проявляет якобы бдительность — мания преследования у него явно наличествует, но держится в рамках и старается понравиться, угодить вышестоящему. В таких случаях его натура проявляется скрытно: может дорогую вазу разбить, якобы случайно прожечь сигаретой ковер или шикарный диван, положить в карман что-нибудь ценное...

— Вы к каждому делу относитесь так тщательно? — спросил миллионер, с интересом глядя на него.

— Тут особый случай, — улыбнулся Иван. Рассказывать, что он наблюдал за Тухлым по просьбе Бобровникова он, конечно, не стал.

— Черт возьми, почему я терпел такую мразь возле себя? — нахмурился Андрей Семенович. — Говорили мне... Но мы ведь все считаем себя умнее всех и проницательнее. Я лишь недавно заметил, что он как попка повторяется, все его теории почерпнуты из статей или услышаны от умных людей, а выдает всегда за свое. Ладно, с подобными слабостями еще можно мириться, но украсть в моем кабинете из ящика письменного стола газовый пистолет и перстень — это у меня в голове не укладывается! Он ведь не мог не знать, что я так это не оставлю.

— Вы же говорите было много гостей, много выпивки, Тухлый рассчитывал, что подозрение падет на других. Да и как докажешь? У него любимая поговорка: не пойман не вор.

— Это верно, ко мне в кабинет поднимались многие — я приглашал потолковать...

— Вот он и решил, что подозревать можно любого, кто там был.

— И все равно я не дал ему повода не уважать меня! — разволновался Глобов. Он взглянул на дверь, хотел было кого-то позвать, но желтая дверь сама отворилась и появился чисто выбритый с рыжеватыми прилизанными волосами коротконогий Пал Палыч Болтунов. Он уже разделся в прихожей, был в сером костюме, под ним зеленый джемпер и белая рубашка с галстуком. Как на пустое место взглянул на Рогожина, неспешно подошел к миллионеру, протянул руку, но тот не подал свою. Даже не пошевелился. Ничего не дрогнуло в бесстрастном с голубыми глазами лице Тухлого. Он плавно опустил руку в карман пиджака, сел на стул, достал белый перочинный ножичек и завертел его в пальцах. Они у него тоже были короткими и поросшими светлыми редкими волосками. Ножичек поблескивал, пощелкивал.

— Пей, если хочешь, — пробурчал шеф, отхлебывая пиво.

— Коньячку капельку с вашего позволения, — проговорил Тухлый, устраиваясь за столом напротив Рогожина. Легкое дрожание пальцев, когда он наливал коньяк из пузатой темной бутылки, выдавало или его волнение или вчерашнее похмелье. Лицо как обычно золотушного цвета, у носа небольшой порез бритвой. По-видимому, Болтунов бреется опасной бритвой, электрической так чисто не побреешься.

— Рогожин Иван Васильевич из агентства Дегтярева, — кивнул на детектива Глобов. — Ты его знаешь?

— Встречались у вас, — спокойно ответил Болтунов.

— Иван Васильевич выполняет некоторые мои деликатные поручения.

Тухлый молча налил еще рюмку коньяку, выпил, закусил долькой нарезанного на блюдце апельсина. Взгляд, которым он наградил Рогожина, ничего не выражал. Поставив рюмку на полированный желтый стол, снова стал играть ножичком. Тоже, видно, привычка. Уж завел бы себе янтарные четки. При его каменной физиономии это бы впечатляло.

В широкое квадратное окно в холл лился приглушенный капроновыми занавесями солнечный свет, он играл на хрустальных рюмках, заставил сиять подвески на люстре, на голубом ковре высветился замысловатый восточный орнамент. В раскрытую форточку залетел нахальный воробей, сделал один суматошный круг под деревянным потолком и снова вылетел.

— Один раз при мне сел на стол и поклевал крошки, — проговорил Андрей Семенович.

— Гнусная птица, — обронил Болтунов. Он смотрел на свою рюмку, будто решая, налить еще или подождать.

Глобов поерзал на стуле, неторопливо извлек из кармана крупный массивный перстень, небрежно положил на стол рядом с бутылкой коньяка. Платиновая монограмма сверкнула и погасла — солнечный зайчик соскочил с перстня и весело заиграл на блестящем ножичке Болтунова. Движение его пальцев замедлилось, в глазах впервые что-то дрогнуло, на лбу собрались морщины. В таких случаях говорят, мол, слышно стало, как в его голове «заскрипели шестеренки». Потрясение было слишком велико, чтобы вот так сходу что-либо убедительное придумать.

— Ну и что ты скажешь? — недобро взглянул на него миллионер.

— Я вижу ваш перстень, — хрипло выдавил из себя Тухлый. — Но что это значит?

— Почему он оказался у тебя в машине, спрятанный под резиновым ковриком? Я хотел бы понять, что это значит, Пал Палыч?

Именно там сегодня утром нашел его Иван. Педантичный Болтунов пригнал к своему дому «девятку», а сам поднялся на пятый этаж в квартиру. Этого времени хватило детективу, чтобы проникнуть в машину и обыскать салон. Газовый пистолет был запрятан в примитивном тайничке под приборной торпедой. Когда Глобов обратился к ним с поручением расследовать кражу из его кабинета, Дегтярев сразу послал к нему Рогожина, как «специалиста» по делам миллионера. Не долго пришлось заниматься Ивану: из всех подозреваемых он быстро вышел на Тухлого. Помогло, конечно, то расследование, которое он недавно проводил для Бобровникова. Он уже неплохо изучил мелкого беса и никаких сомнений не было, что кража золотого перстня и газового пистолета — его работа. Нечто подобное он совершил и в Архангельске, когда был там в командировке с Бобровниковым. Ну а дальше дело техники: проникновение в машину (открыть ее не представляло труда, как и найти спрятанные там вещи). Тут фантазия Болтунова не шла дальше, чем у домохозяйки, прячущей свои сбережения под стопкой чистого белья в шкафу...

Тухлый как завороженный смотрел на желто светящийся перстень, глаза его с редкими рыжими ресницами стали белыми, тонкие губы скривились в вымученной улыбке.

— Может, мои недруги его туда подбросили? — неубедительно предположил он.

— И эту штуковину тоже? — как игрок козырную карту выложил из кармана на стол вороненый газовый пистолет германского производства Андрей Семенович.

Болтунов перевел тяжелый давящий взгляд, полный лютой ненависти, на Рогожина. Что-то, а в сообразительности ему не откажешь — понял, кто побывал в его запертой и с включенной сигнализацией «девятке». Иван спокойно выдержал его взгляд, улыбнулся. Может, следовало помолчать, но он не отказал себе в удовольствии сказать:

— В отличие от вас, Пал Палыч, я адскую зажигательную машинку не подложил в вашу машину.

Тухлый понял, что он имел в виду и промолчал, а Глобов удивился:

— Какую еще адскую машинку?

— Спросите у Пал Палыча, — сказал Иван.

— Я слушаю, — хмуро обронил Андрей Семенович. Он не смотрел на Тухлого — своего советника по издательско-культурным делам, открыл еще банку пива, налил в стакан. И датское пиво вспыхнуло в нем, как жидкое пламя — солнечный зайчик угодил прямо туда.

— Я могу считать себя уволенным? — сглотнув слюну, произнес Тухлый. — Написать заявление?

— Это было бы очень просто для тебя... — остановил на нем тяжелый взгляд миллионер. — До чего же хитрый мелкий бес! — он повернул массивную голову к Рогожину. — Ни рубля не внес в нашу фирму, а является членом двух-трех доходных предприятий. Знаете какая у него зарплата, не считая комиссионных? Пять тысяч.

— Сейчас это уже не деньги, — по-прежнему крутя в пальцах ножичек, сказал Болтунов.

— Да-а, цены на все растут... — протянул Андрей Семенович. — Я ведь собирался тебе повысить оклад.

Тут дверь распахнулась и показался один из охранников, которого Иван видел у ворот.

— Шеф, там чью-то красную «девятку» на нашей стоянке грузовик задел, — озабоченно сказал он.

— Только задел? — переведя с него взгляд на Болтунова, спросил Глобов.

— По правде говоря, весь правый бок разворотил и лобовое стекло вдребезги!

Пал Палыч медленно поднялся со стула, ножичек мягко упал на ковер. Он нагнулся, поднял его, но в карман не положил. Иван видел как напряглась его короткая шея, заиграли скулы. И все-таки надо отдать должное его выдержке: не запаниковал, не бросился опрометью из холла. Все так же стоял и вертел ножичек в пальцах. Побледнело его лицо или нет — это понять было трудно, оно всегда у него бледное.

— Теперь за ремонт машины дерут три шкуры, — насмешливо продолжал Андрей Семенович. — Знаете во сколько мне обошелся ремонт «семерки»? — он снова повернул голову к Ивану. — В тридцать тысяч... Кстати, за ремонт, пожалуй, ты заплатишь, Пал Палыч. Ведь ты разбил мою машину, когда мы месяц назад возвращались из дачного поселка. Я тебе простил, но... — он взглянул на перстень и пистолет. — При данных обстоятельствах, думаю, это было бы ошибкой. Деньги внесешь на нашу станцию технического обслуживания в недельный срок.

— Где я столько возьму? — голос Болтунова дрогнул, а ножичек замер в руке.

— Продай «БМВ», — посоветовал Глобов. — Я думаю, иномарка сейчас потянет больше чем на три сотни тысяч. Хватит на ремонт моей «семерки» и твоей «девятки».

— Еще на цветной телевизор и видеомагнитофон останется, — подсчитав в уме, деловито сообщил охранник. Лицо у него подстать Тухлому невозмутимое.

— Ребята из охранного отряда проследят, что бы ты ничего не забыл из того, что я тебе сказал, Пал Палыч, — проговорил Андрей Семенович.

— Я был сильно пьян, — с трудом выдавил из себя Болтунов. — Ну случился грех, больше подобно не повторится. Как говорится, бес попутал!

— Ты и есть бес, — усмехнулся Глобов. — Причем бес мелкий, бесенок! Слышал поговорку: на груди змею пригрел? Ты еще и змея подколодная, Паша! Живи, я тебя не трону, но на глаза мне больше не попадайся. Это мелочь, — кивнул он на вещи. — Ты и в крупных делах меня не раз нагревал.

— А разве мало я выгодных сделок для вас провернул? — уныло вставил Болтунов. Он понимал, что все потеряно, но язык, по-видимому, помимо воли болтал. По привычке.

За окном снова послышался глухой удар и скрежет металла.

— Неужели опять зацепили твою «девятку»? — сделал удивленные глаза миллионер.

Нервы у Тухлого не выдержали, опрокинув на ковер стул, бегом кинулся к двери. Охраннику пришлось посторониться. Взглянув на шефа, он усмехнулся и тоже вышел.

— Он и впрямь тухлый, — помолчав, сказал Глобов. — Вы почувствовали запах?

— Запах страха, — ответил Иван. — Почуяв этот запах, хищник смело нападает на жертву.

— Я — хищник? — прищурившись, взглянул на него миллионер.

— Да нет, все правильно, — улыбнулся Иван:

— У меня освободилось место консультанта, — с интересом посмотрел на него Глобов. — Не хотите занять его? Оклад шесть тысяч.

— Благодарю, Андрей Семенович, но мне и моя работа нравится, — ответил Иван.

Когда в первый раз в конце марта в три ночи назойливо зазвонил телефон и в трубку лишь размеренно подышали, Иван подумал, что это случайность, но длинные телефонные звонки после двух ночи продолжались и дальше. Иногда подряд несколько ночей, иногда с перерывом. В трубке слышалось старательное сопение и все. Только заснешь, звонок. Аня не высыпалась, Иван — тоже. Можно было шнур выдернуть из штепселя, но у него такая уж работа, что могли и по делу позвонить ночью. Он пытался выяснить, откуда звонки, но что толку? Звонили из разных автоматов. Тут системы не было. И все-таки Рогожин догадывался чья это работа... Два раза Аня вытащила из почтового ящика какие-то вонючие объедки, завернутые в газету, скорее всего из помойки. Один раз вся почта сгорела, хорошо что ящики были металлические, мог бы случиться и пожар, рядом кооператоры ремонтировали для себя на первом этаже квартиру и было полно в углу и на полу горючих стройматериалов.

Дегтярев посмеивался над Иваном, он от Ани знал обо всем.

— Хорош детектив! — говорил он. — Раскрывает запутанные дела, а себя защитить не может.

— Может, волчий капкан установить в почтовом ящике? — невесело шутил Иван. — Или телефон отключать?

— Ты хоть догадываешься кто это?

— Знаю, — признался Иван и все рассказал о мелком бесе, которого он наконец вывел на чистую воду. В том, что тот ему мстит Рогожин не сомневался. Злобность и подлость этого хорька были ему хорошо известны. Обычные преступники с детективами не связываются и не мстят им, очевидно, понимая, что у тех работа: одни воруют, убивают, а другие преследуют, наказывают. А у Тухлого, видно, свои понятия: его, возможно, впервые в жизни серьезно разоблачили, с треском выгнали с выгодной работы, где он как сыр в масле катался, времени у него теперь свободного было навалом, вот и мелко пакостит своему врагу-разоблачителю. Глобову не звонит, побаивается. Ребята из охранного отряда не будут с ним долго чикаться.

— И привлечь твоего Тухлого за эти мелочи трудно, — посочувствовал Тимофей Викторович. — Но и терпеть такое больше нельзя, у тебя жена беременная. Эта гнида двух моих сотрудников выбивает из рабочей колеи. Вечно невыспавшиеся, раздражительные...

— Это кто? Мы? — удивился Иван.

— От всего этого и работа страдает, — гнул свое шеф. — Аня в отчетах опечатки допускает... Если наши клиенты узнают, что тебя преследует какой-то негодяй и ты ничего не можешь поделать с ним, они не поверят, что ты будешь способен помочь им.

— Морду ему набить, что ли? — мрачно произнес Иван. Действительно, он оказался в дурацком положении!

— Ладно, не думай об этом, — сжалился шеф. — Я займусь твоим мелким бесом.

— Моим? — усмехнулся Иван. — Раз он мой — я и разберусь с ним. Только ему больше подходит прозвище Тухлый.

Но есть все-таки Бог на белом свете! Не успел Рогожин всерьез приняться за Болтунова с его подлыми ночными звонками, как им занялись другие. Не охранный отряд Глобова, а Станислав Нильский — муж красотки Сони Лепехиной. И произошло это все вечером 28 марта в субботу. День был в Санкт-Петербурге солнечный, тротуары и дороги подсохли, в восемь вечера только-только стали сгущаться сумерки. Иван на первом троллейбусе добрался до девятиэтажки на Заневском проспекте, где жили Болтунов с глухой тетей. Прошлой ночью опять был звонок в три утра, Иван еще раньше кое-что сказал в дышащую трубку, если Тухлый не дурак, то должен был догадаться, что его давно вычислили, но, по-видимому, патологическая злоба застлала ему разум: он методически продолжал звонить по ночам. А, может, и не один он — у него были такие же дружки, которым он дал телефон Рогожина. Где они только находили исправные автоматы? Почти каждый второй телефон-автомат в Петербурге был с оторванной трубкой или вообще украден. Аня перебралась спать в другую комнату. Впервые они стали спать порознь. Разлучил их мелкий бес!

Иван знал, что Тухлый ставит свою «девятку» на платную стоянку у моста Александра Невского. Он ее уже успел отремонтировать. Иван собирался тут его и перехватить, чтобы потолковать с глазу на глаз по душам... И без свидетелей. Но свидетели были: Иван видел, как со стороны остановки первого троллейбуса к дому Болтунову подошли двое. Оба высокие, крепкие на вид, в кожаных куртках и кроссовках — униформе преуспевающих молодых людей. Иван отступил в тень арки, рядом стояла будка с телефоном-автоматом. Конечно, без трубки. Когда парни приблизились, в одном он узнал Станислава Нильского, второго видел впервые. По тому как они шли и озирались, было понятно, что у них «дело» того же рода, что и у Рогожина. Видно, и Нильского с женой допек Тухлый! Он даже улыбнулся про себя: надо же, такое совпадение! В один и тот же час пришли встречать Болтунова. Не замечая его, парни вошли в парадную, вскоре зашумел лифт. Остановился и снова загудел. Через пять минут они вышли из парадной, отошли к углу дома и стали совещаться. Нильский жестикулировал обеими руками. Он был на полголовы выше приятеля, зато тот был шире в плечах, прямо-таки борец или боксер. По-видимому, пришли к какому-то соглашению, потому что отошли еще дальше, почти скрылись за углом, оттуда потянулся синий дымок от сигарет. Иногда Нильский осторожно выглядывал. И смотрел на тротуар. Примерно в ста метрах виднелась остановка. Людей на проспекте в этот час было мало. В гастрономе на углу светились окна, видны были тени людей, слышно как хлопнули двери. Прошел первый троллейбус, через несколько минут двадцать второй. Из него вышел Тухлый. Он был в светлой капроновой куртке, рябой кепочке с круглым козырьком, на ногах зимние желтые сапоги, хотя уже было довольно тепло. Во рту красным угольком попыхивает сигарета, через плечо продолговатая синяя сумка. Никогда не подумаешь, что это мелкий бес! Идет себе издали вполне приличный человек интеллигентного вида, идет спокойно, размеренно переставляет свои коротенькие ноги в шикарных сапогах на меху. Наверное, думает о том, как сейчас поднимется наверх к себе на пятый этаж, старуха поставит на плиту кофейник, а он достанет из буфета бутылку коньяку, рюмку и выпьет после трудов праведных... Не исключено, что он уже побывал на улице Пестеля и засунул какую-нибудь гадость в почтовый ящик. Иван опасался, как бы он не привязался к Ане. Ей часто приходилось одной возвращаться. Впрочем, от улицы Жуковского до Пестеля и ходьбы-то 5—7 минут. Пожалуй, для беременной жены и все десять. Но к женщинам в положении обычно не пристают, в материнстве есть нечто такое, что заставляет даже негодяев уступать будущей матери дорогу.

Тухлого заметили и те двое, стоящие за углом дома у мусорных баков. Через зацементированную площадку с деревянной пристройкой возвышалась следующая девятиэтажка — близнец, там возле мусорных баков шныряли тощая собака и несколько кошек. Кошки запрыгнули в баки, а худущий пес хватал объедки с земли. Можно было подумать, что кошки бросают их ему из баков. В некоторых окнах уже зажгли свет, через открытую форточку как раз над головой Ивана слышно было как Высоцкий пел про капитана Кука, которого кокнув каменюкой по голове, без соли съели аборигены. Иван мог бы первым перехватить ничего не подозревающего мелкого беса, но даже не пошевелился, слившись с посеревшей в сумерках аркой — ему было интересно как поведут себя парни. Не просто ведь так они сюда пожаловали?

Парни решительно зашагали под окнами дома наперерез Тухлому. Слышно было, как под их ногами шуршала прошлогодняя жухлая трава, один из них поддал ногой консервную банку — она звякнула и скрылась в кустах. Иван ожидал, что Болтунов бросится в подъезд, но у него оказалась замедленная реакция: он остановился перед дверями и вытаращился на приближающихся парней. О чем они говорили Иван не слышал, но тут Тухлый удивил его: он первый шагнул к Нильскому и довольно ловко одним ударом свалил того на землю. Рассчитав точно в подбородок. Иван вспомнил, Бобровников рассказывал, как мелкий бес хвалился, что знакомый кэгэбист научил его нескольким эффективным приемам. Если прием и сработал безотказно при молниеносной стычке со Станиславом Нильским, то второй парень оказался крепким орешком, он перехватил руку Болтунова, вывернул ее, затем нанес короткий мощный удар в челюсть. С белобрысой головы Тухлого слетела рябая кепочка, а сам он очутился рядом с поднимающимся Нильским. Приятель Станислава дал Болтунову подняться — благородный жест, ведь он мог того ногами измочалить! — и снова нанес несколько ощутимых ударов. Тухлый снова оказался на земле, тут подскочил к нему разъяренный Нильский и стал пинать ногами под бока. Это не понравилось Рогожину, выйдя из-под арки, он направился к дерущимся. Не слишком спеша. Когда он подошел, напарник Станислава уже успел навесить фонари на оба глаза Болтунову и, по-видимому, сломать руку, из которой выпал на тропинку оранжевый газовый баллончик, тот не успел им воспользоваться. Завопив на весь двор, Болтунов, ползая на карачках по асфальту, прижимал к груди правую руку. Золотушное лицо его распухло, под глазами уже наливались густой синью синяки, губы разбиты, из носа текла кровь, пачкая его щегольскую куртку и джинсы. Взъерошенный Нильский продолжал его пинать ногами, приятель стоял чуть в стороне и чиркал зажигалкой, прикуривая. Он, очевидно, считал свою работу законченной.

— Ногами-то не стоит бить, Станислав, — оторвал его от поверженного противника Иван.

— А тебе чего тут надо? — огрызнулся тот. Большие глаза его гневно блестели, губы презрительно кривились.

— Говорю, ногами некрасиво драться, — спокойно сказал Иван. — Я думаю, ему уже достаточно.

— Кто ты такой? — смотрел на него Нильский.

— Твое имя знает, — негромко заметил крепыш с сигаретой.

— Где-то я его рожу видел... — проговорил Станислав, но бить беса перестал.

Тухлый, воя как побитый пес, ползал у его ног, суча от боли короткими ножками. Опытным глазом Иван определил, что рука и впрямь сломана, она была неестественно вывернута, короткие пальцы побагровели и распухли.

Боксер или самбист, выпуская сигаретный дым, вертел в пальцах пестрый цилиндр с красной кнопкой.

— Газ-то нервно-паралитический, — сказал он, пряча баллончик в карман. — Такой укладывает любого наповал минимум на полчаса, а случается, убивает.

На Рогожина он смотрел вполне миролюбиво, наверное, сообразил, что тот не относится к защитникам мелкого беса. Нильский тоже немного остыл, он внимательно посмотрел на Ивана, удивленно сдвинул густые черные брови:

— A-а, это вы... — он повернул голову к крепышу. — Это он меня предупредил, когда этот ублюдок пытался поджечь мой «Мерседес». Я вас не успел поблагодарить... — предварительно сняв перчатку, он протянул руку. Иван пожал. Взглянув на корчившегося на земле Болтунова, сказал:

— Надо бы «скорую» вызвать. У него рука сломана.

— По мне пусть он подохнет! — зло вырвалось у Нильского. — Разве это человек? Он мне все четыре колеса порезал... — он нагнулся над Тухлым. — Послушай ты, мразь, тридцать тысяч мне выложишь за испорченные фирменные покрышки. Деньги через три дня, понял?

— Все-таки достал вас? — удивился Иван. Про это он не знал.

— А если еще хоть раз к Соне подойдешь... — сверлил его гневными глазами Станислав. — Обе ноги переломаем!

— Он теперь будет смирным, — улыбнулся крепыш.

— Нет у меня денег — все отдал за ремонт машины, — вдруг вполне внятно и спокойно произнес Болтунов. Он даже поднялся на корточки и прислонился спиной к фундаменту.

— Это твои проблемы, — жестко сказал Станислав. — Иначе со своей «девяткой» распрощаешься. Твоими же методами будем действовать: сожгу или «Камазом» раздавлю как яйцо на улице.

— Через месяц наскребу, — помолчав, ответил Тухлый. Он пощупал прижатую к груди руку. — Если в больницу не загремлю...

В этот момент над ними распахнулась створка окна и сверху прямо на Болтунова просыпалось содержимое помойного ведра, а возмущенный голос произнес:

— Эй вы, хулиганье, убирайтесь отсюда, не то кипятком ошпарю!

Матерясь и отплевываясь, тот поднялся на ноги, и, поддерживая на весу руку, заковылял к парадной. На присутствующих он не смотрел. К плечу пристала длинная картофельная шелуха, а в рыжеватых волосах застряли белые рыбьи кости. Уже от двери он вернулся, подобрал кепочку и, одарив всех злобным взглядом, выдавил сквозь разбитые губы:

— Вам это тоже даром не пройдет!

— А ты думал, что гадить можно только тебе? — ухмыльнулся Нильский. — Думал в милицию попрусь? Нет, мразь, я с тобой покруче посчитаюсь! Не забудь про бабки. Можешь на адрес Сони по почте переслать или мне в офис занести. Хорошо, срок тебе месяц.

— Если бабки не будут, я тебе вторую ручонку, кроме всего прочего, отверну, — добродушно заметил крепыш. — За мной не заржавеет.

— Будьте вы все прокляты! — злобно сплюнул себе под ноги Тухлый. — Зачем руку-то надо было ломать?

— В этой ручонке у тебя был зажат газовый баллончик, приятель, — спокойно сказал крепыш. — А я не люблю, когда мне плюются в лицо газом. Усек?

— Минуточку, Пал Палыч, — подошел к нему Рогожин. — Забудь, пожалуйста, мой домашний телефончик, понял?

— Чего еще? — ощерился тот.

— Не звони мне по ночам и дружкам своим закажи не звонить. Зачем же тебе в такие-то годы ходить инвалидом?

— Пошел ты! — процедил Тухлый.

Рогожин протянул руку, чтобы схватить его за плечо, но он испуганно шарахнулся к двери.

— Значит, вы заодно, — пробурчал он.

— Да нет, — сказал Иван. — У нас, Пал Палыч, разное... Так про телефончик не забудьте!

— Я ничего не забываю, — ответил Тухлый и скрылся в подъезде.

— А как вы тут оказались? — спросил Станислав. — Простите, не знаю как вас?

— Иван Васильевич, — ответил Рогожин. — Мне тоже нужно было с ним потолковать...

— Ну тварюга! — восхитился Станислав. — Всем успел нагадить! Он хотел Соне, подкараулив ее у подъезда, бритвой порезать песцовую шубу! Она стоит... ого-го! Хорошо, прохожие помешали...

Крепыш курил и смотрел на собаку, подпрыгивающую у бака. В отличие от кошек ей никак не удавалось туда заскочить.

— Пошли, Стас, — коротко обронил он, затаптывая окурок. — Вызовет «скорую» или милицию, зачем нам надо?

Нильский снова протянул руку Рогожину и тот снова ее пожал.

— Стас, Болтунов, конечно, большая сволочь, но ногами лежачего не стоило бы бить, — добродушно заметил Иван.

— Большая, говорите, сволочь? — возразил Нильский. — Редкостная сволочь! Единственная в своем роде! Зачем только такие люди на свете живут?

— Ищите ответ на этот вопрос у философов древности, — улыбнулся Иван. — Они много на эти темы рассуждали.

— Отрываемся, Стас! — тревожно взглянув на шоссе, сказал крепыш. Он не проявил никакого желания познакомиться и назвать себя. Сразу видно — профессионал. И руку он сломал Тухлому не случайно. Так наверное, было и задумано.

— У нас машина за гастрономом, — сказал Нильский. — Подбросить вас?

— Я на троллейбусе, — улыбнулся Иван, заметив, что крепыш бросил на приятеля неодобрительный взгляд.

Иван стал свидетелем интересного интервью в очереди за хлебом. Аня попросила его до ухода на работу купить батон белого и круглый черный. Она себя с утра плохо почувствовала, по-видимому, простудилась.

Утро выдалось погожее, над крышами плыли белые облака. Здоровенные парни стояли на бойких местах и торговали чем придется, от кефира и молока до водки и заграничных соков в высоких полиэтиленовых посудинах. Крикливо одетые девицы курили американские сигареты, ели на улице желтые бананы и бросали шкурки под ноги прохожим. Особенно шиковали проститутки, они сразу выделялись в толпе: обтянуты нейлоном и эластиком, так, чтобы подчеркнуть свои формы. На всех смотрели свысока, с презрением. Они теперь могли себе позволить все то, что другим недоступно. Кроме иностранцев вокруг них всегда можно было увидеть похотливых южан с богатой мошной.

Иван стал в конце очереди в булочную на углу улиц Некрасова и Маяковской. Очередь протянулась на полквартала. Хлеб можно было купить только утром, к середине дня он полностью исчезал с полок. И ведь брали теперь не помногу, а все равно не хватало.

Подкатила светлая «девятка», откуда выбрались два шустрых корреспондента с видеокамерой и микрофоном. Вопросы задавала худущая черноволосая девица с ярко накрашенными губами, в сером плаще. Жужжащую заграничную камеру наводил приземистый, в желтой кожаной куртке бородач. Пышная шевелюра кольцами завивалась на его круглой голове.

— Мы из «Телефакта», — небрежно представилась девица. — Хотим вам задать несколько вопросов. За чем вы стоите?

— Ты же не слепая — за хлебом, — угрюмо ответила пожилая некрасивая женщина в старомодном габардиновом пальто и синем берете. Один глаз у нее был меньше, чем другой. И она постоянно им моргала.

— У вас большая семья? — не моргнув глазом, тараторила корреспондентка. — Сколько буханок вы купите?

— Четвертушку, — ответила женщина в берете. — Я одна. Мужа недавно похоронила.

— Больше не берете — боитесь, что зачерствеет?

— На буханку у меня денег нет, — отрезала женщина и отвернулась, но журналистка прицепилась почему-то именно к ней, хотя и другие были не прочь поговорить в камеру. Позже Иван понял, почему телевизионщики особенно охотно снимают в толпе некоторых людей. Как правило, это тупые, уродливые лица, косноязычная речь, красная от пьянства физиономия. Вот, мол, телезрители, смотрите, кто недоволен демократами, новой властью! Уроды, тупицы, дебилы, пьяницы! Такие же лица камера выхватывает на патриотических митингах, сходках. Как все-таки нагло и подло защищает власть, кормящую их, телевизионная братия! Стоит начать им показывать депутатов, как на экране появляются опять-таки только любимчики прессы, такие, как расстрига Якунин, Старовойтова, Шейнис... Эти показаны с самых выгодных точек и вопросы им задают уважительные, ласкающие слух обывателя. Вот, мол, люди добрые, смотрите, кто ваши хозяева, господа...

— Вы пенсионерка? Ведь вам повысили пенсию? Почему же вы не можете купить целую буханку? — наступала корреспондентка.

— Моей пенсии, милочка, не хватит и на губную помаду, которой ты намалевала свой незакрывающийся рот, — грубо обронила женщина.

Но от бойкой журналистки все отскакивало, как от стенки горох. То, что ей не нужно, она потом сотрет с пленки. Она выбрала в очереди низкорослого бедно одетого мужчину с лицом алкоголика. Под глазом у него был заметен пожелтевший синяк, однако, видно было, что обращение к нему журналистки явно ему польстило.

— Довольны ли вы, гражданин (большевистское слово «товарищ» понемногу стало отмирать в России) жизнью? — задала она риторический и на взгляд Ивана, глупый, вопрос.

— Чего, гады, на водку и пиво так цены вздули? — охотно заговорил о самом, видно, наболевшем, мужичонка, хлопая красными глазами. — Совсем сбрендили? Хреновы начальнички! Сто рябчиков выкладывай за пузырь вечером, а на талоны по полтиннику и всего одну. И пиво по утрянке по двадцатнику у спекулянтов. Сами, небось, жрут коньяки «наполеоны» и красной икрой заедают!

— Кого вы имеете в виду?

— Гадов на черных «Волгах»! — заявил мужчина. — Что по-вашему телику кажинный вечер людям лапшу на уши вешают.

— Вы меня спросите про нашу жизнь, — вмешался интеллигентного вида худощавый мужчина с авоськой. Благородная седина оттеняла его тронутый морщинами лоб. У губ скорбная складка уставшего от жизни человека. Наверное, пенсионер. В длинном коричневом плаще, разбитых, с побелевшими шнурками, ботинках.

— Тоже будете критиковать власти, поносить наши реформы? — не очень-то охотно повернулась к нему журналистка. Толстомордый оператор тоже наставил на него объектив. Камера удобно устроилась на его покатом плече.

— Я восхищаюсь нашим правительством, — спокойно заговорил мужчина. — Какими бы не были свергнутые большевики, но от преследовали спекулянтов и взяточников, а демократы сделали эту мразь хозяевами и господами в разоренной стране. Нас ведь до нитки обобрали под лозунгом не совсем понятной простым людям либерализации цен! Как интеллигентно звучит, не так ли? Ли-бе-ра-ли-за-ция! Будто по головке гладят. А что на самом деле? Запустили людям жадную ручищу в карман и все оттуда выгребли. Я честно сорок три года отработал инженером на заводе, скопил на старость кое-какие деньги, а во что они превратились? Места на кладбище и гроб на них не купишь! Моего покойного соседа по коммуналке на прошлой неделе завернули в полиэтиленовую пленку, отвезли за Пулково и закопали у дороги. Ночью, чтобы милиция не увидела. Когда такое было? И у вас, дамочка, с микрофоном хватает совести спрашивать: довольны ли мы жизнью, реформами? Убежден, что в Ленинграде довольны жизнью ну... один-два процента. Кстати, довольных вы в очередях не увидите, они все со складов получают или покупают в валютных магазинах.

Возбужденная этой речью толпа недружелюбно загудела, с неодобрением поглядывая на телевизионщиков и они быстренько вскочили в припаркованную неподалеку машину и укатили.

— Так все перемонтируют, что мы себя и сами не узнаем... — сказал кто-то в очереди.

— Если вообще покажут.

— Не скажите! Показывают лишь то, что им выгодно. А мы, разинув рты, смотрим. Правду показывают только «Шестьсот секунд». А как за это в печати распинают Невзорова! С дерьмом смешали, а вся страна его программу смотрит. Хотели было закрыть, так люди не дали... — По «Шестьсот секунд» тоже иногда такие страсти показывают... — робко возразила пожилая женщина. — И ночью не заснешь.

— Правду показывают, — убежденно повторил все тот же мужской голос.

Кто говорил, Иван не разглядел в очереди. В вечерней программе, действительно, показали сюжет, Иван даже мельком увидел себя, стоящего с сумкой за толстой женщиной в разрезанных на икрах сапогах, но страстного монолога худощавого мужчины с благородной сединой не услышал. Зато во весь экран показали грубую некрасивую женщину с моргающим глазом и ухмыляющегося пьянчужку в рваном ватнике.

Возвращаясь домой с буханкой черного и батоном, Иван размышлял о том, как «третья власть», так теперь себя хвастливо называют пресса и телевидение, оболванивает людей! Но и у них интерес к телевизору и газетам стремительно падает. До отвращения надоели с утра до вечера беснующиеся на экране с гитарами бородатые неряшливо одетые оркестранты с сиплыми, хриплыми голосами. Эти все телевидение заслонили и как приятно бывает вдруг сквозь этот ржавый скрип и рев электроинструментов услышать настоящего певца или певицу 50—60 годов! Вранье по радио, телевидению, вранье в газетах — никуда от этого проклятого вранья не деться! Дегтярев как-то сказал, что перестал выписывать всю периодическую печать, читая, будто купаешься в помоях... Точно сказано! У Рогожина такое же ощущение.

Сколько раз он мысленно одергивал себя: не ломать голову над проблемами, которые не подвластны твоему влиянию. То, что творят «невидимки» в правительстве, все равно не остановишь, а себе настроение лишний раз испортишь! С десяток воробьев шарахнулись под самые ноги на тротуар, юркие серые птички, будто вываленные в пыли, тут же проскочили в сквер через железные прутья решетки. Спасо-Преображенский собор открылся перед ним, едва он свернул на улицу Пестеля. На толстых цепях и стоящих торчком старинных зеленых пушках сидели голуби, из распахнутых высоких дверей слышалось хоровое пение. Идет служба. Иван круто свернул к дверям, вошел туда, тусклый после солнечного дня электрический свет освещал лики святых на фресках, пахло ладаном и свечами. Монументальный священник в нарядном, белом с золотым, шитьем, одеянии и митре с кадилом в руке стоял на клиросе, листая страницы «Священного писания».

Политика, очередь за хлебом, телевизионщики — все это куда-то отодвинулось и в душе воцарилась благодать и спокойствие, так позже объяснил заждавшейся жене свою задержку Иван.

Они, по-видимому, проследили за ним, когда он относил в антикварный на Невском икону Георгия Победоносца в серебряном окладе. Арсению Владимировичу Кулешову назначенная товароведом цена показалась недостаточной, и он решил отнести икону в другую комиссионку на улицу Наличную. Когда он вышел в холл, где толпилась очередь, к нему бросились несколько энергичных южан. Взглянув на икону, предложили даже больше, чем оценщик, но Арсений Владимирович, наслышанный про «куклы» вместо денег и прочие хитрости жулья не пожелал продавать в этой суете свою драгоценность. А икона была истинно старинной и красивой, не говоря уже об окладе. К нему даже сунулся какой-то тип в заграничной кепочке с длинным козырьком и предложил за икону доллары, но Кулешов их и в глаза-то не видел, не знал курса их к рублю и даже разговаривать не стал. Он был обычным законопослушным питерским обывателем и все, что связано, с валютой, по привычке считал криминальным. В таких традициях воспитывала большевистская власть население страны.

Сдать фамильную ценность он решил после того, как понял, что на пенсию в нынешние времена никак ему не прожить. Таких фамильных ценностей у него было три: две дорогих старинных иконы — вторая Божья матерь с младенцем тоже в окладе из серебра с позолотой — и настольные бронзовые часы. На них изображен рыцарь, отдыхающий на камне-валуне и конь, щиплющий траву. Такие часы не грех было поставить и в Эрмитаже. Все три уникальные вещи Арсений Владимирович никогда бы не продал, тем более, что их как представляющих художественную ценность, не разрешили бы вывезти за границу. Наследников у него не было, завещать-то некому. Была мысль отдать все в Русский музей, но времена переменились, не поймешь, кому теперь и музей принадлежит.

Голод, как говорится, не тетка. Было ему не до благотворительности. Если кто помоложе и выкручивались в эту тяжелую годину 1992 года, то Кулешов не смог ничего придумать, а деньги за икону — несколько десятков тысяч — помогли бы ему, как он полагал, до самой смерти продержаться. Он тогда еще не знал, что вскоре грянет гиперинфляция и десятки тысяч тоже превратятся в пыль... Божью матерь и бронзовые часы так и быть, отпишет в завещании племяннице, проживающей с мужем-полковником в Хабаровске. Из последнего письма он понял, что ей там тоже живется не сладко. Мужа подталкивают в отставку, а ему еще и пятидесяти нет. Муж у нее способный, мог бы и до генерала дослужиться, но теперь генералы не в моде...

Жил Кулешов на Таврической улице, неподалеку от знаменитого Таврического дворца, на третьем этаже в однокомнатной квартире. Жену похоронил шесть лет назад и теперь коротал свои дни в одиночестве. Шел ему семьдесят шестой год. Раз в две недели по субботам его навещала одна хорошая женщина лет шестидесяти тоже вдовая. Может, и стоило бы жениться на ней, но убитый утратой Арсений Владимирович на могиле горячо любимой жены поклялся, что до встречи с ней на том свете останется вдовцом. Он полагал, что неизбежная встреча не за горами. Жена ему часто снилась. Обычно супруги после смерти одного из них не надолго другого переживали. Но смерть по заказу не приходит, а тут еще он взялся писать мемуары. В молодости ему пришлось шесть лет отсидеть в Воркутинском лагере, там повстречался не только с уголовниками, но и со многими интересными людьми, о которых сейчас много пишут и говорят. Это про тех, кого ни за что, ни про что в сталинско-бериевские времена расстреляли. По профессии Кулешов был краснодеревщик, потому, наверное, и выжил в лагере: делал начальству буфеты, письменные столы, резные тумбочки. Его не отвлекали от этой работы даже для сколачивания гробов. Правда, когда расстрелы участились, зэков стали хоронить наваленными друг на дружку в общих ямах, которые потом заравнивали бульдозером.

Однажды, возвращаясь из очередного похода по продовольственным магазинам, Арсений Владимирович обратил внимание, что в наружном замке кто-то ковырялся, не сразу даже смог дверь открыть. А на ней было врезано два замка: один обычный, а второй ему поставили японский, который привез муж племянницы из Хабаровска. Такой хитрый желтый замочек с двумя фигурными ключами. Вот его-то злоумышленники и пытались открыть. Расковыряли все отверстие. Пенсионер тут же отправился в районное отделение милиции, но после тягостного разговора с дежурным, понял, что пока его не обчистят, милиция и пальцем не пошевелит, ему резонно заметили, что на 90 процентов в Петербурге не раскрываются и серьезные преступления, а он тут лезет с замком, который, кстати, и не выломали. Проникновения ведь не было? Пусть поставит еще один замок, а еще лучше сдаст квартиру на охрану, если есть чего охранять...

— За сто рублей-то в месяц? — ахнул Кулешов. — Не по моим средствам, дорогие товарищи...

Он еще по старинке называл людей «товарищами». Некоторых, особенно молодых, это коробило, а пожилые ничего, терпели. Тут нашелся один добрый лейтенант, он посоветовал обратиться в частное детективное агентство.

— Разве у нас есть такие? — удивился старик, но адрес записал.

— Придется им заплатить, но зато помогут, — обнадежил лейтенант.

— Да, теперь приходится за все платить, — вздохнул Арсений Владимирович, и отправился по данному адресу. Он привык все дела доводить до конца. Слава Богу, времени хватало.

Так ему и довелось познакомиться с Иваном Рогожиным, который обо всем его расспросил, сходил с ним на квартиру, полюбовался на фамильные ценности, сказал, что им цены нет. И посоветовал не торопиться продавать: деньги с каждым днем обесцениваются, а цены на такие художественные вещи растут. Это Кулешов и сам знал, но жить-то нужно? Пенсии хватало ровно на две недели. Детектив тщательно осмотрел японский замок, отметил его надежность, но тут же указал на косяк старой, высокой двери и сказал:

— Замок не поможет, Арсений Владимирович, воры могут просунуть в щель между косяком и дверью фомку и выломают ее со стороны петель.

— Что же мне, железную устанавливать?

— И стальные режут автогеном, если точно знают, что есть что-то ценное за дверью, — сказал Рогожин. — На металлические двери опытные воры больше обращают внимания: раз дверь укреплена, значит, квартира богатая.

— Вот незадача! — расстроился старик. — Откуда они узнали про иконы и часы? Больше-то у меня ничего ценного нет.

— Оценщику вы говорили про часы и вторую икону? — поинтересовался Иван.

— Вроде бы говорил...

— А был еще кто-нибудь в комнате?

— Какой-то черный в кепке курил, сидя на подоконнике, я подумал, что тоже там работает, — вспомнил Кулешов.

— Я бы посоветовал вам сдать ценные вещи на хранение знакомым или...

А вот куда «или» Иван и сам не знал. За границей есть для клиентов специальные стальные сейфы в банках. Положил туда чего хочешь, закроют секретным замком и голова у тебя за свое добро не болит, а у нас такого нет...

— Привык я к иконам и часам, — вздохнул Арсений Владимирович. — Хоть они уже сто лет не ходят. Я человек верующий. Можно сказать, на этих иконах мне глаз приятно остановить. И мысль, что мои предки в иные времена жили по-человечески, знаете, согревает душу. Я имею в виду, до большевистского переворота. Как же я их кому-то отдам? До чего же мы дожили в этой Богом проклятой стране, Иван Васильевич?

На это Рогожину нечего было возразить.

— Дети ада — вот кто нами сейчас управляет. И Ленин был чистым Сатаной. Обличье-то его самое что ни на есть сатанинское! Улыбочка, хитрый прищур... Как делается и сейчас, он в те времена стал всю Россию продавать да разбазаривать, правда, потом Сталин все снова собрал воедино.

— Вам Сталин нравится? — удивился Рогожин. Старик довольно мудро все говорил, но вот палача всех народов Сталина в пример приводить не стоило бы.

— Дело не в Сталине, — он тоже сатанинского происхождения, — сказал старик. — Вместе с Ильичом в аду на сковородке поджаривается... С самого начала большевистского переворота на посту главы государства не было доброго человека. Все они — дети ада! Злые, жестокие, подлые. Думаю, что они и там, в аду, не горят в вечном пламени, а помогают чертям и бесам поджаривать на сковородках грешников. Одним словом, палачи. Дети ада!

Рассудительный старик вызвал симпатию у Ивана и он охотно взялся за дело, хотя много тот и не мог заплатить агентству «Защита». Дегтярев даже хотел отказать, но Аня уговорила его подписать отпечатанный ею контракт. Ей тоже понравился интеллигентный с худощавым добрым лицом старик. Высокий, прямой, с серебряными густыми волосами, зачесанными назад, он немного хромал, опираясь на резную палку с замысловатой рукоятью. Рассказал, что в Воркуте на лесоповале — первый год он был раскряжевщиком — повредил ногу: придавило упавшим не в ту сторону деревом. Какое там было лечение? Вот кость неровно и срослась.

Самое тягостное в работе частного детектива это было дежурство у дома или даче клиента. У Рогожина были два помощника, бывшие десантники. Дегтярев брал к себе только хорошо подготовленных физически сильных ребят, причем, интересовался их службой в армии, прошлым. Один мастер спорта по вольной борьбе не проработал у них и двух месяцев, как был замечен в связи с уголовниками, а это для частного агентства самое страшное. Какая же будет им вера от клиентов? Да и милиция, с которой они всячески поддерживают добрые отношения, ревниво следит за их работой. Чуть ошибешься, тут же носом ткнут, уличая в дилетантстве. Но преступность в Санкт-Петербурге столь высока и все больше растет, что милиции выяснять отношения с частными детективами недосуг, наоборот, то и дело обращаются к Дегтяреву за помощью, тот старается не отказывать, хотя и у самих дел по горло.

Южанина в зеленой куртке и белых кроссовках Иван засек два дня назад. Тот крутился на Таврической улице возле гастронома. Был он без кепки, через плечо модная сумка с красочными этикетками.

Когда из парадной показалась высокая фигура Кулешова в стареньком габардиновом плаще и серенькой кепке с палкой в руке, кавказец уставился в огромное окно магазина, наблюдая, как в зеркало, за стариком, потом на почтительном расстоянии последовал за ним. Компанию им составил и Рогожин. Старик зашел в два-три магазина на Суворовском проспекте, потом скрылся в дверях районной сберкассы. Наверное, узнать насчет пенсии. Мало того, что они скудные, так пенсию еще и получить не просто: денег нет в банках. Вот и стоят пожилые люди в очередях иногда сутками. Кавказец дождался его и проводил до дома, какое-то время постоял во дворе, глядя на окна кулешовской квартиры, и ушел. Было ясно, что за стариком следят. Другого кавказца Иван через день обнаружил на лестничной площадке этажом выше квартиры Кулешова. Время было дневное, жильцы в основном на работе и редко где скрипнет дверь. Оживленнее стало после часа дня, детишки из школы возвращались, а домохозяйки из магазинов. Ивану пришлось надеть на себя замызганный ватник, полосатую шапочку, какие носят строители, кирзовые в цементе сапоги. Весь этот реквизит они хранили в встроенном шкафу в своей конторе. Как и артистам, им нужен был для каждой роли в сыске подходящий костюм. Так что постепенно они заимеют настоящую костюмерную, как в театре. Пристроился Иван на самом верхнем этаже — дом был пятиэтажный с высокими пролетами и без лифта — там был вход на чердак. Замок пришлось открыть отмычкой. В общем, если его обнаружат, можно прикинуться бомжом. Весенне-летний сезон начинается и бомжи, как тараканы к теплу, начинают после зимней спячки снова заползать на чердаки и в подвалы, вызывая у жильцов законную тревогу: где бомжи, там пожары и кражи, хулиганство.

Как Иван и предполагал, кавказец — на этот раз был низенький, широколицый с пышными черными усами мужчина лет тридцати — поднялся наверх и заметил его на каменных ступеньках, ведущих на чердак.

— Пожар хочешь устроить? Зачем куришь? — строго напустился он на него.

Иван продолжал курить, стараясь выпустить дым, не вдыхая его в себя. Курение — это тоже маскировка. Курил он «Стрелу». Бомжи ведут себя нахально да и кавказец не похож на жильца этого дома.

— Тебе-то чего, лоб? — пробурчал Иван. — Валяй, черный, на Кузнечный или Некрасовский рынок и торгуй там лимонами.

— Какой нехороший человек!? — рассмеялся кавказец. — Я — техник-смотритель из ЖЭКа, дорогой. Позвоню в милицию и тебя заберут. Замок сломал? Чего на чердаке делать будешь? Наркотик курить, одеколон пить?

— Вали лучше ты, дорогой, — передразнивая, лениво процедил Иван и еще ниже надвинул на лоб полосатую шапочку. — Знаю я техников-смотрителей. Они не ползают по чердакам и нашего бездомного брата не обижают... Может, есть у тебя выпить чего? Видно же, что дядя при бабках!

— Я в таких местах не выпиваю, дорогой...

В этот момент лязгнул запор на третьем этаже — отсюда было видно — отворилась дверь квартиры Кулешова. Он неторопливо задом вышел на лестничную площадку, закрыл дверь и стал поворачивать длинный ключ в замке. Вся эта операция заняла две минуты. Кавказец, забыв про бомжа, внимательно следил за стариком, а когда тот стал спускаться по железобетонным выщербленным ступенькам, бросил взгляд на часы, будто засекая время. Теперь Ивану все стало понятно: грабители не будут взламывать дверь, да она и не так-то просто поддастся, особенно хитрый японский замок, а шум поднимать у двери, выворачивая ее из коробки фомкой, они тоже не станут, на этой площадке еще две квартиры и одна коммунальная, кто знает, сколько там проживает жильцов. Выберут момент, когда никого не будет поблизости, не так уж трудно вычислить, когда жильцы возвращаются с работы. Они прихватят старика в такое время, когда в подъезде тихо. По-видимому, режим дня Кулешова они изучили. Значит, бандиты неожиданно нападут на него, когда он или уходит из квартиры или открывает ее ключами, возвращаясь домой. Затолкнут вовнутрь, захлопнут двери и делай с хозяином что хочешь, ведь они уже наверняка знают, что он проживает один. Скорее всего оглушат, свяжут и запрут в ванной.

Вспомнилось, как показывали на днях в «600 секундах» сюжет: ворье проследило таким же образом пожилую женщину, открывающую ключом дверь в квартиру. Втолкнули ее — их было двое — а в прихожей их встретил ее муж с молотком в руке. Одного сразу убил наповал, а другой убежал, но его вскоре тоже задержали. Старичок пенсионер взволнованно сказал с экрана:

— Жизнь теперь такая, что я всегда встречаю жену и знакомых в прихожей с молотком в руке. Столько ворья расплодилось, бандитов!

Кавказец заторопился, вытянул голову, глядя вниз, где шелестели шаги Кулешова.

— Не веришь, что я техник? Сейчас, дорогой, узнаешь! Схожу в контору и пришлю плотника, чтобы дверь на чердак запер на громадный замок. Нечего тут ошиваться!

Почти неслышно заскользил вниз, толстые резиновые подошвы заглушали шаги. Иван тоже спустился вниз. Ни старика, ни кавказца на улице не было видно, да они и не нужны были ему. Вряд ли грабитель обратится в жилконтору, но нужно быть теперь начеку. Не исключено, что у кавказца в кармане пистолет. Кто грабит квартиры, тот всегда чем-либо вооружен. К нему тоже пожаловали ночью через балкон кавказцы с пистолетом и финкой...

Он направился на улицу Жуковского за подкреплением: грабители по одному не ходят на дело. Уже двоих он знает в лицо, с одним только что и побеседовал.

— Не видел Лукошина? — столкнулся с ним под аркой почти точно так же, как он одетый, рабочий. Даже бурундуковая полосатая шапочка была на голове.

— По-моему, в тот подъезд пошел, — небрежно махнул в сторону дома Иван.

Это хорошо, что строители его за своего принимают. Вот только бриться утром не нужно было и тем более брызгаться одеколоном. Правда, южанин если и почуял запах, то подумал, что одеколон бомж принял вовнутрь...

Нападения на Кулешова можно было ожидать в любой момент, злоумышленники знали, когда он выходит из дома за хлебом, когда отправляется на вечернюю прогулку в Таврический сад. Дни стояли солнечные, было тепло. Многие уже перешли на летнюю одежду. Гулял Арсений Владимирович с час и в светлое время. Очень редко выходил из дома без палки. Она была вырезана из заморского тяжелого дерева, кажется, оно называется железным. Рассказывал Рогожину, что эта палка не раз выручала его при встречах с хулиганами, спьяну задирающих, кто послабее их. Раз даже двоих молодцов обратил в бегство.

Двое суток провел Иван в квартире старика, а грабители пока не заявлялись. И оба его напарника попусту торчали на пыльном чердаке: они должны были ворваться в квартиру ровно через пять минут после того, как туда заявятся воры. Кулешов отдал им запасные ключи. Вроде бы ничто не мешало банде совершить нападение, но ничего не происходило. Неужели засекли его, Рогожина? Может, заподозрил тот самый, который наткнулся на него у двери на чердак? Не похоже. После этого Иван еще раз видел кавказца в подъезде дома Кулешова, больше того, он навесил на чердачную дверь замок. Иван поинтересовался в конторе не их ли это работа, нет, они замок никому не выдавали. Ребята подобрали к замку ключ. И сегодня они скучают на чердаке и дверь приоткрыта. Но это ворье вряд ли обеспокоит: бомжи любые замки выламывают на облюбованных ими чердаках и подвалах. Помощники Ивана тоже одеты под бомжей, сидят на ящиках из-под пива и дуются в карты, не выпуская из поля зрения площадку перед дверью Кулешова.

Иван взглянул на часы: без четверти восемь. Скоро придет с прогулки Арсений Владимирович. Слышно, как в комнате тикают старинные деревянные часы с гирями. Такие теперь редко увидишь — механика и электроника давно вытеснили их. Поставил в современные кварцевые часы батарейку и ходят год-два, не надо заводить, стрелки подводить — точность необыкновенная. И у него на руке кварцевые часы с крошечной батарейкой. Из окна кухни, где находился Иван — отсюда ближе входная дверь — виден Таврический сад, точнее, небольшая часть его. Каменная ограда, тянувшаяся от Таврического дворца, загораживает сад. Видны лишь черные узловатые ветви деревьев. Интересно:, набухли на них почки? Еще видна выпуклая стеклянная крыша дворцовой оранжереи. Цветы они там разводят или выращивают огурцы? В Таврическом дворце много лет была Высшая партийная школа, а что там теперь? Ленсовет устраивает приемы?..

Слух был настолько обострен, что Рогожин услышал постукивание палки Кулешова еще на втором этаже. Что-то ему подсказало, что наступает решительный момент, как всегда в таких случаях, внешне оставаясь спокойным, он весь внутренне подтянулся, напружинился, правая рука нащупала под мышкой закрепленный там ремнями пистолет: кобура расстегнута, предохранитель снят. Дегтярев советовал взять с собой переговорное устройство, но Иван решил обойтись без него, он и так услышит, если нападут на старика у порога его квартиры. И ребята на чердаке начеку. Заскрежетал ключ в замочной скважине, Иван уже был в прихожей, дверь открывается вовнутрь, за ней можно было спрятаться. Старика он предупредил, чтобы тот не пугался, когда Ивану приходилось всякий раз при его приходе из-за двери нос к носу сталкиваться с хозяином. Уже не первый раз повторял он этот нехитрый прием. Дверей было две, но внутреннюю Арсений Владимирович запирал лишь когда надолго уезжал из города, всякий раз возиться с несколькими мудреными замками было неудобно. Глаза у него уже не те, что были раньше, не сразу ключом в прорезь попадал.

Чутье Ивана не обмануло его на этот раз: Кулешов пулей влетел в небольшую прихожую, палка его стукнулась о вешалку и откатилась в коридор, ведущий на кухню и в ванную. Старик, ухватившись растопыренными руками за стену, с трудом удержался на ногах. Вслед за ним втиснулись в прихожую двое кавказцев в летних куртках и одинаковых темных кепках. Иван ожидал всех троих, но, по-видимому, один стоял внизу или наоборот наверху у чердака и наблюдал за пролетами лестницы. Заслонив собой входную незапертую дверь, Иван направил на них пистолет, держа его обеими руками. Мелькнула сейчас совсем неуместная мысль, что точно так поступают американские полицейские в детективных фильмах...

— Руки за голову, стрелять буду без предупреждения! — заявил он чуть осевшим голосом опешившим бандитам.

Они переглянулись, но руки поднимать не торопились. Старик тем временем поднял свою палку и вдруг неожиданно обрушил ее толстым концом с рукоятью на голову ближайшего к нему вора.

— Вы что, оглохли, мерзавцы? — неожиданно звонко крикнул он. На лбу у него вспухала шишка, одна щека кровоточила. Видно, о стену расшибся. Удар хотя и получился впечатляющим, особенного вреда крепышу-кавказцу не принес. Руки он поднял, второй тоже стал поднимать и в этот самый момент Рогожин услышал шорох за спиной — дверь-то была не закрыта — и что-то больно укололо его под левую лопатку. «Ребята с чердака... — пронеслась в голове мысль. — Но почему... Это ведь нож!» Грабитель с поднятыми руками, ощерившись, бросился на него, но оглушительно прозвучавший в прихожей выстрел остановил его. Бандит схватился за правое плечо, усатое лицо его искривилось от боли. И тут ворвались ребята, прятавшиеся на чердаке. Один из них скрутил ударившего сзади Ивана ножом в спину бандита, другой, оттолкнув с дороги Ивана, с пистолетом в руке бросился к тому, что стоял в прихожей. Руки подняты, зубы ощерились, как у собаки, в глазах страх и ненависть.

— Не стреляй, парень, я тихо... молчу, — вырвалось у него.

— Ублюдки, это же надо: приехать с Кавказа, чтобы грабить здесь нас! — разговорился Кулешов, по-видимому, не заметивший, что Рогожина ранили. — Приползли с гор, как шакалы! А если бы русские пришли к вам грабить? Убивать?

— Русские дураки, — пробурчал тот самый «смотритель», что разговаривал с Рогожиным у чердака. — На русских можно воду возить, верхом ездить в сортир!

Старик размахнулся и стукнул его палкой по башке.

— Мразь, какая сволочь только сразу не заворачивает вас с вокзалов и аэропортов назад, в горы!..

Как сквозь туман Рогожин наблюдал за тем, как защелкивают ребята наручники на запястьях бандитов, тот, которого он ранил, прислонился к оклеенной сиреневыми обоями стене и бледнел прямо на глазах. Наверное, не лучше выглядел и Иван. Он чувствовал, как под курткой горячо стекает по спине кровь. Рука с пистолетом сама по себе опустилась, а левой было трудно пошевелить.

— Ты ранен, Иван? — заглянул ему в лицо Василий Никитин, широкоплечий блондин с голубыми глазами и редкими белыми ресницами. Губы у него толстые, на подбородке ямочка. Он больше походил на добродушного фермера, чем на детектива.

— Я думал, это вы... — пробормотал Иван. — Даже не обернулся, идиот! Что же вы, братцы, опоздали?

— Как было сказано, мы ворвались ровно через пять минут.

В таких делах время или растягивается, или сжимается. Почему он велел им врываться через пять минут, а не раньше? И как мог позабыть про третьего, который тоже должен был прийти? Нет, не забыл он про него, просто не знал, где прячется. Из квартиры он никак не мог увидеть третьего. Полагал, что Вася Никитин с напарником в курсе, где он... А третий опередил их всего на несколько секунд. И он злился на самого себя, сколько раз внушал себе, что подставляться никак нельзя! Хренов детектив! Уж который раз получает по носу...

— Миша, вызывай скорую! — распорядился Никитин. — Иван сейчас отключится, да и этот... — он взглянул на сползающего по стене на пол раненого бандита... — Глазенки закатил!

— Я позвоню, — сказал Кулешов, жалостливо глядя на Рогожина. — Как же это получилось, Иван Васильевич? Я даже не заметил. Убивать надо эту мразь на месте, а вы с ними нянчитесь... Будет суд, адвокаты из кожи будут лезть, чтобы их вызволить... И снова будут нас грабить, убивать! Эх, да что говорить!

— Позвоните, Арсений Владимирович, и в отделение милиции, — подсказал Иван.

— Черт возьми! — ощупав его, сказал Михаил Носенков. — Метил, гнида, под самое сердце. Иван, как ты?

— Дай воды, — слабым голосом попросил Рогожин. В глазах уже начали появляться оранжевые круги — предвестники скорого беспамятства, а под лопаткой все сильнее пекло. Не болело, а именно пекло, будто к ней приложили горячую подкову. И все-таки, по-видимому, нож вошел не слишком глубоко, просто крови много потерял. Легкая хлопчатобумажная куртка казалась тяжелой, как дубленка, давила на плечи, тянула вниз и хотелось плюнуть на все и лечь прямо на пол...

— Сейчас много говорят, что фермеры поднимут в России сельское хозяйство, накормят страну, как в Америке, короче, возродят славу хлебородной державы, — возбужденно говорил Антон Ларионов, шагая по лесной тропинке впереди Рогожина. — А что делает государство для того, чтобы фермер мог развернуться на селе? Ни черта! Нет даже закона, чтобы нанимать сезонных рабочих, поденщиков. Пусть лучше в безработных гуляют, чем их эксплуатируют — так соображают тупые лбы в правительстве и Верховном совете. И что же получается? Приезжает из города или райцентра полный энтузиазма человек, хочет развернуться на родной земле, вложить в нее всю душу, но очень скоро убеждается, что нет, пожалуй, у нас несчастнее и бесправнее человека, чем фермер! Ссуды в сбербанках дают со страшным скрипом, технику не купишь из-за немыслимой дороговизны, землю отрезают что похуже и с огромным трудом. Тебя ненавидят односельчане, колхозники, черт знает, за кого принимают! Этим пользуются рэкетиры, снимающие пенку с урожая и скотников. И вот бедный фермер крутится, как белка в колесе, вкалывает от зари до зари, а бывает, и урожай не вывезти... Ну, многие разорившиеся к чертям собачьим все бросают и снова уезжают в город, а там тоже никому не нужны — в городах безработица. Не удивительно, что такой отчаявшийся, обозленный человек пойдет и на преступление... Ну, тут я перехватил, честный человек не пойдет...

— Ты ведь не побежишь в город? — сказал Иван.

— Я не боюсь работы, трудностей, Ваня, но хочется и видеть результаты своего труда. А где они? Еле-еле свожу концы с концами. Только чуть встанешь на ноги, снова очередное бешеное повышение цен! Да что они там, в Москве, с ума сошли, что ли? Да еще с этим долларом, который бешено растет по сравнению с рублем. Неужели не понимают, что все это убивает наповал честных тружеников! Мы тут и не видим в глаза проклятые доллары, а по карману повышение курса на бирже бьет и нас. Куда же идут все эти награбленные у народа деньги? Миллионерам-жуликам, которых показывают по телевидению? Мешками, вагонами дают им хапать на спекуляции деньги, чтобы потом на них скупить землю, заводы-фабрики, движимость-недвижимость? Но они ведь ничего не производят и производить не собираются! Ворочают миллиардами, посредничая, спекулируя и нагревая простаков из провинции. Вон, показали по телевизору московскую семнадцатилетнюю проститутку-миллионершу...

— Я видел ее, — улыбнулся Иван. — Она еще в школу ходит, а на сберкнижке миллион.

— Я бы собственными руками убил такую дочь!

— Поэтому тебе Бог и дал сына...

— Неделю назад по радио сообщили, что шестилетний пацан пришел в коммерческий банк и положил на льготный счет десять тысяч! Вон кого теперь рекламируют! У них что там, задницы на телевидении вместо голов? Зачем же они развращают молодежь? Может, и впрямь правительство работает на мафию? Погляди на их круглые лоснящиеся рожи с бегающими глазами. Сразу видно, что совесть нечистая. Ей-Богу, бандиты! Доколе же они будут испытывать терпение народа?

— Народ... — усмехнулся Иван. — На народ каждый день по радио, телевидению обрушивается все это. Народ, разинув рты и распахнув глаза, все слушает это и начинает думать, что так оно и должно быть. Вся пропаганда направлена на оболванивание народа. А когда жареный петух в задницу клюнет, так главный правитель обращается к народу, мол, народ меня выбирал, и народ меня защитит! И снова по радио, телевидению закрутятся сюжеты, одурачивающие этот самый глупый народ!

— Как же это они зацапали себе все телевидение? — подивился Антон.

— Они все средства массовой информации зацапали...

— Они... Кого ты имеешь в виду?

— А ты? — хитро взглянул на друга Рогожин.

— Ну я... этих бессовестных врунов с телевидения.

— А я — врагов народа, — жестко сказал Иван.

— Спекулянтов, жулье плодят, а труженика на селе убивают на корню! — подытожил Антон, присаживаясь на черный пень. — Такого еще в России не было, видит Бог!

— Такого нигде в мире нет, — согласился Иван. — Мы скатываемся к странам третьего мира. Слышал, что делается в Колумбии, Никарагуа? Правят народом мафии, вот и мы к этому идем, если не пришли уже.

Они присели на опушке леса на поваленную сосну. Сквозь деревья виднелась голубоватая с прозеленью озерная гладь. У самого берега красавец-селезень шел в кильватер за скромной серенькой уточкой. Иногда они согласованно исчезали под водой и выныривали на порядочном расстоянии от этого места. Деревья еще не выбросили листву, но набухшие почки вот-вот должны были лопнуть. Березы были окутаны сиреневой дымкой. Цветы это или сережки? В весеннем лесу стоял терпкий запах влаги, прошлогодних листьев, звонко перекликались птицы — они уже прилетели с зимовок и деятельно устраивали свои гнезда. Неподалеку, кося на них круглым блестящим глазом, стучал большой пестрый дятел, другой издали откликался ему мелкой дробью клюва по стволу. Под ногами ползали муравьи, жучки, козявки, летали мелкие бабочки. Снег полностью сошел, от мокрых прошлогодних листьев пахло грибной прелью, когда залетал сюда легкий, с озера, ветерок, слышен был негромкий треск — уж не почки ли лопаются? Над вершинами медленно двигались сугробы-облака. Некоторые были огромные, как линкоры. Воинственно прожужжал залетевший с поля шмель. Наверное, ищет распустившиеся подснежники. Они кое-где голубовато мерцали в седом жестком мху. Вдоль пожарной канавы можно было увидеть сморчок. Татьяна Васильевна — жена Антона — вчера нажарила полную сковородку. Иван где-то читал, что сморчки бывают ядовитыми, но она успокоила, сказав, что ядовитыми считаются строчки, да и то в определенный период. Игорек наверное, чтобы попугать мать, утром пожаловался на боль в животе, правда, наотрез отказался глотать таблетку, которую ему хотели дать. А первые весенние грибы были удивительно вкусными.

Антон, узнав из письма, что Иван в больнице, вскоре приехал в Санкт-Петербург на «газике» — у него еще оставался в бочке и канистрах купленный ранее по божеским ценам бензин — привез для продажи пуда два крупной рыбы. Он оформил себе лицензию на лов сетью. И вот после многих неудачных попыток повезло: в сеть набралась довольно крупная рыба. Нерестовала щука. Одну из них весом в пять килограммов Антон выложил на стол, так хвост свесился вниз. Рыбу они продали с женой сами у Некрасовского рынка. Цену назначили умеренную, и ее разобрали в полчаса. Вокруг них зашныряли было недовольные перекупщики и рыночные дельцы, но видно сообразили, что с рослым плечистым Антоном лучше не связываться. Недовольны были и те, кто заламывали за свою рыбью мелочь более высокую цену.

Подсчитав вечером выручку, Антон сказал:

— Не были бы такими высокими цены на бензин, можно было бы в Питер раз в месяц привозить свежий улов, да и яйца, кроликов... Но «золотой» бензинчик всю выручку сожрет за дорогу туда и обратно. А мой «газон» много расходует горючки.

Он и уговорил только что вышедшего из больницы Ивана поехать с ним в Плещеевку. Рана под лопаткой затянулась, швы сняли, но правая рука почему-то повиновалась еще плохо, да и в шею отдавало. Удивил Рогожина Арсений Владимирович Кулешов: пришел к ним домой — адрес узнал у Дегтярева — и принес завернутую в мешковину икону Григория Победоносца. Это было за день до приезда Антона.

— Они могли бы убить меня, у них такие отвратительные рожи... — сказал он. — Почему этих черных бандитов не вышвырнут из города? И вы, Иван Васильевич, вот пострадали из-за меня. Возьмите на память от души!

Иван решительно отказался. Иконы он не коллекционировал, и потом доброму старику и самому трудно живется, чтобы делать такие царские подарки. Кулешов разводил руками, удивленно качал головой и, угостившись кофе, сваренным Аней, ушел домой, а на следующий день Иван обнаружил в почтовом ящике небольшого формата старинную книгу в кожаном переплете: М. И. Сеневский «Царица Прасковья» и записку, в которой Арсений Владимирович просил принять «сей скромный дар», столь изысканно он выразился, и снова горячо благодарил за помощь. Честно говоря, Рогожин про такую царицу и не слышал, начал читать книжку, но тут приехал Антон. Вернется домой и дочитает любопытный очерк о жене царя Ивана Алексеевича, царствовавшего на Руси в середине шестнадцатого века.

А в лес они пошли забрать трехлитровые банки с березовым соком, поставленные вчера Антоном и Игорьком. Мальчишка не мог им составить компанию, потому что был в школе. Над банкой с марлевой повязкой скопилась белая пена, жужжали пчелы, сок уже наполнил ее и стекал на землю, но Антон не спешил сменить банки — он с собой еще три штуки захватил — он курил на пне и задумчиво смотрел на озеро. Иван же наблюдал за красными муравьями, суетливо куда-то спешащими по узкой дорожке во мху. На войну торопятся или за добычей...

— Я тут после смерти Пашки-Паука много о Боге думал, — задумчиво начал рассказывать Антон. — Милиция не стала собирать на него улики, хотя я и помогал им... Тех двоих — Костю Белого и Петьку Штыря осудили на четыре года, «дядя Володя» вывернулся, а Васю Тихого не тронули. Он не при чем, не воровал, лишь пил с ними... Ну а этот-то наводчик, ворюга, скользкая тварь, на свободе? Неужели, думал я, нет справедливости на земле? И на небесах?

— На земле нет, это точно, — вставил Иван.

— А на небесах есть, в это я теперь свято верю, — продолжал Антон. — Ночами думал о нем, гаденыше... И вдруг такое: повесился, да еще поджог себя. Чисто сатанинская казнь. Кто же это, если не Бог, покарал Паука? Так пауки и то пользу приносят — уничтожают кровососов, мух, а эта мразь только пакостила. Как по ошибке он родился, так дьявольски и жизнь окончил в петле и огне.

— Я тоже верю в высшую справедливость на небесах, — сказал Иван. — Верю, что честные, добрые, верующие люди находятся под защитой светлых сил, а ворье, бандиты и прочая нечисть — это дети ада. У них тоже есть свой покровитель — Сатана, черные ангелы из преисподней, но у них нет души, им чужд космос. И они без пересадки летят в ад. Если верить доктору Моуди, что существует жизнь после жизни, то дети ада не попадают в иные светлые миры — их удел тьма, мрак, преисподняя. Возьми средневековую литературу? Ведь привидениями были как правило злодеи, совершившие при жизни страшный грех. Не было им места на небесах, вот и бродили ночными призраками по замкам, кладбищам...

—  Я смотрю, ты много читал про все это? — удивился Антон.

— Я тебе тоже привозил вырезки из газет про аномальные явления, редкие брошюры про загробную жизнь, про полтергейстов, — напомнил Иван.

—  Признаться, я не верил во всю эту чертовщину, — признался Антон. А вот с Пауком случилось это — задумался.

— Значит, ты полагаешь, Что Бог осудил Пашку-Паука?

— Да-а, я проникся еще большей верой в Господа после всего произошедшего, — раздумчиво произнес Антон. — Эта вера всегда была в нас — ее нам, русским, завещали наши предки, но мы, дурни, стеснялись ее, гнали мысли прочь о Боге.

— За что и расплачиваемся теперь, — подтвердил Иван. — Весь русский народ расплачивается. Ведь народ — это не те багровые рожи, которые каждый день показывают бесенята с телевидения всему миру, народ — это миллионы людей, которые хотят жить по Божьим законам, ходят в церковь, молятся и делают добрые дела. Таких по телевидению не показывают. Таких телевизионные бесы и бесенята стороной обходят. Как мог русский народ отвернуться от Бога, религии? Как мог допустить, чтобы дети Ада разрушили храмы, церкви?

— На то они и дети Ада, — сказал Антон. — Навалились на бедную Россию со всего света. Откуда приехали к нам Троцкие, Свердловы, Керенские, Зиновьевы, Урицкие? Они свергли и убили помазанника Божьего царя с детьми, они и взрывали церкви и соборы, десятилетиями вытравляли из нашего сознания веру, национальные самосознания...

— И русский народ все равно не поумнел, — печально заметил Иван. — Опять его терзают дети Ада, мелкие и крупные бесы, а он, народ, терпит, чего-то ждет. Слушает сладкоголосых дикторов и дикторш по телевидению, верит их бредням. Его грабят, голодом-холодом уничтожают, а он, народ, развесив уши, слушает, верит сатанинским обещаниям... А чего можно ждать от нечистой силы? Только горе, слезы, голод, надругательство над Россией! И почему дети Ада уже столько лет, как голодные тифозные вши и клопы, пьют кровь русского народа?

— Значит, такой народ, — мрачно заметил Антон. — Расплодил на себе кровососов.

— А может, все, что происходит с нами — это тоже Божье наказание за великие грехи?

— Почему же Бог не наказывает кровососов, детей Ада? — зло вырвалось у друга.

— У них свой Бог — Сатана, — сказал Иван. — Говорю же, он их защищает.

— Выходит, Сатана сильнее Бога?

— Здесь все сложнее, — улыбнулся Иван. — Сильнее Бога во всей Вселенной никого нет. Бог — это Разум, Добро, Справедливость. И только с Божьего попущения может творить свои черные дела Сатана. Если люди не будут знать, что такое Добро и Зло — они не будут называться и людьми. Руками Сатаны — врага своего — Господь Бог наказывает грешников. Вот тебе яркий пример: после большевистского переворота дети Ада завладели всей Россией, начали творить на земле свои черные дела, миллионы людей убили, заморили голодом... Ну, а дальше? Сатана же и расправился со своими подручными! Многие ли так называемые революционеры остались в живых в тридцатые— сороковые годы? Приняли такую же мученическую смерть, как до этого их жертвы. Дети Ада уничтожали детей Ада. Вот оно, Божье наказание и его сила!

— Как сейчас фермеру нужна Божья помощь! — вздохнул Антон. — Без его Божественного благословения фермерство не приживется на святой Руси! Почему фермеру так в нашем отечестве худо? Потому, что он один. Вот если бы нас несколько человек объединились — мы были бы силой. Можно и с районным начальством спорить и местным вредителям отпор давать. А что одна семья на земле? Так, пылинка! Подует ветер — и снесет тебя с насиженного места. Корни-то еще едва пущены. Чем сильны колхозники? Бездельники, но они — коллектив. Ведь ничего там почти не делают, их хозяйства приносят сплошной убыток, а они руками и ногами держатся за колхозы-совхозы! Потому что там твердая зарплата, профсоюз, Правление, а убытки рано или поздно, как правило, государством списываются. Так всегда было. Что у самих на огородах и в хлеву — тем и живут, а из колхозов все тащат и пропивают. За бутылку мешок зерна или центнер комбикормов сгрузят. Их на центральной усадьбе увидишь, лишь когда зарплату выдают, а так весь день, когда не пьют, ковыряются на своих убогих участках. Ох, Иван, насмотрелся я: худо живет на земле русский мужик. Ленится работать, как работали в старину, домишки ветхие, кособокие, заборы от ветра валятся, внутри вонища и грязь. И скотина утопает в навозе. Старуха-колдунья, что на той стороне озера живет, в году два раза в бане моется: на Рождество и Пасху. Да что же это за люди, а? А кто поселился радом с ними и вкалывает как папа Карло, тот вызывает у них лютую ненависть. Опять мне двух подсвинков отравили, а как докажешь? Вызвал ветеринара, приехал на «газоне» этакий сморчок с чемоданчиком, разрезал свинок, покопался в их потрохах и уехал, пробурчав, мол, порося — животное капризное, могло от чего угодно подохнуть. И не надо его впредь беспокоить по таким пустякам. Вот скоро надо будет платить из кармана за каждый вызов, тогда сто раз подумаете, прежде, чем вызывать ветеринара... Вон в ближайшем колхозе сразу пятнадцать телят погибли и тоже неизвестно, от чего. Я уверен, что сыпанули моим свинкам чего-нибудь ядовитого. Эта гадина Зинка так злобой и пышет! И говорят, колдовать от этой бабки с того берега научилась... На Игорька пыталась порчу сглазом навести, да Таня ее спугнула...

— Как это — порчу?

—  Сыпала перед ним на тропинку соль, что-то бормотала и глаза закатывала...

— Тут у вас прямо-таки какое-то средневековье!

—  Мог бы и я им насолить, но разве свою натуру пересилишь? Не уподобляться же этим животным? Я их и людьми-то не могу назвать... Есть, конечно, и хорошие, добрые крестьяне, но живут далековато от меня, а вся эта мразь, что мне пакостит, как назло, рядом! И Зинкин племяш — он из Великополя иногда на выходные наезжает — и он нет-нет, чем-нибудь нагадит мне: то поленницу дров с их стороны опрокинет — трех куриц задавило! — то по мелочи чего-нибудь со двора утащит. А сейчас и мелочь — молоток — денег стоит! Два раза ведра с колодца пропадали.

— Страшное время, что и говорить, — согласился Иван, почувствовав боль под лопаткой... — В Питере, когда стемнеет, ходить стало по улицам опасно: ограбят и разденут, за приличную куртку и кроссовки могут порешить где-нибудь в темном углу, а квартиры потрошат каждый день. Теперь ведь любая вещь недешево стоит. Продают все и везде. К метро бывает не протолкаешься — кругом продавцы! А по радио, телевидению восторгаются этаким всплеском народной инициативы. Что же это за торгашеская философия?

— Когда все распродадут, последние деньжонки со сберкнижек снимут, может, тогда сообразят, что не спекуляцией надо заниматься, а что-то и производить, — сказал Антон и, тщательно затоптав окурок, пошел к толстой березе с бугорчатыми нашлепками серой коры. Наполненную банку он закрыл полиэтиленовой крышкой, а пустую подставил под тонкую мутную струйку, бегущую с вырезанного ножом лотка, воткнутого острым концом в ствол. Закончив, поставил банку с соком перед Иваном.

— Попей, полезная штука.

Сок был не очень сладкий, но такой холодный, что заломило зубы. Отерев рукавом подбородок, Иван улыбнулся:

— Что мы все о плохом? Давай поговорим о чем-нибудь веселом.

— Думаешь, есть в нашей жизни и веселое? — грустно усмехнулся в ответ друг. — Сейчас веселятся, пьют и жрут в три горла эти... красномордые, толстые в кожаных куртках, как в семнадцатом, помнишь, их носили комиссары? Те самые, что коренного крестьянина порешили, а батраков научили воровать и убивать?

— Те были вооружены маузерами, стреляли и грабили, а эти делают вид, что новую Россию строят...

Выгоревшая куртка Ларионова обтягивала широкие плечи, спортивные трикотажные брюки были коротковаты, из-под ворота клетчатой застиранной рубашки виднелась крепкая шея с чуть выступающим кадыком. Усы он коротко подстриг и теперь не казался казаком-запорожцем, как летом в прошлом году.

Все это нагоняло на друзей тоску, они все понимали, но ничего решительного сделать не могли, утешались лишь тем, что и другие русские люди понимают, что творится в стране. Слово «патриот» приняло ругательно-презрительное значение. Примерно, «патриот» и «дурак» было одно и то же. Им-то давно стало ясно, что так называемая «третья или четвертая власть» в России служит не своему народу, а кучке преступников, окопавшихся на самых высоких постах и содержится на деньги тех, кто, как говорится, музыку заказывает... Многие стали понимать в России, кто теперь главный «дирижер», но большинство оболваненного народа продолжало тупо верить в «доброго» президента и его бойких «мальчиков», обобравших их до последней нитки в полном смысле этого слова.

— Не хочешь бросить свою опасную работу и приехать сюда? — повернул крупную голову к приятелю Антон. — Вас, борцов с преступниками, мало, а они как мухи на падали размножаются и правительство не карает их, а наоборот, поощряет мягкими приговорами. Стоит ли рисковать жизнью? Что тебе врач сказал? Каких-нибудь несколько миллиметров и ты... Удивляешь ты меня, Иван! В десантном полку был самым ловким, не давал себя пальцем задеть, а тут пропустил удар ножом в спину! Сам же говоришь, что знал про третьего бандита.

— Не могу себе простить этого, — сказал Иван. Он вертел в пальцах тонкий зеленый росток. Ландыш или иван-чай? — понадеялся на своих ребят, мол, они третьего перехватят.

— Ладно бы война, а тут погибнуть от рук какой-то мрази!

— А это и есть, Антон, война, — сказал Иван. — Еще более беспощадная, чем на фронте.

— Если бы нам с тобой объединиться, мы бы горы тут свернули! — размечтался Антон. Он тоже отпил соку из банки, на усах заблестели капли. — Земля — сплошной чернозем, озеро богато рыбой, даже судак есть, кругом заливные луга — выпускай скотину и сыта будет. И на зиму сена можно заготовить неподалеку от дома. Никак мне одному, Ваня, не управиться! А работников бы и нанял, да чем платить? Не работники мне нужны, а компаньоны. Работа пополам и доходы пополам. Одного-то меня и местным клевать позволительно, а будь нас много? Да они и пикнуть не посмеют!

— И здесь борьба, — сказал Иван.

— Борьба за выживание, друг, — ответил Антон.

— Аня летом рожать будет, — сказал Иван.

— Она-то не прочь в деревню?

— С женой мне на этот раз здорово повезло, — улыбнулся Иван. — Куда я — туда и она.

— Или куда она — туда и ты? — усмехнулся Антон. — Бывает и не заметишь, как под каблуком у жены окажешься.

— Вроде бы мне это не грозит, пока у нас полная гармония.

— Сплюнь, или постучи по дереву, — рассмеялся Антон. — Многие так говорят, а сами уже давно думают мозгами своих жен.

— Если своих мало...

— Иван, тебе на голову села бабочка-крапивница! — воскликнул Антон. — Первая, которую я увидел этой веской.

Иван невольно провел ладонью по волосам и красная с черным бабочка весело запорхала меж сосновых стволов. С озера донесся шум — это утки поднялись с воды и полетели в сторону молокофермы.

— Скоро цапли прилетят, — заметил Антон. — Люблю смотреть на них с лодки, когда рыбачу на зорьке. Стоит белым столбиком на одной красной ноге — и вдруг бросок головой вниз — и блестит в длинном клюве плотвица! Может на одном месте с час и больше простоять, вот терпение! Любой рыболов позавидует.

— Погляди, какой вид на холм с валунами отсюда? — кивнул на просвет между стволов Иван. — Чего бы ты построил на этом месте?

Антон тоже посмотрел в ту сторону, отхлебнул из банки березового сока, вытер ладонью усы.

— Амбар для сена, — наконец вымолвил он.

— Оторвись на минуту от земли, — рассмеялся Иван. — Амбар... Сюда просится небольшая деревянная церквушка. Раньше-то строили церкви на самых красивых местах.

— Мне теплый курятник-то сразу не осилить, а ты — церковь! — покачал головой друг. — Церковь строят всем миром. А вокруг меня живут не православные, а как ты говоришь — дети Ада.

— Церковь — Божий дом, — задумчиво проговорил Иван. — Она рассеивает мрак, защищает православных от бесов и детей Ада.

— Ты и впрямь веришь в Бога? — изумленно воззрился на друга Антон.

— А в кого мне еще верить? — насмешливо посмотрел ему в глаза Иван. — В светлое коммунистическое будущее? Или в бесов? Знаешь, я в больнице много думал об этом... Есть Бог, он вездесущ и велик — и я верю, что он поможет нам выбраться из этой помойной ямы, куда нас затолкнули слуги дьявола.

Антон долго молчал, растирал в пальцах прошлогодний красный лист, хмурил брови.

— Да, церковь тут бы была на месте, — проговорил он. — Перебирайся сюда — вместе построим, а?

— Сруб с куполом, синее небо, а над позолоченным крестом плывут белые облака... Красиво, Антон!

Друг молча слушал и смотрел на озеро, лицо его стало просветленным, мечтательным. Иван тоже умолк, ему нравилось просто сидеть на стволе, слушать лес и смотреть на озеро. После городской суматошной жизни было здесь, на природе, нечто умиротворяющее, вечное. Высокое синее небо, величаво плывущие по нему облака, ровный шум деревьев, хотя ветра нет, может, это весенние живительные соки бродят в жилах деревьев? На дне банки уже скопилось немного пенистого березового сока, а кора на стволе, где надрез, покраснела, будто открытая рана... Вот она, природа — даром дарит человеку свои богатства. Антон зовет в Плещеевку и его слова находят отклик в душе Рогожина. Он любит русскую природу, часто вспоминает это озеро, бор, гостеприимный дом друга. У него не осталось родственников, Ларионовы теперь самые близкие ему люди. И он бы уехал из грязного замусоренного торговцами города. Безропотно уехала бы с ним и Аня. Но у него в агентстве работа и работа интересная, хотя и опасная. Дегтярев сделал его своим заместителем. Иван видел американский боевик с суперменом Нико — высокого молодого мужчину с черной блестящей косичкой сзади, так этот Нико никому не позволял до себя даже пальцем дотронуться в самой отчаянной схватке. Правда, это кино, помнится, прекрасный каратист Брюс Ли один расправлялся с десятками других каратистов. Кино, а красиво! А вот он, Иван, уже не первый раз пропускает нож... Великополь, теперь квартира Кулешова. Надо снова начать тренировки в спортзале, об этом говорил и Дегтярев. Но красиво оградить себя от ножа и пули можно лишь в кино, в жизни все по-другому, как и сами драки. Не красивые они, а скорее, безобразные, дикие, когда пробуждаются низменные, звериные инстинкты. Разве не омерзительно видеть, когда одного избивают несколько озверевших от вида крови молокососов. И почему природа не предусмотрела человеку третий глаз на затылке? Тогда бы сейчас не чесалась заживающая рана под лопаткой...

— Зачем тебе столько березового сока? — полюбопытствовал Иван, когда они направились с банками и авоськой домой.

— Таня бросит туда сухарей, добавит меду — и все лето будем с квасом, можно из него делать ботвинью, окрошку, — пояснил Антон.

Навстречу им бежал от дома Игорек, русые волосы его сияли на солнце, из-под распахнутой серой курточки виднелась такая же, как у отца, клетчатая рубашка.

— Папа, дядя Ваня, пьяный монтер из Глубокоозерска упал со столба и ногу сломал! — возбужденно кричал он. — Сосед на лошади повез его в больницу.

— Чего его на столб понесло? — удивился Антон.

— Зинке-почтарке хотел свет отключить — она деньги по счетчику не платит второй год, а она взяла и наколдовала ему, вот он и сверзился, — рассказывал Игорек. Более темные, чем у отца, глаза его светились.

— Ты прав, надо церковь строить, — усмехнулся Антон. — Надоели мне местные уроды и колдуны!

— Какую церковь? — задрав головенку уставился на отца Игорек. На щеке у него царапина, темные брови вразлет.

— Деревянную, — сказал отец. — С куполом и крестом.

— А учительница говорит, Бога нет, — произнес Игорек.

— Дура твоя учительница, — вырвалось у Антона. — Ну не дура, а ортодокс, — поправился он, смущенно взглянув на друга.

— Мы ее прозвали мопсом, — сказал сын. — У нее маленький нос, пухлые щеки и голос собачий.

День стоял по-настоящему летний: солнце с раннего утра играло как ему и положено в Пасху, было тихо, рыба азартно клевала. Антон, иногда отложив удочку, бросал спиннинг. Блесна, сверкая в солнечных лучах, улетала метров за двадцать и с бульканьем шлепалась в тихую воду, вызывая круги. Лодка без якоря медленно скользила, тонкая зеленоватая леска натягивалась и красные гусиные поплавки ложились на воду. Это была последняя рыбалка у Ивана, завтра утром он отбывал в Санкт-Петербург. Антон довезет его до Великополя, оттуда на поезде. О билете можно было не беспокоиться, после того, как из города мешочникам нечего стало вывозить да и билеты здорово подорожали, люди ездили на поездах только по неотложным делам. И командировочных стало меньше. Вот предприниматели и бизнесмены разъезжали и летали на всех видах транспорта. Этим никакие цены нипочем. В вагонах почти не встретишь стариков, а раньше их ездило много.

Рана под лопаткой еще немного беспокоила, особенно зудела по утрам. Хотелось почесать, а рукой не достать. Отдохнув у друга неделю, Иван почувствовал себя совсем здоровым. Жаль, что нет рядом Ани, но Дегтярев ее не отпустил, да и с таким животом тяжело ей теперь путешествовать.

— Вот мы не верим в чудеса, — заговорил Иван. — А разве не чудо, что в Пасху солнце на небе играет? Посмотри, сразу сколько солнц!

Действительно, огненное светило раздваивалось, троилось, снова сливалось в одно, огромное, сияющее, будто улыбающееся. Облака куда-то отступили, небо было бирюзовым, а вершины деревьев будто облиты золотом и серебром.

— И еще я заметил, каждую Пасху погода солнечная, — сказал Антон. — Ни разу не помню, чтобы был дождь.

— Как нас воспитывали! Только от стариков и слышали, что есть такой праздник — Пасха!

— Слышишь? — положив спиннинг на борт лодки, произнес Антон.

Иван прислушался и уловил легкий серебристый перезвон колоколов.

— Вроде бы тут нет поблизости церквей? — удивился он.

— В Глубокоозерске звонят, — сказал Антон. — Недавно установили на церквушке колокола. Большевички еще до войны их сбросили с колокольни и увезли куда-то. Интересно, новые отлили или старые отыскали?

— У нас на Руси, наверное, и забыли, как отливают их, — проговорил Иван, снимая с крючка небольшого трепещущего окуня. Поглядев на него, выпустил на волю.

— Моя бабушка говорила, что в Пасху все сущее на земле и в небе ликует, мол, в этот светлый день празднуется верующими избавление через Христа всего человечества от власти дьявола.

— Может, в Пасху грех и рыбу ловить? — сказал Иван.

— Таня приготовила крашеные яйца, — улыбнулся Антон. — Не проголодался?

Встали они нынче рано, полюбовались на игру светила и отправились на лодке половить рыбу, не ради добычи, а ради удовольствия. Иван тут пристрастился к рыбалке. Часто один ловил — Антон был занят по хозяйству — кругом прозрачная зеленоватая вода, в проклюнувшейся осоке и тресте столбиками белеют цапли. Они на днях прилетели из дальних стран. Совсем неподалеку от лодки плавали гагары и утки. Раньше он то и дело вынимал железяку-якорь и искал уловистое место, а потом понял, что если долго сидишь на месте, то рыба сама подойдет. Щука редко балует рыболовов клевом, чаще других рыб берет окунь. Лещ кладет поплавок лишь в ветреную погоду, когда у берегов рябит, плотва же любит гулять на плесе.

Под ногами у них лениво шевелила жабрами небольшая щука, пойманная Антоном, шныряли в набравшейся на дне воде, окуньки. Щуку они забрали, когда причалили к берегу, а окуней Иван выпустил, оставив двух пораненных. На берегу их ждала белая кошка, вторая — Зинки-почтарки — жмурилась у навозной кучи. Игорек на рыбалку с ними не поехал, отправился с приятелем из прибывших дачников в лес за сморчками. Ладно, дачники не очень-то ладят с местными из-за их недоброжелательства, но казалось бы: чего ребятишкам-то делить? Ан нет, дачники дружили с дачниками, а местные — с местными. Впрочем, местных ребят было мало. Кто помоложе из сельчан, те давно обосновались в городах, а сюда приезжали как на дачу: посадить картошку, вскопать грядки, посмотреть ульи, у кого пчелы. Так что Игорек был счастлив, что из Петербурга прибыл его приятель Дима. Его родители купили дом неподалеку от них, но зимой в нем не жили.

На завтрак Антон было выставил бутылку, но Татьяна Васильевна молча убрала ее в шкаф, сказав:

— Кто с утра пьет водку? В обед и разопьете.

Антон с улыбкой развел руками:

— Потерпим, Ваня?

— По мне, чтоб ее и вообще не было, — отмахнулся тот. Он водку не любил, случалось в компании сидеть за столом, то предпочитал сухое вино или коньяк. Глобов рассказывал, что ему тоже предлагали по дешевке спирт и патоку, из которых можно было делать водку и вино, но он не стал связываться с этим делом, хотя оно и сулило громадные прибыли. Андрей Семенович не был пьющим человеком и если уж садился за праздничный стол, то на нем всегда выставлялись самые качественные напитки. У него была типичная русская черта — это гостеприимство. Он угощал даже малознакомых людей, удостоившихся чести быть приглашенными к нему на дачу в Комарово...

Вот и не верь в чудеса! На лодке, потом за завтраком и перед самым обедом Рогожин почему-то по нескольку раз вспоминал миллионера, а в половине второго он со свитой на двух машинах пожаловал в Плещеевку! Что за интуиция? Или пасхальное озарение? Конечно, приезд миллионера не был случайностью и должен был впоследствии сыграть в жизни Антона большую роль. Просто так даже ради собственного удовольствия Андрей Семенович ничего не делал. Как-то во время продолжительных бесед на даче, он признался, что жизнь миллионера — не сахар! Если бы кто знал, как он устает! Быть хозяином многочисленных предприятий и брокерских контор, ворочать миллионами, иметь дела с десятками людей каждый день — это требует огромных усилий. А люди разные, если уж честно, то среди кооператоров большинство — жулики, готовые ради денег на все, вплоть до убийства конкурента. И ведь в разные дела вкладываешь не государственные деньги, а свои собственные, потом их никуда не спишешь... Все это высасывает из него все соки, заставляет и днем, и ночью держать в голове много разных дел, операций. У него есть компьютеры, принтеры, телефаксы, ксероксы... Кажется, ты миллионер, делай, что хочешь: гуляй, вкусно ешь-пей, отдыхай, разъезжай по заграницам, ан нет — бешеная работа, связанность с людьми — не отпускают, держат тебя в конторе посильнее тюремной камеры. Понимая, какую ты махину взвалил на свои плечи, зная, что сотни людей поверили тебе, вложили свои средства в твои предприятия и теперь целиком и полностью зависят от тебя, как от всего этого отойти?..

Первым заметил серую «Волгу» и небольшой зеленый грузовик Игорек.

— Папа, к нам кто-то едет! — радостно закричал он.

Друзья сидели на досках возле мастерской и катали с земляного возвышения крашеные яйца. Игорек с недоумением смотрел на взрослых мужчин, по его мнению, занимающихся уж совсем детской игрой, вот биться яйцами ему нравилось, только не везло — все три его яйца оказались очень скоро раскоканными. Не заметно было, чтобы в Плещеевке широко праздновали Пасху, утром прогорланили пьяные мужчины на том берегу, где молочная ферма, а вот в деревне не видно гуляющей молодежи, не слышно песен и звон колоколов затих. Отсюда до Глубокоозерска километров двенадцать. Племянник Зинки-почтарки, сильно пьяный, утром их поздравил со святым праздником и, забравшись в привязанную к колу лодку, заснул там. Когда с озера тянул ветерок, доносилось его похрапывание. Почтарка, ощерив свой безгубый узкий рот, облаяла его, как она это делала всегда, когда еще покойный муж выпивал, но не дождавшись ответа, ушла в избу. Из коричневой керамической трубы с нахлобученным на нее чугуном тянул дым: соседка, видно, готовила праздничную снедь, да надо сказать, что и ругала она племянника не столь злобно, скорее для порядка. Выпивший мужик для нее, что для быка красная тряпка.

Действительно, «Волга» и грузовик с красным трактором в кузове останавливались напротив дома Ларионовых, из машины выбрались собственной персоной Глобов и Бобровников. Вслед за ними вышел высокий парень в джинсовом костюме и кроссовках. Второй так же одетый, спрыгнул со ступеньки грузовика. Это он вел его вслед за «Волгой». Иван сразу их узнал: крепкие ребята из охранного отряда, точнее, дипломированные телохранители миллионера. Андрей Семенович был в черной кожаной куртке, джинсах, заправленных в высокие коричневые сапоги. Он уже успел немного загореть, темно-серые глаза смотрели устало, он с улыбкой помахал рукой Рогожину.

— Не ждали? — спросил он, цепким взглядом окидывая дом, участок, голубеющее неподалеку озеро. — Не видно, что тут празднуют Пасху! Да и пьяных нет.

— Водка слишком дорога, Андрей Семенович, — заметил Бобровников, тоже улыбаясь Ивану.

Тот представил им Антона, вышла из дома в фартуке, с испачканными до локтей в муке руками, Татьяна Васильевна, приветливо поздоровалась. Глобов всем пожал руки, даже белоголовому глазастому Игорьку. Из-за хлева на приезжих выставилась с поджатыми губами Почтарка. Эта не могла ничего пропустить. Солнце высветило на ее ведьмином лице каждую морщинку. Иван впервые заметил, что у нее крючковатый нос, как и полагается колдунье.

— Как раз к обеду, — сказала хозяйка. — Чем богаты, тем и рады.

— У нас жареный судак и заливная щука! — похвастался Игорек.

Один из телохранителей уже доставал из багажника «Волги» объемистую картонную коробку — слышно было, как звякнули бутылки.

— Ты не преувеличивал, Иван! — сказал Андрей Семенович, он все еще не мог оторвать взгляд от раскинувшегося перед ним озера. — Места прямо-таки райские! — он повернулся к Антону. — А земля вокруг ваша или колхозная?

— Колхоз дышит на ладан, — ответил Антон, он по рассказам друга много слышал о Глобове и сейчас внимательно к нему присматривался. — Думаю, к осени прекратит свое существование, а я выбил в районе с превеликим трудом пока три десятка гектаров земли. Вон мои колья стоят за банями!

— Техника-то есть, обрабатывать землю?

— Вот хочу к своему развалившемуся «газону» плуг приладить...

— Что мне бросилось в глаза на фермерских хозяйствах, — говорил Глобов. — Все зарятся на технику, а коней заводить не хотят. А ведь конь в малом хозяйстве — всему голова! Не надо ему бензина, запчастей...

— Зато сена не напасешься, — вставил Антон. — Да и упряжь, телеги, у нас давно уже не делают.

— Как вы нас нашли, Андрей Семенович? — спросил Иван. — Вот уж не думал вас здесь увидеть!

— Мне сообщили, что в Великополе в «Сельхозтехнике» продаются грузовик и трактор, потом надоело в городе, на даче, ну и решил в ваши края наведаться. Здесь ведь много наших поставщиков. Да и ваши рассказы про прелести здешних мест меня заинтересовали.

— Грузовик и трактор мы купили, — прибавил Александр Борисович. — На пару миллионов взяли ценного стройматериала... А про Плещеевку ты мне тоже много рассказывал, как и про своего друга-фермера. Я и предложил Андрею Семеновичу сюда заехать. Грех ведь в Пасху весь день пылить по дорогам.

— Тридцать гектаров, — задумчиво произнес Глебов. — Это мало, Антон Владимирович. — Чтобы фермеру по-настоящему развернуться на земле нужно сто-двести, может, даже пятьсот га.

— А техника? Работники? — возразил Антон. — Разве одна семья сможет управиться с такой махиной? И конь не поможет.

— Миллионы людей в стране становятся безработными, а вы горюете о работниках?! — усмехнулся Андрей Семенович. — Да от желающих приложить руки к любому делу на земле скоро отбоя не будет. Одна расформировывающаяся армия — сколько молодых здоровых парней даст!

— Нет у нас закона, чтобы фермеры могли нанимать работников, — не соглашался с доводами гостя Ларионов. — А налоги? Что они там, с ума сошли, в Белом доме? Задушили налогами всех честных предпринимателей, лишь спекулянтам и перекупщикам предоставили зеленую улицу! Я вот подсчитал, что если фермерское хозяйство будет приносить доход, так три четверти его отберут. Куда же это годится?

— Глупые указы и законы отменят, — уверенно отвечал Андрей Семенович. — Да и кто их выполняет? Я знаю, что фермеры пока никаких никому налогов не платят. Все, что сейчас делается у нас — все это внове, идем ощупью, как в известной игре: горячо-холодно. Я, например, верю, что будущее России в фермерстве, сельском хозяйстве. Разве не позор — закупка зерна за рубежом? И не на этих нужно рассчитывать, — небрежно кивнул в сторону хилых домишек плещеевских жителей. — А на городских, инициативных людей, которые придут сюда. Этих спившихся бедолаг колхозы-совхозы, вернее, советская власть, развратили, разучили работать, да и много ли на селе молодых мужиков? Пьянь или старики и старухи, доживающие здесь свой век... — он задержал взгляд на Зинке-почтарке, прилипшей к изгороди. — А эта ворона чего рот разинула? Местная колдунья?

— Прямо в точку! — улыбнулся Антон. — Она своего мужика зарубила топором.

— Значит, не колдунья, — возразил Андрей Семенович. — Колдунья бы иначе отправила его на тот свет...

Татьяна Васильевна позвала мужа в дом, немного погодя они вместе вышли и объявили, что обедать придется на свежем воздухе — в помещении все не поместятся. Телохранители Глобова молча выполнили все указания хозяйки: вынесли столы в сад под яблони, стулья, табуретки, пятилитровую стеклянную банку с березовым соком. Ее поставили на деревянный ящик. Стол накрыли цветной скатертью, появились закуски, деревянное блюдо с. крашеными яйцами, противень с жареной рыбой и белые эмалированные посудины с заливным судаком. Из коробки Глобова извлекли «Столичную», коньяк, импортное пиво в красивых темных бутылках, половину осетра горячего копчения, колбасу, консервы, даже несколько связок желтых бананов. Почтарка расплющила свой крючковатый нос о доску, жадно наблюдая за приготовлениями к пиршеству.

Когда все уселись за сдвинутые столы, Андрей Семенович поднялся со стула — его усадили во главе стола, рядом с хозяевами, окинул всех веселым взглядом и сказал:

— Жаль, что мы, русские люди, позабыли, как праздновали наши предки этот великий православный праздник. Мне запомнилось от моих стариков, что в светлую Пасху до самого Вознесения Христова Сатана прячется в аду, а Иисус Христос ходит по земле... За то, чтобы все черные силы скрылись в аду, а хорошие люди зажили, наконец, по законам Совести, Добра, Церкви!..

Иван понимал, что миллионер просто так не забрался бы в такую глушь. Он даже остался ночевать в Плещеевке. Время он свое ценил и попусту никогда не растрачивал. А тут отправился с ними на вечернюю зорьку порыбачить. Кстати, ему повезло, вытащил на удочку килограммового золотистого леща. Радовался, как младенец, попросил его положить в холодильник, чтобы отвезти домой и показать своей Натали. Места Андрею Семеновичу очень понравились, похвалил и хозяйство Антона. Бобровников повсюду его сопровождал, а вот телохранители отдыхали: здесь не от кого было охранять шефа. Оба мускулистых парня загорали на берегу озера Велье. Мышцы у них были накачаны, как у известного американского артиста и культуриста Сильвестра Сталоне. До Арнольда Шварценеггера им, конечно, было далеко. Александр Борисович хотел было и на рыбалку отправиться с ними, но места в лодке не хватило.

Серьезный разговор состоялся всего за час до отъезда Глобова. Они сидели на скамьях под яблонями с узловатыми корявыми ветвями, усыпанными сиреневыми крошечными цветами, напоминающими мотыльков. Андрей Семенович уселся так, чтобы видеть лица своих собеседников. Он тер пальцем под носом, елозил ногой по яркой зеленой траве, но на ногах у него были не домашние тапки, а сапоги. Мечтательное выражение, которое у него было на рыбалке, исчезло с его волевого лица. Сейчас оно было суровым и деловитым. Ивану показалось, что серебра в его густой шевелюре прибавилось и у носа вроде бы морщинка углубилась, зато глаза были молодыми, ясными.

— Мне Иван Васильевич рассказывал о вас, — начал он без всякого предисловия, обращаясь к Антону, курившему дорогую американскую сигарету, предложенную Бобровниковым, сидевшим рядом с ним. — В Великополе мне и пришла в голову мысль заехать к вам, кстати, вы там известная личность...

— Еще бы! — усмехнулся Ларионов. — Два года воюю с местными бюрократами, будь они неладны!

— Да нет, вас там знают, как человека, давшего решительный отпор банде преступников. Наслышался, как вы их разоружили, связали и сдали в милицию...

— Не всех, — заметил Антон. Ему на эту тему не хотелось распространяться.

— Ну и Ивана Васильевича заодно нужно было захватить в Петербург, — миллионер с улыбкой взглянул на Рогожина. — Его начальник соскучился по своему лучшему детективу.

— Я тронут, — сказал Иван. Чем тащиться на автобусе до Великополя, а потом ночь ехать на поезде, конечно, лучше на «Волге» прокатиться по Киевскому шоссе.

— Мое предложение к вам, Антон Владимирович, такое, — посерьезнев, продолжал Глобов. — Я передаю вам грузовик, он не новый, но еще долго послужит вам, а так же трактор. Этот прямо с завода.

Антон вытаращил на него глаза: еще утром он сказал Ивану, что все на свете отдал бы за такую технику! Грузовик и трактор — это мечта любого фермера. Иван подмигнул ему, он-то давно догадался, что Андрей Семенович что-то задумал. А что, ему стало ясно после разговора с Александром Борисовичем. Его бывший шеф, а нынче правая рука миллионера, кое на что намекнул. Полностью, как говорится, карты раскрывать не стал, но Иван и так догадался. И не Глобов вспомнил про Антона и Ивана, а он, Бобровников, посоветовал сюда заглянуть. И дорогу в Плещеевку выяснил в Великополе. Шеф сомневался, что «Волга» туда доберется. Известно, что за дороги в российской глубинке.

— Не за так же? — проглотив комок, хрипло выдавил из себя изумленный Антон. Он-то как раз ничего не понимал, даже не отреагировал на подмигивание приятеля, мол, слушай и не перебивай!

— Я передаю вам в вечное пользование эту технику, позже еще кое-что подброшу, готов помочь и с конем. Убежден, что без него вам будет не обойтись. Видно же, что здесь за дороги. В ненастье лишь на тракторе к вам доберешься. Конечно, при условии, что дело у вас пойдет на лад, всю свою продукцию вы будете продавать только мне, точнее, моей фирме. Что тут у вас? Свиньи, кролики, гуси, утки, картофель, овощи, вон я вижу, десяток ульев, наладите лов сетями рыбы, теперь можно лицензию купить, тоже будем рады. В общем, все, что вы надумаете производить на продажу, мы будем у вас закупать. Думаю, что вы сможете быстро рассчитаться за грузовик и трактор и... — он взглянул на Бобровникова и тот вытащил из папки бумаги, маленький плоский калькулятор. — Вы перечислите, что вам еще нужно и мы постараемся приобрести и сюда доставить. Я знаю, что у вас сейчас нет денег, ссуду вы истратили на корма, да и какая это была ссуда?

— Двадцать тысяч рублей, — взглянув на бумаги, сообщил Александр Борисович.

— Это в наше-то время! — покачал головой Глобов. — Детишки десятками тысяч в Петербурге ворочают, а фермеру копейки дают, да и, наверное, под большие проценты?

Ошарашенный Антон молчал. Видно было, как мучительно он размышляет, привыкший к длительной борьбе с равнодушными бюрократами, скупердяями из банков, ненавидящими фермеров колхозниками, он не мог поверить, что все это серьезно. Еще утром он любовно ощупывал грузовик и любовался трактором, мечтая когда-нибудь заиметь такое и вдруг ему без всяких проволочек и хождений по инстанциям предлагают прямо у него на дому! Как же тут не поверить в чудо, Бога? В светлый праздник Пасху? Да Антон все готов отдать миллионеру, лишь бы он дал ему технику.

— Я думаю, Александр Борисович, мы отстегнем, как говорят деловые люди, Антону Владимировичу тысяч сто на первое время, а?

— Не мало будет? — спокойно спросил тот.

— Вы меня не разыгрываете? — ошалело хлопал глазами Антон. Сигарета погасла в его исцарапанных пальцах.

— Не имею привычки разыгрывать людей в серьезных делах, — поморщился Андрей Семенович. Указательный палец нервно скребнул чуть повыше верхней губы.

— Я на все согласен, — радостно выдохнул Ларионов и даже обутой в солдатский ботинок ногой притопнул. — Мне такие предложения только во сне могли присниться.

— Хозяин вы хороший, — улыбнулся Глобов. — А вот бизнесмен никудышный! Мы должны договор составить... — он снова взглянул на Александра Борисовича и тот стал шелестеть в папке листами.

— Контракт готов, остается только фамилии вписать, — сказал он.

— Вы мне все это оставляете, даете деньги, а взамен только подпись? — переводил изумленные глаза с Глобова на Бобровникова Антон.

— Подпись — это формальность, — сказал Андрей Семенович. — Вы ведь теперь будете работать на меня...

— Хоть на черта! — взволнованно воскликнул Ларионов. — Лишь бы мне не мешали, дали развернуться!

— Грех так говорить, — заметил миллионер.

— Прости меня Господи! — сказал Антон. — Вы правы, не нужно Бога гневить...

— Вы потолкуйте с Александром Борисовичем — он автор этого проекта, — сказал Глобов, поднимаясь со скамейки, — а мы с Иваном Васильевичем пройдемся еще раз к озеру... Почему его называют Велье?

Этого никто не знал даже из старожилов, как редко кто помнит, почему их деревня или село называются так, а не иначе. Происхождение Плещеевки тоже неизвестно. Иногда ночью, когда озеро шумит, слышен звучный плеск волн, набегающих на покатый берег, может, потому и возникла Плещеевка? Первый поселенец здесь, возможно, был романтиком, и назвал деревню Плещеевкой? А озеро Велье? В этом есть простор, журчание, даже журавлиные клики...

Небо над головой было густо-синее, лишь вдалеке над бором виднелись перистые разреженные облака. Заработал на том берегу агрегат с молочной фермы. Перехватив взгляд Андрея Семеновича, Иван сказал:

— Молочная ферма с автоматической дойкой.

— Ее можно купить? — задумчиво глядя в ту сторону, спросил Глобов.

— Антон говорил, что ферма убыточная, скотина гибнет, приплода никакого, надои совсем упали...

— Как и везде на государственных предприятиях, — сказал он. — Не умеют люди работать на государство, Не понимают, кто хозяин, кому все это нужно?..

— Я этого тоже не понимаю, — сказал Иван.

— Пусть Ларионов узнает условия, — продолжал Андрей Семенович. — В хороших руках эта ферма заработает. На ее базе можно построить сыроваренный завод, маслобойку...

— Спасибо вам, Андрей Семенович, — тепло сказал Иван.

— За что? — удивленно тот посмотрел на него.

— Вы сделали моего лучшего и единственного друга Антона счастливым человеком!

— Вот страна! — покачал головой миллионер. — Я ведь ничего не дал ему просто так, даром — он за все отработает и еще даст доход. А он, вы, радуетесь!

— Не странная у нас страна, а несчастная, — заметил Рогожин. — Люди хотят работать, выращивать скотину, снимать урожаи, а им мешают, вставляют на каждом шагу палки в колеса! И вдруг вы все ему даете... И рад он не только технике, но и доверию, вере в него, как в фермера.

— Если у него дела пойдут хорошо, а мое чутье подсказывает, что так и будет, мне нужно будет благодарить его. С продуктами в стране все хуже, государственные сельхозартели разлагаются и приносят одни убытки, а такие хозяева, как ваш Антон, могут все поправить. На машине он может доставлять на рынок все свежее, парное. Я думаю, что деньги, которые я вложу в него, с лихвой окупятся. И побыстрее, чем издание какой-нибудь книжки. И он не пьет? — миллионер посмотрел в глаза Рогожину. — Я хочу сказать, не пьяница?

— А разве это не видно?

— Пьяница в деревне — это пустой человек.

— Антон честнейший человек и вы вдохнули в него уверенность в себе, силу, — сказал Иван. — Теперь ему хотя бы три-четыре работника, и дела закрутятся! Я его знаю.

— Работников, говорите? Может, попробуем уговорить моих двух богатырей? — взглянул Глобов на хлопотавших возле грузовика телохранителей. Они прислоняли к открытому борту толстые доски, чтобы скатить вниз трактор. В кузове виднелись и две большие бочки с горючим. Умный бизнесмен и об этом позаботился.

— Пока в деревню из города устремляются дачники и пенсионеры, — сказал Иван. — Молодые, крепкие мужчины еще мертвой хваткой держатся за города. В мутной-то воде сподручнее ловить золотую рыбку!

— Пока, Иван Васильевич, пока... — Глобов смотрел на скользящих по спокойной воде уток. От них разбегался сверкающий серебристый след. Из темной воды у берегов лезли камыш и осока, а вот кувшинок еще не видать. Они под водой тянут к солнцу круглые лиловые листья-пятаки.

— Думаете, будет великое переселение?

— Если безработных станет больше, чем работающих, куда же им деваться? Скоро ведь и воровать-то будет нечего. Богатые себя защитят, а у бедных и взять-то будет нечего — все распродадут на рынках и на улицах, чтобы купить на вырученные деньги продуктов. Вот и потянутся люди на село, там миллионам безработных есть где развернуться.

— Антон — это первый ваш опыт на ниве сельского хозяйства? — поинтересовался Иван.

— Есть пара фермеров в Тосненском районе Ленинградской области, но там нет таких возможностей и просторов, как здесь, на Псковщине. Земли мало, много дачников, да и государственные артели не сдают своих позиций. Если и выделяют землю, то бросовую, как ее называют — неудобицу. На пригороды трудно рассчитывать, там как раз переизбыток рабочих рук и нехватка земли. Городские предприятия давно сообразили, что на государство рассчитывать не приходится и заняли все, что можно, под свои подсобные сельскохозяйственные угодья. Дачные кооперативы плодятся, как грибы. Чиновники наживаются на спекуляциях участками.

— Вы все свои дела решаете так быстро?

— Чем хорош бизнес? — рассмеялся Андрей Семенович. — Нет хождений по конторам, бюрократам, начальству — все решает один, ну иногда несколько единомышленников. А что касается этой сделки, так я решил ее для себя сегодня утром. Трактор и грузовик я хотел продать в Тосно, но посмотрев хозяйство Ларионова, познакомившись с ним, подумал, что лучше, пожалуй, поддержать его. Рыбы-то в озере много?

— Судак, лещ, щука и плотва с окунем.

— А раки есть?

— Насчет раков не знаю, — сказал Иван. — Мы их ни разу не ловили.

Глобов задумчиво посмотрел на озеро и заговорил о другом:

— Я вашего друга не обижу. Дал команду Бобровникову составить честный взаимовыгодный контракт.

—А бывают и нечестные контракты?

Миллионер без улыбки посмотрел Рогожину в глаза, провел пальцем под носом, на лбу обозначились поперечные морщинки, сделавшие его лицо суровым.

— В бизнесе, дорогой Иван Васильевич, всякое бывает: с честными людьми я всегда честен, а с бесчестными... Ну, да вы знаете. Слышали про мой охранный отряд?

Иван кивнул. Об этом слышал от Бобровникова, Дегтярева и даже знал, как парни из охранного отряда заставили директора коньячного заводика в Молдавии выполнить договор о поставке коньяка Глобову...

— Я огражден от посягательства рэкетиров, мафии... Стараюсь как можно реже использовать отряд, но бывает, что никакие другие методы не действуют на бесчестных бизнесменов, хозяйственников. Короче, я никому не позволяю надувать меня. И сам не стремлюсь к этому. Но бизнес есть бизнес, слышали наверное, что за рубежом обанкротившиеся миллионеры даже кончают жизнь самоубийством? У нас пока подобного не происходит.

— Почему?

— Наши бизнесмены не чувствуют своей ответственности перед доверившими им деньги вкладчикам. Наши не вешаются и не стреляются, они просто забирают кассу и скрываются. Страна-то большая, есть где спрятаться. И потом быстро богатые люди переводят рубли в доллары и переводят их за границу. Им наплевать на тех, кого они ограбили и обманули.

— Но вы-то нашли бы того, кто попытался вас надуть?

— Я бы нашел, — серьезно ответил Андрей Семенович и взглянул на фырчащую на пригорке «Волгу». За рулем сидел Бобровников. — Вы готовы, Иван Васильевич?

— А контракт? — напомнил Иван. — Надо же подписать.

— Я уже подписал, а детали обговорил с вашим приятелем Саша. Кстати, я им очень доволен, его и поставить нельзя рядом с этим...

— Мелким бесом? — улыбнулся Рогожин.

— Тухлым, — усмехнулся в ответ Глобов. — Я вспомнил: от него всегда пахло чем-то неприятным.

Татьяна Васильевна заставила Ивана взять с собой жареную рыбу в пакете, крашеные яйца, хотела и блюдо с заливным судаком вручить, но Иван отказался, мол, по дороге растает... Андрей Семенович, стоя у «Волги», разговаривал с Антоном.

— Вы прощупайте озеро насчет раков, — говорил он. — Я недавно был в Швеции и один мой тамошний знакомый-предприниматель предложил оформить здесь лицензию на отлов раков, даже дал мне несколько конструкций раковниц... Короче говоря, очень выгодное дело. Не пожалеете! Платите, кто будет их вам приносить хоть по червонцу за рака, расчет с вами, Антон Владимирович, будет в рублях и валюте.

— Десять рублей за одного рака?! — не поверил Антон.

— Вам не обязательно самому ловить — наймите ловцов-рыбаков, мальчишек. Тут километрах в пятидесяти от вас скоро откроется пункт приема раков. В соседнем районе. Будете туда их доставлять живыми хоть тысячами, а они на рефрижераторах будут их переправлять в Швецию. Советую как можно быстрее организовать это дело.

— Я прощупаю наше Велье, окрестные озера, — сказал ошарашенный Антон. — Раки любят чистую проточную воду.

— Когда все разведаете сразу же позвоните мне. Или телеграфируйте.

— Черт возьми! — запустил ладонь в шевелюру Ларионов. — Я тут живу и ничего не знаю!

— Деревня сейчас для России, как когда-то была Аляска для Америки, — улыбнулся Глобов. — Клондайк. Стоит лишь нагнуться и поднять золото.

— С земли, — вставил Иван.

— И из воды, — рассмеялся миллионер. — Не исключено, что под водой его еще больше, чем на земле!..

Иван понимал, что в их работе нельзя рассчитывать только на чистые дела, например, такие, как помощь старику Кулешову или раскрытие банд рэкетиров, иногда нужно покопаться и в «грязном белье», как было с делом Тухлого-Болтунова или вот теперь с делом Станислава Нильского. Этот мелкий делец из совместного предприятия, разъезжающий на «Мерседесе» со своей красоткой Соней Лепехиной — девичью фамилию она, выйдя за него замуж, не изменила — обратился в частное детективное агентство «Защита» с просьбой проследить за его женой. Он подозревает, что она завела любовника и ему изменяет. Дегтярев, вспомнив, что Рогожин уже сталкивался с этой компанией, когда следил за Тухлым, поручил ему дело. Станислав Нильский, он сказал, что его можно звать Стасом, не походил на мужчину, которому женщины изменяют: он был ростом не менее 185 сантиметров, симпатичное лицо с прямым носом и закругленным подбородком, глаза у него крупные, серые, русые волосы зачесаны набок. Приятная, располагающая белозубая улыбка. Может, немного его портил единственный золотой зуб, который блатные называют фиксой. Одевался Стас модно: богатая кожаная куртка, красивые кроссовки, дорогие рубашки, фирменные джинсы. Когда такой мужчина, припарковавшись к тротуару, выходил из роскошного синего «Мерседеса» с тонированными стеклами где-нибудь у магазина-салона, молодые женщины и девушки балдели, как он сам выразился. И вместе с тем он был верен своей Сонечке, а вот она...

В первый раз они побеседовали в агентстве, где у Рогожина теперь был свой небольшой кабинет с сейфом. Дегтярев расширил помещение «Защиты» за счет освободившейся соседней квартиры, теперь все детективы имели по своему письменному столу и серому металлическому сейфу. Для бесед с клиентами была выделена отдельная комната с эркером. Аня туда поставила фикус в кадке. Сама она находилась в приемной, как раз между кабинетом шефа и мужа. Шефа она соединяла по телефону с клиентами и докладывала об их приходе. Все в лучших традициях Деллы Стрит — помощницы знаменитого Перри Мейсона из детективных романов Эрла Гарднера. Аня тоже в последнее время пристрастилась к чтению зарубежных детективов. В кабинет к мужу она заходила редко. Разве что принесет чашку кофе с печеньем. Ей хватало и одного шефа, который изрядно загружал ее работой. В ведении Анны был весь с каждым месяцем пополняющийся архив, печатание срочных бумаг и контрактов, обязана была напоминать Дегтяреву о назначенных на определенные часы встречах с клиентами и представителями правоохранительных органов, не забывавших своих «младших» коллег. По крайней мере они считали «частников» младшими братьями. И в отличие от американских полицейских чинов не грозили им лишением полномочий и лицензий. Тут никакой ревности и быть не могло: расследований преступлений на всех хватало...

Один благодарный клиент из кооператоров преподнес в дар агентству кофемолку, кофеварку и увесистый бумажный пакет кофе в зернах. В торжественных случаях Аня готовила для сотрудников настоящий душистый кофе, она даже принесла из дома керамический кофейный сервиз на шесть персон.

И вот что поведал Стас детективу.

В их совместное предприятие стали приезжать из Германии представители фирмы, с которой они имели дела. Нильский особенно не вдавался в подробности, но Иван понял, что совместное предприятие занимается продажей в Петербурге за рубли немецкого баночного пива, колготок, видео- и аудиокассет, шоколада. Немцы не гнушались нашим сырьем, вплоть до коровьих почек и кишок. Разницу в бартере они выплачивали российским коллегам в марках. За натуральный мех платили долларами. За шкурами пушных зверей приходилось летать в Сибирь и на Дальний Восток. Туда же возили бытовую технику, видеоаппаратуру. В общем, предприятие процветало, не случайно Нильский пригнал из Дюссельдорфа своим ходом почти новенький «Мерседес». Правда, посетовал, мол, лучше бы он купил там нашу испытанную «Волгу».

На иномарки больше обращают внимания, завистливое хулиганье норовит устроить какую-нибудь пакость: поцарапать кузов или проколоть шины. Угнать трудно, Стас поставил новейшую сигнализацию, так и тут неприятности: по ночам она срабатывает даже если кошка на машину вспрыгнет. Приходится ночью бежать из квартиры во двор и выключать сигнал — понятно, жильцы недовольны.

Недавно Стас заметил, что один из немецких коллег Миша Бронх что-то часто зачастил в Петербург, где он до эмиграции в ФРГ проживал. Был несколько раз в гостях у него, Стаса. Разумеется, познакомился с Соней. Мише 35 лет, у него свой коттедж в Дюссельдорфе, две машины, он холостяк. Стал привозить из Германии дорогие подарки для нее. Соня, конечно, не отказывалась — женщины падки на это! Одни французские духи, преподнесенные ей на день рождения, стоили тысячи! Не нравилось все это Стасу, но что он мог поделать? Запретить Бронху дарить ценные вещи? Или отказать ему от дома? От Миши многое зависело, он был в дюссельдорфской фирме не последним человеком. И петербургский шеф Стаса велел ему всячески привлекать Бронха. И вот с месяц назад тот прибыл в Петербург и надолго застрял здесь, хотя никаких особенных дел по фирме не было. Остановился он не в гостинице, как это делал раньше, а снял у старого знакомца квартиру на улице Рубинштейна. Несколько дней тому назад Стас совершенно случайно увидел Соню на углу Рубинштейна и Невского проспекта. Он не подошел к ней, а вечером дома завел разговор, что она делала и где была. Жена сказала, что весь день провела в постели, у нее болела голова после вчерашней попойки, кстати, на ней был и Миша Бронх, пробовала читать «Поющие в терновнике», но вскоре уснула. Стас заметил, что днем звонил с работы, но телефон молчал. На что Соня ответила, что аппарат она отключила... Это была первая ложь. Стас проглотил ее, так как не захотел ссориться с женой. Вечером они были приглашены в Солнечное на дачу к его шефу. Тот тоже был неравнодушен к Соне, но Стас понимал, что, имея красивую жену, нужно быть снисходительным к ее поклонникам, до тех пор, конечно, пока соблюдаются приличия... Так вот на том самом вечере приличия не были соблюдены: Стас видел, как Соня и приглашенный на вечеринку Бронх целовались на берегу залива, куда все направились полюбоваться закатом. Они отстали от компании, укрылись за толстой сосной на пляже и присосались друг к дружке... Рассказывая об этом, а он именно употребил слово «присосались», Стас даже скрипнул зубами.

— Что я должен был сделать по-вашему? — уставился он на внимательно слушавшего Рогожина. — Набить обоим морды? Устроить скандал? Завтра же мой шеф вытурил бы меня с работы. Миша Бронх — это фигура, от него многое зависит в нашем деле, а кто я? Свистни, и на мое место прибегут сотни и еще ручку шефу будут целовать за такую манну небесную!

— Работа у вас — манна небесная? — улыбнулся Рогожин.

— Где шелестят долларами и пахнет заграницей, там за работу жизни своей и чужой не пожалеют, — угрюмо произнес Нильский. — Вы что, не на этом свете родились?

— Я, видно, родился под другой звездой...

— Не каждому выпадает в этой жизни настоящая удача, — самодовольно произнес Стас.

— И вы сделали вид, что ничего не заметили? — вернул разговор в прежнее русло Иван.

— Если этого прилипчивого подонка Болтунова можно было припугнуть — с тех пор, как мы его припугнули на Заневском проспекте, он меня и Соню оставил в покое — то с Бронхом этот номер не пройдет... Я не знаю, что мне и делать: или потерять работу и сохранить жену или держаться за фирму и на все закрыть глаза...

— Закрывайте, — равнодушно заметил Иван.

— Черт бы их всех побрал! — вырвалось у Нильского.       

Он действительно выглядел растерянным и беспомощным. В серых выразительных глазах сквозила тоска, длинные, с ухоженными ногтями пальцы, теребили молнию на кожаной куртке с накладными карманами.

«Ну что еще этой дурочке Соне нужно? — глядя на него, размышлял Рогожин. — Красивый парень, хорошо обеспеченный, не хам, по-видимому, вон на «Мерседесе» разъезжает! «По описанию Нильского, Миша Бронх — фамилия-то какая! — был невысокого роста с выпуклыми глазами-биноклями, неряшливой каштановой с рыжинкой бородой вокруг носатого лица на шведский манер, ноги кривые, а руки короткие, зато на пальце перстень с синим бриллиантом, который стоит в Германии столько же, сколько и «Мерседес». Была у Стаса мысль напустить на него того самого приятеля, с которым он приходил к Болтунову, когда встретились там с Рогожиным, но заботливый шеф приставил к Бронху телохранителя...

— Раз вы знаете, что жена вам изменяет, что же мы для вас сможем еще сделать? — спросил Иван.

— Уверен! — горько усмехнулся Стас. — Любой муж до последнего надеется, что это не измена, а так, легкий флирт. Ведь я их за ноги не держал? И потом, я должен наверняка знать: день, час, минуты, когда это было... Вы ведь можете сделать фотографии или записать на видео?

— Это противозаконно, — усмехнулся Иван. — Мы этим не занимаемся. Да и аппаратуры у нас такой нет. Выяснить их отношения я, конечно, смогу, но придется вам поверить мне на слово, впрочем, отчет я вам составлю... для личного пользования. В суде он силы документа не будет иметь.

— Я не хочу с женой разводиться!

— Тогда чего же вы хотите?

— Изменяет мне Соня с этим... вшивобородым пижоном или нет? — помедлив, ответил он. — Вот что меня сейчас мучает.

— Ну, узнаете вы... и день, и час, — сказал Иван. — А дальше? Разводиться вы не хотите, работу терять — тоже. Будете все это носить в себе? Не думаю, что вам станет легче.

— Мне и мать говорила, когда я привел Соню домой, что мне с ней придется еще горя хватить, — признался Стас.

— Хорошо, вы будете знать о своей жене, — закончил с расстроенным Нильским разговор Рогожин. Он записал в свой объемистый блокнот все данные о Бронхе и распорядке дня Сони. Она нигде не работала и как хотела, располагала своим временем, чаще всего она убивала его, шастая по коммерческим магазинам: кое-что ненужное сдавала на комиссию, кое-что покупала.

Вряд ли эти сведения, сумбурно выложенные Нильским, могли пригодиться Ивану, но он терпеливо, не перебивая, выслушал его. В профессии частного детектива умение слушать и выбирать из кучи навоза жемчужные зерна немало значило... Следить за Соней Лепехиной не представляло особенного труда: высокая, стройная темноволосая девушка с крупными карими глазами и маленьким розовым ртом, действительно была красива, редкий мужчина не удостаивал ее своим вниманием. Она к этому привыкла и не смотрела на глазеющих мужчин. Особенно часто подлетали к ней тонконогие черноусые кавказцы — эти славились своей настырностью — но молодая женщина смотрела на них, как на пустое место. И те с разочарованными физиономиями отступали, пожирая ее стройные ноги и высокую грудь влажными глазами.

Витрины магазинов-салонов надолго приковывали ее взгляд. Правда, таких витрин было мало: крошечные частные магазинчики ютились больше в подвалах и закутках, вместо витрин на стенах были намалеваны указатели и стрелки, указывающие проход в такие магазины. Каждый хозяин стремился другого перещеголять каким-нибудь вычурным иностранным названием. Но у Сони были свои любимые магазины на Невском, улице Марата, у Кузнечного рынка. Посещала она самые дорогие и крупные. Свою роскошную шубу она давно сменила на джинсовую юбку и замшевую курточку. Черные блестящие колготки — они стали входить в моду — лакированные туфли на высоком каблуке, пышные, красиво уложенные знакомым мастером каштановые волосы открывали высокую нежную шею. В Соне не было ничего вульгарного, вызывающего, наоборот, некоторая аристократичность просвечивала в ее тонком овальном лице с небольшим, чуть вздернутым носиком.

К бородатому Мише Бронху Сонечка Лепехина наведывалась на улицу Рубинштейна 2—3 раза в неделю, была там с 11 до 13. В это время ее муж скучал в конторе на улице Достоевского. Она еще из дома утром звонила ему и сообщала, что до обеда прошвырнется по магазинам. Обычно в три дня муж приезжал домой обедать. Еду Соня готовила с вечера. Жили они по нынешнему времени на широкую ногу: в холодильнике куры, дорогая колбаса, масло, сыр, мясные паштеты, копченая рыба, фрукты и прочее, что можно купить в кооперативных магазинах и на рынке. Не выводились желтые бананы, Соня их любила, как и ананасы. Нечто эротическое проглядывало, когда она прямо у ларька сдирала желто-белую шкурку с банана и медленно засовывала изогнувшуюся сочную мякоть в свой розовый рот... Соня даже позволяла себе иногда на ночь делать маски для лица из сметаны и лимонного сока. Это при том, что один лимон стоил почти сто рублей.

Миша Бронх — он открывал дверь Соне — был описан Нильским довольно точно: круглое лицо, круглая борода вокруг него, толстые красные губы и выпуклые черные бархатистые глаза. Бриллиант на втором пальце от мизинца левой руки посверкивал как глаз хищного зверька. Широкая мягкая кожаная куртка, джинсы, кроссовки — все как и у российских преуспевающих бизнесменов.

В это пасмурное петербургское утро Иван сидел в дегтяревской машине под окнами пятиэтажного старинного дома, где в двухкомнатной квартире на третьем этаже ворковали за накрытым столом с шампанским и популярным ликером «Амаретто» Миша Бронх и Сонечка Лепехина... В отсутствие хозяина, Рогожин побывал там и установил крошечный микрофон, по виду напоминавший засохшую сливу. Он закрепил его клейкой лентой за картиной, висящей в изголовьях широкой тахты, накрытой длинношерстным пледом. На старом, потемневшем полотне неизвестного мастера изображена обнаженная Венера и сатир, а за деревьями прятались пухленькие крылатые купидоны с луками. Осклабившийся, с острыми рожками и козлиной бородой, старик, похотливо простер свои волосатые руки к полулежащей белоснежной с розовыми круглыми грудями, Венере. На чувственных губах Богини сладострастия мечтательная улыбка, не о сатире она думает, а о красавце Адонисе...

В машине находился портативный аппарат с магнитофоном, записывающий все, что происходило в комнате. В январе Иван и Дегтярев принимали в Санкт-Петербурге трех частных детективов, приехавших сюда из рассадника преступности, знаменитого Чикаго. Крепкие, веселые ребята. Им показали город на Неве, отвезли даже в Комарово к Глобову, который знатно угостил заморских гостей. Переводчиком был один из служащих миллионера. Неделю пробыли в Петербурге американские детективы, а уезжая, подарили агентству вот этот аппарат с набором всевозможных микрофонов.

Не поскупились и дали два десятка крошечных магнитофонных кассет. Они бы подарили и «магнум», но он был записан в декларации, иначе они не провезли бы его в «Боинге». Сейчас за этим очень строго следят.

Аппарат действовал отлично: мало того, что записывал на пленку, но прямо в машине можно было услышать все, что происходит в комнате. И занимал такой аппарат совсем немного места. Снаружи в машине его не увидишь, как и наушник в ухе Рогожина. Моросил мелкий дождь, он шуршал о крышу машины, избороздил извилистыми струйками стекла. В мусорных металлических баках копошились голуби. С балкона пятого этажа за ними наблюдала взъерошенная ворона. Неожиданно спланировав вниз, она выхватила из бака высмотренную сверху белую корку и снова взмыла на железные перила баков. Три школьницы, спрятавшись под ржавым железным навесом, курили сигареты, иногда чему-то громко смеялись. Скоро они убежали со двора, наверное, близко школа: покурили и снова на уроки.

Без всякого удовольствия слушал Иван пустую болтовню на третьем этаже. Вроде бы уже привык к тому, что приходится заниматься такими делами, но что-то в душе протестовало против этого. Американские детективы рассказывали, что им доводится заниматься делами почище элементарного прослушивания — в ход пускают и кулаки, и дубинки, и оружие. Делают фотографии в самые интимные моменты в постели. Такая уж работа детектива... Но если ты честный и порядочный человек, то вытравить из себя совесть, стыд невозможно. Иван сейчас занимался непорядочным делом: подслушивал частную жизнь незнакомых ему людей, не только подслушивал, но и записывал на магнитофон, а разве проникать в чужие запертые квартиры порядочно? Пусть даже ради выяснения истины? А вот ему приходится делать то и другое. В квартиры подозрительных людей наведывались в их отсутствие и работники уголовного розыска, госбезопасности, подслушивали телефонные разговоры, устанавливали микрофоны... Об этом сейчас открыто пишут в газетах. Конечно, кассету с записью он не отдаст клиенту, позволит лишь прослушать ее в его присутствии. Хотя и опасно было задерживать на месте преступления воров и бандитов, но то была настоящая мужская работа, пригодился ему армейский опыт, а вот сидеть в машине с микрофоном в ухе... Из бесед с американцами Иван понял, что их не мучают сомнения на этот счет, они получают от начальства задание и стараются его выполнить, как можно лучше. За это им деньги платят, повышают в должностях. А разве журналисты, залезающие к знаменитостям чуть ли не в постель, лучше? Чтобы добыть сенсационный материал, они готовы на все, но журналисты интригуют своих читателей, вызывая у них низменный интерес к известным людям, кинозвездам, а частные детективы помогают своим клиентам, спасают их от преступников, разрешают и самые сложные нравственные проблемы...

Успокоив себя подобным образом, Иван стал внимательно прислушиваться к разговору.

Бронх: ...теперь это совсем другой Ленинград, чем был раньше.

Соня: Санкт-Петербург, дорогой... Ленинградом только замшелые партийцы наш город называют. Дедушка Ленин оказался не таким, каким нам его с первого дня рождения представляли: добрым, умным, ласковым! Он был жесток, ненавидел русский народ, хитер и...

Бронх: Ну его к черту, дедушку Ленина! — послышался хриплый смех. — Тебе налить?

Звон стекла о стекло, бульканье, какой-то скрип.

Соня: Мне кажется, Стасик обо всем догадывается.

Бронх (беспечно): Ну и пусть!

Соня: Как это пусть? Он ведь мой муж.

Бронх: Если я даже на его глазах тебя трахну, он ничего не скажет.

Соня: Я не люблю это слово: «трахнуть»!

Бронх: Есть и другое слово...

Соня: Миша, Бога ради! И потом он любит меня.

Бронх: Я думаю, он больше любит валюту, чем тебя. Предложи ему солидный куш — и он продаст тебя не задумываясь.

Соня: Ты его не знаешь.

Бронх: Стаса-то? (смеется). У вас тут все помешаны на долларах! Оно понятно, рубли попали в гиперинфляцию, а жить-то красиво все хотят. Сонечка, ты не обольщайся насчет своего красавчика — он променяет тебя на богатую старуху из-за рубежа, лишь бы на ее счету денежки водились. Жаловался, что ты ему дорого обходишься.

Соня: Вот скотина! Да не ты, Мишель, а Стас!

Бронх: Мое предложение в силе, моя радость, бросай своего ковбоя и поехали в процветающую Германию. Неужели не видишь, что тут творится? По всем швам, как гнилая одежка, расползается СССР, теперь с треском расползается и РСФСР. Люди с окраинных республик озверели, русские бегут от них, идет настоящая война в Армении, Азербайджане, Грузии. А что устроили молдаване в Бендерах? А у вас в Петербурге? Кавказцы открыто приезжают вас грабить, убивать, а вы молчите, все терпите! Да что же это за жалкий, тупой русский народ?! Над вами потешается Америка, Европа! Ваши гангстеры было сунулись пожировать в Германию, но там быстренько показали им, где раки зимуют... Я родился здесь, почти всю жизнь прожил в Питере, но ни за какие коврижки сюда не вернусь. В этот грязный вонючий город, где даже знаменитый Невский превратили в помойку! По-моему, у вас давно уже никто не работает — все на улицах торгуют: и стар, и млад. Я много где побывал, но столько нищих, как у вас, во всей Европе не встретишь. Я эти рожи не могу больше видеть на улицах. Когда-то в СССР ленинградцев считали интеллигентными людьми, мерилом нашей культуры, а сейчас? Пьянь, рвань, брань... На весь мир трезвонят, что голод в России, а пьяные пачками на тротуарах валяются! И даже женщины. И это тогда, когда бутылка водки стоит черт знает сколько!

— Подонки и нищие пьют лосьоны, одеколоны... — вставила Соня.

Бронх: Сонечка, ты не должна жить в этой агонизирующей стране, ты красива, умна, ты здесь выглядишь белой вороной, а там я тебе создам такие условия, которых ты достойна. Признаюсь, что немкам далеко до русских девочек...

Соня: Я языка не знаю.

Бронх: Думаешь, я знал, когда туда приехал? Выучил, я тебя за пару месяцев натаскаю.

Соня: Налей мне коньяка, нет, лучше «Амаретто».

Снова звон бутылки о рюмку, бульканье. И какой-то странный скрип. Стол шатается или стул с изъяном?

Бронх: Я люблю тебя и хочу на тебе жениться. У меня там свой дом, две машины, счет в банке. Ваша фирма мне приносит изрядный доход. У меня постоянная виза. Сюда мы будем приезжать, когда ты пожелаешь.

Соня: Ты говоришь грязь, мразь, пьянь... Но меня все это не касается. Я не хочу этого видеть. Я живу сама по себе и ни в чем себе не отказываю. Хожу в те магазины, где нет очередей... И Стасика жалко... Говорю же, он любит меня, носит на руках.

Бронх (смеется): Мне тебя будет, конечно, не поднять... (бульканье, откашливание). Ну а ты-то его любишь?

Соня: Я никого не люблю. Даже тебя, Мишель.

Бронх (громко смеется): Спасибо за откровенность! Моей любви к тебе хватит на двоих, моя радость!

Соня: Не называй меня так — это же пошло!

Бронх (говорит что-то по-немецки. Иван разобрал лишь слово «фрау»).

Соня: Это было признание в любви?

Бронх: Что-то в этом роде...

Соня: Стасик без меня пропадет: сопьется, его выгонят с работы. Я не могу такой грех взять на душу.

Бронх: Какому ты Богу молишься?

Соня: Я забыла, что ты другой веры!

Бронх: У меня один Бог — деньги, моя радость!

Соня: Я же тебя просила, Мишель?

Бронх (насмешливо): Сколько в тебе достоинств, Соня!

Соня: Господи, уже половина двенадцатого! Стас придет обедать в два часа. Он в восторге от моей стряпни. Я готовлю такое жаркое из молодой свиньи — пальчики оближешь!

Бронх: Коньяку или ликеру?

Соня: Поторопись, милый, я не хочу неприятностей.

Бронх: Сама же говоришь, он тебя на руках носит... Пусть привыкает.

Соня: К чему?

Бронх: Есть тут у меня одна идейка...

Протяжный скрип пружин дивана, шуршание, стук сбрасываемой на пол обуви, шепот, чмоканье.

Соня: Подожди, я схожу в ванну.

Бронх: Можно, я с тобой?

Соня: Как хочешь...

«Слава Богу, — с облегчением подумал Иван, выключая аппарат. — Они меня избавили от ахов, охов, сюсюканья и мерзких возгласов...»

Нечто подобное он уже записал для Нильского в прошлый раз. Ненасытный Мишель Бронх за час овладел Соней дважды.

Однако пленку Станиславу Нильскому так и не довелось прослушать: через несколько дней, когда у Рогожина был отпечатан на машинке полный отчет о встречах Сони Лепехиной и гражданина Германии Михаила Бронха, в контору на улицу Жуковского прибежал взволнованный клиент и радостно затараторил:

— Деньги я внес в вашу кассу — мы в расчете. Мне больше ничего от вас не нужно. Мы с женой уезжаем на год в Дюссельдорф. Уже и контракт подписали. Жилье и все прочее предоставит Михаил Бронх.

— Вас уже не интересует: изменяла вам жена или нет? — уточнил Иван, скрывая иронию.

— Я вам говорю, мы на целый год уезжаем в Европу, Иван Васильевич! Я счастлив! И платить мне будут марками, а не бумажным хламом, называемым советским рублем! Понимаете вы это или нет?

— Поздравляю вас, — в том же тоне проговорил Рогожин, закрывая тонкую папку.

— Как я рад отсюда вырваться! — не мог успокоиться Нильский. — Здесь мы живем на пороховой бочке.

— Я думаю, вы преувеличиваете.

— Того и гляди, вспыхнет гражданская война. Народ злой, завистливый — мне опять поцарапали на «Мерседесе» дверь.

— Распишитесь вот здесь, — протянул ему скрепленные листы Иван. — Я задание выполнил и вы удовлетворены. Это для нашего архива.

— Я думаю, теперь эти бумаги лучше всего...

— Я вас понял, — сказал Иван.

Нильский даже ради любопытства не полистал бумаги, не попросил хотя бы прослушать пленку.

— Это все Соня устроила, — возбужденно продолжал он, но смотрел не на детектива, а на икону Георгия Победоносца. — Значит, она меня любит, верно, Иван Васильевич?

Иван промолчал. Соня очевидно, правду сказала Бронху, что никого не любит. Скорее всего, любит она себя и красивую жизнь, а теперь это не осуждается.

— Иначе она могла бы уехать вместе с ним? На кой черт я им понадобился?

— Успехов вам, — улыбнулся Иван. Ему не хотелось подавать руку суетящемуся Нильскому, но тот сам протянул и долго и радостно жал руку Рогожина.

Иван упорно всякий раз после спектакля с участием Наталии Павловны Вольской встречал ее у выхода, сажал в машину и отвозил в Купчино на Звездную улицу, где она жила с Элеонорой в однокомнатной квартире на одиннадцатом этаже кирпичного дома-башни. Он знал, когда Натали освобождалась, Элеонора, в отличие от нее, не могла уйти до конца спектакля — ей нужно было одевать и переодевать артистов, потом развешивать на разборных вешалках костюмы, платья. За ней числился и небогатый реквизит. Конечно, случалось и так, что Натали не выходила и ждала свою сожительницу, но, по-видимому, ей было интересно общаться и с Рогожиным. Как-то призналась, что Рыкунова совсем отгородила ее от людей, а ее странная компания поднадоела Вольской. В основном у нее собирались студентки Театрального института, Института культуры, что у Кировского моста — тоже любительницы острых ощущений. Одни женщины, одни и те же феминистские разговоры, уничижительная критика современных мужчин, вырождающихся, по их мнению. Элеонора и ее знакомые искренне были убеждены, что будущее принадлежит женщинам: мужчины спились, генетически ущербные, сексуально неполноценные, гораздо слабее и глупее женщин. У них и смертность почти на десять лет раньше наступает. Чтобы род людской не кончился, современная медицинская наука далеко продвинулась в этом отношении вперед: искусственное оплодотворение, пересаживание оплодотворенной яйцеклетки непосредственно в матку. При таком методе можно по каталогу выбрать любого талантливого производителя вплоть до лауреата Нобелевской премии. Не хочешь сама рожать — за деньги это сделает для тебя любая женщина-кормилица. И ребенок будет полностью принадлежать матери — отец даже не будет знать, кто воспользовался его спермой из пробирки...

Все эти разговоры утомляли Натали, о детях она пока не думала, а уж если решит завести ребенка, то воспользуется для этого старинным дедовским способом...

Однажды на набережной Фонтанки, где Иван дожидался Вольскую, произошла у него первая встреча с Элеонорой. Конечно, из машины он видел ее много раз, но вот так — нос к носу, — столкнулся впервые. Видно, Рыкуновой надоело, что он увозит от нее Натали и она решила положить этому конец. Понял это Рогожин по ее решительному виду и целеустремленной походке. Он стоял у парапета и смотрел на воду, где медленно проплывала утка с десятком послушных утят. Плыли они цепочкой — один за другим, повторяя все движения матери. Селезень держался в стороне, будто пастух, оберегающий свое стадо.

— Вы оставите в покое Натали? — с ходу в лоб заявила ему черноглазая фурия с фигурой юноши-спортсмена. — Неужели вам не понятно, что никогда не вернется к этому пузатому мешку, набитому деньгами?

— Вы имеете в виду Глобова? — спокойно сказал Иван. Он давно ждал этой встречи. — Я бы не сказал, что пузатый.

— Не стыдно вам за деньги преследовать молодую женщину? Я могла бы вас понять, если бы вы были в нее влюблены, но вы ведь действуете по чужой указке? И много вам за это платят?

Выразительные, с мрачным блеском, глаза ее сверлили его, тонкие губы искривила презрительная усмешка. Плечи у нее явно шире бедер, а это не нравилось в женщинах Рогожину. Да и можно ли назвать женщиной эту сухопарую, мускулистую особу? У нее даже темнел пушок, над верхней, зло поджатой, губой.

— Теперь никакой зарплате не угнаться за ценами, — улыбнулся Иван.

— О ценах и рынке вы лучше побеседуйте на досуге дома со своей беременной женой, — жестко сказала она. — Я не хочу, чтобы вы портили настроение моей подруге.

— Подруге? — невинно заметил Иван. Жену его ей не следовало бы задевать.

— А это вас не касается, — отрезала она. — На вид вполне приличный молодой человек, а занимаетесь черт знает чем!

— Это моя работа, — вставил Иван. Ее гневные слова отскакивали от него, как от стены горох. Что это: профессиональная терпимость? Или оскорбления его уже не задевают?..

— Вы сами-то хотя бы понимаете, насколько это неприлично, чем вы занимаетесь?

— А чем вы занимаетесь — это прилично? — улыбнулся он и вспомнил, что Натали как-то сказала, что у него красивая улыбка. На Рыкунову она, разумеется, никакого впечатления не произвела.

— В отличие от вас мы с Натали — свободные люди и поступаем, как нам нравится. Осуждать нас могут только отсталые, необразованные людишки, — сочла она нужным выразить свою позицию. — Вы хоть имеете представление, что такое свобода личности?

— Ну-ну, — сказал он. — Очень интересно.

— Метать бисер... — соизволила она скривить тонкие губы в высокомерной усмешке. — Где вам понять нас? Вам же десятилетиями вбивали в головы мещанские понятия о морали и нравственности. Вы ничего дальше своего носа не видите. Наверное, на небо никогда не смотрите?

— Смотрю, — ответил он. — И даже знаю, где находится созвездие Близнецов.

Это ее явно озадачило: почему Близнецов, а, например, не Волосы Вероники или Скорпион?.. Но вступать в дискуссию не пожелала, сурово сдвинула черные густые брови и уже раскрыла злой рот, чтобы сказать какую-нибудь гадость, но Рогожин упредил ее:

— Мой Бог на небе, а ваш повелитель скорее под землей, так что от неба не ждите спасения.

— Чтобы я вас больше здесь не видела... — прошипела она.

— Даже так?

— Натали больше не хочет с вами встречаться.

— Пусть она сама мне об этом скажет, — миролюбиво заметил Иван. Он не поверил костюмерше. Чувствовал, что артистка привыкла к нему, охотно садится в машину, разговаривает, иногда откровенно соблазняет, но это скорее всего — игра. Иван даже попытки не сделал ее поцеловать, что только подзадоривало Натали. Уж она-то знала о своей неотразимости. И эта игра ее явно забавляла. Но и Рогожин знал, что как только он начнет поддаваться, таять, то быстро утратит привлекательность в ее глазах, то есть, станет одним из тех, кто домогаются ее.

— У вас даже машина чужая, — презрительно заметила Элеонора, окидывая взглядом видавшие виды «Жигули».

— Теперь иметь свою машину накладно, — не терял спокойствия Иван. — Была у меня «Нива», да украли. Дети Ада.

— Кто? — удивилась она.

— Ваши дальние родственники по линии Сатаны, — отомстил ей Рогожин.

— Что вы мелете, болван!

Самообладание прежде всего. Стоило потерять контроль над собой, дать волю чувствам и можно хорошо начатое дело завалить. Ядовитые реплики Рыкуновой ничуть не задевали, кроме момента, когда она задела Аню, было даже интересно, что же она предпримет, поняв, что словами его не проймешь. И он не ошибся. Она предприняла — чего уж он никак не ожидал! — чисто мужскую попытку убедить его: встала в боевую стойку, резко задвигала тонкими руками со сжатыми кулаками и, пронзая его черными огненными глазами, выплюнула ему в лицо:

— Если вы слов не понимаете, я вас сейчас проучу, недоумок!

Сделала выпад, тоненько взвизгнула, благо набережная была пустынна, выбросила в направлении его живота ногу в кожаной остроносой туфле. Иван без особого труда отклонился, поймал ее за правую руку, завел ее за спину, так что лопатка выпятилась, и добродушно сказал:

— Я не буду прыгать, визжать, махать руками-ногами — это все красиво выглядит в кино — я просто вывихну вам в плечевом суставе ручонку, если вы не успокоитесь. Могу, конечно, и сломать, если вы меня вынудите.

Ей явно не откажешь в здравомыслии, она смирилась, глаза стали нормальными, на губах даже появилась улыбка и на этот раз вполне человеческая.

— Да-a, вы же современный детектив и причем частный. Этакий Арчи Гудвин, — сказала она. — И каратэ вас не удивишь.

— Меня ничем не удивишь, — ответил он и внутренне поморщился: очень уж самонадеянно это прозвучало. И закончил вполне миролюбиво: — Стоит ли нам с вами ссориться? В конце-концов Натали — не девочка. И сама решит, как ей поступить.

— Слышу слова мужа! — усмехнулась Рыкунова. — Но она уже все решила, иначе не жила бы у меня.

— В этом я сомневаюсь, Элеонора...?

— Вы не знаете моего имени-отчества, Иван Васильевич? Для детектива это непростительно.

Дела, ничего не скажешь! Отчества он действительно не знал — его интересовала Вольская, а не она. И тут легка на помине показалась из подъезда Натали. Бросив взгляд на дорогу, легко перебежала к ним, красивое лицо ее порозовело, глаза сияли, как и золотистые волосы на голове.

— Вы уже подружились? — защебетала она с улыбкой. — Тогда у меня предложение: поедемте к нам в Купчино, отметим сегодняшний спектакль, нас всех вместе с режиссером впервые после закрытия занавеса вызвали на сцену!

— Бога ради, — без всякого энтузиазма согласилась Элеонора. — Но наш милый друг детектив не пьет за рулем, разве не так?

— Почту за честь посетить ваше уютное гнездышко, — лучезарно улыбнулся Иван. На этот раз он адресовал свою улыбку Натали.

Проливной дождь загнал Рогожина в первый попавшийся подъезд на Набережной Фонтанки, куда он пришел встречать после спектакля Натали Вольскую. Это не был обычный петербургский моросящий дождик, а настоящий шквальный ливень. Порывы за порывом. Когда Иван выехал из дома — на этот раз на голубой «Ниве», предоставленной в его распоряжение Глобовым — по зеленоватому вечернему небу торопливо бежали подсвеченные солнцем облака, ветер рябил воду в Фонтанке, хлопал форточками в домах, гонял по тротуарам окурки и бумажки от конфет и мороженого. Было свежо, прохладно, но ничто не предвещало шторм. И вот за какие-то несколько минут вдруг все изменилось: вместо рваных облаков появились сумрачные айсберги, тяжело спешащие на восток, вода тревожно заколыхалась меж гранитных берегов, белые хлопья пены долетали до чугунных решеток, стая испуганных голубей суматошно пролетела под арку, взъерошенная серая кошка, припав к асфальту, прошмыгнула в подвальное отверстие. Налетевший со свистом ветер задирал женщинам юбки, лохматил волосы. До того живший спокойной размеренной жизнью город замер в тревожном ожидании, а его обитатели будто при ускоренной киносъемке засуетились, по-муравьиному забегали в разных направлениях. И что удивительное, никто не смотрел на зловеще темнеющее небо, а лишь под ноги и по сторонам. Все оглушительнее грохотал гром, частые вспышки зеленоватых молний отражались в окнах и витринах, ветер набирал силу, он уже не свистел, а выл и стонал, как раненный зверь, кто был в это время на Дворцовой набережной, увидел, как на Неве боролись встречный ветер и течение. Потемневшая вода прямо посередине вздувалась и поднималась огромным желтоватым гребнем, чем-то напоминая тот самый фантастический океан на леммовском Солярии. Но там разумная водная стихия рождала чудовищ, а Нева могла «родить» лишь наводнение.

Стоять в душном подъезде надоело — сюда уже набились прохожие — и Рогожин вышел на волю. Хлесткие дождевые капли ударили в лицо, ветер не давал глубоко вздохнуть, пришлось нырнуть под ближайшую арку, где никого не оказалось. Был уже вечер и в окнах зажигались огни. По шелестящему мокрому асфальту проносились машины, из-под колес летели белые брызги, будто налившиеся кровью глаза пещерных чудовищ светили в мокрой мгле светофоры. Молния все окрест осветила колдовским светом, почти мгновенно громыхнуло над самой головой и вдруг стало тихо, но это продолжалось недолго, вскоре с неба пришел могучий ровный гул — это хлынули из заполонившей все небо гигантской тучи ливневые потоки. Серебристые прямые струи со звоном разбивались об асфальт, порождая весело пляшущие фонтанчики, из водосточных труб с музыкальным шумом выплескивались потоки будто кипящей воды. Весь город заполонил гул низвергающегося с грозно притихшего неба дождя.

Глядя на расходившуюся в гранитном ущелье Фонтанку и потоки воды, устремившейся с тротуара под арку, Иван вспомнил странный вечер в Купчино на квартире Рыкуновой. Никогда нельзя делать скоропалительные выводы о человеке — это тоже было важным правилом в работе Рогожина, но разуму не прикажешь делать свои подчас неверные умозаключения: Элеонора казалась ему порождением сатанинских сил, наверное, так и есть, но все это не мешало ей быть умной, проницательной и умеющей подчинять других женщин, точнее, она была личностью. Рыкунова прекрасно разбиралась в запутанной политической обстановке, делала тонкие и умные выводы, высказывала неординарные мысли. Например, она утверждала, что нынешние изменения в условиях человеческого существования поставили в тупик большинство пожилых людей и совершенно изменили мировоззрение и облик молодежи: совершился стремительный скачок от многолетнего фарисейского воспитания в духе социализма и коллективизма к полной вседозволенности, отрицанию внушенных с яслей авторитетов, к свободе личности. Не все, конечно, правильно все поняли, например, преступный мир, пользуясь политической неразберихой, безвластием, быстро набрал силу и подчинил себе многие новые структуры, даже власть на местах и в центре. Но в любом случае людям вчерашнего дня не стоит надеяться на возврат к старому — этого уже никогда не произойдет. И потом старики, пенсионеры уже не могут оказывать влияние на жизнь, политику. Сколько бы ни махали на митингах красными флагами и плакатами, СССР не возродится. Получив нежданно-негаданно свободу и независимость, люди разных национальностей не поменяют ее на чугунные оковы, надетые пришедшими к власти в семнадцатом большевиками. Может, эта самая свободная и независимость еще больше ухудшит их жизнь, но они будут цепляться за эти веками заманчивые символы, да что цепляться — драться за них, кровь проливать. Конечно, сейчас наверху полно рвачей, взяточников, воров, политиков безбожно обманывающих доверчивых людей, но это ненадолго, уже сейчас их называют временщиками. При нынешней разнузданности средств массовой информации еще можно какое-то время морочить головы людям. Ящик с экраном — могучая сила! Он с утра до вечера вбивает в головы то, что нужно нынешним хозяевам страны. И будет вбивать, журналистам за это хорошо платят. Пока у нас все уродливо и чудовищно, но ведь перед глазами опыт цивилизованных стран? И его можно перенять. Да и молодые люди начинают зорко следить за хитроумными манипуляциями политиков, обирающих россиян. Чиновники и бюрократы соцсистемы, привыкшие ни за что не отвечать и разбазаривать народное достояние, и теперь пытаются это делать, лично обогащаясь, но миллионы пар глаз наблюдают за ними, копят злость и негодование — они ведь сами проголосовали и за тех народных депутатов и президентов, которые их так нагло и подло обманули и предали. В голод и холод вон какие рыла наели! Не стыдно таким розовым поросям на экране красоваться и, сыто рыгая, толковать о том, что нужно еще больше подтянуть пояса, потерпеть, мол, потом будет лучше... Когда и кому? Опять же только им, сотрудничающим с мафиями, миллионерами, ворами и спекулянтами. Те их кормят до отвала самым вкусным и забивают их мошны не только миллионами обесцененных советских рублей, но и валютой...

Со всем этим Иван готов был согласиться. Элеонора и дома была энергичной, стремительной, долго не могла усидеть на одном месте. К Рогожину она относилась как к неизбежному злу в ее квартире, зато на Натали посматривала с такой нежностью и любовью, что Иван поражался, он никогда не видел, чтобы женщина так могла смотреть на женщину. Этот чуждый для него мир был ему непонятен. Не то, чтобы его раздражало внимание, проявляемое Рыкуновой его подопечной, он ведь не был любовником Вольской и не собирался им стать. Он дал слово Глобову и намерен его сдержать, разве иначе бы он оказался здесь в столь поздний час? Раздражало другое — откровенное бесстыдство обеих, они часто целовались, гладили друг друга. Его угостили коньяком, черным кофе, вкусным печеньем «крекер», был на блюдечке даже нарезан лимон. Книг в комнате было не очень много, совершенно не видно детективов, зато литературы на темы черной магии, эротики, секса, загробной жизни, разной бесовщины было предостаточно, что и определяло вкусы хозяйки. «Молот ведьм», «Изгоняющий дьявола», «Знамение», «Адвокат дьявола», «Жюстина» маркиза де Сада, красиво изданный и дорогой двухтомник Блаватской. Иван видел на книжных развалах эти тома стоимостью около тысячи рублей. Впрочем, скоро стало ясно, откуда достаток у Рыкуновой. Работая костюмершей в театре, она еще и шила на дому. У нее была изящная японская швейная машинка цвета слоновой кости. Она как произведение искусства стояла на квадратном столе у окна, тут же белый импортный утюг на подставке, корзинка с выкройками, нитками-иголками. Элеонора, по-видимому, слыла модной портнихой. За то время, что Рогожин был у них, несколько раз звонили клиентки. Повесив трубку, она небрежно роняла: «Жена академика, дочь зампреда Петросовета...» Позже Натали сказала, что если бы Элеонора ушла из театра, то она в несколько раз больше бы зарабатывала шитьем, но она любит искусство — жить без театра не может.

Листая том «Молот ведьм», написанный двумя монахами-инквизиторами еще в XV веке, Иван обмолвился, что вот, мол, раньше были ведьмы, черти, демоны, привидения, а куда они в наш век подевались?

На это Элеонора довольно остроумно ответила:

— Раньше люди верили в Бога и страшились нечистой силы, которая из кожи лезла, чтобы заполучить душу... Вспомните хотя бы «Фауста» Гете, но после того, как большевики убили веру в Бога у русских, разрушили святые храмы и разогнали священнослужителей, Дьяволу не нужно стало соблазнять смертных, чтобы заполучить их душу. Они и так даром стали принадлежать ему. Нет веры в Бога, значит все достается Сатане. Некого стало соблазнять, запугивать, склонять к греху — с семнадцатого года на всей Руси стал править бал Сатана, как провидчески написал в талантливом романе «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков. Делать нечего стало бесам, привидениям, вурдалакам. Мир шагнул вперед в смысле развития цивилизации: если люди добились в техническом прогрессе таких сногсшибательных успехов, что полетели на Луну, то и ведьмы теперь не порхают на примитивном помеле, как на заре цивилизации в средние века, к их услугам летающие тарелки, космические корабли, да и называть нечистую силу стали полтергейстами, инопланетянами и другими научными именами. Нечисть, она быстро ко всему приспосабливается.

— Вы в Бога верите? — задал ей вопрос Иван.

— В Бога? — скрипуче рассмеялась Рыкунова. — Если бы Бог любил людей, он не допустил бы, что их в России довели до такого скотского состояния...

— Бог ли? — возразил Иван.

— Я верю в Дьявола, в приход Антихриста... Бог отвернулся от людей, что же толку ему молиться, верить в Него? Он все равно не услышит. Люди оказались ближе к Дьяволу, чем к Богу. И Он в этом за последнее столетие убедился. Богу нужно все человечество уничтожить и заново создать Адама и Еву, но уже совсем других. И Боги ошибаются. Новые люди действительно будут созданы по образу и подобию Господа Бога, а нынешние все больше по своему образу жизни, деятельности и даже облику походят на Сатану и его бесов...

«Это и к вам, Элеонора, относится!» — усмехнулся про себя Рогожин. Во время этого диалога худощавое лицо Рыкуновой еще больше обострилось, глаза светились колдовским блеском, мелкие зубы прихватывали нижнюю губу, отчего лицо принимало хищное выражение. И еще Иван подумал, что она не права: рядом с ней Натали выглядела истинным ангелом! Ей бы только крылышки — и может с успехом позировать гениальным художникам эпохи Возрождения, изображавшим на полотнах библейские сюжеты.

— Вы уж меня, пожалуйста, не причисляйте к нечистой силе, — будто прочитав его мысли, заметила Элеонора. — Ведьмы и бесы вредили людям, а у меня такой склонности нет. Я жалею людей.

Так, безусловно, могла сказать только сильная женщина. Кстати, ангелоподобная синеглазая и золотоволосая артистка и свой маленький ротик не раскрывала, слушая подругу. Широко распахнутыми глазами она смотрела на нее и молчала, а что было в ее красивой головке, один Бог знал. При всей своей кажущейся наивности Натали была далеко не простушкой. Иван иногда ловил на себе ее испытующий взгляд, она с удовольствием следила за их спором, а вот на чьей она стороне, понять было невозможно.

Странный был этот вечер. Внутренне подготовленный увидеть в Рыкуновой беспощадного врага, Иван должен был признаться, что ненависти, отвращения к ней совсем не испытывает. По-видимому, Бог некрасивым, ущербным женщинам дарит взамен светлый разум. Чем бы Элеонора смогла еще привлечь к себе Натали? Какой силой убеждения и логикой нужно обладать, чтобы изначально физиологически нормального человека склонить к предосудительной порочной связи?..

Выпив несколько рюмок коньяку и чашек крепкого черного кофе, Иван распрощался с подружками, другого слова для них он так и не подобрал. И уже на лестничной площадке, закрывавшая за ним дверь Натали, шепнула:

— В пятницу заезжайте за мной в театр...

И в голосе ее и взгляде почудилось ему нечто обнадеживающее. Уж не решила ли артистка порвать со своей сожительницей?

И вот сегодня пятница. Банный день, но к черту баню! Натали будет свободна после второго акта, это в половине десятого. Не то, чтобы он волновался, но чего-то нового от сегодняшней встречи ожидал. Так ему подсказывала интуиция, а он ей в последнее время все больше доверял. Кажется, ливень затихает. Он выглянул из арки: отощавшая туча драконом тяжело протащилась через весь город, темно-серый длинный хвост ее был светлее, чем свирепая огнедышащая пасть. Он усмехнулся такому сравнению. Но что-то в расползающейся туче и впрямь напомнило легендарного дракона из сказок и мультфильмов. Время бы Натали появиться из парадной. Если с сумкой, то Иван не ошибся — она покидает Рыкунову. В последние встречи он все больше убеждался, что привязанность к костюмерше у Вольской ослабевает. Она уже без прежней восторженности отзывалась о ней, что-то у них разладилось, возможно, сказалось влияние Рогожина. Он не упускал возможности поговорить с Натали о том, что она обкрадывает себя: с такой красотой принадлежать женщине!.. Разве это не дико? Неужели им вдвоем не скучно? Не угнетают ее, Натали, противоестественные ласки? Пусть искусные, изощренные. Вот ему, Рогожину, неприятно прикосновение мужчины к себе, он верит, что однополую извращенную любовь изобрел Сатана и кто ею занимается, тот служит ему. А у нее, Натали, на шее золотой православный крестик...

Ему пришлось сходить в Публичку и прочесть в читальном зале несколько трактатов о лесбиянках. Оказывается, в древности на острове Лесбос жили воинственные амазонки, от них и пошла эта лесбиянская любовь. Правда, автор не претендовал на полную достоверность, но приведенные факты звучали убедительно. В беседах с Натали Иван нет-нет и вворачивал несколько фраз, почерпнутых из трактатов... Но она почему-то не реагировала на его возросшие познания в области лесбиянства.

Может, все-таки его слова упали на благодатную почву? Он все больше убеждался, что Наталия Вольская не испорченная, порочная женщина — она бескорыстна, добра, у нее легкий характер, есть чувство юмора. Будь меркантильной, разве ушла бы от Глобова?

— Сколько вы получаете в агентстве? — спросил Глобов, сидя в кресле Дегтярева.

— Две тысячи.

— Я вам буду платить пять, нет, шесть тысяч. Вы будете начальником охранного отряда. Мой паренек по прозвищу «Суперок» пытался залезть в постель к Натали и я его выгнал вчера в три шеи.

— Пытался или залез? — с улыбкой поинтересовался Рогожин.

— Натали призналась, что в Санкт-Петербурге есть лишь один мужчина, с которым бы она изменила мне — это вы.

— Надо же какая честь! — покачал головой Иван. Разговор продолжался уже с полчаса в кабинете Тимофея Викторовича. Шеф или по делу отлучился или специально ушел, предоставив им возможность поговорить наедине. Глобов заявился в агентство без предупреждения — обычно он звонил — и потребовал Рогожина. И вот они сидят напротив друг друга и беседуют. На стене красочный плакат с боевым огнестрельным оружием — тоже подарок американских коллег. Оружие у них отличное.

— Она рассказала мне, как вас соблазняла... Но вы выстояли, почти как святой Антоний! — Андрей Семенович рассмеялся. — Только честно, Иван Васильевич, почему вы не воспользовались, а? Ведь Натали неотразима. Ей приходится отбиваться от поклонников, а тут сама предложила себя и вы отказались. Что вас остановило? Ей-Богу, мне это очень любопытно!

— Я на работе не пью и не прелюбодействую, — улыбнулся Иван. — После того как я женился на Ане, я ей ни разу не изменил. Мне это как-то и в голову не приходило. Допустим, я согрешил бы, но как тогда смотрел бы сейчас вам в глаза?

— Натали права: вы несовременный человек, Иван Васильевич! — рассмеялся он. — Кого теперь волнуют ваши проблемы? У меня много людей в фирме, но вряд ли кто-либо из них рассуждает, как вы. Я плачу им — они трудятся на меня. И все. Больше их ничего не колышет. Если им работа выгодна, они будут держаться за меня, работать на полную катушку, потому что отлично знают, что я их всегда смогу заменить. Надо мной партком и профком не довлеют. Даже больше: я уверен, что многие меня не любят, завидуют и готовы в любой момент заложить. Но чтобы этого не случилось, я имею охранный отряд, пользуюсь вашими услугами.

— Вы полагаете, что политические перемены в нашей жизни вытравили у людей такие понятия как элементарная честность, порядочность, благородство?

— Глядя на молодых людей, спекулирующих на улицах всякой-всячиной, на проституток, пьяниц и хулиганов, на школьников и школьниц, курящих в подъездах, я все больше убеждаюсь, что именно так и обстоят у нас дела. А честь, благородство, патриотизм — все это вытравили из россиян еще большевики после семнадцатого. Они ведь истребили лучших людей России — к власти пришли бесы и преступники. Вот почему легко было заставить сына доносить на отца, а жену — на мужа и наоборот. Выживали в те страшные годы лишь принявшие мораль большевизма. Вот почему тюрьмы и лагеря были переполнены зеками. Доносительство, клевета, подлость стали нормой жизни. И сколько поколений за годы советской власти впитали эту мерзкую мораль с молоком матери.

— Мы же с вами не такие? — возразил Иван. — Дегтярев, Бобровников, мой друг Антон Ларионов... — Да разве мало еще осталось в России честных порядочных людей, которых не развратишь, не сломаешь?

— Вы хотите сказать и не купишь?

— И не купишь, — эхом откликнулся Иван. — Как ни старались большевистские бесы искоренить цвет нации России, потомки благородных людей остались и от поколения к поколению передавали все то ценное и хорошее, что досталось им от благородных предков.

— Поздравляю вас с близнецами, как по заказу: мальчик и девочка! Когда крестины?

— В субботу мы с Аней просим вас быть крестным отцом Петра и Наташи.

— Почту за честь, — церемонно склонил крупную голову Андрей Семенович. — В котором часу и где?

— В Спасо-Преображенском соборе в двенадцать дня.

Глобов придвинул к себе радиотелефон, набрал номер и коротко пробурчал в трубку:

— Подписывайте контракт, я все обдумал.

Беседуя с Иваном, он одновременно обдумывал какую-то сделку! Рогожина поражала кипучая энергия миллионера. Не любил он лезть в чужие дела, но тут не выдержал:

— Крупная сделка?

Андрей Семенович пристально посмотрел ему в глаза и очень серьезно ответил:

— Двадцать миллионов. Через полгода они принесут мне еще десять. Я покупаю деловую древесину в Твери, строю под Выборгом дачный поселок для иностранцев. Продавать им и сдавать в аренду буду только за валюту.

— Под ключ?

— А как же иначе? Я ведь буду дело иметь с цивилизованными людьми! В строительной бригаде у меня нет ни одного пьяницы.

Они помолчали. Глобов опять что-то обдумывал, потянулся было к телефону, но очевидно вспомнив, зачем сюда приехал, повернул голову с серебряной шевелюрой — за последний год он сильно поседел — к Рогожину.

— Так как, Иван Васильевич, по рукам? Идете ко мне?

— Сначала по рукам, а потом по морде... — вдруг вспомнил студенческую поговорку Иван.

— Что?! — вытаращил на него глаза миллионер. У него даже на скулах выступили розовые пятна.

— Мы так в университете шутили, — мягко заметил Иван. — И чего я вдруг вспомнил?

— К людям, которым я доверяю, отношусь хорошо, — отчеканил Андрей Семенович. — Еще никто не пожалел, что работал у меня. Конечно, встречались и такие людишки как Тухлый, этот Суперок, но это редкость. А Суперка я особенно и не виню — Натали совратила бы и святого Августина вместе с Антонием и толстовским отцом Сергием... Просто должность его очень ответственная и такому человеку я должен доверять как самому себе. А Суперок слабаком оказался. Кто раз оступился, тот... Не отказывайтесь, Иван Васильевич? — в твердом голосе Глобова прозвучали несвойственные ему просительные нотки. — Если дело в деньгах...

— Бога ради! — поднял руку Рогожин. У него тоже на щеках вспыхнул румянец. — Ваша зарплата выше некуда, но, дорогой Андрей Семенович, я ведь не просто служащий — мы компаньоны с Дегтяревым. Мы вместе организовали агентство... Вы не терпите предательства, как и любой честный человек, зачем же на это толкаете меня?

— С Тимофеем я договорюсь...

— Хорошо, — скрывая улыбку, проговорил Иван. — Если Тимофей Викторович отпустит меня — я перехожу к вам.

— Это другой разговор! — обрадовался миллионер, приоткрыл дверь и попросил Суходольскую позвать шефа. Дегтярев тут же вошел, будто только и ждал приглашения в свой кабинет. Глобов напрямик заявил ему о своем желании забрать Рогожина на должность начальника отряда, даже назвал сумму оклада. Ничего не дрогнуло в бесстрастном лице Тимофея Викторовича. Он неторопливо поднял руку, почесал свой солидный нос, внимательно посмотрел на Ивана, потом перевел спокойный взгляд своих светло-серых глаз на Андрея Семеновича.

— И что решил мой коллега? — спросил он.

— Он предоставил право решать тебе, — бросил Глобов. Если с Рогожиным он говорил на «вы», то с шефом на «ты». Они давно были знакомы, потому миллионер так часто и обращался к ним. И надо сказать, что на первых порах его материальная помощь была как нельзя кстати. Это Глобов прислал в^-контору своих рабочих, которые и произвели полный ремонт запущенного нежилого помещения.

— Андрей Семенович, — голос Дегтярева звучал все так же ровно и спокойно, — разве мы тебе хоть раз отказали в чем-либо? Любые твои, надо сказать, даже не очень удобные для нас поручения... — он сделал паузу и взглянул на Ивана. — Всегда добросовестно выполнялись.

— Куда ты гнешь? — нахмурился Глобов. Пальцы его нервно застучали по столешнице, а правая нога заерзала по полу, будто нащупывая шлепанец — верный признак раздражения.

— Не отдам я тебе Рогожина, — жестко сказал Тимофей Викторович. — И с твоей стороны было неумно даже разговор об этом заводить... — наверное, чтобы сгладить резкость, более миролюбиво прибавил: — Есть у меня один нужный тебе паренек. Самбист, повоевал добровольцем на Днестре, честен, неустрашим, чемпион по стрельбе, в рукопашном бою равных не имеет.

— Прямо-таки Шварценеггер! — хмыкнул Андрей Семенович.

— У него другая весовая категория, — сказал Тимофей Викторович. — Уж скорее — Чак Норрис.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Не любил миллионер, когда ему отказывали. Он не смотрел на них, на широком лбу его собрались складки, на синеватых бритых щеках заходили желваки. И вдруг неожиданно для них он громко рассмеялся.

— Черт с вами! Раз вы не разлей вода, работайте вместе... — он пружинисто поднялся с кресла. — Извини, я тут расположился как хозяин...

— Ты — наш самый уважаемый клиент, — невозмутимо заметил Дегтярев и занял свое место за письменным столом.

— И только?

— И мой хороший приятель, — прибавил тот.

— Если бы ты сказал друг, я тебе бы не поверил, — продолжал ухмыляться Глобов. — Друг бы не пожалел для друга последнюю рубашку! Да, а этого паренька-самбиста пришли ко мне завтра на дачу.

Пожал им руки и стремительно вышел из кабинета. В окно они видели, как он забрался в «Ниву», там сидел шофер, а на заднем сидении — плечистый охранник.

— Обиделся, — вздохнул Тимофей Викторович.

— Взял бы, да и продал меня подороже ему, — фыркнул Иван.

— Ты ведь у нас неподкупный, — улыбнулся Дегтярев. — И не продажный.

— Слово-то какое! — скривился Рогожин. — Уж лучше неподкупный... Ты слышал, шеф, какую мне зарплату предложил Глобов?

— Ваня! — взмолился тот. — Больше тысячи в месяц прибавить к зарплате никак не могу. Понимаю, вас теперь четверо, жизнь все дорожает... Кстати, мы тебе преподнесем роскошную коляску на двоих и комплект для новорожденных.

Рогожин не ожидал такой щедрости. Тысяча к зарплате ему теперь не помешает, а Аня и не могла мечтать о коляске. Их перестали выпускать, очевидно, потому, что стало невыгодно: в России теперь умирает больше, чем нарождается людей... Нет, такого шефа он ни за какие тысячи не покинет!..

— В субботу будем крестить моих близнецов, — сказал Иван. — Надеюсь, не откажешься прийти в церковь?

— Согласен даже быть крестным отцом.

— Крестный отец... — задумчиво проговорил Иван. — Наш миллионер сам вызвался быть им...

— Нравишься ты ему!

— Я вспомнил фильм «Крестный отец»... — улыбнулся Иван. — А ведь Андрей Семенович чем-то напоминает главу многочисленной мафии, роль которого исполнял Марлон Брандо?

— Фантазер ты, Ваня! — сказал Тимофей Викторович. — Глобов сам ненавидит мафиози всех мастей. Знаешь, сколько он рэкетиров уже сдал в милицию? Нам с тобой, братец, пора бы уже научиться отличать честных российских предпринимателей от мафиозных бандитов. Дай Бог, чтобы таких людей, как Глобов, было побольше. Он не только театр содержит — помогает церкви, кормит детдомовских ребят. Даже жертвует на кормежку зверей в зоопарке. Ты, кстати, напиши своему другу Ларионову, что Андрей Семенович готов ему в любое время прислать на подмогу пять-шесть закончивших десятилетку ребят из детдома, над которым он шефствует.

— А я, дурак, отказался работать с таким замечательным человеком! — притворно вздохнул Иван.

— Тебе что, делать сегодня нечего? — так же притворно нахмурил свои темные брови шеф. — Возьми у Надежды Павловны новое дело об угоне «Мерседеса».

Натали Вольская каждое утро в погожий день спускалась по узкой тропинке, ведущей от дачи Глобова прямо к пляжу. Нужно было только пересечь Приморское шоссе. Белые и сиреневые бабочки порхали у самого лица. В руках она несла большую пляжную сумку с клетчатым пледом, подушечкой, сменным купальником, книгой, махровым полотенцем. Располагалась на чистейшем желтом песке и, раскрыв детектив в яркой обложке, загорала. Бикини едва прикрывали ее аппетитный зад, бретельки узкого лифчика она вообще расстегивала. Обычно неподалеку устраивался на песке охранник атлетического телосложения, он тоже загорал, лениво просматривал газеты-журналы или вырезал финкой палки с рукоятками. Андрей Семенович, конечно, не запрещал разговаривать своим молодцам с любовницей, но у них это не было принято. Если Натали к ним обращалась, ей вежливо отвечали, но сами охранники почти никогда не проявляли инициативу. Все, что принадлежало их шефу, было для них свято. Они помнили, за что был уволен их бывший начальник Суперок. Красоток для охранников хватало в цветных журналах, которые они прихватывали на пляж.

В жаркий июньский день, когда солнце палило, как на южном берегу Крыма, Натали часов в одиннадцать утра вошла в воды Финского залива — она любила купаться и далеко заплывала от берега — и больше не вернулась. В Комарово, как и почти на всем побережье в этом районе, было мелководье, усеянное огромными серыми валунами, для того, чтобы по-настоящему поплавать, нужно было довольно далеко идти по пояс в воде. Глубина начиналась где-то в пятидесяти метрах от кромки берега. Золотоволосая голова молодой женщины мелькала в легких, цвета неба, волнах залива. Плавала она хорошо и охранник не волновался за нее. На всякий пожарный случай всегда на приколе стояла весельная лодка. На ночь ее затаскивали в лодочный сарай, построенный на берегу, ближе к прибрежным соснам. Там же на самодельных стапелях стоял еще не спущенный в воду новенький катер. Возле него весь день с инструментами крутился механик. Миллионеру все было недосуг опробовать посудину. Привезли ее из Риги и заплачена была за катер кругленькая сумма в рублях. Нижняя часть до голубой ватерлинии была сделана под красное дерево, верхняя с каютой и камбузом — ослепительно белая.

С берега были видны две яхты, они изящно скользили по чуть волнистой глади залива. Треугольные белые паруса были туго натянутыми и казались выпуклыми. Не ощущаемый на пляже ветерок вдали играл белыми гребешками невысоких зеленоватых волн.

Рогожин выслушал короткий рассказ охранника с профилем римского легионера, Иван недавно посмотрел фильм Феллини «Калигула», оттого, наверное, у него и возникло это сравнение.

— Она (это Натали) не любила, чтобы рядом с ней плыл кто-либо посторонний, поэтому я купался отдельно, — рассказывал молодой длинноволосый богатырь с выпуклой, поросшей редким светлым волосом грудью. — Заплыла она далеко, я уже хотел ей крикнуть, чтобы возвращалась, но тут покачивающаяся на якоре метрах в трехстах от берега моторка с рыболовами — их было двое — неожиданно взревела мотором и прямиком направилась к Натали. Я видел как они, сбавив обороты, втащили ее в лодку, криков я никаких не слышал, и умчались в сторону Кронштадта, только пенный след за ними остался. По-видимому, у них был мотор «Вихрь», лодка больно уж сильно нос задирала на ходу.

— Металлическая или деревянная? — спросил Рогожин.

— Скорее всего, из полиамидных смол, но большая и тяжелая — легкую «Вихрь» бы торчком поставил на воде, — ответил охранник. — Говорил я хозяину, мол, давайте спустим катер на воду, но у него все времени не было, а нам трогать не разрешил, сказал, что сам опробует. Механик все еще регулирует двигатель.

Они прогуливались по пляжу, вызывая недовольное карканье ворон. Те тоже бродили у самого среза воды, что-то выискивая. Был понедельник, а Натали похитили в воскресенье. Позвонил в агентство Глобов и попросил срочно приехать Рогожина. Дегтярев в шутку сказал:

— Зачем Глобову было сманивать тебя к себе? Ты и так на одного него работаешь!

Это, конечно, преувеличение — Рогожин занимается и многими другими делами, вплоть до розыска породистых собак, их тоже воруют и перепродают. Есть собачки, которые стоят сотни тысяч рублей! Столько же, сколько подержанный автомобиль.

Андрей Семенович сказал, чтобы нашел эту чертову лодку и узнал, кому она принадлежит, а вызволением Натали и разборкой с похитителями займутся ребята их охранного отряда.

Цвет моторки по словам охранника был черный, внутренность грязно-белая, от нее отражалось солнце, даже глаза слепило. Рыболовы были по пояс раздетые, один темноголовый, второй блондин. Лиц на таком расстоянии разглядеть не смог — бинокль взять на пляж и в голову не пришло. Кстати, в их арсенале есть и бинокль ночного видения. Такой был у Ивана в десантном полку. Отличная штука! Все видно в темноте, как днем.

Вернувшись в город, он занялся той самой незаметной рутинной работой, о которой писатели-детективщики предпочитают не распространяться: нужно обойти все морские клубы и причалы, чтобы выяснить, какие малые суда ходили в субботу и воскресенье на залив, тщательно осмотреть их, а все это сопряжено с трудными и подчас неприятными разговорами со служащими. Удостоверение частного детектива с солидной печатью и даже с прикрепленной к нему латунной бляхой на манер американских, не всегда срабатывало. А совать деньги у нас не принято, это могут позволить себе лишь зарубежные детективы. У них даже есть такая статья расходов, разумеется, за счет клиента.

— Частный детектив? — изумлялся служащий. — А разве у нас есть такие?

И не знал, как быть: вроде бы не милиция, не прокуратура, может, не стоит и церемониться? И тут уж нужно было быть психологом, на хама надавить, труса — припугнуть, а умный человек и сам тебе охотно поможет. Умные люди ненавидят воров, бандитов. Чаще всего документ и вытаскивать из кармана не приходилось: администраторы и так верили ему.

В те солнечные июньские дни семьдесят моторок вышли из Санкт-Петербурга в Финский залив. Это только зарегистрированные в книгах. А ведь есть моторки и в курортной зоне? Интуиция подсказывала, что сработали городские гангстеры. Местные жулики знали Глобова, его молодчиков из охранного отряда и не рискнули бы связываться с ними. Темная тяжелая лодка со светлой внутренностью, способная ходить под «Вихрем». Таких лодок Иван обнаружил всего 16. Из них 9 никуда не выходили. Он занялся кропотливой проверкой оставшихся семи. Домой возвращался измотанный, на улицах было полно машин, хотя бензина не зальешь на колонках, а на жаре сидеть в кабине — не велика радость. Для розыска миллионер опять выделил «Ниву». Все-таки хорошая машина! На ней в любую дырку проскочишь, из любого ряда вывернешь, да и парковаться легче, чем, например, на «Волге». Дома его встречал запах свежевыглаженного детского белья, кипяченого молока. Аня не лезла с вопросами и не требовала немедленно помогать ей. Знала, что муж взбодрится после холодного душа, сам расскажет. Ей, конечно, интересно, как идут дела в агентстве, да и розыск похищенной артистки заинтриговал. Как в американских боевиках. Аня видела Натали на даче у Глобова, где они не раз бывали с мужем на приемах. Ане она показалась красивой, но холодной и равнодушной. И слишком много всегда драгоценностей на ней.

Поужинав и просмотрев информационную программу — остальную телевизионную муть, включая мексиканские телесериалы Иван не смотрел — он, полулежа на диване, рассказал жене о сегодняшних хождениях по городу.

— А этот Пал Палыч... Как вы его называете: мелкий бес? Не замешан в этом деле?

Умница! Ивану подобная мысль в голову не приходила, а вот женский ум не исключил такую возможность... Тухлого Рогожин один раз видел на Невском, тот или покупал какую-то книгу или наоборот продавал. Иван прошел мимо. Болтунов был в белой безрукавке, ядовито-желтых узеньких брючках, обтянувших его зад и толстоватые короткие ноги. На лице, как всегда, надменное выражение, мол, вы все — толпа, а я — Личность!

Замешан ли он, кто его знает — натура подлая, но трусоват и вряд ли пойдет на такое серьезное дело. Связываться с бывшим шефом, скорым на расправу — это не поджигать «Мерседес» Станислава Нильского. Правда, Пал Палыч в свое время пытался завоевать расположение Натали, но ничего у него не получилось. Женщин он мог очаровывать лишь на короткое время — они быстро его бросали. Как бы там ни было, а проверить эту линию, пожалуй, стоит. Болтунов мог навести рэкетиров, кто еще лучше знал, что делается на даче Глобова? Знал и о пристрастии к купанию артистки, о ее дальних заплывах...

Зазвонил телефон, Иван поднял трубку. Андрей Семенович сообщил, что сегодня получил письмо, в нем с него требуют триста тысяч за Натали...

— Что-то не очень дорого оценили они мою любимую, — невесело пошутил он. — Я думал, запросят не меньше миллиона.

— Значит, не очень уверены в этой затее, — предположил Иван.

— Жива ли она?

— Какой смысл ее убивать?

— В Америке похитители чаще всего, получив выкуп, убивают свидетеля...

— Это все фильмы, — усмехнулся Иван. — Есть ведь риск за ничто и получить ничто.

— Я только о ней и думаю... — вдруг вырвалось у миллионера.

Иван рассказал о своих поисках, поколебавшись, вспомнил и Тухлого.

Трубка долго молчала, потом раздался хриплый голос Глобова:

— Если он приложил к этому руку — ему конец!

Ради справедливости Иван заметил, что это одно из его предположений, сам он не верит, что Болтунов на это пойдет, но проверить придется.

— Пригрел змейку, а она тебя за шейку... — пробурчал Андрей Семенович.

— Я проверю, — пообещал Иван.

— Ваня, ты не забыл? — чуть позже заглянула к нему жена.

— Погулять с Грифом? Сейчас иду.

— Сначала, дорогой, покупаем детей, — распорядилась жена. — И головку, пожалуйста, не держи, как пистолет за рукоятку.

— Ну у тебя и сравнения! — хмыкнул он.

— Жена Шерлок Холмса, или тебе больше нравится Мегрэ? — хихикнула Аня. — У француза жена была очень заботливой и терпеливой... почти как я!

— Ты еще успеваешь читать Сименона? — подивился Иван, заметив на журнальном столе книгу с закладкой «Трубка Мегрэ».

— Бедная Натали! Ведь эти ублюдки на все способны, — произнесла жена, когда они расположились в ванной с голенькой Наташей в руках. Девочке нравилось купаться и она в отличие от крикливого братца не плакала. Наоборот, обнажала красные десны в подобии улыбки. Дети уже не казались ему сморщенными старичками: волосы у них быстро росли, глаза все больше прояснялись, да и морщинки на теле разглаживались. Пахло от них молоком и детской пудрой. У Наташи даже иногда появлялось в глазах осмысленное выражение, она уже хватала ручонками в перевязках за палец и подолгу не выпускала, что-то булькая и выпуская ртом пузыри.

— Надо сообщить этой Элеоноре Суходольской! — осенило Ивана. — Она ведь говорила, что за Натали готова жизнь отдать.

— С кем только тебе не приходится дела иметь, — вздохнула Аня.

— Вся королевская рать...

— Что? — удивилась она.

— Что-то вспомнился роман Пэна Уоррена, — сказал Иван. — Чем ближе познаю человека, тем больше убеждаюсь, что Бог не должен был изгонять Адама и Еву из райского Эдема.

— Оставить после того, как они согрешили?

— Усыпить их и заново сотворить в улучшенном варианте, — без улыбки ответил Иван. — Очень уж несовершенная штука этот наш современный человек!

— Наши будут хорошими, совершенными, — заулыбалась, окатывая теплой водой дочь, Аня. — Правда, Наташенька, ты у нас будешь идеалом?

— И имя мы ей дали Наташа...

— Наша дочь и будет Наташей, а никакой не Натали! — резко вырвалось у жены.

В дверь ванной заскребся Гриф, послышалось негромкое повизгивание.

— Погоди, дружок, — сказал Иван. — Еще одно описанное совершенство вымоем и пойдем гулять.

Визг за дверью стал громче, в нем прорезались радостно-возбужденные нотки. Слово «гулять» всегда вызывало у спаниеля бурный всплеск эмоций.

Глобов и Рогожин, прижав бинокли к глазам, всматривались с борта катера в расстилающуюся перед ними водную гладь. Белая ночь на заливе была теплой, в той стороне, где ненадолго скрылось солнце за узкими, длинными тучами, небо было будто объято пламенем: багровая широкая полоса, казалось, выходила из воды и поднималась до туч, скорее это были вовсе и не тучи, а темные перистые облака, они напоминали зажженные с одного конца гигантские сигары. Над большим камнем-валуном с криками кружили чайки. Или кто-то гнездо их потревожил или подошла к берегу корюшка. Катер стоял в лагуне. Со стороны моря можно было подумать, что он все еще на приколе и на нем никого нет. На самом деле он был в полной боевой готовности: моторист в кабине замер у пульта со штурвалом, четверо вооруженных боевиков сгрудились в тесной каюте, лишь Рогожин и Андрей Семенович находились на палубе, спрятавшись за лебедкой, которой был оснащен катер. Подальше у причала со спущенным парусом покачивалась яхта. С катера отчетливо была видна черная моторка с четырьмя пассажирами на борту: трое мужчин в рубашках и джинсах и золотоволосая высокая женщина. К моторке приближалась голубая, с красной полосой, плоскодонка. На веслах был помощник начальника охранного отряда. При нем полиэтиленовая сумка с пачками денег — выкуп за Натали Вольскую. Деньги были в основном в крупных купюрах. Преступники все предусмотрели: даже это, а чтобы не погореть — назначили вечернее время. Встреча должна была состояться на воде, а не на берегу, как они сначала сказали, деньги привезти должен был лишь один человек и на весельной лодке. Чей катер, похитители вряд ли знали. Его привезли две недели назад. А если и знали, то полагали, что он еще не готов к плаванию. Еще вчера стоял на стапелях. И людям Глобова пришлось проделать титаническую работу, чтобы привести его в рабочее состояние, спустить ночью на воду и отрегулировать еще не обкатанный двигатель. Скорость у нового катера все равно была побольше, чем у моторки с мощным мотором «Вихрь». Так заявил моторист.

Иван мог и не участвовать в операции, но он сам вместе с новым начальником охранного отряда Иваном Лукиным разработал, до этого выяснив, кому принадлежит моторка и кто участвовал в похищении артистки, план захвата бандитов. Он привык доводить свои дела до конца, тем более, финал всей этой загадочной истории обещал быть интересным.

Самым неожиданным оказалось, что главным организатором похищения был уволенный Глобовым бывший руководитель охранного отряда Тимур Шураев. Типичный наемник, уличенный в неблаговидных делах, вымогательстве денег у клиентов миллионера, приставании к Натали, он был с позором изгнан из империи миллионера, но, видно, затаил злобу. Прекрасно зная всю систему в предприятиях Андрея Семеновича, тем более, его быт, дом, дачу, привычки, Шураев решил «тряхнуть» своего бывшего шефа. Как потом выяснилось, он после полученного куша за артистку, которая ему давно нравилась, намеревался не возвращать ее, а вместе с ней и деньгами улететь в другое суверенное государство ближнего зарубежья. У него уже и билеты были куплены. И там ему ничего не грозило. Преследуя бандитов на своей территории, правоохранительные органы бывших советских республик сквозь пальцы смотрели на то, как их граждане грабят, насилуют, убивают в России.

Когда до встречи плоскодонки с моторкой оставались считанные секунды, Иван Лукин приказал включить мотор. Вряд ли похитители могли расслышать его гул — у них «Вихрь» молотил на малых оборотах. Догадываясь о планах Шураева, Рогожин был уверен, что тот попытается, забрав выкуп, умчаться вместе с бандитами и Натали подальше от Комарово. Про авиационный билет он тогда еще не знал. Двигатель взревел и тут же умолк. Моторист снова и снова запускал его кнопочным стартером, но тот не хотел заводиться. Взбешенный Лукин, жестикулируя, выговаривал мотористу — молодому парню с шапкой длинных курчавых смоляных волос.

— Уверял, сопляк, что движок не подведет! — с досадой вырвалось у Андрея Семеновича.

— Что вы хотите: не обкатанный мотор, — донесся до них расстроенный голос моториста. — Прошлой ночью я его завел с первого раза, честное слово!

Наконец, двигатель ровно заработал, а в это время лодка уже приближалась к моторке и там шли переговоры. Дальше события развивались стремительно: Шураев взмахнул неожиданно появившейся у него резиновой дубинкой — и его бывший помощник рухнул в лодку. Пакет с деньгами уже был у подручного Шураева. Может, бандиты и удрали бы — Иван сомневался, что катер с неприработанным двигателем догонит моторку — но жестокий предводитель банды ломом стал пробивать дно плоскодонки. Видно, у них все до мелочей было предусмотрено, раз лом захватили с собой.

Катер они заметили, когда тот уже был метрах в пятидесяти от них. Плоскодонка оказалась плавучей и даже с дырой в днище не хотела тонуть. Это обстоятельство и спасло от верной гибели помощника начальника охранного отряда. Он пришел в себя лишь на берегу, куда отбуксировали лодку, когда уже все закончилось.

«Вихрь» — в отличие от их движка работал как часы, но уйти уже было невозможно. Катер несся наперерез, двигатель натужно ревел на полных оборотах, даже в ушах звенело. Моторист морщился у пульта. Удар пришелся острым носом в середину моторки. Она развалилась пополам, люди с нее с криками посыпались в воду. Иван и Глобов знали, что Натали плавает, как дельфин, поэтому охранники первым делом стали вытаскивать из воды мужчин. Бросили оба красных спасательных круга. Иван поразился, как четко и хладнокровно они делали свое дело: вытащив мокрого, барахтающегося бандита они увесистой резиновой дубинкой били его по голове и бросили на палубу у борта. Там уже принимал обмякшее тело другой охранник и быстро заведя руки за спину, защелкивал наручники. Тимура Шураева вытащили последним. Высокий, с прилипшими к узкому лбу черными волосами и тонкими усиками, он стоял перед своим бывшим шефом и кривил красные губы в злобной усмешке.

— Перехитрил ты меня, начальник! — произнес, сплюнув за борт. — Не знал, что это твой катер, а то не видать бы тебе ни «капусты», ни Наташки.

Говорил он без малейшего акцента, не заметно было, что очень уж напуган. Впрочем, Глобов подбирал в охранный отряд ребят не робкого десятка.

— Ошибаешься, Тимур, — спокойно ответил миллионер. — Я и без катера бы тебя не упустил. Самолет, на который ты взял билеты, в Пулково с летного поля не взлетел бы, пока я тебя оттуда за шиворот не вытащил бы. Ты ведь знаешь меня: редко кому доводилось надуть.

Шураев чихнул, заставив Андрея Семеновича отшатнуться, облизал губы и с ухмылкой заметил:

— А Наташку твою я поимел, начальник! Классная телка...

Впервые Иван увидел, как исказилось от бешенства лицо Глобова. Не ожидал и подобной реакции от него: мощным ударом правой в лицо Андрей Семенович отправил Шураева на дощатую палубу. Тот стукнулся головой с таким треском, что можно было подумать, что она разлетелась вдребезги. Однако бандит пружинисто вскочил на ноги, выхватил из-за пояса финку, но сильный удар резиновой дубинки сзади заставил его снова опуститься на палубу. На этот раз, по-видимому, надолго. Играя черной дубинкой с пластмассовой рукоятью, Иван Лукин — это он свалил Тимура — улыбнулся:

— У вас отличный удар, босс!

Глобов не ответил, он искал глазами на воде Натали.

— Этих ублюдков сдадим в милицию, или сами с ними разберемся? — в спину ему сказал начальник отряда. — Я бы этому... — он ткнул ногой моргавшего на палубе глазами Шураева. — Яйца отрезал.

— Лучше убейте, — пробурчал тот. Глаза его были подернуты мутной дымкой, губы побледнели. Кто-то из охранников уже успел защелкнуть на его руках наручники.

— А что: это идея! — сказал Андрей Семенович. — Ладно, не будем руки марать об эту погань, позвони в отделение — они в курсе и заберут их. Да сначала обыщи всех, если есть оружие — себе оставим.

— Автомат утопили, — пробурчал Лукин. — Я надену костюм с аквалангом и разыщу. Место запомнил.

Натали плавала в темной воде неподалеку и с опаской поглядывала на катер. Пакет с деньгами был уже извлечен из воды и лежал у ног Глобова. Они позаботились, чтобы деньги не промокли. Кстати, их было намного меньше, чем запросил Шураев. Они знали, что у него не будет времени пересчитать их.

— Как водичка? — ласково спросил Андрей Семенович, глядя сверху на свою любовницу. Волосы ее слиплись, фиолетовые глаза, осененные длинными черными ресницами, смотрели на них.

— Привет, Иван Васильевич! — сказала она, проигнорировав слова миллионера. — Без вас тут не происходит ни одного мероприятия.

— Я — ваш ангел-хранитель, — улыбнулся Иван.

— Я думаю, Андрюша, не податься ли мне вплавь в Константинополь? — чуть хриплым голосом сказала Натали. — Иван Васильевич, вы не скажете, сколько отсюда до Турции?

— Почему ты у него спрашиваешь? — ревниво осведомился Глобов.

— Рогожин среди вас самый эрудированный, — хихикнула она. — Убеждена, что это он все придумал!

Андрей Семенович бросил на Ивана многозначительный взгляд, мол, ей не откажешь в проницательности!

— Ты очень испугалась? — спросил он.

— Я знала, что ты не допустишь, чтобы эта скотина похитила меня, — ответила Натали.

— Тебя что, лебедкой поднимать на палубу? — сдвинул густые брови Андрей Семенович. — Вода нынче прохладная.

Натали отплыла подальше от борта. Длинные русые волосы извивались у нее за спиной, золотистая прядь прилепилась к щеке. Глаза стали светлыми, как вода.

— Обещаешь, что отвезешь меня в Турцию? — произнесла она, с улыбкой глядя на них. Щеки ее порозовели, она совсем не чувствовала себя жертвой.

— Почему в Турцию? — голос миллионера помягчел. — Мы можем в Африку или Америку.

Иван вспомнил некогда популярную песню: «Не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна-а-а!» Сколько фальшивых, лживых произведений наклепали придворные поэты, прозаики, киношники! И сейчас суетятся в демократическом муравейнике, клюют денежку, славят новых кумиров. Какой-то умный писатель сказал, что Горький — верный ленинец — оказал медвежью услугу русской литературе, организовав Союз писателей, куда набилось разной швали — не счесть! Писатели, особенно настоящие — это не стадо, которым нужен поводырь. А в стаде они почти все и блеяли одинаково, слушаясь своих пастухов.

Натали подплыла к борту, протянула тонкую белую руку и Иван, ближе всех стоявший у металлического поручня, извлек ее из воды. Сиреневая рубашка и короткая юбка облепили ее роскошную фигуру. Крупные соски вызывающе торчали сквозь тонкую материю. На палубе у ее ног сразу же образовалась лужа. Она была босиком, на перламутровых ногтях нежно розовел лак. Иван подумал, что Глобов не простит ей измены... Впрочем, о какой измене может идти речь? Красивая женщина попала в лапы жестокого бандита, который мог запросто ее изнасиловать. Это только в старинных романах Дюма и Вальтера Скотта благородные предводители разбойников сами из дворян, джентльменски обращались со своими знатными пленницами.

Слов нет — Натали Вольская красива и, конечно, Глобов не охладеет к ней из-за того, что произошло. Наверное, даже простил бы ее даже в том случае, если бы она добровольно пошла на сделку с Шураевым. Любит миллионер ее, а любовь сильна не только ненавистью, а и прощением. И будто подтверждая мысли Рогожина, Андрей Семенович, не стесняясь присутствия своих людей, сказал:

— Натали, будь моей женой, а? Мне надоело тебя вызволять из разных идиотских историй.

— Ты ведь знаешь, Андрей, что я тебя не люблю, — так же, не смущаясь, ответила она, передернув плечами. Становилось прохладно и на ее обнаженных руках высыпали мурашки.

— Кого же ты любишь? — уязвленно спросил он.

— Никого. И это ты тоже знаешь.

— Может, моих чувств нам на двоих хватит? — настаивал он.

Натали перевела взгляд своих снова синих глаз на море, проводила взглядом чайку пролетавшую над катером. На воде, покачиваясь, медленно приближалась к берегу передняя часть моторки — корма вместе с тяжелым мотором ушла на дно.

— Ты любишь деньги, Андрей, свои предприятия, а я для тебя — вечерняя забава, — грустно произнесла она.

— Ты хочешь, чтобы я все бросил?

— Упаси Бог! — повернула она к нему улыбающееся лицо. — У тебя талант к этому и зарывать его в землю... — она снова взглянула на черный обломок на воде. — Или топить на дне морском — великий грех!

Глобов снял куртку и набросил на артистку. Одна рука его осталась на ее плече. Мокрые, слипшиеся пряди ее волос намочили материю. Иван, да и остальные на катере поняли, что сейчас для этих двоих они не существуют. И присутствовать при столь откровенном разговоре мужчины и женщины было неловко. Лукин и его парни спустились в каюту, моторист спрятался в своей плексигласовой рубке, а Иван отошел к другому борту. Катер с выключенным мотором покачивался на волне. И непонятно было, то ли он приближается к берегу, то ли удаляется в море.

— Ребята, запомнили место, где мы ударили в лодку? — нагнувшись к каюте, крикнул Глобов. — Мотор нужно достать. Это наш законный трофей... Иван, не забудь про автомат... — Это Лукину.

— Видишь, какой ты, Андрей, — сказала Натали. — Признаешься мне в любви...

— Я тебе сделал предложение, — перебил он.

— А сам думаешь о каком-то паршивом моторе, — закончила она. — Да-а, а сколько эти подонки потребовали за меня?

— Много, — усмехнулся Андрей Семенович. — Потребуй они в несколько раз больше, я все равно заплатил бы.

— Значит, я для тебя дороже денег?

— Ты не замерзла? — заглянул ей в глаза он.

— Ты никогда не был жадным...

— Ты мне не ответила, Натали, — мягко напомнил он. — Когда свадьба?

— Не гони коней. Я подумаю.

— Даже самые серьезные сделки я совершаю быстро...

— Выходит, это тоже сделка?

— Не придирайся к словам.

— И все-таки тебе придется потерпеть.

Она была восхитительна в этот предзакатный час. Волосы у висков подсохли и завились в тугие колечки, глаза стали цвета вечернего неба, алые губы приоткрыты, заметна жемчужная полоска ровных зубов. Даже длинная царапина на стройной ноге не портила ее, так же, как и порванная у плеча сиреневая рубашка.

— Наташа, ты должна мне сейчас ответить, — скрывая горечь, сказал Андрей Семенович. И в голосе его прозвучали еще и просительные нотки. — Я тебе сделал предложение при всей команде нашего маленького корабля.

— Я согласна, если ты...

— Что я? — в его глазах блеснул счастливый огонек и Иван искренне порадовался за него. Артистка была, по-видимому, таким человеком, к которым никакая грязь не пристает. Она разговаривала с миллионером, как благородная леди, да и выглядела принцессой.

— Если ты сейчас меня увезешь в Турцию! — негромко произнесла она. В глазах вызов и ожидание.

«Чего это она привязалась к нему с этой Турцией? — подумал Рогожин. — Заказывала бы уж, действительно, сразу Нью-Йорк!»

— Моторист! — заорал Глобов. — Заводи эту шарманку, мы отправляемся в Турцию!

— Куда? — выглянуло из рубки изумленное лицо молодого моториста.

Андрей Семенович неопределенно махнул рукой в сторону моря:

— Полный вперед!

— В Константинополь, — сказала Натали. — Мой прадед в восемнадцатом отбыл туда на пароходе.

— Хоть к черту на рога! — захохотал миллионер. — Только вместе с тобой, Наташка!

— Может, я тебя скоро и полюблю, мой дорогой! — нежно произнесла она.

— Меня все-таки высадите где-нибудь поближе, — улыбнулся Иван. — Остались кое-какие дела в России...

Рогожин глазам своим не поверил: по Невскому проспекту, воркуя, как голубки, шли рядком Александр Борисович Бобровников и... Лола Ногина! Стоял жаркий июльский день, невидимое из-за крыш высоких зданий солнце раскалило гранит, асфальт, казалось, кони на Аничковом мосту вспотели, пары бензиновой гари висели в горячем неподвижном воздухе. Разморенные прохожие даже не останавливались у книжных развалов, загорелые спекулянты выставили столики, ящики с прохладительными напитками, каракулями обозначив изумляющие большинство людей цены за бутылку на бумажках. А напитков было много, с красивыми этикетками, заграничные пластмассовые бутыли с зеленым, желтым, малиновым напитками. Бобровников и Лола остановились возле молодого человека, продающего импортное пиво, взяли две банки. Иван видел, что расплатилась Лола, вот только рублями или финскими марками, не разглядел. Здесь же, выпив пиво и выбросив банки в урну, они неторопливо зашагали дальше в сторону Дворцовой площади. Александр был в джинсах из варенки, черной безрукавке с крокодильчиком над карманом, Лола — в широких, ниже колен, шортах, на которых были нарисованы автомобильчики. Толстые белые ноги ее в кроссовках привлекали внимание прохожих. Внушительная грудь распирала тонкую кофточку. Живописная пара, ничего не скажешь! Женщин и мужчин в майках и шортах было много на улицах. Были и такие, кто топал по горячему асфальту босиком.

Ивану нужно было зайти в Пассаж и купить для близнецов несколько метров белой бумажной ткани. Он шагал за воркующей парочкой и размышлял: как это они снюхались? Вспомнил, что сам познакомил приятеля с Лолой, когда они вместе работали в «Аквике». На Александра Борисовича яркая пышная блондинка произвела впечатление: он ухаживал за ней, сыпал комплименты, откровенно говорил, что завидует Ивану... Но дальше этого не пошло. Бобровников был женат, занят на работе, часто ездил за границу, так что времени на интрижки у него просто не было. Все вместе они еще пару раз были в ресторане, ездили за город на машине Александра Борисовича. Надо отдать ему должное, он так уж нагло не стремился отбить Лолу у Ивана, а потом тюрьма, вернулся он к разбитому корыту, тут подвернулся Глобов и дела Бобровникова пошли на поправку, А Лола тем временем уехала на постоянное жительство в Хельсинки, то ли замуж там вышла, то ли поступила к какому-то бизнесмену на службу. Что это за служба, можно было догадаться... Да она и сама не скрывала от Ивана, что находится на содержании у финна Мартина. Обо всем этом она рассказала ему, когда ее обчистили и чуть не отравили хлороформом в первый же приезд в Санкт-Петербург. Еще умоляла Ивана отыскать воров...

Рогожин дошел за ними до Пассажа, окликнуть и поговорить что-то не захотелось. О Лоле он больше и не вспоминал, да и какое ему дело до ее личной жизни? Она всегда изменяла ему, ей нравилось, что на нее обращают внимание, оглядываются. Вокруг нее особенно много крутилось кавказцев — рыночных мафиози. Лола как-то быстро сообразила, что ее данные, фигура, сексапильность могут быть хорошим товаром, который следует выгодно продавать. Что она и делала. Да разве она одна? Более-менее смазливые молокососки уже выставляют напоказ свои неоформившиеся прелести. Это тоже товар и они его, подражая самым низким проституткам, предлагают...

Всякий раз, встречаясь с Лолой после продолжительной разлуки, Иван испытывал несколько дней тревогу: не подхватил ли он чего-либо от нее? Но или ей везло, или ему, все к счастью, обходилось. И «Ниву» свою он потерял из-за нее... Ее приятели с Кузнечного рынка выследили их у Нарвских ворот и пока они слушали лекцию об инопланетянах угнали машину. Правда, потом Лола рассказывала, что воровство не пошло им впрок — оба угонщика погибли, сорвавшись в пропасть на границе Армении и Азербайджана. Там ведь идет настоящая война.

Вспомнив про украденную «Ниву», Иван расстроился. Как он и ожидал, цены даже на такой простой материал подскочили в сотню раз! Но делать было нечего, он купил три метра белого полотна. Постепенно люди стали привыкать, что в государственных магазинах все стоит даже дороже, чем на рынке или продают с рук. В магазинах заламывали за каждый пустяк такие цены, что диву даешься.

Была суббота и у Рогожина сегодня выходной. На троллейбус или автобус он и не пытался сесть: нужно ждать минимум полчаса, да и не влезешь. А внутри — настоящее пекло. Он привык ходить пешком, а на работе ему Дегтярев всегда давал «восьмерку». Они теперь считались солидной, процветающей организацией со своим банковским счетом, шеф ухитрился заполучить еще две комнаты, так что теперь сотрудники имели свой стол, небольшой металлический сейф, телефон. Заказы поступали регулярно, можно было расширить штаты, но Тимофей Викторович пока твердо решил ограничиться тем, что есть и больше никого не принимал, а вот ничем не проявивших себя сотрудников частенько заменял на новых.

Иван был свидетелем, как Андрей Семенович вроде бы в шутку предложил Дегтяреву продать «Защиту», мол, покупает на корню вместе с помещением и всем штагом... Тимофей Викторович не дрогнул, хотя это и сулило им немалые выгоды, твердо заявил, что предпочитает быть единоличным хозяином и распорядителем агентства.

— Вы и будете, — уговаривал миллионер. — Просто я вложу в вас свои деньги, а вы приобретете у меня контрольный пакет акций?

— Мне все эти хитрые капиталистические штучки ни к чему! — рассмеялся Дегтярев. — Мое агентство и так выполняет все ваши поручения. А Рогожин вообще в основном работает на вас. Разве не так?

Глобов вынужден был согласиться, но после этого разговора его шофер пригнал на улицу Жуковского новенький «Москвич». Деньги за него, разумеется, по льготной цене, агентство обязано было выплатить в течении года.

— Убей Бог, не пойму, зачем ему наше агентство? — делился с Иваном Тимофей Викторович. — Обещает зарплату в три раза повысить, оснастить новейшей криминалистической техникой и оборудованием. Заманчиво, но не потеряем ли мы свою самостоятельность?

— У него просто много денег свободных и он все, что приносит доход, покупает, — предположил Иван. — Рубль падает, правительство ненадежное, в любой момент может рухнуть, умные бизнесмены и вкладывают свои средства в недвижимость.

— Выходит, мы с тобой — недвижимость?

— Наше агентство крепко стоит на ногах. И что бы ни менялось в политике, борьба с преступностью при любых режимах будет идти.

— Заказов у нас полно, — кивнул Дегтярев. — Скоро придется от мелких дел отказываться.

— А это зря, — возразил Рогожин. — Кроме доходов, нам необходимо доверие наших клиентов. Одних богачей обслуживать — это не слишком благородно, Тимофей Викторович!

— Я об этом не подумал, — согласился шеф.

— С Глобовым можно дела иметь — он надежный коммерсант, — сказал Иван. — Но под его «крылышко» вряд ли нам стоит прятаться.

— Я тоже так думаю, — кивнул Дегтярев.

Вечером позвонил Бобровников. Иван и Анна только что выкупали близнецов и смотрели информационную телепрограмму. Иван не любил, когда его отрывали. Это единственное, что он мог выдерживать по телевизору, потому что все остальное было чудовищно отвратительно и безобразно. «Третья власть» до того обнаглела, что просто издевалась с экрана над народом, рекламируя многомиллионные «Мерседесы», «Вольво», шоколад, сладости, даже витамины для кошек, а в это время сотни обнищавших людей рылись на помойках, в надежде что-нибудь найти съедобное. Возмущали и наглые нападки на русскую интеллигенцию, патриотов. Русским начисто отказывали в чувстве патриотизма, любви к Родине, национальном самоопределении. Обвиняли русских во всех грехах, начиная с 1917 года, но разве русские тогда делали «революцию»? Стоит лишь взглянуть на списки членов Совнаркома и ЦК, чтобы убедиться в обратном. Шла яростная кампания против всего русского, национального. Появился новый термин — «Гражданин Мира». Вот эти прославлялись, этим давались целые передачи. Даже у самых непредвзятых людей, слушая радио, видя телепередачи, читая газеты, возникало ощущение, что на студиях и в газетах просто нет ни одного русского журналиста! Разве могут русские так поливать грязью свой народ, своих героев, издеваться над традициями, культурой? Всех, кто на митингах и форумах ратовал за пробуждение самосознания русского народа, дружно обзывали шовинистами, националистами и фашистами. Это тех самых, которые мир спасли от Гитлера! Придумали еще одно грязное словечко — «красно-коричневые». Стоит появиться на политической арене какому-нибудь лидеру, защищающему русских, как тут же ему на голову выливались ушаты помоев! Любыми способами пытаются сразу же подорвать к нему интерес народа, самым подлым образом выискивают личные недостатки, клевещут, раздувают малейшую оговорку, неосторожное слово. И участвуют в травле буквально все средства массовой информации, за исключением редких русских газеток, которые почти не доходят до читателей. Их просто не распространяют. Можно купить лишь у энтузиастов на Невском у «Гостиного двора» и в подземных переходах метро.

На окраинах, в бывших советских республиках, идет гражданская война, убивают русских, травят, вынуждая покидать отчие дома. И все это мягко и осторожно называется телевидением и печатью возрождением самосознания якобы попранных советской властью национальных меньшинств!..

— Как твои делишки? — бодро зарокотал в трубку Александр Борисович. — Все живы-здоровы? У Ани все в порядке?

Иван сдержанно ответил. Ему почудились в голосе бывшего шефа виноватые или заискивающие нотки. Только зря — он, Иван, давно вычеркнул из своей жизни Лолу Ногину. И в эту встречу с ними на Невском ничего не шевельнулось в нем. Лола по-прежнему была фигуриста, эффектна, может, малость раздалась вширь. Зад у нее явно стал неприлично тяжеловат, но многим это нравится. И Александр Борисович не исключение.

— Иван, у меня большие перемены: на днях уезжаю в Хельсинки.

— С Лолой? — не выдержал и брякнул Иван. И мысленно ругнул себя: хорош детектив! Нужно больше слушать и меньше говорить — вот золотое правило сыщика.

— Тебе Глобов сообщил? — озадаченно спросил Александр Борисович.

— Я вас на Невском видел, — признался Иван: сказал «а», говори и «б».

— Ее покровитель Мартин Карвалайно скоропостижно скончался от сердечного приступа и все свое богатое хозяйство оставил Лоле. Наследников у него нет, так что никаких осложнений. А завещание он еще зимой на нее оформил. В общем, Лола прибрала под конец его к рукам...

— Точнее, его состояние, — вставил Рогожин.

— Я же говорю — она деловая баба!

— Ну, а ты тут при чем?

— Я женюсь на Лоле, — помолчав, смущенно сообщил приятель. — Она сама меня здесь разыскала... Ей нужен управляющий, короче, толковый финансист.

— На ком ты женишься, Саша: на ней, или на наследстве почившего в бозе финна?

Иван понимал, что он несправедлив: какое его дело, почему женится Бобровников? Неужели шевельнулась глубоко спрятанная ревность? Вряд ли. Лола для него не существует — не ревновал же ее к финну? Скорее всего его возмущает поведение приятеля: как можно жениться на богатой дурочке? Ведь Александр — умный мужик... А может, потому и женится, что умный? В нем, Рогожине, все еще живет комсомольско-советская мораль, мол, брак по расчету — это безнравственно. А у посидевшего в тюрьме Бобровникова другая мораль, современная...

— Вот он, русский человек! — рассмеялся Александр Борисович. — У него всегда на первом месте совесть, нравственность.

— А ты разве не русский?

— У меня дедушка был еврей. По паспорту-то я, конечно, русский.

— Небось, когда в Смольный поступал, скрыл про дедушку? — подковырнул Иван.

— Думаешь, там мало было работников еврейского происхождения? — хохотнул приятель. — Хватало. Главное, чтобы русская была фамилия. А мы, полукровки, все друг друга знали и частенько сообща выступали против неугодных нам партийцев.

— Надо же, я и не знал! — подивился Рогожин.

— Ты много чего не знал, Ваня! — добродушно заметил приятель.

— А как у тебя с финским языком?

— Я немецкий изучал и по-английски мал-мал кумекаю... Да, я не успел тебе сказать: мы с Лолой будем жить в Германии. У нее там финансовые дела с каким-то немцем, тот часто приезжал к Мартину, у них совместное предприятие или что-то в этом роде. Обещал ей оказать всяческое содействие с гражданством и устройством. Уже и дом приглядел. Да там это не главное. Гражданство можно и поменять. Есть марки — ты царь и Бог!

— Круто ты, Саша, меняешь курс. Круто!

— Надоело одному, — шумно выдохнул в трубку Бобровников. — А Лола мне давно нравилась, я тебе даже завидовал... Только, Иван, поверь, пока ты был с ней, я не перебегал тебе дорогу.

— Верю, верю...

— Меня ничто не держит в Петербурге, — продолжал Александр Борисович. — Глобову вместо себя я подыскал надежного человека. Да и надоело быть на побегушках! А тут такие перспективы! Да и о лучшей жене не приходится мечтать. Лола в самом расцвете, в моем вкусе, а я уже далеко не мальчик. Постарше тебя лет на десяток?

— А как без России-то, не будешь скучать?

— Какая Россия? — рассмеялся Бобровников. — Где она, Ваня? Я даже не знаю, как теперь называть свою несчастную родину. И потом нам приезд сюда не заказан. Двойное гражданство и все такое. И с Глобовым не собираюсь прекращать сотрудничество, наоборот, мы станем равноправными партнерами. Мы с Лолой были у него, он заинтересовался ее хельсинкским хозяйством... Так что в Петербурге, дорогой Ваня, я буду бывать когда захочу. Заявлюсь к вам на новейшем «Мерседесе»... — он заквохтал в трубку, как курица на яйцах. — Я шучу. Понимаю, что все будет не так просто, но перемена обстановки пойдет мне на пользу, я это чувствую, как и то, что в России будет все хуже и хуже. И дело не в деньгах — у меня и здесь их в долларах достаточно. Пока цена на доллар и марку повышалась, я не растерялся: покупал и продавал... На этом многие нажили миллионы.

— А чего мне позвонил-то? — полюбопытствовал Иван. Наверное, в его голосе прозвучал холодок, потому что приятель долго молчал, а потом спросил:

— Разве мы с тобой не друзья? Кроме Глобова, ты единственный, кого я из старых знакомцев уважаю.

— Правильнее будет сказать приятели мы с тобой, — сказал Иван. Этот разговор почему-то нагнал на него скуку. Он даже несколько раз зевнул, прикрывая микрофон ладонью. На кухне гудел миксер: Аня готовила близнецам молочную смесь.

— Ты не хочешь поговорить с Лолой? — спросил Александр Борисович.

— Передай привет и счастливого вам пути, — сказал Иван и повесил трубку. Нет, он не осуждал приятеля: каждый теперь устраивается как может. А кто ничего не может — стоит на углах с протянутой рукой и просит Христа ради. Жизнь в России стала действительно столь странной и непостижимой, что укорять кого-либо за отъезд из нее было бы глупо. Грабить, убивать, насиловать приезжали в Россию изо всех бывших советских республик и никаких действенных мер не принималось, чтобы это прекратить, из страны вывозилось в сопредельные, независимые теперь, государства, все более-менее ценное, особенно предметы искусства, цветные металлы, бытовая техника. Правительство готово было резать Россию по живому мясу, возвращая исконные наши территории другим новоявленным государствам. Разжиревшие жеребчики в дорогих костюмах разъезжали по европам-америкам, открыто торгуя национальным богатством. Последние съезды народных депутатов показали всему миру, что эти учреждения уже ничего не могут и никому не нужны. Серость, тупость, примитивность — вот что продемонстрировали народные избранники... И разве можно осуждать Александра Борисовича, что он покидает эту агонизирующую, беспомощную, разграбленную страну?..

— Ваня, ты чем-то расстроен? — неслышно подошла сзади жена и обняла за плечи. А он все так же стоял у письменного стола и смотрел в окно на Спасо-Преображенский собор. Он весь находился в тени, лишь небесно голубели его купола и блестел свежей позолотой крест.

— Бобровников уезжает в Хельсинки, а потом в Германию, — ответил Иван и повернулся к ней. — Может, и нам куда-нибудь податься?

— Интересно, где и кто нас ждет?

— Антон, озеро Велье, лес... Мы с Антоном задумали там построить часовню.

— За какие такие грехи?

— На самом красивом месте... Какие у нас с тобой грехи?

— Весь наш с тобой мир, выходит, в границах России?

— В сужающихся границах России, — невесело улыбнулся он. — Рассыпался СССР, теперь рвут на клочки и Россию. Каждая, даже самая крошечная, нация требует самостоятельности и независимости, одни русские молчат. Те, кто остались за пределами России — изгои, их унижают и оскорбляют, а те, кто живут в самой России, вообще не знают кто они и где их место? Я не вижу почти ни одного русского лица на телеэкране, хотя говорят по-русски и подписываются русскими фамилиями. В массовых газетах и журналах пропагандируются враждебные русским идеи и опять же авторы подписываются русскими фамилиями. Русских стало модным ругать, оскорблять, все беды и несчастья даже других народов, которых русские последние семьдесят лет кормили и поили, сваливать на русских. И они безропотно сносят все. Голосуют за того, кто их ненавидит и грабит, кого похвалят по телевидению и в газетах. Вот типичная русская мысль: «он хороший, только вот ему другие мешают, ну кто за его спиной прячется...» Это и к Сталину относилось, и к Хрущеву, и к Брежневу, и к любому, кто взберется на российский Олимп. Да что же за народ такой?! Есть ли у него гордость и достоинство?

— Есть, раз живут на свете такие, как ты, Саша Невзоров, Дегтярев, Глобов, твой друг Антон Ларионов и многие-многие другие, которым не дают рта раскрыть и которых не показывают по телевидению.

— Я даже не знаю: кто страшнее — воры, убийцы или те, кто довел народ до такого состояния?

— Не может быть, чтобы одним было все время хорошо, а другим — плохо! — упрямо возразила Аня. — Что-то обязательно переменится, это закон жизни. Да и Бог не допустит такой несправедливости. Ты бы послушал, что говорят в очередях! Люди прозревают, Ваня. И скоро не позволят разным гадам плевать себе в лицо.

— Я вижу другое: торгашей, пьянь, ворье, полную аполитичность. Я вижу молодых людей, которые ничего не производят, только занимаются спекуляцией и делают из денег деньги. И им нравится такая жизнь! Эти, как и преступники, поддержат свое правительство — оно ведь не только для себя, но и для них старается. Я вижу стариков большевистской закалки, которые размахивают красными кровавыми знаменами с портретами вождей-тиранов, и молятся на истинных убийц русского народа, принесших всей нашей земле неисчислимые бедствия. Я слышу: «Долой! Убирайтесь преступники из Белого дома! Не грабьте народ! Отдайте в России русским телевидение!» Но я не слышу разумных предложений, как все надо исправить. Цепляются за прогнившее старое. Что это — глупость или желание и дальше быть рабами? Ничего нового не предлагается. Как же можно что-то изменить? Неужели в России не осталось умных государственных людей? Одни болтуны и демагоги?

— А Бог? — возразила с улыбкой Аня. Она тоже смотрела на мерцающие под звездами купола собора. — Ты забыл про Бога. Он кого-то вразумит, вложит в его уста самые нужные слова, доходящие до сердца каждого православного.

— В уста... Красиво говоришь, — улыбнулся Иван, обнимая правой рукой жену. — А как же пословица: «на Бога надейся, а сам не плошай»?

— Значит, мы еще не искупили страданием свою вину перед Богом.

— Но страдают простые честные люди, а жулики и лихоимцы купаются в роскоши и жиреют!

— Это дети Ада, у них другой бог — Сатана.

— Ну их всех к дьяволу! — с досадой произнес Иван.

— Поцелуй меня, дорогой? — приникла к нему Аня. — И не хмурься, ладно? Как бы нам не жилось, а я считаю себя счастливой: у меня есть ты, чудесные дети...

Поцелуй длился долго, он краем глаза видел, как порозовело в завитках густых каштановых волос жены маленькое ухо, как вздрагивали ее длинные изогнутые ресницы. Ощущал ее набухшую грудь, вдыхал такой родной молочный запах. Аня после родов еще больше похорошела, в глазах появился какой-то неуловимый внутренний свет. Особенно, когда она смотрела на детей. Девчонка превратилась в зрелую, умную женщину.

«Черт возьми, — подумал он. — Ведь у меня замечательная жена, чудные, здоровые ребятишки, вон, как дружно посапывают в кроватках! У меня есть голова, руки, работа — это ведь тоже счастье?»

— Ты сегодня ляжешь со мной? — заглянула ему в глаза Аня. Он слышал, как стучит ее сердце, а может, не слышал, а ощущал его толчки через упругую грудь, прижавшуюся к его груди?

— Счастье... — отрываясь от нее, вслух произнес он. — Какая это неуловимая штука! Только что было тошно на душе, а вот подошел к окну, посмотрел на собор, поцеловал тебя и я... счастлив!

— Я — тоже, — снизу вверх смотрела ему в глаза жена. И глаза ее сияли. Материнство делает женщину еще женственнее и желаннее.

— Ты и я — это не так уж мало! — произнес он.

— Ты забыл про Петю и Наташу, дорогой! Нас четверо.

— И Антон с женой ждут прибавления в семействе, — вспомнил Иван. — Ты знаешь, что я думаю? Когда горожане подадутся в деревни, станут крестьянами наши семьи, как в старину станут большими. Ведь раньше в деревнях по десять и больше нарождалось детей. Там каждая пара рук — богатство.

— А вдруг я все время буду рожать близнецов? — этот внутренний свет в ее глазах возбуждал его и вместе с тем немного смущал.

— Что ж, я только буду рад!

Он легко поднял ее и отнес на разобранную постель. Аня бросила коричневый атласный халат на спинку кресла-качалки. Она иногда укладывала туда, подстелив клеенку, спелёнатых близнецов и, сидя на мягкой скамейке, читала книгу. Чтобы они не сползали, Иван к подлокотникам кресла прикрепил резиновый ремень от эспандера.

Раздеваясь, он с удовольствием посматривал на жену: она, обнаженная, сходила к малышам, вернулась и, закинув пополневшие руки, поправила каштановые волосы. Они у нее были с блеском. Налитая грушевидная грудь стояла торчком, не отвисая, белые бедра стали шире, округлее. Трогательно двигались на ее узкой спине с ложбинкой треугольные лопатки. Всякий раз ложась с ней в постель, Иван испытывал глубокое волнение, вроде бы все привычно, но вместе с тем возникало и чувство новизны, приятной неожиданности. Аня научилась получать от близости полное глубокое удовлетворение. В этот момент она становилась прекрасной: большие глаза ее распахивались, хотя она смотрела на него, но видела что-то иное, губы вспухали, приоткрывая полоску белых зубов, розовые соски становились твердыми, на них выступали капельки молока. Дышала она учащенно, порывисто, что-то невнятно шептала, будто в забытьи. Ее движения под ним были частыми, сильными. Наконец, протяжный стон, и она сразу вся расслаблялась, глаза гасли, руки и ноги безвольно распластывались на простыни. Он знал, что сейчас ее не нужно трогать, ласкать, что-либо говорить. Она внутри себя переживала радость близости, удовлетворения. В такие моменты она принадлежала лишь себе одной. Если что-либо скажешь или спросишь, она вяло ответит, часто невпопад. И он молчал. Скоро это проходило, она снова из таинственных грез возвращалась к нему. Но говорить им не хотелось, накатывалась блаженная усталость, веки сами собой слипались и им обоим снились красивые цветные сны. Помнится, Лола тоже бурно выражала свое удовлетворение, но ее постоянное сюсюканье вроде «как поживает наш мальчик? Где мое любимое родимое пятнышко?» Сейчас даже дико вспоминать, как он мог подобное выдерживать?..

Ночью раздался звонок. Аня не проснулась, она просыпалась от еле слышного всхлипывания детей, другие звуки не могли ее разбудить. Иван, наоборот, не слышал детского плача, но телефонный звонок заставлял мгновенно просыпаться.

— Старина, через пять минут выезжаю к тебе, — раздался в трубке хрипловатый, видно, тоже спросонья, голос Дегтярева. — Одевайся и выходи... Не забудь про оружие.

— Грабеж, убийство? — зевая, спросил Иван. Раз шеф звонит, значит, дело серьезное. Сквозь сонную муть он взглянул на часы: пятнадцать минут четвертого. В это время чаще всего и совершаются серьезные преступления.

— Глобова из пистолета ранили, а дачу в Комарове подожгли, — коротко сообщил шеф. — Пожар быстро потушили, Андрея Семеновича доставили в зеленогорскую больницу. Сам оттуда позвонил мне, значит, ничего серьезного... Просил по горячим следам расследовать.

— Дружки Тимура Шураева, — предположил Иван, нащупывая ногой шлепанцы. Точно так часто делал миллионер.

— Вижу, проснулся, раз одну версию сходу выдал! — сказал шеф и повесил трубку.

— К завтраку вернешься? — услышал он голос жены, когда, уже одетый и собранный, взялся за ручку двери. Она стояла в распахнутом халате и смотрела на него глубокими встревоженными глазами.

— Не знаю, — ответил он. — Я еду в Комарово. На Глобова какие-то подонки ночью напали.

— Господи! — вырвалось у нее. — Если задержишься, позвони, ладно?

— Если смогу.

Он шагнул от двери, прижал ее к себе, поцеловал и, осторожно притворив дверь, торопливо спустился по каменным ступенькам вниз.

Конец.

Иногда я думал об этом. Пролетая на громадной высоте, я смотрел на туманную землю и думал, где же та точка, на которой я окончательно приземлюсь? Безмолвная, расчлененная реками, железнодорожными и шоссейными дорогами, коричневая земля крутобоко выгибалась под узким белым крылом реактивного самолета. Она всегда была окутана розовой дымкой, моя земля. Будь то раннее утро или звездная глубокая ночь, я всегда чувствовал ее могучее дыхание. Мой друг летчик-высотник Саша Сильвестров, которого в нашем полку прозвали Сильва, говорил, что, отрываясь от земли, он лучше чувствует небо. Оно ближе, доступнее, чем земля. Нет, я всегда ближе чувствовал землю. Небо же было надо мной. Свистящий вихрь в пустоте. Далекие звезды. Я их видел днем. Я видел небо, а землю чувствовал. Да и Сильва, по-моему, грешил против истины. Он немного поэт. А поэты чаще всего витают в облаках.

И земля меня чувствовала. Она меня не видела, но слышала. Я был далеко впереди, а за мной над самой землей летел пушечный раскат. Знакомый рыбак рассказывал мне, что, когда мы пролетаем над тихим озером, после нас слышится гулкий взрыв и рыба взлетает над водой.

Я знал, что служить мне в сверхзвуковой авиации не вечно. Знал, но думать об этом не хотелось. Я привык к своей мощной машине, полюбил ее как доброго друга. Она уносила меня с бетонной дорожки ввысь. Я и она были одно целое. Мы доверяли друг другу. Я понимаю Сашу, настоящий летчик всегда немного поэт. Пока в наушниках не послышится скрипучий голос диспетчера, ты в кабине один. Но один человек никогда не бывает. С ним мысли. И, конечно, думается в полете не о блинах и танцах в клубе. Больше о возвышенном. Хотя Леша, прославившийся в полку своим завидным аппетитом, рассказывал, что на «потолочке» он вспоминает камчатского краба в майонезе, поданного к кружке пива.

Вот и сегодня я думал о земле. Только высоко в небе думаешь о земле с нежностью, как о матери. Думаешь о том, кто остался там, на земле. И даже на небе думаешь о земном. И ощущаешь, что тысячи невидимых нитей связывают тебя с землей. Я бы не хотел на слишком большой срок разлучаться с землей. И сочувствовал космонавтам, которые долгие месяцы кружили на орбитах. Сильва говорил, что он готов хоть сегодня отправиться в космическое путешествие. Там иное измерение времени и расстояния. И Саше очень хотелось бы после многолетнего полета вернуться и посмотреть, что за это время произошло на земле. Мне бы все-таки не хотелось на такой срок разлучаться с землей. Хотя и очень заманчиво вернуться из звездного путешествия лет этак через двести.

Внизу земная равнина. Гор с такой высоты не видно, да их на моем маршруте и нет. Зато озер много. Они будто синие глаза вдруг выглядывают из туманной дымки. И может быть, на одном из них сидит мой знакомый рыбак. Я уже далеко, а он лишь услышит мой небесный привет. И пусть рыба выскакивает из воды. Это хорошо, когда в озерах много рыбы. Я и сам не прочь посидеть с удочкой на тихом лесном озере.

Об одном я не хотел думать... Это случилось неделю назад. Я потерял на какое-то время сознание. Вдруг откуда-то пришел гул. Он становился все громче, наполнил всю кабину, дышать стало трудно. Когда я очнулся, машина пролетела сто километров. Выручил автопилот. Там, на земле, я мучительно вспоминал: не нарушил ли я перед полетом режим. И не мог ничего подозрительного припомнить. К врачу я не обратился. Зачем? Через две недели очередной осмотр.

Я не хотел об этом думать, но все же где-то в сознании затаился страх. Я ждал, когда придет этот непонятный гул. Прислушивался к себе. Как ни успокаивал себя, я знал, он придет. Себя не обманешь. Я догадывался, что он придет, когда я увеличу скорость до предела.

И все-таки, как я не был подготовлен, гул и желтая вспышка перед глазами застали меня врасплох...

Уже там, на аэродроме, по лицам ребят я понял, что это был мой последний полет. Когда я потерял сознание, меня несколько раз запросили с земли. Я не смог сразу ответить.

Выйдя из-за поворота, я увидел мотоцикл с коляской «М-72». Я ездил в юности на таких. Возле мотоцикла никого не было. Ключ торчал в черной фаре. Мне пришла в голову мальчишеская мысль: завести мотоцикл и прокатиться. С ветерком по шоссе. А хозяин выскочит откуда-нибудь из-за кустов и с криками побежит сзади. Нет, для таких шуток я уже староват. Но где же хозяин? Я перепрыгнул через кювет и увидел на лужайке, в высокой траве, парня. Он спал, подложив под беловолосую голову смятую кепку. Белая ромашка нагнула свою головку в его сторону, будто хотела заглянуть в лицо. По розовой с пушком щеке парня ползал красный муравей. Рядом валялась брезентовая сумка.

Я сел на березовый пень и стал смотреть на парня. Пьяный, что ли? Наверное, он почувствовал мой взгляд, так как сначала приоткрыл один заспанный глаз, потом другой. С минуту мы молча смотрели друг на друга. Парень сладко потянулся, сел, смахнул с виска муравья.

— Ты понимаешь что-нибудь в этом ископаемом? — кивнул он на старенький мотоцикл.

— Искра в землю ушла?

— На ходу заглох — и могила! Полчаса заводил, аж вспотел, а он не хочет!

Парень с надеждой смотрел на меня. Моя летная кожанка, видно, давала основание думать, что я имею какое-то отношение к технике. В мотоциклах и машинах я разбирался. В нашем авиаполку многие имели мотоциклы, машины. У нас с Сильвой был один ИЖ на двоих. Теперь Саша один будет гонять на нем...

С мотоциклом я провозился полчаса. Парень помогал мне: подавал инструменты, держал детали. Как всегда, ларчик просто раскрывался: сгорел конденсатор. А парень даже и не догадался заглянуть в распределительную коробку. Я соединил проводку напрямую.

Когда мотоцикл затарахтел, парень протянул мне руку:

— Выручил, друг! Спасибо. Что бы я делал без тебя?

— Спал бы, — усмехнулся я. — И видел хорошие сны.

— Такая сейчас пора — сенокос, — сказал парень. — Не успеваю высыпаться.

Он уселся в седло, взглянул на меня. На вид ему лет двадцать пять.

— В люльку сядешь?

До станции оставалось километра два. Признаться, я устал, но я ведь дал себе слово дойти до нее пешком. Я отказался.

Парень еще раз поблагодарил меня и дал газ.

На развилке дорог: одна вела на станцию, другая в райцентр, я снова увидел парня. Он сидел на обочине, курил. В ветвях березы щебетали птицы.

— Опять? — спросил я.

Парень покачал головой. Выплюнул окурок, затер сапогом, внимательно посмотрел на меня.

— Куда путь-то держишь?

— Куда дорога приведет.

— И все пешком?

— В старину ведь ходили люди пешком... Всю Россию лаптями измерили.

— Не похож ты на лапотника, — сказал парень. — Давай знакомиться: Федор Лесков.

— Не родственник писателю?

— Может, и родственник... Не знаю. Своей родословной не имею.

— Выходит, мы с тобой родственники, — сказал я. — В каком детдоме жил?

Парень был из Рыбинского детдома, а я из Ленинградского. Это потом у меня тетка нашлась.

Федя Лесков успел закончить сельскохозяйственный институт. Ему уже двадцать восемь стукнуло. Когда он назвал город, где учился, у меня екнуло сердце: в этом институте сейчас училась Лена. Из разговора я понял, что Федор закончил институт четыре года назад. Так что Ленку он никак не мог знать. Она тогда на первый курс поступила. Узнав, что меня демобилизовали по болезни, Федор сказал:

— Я так и подумал... Из летной части ты. Армейская закваска-то чувствуется. Ну, а сейчас куда?

Я сказал, что не решил еще. Поживу в Ленинграде, осмотрюсь.

— Летом в Ленинграде не интересно, — сказал Федор. — Жара, духота, кругом гранит. Ходят люди по улицам, потом обливаются.

Лесков жил в районном центре. Это километрах в пятидесяти отсюда. О работе он не говорил, но и так ясно, что он агроном. После сельхозинститута студенты агрономами работают. Я стал расспрашивать его о гречихе, других зерновых и злаковых. Мне Ленка многое рассказывала и я немного ориентировался в этих вопросах. Федор рассказывал, что дела в их районе обстоят пока неважно. Мало в колхозе людей. Все стараются прицепиться к городу. А на стариках да на старухах далеко не уедешь. Еще спасибо школьникам. Они до армии остаются в деревне. И летом работают на поле наравне со взрослыми. И еще одно плохо: специалистов в районе мало. Уборка в разгаре, а на усадьбе РТС ржавеют три неисправных комбайна «Нива». Люди в две смены работают, а ремонтировать не успевают. Да и нет запчастей. Каждую мелочь нужно выклянчивать в «Сельхозтехнике». И дороги в районе — черт ногу сломит. Он, Федор, подсчитал, что если сложить вместе тот убыток, который терпят автохозяйства из-за плохой дороги, то можно на эти деньги весь район асфальтировать.

— Взяли бы, да и заасфальтировали, — сказал я.

Федор посмотрел на меня, усмехнулся:

— Шоссейные-то дороги разбиты, а что говорить про проселочные. Ими никто не занимается.

— А сами?

— Где я возьму людей, материалы? Ну, хорошо, технику достану, а специалистов?

Меня тоже всегда возмущала эта бесхозяйственность с дорогами. Неподалеку от нашего аэродрома проходит проселочная дорога. Она ведет из населенного пункта на магистральное шоссе. Всего три километра. Но каких! Легче объехать за двадцать километров кругом, чем осенью проехать по этой дороге. Тем не менее, машины день и ночь ездят по ней. Прислали в село новенький автобус. После полугода работы самосвал отвез автобус на капитальный ремонт. Командир части говорит, что эта дорога не его дело, а у поселкового совета нет средств для ремонта дороги. А машины-то при чем? Они ломаются, как спичечные коробки.

— Ты ужинал? — вдруг спросил Федор.

— На станции перекушу...

— Там и буфета-то порядочного нет, — сказал Федор. — Садись, Иван, в люльку — и ко мне домой! Маришка тебя такими щами накормит!

Я задумался. Поезд шел на Ленинград ночью. Что-то часа в три. Если Федор меня назад подбросит, то есть смысл поглядеть на их районный центр. Я слышал, что там огромное озеро. Кажется, называется Чистое. Там хорошо на спиннинг щука берет. Перспектива порыбачить на хорошем озере меня привлекла. Федор пообещал обеспечить лодкой. Сам он рыбалкой не увлекался.

— Некогда, — сказал он. — Столько дел... Какая тут рыбалка!

Так все говорят, кто не рыбачит. Если в душе ты рыбак, то как бы занят не был, найдешь время. Мы с Сильвой редкую субботу не выезжали на ИЖе на озера. Вокруг аэродрома их много было. И в отпуск я всегда привозил с собой вяленую рыбу.

Собственно, спешить мне было некуда: тетка недавно во второй раз вышла замуж и ей было не до меня. Да и родственной близости у нас особенно не было. В ее коммунальной комнате хранились мои книги, кое-какие вещи еще с тех времен, когда я работал после детдома в «Ленинградстрое»...

— Поехали, — решился я. — А что же ты — агроном, а живешь в райцентре?

— Бери выше, я — председатель колхоза, — рассмеялся Лесков. — А колхоз мой начинается прямо в райцентре. И правление на окраине. Мы ведь пригородный колхоз. Небось, и в вашу летную столовку завозили наши огурцы-помидоры?

— Председатель, а ездишь на старом мотоцикле, — поддразнил я его.

— У меня «газик», только я его отправил с шофером в областной центр за запчастями к комбайнам... А сам на его развалюхе наведался в дальнюю бригаду к овощеводам.

Райцентр, как Венеция, был расположен в зеленой долине с многочисленными прямыми каналами, а огромное озеро начиналось сразу от шоссе и конца ему не видно было и краю. Мне доводилось пролетать над небольшим городком, видел я сверху и каналы, озера, а вот побывать в райцентре не довелось. Станция была к нам ближе и оттуда мы уезжали в отпуска по разным городам. А райцентр как-то был в стороне, на отшибе, хотя здесь тоже проходила железнодорожная ветка, правда, местного значения.

Поужинав у Лескова, мы с ним отправились на рыбалку. Благо озеро рядом. Я его и не уговаривал, он сам вызвался показать мне уловистые места. Солнце окрасило воду у берегов в розовый цвет, на плесе плескалась уклейка.

Я попросил нового знакомого править веслами вдоль берега, а сам стал бросать спиннинг с катушкой и блесной, которую сам в ложке отлил.

На озере было тихо, вдалеке виднелось несколько лодок. С них во все стороны растопырились удочки, заметил я и жерлицы на колах. Значит, щука водится...

Меня уже охватил знакомый рыбацкий азарт, я бросал и бросал спиннинг, ожидая, что вот-вот возьмет щука... И она схватила. Говорят, новичкам всегда везет, будь это карты или рыбалка. Моя щука, которую я мастерски подвел к лодке, и без подсачка перекинул через борт, весила не менее трех килограммов...

Домой мы возвращались, когда вдали небо стало сливаться с потемневшей водой. Солнце давно закатилось, но на густо-синем небе полыхала широкая багровая полоса, над нами пролетали утки, я слышал свист их крыльев, но, видно, лодка вспугнула их и утки, отвернули в сторону.

— А в Ленинграде утки живут круглый год, — сказал я. — И не боятся людей, берут корм чуть ли не из рук.

— У нас дикие утки, — ответил Федор. — И в них, бывает, стреляют.

Он медленно греб деревянными веслами, скрипели уключины. За лодкой тянулась багрово-серебристая полоса. Кое-где зажглись огни в домах. Дома в поселке были больше приземистые, деревянные, но встречались и четырехэтажные, кирпичные. Лесков с женой Мариной и двумя маленькими дочерьми жил в собственном деревянном доме на самом берегу озера.

Лодка ткнулась в песчаный берег напротив дома. В одном окне зажегся свет, до нас долетела музыка. Снова низко пролетели утки, рядом замычала корова. Сумерки сгущались, уже звезды замерцали на темном небе.

Лежа на душистом сеновале — я попросил постелить мне там — я думал о нашем разговоре с Федором Васильевичем на лодке.

— Оставайся у нас? — предложил он. — Я вижу, ты в технике шурупишь, назначим главным механиком в нашу РТС, наладишь ремонт заброшенной техники. Построим тебе дом, найдем невесту...

Он уговорил меня остаться на пару дней осмотреться... Толковал, что в городах и так народу невпроворот, давятся в очередях, в конторах сидят чуть ли не друг на дружке, а за место держатся, как же: город, магазины, развлечения... А и развлечения-то — одна пьянка! А у них тут простор, тихо, хозяйственному человеку есть где развернуться.

— Поверь, Иван, — говорил Лесков, — начнется из зачумленных газами городов великое переселение в села, деревни... Земля, она русского человека всегда притягивает. Отдадут людям землю и попрут они из городов к нам...

Невесту обещал... А у меня перед глазами Ленка. Рыжеволосая, с маленьким смеющимся ртом и синими глазами...

«Газик» вдруг чихнул и резко остановился на разбитой дороге. С корявой ветки на нас смотрела большеголовая сизоворонка. Красноватые стебли конского щавеля торчали посередине колеи.

— Эх, дороги! — сплюнул Федор Васильевич. — Бьем и калечим машины, как тарелки.

Я открыл капот и сразу увидел, что от тряски отлетела гайка, крепящая к катушке провод зажигания.

— Ну, ты — прирожденный механик, Иван! — подивился председатель, когда через несколько минут мотор заработал. — А я — ни уха, ни рыла в технике. Жаль, что ты уезжаешь...

Мне и самому здесь понравилось, но на душе было неспокойно, не верилось, что вот так просто можно остаться в незнакомом городишке и начать новую жизнь...

Лесков почему-то на развилке свернул не к асфальтовому шоссе, ведущему на станцию, а на ухабистый проселок, еще более разбитый, чем дорога, по которой мы ехали. Это сейчас, в сушь, а в распутицу тут и на «газике» не проедешь!

Березовая роща расступилась и мы сходу нырнули в тоннель, образованный с обеих сторон высокой, уже налившейся рожью. Колосья хлестали в бока машины, синими брызгами вспыхивали среди ржи васильки. Кончилось ржаное поле и за перелеском открылось розовое гречишное.

Вдали справа виднелись неказистые домишки какой-то деревни, а сразу за ней открывался красивый вид на Озеро.

— Пятая бригада, — кивнул на деревню Лесков. — Тут у меня работают практиканты из сельхозинститута. Надо им письма отдать.

Я машинально взглянул на коричневую сумку, опрокинувшуюся на заднем сидении, несколько проштампованных конвертов упали на пол кабины. Я нагнулся с переднего сидения и подобрал.

— Господи! — вырвалось у меня. — Это же...

В руках я держал три конверта и один из них был мой. Размашистый почерк с Лениным адресом, марка с синим самолетиком... К конверту была приклеена бумажка с новым адресом...

— Стой! — закричал я, хватая председателя за плечо. — Где она?!

— Кто «она»? — повернул он ко мне удивленное лицо. И тут «газик» козлом подпрыгнул и чуть было не выскочил на поле гречихи.

— Лена! — радостно орал я, размахивая перед его носом письмом. — Моя Ленка!

...Я увидел ее на другом поле, которое спускалось от деревни к озеру. Высокая, с ослепительно огненными волосами, она стояла у самой дороги и, прикрыв узкой ладонью глаза от солнца, смотрела на приближающуюся машину. Рядом с ней стояла еще одна девушка в брюках. Она отмахивалась одной рукой, по-видимому, от пчелы.

— Здесь тоже стоит сломанный комбайн, — сказал Федор Васильевич. — А скоро жатва.

— Починим, — не отрывая глаз от такой знакомой и родной фигурки, беспечно ответил я. — Я готов был этому отличному парню, подобравшему меня на дороге, весь машинный парк отремонтировать...

Я выскочил из машины и, сминая росшую и на дороге гречиху, кинулся к девушкам. Я что-то кричал и улыбался во весь рот.

— Кто вы? — спросила меня ее подруга. В глазах у нее — удивление.

— Почтальон! — орал я, размахивая рукой с зажатым в ней конвертом. — Привез вам письма, пляшите!

Ленкины счастливые глаза стали такого же цвета, как и вода в озере за ее узкой спиной. Она молчала, но ее синие глаза и так мне все сказали... Какой же я был дурак, что усомнился в своей Ленке!..

— Вот она, моя точка заземления! — сказал я подошедшему председателю и для убедительности топнул по земле ногой, обутой в офицерский хромовый сапог.

— Иван, — чуть слышно произнесла Ленка. — Как ты меня здесь нашел?

— Я ведь летчик... — улыбался я, глядя в ее красивые глаза. — Правда, бывший... Как это в старинной песне-то поется: «мне сверху видно все, ты так и знай!»...

Дед Андрей, плечистый и высокий, широко шагает впереди. И хотя он в охотничьих сапогах с завернутыми голенищами, шагов его не слышно. У меня под ногами так и стреляют сучки, попискивают сухие еловые шишки, шуршат ржавые прошлогодние листья. Иногда совсем рядом, из-под поваленного бурей дерева, с треском и хлопаньем взлетают крупные птицы. Какие они, я не успеваю рассмотреть: птицы тут же исчезают среди ветвей.

Солнечные лучи, заблудившись где-то в колючих сосновых лапах, теряются, гаснут, так и не добравшись до земли. Маленькие пушистые елки цепляются за мои штаны, клетчатую рубаху, будто просят остановиться и поиграть с ними. Скучно, наверное, маленьким елкам в сумрачном лесу: неба почти не видно, ветру до них не добраться птицы облетают их стороной. Птицам нравятся высокие деревья с густой листвой. Я останавливаюсь, задираю голову и смотрю на странную красноголовую пеструю птицу с крепким клювом. Птица прыгает по сосновому стволу, как по тротуару, причем с одинаковой ловкостью, как вверх головой, так и вниз.

— Дедушка! — дергаю я за штанину старика. — Кто это?

Дед Андрей останавливается и качает головой. Ему удивительно, что внук никогда не видал дятла. Откуда мне его было видеть, если я первый раз в лесу? На картинках видел, но там вроде бы какой-то другой...

«Тук-тук-ту-ту-тук»! — быстро стучит клювом по дереву птица и, упираясь жестким хвостом в кору, пружинистыми скачками ловко продвигается вперед.

— Дятел это, — говорит дед. — Ишь, как сноровисто работает!

— Работает?

— Продолбит клювом дырку, вытащит древесного паразита, подзакусит, и дальше.

— Бедный дятел... — жалею я птицу. — От такой работы у него, наверное, голова пухнет?

— Хм, — ухмыляется в седую бороду дед Андрей, — восьмой десяток на свете живу, а никогда не думал: болит у дятла голова или нет.

Мы идем дальше. Дед — впереди, я — сзади. Дед в старом пиджаке с заплатками на локтях, подпоясан патронташем. Голову прикрывает военная фуражка с красным околышем. На плече — стволами вниз — ружье. Я в зеленой курточке, в руке — плетеная корзинка для грибов. Пока там перекатываются всего два гриба: боровичок с оторванной шляпкой и большой красный подосиновик. Грибов в лесу много, но я смотрю под ноги и глазею по сторонам и выискиваю птиц на ветвях. Это интереснее, чем разыскивать искусно замаскировавшиеся в жухлой листве грибы.

Меня всего неделю назад привезла в деревню мама, а сама снова уехала в город. За неделю я немного освоился на новом месте, вот только хорошего друга все еще не приобрел. В городе у меня остался хороший друг — Вася Логинов. Мы вместе ходили в школу и жили в одном большом кирпичном доме. Я обещал ему написать в Лисий Нос — Вася летом отдыхает с теткой на даче — но вот все недосуг. В деревне оказывается, столько всего интересного! Но, пожалуй, самое таинственное — это лес, который начинается сразу же за клубом. Когда на площадке танцы, то прямо над головами парней и девушек стремительно пролетают летучие мыши. Их никак не успеваешь рассмотреть: миг, и нет!

В узкой комнате, где я спал, висело двуствольное охотничье ружье. Всякий раз, засыпая, я видел маслянисто поблескивающие стволы, гладкое, красноватое ложе, спусковые крючки, которые дед называл «собачками». И утром, просыпаясь, я видел ружье, патронташ, в узких карманчиках которого тесно, одна к другой, прижались продолговатые красные и желтые гильзы. Я подолгу рассматривал ружье, иногда дотрагивался до спаренных стволов и деревянного приклада, проводил рукой по скобе. Ружье притягивало меня и волновало. Я знал, что ружья стреляют, но как-то не верилось, что эта большая молчаливая металлическая с деревянными накладками штука может оглушительно бабахнуть.

Не было дня, чтобы я не расспрашивал деда Андрея про ружье: как оно стреляет? Далеко ли? Дострельнет до солнца или нет? И почему, когда стреляют, один глаз прижмуривают?

Дед все подробно объяснял, щелкал «собачками», а однажды сказал, что надо бы стариной тряхнуть и сходить на охоту. Очень я обрадовался и принялся убеждать дедушку, что стариной нужно тряхнуть немедленно, не откладывая в долгий ящик.

И вот сегодня, в погожее августовское утро, мы с ним, наконец, отправились на охоту.

Лес все гуще, сумрачнее. Под ногами мягкий зеленый мох, усыпанный сучками и иголками, мои ботинки вместе со шнурками утопают в нем. Будто не по лесу идешь, а по перине ступаешь. Сосны и ели вокруг толстые, с кривыми обломанными сучьями. На сучьях тоже мох растет. Только не зеленый, а седой. Дунет ветерок и длинные седые пряди зашевелятся, будто живые. К березовым стволам прилепились какие-то смешные, с белой изнанкой, грибы. Они похожи на пузатые игрушечные волчки, которые мы с Вовкой на полу запускали. Я спросил деда, как называются эти грибы-волчки? Дед сказал, что это гриб-чага. Дед Андрей все на свете знает, он всю жизнь прожил в деревне и лес для него то же, что для меня родная улица Восстания в шумном Ленинграде.

На поляне дед остановился и, присев на старый растрескавшийся пень, стал сворачивать цигарку: оторвал бумажку, насыпал из кисета своего домашнего табаку, послюнил, сунул в рот, а спичку чиркнуть почему-то забыл. Лицо у деда задумчивое, он смотрит на бревенчатый настил из полусгнивших бревен. Из расщелин растет высокая светлая трава и желтые цветы с круглыми головками.

— Ты спички дома забыл, дедушка? — спрашиваю я, устраиваясь на траве рядом.

Дед молча снял фуражку и положил на колено.

— Вот здесь я чуть голову свою не потерял, — сказал он.

— Где? — удивился я, оглядываясь. Я никак не мог взять в толк: каким образом мой дедушка мог на этой полянке чуть было не потерять свою седую голову? Мне ведь тогда было восемь лет и я закончил лишь первый класс.

— Наш партизанский отряд здесь скрывался от фрицев, — начал рассказывать дед Андрей. — Вернулись мы с одной операции — пустили под откос под Осташковым немецкий эшелон с военной техникой. Вернулись в свой лагерь с богатыми трофеями, радуемся удаче... А тут вдруг налетели два «юнкерса» и давай бросать на нас бомбы. Командиру обе ноги оторвало, в общем, положил фриц много наших. Ну, а я кинулся к землянке... — Дед кивнул на полуобвалившуюся и заросшую сосняком траншею. — Но не добежал: швырнуло меня воздушной волной в дымящуюся воронку. А бомба как раз в аккурат и угодила в землянку... Понял теперь, почему я чуть было тут голову свою не оставил?..

— Понял, — сказал я. От мамы я слышал, что дедушка был в партизанах и даже награды имеет, но про этот случай ничего не знал.

А потом случилось вот что... У небольшого лесного озера, куда мы пришли, прямо на нас из прибрежных кустов выскочил большой ушастый заяц. Вместо того, чтобы бежать прочь, он вдруг серым столбиком замер у черного пятна от рыбацкого костра и уставился на нас. Я не сводил изумленных глаз с зайца и не видел, как дед сорвал с плеча ружье, щелкнул курками, в следующее мгновение рядом со мной раздался ужасающий грохот, остро запахло порохом, а заяц, прикрывая усатую мордочку окровавленной лапой, вдруг тонко, совсем, как ребенок, жалобно закричал...

Грохнул второй выстрел, заяц замолчал и опрокинулся навзничь, выставив мордочку с погасшими глазами в небо. Мне заложило уши, но я видел, как дергались задние лапы зайца... Потом его заслонила широкая спина деда Андрея. В его большой руке, висящий вниз головой, с обвисшими ушами, заяц мне показался похожим на маленького человечка...

— Вытри слезы, глупыш, — говорил дед, пряча добычу в кожаную сумку. — А ты думал, на охоте зайцы сами запрыгивают в сумку?

— Он кричал, как... как человек... — пряча от него глаза, бормотал я. Мне уже ничего было не интересно, я не замечал красоту тихого лесного озера, отражавшихся в нем толстых берез, не слышал птичьих криков, в моих ушах все еще звенел пронзительный голос раненого зайца...

Дедушка шагал впереди, а из сумки за его спиной на мох, желтые листья, капала алая кровь, одна серая нога зайца торчала наружу и при каждом шаге деда подергивалась.

— Мало зверья стало в наших лесах, — говорил дед Андрей. — Повыбили, пораспугали, да и леса поредели. Какая теперь охота?..

— Я никогда не буду охотником, — бубнил я ему в спину. — Лучше рыбу буду ловить.

— А думаешь, рыбе не хочется жить? — усмехнулся дед.

— Говорят, ей не больно...

— Говорят! Кто его знает, ежели божья тварь молчит, это еще не значит, что ей не больно.

— Лучше цветы рвать на лугу...

— Толкуют, и цветы имеют чувствительность, — продолжал дед. — Сам где-то читал... А каждый дачник норовит в лесу и в поле побольше букет нарвать...

— Дедушка, зачем ты зайца убил? — спросил я. — Пусть бы он жил.

Он остановился, потом повернулся ко мне и лицо его стало серьезным, а серые глаза в сетке морщинок грустными.

— Это хорошо, внучок, что тебе жалко божью тварь...

— А тебе? — перебил я.

— И мне жалко, да, видно, сердце мое зачерствело, раз на курок нажал... Ведь я на трех войнах был... Что заяц? Я и людей убивал.

Я шагал за дедом Андреем и думал: зачем люди придумали ружья, пушки, ракеты? Зачем придумали войну, на которой убивают людей?..

Дома бабушка стала жарить на плите выпотрошенного зайца, а дедушка растянул на рогульках серую с желтоватыми подпалинами шкуру, и повесил в сарае над верстаком.

Я спрятался с книжкой на сеновале, но видел не слова и фразы, а зайца... Здесь меня вечером и нашла бабушка.

— Чего это у тебя глаза красные? Плакал? — спросила она.

— Вот еще, — сказал я. — Читал.

— Зайчатина стоит на столе, молоко в кружке... Ишь, где спрятался, озорник! Теперь ешь холодное.

Я не подумал садиться за стол, быстро разделся и юркнул под одеяло, сшитое из разноцветных лоскутков. Я слышал, как дедушка на кухне рассказывал бабушке, что мы дошли до самого Утиного озера, где он и подстрелил глупого зайца...

В окно заглянула голубоватая с желтым луна. От яблони в комнату вползла кружевная тень и затаилась у потолка. Над крышей пролетела ночная птица. Я слышал, как просвистели крылья. Мне очень хотелось заснуть. И еще мне хотелось, чтобы не было этого минувшего дня, Утиного озера, не было зайца, закрывшего окровавленную большеглазую морду лапами и кричавшего тоненьким детским голосом. И еще, чтобы не было этого страшного ружья с двумя изогнутыми «собачками».

Оно было тут, на стене. До него можно рукой дотянуться. Серебристый лунный отблеск играл на маслянистых стволах, из которых сегодня на моих глазах вырвался огонь и раскатистый грохот. Из этих круглых, спаренных стволов вместе с огнем вырвалась смерть.

Я понял, что не засну, пока оно тут, на стене. Надо мной. Я встал, нащупал сыромятный ремень и снял с гвоздя тяжелое холодное ружье. Подержал в руках, не зная, что с ним делать, потом ноги сами подвели меня к окну, я распахнул створки и бросил ружье в лопухи, что росли под окном.

Сквозь сон я слышу частое звонкое постукивание. Я уже знаю, человек так не может стучать, хотя первое время, приехав из города, я вставал и, моргая со сна, шел к двери открывать, однако, на пороге никого не было. Не было и следов валенок на снегу к дому. За ночь узкая, протоптанная мною тропинка от калитки становилась девственно белой. Тонкий слой покрывал ее, заметая мои следы. Стучалась ко мне в окно синица-лазоревка, поднимала с постели в восемь утра, когда еще только-только над кромкой соснового бора занимался январский рассвет. Иногда тусклый, туманный, а чаще всего — голубовато-солнечный. Впрочем, солнце долго не задерживалось на морозном небе.

Сначала синица просто-напросто долбила своим острым клювом замазку на раме, но потом, когда я начал птиц подкармливать, я заметил, что синицы быстро-быстро рассыпают клювом трель по оттаявшему сверху стеклу. Постучат, постучат и, нагнув точеную головку с белыми щеками, всматриваются в сумрачную комнату, торопят меня, мол, пора завтракать, а на завтрак я им выношу подсолнечные семечки, крошки хлеба, иногда привязываю к ветке яблони кусок сала. Я специально снаружи на карниз окна прибил оцинкованный противень, который сам и смастерил для них.

Как бы я с вечера не топил русскую печь, к утру в избе всегда прохладно, иной раз никак не решиться выбраться из-под ватного стеганого одеяла. Дохнешь — изо рта вырывается клубок пара. Но синицы торопят, да и когда-нибудь все равно нужно вставать... Это поначалу неприятно, а потом я, набросив куртку, выскакиваю наружу, иду к колодцу, достаю два ведра воды и обливаюсь из кружки у крыльца. Ледяная вода обжигает как крапива, но зато приходит бодрость, да и настроение сразу поднимается. Правда, оно тут же портится, когда я замечаю на снегу заячьи следы у молодой спящей яблони: опять обглодал вокруг ствола кору! Теперь ничего не поделаешь, скорее всего деревцо погибнет. Заячьи следы виднеются и у других яблонь, но погубил он почему-то именно эту, остальные не тронул.

Деревенские синицы в отличие от городских, что водятся в парках и Домах отдыха, не садятся на руку и не клюют с нее угощение. Они терпеливо ждут на яблоневых ветках, когда я насыплю им семечек и накрошенного хлеба на противень и уйду. Иначе не подлетят. Вообще-то, синицы смелые: не довольствуясь кормушкой, залетают в сени, садятся на деревянные полки и отважно посматривают на меня. Для сообразительных я в неглубокую коробку тоже насыпаю семечек. Однако пока не уйду, клевать не станут.

Интересно из окна кухни наблюдать за кормежкой птиц! Синицы хватают с противня семечко и отлетают на яблоню, где его не спеша расклевывают, некоторые жадины располагаются в кормушке и прямо в ней клюют, а когда подлетают подружки, стараются прогнать их. На заборе из штакетника сидит одинокий воробей и с завистью наблюдает за синицами, один он к кормушке подлететь не решается. И потом, его больше крошки интересуют, чем семечки. Но вот к нему откуда ни возьмись, присоединяется еще с десяток воробьев и тогда они всем кагалом стремительно налетают на кормушку, нахально оттесняя синиц. Тут уж я прихожу на помощь. Синицы мне более симпатичны, чем эти серые разбойники. Воробьи отлетают, но недалеко, и ждут своего часа. После того, как я их несколько раз подряд шугну, они вырабатывают иную тактику: на кормушку больше не садятся, слетают на тропинку под окном и там со снега подхватывают упавшие семечки и крошки. А один воробей-мудрец додумался вон до чего: он выбирал момент, когда кормушка оставалась никем не занятой, усаживался в нее и начинал клювом и тонкими ногами разбрасывать крошки во все стороны. А тут их под кормушкой и подхватывали его проворные приятели.

Из леса попозже прилетала сойка. Мне нравится красивая большеголовая птица с коричневым, расцвеченным голубым, синим, зеленым оперением, она усаживалась на яблоню и некоторое время настороженно озиралась. Синицы давно привыкли ко мне — я подходил на кухне к окну и через капроновую занавеску с близкого расстояния их разглядывал — сойка этого не позволяла. Она прилетала на кормушку, хватала крепким клювом сразу несколько кусков покрупнее и улетала подальше. Проглотив хлеб или черствую булку, снова прилетала. Синицы и воробьи беспрекословно уступали ей место в кормушке.

Привлекала кормушка сорок и ворон, но те редко садились на нее. Отчаянные сороки, случалось, и хватали с кормушки куски, а вороны всегда выжидали в сторонке. Кормушка их не привлекала: вороны предпочитали порыться в помойной куче. Крупные птицы прилетали к дому еще раньше синиц, я всегда по утрам видел их крестообразные следы на снегу.

Вдоль забора я установил на длинных шестах пять скворечников. Два были сделаны из полых стволов старой осины. Зимой в этих долбленых скворечниках поселялись пестрые дятлы. Впрочем, я подозреваю, что это их запасные квартиры, потому как видел я их в скворечниках не так уж часто. Скорее всего, они занимали скворечники, когда я здесь появлялся: знали, что угощу салом. У дятла такая уж работа: с утра до вечера он промышляет в лесу, «лечит» от вредителей деревья. Дятлы продолбили в обоих скворечниках по второму отверстию. Сколько я ни ломал голову, но так и не понял: зачем это им? Тем более, что отверстия почти рядом — одно напротив другого.

Дятлы к кормушке не подлетали, по-видимому, считали ниже своего достоинства, но сверху, со скворечников, посматривали на синиц и воробьев с явным пренебрежением. Предпочитали склевывать привязанное к ветке сало. Конечно, работяги они удивительные! Мало того, что день-деньской стучат в лесу, так, вернувшись домой, каждый раз деловито обследуют скворечники: простучат вдоль и поперек, только щепки летят. Один раз я весной снял обе долбленки и зашпаклевал лишние отверстия. Каково же было мое удивление, когда зимой снова в скворечниках засветились аккуратно продолбленные в тех же местах круглые дырки. Летом дятлы никогда не подлетали к занятым скворечникам.-

Услышав в лесу на лыжной прогулке близко стук дятла, я останавливаюсь и отыскиваю глазами его среди заснеженных ветвей. Дятел по спирали медленно продвигается по сосновому стволу к вершине. Упираясь жестким хвостом и откидывая маленькую точеную голову с блестящими горошинами-глазами, стучит и стучит по стволу. Мелкие сучки и коричневая труха просыпаются на снег. Работает пестрый дятел истово, не жалея сил. Иногда голова его в красной шапочке так быстро мелькает, что в глазах рябит. Продолбит дырку, отодвинется от нее, наклонит голову и внимательно обозреет дело клюва своего. Любуется не долго, поднимется повыше и снова гулко застучал. На человека он не обращает внимания, может, боковым зрением и видит меня, но вида не подает. И потом он то на виду работает, то уходит на другую сторону ствола.

Я не люблю рано вставать, потому что слишком поздно ложусь. Раз уж разговор о птицах, то я принадлежу к разряду «сов», а не «жаворонков».

Одно время даже работал по ночам, но потом поломал это правило: все-таки по утрам, разумеется, не тогда, когда еще занимается рассвет, работается лучше на свежую голову. А вот с интересной книжкой я читаю на постели до часу ночи и до двух.

Чтобы меня синицы по утрам не будили, я стал с вечера насыпать им в кормушку еды, но скоро понял, что это не выход: кормушкой тут же заинтересовались ночные «гости». Однажды я проснулся от ужасающего грохота и визга. Выскочив на крыльцо, увидел улепетывающего опрометью соседского пса и валяющуюся на снежной тропинке сорванную кормушку. Хитроумная псина и ростом-то невесть какая большая, умудрилась вскарабкаться по бревенчатой стене и грохнуться оттуда вместе с противнем. Я приколотил его повыше, но теперь спать мне не давали кошки, которые с царапаньем и мяуканьем тоже забирались в кормушку.

Пришлось мириться с тем, что каждое утро вместо будильника меня поднимают чуть свет синицы.

Поработав за письменным столом до двух дня, я в любой мороз отправляюсь в сосновый бор на лыжную прогулку. Иногда за мной увязывается соседский пес Пират. Он бежит по лыжне, часто круто сворачивает к кустам, но, провалившись по брюхо в рыхлый снег, снова выбирается на колею. Когда я, взобравшись на холм, собираюсь спуститься в лощину, Пират не желает уступать лыжню, а мне не хочется наезжать на него. В конце-концов я научился прогонять Пирата с лыжни: с вершины холма начинаю кричать, размахивать палками и пес нехотя стал отступать в сторону, когда я с гиком несся прямо на него.

Маршрут мой был всегда один и тот же: по огороду, мимо бани на пригорке, я выбирался по проложенной мною лыжне к лесу, который начинался сразу за околицей. Деревня, где я живу, небольшая, двенадцать дворов. Метрах в двадцати от последней избы я сворачивал направо, лыжня тянулась вдоль проселка через холмистую местность до железнодорожного переезда. По обеим сторонам высоченные сосны. Мне то и дело приходилось вскарабкиваться на гору, зато спуск был стремителен, ветер холодил колени, добирался через толстый свитер до тела. Съезжая с крутой горы, нужно было соблюдать осторожность, потому что совсем близко к лыжне подступали толстые сосны и ели.

У переезда я опять сворачивал направо и некоторое время скользил по откосу вдоль железнодорожного пути. Мне очень нравилось, стоя наверху, наблюдать за приближающимся по лесному коридору от станции Опухлики в сторону Невеля, поездом. Железный нарастающий гул я слышал давно, видел, как над зазубренными вершинами сосен белыми ядрами выскакивают тугие клубки пара. В морозном воздухе они долго не расползались. Наконец, на путях показывался в туманной мгле черный лоснящийся локомотив. С ближайших к откосу ветвей начинали срываться комки и мягко падать в чистый снег, оставляя неглубокие кратеры. Поезд долго проходил мимо, скорость его на кривой с подъемом была невелика, заснеженные товарные вагоны, нагруженные платформы проплывали мимо, прерывистый грохот и железный лязг ширился, наполняя лес звоном и была в этом своя неповторимая мелодия.

Проводив взглядом прямоугольник с красным фонарем последнего вагона, я продолжал свой путь. Выйдя к лесному озеру, которое ровным белым полем расстилалось внизу, я несколько раз скатывался с горы вниз. В том месте, где кончался берег и начиналось озеро, образовался естественный трамплин. Случалось, я падал с него и кувырком летел в сугроб, из которого торчали камышовые метелки. Откуда ни возьмись, на меня сходу налетал Пират, мохнатый, с короткой мордой, и начинал ошалело лаять, думая, что я с ним играю.

Зимой птиц в лесу мало. Мелькнет среди сосен небольшая стайка синиц и исчезнет, зато пестрые озабоченные дятлы стучат повсюду. Возле сухостойных деревьев весь снег усыпан коричневыми крошками, отслоившейся красноватой корой. Я заметил, что дятлы не стучат одновременно, когда пускает пулеметные очереди один, другие прислушиваются, будто по звуку оценивают его работу. Закончит один, начинает стучать второй, третий...

В будние дни редко кто попадется мне навстречу на лесной лыжне, а вот в выходные лыжники часто встречаются. В двух километрах отсюда Дом отдыха «Голубые озера». Так что моя лыжня всегда накатана. Правда, в сильный снегопад она начисто исчезает и приходится заново ее прокладывать. Кстати, если долго нет снега, то лыжня быстро «стареет», на нее налипают сосновые иголки, сучки, образуется наледь. А в бурю вообще вся оказывается заваленной лесным хламом, да и весь снег в бору испещрен сучьями, иголками, корой. За долгую зиму моя лыжня помногу раз стареет, умирает и после снегопада вновь возрождается.

Сосновый бор зимой далеко просматривается, в овраги намело голубые сугробы, редкие звериные следы иногда пересекают лыжню и исчезают в глубине бора. Чьи они, я не знаю. Скорее всего, лисицы, потому что других хищников в нашем лесу не водится. Есть еще лоси, но их круглые и глубокие следы я встречаю редко.

Месяца два в Опухликах на свободе жил молодой длинноногий лосенок Гриша. Черный с белым. Лесорубы принесли его из леса совсем маленьким, выходили и он привык жить среди людей. Впрочем, он выглядел на улице диковинным существом из другого мира: голенастый, высокий, с горбоносой мордой, выразительными печальными глазами и двумя вспухшими серыми желваками на широком белом лбу, где должны были вырасти рога, он бродил возле продуктового магазина и ждал, когда его чем-нибудь угостят. Брал хлеб и булку из рук, кивал в знак признательности. Раза два приходил в нашу деревню, чаще пристраивался за лошадью молоковоза, запряженной в сани. Так и трусил следом из Опухлик до деревни. Обходил дворы, останавливался у ветхих калиток и бил в снег длинной ногой, мол, я пришел, угощайте, люди добрые!..

Но люди бывают разные. Встретились, видно, на пути красавца, большеглазого лосенка с длинными черными ресницами, недобрые люди, накормили его чем-то, говорили, солью, и Гриша сильно занемог, пластом лежал, подогнув под себя длинные белые ноги у магазина и смотрел на людей печальными глазами. Ребятишки толпились вокруг него, гладили тяжело вздымающиеся бока, совали ломти хлеба, но лосенок отворачивал длинную морду, моргал и тяжело вздыхал...

Сосед мне потом рассказал, что из сельсовета позвонили в райисполком и, получив оттуда разрешение, поручили охотнику убить больного лосенка, чтобы понапрасну не мучался. Вот так грустно закончился случайный контакт доверчивого лесного жителя с людьми.

И я еще долго вспоминал Гришу, трусящего вслед за лошадью, к нам, в Холмы. Приходил он и ко мне, я выскакивал из дома, тащил ему хлеб, булку, кусковой сахар... Бархатистыми мягкими губами лосенок брал с ладони угощение, дышал мне в шею, благодарно кивал, разрешал погладить, почесать за стоячими нервными ушами...

Кому помешал забавный, добродушный Гриша? Чья подлая рука поднесла ему отраву?..

Об этом так никто никогда и не узнает, так же, как гораздо позже я не узнал, кто убил умного, веселого пса моего Джима...

Легко скользя по синевато поблескивающей лыжне, я слышал, как лыжи издают протяжный мелодичный звук, алюминиевые палки извлекают из слежавшегося снежного наста совсем другой звук: резкий, скрипучий. Сосны и ели стоят, не шелохнутся, снег облепил широко раскинувшиеся ветви, пригнул их, маленькие елки, почти полностью спрятавшиеся в сугробах, напоминают кланяющихся белых гномиков, на черных ноздреватых пнях выросли высокие папахи, в одну из них наподобие птичьего пера, воткнулся кривой сучок. Зеленоватое небо над просекой, в той стороне, где солнце нежно золотится, посверкивает в алмазных гранях редких облаков. Куда ни брось взгляд, везде черные, серые, коричневые стволы, уткнувшиеся в пушистый, будто взбитые сливки, снег. Пока скользишь на лыжах, кажется, что лес тоже движется, шуршит, ворочается, но стоит остановиться, как глубокая белая тишина начинает тебя обволакивать. Лесные звуки и шорохи, даже далекий стук дятла не нарушают торжественную тишину. И чем дольше стоишь, глядя на эту белую с зелеными и голубыми тенями красоту, тем сильнее тебя завораживает зимний лес. И мысли твои далеки от повседневной суетности, ты думаешь о том великом и неповторимом таинстве, совершающемся в природе. Кто еще, кроме нее, может создать эту хрустальную тишину, это гармоничное единство бескрайнего прозрачного неба и белой земли? К тебе будто бы приходит ощущение твоей причастности к великой тайне бытия...

В крепкие крещенские морозы приходится топить русскую печь два раза на дню. Сосновые и березовые дрова у меня заготовлены с лета. Одна поленница под шиферной крышей приткнулась к бане на пригорке, другая — к сараю-мастерской. Я сделал навес, чтобы поленья дождем не мочило. За месяц-два сырые дрова продувает на ветру и они становятся сухими. Раньше я носил поленья в дом на руках, но как-то в хозяйственном магазине в Луге наткнулся на дровоноску. Сделанная из металлических прутьев, с удобной ручкой, она немного облегчала этот труд. Бывало, наложишь из поленницы дров под самый подбородок — тропинки не видно, и тащишь в дом, а ведь нужно еще как-то двери в сенях открывать и закрывать за собой, руки-то заняты? И потом, труха попадает за пазуху, щекочет шею, живот. А теперь накладываю в дровоноску поленья, берусь за ручку и как чемодан несу себе в одной руке в дом.

Мои соседи дивились на столь простое и удобное приспособление, но никто не удосужился сделать себе подобную дровоноску, хотя любому это по силам. Осенью Константин Константинович Мягкий, что живет напротив, через дорогу, пришел ко мне и попросил «штуковину» для срывания яблок с ветвей. У меня ничего подобного не было, о чем я ему и сообщил. Сосед покачал головой:

— Яблок-то нынче уродилось — прорва... А ты мужик хозяйственный, вон как аккуратно дрова в дом носишь, ну, я подумал, что у тебя есть и эта хреновина для тряски яблок. — Впоследствии я приобрел такое приспособление все в той же Луге, но пока ни разу им не пользовался, куда легче тряхнуть яблоню и плоды сами посыпятся на землю.

Январские морозы заворачивали к тридцати градусам. Утром, просыпаясь, я никак сразу не мог заставить себя выбраться из-под тяжелого ватного одеяла, вместе с дыханием вырывался пар, а деревянный крашеный пол был холодным, как льдина. Хочешь — не хочешь, нужно было затапливать печь. Приготовленные с вечера дрова я заталкивал в плиту, меж поленьев клал лучину, березовую кору. Печка занималась с одной спички. Тяга была хорошая и скоро я слышал добродушное басистое бормотание в дымоходе, потом печка, будто оперный певец, прочищала горло и заводила негромкую мелодичную песню. Мне нравилось слушать песни русской печки. В них было что-то тоскливое и вместе с тем романтичное. Чем жарче в печи, тем голос ее чище, звонче. И треск пылающих сосновых поленьев не нарушал звучание стройной мелодии.

Когда за окном трещит мороз, а голые деревья зябко подрагивают черными ветвями, приятно сидеть на низенькой скамейке у печи и смотреть на жаркий огонь, мельтешащие багровые блики на полу. Постепенно изба отогревалась, пар изо рта исчезал, начинали оттаивать замороженные окна. Нужно было брать тряпку и собирать воду с белых подоконников. Нет-нет где-нибудь в углу приглушенно зажужжит проснувшаяся муха и снова умолкнет. Синицы все настойчивее постукивали в раму, заглядывали сквозь сверкающие морозные узоры на стекле в комнату, требовали корма.

Я, скрипя подшитыми валенками, выносил им крошки, кусочки старого сала и, зябко передергивая плечами от кусачего холода, вместе с морозным облаком пара вскакивал в теплую комнату. Если дверь в сени оставлял отворенной, туда сразу же залетали синицы. Московки — они смелее лазоревок. Я приглашал их погреться в дом, но они никогда не залетали. Деревенские синицы более стеснительные, чем городские. Те и в открытую форточку могут залететь.

Писательская жизнь сложна и тревожна. Сижу я тут у русской печки за полтыщи километров от Ленинграда, а что там сейчас делается? Как продвигается в издательстве мой новый роман? А вдруг какой-нибудь недоброжелатель напишет отрицательную рецензию и роман завернут?..

Включу вечером телевизор, иногда вижу знакомые лица своих коллег-литераторов: выступают в Останкино, отвечают на записки читателей... И думаю: а нужно ли все это? Прочтешь книгу хорошего писателя — порадуешься за него, а посмотришь, как он кокетничает на трибуне перед многомиллионным зрителем по телевизору и порой неудобно за него: чего он мелет?.. Ведь можно быть хорошим писателем и отвратительно выступать. Но особенно обидно, когда умный, тонкий литератор на сцене выглядит дураком...

Телевидение — это, ох, какая хитрая, коварная штука! Ты и не знаешь, а оно перед всеми выявит твои недостатки, некомпетентность, необразованность. Прямо по Козьме Пруткову: что скажут о тебе другие, коли ты сам о себе ничего сказать не можешь?! Но и постоянно находиться писателю далеко от цивилизации, сидеть у русской печки и слушать ее заунывные песни тоже, наверное, не годится... И опять на ум приходит афоризм Козьмы Пруткова: «смотри вдоль — увидишь даль; смотри в небо — увидишь небо; взглянув в маленькое зеркальце, увидишь только себя»...

На огонь, как и на движущуюся воду можно смотреть бесконечно, никогда не надоест. И думается под незамысловатые песни русской печи удивительно хорошо. Сегодня суббота, и односельчане топят бани. При каждой русской избе, кроме скотника, своя баня. А морозной зимой ее не так-то просто натопить: нужно часа три-четыре потратить, прежде, чем она поспеет. Забудешь вовремя дров подложить, баня тут же остывает. Выйдешь на двор и видишь: как из всех банных труб тянутся в ясное морозное небо прямые сиреневые дымки. Я как-то предложил соседу Николаю Андреевичу, мол, давай через раз топить баню? Раз я, раз ты. Он позвал меня помыться у него, а сам ко мне через субботу не пошел. Так и топим одновременно: он и я. И. бани наши рядом, три сосны, да береза их разделяют. Наверное, у сельских жителей баня, как и все его хозяйство, сугубо личное дело. Там не только моются, но и белье стирают, раньше самогон гнали. В деревнях общественных бань не признают.

Часам к пяти вечера, когда наползают из бора сумерки, я начинаю ощущать, что в комнате снова похолодало. Правда, пар изо рта не идет, но уже хочется на себя натянуть что-нибудь потеплее. Значит, пора снова топить. А печку пощупаешь — теплая! Куда же тепло из деревянного, обитого вагонкой изнутри дома выветривается? Вроде бы и окна проконопачены, и в двери не дует, а мороз уверенно находит пути в дом. Смотришь, уже и окна снова затянула шершавая наледь, а не затопи я печку, к ночи и изнутри на подоконниках появится наледь.

Вот и слушаю по два раза в день я песни русской печки. Они мне тоже никогда не надоедают.

В середине февраля во время оттепели с утра пошел мокрый рыхлый снег. Сначала он летел мимо окон косо, побелил стволы яблонь с северной стороны, нахлобучил высокие папахи на макушки электрических столбов, облепил провода. Вскоре хлопья стали падать с низкого лохматого неба отвесно. Крупные хлопья и тоже лохматые. И падали они три дня, не переставая. Мне приходилось с утра лопатой разгребать тропу к поленнице, колодцу, то же самое делали и соседи. Яблони в огороде вдруг стали маленькими, их стволы почти до половины спрятались под снегом, а кусты крыжовника и черной смородины у изгороди завалило совсем. На крыше дома, сарая и бани белели настоящие пуховые перины. И на каждой жердине ограды образовалась пышная белая шапочка.

Я вышел из дома и не узнал свою деревню, она будто на сто лет помолодела, стала искряще белой, воздушной. Казалось, белоснежные облака опустились с неба на деревню, принарядили ее, сделали праздничной. Сосновый бор белел неровной кромкой, маленьких елок, что вылупились, как грибы, на опушке леса, за небольшим озерком совсем стало не видно. Причудливые голубые сугробы с торчащими из них лиловыми маковками образовались на месте елок. Лишь золотистая камышовая пряжа очерчивала небольшое Утиное озеро — снег надежно укрыл его, сравнял с полем. С дороги к дымящейся проруби спускались деревянные клади: женщины в любую погоду приходили туда мыть молочные бидоны, полоскать белье.

В такой снегопад в Холмы не проехать на машине, нужно ждать грейдер, а пока дорогу намечали лошадки, запряженные в сани. Молоко возили на приемный пункт и в метель. На снежной белизне издалека были заметны раструсившаяся солома и конский помет. В снегопад укрылись куда-то и синицы, не видно ворон, сорок, сизоворонок.

Снегопад кончился так же внезапно, как и начался. Тропинки к домам, сараям, хлевам, стали глубокими, как траншеи, ступишь чуть в сторону — и сразу ухаешь по пояс в снег. Ни одна еще машина от шоссе не добралась до нас, женщины, работающие в санатории «Голубые озера», протоптали узкую глубокую тропинку, как раз посередине колеи, оставленной санями.

Никогда, наверное, не ощущаешь такой оторванности от мира, цивилизации, как в большой снегопад. Такое впечатление, что выпавший снег отодвинул от тебя тот далекий мир, который находится за белой кромкой бора, даже не верится, что где-то шумят машины, спешат в городах по тротуарам люди, слышатся голоса, смех.

У нас тут тихо, никого не видно. Деревенские жители без нужды не выходят из дома. Изредка проскрипит по снегу мимо окон закутанная в теплый платок женщина с ведрами на коромысле к колодцу, нет-нет, послышится протяжное мычание коровы в хлеву или дробный топот маленьких копыт и визг соседского борова. Вот петухи не забывают про свою службу: точно по своим петушиным часам кукарекают. Конечно, их не так слышно, как летом. Вся живность притихла в хлевах. И петушиные голоса, приглушенные, хрипловатые. Не лают и собаки, попрятавшиеся по конурам.

Тихо в деревне, кажется, видишь с крыльца, как медленно накатываются на нее из белого бора сумерки: сначала голубые тени от сугробов сгущаются, темнеют, затем вытягиваются, будто гигантские щупальца и сливаются друг с другом. И уже не бело кругом, а пепельно-серо. На снегу еще заметна синева с прозеленью, а где ямы и впадины — там тени почти черные. Небо в снегопад было низкое, лохматое, как овчина, а теперь на глазах приподнимается, зеленеет, серые швы лопаются, исчезают, но напрасно я вглядываюсь в голубые промоины: звезд пока не видно. Еще где-то высоко-высоко заслоняют их разреженные перистые облака. А так хочется после всей этой трехдневной клубящейся мглы увидеть веселое посверкивание далеких звезд, криво улыбающуюся озябшую луну, закутанную разноцветными шарфами.

Ночью ударил мороз, накрепко приварил к ветвям деревьев рыхлый тяжелый снег, уплотнил и покрыл слюдяными блестками наст. Лыжи с хрустом проламывают ледяную корочку и глубоко проваливаются: в середине снег все еще рыхлый. Вокруг каждого дерева множество мелких и глубоких ямок — это с ветвей в снегопад срывались комки, сейчас же не упадет ни одна снежинка. Низко прогнулись ветки под огромной тяжестью, некоторые воткнулись в сугробы. Снег так густо облепил деревья, что с трудом угадываешь, где ель, а где сосна. Сколько я не иду на лыжах, ни одного следа не увидел. Наверное, в метель и звери отлеживаются в своих берлогах и норах. Не слышно и птичьих голосов. С утра, как обычно, синицы навестили мою кормушку, а когда уходил из дома, их уже не было видно. Не пустит по лесу веселую дробную трель и дятел. Видно, вся природа в каком-то сонном оцепенении.

Метель началась в сумерки. Я почувствовал это, когда затапливал печку: вдруг в дымоходе завыло, засвистело и дым пахнул мне в лицо. Правда, тяга вскоре наладилась и печка весело запела свою новую песню, не похожую на прежние, но ощущение тревожности во мне осталось. Даже сквозь двойные рамы в дом задувало, в окно кто-то настойчиво скребся. Когда снаружи разноголосо запело, засвистело, завыло, я оделся и вышел из дома. Ни неба, ни земли я не увидел: сплошная бело-серая круговерть. Сарай всего-то в десяти шагах, но и его не видно. Далекими желтыми пятнами светятся окна соседского дома. Антенна на крыше развернулась в другую сторону и раскачивалась.

На деревню обрушилась настоящая февральская метель. Холод проворной змеей скользнул в рукава полушубка, опоясал поясницу и выполз из воротника рубашки. Я, было, поднял руку, чтобы покрепче нахлобучить шапку, как она безмолвной ночной птицей круто взмыла в воздух и пропала. Я кинулся с крыльца во тьму и увидел, как моя ондатровая шапка рыжим зайцем скачет по снежному насту к забору. Хорошо, что на ее пути оказался столб, проваливаясь по пояс, я добрался до нее и, вытряхнув снег, снова покрепче надел.

Всего одну ночь бушевала метель, но когда я на другой день отправился на лыжную прогулку, я не узнал лес: кругом валялись вдоль и поперек поваленные деревья, огромные обломанные ветви. Они во многих местах перекрыли лыжню. Настоящий бурелом! Бедные деревья, облепленные смерзшимся снегом, не выдержали такой тяжести и в метель стали переламываться, как тростинки. Некоторые огромные сосны выворотили корнями пласты бурой земли. И дико было видеть в ослепительной снежной белизне зияющие чернотой рваные ямы. Красноватые корни намертво держали землю в своих искривленных когтях.

Бывало, увидев тайком кем-то спиленную сосну или березу, я при случае корил односельчан за браконьерство, а тут сотни, тысячи деревьев за одну ночь погублены! И винить было некого: жестоко поработала сама мать-природа. Там, где лес был разрежен, пало немного деревьев, а где густой — изрядно. Может, таким образом природа, убив одни деревья, дала вольготную жизнь другим? И погибли слабые, а сильные, крепкие, остались стоять?..

Какой, должно быть, ночью стоял здесь пушечный гул, треск! А сейчас снова тихо, наконец-то появилось над железнодорожным откосом неяркое зимнее солнце. Желто-белая, с розовыми прожилками, расщепленная плоть деревьев заблестела, замерзшие мутноватые сгустки смолы вдруг стали янтарно-прозрачными. На одной из обломанных и косо воткнувшейся в снег сосновой ветке покачивалось аккуратное, выстланное слежавшимся пухом, птичье гнездо. В растопыренных корнях поваленной сосны желтел пустыми ячейками овальный осиный кокон.

Много, видно, бед принесла не только бору, но и лесным жителям февральская метель.

Зимой стремительно совершается переход от дня к ночи. Как-то я возвращался на своих двоих из Опухлик в деревню — я туда за хлебом хожу — а это всего три километра через бор и на моих глазах прямо на лесной дороге день и ночь повстречались и тут же разминулись: день исчез, а ночь властно вступила в свои законные права. Я еще днем миновал околицу большого поселка Опухлики и уже порядочно углубился в сосновый бор. Косые лучи заходящего солнца пронизали его насквозь, на верхних, красноватых, ветвях изумрудным блеском вспыхивали проткнутые зелеными иголками крупные комки снега, трепетала на ветру отслоившаяся золотистая тонкая кора молодых сосен. Снег уже испещрили сучки и труха. Разбегались заячьи следы. Мои неторопливые шаги извлекали валенками из примороженного утоптанного снега пронзительный скрип. Воздух прозрачно-холодный, он паром клубится у лица, ресницы и брови заиндевели. Я то и дело осторожно тру рукавицами уши, но клапаны зимней шапки опускать не хочется.

Небо над головой чистое, зеленоватое, высокие медлительные облака не загораживают багровый диск зимнего солнца. Впереди трусит лошадка, запряженная в розвальни. Среди белых молочных бидонов виднеется коричневый пуховый платок возницы. Железные полозья саней тоже издают тягучий скрипучий звук. Лошадь встряхивает головой, фыркает. Белый лес стоит тихий, торжественный, солнечные лучи выстлали дорогу широкими желтыми полосами. Когда я наступаю на них, в глаза будто ударяет желтая молния, так ярок и вместе с тем холоден, зимний солнечный свет.

Я поднялся на белый холм, спустился, а когда снова взошел на очередной пригорок, то желтые полосы втянулись в лес, вершины сосен и елей напоследок полыхнули жарким багрянцем, небо надо мной из зеленого стало смутно-серым, будто перед вьюгой, придорожные сугробы плотно окутались густой синью, в последний раз тоненько пискнула синица и стало еще тише. Лошадь свернула на развилке вправо и вскоре исчезла среди побеленных снегом серых стволов. Маленькие, в пышном белом убранстве, елки явственнее обозначились в синих сугробах. Слева неожиданно открылось заснеженное озеро, которое здесь называли Бычий глаз. На середине чернела сгорбившаяся фигурка человека с шестом в руках. Это Мягкий добывал из-подо льда осот для свиней. Рядом с прорубью возле санок мокро зеленела лохматая куча водорослей.

Я еще раз поднялся на холм, медленно спустился — извилистый наезженный проселок то вскарабкивался на пригорки, то скатывался в лощины, по сторонам которых темнели заросшие осинником и вереском глубокие овраги. В них уже поселилась ночь. До Холмов оставалось не больше полукилометра, когда стало совсем темно. Уже слились в сплошную стену стволы деревьев, маленькие елки с длинными голыми маковками спрятались в сугробах, вроде бы и дорога стала уже — ее сплющил бор. Еще чуть радужно поблескивал след полозьев, оставленный санями, а над головой густо замерцали звезды. В той стороне, где скрылось солнце, еще какое-то время виднелась багровая полоска, она становилась все уже, бледнее и скоро тьма поглотила ее. А в противоположной стороне зеленые с белым макушки сосен вдруг мягко серебристо засветились и буквально, будто из-под земли величественно выкатилась яркая, чуть смазанная с одного боку, луна.

Я хорошо знаю, что в наших лесах нет волков, однако мои глаза помимо воли внимательно ощупывали придвинувшиеся деревья, искали меж стволов зеленые огоньки звериных глаз, не замечая, я прибавил шагу, слух мой обострился, я уже слышу какие-то шорохи, вздохи, треск сучков. Я вспоминаю, что в эту пору начинается гон лосей. А вдруг рогатый исполин вымахнет из оврага и, сверкая бешеными, с краснотой, глазами, устремится на меня? От кого-то слышал, что лоси в эту пору опасны, могут и на человека налететь. Невольно прижимаюсь к самому краю дороги — тут совсем близко деревья... Трудно даже представить, что мне, городскому человеку, придется лихорадочно карабкаться на дерево. А от разъяренного лося — это единственное спасение.

Мне становится смешно: откуда эти страхи? От услышанных разговоров, прочитанных книг? Или древний инстинкт самосохранения во мне заговорил в двух шагах от дома?..

Вот и мои Холмы. Деревня расположена в лощине, если дома стоят в ряд, то сараи, пристройки взбираются на пригорок, а бани с замшелыми тесовыми крышами стоят на холме. Огромные березы заслоняют их. Из окон выплескиваются на снег неровные квадраты желтого света. Окно крайней избы тускло светится голубым — там смотрят телевизор. Темно-синие тени пролегли меж домами, сгустились вдоль оград. На дворе Николая Андреевича тявкнул привязанный на цепь Пират. Ему откликнулись другие собаки. Тут у каждого по дворняге.

Смутно вычерчивается за огороженной серыми досками пасекой Мягкого и мой дом. В нем нет света. На крыше серебрится под луной снег. Сейчас приду, включу электричество, затоплю русскую печку. Дрова и растопка еще с утра положены в нее. И к ровным столбикам дыма над крышами, прибавится и моя тонкая белесая струйка. А звезды ледянисто посверкивают на всей шири небосвода, перечеркнул небо устремленный куда-то Млечный путь. Кажется, луна только что цеплялась за вершины сосен и елей, а сейчас уже высоко в небе. Чем выше луна, тем становится ярче, обнаженнее. Поначалу была закутана в разноцветные прозрачные одежки и вот, взбираясь все выше, растеряла одну за другой.

Тихо в Холмах, только мои скрипучие шаги нарушают белое безмолвие, да где-то в хлеву сонно бормочет боров, вот корова шумно вздохнула и ударила ногой в дощатую перегородку. Подходя к темному, с редким, прохудившимся, забором, из штакетника, дому, я думаю, что было бы лучше, если бы из моих слепых окон тоже падал на чистый снег ровный желтый свет. К свету идти всегда приятнее, чем к тьме.

Рано утром я проснулся от мощного рева моторов. Отодвинув занавеску, увидел сквозь изморозь на стекле, как мимо дома через деревню, грохоча железом, ползут трактора «Белорусь». В свете фар поблескивали волочащиеся за ними толстые стальные тросы и цепи. Я насчитал пять тракторов и крытую брезентом машину с людьми. Прошел и один «Москвич».

Утро выдалось морозное, сухой крупчатый снег припорошил тропинку к сараю, от соседского забора тянулась к моему крыльцу аккуратная цепочка кошачьих следов. Две вороны лениво слетели с конька крыши сарая. Их крестообразные следы испещрили наст у помойной кучи с картофельной шелухой. Небо безоблачное, но солнца не видно, тонкая морозная дымка заволокла все вокруг. Будто красные угольки рассыпались на снегу у смородинового куста. Это стайка снегирей прилетела из леса. Немного погодя пожаловали синицы, потом несколько сорок с тревожным криком опустились на толстую березу. Из леса донесся протяжный стон и раскатистый глухой удар. Эхо разнесло его окрест. Сороки еще пуще загалдели, им ответили вороны. Над домом пролетели еще какие-то птицы. И тоже с тревожным клекотом.

Я встал на лыжи и отправился в лес. Можно было уже догадаться, что в наш бор нагрянули лесозаготовители из Опухлик. Кругом турбазы, пионерлагеря, казалось бы, уж тут-то лес не тронут, и вот пришла беда! В любое время года здесь можно было встретить отдыхающих. Летом наставлены палатки на берегах лесных озер, осенью полно грибников-ягодников, зимой приезжают из Великих Лук лыжники, я часто в выходные встречаюсь с ними на лыжне. Сосновый бор, примыкающий к Холмам, чистый, ухоженный, крупных деревьев мало, чего, спрашивается, тут насмотрели лесорубы?

Или от нас ближе возить «хлысты», как здесь называют срубленные и очищенные от сучьев сосны и ели?

Каких-то метрах в двухстах от деревни по правую сторону дороги полным ходом шла рубка строевого леса. По левую сторону в низине лес смешанный, почва там местами заболоченная. Лесорубы не пошли туда, они почему-то облюбовали молодой чистый бор на пригорке перед озером Красавица. Я всегда любовался могучими красавицами-соснами, растущими здесь. Видно, раньше их не трогали. Тут я однажды осенью повстречал лосиху с двумя голенастыми телятами. Пильщики «Дружбой» и «Уралами» подряд валили самые красивые сосны, обрубщики очищали стволы от ветвей шведскими пилами, а колесные тракторы зацепляли тросами хлысты и волокли в Гололобы, где находилось лесничество и лесотехникум. Белый праздничный бор превратился в настоящее поле боя: трактора до черной земли распахали снежную целину, вдоль дороги громоздились сотни бревен, на обочине пылал огромный костер, возле которого грелись и курили лесорубы. Пахло гарью, соляркой и жженой резиной. Поверженные деревья лежали в бору вкось и вкривь, по снегу разбрызгались желто-белые опилки, ошметки коричневой коры испятнали все вокруг. Одна сосна не захотела падать на землю и привалилась плечом к родной сестре, которая обхватила ее колючими ветвями. Лесорубы колотили по дрожащему стволу топорами, но спиленное дерево, роняя иголки, стояло.

Каждое падающее дерево издавало громкий жалобный стон, хватающий меня за душу. Печальное зрелище представляло из себя поверженное дерево. Оно упиралось в снег сломанными ветвями, будто хотело снова подняться, выпрямиться. На розовых пнях, будто слезы, выступала смола и сразу затвердевала.

Весь лес наполнился визгом бензиновых пил, раскатистым шумом падающих сосен и елей, громкими, протяжными стонами.

Я иногда задумывался: а, может, живые деревья чувствуют боль и молча кричат? Может, в них заложен разум? И десятилетиями, а иногда и веками, стоя в лесу и слушая песни и шепот ветра, они беседуют со Вселенной?..

Как бы там ни было, но боль утраты охватила мою душу. Я ненавидел этих розоволицых, коренастых людей в ватниках, которые с шуточками и смехом валили лес. Понимал, что они тут не при чем: кто-то другой, из кабинета, дал указание пилить лес, а сам вряд ли когда появится здесь. Из кабинета он не услышит стон деревьев...

Бригадир сказал мне, что идет выборочная рубка леса. В основном, дескать, валят деревья с подсечкой, то есть те, из которых ранее добывалась живица, ну, а заодно нужно и разрядить бор. Им ведь отпущен сверху план заготовки древесины. Тысячи кубометров...

Осенью я собирал тут сыроежки, подосиновики, подберезовики, попадались и белые...

Бригадир, видя мое расстроенное лицо, заметил, что через два-три года и следов не останется от вырубки. Вон сколько молодняка! Весной ребята из техникума наведут тут порядок, а крупные ветви они сейчас сожгут. Однако, мне трудно было поверить, что бор не изменится. Кругом торчали неровные срезы толстых пней. Появились огромные проплешины, особенно, где рычали трактора. Они подмяли под огромные колеса и молодняк.

Далеко вглубь лесорубы и не пытались пробраться: какой смысл валить лес там, откуда его трудно вывезти?

Почти два месяца каждое утро мимо моих окон с грохотом и лязгом ползли в атаку на беззащитный бор тракторы с бригадой лесорубов. Все дороги, ведущие в сторону Гололобов, были вспаханы колеями деревьев до земли, от кострищ повсюду остались безобразные черные проплешины с разбросанными головешками. С утра до ночи связками волочили тракторы за собой длинные хлысты, грузовики вывозили напиленные короткие чурки. Появились и незнакомые машины с людьми. Эти приезжали в выходные и, нагрузившись распиленными бревнами, уезжали. Кто они и откуда — никто не знал. У нас лес не охраняется...

Тридцатиметровые сосны и ели падали и падали с хватающим за душу стоном. И лишь смолкал вопль умирающего дерева, как раздавались голоса лесорубов, смех.

Я перестал ходить в этот бор на лыжах. Мне невыносимо было слышать, как стонут умирающие деревья в лесу.

Мирное чаепитие нарушил громкий вопль пятилетнего Юрика, нежданно укушенного в розовую щечку трехлетней Олей. Обе матери разом, словно вспугнутые с насеста наседки, вспорхнули из-за стола и бросились к детям. Олина мама, убедившись, что дочь в целости и сохранности, успокоилась и стала ласково выговаривать ей:

— Ах ты, негодница! Сколько раз говорила тебе, что кусаться нельзя! Кусаются только собаки...

— Ей нужно намордник надеть... — всхлипывая, проговорил Юрик. — И привязать на цепь...

Юрина мама, поджав губы, внимательно осмотрела сына. На его белой пухлой щечке явственно обозначился синевато-красный кружок. Учинив сыну громкий допрос с пристрастием, мать дотошно выяснила, что покушение было совершено в тот самый момент, когда ничего не подозревавший Юрик с упоением вырывал на голове одноглазой куклы льняные волосы. Он утверждал, что если еще оторвал бы ногу, лысая кукла стала бы пиратом из кино «Остров сокровищ», которое вчера показывали по телевизору.

— Не понимаю, откуда у вашего ребенка такие кровожадные наклонности? — натянуто улыбнувшись, сказала Юрина мама. — Кусаться — это знаете ли...

— А ваш сыночек тоже хорош! — вспыхнула Олина мама. — Рвать волосы у куклы — это, по-вашему, правильно? А ногу? Это тоже, если хотите — кровожадность.

Юрина мама не ответила, гладя сына по темной головке, что-то шептала ему на ушко. Не успели они снова сесть за стол и взяться за чашки, как в комнате прозвучала звонкая пощечина, и на этот раз разразилась плачем Оля.

Из-за стола вскочила Олина мама. Нагнулась над дочерью.-

— Что, моя прелесть, случилось? — наливаясь краской, тревожно спросила она.

Оля, размазывая по щекам слезы, сообщила, что злой мальчик ни с того, ни с сего ударил ее.

— Зачем ты это сделал, Юра? — спросила Олина мама.

— Мне мама сказала, что надо дать Оле сдачу... — охотно сообщил Юра.

— Я же тебе сказала дай сдачи только в том случае, если тебя снова будут кусать, — слегка покраснев, заметила Юрина мама.

Олина бабушка, державшая на растопыренных пальцах голубое блюдечко, с сердцем дунула на кипяток.

— Тоже мне, молодцы родители... учат детей драться! Отвяжитесь вы от них, сами разберутся.

— Кто учит? — гневно вскинулась Олина мама и бросила неприязненный взгляд на Юрину маму — моя дочь не дала свою куклу в обиду.

— Из-за какой-то паршивой одноглазой куклы моего сына укусили!

— Кукла хорошая, — вытерев глаза кулачками, возразила Оля.

Забыв про детей, родители обменивались колкостями.

Бабушки, более спокойный народ, продолжали невозмутимо пить чай с пряниками.

— И муж твой такой же... в рот палец не клади — откусит, — раздраженно говорила Юрина мама.

— Вот уж что правда, то правда, — вздохнув, заметила Юрина бабушка. — Сынок-то твой, Ефимья Андреевна, рос бедовым парнем... Любил он в молодые годы подраться. Помнишь, даже в милицию забрали.

— Ты бы, матушка, лучше своего меньшего Володьку вспомнила, — рассердилась Олина бабушка. — Вот был разбойник, чтоб мне с места не встать. Вся наша улица от него стонала! Куда моему Андрею до него...

— Это ты, Ефимья Андреевна, напраслину несешь... Мой Володька инженер. И не какой-нибудь, а главный! А ты — разбойник!.. Побойся бога... Вот твой Андрей как был оболтус, таким и остался. И пьет впридачу. Я его и трезвым-то никогда не вижу.

— Ты его вообще не видишь...

— А что в вытрезвитель забрали?..

Страсти разгорались. Бабушки, неприязненно поглядывая друг на дружку, оставили в покое своих сыновей и стали вспоминать былые пригрешения. Особенно злопамятной оказалась Олина бабушка. Вспомнила даже как Юрина бабушка в молодости у нее жениха отбила...

Еще более ожесточенная перепалка происходила между молодыми мамами. Чашу терпения переполнила последней ядовитой каплей Олина мама.

— Не знаю, куда твой Володька смотрит, — ехидно заявила она. — Сынок-то твой Юра совсем ведь не похож на него... И нос не такой, и глаза...

— Что за грязные намеки?! — взорвалась Юрина мама, стремительно поднялась с места и бросилась в прихожую к вешалке. Вслед за ней, ворча и бросая испепеляющие взгляды на Олину бабушку, пошла одеваться и грузная Юрина бабушка, так и не допившая свой чай. И пряник не доела.

— Юрик! Где ты? — срывающимся голосом позвала мама. — Пошли скорее из этого дома. Здесь нам больше нечего делать!

—  Оленька, ты больше и не подходи к этому противному мальчишке!

— Мой сын не кусается! — кричала из прихожей Юрина мама. — Он не дикарь, а цивилизованный человек...

— Володька мой — непутевый! — возмущалась Юрина бабушка. — Побольше бы таких непутевых, тогда и с пьяницами бы давно покончили...

А Юрик и Оля, тесно прижавшись друг к другу, сидели на корточках и с увлечением откручивали у лысой куклы левую ногу. Олина ручка крепко обхватила Юрика за шею.

Деревня Смеховицы от большака три версты с гаком. Проселок тянется сквозь сосновый бор, пересекает речку Гаженку, березовую рощу и снова ныряет в молодой ельник. Неожиданно из-за стволов показывается несколько приземистых домишек на косогоре — это и есть Смеховицы. Дома раскиданы еще в низине вдоль высыхающей речушки Песчанки. С дороги видны в мелкой воде округлые камни-валуны, на них любят сидеть вороны.

Я еще от своего деда слышал, что в Смеховицы в незапамятные времена надумал наведаться сам тверской генерал-губернатор. Может, ему стало любопытно, что это за деревня такая в его губернии — Смеховицы? Кто знает, возможно, губернатор был веселый человек и ему захотелось посмеяться вместе с мужиками: не может быть, чтобы в деревне с таким редким названием не было весельчаков?

Губернатору доложили, что от почтовой станции, что на большаке, до Смеховиц три версты с гаком. Дело было зимой и к вечеру. Губернатор закутался в меховую полость и приказал трогать лошадей. Долго ли, коротко ли ехали они на розвальнях по припорошенной снегом, чуть заметной, скрипучей от мороза дороге, только показалось губернатору, что три версты давно уже отмахали.

— Может и отмахали, — не стал спорить ямщик. — Так ведь до Смеховиц три версты с гаком.

— Какой же тут, интересно, гак? — удивился губернатор, когда они еще с версту проехали.

— Самый длинный гак тут в губернии, — отвечал ямщик, погоняя лошадей.

Ранние зимние сумерки стали подступать к дороге, от елей и сосен пролегли синие тени, небо потемнело, спрятавшиеся в сугробах молодые елки горбатятся на обочинах. Видит губернатор, кто-то огромный, лохматый неторопливо переходит дорогу. Лошади захрапели и свернули в сугроб, розвальни накренились.

— Кто это? — вытаращил глаза губернатор.

— Медведь-шатун, батюшка, — ответил кучер. — Потревожил кто-то в берлоге, осерчал Топтыгин. Может, назад вертать?

Генерал был не из трусливого десятка, у него одних орденов за крымскую кампанию штук пять было. И потом, какой бы длинный гак ни был, деревня вот-вот должна показаться.

— Погоняй дальше, — махнул рукой губернатор, нащупывая в кармане шубы револьвер.

Немного проехали, и видят меж стволов замельтешили зеленые и красные огоньки, а лошади снова забеспокоились, стали головами вертеть, всхрапывать.

— Смеховицы! — обрадовался генерал.

— Волки, ваше превосходительство, — заметил невозмутимый ямщик. — Тута у нас они, чертяки, больно уж лютые.

Лошади встали, норовят назад повернуть, трещат оглобли, сани вот-вот опрокинутся. А огоньки все ближе, уже слышится голодный волчий вой. Над высокими деревьями кривобокий месяц взошел, потрескивают от усиливающегося мороза стволы. И стало тут губернатору не до Смеховиц...

— Гони, братец, назад! — заорал он и вытащил из-под полости свои револьверы.

Обезумевшие лошади галопом помчались по оставленному санями следу, губернатор одной рукой вцепился в поручень и палит по волкам из револьвера, а те только скалятся и рычат, не отстают от саней. Уж видны их морды, горящие глаза. Если бы ямщик на ходу не перерезал сыромятные постромки одной из лошадей, сложил бы свою голову генерал-губернатор в двух верстах от большака. Сожрали бы его свирепые смеховицкие волки не за понюх табаку, вместе с орденами и крестами. Откупился он от серых лесных разбойников одной лошадью. Пока ее рвали и терзали свирепые хищники, губернатор на оставшемся рысаке выбрался на большак — и скорее на ближайший постоялый двор.

Так с тех пор и пошла гулять по тверской губернии слава про бесконечный смеховицкий гак, которому нет равного по всей России-матушке. Спроси сейчас у сивобородых стариков, что в летний погожий день в подшитых валенках сидят с ядовитыми цигарками на завалинках, сколько километров до московского шоссе? Невозмутимо ответят: «три версты с гаком». А сельская молодежь давно уже расстояние на версты не меряет. От Смеховиц до шоссе Москва — Ленинград ровно семь километров. Я по спидометру проверил. Таким образом, смеховицкий гак ни много, ни мало — четыре километра!..

Мой дед Андрей Иванович Абрамов последние годы служил на Октябрьской железной дороге переездным сторожем. Еще крепкий, сивобородый с живыми серыми глазами, над которыми нависли кустистые клочковатые брови, он дежурил в своей тесноватой желтой будке, а я, семилетний мальчишка, приносил ему в узле завтраки и обеды. Бабушка Ефимья Андреевна заворачивала в платок чугунок с горячей рассыпчатой картошкой, свежепросоленные огурцы, холодное мясо, сало и домашний круглый хлеб, испеченный в русской печке на поду.

Глядя, как дед с аппетитом ест, поставив чугунок на колени, у меня тоже пробуждался аппетит, хотя только что вместе со всеми обедал дома. Ел Андрей Иванович молча, широкая, с проседью, борода его шевелилась, будто от сквозняка, а прокуренные желтоватые усы двигались вверх-вниз. Стряхнув на крепкую мозолистую ладонь хлебные крошки, он их отправлял в рот, прямо из бутылки запивал остатками молока, утирался чистым платком в горошек, в котором и приносил еду, и взглядывал в сторону желтого здания станции. Оба семафора, хорошо видные от будки, были опущены, селектор молчал, тогда поезда не так часто ходили, как теперь.

Видя, что глаза деда начинают моргать, а сам он все чаще зевает в бороду, я уже знал по опыту, что наступал самый подходящий момент попросить деда рассказать какую-нибудь «страшную историю». И дед охотно рассказывал, очевидно, чтобы не заснуть на посту: после обеда его всегда тянуло на сон.

— Про кого тебе нынче, внучок? — спрашивал он. — Про разбойников, али про покойников?

Андрей Иванович про все рассказывал интересно, иногда от его историй у меня мурашки по коже пробегали, а потом с вечера долго было не заснуть: все мерещилась разная чертовщина.

— Про покойников, — подумав, предлагал я. Разбойников я никогда не видел и не очень их боялся. Мертвецов же доводилось не раз провожать на кладбище.

Глядя прямо перед собой прищуренными глазами и попыхивая самокруткой, дед негромким густым голосом начинал очередную историю, а знал он их великое множество. Жаль, что я не все их запомнил. Вот некоторые из них.

1.   МИТРОФАН

Помер в нашей деревне Степан-колдун, ему уже было за восемьдесят, ну, как полагается, отпел его батюшка в церкви, с вечера могилу вырыли на кладбище, а в полдень понесли хоронить. Оркестров тогда у нас не было, да и на грузовик гроб не клали, а несли мужики на полотенцах, расшитых красными петухами. Бабы, как обычно, голосят, в платки сморкаются, да, видно, не шибко убиваются-то: про Степана худая слава шла по деревне, дескать, ворожит за деньги и глаз у него нехороший... Осерчал за что-то на Евдоху Силину — и корова ее вскорости перестала доиться. Бегали к нему брошенные женки, носили сметану, яйца, а он давал приворотного зелья, чтобы, значит, мужиков от полюбовниц-разлучниц домой вернуть...

Подходят люди к кладбищу, уже видна могила разрытая, батюшка заупокойную молитву читает, и вдруг из могилы кто-то как заорет дурным голосом! Мужики рты разинули, стоят столбом, батюшка мелко-мелко крестится и что-то шепчет, а бабы с воем бежать с кладбища. Когда снова послышался рев еще страшнее, мужики гроб на землю скинули и тоже драпать! Батюшке сан не позволял бежать, так он задом пятится к калитке и кадилом машет и бормочет: «Тьфу, тьфу, сгинь, нечистая сила!»

Никто к вырытой могиле подходить не хочет, покойник лежит в гробу незахороненный, бабы клянутся-божатся, мол, сам антихрист в яме сидит и Степана-колдуна поджидает...

Прибегли за мной, я тогда путевым обходчиком работал и жил в казарме на двадцать шестом километре, мол, Андрей Иванович, рогатый сатана забрался в могилу Степана и никто его оттуда прогнать не может, не помогают даже святые молитвы нашего батюшки... А я такой был, не боялся ни черта, ни бога. В первую мировую два креста заслужил. Ладно, говорю, пойдемте, бабоньки, на кладбище, охота мне поглядеть на живого Сатану!

Мужики остались за оградой, а я иду к могиле. Даже кол не взял, понадеялся на свою силу. А силы у меня было предостаточно. Двух шагов не дошел, как заревел из ямы Сатана на все кладбище. Мужики задом-задом к дороге, однако, на сей раз не побежали: спрятались за деревьями и выглядывают оттуда, будто зайцы. Уже сумерки, от кладбищенской земли пахнет тленом и сыростью. Перекрестился, и заглянул в могилу, а мне вонью в нос ударило, ревет проклятый, спутанной бородой трясет, острые рога на меня выставил, а глаза дьявольским блеском светятся. Сатана и сатана...

Сел я на желтую землю у могилы и хохочу во все горло, мужики вытаращились на меня, думают, порчу напустил на меня нечистый, умом тронулся я... А в могилу-то и впрямь угодил нечистый, да вонючий!..

— Перекрестись, Андрей, — кричат мне мужики из-за деревьев. — Сотвори молитву!

—Тащите, гвардейцы, веревку! — кричу я им. — Тащить будем рогатого Сатану из могилы!

Не идут мужики, опасаются. Правда, один сбегал домой, принес пеньковую веревку. Видят односельчане ничего со мной не сделалось, один за другим, крестясь и шепча молитвы, гуськом двинулись к могиле.

Сообща мы вытащили оттуда нашего деревенского козла — отшельника Митрофана, бродягу ночью угораздило сверзиться в чужую могилу.

2.    СМЕРТЕЛЬНЫЕ ОБЪЯТИЯ

Жили мы тогда до революции на двадцать шестом километре, я уже говорил, что был путевым обходчиком. Значит, следил за сохранностью железнодорожных путей. Как-то в феврале под вечер прибегает к нам Матрена — женка лесника. Их дом был от нас напрямик через лес в двух верстах. У них еще пасека на всю округу славилась. Я тоже мед брал у них. Хороший медок, майский, цветочный. От многих болезней помогает. Так вот, прибегла Матрена, лица на ней нету: «Христа ради, Андрей Иванович, помоги: мужика мово скрутило, животом помирает!» Плачет баба, убивается. Ну, я с ней бегом к их сторожке. Пришли — Анисим-лесник лежит у печи на скамье, ноги поджал к самому подбородку и глаза уже закатил, на губах пена. Ни женку, ни меня не узнает, бормочет что-то непонятное. И лицо у него, как у покойника.

Ясное дело, надоть его в больницу, а до больницы оё-ёй! Верст шесть. Только на поезде туда и попадешь быстро. Надумал я на себе допереть его до своей будки, потом остановить пассажирский — он через два часа пройдет мимо, и отправить бедолагу в Бологое. Туда и то скорее, чем до нашей больницы. Мужик я здоровый был, в шпалу костыль с одного удара кувалдой загонял, мог любого мужика в деревне на обе лопатки положить. Да что одного, я и с тремя тогда справлялся! Одели мы лесника, валенки на ноги натянули, ушанку на голову. В общем, взвалил я впавшего в беспамятство Анисима на закорки, в точности, как тебя, бывает, ношу, и попер на себе к будке. Женка со слезами проводила меня до Рябиновика и вернулась в сторожку, ей корову доить, поросенка кормить. Да и какая мне от ей подмога?

Иду я себе по лесной тропинке, мороз уши пощипывает, снег под валенками пищит, быстро начинает смеркаться. Зимой враз становится темно. Звезды на небе высыпали, ни одна ветка не шелохнется. Только громко так в тишине что-то треснет, это от мороза деревья стреляют. А морозец знатный! Выходил, было холодно, а тут еще надбавило. Мне-то, понятно, не зябко, экую тащить тяжесть! Анисим-то мужик здоровенный, ростом чуть поменьше меня. Поначалу-то он все стонал и бормотал, а тут чую, затих, ну, думаю, заснул. Иду без роздыху, потому как надо к пассажирскому поспеть. Снег все сильнее под ногами скрипит. Прислонюсь к дереву, потрясу башкой, чтобы, значит, пот стряхнуть — и пошел дальше.

Уже луна взошла, над головой сквозь вершины желтеет, а в такие ночи любят волки шастать по лесу, но подлого воя не слышно, думаю, бог помилует. Чувствую, здорово устал, а сесть боязно: Анисима придется побеспокоить. Пока-то он помалкивает. Подойду к толстой сосне, прислонюсь боком и стою, пока дыхание не наладится и сердце перестанет бухать. Порожняком-то четыре версты за час бы осилил, а с тяжелой ношей и за два не дойдешь. Только бы к пассажирскому поспеть...

Малость отдохну и дальше. И вот чувствую я, что Анисим-то все сильнее начинает меня сзади сжимать. Что это, думаю? Оклемался, что ли?

— Потерпи, родимый, — говорю. — В больнице тебя враз доктора на ноги поставят.

Лесник не откликается и все сильнее сжимает меня руками за шею, а ногами за бока. Мне уж и дышать трудно, подбородком уперся в его руку, не даю душить за горло. И показался он мне таким тяжелым, ну как дубовая колода.

Пот заливает глаза, в голове шумит, дай, думаю, сниму я его со спины, да отдохну чуть, а то уже ноги не держат и круги в глазах. Выбрал заснеженный бугорок и говорю Анисиму:

— Отдохнем, братец, маленько... Как ты там, не замерз?

Лесник молчит.

Стал я его осторожно приспускать на снег, а он вцепился в меня и не отпускает.

— Приустал я, Анисим, — уговариваю я. — Посижу чуток и попру тебя без пересадки до самой будки.

Не хочет меня лесник отпускать: держит крепко. Делать нечего, я с ним за спиной уселся на бугорок, хотел пот со лба вытереть, а он не дает. Крепко меня сзади держит, и помаленьку все сильнее сжимает. И смекнул я тут, что с лесником что-то совсем неладно. Попытался вырваться от него, ничего не получается. Щупаю его за ноги пальцами, а ноги его как деревянные колоды...

Не помню, как я вместе с ним на горбу вскочил, да по тропинке чуть ли не бегом. Уж больше не заговариваю с Анисимом...

Чуть живой добрался до своей путевой будки, задыхаясь, кричу жену, его-то в дом не хочу нести, да и поезд вот-вот должен на путях показаться.

— Сними его, Ефимья, ради бога! — прошу ее.

Она и так, и сяк, ничего у ней не получается...

А тут и паровозный гудок слышится. Скоро и рельсы от переднего фонаря засияли.

— Бери красный флажок и становись на путь! Махай флажком-то! — командую я жене. Пассажирский-то на нашем разъезде не останавливается.

Задержала Ефимья поезд, прибежали ко мне кондуктор, машинист. А я стою, прислонившись к будке и уже дрожу от холода.

— Лесник, видно, окочурился, — говорю. — В Бологое его надоть.

Стали тащить его с моей спины — не хочет Анисим меня отпускать, да и все тут. Крепко попался я в его смертные объятья!..

Так и пришлось вместе с ним ехать в тамбуре двадцать верст до Бологого, а от станции тащить его на себе еще с полверсты до железнодорожной больницы... Только там оттаял немного лесник и, наконец, отпустил. Царствие ему небесное.

Дед истово перекрестился.

3.    ОЖИВШИЙ НЕМЕЦ

Чего покойников-то бояться? Покойник, как полено, куда положишь, там и будет. Я их сроду не боялся, а есть люди и взглянуть на мертвяка не смеют. Я-то их много навидался на своем веку. Гибли люди и на железнодорожных путях, и на обоих войнах. Я в первую мировую служил, и во вторую партизанил в наших лесах. Рванем эшелон на путях, так сколько их под откосами, убитых-то... А вот Микола-плотник, тот и в войну не мог спокойно видеть покойников. Так вот какая с ним приключилась интересная история: зимой каратели вытурили нас из Рябиновика, где в бору, у болота были землянки наши, а потом стало потише, немцы ушли, мы снова вернулись в Рябиновик, удобное это было для нас, партизан, место. Тут и большак неподалеку, и голубой бор вокруг, на худой конец, можно было в Гиблом болоте отсидеться. Туда-то немцы боялись и нос совать.

Уходили мы с Рябиновика с боем, не мало тогда карателей постреляли, а когда вернулись в разоренные землянки, то в снегу обнаружили много трупов. И своих, и карателей. Зимой землю лопатой не возьмешь, сложили мы покойников поленницей в сторонке, прикрыли еловыми ветвями, мол, потеплеет и похороним.

В одной землянке убитый немец сидел за столом с автоматом в руках.

Превратился в глыбу льда и автомат из рук не вытащить. В той землянке поселился Микола-плотник. До покойника он не дотронулся, даже автомат не стал высвобождать. Немец в зеленой шинели с оловянными пуговицами, на голове меховой треух, сидит за низким столом, голову опустил, будто задумался, а автомат обеими руками к груди прижимает. И не видно даже, куда пуля вошла. По-видимому, каратели поспешно ушли из Рябиновика, раз своего оставили. А может, не заметили, землянку-то от взрывов снарядов снегом завалило.

Стал Микола-плотник печку, сделанную из железной ребристой бочки, топить, а сам все на немца поглядывает, не по себе ему. И воевал хорошо, не одного фашиста на тот свет отправил, а вот покойников, дурень, до ужасти боялся.

Жарко натопил печку Микола, аж бока у бочки малиновыми стали, разомлел, забрался на топчан и задремал. И вдруг сквозь сон слышит шевелится кто-то, будто ворчит и не по-нашему ругается. Микола вскочил, глазами хлопает. И видит: немец за столом шевелится, автомат на него наставляет, голову еще ниже опустил, будто прицеливается. А потом автомат выронил и на Миколу бросился, да как грохнется на пол...

Благим матом заорал Микола и, чуть не опрокинув печку, в одних исподниках выскочил из землянки.

— Караул! Фриц ожил! — орет Микола.

Прибежали мы в землянку, видим, немец лежит на земляном полу, а автомат рядом валяется.

Оказывается, в тепле-то покойник оттаял и задвигался, а потом с самодельной табуретки и загремел на пол...

Долго потом партизаны подтрунивали над Миколой-плотником, мол, живых фашистов косит, как косой из автомата, а от мертвых быстрее зайца в исподнем бегает...

4.    ГОЛОСА НА КЛАДБИЩЕ

Похоронили мы как-то Анфису Родионову, видно, удар с ней приключился: вся почернела, а годов-то ей было всего двадцать два. Красивая из себя, статная и ничем раньше не болела. Фельдшер посмотрел ее, говорит, кровоизлияние в мозг. Ну, через три дня, как и полагается по христианскому обычаю, похоронили ее. Больно было глядеть, как родители убивались, жених...

От него-то и пошел слух, что в полночь на кладбище слышатся голоса, стоны. Видно, парень ходил поплакать на могилку к своей почившей невесте. Днем людей стеснялся, а ночью никто не видит. Звал парень и других ночью на кладбище послушать голоса и стоны, но охотников не находилось. Как-то прибегает ко мне, лицо, будто мукой присыпано. «Дядя Андрей, Анфиса меня зовет! Слезами в гробу обливается, стонет...»

Жалко мне стало парня, пошел я с ним этой же ночью на кладбище — днем голосов почему-то не было слышно — и впрямь, слышу хриплые стоны, бормотание. То кажется, доносятся они из могилы, что у ограды, то из свежей Анфисиной. Приложил я ухо к холмику и чудится мне царапанье, тяжкий стон.

— Неси лопаты! — говорю я парню, звали его Леонтий. — Да поживее!

Леонтий удивился, но спорить не стал: побежал в деревню за лопатами, а я, не дожидаясь, стал руками землю на свежей могиле разгребать. Разворошил холм-то, и голос будто громче стал.

Скоро Леонтий подоспел, запыхался весь, глаза горят.

— Дядя Андрей, — говорит, — а что, ежели в гробу-то этот... с рогами и копытами?

— Копай, — говорю.

Раскопали мы яму, сорвали крышку гроба, а оттуда Анфиса Родионова на нас смотрит и глаза ее тоже светятся. И не черная она, а белее полотна белого. Смотрит на нас и плачет в голос.

Что тут с Леонтием было: от радости чуть сам не помер, а вот одну большую промашку мы допустили: надо было как-то близких подготовить, а мы под руки повели ослабевшую в саване Анфису ночью домой. И как на грех дверь отворила ее бабка Пелагея, ей уж было за восемьдесят. Увидела воскресшую внучку, перекрестилась, рот ей перекосило, и грохнулась тут же на пороге...

В той же могиле старушку через три дня похоронили. И голосов больше на кладбище не слышали. А Леонтий с Анфисой и по сию пору живы-здоровы, у них пятеро детей народилось. Да ты знаешь их, Пестрецовы, что живут у болота?..

Его так прозвали после войны. Может, это и несправедливо, но прозвище есть прозвище: прилипнет — потом до самой смерти не отстанет. На войне он не был, потому, как хромал на одну ногу, в детстве разозлившийся на что-то отец на сенокосе покалечил косой. Сухожилие на щиколотке перерезал, с тех пор и хромает Кузьма Спиридонович. В детстве его еще звали: «Рупь пять». Росту он невысокого, коренаст, руки длинные, мозолистые. Выйдя на пенсию, — он работал путевым рабочим на станции — занялся своим хозяйством: отремонтировал старый дом, срубил новую баню, посадил в саду яблонь, вишен, слив. Провел в огород оцинкованные трубы для полива грядок, а в колодец у забора опустил закрепленный на щите насос «Кама». С утра до вечера ковырялся с мотыгой в огороде, полол грядки, делал прививки к яблоням. Ходил вечером на свалку промкомбината и приносил оттуда в мешке цинковые обрезки — ими всю прохудившуюся крышу за два года покрыл. Зацементировал дорожку от калитки, оборудовал подвал, осенью ранним утром ездил на стареньком велосипеде в лес за грибами; сушил их на солнце и на плите дома, а потом продавал заготовителям. Увидев под кустом пустую винную бутылку, не гнушался и клал в корзинку к грибам. А когда их много накапливалось, относил в бельевой корзине в сельмаг.

В отличие от многих односельчан в рот ни капли не брал. Даже в праздники. А раньше, говорят, крепко закладывал. Один раз даже с железной дороги прогнали, но потом снова взяли. Работал он на совесть.

Я часто замечал, что бросившие пить люди становились прекрасными хозяевами, у них находилось время на все. Пьянство, оно убивает в человеке всякий интерес к работе. У местных пьяниц избенки запущенные, сараи с прохудившимися крышами. Мой сосед выпивоха Григорий Матвеевич уже второй раз выписывает в леспромхозе лес, привозит к себе на участок, а потом неокоренный строевой лес годами гниет у бани. А Григорию все никак не собраться сруб для нового хлева срубить...

У Кузьмы Спиридоновича хозяйство на диво было образцовым. И никто еще его не видел сидящим на завалинке без дела. Но в поселке Кузино его почему-то не любили. Старые дружки по выпивке иногда стучались к нему в калитку — запоры у него были крепкие, мудреные — просили в долг на бутылку. Кузьма Спиридонович молча выслушивал бывших собутыльников, поворачивался и, ничего не говоря, выносил рубль или трешку. Редко отказывал, однако обращались к нему с подобными просьбами крайне редко, когда уже больше не к кому было сунуться, а голова трещала с похмелья. Даже потерявшие стыд и совесть забулдыги, и те обходили его дом.

Наверное, все-таки Кузьме Спиридоновичу надоели местные пьяницы, привез он из районного центра породистого щенка — овчарку, сам выдрессировал его и посадил на цепь, натянутую на длинную проволоку. Слышно было, как собака, со звоном волоча по проволоке железное кольцо, обходила участок. После того, как спущенный с цепи пес изрядно осенью потрепал парней, те закаялись ночью после танцев лазить в сад, а яблоки у Кузьмы Спиридоновича славились в поселке отменным вкусом и сочностью.

Жил в поселке опустившийся до крайности неказистый мужичонка Александров, так его все звали, имя свое он давно потерял, валяясь по кустам да канавам. Его много раз увольняли с работы, давным-давно ушла от него жена с ребятишками. Отчий дом пропил, родственники от него отказались, последнее время с утра до вечера околачивался возле магазина: то подсобит машину с продуктами разгрузить, то пустую тару таскает в кучу, а что заработает, сразу же пропивает.

И вот как-то по старой памяти не обращая внимания на свирепую овчарку, подвыпивший Александров заявился к Кузьме Спиридоновичу. Дело шло к зиме, уже первый снег выпал. Справившись с засовом, Александров храбро вошел через калитку. Овчарка, гремя цепью, бросилась на незваного гостя, но тот сунул ей в раскрытую пасть варежку, добродушно потрепал по холке и, чуть покачиваясь, пошел к крыльцу. Кузьма Спиридонович все это видел из окна. Вышел на крыльцо, выслушал жестикулирующего и ухмыляющегося Александрова — тот трешку в долг просил на опохмелку — ни слова не говоря выдал пятерку и сказал, что возвращать долг не надо.

Проводив пьянчужку, вернулся в дом, немного погодя, вышел оттуда с ружьем, хладнокровно прицелился и прямо с крыльца выпустил дуплетом из обеих стволов заряд крупной дроби в рослого красивого кобеля, преданно смотревшего на своего хозяина. Целил прямо в голову.

Он не сразу закопал овчарку на пустыре: сначала шкуру содрал, тщательно ее обработал, а потом сшил две отличные зимние шапки: себе и одну на продажу.

Когда началась война, мне было одиннадцать лет и я жил у бабушки в Куженкино. Уже через неделю стали над станцией пролетать в сторону Бологого «Юнкерсы». Бологое — это большая узловая станция в 23-х километрах от нас и немцы, случалось, на дню два-три раза бомбили ее. Мы, мальчишки, забирались на крыши, даже иногда на высоченную водонапорную башню и оттуда смотрели. Перед глазами расстилался сосновый бор, вдалеке виднелся висячий железнодорожный мост. Мы видели белые шапочки зенитных разрывов, потом слышали глухие тяжелые удары. Все это казалось не страшным, какой-то непонятной игрой в войну. Тогда еще нас не бомбили, и мы не знали что это такое. Что такое смерть с неба: отвратительный визг падающих бомб, взрывы, свистящие осколки, вопли смертельно раненных людей... Какое-то время спустя, бомбардировщики возвращались через наш поселок на свои аэродромы. Мы видели черные кресты на крыльях, слышали противный прерывающийся гул моторов. Позже, «Юнкерсы», не снижаясь, стали сбрасывать на мирный поселок фугаски. Особенно много бомб сбрасывали на станцию Куженкино, когда зенитки и ястребки не давали им полностью разгрузиться над Бологое.

До нас доходили жуткие истории: рассказывали, что несколько дней назад полутонная фугаска угодила на колхозный рынок, погибла тьма народу, другой раз — в баню. Голые мужчины и женщины выбегали на улицу, из «Юнкерсов» строчили в них из пулеметов... Одна бомба угодила в жилой дом, взрывной волной зашвырнуло кровать с парализованной старухой прямо на крышу соседнего здания. И надо же так: кровать встала на все четыре ножки, а больную и осколком не задело. Несколько часов лежала она в своей кровати на крыше, глядя в небо, пока пожарные не сняли ее оттуда.

Услышали мы и такую историю: в Бологое раскрыли группу диверсантов. Когда на станции скапливались эшелоны с эвакуированными и воинские составы, спешащие на фронт, как правило, вскоре прилетали «Юнкерсы» и начинали жестоко бомбить. Тысячи людей погибли в первый же год войны на станции Бологое. Ну, днем ладно, эшелоны заметны с воздуха, а ночью? Эскадрильи «Юнкерсов» прилетали ночью и сбрасывали бомбы точно в цель. Подозревали, что на станции действуют шпионы, но поймать их не удавалось. Все уже знали, что немецкие летчики исключительно пунктуальны: обычно прилетали в одно и то же время. И вот как-то десятилетний сын начальника станции после игры в лапту, хвастливо заявил своим приятелям:

— Спите дома спокойно: сегодня бомбить не будут.

— Откуда ты знаешь? — удивились ребята. — Ты что, колдун?

— Папа сказал, он всегда знает, когда будут бомбить, мы сразу все в лес уходим.

— А папа откуда знает? — поинтересовались ребята, поначалу подумав, что это очередная шутка.

— Знает, и все, — сообразив, что сболтнул лишнее, ответил мальчик.

И точно: в тот вечер «Юнкерсы» не прилетели.

Проследили за начальником станции и оказалось, что он с сообщником — дежурным по станции — из укрытой за путями землянки передает фашистам сведения об воинских эшелонах в Бологое. Предатель выдал и своих сообщников. Много тогда обезвредили шпионов и немецких диверсантов.

Дом, где я сейчас живу, напротив открытой танцплощадки, приткнувшейся к деревянному двухэтажному клубу. У ограды — щит с афишей. На нем иногда появляются названия кинофильмов. Например, «Дом с мизамином», «Маша — искусственница», «Баланда о солдате», «Госпожа Бовария»... Я вижу из окна четырех молоденьких девушек, о чем-то оживленно болтавших у изгороди» Солнце, зайдя за конусную башенку вокзала, обливало золотистыми лучами их волосы. Мимо шел в новенькой форме с блестящими пуговицами солдат, по-видимому, отпускник. Девушки захихикали и как по команде повернулись к нему спиной. Это ничуть не смутило бравого служивого. Он поправил ремень с надраенной пряжкой, расправил плечи и целеустремленно направился к девушкам. Быстро сориентировавшись, солдат заговорил с высокой симпатичной блондинкой. Та, не обращая внимания на него, что-то продолжала говорить подружкам. Солдат стал постепенно вдоль забора оттеснять ее от них: то руку положит на штакетник, то поближе придвинется, то совсем близко нагнется к девушке с улыбкой, говоря ей что-то. Та несколько раз переходила с одного места на другое — солдат за ней. Подружки весело переговаривались, делая вид, что ничего не замечают.

Совсем оттеснив от них облюбованную девчонку, солдат продолжал оживленно болтать, жестикулировать руками, первым громко смеялся, плечом он отгораживался от других девушек. Блондинка с мольбой смотрела на подружек, прятала покрасневшее лицо в руки, отворачивалась к забору, но помимо воли на губах ее нет-нет и появлялась застенчивая улыбка. А настырный солдат атаковал ее со всех сторон, он походил на вошедшего в раж петуха, распустившего крылья и чиркающего костяной шпорой по земле.

Наконец, одна девушка сжалилась над подружкой: взяла ее за руку и хотела втащить в кружок, но щеголеватый отпускник, очевидно, десантник, ловко перехватил руку и повернулся спиной к ее подружке. Той пришлось отступить.

Видно, смирившись, высокая блондинка, опустив голову, молча слушала разливавшегося соловьем солдата. Подружки, оказавшиеся в стороне — они все еще оживленно разговаривали между собой — теперь все чаще и чаще бросали взгляды на медленно отступающую от них в тень, к клубу, парочку. И во взглядах их сквозило осуждение. Только непонятно было: кого они осуждают: подружку за податливость или солдата за упорство?

Глядя на них, мне вдруг пришло в голову такое сравнение: солдат — рыбак с удочкой, а девушка — попавшаяся на крючок плотвичка. Ходит она на тонком поводке, бросается из стороны в сторону, натягивает леску, вот-вот оборвет ее и уйдет к резвившейся неподалеку стайке других плотвичек, но опытный рыболов начеку: он то ослабляет леску, то снова осторожно натягивает, все ближе и ближе подводя к себе трепыхающуюся рыбку...

И сдается мне, что попавшаяся молодая плотвичка уж не сорвется с крепкого солдатского крючка!

В нашем поселке за две недели августа похоронили девять человек. Для небольшого селения — это рекорд! Четверо погибли на редкость нелепой смертью в одночасье, двое — в автомобильной катастрофе, и лишь трое умерли в постели своей смертью.

Похороны за похоронами, от траурной музыки у всех смертная тоска на душе. А тут еще жара, небо раскаленное, солнце с утра до вечера печет, на огородах пожелтела картофельная ботва. В духовом оркестре — два бородатых старика с мрачными лицами и двое безусых, улыбающихся юношей. Для них пока похороны — очередная репетиция оркестра. Покойников везли на грузовиках с открытыми бортами, за машинами пылил по проселку немногочисленный оркестр, а за ним — провожающие на кладбище в последний путь усопших. Оркестранты потели, с их раздувающихся щек стекали струйки пота. Обливались потом в черных траурных одеждах близкие родственники умерших и печальная мелодия шмелиным гулом начиналась где-то вдали, потом приближалась, нарастала, господствуя над разомлевшим от жары поселком. Бухал барабан, надрывались медные трубы. За машинами тянулись и стар, и млад, особенно много было стариков и старух. Родственники — некоторые с опущенными головами — сидели на скамейках возле гроба в машине — голосили, стенали. Жену, мать, одетых в черное, вели под руки. Никелированные трубы жарко сверкали в ярких солнечных лучах, на них глазам больно было смотреть. Старики и юноша старательно дули в них, извлекая душераздирающие печальные звуки. Один бил в тугой барабан.

В автомобильной катастрофе погибли крепко подвыпившие начальник цеха местного промкомбината Митяев и шофер Ким — они ночью возвращались с рыбалки, перевернулись на «газике» у Балахановского ручья и полетели в глубокий овраг, а четверо погибли вот как.

Тяжело нагруженный бревнами лесовоз оборвал необрубленным суком радиопровод, который захлестнул одним концом линию высоковольтной передачи.

Убиравшие на окраине поселка накошенное и высушенное сено мужики — дело было в воскресенье — увидели, как тонкий радиопровод будто живой, кольцами пошел по валкам, распущенного на лугу сена и оно местами задымилось. Ближе всех находившийся от этого места Иванов бросился к проводу, схватил его и тут же с криком упал на землю. Васильев кинулся к нему и попытался граблями сбросить петлей обвившийся провод, но и сам упал рядом. Сидоров, видя такое дело, опрометью побежал к своему дому и жердью сбил с изоляторов электрический провод, после чего вернулся к неподвижно лежащим на сене мужчинам, нагнулся и, даже не вскрикнув, упал.

Четвертый из убиравших сено Осьмеркин, спрыгнул с вилами в руках с незавершенного одонка и побежал к ближайшему распредщиту, там он один за другим отключил все рубильники и вернулся к скорчившимся на земле товарищам.

Стоявшие в стороне люди — понемногу сюда стали подходить соседи, родственники погибших — закричали Осьмеркину:

— Стой! Опасно! Мы позвонили из поселкового на электростанцию, скоро приедет монтер.

— Я рубильники вырубил! — крикнул Осьмеркин и подбежал к Сидорову, думая, что тот еще живой, но едва дотронулся до него, как сам был мгновенно убит...

Видевшая все это жена Осьмеркина с воплем бросилась к навзничь опрокинувшемуся мужу, ее не успели удержать, но лишь коснулась до его рубашки, как ее с силой отшвырнуло в сторону. Люди оттащили рыдающую обезумевшую женщину на безопасное расстояние...

Дотошно выясняющая все обстоятельства этой трагедии комиссия и милиция никого не смогла признать виновными в случившемся.

...Похоронная процессия остановилась у поселкового. Кого-то ждали. Молчаливая толпа стояла вокруг грузовика с некрашеным сосновым гробом, слышались рыдания близких. На крыше двухэтажного деревянного дома с флагом сидела ворона. От жары она растопырила серые крылья и раскрыла клюв. Над водонапорной башней с круглой железной маковкой кружились стремительные стрижи. Там, высоко в синем небе, наверное, прохладнее. Усевшись вместе с трубами у забора, музыканты закурили. К ним вихляющей походкой подошла рыжая собака и просительно уставилась на совсем молоденького паренька, сидевшего на камне, у ног его красный барабан, медные литавры пускают в глаза ярких красноватых зайчиков.

Обтянутой кожей палкой паренек грохнул по барабану, привычно ударил в литавры, ошалевшая от ужаса рыжая собака с перепугу сунулась головой в раструб трубы и застряла там. Из трубы послышался противный скрежет когтей, тонкий писк.

Парнишка громко хохотал, выгоревший каштановый вихор на его макушке трясся, остальные музыканты, не обращая на него внимания, дымили, лениво перебрасываясь словами. Толпа, не ропща, терпеливо чего-то ждала у поселкового.

Над желтым, с ввалившимися закрытыми глазами, беззубым, лицом покойника с жужжанием кружились синие мухи, иногда они садились на будто костяной, лоб, острый нос. Девятилетняя девочка с серьезным лицом, сидящая на тесовой скамейке у изголовья, сосредоточенно сгоняла назойливых мух с лица покойника тоненькой рукой, стараясь не касаться пальчиками отрешенного потустороннего лика.

Она пережила всех своих близких: мужа, сына, дочь. В ее доме жила невестка покойного сына и только что вернувшийся из армии внук. Бабе Маше отвели маленькую каморку с одним узким окном. Сгорбленная, с темным, худощавым, в волосатых бородавках, лицом, широко расставленными, искривившимися ногами, она ходила, выбрасывая вперед палку и опираясь на нее. Пройдет немного, постоит, вертя по сорочьи седой головой, всегда укутанной в черный платок домиком, и дальше побредет. Голос у нее был напевный, с плачущими нотками, а глаза живые, осмысленные и с хитринкой.

Увидев кого-либо на дороге, она останавливалась у забора, опираясь узловатыми, испещренными коричневыми пятнами, руками на суковатую палку и заводила долгие разговоры. Не всем было время слушать бабу Машу: иные, не задерживаясь, проходили мимо, что отнюдь не смущало ее, она продолжала говорить в никуда.

— Родимый мой, что на свете-то деется! — заводила она свою пластинку. — Свояк свояка убил железякой по голове, а дед Кирей до того опился, что не заметил, как левый глаз у него вспучился и лопнул... Теперя кривой, бедолага, ходит... А все, родные, потому, что бога хулят. А это великий грех! Не верь, не молись, коли нехрись, теперя мало истинно верующих, но пошто бога ругаешь? Твой дядька-то, бывало, матерился и в бога и в мать... А теперича параличом разбитый лежит пластом, а бог смерти не дает! И Лешка — деверь мой, параличом разбитый — бог смерти не дает. Давеча женка евоная Нюшка приезжала, так рассказывала, что бедолага раком по полу ползает и слова вымолвить не может...

Никто не слушает бабу Машу, а она говорит и говорит, потрясая свободной тонкой рукой. Умолкнув, ковыляет дальше, выставляя, как шпагу, перед собой палку по тропинке к своему неказистому дому, где никому до нее нет дела. Ее обгоняет плечистый черноволосый внук с буханкой хлеба под мышкой, баба Маша что-то говорит ему, сорочиной головой часто кивает, улыбается беззубым ртом, а он проходит мимо и не смотрит в ее сторону.

Тут навстречу по-мужски шагает хмурая, высокая невестка с грубым, вечно недовольным, лицом. Глаза у нее невыразительные, пустоватые. И к ней баба Маша тянется, голову с надвинутым домиком платком поворачивает, что-то быстро и ласково говорит, но ширококостная невестка молча проходит мимо, глядя прямо перед собой, будто бабка — это пустое место, а та поворачивается вслед, не переставая говорить и жестикулировать рукой.

Ковыляет себе баба Маша к своему дому, из-под крыльца выбирается пестрый щенок, сладко потягивается, зевает, показывает длинный красный язык. Старуха с трудом наклоняется, хочет погладить собаку костлявой рукой, но та, увидев стайку воробьев, облепивших почерневшую алюминиевую миску, с рычанием бросается мимо бабки к ним.

Опираясь на толстую палку, баба Маша, кряхтя, разгибает неподатливую спину, бредет дальше. Живая еще, а вроде бы в окружающем мире ее нет. Какая-то невидимая глухая стена отгораживает бабу Машу от всех. Все видно, но ничего не слышно. Будто баба Маша живет в одном мире, а все остальные — в другом, недоступном ей. И ее слова, обращенные к людям, отлетают от этой невидимой стены, как горох...

И горькие старческие слезы застилают полинявшие глаза задумчиво стоящей на прогнившем крыльце старухи, а сухие губы ее продолжают шевелиться...

Дядя Гриша много лет работал шофером на лесовозе. Перед самой пенсией попросился в бригаду на делянку, там заработок больше. Выйдя в положенный срок на пенсию, деятельно занялся благоустройством личного приусадебного участка: перекопал огород, посадил клубнику, перед фасадом разбил клумбы для цветов. А когда все поспело, на мотоцикле отвозил корзинки на базар в Вышний Волочек.

Когда дядя Гриша не спеша идет по поселку куда-нибудь, на него одного удовольствие смотреть: невысокий, с округлым брюшком, широкое лицо открытое, небольшие серые глаза весело смотрят по сторонам. Он на ходу переваливается, как утка и так же тянет из плеч вверх крепкую короткую шею с маленькой лысой головой, прикрытой зеленой военной фуражкой.

Под ноги дядя Гриша не смотрит, его взгляд всегда устремлен вперед и немного вверх, круглый подбородок приподнят на толстых губах довольная улыбка. Иногда он спотыкается, бывает и падает, но как колобок, точнее, Ванька-встанька, быстро встает на короткие кривоватые ноги. У него тяжелый бабий зад и потому случайное падение не причиняет особенных неприятностей. Идет по тропинке всегда не спеша, медленно поворачивает вытянутую голову то в одну сторону, то в другую, степенно здоровается со встречными, произнося: «Доброго здоровья вам!» И дотрагивается короткопалой рукой до лакированного козырька своей фуражки с околышем.

Когда дядя Гриша идет по главной улице, обозревая окрестности, вид у него такой, будто все вокруг принадлежит ему. Хозяином поселка чувствует себя пенсионер! Даже странно, что его не выбрали председателем сельсовета. Характер у него ровный, спокойный. Выпить он не дурак, но знает свою меру. Никто еще в поселке дядю Гришу не видел пьяным в стельку.

Поговаривали, что Таисия — боевая горластая черноголовая баба — иногда в гневе поколачивает тихого и спокойного мужа, случается, и в бане на замок на целый день запирает. А вот за какие такие провинности, этого никто не знал, а самого дядю Гришу, разумеется, не спрашивали, потому как он очень бы удивился, мол, что за чушь? Чтобы меня, хозяина, била женщина?!

Дядя Гриша иногда и не прочь потолковать со встречными знакомыми. Он степенно останавливается, протягивает короткую руку с толстыми пальцами.

— Как жизнь, дядя Гриша? — спрашивает знакомый.

— До девяносто лет еще долго тянуть, — обычно добродушно отвечает дядя Гриша, помаргивая маленькими глазами. В поселке все знают, что он положил себе прожить на этом свете ровно девяносто лет. И ни дня больше. К этому привыкли, считали, что так оно, наверное, и будет: человек он тихий, спокойный, никогда не болеет.

Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает... На шестьдесят пятом году пенсионера дядю Гришу торжественно похоронили с оркестром и цветами с его огорода. Обычная история: инфаркт. Односельчане удивлялись: мол, такой спокойный человек-то был! Никогда голос ни на кого не повышал, не пил, как некоторые, и не переживал по пустякам. С чего бы, спрашивается, у него инфаркт?..

Два раза его лишали водительских прав за езду на машине в нетрезвом состоянии. Последний раз на два года. Все равно напропалую ездил на своих «Жигулях», но раз попался — оштрафовали, второй, третий. А потом и машину отобрали и поставили в милицейский гараж. Пришлось ее продать, но привыкший сидеть на рулем, места себе не находил Сережа-автомобилист. Сам из себя коренастый, плотный, рыжеватый, голос сиплый, а физиономия, как говорится, кирпича просит. По натуре он человек неунывающий, находчивый, умеющий жить. И скоро вышел он из затруднительного положения...

В городе быстрая езда все равно запрещена, а попадался Сережа чаще всего за превышение скорости на «Жигулях». Вот и удумал он купить себе за 400 рублей инвалидную коляску с ручным управлением, заодно приобрел в аптеке пару костылей, которые заметно торчали из кабины. И стал себе кум королю разъезжать по городу.

Нарушит правила, или заметит инспектор ГАИ, что очень уж красная у него широкая физиономия, да и глаза подозрительно блестят, остановит, а Сережа-автомобилист плед на ноги набросит и бормочет, тараща бесстыжие глаза:

— От доктора еду, ноженьки беспокоят, вот укол сделай... — и кивает на плед, из-под которого торчат новехонькие костыли.

Милиционер руку под козырек:

— Попрошу больше не нарушать, товарищ инвалид... Проезжайте!

Ездит Сережа по Ленинграду, не нарадуется на свое приобретение: скорость небольшая, машинка подвижная, подорожавшего бензина расходует кот наплакал, а милиция даже выпившего не задерживает и прав не спрашивает...

Какой спрос с несчастного безногого инвалида?..

После окончания педагогического института в школу пришла молоденькая миловидная учительница. На ней были джинсы, модная рубашка с карманчиками, высокие сапожки на шпильках, ресницы стрелками, губы подкрашены. Выпускница так и излучала молодость, здоровье, хорошее настроение.

Пожилые коллеги, одетые подчеркнуто серого, неодобрительно смотрели на нее, переглядывались, качали головами.

— И вы, милочка, в таком виде собираетесь войти в класс? — говорили они.

— Вас старшеклассники и за учительницу-то не примут!

— Представляю себе, что будет твориться на ваших уроках!

Но молоденькая учительница не унывала и поступала так, как находила нужным. Она продолжала вызывающе одеваться, горячо спорила с коллегами, что учителя не должны становиться синим чулком. И она это всем-всем докажет...

Учителя перестали спорить с ней, мол, поступай, как знаешь... Синими чулками они себя отнюдь не считали, но и гнаться за изменчивой модой считали ниже своего достоинства.

Прошло несколько лет, и она незаметно для себя стала одеваться точно так же, как и другие учителя. Обстоятельно обсуждала с ними успеваемость учеников, беседовала с родителями, занималась с отстающими и радовалась, когда ее класс в третьей четверти стал лучшим в школе по успеваемости. Обаятельная девичья улыбка на ее лице появлялась все реже, а шутила она лишь в праздники у себя дома. Даже походка ее, некогда порывистая, стремительная, стала плавной, спокойной. Модные рубашки она перестала носить, а джинсы надевала только в отпуске, теперь ей больше нравились серые костюмы со строгими линиями, а французские духи казались чересчур резкими. Если раньше в коридоре ее веселой стайкой окружали школьницы, то теперь она осталась в одиночестве. Нельзя сказать, чтобы дети ее не любили, она была хорошей учительницей, но былой дружбы с ними больше не было.

Взгляд ее красивых глаз стал строгим, придирчивым, она даже на улице останавливала расшалившихся ребят и делала им выговоры. Ее тон стал поучающим, движения точно рассчитанными. На чистом лбу появилась суровая складка.

Когда после окончания пединститута в школу пришла высокая, в потертых джинсах, с распущенными за спиной длинными волосами, молоденькая выпускница, наша учительница переглянулась с коллегами, осуждающе покачала головой с гладко зачесанными волосами и промолвила:

— Школа — это не танцплощадка, милочка, школа — это храм науки... Неужели вам этого не объяснили в институте?

Мой дядя Миша Абрамов рос отчаянным парнем, не было дня, чтобы он не выкинул какую-нибудь штуку: то подерется с кем-нибудь, то в классе выпустит на уроке ужа, раз взобрался на станции на паровоз и затолкал в трубу соломенную подушку, подобранную на свалке.

Боялся он только одного человека на свете — это своего могучего сурового отца. Однажды рассерженный его выходками директор велел озорнику привести в школу родителя, с которым он пожелал побеседовать о проделках сына. Дядя Миша учился в городе Бологое, это в 23 километрах от поселка Куженкино, где он жил. Отца приглашать он, конечно, и не подумал, зная, что расправа будет жестокой, вместо него привел к директору знакомого цыгана с базара, посулив ему трешницу, за то, что тот выдаст себя за отца.

Цыган постарался на славу. Выслушав директора, он воззрился черными огненными глазами на неслуха, сокрушался так искренне, что тому и в голову не пришло, что это подставное лицо. А когда цыган узнал про все проделки «сынка», то пришел в такое негодование, что сам директор стал его успокаивать, но цыган уже не внимал ему: он свирепо стучал об пол толстым кнутовищем, рвал уши негоднику, а потом в непритворном гневе на глазах у изумленного директора взаправду отхлестал кнутом неслуха.

Когда они вместе вышли из учительской, цыган добродушно осклабился и протянул волосатую лапу:

— Гони, сладенький, трюльник!

Избитый, всхлипывающий дядя, поглаживая мягкое место — он подумал, что и родной отец не отодрал бы сильнее! — отдал настырному цыгану только рубль.

— Не надо было драть кнутом, — смахнув слезу, угрюмо заметил дядя.

Я сижу в районной столовой и обедаю. В накуренном помещении не много народу. Слышно, как о чем-то спорят на кухне, официантки неторопливо убирают со столов, подают на пластмассовых подносах еду, Я ловлю на себе пристальный взгляд огромного черноволосого парня. Перед ним непочатая бутылка портвейна, тарелка со свежепросоленными огурцами. Кулаки — каждый по пуду. Под взглядом парня я начинаю чувствовать себя неуютно. У него явно что-то на уме.

Парень медленно поднимается, глаз он по-прежнему не спускает с меня, берет за горлышко бутылку, зажимает ее в огромном кулаке и не спеша направляется ко мне...

Я приготовился к самому худшему, хотя на вид парень вроде бы не пьяный, но кто знает, сколько он уже выпил?

— Помнишь меня? — гулко спрашивает парень, башней возвышаясь надо мной.

— Не припоминаю, — отвечаю я, подумывая, что же делать: вскочить и загородиться стулом или опрокинуть на него стол?

— Ты фельетон в областную газету написал про нашу шаражку... «Техника на побегушках», помнишь?

Про фельетон я помнил, это было громкое дело в нашем городе: с работы сняли управляющего трестом и еще кого-то... Вот она, пришла и расплата!

Парень медленно поднимает бутылку портвейна и — трах! — по столу.

— Давай выпьем, друг! — широко улыбается он. — Твой фельетон помог мне человеком стать. Я ведь на тракторе начальству дровишки возил и пилил... Кем я был? Халтурщиком! А сейчас в леспромхозе — первый человек! Мой портрет на Доске Почета висит!

Разве мог я отказаться с ним выпить?..

Старенький трамвай, дребезжа и поскрипывая, тащится от остановки до остановки. На улице сеет нудный ленинградский дождик, на мутных окнах извилистые струйки, лица пассажиров хмурые, не слышно обычных разговоров, смеха. На своем месте в углу у пневматической двери сидит закутанная в пушистый оренбургский платок кондукторша. Розовые щеки напоминают два перезрелых яблока, а маленький курносый нос чуть заметен.

— Поцелуев мост! — монотонным голосом возвещает кондукторша. — Граждане, не забывайте про билеты!

Через несколько остановок:

— Кладбище! Кому надо на кладбище? Выходите... А вас, гражданин с портфелем, я не выпущу! Вы едете от самого Поцелуева моста до кладбища без билета!

Я с детства люблю паровозные гудки. В них есть что-то романтичное. Мне жаль, что красные носатые семафоры заменили невысокими трехглазыми светофорами, да и тепловозы теперь гудят совсем иначе, чем ушедшие на пенсию старички-паровозы. Бабушкин дом, в котором прошло мое военное беспокойное детство, стоял на пригорке как раз напротив небольшой станции Куженкино. Старинный кирпичный вокзал с оцинкованной башенкой виднелся из окна. Железнодорожная ветка проходила мимо нас от Бологого до Полоцка. До самого недавнего времени здесь стояли на насыпи семафоры, и шпалы были деревянные, а паровозы от Бологого ходили до Осташкова, а может, и до самих Великих Лук. На станциях были общежития для паровозных бригад. Переночуют и возвращаются с другим составом назад, в Бологое.

Свой первый гудок паровоз подавал издалека, когда его еще и не видно из-за бора. Густой, продолжительный, он прилетал в поселок, достигал кромки леса и затухающим эхом возвращался обратно. Второй гудок паровоз обычно давал, миновав Висячий мост через узкую речку Ладыженку. Этот гудок был гуще, солиднее. Если приглядеться, то можно было увидеть, как над колючими вершинами сосен и елей появлялись и быстро исчезали белые шапочки дыма. Самый громкий и раскатистый гудок паровоз подавал, выскочив из леса на переезд, что у старой казармы с березами. Там еще будка путевого обходчика.

Я научился различать гудки пассажирских и товарных поездов. Они различались по тембру и продолжительности. Товарные составы чаще всего проскакивали мимо станции без остановки и гудки их были короткие, торопливые, пассажирский — гудел мелодично, протяжно. Иногда, услышав гудок, я испытывал легкую тоску: мне тоже хотелось ехать в вагоне куда-нибудь далеко... Стоя на травянистом откосе, я смотрел на проплывающие мимо зеленые вагоны с широкими пыльными окнами, видел на столиках бутылки с лимонадом, бледные пятна лиц, иногда мои глаза встречались с глазами лежащего на верхней полке пассажира — он смотрел на меня в узкую щель опущенного окна.

Пассажирский врезался в сужающуюся вдали просеку леса, колеса стучали все торопливее, продолговатый прямоугольник последнего вагона с покачивающейся белоголовой тормозной кишкой и красным фонарем уменьшался на глазах. Я смотрел вслед пассажирскому и ждал... И вот до меня доносился теперь с другой стороны далекий, протяжный и мелодичный паровозный гудок. Лесное эхо подхватывало его, разносило окрест, вплетало в него какие-то новые волнующие нотки.

Для меня это был грустный прощальный гудок, а для другого мальчишки, что дожидался пассажирского на следующей станции Шлина — приветственный.

По нему можно было часы проверять: каждый день после работы ровно в половине шестого появлялся он в комиссионном на Апраксином Дворе. Всегда одет во все модное с ног до головы. Лайковая короткая курточка на толстой молнии, вельветовые джинсы, бабочка с иностранной этикеткой, клетчатая кепка с металлической кнопкой, на руке швейцарские часы «Родон», на пальце золотой перстень с печаткой, прическа по моде, бачки — тоже. На ногах серебристые кроссовки на микропорке или желтые туфли на высоком каблуке.

Его знали продавцы на всех этажах и он знал всех. По очереди обходил отделы, спрашивал, нет ли чего для него? Ему показывали самый дефицитный товар, который держали под прилавком или в раздевалке. Но покупал он не часто, потому что угодить ему было не так-то просто. Потолкавшись среди покупателей, он заходил к приемщикам, его и тут встречали, как родного.

— Чем сегодня порадуете? — спрашивал он. — Есть что-нибудь «крутое»?

Ему все показывали, но он модный, крутой парень и покупал только самое модное и крутое, то есть, сверхмодное и дорогое. Интересовали его не только культтовары, но и одежда. Увидев на ком-нибудь пиджак или куртку, которых у него не было, он не находил себе места. Он страдал. Каждый день приходил в комиссионный и спрашивал, не предлагал ли кто-нибудь из иностранцев нужный ему товар? Рано или поздно, он доставал, чего ему хотелось. Какое-то время щеголял в новом пиджаке или куртке, потом появлялось что-то еще более модное и он не находил себе места, пока не доставал и эту вещь.

Он менял пиджаки, куртки, часы, обувь, рубашки. Свое продавал, другое покупал. Он не был спекулянтом. Вышедшая из моды по его понятиям вещь, больше не нужна была ему — он спешил от нее поскорее избавиться, чтобы на вырученные деньги купить другую. В погоне за модными вещами, он не успевал сходить в театр, кино, даже просто прогуляться и показать себя, модного, крутого. Придя из магазина домой, он садился на телефон и звонил знакомым, интересуясь: не появилось ли у них что-нибудь такое-этакое для него? Если появилось, то немедленно срывался с места, садился в «Жигули», ехал к знакомому или знакомой взглянуть на новый свитер, рубашку, брюки, туфли, фотоаппарат или часы...

Он не был женат, потому что в женщине прежде всего видел одежду. Если она не модно одета, он на нее и не взглянет. У него не было друзей, потому что он не интересовался людьми, их жизнью — его привлекала только их одежда. Крутясь в новой покупке перед зеркалом, он уже не видел своего лица — видел только куртки, батники, брюки, туфли, часы на руке, перстень на пальце...

Людей он тоже не замечал — они были для него манекенами. Модными и немодными. Кстати, и сам он давно уже стал ходячим манекеном.

Мода тоже требует жертв.

В выходной он шел обедать в ресторан. Степенный бородатый мужчина лет шестидесяти пяти. В руке у него толстая трость с костяным набалдашником, одет в хорошее ратиновое пальто с бобровым воротником, на голове — шапка «боярка».

Он любил, чтобы ему помогал снимать пальто швейцар. Хорошо пообедав в ресторане, немного выпив коньяку, он шел в гардероб и протягивал номерок швейцару. Если тот мешкал и не сразу подавал пальто, бородач начинал поучать:

— Милейший, кто же так тычком подает верхнюю одежду? Надо нести пальто на растопыренных руках, встряхнув, сходу так подать клиенту, чтобы его руки сразу попали в рукава... Поддержать нужно за плечики. Почему не стряхнул пылинки? Тут чисто? А зачем тебе дана щетка? Чисто-нечисто, а щеткой на всякий случай разок-два проведи. Сам не рассыплешься, а клиенту приятно... Кто же так, милейший, трость-то подает? Тычешь прямо в нос... Трость нужно бархоткой протереть и с поклоном подать клиенту ручкой вперед. Да не жмись на улыбку. Улыбка тебе ничего не стоит, а хорошо поевший и малость выпивший клиент это оценит и вместо полтинника даст рупь... Вот тебе, братец, двугривенный на чай... Большего ты не стоишь. — И степенно удалялся, постукивая красивой тростью по тротуару и высокомерно поглядывал на встречных. А назавтра бородач приходил в другой ресторан, облачался в серую пару с желтыми галунами и рьяно обслуживал в гардеробе клиентов, ловко подхватывал широкой ладонью чаевые, мелочь ссыпал в жестяную коробку, что стояла под прилавком. Рубли бережно разглаживал и прятал во внутренний карман ливреи.

Две голенастые, в белых передниках, девчушки тоненькими срывающимися голосами вразнобой поют: «Мы едем-едем-едем в далекие края-я, счастливые соседи-и, веселые друзья-я-я...»

В актовом зале сидят школьники и откровенно зевают. У девочек банты в волосах, мальчики приглажены, в школьной форме. На каждой скамье с краю к проходу восседает учительница или пионервожатая, у дверей застыли дежурные с красными повязками на рукавах.

Раздаются жидкие хлопки, девочки на сцене делают реверанс и с облегчением убегают за кулисы. В зале загорается яркий свет, играет музыка. Зрители дружно подхватывают длинные скамьи и ставят их вплотную к крашеным стенам. Культорганизатор — высокая женщина в синем костюме и наглухо застегнутой блузке — выстраивает мальчиков и девочек друг напротив друга. По ее команде мальчики чинно приглашают на танец девочек. Танцуют с постными лицами, не глядя друг на друга.

В приоткрытую дверь заходят два парнишки в джинсах и коротких курточках, лица любопытные. Дежурные тут же устремляются к ним и после легкой перепалки выпроваживают обратно за дверь. Мол, чужих нам не нужно. Культорганизатор поощрительно кивает им головой, дескать, молодцы, ребята, хорошо несете свою службу!..

Венгерка или полька продолжается, кажется, вечность. Довольные учителя с улыбками смотрят на своих танцующих питомцев, чувствуется, что педагоги довольны.

А дети, для которых устроили школьный вечер, или, вернее, предновогоднее «мероприятие»? Довольны ли они?

Их об этом не спрашивают, никого это не интересует.

На Потемкинской улице, напротив военного училища, маршируют курсанты. Лейтенант четко отдает команды: «Нап-ра-во! На-ле-во! Ша-агом марш!» Курсанты четко выполняют все команды. Слаженно звучат их шаги. Чуть позади взвода в ногу с курсантами шагают два парнишки. Они тоже выполняют все команды. Их сосредоточенные лица серьезны.

Курсанты на них не обращают внимания; правда, молодой, подтянутый лейтенант нет-нет, и бросит на них недовольный взгляд, но помалкивает.

«Кру-гом! — поет лейтенант. — Ша-гом марш! Взвод, стой! Раз-два!»

Вместе с курсантами так же четко и без ошибок замирают и мальчики. И глаза их преданно устремлены на лейтенанта. А тот специально остановил взвод, чтобы прогнать мальчишек, но, увидев их серьезные лица, восторженно глядящие на него глаза, улыбнулся и продолжил строевые занятия.

Попасть к нему на прием было не так-то просто: сначала нужно было созвониться с секретаршей, она назначала время, а он, случалось, в этот день вообще отсутствовал. У него была персональная «Волга» с антеннами, просторный кабинет с тремя телефонами. Улыбался очень редко, держался с большим достоинством, люди перед ним робели. Если он кого-то из сотрудников возглавляемого им учреждения подвозил на служебной машине, то в кабинете повисала напряженная тишина: сотрудник первым не решался заговорить, а шеф сидел молча, погруженный в глубокую задумчивость.

Сотрудники старались с ним не ездить.

Случилось так, что его понизили, причем значительно, хотя он и остался в этом же учреждении. На персональной машине стал ездить другой начальник, а он — на общественном транспорте, как и все прочие. И неожиданно для сослуживцев открылись совсем незнакомые стороны его характера: он оказался весьма веселым, отзывчивым человеком, который любил на досуге поговорить, пошутить...

— Вы знаете, общественный транспорт у нас работает прекрасно, — с юмором разглагольствовал он в столовой в обеденный перерыв. — А вообще, лучше на работу пешком ходить... Вы представляете, только за последний месяц я сбросил шесть килограммов!..

Встречаясь с сослуживцами, он еще издали широко улыбался, разводил в стороны руки, будто хотел обнять. Увидев сотрудников в коридоре, он устремлялся к ним, стал за компанию курить и рассказывать анекдоты, вместе с ними ругал заведующего отделом, влепившего ни за что, ни про что одному из них выговор.

Дома он говорил жене:

— Пять лет я руководил институтом и, оказывается, совсем не знал своих сотрудников!

— А теперь узнал? — жена отнюдь не разделяла его оптимизма. Ей было жалко машины, на которой она разъезжала, как на своей, пайков, которые получала в спецмагазине.

— Очень интересные люди, — с подъемом говорил он. — Лидий из отдела научной информации знаешь, что вчера мне сказал?

Жена молчала.

— Говорит, что я совсем неплохой парень! — радостно выпалил муж.

— Лучше бы, дорогой, ты был хорошим руководителем, — вздохнула жена. — Скоро дачный сезон... Кто теперь отвезет в Сестрорецк вещи и детей?

— Не переживай, — рассмеялся муж. — У нас и казенную дачу отобрали. В ней будет жить новый наш директор.

— Сходи за кефиром, «хороший парень!» — с презрением произнесла жена.

На Московский вокзал с запасных путей вместо пригородного состава подали экспресс с мягкими вагонами. Диктор объявила по радио посадку. Недоумевающие пассажиры, в большинстве своем провинциалы с котулями и сумками, стали заходить в вагоны. На полу ковровые дорожки, никелированные ручки, шелковые занавески на окнах, на мягких бархатных диванах — льняные покрывала с надписью «МПС».

Люди заглядывали в пустые купе и осторожно закрывали двери. Основная масса пассажиров расположилась в проходе. И так многие простояли все три— четыре часа до конечной станции Бологое.

Дело в том, что билеты были взяты в жесткий, пригородный, а подали мягкий экспресс.

Его зычный прокуренный голос с утра до вечера раздается в гулких сводах скотника на молочной ферме. Бригадир шумлив, груб, не стесняется в выражениях. Доярки и телятницы привыкли к его ругани и не обращают внимания. Изредка кто-нибудь огрызнется.

— Марфа! — орет бригадир. — Погляди, туды твою... где ты вилы оставила? Хочешь, чтобы теленок на них напоролся?!

— Уймись, горлопан, — добродушно отмахивается Марфа и убирает из клетушки вилы.

— Чертовы бабы! — гремит бригадир. — Нет с ними никакого сладу! Марфа, туды твою... корова на ведро наступила! Куды смотрела, раззява?!

Вечером после работы бригадир по какому-то делу пришел к Марфе домой. В сенях долго возил подошвами сапог по половичку, войдя в избу, стащил с головы шапку, поклонился хозяйке.

— Марфа Ивановна, вечер добрый, — вежливо приветствовал он хозяйку, которую не один раз нынче обложил на ферме. — Вроде бы на дворе-то проясняет... Даст бог, завтра будет ведро.

— Проходи, Семен Васильевич, — любезно приглашает хозяйка. — Присаживайся к столу, чай пить будем.

— Недосуг мне, Марфа Ивановна, — отказывается бригадир, стоя на пороге и тиская в больших огрубелых руках смятую кепку. — Еще к Филипповым надоть зайти, потом к Федулаевым... Вот что, Марфа Ивановна, будь ласкова, загляни ночью на ферму? Пеструха по моим подсчетам вот-вот должна отелиться...

Почему человек на работе может быть крикливым, грубым, а, переступив порог чужого дома, становится смирным, вежливым, уважительным?..

В пивном баре у стойки стоят два человека. Между ними происходит такой разговор.

Вася. Приезжаю домой с дачи. Устал, руки-ноги ломит, столько лопатой намахал! А она, Сашок, не смотрит в мою сторону, швырнет на стол еду и уйдет в другую комнату. И дверью хлопнет. Хорошо так?

Саша. Хорошо.

Вася. Чего же тут хорошего, если жена нос воротит от мужа?

Саша. Хорошего тут мало.

Вася. Иной раз за весь вечер и слова не скажет. Уткнется в книжку, а меня будто в комнате нет. Сижу у телевизора и злюсь.

Саша. Стерва.

Вася. Разве это жизнь? Из кожи лезешь, чтобы все дома было хорошо. Надо — кран починю, замок врежу. Нужна мне эта дача? Для нее же, Ирины, стараюсь! А благодарности ни на грош! Может, у нее кто есть? Любовника завела? Хахаля?

Саша. Ну да, чего бы не завести?

Вася (пытливо заглядывая в глаза). Ты точно знаешь, Сашок?

Саша (испуганно). Чего?

Вася. Ну, что у моей жены есть любовник?

Саша. Зачем ей любовник? Ты сам мужчина видный.

Вася. К черту! Разведусь!

Саша. Это правильно.

Вася. Слова доброго не скажет... Лучше бы ругалась, а то молчит!

Саша. Ведьма.

Вася. Советуешь развестись?

Саша. Разводись.

Вася. А вообще-то, привык я к ней, Сашок. Другие лаются день и ночь, возьми хоть наших соседей, а моя Иришка не любит этого. Правда, молчит подолгу, но это все-таки лучше, чем собачиться.

Саша. Молчит — это хорошо.

Вася. А какие она мне котлеты делает... Таких ни у кого не пробовал.

Саша. Да, котлеты вкусные.

Вася. И потом разве лучше бабу найдешь?

Саша. Где они, лучше-то?

Вася. На пианино играет...

Саша. Заслушаешься.

Вася. А какая она женщина! Конфетка...

Саша. Очень хорошая женщина.

Вася (с подозрением). А ты откуда знаешь?

Саша. Ты ведь говоришь.

Вася. От таких, как моя Ирина, не уходят. За таких держатся руками и ногами.

Саша. Дураком надо быть.

Вася. Выпьем за Иришку, Сашок?

Саша. За твою жену всегда с удовольствием. Редкой души человек!

Я как-то приехал к своей бабушке Ефимье Андреевне Абрамовой. За столом, на котором гордо пускал пар в потолок медный пузатый, с медалями, самовар, сидели на табуретках старушки — ее приятельницы. Чай пили из блюдец, держа их на растопыренных пальцах, наколотый щипцами сахар брали сухими морщинистыми пальцами из старинной хрустальной сахарницы и клали в беззубые рты. Предпочитали по старинке пить чай вприкуску. Круглое печенье размачивали в чашках с кипятком.

— Сынок, че на белом-то свете деется? — обратились ко мне старушки. — Не будет ли, не дай бог, опять войны?

Я стал рассказывать про международное положение, про Америку, с которой отношения потеплели, про Палестину, где бесчинствуют израильские оккупанты...

Старушки прихлебывали из блюдец горячий чай, чтобы лучше слышать меня приставляли к ситцевым платкам сморщенные ладошки, кивали, качали головами, вздыхали.

Скоро им надоело меня слушать и они завели свой неторопливый разговор, который и мне доставил истинное удовольствие. Дело в том, что старухи были глуховаты, но признаться в этом никто не хотел...

— Слышала, Ефимья, у Марьи-то Пасадихи корова ночью принесла трех пестрых телят. Не иначе, как к войне.

— И белых грибов нынче прорва... Прямо за клубом ребятишки по корзинке вдоль тропинки наковыривают.

— Мне давеча черный арап приснился. Голова бритая, а нос пятачком. К чему бы это, бабоньки?

— Это ты про внука, Федулаевна? Хороший у тебя внучок, уважительный. Уж сделать-то ничего не сделает, зато и никогда ни в чем не откажет.

— Я и говорю ей, Марфа, муж-то тебе изменяет на каждом шагу, как ты терпеть-то такое можешь? А она мне: «Будь их хоть семь, а я главная над всем!»

— И мужичонка-то из себя черненький, маленький, чуть зародившийся... За что его бабы-то любят?

— Не мудрено, что он от Марфы бегает... Поглядеть-то не на что: суха и тонка, ею впору оконные щели на зиму затыкать!

— Сейчас другие времена, охо-хо... Раньше-то женщина не работала, весь дом сама вела, ее и уважали. А теперича муж жену и в грош не ставит. Она на службе, он — тоже. И видются только у телевизора... И до детишек ли им?

— Это ты, Ефимья, про Кольку Бубина? У этого одна молитва: «Господи, прости, в чужую избу пусти, помоги нагрести и вынести!..»

— Помнишь, Марфа, женку-то свою, Лизку, он на тракторе катал по деревне? Сидит рядом с ним бесстыжая — задница-то шире трактора и королевой поглядывает сверьху на всех.

— Ну не скажи, Дуня, мой зять важная шишка... Не знаю, как по теперешнему, а раньше это было близко около царя.

— Помню, как в сельпо селедку привезли, так все пьяницы бегали туда одним запахом закусывать, а твоего-то Митьку пьяного домой за ноги волочили — носом, что плугом, борозду на дороге пропахал.

— Провожают всех: хорошего человека, чтобы не обиделся, вора, чтобы не украл.

— Акулина-кунка? Эта, что хочешь, украдет! Помню, у моего деда кальсоны с забора украла, ее поймали, так она к иконе святой в угол — и бух на коленки: «Хочешь, Христа поцелую? Бог-свят, безгрешна я, люди добрые! И че на меня наговаривають?»

— Она еще во сне разговаривает... Тимоха-Кривой потому и женился на ей, говорит, такая мне и надобна, коли изменит, так сама ночью во сне и покается...

— Сам-то твой Тимоха-Кривой тоже хорош... В прошлом году, аферист этакий, ухитрился районному заготовителю клюкву прямо на болоте продать!..

Старушки отодвигают чашки, блюдца, стряхивают в горсти крошки с длинных юбок, благодарят бабушку Ефимью за чай с сахаром, а меня — за внимание и уважение к ним, старым. У порога Федулиха — круглолицая, рыхлая, как копна, крестится на икону и говорит:

— Говаривала моя покойная матушка: «Ох, мы помрем, а вы доживете: дороги будут прямые, чугунки льняные, глаза лубяные...» Прости мя, господи! Заходи, Ефимья, я к завтрему пирог с черникой испеку.

Он когда-то был агрономом, потому и прозвали Клевером Тимофеевичем. Невысокий, губастый, некогда густые рыжеватые кудри поредели и теперь сквозь них явственно просвечивала розоватая плешь. Морщины, будто весенние ручейки, разбежались со лба к вискам и глазам, поблекшим, выцветшим. Голос был тонкий, высокий. Особенно примечателен нос: широкий, огромный, чуть отвисающий книзу. Какой-то шутник заметил, что если Клевер Тимофеевич станет в проходе купейного вагона, то мимо него не пройдешь, не задев за нос...

Когда его избрали секретарем партбюро на заводе, он очень расстроился. По натуре Клевер Тимофеевич был добрым человеком, а на партбюро приходилось разбирать личные дела, выносить взыскания. Всякий раз перед партийным бюро он ходил по цехам хмурый и неразговорчивый, все уже знали: будет разбираться чье-то персональное дело.

Зато сразу после бюро Клевер Тимофеевич не ходил, а летал по цехам, просветленный, особенно внимателен был к тем, кому выговор влепили. Он трогал себя за могучий нос, улыбался и тонким голосом говорил:

— Заслужил — получи! Теперь все от тебя, братец, зависит. Будешь хорошо работать, перестанешь пить, дома скандалы устраивать, мы с тебя выговорок-то и снимем! Думаешь, это только тебе одному влепили строгача? Нет, брат, это всем нам, членам партбюро, выговор! И таскать его на своих плечах нам нет никакой радости. Ты уж будь добр, помоги нам от такой тяжести избавиться?..

И провинившемуся становилось легче: он знал, что добряк Клевер Тимофеевич и вправду переживает.

Их было двое в купе. Осенний дождик затуманил окно, за которым уныло отсчитывали километры мокрые серые телеграфные столбы. На проводах поблескивали капли. Один был по натуре живой, жизнерадостный, общительный, второй — мрачноватый, молчаливый, он безучастно смотрел в обсыпанное размазанными ветром каплями грязное окно и больше помалкивал. Иногда он морщил лоб, тер средним пальцем переносицу, страдальчески кривился, будто у него схватывал зуб.

Второй пассажир ничего не замечал, он уже битый час толковал про новый деревообделочный станок собственной конструкции. Этот станок обрабатывал древесину чище и производительнее, чем все другие станки подобного типа. Энтузиаст деревообделочной промышленности сыпал цифрами, фактами, примерами. Его ничуть не смущало, что сосед никак не реагировал и уныло смотрел в окно. Достав с верхней полки пухлый потрепанный портфель, говорливый извлек оттуда несколько деревянных, будто отполированных, дощечек и разложил на столике с белой накидкой.

— Вот образцы, — с воодушевлением показывал он. — Посмотрите, какая чистота обработки! Можно подумать, что их специально отполировали... А вот образец с обычного станка... — и он совал под нос хмурому пассажиру шершавую дощечку. — Слепому ясно, что мои образцы гораздо качественнее.

Мрачный пассажир вертел в руках дощечки, но, видно, думал о другом.

Когда его веселый сосед выговорился и умолк, второй, постукивая дощечками одна о другую в такт перестуку колес, рассказал свою историю.

Он по профессии бухгалтер, работает в областном Управлении сельского хозяйства. Его послали в командировку в район, а оттуда он попал в отдаленный колхоз, где председателем уже десятый год работает его старый, еще фронтовой, друг. Правда, последние годы они виделись редко. Встретились тепло, вспомнили военные годы, распили бутылку. На другой день началась в правлении колхоза ревизия. И бухгалтер обнаружил в денежных документах крупную недостачу. Ему стало ясно, что это не ошибка в расчетах, а неумело прикрытое хищение государственных средств. Все время, пока проводил ревизию, жил в доме друга, как говорится, ел его хлеб-соль.

Перед отъездом вечером за столом состоялся откровенный разговор, председатель не стал выкручиваться, честно сознался в хищении и просил друга покрыть его. Деньги он вернуть не мог, они давно истрачены. А пройдет ревизия, никто потом и придираться не станет...

Старый бухгалтер тут же собрался, и поздней ночью в проливной дождь ушел на станцию из дома фронтового друга. Ушел навсегда. Обо всем, конечно, он сообщил в районную прокуратуру, представил акты... Его другу теперь не миновать тюрьмы.

Изобретатель деревообделочного станка рассеянно повертел в руках образцы, потом показал две почти одинаковых дощечки ревизору.

— Посмотрите, они на первый взгляд идентичны, не так ли? А теперь всмотритесь в текстуру дерева... Одна дощечка гладкая, ровная, волокна теплого благородного рисунка. А вот другая дощечка. Она обработана на станке старой конструкции... Видите, на ней раковинки, задиры, щербинки? И рисунок смутный, расплывчатый...

— А ведь он на фронте спас мне жизнь, — глухо уронил ревизор.

— Конечно, многое зависит и от породы дерева: одно здоровое, ядреное — стукни по нему топором — запоет, как колокол, а другое — на вид-то ничем не отличается, а древесина рыхлая, с гнильцой...

— Когда же эта гнильца завелась в моем друге? — вырвалось у ревизора. — Источила его изнутри...

— У дерева врагов не счесть: жучок-древоточец, долгоносик, этот же жук усач — древоносец...

Изобретатель снова сел на своего любимого конька и стал обстоятельно распространяться о свойствах различных пород древесины. Старик-ревизор отвернулся к окну и, хмуря морщинистый лоб, невидяще смотрел на мелькающие кусты, убранные желтые поля, теряющие на ветру листву деревья.

Зеленоватое, с синевой, море величаво накатывает ласковые волны на песчаный пляж. Когда вода откатывается назад, разноцветная галька бормочет, поскрипывает, звенит. Вдалеке медленно приближается к причалу большой белый пароход. На палубе не видно ни души, лишь чайки вьются над широкой трубой с серпом и молотом.

На низкой деревянной скамье сидят двое отпускников и неторопливо беседуют. Оба колхозники, один из-под Ленинграда, другой псковский. Лица по-южному загорелые, в мозолистых рабочих руках как-то непривычно смотрятся пляжные сумки с крымскими орлами на камне. Как и всегда, когда отпуск кончается, отдыхающие начинают толковать о доме, родной стороне, о своих трудовых делах.

— Наш колхоз считался самым отстающим в области, — рассказывал плечистый светловолосый мужчина лет сорока в желтой тенниске, псковский. — Постепенно все деревенские перебрались в город: одни на заводы-фабрики, другие дворниками, только бы не в колхозе. Остались старики да старухи... Помнишь, направляли в колхозы партийных и советских работников? Ну и к нам пришел бывший директор типографии Иван Семенович Васин. Мы, конечно, полагали, в сельском хозяйстве он ни уха, ни рыла, а поди ты! Не прошло и двух лет, как все изменилось: колхоз ожил, зашевелился. Мы неподалеку от города, так он надумал овощами-фруктами в первую очередь город снабжать. Завели парники, птицеферму, в пруды запустили зеркального карпа... Не считался Иван Семенович со временем, сам ездил по стране, набирался опыта в других республиках — доставал нужные удобрения, гидропонные шарики, и бригадиров с собой возил. Не прошло и пяти лет, как колхоз загремел на всю область. И повалил народ к нам из города. Председатель настроил для специалистов хорошие дома с приусадебными участками, для молодежи отгрохал двухэтажный Дворец культуры. В общем, зажили мы по-человечески. Васину присвоили Героя Социалистического Труда, депутат, член обкома... Нашу деревню теперь не узнать: аграрный город! Уже не миллионеры мы, а бери выше: миллиардеры! Были старики и старухи, а сейчас от молодежи отбою нет. Кончают среднюю школу и все остаются в колхозе, после институтов просят направление к нам. А своих, колхозных ребят посылаем на учебу и обеспечиваем стипендией, какая и не снилась обыкновенным студентам. В общем, живем хорошо, зажиточно. Почти у каждого второго своя машина, про мотоциклы я уж не говорю...

Второй отпускник долго молчит, курит и смотрит на приближающийся пароход. Уже слышны крики чаек. Они пикируют за корму и выхватывают рыбешку, когда пароход идет к пристани, чайки всегда его сопровождают.

— На одной земле живем, а вон по-разному, — вздыхает второй. Он невысокого роста, темноволосый с густыми усами. На нем клетчатая ковбойка с закатанными рукавами. — Наш колхоз «Путь Октября» далеко от Ленинграда, в глубинке, места у нас красивые: сосновый бор, озера. Под Лугой много красивых мест. От большака до деревни — дорога черт ногу сломит. Сколько раз начинали ремонтировать, да так и не довели дело до конца. К нам даже автобусы не ходят. Пытались добраться до нас, но после нескольких рейсов вышли из строя. В распутицу живем как на необитаемом острове — никому до нас не добраться. Даже начальству. Семь председателей сменилось за десять лет. Последний за махинации с поросятами пять лет получил. Сейчас новый приехал из районного центра. Ему скоро на пенсию, так он поскорее стал себе первым делом хоромы строить, видно, задумал у нас до смерти обосноваться. Места, я говорил, красивые, озеро рядом, правда, туристы да промысловики всю рыбешку повывели... Выхлопотал наш председатель в «сельхозтехнике» лесопилку, только оборудовали, торжественно пустили, а на другой день четыре дефицитных пилы растянули... Перед моим отъездом бригадира судили: он в заброшенный колодец выгрузил две машины удобрений! А тут еще начальник ГЭС учудил весной во время нереста рыбы: взял, да плотину перекрыл: захотелось голыми руками черпать из реки лещей да щук! Дело было в разлив, ну, плотину подмыло и прорвало... До сих пор — письмо получил от жены — гидростанцию все ремонтируют... Нет у людей никакого интересу в таком колхозе работать. Все больше копаются на своих огородах. В колхозе-то кукуруза от корня поднялась на пять сантиметров, а мальчишки на улице ядреные початки грызут со своего огорода. Тут еще на свиней напала чума. Пятьдесят голов закопали на пустыре... У колхозников же свои свиньи целехоньки. Бегут люди из деревни, если бы не «Калинка-малинка», и урожай некому было бы убирать...

— «Калинка-малинка»? — удивленно смотрит на товарища светловолосый.

— Так у нас называют городских, что на машинах с песнями приезжают каждую весну и осень, ну этих, шефов, что ли? А какие из них работники? Выкопают картошку, а после них половина в земле остается. В прошлом году лен не поспела «Калинка-малинка» убрать — дожди начались, к нам не проедешь — так весь и сгнил на корню.

— Ну и дела... — качает головой светловолосый пскович.

— Послушай, друг! — поворачивается к нему лужанин. — Дай-ка мне свой адресок? Чем черт не шутит, может, уговорю жинку, да переберемся в ваш колхоз! Жинка моя — доярка, а я — полевод. Работы не боимся, честное слово, не пожалеете!

Отец Ворсонофий — митрофорный протоиерей из Новогородщины. Из себя представительный, высокий, осанистый, с седой бородой до пояса, сзади жидкая косичка, а на голове ни одного волоса. Лысина всегда розово сияет, да и сам отец Ворсонофий доволен жизнью, на его благостном округлом лице всегда улыбка. Он закончил две академии: медицинскую еще до отечественной войны и лет десять назад — духовную. Любит поговорить на мирские темы.

— Мало-мало, сын мой, священнослужителям мирских радостей выпадает, — жаловался он. — Почти круглый год опекаешь верующих: крестины, отпевания, отпущение грехов... Раз в год приедешь в епархию, ну и согрешишь, не без того, сын мой... Есть у меня в областном городе хорошая женщина — кастеляншей работает в гостинице. Всегда встретит приветливо, отдельный номерок приготовит, ванная горячая, простынка махровая...

— Укладывайся в ванну, друг мой бесценный, — скажет она, — а я сейчас водочки из холодильника принесу, осетринки и еще чего-нибудь скоромного! И спинку потру...

Отец Ворсонофий рассказывает, что есть в священном писании такой один пункт, который разрешает попам раз в году разговеться, но так как никто точно не знает этот день, отец Ворсонофий грешит почитай каждый божий день...

Верующие построили ему большой крепкий дом, а куда одному такая хоромина? Вот и сдал райсовету отец Ворсонофий половину дома для клуба студентам сельскохозяйственного техникума. В клубе танцы, концерты, кино гоняют. Не годится лицам духовного звания ходить на мирские зрелища, так отец Ворсонофий вон что придумал: поставил у оконцев, выдолбленных в стене, высокую скамью и вместе с отцом дьяконом каждый вечер смотрит фильмы... Вот только шея от напряжения немеет, а один раз — шел какой-то скучный фильм — отец дьякон задремал и сверзился со скамьи. Неделю, сердечный, ходил с шишкой на лбу.

— Охо-хо, грехи наши тяжкие! — вздыхает отец Ворсонофий и крестит перстами волосатый рот. — Так и несем в этом мире крест наш тяжкий...

Я сижу в районной столовой и ем чуть пахнущую мясом котлету с бледными макаронами. На окнах колышутся свернувшиеся в трубки липкие ленты с мертвыми мухами, на кухне что-то шипит, трещит и посвистывает. В зале больше половины столов пустые.

Я уже не первый раз ловлю на себе пристальный взгляд молоденькой симпатичной официантки. Невольно приосаниваюсь, стараюсь есть аккуратнее, даже вилку переложил в левую руку. Я вторую неделю в командировке, мне скучно. Я тоже бросаю на нее многозначительные взгляды, улыбаюсь, но пока не решаюсь заговорить. Явно я ей понравился, иначе с чего бы она все время пялилась на меня?..

Еще одна муха сдуру села на липучку и пронзительно зазвенела, пытаясь вырваться на свободу, но скоро крылья ее прилипли и она умолкла. Я бросаю взгляд на официантку, еще шире улыбаюсь, однако она никак не реагирует на это. Убирает со стола и поглядывает на меня. Тогда я незаметно провожу рукой по носу, губам: не прилипло ли чего? Все вроде в порядке. Да нет, ясно, я ей понравился!

— Вы вечером свободны? — набравшись храбрости, спрашиваю я.

— Чего? — удивленно уставилась она на меня. — Вот нахал!

— Чего вы тогда на меня все время смотрите? — рассердившись, напрямик спрашиваю.

— У меня вчера клиент ушел и не заплатил за обед с выпивкой, — поясняет официантка.

Процедурная сестра приготовила очередную углекислую ванну, сунула в пузырящуюся теплую воду термометр в деревянном футляре и пригласила из очереди, ожидающей в полукруглом длинном коридоре, следующего.

— Вы в первый раз? — сделав отметку в новенькой курортной книжке, спросила она высокого белобрысого парня с авоськой в руке. — Когда заберетесь в ванну, переверните на стене песочные часы. Кончится песок — вылезайте и одевайтесь. Да, вытритесь полотенцем в ванне, а то набрызгаете тут...

— Вас понял, — широко улыбнулся парень и скрылся в кабинете с цифрой 6.

Немного погод я к сестре подошла женщина только что перед этим принявшая в этой кабинке лечебную ванну.

— Я забыла там на табуретке кефир и черные очки...

Сестра вошла в кабинку и увидела такую картину: в ванне сидел с намыленной головой в черных очках здоровенный парень, поглядывая на песочные часы, тер бока мочалкой.

На табуретке стояли две пустые бутылки из-под кефира.

— Не пойму я, сестра, — пожаловался он. — К чему столько кефира дают? Можно ведь лопнуть. И потом попробуй за десять минут хорошо помыться, да еще зачем-то в черных очках?

В небольшом помещении, тускло освещенном настенным бра, стоят в очереди в кассу за гонораром литераторы, композиторы, исполнители-артисты. Среди всех своей живостью выделяется похожий на воробышка невысокий, плешивый, с тонкими седыми усиками, человечек. Он всех знает и все его знают. Звать его Аркаша, некоторые называют Аркуня, дружки похлопывают его по плечу, целуются с ним. Воробышек всем своим видом источает радость и добродушие. С его розового личика не сходит жизнерадостная улыбка. Он сутул, почти горбат и воротник замшевого пиджака наползает на короткую розовую шею, топорщит на затылке редкие седые волосы. Аркуня семенит от одного знакомого к другому, для каждого у него находятся приветливые слова.

В помещение входит дородный представительный мужчина с толстой тростью, на нем длинный вельветовый пиджак, на пальце перстень. Серый воробышек тут же прыг-скок к нему на тонких ногах, издали улыбается, кивает головой, ласково тараторит:

— Все еще с палочкой, Олег Борисович? Нет-нет-нет! Не хочу, чтобы вы ходили с палочкой! Не хочу!

Подпрыгивает и чмокает высокого мужчину в щеку.

— Ну, полноте, батенька, — добродушно рокочет Олег Борисович. — Как вы-то, Петя, живы-здоровы?..

Появляется коренастый, морщинистый, с приплюснутым бульдожьим носом мужчина. Он весь в коже: черный лайковый пиджак, кожаная кепочка, под мышкой пухлый кожаный портфель. Воробышек, раскинув короткие ручки-крылышки, уже возле него. Обнимает, целует, задыхаясь от восторга, восклицает:

— Какой талантище! Я видел вас на просмотре... Это потрясающе! Вы бог на сцене! А какой красавец! Красавец!

Назвать красавцем человека с бульдожьим носом можно только в насмешку, однако «талантище» не обижается, снисходительно похлопывает Аркуню по плечу и становится в очередь.

— Рад, душевно рад вас видеть, Лева, — говорит «талантище».

Когда подходит очередь Аркуне получать деньги, он затевает у кассы спор с высоким худощавым мужчиной с нервным бледным лицом. Воробышек уступает ему свою очередь, тараторя при этом:

— Вы герой, Леонард Ильич! Перенести такую операцию... Это не каждый выдержит. Я знаю, что такое предстательная железа...

Высокий мужчина нервничает, оглядывается на очередь, ему неприятен этот разговор.

— Получайте, ради бога, — говорит он воробышку.

— Только после вас, Леонард Ильич! Только после вас! Перенести такую чудовищную операцию! Вы герой! Не спорьте, вы герой! Я знаю, что такое в наши годы воспаление предстательной железы... Или даже хуже?

— Оставьте меня, ради бога! — не выдерживает мужчина с нервным лицом. — Как вас? Расписывайтесь в ведомости — ваша очередь.

— Только после вас! — упирается Аркуня. — Только после вас... Это только подумать: человеку удалили предстательную железу!..

— Да заткнитесь вы, наконец! — на всю комнату истерически вопит выведенный из себя человек с нервным лицом. — Ну, что вы ко мне прицепились? Я вас и не помню...

Аркуня низко склоняет плешивую голову, со скорбным лицом отступает от кассы.

— Я понимаю, — говорит он. — Нервы... После такой операции...

Высокий мужчина швыряет шариковую ручку на стол, поворачивается и, ни на кого не глядя, с безумным видом выбегает из помещения.

— А деньги? — высовывается из квадратного окошка кассирша. — Получите деньги!

Аркуня горестно разводит ручками:

— Его можно понять... Ведь он теперь не мужчина.

Люди в очереди стараются не смотреть на него.

Расписавшись в ведомости и получив деньги, воробышек заметил в дверях черноглазого моложавого мужчину с длинными волосами, в туфлях на высоком каблуке. Расплывшись в радостной улыбке, бросается к нему:

— Вы как всегда неотразимы, Глеб Семенович! Читал, читал вашу последнюю книжку стихов. Потрясающе! Восхитительно! Вы — гений, голубчик! Пушкин! Лермонтов! Омар Хаям!

И с разбегу заключает модного поэта в свои объятия. Тот снисходительно нагибает голову, подставляя чисто выбритую щеку для восторженного поцелуя.

Говорят, не повезет, так ковыряя в носу можно палец сломать. Виктор Голбин был тихим, спокойным парнем. Ростом и физической силой его бог не обидел, мог за один конец свободно тяжеленный рельс поднять. Никогда сам не дрался и не терпел, когда другие дерутся. Тут же бросался разнимать.

Как-то возвращался домой со свадьбы, у самой калитки споткнулся о булыжник и нос об забор сломал.

Поднакопив деньжат, купил мотороллер, спрыснул с приятелем долгожданную покупку, сел в седло и на своей же улице попался на глаза участковому: составили акт и Виктора лишили на год водительских прав.

Возвращаясь с работы, увидел, как в сквере дерутся двое пьяных. Бросился их разнимать, один ударил его по голове кирпичом. И он, как пьяный стал. Тут как раз подоспела милиция: парни убежали, а контуженного Голбина привели в отделение, где он с трудом шевелил языком. В результате отсидел за хулиганство пятнадцать суток.

Познакомился на танцах с девушкой, пошел провожать ее, а у калитки их встретил разъяренный муж с оглоблей. Оказывается, поругались и жена назло ему ушла в клуб. Оглоблю Виктор у него в конце-концов отобрал, однако на следующий день обнаружил, что у него сломана ключица.

На выходные поехал за город по малину, там змея его за палец укусила.

Стал купаться на глухом лесном озере и запутался в рыболовной сети. И тут ему первый раз в жизни повезло: его крики услышали рыбаки и полуживого, нахлебавшегося воды, вместе с сетью и попавшейся в ней рыбой, выволокли на берег.

— Счастливчик! — заметили рыбаки. — На это озеро месяцами никто не заглядывает.

Я сидел в кабинете редакции и ждал из Москвы очень важного для себя телефонного звонка. Должна позвонить моя любимая женщина. Мы с ней договорились. Умолк шум в коридоре, перестали хлопать двери: рабочий день закончился и все разошлись по домам.

Тихо. Телефон молчит. Он стоит на краю коричневого стола и никелированный диск с цифрами будто светится. Муха неторопливо ползает по черной трубке. Вот сейчас раздастся телефонный звонок и глупая муха в испуге взлетит... Но звонка нет. Она ведь знает, что я жду. Почему же не звонит? Может, телефонная линия нарушилась, или буря столбы повалила?..

Я вдруг слышу тиканье часов, раньше никогда его не слышал. Часы висят на стене в дальнем конце кабинета. Тиканье становится все громче, отчетливее. Мухе надоело обследовать телефон и она перелетела на портрет космонавта Германа Титова.

Телефон все молчит. Я услышал еще какое-то негромкое глухое тиканье. Верчу головой, но больше часов в кабинете нет. Наконец догадываюсь — это стучит мое собственное сердце. Стучит глухо, тоскливо. Неужели на другом конце провода не чувствуют, что я жду?..

И вот все звуки исчезли, меня обступила гробовая тишина. Муха, казалось, прилипла к портрету, часы и сердце остановились.

Я услышал время. Оно будто ватой укутало, неслышно вошло в меня и остановилось. Время не дышит, не тикает. Оно тише самой тишины. Но я чувствую его, оно отовсюду вползает в небольшую комнату, наполняет ее до самого потолка и начинает пульсировать.

А телефон все молчит.

Я сижу в сумрачном пустом кабинете, смотрю на аппарат, завладевший всем столом, и слушаю равнодушное время.

В одном глубинном районе снискал себе дурную славу местный поп. Он запойно пил, нетрезвый справлял религиозные обряды, однажды при отпевании на кладбище упал с, паникадилом в могилу и его оттуда вытягивали веревками, спал у церковной ограды, дважды побывал в вытрезвителе. Начальник вытрезвителя, не вникая в суть дела, одним росчерком подмахнул официальный бланк, примерно такого содержания: «В партийную организацию у святской церкви. Сообщаем, что такого-то задержан в нетрезвом состоянии служитель культа такой-то... Просим обсудить его недостойное поведение в коллективе, принять соответствующие меры...»

Когда попик вторично попал в вытрезвитель и дело дошло до райисполкома, там долго думали, как отреагировать на такое безобразие и в конце-концов сообщили о недостойном поведении служителя культа в епархию.

Меры были приняты незамедлительно: святейший синод выехал в район, отлучил спившегося попа от церкви, а на его место прислал молодого энергичного батюшку, недавно закончившего духовную семинарию. Новый служитель культа повел дело как надо: привел запущенную церковь в порядок, часто выступал с интересными проповедями перед верующими, аккуратно справлял религиозные обряды, сумел привлечь в храм божий молодежь.

Одним словом, верующие не могли нарадоваться на нового расторопного батюшку, добрая слава о нем распространилась по всему району, верующих становилось все больше.

А райисполком слал в областной центр телефонограммы, телеграммы, мол, срочно присылайте опытных лекторов-атеистов.

У забора с велосипеда свалился на тропинку пьяный. Лежа на земле, он силился подняться и громко сквернословил, поминая бога и мать. Проходивший мимо сосед Петя, невысокий, худощавый мужчина лет сорока, подхватил его подмышки, помог подняться и добродушно урезонивал идти домой и проспаться. Но пьяный кудрявый плечистый парень вдруг рассвирепел: отшвырнул от себя велосипед, стал отдирать от забора жердину и орать на всю улицу, что он сейчас всем покажет кузькину мать.

Петя на всякий случай отошел в сторонку, закурил и с неодобрением смотрел на него. Тут из дома чертом выскочила разъяренная Петина жена — Катя и с бранью накинулась на пьяницу. Тот вмиг утихомирился и, бормоча, что нынче же починит забор, подхватил с тропинки велосипед и двинулся восвояси.

Из-за спины жены вдогонку ему разошелся Петя:

— Ах ты, хулиган! Да я тебя сейчас, как бог черепаху! Надо же, весь забор порушил! Догоню и все ребра переломаю!..

Жена вцепилась в мужа, стала успокаивать:

— Не трожь его, Петя! Завтра починит, не то в поселковый заявлю...

— Пусти-и, я его разделаю под орех! — вырывался разбушевавшийся не на шутку Петя. — Видали мы таких в гробу.

Вгорячах, не рассчитав сил, и впрямь вырвался из цепких рук супруги, схватил с земли жердину и... спокойно подойдя к забору, стал прилаживать ее.

— Ишь, раскудахталась, курица... Тут и делов-то на пять минут, — добродушно сказал он жене. — Неси молоток и гвозди!

В Ленинграде осенью на улице Рылеева строители взорвали пришедший в полную негодность старый четырехэтажный дом. Через несколько минут у кирпичных развалин собралась толпа. Не обращая внимания на опускающееся на них желтоватое облако вековой пыли, прохожие с любопытством смотрели на руины, будто оттуда должны были появиться по меньшей мере привидения.

Толпа все увеличивалась. Вдруг она пришла в легкое движение: в середину толпы буквально всверлился маленький кругленький человечек в оранжевом кожаном пиджаке и кроссовках. За руку он тянул за собой высокую худощавую женщину с пышной прической на маленькой голове. Наступая на ноги, напирая животом, извиваясь, расталкивая плечами и даже головой, покалывая локтями, дыша в шею, он упорно, штопором, пробивался вперед. Женщина, руку которой он не отпускал, смущенно улыбаясь, извинялась направо и налево, но ни на шаг не отставала от него.

Не прошло и нескольких минут, как человечек мастерски пробуравил плотную толпу насквозь и остановился на краю котлована, зачарованно глядя на гору битых кирпичей, штукатурки и мусора. Рядом с ним стояла высокая женщина с недовольным лицом и поправляла мятую прическу.

— Ты прямо штопор, Дима, — говорила она. — Ну и что тут интересного?

— Бывают, сейфы находят, вделанные в стены, — отвечал Дима, обшаривая глазами развалины. — И клады находятся, я сам читал...

А сзади еще многие пытались протиснуться вперед, но больше никому не удалось. Это только под силу штопору...

Невольно вспоминается случай, рассказанный очевидцами, когда люди в минуту смертельной опасности, например, во время бомбежки в военные годы, ухитрялись забиваться в такие узкие щели, что потом приходилось при помощи кирки и лопаты их оттуда извлекать. Но то был могучий инстинкт самосохранения, а тут что: инстинкт любопытства?..

Длинноволосая высокая стройная девушка в джинсах и узкой кофточке, обтягивающей маленькую грудь, смело переступает порог директорского кабинета.

— Я закончила в этом году Технологический и направлена к вам на работу, — чуть растягивая окончания слов, бойко рапортует она.

Пожилой грузный директор с мешками под глазами вертит в руках новенький синий диплом, с гербом на корочке, направление, потом поднимает глаза на новоиспеченную выпускницу. И в глазах у него — равнодушие и разочарование.

— Где бы вы хотели у нас на заводе работать? — спрашивает он.

Девушка хлопает длинными, обработанными тушью, ресницами, подведенные синим карандашом глаза вопросительно смотрят на директора.

— Я — инженер, — с гордостью произносит она. — Дипломированный.

— А что вы умеете делать?

— Ничего, — с ослепительной улыбкой отвечает она. — Если вам инженеры не нужны, то отпустите меня, пожалуйста, домой...

— Где же ваш дом?

— В Ленинграде...

Директор пишет шариковой ручкой резолюцию, размашисто подписывается и говорит:

— И рад бы, милочка, но не имею права, три года поработаете в нашей Тьмутаракани... В отдел кадров!

— Три года! — в ужасе закатывает красивые глаза девушка. — Это же вечность!

Она выходит, а директор сокрушенно вздыхает.

— Еще один Столбик с глазками... Огород мне из них городить, что ли?

У пивного ларька после работы двое тянут из кружек пенистое свежее пиво. Настроение у них хорошее, как это часто бывает у питейных заведений, быстро разговорились:

Первый. Хорошо пивко-то нынче, а?

Второй. Только привезли, чешское...

Первый. (Внезапно мрачнеет, очевидно, что-то вспомнил). Эх, ну и директор же у нас шляпа! Круглый дурак. Ну, как можно такому чурке доверять руководство целым заводом? Ему любой проходимец очки вотрет! Из-под носа воруют дефицитные материалы, а он и в ус не дует! Сидит себе в кабинете и бумажки подписывает, а что у него делается в цехах ни черта не знает!.. Одним словом, дурак и уши холодные!

— Он вас чем-то обидел? — интересуется Второй.

— Ему обидеть человека — раз плюнуть! Хам, невежа...

— А я был об Иване Петровиче лучшего мнения, — спокойно замечает Второй. — Он мой свояк.

Первый какое-то мгновение ошеломленно смотрит на него, потом одним махом выпивает пиво и отводит поскучневшие глаза в сторону.

— Послушайте, вы ему, пожалуйста, не говорите, что я его критиковал, — тусклым голосом произносит Первый. — Он все равно умнее не станет, а меня живьем сожрет без соли... — поворачивается и решительно направляется прочь, даже не прикоснувшись ко второй кружке.

— Вы же пиво не допили, товарищ! — говорит ему вслед Второй. — Целую кружку!

— Да-а, кислятина... — бурчит под нос Первый и уходит, не оглядываясь.

Пасмурный осенний день. Серые облака низко плывут над райцентром. Во дворе военкомата большое оживление: матери, девушки, друзья окружили одетых в поношенное новобранцев, прощаются. На бревнах у забора сидит парень и, наклонив наголо стриженую голову, наяривает фокстрот на гармошке: несколько пар лениво танцуют. Дождик с ветром то припустит, то затихнет. Слышатся веселые голоса, смех — это где молодежь. Матери угощают сыновей из принесенных узелков домашней снедью, глаза у них заплаканные. Отцы курят в сторонке, перебрасываются словами. У некоторых на отворотах пиджаков поблескивают ордена и медали.

Бросается в глаза закутанная в пуховый платок пожилая крупная женщина с толстыми ногами в валенках с резиновыми галошами. Она сует худенькому остролицему пареньку в джинсовой куртке домашнюю колбасу, сваренные яйца, круглый хлебец. Все разложено на чистой белой тряпице.

— Закуси, Петенька! — слезливо упрашивает она. — В армии такой колбаски не попробуешь...

Петенька хмурится, отворачивается и с тоской поглядывает на молодежь, что пляшет русского под гармонь. Особенно это хорошо получается у юноши в сбитой на затылок кубанке.

— На кого же ты меня, родимый, покидаешь? — громко всхлипывает женщина. — Как я тут без тебя, мой кормилец? Изведусь ведь вся-я...

Подтянутый прапорщик в зеленом плаще и мокрой фуражке, улыбается и бодро говорит:

— Не на век же провожаешь своего сына, мамаша! Через два года как миленький вернется!

— Кабы сынка-а! — белугой ревет женщина в пуховом платке и глыбой повисает на тощем пареньке. — Муж это мой ненаглядный Петенька-а-а...

                                 МЕСТЬ

Федор Константинович очень любил молодежь, стоит в праздник прийти к его взрослым сыновьям гостям, он тут же охотно присоединяется к ним и, выпив за компанию две рюмки, — больше он в рот не брал — заводил долгие разговоры о жизни, политике, новостях. Знал он многое, но молодым людям хотелось поговорить и о своих делах, а Федор Константинович, сев на любимого конька, уже не мог сам остановиться.

Как-то пришли сыновья вечером из кино с девушками. Отец — он уже спать собирался — выскочил из своей комнаты — и бегом в ванную, где в стакане с водой он всегда на ночь розовую вставную челюсть оставлял. Но Татьяна Андреевна — жена его — на этот раз упредила: еще раньше, когда дверь сыновьям и девушкам открывала, взяла, да и спрятала подальше стакан с челюстью.

— Познакомься, папа... — представили своих смущающихся девушек сыновья.

Федор Константинович молча с достоинством кивнул и с кислой миной скорее в спальню.

А жена отвернулась к стене и давится от смеха: вот отомстила, так уже отомстила! Без вставной челюсти ее говорливый муж и двух слов прошепелявить не может.

                                 ДЕРЖИСЬ, ПАПАХА!

Получив от командира полка на первом году службы за самоволку пятнадцать суток ареста на гауптвахте зеленый новобранец тешил себя сладкой мыслью, что, демобилизовавшись и вернувшись в Ленинград, он скажет в автобусе первому попавшемуся полковнику: «Эй, Папаха, оторви мне билетик!» И протянет пятачок.

Через три года, вернувшись домой, подтянутый, широкоплечий молодой человек, при встрече на улице со старым офицером, все время ловил себя на желании энергично вскинуть руку к виску и пройти мимо строевым шагом...

                                 ОХОТНИК

В месяц раз Иван Петрович Коновалов с личным шофером в субботу выезжал за город на охоту. По натуре он был медлительный, явно склонный к полноте человек. Аппетит у него был отменный, он и в машине всегда чего-нибудь жевал. Ружье имел лучшей марки, да и все справное охотничье снаряжение вызывало зависть у других охотников.

В «газике» он устраивался рядом с шофером, клал разряженную двустволку на колени и, откинувшись на сидении... сладко засыпал... Коновалов любил не только поесть, а и поспать.

— Иван Петрович! — вежливо толкал его в бок шофер. — Вижу куропаток на обочине.

— Сколько? — не открывая глаз, сонным голосом спрашивал Коновалов.

— Две штуки!

— Поехали дальше, будет больше. — И снова засыпал.

Через несколько километров по лесной дороге.

— Иван Петрович, заяц! — будил шофер.

— Из машины попаду? — открывал один глаз Коновалов.

— Лучше бы, конечно, вылезть...

— А что заяц? Стоит или сидит?

— Убежал заяц... — вздыхал шофер, трогая машину.

— Ты осторожнее на ухабинах, — зевал начальник и снова закрывал глаза.

А в понедельник на работе делился с коллегами:

— Отлично я выспался... то есть поохотился в этот выходной: две куропатки, заяц!..

                                 ГАРДЕРОБЩИК

В научно-исследовательский институт назначили нового директора. Сотрудники обсуждали это важное событие. Докатилась весть и до раздевалки.

— Новый директор? — заинтересовались у гардеробщика. — Каков он из себя?

— Высокий, седовласый, нос с горбинкой...

— Что он носит? Пальто-реглан? У него какой зонтик?

— Обыкновенный...

— Покажите, пожалуйста, его пальто! — попросил гардеробщик.

Гардеробщикам одежда человека может гораздо больше сказать о нем, чем его внешний вид.

                                 СКРОМНЯГА

Супружеская чета возвратилась домой с вечеринки, на которой чествовали коллегу мужа, на днях ставшего доцентом.

— И этот тебя, Вася, обскакал! — упрекнула мужа расстроенная жена. — Подумать только, Петров теперь доцент! Ты же сам говорил, что он бездарь и тебе в рот смотрит? Петров доцент, а мой муж — все еще старший преподаватель! Все, все тебя обошли...

Муж разводил руками, вздыхал, мол, видно, не судьба, ничего не поделаешь...

А потом жена случайно узнала, что ее скромняга Вася уже два года доцент, а вот зарплату домой по-прежнему приносил, как старший преподаватель.

                                 КРЕМЕНЬ

Костя Балалайкин мог выпить сколько угодно и держаться на ногах. И речь его не становилась невнятной. На свадьбах он последним вставал из-за стола, когда уже все подчистую было выпито. Не шатался, не пел песен. И не верил, что другие в пьяном виде совершенно теряют голову, считал, что притворяются. Правда, нос его постепенно приобрел морковный цвет и лоснился. Иногда за столом он вынимал пудреницу и пуховкой припудривал его. У него была любимая присказка: «Не тот, кто под столом валяется, но вылез и выпил стакан, а тот, кто под столом остался — вот кто воистину был пьян!»

Очевидцы рассказывали, как Балалайкин однажды на спор, зажав пальцем одну ноздрю, другой выпил целый стакан водки и ничего, не опьянел...

Накрошить в тарелку хлеб, вылить туда поллитру водки и выхлебать ложкой «тюрю», как Костя называл это дьявольское месиво, ему вообще ничего не стоило. Когда его просили, он охотно это делал. Водка была, естественно, за счет спорщика.

Будучи необычайно крепким в отношении выпивки, он частенько один оставался за столом — все уже свалились — а пить в одиночестве ему было скучно. Подойдя к сунувшемуся в угол приятелю, Балалайкин приподнимал ему голову, двумя пальцами раздвигал ресницы и, поглядев в зрачок, радостно восклицал:

— Ну, ты еще молодцом, Петя! Давай, дружище, еще по рюмочке? Слышишь?!

— Кремень! — удивлялись собутыльники. — Тебя невозможно перепить!

Когда его спрашивали, как он чувствует себя по утрам с похмелья, Балалайкин, посмеиваясь, говорил: — Все ничего, но в башке тяжелый утюг. Повернешь голову, а утюг мешает: возвращает ее в первоначальное положение... А острым концом этот чертов утюг, как компас, всегда указывает на ближайший пивной ларек!..

                                 НА ОКРАИНЕ

По проекту новостройки необходимо было снести несколько деревянных домишек. Хозяевам предложили благоустроенные квартиры в новом доме.

Люди держали на окраине города коров, свиней, кур, гусей, пришлось от всего этого отказываться. Одна же семья — она до последнего не хотела покидать свой дом — получила трехкомнатную квартиру на четвертом этаже и ухитрилась там поселить и свою корову. Буренку быстро научили подниматься и спускаться на волю по бетонной лестнице. Дети таскали в мешках траву, на зиму запасали сено на чердаке. С весны до осени корова паслась на лугах, а жила во времянке. Зимой же занимала в квартире одну из комнат. Три года жила в доме корова и не было ни единой жалобы от соседей, потому что весь подъезд покупал у хозяйки отменное парное молоко, которое не чета магазинному.

Никто бы и не знал об этом из городских властей, если бы не один случай: жильца из другого подъезда вызвали на административную комиссию горсовета, где заявили ему, что от жильцов поступили жалобы, дескать, его овчарка днем и ночью лает, а недавно покусала двоих на дворе, мол, придется вас оштрафовать, а еще лучше, если бы такую бешеную собаку вообще убрать из квартиры.

И тогда расстроенный хозяин овчарки заявил:

— Подумаешь, собака... Вон, в третьем подъезде четвертый год дойную корову держат, и то ничего!..

                                 ПРОЩАЛЬНАЯ

Жена уходит от мужа. Ее родственники помогают выносить из комнаты мебель, скатывают на полу богатый ковер, запихивают в мешки постельное белье.

Муж, ссутулившись, стоит у раскрытого окна и курит. Хотя он бодрится, но, видно, что ему не по себе.

— Все забирай, мне ничего не жалко, — насмешливо говорит он. — Без тебя я еще больше добра наживу...

В комнате почти ничего не осталось, кроме старого дивана и нескольких продавленных стульев. На обоях прямоугольные пятна — следы офортов.

— Бери в кухне шкаф, табуретки — все бери! — закуривая очередную папиросу, бросает муж. — Снимай люстру, даже можешь выключатель вывернуть...

Жена подходит к окну и хочет забрать с подоконника негромко играющий транзисторный приемник.

— Не трожь! — вдруг взрывается муж, глаза его сверкают, руки трясутся. — На что он тебе? Все равно в музыке ни уха, ни рыла не понимаешь! Ну, скажи, что сейчас исполняют? Что?!

— Прощальную, — усмехнулась жена.

И спокойно забирает импортный приемник.

                                 СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ

Молодой человек опустил в кассу пятачок, оторвал билет и принялся его внимательно разглядывать. Улыбнулся и положил его в рот.

— Что вы делаете? удивилась пожилая женщина.

— Счастливый билетик, — пояснил молодой человек.

Немного не доезжая университета в автобусе появился контролер. Приперев студента к стенке, стал требовать штраф.

— У меня был билет, — лепетал покрасневший молодой человек.

— Где же он?

— Я его съел.

— Платите штраф, не то остановлю автобус и сдам в милицию, — пригрозил контролер.

— Если я еще сегодня и экзамен не сдам, — выкладывая рубль, сокрушенно заметил студент, — то перестану верить в народные приметы...

                                 РАССТРЕЛ

Это было в 1942 году под Витебском. Двух пленных партизан фашисты расстреливали у обшарпанной кирпичной стены. Здоровенный, атлетического сложения, парень весь съежился, спрятал лицо в ладонях и дико, по-волчьи, завыл. Рядом с ним стоял невысокий щуплый скуластый человек лет тридцати. Он гордо выпрямился и смело смотрел на дула автоматов. Скосив горящие ненавистью глаза на гиганта-соседа, с презрением проговорил:

— Заткнись, Сидор! Не позорься перед фрицами! Эх, а еще говорят: в здоровом теле — здоровый дух!

Прозвучали трескучие автоматные очереди и они оба, сложившись пополам, рядом упали на красноватую землю.

                                 ЗЕРКАЛО

Это был громоздкий, заросший до ушей колючей щетиной, мужик. Нос перебит, щеку наискосок пересекает красноватый шрам, может, из-за этого он терпеть не мог зеркала. А симпатичная молодая жена напротив, любила повертеться перед зеркалом. Он все в доме разбил, кроме одного, самого большого, что было врезано в дверцу нового двухстворчатого шкафа.

— Разобью когда-нибудь и это, — ворчал он, с неодобрением глядя на прихорашивавшуюся у зеркала жену.

А ненароком увидев себя в зеркале, ругался и плевался на свое изображение.

                                 ОХОТНИК

Дед Егор всю жизнь нигде не работал: то прикидывался инвалидом, то справкой обзавелся, что у него хронический радикулит, что не мешало ему днями на рыбалке, да на охоте пропадать. Немного пчелами баловался и шапки из убитых лис шил. Так весь век и прожил за широкой спиной своей работящей жены.

Однако, в старости за пенсией пожаловал в райсобес. А рабочей книжки нет.

— Какая же у тебя специальность, дедушка? — полистав его сомнительные справки, поинтересовались там.

Дед Григорий долго думал, а потом обрадованно выпалил:

— Охотник!

                                 ОПАСНЫЙ ТРОФЕЙ

Когда наши войска освободили Калининград, в форте обнаружили среди других трофеев рулоны пестрого цветного шелка. Местное население тут же пустило красивый материал в дело: стали шить из него рубашки, платья, юбки.

Впрочем, очень скоро трофейный «шелк» был поспешно изъят из употребления. Несколько женщин получили серьезные ожоги. Стоило искре попасть на рубашку или платье, и одежда тут же с треском вспыхивала. Оказалось, что это был какой-то, новый вид пороха для снарядов.

                                 КОТЛЕТА

— Послушайте, девушка, это что? — возмущенно тычет вилкой в тарелку гражданин в столовой.

— Вы что, слепой? Котлета, — равнодушно отвечает официантка.

— У нее такой вид, будто ее кто-то до меня жевал... Подайте книгу жалоб!

Официантка нехотя приносит растрепанную тетрадь. Посетитель старательно пишет туда жалобу.

— Учтите, кроме котлет, у нас ничего нет, — заявляет официантка.

На следующий день наискосок появляется резолюция заведующего: «Ввиду того, что клиент котлету съел, жалобу считать недействительной.» Подпись.

                                 В ОЧЕРЕДИ

— Где ж это тебя, Василиса, угораздило синяк под глазом заработать?

— На работе... ящиком задело.

— Чего же это у вас в магазине ящиками бросаются?..

— Что-то, Василиса, твоего мужа не видно? Заболел?

— Уехал в командировку...

— Надолго?

— На пятнадцать суток.

— То-то я гляжу, ты ему уж который день передачи в милицию носишь!

                                 УГОСТИЛ

Вечер удался на славу: была хорошая выпивка, отличная закуска, замечательная музыка. Много острили, смеялись, хвалили хозяина за угощение.

Гости разошлись по домам навеселе и весьма довольные вечером.

Утром на службе организатор вечеринки раздал гостям аккуратные листки со счетами, куда была включена даже стоимость хлеба.

— Дружба дружбой, как говорится, а табачок-то врозь, — непринужденно улыбаясь, приговаривал он. — Люблю, друзья, во всем порядок!

                                 ЭХ, ЗАЧЕМ!

Мой один хороший знакомый три года ухаживал за девушкой, а предложения все не делал. Той надоело ждать и она решила выйти замуж за моряка-лейтенанта, с которым недавно познакомилась на танцах. Тот был скор на решения, да, видно, и отпуск кончался. Дело уже шло к свадьбе, когда мой приятель спохватился, что подружка-то его вот-вот уплывет. Не долго думая, он вскочил на мотоцикл, примчался на улицу, где она, жила с родителями и увез ее к себе домой. На другой день зарегистрировались и сыграли свадьбу.

С тех пор прошло много лет.

Недавно мой дружок с горечью признался:

— Ну и дурак же я был, молодой! Ну, зачем я увез ее на мотоцикле? Эх, зачем только?!

                                 ПОБЕДИЛ

В кафе пришел человек средних лет в помятом костюме и с красными глазами. Стараясь не шататься, занял место за свободным столиком, попросил меню. Раскрыв его, принялся внимательно изучать. Глаза его стали мигать, голова клониться на грудь...

Когда официант разбудил его, человек поспешно достал из кармана бумажник, положил червонец на стол.

— Сдачи не надо, — сказал он. — Все было очень вкусным. Особенно мне понравился бифштекс.

— ?

Встал и, стараясь не пошатываться, направился к выходу.

                                 ХРУСТАЛЬНАЯ ВАЗА

Крепко подвыпивший муж в коммунальной квартире поругался с женой. Когда дело дошло до драки, соседи вызвали по телефону милицию. Супруги враз утихомирились, стали протокол составлять. У мужа на лбу зияла кровоточащая рана.

— Кто это вас? — спросили его.

Муж молча отвернулся, явно не желая отвечать.

— Это я его, пьяницу проклятого, огрела ночным горшком! — гордо заявила жена.

— Врет, стерва! — так и подскочил на стуле утихомирившийся было муж. — Не горшком, товарищ начальник, а... а хрустальной вазой!

                                 ЛЕКЦИЯ

В столовую дома отдыха входит культработник, громко, на весь зал объявляет:

— Товарищи отдыхающие! Сегодня после ужина в актовом зале состоится лекция: «Есть ли жизнь на Земле».

В столовой смех, потом реплика:

— А кто в этом не сомневается, можно не приходить?

Лектор, разумеется, оговорился: надо было сказать «Есть ли жизнь на других планетах», однако не заметил своей ошибки, сурово продолжал:

— Приглашаются все. Товарищи отдыхающие, приходите лучше по хорошему...

                                 ЦЕННЫЙ ПОДАРОК

После войны, когда началась демобилизация военнослужащих, в одном полку провожали домой сослуживца. Ему преподнесли добротно упакованный пакет и попросили вскрыть, лишь когда приедет домой. Демобилизованный поднял подарок и ахнул: он весил минимум пуда два!

Прощаясь, однополчане, перемигиваясь, приговаривали:

— Не забывай нас, дружище, позванивай!

— Да как мне до вас дозвониться из деревни? — удивлялся солдат.

— Ничего, позванивай, друг, позванивай! — смеялись друзья. — Мы услышим...

Он снова вспомнил их напутственные слова, когда притащив за три версты на себе тяжелый пакет, наконец, развернул его дома: в пакете был бронзовый колокол с часовни.

                                 ЧИСТЮЛЯ

В туалет вошел человек в галошах, сделав свои дела, вынул из кармана мыльницу с куском розового мыла, тщательно вымыл руки, включил горячий воздух, высушил их, спрятал в карман пиджака мыльницу и, выставив перед собой растопыренные пальцы, как хирург перед операцией, важно направился к выходу. Дверь он открыл ногой.

                                 В ОБЩЕСТВЕННОЙ БАНЕ

Молодая женщина сидит в бане на каменной скамье и трет себя намыленной мочалкой. И вдруг слышит голос:

— Здравствуйте, Маргарита Николаевна!

Женщина изумленно смотрит на маленького худого мальчика, таращившего на нее большие глаза. Это ученик второго класса Боря Власов.

— Ты что тут делаешь, Боря? — ошеломленно спрашивает она, прикрываясь тазиком.

— Моюсь. Мама говорит: «Вон твоя учительница, иди поздоровайся».

                                 РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ГУСЬ

Шофер Василий Титов работал на лесовозе, зарабатывал неплохо, но любил выпить. Рослый, с выбивающимся из-под шапки ржаным чубом весельчак и заводила, он всех знал и все его знали. Как-то перед рождеством, возвращаясь на пустом лесовозе домой, увидел, как при въезде в деревню дорогу неспешно переходит рослый гусь. Гусь не курица, не будет метаться, шарахаться, уж ежели идет прямо, то не свернет. Сообразив, что рождественский гусь с начинкой на столе — одно объедение, Василий изловчился и аккуратно придавил жирную птицу.                                            

Остановил мощный лесовоз, вышел из кабины и покричал у калитки хозяйке — Васька-шофер считал себя честным малым — мол, так и так, нечаянно задавил гуся, получи, хозяюшка, за причиненный урон пятерку!

Та взяла деньги, сунула в карман, потом нагнулась, подхватила рождественского гуся и молча пошла к калитке, оставив Ваську на дороге с раскрытым ртом.

                                           1.

Только что научившийся читать первоклассник, увидев на руке одного из гостей, пришедших к ним, вытатуированное имя, год рождения и надпись «Маня», вежливо попросил:

— Дяденька, снимите, пожалуйста, рубашку, я почитаю, что у вас написано на груди?..

                                           2.

После того, как ребята, собирающие по квартирам макулатуру, подвези итоги, один из них озабоченно сказал:

— Мы сегодня меньше всех соберем, опять нам на совете дружины всыпят!

— Вовка, у тебя же папа профессор! — вспомнил другой. — У вас должны ведь быть тяжелые книжки?

— Тяжелые? — на мгновение задумался Вовка и обрадованно воскликнул: — Есть, да и много!

Счастливые школьники приволокли на склад макулатуры каждый по три синих тома «Большой Советской Энциклопедии».

                                           3.

— Сашенька, скажи гостям, кто твой папа? — ласково просит малолетнего сына мать. И поворачивается к гостям: — Он у меня уже много слов знает!

Сашенька морщит маленький лоб и молчит.

— Жу-у... — нараспев, подсказывает мама.

— Жулик! — радостно восклицает малыш.

— Да нет же, глупенький, — краснеет обескураженная мамаша. — Журналист... Запомни: журна-а-лист!

                                           4.

Мать за что-то долго и нудно отчитывала взрослую дочь. Четырехлетний Юра слушал, слушал, а потом тоже ввернул:

— И еще ты, мокропрохвостая ворона!

                                           5.

Юра спрашивает в трамвае кондукторшу:

— Тетенька, когда нам слезать?

— Сиди, милый, — добродушно отвечает та. — Куда тебе торопиться?

— Не дай бог, в парк увезет, как же нам потом домой добираться? — серьезно замечает малыш.

                                           6.

Юра спрашивает зимним вечером на Невском проспекте у Аничкова моста мать:

— Мама, чего это голые дяденьки надумали в такую стужу лошадок купать в Неве?

                                           1.

Недалекий человек зазнается ровно на столько, насколько ему не хватает ума.

                                           2.

Когда со сцены или за столом читали стихи, его глаза непроизвольно устремлялись в потолок, а лицо принимало глуповатое выражение.

                                           3.

Миловидную официантку Элеонору прозвали в институте «Персональное дело.»

                                           4.

У нее была верная примета: стоит о себе хорошо подумать, как обязательно что-либо плохое случится. Или колготки порвутся, или при переходе улицы оштрафуют, или на работе от начальства влетит.

                                           5.

Выходя из присутственного места, расстроенный пожилой гражданин бормотал:

— Господа с портфелем — бесполезные господа... Господин Документ, госпожа Резолюция и госпожа Печать — вот кому у нас поклоняются...

                                           6.

Женщина сидела в приемной на стуле, с виду женщина как женщина, а встала, будто в яму провалилась!

                                           7.

На пляже лежал на песке молодой человек с огромной розовой лысиной, а грудь, спина, руки, ноги — все заросло черным курчавым волосом.

— Бывает же такое! — кивнув на него, заметил соседу по пляжу отдыхающий. — На голове пусто, а на пузе — густо. Волос дурак, сам не знает, где ему расти нужно.

                                           8.

Между двух высоких стопок книг за письменным столом уютно примостился плешивый цитатчик-начетчик.

                                           9.

Чтобы подработать, жена в тайне от мужа шила на сторону. Как-то, вернувшись с работы раньше обычного, муж застал в комнате незнакомого мужчину в трусах. Жена, прижимая к. груди брюки, в ужасе смотрела на мужа.

                                           10.

Он заметил, что в горестные минуты жизни волосы на бороде растут в два раза быстрее.

                                           11.

Позади шелестели языками две болтушки.

                                           12.

Не прикрывай свою глупость народной мудростью. (Любителям пословиц и афоризмов.)

                                           13.

— Я целую неделю не вылезал из своей конуры!

— Оно и заметно... Стряхни-ка с носа пыль!

                                           14.

— Житья не стало в пруду! — жаловался карась карпу. — Русалка спуталась с водяным, развели, понимаешь, семейственность...

                                           15.

Она была на редкость болтливой парикмахершей. За пятнадцать минут, что орудовала машинкой и ножницами, можно было узнать все новости и сплетни в городе.

                                           16.

— Вы слышали, банный лист нынче в моде!

— А что, из него чай заваривают?

— К шляпке приклеивают.

                                           17.

— Для полноты счастья тебе не хватает лишь соловья на каждом дереве!

                                           18.

— Знаю я тебя, негодницу, как до дела дойдет, так в кусты!

— Милый, с тобой я и в кусты согласна...

                                           19.

Его познания в сельском хозяйстве исчерпывались одной русской пословицей: «Что посеешь, то и пожнешь!».

                                           20.

Симпатичный молодой человек в пирожковой на Невском, увидев на столе тарелку с поджаристыми пирожками, не долго думая, пододвинул ее к себе и быстро, с аппетитом, съел все пирожки. И тут из очереди вернулась молодая пара со стаканами бульона и кофе.

Сконфуженный молодой человек густо покраснел и пролепетал:

— А я... ваши пирожки конфисковал!..

                                           21.

Двое молодых людей конфиденциально беседовали друг с другом в трамвае. Пожилой гражданин в каракулевой шапке пирожком, как гусь, вытянул шею, прислушиваясь. Заметив это, один из молодых людей громко сказал:

— Миша, сними, пожалуйста, галошу и повесь этому любопытному товарищу на ухо!

                                           22.

Он всем жаловался на свою жену, которая, дескать, его замордовала.

— Разведись, — советовали ему.

— Не могу, — вздыхал он, — жена, это — чемодан без ручки: нести тяжело и бросить жалко.

                                           23.

Перед сном студенты из соседней комнаты приходили к приятелям поболтать. Вытаскивали сигареты и начинали нещадно дымить.

Один некурящий взмолился:

— Шли бы вы, ребята, к себе курить!

— Нельзя, — ответили те. — Мы комнату на ночь проветриваем...

                                           24.

Пожилая, с повязкой на вздувшейся щеке, женщина пришла в театральную кассу и стала требовать конверты с марками.

— Это театральная касса, гражданка, — объясняют ей. — Здесь билеты на спектакли и концерты продают.

— Мне конверты нужны! — возмущается женщина. — В каком окне продают?

— Идите на почту!

— Что вы тут мне голову морочите! — кричит женщина с повязкой. — А ну, подавайте книгу жалоб, я вам сейчас такое накатаю!..

                                           25.

Он нюхал все, что попадало ему в руки, будто в запахе и был смысл жизни.

                                           26.

Официантка решительно подходит к двум молодым людям, заканчивающим скромный обед с лимонадом.

— Я вам больше водки не дам! — сурово заявляет она.

У молодых людей глаза на лоб.

— Позвольте, да нам и не надо!

— Напьются, а потом отвечай за них, — ворчит официантка и забирает со стола бутылку из-под лимонада.

Оказывается, ей заведующий только что дал нагоняй за продажу спиртных напитков в обеденный перерыв.

                                           27.

Рюмочную на углу прозвали «автопоилкой».

                                           28.

 Бабка Маня была глуха и разговаривала в одностороннем порядке.

                                           29.

Слово «жестокость» напоминает оскал скелета.

                                           30.

Он, как одержимый, охотился за новыми анекдотами, знакомые прозвали его «Пожирателем анекдотов».

                                           31.

Баба Маня, обидевшись на соседку, говорила:

— Как же, вас в окошко казать, а нами только дырки затыкать!

И еще:

— Ты, Васька, подлый человек, где пройдешь, там трава не растет!..

                                           32.

У него был несчастный вид, когда спросили, что случилось, он, горестно вздохнув, сокрушенно заметил: — Мой меридиан, братцы, лопнул!

                                           33.

Настроение медвежье: все время спать хочется!

                                           34.

Баянист был похож на удивленного пингвина, распахнувшего узкие крылья-руки.

                                           35.

— Где синяк заработал, Гриша?

— Вчера в драку попал, так вот... увернулся!

                                           36.

Когда бог создавал ее, он с размаху посадил туловище на ноги, а про талию забыл. Ходит она, высокими бедрами ворочая, как колесами.

                                           37.

Сельчане выбрали глухого пенсионера Галахина председателем товарищеского суда. Тот узнал об этом после собрания и заявил, что не согласен председательствовать, так как плохо слышит.

— Ты же сам за себя голосовал, — смеялись односельчане. — А то, что туг на ухо, это даже хорошо: будешь судить по делам, а не по словам!..

                                           38.

У женщин есть привычка оглянуться на мужчину не сразу, как это делают мужчины, а чуть позже, когда прохожие налюбуются на их фигуру, ножки.

                                           39.

По полу катится Ванька-встанька. Щеки — два розовых яблока, круглая голова без шеи, ноги-колеса. Катится себе, пыхтит, ни на кого не смотрит. Остановится, оглянется по сторонам — и дальше покатился.

                                           40.

Одна женщина рассказывает соседке:

— Нынче во сне родила дыню. Пока несла ее из роддома, половину съела. К чему бы это, Настя?

                                           41.

Когда монтеры заговорили об электричестве, он почувствовал себя пробкой.

                                           42.

На дверях привокзального буфета была вывеска: «Всегда жареный шашлык», а внизу нарисована редька.

                                           43.

В президиум собрания поступила записка: «Просьба ограничить выступления пенсионеров до трех минут!»

                                           44.

Подхалим кланяется, невзирая на лица, потому что боится голову поднять.

                                           45.

В приемной доктора:

— Курите?

— Да.

— Пьете?

— Да.

— У меня вам делать нечего. Следующий!

                                           46.

Милиционер на Невском сурово заявляет в мегафон: — Гражданка, в юбке с глубоким разрезом — подойдите ко мне!

                                           47.

Он сел на стул в парикмахерской, закинул ногу на ногу и гордо обвел присутствующих снисходительным взглядом.

На подметке предательски белел ярлычок — свидетельство сапожного ремонта.