Антон Леберг склонился над досье. Перед ним находился врач Академии Ларс Алкен, ожидая, пока тот ознакомится с медицинским заключением. Рядом с бесстрастным видом стоял Лео.

— Просто ужасно, — проговорил Антон, отрывая глаза от написанного.

Ларс согласился кивком головы. Он не переставал удивляться тому, какое потрясение каждый раз испытывал директор, когда к нему попадало новое дело.

— Что вы хотите этим сказать? — беспокойно спросил Лео.

— Дилану предстоят несколько операций. Результатом побоев, полученных им в детстве, стали неправильно сросшиеся кости ног. Нужно попытаться это исправить. То же и с кистями рук. Мы должны их прооперировать и спасти то, что еще можно, вернув рукам относительную свободу движений.

— Такой шанс есть?

— Организм молодой и достаточно крепкий. Если операции будут проведены надлежащим образом и парень успешно пройдет период довольно суровой реабилитации, он сможет нормально владеть пальцами.

— Сделайте все, что необходимо.

— Думаю, надо начать с кистей. С остальным можно подождать.

Затем Антон обратился к Лео:

— Где ты его поселишь? В замке или Хабе?[2]

— В замке, — ответил Лео тоном, не допускавшим возражений.

— Считаешь, что издевательства, которые он испытал, на нем не отразились?

— Это удивительный подросток. Выдержать столько мучений и при этом сохранить вполне приемлемое состояние психики! Уверен, он способен безболезненно принять жизнь в замке и его правила. Тем более что раньше парнишке в общем-то не на кого было опереться, никто не был к нему привязан. В замке он будет окружен доброжелательными людьми, внимательными учителями. А поскольку он хочет учиться и хочет, чтобы его любили, то и он всех полюбит.

— Согласен. А девушка?

— Физически она вполне нормальна, нет никаких отклонений, — вновь заговорил врач. — А вот психическое здоровье — тут много вопросов.

— Она испытала серьезную моральную травму, отчаяние. Но ее психическое равновесие удовлетворительно. Кроме того, малышка очень умна. Она тоже не нуждается в Хабе. Думаю, с помощью нашей программы она быстро придет в себя.

Закончив отчет, врач оставил двух основателей Института наедине.

— Кого ты назначил им в кураторы? — спросил Антон.

— Димитрия Дилану и Роману Лане.

— Ах, так! Значит, у тебя все-таки есть сомнения, что новички быстро вольются в коллектив?

— Скажем так, я решил мобилизовать наши лучшие силы, чтобы это произошло как можно быстрее.

Антон кивнул. Вот только слышал ли он друга? Казалось, мысли его витают где-то далеко.

— До каких же пор? — проговорил он наконец усталым голосом.

Все чаще и чаще Антон погружался в депрессию. Лео с беспокойством наблюдал за тем, насколько болезненно его старый друг воспринимал несчастья своих протеже. Когда-то давно, в самом начале, они оба черпали силы в своей ярости по поводу чудовищных ситуаций, с которыми им приходилось сталкиваться, это заставляло их двигаться вперед, бороться, созидая их гигантский проект. Они искренне и довольно наивно полагали, что им удастся изменить мир. Однако у Лео с некоторого времени возникло ощущение, что его «вторым я» завладели сомнения. Периоды упадка, правда, не затягивались надолго. Каждый новый случай требовал от них полной ответственности и самоотверженного труда, а каждая победа становилась дополнительной мотивацией нужности избранного ими дела. Но Лео уже предчувствовал, что конец близок. Скоро пробьет их час, когда им придется уйти, доверив другим людям управление этим уникальным предприятием. Разумеется, если с ними не расправятся раньше их многочисленные враги.

Это совсем особенное, непохожее на другие, учебное заведение было ими создано тридцать лет назад. Открытию его предшествовали годы подготовки: они занимались составлением программ и планов, разрабатывали принципы — гуманитарные, социальные и педагогические, на которых должен был основываться их проект. Сломя голову бросились они в эту авантюру, ставшую единственным делом их жизни. Да, именно делом жизни, поскольку отныне их существование было подчинено лишь мобилизации всех необходимых для этого ресурсов. Когда возникли первые трудности, в частности из-за возросшего числа воспитанников, они решили структурировать организацию и условились разделить между собой полномочия, согласно их компетенции и особенностям личности.

Антон, влиятельный человек с представительной внешностью, взял на себя административные функции. Он поддерживал связи с государственными структурами и частными инвесторами, всеми, кто по долгу службы или следуя своим убеждениям, делал денежные взносы либо осуществлял иную помощь, продвигая дела по инстанциям или, напротив, помогая их замять.

Лео, словоохотливый и приятный в общении, сильной стороной которого было умение налаживать отношения и ладить с людьми, психолог по образованию, естественно, взял на себя роль заведующего учебной частью ИВ — Института Воли, или Института Ветеранов, как в шутку называли их заведение старые друзья. Он разрабатывал учебные программы, занимался подготовкой преподавателей, следил за любым их действием и лично занимался судьбой каждого кандидата в воспитанники в особо сложных случаях. Большинству учеников он был ближе, чем родной отец.

Выйдя из оцепенения, Антон обратился к Лео:

— Что ты думаешь об их семьях? Не возникнут ли у нас проблемы?

— Нам придется убедить отца Дилана ничего не разглашать, и для этого у нас имеются весомые аргументы. Вынудим его подписать заявление о передаче нам сына на воспитание, чтобы мы были спокойны. Что же касается Ланы, завтра у нас встреча с ее матерью. Мне не кажется, что она будет препятствовать помещению сюда девушки. Скорее всего, это станет для нее облегчением, ведь ей больше не придется самой заниматься дочерью. Несчастная женщина вовсе не зла, но она алкоголичка и не может справиться с ситуацией.

— Ты Лео, как всегда, полон милосердия.

— Нельзя осуждать человека, если ты его совсем не знаешь.

— Ладно, поступай, как считаешь нужным. Ты уже составил для них индивидуальные программы?

— Мне нужно несколько раз с ними пообщаться, прежде чем определить, что им подойдет.

— Меня беспокоит малыш. По-моему, у него сильное отставание в учебе и развитии.

Антон называл «малышом» или «малышкой» всех воспитанников, даже когда те достигали взрослого возраста.

— Разве? Не согласен. Напротив, он живой и сообразительный. А с его железной волей, если судить по его способности сопротивляться, он быстро нагонит отставание и еще тебя удивит.

— Тем лучше. Что-то еще?

— Да.

Лео достал блокнот, вырвал из него листок, на котором были его заметки, сделанные во время исповеди Ланы, и протянул его партнеру.

— Вижу, вижу, — прошептал тот. — Хорошо, поручи это дело Микаэлю и его группе.

— Я думаю, Лану вполне можно использовать для нашей операции, — объявил Лео.

Антон обратил на друга холодный взгляд, выражавший недоумение.

— Лео, тебе хорошо известна наша позиция на этот счет. Прибыв сюда, ребята должны порвать с прошлым, обрести мир и покой, на что они имеют полное право.

— Разумеется, но у нас нет выбора. А если мы будем медлить, последствия этой истории могут быть непредсказуемы. И потом, я уверен, что в психологическом отношении это даже пойдет ей на пользу.

Его приятель проворчал:

— Так и быть, предложи, но пусть решает сама. А что насчет третьего малыша?

Лео пожал плечами.

— Продвижение есть. Но мы столкнулись с неожиданными трудностями.

— Нужно как можно скорее вытащить парня из ловушки, в которой он оказался. Эти люди очень опасны.

— Мы все для этого делаем, — заверил его Лео. — И обязательно добьемся своей цели.

— Ладно, что-то я устал, — проговорил Антон. — Пойду, лягу спать.

— Не раньше, чем исполнишь наш ритуал, — заявил его напарник, направляясь к бару, откуда он достал бутылку водки и две стопки. Наполнив их до краев, одну он подал Антону.

— Лехаим![3] — провозгласил Лео.

— За жизнь! — вторил ему друг.

Они выпили залпом, и Лео снова налил. Патрон начал ворчать.

— Ничего не поделаешь, такова традиция. По стопке за каждую спасенную жизнь.

— Мы уже не в том возрасте, — пошутил Антон.

— Твое счастье, что третий пока не с нами, а то бы ты напился в стельку.

Дилан спал долго, много часов. Не привыкший залеживаться в постели, он сначала очень испугался, ему показалось, что он просто видел сон. Он запаниковал, что потерял бдительность, а отец вот-вот войдет в сарай. Потом, вспомнив все, он снова зарылся в простыни, наслаждаясь, что без боязни может дать отдохнуть натруженному телу.

Проснувшись окончательно, при свете дня подросток рассмотрел комнату. Да, у него теперь была своя комната! Правда, ее пришлось делить с неким Димитрием, но зато у него были собственная кровать, шкафчик и даже письменный стол. Да и Димитрий показался ему отличным парнем.

Привычно поднеся ладони к глазам, он увидел перед собой две перебинтованные руки, словно спеленатые куклы. Доктор сказал, что вскоре его прооперируют, после чего он сможет не только держать ручку, но и будет бегать, как остальные. При этой мысли у него перехватило дыхание от радости.

Накануне ему показали школу, в которой он будет учиться. И Дилан пришел в восторг. Он увидел классные комнаты, сад, спортивные площадки, столовую. Все было просто чудесным. Намного лучше, чем школа, которую посещали его братья.

Еще вчера он был закрыт в сарае, валялся на кучке соломы, грязный, голодный, а сегодня проснулся в замке, окруженный приветливыми людьми, пообещавшими, что они научат его читать и писать, чтобы он стал образованным и родители могли им гордиться. Всплыли их лица, но подросток постарался прогнать это видение. Зачем страдать, думая о них?

Открылась дверь, и в комнату вошел Димитрий с подносом, на котором были чашка с горячим шоколадом, гренки, масло, конфитюр, круассан, хлопья и даже апельсиновый сок.

— Привет!

Димитрий был высоким, тонким, но мускулистым юношей, с темными волосами и модной растрепанной стрижкой.

— Привет, это все мне?

— Нет, это мне, за своим ты сходишь сам.

— Хорошо, а куда?

Димитрий залился хохотом.

— Ну просто умора! Конечно, тебе. Уже половина одиннадцатого, и я давно позавтракал.

— Тогда спасибо, — пробормотал новичок, смущенный раскованностью соседа по комнате.

— Придется тебе помочь. Иначе тебе не справиться с забинтованными руками.

— Левой, пожалуй, а правая нормально двигается.

Димитрий на всякий случай поделил гренки на части.

— Вчера мы не успели поговорить. Я буду твоим гидом и котурном.

— Это что значит?

— Гидом, потому что буду всюду тебя сопровождать во время «вступительной стадии», отвечать на твои вопросы, знакомить с другими воспитанниками, помогать осваиваться. Короче, буду вашим верным слугой, монсеньор, — объявил он, склоняясь в шутливом реверансе.

— А ко…трук?

— «Котурн» означает, что я тот, с кем тебе придется делить жилье. Слово это изобрели учащиеся одной великой школы давным-давно.

— А я думал, оно означает совсем другое.

— И что же?

— Ну… друга.

Сосед звонко рассмеялся.

— Конечно же, мы подружимся. Я на это надеюсь. Если живешь вместе в крохотном помещении, лучше всего находить общий язык.

Дилан с этим был полностью согласен. Он тоже желал обрести друга.

Лану ввели в довольно темную комнату, обставленную старинной мебелью, которая сразу произвела на нее впечатление благородством форм, добротностью и ценностью материала и еще тем особым шармом, что свойствен почтенному возрасту. Позади письменного стола стоял очень пожилой седовласый мужчина, направивший на нее холодновато-пронзительный взгляд голубых глаз.

Когда она подошла, мужчина попытался ей улыбнуться, но остался бесстрастным, лишь губы его слегка дрогнули. Девушке сразу стало не по себе, ибо она сочла его любезность фальшивой. Тут она заметила, что в кабинете находился еще кто-то: на одном из стульев сидел тот самый паренек с перебинтованными руками, которого она встретила в первый день. Он во все глаза, не скрывая радости, смотрел на нее, словно был счастлив неожиданно встретить здесь знакомую.

Стоя в углу, Лео наблюдал за этой сценой. Когда их взгляды встретились, Лана почувствовала себя увереннее и осмотрела все помещение.

Да, мебель ничем не напоминала современную. Наверное, она была такого же возраста, как эти двое — Антон и Лео, — подумалось ей. Шкаф из орехового дерева, консоль, инкрустированная богатым орнаментом и отделанная позолоченной бронзой, светильники с абажурами, диван и кресла, обтянутые набивной тканью, — все это выглядело на первый взгляд чуждым и отстраненным, но в то же время внушало солидность и спокойствие.

Еще больше удивило Лану обилие самых разнообразных предметов, заполнявших полки, которые были расположены по обеим сторонам кабинета: книги, резак для бумаги, очки, регбийный мяч, часы, глобус, подарочный набор ручек, мягкие игрушки, куклы, рисунки и картины…

— Сядь, пожалуйста, Лана, — произнес скрипучим голосом старик с неподвижным лицом, показавшимся девушке очень неприятным.

Лео тоже сел рядом с директором.

— Думаю, кому, как не мне, следует вас представить. Лана, Дилан, познакомьтесь с Антоном, директором Института. Обычно учащиеся называют его Патроном или Наставником.

— О чем, представьте, я очень сожалею. Мне куда больше понравилось бы простое имя Антон, — шутливо заметил тот, хотя лицо его не выражало ни малейшей симпатии.

— Представляю тебе Лану и Дилана, Антон. Ты видел их личные дела и знаешь, почему они здесь оказались.

Антон оглядел новичков. У Ланы, довольно миниатюрной девушки-подростка, была затейливая прическа из черных волос с несколькими окрашенными синей краской прядями. Огромные, невероятной величины зеленые глаза были вдобавок подведены черным, что он нашел чрезмерным, но вполне гармонирующим с остальными деталями ее внешности: пирсингом в ноздре, бровях и ушах.

Хилый и физически слишком неразвитый для своего возраста Дилан, напротив, был подстрижен кое-как и непричесан. Глаза его беспокойно бегали, будто он все время был настороже или находился в поисках информации. К счастью, несмотря на все его семейные злоключения, зубы Дилану удалось сохранить, хотя они и явно нуждались в каждодневной заботе. Если подросток привыкнет ухаживать за собой, несомненно, скоро он превратится в юного красавца с тонкими чертами лица.

— Прежде всего прошу прощения за мой отстраненный и якобы холодный вид. Дело в том, что вот много лет назад часть лицевых мускулов атрофировалась, и поэтому физиономия кажется неподвижной. Лео не осмелился сказать, но здесь меня зовут еще и Мумией. И, как вы уже заметили, голос мой также претерпел изменения. Впредь прошу вас делать на это поправку. Вникайте в смысл того, что я говорю, а не доверяйте увиденному или услышанному.

Лана кивнула в знак согласия.

— Знайте, что на самом деле я очень счастлив, что могу принять вас в Институте, который мы с Лео основали тридцать лет назад. Нашей целью было собрать в его стенах молодых людей, которым пришлось испытать страдания, чтобы дать им шанс построить новую жизнь. Начали мы с того, что организовали что-то вроде частного пансиона в обычной парижской квартире всего лишь с двумя воспитанниками. Но вскоре нам поступили и другие заявки, так что места стало слишком мало. Прежде чем переехать в этот замок, мы сменили множество разных мест. Благодаря большому помещению теперь мы можем в полной мере осуществить наш давний замысел: принять множество подростков, предоставить им возможность развивать свои способности, самовыразиться, имея все необходимое для того, чтобы вновь войти в жизнь и добиться успеха. Такова наша Академия. А главная наша задача — помочь воспитанникам выйти из критической ситуации, вновь обрести гармонию и развить свои личные качества и способности.

Лана беспокойно заерзала на стуле. Что-то ее в этой речи настораживало, но что, она не могла понять. Патрон это заметил.

— Я знаю, что тебя смущает, Лана. То, что я говорю о подростках, оказавшихся в критической ситуации, и ты задумываешься о своем положении жертвы. Ты задаешься вопросом, не оказывают ли тебе благодеяние помимо твоей воли?

Каким шестым чувством он угадал то, о чем она действительно думала? Может, ему это подсказал большой опыт?

— Так вот, знай, мы здесь всегда выражаемся напрямую, называем вещи своими именами. Откровенность, искренность для нас являются главными ценностями. Я говорю то, что обязан сказать, и вовсе не хочу обидеть или шокировать кого-либо. Вы на самом деле и есть те юные души, что подверглись страданию. Вы — жертвы современного общества и его составляющих, если так можно выразиться. Но мы не благотворительная организация в полном смысле этого слова. Да, мы действуем, руководствуясь в первую очередь состраданием и сочувствием, но никогда не основываемся только на жалости. Наша миссия — исправлять ошибки других. Наша цель — обеспечить ваше дальнейшее процветание. На первый взгляд она труднодостижимая, но все же осуществимая.

Он наклонился к собеседникам.

— На самом деле мы — идеалисты. Наша глобальная задача — изменить мир, — произнес он с убежденностью. — И мы добьемся своего благодаря новым ценностям, которые привнесут в мир те, кого мы здесь взращиваем. — Сев поглубже в кресло, Антон одними глазами сделал знак Лео продолжать.

— Программа проста, — подхватил последний. — Прежде всего идентифицировать ваши проблемы, рассмотреть их детально. Затем оценить ваши способности и природные качества и позволить вам развить их. Потом определить ваши профессиональные наклонности и те особенности личности, которые приведут вас к успеху. Это достигается прохождением учащимися коллективных занятий, а также индивидуальных курсов.

Лео замолчал.

— У вас наверняка возникли вопросы, — добавил он после небольшой паузы.

Лана и Дилан не могли двинуться, буквально оглушенные всем услышанным. Все это — и невероятная цель, и само заведение показались им чем-то нереальным. Однако, несмотря на несколько казенную речь директоров, теперь они больше поняли об Институте.

— Нет, по крайней мере, сейчас… — растерянно пробормотала Лана. — Пока я слишком удивлена…

— Чем ты удивлена? Тем, что существуют люди, которые осмеливаются противостоять безжалостной машине современного общества? Видишь ли, то, что мы осуществляем здесь, так сказать, тайно, дает смысл и нашему собственному существованию. Запомните, вы оба, выражение, которое объясняет самую суть наших действий и которое вы будете часто здесь слышать: «Придать жизни смысл». Действуя таким образом, мы впишем нашу историю в сердце вашей и создадим из вас носителей тех ценностей, которые являются для нас основой жизни. А вы, в свою очередь, привнесете их в мир.

— Почему вы уверены, что мы оправдаем ваши усилия и окажемся достойными, будем на высоте? Неужели прежде воспитанники никогда вас… не разочаровывали?

— Мы убеждены, что вы заслуживаете наших усилий, — ответил Антон своим металлическим голосом. — Не сомневаемся, что вы достигнете успеха. Да, в нашем деле случались и промахи, но они носили случайный характер, это происходило скорее по нашей вине, а не из-за молодых людей. В вопросах воспитания и формирования гармоничной личности поражение всегда на совести наставника, в то время как достижения считаются заслугой того, кто прикладывает усилия ради получения знаний.

— Сейчас я постараюсь кое-что тебе объяснить, Лана, чтобы ты смогла лучше понять наш замысел, — вступил в разговор Лео. — Мы с Антоном познакомились во время Второй мировой войны в концентрационном лагере Треблинка, в Польше. Совсем еще дети, мы видели, как наши семьи погибли в газовой камере. Антон стал одним из подопытных кроликов, на которых нацисты проводили эксперименты, что и подорвало его здоровье. Нам помогли выжить русские заключенные, которые нас спрятали и кормили. После освобождения, несмотря на все пережитое, мы с огромным энтузиазмом решили начать новую, счастливую жизнь и участвовать в построении справедливого общества, где не будет места ненависти. Антон занялся бизнесом, а я стал профессором психологии. Однако с течением времени мы поняли, что человеческая природа нисколько не изменилась, что просто надежда была пустым занятием, и тогда мы решили не сидеть сложа руки и перешли к действию.

— В Торе — это священная книга, — говорится, что тот, кто спасает одну душу, спасает весь мир, — провозгласил Антон. — Слышишь, Лана? Спасти чью-то душу значит позволить осуществиться главному закону жизни — родиться на свет, чтобы существовать. Вы видели фильм «Список Шиндлера»?

— Видела, — ответила Лана, в то время как Дилан отрицательно покачал головой.

— Оскар Шиндлер спас тысячу двести евреев из лагерей смерти, в одиночку восстав против ненависти, которая охватила целый континент. Почему? Только потому, что он считал это своим долгом. Моральные ценности Шиндлера были настолько сильны, что не позволили ему подчиниться распространяемой повсюду нацистской пропаганде. На самом же деле он вырвал из лап смерти не только тысячу двести человек, поскольку у тех потом родились дети, у которых тоже появились дети, и так бесконечно. В итоге он спас десятки тысяч человеческих жизней.

— Все эти спасенные являются его детьми, точно так же, как Антон и я являемся детьми тех русских заключенных, которые спрятали нас, рискуя собственной жизнью.

— А теперь мы считаем своими детьми всех тех, кто прошел через нашу организацию, — вновь заговорил Антон. — Так мы спасаем, поддерживаем и сохраняем жизнь на Земле, и ничего нет важнее этой миссии в наших глазах. Это наш способ борьбы с варварством, наша возможность написать совсем другую историю, наша революционная деятельность, если хотите.

— Да… вы действительно спасли мне жизнь, — взволнованно произнесла Лана.

Дилан смотрел на девушку во все глаза. Что такое случилось, раз потребовалось ее спасать? Неужели девушку тоже бил отец? Но у нее не было ни следов ударов, ни бинтов на теле!

— А что значит — спасти жизнь? Это значит, человеку дается шанс преодолеть испытания и стать более сильным, научиться сопротивляться жизненным невзгодам. Если у нас все получится, тот мир, который ты сотворишь для себя, будет отчасти делом и наших рук тоже.

— Конечно, я понимаю… Но я чувствую на себе огромную ответственность. И я вовсе не уверена, что мне удастся создать такой мир.

Лео испустил короткий смешок:

— Сомнение говорит о благородстве твоей натуры, Лана. Главная задача — мобилизовать всю волю, и это поможет тебе исполнить свое предназначение.

Лана согласно кивнула.

— Могу я вас обнять? — внезапно спросила она.

— Еще как можешь! — воскликнул Лео.

Она бросилась к ним, крепко обхватила их и разразилась рыданиями, давая выход переполнявшим ее эмоциям.

Дилан оставался бесстрастным, как сторонний наблюдатель.

— А у тебя есть вопросы, Дилан?

Подросток с трудом выплыл из своих раздумий и заерзал на стуле.

— Думаете, я смогу учиться вместе с другими, ведь я здорово отстал?

— Повторяю: важна только воля, — ответил Лео. — А я знаю, ее тебе не занимать, ты быстро справишься с тем, что называешь отставанием.

— Я не умею так красиво говорить, как Лана, — пробормотал он, смущенно поглядывая на девушку, но…

— Ты и этому научишься, — прервал его растроганный Лео.

— Я очень вам благодарен за все.

Эта неловкая признательность тронула старичков.

— У меня есть еще вопрос, — заявила Лана.

— Прошу тебя.

— Кто вам рассказал… ну, в общем, кто попросил вас вмешаться?

Этот вопрос не давал покоя и Дилану. Кто мог их предупредить, посвятить в произошедшее с ним? Конечно, он молился и в первые минуты поверил, что ему были посланы ангелы, пусть и одетые в черное. Но теперь требовалось рациональное объяснение.

— Мы вам это откроем, когда вы пройдете период адаптации.

— Какой период?

— В течение двух месяцев вы будете проходить что-то вроде испытательного срока. Познакомитесь с правилами Института, пройдете тесты и посетите первые занятия. По окончании этого периода произойдет церемония клятвы. Во время ее вам сообщат о тех, кто контактировал с нами. Но Лео и ваши кураторы вам объяснят все лучше, чем я.

— Это значит, что в течение испытательного срока вы… можете нас отправить обратно?

— Не значит, — усмехнулся Лео. — Но ты, если захочешь, сможешь нас покинуть по своей воле.

Вмешался Антон:

— Сейчас Лео познакомит тебя с нашим заведением, Лана. Дилан уже прошел этот этап утром.

Лео направился к выходу, и Лана к нему присоединилась.

— Можно еще вопрос? — сказала девушка на пороге.

— Конечно, — ответил Антон.

— Замок произвел на меня странное впечатление. Все в нем — и мебель, и предметы, и даже архитектура — словно состоит из разрозненных элементов. И даже здесь, в вашем кабинете, на полках столько разных вещиц…

Лео озорно подмигнул Антону.

— Помню, я говорил, что ты ничего нам не должна. Так вот, я немного слукавил. В конце периода адаптации я прошу каждого воспитанника передать мне какой-нибудь предмет, который ему особенно дорог или является для него символом чего-либо. И он занимает почетное место в этой коллекции.

— Вы хотите сказать, что все эти предметы — дары учеников?

— Так и есть. И вот что я скажу тебе, Лана. Из многообразия элементов, стилей, красок и рождается гармония мироздания. Подумай над этим.

Лана и Дилан неожиданно для себя вдруг посмотрели совсем другими глазами на это напоминавшее барахолку нагромождение предметов. Каждая реликвия воплощала юного человека, драму, спасенную жизнь, а также была знаком благодарности.

Новички вышли из кабинета, думая о том, какой предмет однажды им придется здесь оставить.

Димитрий и Дилан не спеша спускались по главной лестнице.

— Обычно мы едим в столовой, — сообщил Димитрий. — Правда, разрешается принимать пищу и у себя в комнате, если кто хочет. Но, честно скажу, таких мало.

— Почему?

— Нам нравится быть вместе. Всякое, конечно, случается: бывает настроение, что никого не хочется видеть, или, к примеру, ты приболел, или нужно побыть одному, в тишине, чтобы что-то обдумать.

Они вошли в огромный зал со сводчатым потолком, поддерживаемым монументальными колоннами. За длинными деревянными столами шумно трапезничали до полусотни подростков обоего пола.

Димитрий хлопнул в ладоши, требуя внимания. Головы присутствующих мгновенно повернулись в сторону вошедших.

— Уважаемые воспитанники и воспитанницы, — провозгласил он с шутливой церемонностью, — мне доверена почетная обязанность быть гидом, наставником и верным слугой этого вновь прибывшего юноши. Надеюсь, вы не измените сложившейся традиции и окажете ему самый горячий прием. Итак, Ladies and Gentlemen, let me introduce you… Дилана!

Он вложил в эти слова столько пафоса и жестикулировал так уморительно, что перекрыть поднявшийся шум голосов ему удалось только громким воплем, в котором Дилан узнал свое имя. Удивленный разыгравшимся действом, подросток, увидев нацеленную на него сотню глаз, почувствовал, что у него подкашиваются колени. Что ему полагалось делать? Дилан вымучил улыбку и осмелился неловко помахать рукой. Димитрий приобнял его за плечи, чтобы подбодрить, и подтолкнул вперед.

Тогда все ученики поднялись с мест и приблизились к нему, образовав две шеренги с проходом между ними, и каждый протянул ему руку и представился. Дилан был ослеплен нескончаемым потоком улыбок и оглушен обилием произнесенных имен. Все взгляды лучились добротой и теплотой, с некоторой примесью любопытства. Внезапно подростку показалось, что он словно вырос в собственных глазах, стал кем-то значительным, заслуживающим уважение.

После того как все вернулись к своим местам, Димитрий подвел подростка к одному из столов, за которым пятеро учеников продолжали прерванный разговор.

— Разреши тебе представить: Андреа — музыкант, Синтия — певица, если звезды удачно сложатся, а в остальных случаях просто зануда, а это Луи — хакер, каких мало, Лия — страстная мечтательница и неисправимая поэтесса, а это Жеральд, всеми признанный душа компании.

Все бросили на Дилана приветливые взгляды, кроме Синтии, которой явно не понравилась данная ей характеристика.

— Ну а это Дилан, — продолжил Димитрий. — Уверен, очень скоро мы найдем определение и его талантам.

Подросток поневоле подумал о том, какая характеристика могла бы ему подойти. Никакими определенными навыками он не обладал, а в характере своем тоже пока не мог разобраться. Отец обычно называл его просто идиотом.

— Зануда… зануда… — запоздало возмутилась Синтия. — Никакая я не зануда! Просто я привыкла всегда говорить то, что думаю! Разве не этому здесь учат?

Все разразились смехом.

— Действительно, — согласился Димитрий, — но нас здесь учат еще и выражаться… как там говорила наша учительница французского?

— Изысканно и вежливо, — подсказала Лия.

— Точно, наверное, этот урок я прогулял.

— Ты и правда певица? — спросил Дилан, которому всегда хотелось петь, но он осмеливался лишь что-то мурлыкать себе под нос, когда его запирали в сарае. И все же он знал несколько песен, всего несколько.

— Да, изредка я выступаю, в каких-нибудь особых торжественных случаях, — призналась Синтия нежным голоском.

— А чем не особый случай прибытие Дилана? — провоцирующим тоном поинтересовался Димитрий.

Юная исполнительница собралась было послать Димитрия куда подальше, но глубокий взгляд Дилана, его видимое желание и надежда услышать ее пение разубедили девушку это делать.

Небольшого роста, кругленькая, с пышными кудрявыми волосами, она взобралась на стул, закрыла глаза и постаралась сконцентрироваться. Присутствующие в столовой угадали ее намерение, и все вокруг смолкло. И вдруг раздался голос, сильный и мелодичный.

— «Приветственная песня»! — объявила Синтия.

Все встали с мест и подхватили в том же ритме и тональности:

Синтия продолжила:

Голоса:

Синтия:

Голоса:

Синтия все пела, а у Дилана крепло ощущение, что слова песни были написаны специально для него. Неужели Синтия импровизировала? Да нет, ведь остальные явно знали этот гимн, раз подпевали ей.

Закончив выступление, девушка села, а овации еще долго не стихали.

— Спасибо, это было… очень здорово, — пробормотал он, и его глаза затуманились от слез.

— Ой, вот только хныкать не надо! — принялась увещевать его певица.

— Будь у меня возможность не ставить тебя перед выбором, я бы так и поступил, можешь мне поверить, — объяснил Лео.

Лицо Ланы омрачилось. Встревоженная, она вновь погрузилась в свой внутренний мир, где продолжали роиться смутные неприятные мысли и не исчезнувшие до конца страхи.

Они сидели на скамейке в саду, напротив каменного фонтана, изображавшего бога войны Марса и Венеру, богиню любви. Изгибы статуй мох покрыл затейливым узором.

— Если ты откажешься, я пойму. Но думаю, лучше, если ты сама убедишься, что все записи будут окончательно уничтожены, и даже сама примешь в этом участие.

— Значит, придется послужить приманкой?

— Верно. Но мы можем действовать и по-другому. Просто на это потребуется больше времени.

— Мне страшно. Честно говоря, оказавшись здесь, я поверила, что все ужасы остались позади.

— Где бы ты ни оказался, от себя не уйдешь. Раны прошлого никуда не исчезают, они всегда с тобой. Настоящее, а именно оно несет в себе будущее, действует лишь как анальгетик: уменьшает боль, но болезнь не лечит. Не стану тебя обманывать: твои воспоминания не уйдут до конца, но наша цель — научить тебя с ними справляться, отодвигать их, не давать разрушать тебя, чтобы этот новый опыт стал основой, источником твоей силы. И первым шагом на пути к этому опыту будет попытка «вернуться в прошлое» и забрать видеоролик.

Лана опять задумалась. Но потом, неожиданно для самой себя, обрела бодрость, встряхнулась, словно получила некую мотивацию для дальнейших действий.

— Хорошо, я согласна.

— Поделись со мной своими мыслями, пожалуйста, скажи, что ты думаешь по этому поводу? — попросил Лео, который прекрасно понимал, что ответ девушки не вполне выражал ее тайные чаяния.

— Я не могу разобраться пока, что хорошо для меня, а что плохо. Впрочем, я и раньше никогда этого не знала. Согласившись поехать сюда, я приняла решение довериться вам. Следовательно, я продолжу это делать и отдам себя в ваше полное распоряжение.

Лео обрадовался ответу.

— Ты умница, Лана. Таким решением ты подтвердила правоту одного из главных педагогических принципов, который мы исповедуем и пытаемся привить ученикам: когда происходящие события вызывают у тебя настолько сильные эмоции, что мешают рассудку, главное — найти истину в самой природе этих чувств, обрести основополагающую ценность, которая будет дальше тебя направлять. О, ты быстро всему научишься! Перевернув эту страницу, ты сделаешь серьезный прогресс, Лана.

Девушка грустно улыбнулась.

— Проведение операции назначено на сегодняшний вечер, — уточнил Лео.

Они покинули Марса и Венеру, и, удаляясь, Лана увидела в этом некий символический смысл.

После завтрака Димитрий предложил Дилану последовать за ним.

— Сегодня ты побываешь на своем первом уроке чтения и письма. Хотя, принимая во внимание состояние твоих рук, думаю, речь пойдет скорее о чтении.

Подростка эта новость привела в восторг. Он научится читать и даже писать! Но ему стало неловко: ведь остальные ученики сразу заметят, что он почти ничего не умеет.

— К счастью, большинство букв я знаю, — смущенно проговорил он.

Димитрий остановился перед дверью одного из классов и озорно посмотрел на товарища.

— Да не дрейфь ты, никто тебя не осудит. Большинство пришли сюда, имея огромные пробелы по самым разным предметам, и все быстро наверстали. Кстати, сама Зоя рассказала нам, что пришла в Институт двадцать лет назад абсолютно безграмотной, а сейчас она — одна из лучших преподавательниц по французскому языку.

Димитрий открыл дверь в класс и подтолкнул туда Дилана.

— Это Дилан, Зоя.

Подросток вошел в комнату и приблизился к сидевшей в кресле женщине с книгой в руке. Лицо ее на первый взгляд было непривлекательно: от правой скулы до низа подбородка тянулся тонкий шрам, однако оно излучало столько добра, что казалось почти красивым.

— После урока я за тобой зайду, — пообещал Димитрий.

Дилан был разочарован тем, что, вопреки его ожиданиям, не оказался в настоящем классе. В комнате не было ни парт, ни доски, а лишь три кресла стояли перед низким столиком.

— Руководство доверило мне обучить тебя чтению и письму, Дилан. И я сделаю это с огромным удовольствием.

— Почему с удовольствием? — спросил мальчик, заинтригованный.

— Учить, передавать знания другим, разве это не удовольствие?

— Вы и правда так думаете?

— Конечно. Ведь то, что мы будем осваивать, тебе пригодится, не так ли? Не овладев родным языком, невозможно расширить кругозор, научиться тысячам разных вещей. Представляешь, какое удовлетворение испытывает учитель, когда открывает перед кем-то дверь в удивительный мир знаний!

— Думаете, я смогу?

— Каждый может.

— И долго продлится обучение?

— Пока мы будем заниматься с тобой по два часа ежедневно. Все зависит от твоих усилий.

— Я очень постараюсь.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась учительница, отчего ниточка ее шрама изогнулась.

Она достала таблички с буквами и словами.

— Сначала немного поиграем с алфавитом, так, ради пробного шага, посмотрим, как обстоят дела.

Дилан с жадностью смотрел на таблички, словно они содержали магические письмена. Как долго ждал он этого момента!

Лео отвел Лану в актовый зал, усадил на место и устроился рядом. Напротив них сидела женщина, входившая в команду, которая забирала девушку из дома, а возле нее — крупный бритоголовый мужчина.

— Познакомься, это Микаэль, руководитель Службы экстренной помощи. Ну а Лювну ты уже знаешь, она товарищ по команде Микаэля и преподаватель техники боя.

Слово взяла женщина:

— Сейчас я расскажу тебе о нашем плане. Ты позвонишь Кеану — главарю банды, которая тебя преследовала. Скажешь, что вам обязательно нужно поговорить, и назначишь встречу.

При мысли, что придется снова вступать в контакт с ее истязателями, Лана похолодела.

— Да не станет он меня слушать! Он не придет.

— Не придет, если плохо сыграешь свою роль.

— И что… я должна ему сказать?

— Ты уехала за город, чтобы развеяться и обо всем забыть, но все равно непрестанно думала об этих записях. Что тебе обязательно нужно их забрать. А потом дай ему время высказаться. Мы очень рассчитываем на то, что ему хватит глупости попробовать еще раз тебя провести. Ты должна плакать, умолять, казаться абсолютно потерянной.

— Мне противно так унижаться…

— Средства не имеют значения, Лана, главное — цель. Для негодяев такого рода нет ничего слаще, чем испытывать удовольствие от своей силы и беспомощности жертв. Он подумает, что ему предоставляется прекрасный случай снова пустить в ход свою жестокость.

— Но если наш разговор не пойдет по задуманному?

— Главное — заставить его прийти на свидание. Если что-то пойдет не так, рассмотрим другие варианты.

— А если у них больше нет этого видео, или они его уже разместили в Сети?

— Пока нет, — вмешался Микаэль. — Наши хакеры взломали их компьютеры и ничего не нашли.

— Ваша Служба… экстренной помощи… вы знаете всех, кто входит в банду?

— Конечно.

Лана была удивлена и сразу почувствовала себя в большей безопасности от того, что за организацией стояла такая сила.

— Сколько человек будет участвовать в операции?

— Мы двое.

— Но в банде полно парней!

— Не стоит волноваться! — воскликнул Лео, посмеиваясь. — Эта парочка стоит целой армии!

Как она могла не переживать? Она встретится со своими истязателями, сопровождаемая лишь двумя людьми! Девушка готова была взорваться, но все же решила твердо следовать избранному ею принципу — во всем доверять своим защитникам.

— Сейчас тебе стоит отдохнуть, — посоветовал Димитрий своему подопечному.

Растянувшись на кровати, он наблюдал за Диланом, забавляясь тем, как тот гримасничал, то складывая, то вытягивая вперед губы в попытке воспроизвести буквы и слова, которые недавно выучил.

— Умение расслабляться — тоже часть учебного процесса, — заметил его наставник, на что Дилан не прореагировал.

— Ладно, с тобой все ясно, ты не перестанешь, — произнес он, поднимаясь с постели. — Дай-ка мне учебник, я помогу тебе горбатиться.

Дилан с восторгом согласился на его предложение.

Они проработали вместе больше часа. Дилан несколько раз повторил пройденный материал и затвердил как следует буквы, слоги и слова.

Потом Димитрий вырвал у подростка из рук книгу.

— Все, стоп машина! — отдал он приказ. — Ты уже не в состоянии сосредоточиться.

— Да, я полностью вымотался, — неохотно признался паренек.

— А жаль. Я хотел тебе предложить прогуляться в Делирий…[6] Но ведь ты прав, тебе лучше отдохнуть, — прибавил он с хитрецой.

— В Делирий? Что это такое? — спросил его приятель.

— Особенное место для встреч, специально для воспитанников. Там можно устраивать праздники, любые, какие захочешь. Его еще называют Место встречи безумцев. И что-то мне подсказывает, что именно сегодня там состоится вечеринка.

— Если честно, не так уж я и устал! — воскликнул Дилан. — Не то чтобы до полной потери сил.

— Да нет, взгляни в зеркало — ты белый как полотно.

— Я всегда бледный, — возразил парнишка. — И потом, я все равно не смогу уснуть сейчас.

— Уверен?

— Конечно, уверен. Пошли!

— Ладно, но сначала пойди выпей что-нибудь горячее. Буфет в пристройке, метров в двухстах от замка.

По дороге в Делирий Дилан попробовал проанализировать свои впечатления и то, что он чувствовал. За два последних дня столько всего произошло! Еще позавчера, закрытый отцом в сарае, он искал и не находил никакого смысла в череде мрачных дней, в самой жизни, а здесь все казалось простым, логичным и вселяло радостные ожидания. Он начал учиться, у него была своя комната, ел он, сколько хотел, у него появились друзья, а вот теперь он к тому же шел на праздник. Первый в его жизни праздник!

Они подошли к небольшому прямоугольному зданию из камня.

— Это был домик сторожа, во времена, когда замок принадлежал семье богатого виноградаря, — объяснил Димитрий. — Странно, почему-то не слышно шума.

Они толкнули дверь, и старший из них повернул выключатель.

— Черт, не работает. Никого нет. Опять поломка. Наверняка они перебрались в другое место.

— Жалко, — прошептал Дилан, — как бы мне хотелось посмотреть, что там внутри.

— Сейчас увидишь. Входи, здесь в углу должен быть фонарь.

Они сделали всего несколько шагов, как внезапно вспыхнул яркий свет и раздались радостные крики. Ослепленный и испуганный, Дилан закрыл лицо ладонями, но в ту же секунду почувствовал руку Димитрия на своем плече и услышал смех. Открыв глаза, Дилан увидел, что воспитанники обступили его со всех сторон и принялись водить вокруг него хоровод, словно индейцы у костра, и при этом все громко пели, выкрикивали что-то и хохотали.

— Это вечеринка в честь твоей «инициации», — сказал его спутник громким голосом, перекрывая невообразимый шум, царивший вокруг.

— Вечеринка в честь… чего? — не понял Дилан.

— Праздник по случаю того, что ты пополнил наши ряды. Сегодня ты — гвоздь программы, приятель!

Дилан едва дослушал фразу, как чьи-то руки увлекли его в центр импровизированной танцплощадки, где заставили плясать вместе со всеми, крутиться вокруг своей оси и подпрыгивать. На маленькой сцене играли музыканты. Дилан весь отдался этому сумасшедшему веселью — да, зал с честью носил свое имя, — вокруг были одни безумцы, которых он уже любил с той страстью, что обычно возникает при крайнем обострении всех эмоций человека.

Димитрий, скрестив руки на груди, отошел подальше, наблюдая с нежностью за этой сценой. Он тоже всей душой любил своих товарищей, ведь это были члены его семьи, как и он, раненные жизнью, вместе с которыми он намеревался строить завтрашний мир.

Он подошел к Романе, одной из самых взрослых девушек Института, которой доверили организацию праздника.

— А где же новенькая? Ведь этот праздник и ее касается.

— Она уехала вместе с Микаэлем и Лювной.

— Уехала?

— На задание, я думаю.

— У всего есть плюсы, значит, когда она вернется, нас ждет еще одна вечеринка, — пошутила Романа, присоединяясь к танцующим.

Лана вернулась в свой квартал, на улицу, где на нее было совершено нападение. Вспоминая весь тот ужас, что ей довелось пережить, она снова начала дрожать и теперь никак не могла успокоиться. Но она дала согласие и не могла отступить. Теперь она ждала Кеана в месте, которое он назвал во время их разговора. Лювна и Микаэль стояли в темноте, спрятавшись за дверью в здание.

Лео сел рядом с Ланой и взял ее за руку.

— Расскажи, что ты чувствовала в ходе операции?

Девушка еще казалась настолько взволнованной, что явно была неспособна описать свое состояние.

— Не пытайся выражаться складно. Говори первое, что приходит в голову.

— Страх. Желание кричать, оскорблять их, бить, заставить испытать то же унижение, которому они подвергли меня. Плакать. И еще смеяться. Да… смеяться, особенно после того, как они убежали голыми. Какой-то ликующий смех, сопровождаемый печалью.

Лео кивнул, сильнее сжав руку девушки, и попросил:

— Да-да, продолжай.

Обрывки эмоций в ее мозгу словно организовались, и стали оформляться фразы.

— В последние дни столько всего случилось! Сначала весь этот ужас, что я пережила, потом ваше появление. Можно сказать, чудесное. Затем Академия и предложение там поучиться. Внезапная необходимость снова встретиться с ними… И все, что произошло потом — наказание моих обидчиков, строивших из себя рабовладельцев, даже унижение их, да еще какое! Согласитесь, мне трудно все это выдержать. Уж слишком быстро все произошло.

— Как правило, мы всегда раздумываем, прежде чем начать действовать, но в данном случае иного выхода не было.

— Знаю.

Лео немного подождал, прежде чем заговорить снова:

— Ну а на обратном пути о чем ты думала?

Его ученица пожала плечами и словно нехотя ответила:

— После того как насмеялась всласть, я подумала, что уж лучше бы я тогда выбросилась в окно.

Странный ответ девушки ничуть не удивил Лео.

— А почему ты считаешь, что смерть предпочтительнее жизни, Лана?

Она разрыдалась, положив голову ему на плечо.

— Ну, так почему, Лана?

— Потому, что мне никогда не забыть того, что они со мной сделали. Невозможно продолжать жить с такими воспоминаниями.

Пока она плакала, Лео встал и подошел к окну, повернувшись к ней спиной. Девушка решила, что ее слова рассердили наставника, что она не оправдала надежд, которые он на нее возлагал.

— Послушай, Лана… Взгляни на горизонт, — почти прошептал он. — И представь нашу Землю, со всеми ее городами и деревушками в нашей стране и не только. Сегодня вечером множество мужчин и женщин, которые не в состоянии справиться со своими проблемами, лишат себя жизни. Но другие, при тех же самых обстоятельствах, выберут жизнь, примут решение бороться. Почему так происходит? Может, они унаследовали более сильный инстинкт самосохранения? Или речь идет об определенных жизненных ценностях и воспитании? Или способности сопротивляться страданиям, болевом пороге? Не потому ли, что смерть кого-то пугает меньше, чем непреодолимые проблемы? Или им удается преодолеть себя и увидеть что-то сверх той стены, о которую они бьются лбом? На самом деле главным является вопрос: хозяин ты своей судьбы или же ты приговорен ее влачить?

Он продолжал смотреть на огоньки, пронзавшие тьму и обозначавшие горизонт за окном, на мгновение прервав свои рассуждения, словно ждал ответа от своей протеже.

— Так вот, этот вопрос ты должна задавать себе всю жизнь, Лана.

— Не понимаю…

Покинув свой наблюдательный пост, Лео вернулся и сел рядом с девушкой.

— Иногда несчастья наваливаются на нас с силой внезапной бури. Чудовищные волны сокрушают наш дух, поглощают его, но прежде бросают его в потаенные глубины нашего существа. Нам кажется, что мы утонули. Но вот ветер успокаивается, и мало-помалу дух наш поднимается на поверхность. Он может остаться там в ожидании новой неизбежной бури, а может мобилизоваться и попытаться достичь берегов определенной ясности мышления. Образ тебе понятен?

Метафору Лана поняла, но пока не знала, как ею можно было бы воспользоваться.

— Вот что я хочу тебе сказать. Жизненная драма часто переживается нами как акт несправедливости. Мы думаем: такова судьба, невезение, это по вине других людей, их злобы, их неспособности нас любить. Есть и другой вариант: самоуничижение, чувство вины. Мы считаем себя ничтожеством, лишенным моральной силы и воли, чтобы противостоять жестокой реальности. Отсюда вытекают два варианта поведения. Первый, это принять на себя роль пассивной жертвы, замкнуться в своем состоянии и продолжать терпеть. Сквозь эту призму отныне будет восприниматься любое событие: новое поражение, очередное испытание… И так вплоть до трагического конца. Либо тебе предстоит гнить всю жизнь заживо, болтаясь на поверхности собственного сознания. Но второй вариант не таков. Чувства вины и личной ответственности настоятельно потребуют от тебя усилий, чтобы суметь достичь ясности мышления, а она состоит в том, что любая жизненная драма делает нас еще сильнее, преобразуется во внутренний огонь, который будет питать механизм наших воли и амбиций.

— Что вы хотите этим сказать?

— Каждый человек — уникален! И его неповторимый жизненный путь делает его еще более уникальным. Ты особенная, Лана. Твои страдания, страхи, сомнения, ужасы отточили твою душу, обеспечили ее исключительность, неповторимость. Шрамы, конечно, останутся. У тебя будет соблазн все время бередить старые раны и верить, что они-то и определяют твое существование. Но вместе с тем ты будешь осознавать, что это не просто стигматы былых страданий — они знаки твоей индивидуальности. Благодаря им у тебя выработается твой особый взгляд на мир, они помогут всегда быть начеку, наметить собственный путь, проложить дорогу в жизни, подняться над собой и своим состоянием, чтобы обрести способность противостоять любым испытаниям. И стать прекрасным человеком.

Он помолчал еще несколько секунд.

— Большинство тех, кому удалось достичь успеха, будь то художники, писатели, политики или бизнесмены, смогли этого добиться благодаря своей уникальности, потому что они под другим углом зрения смотрели на свое время. Эти люди имели отличное от прочих видение мира, обостренное чувство ответственности, им было свойственно ясное осознание собственной роли в происходящем. Да, зачастую им тоже приходилось испытывать боль, переживать трагедии, оставлявшие в них неизгладимый след. Я говорил об успехе и об известности, но если даже не идти так далеко, то бесчисленное множество людей сумели развеять мрак собственного мирка светом своей души, они смогли прийти на помощь ближним благодаря осознанию того, кто они и на что способны.

— Такие люди, как вы и Антон?

Лео поднял брови, словно говоря: «Да, это так».

— Ты права. Разве были бы у нас с Антоном силы создать Институт, противостоять недоброжелателям, достойно держать дистанцию, если бы мы не познали ужас и отчаяние? Некоторые, пережившие Холокост, погрузились в молчание. Многие пришли к самоубийству. Но иные выжившие, такие, как мы, почерпнули из этой трагедии силу, позволившую осветить мир и помочь в этом другим. И ты обнаружишь такую же волю к жизни, сочувствие к себе подобным, гуманность у многих народов, столкнувшихся с геноцидом, — у армян, цыган, руандцев, тибетцев, всех тех, кто сумел преодолеть собственную трагедию не для того, чтобы спрятаться или забыть о ней, но чтобы, напитавшись ею, взглянуть на мир с жадностью выживших, желающих построить свою жизнь, помогая другим. Все, кого ты встретишь здесь, — выжившие. И мы стремимся превратить их в предтеч нового прекрасного человеческого сообщества. Задумайся об этом, Лана.

— Хорошо, я подумаю, — пробормотала Лана, сдерживая зевоту.

— Ну а теперь иди спать. Уже поздно. Подъем обычно в половине седьмого, а уроки начинаются в восемь. Но завтра утром можешь встать попозже.

— Да нет, я встану в полседьмого.

— Но… сейчас уже третий час.

— Не важно. Вряд ли я смогу уснуть.

Девушка медленно пошла в свою комнату, обдумывая слова Лео. Вдруг на ум ей пришла фраза Виктора Гюго: «Сегодня первый день моей оставшейся жизни». Она давно сделала это высказывание своим кредо, перестав надеяться на лучшее, выбрав ее среди стольких других цитат, красивых, но бесполезных.

Сегодня эти слова обрели подлинный смысл.

Завуч смотрел на Дилана с нескрываемым удовольствием. Вне всяких сомнений, новичок был в восторге от первых дней, проведенных в Академии. Живой взгляд подростка излучал восхищение, одного этого вполне хватало, чтобы оправдать все их с Антоном усилия, затраченные на организацию Института.

— Как прошли первые дни? — спросил Лео.

— Все было… замечательно.

— Что тебе понравилось больше всего?

— Да нет такого. То есть я хотел сказать, что все было одинаково здорово… ну там… уроки, праздник, ребята… вообще… обстановка.

Старичок закивал головой в знак удовлетворения.

— Я… и правда могу здесь остаться? — спросил паренек, внезапно чем-то обеспокоенный.

— Ну, разумеется.

— А как же… отец…

— Не волнуйся. Мы сделаем все необходимое, чтобы он больше к тебе не приблизился.

— Вы его поколотите? — спросил он, смущенный. — Или… убьете?

Лео расхохотался.

— Нет, Дилан. Устранение — это крайняя мера, а мы не убийцы. Мы предложим ему отказаться от родительских прав. В таком случае ты будешь сам решать свою судьбу.

— Нет, он ни за что не согласится.

— Непременно согласится. То, чему он тебя подвергал, уголовно наказуемо.

Дилан опустил голову.

— Даже если и за дело?

Лео нахмурил брови.

— Думаешь, ты это заслужил?

— Уверен.

— Что ты совершил, чтобы он мог с тобой так обращаться?

— Я не знаю, вернее, не помню. Скорее всего, это случилось очень давно и было настолько серьезным, что отец сильно рассердился.

— Ничто не может оправдать его поступков, мальчик мой. Какова бы ни была вина сына, отец не вправе так себя вести. А на мой взгляд, твоей вины и вовсе нет.

— Тогда почему он меня все время наказывал?

— Мы пока не знаем, но скоро выясним.

— И как?

— Пусть тебя не волнует, каким образом мы это сделаем. Но, узнав правду, мы тебе сообщим.

Это обещание взволновало подростка.

— А если правда мне не понравится?

— Любая правда, даже неприятная, все-таки лучше, чем червь сомнения, который тебя все время гложет.

В глубине души Дилан не был в этом уверен. Он предпочел бы просто поставить точку, чтобы все осталось как есть. Погрузившись без оглядки в новую прекрасную жизнь, учебу, потом работу, он быстро забудет обо всем. Но правда… она может оказаться ужасной! И у него не было желания встречаться с ней лицом к лицу. Правда была гадюкой, затаившейся в его памяти и готовой в любой момент на него накинуться и выплеснуть свой смертельный яд. И именно сейчас, когда после прибытия в Академию им овладела такая сильная жажда жизни, новой жизни.

Лицо его стало серьезным и печальным.

Наверное, Лана проспала не больше трех часов. Стоило только лечь, как ее начали преследовать картины недавних событий, а в голове крутились обрывки мыслей. Она испугалась, что захватит их с собой в сон, а уж там они превратятся в кошмар, однако, вопреки ожиданию, скоро веки ее сомкнулись, и она погрузилась в крепкое, благотворное забытье без всяких сновидений. Поэтому, вновь открыв глаза, Лана почувствовала себя посвежевшей и более сильной. А солнце, пробивавшееся сквозь занавески, сделало ее пробуждение еще более радостным.

Первый день ее «оставшейся жизни»?

Неужели действительно возможно начать все с чистого листа? И у нее появилась возможность достичь иных берегов, благожелательных и светлых, открывающих новое прекрасное будущее? Прежде постоянное чувство страха не позволяло ей видеть сколько-нибудь отдаленное будущее. Девушка была способна думать только о нескольких грядущих часах или, в крайнем случае, представить лишь завтрашний день. Но здесь она вдруг получила способность нарисовать себе дни, что ждут ее впереди, недели, даже месяцы. Она могла мечтать, как она многому научится, повзрослеет. Станет взрослой женщиной.

К сожалению, ей не удастся стереть из памяти отвратительные образы прошлого, грязные воспоминания никуда не уйдут. Но, по меньшей мере, они перестанут полностью занимать ее ум, прекратят высасывать из нее энергию. Наоборот, они дадут ей дополнительные силы, как сказал Лео.

Тут Лана услышала, что кто-то выругался, и быстро встала.

— Вот черт! Будь ты проклято!

Ее соседка по комнате, Романа, принимала душ. Лео предупредил Лану заранее о своеобразном характере этой девушки. Как он там сказал: «Я уверен, что вы отлично поладите». Лана еще тогда засомневалась, она точно предпочла бы иметь под боком кого-нибудь со вполне заурядным характером.

Когда ночью Лана вернулась в спальню, Романы в постели не было. Она невольно задала себе вопрос, где могла находиться соседка в третьем часу утра, удивленная тем, что воспитанникам разрешали отсутствовать по ночам. Однако она обрадовалась, поскольку не была расположена с кем-то разговаривать, знакомиться, а еще меньше рассказывать о событиях этого вечера. Но теперь ей придется выносить присутствие девушки, которая, судя по ее высказыванию, была довольно… эксцентричной.

Дверь в ванную резко открылась, и перед Ланой появилась Романа, абсолютно голая и дрожащая.

— Привет! Я уронила в поддон полотенце, и оно промокло. Можно взять твое?

— Конечно, возьми, — ответила Лана, еще не знавшая, что у нее имеется полотенце.

— Круто!

Через несколько секунд соседка появилась вновь — сухая, но все еще голая.

— Меня обнаженка не смущает, но если тебе не нравится…

— Да нет, мне все равно.

На самом деле Лане было вовсе не по нутру знакомиться с девушкой, стоявшей перед ней в костюме Евы.

— Если честно, не совсем все равно, — уточнила Лана.

— Тогда почему сразу не сказала?

— Может, из-за твоей записки? — ответила Лана, указывая на листочек бумаги, где было написано несколько слов, содержавших угрозу.

Романа рассмеялась.

— А ты еще та штучка! Отлично, я таких люблю. Эта фигня сохранилась еще с моих первых дней пребывания в Академии. С тех пор я здорово остепенилась.

— Надеюсь.

— И тем не менее угроза остается в силе, — добавила она, надевая брюки и футболку. — Терпеть не могу, когда меня достают.

— Договорились, я буду держаться подальше, — шутливо заметила Лана.

— О, это не касается членов Академии, здесь все просто супер.

Пока девушка втискивала длинные ноги в джинсы, Лана украдкой ее разглядывала. Высокая, привлекательная, может, немного слишком монументальная, чтобы выглядеть голливудской красоткой, Романа была обладательницей длинных белокурых волос, обрамлявших ее лицо золотыми прядями. Небольшие карие глаза с пронизывающим взглядом, возможно, придавали бы ее облику суровость, если бы не длинные ресницы и не пухлые губки, сообщавшие ему нежную женственность. От Романы исходило ощущение диковатой силы, как от героини одного шведского, а может, датского фильма, который она когда-то посмотрела в кинозале лицея.

Одевшись, девушка запрыгнула на кровать Ланы и упала перед ней на колени.

— Итак, Госпожа Целомудрие, я при параде. Давай познакомимся: я — Романа, — сказала она, награждая Лану двумя звучными поцелуями в щеки.

— Лана.

— Знаю. Ведь я одна из старожил. Пришла сюда совсем маленькой, да так и осталась. Так что не сомневайся, я в курсе всего, что здесь происходит.

— Всего-всего?

— Да, с тех пор как мне поручили роль твоей опекунши. Ну или почти всего… Кроме, пожалуй, того, что ты делала вчера вечером.

— Я… Если честно, мы… — проговорила Лана, не уверенная в том, во-первых, что она могла разглашать тайну операции, но абсолютно уверенная в том, что лично она предпочла бы этого не делать.

— Да не вопрос. Я же сказала «почти всего». Мне этого достаточно.

Лана вдруг заметила на шее своей «крестной матери» медальон, или подвеску. Черный шнурок с чем-то вроде звездочки с необычными, словно слегка изломанными лучами. Она ее уже видела, но вот где?

— Что это за звезда?

— Символ Академии. Нам дают такой медальон после двухмесячного срока. Все воспитанники их носят: кто на шее, кто на запястье. Это наш опознавательный знак, так сказать. Но у него есть и другие функции. Ну а сейчас — подъем! Сначала мы отправимся в столовую завтракать, потом я познакомлю тебя с расписанием занятий, а уж после провожу на урок поведенческого анализа.

— Занятия проводятся индивидуально?

— Первые два месяца с новичками занимаются либо индивидуально, либо объединив в мелкие группы. Но это касается специальных предметов. Общие, напротив, проводятся коллективно, в классах.

— Математика, например, или французский?

— Да, да, история с географией, иностранные языки и все такое прочее.

— А что это за специальные предметы?

— Я как раз именно их и предпочитаю. Они учат тому, как выбираться из дерьма, как справиться с той или иной ситуацией: поведенческое общение, самовыражение, духовное развитие, боевые искусства, навыки по выживанию в экстремальных условиях… все в таком роде.

Лана попробовала представить, что значат все эти термины.

— Ну? Что ты застыла? Знаешь, с открытым ртом вид у тебя прямо-таки дурацкий!

— Ладно, уже бегу в душ! — сказала Лана, бросаясь в ванную комнату.

Да, этим утром она чувствовала себя хорошо. По-настоящему хорошо.

— Вот наш «тронный зал», или Зал Клятв, где воспитанники приносят своего рода присягу.

Романа показала на тяжелую дверь со створками из ценных пород дерева, которая была не просто выложена декоративными пластинами, но еще и отделана изящным кованым орнаментом.

— Здесь мы клянемся в верности принципам нашего заведения, в том, что будем уважать его ценности и следовать им, — с деланой торжественностью возвестила Романа. — Короче, по истечении испытательного срока я представлю тебя здесь руководству и сообщу, согласна ты или нет остаться в нашем центре и соблюдать все его заповеди.

Войдя в «тронный зал», они застали там Димитрия и Дилана. Последний смущенно поздоровался с ними, и было заметно, что он в восторге от встречи с Ланой.

Димитрий тоже пристально смотрел на новенькую, но в его взоре содержалось скорее желание узнать, что это за птица, хотя он также явно испытывал удовольствие.

Такая уверенность в себе и настойчивость юноши произвели на нее впечатление, однако Лана, хотя и была смущена, стойко выдержала этот взгляд. Впрочем, волновала не только его манера поведения — красота тоже. Он был очень хорош, отличаясь будто бы небрежной и слегка будоражащей привлекательностью, так как идеально правильные черты лица сразу выделяли его из остальных.

— Представляю тебе Димитрия, — сказала Романа. — Поздравляю, он адресовал тебе взгляд, известный под названием «соблазн и тайна».

Парень рассмеялся:

— Ты прямо-таки делаешь все возможное, чтобы я тебя возненавидел, дорогая.

— Ну, в общем, ты уже поняла, что он здесь главный сердцеед, — продолжила Романа. — По моему личному наблюдению, пятьдесят процентов девчонок влюблены в него, а сорок борются с собой, чтобы не влюбиться.

— А остальные десять процентов?

— Семь процентов пока еще не отошли от пережитого в прошлом, им не до амурных дел, а три процента предпочитают других девчонок.

— Ах так, значит? Считай, ты своего добилась, я — твой личный враг! — пошутил Димитрий.

Лана была вынуждена причислить себя к тем семи процентам, что еще не отошли от своего потрясения, ибо, даже находя юношу необычайно красивым, она не испытывала к нему никакого влечения. Может, именно потому, что тот был уж слишком совершенен?

Но это не могло ей помешать проанализировать все составляющие его очарования. Главное заключалось в контрасте признаков мужественности и юношеской нежности, что нередко сочетается в представителях сильного пола в стадии взросления. С одной стороны — большие темные глаза с длинными ресницами и чувственные пухлые губы, придававшие ему почти девичью обворожительность, а с другой — резкие линии скул, четкий подбородок и мускулистый торс были безусловными признаками мужественности, подобными тем, что она видела в Микаэле. Несомненно, Димитрий сочетал в себе физическое совершенство и харизму, но мозг Ланы был еще занят воспоминаниями о недавних событиях и мог рассматривать привлекательность юноши лишь с точки зрения стороннего наблюдателя.

С тех пор как на нее напали в подвале, в ней что-то сломалось. И это «что-то» касалось чувств, романтики, чистоты и девических мечтаний.

Романа озорно подмигнула Дилану.

— Привет, Дилан! Как спалось?

— Мало удалось поспать, но ничего, и так сойдет.

Они обменялись заговорщическими взглядами, чтобы не выдать себя, вспоминая о вчерашней вечеринке, иначе сюрприз, который ожидал этим вечером Лану, был бы испорчен.

Лана немного прошла вперед, любуясь «тронным залом». Три стены были сплошь покрыты книжными полками, уставленными тысячами изданий. Большинство книг были старинные, с толстыми переплетами без каких-либо опознавательных знаков, в которых, очевидно, имена авторов и названия читались на срезах, написанные золотыми буквами. Лана подумала, что такая библиотека не побуждает к чтению, а носит чисто декоративный, показушный характер.

В центре комнаты находился огромный стол орехового дерева, окруженный удобными кожаными креслами; все это придавало залу официальный вид в отличие от остальных помещений, где на всем лежал отпечаток непринужденности.

— Здесь учителя проводят собрания? — спросила она с удивлением.

До сих пор все, что она видела в Академии, олицетворяло в ее глазах жизнь, активную деятельность, приятное общение, а эта холодная комната вызывала чувство скованности.

— Нет, преподаватели обычно собираются в более уютной обстановке, в кабинете Антона, а сюда приходят только на церемонию клятвы. Когда-то в этом зале велись страстные дискуссии между философами начала прошлого века, заседали всякого рода сообщества, пытавшиеся продвигать свои идеи, чтобы достигнуть полного взаимопонимания между различными народами и религиозными верованиями.

— Да что все это значит? Эта церемония, принципы заведения? — вмешался Дилан.

— Как раз об этом мы сейчас и поговорим, — ответила Романа.

— Да, — поддержал ее Димитрий. — Мы — ваши гиды, а значит, нам выпадает честь ознакомить вас с «основополагающими принципами» Академии. И в процессе принесения клятвы вы будете обязаны их придерживаться, прежде чем вас допустят в другой зал для церемонии вступления в наши ряды.

— Деталей мы не будем пока касаться. На сегодня для вас главное — прочесть этот текст, — сказала Романа, показывая на рамку, висевшую на стене, единственной, не покрытой книжными полками.

Когда они приблизились, Дилан смущенно сделал шаг назад.

— Давайте я прочту вслух, — сказал Димитрий, догадавшись о затруднении своего подопечного.

Закончив, Димитрий дал время новичкам осмыслить услышанное.

— До чего же пафосно! — заключила Лана.

— Так может показаться лишь на первый взгляд, — ответил Димитрий, которого искренность замечания позабавила. — Но эти принципы полны смысла. Возможно, некоторые из них созвучны и вашим взглядам. Остальные докажут свою правоту позже.

Лана зациклилась на восьмом принципе. Простить? Разве можно простить тех, кто сделал тебе больно и подверг унижению? Сама-то она вряд ли на это способна.

— Каждый из этих тезисов достоин того, чтобы его анализировали, комментировали, разъясняли. Для нас, старожилов, они несут в себе очень глубокий смысл. Можно сказать… они встроены в нашу ДНК, — пояснил Димитрий.

— Да неужели? — поразилась Лана.

— Тебя что-то настораживает? — спросила Романа.

— Да все. Уж слишком они… правильны. Мне хотелось бы им верить, но не получается. Во всяком случае, на данный момент эти принципы мне кажутся чересчур…

— Идеалистическими?

— Да.

— Концепция Института Воли и заключается в стремлении к идеалу. Гуманистический взгляд на общество и вера, что усилиями людей можно его преобразовать. А главное, создать такие условия, при которых это возможно. Институт к этому и стремится.

Лана обратилась к Романе:

— А я-то думала, что вы нас познакомите с некими правилами внутреннего распорядка.

— Да никакого такого регламента в письменном виде не существует. Все правила жизни существуют лишь в устной форме, и они проистекают из этих основополагающих принципов, или проще — умения вести себя в сообществе.

— Ну, может, ты познакомишь нас с некоторыми из этих устных правил, чтобы мы не попали впросак?

— Хорошо. Никаких мобильников, планшетов, вайфая, спиртного и сигарет.

— Однако! — воскликнула девушка.

— Мы должны избегать любой формы зависимости, чтобы остаться самими собой. Зависимость — это рабство, потеря свободы, шоры, влияющие на способность мыслить, — со знанием дела проговорила ее соседка по комнате.

— Какая примерная ученица! — рассмеялся Димитрий.

— Не слишком ли примитивный подход? — с иронией произнесла Лана. — Можно подумать, что речь идет о пансионе девятнадцатого века.

— Не беспокойся, мы идем в ногу со временем, — парировала Романа. — Изучаем современные технологии на занятиях, изучаем в деталях, и, поверь, знаем об интернете и современных средствах связи больше, чем любой гик. По окончании учебы некоторые способны взломать любой компьютер.

— Ну, если точнее, у нас есть возможность пользоваться всем этим по выходным, — заметил Димитрий. — Но в течение рабочей недели ничто не должно нас отвлекать от учебы, коллективного творчества и живого общения.

— У меня никогда не было ни мобильника, ни компьютера, — объяснил Дилан. — Так что меня это не смущает. А вот выпивка и сигареты… Признаюсь, мне хотелось бы… попробовать… если честно.

— В выходные и это не возбраняется, — пошутил его наставник. — Но начнешь изучать виды зависимости, и желание пропадет само собой.

— А еще что запрещено?

— Да на самом деле все то, что запрещено в обычных школах. Разница в том, что здесь наказывают всегда только за дело и по справедливости, а к угрозам и длительным санкциям вообще не прибегают.

— Сами все со временем узнаете, — подытожила Романа, взглянув на часы, — а сейчас пора идти. До уроков осталось меньше пяти минут.

Лана и Дилан стояли возле классной комнаты, где оставили их наставники, и молчали. Украдкой наблюдая друг за другом, они не испытывали ни малейшего желания заговорить и обменяться впечатлениями о том, что чувствовали. Они ощущали себя выжившими после кораблекрушения: конечно же, они были бесконечно рады, что им удалось уцепиться за доску и доплыть до берега, но они еще не могли оправиться от потрясения и принять свое новое состояние. Они и не пытались представить, что вытерпел каждый из них, догадываясь, что это было чем-то ужасным, но думать о таком означало бы, что и себя им следовало рассматривать в роли жертвы. Нет, не затем они оказались в Академии — они будут строить новую прекрасную жизнь.

Вскоре к ним неуверенной походкой подошел невысокий мужчина, смущенно поздоровался, вошел в комнату и движением губ дал им знак следовать за ним. Он хотел поставить портфель на край стола, но уронил его. Встав на корточки, мужчина вознамерился его поднять, но вместо этого опрокинул, и содержимое портфеля рассыпалось по полу. Лана опустилась на колени, чтобы помочь, а Дилан, которому мешали бинты на руках, молча наблюдал за этой сценой.

— Простите… простите… — бормотал человечек.

Ему было лет сорок, он был лыс, хотя и пытался прикрыть этот изъян, зачесав оставшиеся волосы наверх. Очки были надеты сикось-накось, одежда выглядела крайне небрежно — мятая рубашка, выбивавшаяся из-под ремня с одной стороны, плохо сшитый пиджак, коротковатые брюки — все это мало соответствовало образу преподавателя.

— Я… Дантен, ваш учитель по поведенческому анализу… — пролепетал он.

Ученики не шелохнулись. Может, это все розыгрыш? Чему в плане поведения мог научить их этот недотепа?

— Догадываюсь, что вы сейчас думаете, — проговорил Дантен. — И как этот неловкий человек, такой неуверенный в себе, может преподавать правила поведения? Не так ли?

— Да нет, что вы… вовсе нет, — возразила Лана растерянно.

— А ты что скажешь, Билал?

— Дилан.

— Ой, прости, Дилан. Ты ведь тоже сомневаешься… в моей компетенции?

— Ну да, немного…

Такая откровенность удивила Лану, и она не удержалась от улыбки.

— Понимаю…

Он взглянул на часы.

— Извините. Мне придется выйти ненадолго, нужно позвонить. Я скоро приду… через несколько минут.

Пошатываясь, человечек вышел из класса.

— Черт! Что это было? — воскликнул Дилан.

— Да, он забавный.

— Забавный? Да он просто верх нелепости! Почему ты сказала неправду, что ты не сомневаешься в его способностях? — не унимался парень.

— Не хотела его обидеть. Он выглядел настолько жалким…

— Скорее нас нужно пожалеть, что нам достался такой препод. Если честно, я разочарован, я ожидал большего.

Прошло несколько минут, и раздались шаги. Ребята замолчали.

Учитель вошел в комнату. Уверенной походкой он приблизился к ним. От прежней неуклюжести невысокого человека не осталось и следа. С удивлением они убедились, что это и есть Дантен. В том же костюме, но выглядевшем безупречно, с уложенными волосами и элегантной походкой. Сев напротив учеников, он устремил на них открытый, доброжелательный взгляд.

— Приветствую вас, я — Дантен, ваш преподаватель по поведенческому анализу, — объявил он четким приветливым голосом.

Пораженные таким преображением, они молчали. Теперь стало ясно, что их обманули.

— Теперь-то вы верите? — с хитрецой спросил он.

— Вы разыграли комедию? — задала вопрос Лана.

— И весьма карикатурным образом. Ну и как, по-вашему, какая из этих двух личностей настоящая?

— Вот эта. Я хотел сказать, вторая, — ответил Дилан, продолжая подмечать внесенные актером изменения в свой облик.

— А почему ты так думаешь?

Подросток пожал плечами, давая понять, что все, мол, и так очевидно. Вмешалась Лана:

— Да потому, что изобразить неловкого интроверта уверенному в себе человеку проще, чем наоборот.

— Интересно! Действительно, чаще всего это так.

— Но далеко не всегда, — заметила ученица.

— Актеры часто прекрасно играют роли заводил, хотя в жизни они скрытны и необщительны. Так что, при знании определенных техник, каждый способен однажды примерить на себя шкуру антипода и вести себя соответственно.

— Шкуру анти… кого? — спросил Дилан.

— Антипода, — повторил учитель, явно забавляясь его недоумением. — Я имел в виду личность противоположного склада. Жаль, что мне приходится употреблять непонятные слова. Впрочем, нет, вовсе не жаль — ведь ты пришел сюда, чтобы учиться. Кстати, сейчас я предложу вам еще одно слово.

Он встал, взял фломастер и написал на белой доске:

— То, почему ты решил, что теперь, в моем втором облике, я и есть настоящий преподаватель поведенческого анализа, это и есть конгруэнтность между личностью и ее функцией. То есть соответствие моего статуса тому, как я себя веду.

«Антипод», «конгруэнтность» — какие красивые слова, думал Дилан, завороженный. И он несколько раз повторил их про себя, чтобы лучше запомнить.

— Будь я учителем музыки или рисования, то есть из артистической сферы, мой первый облик вам вовсе не показался бы странным.

— Верно, — согласилась Лана. — Итак, конгруэнтность — это сложившиеся представления, которые используются для формирования определенного мнения о личности?

— В какой-то мере да, но не только. Мнение о личности не создается исключительно на базе того, что ты называешь «сложившимися представлениями», но оно также опирается на логику.

— Ну, так что вы нам все-таки собираетесь преподавать? — спросил Дилан.

— Поведенческий анализ охватывает большой круг знаний. Нас в первую очередь будет интересовать невербальные признаки. Мы научимся различать те знаки, что выражают лицо и тело человека, когда он не отдает себе в этом отчета. Научимся видеть, что передают его движения, мимика, позы, мимолетные реакции…

— Ну и зачем все это нужно? — поинтересовался подросток.

— Чтобы лучше и быстрее ориентироваться в возникшей ситуации, чтобы не дать себя обмануть, правильно вести дискуссию или переговоры.

— А заодно и лучше контролировать собственное поведение, — прибавила Лана.

— Абсолютно точно! — обрадовался Дантен.

Новички обменялись довольными взглядами. Их преподаватель оказался интересным человеком, его подход к обучению отличался оригинальностью, и даже если им не удастся овладеть всем кругом знаний поведенческого анализа, о котором говорил Дантен, то, несомненно, сам курс обещал быть очень интересным.

Весь в поту, с напряженными мускулами, шумно дыша, Микаэль с остервенением обрушивал удары рук и ног на боксерский мешок. Хлесткий, похожий на шлепок звук ударов о кожаную болванку говорил о высоком профессионализме спортсмена. Лана и Дилан смотрели на него с восторгом. Они уже видели его в деле, и с тех пор их восхищение его мастерством было безгранично. Тренажерный зал был насыщен испарениями тел учащихся, которые занимались здесь ранее, и хотя теперь в зале никого не было, кроме Дилана, Ланы и бритоголового инструктора, в воздухе все еще ощущалось стойкое физическое напряжение. Новички, правда, не имевшие привычки к таким занятиям, чувствовали себя немного не в своей тарелке среди всех этих спортивных снарядов и тренажеров.

— Подойдите, — произнес Микаэль, продолжая сражаться с воображаемым противником.

На его лбу серебрились капельки пота. Лана считала его бесподобным. И хотя красота его не подпадала ни под какие каноны — небольшие глаза были слишком мрачными, нос слегка приплюснутым, а рот с чересчур тонкими губами не отличался чувственностью, в целом все черты складывались в гармоничное лицо с подчеркнутой мужественностью. А может, просто в ее глазах именно статус героя делал его таким привлекательным?

Прервав серию ударов, он их поприветствовал.

— Ну, как думаете, чему вы будете у меня учиться?

— Драться? — предположил Дилан.

На лице Микаэля появилось выражение, означавшее: «ответ верный, но неполный».

— Защищаться? — осмелилась Лана.

То же выражение.

— Конечно, вы научитесь драться, чтобы себя защитить, но это будет результат обучения, а не его главная цель. То, что мы с Лювной будем вам преподавать, станет куда более важным.

Новички обменялись недоуменными взглядами.

— Чему тогда? — спросил Дилан.

Инструктор не ответил и приблизился к Лане.

— Дай мне пощечину, — приказал он.

— Простите? — не поняла она.

— У тебя проблема со слухом?

— Нет… Я не хочу.

— Дай мне пощечину, — повторил он еще строже.

— Но…

— Делай, что тебе говорят! — прикрикнул он.

Обиженная тем, что на нее кричат, Лана решила повиноваться. В конце концов, он наверняка просто хотел продемонстрировать, что сможет легко уклониться от неловкой пощечины. Она занесла руку. Но он не шелохнулся, и тогда девушка ее опустила.

— И это ты называешь пощечиной?

— Нет… Но не могу же я в самом деле…

— Дай настоящую пощечину! — взревел он.

Лана вздрогнула. Зачем же так злиться? На ее глазах выступили слезы. Она подошла к нему вплотную и с силой замахнулась снова. Микаэль лишь слегка отодвинулся на несколько сантиметров, и ее ладонь замерла в воздухе. Микаэль даже не моргнул. Словно заранее знал, что удар не будет закончен.

Потом он сделал шаг назад.

— Что, по вашему мнению, я хотел вам продемонстрировать?

— Ты заранее был уверен, что она не решится ударить, — сказал Дилан.

— Совершенно точно. А почему, как ты считаешь?

— Потому, что ей не свойственны насилие и агрессивность.

— Почти верно. В действительности каждый из нас имеет с агрессивностью довольно сложные отношения. В зависимости от нашего воспитания, опыта, свойств характера, отношений с другими… все эти факторы тесно связаны. Поэтому при виде насилия большинство мужчин и женщин испытывают страх, подавленность, сомнения. Все то, что помешает их сопротивлению в случае столкновения с противником.

— За исключением тех, кто действительно склонен к насилию, агрессоров.

— Представь, даже боксеры испытывают страх перед матчем. Но их работа в том и состоит, чтобы обуздать чувства, заставить работать техники, контролировать каждое мгновение обмена ударами. Приходилось вам видеть уличные драки? Чаще всего это бессмысленная круговерть, где каждый хочет себя показать и произвести впечатление.

— Да нет, я видела, как противники очень жестоко дрались, — не согласилась Лана.

— Вряд ли. Они лишь имитировали жестокую драку, так как были неопытны и сами испытывали страх. А он всегда затмевает ясность мышления, замедляет движения, уменьшает силу ударов. Почти всегда бывает так: противники обмениваются какое-то время ударами, пока кто-то не решит уступить, а еще чаще, пока не явится третий и не разнимет их. Умея обуздывать страх и зная технику боя, нокаутировать можно одним-единственным ударом.

Ученики слушали инструктора с огромным вниманием.

— Цель занятий — научить вас полностью контролировать ваши ум, эмоции и тело в случае опасной ситуации. Что включает прежде всего и умение избегать таких случаев, а также умение переубедить противника или противников. И только в случае неизбежного столкновения мобилизовать всю ясность мышления для того, чтобы в бою быть наиболее эффективным.

Все, что показывал и говорил Микаэль, производило на Дилана огромное впечатление, но все же упоминание о насилии сразу навело его на мысль о собственной истории. И он сильно сомневался, что в один прекрасный день сможет причинить зло кому бы то ни было.

— Вот вам маленький экскурс в историю. Стиль крав-мага был изобретен Ими Лихтенфельдом, евреем-ашкенази, любителем боевых искусств и ответственным за безопасность своей общины в Братиславе, в Словакии, — сообщил Микаэль. — Когда он эмигрировал в Израиль и вступил в армию, он стал свидетелем того, что стычки с противником заканчивались рукопашным боем, а израильская армия несла довольно большие потери. Тогда он разработал крав-магу, собрав туда различные наиболее эффективные приемы из традиционных боевых искусств. Крав-мага развивалась и обогащалась другими элементами с помощью выдающихся мастеров более позднего времени. На сегодняшний день эту технику используют во множестве спецподразделений, а также в полиции по всему миру. Так что я буду преподавать вам ту методику самообороны, которая пригодится вам в наиболее распространенных неблагоприятных обстоятельствах жизни, с которыми, к сожалению, вы можете однажды столкнуться.

— И с которыми мы уже сталкивались, — уточнила Лана.

— Так и есть.

— Вы думаете, что, если бы мы умели… Я хочу сказать… Нам удалось бы избежать?.. — проговорила девушка в растерянности.

Инструктор не дал ей закончить фразу:

— Возможно. Но попытка ответить на этот вопрос сейчас лишена всякого смысла.

Лана почувствовала, что к ее глазам вновь подступили слезы. Она видела, с какой легкостью Лювна и Микаэль одержали верх над негодяями, заманив их в ловушку. Обладая способностью сохранять всю ясность мышления, с помощью холодного расчета и знаний техники боя они без труда справились с превышающим их числом противником. Умей она защищаться, будь она настолько же уверенной в себе, и ничего бы этого не произошло.

Дилан же думал о том, что вся эта наука не для него. Он никогда не поднял бы руку на отца. Хотя и раньше у него была возможность ударить его молотком или камнем по голове… он бы так никогда не поступил. И не из страха — он с раннего детства утратил это чувство, — а просто потому, что сын не должен бить своего отца. Даже если тот и не заслуживал уважения и почтительности.

Лана приоткрыла глаза, обвела взглядом комнату, прислушалась к дыханию соседки и окончательно успокоилась. В этот час Романа обычно крепко спала. Лана встала, стараясь производить как можно меньше шума, оделась и тихонько покинула комнату. Осторожно прикрыв дверь, она быстро спустилась, вышла в холл и направилась к единственному открытому в это время выходу из замка. По дороге ей встретился один из поставщиков, который выгружал ящики со свежими продуктами под бдительным контролем охранника Фредерика.

— Привет, Лана, — поздоровался с ней он.

Она подмигнула и вышла на крыльцо. День только-только занимался, и деревья вырисовывались на фоне неопределенно-серого неба сплошной, слегка тревожащей тенью. Лана вдохнула полной грудью запах земли, деревьев и цветов, особенно свежий и приятный ранним утром, и прикрыла глаза, чтобы лучше различить каждый аромат.

Всякий раз, когда она утром выходила на пробежку, ее охватывало пленительное ощущение свободы. В это время ей принадлежал весь парк. Она думала о безмятежных часах, полных спокойствия и неги, словно ощущая присутствие еще спавших воспитанников, представляя их теплое дыхание, и сны, которые уже понемногу высвобождали их из своего плена.

Спустившись по ступенькам, Лана сделала несколько движений для разминки. Тело с ленцой, неохотно, поддалось этой встряске. Во время бега была возможность нагрузить работой мускулы, полностью освободить мозг, помочь ему переварить вчерашние события, мысленно воспроизвести полученные уроки. Раз уж она решила начать новую жизнь, ей просто необходимы были тренировки, чтобы лучше овладеть той новой оболочкой, которая ей еще не вполне принадлежала.

Лана ускорила шаг. В первые дни она могла пробежать не больше километра, а потом начинала задыхаться. Раздраженная, она спросила совета у Лювны, и та охотно объяснила правила для начинающих спринтеров: как работать над ритмом, дыханием, положением рук. С тех пор, строго следуя рекомендациям, Лана значительно продвинулась и открыла для себя удовольствие от приложенного усилия, преодоления себя, от того, чтобы выжимать из организма максимум, а потом испытывать наслаждение от живительной усталости, которую ощущаешь во всех мышцах после душа.

Равномерный звук кроссовок о беговую дорожку ее гипнотизировал, и она впадала в полубессознательное состояние, вроде транса. Внезапно из купы деревьев выбежал кто-то и налетел на нее. С громким криком она упала на землю.

«Только не паниковать, сохранять ясность мышления, понять, что происходит, отражать удары, защищаться», — пронеслось у нее в голове за долю секунды. Но Лана делала только первые шаги в искусстве боя и не чувствовала себя способной вступить в рукопашную с агрессором.

Охваченная страхом, она отвернулась от напавшего и закрыла лицо обеими руками.

— Ну-ну, без паники! Это же я! — Перед ней стоял Димитрий и насмешливо улыбался.

— Димит… ты меня напугал.

— Прости… Я тебя не заметил.

— Но что ты здесь делал в такой час? — с трудом выговорила Лана, смиряя бешеный стук сердца.

— Я-то… я возвращался.

— Возвращался? В такое время?

— Да. Решил немного прогуляться ранним утром. Просто необходимо было побыть одному.

Лана поднялась с земли, отряхиваясь.

— Я правда очень сожалею.

На самом деле юноша казался слегка раздосадованным, что нарушили его уединение, и это отчасти противоречило его извинениям.

— Да ерунда, нет проблем, — проворчала она, недовольная тем, что обнаружила перед ним свой испуг.

— Ладно, давай присядем, тебе нужно отдышаться.

Они уселись на лавочку.

— И часто ты вот так прогуливаешься по утрам… чтобы побыть одному?

— Нет. Вернее, иногда. Мне порой требуются минуты полнейшего покоя.

— Значит, у прекрасного Димитрия есть своя темная половинка?

Он улыбнулся, польщенный.

— Скорее, теневая половинка. Да у кого ее нет?

Лана ничего не ответила. Ее тайная половинка еще не была готова показаться, во всяком случае сейчас.

— Раз об этом идет речь, стало быть, возможности Института ограниченны?

— Да Институт и не ставит себе целью избавить нас от темных сторон. Напротив, он учит нас, как нам с ними жить, учит ими пользоваться. Помогает идентифицировать себя в темноте.

Девушке ответ показался интересным.

— А ты, значит, бегаешь по утрам?

— Да, хочу вновь… обрести форму.

— Спорт — очень важная штука. Но, судя по всему, ты не очень-то пока преуспела в тонкостях крав-маги? — рассмеялся он.

— Именно так. Ну, поиздевайся, поиздевайся, воспользуйся своим преимуществом.

— Да ладно, не обижайся, я просто слегка подкалываю. Ну и как тебе здесь, нравится?

— Нравится. Пока я чувствую себя слегка оглушенной от всего, что увидела тут и услышала. И еще опьяненной возможностью заново переделать свою жизнь.

— И сделать удачный старт.

— Да. А сколько времени ты уже в Академии?

Димитрий наклонился завязать шнурок, но в этом чисто механическом жесте Лана усмотрела желание скрыть некоторое стеснение от того, что речь зашла о чем-то сугубо личном.

— Довольно много, — сказал он тоном, в котором сквозило нежелание распространяться на эту тему.

Завязав шнурок, Димитрий встал со скамейки:

— Хочешь, кое-что покажу?

Она тоже поднялась и последовала за ним. Когда они вошли в рощицу, в момент, когда она меньше всего этого ожидала, Димитрий вял ее за руку.

«Наверное, он собирается меня куда-то повести», — объяснила она себе этот жест, но все же была тронута его предупредительностью.

Так они вместе прошли до небольшого пруда, о котором Лана прежде не знала.

— Только старайся не шуметь, — прошептал он.

Димитрий, сжав еще сильнее пальцы девушки, заставил ее присесть, потом поднес палец к ее глазам, показывая ей направление, куда она должна была смотреть — в определенное место пруда.

Она старательно глядела в нужную сторону, но ничего не могла рассмотреть. Тут Димитрий несколько раз испустил странный звук. Лана хмыкнула. Он повернулся к ней с нахмуренными бровями и жестом приказал ей вести себя тихо.

Они продолжили наблюдение, и через несколько секунд появились несколько уток и с шумом бросились в воду. Это было целое семейство — утка с селезнем и восемь утят, тихонько скользивших по водной глади, напоенной утренним паром, словно пруд с трудом просыпался после бурной ночи, неохотно отдавая свое дыхание. В прозрачной воде легко угадывались движения лапок малышей, обеспокоенных тем, что они не поспевают за матерью.

Лана и Димитрий долго следили за ними глазами, растроганные этой сценой.

— А вот и мой любимчик, — прошептал парень, показывая на замыкающего.

Этот утенок казался более живым и смелым, чем остальные. Он не боялся отстать, держался на некотором расстоянии от стайки, чтобы исследовать окружающий мир, но потом все же спохватывался и бил изо всех сил лапками, чтобы войти в привычную семейную колею.

Девушка тихонько рассмеялась, и эта реакция обрадовала Димитрия.

— Ты придумал ему имя?

— Нет. Да и зачем? Ведь они мне не принадлежат, — объяснил он, пока утки исчезали на другом конце пруда. — Я был знаком с предшествующим поколением. Видишь вон того, крупного, во главе стаи? О, раньше он был таким же крошечным, как наш любопытный смельчак, а сейчас! Посмотри, настоящий почтенный отец семейства.

Это признание вызвало у Ланы целую бурю чувств. Возможно, девушку тронуло, что ее приятель косвенным образом выдал себя: то, что он здесь вырос? Или ее тронула нежность, с которой юноша наблюдал за утиным семейством? Или она так разволновалась потому, что он находился совсем рядом и она слышала его дыхание, ощущала аромат его тела?

Наверное, ему передалось ее смущение, так как он пристально посмотрел на девушку, не отрывая взгляда, будто искал нужные слова или видел ее впервые.

На мгновение Лана растворилась в его темных глазах, впервые заметив в них золотистые крапинки, отчего радужки, казалось, были усыпаны искорками. Брови Димитрия образовывали безупречную линию, довольно густую, которая мягко утончалась к вискам. Наконец на губах его заиграла улыбка, и он отвернулся. Но за те несколько волшебных секунд Лане показалось, что у нее прервалось дыхание, а сердце перестало биться.

Юноша выпрямился во весь рост, Лана тоже. Они вместе пошли по лесу — медленно, молча, взволнованные чувством, которое оказалось и слишком внезапным, и слишком сильным, чтобы после этого о чем-то можно было говорить. И Лана спросила себя, возьмет ли он снова ее за руку, чтобы вывести из рощицы. Может, ей просто этого хотелось? Но он ничего не сделал.

— Уже довольно поздно, — только и сказал Димитрий, когда они вышли на дорожку парка.

— Все относительно.

В окнах спален уже горел свет.

— У тебя есть только двадцать минут, чтобы принять душ и пойти в столовую.

— Да я сегодня почти не бегала.

— Сожалеешь?

— Нисколько. Было чудесно понаблюдать за семейкой Дональдов. Завтра подольше побегаю.

— И внимательнее отнесись к курсу боевых искусств.

Замечание ее задело. Лане почему-то захотелось, чтобы они расстались не на этой ироничной ноте. Димитрий махнул ей рукой и стал удаляться.

— Димитрий!

Юноша обернулся.

— Можешь повторить тот забавный звук, которым ты подманивал уток? — попросила она, делая вид, что сама пытается его воспроизвести.

В ответ раздалось великолепное кряканье.

— Ты должен меня научить, обязательно! — проговорила она, пользуясь ситуацией.

Но Димитрий вдруг закрыл лицо руками, изобразив ужас Ланы в тот момент, когда он ее нечаянно толкнул.

— Подонок! — воскликнула она, умирая от хохота.

Урок устной речи всегда начинался с выступления одного из учеников. Сюжет выбирался им самостоятельно, но требовалось придать ему конкретную и увлекательную форму, чтобы по возможности увлечь аудиторию и быть убедительным.

На этот раз была очередь Лии, которой предстояло держать речь перед одноклассниками. Лия решила говорить о Бодлере и для начала собиралась прочесть одно из его стихотворений.

Девушка-подросток встала возле доски перед аудиторией, хрупкая, но полная решимости. Бледненькая, с прозрачными голубыми глазами, тоненькими ножками, придававшими ей жалкий вид, она напоминала скорее испуганную тощую кошку, но в ней горел внутренний огонь и присутствовала непоколебимая воля передать другим бушевавшие в ней эмоции. Едва она открыла рот, как, обретя вольный простор, полились стихи.

Словно загипнотизированная эхом прочтенных стихов, она дала еще какое-то время повитать их отголоскам в воздухе, устремив взор в пустоту, словно обращаясь к призраку Бодлера, прежде чем начать свой комментарий к стихотворению, ключевыми словами которого были «невозможность убежать от судьбы».

Тем, кто не был посвящен в ее тайну, показался странным такой взгляд на жизнь: как можно было утверждать о приоритете фатума, когда философия Института, наоборот, основывалась на возможности противостоять судьбе и необходимости прокладывать собственный жизненный путь?

Все были смущены.

Когда выступление закончилось, учитель, Артур Бенан, подошел к девушке.

— Ну-с, друзья, кто желает высказаться? Понравилось вам выступление Лии?

— Я желаю! — крикнул Жеральд.

— Прошу.

— Думаю, ей следовало бы пойти еще дальше.

— Что ты имеешь в виду?

— Дать каждому из нас по капсуле с цианистым калием, например.

Класс взорвался хохотом. Лия бросила на насмешника обиженный взгляд.

— Тебе стихотворение показалось слишком грустным? — спросил преподаватель, прежде чем проанализировать это высказывание.

— По мне, так все стихи грустные. Больше всего меня повергло в уныние другое: тон, которым оно было прочитано, а затем прокомментировано.

Прибыв в Институт всего год назад, Жеральд не знал, что так сильно подкосило оптимизм его одноклассницы. И, уж конечно, он не мог ни обнаружить, ни прочувствовать, какой особый смысл имело это стихотворение в ее глазах. На помощь к подруге поспешила Романа.

— Выбор был произвольный! — уточнила она. — Лия хорошо усвоила предыдущие уроки и постаралась создать атмосферу, соответствующую сюжету стихотворения.

— На самом деле это было великолепно, — подтвердил Бенан.

— Возможно, только она даже не смотрела на нас, — критически заметила маленькая кругленькая Джина. — Уставилась в никуда, словно мы вовсе для нее не существуем!

— Имела право! — вмешалась исполнительница. — В моем понимании стихи должны пронзать пространство точно так же, как они пронзают время. Я лишь озвучиваю слова страдающего человека. Просто я медиум, передающий эмоции Бодлера.

Лана присутствовала на этом обмене мнениями, испытывая огромный интерес. Помимо того, что стихотворение, несомненно, нашло в ее душе отклик, ее завораживала легкость, с которой изъяснялись ученики, искренность, с которой они критиковали подругу, не вкладывая в свои слова ни тени злобы. Она повернулась к Дилану, который тоже, казалось, был очарован непринужденностью атмосферы.

— Ну а тебе как, понравилось чтение?

— Просто великолепно.

— Что именно?

— Ну… я хотел сказать… стихи прекрасные, — пробормотал он, с сожалением выходя из сладкого забытья.

— Да уж вижу… — прошептала его соседка, улыбаясь.

Щеки паренька побагровели.

— Не уверен, что и я когда-нибудь так сумею, — сказал он, чтобы сменить тему.

— Научимся, — ответила Лана.

Слово взял учитель.

— По моему мнению, Лия правильно выбрала тон, читая это стихотворение. Она его воспринимает именно так, и, прямо скажем, ей удалось передать сильные эмоции. Но Джина на самом деле вскрыла очень важный аспект: ничем не было оправдано сохранение того же тона при комментировании стихотворения. Прочитав его, Лия, ты должна была отойти, постепенно, конечно, от него, от всех этих порожденных поэзией эмоций, ведь теперь это уже был не Бодлер, а ты. Речь идет не о том, чтобы ты полностью отбросила чувства, которые возникли у тебя, пока ты его читала, нет, ты могла и дальше использовать оттенки грусти, тот же ритм, излагая свои соображения. Но для этого стоило бы обратиться взглядом и словом к аудитории, чтобы настроить на свою волну тех, кто тебя слушал и для кого ты все это говорила.

Он проиграл сцену, повторив в нескольких фразах то, что говорила недавно его ученица, подражая ее стилю, но исправляя промахи.

— Теперь понимаешь, что я хочу донести до твоего сознания? — закончив выступление, спросил учитель.

Лия склонила голову, подтверждая.

— И все равно мне больше нравится вариант Лии, — шепнул Дилан Лане, подмигнув.

— Хорошо, но только учти, что ты — необъективен, — пошутила последняя. — Замечания препода мне кажутся убедительными.

Учитель, услышав шепот девушки, решил, что она хочет выступить.

— Лана, ты собираешься что-то сказать?

— Я говорила, что ваша критика убедительна. Но речь Лии была полна искренности, а для вас это была лишь ролевая игра.

— Не совсем так. Конечно, я играл, раз выступал в роли Лии. Но она могла сохранить всю свою искренность во время выступления и при этом не забывать о публике. А знаете, почему мы все совершаем эту ошибку? Да потому, что наша цель четко не определена. Если моя задача состоит в том, чтобы сообщить эмоцию или информацию аудитории, я непременно должен установить связь с ней, а не просто показать ей мое отношение к тексту или определенному автору. Мы говорим не о театре, а о публичном выступлении, или ораторском искусстве.

Он приблизился к доске и взял мел.

— Сейчас я напомню вам основные правила выступления на публике.

Учитель записал их, а Лана перенесла все в свой блокнот. Она почувствовала пристальный взгляд Дилана.

— Хочешь, сделаю копию для тебя? — спросила она.

— Нет, спасибо. Я просто рассматривал твой почерк, он очень красивый.

— Ну а как же ты справишься с заданием, если не сможешь записать?

— Я все запомню.

Девушка с удивлением глядела на него, думая, что он шутит.

— Издеваешься?

— Ничуть. У меня отличная память.

— И ты действительно все запомнишь?

— Конечно. Все, что мне покажется интересным.

Дилан только что вернулся с индивидуального занятия по письму, в конце которого преподавательница его похвалила: он прекрасно и быстро все схватывает и скоро ликвидирует свое отставание. Ободряющие слова учительницы до сих пор звенели в его голове, вызывая у подростка улыбку, пока он спускался по лестнице в столовую на обед. Дилан уже воображал, как скоро он начнет писать стихи и даже наберется смелости прочесть их перед восхищенной публикой. Например, перед Лией, даже прежде всего перед ней. Усталый, но счастливый, Дилан все свободное время посвящал французскому, ложась поздно и рано вставая. Но его труды того стоили.

Не успел он войти в столовую, как его внимание привлекли пятеро воспитанников, осторожно двигавшихся вдоль стены коридора и направлявшихся к входной двери. Поведение ребят его насторожило. Неужели они собирались сбежать? Охваченный любопытством, он вышел на крыльцо и успел увидеть, как таинственная пятерка скрылась в рощице.

Интересно, что они замышляли? У Дилана вдруг возникло нехорошее предчувствие, словно что-то должно произойти, но он не знал, кого следует предупредить. Когда он уже решился было пойти к Димитрию, он увидел, как на дорожке появился еще один воспитанник, утомленный, очевидно, только что закончил пробежку. Внезапно из-за кустов выскочили те пятеро и набросились на него. Парень, сначала удивленный, выпрямился, занял боевую позицию и начал отражать удары. Как воспитанники осмелились напасть на одного из своих? Разве мог несчастный справиться с пятерыми? Неужели в замок проникли обитатели Хаба? Он слышал, что среди них было много хулиганов, которые не желали принимать правила Академии. По спине подростка пробежала дрожь, кожа покрылась пупырышками. Он прекрасно понимал, что даже если бегун и неплохо начал, то вряд ли ему удастся одержать победу. Дилан видел, как вокруг дерущихся стали собираться другие воспитанники, однако никто и не думал вмешиваться. Почему они не пытаются их разнять? Нет, зрители стояли молча, безразлично взирая на сражавшихся в ожидании исхода боя, словно завороженные спектаклем.

— Ну что же вы… что же… — вскрикивал Дилан, призывая публику к действию.

Но ему лишь казалось, что он кричал, на самом деле от ужаса и возмущения с его губ не слетало ни слова. Но что он мог сделать с перебинтованными руками?

А удары тем временем продолжали сыпаться на несчастного спринтера, которому пришлось отступить назад, чтобы немного отдышаться.

И тогда Дилан, не в силах дольше сдерживаться, ринулся в бой головой вперед. Он обрушился, точно регбист, на одного из агрессоров и сбил того с ног. Потом он выпрямился, в бешенстве, и приготовился повторить свой маневр против следующего из нападавших, которые прекратили драться и ошеломленно на него глядели.

— Жалкие трусы! — взревел Дилан. — Впятером на одного!

Обернувшись к жертве, ничуть не менее удивленной, он сказал:

— Я с тобой!

Попытавшись повторить свой подвиг, он бросился на ближайшего парня, но тот ловко увернулся, и Дилан полетел на землю.

— Дилан! — раздался чей-то крик.

К ним подбегал Димитрий. Уж теперь-то бандитам несдобровать, раз подошло подкрепление. Он точно порвет их на куски.

Мальчик поднялся, пылая гневом:

— Эти мерзавцы впятером напали на одного! И те тоже хороши! — кивнул он на равнодушных свидетелей.

К своему большому разочарованию, он увидел, что это нисколько не возмутило Димитрия. Напротив, его наставник преспокойно подошел к нападавшим, улыбаясь, и дружелюбно хлопнул их по рукам.

— Это просто тренировка, Дилан! Прости, что не предупредил.

— Как — тренировка? Я ничего не понимаю.

— Речь идет об отработке специальных навыков по самообороне. Нам дана рекомендация создавать сложные ситуации, приближенные к реальности, в которых может оказаться ученик, чтобы отработать реакцию, композицию боя, короче, применить на практике то, чему нас учили.

— Но я же видел, что это было не понарошку, они лупили его по-настоящему!

— Да нет, на самом деле они не наносили ему удары в полную силу, лишь намечали их. Со стороны это незаметно, но все обошлось бы без последствий, если не считать нескольких синяков.

— И поэтому… другие не вмешивались?

— Конечно. Они оценивали возможности Натана: выбор позиций, отражение ударов, способность к сопротивлению. Ну-ка взгляни туда: видишь, Лювна и Микаэль наблюдают за сценой, чтобы проследить за прогрессом учеников.

Из окна второго этажа подали им знак преподаватели, так же, как и другие зрители, спокойно смотревшие за дракой.

— Очень, очень жаль, что я забыл с тобой об этом поговорить. Ну, пошли, тренировка закончилась, — сказал он. — Возвращаемся.

Обняв парня за плечи, Димитрий направился вместе с ним в столовую.

— Да, я выглядел как последний кретин. Стал всеобщим посмешищем.

— Вот уж нисколько. Наоборот, все поняли, что ты — настоящий смельчак. Не догадываясь, что это всего лишь упражнение, несмотря на перевязанные руки, ты ринулся в драку. И все это лишь из благородных побуждений.

— Да какое тут благородство! Просто это невозможно было вынести, вот и все.

— Но ведь ты блестяще проиллюстрировал одну из наших главных ценностей, я горжусь тобой, чувак!

Еще слегка оглушенный недавним боем, Дилан не мог толком разобрать, говорил ли Димитрий искренне или сознательно преувеличивал его заслуги, однако комплимент был приятен. Пока они поднимались по ступенькам в здание, им встретилась Лия. Наверное, девушка тоже все видела, ибо она им приветливо улыбнулась. И Дилану даже показалось, что в ее глазах сверкнула искорка восхищения.

Лео разлил чай по чашкам и протянул одну Антону.

— Похоже, новые воспитанники не обманули наших ожиданий.

— Я в этом и не сомневался.

— У Ланы просто поразительные интеллектуальные способности. Она любознательна, все схватывает на лету. После периода адаптации стоит предусмотреть для нее индивидуальные занятия, чтобы развить все с наибольшей полнотой.

— А в психологическом отношении как дела?

— Начинает улыбаться. Кажется, они прекрасно поладили с Романой.

— Будем надеяться.

— Знаешь, характер Романы — слегка бывалой девицы — ей вполне подходит. Романа ведет себя подобно старшей сестре, а Лане как раз и не хватало такой вот защиты-поддержки, чтобы чувствовать себя комфортно.

— Что с ее обидчиками?

— Мне кажется, они успокоились. Наши умельцы контролируют их компьютеры, следят за сообщениями. И в случае если обнаружат что-то хоть сколько-нибудь подозрительное, сразу же нас предупредят. Судя по взломанной переписке, их главарь утратил доверие приятелей, и банда распалась. Они вместе пережили огромный позор и вряд ли соединятся.

— Ну а Дилан?

— С ним все сложнее, но рано или поздно мы своего добьемся. У него слегка заторможенное восприятие, как у всех, кто испытал на себе домашнее насилие. Мальчуган пытается наверстать упущенное, прикладывает невероятные усилия, чтобы преодолеть отставание в развитии. Но он порой теряется, погружаясь в прострацию, которая вызывает у меня тревогу.

— Мы оба знаем почему.

— Да. Ему необходимо облечь в словесную форму то, что с ним произошло, переосмыслить свою историю. Но для этого нужно найти ключи к собственной трагедии, понять ее истоки. Понять, почему он стал козлом отпущения для отца. Почему только его били, только его наказывали. Ведь должна быть какая-то причина. И мы обязаны ему в этом помочь.

— Ты вышел на след?

— Пока только догадки. Я подключил Службу расследований для изучения его дела.

— Твои догадки часто оказываются верными, Лео.

— Опыт, только и всего. Но я не перестаю удивляться тому, что может изобрести порой человеческая душа, потерявшая верные ориентиры.

С улицы до них донеслись громкие голоса: в парк высыпали учащиеся на перемену. Антон и Лео любили шумную непринужденную атмосферу своего заведения, не похожего на другие, крики и возгласы ребят, оживленные разговоры, показывающие, что все эти юные существа, уже натерпевшиеся от жизни, жертвы насилия и человеческой глупости, обрели здесь существование если не совсем безмятежное, то, во всяком случае, упорядоченное и вполне нормальное. Разве не было их задачей — ведь только этим они и жили — создать, в конце концов, лучший мир, опорой которого должны были стать те, кто больше всего пострадал от мира старого, а стало быть, был способен все переосмыслить и изобрести ему замену?

— А что насчет третьего кандидата?

— Пока ничего.

Антон поставил чашку, взял в руки досье, перелистал его.

— Мы вытащили из беды Лану и Дилана, но упустили третьего, этого несчастного паренька.

— Мы не упустили его… Вопрос времени. Уверен, что Служба экстренной помощи его найдет. Наши хакеры почти все свободное время занимаются поиском информации, которая рано или поздно приведет к нему.

На смену строго упорядоченной и кипевшей учебными страстями неделе приходили выходные, когда воспитанники были полностью предоставлены сами себе. Уже вечером в пятницу коридоры пустели, а в комнатах собирались компании по интересам; залы для отдыха и разрядки заполнялись случайными либо вполне определившимися группами, число и количество которых зависело лишь от настроения и желания ребят. В парке тоже бродили стайки учеников, объединенные каким-нибудь общим увлечением или занятием. Сначала появлялась парочка-тройка учеников, затем к ним присоединялись другие, после краткого общения иногда несколько подростков отходили в сторону, чтобы уединиться либо подойти к другой группе. Все эти перемещения могли показаться стороннему наблюдателю хаотичными, но только не Лео и Антону, которые следили из окон за воспитанниками и видели в этих передвижениях и кратких либо продолжительных контактах зачатки новой самоорганизующейся структуры. Они замечали взаимную тягу тех, кто уже на школьных занятиях проявлял симпатию друг к другу, угадывали первые признаки возникающей дружбы, которая порой может пройти через всю оставшуюся жизнь, открывали зарождение юной любви. Они наблюдали восхождение лидеров, чья харизма действовала как магнит и которым предстояло стать твердым ядром этих еще подвижных клеток — социальных ячеек, видели они и «последователей», учеников еще слишком хрупких и боязливых, чтобы двигаться вперед, следуя исключительно собственным желаниям, а также видели они и «свободные электроны», и одиночек.

Вот на этих-то последних и было сосредоточено их внимание. Если и нужно было уважать их желание уединиться, то важно было и оставаться начеку, чтобы оно не оказалось выражением их упаднического состояния.

— Сколько будет посетителей на этой неделе? — спросил Антон у старого друга.

— Не больше десяти человек. Все те же.

По выходным некоторые родители приезжали навестить детей. С разрешения дирекции они могли провести какое-то время с сыном или дочерью, позавтракать с ними, посидеть несколько часов в их комнатах. Но воспитанникам было строго-настрого запрещено возвращаться на выходные домой: риск, что они будут травмированы привычной и часто враждебной обстановкой оставался слишком велик. Если же им хотелось поучаствовать в семейном торжестве, они должны были заранее обратиться за разрешением к руководству, которое взвешивало все «за» и «против» и в зависимости от этого принимало решение. Да и при положительном решении они могли посещать родственников лишь в сопровождении одного из товарищей либо, при необходимости, члена Службы экстренной помощи.

Антон не сводил глаз с парка, будто кого-то там высматривал.

— А как дела у Лии? — спросил он.

— По-прежнему очень чувствительна и креативна, — ответил Лео, не отрывая глаз от журнала, приковавшего его внимание.

Девушка сидела на скамейке в стороне от других, подтянув колени к груди. Перед ней была раскрытая книга, очевидно, поглотившая ее целиком. Скорее всего, она облюбовала уединенный уголок, не желая, чтобы ее беспокоили.

— Многие правила нашего Института ей пока трудно принять, в силу пережитого, доводы учителей она часто оставляет без внимания.

— По выходным она всегда остается в одиночестве.

— Лия пользуется свободным временем для чтения, а может, и творчества, и это ей необходимо. А так как она умеет показать характер, если ей надоедают, то находится мало охотников ей мешать.

— Видимо, не все еще об этом знают, — заметил Антон.

Лео подошел к другу, чтобы увидеть, о ком тот говорил. По дорожке парка к юной любительнице поэзии приближался Дилан.

— Но скоро он это прочувствует на собственной шкуре, — продолжил Антон.

— Сейчас мы все узнаем, — ответил Лео, заинтересованный возможным развитием событий.

«Возвращение» — так была обозначена тема вечеринки. Название это взбудоражило весь Институт, и особенно новичков. Романа по секрету сообщила Лане, что этот род тематических мероприятий воспитанники любили особенно.

— Поначалу мне все это казалось глупостью, — призналась ей девушка, заканчивая гримироваться. — Изображать истеричных подростков, знаешь ли… Я этого не могла понять. Позже я втянулась. А сейчас, можно сказать, просто обожаю.

— По правде говоря, вид у всех довольно дурацкий! — возразила Лана.

На Романе был наряд принцессы: шелковое нежно-голубое платье, расшитое золотыми нитями, на длинных белокурых волосах диадема. Все это было приправлено обильным макияжем, как у девочки, всласть попользовавшейся косметичкой матери.

— Так необходимо по замыслу, — ответила ее подруга, вертясь перед зеркалом. — Но ты вышла с наименьшими потерями — в твоем облике мало что изменилось.

— Вот дерьмо! — выругалась Лана, смеясь.

Воплощая Сакуру, героиню манги «Наруто», она надела короткую розовую тунику, перехваченную на талии широким поясом, черные кроссовки и гольфы, доходящие до колен, не забыв о розовом парике.

— Не люблю ходить с голыми ногами.

— А кстати, ножки-то у тебя ничего, впрочем, когда ты увидишь остальных, комплексы твои как рукой снимет. Ну, пора, пошли!

До появления в Академии Лана никогда не участвовала ни в каких вечеринках. Во-первых, в ее бывшем учебном заведении их устраивали крайне редко, да и те девушку не соблазняли. Решение игнорировать их было принято окончательно и бесповоротно: во-первых, она терпеть не могла танцевать, а во-вторых, идиотизмом было вливать в себя литрами алкоголь, чтобы раскрепоститься и начать строить из себя неизвестно кого. И она довольствовалась рассказами одноклассниц по понедельникам, в которых всегда содержалось одно и то же: пьянки, завершавшиеся истериками, скандалы, драки, блевотина. Все это лишь укрепляло ее позицию.

При возможности, она ходила бы на концерты. Но денег на билеты не было.

В ее первый уик-энд в Академии она решила провести субботний вечер в одиночестве, у себя в комнате, чтобы осмыслить насыщенную событиями рабочую неделю. Романа ее решение одобрила. В день приезда, когда воспитанники устроили вечеринку в ее честь, она хотя и была тронута, но все же чувствовала себя немного не в своей тарелке, такое веселье казалось не совсем уместным — требовалось время, чтобы она привыкла.

На следующей неделе она все же составила компанию соседке: речь шла о музыкальном вечере, вернее, концерте. Наделенные талантом воспитанники поодиночке или группами выступали на сцене, представляя публике собственные композиции либо исполняя вокальные номера. Это ей очень понравилось. Как, впрочем, и танцевальный вечер, который затем последовал. На танцах Лана большей частью наблюдала за другими, лишь изредка выходя на площадку, но все равно перелом произошел.

Так что нетрудно догадаться, что всеобщее оживление по поводу грядущего «Возвращения» возбудило в ней любопытство.

Проснувшись, Димитрий увидел, что его сосед по комнате уже одет и сидит за письменным столом, с головой уйдя в чтение. Димитрий принял душ и натянул джинсы и рубашку.

— Мне требуется кофе! — заявил он Дилану. — Спустишься со мной?

Паренек ничего не ответил.

— Дилан!

— Что?

— Я спросил, согласен ты сходить за кофе?

— Нет, спасибо.

— А жаль, по воскресеньям подают блинчики.

— Ладно, тогда пошли, — неохотно отозвался тот.

— Почему не в духе?

— Да все нормально.

— Причина — Лия?

Дилан скривился:

— Она.

— Что-то пошло не так?

— Да нет, все хорошо.

— И в чем тогда дело?

— Я — полный ноль в поэзии и литературе вообще.

— Ну и нормально.

— Да. Но Лия в этом просто ас. Знает всех на свете писателей, все книги…

— Так уж и все? — спросил Димитрий с насмешкой.

— Все. По крайней мере мне так кажется.

— А почему тебя это напрягает?

— Я недотягиваю до нее. Пробовал даже читать стихи Рембо, Верлена и других, но я ничего не понимаю. Полно неизвестных слов и фраз, которые мне ни о чем не говорят.

Димитрий расхохотался.

— Ты издеваешься надо мной? — с неожиданной обидой в голосе спросил подросток.

— Да ничуть! Просто меня смешит, каким образом ты все это излагаешь. Напоминает время, когда я сам пробовал браться за серьезную литературу. Тоже ничего не смыслил. Да, честно сказать, и сейчас некоторые стихи для меня — темный лес.

— Ты серьезно?

— Конечно.

— Но я чувствую себя полным дебилом, когда Лия говорит со мной о поэзии или о том, почему ей нравится та или иная книга.

Димитрий подошел ближе.

— Значит, Лия тебя немного пугает?

Дилан поднял брови, словно говоря, что это очевидно.

— А по виду, так ты ей нравишься.

— Вот уж не уверен. У меня скорее впечатление, что я ее стесняю, но она со мной любезна потому, что я слегка пришибленный.

— Что лишний раз доказывает, что ты совсем не знаешь Лию. Она искренняя, глубокая девушка. И никогда не притворяется. Скажу тебе одну вещь: думаю, ей плевать, что ты не такой образованный, как она. Ты интересуешь ее как личность, она ценит то, что от тебя исходит. И главное — ты увлечен тем же, что и она.

— Думаешь?

— Уверен. Сейчас я не хочу сказать, что она влюблена в тебя, а лишь намекаю, что она тобой интересуется. И я считаю, все должно остаться как есть. Вы должны стать друзьями.

— Почему?

— Потому что… ты недавно пришел сюда… и должен сосредоточиться на учебе, нагнать упущенное, добиться ощутимого прогресса. У тебя нет времени на амурные делишки, парень!

— Ты прав.

Они спустились в столовую.

— А у тебя… с Ланой? Тебе она нравится?

Вопрос позабавил Димитрия.

— Она мне интересна.

— А ты Лане?

— Я тоже ей интересен.

— Ну и задавака же ты! И так уверен в себе!

— Я всего-навсего умею читать чужие взгляды и мысли.

В столовой было накрыто лишь несколько столов. Воскресным утром большинство воспитанников предпочитали подольше поваляться в кровати.

Дилан тут же увидел Лию, сидевшую в одиночестве. Налив чашку горячего шоколада, бросив на тарелку круассан и несколько блинчиков, он направился к ней.

Димитрий приготовил себе кофе и взял журнал. Не успел он проглядеть первую статью, как почувствовал рядом чье-то присутствие. На него пристально смотрела Романа.

— Здорово! — поприветствовал он девушку.

Та продолжала на него глядеть, ничего не говоря.

— Да, спасибо, и у меня все отлично, — пошутил он.

Никакой реакции.

— Послушай, Романа, может, скажешь словечко? Или будешь молча мной любоваться?

— Прошу тебя, оставь Лану в покое.

— О! Старшая сестрица мне закатывает сцену!

— Не пудри ей мозги.

— По-твоему, я такой?

— Не знаю. Знаю только, что многие девушки были в тебя влюблены, и ничем хорошим это не кончалось.

— Разве я когда-нибудь действовал им во вред? Обещал им что бы то ни было?

— Нет, не обещал.

— Рад, что ты хоть это признаешь. Ну а насчет Ланы — между нами ничего нет. Немного нежности. Немного взаимопонимания.

— И это все?

— На данный момент. В случае продолжения, если оно, конечно, будет, мы тебя обязательно уведомим.

— Ладно, — сказала девушка, поднимаясь. — В твоих же интересах продолжать хорошо себя вести, иначе…

— Ты обратишь меня в жабу своей волшебной палочкой, милая фея?

— Вчера ты глаз с нее не спускал. Кстати, я была не феей, а принцессой!

Романа вернулась в комнату, неся в обеих руках бокалы с горячим напитком, не слишком обнадеженная тем, что услышала. Проснувшись этим воскресным утром, она по особому выражению лица Ланы догадалась о том, что, по-видимому, сейчас между ней и Димитрием как раз совершается переход от симпатии к любовным отношениям. После ее расспросов девушка сказала, что остаток вечера провела с Димитрием, причем описывала это с такой ангельской нежностью, словно фанатка знаменитого певца, рассказывающая о том, что она коснулась руки своего идола. С холодностью и почти враждебностью относившаяся ко всему, что касалось любовных дел, Романа возмущалась этой показной невинностью, которую всячески старались демонстрировать девчонки, как только их касалась стрела мерзавца Купидона: неопределенные улыбочки, блуждающий взор, вкрадчивые движения… Сколько она повидала умниц, поглупевших в одночасье, смелых и отважных, сложивших оружие, подозрительных и осторожных, по собственной воле бросавшихся в объятия манипуляторов с устремленными к небу глазами, как у святых, добровольно приносящих себя на алтарь любви! Она столько их повидала, что… предпочла одеться в броню. И сейчас главной задачей Романы было поскорее спустить с небес на землю неопытную подругу.

Постепенно забыть прошлое. Вытравить из воспоминаний скорбь былого существования. Завертеться в вихре жизни Академии — уроках, веселых сборищах, юной энергии. Попытаться родиться заново, заново начать жить. И потерять понятие о времени. Первые недели в Академии показались обоим одновременно и короткими и длинными. Короткими — из-за четкого ритма учебных занятий, которым они радовались всем сердцем. А длинными — о, блаженно длинными! — потому что они отдалили их от пережитого кошмара быстрее, чем можно было вообразить. Перед ними открывались новые горизонты.

Лана демонстрировала прекрасные результаты по всем предметам. Быстрота, с которой она все усваивала, упорство и решимость, проявляемые девушкой в учебе, вызывали восхищение как у ее товарищей, так и у преподавателей. С приходом в Институт у Ланы возникли кое-какие проблемы с физкультурой, но она так упорно тренировалась, что вскоре научилась подчинять себе тело. Благодаря утренним пробежкам девушка обрела выносливость и отлично укрепила мускулатуру. Да и занятия по самообороне не прошли даром — теперь Лана уже не чувствовала себя беззащитной, как раньше.

— Ты должна немного сбавить темп, — посоветовала ей однажды Романа. — Взяв такой напряженный ритм, ты, пожалуй, не дотянешь до церемонии клятвы.

— Я еще никогда не чувствовала себя так хорошо.

— Ты пребываешь в эйфории, что говорит об избытке эндорфина — гормона удовольствия. А это значит, что в случае опасности тело может не успеть вовремя послать в мозг сигнал.

— Слушаюсь, доктор!

— Смейся-смейся. Когда я стану самым выдающимся медицинским светилом своего времени, ты будешь умолять меня о консультации. И вот тогда я с презрением тебе откажу!

Лана покосилась на полку, где стояло множество книг по медицине.

— Уверена, что твоя мечта сбудется.

— Дело не в мечте, а в призвании. Я останусь работать в Институте и буду зализывать раны тех, кто придет сюда сломленным.

— И все бывшие ученики так стараются впоследствии для Академии?

— Судя по слухам, да. Некоторые остаются работать в администрации, другие делают финансовые вливания или просто занимаются волонтерством, если возникает необходимость. Признательность — одна из наших главных добродетелей, ведь так?

— Безусловно, — подтвердила Лана с задумчивым видом.

— А как поживает твое второе я? — поинтересовалась Романа.

— Дилан? Да вроде ничего. В конце первой недели нашего пребывания здесь ему сделали операцию, а в начале другой — еще одну.

— Знаю, исправление неправильно сросшихся костей.

— Неизвестно, что ему довелось пережить… но, должно быть, это было ужасно.

— Страдания других позволяют нам лучше оценить собственное положение, даже если твоя и чужая истории не поддаются никакому сравнению.

— Да. Его оптимизм, радость, которую он ощущает от того, что находится среди доброжелательных людей, его желание наверстать упущенное — все это вызывает у меня огромное уважение. И я говорю себе, что не вправе проявлять меньшие, чем у него, упорство и волю.

— В этом и сила нашей Академии. Все мы знаем, что в прошлом нам пришлось пройти через испытания. И те, кому удалось выйти победителем, служат примером для остальных.

— И ты знаешь, что пережил каждый из учеников до прихода сюда?

— Да. Церемония клятвы всегда сопровождается ритуалом исповеди.

— Прости?

— Это публичное выступление новичка, в котором он рассказывает о прошлом.

— Что?! — запаниковала Лана. — Кому рассказывает?

— Всем учащимся Академии.

— Да что за чертовщина! — возмутилась она. — Ты имеешь в виду, я должна поведать всему миру о том, что со мной приключилось в прошлом? — Тревога комом стиснула горло девушки.

— Это только кажется, что страшно. Уверяю, ты все сделаешь без всяких проблем.

— И не подумаю! Ни за что на свете! — взбунтовалась ее подруга.

— Успокойся же ты! Ты не обязана сделать это непременно во время самой церемонии. Можешь выбрать другой, более удобный момент, если не чувствуешь себя готовой.

— Никогда!

Романа улыбнулась и села рядом со своей подшефной, нежно взяв ее за руку.

— Ты обязательно справишься. Сначала со мной было так же. Меня бросало в жар при мысли, что я должна все это… Но потом… стоило начать, как я почувствовала себя намного лучше.

— Но это… невероятно трудно!

— Пойми, все, что здесь происходит, часть необходимой учебы для тебя.

— Что-то вроде урока?

— Вот именно. Сеансы с Лео, например. Тебе кажется, что это просто беседы, но они помогают переосмыслить прошлое, собственную личность и подготовиться к будущему пути.

Старичок и правда с тонким изяществом играл роль психолога. Он был не из тех, кто с первого момента устанавливают дистанцию «доктор — пациент». Нет, он скорее изображал наперсника, друга, доброго дядюшку, с которым каждый был бы не прочь провести время. Встречи в его кабинете ничем не напоминали сеансы психотерапии, и никто не чувствовал себя в роли больного. Он принимал у себя воспитанников с неизменным радушием и заводил с ними разговоры на самые разные темы. Да так ловко, что посетители вполне естественно переходили к оценкам — себя и других, обсуждали то или иное событие. Он контролировал беседу, чередуя моменты высказывания с моментами осмысления, делая паузы или улыбаясь, а когда этих средств не хватало, он осторожно задавал вопрос или осмеливался на замечание, которое тут же выявляло его оценку или точку зрения, либо, наоборот, действовал медленно, постепенно подводя ученика к истине. А целью этих бесед было научить учеников оформлять в «правильные» слова свои наблюдения и эмоции. Он брал каждого за руку и заставлял его рассказывать о прожитом дне, начиная с его конца, или о прошедшей неделе, тоже с последнего дня до первого, прокомментировав каждое событие. И это помогало учащимся точно формулировать мысли, приоткрывать свои чувства, вызванные той или иной встречей, уроком или событием. И благодаря этим «правильным» словам учителю и ученику удавалось создавать определенные «рамки толкования», которые позволяли им лучше понимать друг друга.

— Да, с Лео — другое дело. Я бывала с ним откровенна. Но… это потому, что Лео — это Лео, вот так! И потом, ему уже было все известно обо мне. А как сказать другим?

— Ты сразу поймешь, что они все тебе как братья и сестры. Никто не осудит тебя, потому что каждый в прошлом познал отчаяние. И все они находятся в состоянии альтеризма, как говорит учитель философии, то есть им доступно ощущение «быть другим». И тебе не придется испытать ни стыда, ни боязни по отношению к ним, точно так же, как и они не испытают их перед тобой, если ты спросишь об их прошлом.

— Это правда? Я могу спросить?

— Можешь.

Было видно, что Лана сомневается.

— А вот…

— Продолжай, — уверила Романа с улыбкой.

— Ну, я хотела…

— Узнать обо мне?

— Я и правда часто задавала себе такой вопрос. И как тебе…

Романа снова ободряюще улыбнулась.

— Не стесняйся. Мне больше не трудно об этом говорить. Я научилась не только с этим жить, но и спокойно обо всем рассказывать. И потом, мы ведь подруги.

— Спасибо, мне очень приятно, — проговорила Лана.

Романа улеглась на кровати возле нее, взяла соседку за руку и уставилась в потолок, словно там собирались демонстрировать фильм.

— Меня изнасиловал отчим.

Зловещая суть этой короткой фразы, а также слово «изнасиловал» вызвали в Лане огромное смущение. Тем более что Романа произнесла это без каких-либо эмоций, будто журналистка, сообщающая о давнишнем факте.

— И моих сестер тоже.

Воцарилось молчание, полное вопросов. Лана задала первый, пришедший ей на ум:

— А… твоя мать?

— После смерти мамы этот негодяй получил над нами опекунство. Сначала все шло нормально. Но потом… Прежде всего он взялся за старшую, мы тогда ничего не понимали. Потом пришла моя очередь, а уж затем и младшей.

— Бог ты мой!

— Оставь Бога в покое. Упоминать нужно скорее дьявола.

Лана пыталась осмыслить весь кошмар прозвучавшего только что признания. Романа продолжала молчать, погруженная в свои мысли.

— Значит, у тебя есть сестры? — прошептала Лана. — Что с ними стало?

— Младшая выбросилась из окна, ей было всего двенадцать. Он насиловал ее в течение года, но я ничего не замечала, так как думала, что он занимается только мной. А сестренка ничего мне не говорила. Все мы умирали от стыда и друг с другом ничем не делились. И я винила себя в ее смерти.

— Мне очень…

— Очень жаль… знаю.

— А другая сестра?

— Когда Эрина умерла, Аня, старшая, позвонила в полицию. Мерзавец угодил в тюрьму. А меня отдали в приемную семью.

Лана открыла было рот, но тут же закрыла его. Что могла она сказать? Разве нашла бы она подходящие слова в ответ на такое признание?

— Я иногда встречаюсь с Аней, — продолжила Романа. — Иногда навещаю ее на каникулах. Это она связалась с Институтом, когда узнала, что в новой семье я была очень несчастна.

Внезапно Ланой овладело чувство вины. Пережитое подругой оказалось ужаснее того, с чем пришлось столкнуться ей.

— Они все меня унижали, — вдруг проговорила Лана голосом, который ее саму удивил, — почти таким же бесстрастным, как у Романы, когда та сделала свое признание.

Подруга крепко пожала ей руку.

— В лицее они издевались надо мной годами. А однажды силой затащили меня в подвал. А там…

Девушка разразилась рыданиями.

— Хватит, не говори ничего. Ты еще не готова.

— Но ведь пережитое тобой еще страшнее!

Романа приподнялась и погладила ее по волосам.

— Не говори так! Ни в коем случае нельзя сравнивать несчастья друг друга — это здешнее правило. Некоторых может сокрушить слово, оскорбление. А другим дано вытерпеть худшие из пыток, преодолеть их. Каждый путь — индивидуален, каждая жизнь неповторима, каждое страдание тоже.

Лана постаралась выровнять дыхание. Сила Романы стала передаваться ей. Однажды и она станет такой — неодолимой, твердой, уверенной. И успех зависит только от нее самой.

Машина свернула с грунтовой дороги, подъехав почти к самому дому. Два сотрудника Службы расследований — Эмили и Люка — в сопровождении Лювны поджидали подходящего момента. Внедорожник притаился за купой деревьев, чтобы его нельзя было разглядеть со стороны поля.

— В такой час она наверняка одна, — сказала Лювна. — Я на всякий случай подожду здесь, если кто-нибудь неожиданно появится.

Следователи направились прямиком к строению. Эмили заглянула в окно и сделала знак напарнику: путь свободен.

— Она в кухне одна, — шепотом произнесла Эмили.

Они постучали в дверь. Ответа не последовало. Постучали снова. На этот раз дверь открылась, и появилась женщина с одутловатым невыразительным лицом.

— Госпожа Жильбер?

Та не удостоила их ни словом. Не мигая, она оторопело разглядывала пришельцев. Эмили — рыжеволосая, с зелеными смеющимися глазами, внушала доверие. Мужчина показался хозяйке куда менее приятным. Может, от того, что ей было трудно вынести пристальный взгляд его темных глаз.

— Кто вы? Что вам нужно? — спросила она низким неприветливым голосом.

— Мы пришли поговорить с вами о Дилане.

В зрачках хозяйки метнулись искорки паники. Она попыталась захлопнуть дверь, но мужчина, выставив ногу вперед, помешал ей.

— Если вы нам не откроете, мы вернемся сюда через два часа, когда придет ваш муж, — холодно произнес он.

Дениза Жильбер колебалась несколько секунд, затем, поняв, что силы неравны, впустила непрошеных гостей. Они проследовали на кухню, куда та сразу же направилась, не говоря ни слова.

Следователи окинули взглядом кухню. Скромная, но удобная, функциональная, без излишеств, она все же казалась холодной, в ней «не было души». На стенах и мебели — ни единой фотографии. Несколько простеньких гравюр, видавший виды диван, допотопные диски с фильмами, горшки с цветами, которые не мешало бы полить. Кухонька давно не знала ремонта, но все же выглядела чистой, опрятной. Крошки хлеба на столе говорили о том, что хозяйка недавно перекусывала здесь, почитывая бесплатную газету объявлений. Указав на два стула, она кивком пригласила гостей сесть и села сама.

Сорокадвухлетняя, судя по сведениям, которые у них имелись, Дениза казалась лет на пятнадцать старше. Преждевременно расплывшиеся черты, лоб и щеки в глубоких морщинах. Платье в голубую полоску, которое защищал простенький фартук, явно знавало и лучшие дни.

— Так, значит, он у вас? — спросила женщина неожиданно тонким голосом, вперив взор в клетчатую клеенку, покрывавшую деревянный стол.

— Да, — ограничилась ответом Эмили.

— Ну и как он?

— А вас это интересует? — удивился Люка.

Вопрос ее не задел.

— С ним все хорошо, — смягчила ситуацию Эмили. — Ему оказана медицинская помощь, и он приступил к учебе.

Началась классическая игра в «хорошего и плохого полицейских». Первый воплощал непримиримость и в любой момент мог взорваться, а вторая была приятна, всегда готова выслушать, посочувствовать, что должно было привести к признанию либо важным откровениям.

На лице Денизы Жильбер после этой новости возникло что-то вроде улыбки.

— Чего вы хотите?

— Понять.

Она недоуменно пожала плечами.

— По нашей информации, ваш муж относился к Дилану с особой неприязнью, — начала Эмили. — Наверняка этому есть объяснение, и мы хотим его узнать.

Лицо собеседницы осталось закрытым и бесстрастным, однако сотрудники Службы расследований отметили учащенное дыхание и то, что она положила руки одна на другую, чтобы унять дрожь. Эмили догадалась, что пришел момент вызвать ее на откровение.

— Знаю, вы хотели его защитить, но не смогли — ведь муж и вас тоже бил. — После тяжело повисшего молчания она продолжила: — Представляю, как вы страдали, когда он мучил сына, и приходили в отчаяние от собственного бессилия.

Мать Дилана покусывала губы, глаза ее увлажнились, но изо рта не вырвалось ни слова.

— Вы всегда считали себя плохой матерью, но теперь у вас появилась возможность сделать нечто очень важное для вашего мальчика. У него есть шанс покончить с прошлым и выстроить свою жизнь заново. Но для этого ему необходимо знать, за что отец издевался над ним. И только вы способны ему в этом помочь.

Женщина по-прежнему не издавала ни звука, но сначала одна слезинка скатилась по щеке, за ней другие, а потом хлынул целый поток слез, застревая в морщинках, уголках губ, падая на клеенку.

— Я ничего не могла поделать, — наконец проговорила она.

Эмили, с сочувствием и предупредительностью, как никогда, подалась вперед.

— Мы здесь не для того, чтобы вас осуждать, а чтобы понять.

— Да нет, я прекрасно знаю, что вы обо мне думаете! Но я не могла справиться… хотя и пыталась. Иногда мне удавалось его немного подкармливать, передавая еду через младшего братишку.

— Мы об этом знаем.

— Я надеялась, что рано или поздно муж успокоится. И Дилан сможет продержаться, пока это не случится. Ведь он оказался стойким, сильным. Мальчик научился страдать. Как и я.

— Да. Но он этого никогда не забудет. Как и вы. Итак, теперь только от вас зависит, сможет ли Дилан выкарабкаться. И он вам будет за это благодарен… когда-нибудь потом.

Дениза Жильбер встала из-за стола, открыла кран и плеснула на лицо водой.

— Все это из-за меня. Моя вина, — произнесла женщина, глядя в окно. — Я — плохая жена и никудышная мать.

— Расскажите нам все, — попросила Эмили.

Та продолжала стоять, повернувшись к ним спиной, изнемогая под тяжестью своей драмы, погруженная в мучительные воспоминания. Удары, крики, угрозы — все это вновь зазвучало в ее голове. И Денизе было легче доверить этим людям свою тайну, чем выдерживать их взгляды: ведь они, как ей казалось, пришли сюда, чтобы за все с нее спросить. Никто не знал об этом раньше, а вот им она расскажет все. Потому что они сказали, что знание правды было крайне важно для будущего ее сына.

С тех пор как они случайно встретились в парке, каждый раз, когда Лана выходила на пробежку, она поневоле везде ожидала появления Димитрия: среди елей, тополей, березок и дубов, на излучине каждой дорожки, в конце любой аллеи. Порой она углублялась в рощицу в надежде увидеть его возле пруда. И всякий раз она проклинала себя за это неотступное желание. Встретиться с ним… но для чего? Разве он не обошелся бы точно так же с любой другой новенькой? Те чудесные, завораживающие мгновения, словно выпавшие из времени, сладостно-томительные, принадлежавшие только им двоим, разве могли они быть залогом чего бы то ни было? Димитрий был любезен и предупредителен со всеми. А она придумала себе целую романтическую историю…

Правда, после вечеринки «Возвращение» в ней вновь окрепло ощущение, что Димитрий проявлял к ней особенный интерес. И когда они случайно встречались в течение дня, Лане все казалось наполненным таинственным смыслом — его взгляды, слова, — и это было чем-то иным, а не обычным проявлением дружеской симпатии. Может, ей все это просто казалось? Когда они в шутку поддразнивали друг друга, перемигивались? Просто симпатия или все-таки нечто другое? «Кончай с этой дуростью, — говорила тогда она себе, — он точно так же ведет себя с другими девчонками». И в то же время иногда она замечала, как он за ней наблюдал, и когда глаза их встречались и не могли расстаться несколько секунд, чуть больше положенного, ее сомнения возрождались вновь.

То вдруг Лану одолевала гордыня, и она старалась убедить себя, что она, несомненно, заблуждалась, ее впечатление подпитывалось романтическими представлениями о любви, свойственными девицам ее возраста, это была ловушка, в которую она вновь была готова угодить, скользкая дорожка, по которой она надеялась никогда не пойти вновь… Но через пару минут сомнение одолевало ее с новой силой.

Лана испытывала удовольствие при мысли, что он питает к ней особое чувство — что ж, разве нельзя себе его позволить? Тем более что она была уверена в том, что никогда не даст себе погрязнуть ни в одной любовной истории. По крайней мере она пыталась себя в этом убедить.

Самое главное, ее полностью поглощала учеба, и она чувствовала себя свободнее и комфортнее с каждым днем среди учащихся, старших или младших по возрасту — не важно. Лану очень радовало то, что со многими из них у нее начали завязываться дружеские отношения, а особенно большое удовлетворение приносила ей лестная дружба с Романой. Так чего ради было засорять мозги всякими химерами?

Антон бросил на стол папку с личным делом. Лео взял ее, раскрыл и пробежал глазами последнюю страницу.

— Интуиция тебя не подвела, — произнес он, не поднимая головы. — Как, впрочем, и всегда.

Друг пожал плечами. Он никогда не считал это своей особой заслугой. Напротив, печальный опыт соприкосновения с людским страданием и знание человеческой души омрачали преподавательскую стезю.

Как-то его спросили, не сделали ли долгие годы его нечувствительным к борьбе со злом всякого рода? Тогда он инстинктивно ответил «нет», потом подумал и понял, что на самом деле со временем его отношение к страданиям детей и подростков претерпело изменение. Что касается сочувствия, то оно осталось прежним — ни ослабело, ни возросло, однако оно утяжелилось, обросло разными «паразитными» чувствами: затаенным гневом и определенного рода усталостью. Гневом перед неиссякаемой изобретательностью людей в том, что касается жестокости, и усталостью перед тщетностью надежд, которыми была оживлена его деятельность в самом начале, когда он еще верил в скорое наступление нового, лучшего мира. И потом, у него так мало осталось времени! Он был стар, скоро придется выйти в отставку, и необходимо изыскивать средства, чтобы их дело не пошло прахом.

— Ты считаешь, стоит ему все открыть?

— Антон… — вздохнул Лео.

У его друга и единомышленника была мания оберегать воспитанников от всего травмирующего.

— Да знаю, знаю. Мне известна теория освобождающей силы правды. Я просто хотел уточнить, обязательно ли нужно рассказывать сейчас? Нельзя ли еще немного подождать? Сейчас у него все ладится, он почувствовал вкус к жизни, перед ним новые горизонты…

— В этом-то и проблема. Он создает свою новую идентичность на весьма шаткой основе. На мой взгляд, необходим полноценный период реконструкции личности после его прихода в Институт, чтобы создать прочную психологическую базу, иначе вся уже проделанная работа может пойти насмарку.

— Согласен. В конце концов, тебе решать.

Лео поднялся и направился к кофемашине. Он обратил взгляд на друга, но тот легким движением руки отказался.

— А что касается официальной стороны вопроса о пребывании мальчика в Институте? — спросил Лео.

— Мать подписала без звука. Отца пришлось припугнуть, что направим жалобу в полицию по поводу жестокого обращения, и тогда он согласился.

— Что с остальными детьми?

— Вряд ли его можно записать в идеальные отцы, но, по крайней мере, он их не бьет.

— А жену?

— Поколачивает. Но она не желает ни в чем его упрекать. Боится. Мы обратились в социальную службу. Там их семью возьмут на заметку.

Антон показал на другую папку, лежавшую на столе.

— А что с третьим? Выпьем мы с тобой, наконец, по третьей стопке водки или нет?

— Да, о нем нужно поговорить. События развиваются, причем принимают довольно неприятный оборот.

Одной из причин, почему Дилан так высоко ценил Лео, было, в частности, нескрываемое восхищение последнего перед природой. Когда они случайно встречались в парке, старичок созерцал флору и фауну точно с такой же нежностью, с какой он относился к воспитанникам. А такой человек был просто обречен на доброту. Разве мог Дилан представить, чтобы его отец когда-нибудь попусту тратил время, разглядывая кору деревца, или лаская лепестки цветка, или наблюдая за скачущей по тропе белочкой, в то время как для директора Академии это были самые чудесные, бесценные мгновения жизни, которыми он наслаждался.

Может, оттого Дилан и любил с детства природу. Он не уставал восхищаться разнообразием оттенков цветов и листвы, менявшихся в зависимости от времени суток, радовался хаотичному танцу насекомых, гармоничному полету горлиц высоко в небе, дивился неукротимой фантазии облаков, создающих самые немыслимые формы и объемы… Наблюдение за природой в те годы было единственным доступным ему развлечением, единственной отрадой.

— Каштаны в этом году начнут плодоносить раньше обычного, — сообщил старичок.

— Да… Жаль, что лето почти закончилось, — ответил паренек.

Лео пригласил его сесть рядом с ним в одно из кресел гостиной.

— Как у тебя дела с руками?

— Хорошо, — сказал Дилан, выставляя их напоказ. — Осталась лишь легкая повязка.

— Скоро сможешь писать.

— Надеюсь.

— Мне известно, что ты здорово потрудился и почти ликвидировал отставание.

На лице Дилана мелькнула было удовлетворенная улыбка, но она тут же исчезла, поскольку подросток заметил внезапно появившееся выражение серьезности у собеседника.

— Почему вы меня позвали сюда? — спросил он.

— Послушай, Дилан, то, что я собираюсь сказать, возможно, будет нелегко выслушать. Я знаю, тебе хорошо среди нас, у тебя появилось немало друзей…

После этой преамбулы пульс мальчика участился. Что он ему, интересно, скажет? Смущенный вид директора еще больше увеличивал его опасения.

— Я… я вас слушаю.

— Мне бы очень не хотелось нарушать твою счастливую жизнь, но…

В горле Дилана пересохло. Значит, так и есть. Его собираются отослать отсюда, вернуть домой. Отец, вероятно, предъявил на него свои права. Упрямый и жестокий, он не смог простить ему унижения, связанного с вторжением сотрудников Службы экстренной помощи, ему не хватало помощи Дилана на ферме, вот он и добился того, чтобы забрать его обратно! Но только он не вернется! Никогда в жизни он не позволит больше этому тирану издеваться над ним. Он убежит. А если его поймают, он убьет отца! Нет, теперь, когда Дилан вкусил сладость иного, счастливого существования, когда понял, что быть счастливым — это возможно, когда он получил возможность учиться, повстречался с замечательными людьми, он не сможет вернуться назад. Разве Лео не говорил — то, что сделал его отец, нельзя было ни простить, ни оправдать? Значит, этот мерзавец сдохнет. Лучше попасть в тюрьму, чем снова угодить в ад! По меньшей мере, в тюрьме иногда можно отдыхать, читать, даже учиться!

— Я туда не вернусь! — воскликнул Дилан с такой яростью, которую никогда прежде не только не выражал публично, но и не испытывал.

Это был даже не крик, а отчаянная мольба.

— Вы мне сказали, что позаботитесь обо мне! — неистовствовал он. — Что я смогу учиться!

— И я тебе не солгал.

— Но тогда… в чем же дело?

— Успокойся: не может быть и речи, чтобы ты вернулся. Твое место — среди нас.

Подросток мгновенно пришел в себя, удивленный, растерянный, и на его глазах выступили слезы. Нет, он не станет плакать. Он научился сдерживать себя. Но тогда чего хотел Лео? Почему он сказал, что его счастливая жизнь может быть нарушена?

— Знаешь, Дилан, иногда правду бывает нелегко вынести. Но ее необходимо узнать, иначе движение вперед невозможно.

— Лео, вы можете обойтись без туманных фраз и сказать прямо? Меня все это уже взвинтило до последней степени!

Директор улыбнулся. План сработал: он хотел заставить подопечного поверить в худшее, а уж потом выложить менее плохое — так ему легче будет принять второе. А самым худшим, он знал, для Дилана была перспектива покинуть Академию. На мгновение дав ему ощутить вероятность первого, поиграв двусмысленностью фраз, Лео желал одного: заставить подростка принять относительную безобидность той информации, которую он готовился ему представить. Вполне макиавеллиевский подход, но он был необходим, чтобы смягчить болезненность правды.

— Речь пойдет о твоем отце, — проговорил Лео.

— С ним что-то случилось? Если так… то знайте — плевать я на него хотел.

— Да нет, с ним все в порядке. Но, признайся, ты ведь не раз задумывался над тем, почему он был так к тебе жесток?

— В прошлой жизни — да, каждую секунду, а теперь и не думаю об этом вовсе.

— Ты всегда во всем винил себя, даже говорил о каком-то страшном проступке, который ты якобы совершил в раннем детстве и о котором не мог вспомнить.

— Да. И вы тогда ответили, ничто не может оправдать то, что он со мной делал.

— Точно. Тем не менее важно, чтобы ты понимал, почему этот человек тебя мучил. Это поможет избавиться от комплекса вины и построить новую жизнь, основываясь на реальности, а не на предположениях.

— Да мне плевать на него теперь, я же сказал. И никакого комплекса вины у меня нет — вам удалось меня переубедить. Я прекрасно чувствую себя в моей новой жизни.

— Да, сейчас это так, потому что ты радуешься каждому мгновению, которое проживаешь вместе с нами. Но позже, когда тебе придется столкнуться с жизненными трудностями или взвалить на себя ответственность, тоже став отцом, вопрос этот встанет перед тобой в полный рост. И вновь будет мучить тебя. Так что лучше ответить на него как можно раньше.

Дилан пожал плечами, выражая сомнение.

— Ну, допустим, а что дальше?

— У меня есть ответ на этот вопрос.

— Как это? — поразился Дилан.

— Мы провели расследование.

— И узнали, за что он меня ненавидел?

Спросить-то он спросил, а вот только так ли уж ему хотелось получить ответ?

— Узнал. И мой долг — тебе это сообщить.

— Кто вам рассказал?

— Твоя мама.

— Мать? — пробормотал он в недоумении. — И почему?

— Чтобы тебе помочь.

Слова Лео выбили его из колеи. Если мать знала, из-за чего отец его ненавидит, почему она молчала и ничего не делала? Боялась отца? Наверное, так — ведь он и ее бил. Да и зачем ему теперь ее помощь? Она встала на его сторону? Пошла против отца? Невероятно…

— А что именно она сказала? — проговорил он.

— Тот, кого ты считал своим отцом… им не является.

Глаза Дилана заметались, будто он пытался проследить за роем насекомых. Он побледнел.

— Я… я не понимаю.

— Ты был зачат не от него.

Дилан попробовал представить картинку того, о чем говорил Лео, но тут же от этого отказался.

— Ты ведь знаешь, твоя мама не была счастлива с ним, — продолжил Лео. — Муж ее бил. Но она привыкла и смирилась. Как-то летом твой отец поранил руку и пришлось нанять батрака на время жатвы. Этот рабочий жил на вашей ферме. Вежливый, предупредительный, он держался с твоей матерью совсем по-другому. Женщина влюбилась, ведь она так нуждалась во внимании и ласке. У них завязался роман, а через девять месяцев ты появился на свет.

— Вы хотите сказать…

— Твоя мать родила тебя от него.

Дилан наморщил лоб, будто хотел получше сосредоточиться, чтобы осмыслить этот факт. То, что он узнал, пока заключалось для него в разрозненных словах, хаотичных обрывках, которые нужно было сложить воедино, как кусочки головоломки, чтобы они обрели смысл.

— И… отец об этом узнал? — выпалил он на одном дыхании.

— Подозревал. Он постоянно терзал ее, вынуждая признаться, но она все отрицала. Понятное дело, она слишком его боялась. Но, в конце концов, ты стал подрастать и все больше становился похожим на этого человека. Так, постепенно, измена стала очевидной. Истина оказалась невыносимой, и его гнев обрушился на тебя.

— Ну а я-то чем виноват?

— Да какая разница! Через тебя он хотел насолить ей. Избивая тебя, он причинял боль матери. Сама она боли давно не страшилась. Но знать, что ты страдаешь из-за нее, было для нее хуже смерти.

Лео замолчал. Теперь нужно было дать Дилану возможность все разложить по полочкам и переварить эту информацию. Сразу, пожалуй, это ему не удастся, но со временем все встанет на свои места.

— А… батрак? — пробормотал подросток. — Он больше не возвращался? Он узнал о моем рождении?

— Покидая ферму, он знал, что твоя мать беременна. Она сказала, что ребенок от него, но он просто уехал и никогда больше не появлялся.

— Тогда он мне тоже не отец.

— Что ты имеешь в виду?

— Раз он даже не захотел меня увидеть, он ничего для меня не значит.

— Ты прав. Обычно я говорю, что отцом на деле является тот, кто воспитывает ребенка, отдает ему свою любовь, занимается его учебой, но ни один из этих двоих не подходит на эту роль в твоем случае.

Глаза мальчика продолжали метаться по сторонам, словно перед ним проносилась череда отрывочных видений, летучих образов, воплощавших его сомнения и вопросы.

— Так, значит, это все произошло не по моей вине… Я не совершил никакого проступка… — проговорил он.

— Никакого.

— Во всем виновата моя мать!

— Не суди ее слишком строго. Сейчас, возможно, тебе трудно ее простить, но со временем гнев уляжется.

Подросток пожал плечами.

— Иногда она меня защищала, хотя и боялась отца. Передавала мне еду через Лиама, но все же, я думаю, она меня тоже не любила.

— Муж искалечил всю ее жизнь. Не знаю, сохранилась ли в твоей матери вообще способность любить собственных детей, а также не знаю, могла ли в этих условиях она сделать для тебя больше. Она предпочла, как страус, спрятать голову в песок, чтобы не видеть отвратительной реальности.

— А этот человек… который… вы знаете, кто он?

— Знаю только, что его звали Тони, он был итальянец, родом откуда-то из Апулии.[12] Это все, что смогла вспомнить твоя мать.

Отец-итальянец… Тони… Апулия. Он попробовал представить лицо этого человека, его родину, но ему это не удалось. Он встал, чтобы уйти к себе. Закончил или нет Лео свой рассказ — он больше не хотел ничего слышать. Единственным его желанием было сейчас остаться в одиночестве.

— Дилан, если захочешь вернуться к нашему разговору, я всегда на месте.

Подросток вышел, не попрощавшись. В его голове вертелась одна только фраза: «Я ни в чем не был виноват, он бил меня, чтобы наказать мать».

Действуя очень осторожно, Лана все же разузнала: каждую пятницу по вечерам Димитрий куда-то уходил. Пользовался моментом, когда воспитанники уединялись в своих комнатах, собираясь на ужин, и ускользал из замка. В другие дни, случалось, он тоже уходил, но редко. Никто не знал, куда он направлялся. Одних эти отлучки вовсе не заботили, а те, кто был заинтригован его загадочными вечерними прогулками, приписывали их скрытному характеру Димитрия. Правда, старшие воспитанники получали право отлучаться, предварительно обратившись к начальству с такой просьбой, но ни у одного из них не было столь сильных привязанностей на стороне, чтобы отсутствовать регулярно.

Затаившись в кустах в ожидании момента, когда Димитрий покинет главное здание, чтобы пойти по его следам, Лана вдруг почувствовала себя круглой дурой. Девушка прекрасно знала, что вынюхивать что-либо было абсолютно не в духе Института, но тут же утешилась при мысли о том, что любознательность относилась к одним из главных добродетелей в их заведении, стало быть, она просто следовала рекомендациям, полученным во время учебы. Конечно, в глубине души она осознавала шаткость своей позиции, ведь любознательность, а вернее — любопытство поощрялось потому, что оно способствовало победе над собственными страхами, чтобы стать сильнее, развить в себе здоровое честолюбие, но уж никак не предполагало слежку за кем-нибудь из товарищей.

Когда ей впервые пришло на ум проследить за Димитрием, нелепость этой идеи вызвала у нее улыбку. Потом Лана стала представлять ради забавы, что могло бы открыть ее шпионское поприще. Так, по прошествии нескольких дней, поскольку она непрестанно рисовала себе различные сценарии и возводила гипотезы, изначально проказливое желание превратилось в навязчивую идею. И в тот вечер, вместо того чтобы пойти прямиком в столовую, Лана, неожиданно для себя самой, развернулась, вышла и направилась в лес. Неизвестно почему. Поддалась порыву. Спрятавшись в зарослях кустарника, девушка пыталась сбавить градус этого драматического события, изобретая оправдания, одно глупее другого.

«Просто для смеха».

«В любопытстве нет греха».

«Раз уж в Институте ни у кого нет ни от кого тайн, почему бы и мне не узнать?»

«Позже я обязательно признаюсь, что шпионила за ним».

На все эти смешные доводы в голове сразу же возникали контраргументы — их нашептывала та часть сознания, которая оставалась ясной и способной к анализу.

«Для смеха? Какого еще смеха! Просто тебе хочется побольше выведать о Димитрии».

«Любопытство хорошо только в познании, но уж никак не в том, что касается личной жизни знакомого».

«Воспитанники рассказывают о себе друг другу на основе взаимного согласия. А то, что ты собираешься делать, нарушает этот принцип».

«Да никогда ты ни в чем не сознаешься! Разве сможешь ты пережить такой позор!»

В конце концов ей пришлось прийти к выводу, что она действовала как девчонка, причем влюбленная девчонка, и, смутившись, Лана решила покинуть свое убежище и вернуться в столовую. Но в тот самый момент, когда она была готова подняться по лестнице, Фредерик, охранник, вдруг вышел покурить. Ничего не оставалось, как дождаться, когда он уйдет, и потом пойти восвояси. Нужно было вернуться к рассудку и оставить в неприкосновенности частную жизнь Димитрия.

Но как только тень последнего нарисовалась на стене замка, внутри у девушки все задрожало, и благие намерения тут же испарились.

Сбежав по лестнице, юноша со спортивной сумкой на плече легкой и упругой походкой устремился в парк. Ей с трудом удалось сдержать дыхание, когда он прошел почти рядом с ней. Фредерик как раз удалился. Что ей было делать? Вернуться все-таки в здание или продолжить? Уступив импульсу, она пошла, сохраняя расстояние, за Димитрием, вся дрожа от беспокойства.

Что она скажет, если он ее застанет на месте преступления? Как объяснит свое присутствие? Но девушка немедленно отвергла это предположение. Она ни за что не попадется.

Дойдя до ворот, Димитрий открыл их с помощью маленького пульта, который он с осторожностью снова убрал в карман. Интересно, у многих ли воспитанников были такие «сезамы»? Ох, что-то она в этом сомневалась.

Так что же делать? Возвращаться, нашептывали ей остатки разума. Но вот представится ли второй такой случай, чтобы раскрыть тайну ее приятеля?

Лана скосила взгляд на камеры, установленные на входе. Однажды, возвращаясь с пробежки, девушка заглянула в будку и немного поболтала с охранником, втайне пронаблюдав, как работают камеры. У нее было несколько секунд, чтобы выйти и не попасть в их поле зрения. Она подождала, пока Димитрий немного отойдет, топчась на месте от нетерпения и все еще сомневаясь. Потом, когда юноша скрылся из виду, Лана бросила быстрый взгляд на направленные на нее объективы, оценила расстояние, остававшееся между двумя створками ворот, и бросилась вперед. Ей едва хватило времени, чтобы выскочить наружу, как створки тут же сомкнулись.

Она точно видела, что Димитрий пошел по дорожке, идущей вправо. Помчавшись вслед за ним и стараясь производить как можно меньше шума, Лана его там не обнаружила. Быть может, он уже завернул за угол замка? Она ускорила темп. Добежав до развилки, она выглянула, просматривая дорогу. Никого! Куда он мог деться? Невозможно вот так взять да исчезнуть!

По ту сторону дороги, в низине, были заросли кустарника, вряд ли он мог туда забраться! Да и пройти дорогу целиком за такое время он не мог, разве что бежал со всех ног. Зачем ему спешить? Уж не заметил ли он? Решил оставить ее в дураках! Спрятался наверняка за каким-нибудь деревом и теперь поджидает ее, чтобы всласть поиздеваться!

Мысль эта привела ее в бешенство, девушка в последний раз оглядела окрестности. Взошла луна, заливая деревья тусклым светом, в котором ей теперь мерещилось что-то тревожное. Вдруг, словно невидимая рука увеличила громкость, стали слышны тысячи разных звуков дикой природы, которая будто находилась начеку, готовясь встать на свою защиту или напасть.

Тогда она решила вернуться, и только оказавшись перед воротами, поняла, что не продумала как следует этап «возвращения». Мысленно Лана отругала себя за то, что не была столь же предусмотрительной, как любопытной и безответственной. Не следовало ли ей уже научиться управлять своими импульсами, заставить работать рассудок, предвидеть последствия поступков? Вот как теперь войти, оставшись незамеченной?

Пройдя вдоль ограды, она попыталась найти место, где ей удалось бы перелезть через стену. Она даже попробовала это сделать, но упала и больно ободрала предплечье. Попыталась в другом месте — с тем же успехом. После нескольких неудачных попыток уставшая, отчаявшаяся Лана уселась на землю и горько разрыдалась. Какая же она глупая! Неразумная, по-девчоночьи легкомысленная!

Окружавший ее лесок показался девушке еще более враждебным. А ведь всего в нескольких шагах находился замок с его теплой и дружественной атмосферой! Наверняка воспитанники уже закончили ужинать и теперь собирались стайками, чтобы играть, беседовать или смотреть фильмы, а она, она всего этого была лишена.

Романа, должно быть, недоумевала, куда соседка могла деться, искала ее, волновалась.

Лане оставалось одно: позвонить, чтобы охранник открыл ворота. Об этом станет известно дирекции, и ей придется объясняться. И девушка решила покориться судьбе: проиграла так проиграла, она должна во всем признаться, испить свой стыд до конца.

Внезапно по ее телу прошла дрожь. Что-то двигалось рядом с ней, шевелилось, но было уже так темно, что она не могла понять, откуда исходил шум. Какой-нибудь зверек? Лана вскочила на ноги и быстро взобралась на дерево, чего она никак не могла от себя ожидать. Шаги приближались. Она затаилась между ветками и… увидела Димитрия. Остановившись перед воротами, он достал пульт. Забыл что-нибудь? Какая разница, у нее появился шанс! Она слезла с дерева и прижалась к решетке. Подождала, пока он пройдет и, как в прошлый раз, проскользнула между двумя тяжелыми створками за секунду перед тем, как они закрылись. Димитрий спокойно направился к замку. Скоро он, вероятнее всего, оттуда выйдет. Она вошла в парк, чтобы он ее не заметил, и немного подождала.

Минутой позже Димитрий появился снова и отправился той же дорогой.

Лана влетела в свою комнату, радуясь, что ей удалось легко отделаться, и одновременно приходя в ужас от того, что могло бы произойти.

Димитрий сидел на постели. Напротив него Дилан не сводил глаз со своих рук, погруженный в невеселые мысли.

— Ну что, стало полегче? — спросил Димитрий.

— Даже и не знаю, — проговорил его друг.

— Ты наверняка все время спрашивал себя, почему он так с тобой обращается? Ведь спрашивал?

— Да. Хотя… я думал, что сам совершил что-то плохое.

— Ну, по крайней мере, ты теперь знаешь, что это не так.

— Верно.

Дилан только что обо всем рассказал. Не сразу, конечно. Но Димитрий проявил столько предупредительности и терпения, спрашивал с таким тактом, что подросток поневоле ему доверился.

— Могу я кое-что спросить? — поинтересовался его «крестный отец».

Дилан кивнул.

— Почему ты не сбежал?

— Куда я мог сбежать? И потом… я надеялся, что со временем мои муки закончатся. Порой отец делал перерывы, не всегда на меня нападал, потом, правда, снова тащил в сарай. Он никогда со мной не разговаривал, орал на меня, но чаще всего этим и ограничивалось. Тогда я начинал верить, что будет лучше, что все начинает налаживаться. Но стоило так подумать, как ни с того ни с сего или из-за какой-нибудь ерунды он снова на меня набрасывался.

— Понятно…

— А что бы ты сделал на моем месте?

— Не знаю. Я как раз сейчас об этом думал. Ведь у меня никогда не было отца.

— Да и у меня тоже никогда не было. Но только, знай я, что он мне не отец, я бы так легко не поддался. Не стал бы ждать прощения, я бы защищался. Давал бы сдачи. Я бы мог его даже убить.

Это признание, хотя и с тенью сомнения, взволновало обоих.

— А этот человек, батрак, — спросил Димитрий, — что ты к нему чувствуешь?

— Да ничего.

— И тебе не интересно, кто он?

— Нет. Переспав с матерью, он и думать не думал ни о каком ребенке. Он не больше мне отец, чем все остальные. Отец — это тот, кто воспитывает, заботится о ребенке, а не тот, кто… ну ты понимаешь, о чем я.

Димитрий растянулся на постели. Слова Дилана словно отвечали на его собственные вопросы. И если он с давних пор смирился со своим статусом сироты, то отношения между детьми и родителями бесконечно интересовали его, так сказать, умозрительно. Все воспитанники Института, по сути, были жертвами этих отношений. Случай его нового друга в какой-то мере давал новую пищу для размышлений на эту тему.

— А куда ты вчера ходил? — задал вопрос Дилан.

Димитрий подумал о том, как уклониться от прямого ответа. Исповедь друга побуждала довериться ему в свою очередь, но он знал, что этого делать не стоило.

— Ты не обидишься, если я не отвечу? Во всяком случае… не сейчас?

— Да ладно, выбрось из головы.

— С информационной ячейкой[13] контакта нет, — возвестил Микаэль.

— И давно?

— Сразу после того как парень сообщил, что события становятся неуправляемыми и что он хотел бы дать задний ход. С тех пор его телефон молчит.

— Он связывался по компьютеру?

— Нет, общался с нами по смартфону.

Антон следил за достижениями цифровой революции с некоторой растерянностью, как большинство его ровесников. Он ее не принял: сначала отнесся к ней с подозрением, а потом активно взбунтовался, осознав, какое место заняли интернет и мобильная связь в жизни молодого поколения. Он всячески клеймил цифровые технологии, считал их причиной всех зол в современном мире: уничтожения культуры, десоциализации, оболванивания… Позднее он понял, что продолжение сопротивления означало бы полную изоляцию, потерю связи с окружающими. А ведь успех Института целиком зависел от способности активно внедряться в реальную жизнь, быть в курсе каждодневных событий «маленьких людей». Да, он это понял. И хотя сам он не пользовался ни смартфоном, ни компьютером, Антон отлично знал об их возможностях и собрал группу специалистов в составе Службы экстренной помощи. Очень быстро он оценил ее действенность, ибо один только хакер мог предоставить ему больше информации, чем когда-то целая команда следователей. Да еще и гораздо быстрее.

— И где он, как ты думаешь?

— Наверное, добрался до перевалочного пункта перед отправкой к месту боевых действий. Туда, где вербовщики завершают промывку мозгов кандидатов и оценивают их возможности, чтобы решить, какое им найти применение.

— И у нас нет ни малейшей зацепки, где может находиться база?

— Нет. Они постоянно меняют расположение.

Антону не нравилось, какой оборот принимало это дело. За годы работы он научился находить подходы к разным людям, внедрять своих сотрудников в банды и организации, откуда ему удавалось вытаскивать попавшую в переделку молодежь, однако в данном конкретном случае, он это понимал, вплотную подобраться к врагу не представлялось возможным.

— А что говорят коллеги из антитеррористической бригады?

— У них ноль информации, как и у нас.

— Скольким временем мы располагаем?

— Парню через пару недель исполнится восемнадцать. После этого они смогут пустить его в дело. Отправлять его с фальшивыми документами они не рискнут, тем более что совсем скоро он станет совершеннолетним и сможет беспрепятственно уехать из страны.

— А что его семья?

— У родителей тоже нет от него вестей.

— Что собираешься предпринять?

Начальник Службы экстренной помощи готовился к этому вопросу. Одним из главных принципов Академии было никогда не ставить перед собой задачу, решение которой превосходило ее возможности.

— Единственный способ — внедриться в группу.

— Хочешь выдать одного из твоих сотрудников за джихадиста?

— Нет, не сотрудника… Одного из воспитанников. Вербовщик, а у них ушки на макушке, быстро захочет поговорить с нашим кандидатом по скайпу, чтобы проверить, кто он есть в действительности. Сотрудники не годятся — они слишком взрослые. К подростку будет больше доверия.

Антон помрачнел. Он принципиально был против того, чтобы подвергать опасности жизни своих протеже. Разумеется, он не возражал, если те после окончания Института продолжали там служить, но совсем другое дело — вынуждать их совершать нечто опасное в тот момент, когда период становления их личности был в самом разгаре. Нет, это в его глазах было недопустимо.

— Проблем не будет, — прочел его мысли Микаэль. — Придется просто разыграть роль перед монитором до того момента, когда вербовщик предложит поехать в лагерь.

Антон все еще колебался.

— И кого ты в этой роли видишь? — все-таки спросил он.

Микаэль уставился на директора, глаза в глаза. Оба знали ответ на этот вопрос.

Лицо директора потемнело.

— Это невозможно, — проворчал он. — Лана имела дело с этим парнем! А раны девушки еще очень свежи. Невозможно! Тем более что мы ей еще ничего не рассказали.

— Именно потому, что она его знает, ее кандидатура и является наилучшей.

Антон поморщился.

— Что говорит Лео?

— Он согласен. И даже считает, что это поможет ей примириться с частью ее прошлого.

Старик пожал плечами: он согласился с таким решением, но оно ему не нравилось.

Дилан всегда знал, где ее можно найти. Когда у Лии возникало желание залечить раны или восстановить душевное равновесие, она шла к дальней скамейке в парке или уединялась в пустой классной комнате. Отыскав девушку, он тихонько приближался к ней и усаживался рядом. Лия всегда встречала его с улыбкой, полной нежности, отчего сердце подростка наполнялось восторгом. Их связывали особенные отношения: они радовались друг другу и охотно проводили время вместе, но разговаривали редко. Обычно Лия читала вслух книгу, находившуюся в тот момент у нее в руках, — сборник стихов, роман или эссе, а ее «ученик» задавал вопросы, если ему были непонятны какие-нибудь слова или фразы. Девушка ни в чем его не упрекала — напротив, ей доставляло удовольствие что-то объяснять, и поэтому Дилан чувствовал себя свободно и не стыдился своего невежества. Иногда она советовала ему просто погрузиться в мелодию стихотворения. «Только музыка слов способна порождать чувства», — сказала Лия однажды. Но он считал, что вся магия заключалась не столько в самих словах или в их смысле, сколько в голосе девушки. И в их близости, безусловно. Не будь она рядом, часть ауры этих текстов мгновенно бы улетучилась.

Больше всего Дилану нравились в Лии ее душевная тонкость, богатство воображения, непохожесть на остальных, напоминающая его собственную. Не меньше ценил он и ее заинтересованность им и внимательность к нему, поднимавшую его в собственных глазах. Девушка таким образом допускала парня в свой внутренний мир, в то блаженное единство, существующее между книгой и читателем. И в этот день все было так же.

Лия прервала чтение романа «Над пропастью во ржи».

— А тебе нравятся книги, которые я читаю? — неожиданно спросила она.

Вопрос застал его врасплох. Она еще сомневается?

— Да, конечно же! — поспешил он ответить.

— Я не то хотела спросить. Что тебе нравится — сами книги или то, что их читаю я?

Дилан покраснел, пытаясь подобрать слова, нервно провел рукой по волосам. Как ей удалось прочесть его мысли?

— Думаю, и то и другое.

— Как тебя понимать?

Что ответить, чтобы не разрушить волшебство их пленительной близости? Солгать? Отделаться пустой фразой? Нет, Лия заслуживала искренности.

— На самом деле… ты же знаешь, я не все понимаю, не все слова, иногда целые фразы. Главное, что меня волнует, это твоя манера чтения. Ну и не только, разумеется. Для меня важен каждый миг, проведенный с тобой. Вот что я хочу сказать… все это было написано кем-то, кто не случайно выбрал именно эти слова. Потом они долго оставались предоставленными самим себе, на страницах книги. Когда ты читаешь, слова оживают, словно их автор здесь, рядом с нами. Понимаешь? Ты, я, авторы — все это, вместе взятое, и дает эти невероятные, неповторимые мгновения. Вот что я люблю на самом деле больше всего.

Он сказал то, что думал, может, не очень ловко, поддавшись желанию выразиться как можно точнее, и теперь опасался, что она сочтет его… полным идиотом. Подняв со страхом глаза, Дилан вместо этого увидел на лице девушки чудесную улыбку.

— Смешно то, что я сказал?

— Нет. Прекрасно.

— Да ладно, ты просто издеваешься, — проговорил он, стараясь скрыть смущение.

— Я никогда над тобой не издеваюсь, и ты это прекрасно знаешь.

— Да я просто так… чтобы что-нибудь сказать.

Вдруг лицо девушки сменило выражение, стало серьезным.

— Я могу на тебя положиться?

Что она под этим подразумевала? По телу Дилана прошла сладкая дрожь.

— Еще бы, что за вопрос!

— Тогда… дай мне обещание.

Он вдохнул побольше воздуха, потому что ему вдруг больно сдавило грудь.

— Хорошо, конечно.

— На самом деле речь идет о трех обещаниях, — уточнила Лия.

— Ах, вот как? Ладно.

Она могла потребовать от него сейчас все что угодно, и он не посмел бы отказать — настолько глубока была его благодарность этой девушке.

— Первое…

Лия прервалась на полуслове, она словно колебалась.

— Ну и?

— Не влюбляйся в меня.

Жаркая волна ударила Дилана. Как она это произнесла, совсем просто, словно речь шла о незначительной услуге.

— Я… я не понимаю.

— Нет, ты все понимаешь.

Ему снова стало трудно дышать.

— Знаешь, когда два человека сближаются, им кажется, что они вместе переживают что-то особенное, и тогда они стараются подогнать свое чувство под определенный шаблон. Либо любовь, либо дружба — так бывает чаще всего. Так вот, по-моему, это лучший способ все испортить. Разве можно сводить целую историю, все встречи и чувства, к одному слову. Есть столько других понятий, чтобы выразить множество нюансов отношений.

— Понимаю… Только ты не думай… мне хорошо с тобой… вот и все.

— Мне тоже хорошо с тобой. Мне нравятся наши встречи, взгляды, даже молчание… даже этот непростой разговор мне тоже нравится! Нравится, как ты краснеешь, как проводишь рукой по волосам, когда волнуешься.

Он испустил нервный смешок, стараясь выглядеть равнодушным, но это ему не удалось.

— И я понимаю, что все это — любовь, уж точно любовь, — убежденно произнесла Лия.

Чего-чего, а такого он от нее услышать не ожидал. Почему она противоречила сама себе? Разум его этого не выдерживал.

— Но ведь существует много родов любви, — продолжила девушка. — Самый худший толкает два существа друг к другу, заставляет их целоваться, обещать верность до гроба, упиваться собственными чувствами. Но у нас совсем другая любовь — она огромна, полна поэзии. Наша любовь — уникальна, и я хочу, чтобы она такой и осталась.

Дилан не был уверен, что понял до конца все, что она сказала, однако расспрашивать не осмелился.

— Ну а вторая просьба? — решил он сменить тему.

— Вторая…

Правда ли он хотел ее узнать? Первая-то чуть не спалила ему мозг, и требовалось время, чтобы осмыслить ее во всем объеме. Что, если две другие окажутся того же масштаба, тогда он окончательно свихнется без надежды на спасение.

Открыв сумку, девушка вынула оттуда тетрадку.

— Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы она осталась у тебя.

— Что-то случится? Не понимаю. Что может с тобой произойти?

— Не имеет значения. Я хочу, чтобы ты мне пообещал, что заберешь эту тетрадь и оставишь ее у себя в день моей смерти.

— Но…

— Обещаешь? — настаивала она.

— Да, конечно… Только…

— Там кое-какие мои записи. Они для меня очень много значат. И еще одно стихотворение… о нем будет третья просьба.

Сбитый с толку, Дилан молчал. Чего опасалась Лия? Зачем говорить о смерти, ведь они так молоды! Может, все это от ее неустойчивого темперамента, пережитых страданий, породивших в ней мрачные мысли, от ее склонности к меланхолии и привычки погружаться в «бодлеровский сплин»?

— Если мне суждено умереть, я хочу, чтобы на моих похоронах ты прочел стихотворение, которое записано на последней странице этой тетради.

На сей раз он был не в силах сдержаться.

— Довольно! Что значат все эти разговоры о смерти и похоронах? Зачем говорить о грустном и тревожить меня попусту? Мы с тобой — совсем юные, у нас впереди долгие годы жизни, полно времени.

Девушка, тронутая его реакцией, улыбнулась.

— Я сказала это так, на всякий случай. Не могу избавиться от этих мыслей, вот и решила довериться тебе.

— Да не нравится мне такая доверительность, так и знай!

— Но ты обещаешь?

— Ничего я тебе не обещаю! — возмутился он. — И не собираюсь больше это слушать.

— Прошу тебя, Дилан, это очень важно для меня! Смерть — это не обязательно печаль. Она — часть нашего существования. Впрочем, об этом и говорится в стихотворении.

Лия открыла тетрадку и стала декламировать вслух:

— Это стихотворение Шарля Пеги,[15] написанное по мотивам текста Блаженного Августина,[16] — уточнила она. — Прекрасно, не правда ли?

— Да что тут прекрасного! — взревел Дилан. — Меня бесит, что ты об этом говоришь!

Он встал, ибо уже не мог этого выносить.

— Ладно, я сматываюсь, у меня урок.

Дилан стал удаляться; в походке его было еще больше неуверенности, чем всегда. Лия прижала тетрадь к груди и проводила его взглядом, в котором сквозила невыразимая нежность.

— Я знаю, что ты его прочтешь, — прошептала она тихонько сама себе.

Лана внимательно слушала Лео, чувствуя, как по ходу его рассказа в ней нарастали удивление, раздражение и неприязнь. Но пока ей ничего не было понятно. Если верить директору, предстоящее задание обещало быть несложным. Хуже было то, что выполнить его предстояло, не отрываясь от занятий. А уж что-что, а причинять ущерб учебе Лана не собиралась.

— Парень очень в нас нуждается, — заключил учитель. — В эту опасную авантюру его втянули потому, что он был на грани отчаяния. Мы должны внедриться в сеть, получить адрес места, где его удерживают, и вызволить бедолагу оттуда.

— Не понимаю… От меня-то вы чего хотите? — наконец осмелилась она подать голос. — Если быть до конца искренней, я бы предпочла не вмешиваться. Мне сейчас куда нужнее передышка, я хочу учиться, а не участвовать в еще одной отвратительной истории.

Лане казалось странным и несправедливым, что к ней проявляли такую жестокость. Она-то считала, что после стольких испытаний вполне заслуживала спокойной жизни и не была обязана участвовать в сомнительной авантюре, не имевшей к ней ни малейшего отношения. Если пребывание в Институте предполагало постоянное участие в подобных операциях, значит, ее обманули, и энтузиазм, окрылявший ее эти последние недели, был более чем преждевременным. Разве многого она хотела? Только отдыха и мирной, размеренной жизни.

— Обычно не в наших правилах вовлекать учащихся в подобные мероприятия, — уточнил Лео, поглядывая на Лану, чей суровый вид и вздувшаяся на лбу жилка свидетельствовали о протесте, который его беспокоил и заставлял сожалеть о выборе ее кандидатуры. — Во всяком случае, уж не новичков, это точно. Но, увы, в данном случае у нас не было другого выхода. И потом, мы постарались свести риски к минимуму.

— Наверное, раз вы так говорите. И все же, почему именно я? Какие у меня преимущества? Любая девушка могла бы это выполнить, и наверняка даже лучше, чем я.

Произнося эти слова, Лана почувствовала укол совести, едва ли не испытала стыд. Признательность, чувство благодарности были одними из базовых ценностей Академии, и она, взбунтовавшись против Лео, показывала, как мало соответствовало этому принципу ее поведение.

— Я не пытаюсь увильнуть, — поспешила она уточнить. — Я лишь хочу понять, почему выбор пал на меня.

Лео сел за свой стол и устремил на нее мягкий взгляд.

— Потому, что ты знакома с этим парнем, — коротко ответил он.

Девушка недоуменно подняла брови.

— Как? Я его знаю?

— Речь идет об одном из твоих приятелей.

— Одном из… О ком конкретно?

— О парне, с которым ты встречалась.

— Да кто же это?

— Софиан.

Она напрягла память — бесполезно.

— Не знаю я никакого Софиана!

— Ах да… Софиан — новое имя, которое он принял, перейдя в ислам. Раньше его звали… Кевин.

Слово прозвучало как пощечина. Кевин! Виновник всех ее злоключений!

— Кевин? Но… И речи быть не может, чтобы я помогала этому… — пробормотала она, бледная, с трудом сдерживающая негодование. — Я же вам о нем рассказывала… и…

— Я знаю, что ты о нем думаешь, — прервал Лео, — но позволь, я все объясню.

— Да что тут объяснять? — взорвалась Лана, почти рыдая. — Что вы собираетесь помочь этому ублюдку? Да пусть едет и взрывает себя где хочет, мне наплевать! Но вот чего я не понимаю: вы знаете, что он сделал, и при этом просите ему помогать? Это что, часть вашей «терапии»?

— Успокойся и выслушай, что я скажу. К тому, что тебе пришлось пережить, он никакого отношения не имеет.

— Не имеет? — заорала Лана, вскакивая со стула. — Да он вместе с другими мучил меня в коллеже! И потом, именно он натравил на меня эту банду!

— Не думаю, чтобы Кевин был среди организаторов твоей травли в коллеже, он скорее являлся зрителем, чем игроком. Да, посмеивался над гнусными шутками приятелей, но сам к тебе не приставал. И уж тем более не натравливал бандитов.

— Это он вам сказал?! — выкрикнула Лана. — И вы поверили? Тогда считайте меня лгуньей, такой же, как и вы сами!

Она рухнула на стул и разрыдалась. Лео подождал несколько мгновений, а затем продолжил:

— Прежде всего знай, что мы провели расследование, Лана. И, видимо, пришло время посвятить тебя в кое-какие детали. Мы предполагали ознакомить тебя с его материалами позже, однако, исходя из ситуации, стоит сделать это сейчас.

Девушка подняла залитое слезами лицо и посмотрела на старика.

— Однажды ты спросила меня, с кем мы установили связь, чтобы вызволить тебя из ловушки, которую устроили эти мерзавцы. Ну так вот — этим человеком был Кевин.

Лана пришла в себя. Она больше не плакала, хотя в голове продолжали вертеться тревожные, противоречивые мысли. И все же то, что рассказал Лео, избавляло от самой темной и давящей тяжким грузом части ее прошлого.

Кевин, да, она это допускала, заводилой среди обидчиков не был, в коллеже он никогда не оскорблял ее словесно. Мерзкие шуточки других вызывали у него порой улыбку, но он всегда держался в стороне и не принимал участия в садистских играх. И, судя по словам Лео, он никак не способствовал нападению на нее в подвале. Более того, если принять на веру слова директора, Кевин за несколько месяцев до случившегося порвал с бандой «Платаны». Как раз в момент знакомства с Ланой он примкнул к другой молодежной группе, это были ребята постарше, исповедовавшие ислам. Радикальность группировки не слишком его волновала в то время — новые товарищи показались серьезными и очень умными.

Ах, как требовались ему тогда поддержка, чье-то внимательное и доброе отношение! Жизнь Кевина была пуста, она вела в никуда, школа от него открестилась, а родители давно перестали им интересоваться. Новые друзья помогали деньгами, но главное, обращались с ним уважительно, как со зрелым человеком, уверяли, что у него тоже есть почетное место и важная миссия на этой Земле. Наивный, стремившийся почувствовать себя полноценным мужчиной, он не понял, что это человеческое тепло было не более чем средство пропаганды, и безрассудно ринулся в ловко расставленные сети.

Как и когда у него наконец раскрылись глаза? Может, после того как, узнав, что он начал встречаться с Ланой, «друзья» строго отчитали его, и тогда в нем что-то дрогнуло? А может, у него вызвали сомнения их пафосные речи насчет того, что ему необходимо порвать с девушкой, поскольку это противоречит их моральным принципам? Ведь им предписывалось воздерживаться от соблазнов этого мира, погрязшего во зле, всячески сопротивляться приманкам общества, помешанного на сексе, алкоголе, наркотиках, развращенного правящей элитой, не имевшей ни души, ни веры, единственной целью которого были деньги и власть. Может, тогда? Не задумался ли он тогда впервые, в чьи лапы он попал? Так или иначе, но, оставаясь, как и прежде, нерешительным, легко подпадавшим под чужое влияние человеком, когда новые наставники потребовали прекратить все контакты с Ланой — звонки, переписку, — Кевин, несмотря на свои сомнения, трусливо подчинился.

Бывшие дружки из «Платанов», узнав, что он встречается с Ланой, пытались его расспрашивать об этой связи, но он молчал, несмотря на их настойчивость. На этот раз он проявил твердость. Однако те, обиженные, решили ему насолить, прищучив его подружку. Зная, что Кевин встанет на ее защиту, они держали свое намерение в строжайшей тайне. Совершив задуманное, они похвастались содеянным и стали его убеждать, что Лана сама не прочь была поразвлечься и «словила кайф». И, как ни глупо, он им поверил.

К счастью, один из приятелей вовремя предупредил Кевина о готовившемся новом нападении на его «бывшую», сказав, что бандиты собирались подкараулить ее на выходе из лицея. Кевин дал понять, что ему наплевать, раз она и раньше была всем довольна. Но Малек сообщил, что в прошлый раз не было ничего подобного, и он узнал из верного источника, что девушка отчаянно сопротивлялась, плакала, умоляла ее отпустить.

Внутри у Кевина все похолодело, он почувствовал себя ответственным за весь этот ужас, его мучило то, что он оказался таким легковерным. Не имея возможности связаться с Ланой — оставалось слишком мало времени, чтобы добраться до лицея и предупредить ее, — он позвонил в полицию. Вот почему тогда неподалеку от места встречи Ланы с хулиганами появился патруль.

В некотором смысле он тогда ее спас.

На какое-то время.

Не сомневаясь, что бандиты повторят попытку не сегодня завтра, он стал искать в интернете организацию, способную прийти на помощь Лане, не вызвав подозрений у его бывших дружков из «Платанов». На одном из тематических форумов кто-то упомянул об Институте Воли. Узнав номер телефона, он туда позвонил.

Некоторое время спустя он сделал это опять — на этот раз из-за собственной проблемы: новые друзья собирались отправить его на войну, а он не был уверен, что готов.

Служба экстренной помощи выехала к нему домой, но Кевина там уже не было, и на звонки он не отвечал. Потом он связался с ними сам, сказав, что направляется к пункту сбора, но пока не знает куда. На этот раз он был не на шутку встревожен и попросил помощи. С тех пор было неизвестно, что с ним стало. Ни звонков, ни сообщений, ни писем по электронной почте.

Хакерская комната оказалась просторным, переполненным компьютерным оборудованием залом с большими столами, от которых отходило столько проводов, что они образовали почти непроходимую сеть, так что пробираться сквозь нее приходилось крайне осторожно. В соседней комнате находился так называемый ньюбиспейс, или место для «чайников», где проводились обычные классные занятия.

Вход в хакерскую был оборудован системой безопасности, включавшей биометрические сканеры для распознавания отпечатков пальцев и радужной оболочки глаза и веб-камеру. Лео приложил к считывателю палец и приблизился, направив глаз к сенсору.

— Не многовато ли защиты? — пошутил он. — Но разве можно лишить их любимых игрушек!

Его и Лану встретил человек с необычной внешностью — двухметрового роста, с длинными черными волосами, собранными в «конский хвост», достававший до середины спины, с большим носом с горбинкой, занимавшим значительную часть довольно тонкого лица. Гигант приветливо им улыбнулся.

— Лана… Пьетро, — представил их друг другу Лео.

Они поздоровались.

— Пьетро — руководитель технологической группы. Он возглавляет команду ИТ-специалистов, работающих на Службу экстренной помощи. И кроме того, он занимается разработкой учебных программ по информационным технологиям.

Лана уже слышала о группе этих юных гениев. Их достижения, равно как и они сами, были окружены таинственностью, возбуждавшей любопытство и зависть остальных воспитанников. О Пьетро вообще ходили слухи, одни невероятнее других, что он якобы мог взломать любую из ныне существующих компьютерных систем и добыть нужную информацию на тех, кто становился объектом интереса Службы.

— Познакомь ее с членами группы, — предложил Лео.

Гигант рукой показал на молодых людей, сидевших перед мониторами и настолько поглощенных своим занятием, что они даже не заметили прихода гостей.

— Бьорг, Санди, Амандина, Марко и Дени, — назвал он их.

Эксперты на мгновение оторвались от экранов и, увидев Лео, оживились. Все дружно встали, чтобы их поприветствовать.

— Они могут внедриться в систему, установить связь с удаленным компьютером, определить местонахождение с телефона, а также взломать его, то есть прочесть все сообщения и прослушать разговоры… все, что в какой-то мере незаконно, но крайне необходимо при нашей… деятельности. Но мы не хакеры в чистом виде, мы скорее те, кого называют «белыми шляпами», или «благородными хакерами», иными словами, мы не нарушаем главных этических принципов и действуем только во имя добра. Нашей целью не является порча или уничтожение информации — мы просто добываем ее для Службы экстренной помощи или других членов Института, если те в ней нуждаются.

Пьетро говорил все это увлеченно и горячо, тоном профессионала, большой опыт которого не только не убил в нем страсти к работе, а напротив, подпитывал ее.

— Кроме того, мы центрируем данные, связанные с системой безопасности нашей организации, — произнес он, указывая на контрольные мониторы.

Они подошли к огромной панели управления.

— Мы продублировали систему безопасности замка, на наш взгляд, слишком элементарную, чтобы ее нельзя было обойти, другой — невидимой и более действенной.

Объясняя это, он показал на экраны, на которых были видны разные фрагменты ограды Академии. У Ланы сжалось сердце — она узнала среди других то самое место, где она пыталась перелезть через забор, когда выслеживала Димитрия. Она догадалась, что все подступы к Институту находились под постоянным видеонаблюдением. Девушка постаралась не выдать замешательства, но от молчания, которое последовало за словами Пьетро, ей стало не по себе. Бросив быстрый взгляд на Лео, она увидела едва заметную улыбку. Неужели они были в курсе ее нелепой выходки? И почему они тогда ничего ей не сказали? Ждали признания? Щеки Ланы запылали.

— А вот на этих экранах, — продолжил Пьетро, — ты видишь места, которые мы в данный момент просматриваем благодаря успешному взлому вебкамер, как уличных, так и принадлежащих некоторым коммерческим организациям, расположенным по соседству.

Раздался звуковой сигнал. На центральном экране появился Микаэль: он уже стоял перед дверью в хакерскую и проходил через систему контроля.

— Привет! — поприветствовал их руководитель Службы.

Все оторвались от мониторов и восторженно уставились на него. Было видно, что в глазах всех этих гиков, приросших к компьютерам, образ Микаэля был окружен особой аурой.

— Ну, что скажешь, Лана? Впечатлили тебя наши юные гении?

— Круто!

Микаэль указал на стол, стоявший в отдалении, за который сели он, Пьетро и Лана.

— Сейчас я вкратце расскажу о том, чего мы от тебя ждем, — сказал Микаэль. — В конце зала мы оборудовали для тебя «комнату», а также создали фальшивый аккаунт в фейсбуке.

Взяв пульт, он включил экран, на котором Лана увидела страничку соцсети с ее фотографией и вымышленными именем и фамилией.

— Ты — Сандра Шандлер, определенного рода бунтарка, выражающая свои взгляды в довольно глупых и нашпигованных ошибками текстах и обличающая все пороки общества. Ты приняла ислам и теперь поддерживаешь все акции, связанные с движением фундаменталистов.

Микаэль прокрутил публикации.

— Но… как вы все это сделали… задним числом? Некоторым постам больше двух лет!

— Нечего задавать такие вопросы нашей команде! — отшутился Микаэль.

— Дело-то простое, — стал объяснять Пьетро. — Мы создали более двухсот поддельных профилей самых разных по возрасту, роду занятий и «боевому опыту» людей. Они находятся в неактивном режиме, когда мы их не используем. Но время от времени, с нерегулярными интервалами, мы их активируем, чтобы размещать необходимый контент и поддерживать его. Этот профиль не был создан специально для тебя. Как и все остальные, он нужен нам, чтобы контролировать деятельность джихадистов в тех случаях, когда она угрожает нашей молодежи. Мы лишь добавили твое фото.

— Я продолжу, — вмешался Микаэль. — Благодаря этому аккаунту ты сможешь заходить на сайты джихадистов, лайкать их публикации, комментировать понравившиеся посты, задавать вопросы. Мы уже начали действовать от твоего имени, чтобы сэкономить время. Ты зайдешь на сайт вербовщика, являющегося нашей целью, и сделаешь все, чтобы привлечь его внимание. Если следовать логике, отреагировать он должен быстро. И он вскоре сделает запрос на частную переписку.

Он взял в руки брошюру.

— Здесь написано все, что ты должна хорошенько усвоить: причину и дату твоего обращения в ислам, имена людей, сопровождавших тебя во время этой церемонии, основы религии, термины, которые ты обязательно должна знать. В брошюре изложены также аргументы, объясняющие твою ненависть к Западу.

Лана взяла листовку, перелистала ее. На четырех страницах излагалось то, что имело отношение к ее личности. Остальной текст — в виде вопросов и ответов — касался аргументации.

— Ответы — просто чушь какая-то. Слишком примитивны.

— Ничего не поделаешь, за образцы пришлось брать комментарии к постам настоящих профилей, сделанных «поставщиками ненависти» и прочими приверженцами теории заговоров.

— Что за теория заговоров?

— Согласно ей, факты, предоставляемые западными СМИ, не являются достоверными, то есть они лживы. По мнению ее приверженцев, главными преступниками в современном обществе являются определенные группы людей: лидеры западных стран, мировое правительство, масоны… Короче, все те, кого они ненавидят. Их добычей в первую очередь становятся бунтовщики, обездоленные, слабодушные, интеллектуально неразвитые субъекты. Стратегия джихадистов заключается в том, чтобы заставить поверить этих людей, что, разделяя их убеждения, они получают доступ к тщательно скрываемой правде и становятся избранными, трезво и правильно взирающими на этот мир.

— И срабатывает?

— Еще как. Чем не соблазн оказаться среди немногих посвященных, причислить себя к высшей касте, способной верно понять процессы, происходящие в обществе!

— То есть мне придется изображать идиотку, чтобы привлечь внимание вербовщика?

— Именно так. И если мы хорошо откалибровали твой профиль, вербовщик непременно войдет с тобой в контакт, затеет переписку, будет тебя «продвигать» по этому пути, а затем предложит разговор по скайпу, чтобы проверить, действительно ли ты тот человек, за которого себя выдаешь, — продолжил Микаэль.

— И какова наша цель?

— Он должен попытаться тебя завербовать и предложить направиться в специальный лагерь, где его приспешники натаскивают кандидатов для отправки в район боевых действий. Вот там-то и должен находиться Кевин. По крайней мере мы надеемся. До конца недели нам нужно во что бы то ни стало добыть этот адрес.

— В конце концов, вы могли бы действовать сами от моего лица, — осторожно высказала предположение Лана. — Сценарий и роль вы знаете куда лучше меня. А в нужный момент — для видеозвонка — я сразу бы подключилась.

— Нет, все лучше делать лично, чтобы каждая деталь вашей переписки была тебе досконально известна, чтобы у тебя все было в голове, когда придется общаться с ним через камеру.

Следовательно, успех операции главным образом зависел от нее, Ланы. Такая ответственность, с одной стороны, пугала, но с другой — радовала. Все это означало, что ей бесконечно доверяли в Академии. Но вот справится ли она? Мысль, что только она может осуществить или же сорвать освобождение Кевина, наполняла ее сердце тревогой.

Операция прошла успешно. Но Дилан смотрел на свежую повязку с разочарованием: придется ждать довольно долго, прежде чем он сможет владеть обеими руками.

— Все не так уж плохо, правая кисть зажила, и ты будешь ею пользоваться.

— Я левша.

— Вот оно что… Тогда у тебя есть возможность научиться писать правой. Это даже хорошо — заставить работать оба полушария мозга. Я слышал, что гениальность Леонардо да Винчи отчасти объяснялась тем, что по утрам он попеременно писал то левой, то правой, чтобы активизировать нейроны обоих полушарий.

— А кто он, этот Леонард… как бишь его?

Димитрий едва заметно улыбнулся и сел на краешек кровати своего подшефного. Он сопровождал Дилана в больницу, дождался, когда его привезут из операционной, и теперь пытался его подбодрить.

— Не бери в голову, все это, скорее всего, легенды.

— Врач сказал, что к вечеру меня выпишут.

— Знаю, я тебя отвезу.

Внезапно лицо подростка просияло, и Димитрий обернулся, чтобы понять причину этой волшебной перемены. В проеме двери в палату стояла Лия, и они с Диланом не сводили друг с друга глаз, словно были одни на всем белом свете.

— Ладно, не буду вам мешать, — сказал Димитрий.

Он поздоровался с Лией и слегка отстранил ее, чтобы выйти из палаты.

Девушка приблизилась к больному и осторожно дотронулась до перебинтованной руки.

— Болит?

— Нет.

— Потому, что ты такой крутой?

— Потому, что мне сделали укол. Классно, что ты пришла.

— Классно, и правда, — повторила она, передразнивая его движение плечами.

Вошла медсестра.

— Ну, как вы себя чувствуете?

— Все хорошо.

— Ах, это вы, Лия?! — вдруг воскликнула женщина в белом халате, заметив девушку.

— Привет… Жанна, — смутилась та.

— Вы закончили обследование?

Лицо Лии омрачилось.

— Простите, но я пришла сюда пообщаться с другом.

— Хорошо, я вас оставлю. Зайду попозже.

Дилан приподнялся.

— О каком обследовании она говорила?

— Ерунда. Кое-что по девичьей части.

— Кажется, ты с ней хорошо знакома?

— Нет, не особенно.

— Да? А мне показалось…

— Кстати, я принесла тебе книжку.

Он решил не продолжать расспросы и попытался разобрать название.

— «Виноваты… звезды».

— Да. Не совсем «мой» роман. Во всяком случае… так я сначала думала… а потом начала читать и постепенно увлеклась.

— Вроде того… что нельзя заранее составлять мнение, как говорит Дантен.

— Он советует, правда, применять этот подход к людям, которых не знаешь.

— Но ведь и книга — это все равно что человек, ведь так? Смотришь на обложку, заглавие и составляешь мнение. Но нужно провести вместе много часов, прежде чем получишь о ней четкое представление и поймешь, что хотел сказать автор.

Лия ласково провела по его щеке.

— Да ты настоящий поэт, который пока себя им не осознает.

— Думаешь?

— У тебя обостренная чувствительность, как у всех настоящих поэтов.

Когда Димитрий вернулся, он был удивлен, что беседа Лии и Дилана еще не закончилась, и остался стоять возле двери. Близость молодых людей его трогала, но он не мог помешать себе с ужасом думать о том, к чему могло привести это зарождавшееся чувство.

Получение первого сообщения сразу наэлектризовало хакерскую группу. Внимание всех сосредоточилось на зоне «комнаты» Ланы, где она теперь часами прочитывала комментарии и ставила «лайки» на публикациях, которые не переставали ее поражать, чтобы не сказать — возмущать. Монитор ее компьютера был соединен с другим, огромным, который могла видеть вся группа.

Микаэль подошел к ней.

— Теперь твой ход, — шепнул он ей. — Это Абу Салеб, он и есть наша цель.

— Отлично, Лана. Продолжай в том же духе, — шепнул Микаэль.

— Прояви подозрительность, — посоветовал Микаэль. — Напиши, что он задает слишком много вопросов.

— Черт! Он изменил процедуру, — бросил Микаэль. — Быстро проверьте, есть ли такой сайт, — велел он хакерам. — Потяни время, Лана.

Долго тянуть не пришлось, десятью секундами позже один из членов команды принес ответ.

— Прекрасно! Сайт джихадистов, созданный в Сирии. На арабском и английском.

— Хорошо, выведите страницы на наш экран! Продолжай, Лана.

Она согласилась это проделать.

— Куда это ты подевалась? — воскликнула Романа, когда Лана вошла в комнату.

— Особое задание.

— Особое задание?

— Да… от Службы экстренной помощи.

— Вот как? Видно, у тебя сверхспособности!

— Да нет. Мне оно было поручено только потому, что я одна могла его выполнить, — объяснила Лапа, раздеваясь. — Так что речь о талантах не идет, если они вообще присутствуют.

— Ладно, не буду расспрашивать, хотя, честно говоря, меня распирает от любопытства. Полагаю, оно строго конфиденциально, твое задание?

— Да. Но неизвестно почему, кстати, — заметила новоиспеченная шпионка, скрываясь в ванной комнате. — Разве нам не проповедовали во всем доверять друг другу в Институте?

— Все просто. У нас хотят выработать умение держать язык за зубами. Не будешь болтать лишнего с теми, кому доверяешь, не проколешься и с чужаками. Приемчик, так сказать…

Лана быстро приняла душ, вытерлась и оделась.

— У меня сейчас занятие по теме: «Применение на практике поведенческих навыков», — сообщила она, просматривая свое расписание.

— Ах да, урок, как лучше выбираться из дерьма! Ты повеселишься.

— В чем оно состоит?

— Не буду говорить, сама скоро узнаешь и получишь удовольствие.

Лана выбежала на лестницу и стала спускаться через ступеньку. В двери холла она увидела Димитрия — он стоял, скрестив руки на груди, и с улыбкой на нее поглядывал.

— Ого, да ты никак спешишь?

— Да, у меня назначена встреча у главного входа, и я рискую опоздать.

— Понял, тогда вперед!

Она помахала ему рукой, быстро удаляясь.

— Постой, Лана!

Девушка обернулась.

— Проходи через западные ворота, восточные закрыты.

— Ах, так? Спасибо!

Едва отдышавшись, она услышала вслед:

— Ну, если, конечно, ты не решишь перелезть через забор!

Она едва не остановилась как вкопанная, но все же вовремя овладела собой. Интересно, видел он, как она пыталась тогда преодолеть ограду или как запаниковала сейчас от случайного совпадения?

Смущенная, Лана продолжала идти и, оказавшись на углу аллеи, бросила тревожный взгляд, чтобы убедиться, что Димитрий над ней не смеялся. Но юноша давно отвернулся и смотрел в другую сторону.

Нет, конечно же, он ничего не знал, предпочла она отрицать очевидное, чтобы придать себе уверенности.

Добежав до места встречи, она увидела Дилана, напарника по учебе, довольно странного паренька, по ее мнению, в котором временами просыпались недюжинная физическая сила и незаурядные способности, а то вдруг неожиданно проступали совсем детские черты и слабости, но она к нему по-своему привязалась.

Он поприветствовал ее здоровой рукой. За прошедшие дни подросток кое-как научился держать ручку правой ладонью и писать. Вторая рука полностью скрывалась под толстой повязкой.

— Вчера утром меня прооперировали, — сказал он, показывая на забинтованную кисть.

— Болит?

— Терпеть можно.

— И ты решил сегодня поработать?

— Да. Мне сказали отдыхать, но я не могу сидеть без дела один в комнате. Лучше уж учиться.

— Знаешь, куда мы поедем? — спросила она.

— Понятия не имею.

В этот момент к ним подкатил автомобиль. Человек за рулем бросил на них странноватый взгляд и сделал знак садиться в машину.

Дилан открыл переднюю дверцу и сел. Лана устроилась на заднем сиденье.

— Зовите меня Альдо, — представился водитель. — Сегодня мы попрактикуем то, что вы изучили на прошлых занятиях.

Альдо был маленьким пузатым человечком с преждевременно поседевшими жесткими волосами, окружавшими приветливое лицо серебристым ореолом.

— Почему мы вас раньше не видели на занятиях?

— Сначала вы должны были обвыкнуться, усвоить определенные знания, а уж потом столкнуться с моими выходками, — ответил он, трогаясь с места.

— Куда мы поедем?

— В деревушку, здесь поблизости.

Обогнув замок, они свернули в том самом месте, где Лана увидела, как исчез, словно испарился, Димитрий во время ее неудачной слежки. Она приподнялась на сиденье, чтобы лучше разглядеть окрестности. Может, при свете дня она поймет, куда он мог спрятаться? Но ничего такого она не увидела. С одной стороны шла ограда парка, с другой тянулась лесная опушка. Единственно возможный вариант ставил новые вопросы: он, несомненно, углубился в лес, спрятавшись между деревьями. Но куда он направлялся и с какой целью?

Придя в столовую, Димитрий выбрал место в глубине зала, рядом с Романой. Устремленные к ним взгляды говорили о том, что эта пара среди воспитанников пользовалась особым расположением. Долгое пребывание в стенах Института, яркая индивидуальность, прекрасные результаты во время тестов, неизменная доброжелательность, — все это создало им непререкаемый авторитет и подарило уважение, особенно их младших товарищей. Обитатели Академии как никто другой нуждались в таких образцовых персонажах, на которых они могли бы равняться; для них очень важно было видеть перед собой тех, в кого они, невзирая на прежние страдания, со временем могли превратиться. Конечно, среди преподавателей тоже было немало примеров для подражания, но Димитрий и Романа были ближе по возрасту, и ассоциировать себя с ними было проще. Особенно это касалось Димитрия. Внешность юноши, тайна, которой он был окружен, увеличивали его притягательность и наделяли харизмой, благодаря которой он стал безусловным лидером подрастающих мужчин и любовным идеалом бесчисленных девчонок. Ходили слухи, что эти двое часто участвовали в специальных заданиях Службы экстренной помощи, а кое-кто считал, что именно им была уготована роль будущих директоров заведения, когда Лео и Антон выйдут в отставку.

Между тем начало знакомства таинственного брюнета и эксцентричной блондинки было далеко не простым. При появлении в Институте Романы между ней и Димитрием сразу возникли трения, отношения были напряженными, нередко случались стычки, мелкие уколы и столкновения. Дабы избежать откровенной неприязни и ссор, оба приняли разумное решение вовсе не общаться друг с другом. Но их соперничество продолжилось во время учебы, каждый лез из кожи вон, чтобы обойти по оценкам другого. Возможно, из этого старания добиваться наилучшего результата во всем впоследствии и выросла их дружба. Когда им поручали какое-нибудь общее задание, они поневоле становились командой, а значит, неизбежно разговаривали, общались, старались достичь цели, мобилизуя весь свой потенциал. Со времени этих совместных операций в недрах Службы экстренной помощи они прониклись друг к другу искренним уважением и нередко встречались, чтобы обсудить какую-нибудь важную проблему.

Когда Лео предложил им взять шефство над Ланой и Диланом, они согласились. Нельзя сказать, чтобы они приняли предложение с восторгом — это означало, что по меньшей мере два месяца периода инициации им не светило участие в очередном задании Службы, но отказывать учителям было не принято, и потом, шефство над новичком было почетной миссией, которую доверяли самым достойным и опытным.

Разве не было крайне важным и благородным делом сопровождение новичка? Да, конечно, оно было лишено блаженной дрожи, сопутствующей чувству опасности во время задания, однако и на самих шефов оно оказывало благотворное влияние. Видеть новичка сначала жалким и забитым, одержимым тысячью проблем и страхов, подбадривать его, помогать овладевать умением держать голову высоко, а затем стать свидетелем того, как в нем постепенно разгорается огонь надежды, — не означало ли это в то же время развиваться и совершенствоваться самому? И поскольку Дилан и Лана проявили себя добрыми и полными сочувствия людьми, быстро прогрессировали, задавали правильные вопросы и, вне сомнения, обещали стать лидерами в группе, оба шефа с увлечением и радостью отдавались своим обязанностям.

Трансмиссия[18] — было одним из ключевых понятий в педагогике Лео. Поскольку эта обязанность обычно возлагалась на родителей, которыми она не исполнялась или реализовывалась в извращенном виде, преподавателям и примерным воспитанникам приходилось играть роль передатчиков знаний и базовых ценностей. Именно об этом и шел сейчас разговор между двумя шефами.

— Ну, как у тебя идут дела с наставничеством, что скажешь о Лане? — спросил Димитрий, втыкая вилку в лазанью.

— Она просто поразительна.

— Мне тоже так показалось.

— Могу даже сказать, что наша роль преемников в полном смысле слова под угрозой. Мне кажется, эта девушка способна на многое.

— Нас еще никто никем не назначал, к тому же ее успех — это наш успех!

— Ах ты, мудрец Димитрий, — с иронией произнесла Романа. — Но хочу признаться, мне за нее слегка тревожно.

Юноша перестал жевать.

— Причина?

— Ей поручили какое-то задание. Конечно, они знают, что делают, но лучше бы ее оставили на время в покое.

— Задание? Еще одно? — удивился Димитрий.

Новость его огорчила, почему, он и сам не понял.

— Да, очень странно.

— Значит, у них не было выбора. Уверен, она ничем не рискует, — произнес он без особой убежденности.

— Ну а как у тебя с Диланом?

— Тоже хорошо. Он отличный парень. То, что ему пришлось пережить, привело к тому… короче, ты понимаешь. Но он все преодолеет.

— У него для этого есть прекрасный пример.

Димитрий проигнорировал комплимент.

— А что за задание у Ланы?.. — спросил он, поневоле выдав своим вопросом заинтересованность. — Прости, забудь об этом.

— Так ты за нее волнуешься? — хитро усмехнулась Романа.

— Да не то чтобы волнуюсь, так просто…

— Ну-ну. В броне чувств прекрасного Димитрия, оказывается, появилась брешь?

Он недоуменно пожал плечами.

— Можно задать тебе вопрос? — перешел он в контратаку.

— Валяй.

— А почему, интересно, ты в меня не влюбилась?

Он уставился на подругу своими огромными глазами, придав им тот самый шарм, которому, по всеобщему мнению, невозможно было сопротивляться.

— А кто тебе сказал, что не влюбилась?

— Что, правда? Или ты издеваешься?

— Есть немного.

— Ладно, один ноль в твою пользу. Но ты не ответила.

— Твой метод обольщения уж слишком очевиден, да и твои возможности раздуты сверх меры. Тебе не нужно примеривать на себя разные улыбки и взгляды, чтобы заставить бледнеть наших девчонок. Ты — красавец от природы и полон очарования. Но есть в тебе некая самоудовлетворенность человека, которому дана власть над другими. А я — противница любой власти над собой, если она не основана на интеллектуальном преимуществе.

— Вот-те на! Заруби это себе на носу, Димитрий! — рассмеялся он, пряча за смехом смущение.

— Считай, что я участвую в твоем обучении правильному любовному поведению.

Оба прыснули.

— Кстати об этом, действуй поосторожнее с Ланой, — продолжила Романа.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответил Димитрий, по-свойски ей подмигнув.

— Ну да, конечно… Неужели ты думаешь, что я ничего не заметила?

— Ладно, оставь, я уже большой мальчик. Меня, впрочем, Дилан тоже беспокоит.

— Лия?

— Да. Думаю, он в нее влюблен. Ну а она… короче, ты все знаешь.

— Если им предстоит влюбиться, ты не сможешь повлиять.

— Но если бы он знал…

— Если ему суждено узнать, то сказать должна Лия.

Он согласился, глубоко вздохнул и положил вилку. Аппетит у него пропал.

Автомобиль притормозил возле неприметного кафе, одного из тех заведений, обильно рассыпанных по обочинам сельских дорог, что упорно цепляются за прошлое. Через витрину был виден полупустой зал с кое-где рассеянными клиентами: кучка пенсионеров резалась в карты, несколько одиночек уткнулись в телефоны, да еще пожилая дама вела с внучкой неспешную беседу.

— Сейчас каждому из вас будет дано задание, — объяснил Альдо, — во время которого вам придется мобилизовать все полученные вами знания и природные таланты. Напоминаю главные правила: используйте ваши навыки, в зависимости от ситуации старайтесь максимально адаптировать свои поведение и лексику к манере собеседника, сосредоточьтесь на цели, сохраняйте здравое мышление и старайтесь выполнить задание, что бы ни случилось.

Ученики кивнули.

— Начнешь ты, Дилан.

Подросток напрягся, сдвинул брови, весь обратись в слух.

— Мы с Ланой сядем за столиком кафе-бара. Ты войдешь спустя пару минут. Задача: сделать так, чтобы тебе предложили выпить газировки и дали десять евро. На все про все у тебя две минуты.

— Но… как я это сделаю?

— Найди способ, прояви смекалку и умение убеждать.

— Вообще-то стыдоба, правда ведь? — заметила Лана.

— Ничуть. Вам не предлагается ни красть, ни просить милостыню. Вы должны проявить креативность и хорошо сыграть роль, которая вам предложена.

Дилан не мог понять, почему Лана сочла неприемлемым такое задание. Он лично воспринимал все как игру, и ему нравилось чувствовать охватившее его возбуждение. Глаза его оживились, словно перед ним возникли одновременно тысячи разных сценариев.

На обратном пути троица продолжила «разбор полетов». Диланом испытание было пройдено более чем успешно. Он умело применил смекалку, которая для него была делом привычным, ведь ему приходилось всегда быть начеку, чтобы избежать агрессии отца, поэтому он с удовольствием играл на реакции и чувствах своих собеседников.

Лана, напротив, куда меньше вошла в роль. Испытание она тоже, разумеется, прошла, но ей очень не понравилось то, что приходилось лгать. В чем же состояло ее задание? Она должна была познакомиться на улице с пожилой угрюмой женщиной, сделав так, чтобы та пригласила ее к себе домой и рассказала о своей жизни. Уложиться нужно было в полчаса. Главной сложностью в этой попытке установить контакт с престарелой дамой, как ни странно, оказалась внешность Ланы.

Девушка решила, что будет изображать служащую, по заданию мэрии проводившую демографическое исследование в этой деревне. Когда восьмидесятилетняя старушка с ней поравнялась, Лана адресовала ей одну из самых обворожительных улыбок и предложила помочь той донести покупки. Старушка отказалась. Тогда Лана сделала огорченную мину и, готовая разрыдаться, поведала своей спутнице, что теперь уж точно ее уволят, раз никто не соглашался отвечать на вопросы ее анкеты.

«Мне едва удалось найти работу, это первая, куда меня взяли, а мне она очень нужна, иначе я не смогу платить за учебу, но, видимо, это совсем не мое», — простонала она вслед старушке. И тогда бабуля — ее звали Югеттой — окликнула девушку: «Так и быть, идите за мной, я отвечу на дурацкие вопросы этого бездельника мэра». В кухоньке стиля пятидесятых прошлого века, с массой «пылесборников» — букетиков из засушенных цветов — за чашкой чая старушка принялась отвечать на вопросы Ланы. Потом, очень скоро, ушла в сторону и разоткровенничалась, значительно превзойдя масштабы того, что требовалось Альдо. Лана видела, с каким удовольствием предавалась воспоминаниям старая одинокая женщина, наконец-то получившая благодарную слушательницу в ее лице. Девушка оставалась возле старой дамы больше часа, наплевав на выделенное ей время только потому, что считала бесчеловечным прервать собеседницу, и ничуть не заботясь о том, что в это время двое ее компаньонов изнывали от безделья в автомобиле возле маленького домика. Она охотно пробыла бы в ее компании и дольше, если бы не нужно было возвращаться в Институт, чтобы продолжить разыгрывать роль Сандры-Айши.

Все это Лана попыталась изложить Альдо, когда вернулась к машине. Он сказал, что вполне понимает ее чувства, однако напомнил о том, что правила нельзя нарушать. В заключение учитель сказал, что их сегодняшний опыт позволил им закрепить навыки того, как следует себя вести в непредвиденной ситуации, как убеждать людей, какими словами объясняться в том или ином случае.

По мере приближения к замку, а на этот раз они подъезжали с восточной стороны, Лана увидела небольшое строение, которое она прежде не замечала. Трехэтажный домик почти не просматривался из-за плотно обступивших его деревьев, являясь как бы продолжением ограды. Со стороны дороги попасть в здание можно было через маленькую калитку, но не исключено, что проникнуть туда можно было и через парк.

— Что это за дом? — спросила она у Альдо.

— Флигель.

— Кто там живет?

— Второй этаж занимает Антон, третий — Лео.

— А первый?

— Понятия не имею.

В начале своего пребывания в Академии Лана думала, что старики Антон и Лео живут где-то за пределами замка. Потом, убедившись в том, что они постоянно присутствуют в Институте, она решила, что оба директора занимают последний этаж замка, выше того, где располагались квартиры учителей. Теперь было ясно, что она ошибалась.

У входа в замок Альдо с ними распрощался, сказав, что на завтрашнем уроке им предстоит сделать подробный анализ проведенного практического занятия.

Когда Лана вошла в комнату, к ней тут же бросилась Романа.

— Ну что, урок Альдо тебе понравился?

— Так себе. То, что пришлось лгать, совсем не понравилось. Но то, что он объяснял по поводу поведения, умения убеждать, манеры обхождения с собеседником, безусловно, представляет интерес.

— Кстати, насчет лжи — она совсем безобидна и не имеет последствий.

— Верно.

Лана подробнее рассказала подруге о своем испытании, сделав упор на одиночестве старушки, на том, как ту переполняло желание говорить и рассказывать о прошлом, как, оживляя воспоминания давно ушедших лет, она словно проживала жизнь заново.

— Вот видишь, ты соврала, зато доставила старушке удовольствие!

Соседка по комнате согласилась:

— Ее одиночество тронуло меня бесконечно. Я подумала о том, что, наверное, закончу, как она. В полном одиночестве. Вот только будет ли у меня столько же воспоминаний?

— Ну, здравствуй, пессимизм! Не знаю, состаришься ли ты в одиночестве, но уж будь уверена — раз ты угодила сюда, воспоминаний будет с избытком!

— Это написано два часа назад, — объяснил Микаэль. — Он в Сети. Теперь твой ход. Ты опять спросишь, как можно помочь тому, что он называет «нашим делом». Главное, не забывай проявлять наивность. Идет?

Лана села перед монитором. Рядом находилась вся группа в том же составе.

— Какая чушь! — возмутилась Лана. — Как можно утверждать такие нелепые вещи?

— Не отвлекайся, — посоветовал Микаэль. — Оставайся в рамках своей роли.

— Он правда верит в то, что говорит?

— Ислам претерпел изменения, однако твой собеседник и его единоверцы считают: то, что было справедливо сотни лет назад, должно остаться незыблемым и в наши дни. Ведь и в нашей культуре были времена, когда жениться на девчонках не возбранялось. Давай же, Лана, продолжай!

— Стратегия амальгамирования,[22] глобализации, — прокомментировала Лана, отвернувшись в сторону. — Полная мешанина.

— Такова их тактика. И она оказывает воздействие на слабые умы. Продолжай.

Лана играла свою роль образцово.

Лане вдруг вспомнились рассуждения Димитрия. Он думал примерно то же. Но он никогда не принял бы методов салафитов или исламистов-фундаменталистов, чтобы покончить с несправедливостью.

— Не расслабляйся, Лана, — снова прошептал Микаэль, заметив ее волнение.

Прошло несколько секунд.

— Все уходят! — приказал Микаэль. — Лана, платок, живо!

Девушка закрыла волосы так, как ее научили.

— Выхожу на связь, — объявила она.

— Мы будем наблюдать с наших мониторов.

Лана увидела на экране компьютера свое лицо. Она ждала, когда покажется тот, кого звали Салебом, но на месте, где должна была появиться картинка, экран оставался черным.

Лана начала произносить слова «символа веры», который всегда читают, принимая ислам. Текст молитвы был записан на листочке и находился позади экрана, но она в нем не нуждалась, поскольку намеренно выучила его наизусть.

— Черт! Он отключился! — взревел Микаэль.

Лана почувствовала себя виноватой, что ей не удалось его удержать.

— И все же мы значительно продвинулись, — заметил Пьетро. С предыдущими кандидатами, чтобы подойти к такому результату, ему требовалось от недели до трех.

— У нас просто нет столько времени, Кевин вот-вот будет посажен на самолет.

— Он наверняка сделал запись сеанса связи или снимки экрана. Возможно, чтобы показать сообщникам. А может, и Кевину, кто знает? Не исключено, что он показал ему созданный профиль в фейсбуке. Если так, то Кевин поймет, что мы в курсе, и попытается выиграть время.

— Это все только предположения… Я опасаюсь худшего.

У Ланы возникла идея.

— Почему бы тогда не попробовать ускорить процесс? — предложила она.

— Каким образом? — спросил Микаэль, заинтригованный.

— Дав им понять, что я оказалась в безвыходном положении и нужно срочно что-то делать.

— Что ты имеешь в виду?

— Например, родители узнали об обращении в ислам и выставили меня за дверь или решили отослать меня к дяде в Соединенные Штаты. Или же обратились в соответствующую организацию, попросив помощи… Что-то в этом роде.

— Рискованно, — возразил Микаэль. — Он может решить, что если за дело взялись родители, они смогут на него выйти. И тогда он прервет общение.

— А если сказать, что я просто сбежала, испугавшись возможного давления со стороны родителей? Прикинуться этакой бунтаркой?

— Без разницы. Ты — несовершеннолетняя. Он подумает, что полицейские будут обыскивать твою комнату, просмотрят переписку, почту… Для них это слишком опасно.

— Тогда… я могу заявить, что собираюсь сбежать из дома, так как больше не выдержу. И по его реакции мы сообразим, что делать дальше. Либо он мне скажет оставаться на месте, чтобы он нашел решение, либо предложит перебраться в лагерь, — добавила Лана, убежденная в действенности своего плана.

— Но Салеб может счесть тебя слишком сложной и неуправляемой, тогда он прекратит с тобой всякие контакты, — задумчиво проговорил Микаэль.

— Мне кажется, она права, — вмешался Пьетро. — В любом случае стоит попробовать.

Начальник Службы экстренной помощи оценил возможные сценарии и риски.

— Хорошо. Но прежде я посоветуюсь с Лео и со своей группой.

Лана встала, собираясь уйти. Когда она удалялась, Микаэль ее окликнул:

— Лана!

— Что?

— Браво!

Она опустила глаза, смущенная комплиментом, произнесенным в присутствии всех и сделанным человеком, которого никак нельзя было заподозрить в сентиментальности.

На этот раз занятие по французскому языку, которое проводила Зоя, было посвящено автобиографическому жанру. Для ребят эта тема имела особенное значение. И если некоторые ученики внимательно ее слушали, завороженные увлекательным рассказом с множеством примеров, которыми Зоя пересыпала свои объяснения, то другие напряженно спрашивали себя, а могли бы они однажды вот так поведать другим о своем детстве и ранней юности и могло ли вообще это кого-то заинтересовать?

В числе последних был и Дилан. Несмотря на уважительное отношение к Зое и то безмерное восхищение, которое он искренне питал к преподавательнице, подросток и на минуту не смог по-настоящему проникнуться этой темой.

Он скосил взгляд на Лию. С отсутствующим видом девушка чертила какие-то каракули, дуги и кружочки в тетради. Дилан был поражен. Уроки литературы были ее любимыми; обычно Лия всегда высказывала свое мнение, приводила примеры, задавала вопросы. Но на этот раз она, похоже, совсем не слушала и сидела молча. Может, девушка, как и он сам, боялась, что ей придется выставлять на всеобщее обозрение собственные воспоминания? О ней, кстати, он совсем ничего не знал. Почему она никогда не касалась этого во время их бесед? И почему его никогда не соблазняла мысль расспросить кого-нибудь из воспитанников, чтобы узнать о ней хоть что-нибудь?

— Кто мне назовет основные виды произведений, принадлежащих к автобиографическому жанру? — задала вопрос Зоя.

Удивленная поведением Лии, учительница решила спросить ее.

— Лия, ответь.

Девушка сделала вид, что не услышала вопроса, и продолжала чертить каракули. Пораженные, ученики обменивались подозрительными взглядами.

— Лия, пожалуйста, ответь!

— Эпитафия, — отрезала она бесцветным голосом, продолжая рисовать.

Зоя улыбнулась, от чего ее тонкий шрамик сделался похожим на большую морщину.

— Дневник! — выкрикнула Синтия.

— Отлично, — похвалила Зоя. — Дневник действительно один из самых ярких и особенных видов этого жанра, которому присуще определение «личный», ибо он не обращен к читателю. Стиль и форма дневника часто используются романистами, отчего они становятся поистине бесценными свидетельствами той или иной исторической эпохи. Так что зачастую личные дневники, особенно знаменитых писателей, предназначавшиеся для того, чтобы их держали в секрете, оказываются со временем опубликованными.

— Это отвратительно, — подала голос Синтия. — Нарушение неприкосновенности частной жизни.

— Да, верно. Правомочность таких публикаций можно оспорить. Кто еще назовет?

Дилану отчего-то вспомнились долгие часы одиночества, которые он проводил, запертый в сарае или работая в поле. Он тоже вел тогда своего рода дневник, но в голове, а не на бумаге. Это было бесконечное повествование о его жизни, помогавшее держаться, выражать его усталость, бунт, непонимание. Мог ли он все это записать на бумаге, если бы даже был способен? Нет, не мог, он слишком боялся, что отец прочтет и узнает о его помыслах. А слова, ведь на бумаге они выглядят иначе, намного жестче, чем, к примеру, затерянные и со временем умирающие в мозговых извилинах.

Зоя написала на доске разные виды автобиографических произведений, но это Дилана не интересовало.

Прежде, когда он был уверен в том, что вокруг никого не было, он иногда громко разговаривал сам с собой, поверяя ветру свои надежды и чаяния. Это помогало чувствовать себя намного лучше. Почему? Потому что проговоренные таким образом мечты оживали, становились почти ощутимыми. Потому что он нарушал молчание природы — не простое молчание, а гудящее тысячью голосов, правда, не людских, — и слышал тогда хоть чей-то человеческий голос, даже если это и был его собственный. Нормален ли он? Интересно, а другие так делают? Как бы так изловчиться и спросить у них, чтобы не показаться сумасшедшим? Единственной, кому он мог бы довериться, была Лия. Она никогда его не осуждала, а даже на самые наивные вопросы всегда отвечала доброжелательно. Повернувшись в ее сторону, Дилан увидел, что девушка сидит, обхватив голову руками. Неужели она плакала? Он выпрямил спину, напрягся, тайно наблюдая за подругой. Она вдруг подняла голову и обвела класс пустым взглядом. Вдруг глаза ее остановились на нем, и у Дилана появилось ощущение, что она хотела ему что-то сказать. Лицо Лии было белым как полотно.

Он попытался спросить ее, приподняв брови, но Лия тут же отвела взор, встала с места, взяла свои вещи и неверным шагом побрела к выходу.

Зоя была больше испугана, чем возмущена, этим внезапным уходом. Она, извинившись перед классом, вышла и догнала Лию в коридоре. Стояла мертвая тишина. Бывало ли такое с Лией когда-нибудь прежде? У девушки часто менялось настроение, это правда, но Дилан никогда не видел, чтобы она вот так, без спросу, уходила с занятий. Наверняка она плохо себя почувствовала.

Вернувшись, Зоя ничего не стала объяснять и продолжила урок.

Лана прошла в комнату Микаэля, которая ничем не напоминала кабинеты других преподавателей. Как и в хакерской, на стенах располагались контрольные экраны, только везде царил образцовый порядок, полностью соответствовавший тщательности и предельной собранности, характерной для начальника Службы экстренной помощи, когда тот занимался разработкой очередной операции. Единственной выбивавшейся из общей картины деталью была подвешенная к потолку боксерская груша. Одну из стен занимали карты, утыканные цветными булавками, и невозможно было понять, что на них изображено — отдельные регионы или страны. Лана невольно спросила себя, для чего они предназначались. Булавками были отмечены другие подобные учреждения? Или речь шла о местонахождении выпускников Академии? На стене напротив висела целая галерея портретов юношей и девушек.

— Это бывшие воспитанники? — спросила она.

— Некоторые, да. Другие — нет.

Увидев изумление, написанное на лице девушки, Микаэль пояснил:

— Это — мои промахи.

Произнес он это глухим голосом, проникнутым печалью, и в то же время каким-то нетвердым, будто хрупким, чего она уж никак не ожидала от человека такой силы.

Лане захотелось узнать побольше, но она постеснялась спросить и удовольствовалась этим ответом.

— Лео одобрил твое предложение, — сообщил он.

Выслушала Лана эту информацию без особой гордости. Становясь реальностью, придуманный ею план автоматически делал ее ответственной за возможный провал.

— Но он предложил продвинуть логику твоего поведения еще дальше.

— То есть?

— Пару дней ты вообще не будешь отвечать на сообщения. Так что когда ты расскажешь о ссоре с родителями, все будет выглядеть более правдоподобно. В течение этих сорока восьми часов твоего молчания он будет в растерянности, станет задавать себе вопросы, возможно, волноваться, строить различные гипотезы: возможно, ты его послала подальше, струсила или… тебя разоблачила твоя семья.

Девушка оценила такую тактику, отдавая должное интеллекту Лео и его знанию тонкостей человеческой души.

— Но он тоже может меня послать подальше, — добавила она тем не менее.

— Правильно.

— Но вы в это не верите?

— В игре вероятностей я делаю ставку на алчность. Уж больно ты для него привлекательна как агент. Приняла ислам, порвала со своей средой, достаточно управляема и… красива. Он просто обречен на то, чтобы мечтать поскорее тебя завербовать.

Последний аргумент вогнал ее в краску, и она мысленно себя отругала за глупость. Но Микаэль всегда был настолько серьезен, холоден и казался таким отстраненным, что едва ли она могла ожидать от него такого чисто мужского суждения об ее внешности.

— Воспользуйся передышкой и хорошо проведи выходные, а вечером в понедельник продолжим.

Дилан еще наслаждался своим любимым десертом — фланом, — когда ему сказали, что его зовет Лювна. Обеспокоенный, он ринулся к ней в кабинет. В прошлый раз, когда его вызвали прямо с занятий, Лео сообщил нечто такое, что выбило у него почву из-под ног, подорвав самые основы его еще совсем недолгой жизни… Что могло произойти на этот раз?

— Прошу тебя, присядь, пожалуйста, — попросила Лювна.

Он подчинился.

— Хочешь пить?

— Нет, спасибо.

— А я принесу себе воды. Буду здесь через пару минут.

Вернувшись, Лювна поставила стакан на стол, открыла ящик и достала оттуда кусок черной ткани.

— Сейчас мы выполним с тобой небольшое упражнение.

— Упражнение?

— Это входит в процесс обучения.

Ах, вот оно что! Успокоившись, Дилан начал дышать ровнее.

— Надень это на голову.

Он взял в руки что-то вроде капюшона, в котором не было отверстий. Сейчас он полностью погрузится в темноту.

— Я… не хочу.

— Надевай, — повторила она. — Ты мне доверяешь или нет?

— Конечно, доверяю.

Словно получив приказ нырнуть в бездонное озеро, подросток сделал глубокий вдох и натянул на голову колпак. Горячее сдавленное дыхание вырвалось у него через нос, и сердце заколотилось от страха задохнуться.

Но ему нечего бояться, нужно было просто довериться во всем Лювне.

— Постарайся описать как можно точнее эту комнату.

— Но… я не обращал внимания… Ведь я не был в критической ситуации.

— Я тысячу раз повторяла, что ситуация становится критической, лишь когда появляется непосредственный риск. Иными словами, когда становится слишком поздно. И я просила вас выработать в себе привычку автоматически визуально запоминать места, в которых вы оказываетесь, и расположенные там предметы, чтобы эта привычка постепенно перешла в рефлекс. Или не просила?

— Да, это так… Но мы ведь в Институте!

Голос его звучал слабо, как это случалось порой в его ночных кошмарах.

— Именно в Институте вы учитесь и тренируетесь, что здесь не так?

Все аргументы Дилана были напрасны, ему только оставалось стараться ровно дышать и сконцентрироваться.

— Справа есть стеллаж, дверь в одну ячейку открыта, — неуверенно начал он.

— Цвет?

— Серый. Слева стоит коричневый шкаф, и еще столик на колесиках позади письменного стола, на нем сложены папки. Верхняя в желтой обложке. На подоконнике, кажется, с одной стороны стоит цветок в горшке, с другой — кактус. Или нет, карликовое деревце. На правой стене карта в рамке, похоже, это старая карта мира.

— Что еще?

— Позади меня вешалка.

— Отлично вывернулся. Если уж быть вешалке, то только там. Не вздумай блефовать.

— Простите. Ну вот… пожалуй, все.

— Ладно. А теперь назови мне предметы в кабинете, которые могут послужить тебе оружием, если ты подвергнешься нападению. И покажи пальцем места, где они расположены.

Дилан снова постарался сосредоточиться, призвав на помощь образы, которые успели запечатлеться в его мозгу, чтобы постараться воспроизвести их в деталях, согласно методике Лювны, которую она им преподавала.

— Возможное оружие… Стул, на котором я сижу: я могу им воспользоваться для обороны и атаки. Стакан, что вы поставили на стол: можно его бросить или воспользоваться им как кастетом. То же и графин. Ручка на вашем столе может послужить холодным оружием. Стекло окна: разбив его, я получу режущие осколки. Настольную лампу можно запустить…

Он заколебался отчего-то и прервал свою речь.

— Ах да, вот еще что… В вашей аптечке есть ножницы!

— Отлично.

— Это, наверное, все.

— Хорошо, можешь снять капюшон.

Подросток снял колпак и весь в поту принялся обшаривать глазами кабинет.

— Вот черт! Я многое забыл назвать.

— Нет, все прекрасно, Дилан. Достаточно полно. Неудивительно, что ты не обратил внимания на предметы, находившиеся позади тебя. А среди них достаточно «потенциального оружия».

Он увидел палку, отвертку, молоток и ножик, вероятно, специально там положенные, чтобы заставать ребят врасплох. Разочарованный, Дилан низко опустил голову.

Лювна великодушно улыбнулась.

— Благодарю, ты можешь возвращаться на занятия.

Попрощавшись, он направился к двери.

— Дилан!

— Да?

— Это было не просто хорошо, а здорово!

— Пфф…

— И знай, что мне очень понравилась твоя попытка помочь испытуемому во время последнего теста.

— Тогда я угодил в ловушку.

— Ты не должен себя упрекать. Я счастлива, что ты — вместе с нами. Ты отличный парень, Дилан!

Лицо подростка просияло:

— До следующего раза, уж тогда я точно ничего не упущу!

— Не сомневаюсь.

Когда Лане сообщили о предстоящем визите матери, девушка была не столько удивлена, сколько встревожена. Она надеялась, что с прежней жизнью было покончено, ей едва удалось отделаться от гнетущих воспоминаний и порвать с прошлыми привязанностями. Еще и потому, что та, которая для нее много значила, но которую она считала ответственной за свои злоключения, вдруг возникла из небытия, да к тому же без предупреждения.

Лана дважды звонила матери после того, как оказалась в Институте, но разговоры носили отстраненный характер, будто пребывание дочери в этом заведении были частью педагогической программы, которую они выбрали вместе. Короткие, лишенные теплоты разговоры, сосредоточенные на бытовой стороне жизни в Академии: «У тебя просторная комната?», «Ты хорошо питаешься?», «Подружек успела завести?». Она отвечала матери в том же тоне, поскольку знала, что та делала над собой усилие, чтобы казаться трезвой. Но по едва заметным изменениям в интонации, слегка тянущимся слогам в конце фраз девушка догадывалась, что мать продолжала пить. И тогда она решила, что больше не станет о ней думать. У Ланы не хватило бы сил одновременно справляться со сложностями новой жизни и с переживаниями, в которые ее погружало неблагополучие матери. Не из-за эгоизма, а исключительно из-за чувства самосохранения. Она вернется ко всему этому позже, когда станет сильнее. Настоящее должно полностью принадлежать ей, ей одной, если она надеется когда-нибудь познать лучшее будущее. Так что больше на звонки матери она не отвечала, и Натали тоже перестала выходить на контакт.

И вот в это воскресенье, не предупредив, мать решила ее навестить.

Зачем, интересно? Сообщить что-то важное? Возможно, она спохватилась и теперь решила потребовать дочь обратно? Не явится ли она пьяной, так что Лане будет стыдно перед товарищами и учителями? При нормальных отношениях она могла бы чувствовать радость, даже восторг от неожиданного посещения матери, но, направляясь к приемной, девушку снедало лишь чувство тревоги.

Пойти на вечеринку она категорически отказалась, несмотря на все уговоры Романы. Лана нуждалась в разрядке, ей хотелось вздохнуть свободно, побыть одной. Остаться в одиночестве и насладиться чтением, послушать музыку, погрызть сладости, короче, посвятить время самой себе.

«Крестная мать» вошла в ее положение, понимая, что Лане требовался покой после напряженной недели участия в таинственной операции, и от встречи с матерью, к счастью, окончившейся лучше, чем можно было ожидать.

Тема вечеринки была такой: «История. Мужчины и женщины». Романа нарядилась кроманьонкой, а для Ланы она выбрала одежду знатной поселянки былых времен, на случай если та передумает, но девушка предпочла напялить футболку и завалиться в постель, погрузившись в чтение книги Ромена Гари, которую ей посоветовала Лия. С первых же страниц романа «Обещание на рассвете» у нее появилось желание его бросить. Отношения автора с матерью сразу вернули ее к собственной реальности. Но, завороженная красотой стиля, она увлеклась и теперь с жадностью глотала страницу за страницей, не забывая о шоколаде и мармеладках.

Она уже два часа наслаждалась колдовским языком Гари, когда в дверь постучали. Неужели Романа явилась по ее душу? Да нет, зачем стучать в собственную комнату? Может, кто-то из Службы экстренной помощи пришел сказать, что ей следует занять свой пост раньше положенного? Вот уж некстати так некстати!

— Войдите! — неохотно бросила она.

На пороге появился Димитрий. Лана приподнялась и натянула одеяло на футболку.

— Прости, я тебя побеспокоил? — спросил он.

— Нет! Вернее… Я просто не ждала гостей.

— Извини… Вот, решил узнать, все ли у тебя в порядке.

— Большое спасибо.

Смущенная его присутствием и собственным внешним видом, но растроганная участием, она пожалела, что не догадалась взглянуть в зеркало, прежде чем разрешить гостю войти.

— А в кого ты переодет? — решила она отвлечь внимание Димитрия.

— В гладиатора, — ответил он, снимая куртку и обнажая великолепные бицепсы.

— Не упускаешь случая, как я погляжу, чтобы выставить напоказ мускулы! — шутливо заметила девушка.

— А ты… ты переоделась в депрессивного подростка типа «никто меня не любит, не жалеет, ненавижу ваш прогнивший мирок».

— Да ничуть я не депрессивна, просто немного устала!

Когда он приблизился, она увидела у него на шее медальон с символом Института.

— Можно присесть?

— Пожалуйста.

Увидев Димитрия рядом с собой, на кровати, она испытала огромное волнение: он был совсем близко, полуобнаженный, да она и сама была лишь в легкой футболке, кстати, очень непрезентабельной.

— О, ты объедаешься сладким! — засмеялся он, увидев коробку, выглядывавшую из-под одеяла.

— Почему объедаюсь? Так, хрумкаю себе понемногу.

— Все симптомы аффексьонитки.[26]

— Аффексьонитки?

— Аффексьонизм — это патология, свойственная подросткам, которым не хватает привязанности.

— Да? Что-то я о такой не слышала!

— Немудрено, я только что ее придумал.

Она улыбнулась.

— Тогда почему ты такая грустная? Из-за посещения матушки?

— Ты, вижу, уже в курсе.

— Не забывай, что я ветеран, а значит, ко мне стекается вся информация.

— Не сердись, но мне не хочется поднимать эту тему.

— Хорошо. Но ты твердо намерена провести вечер в одиночестве?

— Собиралась.

— Собиралась поработать над своим моральным обликом, читая «Обещание на рассвете»… — проговорил он, взяв в руки книгу. — Вижу. Ладно, тем хуже для тебя… А я-то хотел тебе предложить интересную прогулку в одно секретное местечко.

Димитрий встал.

— Секретное? Что это значит?

— Да не важно. Если нужно отдохнуть, отдыхай.

— Нет, скажи: что за секретное местечко и где оно находится?

— Забей! У тебя не то настроение, я только мешаю, тебе нужно побыть одной и все такое, понимаю, — проскандировал он, направляясь к двери.

— Постой!

— Что?

— Какое местечко? Какой секрет? Ты не имеешь права сделать такой намек и смыться!

На лице юноши заиграла победная улыбка.

— Ладно, собирайся.

Тоже засмеявшись, Лана поднялась, натянула джинсы и поверх футболки набросила куртку.

С тех пор как Лия ушла с урока литературы, Дилан больше ее не видел. Он надеялся встретиться с ней на субботней вечеринке, но и там она не появилась. Расспросив знакомых, он, к своему большому огорчению, убедился, что никто ничего не знает. Димитрий, который гордился тем, что ему обо всех всегда все известно, ушел с праздника до того, как Дилан успел к нему обратиться, да и утром он тоже отсутствовал.

В столовой Дилан оставался до последнего, до самого окончания завтрака, в надежде, что Лия все-таки придет. Напрасно. Разочарованный, он решил поискать подругу в ее комнате. В отличие от других девушек, Лия предпочла одиночество и поселилась одна. Подросток постучал. Сначала тихонько, потом посильнее. Чувствительная ко всему, что касалось неприкосновенности ее частной жизни, Лия могла разозлиться, если бы ее разбудили, но он предпочел рискнуть, нежели терзаться неизвестностью. Не получив ответа, он громко произнес ее имя.

— Когда прекратится это безобразие! — раздался чей-то голос. — Ты меня разбудил!

Голос принадлежал Синтии, той самой певице, что приветствовала его в день приезда. Девушка, в ночной рубашке, непричесанная, приоткрыла дверь соседней комнаты и угрожающе нацелила на него палец.

— Прости, пожалуйста. Это… я хотел узнать, куда подевалась Лия?

Синтия сразу смягчилась:

— Лия… Она в больнице, — огорченно произнесла Синтия.

— В больнице? Что случилось?

— Не знаю. Вчера пришел врач и забрал ее, — проворчала девушка, прежде чем закрыть дверь.

Дилан сбежал по лестнице вниз. В больнице? Почему? Кто ему объяснит, как она там оказалась? Он подумал о Лео, который по воскресеньям после завтрака принимал у себя воспитанников, желавших с ним поговорить, и направился в его кабинет.

Ворвавшись туда, Дилан увидел перед собой непроницаемо спокойного учителя.

— Извините, но я… Лия…

На лице Лео появилось выражение неловкости.

— Сейчас я занят, Дилан, — строго сказал он, указав на сидевшего напротив подростка. — Подожди снаружи. А потом я обязательно тебя приму.

— Но я только хо…

Непреклонность директора заставила Дилана оборвать фразу на полуслове, он склонил голову и закрыл дверь.

Пока он ждал, в голове его прокручивались разнообразные сценарии, от самых безобидных до драматических.

Через четверть часа Лео освободился и пригласил Дилана в кабинет.

— Лию положили в больницу, — произнес директор, сразу перейдя к делу.

— Я знаю, но… почему?

— Она заболела, и пришлось ее туда поместить.

— Что-то серьезное?

Несколько секунд преподаватель молчал.

— Нам должен позвонить врач.

Ответ подростка не удовлетворил. Стоявший напротив человек всегда был полон оптимизма, однако на этот раз ничего подобного в его словах не прозвучало.

— Но что все-таки с ней?

— Я не могу ответить на твой вопрос, Дилан.

— Потому что не знаете или потому что не хотите?

— Мне запрещено говорить о том, что касается личной жизни Лии.

— Какая чушь! — не выдержал парень. — Я просто умираю от беспокойства!

— Это я понимаю.

— Могу я ее навестить?

— Сожалею, Дилан, это исключено.

Тот взглянул на него с ненавистью и презрением.

— Послушай, я сейчас позвоню в больницу, — предложил с примирительным выражением лица Лео. — Выйди пока, я обещаю, что скоро сообщу тебе новости. Если они будут, конечно, ладно?

Дилан покинул кабинет еще более взвинченным, чем в первый раз. Почему директор не захотел дать ему послушать разговор с врачом, и это был Лео, который всегда ратовал за искренность?

Через несколько секунд преподаватель вышел.

— Врач сказал, что она в порядке. Но несколько дней ей предстоит пробыть под наблюдением.

— Но…

— Это пока все, что я могу тебе сообщить, Дилан, — прервал он подростка. — Постарайся получше провести свой выходной. А когда она вернется, вы обо всем поговорите.

Дилан сдержанно поблагодарил директора и направился к себе.

— Хорошо проработала сценарий? — спросил Микаэль у Ланы, вернувшейся на свой пост «агента под прикрытием» в понедельник утром.

— Да. Родители узнали, что я приняла ислам, от моей подруги. В пятницу мы здорово поскандалили, я сожгла все мосты и ушла из дома. Переночевала в убогой гостинице, единственной, где с меня не потребовали документов. Но дольше оставаться там я не решилась: уж больно подозрительными казались постояльцы. Идти мне было некуда, и я вернулась домой. Так что теперь родители решили поручить меня одной католической организации, чтобы мне как следует промыли мозги. Компьютер у меня отобрали, но мне удалось выйти в Сеть по телефону.

— Все правильно. Главное, чтобы они поверили в твою решимость и отчаяние, а также в то, что дело срочное. После вашего последнего сеанса Салеб отправил множество сообщений. Он забеспокоился. Мы специально попросили тебя прийти в это время, потому что он никогда не выходит на связь рано. И ты не появляйся раньше половины одиннадцатого. Надо сказать, он торчит в интернете допоздна, распространяя свои пропагандистские штучки и рыская по социальным сетям в поисках новых жертв.

— Вы не опасаетесь, что подключение к делу родителей его отпугнет?

— Такая вероятность существует, но приходится рисковать. Времени в обрез.

Лана открыла свою фальшивую страничку в фейсбуке. Там уже было четыре сообщения, из которых последнее особенно ярко свидетельствовало о нетерпении собеседника:

— Ладно, я приступаю, — объявила Лана, кладя пальцы на клавиатуру.

Прошло несколько секунд, и он ответил.

Лана изложила события легенды, обильно пересыпая сообщение орфографическими и прочими ошибками.

Когда Салеб вышел из Сети, Лана спросила:

— Теперь можно идти на занятия?

— Нет. Он способен выйти на связь в любой момент. Помни, что ты — в безвыходном положении и ждешь его ответа, — посоветовал Микаэль, прежде чем уединиться с Пьетро в комнате для «чайников».

Итак, Лана осталась сидеть перед клавиатурой, уставившись на монитор, и мысли ее сами собой упорхнули к событиям выходных дней. Она то боролась со вспыхнувшим в ней чувством к Димитрию, то убеждала себя в невинности их отношений, признавая, однако, что с недавних пор ее переполняет ощущение счастья, незнакомое прежде. Потом она вспомнила о Кевине, жизнь которого, возможно, держится сейчас на волоске, и мысленно отругала себя за непростительное легкомыслие. Кевин… вот с ним она ничего подобного не испытывала, даже когда они вместе гуляли. Просто ей хотелось иметь парня, ничем не отличаться от остальных… Эта мысль вдруг привела ее к осознанию того пути, что она прошла всего за несколько недель пребывания здесь. Из насмерть перепуганной, сомневающейся во всем, неспособной защитить себя девчонки она превратилась в уверенного, сильного и решительного человека.

— Выпьешь кофе? — хорошенькая девушка азиатской внешности протягивала ей поднос с кофе и печеньем.

— Меня зовут Амандина.

— Спасибо, — поблагодарила Лана, взяв стаканчик.

Амандина, похоже, была самой младшей из числа «компьютерных гениев».

— Как ты, не слишком трудно? — поинтересовалась последняя.

— Да нет, я просто выдаю заготовки, и все.

— Но ты делаешь это с умом.

— Спасибо.

— Можно мне присесть? У меня как раз небольшой перерыв.

— Конечно.

Амандина разместилась рядом.

— Давно ты здесь работаешь? — спросила Лана.

— Три года. Я тоже была воспитанницей Института, а после выпуска решила пойти по компьютерной части, чтобы дальше совершенствовать полученные здесь навыки. Чего только я не перепробовала, где не работала — и на предприятиях, и в разных хакерских группах. Поднатаскалась неплохо, но в конце концов решила вернуться сюда.

— И не было соблазна пойти в частный бизнес?

У девушки вырвался презрительный смешок:

— Не было. Обслуживать патрона, единственная цель которого — купить себе роскошную яхту, нет, такое меня никогда не прельщало.

— Но и работа в Институте — вряд ли предел мечтаний для компьютерщика!

— Не скажи. Именно здесь мне на самом деле всегда и хотелось трудиться. Поскольку в этом есть реальный смысл.

— В Академии столько работы, что здесь требуется целая группа хакеров? — с иронией спросила Лана.

— Да, именно! И еще мы иногда оказываем услуги нашим бывшим выпускникам, если они в них нуждаются: для получения информации, усиления систем безопасности или создания специальных программ.

— И вы ишачите на них бесплатно?

— Да, бывает, что оказываем услуги даром, но обычно мы их продаем в соответствии со специально разработанным тарифом. Ведь это основная статья доходов Института. А ты уже решила, что будешь делать, окончив Академию?

— Пока нет.

Лана никогда не рассматривала свое будущее с профессиональной точки зрения. Раньше для нее «будущим» были ближайшие два-три дня, а в более отдаленной перспективе она иногда мечтала уехать за границу, например, продолжить учебу в США. «Стать взрослой» для нее означало «уехать из дома».

— А остальные как тут оказались? — задала вопрос Лана, показывая на приклеенных к экранам экспертов.

— Бьорг — гениальный программист. Легко мог бы разбогатеть, предложи он свои услуги какой-нибудь компании, но здесь он чувствует себя хорошо.

Упомянутый Бьорг, с белокурыми волосами ежиком, без конца поправлял сползавшие на нос маленькие очки. Глаза его беспокойно метались за стеклами, словно он читал комикс с затейливым сюжетом.

— Другое дело Санди, она — интроверт и не готова столкнуться с внешним миром, ей комфортно только перед монитором. Зато у нее феноменальные память и аналитические способности, позволяющие взломать любую систему безопасности. Она никогда не покидала стен Академии. Пьетро взял ее под свое крыло и всему научил.

Миниатюрная, почти тщедушная Санди выделялась из остальных постоянно нахмуренными бровями, словно ее работа требовала нечеловеческих усилий и сосредоточенности.

— Странная она немного, но замечательная, — подытожила Амандина. — Марко и Дени — близнецы. Работают всегда в паре, будто у них один мозг на двоих. Не важно, чей он на самом деле, их объединенных знаний по информационной безопасности хватило бы на целую группу из четырех-пяти человек, закончивших лучшие учебные заведения.

— Что-то не больно они похожи.

— Они — двуяйцевые близнецы, а среди них такое часто бывает.

Марко весил как минимум вдвое больше брата. Темноволосый, толстощекий, с пухлыми губами, казалось, он все делал раскованно, даже расслабленно, в то время как Дени — худенький, с тонкими чертами лица — производил впечатление нервного молодого человека: он раскачивался на стуле и все время почесывал лицо.

Раздавшийся сигнал дал всем понять, что пришло новое сообщение. Амандина вернулась на свое место, а Микаэль и Пьетро, соответственно, заняли пост рядом с Ланой.

— Великолепно! Подходим к кульминации сюжета! — восторженно возвестил Микаэль.

— Номер одного из наших мобильных, живо! — приказал Микаэль.

— Момент! — ответил Пьетро.

Амандина принесла стикер с цифрами. Лана тут же переслала их Салебу.

— Проклятье! — взревел Микаэль. — До центра, оказывается, будет промежуточный этап!

— Ответь, что тебе надо подумать, — предложил Микаэль.

— Нет, — запротестовала Лана. — Раз уж я на грани отчаяния и притом так предана делу, с чего бы мне отказываться?

— Ты не должна идти к какому-то незнакомцу. Мне совершенно это не нравится. Они никогда прежде так не поступали!

— Но они раньше и не были вынуждены действовать в такой короткий срок, который, по сути, мы им навязали, — возразил Пьетро.

— Я могу согласиться на встречу, а потом, уже на месте, струсить. Вам останется только проследить за связным, чтобы добраться до Салеба.

— Она права.

Микаэль колебался несколько секунд.

— Ладно. Но выторгуй себе побольше времени. Нам потребуется не меньше двух часов, чтобы добраться до места, где ты якобы живешь.

Когда связь прервалась, Микаэль обратился к Пьетро тоном, в котором чувствовалось напряжение, с которым в обычное время начальник Службы экстренной помощи справлялся без труда.

— Ей понадобится смартфон с сим-картой, соответствующей номеру, который ему отправили.

Потом он повернулся к Лане:

— Быстро сходи за рюкзаком. Возьми несколько вещей для виду, если он станет проверять. Тебе дадут деньги, и ровно через полчаса мы встречаемся возле входа. Мне еще надо кое-что обсудить с группой и предупредить Лео.

Как ни старался Микаэль говорить спокойно, Лана чувствовала, насколько он был взволнован. Отдавая распоряжения, он попутно обдумывал детали операции, прикидывал возможные риски, взвешивал все «за» и «против». Короче, находился целиком в своей стихии, а она включала опасность, действие, расчет, ответственность…

Амандина протянула Лане мобильный телефон под пристальным взглядом Пьетро.

— Он подключен к интернету, на случай если Салеб вдруг решит связаться с тобой прямо сейчас. Внутри смартфона жучок, так что мы сможем получать эсэмэски и прослушивать разговоры. К тому же мы будем знать о твоем местонахождении, даже при выключенном телефоне. Так что в любом случае группа будет за тобой следить.

Лана взяла сотовый. Амандина на секунду задержала на девушке внимательный взгляд.

— Все пройдет хорошо, я в этом уверена.

— Куда это ты намылилась?

Романа забеспокоилась, увидев, что Лана быстро побросала в рюкзак одежду и косметичку с туалетными принадлежностями. Не решила ли она вернуться домой? Если так, то что, интересно, такого могло произойти, чтобы она внезапно отказалась от задуманного?

— Эй, ответь наконец! Неужели сматываешься?

Соседка присвистнула.

— Еще чего. Иду на задание.

— Ах ты черт, а я перепугалась! На задание, говоришь? Значит, повод пугаться все-таки есть.

Тронутая ее вниманием, Лана заключила подругу в объятия, крепко прижав к себе.

— Не бойся, я вместе с Микаэлем и его группой.

— Мало для спокойствия, даже наоборот — это означает, что дело серьезное.

— Прости, я еще не собралась, а мне нужно быть перед входом в здание через двадцать минут.

— Вернешься сегодня?

— Да, но скорее всего поздно.

Они ехали уже около двух часов. Вела Лювна, а рядом сидел Пьер, мужчина лет тридцати, брюнет с зачесанными назад волосами, широкоскулый и с тонкими губами, порой заменявший Лювну во время занятий по боевым искусствам. Это был уверенный в себе человек, немногословный и спокойный. Микаэль, устроившийся на заднем сиденье, возле Ланы, казался напряженным. Сзади их машину сопровождал второй автомобиль с двумя сотрудниками Службы экстренной помощи, которых Лана прежде не видела.

Они несколько раз отрепетировали легенду, не сводя глаз со смартфона. Но Салеб так ничего и не написал. Микаэль стал подозревать, что тот мог отменить операцию.

— Через десять минут мы будем на месте. Давай, Лана, скажи, как ты будешь действовать.

— Да я уже пять раз повторяла! — взмолилась девушка. — Я прекрасно знаю, что делать.

— В последний раз!

Прозвучало это как приказ, и она, вздохнув, начала снова.

— Я отправлюсь на место встречи, которое укажет связной. Вы последуете за мной, но я вас не увижу. Придя туда, я сыграю роль впечатлительной дурочки на грани нервного срыва. Как только он скажет следовать за ним, я проявлю нерешительность, которая сильно подействует ему на нервы. Тогда я попрошу дать мне немного дополнительного времени, чтобы все обдумать. Он, разумеется, не согласится и станет меня убеждать. Я разрыдаюсь и подведу ситуацию к неминуемому разрыву: либо он плюнет на меня и уйдет, либо уйду я. Первый вариант был бы предпочтительнее, тогда я просто дождусь нашей машины, которая меня заберет. А вы последуете за ним, чтобы понять, кто он такой, взломаете его телефон и найдете координаты сборного пункта. Остальное… меня не касается.

— Хорошо, Лана. Все будет зависеть от твоего артистического таланта.

— Это я поняла.

Свернув на одну из улочек, машина остановилась.

— Подождем здесь, пока он с тобой свяжется. Поскольку мы находимся неподалеку от того места, где ты якобы живешь, есть шанс, что он назначит тебе свидание где-то поблизости.

Ждать пришлось больше двадцати минут, все это время они провели в напряженной атмосфере, не разговаривая друг с другом.

Когда раздался звонок, Лана схватила телефон.

— Соглашаться?

— Оно за несколько улиц отсюда, — прокомментировал Микаэль, посмотрев на экран своего телефона. — Ответь, что придешь.

— Если он пришлет новые указания, мы их тоже получим.

— Знаю.

— Ладно, иди. И ни о чем не беспокойся, мы будем рядом.

Взяв рюкзак, Лана открыла дверцу автомобиля.

— Используй на практике все, что узнала во время учебы, — посоветовала Лювна.

Девушка вышла из машины.

— Лана! — окликнул ее Микаэль. — Помни: никакой самодеятельности!

Она подняла глаза к небу и захлопнула дверцу.

Затем пошла в указанное место. Было ли ей страшно? Нервничала ли она? Нет. Девушка чувствовала возбуждение, однако, вопреки ожиданию, была абсолютно спокойна. Лана знала, зачем она это делает, осознавала свою роль в этой истории и думала о Кевине, который где-то там, наверное, умирал сейчас от тревоги, а вернее, от страха за свою жизнь. И потом, чего было бояться, если группа в любой момент готова была ее подстраховать? В момент, когда она уже подходила к кафе, пришло новое сообщение.

Они точно ей не доверяли. Лана выполнила все, что содержалось в инструкции, подбадриваемая мыслью, что «прикрытие» идет за ней следом.

Узнав о возвращении Димитрия, после первого урока Дилан бросился к себе. Войдя без стука, он увидел наставника и друга в странном виде: тот сидел на кровати, мрачный, обхватив голову руками.

— Димитрий!

— Привет.

— Мне нужно с тобой поговорить!

— Может, потом? — ворчливо ответил тот, явно раздосадованный. — Прости, я… немного устал.

Дилан был не просто обижен, а шокирован. Почему его «ангел-хранитель», всегда любезный и готовый выслушать, сегодня так безжалостно посылал его подальше?

— Черт! Да что с вами всеми сегодня творится! Никто не хочет меня слушать! Разве не тебя назначили моим «крестным»? Ты должен меня поддерживать во всем… разъяснять все непонятное…

Напоминание о его миссии, а главное, каким тоном оно было произнесено, что никогда не было свойственно его подопечному, смягчило сердце старшего товарища.

— Прости, пожалуйста. Я сейчас очень… беспокоюсь за одного человека.

— За Лию?

— Лию? Нет, с какой стати?

— В пятницу ей стало плохо на уроке. И Лию отправили в больницу. Лео не хочет ничего объяснять, но я чувствую, что здесь скрывается какая-то тайна.

Димитрий вздохнул, лицо его еще больше помрачнело.

— Ах, вот оно что.

— Лео сказал только, что сейчас ей лучше, но несколько дней она проведет там под наблюдением.

— Ну, так значит, новости все же хорошие.

— Вроде так… Но у меня ощущение, что происходит нечто… серьезное.

— Вот и у меня тоже.

— Так ты со мной согласен?

— Да нет, я думал о Лане.

— Она тоже в больнице? — удивился Дилан, который уже совсем ничего не понимал.

— Нет… Она сейчас на задании. Но у меня дурное предчувствие.

— Совсем как и у меня.

— Ну что ж, значит, остаток дня мы проведем одинаково: каждый будет беспокоиться о своем, — невесело пошутил «крестный».

Придя в бар и проведя в ожидании довольно много времени, Лана успела как следует изучить помещение, вход и выход, предметы, которые можно было использовать в качестве оружия, а также понаблюдать за клиентами. Благо их оказалось всего трое, тех, кто пришел сюда до нее: двое пожилых мужчин, которые обменивались редкими фразами, прерываемыми долгим молчанием, явно уже сильно набравшихся, да еще молодой человек возле окна, склонившийся над телефоном, занятый игрой, наверное.

«Встретимся через десять минут» — предупредило очередное послание, но она мариновалась здесь уже полчаса.

Лана села на банкетку, так, чтобы с ее места просматривался весь зал, как ее проинструктировали, и не спускала глаз с экрана смартфона в ожидании того, что Салеб напишет ей в фейсбуке. Но ничего не происходило. Не изменил ли он свое мнение о ней? Возможно, он чего-то опасался?

Девушка поневоле начала задумываться, сколько времени еще придется ждать, прежде чем она плюнет на все и покинет бар. И рассудив, что раз Микаэль никак не проявляется, стоит набраться терпения: в случае если операция будет отменена, он обязательно пришлет ей эсэмэску.

Вдруг послышалось какое-то движение.

Молодой человек, до сих пор поглощенный своим смартфоном, перешел за соседний столик и бросил быстрый взгляд в ее направлении. Наркоман, не иначе. Если он еще приблизится, надо будет любой ценой постараться его отдалить: ведь приятели Салеба могут подумать, что она пришла не одна. Внезапно молодой человек достал блокнот, вырвал листок и протянул ей. Она вздохнула, давая понять, чтобы ее оставили в покое, но встретилась с ледяным взглядом. И мгновенно осознала, что это и есть тот самый связной, которого она ждала. Она взяла бумажку и прочла написанное:

Лану охватила паника. Если они не будут разговаривать, Микаэль и его группа не узнают, что вербовщики послали связного. Пока она решила сработать под дурочку:

— Ах, а я-то думала… — громко сказала она.

Закончить фразу не удалось. Юноша тут же вскочил с места, вперив в нее яростный взгляд. Она схватила его за руку, чтобы удержать, и он сдался, приложив палец к губам и напоминая, что нужно хранить молчание. Лана подтвердила свою готовность, кивнув головой.

Связной снова сел, взял блокнот, перевернул страницу и написал, что она должна делать дальше.

Лана повиновалась. Она достала и показала ему конверт с деньгами. Юноша сделал знак бросить его туда же.

И это она была вынуждена стерпеть! Он ощупал ей спину, живот, но, надо сказать, весьма целомудренно. Пьяная парочка мужчин не обращала на них внимания, а хозяин заведения был занят на кухне. Молодой человек взял у Ланы телефон и тоже положил его в рюкзак.

Итак, все пошло не по плану. Главное теперь — не запаниковать. Сохранить голову холодной, ясно мыслить и полностью владеть собой.

Так вот оно что, значит, был второй выход. Раздраженная, что упустила такую важную деталь, Лана только сейчас осознала, что их операция провалилась. Если она будет молчать и оставит все свои вещи, Служба экстренной помощи никогда не узнает о ее местонахождении. Почему они прибегали к таким суровым мерам предосторожности? Подозревали что-то или же это была обычная процедура? Нужно было принимать решение. И быстро.

Существовало две возможности развития событий. Первая — отказаться от всего немедленно. Заговори она, и юноша немедленно отреагирует и исчезнет. Да, запаниковать, сыграть идиотку в очередной раз или возмутиться тем, что ей настолько не доверяют, и уйти самой. Она предупредит Микаэля, и он с группой проследит за связным. Увы, этот план имел слишком много минусов. Парень, несомненно, выйдет через заднюю дверь, сядет в белую машину и будет таков. Когда ее друзья окажутся на месте, его уже и след простынет. Салеб и его приспешники догадаются, что попали в ловушку, и судьба Кевина будет предрешена.

И вторая — сделать вид, что она готова подчиниться, продолжить игру, пойти до конца.

Тем временем молодой человек опять написал несколько строк и протянул ей блокнот.

Обратив на него взгляд, она увидела связного другим: он приветливо улыбался, и Лана отчего-то сразу приободрилась.

Девушка решила продолжить участие в игре. Да и так ли уж сильно она рисковала? Он сказал, что займется ее вещами, следовательно, будет вместе с ее телефоном, а значит, группа сможет за ним проследить. Она еще раз подумала о Кевине и окончательно утвердилась в своем решении.

Лана поднялась с места и направилась к запасному выходу из бара. Уже переступая порог, она услышала сигнал своего мобильного, доносившийся из рюкзака. Слишком поздно. Рубикон перейден. Может, это было точкой невозврата?

— Да чего они тянут? — нетерпеливо произнесла Лювна. — Она уже сорок минут ждет!

— Не нравится мне все это, — проворчал Микаэль.

Вдруг они услышали ее голос: «Ах, а я-то думала…»

И на этом все.

— К кому она обращалась?

— Понятия не имею. Давай подождем.

Они набрались терпения, но все было напрасно.

— Явно что-то происходит… Пошли эсэмэску.

Лювна набрала сообщение.

Через несколько секунд пришел ответ.

— Хорошо. Значит, все идет по плану, — облегченно проговорил Микаэль.

Прошли несколько долгих минут.

— Что-то не так. Больше не слышно ни черта, — сказал Микаэль.

— Пойду-ка я загляну в кафе, — предложила Лювна.

Кивнув, Микаэль дал разрешение.

Она вылезла из машины и прошлась перед баром с безразличным видом обычной прохожей, бросив быстрый взгляд внутрь. Но Ланы не увидела. Тогда она остановилась и осмотрела зал более внимательно. Снова не заметив там Ланы, она, предвидя упреки Микаэля, который не разрешал ей там появляться, и заранее обрекая себя на них, все-таки вошла. В кафе никого не было, кроме двух старых пьянчуг.

Сердце Лювны бешено заколотилось. Она включила микрофон.

— Кажется, у нас проблемы. Ланы в кафе нет.

Увидев столик с недопитой чашкой чая, женщина подошла ближе и заметила рюкзак. Она взяла его и просмотрела содержимое.

Микаэль стремительно ворвался в бар, напугав своим шумным вторжением стариков.

— Ну и?

— Она исчезла. Куртка, рюкзак, деньги и мобильный здесь.

— Вот черт! Они нас провели! — пришел в бешенство Микаэль. Он ринулся к стойке, за которой только что появился хозяин бара.

— Здесь была девушка, где она?

— Да, была. Она оставила свои вещи и вышла через заднюю дверь. Наверное, захотела покурить или позвонить по телефону.

Лювна и Микаэль обменялись тревожными взглядами. Женщина устремилась к запасному выходу.

— Был здесь кто-то еще?

— Молодой человек.

— Они вместе вышли?

— Нет, сначала она, а он позже.

— Они сделали нас! — воскликнул Микаэль в отчаянии. — Велели ей все оставить, чтобы исключить прослушку. Засомневались. Короче, сделали нас, как пустоголовых баранов!

Добежав до автомобиля, Микаэль рявкнул в микрофон:

— Всем-всем! Уровень опасности номер один! Повторяю: уровень опасности номер один! Лана пропала. Она оставила вещи со всеми жучками. Пьетро, собери записи с уличных камер видеонаблюдения. Также пришли мне все имеющиеся фотографии членов этой группы исламистов. Все это мне нужно немедленно! Лане грозит опасность!

В нем поднималась волна леденящей ярости. Его, опытного сотрудника, провели как несмышленыша! Девушка, имевшая смелость довериться ему, теперь подвергалась страшной опасности! Больше всего на свете он боялся ее потерять. Он вспомнил галерею портретов в своем кабинете, и по его вискам и спине заструился холодный пот. Нет, он обязан сделать все возможное и невозможное, чтобы однажды она не пополнилась фотографиями Ланы и Кевина.

На передних сиденьях машины сидели двое мужчин. На заднем находилась девушка, открывшая ей дверцу и сделавшая знак садиться.

— Привет! — бросила она делано приветливым тоном.

Мужчины ограничились молчаливым кивком.

— Саламалек.[27] Мое имя — Мариам. Это — Яс, а рядом с ним — Слим.

Яс, водитель, маленький, тощий, был обладателем редкой бороденки. Слим — высокий и грузный, чем-то озабоченный, заметно нервничал.

Лана сразу это почувствовала.

— А меня зовут Сандра, то есть теперь — Айша.

— Знаю.

— Ну и хитро же вы все задумали! Настоящие тайные агенты, — попыталась она пошутить.

— Уж извини, приходится быть начеку.

— Да, я понимаю.

Любезность Мариам показалась ей уж слишком приторной или, что еще хуже, — притворной. Сомнение закралось в сердце Ланы.

Автомобиль тронулся с места. Все продолжали молчать, что еще больше усиливало чувство неловкости, которое Лана стала испытывать с самого начала. Мариам не сводила нервного взгляда с экрана своего телефона.

— Куда мы едем? — осмелилась спросить Лана.

— Скоро узнаешь, — ответила девушка как раз в тот момент, когда звякнул мобильный.

Она открыла эсэмэску, и с ее губ сорвался нехороший смешок.

— План Б, — бросила она двум остальным.

Водитель прибавил газу.

— Что это за план Б? — поинтересовалась Лана, стараясь казаться равнодушной.

— Тот план, которому следуют в тех случаях, когда имеют дело с такими шлюхами, как ты! — ледяным тоном отрезала Мариам.

— Что?! Я не понимаю…

В мгновение ока Слим привстал, перемахнул через подлокотник и оказался на заднем сиденье рядом с Ланой. В его черных глазах полыхал гнев, побелевшие челюсти были стиснуты. Он с ненавистью уставился на нее, после чего изо всех сил дал ей пощечину. От неожиданности и боли из глаз Ланы полились слезы. Боль вскоре еще усилилась, когда он схватил ее за волосы и сбросил на пол.

— Сволочи, что же вы делаете! — заревела она, сопротивляясь.

— Заткни пасть! — прорычал тот, стараясь наступить ей на лицо, чтобы она не смогла подняться.

Волна ужаса накатила на нее. Только не поддаваться панике. Вспомнить, чему ее учили на первых занятиях, сохранять ясность мышления, усмирить страх, поискать рядом предмет, который может послужить оружием. Но прежде чем в ней родился какой-либо план, она почувствовала, как под кожу вошла игла. Она попыталась обернуться и увидела Мариам со шприцем в руке. Ей захотелось крикнуть, не допустить этого, но силы ее покинули. Тело Ланы стало легким-легким, да и мысли тоже. Звуки начали таять, мускулы расслабились, взор помутился. И сознание ее погрузилось в бездонную черную пропасть.

В кабинете Антона собралось все руководство Института. У директоров и преподавателей были напряженные и встревоженные лица.

— Номер телефона, использованного для отсылки сообщения с указанием места встречи, нам ничего не дает, — без обиняков начал Микаэль. — Сразу после исчезновения Ланы сим-карта была уничтожена. Номера автомобиля, зафиксированные камерой видеонаблюдения близлежащего банка, оказались поддельными. На момент, когда в него села Лана, там находились три человека, но, увы, изображение недостаточно четкое, чтобы можно было их идентифицировать. Зато человека, вошедшего в бар до прихода Ланы, вполне можно узнать: он тоже был снят камерой. Увы, в нашей картотеке его не оказалось. Мы разослали ориентировки своим людям в полиции и ждем от них ответа. Пока он — наша единственная зацепка.

Последняя фраза была произнесена с горечью. Затем слово взял Пьетро.

— Моя группа делает все возможное, чтобы найти их координаты. Ребята проводят мониторинг нужной зоны для определения телефонов, активированных за двадцать минут до и спустя двадцать минут после исчезновения Ланы.

— Итак, если начистоту, — заключил Антон еще более ледяным тоном, чем обычно, — результат пока нулевой.

— Так и есть, — согласился Микаэль. — По крайней мере на данный момент.

— Положение серьезное, — заявил Антон. — Теперь им известны наши намерения, и есть риск, что они попытаются выяснить у Ланы, кто мы такие. Если они установят нашу связь с Кевином, его ждет та же участь. А вы знаете, насколько эти… могут быть безжалостны.

— Не лучше ли нам обратиться в антитеррористическую службу? — предложил Лео.

— Мы уже передали туда информацию через наших людей, но в частном порядке, неофициально, — сказал Микаэль.

— Да, но возможности наших агентов на местах довольно ограниченны. А если мы направим официальный запрос, будут задействованы все силы и средства, имеющиеся в распоряжении полиции, и тогда поиски окажутся более плодотворными.

— Я не уверен, что им удастся сделать больше, чем нам, — заявил Пьетро.

— Но в противном случае мы рискуем заполучить серьезные проблемы, — возразил Антон. — Раздражение властей, если они узнают о нашей самодеятельности, обернется против нас, и тогда возникнет угроза для самого существования нашего Института.

— Все так, но речь идет о жизни двух молодых людей, Антон! — с раздражением произнес Лео.

— Учти, что закрытие Академии поставит под угрозу куда больше судеб: во-первых, теперешних воспитанников, а во-вторых, тех, кого мы могли бы спасти в будущем.

— Об Институте поговорим позже, — заметил Лео. — С нашими связями, думаю, мы сумеем выкрутиться. Ну а сейчас нам нужно как можно скорее найти решение и начать действовать.

— Послушайте, — вмешался Микаэль. — Провал операции — дело моих рук, и я несу за это полную ответственность. Так вот, я считаю, что нам стоит набраться терпения и подождать еще хотя бы несколько часов, прежде чем переходить к крайним мерам. Возможное опознание связного Ланы и результаты компьютерного мониторинга могут оказаться в этом деле решающими.

— Мы все ответственны за то, что случилось, — заявил Лео. — Решение использовать Лану для спасения Кевина мы принимали вместе. Информация об этой группе у нас была слишком скудной, мы не предполагали, что дело примет такой оборот, а механизм действий в случае нештатной ситуации не был разработан как следует.

— Короче, Микаэль, — отрезал Антон. — В твоем распоряжении четыре часа. Если решение не будет найдено, поступим так, как предложил Лео — уведомим полицию.

Участники совещания обменялись тревожными и многозначительными взглядами. На своем веку они успели многое повидать — и кризисы, и провалы, однако на этот раз на карту были поставлены жизни двух людей, а возможно, и само существование Академии.

Лана открыла глаза, но все вокруг было как в тумане. Скованные мышцы с трудом реагировали на сигналы мозга.

— Лана?

Сделав усилие, она приподнялась, сощурила глаза и лишь спустя несколько секунд узнала того, кто назвал ее по имени. И тогда девушка осознала все случившееся, остро и ярко, как это бывает в состоянии психоделического транса.

— Кевин!

— Как ты?

— Плохо. Кружится голова и тошнит.

— Да, они тебе вкололи достаточно.

Лана с трудом поднялась, заставила себя сделать несколько шагов и осмотрела помещение. Дверь была заперта на ключ, окна надежно заколочены досками. В середине комнаты стояла старая складная кровать с толстым матрасом. Ни единого предмета, который мог бы послужить оружием.

— Прости меня, Лана. Ведь ты здесь из-за меня. Я как следует облажался.

— Где мы?

— Похоже, в какой-то деревне. Не знаю. Они привезли меня сюда ночью.

— Ну-ка припомни и расскажи все, что тебе известно: об этом доме, местности и людях, которые нас здесь удерживают.

Самообладание Ланы удивило парня.

— Что-то вроде двухэтажной фермы. Внизу находятся кухня, гостиная и столовая. На втором этаже — помещения для рекрутов и их сопровождающих. Мы с тобой находимся в самой дальней комнате по коридору. Сейчас в доме семь человек: четверо членов группы и трое кандидатов на отправку.

— Почему тебя держат взаперти?

— Они поняли, что ты участвуешь в моем освобождении. По отправленному тобой письму они определили IP-адрес и узнали, что ты живешь неподалеку от меня. Ты сказала, как и я, что тебя завербовал Салим. Тогда они спросили, знаком ли я с тобой? Я ответил, что не знаком, и понял, что вы начали меня искать.

— Такова и была цель. Мы хотели подать тебе знак, чтобы ты попробовал отсрочить свой отъезд, а мы попытались бы определить, где ты находишься.

— Отъезд был назначен на завтра.

— Почему они начали в тебе сомневаться?

— Когда ты говорила с Салебом по скайпу, он записал ваш разговор и разослал по своим каналам. Короче, один тип тебя узнал. Малек, парень из моего квартала. Именно он предупредил меня, что банда не оставит тебя в покое, та самая, что… причинила тебе зло. Он сказал им, что мы с тобой… что ты была моей подружкой. Тогда они сообразили: я им соврал, а ты хотела их выследить. Поняв, в чем дело, они меня сразу заперли здесь, чтобы дознаться, кто за тобой, то есть за нами, стоит. Я все отрицал, говорил, что ничего не понимаю, что ты исчезла сразу после того, как ребята из квартала напали на тебя, что я тебя больше не видел и не знаю, чего ты хочешь… но они все продолжали меня допрашивать. Да и что я мог сказать? Что обращался в организацию для помощи подросткам? В их глазах я был лгуном, поскольку однажды уже соврал, будто не знаю тебя. А значит, в любом случае я был виноват. И потом, они сообразили, что их преследует вовсе не полиция, которая никогда не стала бы использовать в операции несовершеннолетнюю. Тогда они подстроили ловушку, чтобы поймать тебя и заставить говорить.

— Что теперь будет?

— Наверное… станут тебя допрашивать, — произнес он удрученно.

— Хочешь сказать — пытать?

Кевин опустил глаза.

— А если я не заговорю?

— Заговоришь, Лана, они это умеют. А откажешься — убьют. Или все же решат переправить тебя в Сирию. Не знаю. От этих ублюдков всего можно ожидать.

Лана почувствовала, как ее начинает охватывать ужас. У нее заныло в животе, по телу прошла дрожь. Тот же страх, что она испытала, когда бандиты затащили ее в подвал. Но она постаралась овладеть собой. Теперь она стала сильнее и должна сохранять ясность мышления, как диктовали правила Академии, и она обязательно найдет решение. Просто так она не сдастся.

Лана снова оглядела комнату.

— Помоги-ка, — сказала девушка, приподнимая матрас.

— Что ты собираешься делать?

— Достану пружины. Можно будет использовать их как оружие. Нельзя же молча терпеть, когда нас будут истязать!

— Ненормальная! Перестань! Они без труда с нами справятся.

— Доверься мне, — сказала она, сама удивляясь своему уверенному и обнадеживающему тону.

Кевин подчинился, и они начали перекручивать проволоку, чтобы достать из матраса пружины.

— Знаешь, Лана, насчет того, что произошло тогда… в квартале… Я… не имею к этому никакого отношения.

— Не переживай. Мне все рассказали. Иначе, как думаешь, стала бы я париться и мешать твоему отъезду в Сирию? Да наоборот, я бы желала тебе только смерти.

После долгих усилий им все же удалось извлечь одну пружину. Лана так согнула проволоку, что ей удалось сделать из самой толстой части что-то вроде колющего оружия. Они молча и сосредоточенно принялись доставать следующую, как вдруг в коридоре послышались шаги. Мгновенно, с побелевшими лицами, они вскочили на ноги и опустили матрас на место.

— И каков же наш план? — спросил Кевин нервно, дрожащим голосом.

— Не знаю пока. Но сразу, как только я пущу в ход пружину, воспользуйся этим и постарайся сбежать. Это наш единственный шанс. На улице отыщи телефон-автомат и позвони в Институт.

— У меня нет номера.

Лана его прошептала.

— Запомни хорошенько.

— Но я не смогу тебя у них оставить!

— А разве у нас есть выбор?

— Удалось определить, кто это! — прогремел Микаэль, ворвавшийся как разъяренная фурия в кабинет Лео.

Он подошел к директорам и положил перед ними на стол карточку.

— Ему двадцать четыре, он присоединился к экстремистам два года назад. Прошел обучение одновременно с Салебом. Умный, осторожный, расчетливый — одним словом, очень опасен.

— Обнаружили, где он?

— Нет пока.

— То есть по-прежнему никаких сдвигов?

— Группа пытается его засечь. И думаю, это удастся в отведенный срок.

— Давай рассуждать здраво. Кто сказал, что, определив его местонахождение, вы сможете выйти на тех, кто удерживает сейчас Лану и Кевина?

— Верно. Понадобится время, чтобы поставить его на прослушку, взломать компьютер, выйти на контакты.

— Столько времени у нас нет, Микаэль, — проворчал Лео. — Для ребят все может обернуться наихудшим образом.

— Если этого уже не произошло, — проговорил Антон мрачным тоном.

— У тебя остается два часа, Микаэль, — сказал Лео. — Если за это время выйдешь на точный след, будем действовать. В противном случае… обратимся за помощью к властям.

В комнату вошли Яс и Слим, чьи злобные взгляды не предвещали ничего хорошего. Они увидели Лану, сидевшую на кровати, и Кевина, стоявшего возле двери.

— Ну, как поспала? — с насмешкой поинтересовался Яс.

Лана не встала, продолжая крепко сжимать в руке за спиной свое оружие. Когда враги были настолько близко, она засомневалась, что сможет пустить его в ход. Да и окажется ли оно достаточно крепким, чтобы воткнуть его в живот одного из них? Выдержит ли проволока? Тогда как действовать? Ударить в лицо? Нет, на это она никогда не решится. Даже если курс крав-маги придал ей уверенности, он пока не превратил ее в полноценного бойца без страха и упрека.

— Объясни-ка нам, зачем ты сюда явилась и кто тебя подослал! — рявкнул Яс.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Раздался ледяной смех.

— Уверяю, очень скоро ты все расскажешь, — пригрозил Слим.

— Ну, давай, покажи себя!

В ответ на оскорбление тот отвесил пощечину, опрокинувшую ее на кровать.

— Бьешь женщину? — проговорила Лана, дотрагиваясь до запылавшей щеки и поднимаясь. — Доволен? Чувствуешь себя победителем?

Он сделал шаг вперед, чтобы ударить снова, но его удержал сообщник.

— Ударил я не женщину, а суку, — выдавил из себя Слим. — Что? Решила обвести нас вокруг пальца — так вот, ты об этом пожалеешь.

— Я тебя не боюсь.

Слим вновь приблизился к ней, и опять его остановил Яс.

— Мой друг слишком эмоционален. Я готов его сдержать, если ты скажешь, кто тебя послал. В противном случае я не стану противиться, когда он захочет развлечься. А дружок у меня эмоционален во всем…

— Мне нечего вам сказать. И я не понимаю, чего вы хотите добиться.

Слим подошел к Лане с еще более угрожающим видом и собрался было ее схватить, но в этот момент, она сама не поняла, как это случилось, ее рука с пружиной вырвалась из-за спины и нанесла удар, прямо в лицо агрессору. Острый конец проволоки проткнул щеку, он взвыл от боли и поднес ладонь к ране. Теперь на нее уже набросились оба.

Лана сделала прыжок назад, чтобы по возможности удалить их от выхода, и бросила быстрый взгляд на Кевина. Он колебался всего лишь долю секунды, а тем временем на Лану обрушился целый град ударов. Перед тем как потерять сознание, она успела услышать крики, звуки погони и поняла, что ее план сработал.

Дверь в комнату Романы внезапно открылась.

— Дим, ты что, не мог постучать? А если бы я была голой?

— Лана не вернулась? — беспокойно произнес Димитрий.

— Нет. Она сказала, что вернется поздно.

— Послушай, Романа, сейчас два часа ночи! Микаэль с Лювной давно приехали, и с тех пор в Институте творится что-то странное. Наверняка что-то случилось.

— Что могло случиться?

— Руководство собралось в кабинете Антона, там все о чем-то спорят. Произошло что-то непредвиденное, я тебя уверяю.

— Тебе не удалось ничего разузнать?

— Попробуй тут разузнай, все как с цепи сорвались. У меня было предчувствие, а теперь, когда она не вернулась, я уверен, что операция сорвалась.

Он бросился к двери.

— Ты куда?

— Поговорю с Микаэлем.

— Я с тобой, — сказала Романа, набрасывая куртку.

Придя в себя, Лана обнаружила, что она привязана к стулу. Сколько времени провела она в таком состоянии? Ни малейшего понятия. Все тело ломило, лицо пылало, должно быть, ее здорово поколотили. Но не все ли равно, если план удался? Несмотря на плачевную ситуацию, она ощутила прилив гордости: она, такая слабая и до недавних пор трусливая, сумела защититься, осмелилась сражаться. И план, разработанный ею, сработал.

Внезапно девушка ощутила, что страшно замерзла; одновременно с этим пришло чувство голода, жажды и крайней усталости. Сознание ее затуманилось, и она снова погрузилась в беспамятство.

Димитрий влетел в кабинет Микаэля без стука. У того собралась вся группа. Перед ними на столе лежали карты, какие-то листки и фотографии.

— Где Лана? — ледяным тоном спросил Димитрий.

Столь резкое вторжение вызвало у шефа замешательство.

— Да кем ты себя возомнил? Марш отсюда!

— Что случилось с Ланой? — продолжал тот настаивать, сжав челюсти.

Тут вмешалась вошедшая вслед за Димитрием Романа.

— Мы беспокоимся, Микаэль, — сказала она примирительным тоном. — Вы ведь вернулись без нее.

— Понимаю, но сейчас… дайте нам поработать.

— Она… умерла? Ранена? — не выдержал Димитрий.

— Да пошел ты! Вон из комнаты!

На помощь пришла Лювна:

— Не умерла, Димитрий. Но мы потеряли ее след.

— Люв! Ты не обязана перед ним отчитываться!

— Но ты же видишь, они вне себя от беспокойства.

— Потеряли след? — повторил Димитрий, холодея от ужаса.

— Мы угодили в ловушку, и Лану похитили.

— Ты не должен был привлекать ее к операции! — возмутился юноша. — Она пришла сюда недавно, у нее нет соответствующей подготовки, а ты втянул ее в такое опасное дело!

— Не тебе меня учить! — раздраженно выкрикнул Микаэль.

Димитрий рухнул на свободный стул.

— Ладно, допустим… Возможно, у меня есть решение.

— Что ты хочешь сказать? — удивленно спросила Лювна.

— Перед отъездом я дал ей мой медальон.

Это известие произвело эффект разорвавшейся бомбы. Микаэль вскочил на ноги.

— Активировал?

— Да. За минуту до того, как отдать.

— Но… почему ты это сделал?

— Засомневался в успехе операции, — он посмотрел в глаза Микаэлю и прибавил: — Ты же знаешь… мое пресловутое шестое чувство.

Начальник Службы экстренной помощи сделал вид, что пропустил последнюю ремарку мимо ушей, но остальных членов группы она привела в недоумение.

— Почему тогда не было сигнала на наших экранах? — удивился член группы, ответственный за звук.

— Я принял меры: сменил частоту, чтобы вы не узнали, что медальон у нее.

Микаэль покачал головой:

— Передатчик — это тебе не жучок. Он подает сигнал, когда его приводят в действие, оказавшись в трудном положении. Батарейка рассчитана на семь часов автономной работы, и только. Лана исчезла спустя три часа после нашего выезда из Института. Если они увезли ее из бара меньше чем через два часа после ее прихода туда, шанс у нас есть. В противном случае…

— Дайте компьютер, — потребовал Димитрий. — Мне нужны ваши коды для подключения к Сети. Попробую отследить координаты последних сигналов.

Лану заставили очнуться, плеснув в лицо стакан холодной воды.

— Итак, мы решили поиграть в героиню? — нехорошо усмехнулся Яс.

— Да пошел ты к черту! — проговорила она, с трудом шевеля распухшими губами.

— Дружок твой далеко не уйдет. Наши сейчас прочесывают деревню, да и всю округу.

— Поживем — увидим.

— Да пойми ты, мерзавка, мы не собираемся играть в игры. Тебе от этого будет только хуже.

Он подошел ближе.

— Салеб от твоего поступка в ярости. Он отдал тебя в наше полное распоряжение. То есть мы можем делать с тобой все, что захотим. Сейчас мой друг пошел в медпункт, наложить швы на щеку. Вернется через несколько часов. А уж я-то знаю, на что он способен. Я могу ему помешать, если скажешь то, что я должен узнать. Ну же… кто тебя отправил?

— Никто.

Он сел рядом.

— Зачем ты их покрываешь? Думаешь, они того стоят? Вместо того чтобы действовать самим, посылают на опасное задание девчонку!

— А вы разве не делаете то же самое? Вербуете мальчишек и посылаете на верную смерть, а сами отсиживаетесь в укромном уголке на природе!

Лицо ее мучителя снова обрело злобное выражение. Он протянул руку и потрепал Лану по щеке.

— У нас с тобой разный взгляд на эти вещи, уж точно.

Яс потянул ее за ухо.

— Например, пирсинг… мне он кажется отвратительным.

Точным движением он ухватился за кольцо и вырвал его. Мочка разорвалась. Лана взревела от боли.

— А ведь это даже кстати, заметь. Не буду ломать голову над тем, как заставить тебя говорить. Буду вырывать один за другим эти кусочки металла, пока не скажешь то, что должна. У тебя они повсюду, и чем больше будешь сопротивляться, тем больнее будет, тем уродливее ты станешь потом. В конце концов твоя смазливая мордашка превратится в окровавленный кусок мяса.

В этот момент телефон истязателя зазвонил. Он ответил, придя в большое возбуждение, и тут же закончил разговор.

— Подумай над этим пару минут, — сказал он и вышел.

Лана расплакалась. Рваная ранка болела так сильно, что изнурила ее окончательно. Она чувствовала, как по шее сползала вязкая горячая струйка жидкости. Садизм, с которым он вырвал из уха сережку, говорил о многом: в пытке он пойдет до конца. На мгновение она представила свое изуродованное шрамами лицо, разорванные уши. Даже если она выживет, на кого она станет похожа? И еще подумала о Димитрии: она уже никогда не сможет ему понравиться.

Ясно мыслить, найти способ вырваться из ловушки, придать себе мужества — но как? Думая о Дилане? Он годами терпел издевательства, подобно многим другим воспитанникам. Надо думать о них. Об их страданиях. О том, что они вынесли из этих мучений. Способность к сопротивлению. Ни в коем случае не сдаваться, ничего не бояться. Сосредоточиться только на этих мыслях, рассмотреть все возможные варианты действий и найти выход.

Услышав, что они возвращаются, и стараясь не думать о том, что сейчас последует, девушка сделала несколько глубоких вдохов, словно перед спортивными соревнованиями, чтобы выровнять дыхание и замедлить сердечный ритм. Она постаралась ощутить контуры своего тела, обратив ужас в готовность к сопротивлению, чтобы не сломаться и не доставить им удовольствия увидеть ее слабой.

— А у меня для тебя есть сюрприз, — сообщил ее палач, входя в комнату.

— Что, вернулся твой приятель? — ответила она, придав голосу твердость.

— Нет… твой!

В помещение вошли двое, державшие за плечи Кевина. Вид у него был жалкий, все лицо в крови. Он едва стоял на ногах и тяжело дышал. Они швырнули его на матрас, точно узел с тряпьем.

— Кевин! — закричала в отчаянии Лана. — Что вы с ним сделали?

— То же, что скоро сделаем и с тобой.

На губах Яса мелькнула гаденькая улыбка. Он обратился к своим подельникам:

— Вы только послушайте: ублюдок был хахалем этой шлюхи. Потом бросил ее и отдал на откуп дружкам. Те попользовались ею всласть, однако девица оказалась незлопамятной! Она решила вытащить его отсюда и вернуть домой! Вы что-нибудь понимаете во всей этой истории? Разве это не доказывает, что Земля начала вертеться в обратную сторону?

Один из двух, толстый, бритоголовый, с испорченными зубами, сально захохотал. Другой, с еще детским лицом, тоненький и высокий, опустил глаза вниз, очевидно смущенный тем, что видел и слышал. Лана это мгновенно взяла на заметку. Может, он не одобрял того, что здесь практиковали?

— Это ты вертишься не в ту сторону, — парировала она. — Называешь себя верующим, а сам пытаешь девчонку! На деле ты подрываешь основы своей религии — истинным мусульманам было бы за тебя стыдно! Если твой бог существует, тебе придется держать перед ним ответ за содеянное!

В ярости Яс, протянув руку, схватился за вторую сережку и вырвал ее из уха девушки. Лана закричала.

— За кого ты себя принимаешь, чтобы говорить со мной в таком тоне? — зарычал он.

Глаза Ланы залили слезы, они мешали видеть окружающих, однако ей показалось сквозь пелену, что тот, что помладше, отвернулся, шокированный жестом Яса.

— Ну-ка успокойся! — обратился он к истязателю.

— Хочешь, чтобы я успокоился? Но ты же слышал, как эта неверная пытается разъяснять мне основы моей религии!

— Да что она может понимать в нашей борьбе? И кто ты такой, она тоже не знает. Мы должны пойти и все обсудить. Ну, пошли отсюда.

Как ни странно, палач подчинился. Они все вместе покинули комнату.

— А ты пока готовься все нам выложить. Иначе узнаешь, что значит выражение «поджаривать на медленном огне».

Несколько минут спустя после их ухода Кевин открыл глаза, увидев возле себя Лану.

— Прости, — пробормотал он. — Меня поймали. Ничего не вышло, прости.

— Не важно, — ответила она, продолжая плакать. — Мы хотя бы попытались.

Лежа в темноте с открытыми глазами и прислушиваясь к отдаленным шорохам в парке, а также к малейшим звукам странной ночной деятельности Института, Дилан мучился от бесконечного ожидания и все возраставшей тревоги. Все шло наперекосяк: Лия попала в больницу, Димитрий внезапно ушел без каких-либо объяснений, бесчисленные и необычные перемещения по коридорам в столь поздний час… все это становилось для него источником беспокойства.

— Куда ты? — спросил он у наставника, когда тот направился к двери.

— Хоть что-то узнать о Лане. Я не нахожу себе места.

— А до завтра нельзя подождать?

— Нет. Сейчас, возможно, с ней происходит что-то плохое, я это чувствую.

— Например?

— Она в большой опасности.

— Пойти с тобой?

— Нет. Я пойду один. Попробуй заснуть.

Сейчас было уже три утра, а друг все еще не вернулся. Разве мог Дилан уснуть, если его терзала тревога? Он думал, что в Институте обрел наконец долгожданный покой, и вот безмятежность, которую он считал незыблемой и к которой уже начал привыкать, нарушили таинственные и неприятные события.

Дилан решил, что будет думать только о Лие. Влюблен ли он в нее? До сих пор он не формулировал этого вопроса именно так. Ответь он утвердительно, что бы он стал делать дальше? И потом, Лия строго-настрого запретила ему рассматривать их отношения под таким углом зрения. Но здесь, в полном одиночестве, в темноте комнаты он имел право думать о чем хотел. И он вдруг понял, что страх, испытанный им от известия, что Лия оказалась в больнице, заставлявший его вглядываться во мрак и бояться того, что, возможно, откроется ему в ближайшие часы, проистекал от единственной мысли — навсегда потерять Лию. Ибо он не мог представить отныне жизни без нее.

Да, он был влюблен. Безумно влюблен. И умирал от беспокойства.

Пока они ехали, напряжение достигло апогея.

— Почему ты раньше не сказал? — раздраженно спросила Лювна.

— Для этого мне следовало быть в курсе, что ваша проклятая операция провалилась, — ответил Димитрий. — Как только узнал, я сразу пришел.

— Они быстро догадались, что Лана лгала, а этого мы не могли узнать. Кроме того, в нарушение инструкции она согласилась сесть в машину, хотя ей следовало…

— Так это и называется провалить операцию! — прервал ее Димитрий. — Когда готовят нечто подобное, никогда не привлекают новичка без уверенности, что тот не подвергается риску. Да и просто не привлекают новичка, вообще не используют его.

Лювна молча обменялась взглядом с двумя другими членами группы, расположившимися на заднем сиденье. Микаэль в компании трех сотрудников вел головную машину. Колонну замыкал третий автомобиль с еще четырьмя людьми. Начальник Службы экстренной помощи сначала был против участия в операции Димитрия. Но тот — ведь именно он предложил им решение — чувствовал себя на коне и сумел этим воспользоваться. В конце концов шеф сдался и дал согласие, но предпочел не ехать с ним вместе.

— У нас не было другого выхода, — спокойно ответила Лювна. — Мальчишка, которого мы пытались спасти, оказался в пиковой ситуации. А Лана была его знакомой.

— Как это? — удивился Димитрий.

— Он ее бывший парень.

При этих словах юноша почувствовал, как его обдало жаром. Бывший парень? Вот, значит, почему она ринулась на задание! И была такой озабоченной, потому что еще в него влюблена! Ему самому показалось нелепостью, что он испытывает ревность, в то время как Лана находится в руках фанатиков, способных на самое худшее… но Димитрий не мог выбросить эти мысли из головы.

Лювна подробно рассказала об обстоятельствах, вынудивших их немедленно вмешаться, и о причинах, по которым Лана предложила свою помощь, а также о том, при каких условиях она внезапно исчезла из их поля зрения.

— Микаэль должен был знать о существовании другого выхода из бара и расставить там своих людей.

— На подготовку операции было всего полчаса. К тому же встреча планировалась в другом баре. Они изменили место в последний момент.

— Как раз это и должно было насторожить.

— Ты несправедлив.

— Да нет, я просто мыслю здраво. Кстати, если бы я не вмешался, на данный момент вы оставались бы в полном дерьме.

— Микаэль — лучший из всех нас. Жизнь каждого воспитанника для него дороже, чем его собственная. Не стоит до сих пор держать на него зла.

Димитрий пожал плечами и прислонился лицом к стеклу. Местность все еще была погружена во мрак. Мысли его тоже. Дурное предчувствие не давало покоя. А его интуиция, увы, почти всегда срабатывала. Как и в тот вечер, когда он узнал про свою мать. Вечер, когда он решил, что навсегда возненавидит Микаэля.

Парень, который пытался урезонить Яса, принес воды.

Наклонившись над Кевином, он заставил его сделать несколько глотков.

— Помоги нам, Хилиес, — прошептал тот, утолив жажду, — у них окончательно крыша поехала.

— Прости, но ты сам во всем виноват.

— Ты же видел, на что они способны, — проговорил Кевин, морщась от боли. — Я хотел найти для себя совсем другой ислам, настоящий, а не то, во что они его превратили. Уверен, что и ты думаешь так же.

Хилиес, ничего не ответив, повернулся к Лане и тоже дал ей воды. Она стала пить, старясь поймать его взгляд, но тот все время отводил глаза. Девушка поняла, что Хилиес — слабое звено и, возможно, он — единственный шанс отсюда вырваться. Она постаралась вспомнить занятия в Институте, посвященные способности убеждать. Что следовало сказать или сделать сейчас? Потерянная, запутавшаяся в обилии непредвиденных событий, она предпочла искренность.

— Ты — другой, не такой, как они, я это увидела по твоим глазам. Тебе не понравилось то, что ты здесь видел. И не по нраву, что они сделали с Кевином.

— Заблуждаешься.

— Нет, я права, и ты это знаешь. Ты — хороший парень, но ввязался в неприятную историю. И не понимаешь, как из нее выбраться. Потому что боишься. Только потому и придумываешь себе оправдание: война с неверными, необходимость подчиняться приказам, невозможность действовать так, чтобы нам помочь.

Нервный тик пробежал по щеке Хилиеса. Лана догадалась, что угодила в цель.

— Если ты ничего не сделаешь и они нас изувечат или убьют, ты не простишь себе этого до конца жизни. Будешь мысленно возвращаться к этим картинам и думать: я мог что-то предпринять, но ничего не сделал. Или же, став марионеткой в их руках, ты попадешь в Сирию и станешь совершать зверства, продолжая уверять себя, что поступаешь так во благо. Ты отойдешь от подлинных ценностей, которые наверняка внушали тебе родители, от истинного ислама. И если тебя не убьют, то однажды ты предстанешь перед судом, не важно, человеческим или судом совести, и, как все военные преступники, станешь прикрываться отговорками: «Я просто выполнял приказ», «Я только солдат», «По-настоящему я не понимал, что делаю». Но даже если тебе удастся провести тех, кто будет тебя судить, даже если удастся обмануть собственную совесть, тебе уж никак не одурачить Бога, когда тебе придется перед его лицом отвечать за свои поступки.

Хилиес выпрямился — взволнованный, впечатленный, и собрался выйти из комнаты.

— Иногда приходит такой момент, когда обязательно нужно принять решение, которое придаст смысл всей твоей жизни, — продолжила Лана. — По-моему, сейчас настал именно такой момент.

Юноша замедлил шаги, обернулся.

— Я ничего не могу сделать, — с сожалением в голосе проговорил он. — Их слишком много. Дом стоит, можно сказать, в чистом поле. Если я даже помогу вам сбежать, они мгновенно вас поймают, как в случае с Кевином. А если вам это удастся, во что я не верю, их гнев немедленно обернется против меня.

— Ты убежишь с нами!

— Какого черта? Вернуться в прежнюю дерьмовую жизнь?

— Нет. Я знаю людей, которые тебе помогут, обещаю.

— Те, что бросили тебя на произвол судьбы? Великолепно!

Она не стала возражать. Не следовало говорить слишком много, пока она не будет до конца уверена, что убедила его.

— Возможности убежать у нас не будет, — продолжил юноша. — Они хорошо знают окрестности, а мы — нет.

Хилиес сказал «мы», то есть в уме он уже рассмотрел сценарий, предложенный Ланой. Он готов сдаться. Следовало немедленно развить успех.

— Ты можешь ей верить, — неожиданно поддержал Кевин. — Все, что Яс говорил о Лане, — неправда. Она — потрясающая девушка. Несмотря на то что я ее бросил, она сделала все, чтобы вытащить меня отсюда. В эту переделку она угодила только потому, что я облажался.

Смогли ли они убедить его? Лана не очень в это верила. Даже если у парня и возникли сомнения, то в его глазах, в момент, когда он уходил, по-прежнему оставалось что-то холодное и жестокое.

Хилиес вскоре вернулся в комнату в сильном возбуждении.

— Что это с тобой? Почему ты в такой панике? — забеспокоился Кевин.

— Они еще спрашивают! Да потому что я боюсь! Дело зашло слишком далеко. А я не убийца!

— Почему убийца? Они что… собираются нас убить?

Хилиес весь напрягся.

— Да не знаю я… ничего не знаю, — пробормотал он… Но ведь они…

— Так помоги нам! — воскликнула Лана. — Сейчас или никогда.

— А если я помогу, обещаете взять меня с собой? — умоляющим тоном произнес тот.

— Ну конечно! — подтвердила пленница.

Она внимательно на него посмотрела, стараясь припомнить основы анализа невербальных признаков, которые проходила на курсе синергологии: расширенные зрачки, покусывание губ, спонтанное моргание. Парень переминался с ноги на ногу и все время потирал рот левой рукой. Все признаки того, что он испытывал страх. Почему?

— Раз обещала, так и сделает, — заверил его Кевин.

— Хорошо. Тогда дайте мне телефон или адрес, где я могу найти этих ваших друзей. Живо!

Хилиес достал смартфон.

— Лучше будет, если я сама с ними поговорю, — ответила Лана. — Иначе они просто сбросят звонок.

— Нет времени! Остальные вот-вот зайдут сюда. Дай номер, я выйду и сам поговорю.

Какое-то время Лана колебалась, но все же продиктовала цифры.

— Когда раздастся звонок, нажми на звездочку, потом 2626 и решетку. Тебе ответят. Скажи, что звонишь от моего имени.

Он все записал.

— Потом назовешь пароль.

— Какой? Быстрее!

Лана сказала пароль.

Остановившись на обочине, все собрались вокруг планшета, пристроенного на капоте одного из автомобилей.

— Вот черт! В этом месте сигнал пропал, — раздраженно заметил Микаэль.

— Значит, они где-то поблизости, — проговорила Лювна, просматривая карту. — Они съехали с национальной дороги, вышли на департаментскую, а потом на проселочную. То есть прибыли по месту назначения.

— Так-то оно так, но их штаб может находиться как в радиусе нескольких сотен метров, так и многих километров.

— Думаю, периметр не должен превышать пяти километров, взгляни на карту: от этого места равноудалены более скоростные дороги. Поскольку они заинтересованы в том, чтобы как можно быстрее добраться до места, они воспользовались бы ими, если намеревались ехать дальше.

Положив пальцы на экран, Лювна укрупнила изображение, прежде чем продолжить:

— Учитывая, что они вышли вот отсюда, можно с уверенностью сказать, что они прибыли в пункт назначения. Я уверена, что их логово находится в этой зоне, — объявила она, очерчивая пальцем кружок. — В сельской местности — идеальное место, чтобы затаиться.

— Может, ты и права, Лювна. Как бы то ни было, нам только и остается, что следовать твоей логике. Отправь информацию Пьетро и попроси указать нам местоположение всех отдельно стоящих домов в районе. Их не должно быть много.

Минут через десять телефон Микаэля зазвонил.

— Это Пьетро, — сообщил он.

— Как? — воскликнул он. — Когда? Отлично, я записываю.

Пальцы его запрыгали по клавиатуре планшета под пристальными взглядами всех членов команды.

— Не понял. Повтори. Так…

Закончив разговор, он пару секунд размышлял.

— В Институт позвонил один из членов этой банды. Он набрал добавочный номер, предназначенный для воспитанников на случай опасности. Затем сообщил, что звонит по поводу Ланы и Кевина. Якобы он входит в число недавно завербованных, но разошелся с руководством, поскольку те задумали устранить двоих пленников. Он сообщил о месте, где их удерживают.

— Великолепно! — воскликнул Димитрий.

— Даже слишком, на мой взгляд.

— Думаешь, ловушка?

— Не исключено. Возможно, Лана заговорила… под пытками. Но другого варианта нет. Будем настороже. Люв, ты поедешь со мной и по пути подготовишь план операции. Ты, Свен, сядешь за руль.

Колонна двигалась черепашьим шагом, чтобы производить как можно меньше шума. Подъехав к указанному месту, машины укрылись за деревьями. Все члены группы вышли из автомобилей и собрались вокруг Микаэля. Постаравшись забыть об эмоциях, он спокойным голосом обратился к подчиненным:

— Будем исходить из того, что это ловушка. Если так, то они, думая, что их план сработал, спокойно ждут нашего приезда. Но они не предполагают, что мы находимся так близко, и ждут нас гораздо позже. Иными словами, они пока недостаточно внимательны. Мы могли бы на них напасть, используя фактор внезапности. Но есть риск, что они немедленно расправятся с Ланой и Кевином. Так что первыми туда проберемся мы с Лювной, постараясь войти незаметно и найти пленников. Если нам удастся их освободить, мы вызовем полицейских, которые и займутся бандой. Если же не получится, мы прикроем пленников и дадим вам «зеленый свет». Когда вы будете на расстоянии выстрела, мы тоже откроем стрельбу, таким образом, бандиты окажутся меж двух огней. В случае необнаружения нами Ланы и Кевина остается только одно: силовая атака, очень быстрая. Вы должны разделиться на две группы: трое будут подходить с востока, трое — с запада.

Все члены группы согласились с планом.

— Бегом до места около двадцати минут. Так что остальные пока должны оставаться в засаде.

— Я позвонил, — произнес Хилиес.

— Что они ответили? — спросил Кевин, в красных, распухших глазах которого засветилась надежда.

— Да ничего. Сказали, чтобы мы сохраняли спокойствие.

— Они приедут, — прошептала Лана.

К постоянной боли от ран у нее добавилось ощущение, что она вот-вот потеряет сознание, словно ее разум готов отключиться. Усталость и слишком сильное волнение подорвали ее способность к сопротивлению.

— Через сколько времени они здесь будут, как ты думаешь? — поинтересовался Хилиес.

— Понятия не имею. Когда меня сюда везли, я была в отключке и не могла видеть, где мы.

— А твои друзья, где они находятся?

— Тоже не знаю. Наверное, они сейчас возле того места, где я исчезла.

— Но ты же знаешь, где они обычно собираются?

— Нет. Они сами выходили со мной на контакт.

— Это полицейские?

— Нет. Думаю, это одна из ассоциаций правоверных католиков.

— Откуда ты их знаешь?

— Они узнали о моих проблемах с бандитами… из нашего квартала. Обещали мне помочь при условии, что я найду Кевина. Но почему ты задаешь столько вопросов?

— Беспокоюсь. Хочу знать, с кем предстоит иметь дело. Ведь я играю по-крупному… — сказал Хилиес, стиснув челюсти.

— Ладно, ладно тебе, не переживай.

Обстановка осталась напряженной. Впереди, скорее всего, их ждала нелегкая борьба. Лана безраздельно верила Микаэлю и его сотрудникам, но пройдет какое-то время, прежде чем они прибудут на место. А их мучители, безжалостные и опасные, очень спешили. Кто знает, будет ли им отпущено это самое время?

Вскоре послышался какой-то шум. Он доносился снаружи. Лана была накрепко привязана к стулу и не могла подойти к заколоченному окну. Кевин забылся — боль и усталость взяли верх, а Хилиес вернулся к своим сообщникам, чтобы отслеживать развитие ситуации, как сказал он пленникам. Дом погрузился в странную тишину, давящую и тяжелую, предвестницу неизбежной трагедии. Так, по меньшей мере, воспринимала Лана это напряженное затишье, которое неожиданно было нарушено непонятным звуком.

Доносившееся снаружи легкое поскрипывание послышалось снова.

— Кевин! — позвала она глухим от страха голосом.

Юноша вздрогнул, открыл глаза и, вспомнив, где он находится, быстро приподнялся.

— Там кто-то есть, — сказала девушка, показывая на окно.

С постели, к которой он был привязан, Кевин мог видеть лишь кусочек внешней стены дома.

Одна из деревянных планок, которыми было заколочено окно, сдвинулась.

— Кто-то пытается снять доски, — прокомментировал он.

— Уверена, что это они, — прошептала Лана, которой это сообщение сразу придало сил.

— Вижу какую-то женщину, — обрадованно возвестил Кевин минутой позже.

С другой стороны окна Лювна знаком дала понять, чтобы он молчал. Из кармана штормовки она достала тюбик и, надев на него насадку, обработала его содержимым металлические багеты форточки. Подождав, пока коррозионное средство подействует, она осторожно, без шума, вынула стекло. Затем, просунув в отверстие руку, открыла оконный запор.

Легкий прыжок, и она очутилась в комнате, сопровождаемая Микаэлем.

— Лювна! Микаэль! — беззвучно проговорила счастливая Лана, когда те оказались рядом. На ее глазах тут же выступили слезы.

— Боже мой! — воскликнула Лювна, увидев раны ученицы.

Лицо Микаэля изменилось: челюсти сжались, а в глазах засверкала трудно сдерживаемая ненависть. Они тут же отвязали пленников и внимательно осмотрели раны Ланы и Кевина.

— Сколько их в доме?

— Было шестеро, но не знаю, все ли сейчас на месте.

— Кто нам позвонил?

— Один из завербованных — Хилиес. Удалось перетянуть его на нашу сторону.

— Почему он согласился?

— Ему не понравилось то, что они… творили. Мы пообещали, что вы ему поможете, когда все будет кончено.

— Почему они вас били?

— От меня хотели добиться, кто вы такие и где находитесь. А Кевина потому, что тот попробовал сбежать.

Микаэль еще сильнее стиснул челюсти.

— Кевин, постарайся точно описать расположение помещений в доме.

Пока тот передавал все, что ему было известно о ферме, в коридоре послышались шаги. Микаэль и Лювна, мгновенно отреагировав, встали за дверью с оружием в руках.

Операция закончилась. Кажущееся беспорядочным перемещение машин с мигалками наконец прекратилось. Пособников террористов, закованных в наручники, увезли.

— Дело сделано, можно возвращаться домой, — объявил Микаэль. — Всем спасибо.

Он приблизился к Лане:

— Особая благодарность — тебе. Ты вела себя безупречно. Просто поразительно.

Смущенная девушка пожала плечами.

— Прошу прощения за то, что тебе пришлось пережить, — произнес он более мягким тоном.

— Откуда тебе было знать.

— Моя роль состояла в том, чтобы знать. Предвидеть.

— Да, ты облажался по полной, — саркастически заметил Димитрий.

Микаэль впервые за все время пристыженно опустил глаза, не пытаясь скрывать свое состояние.

— Почему ты так жесток с ним? — поинтересовалась Лана, когда начальник Службы экстренной помощи скрылся из виду.

— У меня есть причины.

— Объясни.

— Позже.

Они расселись по машинам.

— И что теперь будет? — спросила девушка.

— Антон и Лео задействуют все свои связи, чтобы в протоколе ничего не говорилось о нашем вмешательстве, — объяснила Лювна. — У полицейских достаточно документов, которые они обнаружили в лагере бандитов, чтобы засадить их за решетку и без нас.

— Мне придется давать показания?

— Мы постараемся оградить тебя от этого. Ты и так сделала больше, чем могла. Свидетельства Кевина будет достаточно.

— А Салеб?

— Салеб по-прежнему представляет опасность. Вряд ли ему понравится, что мы уничтожили его ячейку. Мы создали себе врага. Но если он как-то проявится, мы будем к этому готовы.

Автомобиль тронулся, и в салоне установилась мирная тишина. Димитрий взял Лану за руку. Девушка удивленно на него взглянула.

— Наконец-то мы возвращаемся домой, — прошептал он.

Домой… Только сейчас Лана осознала, какой путь она проделала с момента ее прибытия в Институт. За несколько недель она превратилась в другого человека, стала более уверенной, способной победить страх, оказать сопротивление тем, кто еще вчера мог бы ее терроризировать. Отныне она была полноправной частью удивительного, особенного организма под названием Академия. И там она почерпнет много полезных знаний, чтобы продолжать жить в мире, полном несовершенств, без которых она могла бы затеряться в нем и даже погибнуть. Теперь, способная видеть дальше, понимать глубже и верить в будущее, она уже знала, что ей предстоят встречи с разными людьми, в том числе и с многочисленными врагами, что ей придется пережить новые приключения, что на ее пути встанут как чудовища, так и ангелы с прекрасными душами. Но она будет не одна, она уже не одна. Отныне у нее была семья. И еще Димитрий, державший сейчас ее за руку.

Лана ждала Димитрия в приемном покое, радуясь, что скоро покинет больницу с ее гнетущей атмосферой, где надежды и разочарования сливаются воедино, делая ее зыбким местом, чем-то вроде земного чистилища. Юноша пообещал ее встретить и проводить в Институт.

— Больных развозят на «Скорых» или, по меньшей мере, на такси — во всяком случае, на машинах! — взбунтовалась она, увидев, что он приехал на мотоцикле.

— Да ты разве больная? — рассмеялся он. — Знай, кстати, что занять место на моей чекушке[28] — это честь, которой немногие удостаиваются!

— Как всегда скромен.

— Скромность мне ни к чему, — ответил он. — Оставлю ее лицемерам и интровертам. Как, впрочем, ты себя чувствуешь?

— Да так себе. Швы побаливают. Но не буду ныть, хирург сказал, что через несколько месяцев их почти не будет заметно.

Он оглядел ее замотанное бинтами лицо.

— Надеюсь. Поскольку, если до сих пор ты была похожа на Эсмеральду, то теперь напоминаешь Квазимодо.

— Каков мерзавец! Знаешь ведь, что меня приводит в отчаяние мой внешний вид, и все равно издеваешься.

— Ладно, живо надевай шлем: не хочу, чтобы меня видели в твоей компании. Я все-таки забочусь о репутации!

— Мне хотелось бы попрощаться с Лией.

Димитрий согласился.

— Тогда я пойду припаркую мотоцикл и скоро присоединюсь к вам.

Дилан, взвинченный до предела, расхаживал туда-сюда по главной аллее парка. В стрессовое состояние его повергала вовсе не сама церемония и не то, что предстояло рассказать другим воспитанникам историю его жизни. Паника и разочарование подростка объяснялись отсутствием Лии. Как ему хотелось, чтобы она была рядом, ощущать ее близость, ловить благожелательные взгляды подруги, видеть ее улыбку.

Каждый раз, когда он спрашивал о самочувствии девушки, ответом ему были многозначительные смущенные взгляды, замалчивания либо неопределенные ответы насчет того, когда она все-таки вернется.

В письме она пообещала, что обязательно будет рядом в этот очень важный момент его жизни. Но церемония вот-вот должна была начаться, а Лия до сих пор не приехала. Конечно, у него не имелось оснований не доверять ей, но он понимал, что желанию Лии могло воспрепятствовать течение ее таинственной болезни, о которой никто не хотел с ним говорить.

Достав из кармана листок бумаги, на котором неровным почерком была записана его речь, огорченный подросток решил присесть на скамейку и еще разок пробежать глазами шпаргалку.

Но в момент, когда Дилан поднялся со скамьи, чтобы пойти и присоединиться к Лане, наверняка уже стоявшей перед дверью Зала Клятв, к замку подъехал автомобиль и остановился всего в нескольких метрах от него. Вышедший первым водитель открыл заднюю дверь, и появилась Лия, бледнее обычного, с запавшими глазами, но с лицом, освещенным неповторимо лучистой улыбкой.

Приблизившись неуверенным шагом, она произнесла:

— Здравствуй, мой Маленький принц!

— Лия! Как я рад тебя снова увидеть. Я уже думал, что тебя не отпустят, что ты не придешь.

— Ты шутишь? Ни за что на свете я бы не пропустила церемонию. Я же обещала.

Он смотрел на девушку не отрываясь.

— Ну что, ты так и останешься стоять столбом? Даже меня не поцелуешь?

— Ну это… я знаю, ты любишь, когда кто-нибудь тебя целует.

— Да. Но ты для меня вовсе не кто-нибудь. И я хочу, чтобы ты меня сейчас обнял крепко-крепко и поцеловал.

Тогда он осмелел, подошел к Лии и сжал ее в объятиях, расцеловав в обе щеки. Его волнение и радость невозможно было передать! Чувствуя, как худенькое и горячее тельце Лии прижимается к нему, ощущая аромат ее волос, кожи, подросток задрожал.

— Дилан, я должна с тобой поговорить.

— Да, конечно.

— Не уверена, что сейчас самый подходящий момент… но мне необходимо тебе это сообщить. Пойдем туда, — предложила девушка, показывая на скамейку, где они обычно проводили время.

Взяв его руку в свои, когда они сели, Лия произнесла:

— Буду с тобой откровенной до конца, Дилан. За время, что ты провел здесь, ты стал для меня очень важным человеком.

Горячая волна поднялась из его легких, разлилась по всему телу, подступила к лицу, воспламенив щеки.

— Ты для меня тоже очень…

— Знаю, Дилан, — перебила она его. — Мы с тобой похожи на двух влюбленных, не так ли?

— Да, кажется, так, — пробормотал он.

— Похожи… Но мы на самом деле не влюбленные. Потому что я против этого.

— Прости, но я тебя не понимаю.

— Я больна, Дилан.

— Знаю, но тебя же лечат!

— Нет, они делают все, чтобы уменьшить мои страдания, но вылечить не могут. Мне не повезло. У меня редкое врожденное заболевание, такие болезни еще называют «сиротскими»…[29] Разве не смешно заболеть им девчонке, которая и на самом деле сирота? — попыталась она пошутить.

Дилан не понимал, что это означает, но смысл ее слов уловил.

— Нет, не смешно. И это… очень серьезно?

— Очень. Врачи не дают положительного прогноза. Я могу умереть завтра, через неделю, через месяц, через год… Когда — неизвестно.

В Дилане словно что-то сломалось. Страшная тяжесть сдавила грудь, дыхание прервалось.

— Здесь никому ничему не известно. Даже если в Институте и приветствуется предельная откровенность учеников друг с другом, я предпочитаю хранить этот секрет. Мне не хочется, чтобы отношения с окружающими приобрели фальшивый характер из-за сочувствия ко мне или жалости.

Дилан молчал. Мозг его решительно отказывался воспринимать такую информацию.

— Я и тебе ничего не хотела говорить. Мне нравится, как ты на меня смотришь, как слушаешь, как сильно в меня влюблен. И мне не хотелось, чтобы ты начал смотреть на меня по-другому. Но когда меня забрали в больницу, я впервые подумала об этом серьезно. И сказала себе: если я не вернусь, если умру, не поговорив с тобой, ты почувствуешь себя преданным, несчастным от того, что ничего не знал. Тогда я дала себе слово все тебе рассказать, если это обострение меня не убьет.

— Я понимаю… Но, может быть, все-таки исцеление возможно! — воскликнул он.

— Нет. Институт посылал меня на консультации к самым знаменитым профессорам. Не будем тешить себя иллюзиями.

— Не могу в это поверить!

— Знаю, это трудно, даже немыслимо. Но это так. Родители бросили меня из-за моей болезни, сочли, что не смогут растить обреченного ребенка.

— Я…

— У меня есть к тебе просьба, — вновь прервала его девушка.

— Все, что захочешь, — прошептал парень дрожащим голосом.

— Пусть между нами все останется прежним, Дилан. Взгляды, слова, даже молчание, которое мы научились с тобой делить. Рядом с тобой я чувствую, что живу.

— Тогда я буду проводить с тобой все дни и ночи, чтобы ты оставалась такой же живой, как и я, очень долгое время.

Она улыбнулась, смутившись.

— Как ты красиво сказал. Да ты становишься поэтом!

Дилан продолжал молчать. Чтобы он сейчас ни провозглашал, чего бы ни обещал сделать, ничто не изменит ужасной реальности. Он попробовал представить Лию мертвой, представить, как будет без нее жить, но тут же прогнал эти мысли. Чудеса существуют. Разве не был чудом тот день, когда его пришли забрать из родительского дома?

— Я не позволю тебе уйти, Лия.

— Придется. Когда-нибудь. Ну а пока я еще успею прочесть тебе самые лучшие книги, которые знаю.

Потрясенный, Дилан кивнул. Ему хотелось кричать в голос, плакать, но он не посмел ничем оскорбить достоинства Лии.

— А знаешь, я ведь не умру окончательно. Когда я уйду, я продолжу жить в тебе, в том, что я успела посеять у тебя в душе и сердце. Вот так мы и продолжим свой путь вместе, слившись воедино.

Он схватил Лию, прижал к себе и не смог на этот раз удержаться от слез.

— Нет, не плачь ни в коем случае, — шепнула она.

— Это от радости, что на свете наконец-то появился человек, которого я люблю и который платит мне тем же.