Victoire DAUXERRE, Valérie PÉRONNET

Jamais assez maigre

© Editions Les Arfènes, Paris, 2016

Больше не было желания даже думать об этом. Мне стало намного лучше. В любом случае гораздо лучше, чем прежде. Жизнь вернулась в свое привычное русло. Я опять занялась учебой. Переехала на другую квартиру. Нашла нового парня, а затем и новую работу. Почти осязаемое будущее. Моя фигура начала наконец принимать вполне приемлемые очертания. Я все серьезнее стала задумываться над тем, чтобы посвятить себя актерской работе в театре, поскольку в конечном итоге это была единственная вещь, которая меня интересовала по-настоящему.

А затем меня позвала мама: «Мой Луч, я написала электронное письмо этому депутату, который хочет провести в парламенте закон об анорексии». Она хотела, чтобы я его прочитала и сказала, согласна ли я с текстом и можно ли оставить мой контактный телефон. Я прочитала. Конечно, я была согласна. И конечно, у меня было желание оставить свои координаты.

Она отправила письмо. Начали звонить журналисты, заваливая вопросами. Я рассказала им свою историю. И все понеслось сначала.

Еда.

Еда, чтобы насытить свое тело. Еда, чтобы насытить эту жизнь. Ненависть к еде. И, несмотря на это, ее неуклонное потребление. Наблюдение за тем, как изменяется контур моего тела, которое я принудительно набивала пищей и так же принудительно его немедленно освобождала от нее. Непонимание своего тела и ненависть к нему. Непонимание себя и ненависть к себе. Ощущение себя ужасной, уродливой, опустошенной. Практически ничем.

Именно в этот момент я приняла решение написать обо всем. Раз и навсегда снова пережить эти восемь месяцев, зависшие в жизненном вакууме. Написать об этом неотступном головокружении. Об этом диком и животном страхе, пожиравшем мое тело и мою душу, если таковая еще осталась.

И об одиночестве.

Об одиночестве среди всех этих циников, мерзавцев, несчастных или просто ничтожных людей. Об отвратительном, скелетообразном уродстве среди всей этой красоты. И о самой смерти, кружащей в игре света и тени, укутанной в мех и шелка, украшенной стразами, кружевами, атласными лентами и возведенной на 18-сантиметровые каблуки.

Было воскресенье. Мама практически силой вытащила меня прогуляться по улочкам квартала Марэ, чтобы «проветрить мозги». У меня не было никакого желания идти. У меня вообще ни на что не было никакого желания. Я готовилась к выпускным экзаменам в школе и вступительным экзаменам в Институт политических исследований Парижа, приближение которых вызывало во мне все большую тревогу. Но больше всего меня терзала другая печаль. Тоска по первой любви к Юго́, который только что бросил меня ради этой Джульетты. Бросил. Выкинул, как бесполезный и ненужный предмет. Несколько слов, сказанных им, звенели как пощечина по лицу, как удар ножом в самое сердце. Крах и поражение. С той самой минуты я не переставала чувствовать себя плохо, очень плохо, и даже испытывать небольшой страх. Страх снова и снова быть брошенной. Страх остаться в одиночестве и не суметь вовремя понять, куда мне дальше идти по этой жизни, а главное – с кем. Страх перед неизвестностью. Страх совершить ошибку или, может быть, вовсе потеряться.

В одну секунду все стало каким-то реально сложным. «Безоблачные деньки» средней школы закончились, как только я перешла в старшие классы и изменения в учебном расписании разлучили меня с большинством моих друзей. Я полностью отказалась от работы и решила, что ноги моей больше не будет в лицее – к выпускным экзаменам я буду готовиться дома самостоятельно. Перед тем как озвучить эту новость родителям, я все подготовила до мелочей: нашла контактную информацию лицея, где можно учиться дистанционно, составила поминутное расписание занятий, чтобы они убедились в серьезности моих намерений, и, конечно же, дала самой себе обещание сделать все от себя зависящее, чтобы стать лучшей выпускницей.

Мои родители были не в восторге, но согласились со мной. Потому что знали мой характер. Я была прилежной ученицей, я умела полностью отдаваться тому, что я делаю, и, что более важно, всегда считала неприемлемой для себя неудачу в исполнении задуманного. Особенно если речь шла о том, чтобы припереть их в угол. Так что я буду готовиться к выпускным экзаменам дома. И получу наивысшие баллы.

Принятое решение привнесло упорядоченности в повседневные дни. Мне всегда нравилось все делать быстро. Любые проволочки нагоняли на меня тоску. Программу учебного года я решила осилить за шесть месяцев, чтобы высвободить для себя достаточно времени для других вещей. Таких, как длительные каникулы с любимыми дедушкой и бабушкой, уроки сальсы и танго, курсы актерского мастерства, прогулки и вечеринки с моим двоюродным братом Томом и его тридцатилетними друзьями, а также встречи с моей лучшей подругой Софи, с которой мы познакомились на танцах. Моя жизнь была четко распланирована.

Я вставала в восемь утра и уже в девять усаживалась за уроки в компании своей кошки по имени Пушинка, в то время как моя мама творила в своей мастерской. Моя мама – художница, она рисует, лепит, делает коллажи и конструирует. Она может заниматься абсолютно всем. А затем наступало время обеда, когда можно было отвлечься на глупые сериалы, идущие по телевизору. Мама никогда не отличалась особым аппетитом и редко когда прерывалась на обед. Но я частенько приходила к ней в мастерскую, чтобы побыть с нею рядом. Либо мы уходили вместе на выставку или в магазин и проводили там все время, пока мальчишки не возвращались из школы.

У меня есть два брата. Алексис младше меня на полтора года, а Леопольд – на целых шесть лет. Я всегда чувствовала себя такой счастливой, когда они приходили домой. Мы собирались все на кухне за чашкой чая, и жизнь казалась такой безопасной и безмятежной.

«Даю голову на отсечение, ты – будущая Клаудия Шиффер!» Мы рассматривали часы в витрине одного из магазинов на улице Фран-Буржуа, когда худощавый темнокожий парень невысокого роста подошел ко мне. Он едва доставал до моего плеча. Я оглядела его с ног до головы, он улыбнулся мне в ответ. «Ты никогда не думала стать топ-моделью?» Ха-ха-ха. Превосходная техника склеить себе девчонку. Спасибо и до свидания. Но вместо того, чтобы проигнорировать его, мама проявила неожиданную заинтересованность. «Ваша дочь невероятно красива. У нее потрясающий нос! Он придает баланс лицу и будет идеально ловить свет! Поверьте, я в этом разбираюсь».

Он в этом разбирается? В носах? Мне было ужасно смешно, поскольку я лучше других знала свой нос. На нем была небольшая горбинка, которая по материнской линии передавалась на протяжении вот уже трех поколений и которую я неустанно терла все свое детство в надежде на то, что она хоть немного сровняется. Терла настолько сильно, что на этом месте навсегда осталась небольшая синяя отметина. Любой истинный «знаток» сразу бы понял, что если с моим лицом и были какие-то проблемы, их создавал мне именно мой нос.

Он продолжал настаивать, обращаясь ко мне на «ты» и в такой непринужденной манере, как будто мы были знакомы множество лет. «Клянусь, я знаю, что я говорю. Я работаю на модельное агентство под названием Elite. Не знаю, слышала ли ты когда-нибудь о них. Уверяю, ты создана для этой профессии. Я могу устроить так, что тебя возьмут на Неделю моды в Нью-Йорке уже в этом сентябре, и ты произведешь там фурор. Вот, держи мою визитку. Подумай и позвони мне. Говорю, ты создана для этого. Если позволишь мне все организовать, я сделаю из тебя топ-модель».

Я поблагодарила его и сказала, что занята подготовкой сначала к выпускным, а затем к вступительным экзаменам в Институт политических исследований и ни о том ни о другом не упоминается в его визитке.

«Просто позвони мне», – сказал он и ушел.

Мама смотрела на меня, широко улыбаясь. Как только он исчез из виду, мы обе рассмеялись в полный голос. Так, значит, все эти рассказы об «охотниках» из модельных агентств, высматривающих девушек прямо вот так, на улице, напротив витрин ювелирных магазинов, были правдой! Топ-модель? Что же будет дальше?

Тем не менее Elite реально было громким именем! Не могу сказать, что я была большим фанатом модных тенденций, но я читала некоторые женские журналы и знала, что Elite было одним из ведущих агентств в мире. Быстрый поиск информации в Интернете тем же вечером подтвердил мои догадки: Наоми Кэмпбелл, Синди Кроуфорд, Клаудия Шиффер, Линда Евангелиста… Даже если этот Себ – имя Себастьян значилось на его визитке – немного перегнул палку, все равно было приятно думать, что, по его мнению, я, возможно, могла стать частью этой избранной группы самых красивых девушек на планете!

Это меня немного воодушевило. Я отложила его визитку в дальний уголок моего стола, а его сладкие речи – в дальний уголок моей памяти и вернулась к занятиям. В глубине души я изо всех сил старалась контролировать тревогу, от которой сжималось все тело при каждой мысли о приближающихся экзаменах. Я прекрасно знала, что сдам выпускные экзамены без проблем, но все равно жутко боялась провалить их. Что до вступительных экзаменов – это была задача, состоящая из одних неизвестных. Даже мои неизменно высочайшие школьные отметки не приносили ни малейшего успокоения. Чем четче на горизонте вырисовывались вступительные экзамены, тем в большее оцепенение я впадала. Я была не просто обеспокоена, я пребывала в состоянии паники, всего лишь представляя себе, что могу провалиться и оказаться ни на что не способной. Оказаться ничем.

Я сдала все экзамены с решимостью непобедимого воина. Я была как маленький солдат на огромной войне. Чертовски хороший солдат, если хотите. Но если выпускные экзамены не представляли собой особых проблем, то вступительные экзамены в Институт политических исследований были совсем иным делом! Я впадала в состояние жуткого стресса от одной только мысли о том, что ничего не знаю, что мне может попасться именно ТА тема, которую я недостаточно изучила. Я сделала все зависящее от себя, чтобы подготовиться, но повторить весь учебный материал было просто невозможно… Я ощущала уверенность в своих силах и определенную долю контроля над ситуацией и в то же время чувствовала себя уязвимой и зависимой от воли случая, который мог расстроить абсолютно все мои планы. Как тот факт, например, что экзамен проходил в аудитории без кондиционера, где температура воздуха достигала 40 градусов. Вот уж действительно неясно, что было для меня большим испытанием. И потом, будет ли набранных баллов достаточно для поступления в Институт политических исследований или в другие институты, куда я также подавала свои документы? Ответ на этот вопрос я могла узнать не раньше конца июля.

Между делом я решила позвонить Себу. Просто посмотреть, что к чему. Когда я спросила его, помнит ли он меня, он ответил: «Вряд ли я мог тебя вообще забыть!» Понимаю, что это звучит глупо, но мне сильно польстили его слова. В конечном счете, это был запасной вариант: если я окажусь недостаточно умной, чтобы преуспеть в журналистике, театре, политике или тому подобном, может, я смогу добиться чего-то в жизни благодаря своему «телу мечты»?

Мы договорились о встрече. Мама подбросила меня до дверей его офиса недалеко от бульвара Сен-Мишель и повторила раз пятнадцать: «Любая малейшая проблема – и ты уходишь. Обещай мне. Позвони, и я сразу приеду!» Я попросила маму не волноваться. Я просто хотела узнать подробней о работе, выяснить, как все устроено и что он может мне предложить. И потом, если я не поступлю в Институт политических исследований или любой другой институт, у меня будет возможность оказаться на Неделе моды в Нью-Йорке, о котором я мечтала со времен просмотра сериалов «Друзья» и «Секс в большом городе». И кто знает, может, эта Неделя моды меня действительно заинтересует.

Этот парень палил как из автомата. Он не переставал говорить с той самой секунды, как я появилась на пороге: моя красота, мой нос, мои голубые глаза, мои бесконечные ноги. «Какой у тебя рост? Навскидку 178 сантиметров, угадал? Прямо в точку, я так и знал! Ты само совершенство, мой ангел. Со-вер-шенст-во!» А затем меня закружил водоворот рассказов об агентствах, показах мод, кастингах, фотосессиях, изысканных нарядах величайших дизайнеров, рекламных кампаниях с многомиллионными гонорарами, фантастических отелях по всему миру и ведущих топ-моделях, которых он лично нашел и возвел на олимп профессии. Я вежливо сидела и слушала, как он разговаривает со мной как с дурочкой. Если он был настолько успешен, что он делал в этой маленькой потрепанной квартире-студии, принадлежавшей даже не ему, а его подружке Клементин – симпатичной, немного полноватой девушке, которая мечтала стать актрисой и также следовала его «наставлениям»?

Актерская карьера была и моей мечтой. Я хотела стать актрисой с того самого момента, когда в возрасте восьми лет впервые увидела Роми Шнайдер в фильме «Сисси». Я сдавала экзамены в Институт политических исследований только потому, что всегда была прилежной ученицей, а мой папа советовал получить мне сначала достойное образование. Но актерская карьера всегда была моим истинным желанием. «Ты с ума сошла, Виктуар! – заявил Себ. – Даже не думай об этом. У тебя внешность модели, а не актрисы. Как только я увидел Марион Котийяр в «Такси», я сразу понял, самым первым из всех, что она станет кинозвездой. Что-то в ней такое есть. А у тебя этого нет. Ты – топ-модель. Ну, не голливудское у тебя личико».

Он все больше начинал действовать мне на нервы – все эти бесконечные разговоры о себе самом и шквал известных имен. Все немного отдавало фальшью, включая хвастливый рассказ о том, что он был сыном известного африканского дипломата и тоже собирался поступать в Институт политических исследований (какое совпадение!), но в конечном итоге решил посвятить себя «обучению своих подопечных». Какая-то жалкая смесь мишуры, поддельных желаний и каторжного труда. И тем не менее речь шла о модельном агентстве Elite, и он уверял меня, что может легко найти в нем место для меня!

Мы сделали несколько фотографий. Вернее, «полароидов». Конечно, название сохранялось от старой камеры, позволяющей делать моментальную фотосъемку. Но в современной действительности это были цифровые снимки, которые просто не подвергались какой-либо дополнительной ретуши или обработке. Именно их он собирался показать Elite. Он подхватил со стола разбросанные журналы Vogue и показал мне основы позирования: волосы отброшены назад, чтобы было лучше видно лицо, голова слегка наклонена, глаза смотрят вперед. «Покажи всю глубину своего взгляда. Должно быть впечатление, что ты думаешь о чем-то. И чуть-чуть приоткрой рот, чтобы не было ощущения замкнутости в себе». С одной стороны, мне хотелось немного поиздеваться над ним, но в то же время другая часть меня старалась изо всех сил выполнить все его инструкции, которые он выстреливал одну за другой. Себ был прав: позирование оказалось поистине профессиональным искусством. Но хотела ли я сделать его своей профессией?

Уходя домой, я сказала ему, что еще раз обо всем серьезно подумаю.

Вечером дома состоялась долгая беседа с моими родителями. Папе безумно нравилась эта идея: «Ты представляешь себе, Виктуар, какая это возможность? Ты будешь путешествовать по всему миру, посещать самые красивые места и зарабатывать огромную кучу денег, особо ничего не делая. Другого такого шанса не представится. Ты еще очень молода, так что годик можешь уделить этой работе». Он был прав. Что, если это действительно было уникальной возможностью, которую давала мне жизнь? Мама немного сомневалась. Если меня примут в Институт политических исследований или другой вуз, не будет ли ошибкой отказаться? Конечно, предложение Себа звучало более чем заманчиво, но не наскучит ли мне это столь же быстро, как и все остальное? Не пожалею ли я о принятом решении? Или, что еще хуже, не обрушусь ли я на них потом с обвинениями и упреками за то, что позволили мне сделать неверный выбор?

Я отправилась спать, прокручивая в голове слова Себа, фотографии из журналов, которые он постоянно перелистывал, весь этот профессиональный жаргон, которым он меня опутал, как щупальцами, и громкие имена и названия, брошенные как бы между делом: Нью-Йорк, Токио, Лондон, «полароиды», фотопробы, «брони» и кастинги, Диор, Гальяно, Селин, Кастельбажак, Клаудия, Наталья, Кейт… Если сейчас я скажу «нет», не буду ли я потом сожалеть об этом до конца своих дней?

На следующее утро я ему позвонила: да, я хотела бы встретиться с Elite. Просто посмотреть, что к чему.

Начиная с этого момента все закрутилось очень быстро. Был уже конец июня. В начале августа я должна была отправиться в длительное путешествие вдоль Западного побережья США вместе с Алексисом, Леопольдом и родителями, решившими подобным образом отметить двадцатую годовщину своей свадьбы. А кастинг для Недели моды стартовал в Нью-Йорке в сентябре. Так что у меня оставался всего лишь месяц на то, чтобы подготовиться к встрече с Elite, реально встретиться с ними, все хорошенько еще раз обдумать, провести переговоры, подписать (или не подписать) контракт, изучить технику и базовые правила работы и в принципе привыкнуть ко всему этому… Себ организовал встречу за три дня. «Я с ними уже разговаривал насчет тебя. Как только они увидели «полароиды», они тут же сказали мне: «Приведи ее немедленно!»

Немедленно – это прекрасно, но не раньше, чем я приму «модельный образ»: обтягивающие черные джинсы, чтобы как можно больше подчеркнуть ноги; черный топ марки Petit Bateau, чтобы как можно выгоднее подать верх, а затем «чуть винтажа и чуть классики – вот что лежит в основе волшебного баланса моды, детка». На этой волне вместе с Себом мы и отправились в квартал Марэ за покупками. Он выбрал для меня какой-то ужасный жакет цвета хаки, от которого за версту разило комиссионкой и который, по мнению Себа, выглядел «безуууупречно, то, что нам и нужно». Значит, «мы» искали именно этот бесформенный и тошнотворный мешок из-под картошки, чтобы скрыть все мои формы? «Поверь мне, – сказал он, – этим я зарабатываю себе на жизнь. Так что подожди, когда подберем туфли – вот тогда ты увидишь!»

За обувью мы отправились на метро до станции «Франклин Д. Рузвельт», выходившей на Елисейские Поля, и оттуда прямиком в Balmain. Распродажи подходили к концу, так что можно было «отхватить» что-то достойное за «каких-нибудь» четыреста евро. Я в жизни не тратила столько денег на обувь! Я начала блуждать по магазину, размышляя над тем, насколько реально он был уверен во мне, если был готов выложить такую сумму за пару ботинок. Он отклонил абсолютно все, что я выбрала, а затем с триумфальным видом протянул мне пару слегка абсурдных босоножек из лакированной кожи, с нереально сложной паутиной застежек-молний и 18-сантиметровыми каблуками. Они были превосходными, но, вне всяких сомнений, совершенно непригодными для носки. Тем не менее я решила дать им шанс. Понадобилось немного времени, чтобы разобраться в том, как все-таки их надеть, но когда я наконец встала и прошлась, произошло чудо! Несмотря на все мои опасения, они были фантастически удобными. И если для работы мне придется использовать нечто подобное, вряд ли я буду долго привыкать к головокружительной высоте каблуков. В конце концов, зря, что ли, я годами играла в маленькую принцессу, таская туфли у мамы, которая всегда отличалась женственностью и могла себе позволить высокие каблуки, принимая во внимание рост отца в 192 сантиметра. Еще несколько минут назад я даже предположить не могла, что Себ окажется прав: эти босоножки добавляли нотку класса и гламура к моему совершенно ужасному жакету в военном стиле. «Я оплачу половину, а твоя мама внесет оставшуюся сумму?» Как мило с твоей стороны, Себ, купить мне всего одну туфлю! Будем надеяться, что мои родители согласятся сделать мне такой шикарный подарок.

Мы снова спустились в метро: я – в обнимку с босоножками, завернутыми в шелковистую бумагу и уложенными в элегантный небольшой пакет с логотипом Balmain, и Себ – со своим все нарастающим энтузиазмом и нескончаемым потоком инструкций относительно моей встречи с Elite уже через два дня. В двух словах: я должна была выглядеть расслабленной и улыбаться, чтобы дать им понять, насколько приятно мне находиться у них. И самое главное, я должна позволить ему говорить за меня и произвести неизгладимое впечатление, поскольку вот уже несколько дней подряд он не просто говорит им обо мне, а уже сумел их убедить в том, что именно я являюсь той самой топ-моделью будущего. Доказательством последнего был тот факт, что мной будет заниматься не Солен, отвечавшая за подбор новых моделей, а сама некая Фло, которая работала исключительно с моделями высшего дивизиона. «Хочу, чтобы ты взлетела, как ракета, понимаешь? Хочу, чтобы ты прошла сразу через лучшие кастинги и лучшие показы, безо всяких там уровней для «новичков». Я слушала его, не произнося ни слова, поскольку, похоже, именно этого он ожидал от меня. Я была слишком хорошо воспитана, чтобы сказать ему, что в бесконечном повторении одних и тех же инструкций не было никакой необходимости, поскольку я умела прекрасно улавливать все с первого раза. Я понимала не только общую суть дела, но и малейшие тонкости, в то время как он совершенно упустил из виду одну важнейшую деталь: решение о подписании или отказе от контракта до сих пор не было принято. Независимо от того, что рисовало ему его воображение, вопрос еще не был закрыт. Для начала в Elite должны были заинтересоваться мной. И этот интерес должен был быть как минимум обоюдным.

Перед тем как вернуться домой и предстать в новом боевом наряде перед всей моей семьей, мы заглянули в кафе. Там мы встретились с Олимпией и Мадлен – двумя другими «девочками Себа», которых он отыскал несколькими месяцами ранее благодаря своему таланту и которых собирался поселить со мной в одну квартиру, если в сентябре я окажусь в Нью-Йорке. Меня мало интересовали мечтательные разглагольствования нашего наставника о том, как он сделает из нас «галактических» (не меньше) суперзвезд: топ-моделей, которые буквально взорвут своим появлением предстоящую Неделю моды. Я вообще не всегда успевала за поворотами его мыслей. Для меня было важнее прислушаться к объяснениям, почему он решил (и когда, в конце концов, пойдет речь о моем решении?!), что в Нью-Йорке меня будет представлять небольшое, но «куда более расторопное и лучше организованное» модельное агентство Silent, а в Милане – компания D’Management, «имеющая в Италии влияния больше, чем Elite».

Девушки были приятные. Пока Себ уплетал свой крок-месье,[1] запивая его кока-колой, я неспешно потягивала свежевыжатый апельсиновый сок. Мои две (потенциальные) соседки пили диетическую колу. Себ отчитывал обеих за отсутствие видимого прогресса в похудении: «Нью-Йорк уже через два месяца, девочки. И, как я погляжу, до 34-го размера[2] вам еще далековато». Тридцать четвертого! Мне до него было тоже далеко. Ближе, чем им, если присмотреться, но все же. После расставания с Юго, а потом в процессе подготовки к экзаменам я потеряла немного в весе – я это чувствовала, поскольку моя одежда 36-го размера стала сидеть на мне свободнее. Но я никогда не носила 34-й размер! Нужно было решительно браться за дело…

Вечером дома я рассказала всем о том, что провела свой день почти как главная героиня фильма «Красотка». Я дефилировала перед родителями и братьями в своих босоножках от Balmain и жакете-камуфляже, который потом стирала в машинке раз сто, только бы отбить этот затхлый «аромат» секонд-хенда. Я практически забыла о результатах своих выпускных экзаменов, которые пришли именно в тот день. До высшей отметки мне не хватило всего 0,3 балла из-за погрешности системы подсчета баллов, допущенной на экзамене по физкультуре. Мне нужно было готовиться к подаче апелляции, поскольку отсутствие наивысшей отметки лишало меня права допуска к устному экзамену в Институт политических исследований (который мог бы дать мне второй шанс на поступление в случае провала письменного экзамена). Я начала плакать от усталости, обиды и злости. Отец был абсолютно уверен в том, что после подачи апелляции мне будет выставлен наивысший балл, и предложил отметить мои достижения бутылкой шампанского, которую он охладил специально по такому случаю. Но я отказалась от каких-либо празднований. Я была жутко разочарована и раздосадована и хотела поскорее забыть обо всем этом.

Перед тем как лечь спать, Алекс зашел ко мне в комнату. Мы долго сидели и болтали. Ему всегда хорошо удавалось скрывать свои эмоции, но я чувствовала, что он одновременно гордился и волновался за меня. Как и я сама.

На следующий день Себ оплатил мою стрижку у «своего» парикмахера. Это было чем-то новым, поскольку всю свою жизнь я сама стригла себе волосы. И именно в этом новом образе – сказать по правде, ничем не отличавшиеся от старого, – я отправилась навестить дедушку и бабушку, которые были далеко не в восторге от ожидающего меня приключения. И все же бабушка должна была порадоваться за меня. Она всю жизнь отличалась особой элегантностью и в молодости рисовала такие красивые модные наброски! Ее всегда интересовала мода, какое-то время она даже занималась дизайном одежды, пока не отказалась от этого, решив раз и навсегда посвятить себя воспитанию четверых детей. Но еще ей всегда нравилась литература, поэтому она никак не могла понять, почему ее внучка решила не предпринимать больше никаких попыток поступить в институт и сделала выбор в пользу Нью-Йорка. Дедушка, в свою очередь, был просто встревожен: его маленькая Викторинет, одна в Нью-Йорке, среди этих акул? Действительно ли это было разумным решением? Я уверила их в этом, как только смогла, и отправилась обратно домой.

Все пребывали в каком-то возбуждении. Отец предложил сходить в ресторан и отпраздновать. Но если я реально хотела стать моделью, надо было завязывать со всеми этими ужинами в ресторанах. Себ сказал, что я была «идеальна», однако девчонки ясно дали мне понять, что и 36-й размер мог оказаться излишне большим.

В ресторан никто так и не пошел, я провела бессонную ночь, а наутро отправилась прямиком в Elite.

Я сделала точно так, как велел Себе: обтягивающие черные джинсы, черный топ, отвратный жакет цвета хаки, балетки и спрятанные в сумку босоножки от Balmain. С опрятно уложенными волосами, абсолютно без макияжа… и безумно вспотевшая в этом «модельном образе», который захлестнувшая город волна июльской жары яростно требовала сменить на красивое легкое платье. Мы встретились на бульваре Сен-Мишель и запрыгнули в охлажденное кондиционером такси, где мое тело наконец смогло вернуться к нормальной температуре. Себ снова начал повторять все то, что неустанно вбивал мне в голову последние два дня: будь естественной, покажи свою заинтересованность, держи рот на замке и делай все, что тебе говорят. Аминь.

Такси подвезло нас к одному из тех изысканных зданий эпохи Наполеона III на авеню Монтень, что располагались по соседству с отелем Plaza Athénée. В прохладе вестибюля я села прямо на ступеньки лестницы, чтобы надеть свои босоножки. Дело оказалось не из легких, принимая во внимание все эти бесконечные ремешки и застежки, влажные от пота и распухшие от жары ноги. Себ наблюдал за мной с долей раздражения. «Над техникой придется немного поработать, не так ли?» Когда я стояла в полный рост на таких каблуках, казалось, что он едва доходил мне до пупка. Он выглядел безумно глупо, бедолага. Задача номер один: поймать равновесие и устоять на этой нереальной высоте. Меня слегка покачивало, но я смогла сделать первые шаги, не сломав при этом каблук или лодыжку. «Надеюсь, там, наверху, ты спотыкаться не собираешься? Это минимальное требование, если ты все еще хочешь произвести хорошее впечатление». Спасибо за подбадривающий комментарий, именно его мне как раз не хватало.

Мы зашли в лифт в полном молчании. Первый этаж, второй, третий – я чувствовала, как с каждым этажом все больше и больше от страха немели ноги и сжималось все внутри. Двери распахнулись, и мои каблуки тотчас утонули в толстом темно-красном ковре. В конце обшитого отполированными деревянными панелями коридора было видно огромную элегантную дверь с той же сверкающей золотой табличкой, что и на фасаде здания, где строгими и стильными черными буквами было выгравировано слово «Elite». С той стороны доносился гвалт голосов погруженных в работу людей. Меня охватил приступ паники, как в театре перед выходом на сцену, когда ты стоишь за кулисами и слышишь многоголосие зрительской аудитории. Глубокий вдох. Надо думать о родителях и братьях. О дедушке, о бабушке и даже о Пушинке. Думать обо всем, что придает силы и дарит хорошие ощущения. А затем вперед, как будто ныряешь в большой бассейн.

Мы позвонили и, открыв двери, оказались в весьма просторной приемной. Себ кивнул девушке за стойкой приема посетителей, она узнала его и улыбнулась в ответ. Взмахом руки она пригласила нас пройти внутрь. Я чувствовала, как сердце бьется на бешеной скорости. Мы вошли в огромную комнату с белыми стенами. Она была залита ярким светом, струившимся сквозь окна, на которых не было занавесок. В самом центре стоял гигантский черный стол, вокруг которого кружили люди, говорящие полушепотом то на французском, то на английском языке, не сводящие глаз с компьютерных мониторов и не отрывающиеся ни на секунду от мобильных телефонов. Вдоль правой стены располагалась огромная библиотека, полностью заставленная выстроенными как по линейке книгами с именами, написанными заглавными буквами на корешках. Сами же стены были увешаны сотнями фотографий, одна рядом с другой: имена, лица, силуэты и параметры. Это были так называемые «композитки» – своего рода огромные визитные карточки, которые сразу дают представление о самой модели и контактную информацию ее агентства. Я была ошеломлена. Мне казалось, что я нахожусь внутри храма – храма моды, красоты и роскоши. И именно здесь, возможно, уже через несколько минут должно было пройти мое боевое крещение. Я хотела, чтобы они приняли меня. Я хотела стать частью этого удивительно огромного, яркого, белого мира. Я хотела получить частичку мощной и бурлящей энергии, которую излучало это место. Конечно, при условии, что я им понравлюсь.

Никто не обращал на нас никакого внимания. Мы прошли через всю комнату и подошли к маленькой брюнетке в больших очках, которая сидела в конце стола. Голос у нее был глубокий, властный. Я старалась изо всех сил не дрожать и придать своей походке спокойный, наполненный уверенности в себе вид. Себ поздоровался с брюнеткой, бросив ей непринужденно: «Привет, Фло!», и она повернулась в мою сторону. Все происходило со скоростью молнии. Прежде чем произнести свое ответное приветствие, она улыбнулась в ответ, продемонстрировав все 32 зуба, внимательно просканировала меня взглядом от макушки до пят и обратно, а потом пристально посмотрела мне в глаза. Все еще продолжая улыбаться, она сказала: «Здравствуй, Виктуар». «Здравствуйте, мадам!» – ответила я, протянув вперед руку. Она пожала ее, и я тут же почувствовала, что рукопожатие здесь было несколько неуместным. Затем она повернулась к своим коллегам и громко произнесла: «Все внимание сюда! Это Виктуар, наша новенькая! Посмотрите, как хороша!» Все в ответ посмотрели на меня, оценивая своим профессиональным взором, вежливо поприветствовали, а затем вернулись к своим делам, как будто меня больше не было.

Тем не менее я продолжала стоять там, во весь свой рост, дополненный 18-сантиметровыми каблуками босоножек, прямо напротив Фло, которая сидела в кресле и разговаривала со мной вежливо, но сдержанно и строго: «Итак, ты хотела бы работать с нами? Как вы познакомились с Себом? Чем ты занимаешься по жизни? Не могла бы снять свой жакет?» Уф! Наконец-то появилась возможность снять с себя эту ужасную шубу, под которой я таяла, как мороженое, и испытать хоть небольшое облегчение. Между тем Фло продолжала рассматривать меня сверху донизу. «Можешь повернуться?» Корова. Я чувствовала себя как корова на рынке. Кусок мяса, который тщательно разглядывают и взвешивают, перед тем как его проглотить. «Идеально. Я познакомлю тебя с Владимиром, а затем сможешь пойти и сделать пару пробных снимков с Николя».

Это означало, что они меня брали? Без обсуждений, переговоров или чего-то еще? Она сказала «наша новенькая» так, как будто я уже была частью их команды. Неужели никого не интересовало мое мнение? Себ светился от счастья, как будто происходящее было само собой разумеющимся. Как будто все давно было решено. Без меня.

Фло представила меня Владимиру, невысокому мужчине с приятной улыбкой и сербско-хорватским акцентом, который сидел справа от нее. Он был «начальником букеров» – агентов, которые держали постоянную связь с директорами по кастингу, направляли моделей на самые важные просмотры и отборы, а затем вели переговоры и подписывали контракты. Приветствуя меня, он сказал: «Моя дорогая, какая же ты красотка! Пойдем. Я представлю тебя боссу». Я проследовала за ним в невероятных размеров кабинет с огромными окнами и массивным балконом, выходившим прямиком на авеню Монтень. Строго по центру располагался массивный черный стол. Мужчина, сидевший за ним, был, наверно, единственным во всем агентстве, на ком был надет костюм и галстук. «Жеральд, позволь познакомить тебя с Виктуар, нашей новой моделью». Он взглянул на меня снизу вверх: «Здравствуй, моя куколка». «Здравствуйте, мсье», – ответила я, и он тут же снова уткнулся носом в бумаги.

Выходя из кабинета, «его» куколка задавалась только одним вопросом: что она здесь делала и действительно ли хотела быть среди всех этих людей, похожих больше на пришельцев с другой планеты.

Николя, очень худой и очень суетливый молодой человек, закрыл двери в кабинет начальника, чтобы сфотографировать меня прямо напротив них. Профиль справа, профиль слева, анфас, со спины, волосы убраны за уши. Я вспомнила, как Себ инструктировал меня двумя днями ранее: осмысленный взгляд, голова чуть опущена, губы слегка приоткрыты. Как только снимки были готовы, мы прошли в другой конец коридора, где какая-то стильно одетая женщина – огромные трендовые очки, черные джинсы, брендовые кроссовки и безупречная стрижка – встретила меня безо всяких улыбок и имен. «Пошла вперед!» – скомандовала она. Я сделала то, что мне велели, стараясь вложить в походку как можно больше изящества. «Сначала!» Проходя во второй раз по коридору, я пыталась уловить ее взгляд, но она смотрела исключительно на мои бедра. На мои руки, ноги. Чем меньше она говорила, тем больше мне казалось, что я двигаюсь как робот. «Достаточно. Придется брать уроки по ходьбе». Уроки по ходьбе? Такое вообще существует? Я собиралась что-то ответить, когда вдруг поняла, что она разговаривала не со мной, а с Себом. Все еще не обращаясь ко мне напрямую, она достала из кармана сантиметровую ленту и подошла, чтобы снять мерки. Грудь, талия, бедра, вернее, жир на них! Я чувствовала, что это был решающий момент, но не имела ни малейшего представления о том, сколько «баллов» нужно набрать, чтобы пройти этот экзамен. «86–62–91». Это хорошо или плохо? Себ ничего не сказал. Снова появилась Фло и спросила: «Ну что?» Ей повторили цифры. Она вздохнула: «Ладно. Мы приврем, потому что с такими данными ты ни в жизни не влезешь в одежду – несомненно, мерка должна быть ниже 90. Так что пишем 88 и занижаем остальные цифры. В любом случае впереди еще восемь недель, так что у тебя есть предостаточно времени, чтобы сбросить». Она посмотрела на меня, снова блеснув своей зубастой улыбкой. Она улыбалась мне, но радости в этом было мало. Она давала мне четкие указания: «Для фотосессий 36-й размер подойдет, всегда можно чуть-чуть прибавить обратно. Но на показах ты должна быть между 32-м и 34-м размером. Понятно?» Понятно.

Два дня спустя мама высадила меня перед грязным фасадом заброшенного магазина в десятом округе. Я дважды проверила адрес, чтобы убедиться в том, что именно здесь я должна была встретиться с Себом для проведения первой фотосессии, набрала код и открыла покосившуюся дверь, за которой оказалась едва освещенная лестница, покрытая ветхим ковром. Мне тут же захотелось развернуться и уйти. Это был такой контраст на фоне агентства на авеню Монтень! Поднявшись по лестнице, я очутилась в темной захламленной комнате. В самом дальнем углу, перед огромным зеркалом, стоял небольшой стол, заваленный грязной одеждой и использованными тюбиками из-под косметики. Повсюду на грязном полу валялись шприцы и использованные презервативы. Что я вообще там делала?

В проеме скрытой в тени небольшой двери появился улыбающийся Себ в компании какого-то волосатого гиганта, чей огромный живот торчал из-под футболки, которая явно была ему не по размеру. Без паники. Мама знала, где я находилась, и я могла позвонить ей в любую минуту. К тому же я знала Себа, и не в его интересах было допустить что-то плохое по отношению ко мне.

Себ представил меня Гиладу – фотографу, который тут же обхватил меня, как тряпичную куклу, и расцеловал в обе щеки. Я почувствовала себя спокойнее. Этот парень походил на огромного плюшевого медведя, чья английская речь вперемешку с жутким сербским акцентом звучала ножовкой по металлу. Он сказал мне, что я «прекрасна», что он «счастлив удостоиться чести» провести мои первую фотосессию и что мне совершенно не о чем беспокоиться, потому что нам «будет безумно весело». Он провел меня в свою студию – просторную, хорошо освещенную комнату, с потолка которой свисала спиралью какая-то белая бумага, очень похожая на обои и покрывавшая большую часть пола. Свет, излучаемый двумя прожекторами, был одновременно мягким и ярким. Все полностью соответствовало моим представлениям о том, как должна выглядеть профессиональная студия.

Себ был доволен тем, что я выполнила все его инструкции до запятой: обтягивающие джинсы, рубашка и джинсовая куртка. Гилад вежливо попросил меня снять куртку и бюстгальтер, указав на соседнюю комнату, где можно было переодеться. Когда я вернулась, он подошел ко мне и в весьма учтивой форме спросил: «Можно?» Я кивнула, и он расстегнул несколько пуговиц рубашки. Я чувствовала себя одновременно смущенной и расслабленной – я прекрасно видела, что он относился ко мне с уважением.

Все два часа, что длилась фотосессия, Гилад всегда спрашивал разрешения, прежде чем коснуться меня, – буквально каждый раз. Он попросил меня зайти внутрь бумажной спирали, которая в действительности оказалась светящейся тканью, зашел за камеру и сказал: «ОК». Хорошо, но что «ОК»? Я понятия не имела, что он ожидал от меня. И вот, терпеливо и добродушно, он направлял меня в нужном направлении и объяснял детали на своем англо-сербском наречии. Переместить вес на одну ногу и сделать акцент на бедра. Опустить голову и поднять глаза. Позволить телу заиграть.

Игра тела. Какой удивительный опыт это был для меня! Мне было 18 лет, и при наличии тела взрослой женщины я выглядела как маленькая послушная девочка. Не было ничего удивительного в том, что Юго бросил меня: после нескольких недель долгих поцелуев и страстных бесед на литературные темы его рука, оказавшаяся вдруг чуть ниже уровня груди и чуть выше линии бедер, наткнулась сразу на мое внутреннее сопротивление. Впервые в жизни мальчик прикасался ко мне подобным образом. Я была совершенно не готова к этому, даже не знала, хочу ли я быть готова к такому. Он сказал, что это не проблема, что мы не будем спешить и он будет терпелив. На следующей неделе его уже и след простыл. Именно на таком уровне было мое понимание об игре тела, когда Гилад тактично начал подбадривать меня стать «более сексуальной», раскрыть рубашку, расстегнуть джинсы, томно растянуться на полу и сдаться его фотокамере. Я согласилась и позволила себе сделать то, о чем он просил, потому что он был исключительно добр и крайне профессионален.

Он увлек меня этой игрой. Чем менее напряженным становилось мое тело, тем больше мне это нравилось. «Это шикарно, дорогая. Превосходно! Посмотри на меня сверху! Теперь снизу! Давай еще, детка!» Я плавно двигала бедрами, проводила рукой по волосам и выгибалась, как кошка перед объективом его камеры, глядя ему прямо в глаза. Я сменила образ, распахнула рубашку, расстегнула джинсы. Мои позы стали более раскованными, потому что я начала немного понимать правила этой игры. Я полностью забыла о Себе и провела отличное время с Гиладом. Все было в новинку, смешно и сексуально, но при этом лишено и намека на секс, недопонимание, страх показаться странной или излишне взволнованной…

Себ поздравил меня с фотосессией. «Ты великолепно справилась, только в следующий раз нижнее белье должно быть телесного цвета. Это одна из основ профессии. Белья никогда не должно быть видно, даже через прозрачную одежду»… Конечно, таких тонкостей я знать не могла. Зато могла бы подумать о том, чтобы с утра надеть на себя чуть более презентабельное белье. Волна стыда захлестнула меня в ту же секунду, когда я сняла свои джинсы и поняла, что из всего своего арсенала трусов я умудрилась выбрать самые невзрачные!

Перед моим уходом Гилад снова обхватил меня и крепко расцеловал в обе щеки. Я призвала на помощь все свои познания в английском языке, чтобы поблагодарить его за доброе и деликатное отношение ко мне. «Удачи, Виктуар, – ответил он. – И спасибо за эти прекрасные моменты».

Себ сказал мне, что раньше она была моделью. По его словам, он платил (150 евро в час) за уроки ходьбы именно Эвелин, потому что никто, кроме нее, не мог лучше научить меня передвигаться по подиуму, по которому уже через несколько недель я должна была дефилировать с легкостью и грациозностью кошки, что и соответствовало сути профессии. «Не забудь взять свои босоножки от Balmain, в противном случае все будет бессмысленно». И вот вместе с мамой мы уже стояли на пороге квартиры, расположенной на тысячном этаже головокружительной башни в двенадцатом округе. Открывшую дверь женщину едва можно было принять за модель: она была босиком, ее седые волосы были собраны в небрежный пучок, удерживаемый сверху очками, тело тонуло в цветастом шелковом халате, а пальцы были унизаны серебряными кольцами. Она дружески поприветствовала нас и пригласила пройти в фиолетово-оранжево-розовую квартиру, наполненную статуэтками Будды, свечами, индийскими гобеленами, коврами, вышитыми подушками и едва уловимым, но повсеместным ароматом благовоний.

Она предложила нам чай, сдвинула всю мебель к стене, чтобы образовался проход, и усадила маму на стул, чтобы та могла за всем наблюдать, запоминать все, что я могу забыть, и затем помогать мне с тренировками во время каникул, чтобы максимально подготовиться к Нью-Йорку. Я собрала волосы в хвост, надела босоножки и пошла вперед. Она сразу отметила, что я умею ходить на каблуках. «Ты обладаешь той же грацией, что и Лорен Бэколл», – сказала она. (А не была ли Лорен голливудской актрисой, а, Себ?) Но при этом ей не нравилось, что я держала себя слишком прямо, как балерина, и чересчур напряженно. Она показала мне, как при помощи простых и быстрых упражнений расслабить плечи и руки до самых кончиков пальцев. Ушло немало времени на решение проблемы с моими деревянными руками: нужно было сделать так, чтобы кисти не походили на крюки пластмассовых кукол из конструкторов Playmobil. Постепенно я училась, как расслаблять свои пальцы во время прохода по подиуму. И еще как двигать бедрами, чтобы ноги выглядели свободными, как придавать видимость движения рукам, как наклонять слегка голову, смотря при этом вперед и добиваясь того самого «убийственного взгляда». Я училась стирать любое выражение эмоций со своего лица («Самое главное: никаких улыбок!»), чтобы выглядеть возвышенной и отрешенной от этого однообразного мира и концентрироваться на проходе четко по прямой линии. И конечно, она показала мне эту нелепую поступь, которой отличаются все модели: одна нога встает четко перед другой, при этом колено высоко поднимается, а ступня выпадает далеко вперед, что заставляет любую, даже самую красивую девушку выглядеть абсолютно глупо. «Это товарный знак, Виктуар, и ты должна отработать и довести его до совершенства. Всегда помни о том, что они смотрят на одежду, а не на тебя».

После часа занятий я была полностью измотана. «Тренируйся каждый день по чуть-чуть. Ты увидишь, что твое тело впитает это в себя как губка, и тебе не придется больше над этим задумываться». Спускаясь в лифте обратно на землю, я вдруг подумала, что всего лишь месяц назад я была по уши погружена в учебу. И я не могла перестать задавать себе один и тот же вопрос: действительно ли я хотела провести свою жизнь, концентрируя энергию на таких глобальных проблемах, как «руки-конструкторы»? Как далеко вдруг я оказалась от Шекспира и геополитики!

Вопрос с контрактом все еще не был решен, и меня заверили, что отец занимается этим. Я знала, что он сделает все от себя зависящее, чтобы соблюсти мои наилучшие интересы. Я пошла вместе с ним на встречу с его подругой-адвокатом, которая объяснила мне, что Elite должно было заниматься мной на территории Франции, люди из Silent, с которыми я до сих пор не встретилась, имели право представлять меня в Нью-Йорке, а агентство D’Management – в октябре в Милане. Все эти агентства вели переговоры от моего лица с клиентами, оговаривали гонорары, удерживали процент от этого гонорара в свою пользу и параллельно выплачивали маленькую сумму Себу, который оставался моим «первичным агентом». Все мои расходы оплачивались заранее из средств агентств, которые возмещали понесенные затраты в конце сезона из полученных мной гонораров.

Когда я спросила Себа, почему Elite не может представлять меня по всему миру, он погрузился в витиеватые объяснения, почему в Нью-Йорке и Милане маленькие агентства имеют больше влияния, нежели огромная машина типа Elite, и почему им будет проще присматривать там за мной. Моя работа сводилась к тому, чтобы заставить их заинтересоваться мной и довериться ему, потому что он знал этот мир как свои пять пальцев и лучше других понимал, что будет лучше для меня. И лучше для него, несомненно, хотя вслух этого и не было сказано.

Его неустанная болтовня все больше и больше действовала мне на нервы – одна только мысль о том, что он снова может открыть свой рот, вызывала во мне чувство усталости. Но я решилась довериться ему. Когда дело касалось важных вопросов, он всегда сдерживал свои обещания: он представил меня Elite и добился, чтобы я сразу попала в «высший дивизион», находящийся под контролем у Фло. Он оплатил фотосессию у Гилада и уроки у Эвелин – профессионалов, чья помощь мне была крайне необходима. И что самое главное, он будет со мной в Нью-Йорке, где мне предстоит сделать первый и самый важный шаг.

Впервые в жизни я отправлялась куда-то без сопровождения хотя бы одного из членов моей семьи. Я старалась не думать об этом много, но чувство беспокойства все равно не покидало меня. Сказка была бы совершенной, если бы мама поехала со мной, но Себ дал четко понять, что это даже не обсуждается. Да и потом, если бы мама поехала со мной, то кто присматривал бы за мальчиками? В сентябре Леопольд переходил в пятый класс средней школы, а у Алекса начинался предпоследний год в лицее, поэтому ей было важно находиться рядом с ними. Я была старшей сестрой и должна была учиться заботиться о себе сама. Поэтому в действительности я была искренне рада тому, что Себ – эта заноза в заднице – будет рядом со мной где-то там, далеко, среди чужих для меня людей.

Естественно, что именно Себ сопровождал меня в агентство Silent за несколько дней до нашего с мамой отъезда в Марсель. Вместо встречи в офисе нас пригласили в расположенную в пригороде фотостудию, где монтировались видео- и фотоматериалы, которые использовались потом для продвижения своей «команды» девушек. Таким образом, знакомство происходило на верхнем этаже складского помещения, куда мы поднялись на грузовом лифте. Как же было круто! Каждый был чем-то занят на этом огромном пространстве, похожем больше на четко организованный пчелиный улей. В одном углу находился открытый буфет, изобилующий закусками, которые увлеченно пощипывали Мадлен и Олимпия. Я поприветствовала их улыбкой. В другом углу, между двумя заваленными одеждой вешалками, был организован небольшой закуток для переодевания, где девушки причесывались и наносили макияж. Я тут же узнала очень красивую актрису Эммануэль Сенье, которой как раз укладывали волосы феном. Техники и ассистенты усердно трудились посреди огромного пустого пространства, окруженного прожекторами и всевозможной атрибутикой для фото- и видеосъемки. Себ представил меня Луи, высокому элегантному мужчине с пронизывающими голубыми глазами, одетому в безупречно белую рубашку, сшитые по фигуре брюки и повседневные ботинки на босу ногу. Он был одним из основателей агентства. Он поздоровался со мной так, как будто мы были знакомы уже сто лет и просто не виделись какое-то время: «А, Виктуар, я так рад, что ты здесь! Знаешь, мы так рады, что ты едешь с нами в Нью-Йорк. Нас ждет красивая совместная работа! Ты уже знакома с Эмилем?»

Он подвел меня к своему партнеру, стоящему рядом с буфетом. У него было приятное лицо, хотя на фоне ослепительно-белоснежной улыбки сразу бросалось в глаза, что он явно перестарался с загаром. Он был гладко выбрит и одет в несколько помятый льняной костюм и легкие сандалии. Это был совершенно иной вид элегантности, которая шла в некий диссонанс с тем, как он говорил: он как раз устраивал выволочку Олимпии и Мадлен, которые ни на сантиметр не отходили от буфета. «Черт подери, девочки, надо понимать, чего вы реально хотите! Мы будем в Нью-Йорке уже через шесть недель, а вы продолжаете тут тереться, несмотря ни на что. Хватит жрать! В таком виде вас туда никто не повезет». Мне стало неловко за них. И невооруженным глазом было видно, как их разозлил тот факт, что я стала свидетельницей данной сцены, да еще и в присутствии Себа, наблюдавшего за мной с удовлетворением. Но больше всего мне показалось это несправедливым: они обе были идеально стройны, а я крайне сомневалась в том, что смогу показать лучшие результаты.

Прошедшая неделя яблочной диеты давала свои первые результаты: на утреннем взвешивании весы практически подобрались к отметке в 56 килограммов. И при этом я не испытывала особого чувства голода! По правде говоря, в круговороте всех этих приготовлений у меня не оставалось особо времени на мысли о еде. Но как долго это будет продолжаться? И зачем они заказали такое изобилие еды и закусок для группы моделей, каждая из которых предположительно должна была соблюдать диету?

Эмиль также тепло поприветствовал меня и представил Николя – стилисту-парикмахеру, который должен был помогать мне в создании образа. Оба категорически настаивали на моем участии в фото- и видеосъемках, которые потом они собирались использовать для рекламы агентства в Нью-Йорке. Быстрее, чем я успела моргнуть, мне за считаные секунды уложили волосы и нанесли макияж. Меня буквально взяли в плен, и мне оставалось только сдаться на милость победителя. Николя пребывал чуть ли не в экстазе от состояния моей кожи. «Ух ты, Виктуар, ты напоминаешь мне Дарью Вербову. Поверь, я знаю, о чем говорю. Мы проводили вместе с ней кампанию для Lancôme». Я была польщена. Последние две недели я просматривала модные журналы, чтобы познакомиться поближе с этим новым для меня миром, и как раз обратила внимание на эту восхитительную голубоглазую брюнетку, которая, согласно прессе, входила в десятку самых высокооплачиваемых моделей в мире. Что ж, будем надеяться, что подобное сравнение принесет мне удачу… «Все будут просто обожать работать с таким типом кожи! К тому же тебе безупречно подходит любой макияж и любой стиль прически».

Он объяснил мне принцип работы системы: за несколько дней до начала показа за визажистом и парикмахером закреплялась одна модель. Ее использовали для создания образа на целый сезон. «После этого делаются снимки, которые развешиваются в гримерках, чтобы другие визажисты и парикмахеры смогли перенести это на других моделей, задействованных в показе».

Мне не представилось даже шанса расспросить Николя о том, насколько приятно было работать с Дарьей, поскольку подошла моя очередь сниматься. Ассистент поставил меня напротив камеры и запустил огромный вентилятор, тут же разметавший мои волосы, над которыми Николя проделал такую кропотливую работу, в разные стороны. «Давай, Виктуар! Пройдись туда-сюда, используй пространство, просто получай удовольствие! Вот так! Теперь налево. Глаза. Покажи мне свои глаза! Отлично! Посмейся! Идеально! С тобой закончили».

Все прошло быстро, но напряженно. И мне это безумно понравилось! Луи и Эмиль подошли попрощаться: «Очень скоро увидимся снова в Нью-Йорке. Пока что постарайся как можно больше отдыхать. Хотим, чтобы ты была на высоте. И что бы ты ни делала, не вздумай загорать! Всегда будь в теньке – это приказ!»

Я была благодарна Себу, что он избавил нас от необходимости ехать обратно поездом. В такси мой «первичный агент» продолжал настаивать на все том же условии: абсолютно белая кожа, как на лице, так и на теле. Вопрос с загаром даже не обсуждался, как и следы от бикини. И никаких накачанных мышц. «Ты же, надеюсь, не будешь заниматься спортом? Им нужны женщины, а не атлеты. Единственное упражнение, которое ты можешь себе позволить, – это ходьба. Даже плавание остается для тебя под запретом – кому нужны эти широченные плечищи?» Я смотрела на него, явно раздосадованная. «Ну а ты как хотела, дорогая? Работа топ-моделью требует немалых усилий. Это профессия».

В тот же день Владимир, старший букер агентства Elite, пригласил моих родителей на обед в «Авеню» – шикарный ресторан, расположенный на Авеню-Монтень. Несомненно, бесконечные папины звонки по каждой мелочи в контракте начали его раздражать. Возможно, он решил, что будет намного проще поговорить с моими родителями напрямую, а заодно познакомиться с ними поближе, чтобы развеять их страхи и опасения раз и навсегда. Возможно, для Elite это было нормальной практикой – для дебютантки я была несколько старовата. Большинству других девушек, поступающих на работу, не было и 16 лет, так что я предположила, что разговоры с родителями составляли часть работы агентства. В любом случае все вопросы, касающиеся контракта, были прояснены, и мои родители немного успокоились, увидев серьезность намерений этих людей в отношении меня: «Как ни крути, не в их интересах, чтобы с тобой произошло что-то плохое. Мы тебе доверяем, но будь осторожна, зайка».

Думаю, что Владимиру даже не пришло в голову пригласить меня на этот обед. Меня это даже устраивало, поскольку мне нечего было особо делать в ресторане. Как человек, проработавший в этой отрасли уже много лет, он прекрасно знал, что модель не приглашают поесть…

Я вернулась на авеню Монтень вместе с Себом, чтобы оставить подписанный контракт и забрать портфолио и композитки. Именно Владимир, приветствуя меня, подмигнул и указал на стену с фотографиями за его спиной. Среди огромного количества лиц я выхватила свое. Потребовалось какое-то время, пока я наконец поняла, что этой девушкой, которая ничем не отличалась от девушек со страниц модных журналов, была в действительности я. Какое это было странное чувство! Как будто я могла узнать свою внешнюю оболочку, одновременно с этим зная, что внутри скрывался кто-то совершенно другой. Я вдруг почувствовала, что еще долго буду привыкать к своему новому образу – образу модели…

Портфолио произвело на меня еще большее впечатление, когда я впервые увидела сделанные Гиладом фотографии. Сексуальной девчонкой в огромной рубашке была я! Озорная, с чуть выглядывающей обнаженной грудью (пожалуй, эту я папе не покажу), мечтающая о чем-то перед зеркалом, смотрящая на мир убийственным взглядом… Все это была я. На композитке, вставленной в кармашек в конце портфолио и увенчанной логотипом Elite, говорилось: «Виктуар Доксер, 178 сантиметров, 83–60–88, каштановые волосы, голубые глаза».

С портфолио и композиткой в сумке я ушла в каком-то замешательстве. Еще месяц назад я была измотанной девчонкой, переполненной мыслями о поступлении в Институт политических исследований, а теперь, месяц спустя, я была измотанной девчонкой, которую все считали чрезвычайно сексуальной женщиной и которая совсем уже скоро отбывала в Нью-Йорк на Неделю моды.

В последний вечер перед отъездом в Марсель мы с родителями пошли в кино, чтобы посмотреть фильм «Сними меня». Это был документальный фильм, снятый американской моделью Сарой Зифф, в котором она запечатлела год своей жизни. Она вспоминала хорошие моменты – показы мод, любимых дизайнеров, невероятные отели. Но также рассказывала и об оборотной стороне профессии: о бесконечном ожидании кастингов, о периодической жестокости со стороны людей, которые ее одевали, причесывали и красили, о соперничестве между девушками, об изолированном образе жизни, о резких сменах часовых поясов и о постоянном ощущении того, что к тебе относятся как к вещи или как к чему-то еще более худшему… На выходе из кинотеатра ко мне подошел какой-то человек: «Простите, мадмуазель, вы никогда не задумывались над тем, чтобы стать моделью?» Я была настолько ошарашена, что даже не нашлась, что ответить. Он представился, сказав, что работает на одно крупное модельное агентство – IMG – и что если меня это заинтересует, то он с огромным удовольствием мог бы… Теперь уже рассмеявшись, я ответила, что только что подписала контракт с Elite. «Не повезло, опередили они меня! Желаю вам головокружительной карьеры!»

Вместе с мамой, Леопольдом, дедушкой и бабушкой я уехала в Марсель. Папа должен был присоединиться к нам на следующей неделе, в то время как Алекс решил отправиться вместе со своими друзьями на фестиваль в Байонне.[3] У нас были каникулы, поэтому на повестке дня стояло исключительно хорошее времяпрепровождение и получение удовольствия от общения друг с другом. Ну, может быть, за редким исключением, поскольку у меня было небольшое «домашнее задание на каникулы». Для начала Себ и Фло настаивали, чтобы я проявляла больший интерес к прочтению модных журналов и отмечала для себя позы и выражения лиц моделей, имена и стиль работы дизайнеров, визажистов и парикмахеров. Благодаря этому я должна была получить самое правильное представление о том, что от меня в действительности ожидали. Затем я должна была отработать походку, четко следуя инструкциям Эвелин: мышцы лица и плеч расслаблены, пальцы свободны, чтобы руки не напоминали пластиковых кукол из конструкторов Playmobil, бедра плавно перемещаются, тело всегда выпрямлено, взгляд направлен вдаль (создавая эффект убийственного взгляда), одна нога встает четко впереди другой, как у большой старой лошади. Я отрабатывала походку, вышагивая по краю бассейна, что дополнительно подстегивало передвигаться с осторожностью кошки, но всегда придерживалась теневой стороны, чтобы не загореть.

Наконец, я должна была продолжать работать над сбросом веса, чтобы влезть в знаменитый 32-й размер, о существовании которого до появления в моей жизни Elite я даже не подозревала. До настоящего момента я справлялась с поставленной задачей просто безупречно: три яблока в день, тщательно отобранные, исходя из красивого цвета и аппетитных размеров плода. Перед каждым приемом пищи я брала красивую тарелку и раскладывала на ней неизменное содержимое своего меню со все возрастающим артистизмом: в форме мозаики, в форме солнышка, в форме малюсеньких кубиков или тончайших ломтиков. Все ради того, чтобы медленно насладиться вкусом, откусить небольшой кусочек и тщательно пережевать его, перед тем как проглотить. Я также пила несколько (но в то же время не слишком много) чашек кофе в день и огромное количество пепси макс (потому что на вкус это было вкуснее диетической колы, а пузырьки давали ощущение наполненности желудка)… И больше ничего. Первые несколько дней я испытывала голод, но не такой, с которым нельзя было бы справиться. И очень скоро я стала ощущать себя намного легче и намного сильнее, как спортсменка, показавшая прекраснейшие результаты в соревнованиях. В течение всего одной недели мне удалось скинуть почти два килограмма. В действительности похудение было не таким уж и сложным делом!

Но в Марселе все несколько усложнилось. Поскольку делать мне было особо нечего, кроме как думать о грядущем будущем, голос Фло неустанным эхом раздавался в моей голове: «При таких параметрах ты никогда не влезешь в одежду». Именно в этот момент мой организм начал все громче заявлять о своей усталости от яблок. Иногда я заменяла их другими фруктами, но откуда мне было знать, какое точно количество калорий в них содержалось? Может, в половине дыни или лукошке клубники их было намного больше? Более того, у меня начались постоянные боли в желудке. Я даже не догадывалась о том, что употребление в пищу исключительно сырых фруктов может привести к таким симптомам. Я списывала все на тревожность, поскольку переживаемый мною страх заполнил полностью вакуум и тишину каникул, как будто я открыла заглушки огромной трубы и клубы отвратительной, тяжелой тревоги тут же просочились и забурлили внутри всего моего тела. И мне надо было усиленно сражаться, чтобы не задохнуться от этого.

Пришли результаты вступительных экзаменов в Институт политических исследований: я провалилась. Двери других учебных заведений также начали закрываться передо мной одна за другой. Я позвонила в Лицей Фенелона,[4] Лицеи Генриха IV[5] и Людовика Великого,[6] чтобы уточнить, могу ли я приступить к занятиям с опозданием на год. Везде мне ответили одно и то же: «Нет, не можете, но ничто не мешает вам заново подать документы на зачисление и сдать экзамены в следующем году». На этот раз жребий действительно был брошен: у меня не было другого выхода, кроме как преуспеть на том пути, по которому меня направила сама судьба.

Если я провалюсь в Нью-Йорке, мне больше не на что будет рассчитывать.

Раз уж я оказалась не настолько умной, оставалось только одно – быть красивой. Я подписала контракт с Elite и была полна решимости стать самой лучшей моделью в городе. Безупречной, достойной наивысшей похвалы – в особенности в том, что от меня требовали. Я нацелилась на то, чтобы сбросить еще больше веса, чем было нужно, научиться идеально ходить и сделать все от себя зависящее, чтобы кожа оставалась всегда белоснежной. Я была готова использовать абсолютно все шансы в свою пользу, чтобы сделать ослепительную, стремительную и головокружительную карьеру. Потому что судьба дала мне этот единственный шанс и я просто не имела права не схватить быка за рога.

При условии, что я смогу «влезать в одежду», конечно.

Когда второй день подряд весы упрямо показали мне цифру в 52,9 килограмма и отказались сдвигаться с этой мертвой точки, что регулярно делали с момента начала моей диеты, я не выдержала. Я призналась во всем маме, которая всегда выглядела стройной и хрупкой, несмотря ни на что. В действительности я никогда не разговаривала с ней на эту тему, а она продолжала молча наблюдать за тем, как я изо дня в день ем свои яблоки. Естественно, она сделала все, чтобы меня приободрить. Она сказала мне, что я очень красивая, что я уже значительно похудела с тех пор, как они выбрали меня, и что мне больше не над чем так усердно работать, поскольку на сброс этих крошечных трех сантиметров в бедрах у меня впереди еще целый месяц.

Тем не менее я опять погрузилась в Интернет в поисках информации о диетах. На всех сайтах говорилось о «плато» – периодах, когда твой вес продолжает стоять на месте, несмотря на то что ты продолжаешь строго придерживаться режима питания. Если можно было бы включить немного физических нагрузок, я, безусловно, смогла бы преодолеть это плато, но любой спорт был под запретом. Все же я позволяла себе иногда поплавать в бассейне и всегда ходила за фруктами пешком, чтобы хоть немного потренироваться, – но делала это только в конце дня, когда на улицы опускалась тень.

В первый раз в жизни я не отправилась на каникулы в Ла-Боль.[7] Каждый год со дня моего рождения мы ездили туда вместе с бабушкой и дедушкой. Мне нравился их милый маленький домик, укутанный в лавандовую шаль сада и нежившийся на солнце всего в двух шагах от пляжа. Дедушка брал нас с собой ловить креветки, и мы возвращались пропахшие морем и водорослями. За чаем мы всегда набрасывались на ниниш – традиционные карамельки всех цветов радуги, а затем уминали бриоши с желе из черной смородины, что было фирменным блюдом моей бабушки. Или отрезали себе по ломтю хлеба и от души намазывали его маслом и рийетом.[8] Дедушка был истинным ценителем кухни! Когда мне исполнилось десять, они перестали снимать этот дом и перебрались вместо него в огромную квартиру с видом на море.

Именно я первая заметила, что дедушкины руки начали дрожать. Это случилось в тот самый год, когда мне исполнилось тринадцать. Я помнила, как решила взять у него интервью об истории его жизни, потому что восхищалась им и хотела знать о нем все до мельчайших деталей. Каждый день по нескольку часов он говорил в мой диктофон о своем детстве и юности. По окончании Национальной высшей школы искусств и ремесел он мечтал стать мастером-стекольщиком или даже учителем искусств и возглавить мастерскую по изготовлению витражей, которую завещал ему двоюродный дядя. Однако его бабушка была категорически против этого. Поэтому он отказался от своей мечты и устроился на работу инженером-землеустроителем, пообещав себе, что, как только выйдет на пенсию, он займется рисованием вместо изготовления витражного стекла. Он прекрасно рисовал, даже превосходно. Но когда он наконец нашел время для рисования, его руки начали дрожать. Всего за каких-то несколько месяцев болезнь Паркинсона поставила окончательный крест на его мечте.

В то лето дедушка особенно плохо себя чувствовал, чтобы отправляться в Ла-Боль. И именно по этой причине мы все оказались в Марселе, в этом огромном, уютном одноэтажном доме, где он мог передвигаться с большей легкостью.

Чем дальше бежало время, тем хуже я себя чувствовала. Меня пугало предстоящее будущее, мысль о том, что я не справлюсь или буду слишком долго разлучена со своей семьей. Видя дедушку в таком состоянии, я особенно грустила. Я любила его очень сильно, и мне казалось, что во многих вещах мы с ним очень похожи. Ему также было знакомо чувство тревоги и чувство страха от того, что ты можешь не оказаться там, где ты должен быть. От того, что ты можешь упустить шанс, не сделать то, что должен, не заметить что-то важное и потерпеть провал в жизни…

Поскольку папы не было с нами, я спала вместе с мамой. Лежала, прижавшись к ней, чтобы навсегда сохранить в памяти запах и теплоту ее тела, специально для тех моментов, когда я буду где-то там совсем одна и мне будет ужасно ее не хватать. Я уже заранее знала, что буду безумно скучать по ней. Невыносимо скучать. Я представить себе не могла, как я буду справляться дальше без нее и без всех остальных.

Уже тогда, посреди палящего марсельского лета, свернувшись калачиком в маминой кровати, я начала чувствовать, что постоянно замерзаю.

Я скучала по Софи, но не решалась ей позвонить – я не виделась с ней уже сто лет и тем не менее отменила все запланированные на июль встречи. Да и потом, что бы я ей сказала, если бы позвонила? Что я безумно переживаю из-за мыслей о грядущей работе в Нью-Йорке, где мечтала оказаться всю жизнь? Что я не уверена в том, хочу ли стать топ-моделью, когда все девчонки моего возраста только и грезят об этом? Что я боюсь, получится ли у меня поставить одну ногу перед другой и пройтись как кошка перед кучей людей или жить как в сказке, питаясь одними только фруктами? У нее были свои мечты об учебе и получении профессии журналиста – что ей было до моего несущественного экзистенциального кризиса?

К счастью, Лео был всегда рядом и готов поболтать. Несмотря на то что он был намного младше меня, я многим делилась с ним. Если своей эмоциональностью и кучей интимных вопросов Алекс всегда заставлял меня нервничать еще сильнее, то Леопольд слушал очень внимательно и отвечал особо мягко и рассудительно. Он частенько говорил мне: «Ты мне рассказываешь о стольких вещах, что я смогу спокойно стать психиатром даже без получения диплома университета!» Он был таким милым в своих попытках доказать мне, что я КРАСИВА сейчас и шансы на то, что я вдруг резко перестану быть красивой за одну ночь, равны нулю. Что я слишком умна, чтобы не суметь добиться успеха в жизни. Что я уже выгляжу достаточно худой и он не видит необходимости в дальнейшей диете. Что он убежден, что меня пригласят абсолютно НА ВСЕ показы. И самое главное, что мне не о чем переживать, потому что при наличии «Скайпа», электронной почты и смс мы сможем общаться друг с другом каждый день и они всегда будут рядом со мной. Ничто не могло нас разлучить. Даже расстояние в семь тысяч километров и огромная разница во времени. «И знаешь что, Вик? Все мы нереально гордимся тобой. Не у каждого есть сестра-модель. Да еще в Elite!»

Папа наконец присоединился к нам. Я старалась как могла, чтобы не испортить атмосферу, но у меня никак не получалось заглушить свою тревогу. К счастью, цифры на весах соблаговолили опять пойти вниз: медленно, но верно я приближалась к 51 килограмму. Так что отец начал просить меня подумать над тем, чтобы снова начать есть хоть немного овощей и мяса. Я думала, что он просто ничего не понимает. Он всегда любил маму и думал, что она самая красивая женщина на свете, но ему даже в голову не приходило, как ей удавалось оставаться такой худой. В действительности у нее был аппетит воробушка. Я всегда видела, как она едва «поклевывает» еду, но никогда не ест. Ей просто не с чего было поправляться. Поэтому, когда папа уже собирался проявить решительность и настойчивость касательно употребления в пищу мяса и овощей, она попросила его не волноваться.

Поскольку больше всего меня пугала мысль о предстоящей разлуке с семьей, я попросила родителей купить мне плюшевую игрушку, которую я могла бы всегда возить с собой и которая придавала бы мне ощущение, что они где-то рядом тоже. Когда они отправились в магазин за покупками, мы с Лео решили придумать игрушке имя. Как особый ценитель азиатской культуры, он объяснил мне, что у каждого японского имени есть свое особое значение, поэтому мы тут же погрузились в Интернет в поисках чего-то подходящего. Это было увлекательно. Мы сразу исключили имя Суки, которое означало «любовь», Фуку, означавшее «удача», но звучащее как-то не слишком привлекательно, а также Касоку, переводимое как «семья». В конечном итоге мы остановились на Юки, с ударением на первую букву. Лео сказал, что в переводе это имя означает «смелость». «Благодаря этому твоя смелость всегда будет с тобой и никогда тебя не подведет». Лео действительно был очень добр, и к тому же он был прав: смелость была именно тем, чего мне реально недоставало…

Родители вернулись из магазина с белым плюшевым зайцем, который был настолько мягок и мил, что я тут же в него влюбилась. Я побрызгала на него мамиными духами и больше уже не расставалась с ним ни на мгновение.

Из Марселя мы направились домой, где к нам присоединился Алекс. Мы собрали свои чемоданы и вылетели в Штаты.

Я вылетела несколькими часами раньше остальных на другом самолете, потому что агенты из Silent бронировали мой обратный рейс. По завершении нашего семейного путешествия я должна была вылететь из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, чтобы тут же приступить к работе, а остальные – вернуться в Париж. Все вышеперечисленное означало, что я летела рейсом Air France, причем в салоне бизнес-класса, как настоящая звезда! Я думала над тем, было ли это предвестником той новой жизни, которая ожидала меня впереди. Превращающееся в кровать кресло было восхитительным, равно как и миллионы опций, доступных на моем персональном компьютере, и всякие туалетные принадлежности и косметические мелочи для ухода за собой… Подлинная роскошь! Не менее волшебной оказалась и стюардесса, которая сочла абсолютно нормальным мой отказ от трехзвездочного ресторанного меню в пользу свежих фруктов.

Я пребывала в каком-то странном состоянии: чувствовала себя встревоженной и счастливой, отрешенной и нервной, взрослой и совсем еще ребенком одновременно. Я стояла на пороге взрослой жизни и не знала, что бы я делала со всем этим, если бы ни Юки.

До отеля я доехала на желтом такси. Ого! Нью-Йорк! Казалось, будто ты находишься в кино, только не со стороны зрительного зала, а на самом экране: такси, запахи, гудящие машины, толпы кишащих и обильно потеющих людей. Бруклинский мост, Манхэттен… Я была в Нью-Йорке. В Нью-Йорке! Я не сомневалась, что мне здесь безумно понравится…

Встретившись с остальными членами семьи, мы тут же отправились исследовать каждый уголок города. Все говорило о том, что это будут потрясающие каникулы: Нью-Йорк, Сан-Франциско, Лас-Вегас и Лос-Анджелес, и пятеро нас, вместе, в невероятно красивых отелях. Мы говорили об этом целый год и с нетерпением ждали этого путешествия. И хотя я старалась изо всех сил скрывать свои переживания, они с каждым днем все сильнее и сильнее овладевали мной. Я была зверски измотана из-за разницы во времени, к которой я никак не могла привыкнуть. И еще из-за сумасшедшего июля, который я провела в беготне по всем этим агентствам, из-за метаний относительно принимаемого решения, переживаний по поводу здоровья дедушки и провала на вступительных экзаменах в Институт политических исследований…

И еще из-за страха, этого не унимающегося ни на секунду страха.

Бродя по Нью-Йорку с родителями и мальчишками, я не могла никак свыкнуться с мыслью о том, что уже всего через две недели я все так же буду здесь, но только совсем одна. Центральный парк, Музей Гуггенхайм, Музей современного искусства, район Трайбека, Граунд-Зиро, Бродвей, Рокфеллеровский центр и статуя Свободы – все, о чем я всегда мечтала, было в шаговой доступности, прямо у моих ног. Сначала это меня потрясло, а затем вдруг придавило. У меня было такое ощущение, как будто у меня разжимаются руки и я соскальзываю с отвесной скалы, и это падение будет вечным. Конечно, я никому ничего не сказала, чтобы не портить впечатление от путешествия.

Огромным плюсом было то, что на каждой упаковке еды, которую мы покупали, была указана калорийность. Благодаря этому я приблизительно знала, что делать, учитывая, что взвешиваться мне было негде, так как в номерах отеля не было весов. Я старалась особо не думать об этом. Когда я уезжала из Парижа, обхват моих бедер составлял 89 сантиметров и я весила чуть больше 51 килограмма. Во что бы то ни стало мне надо было сбросить еще один килограмм. Потеря двух или трех кило помогла бы мне полностью успокоиться… В двух шагах от нашего отеля был огромный магазин Victoria’s Secret. Мама знала, что я мечтала работать у них. Как знать, возможно, совсем в ближайшем будущем я смогу стать одним из «ангелов» их бренда? Пока же она отвела меня туда, чтобы побаловать комплектом нового белья. Я выбрала красивый кружевной комплект черного цвета с маленьким розовым бантиком: пару трусов, на этикетке которых было написано «Size 0»,[9] что предположительно соответствовало 32–34-му размеру, и бюстгальтер размера 85А. Меня несколько опечалило то, что объем чашечки уменьшился на два размера, потому что, сказать по правде, мне нравилась моя грудь. Но в свете предстоящей Недели моды это было хорошей новостью (конечно же, я заметила, что большинство девушек на подиуме были плоскими). В тот же месяц впервые не пришли месячные, очевидно, по причине стресса. Но я восприняла это довольно спокойно – по крайней мере, мне не придется беспокоиться еще и об этом во время работы.

На диетическом фронте отец начал идти в наступление. Он все чаще и чаще настаивал на том, что я должна есть хоть немного мяса или рыбы и овощей. Меня это сводило с ума – это была моя проблема, а не его. И если я начну питаться вот так, без возможности контролировать себя на весах, меня разнесет раньше, чем я об этом узнаю. Это даже не обсуждалось, посему мы пришли к компромиссу, что я буду есть с ними всего один раз в день. Я начала отпускать их на обеды и ужины, в то время как для себя покупала фрукты и низкокалорийные салаты, которые можно было съесть в тишине и спокойствии, а главное, без моего отца, подвергающего всякий раз подробному анализу все, что лежало в моей тарелке. Надо знать, чего ты хочешь от этой жизни. Именно он первым подталкивал меня к подписанию контракта, так что теперь было уже немного поздно идти на попятную.

Когда мы ложились спать, я всегда прижималась к Алексу. Мы все трое жили в одной комнате. Я с Алексом спала на двуспальной кровати, а Лео – на односпальной. Мой брат ничего мне не говорил, но он чувствовал, что что-то было не так. И я засыпала, крепко вцепившись в Юки, пытаясь уговорить себя, что все скоро пройдет.

Через три дня мы отправились в Сан-Франциско. Мы вылетали из Нью-Йорка перед самым закатом, и это было так красиво! Через окно иллюминатора я смотрела, как сверкающий город скрывается вдали, зная, что всего через две недели я вернусь туда, чтобы начать свою новую жизнь. Я почувствовала, что вот-вот расплачусь, и закрыла лицо волосами, чтобы остальные ничего не заметили.

Поначалу Сан-Франциско мне совсем не понравился – там было так жутко холодно! Какой смысл был в том, чтобы посреди лета ехать в Калифорнию и замерзнуть там до смерти? Я чувствовала себя уставшей и подавленной. Я точно могла обойтись без всех этих прогулок по настолько крутым улицам, что иногда приходилось буквально карабкаться по ним вверх. Я думала, что никогда не осилю это, периодически отставая от остальных шагов на двадцать и полностью теряя дыхание, как будто я курила по две пачки сигарет в день. Мои родители начали понемногу терять терпение, а Алекс – постоянно дуться на меня за то, что на каждом повороте приходилось меня ждать. Мой дорогой Лео шел позади меня, стараясь приободрить: «Давай, Вик, врубай вторую передачу!» Я бы сделала это с радостью, но это было выше моих сил. Я понятия не имела, что со мной происходит – в ногах абсолютно не было сил, а желудок буквально скрутило узлом. Все тело ломило, а кожа была настолько натянута, что казалось, вот-вот разорвется. Я просто хотела вернуться домой.

К счастью, на следующий день погода установилась хорошая и теплая, и мы решили передвигаться по городу на трамваях. Я стала чувствовать себя намного лучше, к тому же перестала быть для всех обузой, и это сразу изменило все вокруг. Чем больше я узнавала этот город, тем сильнее он мне нравился. Цвета, очень спокойные люди, сады, пляж и синее-синее море!

Я действительно чувствовала себя намного лучше и легче. Легче и легче, сказать по правде. Хотя справедливости ради надо отметить, что предыдущий день завершился на весьма плохой ноте. Папа настаивал, чтобы я пошла с ними в ресторан, где речь опять пошла об овощах и рыбе. Согласна, что они были приготовлены на пару, но в них была еще и заправка. Я сдалась и съела кусок рыбы с кабачками, ощущая себя каким-то чудовищем, пожирающим тысячи калорий. Алекс, который всегда любил поесть и не выносил публичных сцен, наблюдал за мной с ужасом. После чего я пошла спать вся в слезах.

После этого отцу в голову пришла гениальная идея: чтобы хоть как-то унять мои страхи относительно еды, он купил мне весы. Они были электронные и переносные, так что я могла всегда положить их в чемодан и увезти за собой, куда захочу. Жутко нервничая, я взвесилась. Вот уже две недели, как я питалась в ресторанах и гостиницах и, должно быть, набрала килограмма два. Оказалось с точностью наоборот! Я даже немного сбросила и весила уже меньше 50! Весы показывали 49,8, если быть точной. Конечно, весы всегда выдавали определенную погрешность при взвешивании, поэтому следовало быть осторожной. Но в целом все было хорошо, и я могла себе позволить немного расслабиться.

Итак, с совершенно легким сердцем я согласилась поужинать с ними в ресторане в порту. И радости моей не было предела! Если бы я не пошла с ними, думаю, сожалела бы об этом все оставшееся путешествие, потому что не каждый день ты ужинаешь, сидя за соседним столиком с Дугласом Кеннеди! Папа сразу узнал его, а я не могла поверить своим глазам, потому что просто обожала его книги. Я подошла к нему и на своем самом лучшем английском языке, каким только владела, сказала, что я француженка, что я обожаю его книги и что для меня огромная радость встретить его здесь. И он ответил мне по-французски! Он был просто очарователен, а я парила на седьмом небе от счастья. Он дал мне автограф и пожелал удачи в будущем.

С этого момента я полюбила Калифорнию и Соединенные Штаты! Я была уверена, что моя жизнь здесь будет чем-то невероятным.

Мы провели в Сан-Франциско еще два дня, и город открылся для меня совсем с другой стороны. Может, он понравился мне потому, что мое настроение походило чем-то на его улицы: они шли вверх и вверх, открывая на самой вершине фантастический вид на уходящий вдаль горизонт, давая ощущение, что ты в раю и весь мир принадлежит тебе. А затем они резко падали вниз, все сильнее подталкивая тебя к самому дну, откуда надо было вытаскивать себя, дабы начать все сначала…

Весы показывали 48,9. Я понимала, что вряд ли они могли ошибаться, но, признаю, не доверяла им в полной мере. Когда я смотрела на себя в зеркало в ванной, я видела, что мне предстояло сбросить еще много жира. Это было так очевидно, когда я захватывала пальцами кожу на животе и бедрах: повсюду был этот несносный жир. Наличие жировых складок уж точно было неприемлемо для Недели моды. Чем ближе был день Х, тем меньше я могла думать о чем-то другом. Маленький голосок, еще более неприятный, чем голос Фло, навечно поселился у меня в голове. Вне всяких сомнений, это был голос моей совести, который звучал как заезженная пластинка: «Перестань есть, ты поправишься. Перестань есть». Если бы только я действительно смогла перестать есть, просто перестала бы глотать что-то еще, помимо воды и небольшого количества пепси макс, это бы решило практически все мои проблемы! Всякий раз, когда я притрагивалась к еде, я ощущала себя на грани провала. Как будто я снова и снова переживала провал на экзаменах в Институт политических исследований, и этот кошмар преследовал меня денно и нощно.

Мы взяли напрокат машину и отправились по дороге в сторону Лас-Вегаса и северной части Великого Каньона. Я понятия не имела, сколько километров мы проехали, но это путешествие показалось мне бесконечным. Мальчишки взяли с собой большой запас провианта, и поскольку заняться больше было нечем, я сдалась и нафаршировала себя, как праздничная индейка: две морковки, яблоко и даже кусок курицы. Я ненавидела себя, ненавидела себя, ненавидела себя. Несомненно, сегодня вечером весы должны были запеть в унисон с моим маленьким голоском: «Ты ешь, и ты толстеешь, ешь и толстеешь…» Хуже всего было то, что, когда мы приехали в отель, я поняла, что нигде не смогу купить себе свежие фрукты или приготовленные на пару овощи без соуса и заправки. Сначала я безумно расстроилась, а потом вдруг поняла, что все не так уж и плохо: после всего, что я поглотила по дороге в машине, наилучшим выходом было просто сесть на диету. Я отпустила семью на обед, чтобы они вдоволь насытились гамбургерами и жареной картошкой, а сама осталась мечтать о том, что все деньги, заработанные мной в качестве топ-модели, я потрачу на разработку новой концепции ресторанного питания и открытие ресторана для моделей. Это будет спокойное, красивое, безукоризненно чистое заведение с белыми стенами и розовыми мягкими диванами, чтобы создавалось впечатление, будто ты паришь на облаках. В меню нельзя будет найти ничего, кроме курицы и рыбы, приготовленной на пару, а также овощей и фруктов. Ноль жира, ноль сахара, на сто процентов очищенные и легкие продукты.

На следующий день родители приготовили для нас сюрприз. Мы поехали на небольшой аэродром, чтобы сесть там в небольшой самолет с пропеллерами как в старых фильмах и пролететь на Великим Каньоном. Мальчишки были вне себя от счастья! Я тоже была приятно взволнована, пока не увидела в ангаре нечто ужасное. Поскольку нас было пять человек, а самолет был очень маленьким, каждый из нас должен был сначала взвеситься, чтобы решить, кто как рассядется, и сбалансированно распределить вес. Взвеситься прямо при всех! Мой меленький голосок тут же впал в истерику: «Они все увидят, что ты слишком толстая. Нет, слишком худая. Нет, все-таки слишком толстая». Самолет просто рухнет с небес, если ты в него заберешься, а то и вообще не сможет взлететь». Я чувствовала себя огромным надутым шаром, прикованным к земле, который никогда не сможет подняться ввысь, ни ради Великого Каньона, ни ради чего-либо другого в жизни. Я не хотела этого делать.

Я реально не хотела этого делать.

Каждый по очереди взвесился, прямо в ботинках, куртках, с сумками и тому подобным. Я так и не решилась сказать маме, что не хотела лететь, поэтому я передала ей максимально свои вещи, чтобы весить как можно меньше. Я сконцентрировала все свое внимание на мужчине, который должен был взвесить меня. В своей голове я уже практически слышала, как он произносит: «Извините, мисс, вы не можете лететь». Но он не сказал ни слова, и я поднялась со всеми остальными на борт самолета. И пока они восхищались раскинувшимся внизу ландшафтом, я пыталась на протяжении всего полета заставить заткнуться этот маленький голосок, который разрушал каждую минуту этого приключения. И каждую минуту моей жизни.

Когда в тот вечер мы вернулись в отель, я на какое-то время осталась наедине с Алексом. Он сказал, что сыт по горло: им все время приходилось меня ждать, пререкаться со мной, надеяться на то, что я не обижусь на что-то или не расплачусь. Даже когда я была с ними, меня как будто не было. И он уже не понимал, что со мной происходит, но это становилось утомительным, и я должна с этим что-то сделать. А затем он просто развернулся и ушел.

Я понимала, что он прав, что он хотел получить от меня обратную реакцию, встряхнуть меня, помочь мне, но у меня не было сил, чтобы ему отвечать. Я все больше и больше чувствовала себя отрешенной от всего, даже от моего собственного тела. Казалось, будто между мной и моей семьей больше нет связи: мы все разбредались в разные стороны. Это пугало меня, и я ничего не могла предпринять. Мое тело постоянно болело и замерзало, становилось все менее тяжелым и менее осязаемым.

В действительности я все меньше и меньше оставалась живой.

Когда вечером мы поднялись в номер отеля, Алекс посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Я буду спать на маленькой кровати». Это поразило меня в самое сердце. Даже самое крепкое объятие Лео не могло утешить меня или согреть.

Неподалеку от Лас-Вегаса мы наткнулись на самый потрясающий дисконтный магазин, который я только видела в своей жизни: коллекции одежды Ральфа Лорена за последние три года со скидкой в 70 процентов от обычной американской цены! Папа сказал: «Отрывайтесь по полной!», и уговаривать дважды нас не пришлось. Там было море потрясающих вещей за сущие гроши. Я переворошила все ряды с топами без рукавов, но все, включая самый маленький размер, было чуть-чуть великовато. Очень милая продавщица – практически все американские продавцы были всегда любезны – показала мне отдел, где я могла бы подобрать что-то для себя, – и бинго! Я нашла короткое платье-свитер цвета слоновой кости с ирландскими узорами, которое село на меня как влитое и выглядело просто восхитительно. Вместе с моими босоножками от Balmain оно создаст прекрасный образ для следующего кастинга! Полки ломились от изобилия маленьких сокровищ: я подобрала для себя также юбку-шотландку и огромное количество топов, каждый из которых шел на рост 150–156 сантиметров. Истинное блаженство!

Ушло некоторое время, прежде чем я поняла, что нахожусь в отделе детской одежды и что рост 150–156 у нас во Франции в действительности соответствует возрасту 12–14 лет. При моих 178 сантиметрах это казалось немного странным! Но в конце-то концов, почему бы и нет? Маленькое платье подошло просто идеально.

Еще я подобрала себе джинсы. Джинсы мечты, сказать по правде. В Соединенных Штатах пошив джинсов – это целая наука. Конечно, есть базовые замеры для маркировки размера, но в расчет идет еще и длина ног, а также ширина бедер. Что-то из области высоких технологий. Я перемерила уже пару-тройку вариантов, когда продавщица отыскала это редкое сокровище: пару джинсов, которая облегала, но не слишком обтягивала, свободно сидя на ягодицах, при этом подчеркивая бедра и по длине идеально перекрывая пятки. Когда я увидела себя в зеркало, у меня перехватило дыхание: неужели этой стройной девушкой с бесконечно длинными ногами была я? Продавщица сказала мне: «Вы худощавая и такая высокая, да еще с такими ногами. Вам никогда не хотелось стать моделью?» Я улыбнулась в ответ и объяснила, что именно ею я и собиралась стать и что ближайшую неделю я проведу в Нью-Йорке, на показе мод. Она посмотрела на меня с восхищением, а затем смущенно спросила, не могла ли я оставить ей автограф. Автограф! Теперь пришла очередь для моего смущения. Я тут же вспомнила Дугласа Кеннеди, которого так обожала и который был настолько добр по отношению ко мне всего несколько дней назад в Сан-Франциско, что с радостью оставил свой автограф. Что за удивительная жизнь у меня начиналась! Я попыталась повести себя по отношению к этой женщине столь же любезно, как и он, продолжая задаваться одним и тем же вопросом: не было ли все это каким-то обманом с моей стороны или просто игрой моего воображения?

Тем же вечером в ванной отеля, пока другие отправились на ужин, я надела новые джинсы и сфотографировалась, поставив ноги вместе, чтобы еще раз увидеть то, что я заметила в магазине. Между внутренней поверхностью моих бедер был достаточно большой зазор, прямо как у девушек, чьи фотографии размещены в блогах о диетах и похудении. Именно такую цель я ставила перед собой, когда только приступала к диете, и вот задача выполнена – я согнала этот жир!

Я залезла в Интернет, чтобы убедиться в том, правильно ли я понимала значение слова «худощавый», произнесенное в мой адрес продавщицей, и поняла, что ошибки не было никакой. Я также нашла таблицу соответствия американских и европейских размеров, которая подтвердила мои догадки: брюки 4-го размера соответствовали 34-му европейскому. На этикетке моих джинсов стояла маркировка: «2–3». Тот самый необходимый 32-й. Фантастика!

Проснувшись рано утром 25 августа, я обнаружила на своем телефоне голосовое сообщение. Звонили из Лицея Фенелона уведомить о моем зачислении. Мне показалось, что этот звонок был как будто с другой планеты, но в то же время он придал мне внутренний импульс: несмотря на то что новость уже не была столь актуальной, я вдруг поняла, что ничего не провалила. Я стала размышлять, смогла бы я сейчас погрузиться снова в учебу. Вспоминая то количество книг, которые я должна была проштудировать и переварить за время подготовки к экзаменам, я уже сама с трудом верила в то, что такое было в принципе возможно. В последнее время я все чаще и чаще испытывала трудности с чтением. Я не могла осилить даже заметки в газете, как будто что-то не позволяло мне концентрировать внимание более трех минут подряд.

Мы провели день, катаясь на велосипедах вдоль Венис-Бич. Насколько красивым и умиротворенным было это место! Люди вокруг казались расслабленными и счастливыми, их загорелые мускулистые тела были щедро смазаны маслом для загара. Обращенные в сторону пляжа дома выглядели потрясающе. День был изумительный, и я старалась насладиться каждой его секундой, пытаясь изо всех сил заглушить маленький голосок внутри меня, который с самого утра неустанно подбрасывал дрова в костер моей тревоги: сегодня была годовщина свадьбы родителей. А это означало, что вечером вся семья должна была отпраздновать это событие в ресторане. «Что ты придумаешь, чтобы не есть? Если ты будешь есть, то потолстеешь. Что придумаешь, чтобы не есть?»

Да заткнись ты и крути педали!

Сбылось именно то, чего я больше всего опасалась: меню на четырех страницах без единого блюда на пару в нем. Среди всего я отыскала маринованную махи-махи – нереально вкусную и нежирную рыбу, которую всегда любила. Но в чем она была замаринована? Безусловно, в соке лимона с имбирем и специями, вот только они забыли упомянуть, что она будет при этом плавать еще и в масле. Или, что хуже, к ней подадут «немного соуса», состоящего из одного сахара. «Не стоит так переживать – ее можно будет просто очистить от маринада», – стараясь помочь, подсказал папа. Но я продолжала нервничать, потому что часть маринада все равно могла остаться в рыбе. В конце концов, в этом и был его смысл: пропитать собой полностью еду, чтобы в человека влезло как можно больше калорий, даже если он ест блюдо без соуса. Я никак не могла принять решение и не хотела брать вообще ничего. Но поскольку я была голодная, ситуация только осложнялась: фундаментальность проблемы заключалась не в том, чтобы не есть, а в том, чтобы не чувствовать себя голодной. Учитывая, сколько я работала над этим, разве я не должна была давно стать хозяйкой своего аппетита?

«Итак, Виктуар, что ты решила?» Это бы их праздник, мы все ради него нарядились, отец выбрал шикарный ресторан, и только я одна сейчас действовала им на нервы со своим легким кризисом, как какая-то несчастная анорексичка, не способная сделать над собой ни малейшего усилия, чтобы доставить им удовольствие. Мама с Лео молча смотрели в свои тарелки, а Алекс уже начал бледнеть от гнева.

Я поняла, что просто так мне не отвертеться.

К столику подошел официант, я спросила, можно ли мне заказать тарелку овощей на пару. Отец закатил глаза, но ничего не сказал, остальные сделали заказ. Когда овощи подали, стало тут же понятно, что они плавают в масле. «Они не «плавают в масле», Виктуар. К ним просто добавили каплю очень хорошего оливкового масла. Это высококлассный ресторан, и они считают себя обязанными подать хоть немного заправки». Может, они и чувствовали себя обязанными, но ничто на свете не могло меня заставить съесть это. Через четыре дня я должна оказаться в Нью-Йорке, и мне было необходимо влезть в одежду. Можно было подумать, что отец этого не понимал или отказывался понимать. Он повысил на меня голос. Алекс побледнел как простыня. На глаза у мамы навернулись слезы, а Лео просто сидел напротив, полностью потерянный. Я начала плакать. Между всхлипами я извинилась и объяснила, что не могу ничего с этим поделать. Я пообещала съесть целую тарелку овощей, но только без капли масла на них.

Отец сдался и, поскольку был очень зол, кротким тоном попросил официанта забрать мою тарелку и принести мне другую порцию овощей, без масла или соуса. Я перестала плакать, и мы закончили наш ужин в гробовой тишине. Я умудрилась полностью испортить их праздник.

Когда я прикончила свою огромную порцию овощей, то отправилась в туалет и попыталась заставить себя вытошнить все обратно. Я прекрасно знала, насколько опасно это было для здоровья, но ситуация была чрезвычайная, и другого выхода я просто не видела. У меня ничего не получилось, и только на следующий день ко мне пришло решение: почему я не подумала об этом раньше? Мама всегда носила в своей косметичке слабительное и другие лекарства – «на всякий случай». Если перед едой я буду принимать достаточное количество слабительного, у съеденной пищи просто не будет времени на то, чтобы остаться внутри меня и отдать свои калории. Это означало, что я смогу вынести последние дни нашего совместного путешествия без необходимости всякий раз переживать ужасные ресторанные сцены. Во избежание проблем я буду соглашаться на большее количество еды, а чтобы от нее избавиться, тайком стану принимать слабительное.

Пока все загорали на пляже, я отправилась в аптеку для пополнения запасов. Я получила то, что хотела, и никто ничего даже не заметил. Ну почему я не подумала об этом раньше?

Я приняла еще четвертинку успокоительного в самолете: меня не покидало ощущение того, что я тонула в своей тоске. И своей тревоге. Я постоянно думала о маме и о том, как я переживу эти семнадцать дней без нее. Семнадцать дней, когда мне так ее не хватало всего два часа спустя! Я вышла в туалет, чтобы поплакать, пытаясь успокоить себя, дыша медленно и глубоко. Я брызнула на лицо немного холодной воды, стараясь не тереть и без того красные глаза, чтобы по прибытии в Нью-Йорк не выглядеть как бешеная крыса. Вернувшись на свое место, я прижала как можно крепче к себе Юки и попыталась заснуть. Перед моими глазами неустанно крутились разные образы. Злость Алекса, поцелуи Лео, Великий Каньон и Венис-Бич, сцены с отцом и его постоянная тревога, то, как он называл меня зайкой, а мама – Лучом, ходьба по бортику бассейна, Беверли-Хиллз и могила Мэрилин Монро на Вествудском кладбище в Лос-Анджелесе, дрожащие руки дедушки, говорящего мне: «Моя малышка, Викторинетт, ты сводишь меня с ума», голос Фло, сливающийся с моим злобным внутренним голосом, который становился все более и более навязчивым. И коротенькие, полные любви записочки, без моего ведома проскочившие в мой ежедневник.

Мамины слезы…

Я быстро вошла в ритм: подъем, душ, небольшой перекус из фруктов – и все это в ожидании Себа, который неизменно опаздывал. Когда я спросила его, почему мы не можем просто встречаться в агентстве, он ответил: «Я надеюсь, Виктуар, ты не собираешься демонстрировать здесь свои звездные замашки? Просто плыви по течению – это все, что от тебя требуется». Олимпии и Мадлен доставляло особое удовольствие, когда он на меня огрызался. Отношения между нами не клеились. Реальность была такова, что я ходила на кастинги в три раза чаще их и дела у них шли не так уж и гладко. Нужно было быть слепцом, чтобы не понять почему: конечно, стройность и красота играли не последнюю роль, но они были намного полнее всех остальных девчонок, стоявших в очереди на кастинги. И причина была довольно проста: даже если ели они мало и употребляли только низкокалорийные продукты, они все равно ели и пили больше большинства из нас, кто сидел на жесткой диете. Не беря в расчет тех исключительных счастливчиков, кто мог позволить себе питаться три раза в день и не набирать при этом ни грамма (хотя даже в этих случаях я была бы не против узнать, что они так подолгу делают, запершись в ванной, и какие лекарства носят в своих сумочках), все мы сидели на одной и той же диете: жвачка и кока-кола лайт, заглушающие чувство голода и тоски и иногда сопровождаемые порцией фруктов или йогурта с нулевой жирностью.

Меня это не особо беспокоило. В большинстве случаев у меня просто не было времени на то, чтобы чувствовать себя голодной. Весы продолжали показывать цифры в районе 47 килограммов, и когда я замечала малейшую прибавку или когда пыталась подавить свою вечернюю тоску слишком большим количеством нектаринов и дыни, слабительное тут же пускалось в ход для решения проблемы. Таблетки работали эффективно, хотя мне приходилось все чаще и чаще повышать дозировку. Надо признать, человеческое тело приспосабливается ко всему очень быстро…

Я прекрасно понимала, чего от меня ожидали: я должна была быть молодой и хорошенькой девчонкой, всегда в хорошем настроении и без каких-либо потребностей или собственных желаний, которые шли бы вразрез с желанием тех, кто меня выбирал. И самое главное, никаких признаков стресса. Монополией на стресс обладали только дизайнеры, ставившие свою карьеру на карту следующей Недели моды, бросавшие себя на амбразуру восторженных отзывов или разрушительной критики, принимающие на себя все риски. Мы, в свою очередь, должны были быть просто хорошими «вешалками», как сказал однажды Карл Лагерфельд. Стройными, работоспособными, с походкой победителя и взглядом убийцы. Следующая!

Со временем я также поняла, что еда на публике была чем-то неприемлемым для модели. Ты должна была производить впечатление человека, которого абсолютно не интересует еда, как и все остальное, если только речь не шла о моде. Меня это полностью устраивало – в моей огромной сумке перестали появляться книги или журналы, потому что я не могла сконцентрировать внимание больше чем на одной главе, или статье, или даже параграфе. Казалось, что мой мозг не мог переварить ничего, кроме музыки, которую мне накачал Алекс и которая постоянно звучала в моих наушниках. В идеале нужно было напустить на себя вид полностью отрешенного от действительности человека, которого не интересовало ничего, и меньше всего – другие девушки, или начать высмеивать других, как это делали русские девчонки. Они всегда держались друг друга и, казалось, все время посвящали только подрыву конкурентной борьбы, осматривая нас с ног до головы, хихикая и отпуская комментарии на языке, который нам был совсем непонятен.

Однажды Себ даже устроил мне выволочку, когда другие девушки рассказали ему, что я была «слишком милой» на кастингах и «вела беседы» с моделями из других агентств. «Следи за тем, что ты им рассказываешь, Виктуар. Другим совсем не обязательно знать, что происходит в твоей жизни. Мы твоя семья, а не они». Кто бы сомневался…

К счастью, среди всей этой орды соперниц, готовых сорваться на тебя в любой момент (и надо признать, что темп был бешеным: я проходила по 12–18 кастингов в день, зорко следя за тем, чтобы никто не пробрался в очередь впереди меня), я повстречала нескольких девушек, с которыми было приятно коротать время ожидания. Для начала я познакомилась с Людмилой и Таней – еще двумя подопечными агентства Silent, которые были чуть старше и опытнее остальных и всегда с какой-то материнской заботой относились по отношению ко мне. Мне очень хотелось, чтобы именно они стали моими соседками по квартире.

Потом я встретила Кейт, очаровательную канадку, которая не меньше меня обрадовалась знакомству с человеком, кто мог разговаривать на французском среди всего этого англосаксонского мира. Затем к нам присоединилась Полин, милая девушка из Бельгии, тут же посвятившая меня в исторические тайны и политические интриги своей страны, а следом за ней – Селеста, восхитительная и добрейшей души блондинка из Голландии, мечтавшая, как и я, стать актрисой. Все мы были одного возраста, и у нас было много общего в прошлом. Возраст большинства моделей колеблется в диапазоне от 14 до 16 лет, поэтому встреча с уже более-менее зрелой и образованной личностью, чьи амбиции идут дальше приглашения на модный показ или в рекламную кампанию, является большой редкостью! Мы с Селестой быстро подружились. Она вертелась в этой сфере уже около года и уже производила впечатление человека, который повидал все, что может только предложить этот маленький мир. И она ненавидела все это. Когда она призналась мне, что самым тяжким испытанием для нее было чувство одиночества, я сама почувствовала себя менее одинокой. Пожалуй, самым странным было то, что меня окружали толпы людей, всегда с заготовленными словами типа «моя дорогая», «детка» или «малыш», но я никогда еще в жизни не чувствовала себя настолько изолированной от всех.

Дни и ночи напролет я дрожала от холода и одиночества, несмотря на несметное количество людей и удушающую нью-йоркскую жару. Было настолько тяжело, что я до сих пор не понимаю, как выдерживала все это. Каждую ночь я засыпала в слезах. К счастью, мама всегда была со мной, хоть и на другом конце провода. Она утешала, подбадривала меня и придавала мне силы идти вперед. Иногда мне страшно хотелось все бросить и уехать домой. Она уговаривала меня остаться, чтобы хотя бы посмотреть, отобрали меня для каких-либо показов или нет. «В конце концов, ты там именно ради этого. Кастинги скучны и трудны, но если на показ выберут тебя – это будет гениально!» Луи предупреждал меня о том, что решения всегда принимались в самый последний момент. Модели сообщали об этом за день до показа, в лучшем случае – за два. Все было непредсказуемо. «Но если дело выгорит, это будет как грандиозный салют, вот увидишь!»

Пока же в ожидании салюта я мчалась с одного кастинга на другой, вдоль и поперек исколесив весь Нью-Йорк и при этом не имея о нем большего представления, чем то, что умещалось в окне моего такси. Когда выдавался шанс, я ходила пешком. Для фигуры это было полезно, к тому же так можно было хоть немного подышать свежим воздухом. К счастью, еще во время путешествия с моей семьей мы смогли немного побродить по городу, так что в памяти у меня остались кое-какие знаковые места и счастливые воспоминания…

У Селесты случилась огромная неприятность. Она настолько страдала от одиночества в первый год, что завела себе совершенно очаровательную маленькую собачку, с которой везде ездила вместе, – своего рода Юки, с тем лишь исключением, что она была живой! Но в начале недели собака заболела и чуть не умерла. Селесте пришлось пропустить практически неделю кастингов, включая один очень важный для нее, чтобы возить собаку в ветеринарную клинику на лечение, что, помимо всего прочего, вылилось в немалую сумму денег. Чуть позже она узнала, что две русские девушки из ее же агентства, жившие с ней в одной квартире («Знаешь тот тип людей, которые готовы подставить тебе подножку и сбросить с лестницы, лишь бы заполучить твое место?»), нарочно кормили собаку сладостями, чтобы та заболела и чтобы Селеста не попала на тот самый важный кастинг. Это было какое-то безумие! В этой профессии было полно реально больных людей! Селеста отомстила им, как только смогла: она взяла их кисти для макияжа и тщательно вычистила ими собачью подстилку. Через два дня кожа на их лицах полностью покрылась прыщами. Счет сравнялся…

Хотя отношения между мной, Олимпией и Мадлен не становились лучше, до такого, к счастью, мы еще не дошли. Они относились ко мне по-настоящему плохо, но в глубине души я в чем-то их понимала. Возможно, их раздражала та часть меня, которая стремилась стать прилежной моделью, но я ничего не могла с этим поделать. Несмотря на цифры на весах, мне постоянно не хватало легкости. Пугающая мысль о том, что я что-то делаю неправильно, держала меня в постоянном напряжении. И единственный верный способ преодоления этого напряжения заключался в том, чтобы стать лучшей, абсолютно лучшей, раздражающе лучшей. И я видела, как это выводило их из себя. Возможно, они не воспринимали бы все так болезненно на свой счет, если бы Себ перестал нас постоянно сравнивать: «Посмотрите на Виктуар – она разве ест? Посмотрите на Виктуар – она всегда ложится спать рано. Посмотрите на Виктуар – она…» Будь я на их месте, меня бы тоже такое бесило!

События достигли своего апогея в тот день, когда он обнаружил спрятанные на кухне сладости. Он регулярно рылся в их вещах, дабы убедиться, что они не едят ничего запрещенного, как будто он был их отцом, а им было по 12 лет. Он тут же устроил сцену: «Какого успеха, по-вашему, вы добьетесь, если не перестаете жрать? А потом вы удивляетесь, что вас не зовут ни на один показ! Даже на кастингах вы уже никому не интересны. Какой смысл тут торчать, если повсюду получаете одни отказы?» Мне стало так жалко этих бедняжек.

На следующий день в перерывах между кастингами мне удалось перехватить Себа, и он пригласил меня на обед в ближайший салат-бар. Он загрузил свою тарелку доверху и проглотил все это прямо на моих глазах, пока я поклевывала три шпинатных листочка и мини-порцию куриной грудки без соуса, отодвигая на край тарелки гренки и стружку пармезана. «Ты настоящий профи, Виктуар. Именно это я пытаюсь вдолбить девочкам в голову, однако до них, похоже, не доходит». Я ухватилась за его слова и попросила прекратить всевозможные сравнения, потому что они только усложняли наши с ними взаимоотношения. Естественно, в тот же вечер он решил устроить им выволочку еще и за это. Парень был настоящей скотиной!

Аллилуйя, я влезла в одежду! Некоторые дизайнеры просили нас примерить некоторые образы прямо во время кастинга. Когда это случилось впервые (мне предложили надеть пару шелковых брюк), маленький голос в моей голове истошно закричал: «Ты слишком толстая, ты в них ни в жизнь не поместишься. Если будешь продолжать есть, они на тебя не налезут!» Но они налезли, причем очень легко. Чтобы уверенно помещаться в одежду, нужно было удерживать вес в 47 килограммов. Все будет хорошо до тех пор, пока я буду оставаться в этом весе.

Дела у меня явно шли хорошо. Луи и Эмиль были довольны. Они рассказали мне, что им приходили великолепные отзывы о моей кандидатуре и поступало все больше и больше звонков с приглашением на новые кастинги, так что, все всяких сомнений, меня должны были отобрать для огромного количества показов. Я надеялась, что они были правы и что все, через что приходилось пройти, не было впустую…

Кастинги всегда давались тяжело. Мы стояли все вместе в полной духоте, как стадо коров, разодетых в одинаково облегающие черные джинсы и такие же обтягивающие топы. Переминались с ноги на ногу на своих высоченных каблуках и жадно ожидали, когда одним взглядом тебя оценят с ног до головы. Как правило, девушки проходили в том порядке, в котором приезжали. Каждое утро я получала новый список мест, где Квентин красным маркером помечал те кастинги, которые я должна была посетить в приоритете. Я всегда старалась прибежать первой, чтобы по максимуму сократить время ожидания, но частенько все шло совсем не так, как мне того хотелось. Только кастинг-директор – всемогущий бог – имел право решать, как все будет проходить. Порой мы ждали своей очереди часами только ввиду плохо организованного процесса или того, что большой начальник хотел потешить свое самолюбие.

Однажды мне пришлось ждать кастинга в одном очень странном, полуразрушенном и абсолютно пустом месте площадью в триста квадратных метров. На полу была расстелена ярко-красная ковровая дорожка, начинавшаяся от самого входа и заканчивавшаяся где-то в глубине комнат, где она поворачивала направо и проходила перед каким-то странным, слишком возбужденным типом, постоянно кричащим: «Да-а! Вот так! Пошла, пошла! Обожаю тебя, детка!» На входе какая-то женщина брала у нас портфолио и композитки, а потом громко давала команду: «Твоя очередь! Вперед!» И я тут же шла своей спешащей нью-йоркской походкой под ярким светом огромных прожекторов и громкими щелчками затворов фотокамер, издаваемых тремя фотографами одновременно. Чем ближе я подходила к странному типу, тем более взволнованным он становился. Я не знала, может, он употреблял какие-то наркотики или страдал умственным расстройством, но, честно говоря, выглядело это весьма пугающе. Я выползла с этого кастинга, как после просмотра фильма ужасов – эмоционально полностью опустошенная!

На другом кастинге мне пришлось с трудом сдерживать рвотные позывы, когда один очень худой дизайнер подошел ко мне, чтобы булавками заколоть наряд, который меня попросили примерить. Он пах так же отвратительно, как и выглядел. Создавалось впечатление, что он тоже сидит на каких-то сильных препаратах – он постоянно проводил руками по волосам и чесал голову так, что перхоть термоядерным облаком вылетала из нее, медленно оседая на черной рубашке. Он целую вечность дергал ткань моего платья в разные стороны, и мне казалось, что меня вот-вот стошнит прямо на него.

Тем не менее главный приз за абсолютный вынос мозга, вне всяких сомнений, достался директорам по кастингу из модного дома Calvin Klein. Маида и Рами были чемпионами по действию на нервы. Это было живое гротескное воплощение Лорела и Харди,[11] только одетых в одежду без каких-либо половых признаков (тюрбаны, платья, макияж) и полностью погруженных в свою маленькую игру, частью которой была истерическая любовная клоунада. Тыкая в нас пальцем, они отбирали группу из пяти человек, абсолютно не обращая внимания на порядок, в котором мы приехали. «Ты, ты, ты, ты и ты. Ой, нет, не ты. Вот ты!» А затем нас отправляли в маленькую раздевалку, где на забитых до отказа стеллажах нас ожидали наши наряды. «Этот – тебе, а тот – тебе». Как будто они играли в куклы! Мне досталось очень красивое маленькое черное платье, которое я уже почти надела на себя, когда стоявшая рядом девушка вдруг предложила мне поменяться. Ей выпало светлое, скорее полупрозрачное платье. «На мне черные стринги, и это все, на что они обратят внимание!» Я ответила, что это черное платье выбрали для меня и что меняться, возможно, не самая лучшая идея. «Ну, тогда, может, махнемся трусами, ты не возражаешь?» Я была ошарашена. Неужели эта девушка не знала, что белье светлого или телесного цвета было правилом номер один в этой профессии? Я отказалась меняться с ней трусами. Она подумала, что я поступила с ней ужасно. Для меня же ужасной была сама идея надеть на себя чьи-то чужие трусы.

Мы вышагивали под отрешенными взглядами наших двух буйно помешанных надзирателей, которые больше крутились по сторонам, чем наблюдали за нами. И никому из нас в голову не пришло сказать что-то против. Как только этот цирковой этюд подошел к концу, нам вернули наши портфолио.

Чем ближе наступала Неделя моды, тем больше все начинали сходить с ума. Я была абсолютно измотана и издергана. Я не понимала, как Олимпия и Мадлен, которые, насколько я слышала, каждый день приходили домой почти в два часа утра, могли еще держаться на ногах. Я никуда не ходила вообще. Неделей раньше Эмиль пригласил нас всех к себе домой – в квартиру на крыше дома, расположенного в одном из самых крутых районов Сохо. Проще говоря, собрал нас всех поговорить, потому что в действительности все пришли со своими контейнерами с салатами, купленными в гастрономе рядом с его домом. Надо признать, что так было намного проще, потому что мы могли следить за тем, что едим, и не поддаваться искушению и увиливать от диеты. Я приехала первая и, когда он открыл дверь, была ошеломлена. Не знаю, зарабатывал ли он столько денег благодаря модельному бизнесу, чтобы приобрести такую квартиру, но место было просто умопомрачительное: огромная светлая гостиная с выходом на таких же размеров отделанную тиковым деревом террасу, с которой открывался восхитительный вид практически на весь Манхэттен. «Посиди тут, пока я приму душ». Сказав это, он тут же начал раздеваться прямо в моем присутствии. На какой-то момент я почувствовала себя очень неловко, и, успев только заметить, что под его льняной рубашкой скрывался весьма накачанный торс, я вылетела на террасу, не оглядываясь назад и надеясь, что другие скоро приедут.

Конечно, ничего не произошло. Эмиля явно забавляло мое смущение. А я тут же вспомнила, насколько неловко чувствовала себя, когда всего несколькими неделями ранее приехала впервые в захудалую студию Гилада в Париже. Казалось, прошла целая вечность. Я не знала до конца этот мир, но то, что я успела заметить, окончательно убедило меня в необходимости держаться подальше от этого странного окружения, наполненного всякого рода сомнительными типами, рыщущими хищниками и запрещенными веществами. Я чувствовала себя как маленькая девочка, которую случайно катапультировали в мир взрослых людей. Поэтому, когда два часа спустя все закончили свой аперитив (пепси макс в моем случае) и Людмила объявила о том, что все отправляются на вечеринку к Квентину («Надеюсь, ты прихватила купальник, Виктуар? Увидишь, у него потрясающая квартира с бассейном на крыше дома. Там устраивают просто сумасшедшие вечеринки…»), я отказалась от приглашения. Я была совсем не готова к «сумасшедшим вечеринкам» на крышах нью-йоркских домов. А самое главное, у меня не было на это никакого желания. Я чувствовала себя замерзшей и уставшей и страстно желала отправиться домой, чтобы позвонить маме.

Я ужасно скучала по ней. Мы обе считали дни, когда я вернусь в Париж. Время тянулось нескончаемо. Весь день мы обменивались сообщениями, а вечера напролет проводили, болтая по телефону, до той самой минуты, пока таблетка снотворного не начинала действовать. У меня ныли и болели ноги, желудок, а самое главное, вся кожа, и с каждым днем это становилось все невыносимей. Когда вечером я ложилась спать, мне казалось, что у меня разрывается вся спина, как у змеи, сбрасывающей свою кожу.

К счастью, среди всего этого безумия мне доводилось переживать приятные и необычайные моменты. На меня обратил внимание Рассел Марш – один из самых влиятельных кастинг-директоров во всем модельном бизнесе. Каждый год в начале сезона он отбирал двух или трех новичков, которых брал к себе под крыло и превращал в элитных моделей. Одним из таких новичков стала я, и посему по его просьбе я посещала кастинги абсолютно всех дизайнеров, с кем он работал. И их было немало! Это была огромная радость и даже честь – быть выбранной из такой огромной толпы других моделей, что в какую-то минуту я даже начала верить в то, что Себ далеко не переоценил мои шансы на построение исключительной карьеры в качестве элитной топ-модели.

Перед началом каждого кастинга Рассел Марш приветствовал меня, обращаясь исключительно по имени, произнося его с идеальным британским акцентом и подбадривающей улыбкой. Похоже, он реально верил в меня и представлял с особой заботой всем дизайнерам, говоря им: «Знакомьтесь, самородок этого года». Среди всей американской избыточности его добрые европейские манеры, его лондонская элегантность, его ясные глаза и особое внимание, которым он меня окружал, были как точка опоры и источник утешения для меня. Он действительно мог бы стать членом моей «семьи».

Он был настолько уверен в моих силах, что попросил меня приехать на кастинг к Ральфу Лорену, невзирая на тот факт, что для своих показов тот всегда отбирал блондинок. Это был крайне необычный опыт. Ральф Лорен поприветствовал нас, сидя за большим столом в окружении своей жены, двух сыновей и дочери – элегантное единение красивых голубоглазых людей. Я, как обычно, надела свое маленькое, цвета слоновой кости платье, купленное еще в Лас-Вегасе, которое носила практически не снимая с тех пор, как приехала в Нью-Йорк. Каждый вечер я стирала его, за ночь оно высыхало и было абсолютно готово к использованию на следующее утро. «Здравствуйте, молодая леди! Как вас зовут?» У него были небесно-голубые и очень добрые глаза. Столь вежливое приветствие, к тому же от человека с таким громким именем в мире моды, было огромной редкостью. «Здравствуйте, меня зовут Виктуар, и я из Парижа». «Это великолепно. И у тебя очень красивое платье! Никогда не думал, что его можно носить вот так, но смотрится весьма неплохо». Я улыбнулась, немного прошлась для него и снова улыбнулась. Он взял одну из моих композиток и вернул обратно портфолио. «Спасибо еще раз, что пришли. Желаю вам приятного дня, юная леди». Я понимала, что это глупо, поскольку ничего удивительного не произошло, но я никак не могла прийти в себя от восторга. Я поверить не могла, что ко мне отнеслись с таким почтением.

Рассел организовал также огромный кастинг одновременно для трех или четырех дизайнеров. Было приглашено, наверно, более трехсот моделей, каждая из которых получила небольшую черную тканую сумку с различными мелочами внутри: напиток из кокосового молока, блокнот и ручка, майка с логотипом «Неделя моды в Нью-Йорке. Сезон весна – лето» и компакт-диск с записями летних хитов. Ничего особенного, но среди всего этого мясного базара, в котором мы принимали бесплатное участие в надежде хоть немного поработать на предстоящих неделях, среди всех этих кастингов, где мы сидели на полу, часами ожидая, пока люди рявкнут в наш адрес: «Следующая!», а то и просто щелкнут пальцами в знак приветствия, не снизойдя ни до улыбки, ни до взгляда, даже самый малюсенький знак заботы и внимания воспринимался как дар богов. Мы все были искренне рады!

Однажды утром я оказалась на своем первом и единственном смешанном кастинге, проходившем для компании Lacoste! После бесчисленного количества дней, проведенных среди одних девчонок, я была рада оказаться наконец в окружении ребят, большая часть которых приехала из Франции. Среди группы я тут же выделила одного парня с зелеными глазами, который был намного симпатичнее остальных: он был просто неотразим! Мы не разговаривали друг с другом – не было ни места, ни времени, – но я подумала про себя, что было бы круто оказаться с ним на одном показе.

А еще был этот незабываемый вечер в очень привлекательном номере-люксе шикарного отеля, расположенного в квартале Верхнего Ист-Сайда, все окна которого выходили на Центральный парк. В смежных комнатах дизайнер установил ширмы и закрывающиеся гардеробы, что придавало месту шарм и элегантность и вызывало ощущение, будто ты находишься в одном из будуаров Марии-Антуанетты. Ожидая своей очереди на просмотр, я любовалась лучами заката, пробивающимися сквозь кроны парковых деревьев, и обещала себе, что как только закончится этот последний на сегодня кастинг, я отправлюсь на длительную прогулку в Центральный парк. Но мне снова не повезло: Квентин позвонил мне и сообщил о еще одной встрече. И я направилась прямиком туда, поклявшись, что вернусь, как только смогу.

Конечно, я не смогла, потому что все время мы проводили в бегах по городу. В бегах без единого шанса на то, чтобы остановиться и поесть. И в ожидании. Снова. Снова. И снова.

Стой стороны стены доносился шепот толпы. С маникюром и педикюром, накрашенные, причесанные, одетые и обутые, мы были готовы к выходу. И мы были очень взволнованы. Напряжение нарастало с каждой минутой, а затем и с каждой секундой. Я приехала тремя часами ранее вместе с Себом, который в первый раз в жизни не опоздал. Если бы он это сделал, клянусь, я бы убила его или бросила его навсегда. Помещение, где проходил показ, располагалось прямо напротив агентства, так что его помощь, чтобы добраться туда, мне была не нужна. Но тем не менее было приятно осознавать, что он где-то рядом.

Одежду я примеряла двумя днями ранее, и проблем с тем, чтобы в нее влезть, не возникло совсем. Джен Као, японский модельер, любила струящийся шелк и воздушные ткани. Для моего первого выхода она подобрала мне платье на бретельках, очень мягкое и с огромным низким вырезом, с отделкой из кремового кружева. На второй выход был выбран длинный темно-синий кружевной топ, настолько прозрачный, что сквозь него можно было спокойно разглядеть мою грудь, по крайней мере то, что от нее осталось. Топ шел в сочетании с короткой белой юбкой и шарфом, на котором были нарисованы огромные синие и белые цветы. Мои волосы были зачесаны назад, как будто я только что вышла из моря, а глаза жирно прорисованы черной подводкой. И как особый подарок с небес, в комплект к наряду я получила маленькие сандалии на плоской подошве, сделанные из белого кружева! Это полностью исключало опасность свернуть себе шею, навернувшись с огромных каблуков. Подиум нам показали заранее: это был огромный треугольник, засыпанный песком, внутри и по краям которого сидела публика. Мой первый выход должен был походить на прогулку по пляжу.

Все было подготовлено в деталях: мое имя значилось на спинке стула, поставленного напротив гримерного зеркала, возле которого меня уже поджидали визажист, парикмахер и специалист по маникюру. От меня требовалось только надеть халат, висевший на стуле, и сесть. Стилисты-визажисты тут же налетели на меня: сначала по очереди, а потом все сразу, подготавливая мой образ от макушки до кончиков пальцев. Я давала им спокойно делать свою работу, пристально наблюдая за каждым моментом. Я просила их объяснять мне, что они делают, потому что мне хотелось узнать как можно больше и как можно ближе познакомиться с этими новыми профессиями, которые теперь были и частью моей профессии тоже. Визажист рассказал мне, какие цвета я должна использовать, чтобы подчеркнуть свои глаза. Парикмахер подсказал волшебное средство, при помощи которого можно было поддерживать волосы в хорошей форме на протяжении всей Недели моды. Маникюрша тихонько продолжала работать над моими ногтями на руках и ногах, превращая их в маленькие переливающиеся морские ракушки. Помимо меня в показе было задействовано еще одиннадцать моделей, каждая из которых, подобно мне, сидела перед своим зеркалом и над каждой из которых также кружил рой специалистов. Среди всей это кутерьмы сновали фотографы, улавливая каждый момент своими профессиональными камерами. Все кипело и бурлило.

Следующим этапом было переодевание. Мои наряды поджидали меня на вешалках с моим именем и фотоснимками, сделанными двумя днями ранее. Мне нужно было просто надеть платье и сандалии, обмотать шарфик вокруг шеи – и я была готова. Но даже это я не делала сама: у меня была специальная ассистентка, которая помогала мне переодеваться. Я была более чем смущена, когда она опустилась передо мной на колени, чтобы застегнуть мои сандалии. Я извинилась перед ней, она посмотрела на меня удивленными глазами и, рассмеявшись, сказала, что впервые в жизни модель относилась к ней с таким участием! Ее звали Джой, она была студенткой. Она работала ассистенткой на Неделе моды, чтобы заработать немного дополнительных денег. Я призналась ей, что для меня подобное обращение совсем непривычно. «Расслабься! Надо просто думать о том, что не я у тебя в услужении, а мы обе – в услужении у Джен Као. Я должна пристально следить за тем, чтобы ты не испачкала платье макияжем, не растрепала прическу при переодевании или не помяла наряд, наклоняясь застегнуть обувь». С этой точки зрения ее помощь была логичной. «Чуть позже ты будешь только рада тому, что я здесь и всего за пару минут помогаю тебе сменить наряд перед вторым проходом». Я поблагодарила ее, еще раз объяснив, что это первая Неделя моды, в которой я участвую. Она пожелала мне удачи, весело подмигнув.

И вот я стояла среди остальных позади стены, в ожидании команды на выход. Джен Као, пришедшая лично все проверить, выглядела заметно напряженной. Мы все пытались приободрить ее, насколько это было в наших силах, говоря наперебой о том, насколько нам нравятся ее платья, насколько мы счастливы выходить сегодня на подиум в них и что «им» это, безусловно, понравится. Лично я была уверена только в том, что мы все переживаем какие-то необычайные моменты в жизни. И даже если все происходящее было совершенно не настоящим, оно вселяло в тебя удивительную радость.

В начале коридора, ведущего к подиуму, как боец спецназа, стояла женщина, одетая во все черное, включая ботинки в военном стиле, мешковатые брюки, футболку, рацию и наушник в ухе. Она мертвой хваткой держала за руку девушку, которой предстояло открыть показ. По другую сторону стены гул начал постепенно смолкать. Я почувствовала, как от нервного напряжения у меня начала подергиваться верхняя губа. Только спокойствие, Виктуар! Сконцентрируйся! Наступила почти гробовая тишина, а затем на нас резко обрушилась волна громкой музыки. «Три, два, один – пошла!» Первую девушку вытолкнули в пучину прожекторов, освещавших пространство за стеной. Мое сердце билось все чаще и чаще. Вторая девушка.

Моя очередь неминуемо приближалась. Третья девушка. Женщина-боец крепко схватила мою руку, мое сердце будто вырывалось из груди. «Три, два, один – пошла!» Я почувствовала песок под ногами. Меня ослепили прожектора. Я понимала, что публика сидит где-то там, но я не видела никого вокруг. Сконцентрировавшись и следуя ритму музыки, я направилась к вершине треугольника. Это было просто волшебно! Меня переполняла удивительная энергия, взрывы которой я чувствовала вокруг себя, а также в ногах, животе и даже голове. Плечи, руки, длинные шаги, взгляд, устремленный далеко вперед. Я шла и шла посреди этого светящегося пространства, уносимая вдаль феноменальной силой, зарождающейся где-то внутри.

Я наконец почувствовала себя легкой. Я как будто летела.

Вернувшись за стену, я думала только об одном: снова и снова выйти на подиум! Я хотела выйти и получить еще хотя бы разок этот невероятный, головокружительный заряд света! Джой молча помогла мне переодеться. Я должна была оставаться сосредоточенной на показе. Сохранить внутри себя энергию, заполняющую все вокруг своими магическими волнами. Потом я снова оказалась рядом с женщиной-бойцом. «Три, два, один – пошла!» Да, я пошла! Я была так хороша, так глубока, так прекрасна. Луи оказался прав: это был грандиозный салют, и я была одним из его залпов!

Но все длилось буквально мгновение – а потом закончилось. Мы все снова собрались за стеной, взволнованные и расслабленные одновременно. Джен Као присоединилась к нам для последнего, совместного выхода, публика встретила нас бурными аплодисментами. Меня переполняла радость. Я была счастлива участвовать в этом, мне безумно нравился этот мир, я обожала моду и всю планету в целом.

Я обожала свою жизнь!

Я хотела, чтобы ее переполняли моменты, подобные этому, моменты, которых я до сих пор никогда не переживала. Это было удивительно, волшебно, неповторимо!

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила огромное количество теплых и полных любви сообщений на моем компьютере. Пока я спала, мои домашние смогли посмотреть показ по Интернету. Дедушка с бабушкой написали, что они мной очень гордились. Алекс и Лео сказали, что я была самой красивой моделью на показе. Мама и папа согласились, что я сделала правильный выбор и что все было просто прекрасно. Все это пролилось мне бальзамом на душу, и я сказала себе, что, возможно, в этот момент наконец-то началась моя прекрасная и сказочная жизнь модели.

В действительности времени на долгие размышления не было совсем: последующие дни проносились как ураган. Луи оказался прав: приглашения на показы начали сыпаться одно за другим. «Это потрясающе, Виктуар. Возможно, ты еще не понимаешь до конца, но новичок никогда не получает столько предложений!» События понеслись с сумасшедшей скоростью. На следующий день после показа новой коллекции Ду-Ри, корейского дизайнера, я получила приятный подарок-сюрприз: ассистентка открыла дверь в комнату, битком набитую одеждой и аксессуарами из предыдущей коллекции, и пригласила каждую из нас выбрать себе подарки на сумму до 500 долларов! Мне показалось это очень милым жестом, хотя я чувствовала себя немного не в своей тарелке: мне толком ничего не приглянулось и к тому же все казалось таким крохотным. Даже при своем весе в 47 килограммов я не была уверена в том, что помещусь в эту одежду. Тем не менее я присмотрела очень элегантный черный льняной кардиган в подарок для мамы и обтягивающее фигуру платье для меня, которое смогу носить, только если не прибавлю ни грамма веса. Что было бы идеально, потому что это и было моей целью: удерживать 47 кило, которые всем так нравятся.

Сегодня был сумасшедший дом! Вечером у меня было сразу три показа. Первый у Триас – испанского модельера, которой очень нравились в одежде четко структурированные формы. У меня было странное ощущение, как будто мои ноги были четко на уровне глаз зрителей, когда я шла по подиуму. Мне также выпала честь дать свое первое интервью на английском в коридоре прямо перед выходом на подиум! Журналист, не сомневаясь, выбрал меня, увидев, что все время я проводила, болтая с другими людьми: меня переполнял неподкупный интерес ко всему, что меня окружало, в отличие от других моделей, которые постоянно ходили в наушниках, слушая музыку, или просто не отрывались от экранов своих телефонов. Я же без умолку болтала с визажистами, парикмахерами и ассистентами по переодеванию, лишь бы почувствовать столь желанный и необходимый мне человеческий контакт!

Следом шел показ для марки Custo Barcelona, с наращиванием мне волос, использованием каких-то непонятных платьев в виде разноцветных геометрических форм и совершенно истерической музыкой. Сказать, что это было странно, – не сказать ничего, но мы здорово повеселились! А затем я побежала на показ DKNY, бренда готовой одежды от Донны Карен, являвшегося обязательным номером программы на нью-йоркской Неделе моды. Верхняя одежда вообще не представляла собой проблем – я укуталась в идеальный темно-синий плащ, туго завязав пояс на талии, а вот обувь оказалась сущим ночным кошмаром! Восхитительная, оригинальная и абсолютно не пригодная для носки. Это был прототип обуви, сделанный из очень жесткого и некомфортного материала, который крепился к щиколотке широкой лентой и заканчивался каблуком высотой с Гималаи. Как вообще в этом можно было ходить? Нацепив это пыточное устройство на себя и испытав первый приступ дикой боли, я тут же почувствовала, как на меня накатывает волна паники. Я походила взад-вперед по коридору в надежде привыкнуть и уловить равновесие, а потом поняла, что будет намного лучше присесть и дать моим ногам немного покоя перед выходом на подиум. Какое кощунство! Никто не садится в одежде для подиума! Я даже не успела толком присесть, как тут же ко мне подбежала ассистентка и велела снова встать.

Я отправилась на подиум, пытаясь не думать обо всех тех нелепых случаях, которые показывают всегда по телевизору, чтобы рассмешить людей, когда у модели подворачивается нога и под общий хохот зрителей она падает вниз. Зал для показа был немного непривычно декорирован: мы должны были проходить между большими цветными кубами, на которых сидела публика. Другими словами, проход осуществлялся прямо между гостями, без какой-либо темной завесы, в которой они обычно сидели, или света прожекторов, которые нам не позволяли толком разглядеть собравшихся. Главная задача заключалась в том, чтобы не зацепиться за чей-либо взгляд, в противном случае я бы точно свалилась. Поэтому я уставилась в точку на горизонте и грациозно пошла среди людей, в глубине души сильно надеясь на благополучное возвращение в раздевалку.

Все прошло безупречно, за исключением финального выхода, когда под шквал аплодисментов все шли одной ровной группой, и только я одна никак не могла их догнать. Даже не знаю, как так получилось. Я видела, как разрыв между нами все нарастает и нарастает, и чувствовала себя очень глупо. Я была уверена, что получу за это выговор, но ничего подобного не произошло. В те самые короткие мгновения эйфории после показа, когда напряжение рассеялось и мы поздравили друг друга с успешной работой, никто ко мне так и не подошел с предложением научиться ходить. Я сняла свои жуткие туфли с чувством огромного облегчения и удивительного ощущения свободы.

Как обычно, после показа нас поджидала толпа журналистов. Они кричали: «Жаклин, Жаклин, пожалуйста, улыбнись!», и мне показалось, что они обращаются ко мне. Я остановилась и улыбнулась, готовая сказать, что меня зовут не Жаклин, когда Жаклин Яблонски, голубоглазая брюнетка, как и я, и любимица прессы, появилась перед всеми. Она окинула меня ледяным взглядом, позволила себя сфотографировать с трех разных ракурсов и исчезла. Затем они спросили меня: «Как тебя зовут, детка?» Я ответила, и все тут же заголосили в унисон: «Виктуар! Виктуар!» Я с огромным удовольствием попозировала для них, размышляя над тем, что, возможно, я неизбежно и сама того не желая, только что нажила себе врага в профессии.

На следующий день я участвовала в показе Грэма Армора – одного английского дизайнера. Поскольку прическа и макияж были сделаны заранее, у меня появилось немного времени на то, чтобы поболтать с одной очень милой русской моделью, которая рассказала мне, что эта профессия была единственным шансом для всей ее семьи избежать бедности. Она объяснила мне, что именно по этой причине русские девчонки вели себя столь напористо и агрессивно: у них просто не было выбора, поскольку это было их последней надеждой на достойное будущее, на хоть и мимолетное ощущение роскоши, на возможность попутешествовать по миру. В середине беседы нас прервала ассистентка, пришедшая объявить всем, что приехали люди с телевидения. Я увидела, как все модели тотчас отправились в сторону буфета, где, как правило, кроме фруктов, была запрещенная для нас еда, и принялись уплетать кексы и пирожные, выглядевшие, к слову сказать, весьма и весьма аппетитно. Я не могла поверить своим глазам: как они могли позволить себе подобную поблажку прямо посреди Недели моды, в то время как мой внутренний голос поедом меня поедал, заставляя есть все меньшее количество куриной грудки и все большее количество слабительного? Ответ на мой вопрос пришел очень скоро. Как только люди с видеокамерами покинули помещение, все девушки тут же побежали в туалет, очевидно, чтобы заставить себя вытошнить съеденные сладости. Все понимали, что происходит, никто ничего не говорил, и жизнь продолжалась, как будто все было в порядке.

Шоу должно продолжаться.

После показа меня ожидал приятный сюрприз. Я услышала, как фотографы кричат: «Виктуар! Виктуар, пожалуйста, улыбнитесь!» Даже если днем ранее я и нажила себе врага, зато теперь меня все знали по имени.

Весь полет я провела, укутавшись в большой белый свитер, который отец купил мне в магазине Abercrombie, когда мы приехали в Нью-Йорк. В окне здания аэропорта я уловила свое отражение и поняла, что моя фигура идеально подходит для подобной одежды, которую еще шесть месяцев назад я даже не рискнула бы на себя надеть. Большие белые свитера красиво смотрятся только на худых девушках. К счастью, у моего была еще и флисовая подкладка, что спасало меня, поскольку меня знобило больше обычного, несомненно, из-за усталости, а также из-за волнения, что я скоро попаду домой, пусть всего только на пару часов.

Мне пришлось сражаться даже за это: Себ планировал для меня прямой перелет сразу до Милана. Я была готова убить его тут же на месте, но вместо этого я спокойно сказала, что если не будет так, то я вообще бросаю все это дело. Изначально он мне не поверил, но потом понял, что я не шутила, и – о чудо из чудес – то, что было «совершенно невозможно, дорогая, потому что это очень сложно», вдруг стало легко выполнимым. Надо было запомнить подобный прием на будущее.

Когда я приземлилась, мама с папой уже ждали меня в аэропорту. Как же я была рада снова увидеть их, и насколько мне повезло, что у меня были такие родители! Мальчишки были дома. Я действительно их очень сильно любила. Я распаковала чемодан и вручила каждому по небольшому подарку, которые, на мой взгляд, должны были им понравиться. Алекс посмеялся над моими кудряшками, оставшимися после показа коллекции Лэнга, который велел всем нам заплести африканские косички. Он также показал мне результаты поиска по моему имени в Интернете – это было безумие! Я снова увидела фотографии с показов, но самое главное, прочитала то, что люди писали обо мне. «Подожди, пока увидишь самый крутой комментарий», – сказал Алекс и показал одну запись, где кто-то говорил, что я похожа на мужчину, и называл меня «йети с подиума», потому что на фото были видны все мои волоски. Был и другой комментарий от какой-то совершенно незнакомой девушки, которая утверждала, что знала меня и что я «всегда была стервой». Алекс находил это весьма забавным, но он не понимал, насколько сильно это ранило меня. Я приняла решение никогда не искать информацию о себе в Интернете и попросила своих близких не рассказывать о том, что люди пишут обо мне.

Мой маленький Лео обнял меня раз тысячу, а Пушинка уткнулась своей мордочкой мне в нос, положила лапы на плечи и промурлыкала всю ночь. Было здорово снова оказаться дома, откуда опять уезжать мне не хотелось совсем.

Я не хотела ехать в Милан. Это было слишком тяжело, слишком быстро и толкало меня только на одну мысль – бросить эту профессию.

Мой чемодан собрала мама, потому что я сильно расплакалась и не смогла заставить себя сделать это. Она пообещала сделать все возможное, чтобы приехать ко мне в Милан, напомнив, что мы расстаемся всего на несколько дней. К тому же между Миланом и Парижем не было разницы во времени, так что мы могли звонить друг другу намного чаще. «Сегодня восемнадцатое число, моя дорогая. Всего-то одна неделя. Уже двадцать пятого ты будешь на парижской Неделе моды. Тогда-то мы точно будем всегда рядом, и все будет чудесно, вот увидишь. Мы все сможем делать вместе». И я уехала в Милан. Настроение было отвратительное, а в голове – полный беспорядок. Я ужасно злилась на себя за то, что никак не могла принять решение, хочу ли связывать свою жизнь с этой профессией.

Я летела вместе с Луи. Себ ждал нас уже в Милане. Мне нравился Луи, и он относился ко мне с ответной симпатией и заботой. Мы много болтали в самолете, и он отметил, что испытывает огромную любовь к миру моды и к этой профессии, чего не замечает во мне. Он поделился со мной своим взглядом на вещи: он хотел создать агентство, где все делалось бы по-человечески, где качество было бы важнее количества. Ему нравится заботиться о девушках, с которыми он работает, вытаскивать на свет их исключительные качества, а не пихать их везде и повсюду. И он понимает, что «такой девушке, как ты», очень сложно адаптироваться. «Я знаю, что огромное количество времени ты проводишь с неинтересными тебе людьми, которым и рассказать о себе толком нечего. Но я уверяю, продолжать стоит. Во-первых, потому, что у тебя есть талант и для тебя может сложиться все очень удачно. Тебе дана отличная возможность! А во-вторых, если ты научишься правильно распоряжаться своей карьерой, жизнь твоя станет удивительно интересной, ты сможешь зарабатывать много денег и заниматься всем, о чем только мечтаешь». Я не осмелилась признаться ему в том, что уже даже не знаю сама, о какой конкретно жизни я мечтаю. Я реально хотела стать актрисой, но не была уверена в том, что путь, по которому я шла сейчас, хоть когда-нибудь приведет меня к заветной мечте.

В фильме Анджея Жулавски «Главное – любить» есть одна очень трогательная сцена, где Роми Шнайдер играет отчаявшуюся актрису, которая должна сниматься в кино, вызывающее у нее полное отвращение. Она говорит режиссеру: «Я просто не могу этого сделать». И режиссер кричит на нее в ответ: «Ты подписала контракт, тебе за это платят. Так что делай, что тебе говорят». Фотограф снимает ее в этот момент, а она вдруг резко поворачивается к нему и говорит: «Пожалуйста, не фотографируйте. Понимаете, я актриса и знаю, что такое хорошая работа. Здесь я только для того, чтобы заработать на пропитание, и не более. Так что, пожалуйста, не фотографируйте». Думаю, в тот момент я понимала лучше, чем когда-либо, что она имела в виду.

В Милане шел дождь. Себ ждал меня в аэропорту. Как же он отличался от Луи, с которым я попрощалась с некоторым сожалением. Теперь я снова оказалась в водовороте банальностей, изрекаемых «моим» агентом. Луи был прав: если я решу остаться в этой профессии, я должна буду идти вперед без него. Это было просто невыносимо. Меня познакомили с Рикардо, студентом, который должен был стать моим персональным шофером на всю неделю (что было намного удобнее бесконечных такси!), и его маленьким хетчбэком марки «Рено Клио», что было не самым идеальным вариантом для моих длинных ног. Мне нужно было сложиться в два, если не в четыре раза, чтобы поместиться на заднем сиденье. Естественно, Себу даже в голову не пришло предложить мне сесть вместо него на переднее место.

Наш отель находился достаточно далеко от центра города, но был очень симпатичным. Я тотчас начала наводить справки, где в этом спальном районе расположены ближайшие магазины, чтобы закупить свежих фруктов. В комнате меня ожидал букет и приветственная записка от D’Management, моего итальянского агентства. Меня это тронуло, но так и не придало окончательной уверенности в том, что это поможет в достаточной мере скрасить мое недельное пребывание в Милане.

Те восемь дней в Милане были настолько ужасными, что мне хотелось бы о них позабыть навсегда. Несмотря на теплое приветствие со стороны команды D'Management, с которой я встретилась на следующий день после приезда, дела шли все хуже и хуже.

Мои первоначальные страхи подтвердились: рядом с отелем не было ни одного приличного магазина или рынка, где можно было бы купить еду. В первый вечер я заказала в ресторане фрукты, и они принесли мне тарелку с тремя жалкими яблоками, сражавшимися за место под солнцем с гроздью винограда, причем все за какие-то баснословные деньги. Мой внутренний маленький голосок тотчас забил тревогу: «Станешь толстая. Тебя никто не выберет. Можешь сразу попрощаться с парижской Неделей моды». Меня охватила паника, и хотя с собой у меня был достаточный запас слабительного, я поняла, что в этот ресторан я больше ни ногой. Неделя началась не самым лучшим образом.

Для начала я отправилась на кастинг в модный дом Gucci, проходивший в каком-то зловещего вида месте, возле которого Рикардо высадил меня под проливным дождем. На дворе был полдень, но тучи были настолько тяжелыми, что создавали ощущение глубокой ночи. Я очутилась в темном коридоре среди группы абсолютно неподвижных и молчаливых девушек, стоявших там как по струночке вдоль стены и выглядевших полумертвыми на своих 18-сантиметровых каблуках. Там не было ни местечка, куда можно было бы присесть, а вариант плюхнуться прямо на пол, как это было возможно в Нью-Йорке, даже не обсуждался. Они все были маленькими послушными солдатами, стоящими по стойке «смирно» и покорно ожидающими, пока кто-нибудь снизойдет до них. Когда подошла моя очередь, директор по кастингу пригласила меня пройти, не проронив при этом ни слова. Я поздоровалась и назвала свое имя, но она не ответила, как не ответили и два сопровождавших ее «лакея». Другим жестом, больше похожим на щелчок пальцами, она дала мне понять, что я должна пройтись для нее взад-вперед. Я повиновалась и сделала небольшой круг. Затем она протянула мне портфолио, предварительно забрав оттуда мою композитку, и я ушла с диким желанием развернуться и найти в себе смелость, чтобы крикнуть им всем, что мы не какая-то скотина и что им давно пора бы научиться обращаться с нами как с живыми людьми.

Все это я высказала Себу, который впервые за все это время повысил на меня голос: «Успокойся сейчас же, Виктуар!» Я закричала в ответ, что не собираюь успокаиваться, что я ненавижу этот паршивый город и что обращаться со мной подобным образом совершенно неприемлемо. «Ты просто успокоишься и смиришься с этим, понятно? Кем ты себя возомнила? Ты просто модель. Ты делаешь то, что тебе говорят, и держишь рот на замке». Не вопрос! Я приняла решение: я уезжаю из города, бросаю этого неудачника и ухожу вообще из профессии.

Я собрала чемодан, чтобы вернуться в Париж, и позвонила маме вся в слезах, сказав, что на этот раз с меня действительно хватит и что я уезжаю. Она выслушала меня, утешила и успокоила. А затем произнесла эти волшебные слова: «Не уезжай, Луч. Я вылетаю к тебе».

В любом случае ей нужен был день или два, чтобы организовать свой приезд, но перспектива того, что скоро она будет рядом, вселила в меня смелость и надежду. На следующий день я заехала в агентство, и совершенно очаровательная ассистентка букеров Франческа показала мне нечто, что сильно приободрило меня: сайт в Интернете под названием «Модный взгляд», посвященный моделям, где уже была создана отдельная страничка для моих поклонников! Я просто не могла поверить своим глазам! Я пробежалась взглядом по добрым комментариям и комплиментам в мой адрес и тут же отправила ссылку на страницу Алексу, чтобы доказать ему, что далеко не все считали меня «волосатым чудовищем»!

Болтая с Франческой, я поняла, что отношения между ней и Себом также не складываются. Я сказала, что меня крайне удивляет столь малое количество кастингов – всего четыре или пять в день – на фоне постоянной загруженности в Нью-Йорке. Слегка смутившись, она намекнула, что именно Себ был против того, чтобы посылать меня на все просмотры, на которые я могла бы попасть. В этом не было вообще никакого смысла. «Мы сами ничего не понимаем, и похоже, что Фло из парижского филиала Elite, звонившая мне уже несколько раз, тоже пребывает в неведении». Я поняла, что мне нужно немедленно вытрясти объяснение из этого кретина, но не была уверена, что на конфликт с ним у меня осталось достаточно сил.

Я была все еще безумно зла на него, когда Рикардо заехал за мной, чтобы отвезти на сессию макияжа в дом Prada, на участии в которой настаивал мой дорогой Рассел Марш (отсутствующий в Милане, но продолжавший опекать меня даже издалека). Чтобы уведомить о моем присутствии, он лично позвонил могущественной и глубоко уважаемой Миучче Прада, жеско державшей бразды правления одним из величайших домов моды, который некогда основал ее дед. Когда Рикардо услышал, как я нападаю на Себа, он широко улыбнулся, а потом дал четко понять: он тоже больше не выносит этого проходимца рядом с собой. Вечно опаздывающего, не очень дружелюбного, постоянно заносчивого, пафосного, нечеткого в своих указаниях и слишком плохо говорящего по-английски. «Vittoria, non so come sopportarlo!»[12] Я не говорила по-итальянски, но не нужно было заглядывать даже в мой маленький словарь, который я купила, чтобы лучше понимать, что происходит вокруг: мнение Рикардо относительно этого типа полностью совпадало с моим!

Итак, без каких-либо специальных кастингов и отборов с полудня до трех часов дня я была зарезервирована для сессии макияжа и причесок в доме моды Prada. Я не была уверена в том, насколько это хорошо для меня. Я вспомнила Шарлотту, которую Нарциссо Родригес всегда приглашал на фитинг, но никогда не брал на показы. Она предупреждала меня: «Сессии макияжа и причесок куда хуже. Они просто уничтожают твою кожу и волосы своими экспериментами, а затем приглашают кого посвежее на главное событие!» Но Франческа немного развеяла мои страхи: «Как раз напротив, если сеньора Прада хочет тебя увидеть – это хороший знак».

Я была приятно удивлена, когда увидела там Полин, бельгийскую модель, с которой мы познакомились и подружились еще в Нью-Йорке, и ту юную американку, которую сопровождала повсюду ее мама. Нам пришлось достаточно долго ожидать – в Италии вообще к понятию времени относятся весьма расслабленно, – и Полин успела немного рассказать мне о своем опыте работы. Ее агентство отправило ее в Китай, где она непрерывно снималась для каталогов и реклам, а также участвовала в маленьких показах. «Ты постигаешь основы профессии, неплохо зарабатываешь, к тому же жить в Китае – одно удовольствие. Но о тебе практически никто не знает. Если ты хочешь работать на западном или международном рынке, забудь об этом». Точно подмечено, Полин! С учетом того, что до дома надо было лететь больше одиннадцати часов на самолете, я не стала бы этим заниматься, даже если бы мне платили целое состояние.

Мы наконец были приглашены в студию, где нас уже поджидала целая команда визажистов и парикмахеров. Они были настолько поглощены своей беседой, переполненной взрывами смеха и жестикуляцией, что даже не сочли нужным поздороваться с нами. Образно говоря, стилисты и визажисты всегда были моими лучшими союзниками: я болтала с ними и просила их рассказать о своей истории в данной профессии. Они всегда были милы и заботливы и искренне рады тому, что кто-то проявляет к ним неподдельный интерес. Здесь же все оказалось по-другому. Они мучили нас три часа подряд, не проявляя ни капли сострадания: для них мы реально были манекенами, куклами, чьи волосы можно было тянуть и заливать тоннами лака, чью кожу можно было мазать, скрести, тереть, а голову – поднимать и опускать, со всей силой надавливая на подбородок. И все это под шквал итальянской речи, которую мы абсолютно не понимали и в которой о нас, видимо, не говорилось ни единого слова.

И вдруг опустилась гробовая тишина. Мы увидели, как в студию вошла пожилая женщина – платиновая блондинка, чьи волосы были собраны в аккуратный хвост. Она выглядела миниатюрной, несмотря на свои туфли на платформе. Она не произнесла ни слова, ни разу не улыбнулась. Наши мучители как будто окаменели, как и мы сами. Нас никто не представлял друг другу, но мы тотчас поняли, что это была она – Миучча Прада, самый главный начальник. Она подошла ко мне, и визажист сразу дернул меня за руку, давая понять, что я должна встать. Я поднялась, пытаясь уловить ее взгляд, но она не смотрела на меня, то есть наши взгляды встретились, но в них не было никакого выражения эмоций по отношению ко мне, как будто меня просто не существовало. Она пристально осмотрела меня, а затем вынесла свой вердикт: не произнеся ни слова, опустила голову вниз. Визажист извинилась и полным тревоги голосом произнесла: «Mi scusi, signora. Farò altrimenti».[13] Затем она резко усадила меня обратно в кресло, и теперь уже четверо специалистов принялись трудиться надо мной, растягивая кожу на лице и расчесывая волосы с такой силой, что на глазах у меня выступили слезы. Они стирали результаты трехчасовой работы и пытались придумать что-то новое, пока сеньора Прада инспектировала других моделей. Когда несколькими минутами позже она опять подошла ко мне, мой образ был готов и полностью изменен. Она снова пристально посмотрела на меня, и в уголках ее рта появился слабый намек на улыбку. Все тут же выдохнули от облегчения, а мадам соизволила высказать свое мнение. Красивым итальянским голосом, напоминавшим мне Клаудию Кардинале, она раздала всем инструкции относительно доработки моего макияжа и симпатичного тройного пучка на голове, а затем удалилась в смежную комнату, где специально для нас была приготовлена одежда.

Когда с прическами и макияжем было покончено, нам пришлось ждать почти еще час, пока на каждой по очереди не подогнали платья. Я вспомнила о Рикардо, который ждал меня внизу уже шесть часов и было похоже, что прождет еще часа три. Себ получит потом огромный счет, потому что оплата за машину была почасовая… Когда наконец подошла моя очередь, я познакомилась с Оливье Риццо, симпатичным бельгийским стилистом, который протянул мне милое платье и большие кроссовки 38-го размера, сделанные из очень жесткой кожи. Я сказала, что мне нужна обувь 40–41-го размера, но он ответил: «Извини, Виктуар, это все, что у нас есть». Я предложила выйти босиком или в своих собственных туфлях, но это даже не обсуждалось – мадам не потерпит ничего, кроме ее обуви, какой бы маленькой и безобразной она ни была. Он помог мне втиснуться в кроссовки, рассыпаясь в извинениях. Надеть ботинки на два размера меньше было невыносимо и жутко больно. Оливье пытался утешить меня как мог: «Смелее! По крайней мере, если уж ты дошла досюда, то можно быть уверенной, что завтра будешь принимать участие в показе!» Я снова осталась ждать своей очереди, пытаясь забыть о дикой боли в ногах. Мадам наконец подала знак Оливье, который сопроводил меня к ней. Она снова посмотрела сквозь меня, тщательно вглядываясь в каждую деталь. Потом одним жестом повелела мне повернуться, другим – отойти, потом вернуться, затем снова отойти и в заключение уйти совсем.

Я повернулась к Оливье и сказала: «Я была очень рада с вами познакомиться», а затем развернулась и, пытаясь не хромать, пошла переодеваться. Мои щеки и кожа на голове горели, а ноги истекали кровью. Никто не потрудился расчесать обратно мой тройной пучок, поэтому я ушла так, как есть, с унизительным ощущением того, что меня как будто совсем не существовало. Рикардо отвез меня обратно в отель. Когда мы туда добрались, было уже девять вечера.

Я встретилась с Мелиссой на следующий день во время первого кастинга, куда она приехала со своим собственным шофером – к счастью, нам не нужно было делать все вместе. Она тут же заговорила командным тоном и описала мне, как Себ познакомился с ней на улице, представил ее агентству Silent, а затем без особых дальнейших объяснений бросил ее в пучину всего, что мне было уже так хорошо знакомо. Я почувствовала горький привкус обиды, узнав, что после всех договоренностей траектория ее карьеры до миллиметра напоминала пройденный мною путь, за тем лишь исключением, что она была более дерзкая, самодовольная и напористая. И что именно ей достались практически все кастинги в Милане.

Я была опустошена.

На следующем кастинге я была, пожалуй, единственной моделью не из России. Я ждала своей очереди часами в этом улье злорадствующих блондинок, высмеивающих всех, кто был не из их команды. В тот момент, когда меня наконец пригласили и я подошла к директору по кастингу, он разговаривал со своей ассистенткой, так что никто из них двоих даже не обратил на меня внимания. Я положила на стол перед ними свое портфолио, но они так и не прервали свою беседу. Я прошлась туда-сюда, потом вернулась к столу. Они продолжали меня игнорировать. Я подумала, может, стоило их прервать, привлечь их внимание и в ненавязчивой форме спросить, не нужно ли мне сделать еще один проход. Но у меня больше не было ни смелости, ни сил. Я взяла свое портфолио обратно и ушла в полном убеждении, что они меня не видели и я только зря потеряла время. Себ подтвердил мои догадки на следующий день: они были крайне удивлены тем, что я не появилась на кастинге! Был ли где-то предел такому хамскому отношению?

Я должна была заехать еще на одни кастинг перед возвращением в отель, где, как я надеялась, меня ждало сообщение о скором мамином приезде. Мы сидели все вместе за огромным столом в мрачной переговорной комнате, в полной тишине, в ожидании, пока откроется дверь и девушек группами начнут запускать внутрь. Час, два, три, почти четыре. В какой-то момент я поняла, что больше не могу этого выносить. Мне не помогала даже записанная Алексом музыка, которая по кругу звучала в моих наушниках. Я не могла избавиться от этого комка в желудке, который таскала за собой повсюду с кастинга на кастинг, поэтому я встала, чтобы немного размяться. Все мигом уставились на меня, как будто я совершила страшнейший из грехов. А я просто продолжала ходить взад и вперед, надеясь, что хоть что-то наконец произойдет в этой комнате – и в моей жизни. Я не понимала, как можно провести остаток своих дней, часами ожидая, что кто-то соблаговолит посмотреть или выбрать тебя; что кто-то будет обращаться с тобой хуже, чем с животным, с неживым предметом, с вешалкой; что кто-то будет использовать тебя, ничего не давая взамен, разве что немного денег.

Я даже не заметила, как начала плакать. Лишь уловив пренебрежительный взгляд со стороны других девушек и триумфальную ухмылку в глазах русских «наемных убийц», я поняла, что нахожусь на грани срыва.

Я вытерла глаза, и когда двери распахнулись, чтобы впустить следующую девушку, я просто взяла и прошла внутрь. Никто не протестовал. Меня попросили надеть красивое длинное платье с вуалью, и с каменным лицом и все больше закипающим внутри меня гневом я стала дефилировать для «высокого жюри». Я сделала небольшой круг и оказалась снова напротив директора по кастингу, который попросил меня переодеться в другое платье. Я отказалась, сказав, что одного наряда будет более чем достаточно. Они просто не поверили своим ушам.

Я попрощалась, взяла свое портфолио и ушла.

Всего полтора месяца жизни я посвятила профессии, которую больше не могла выносить. Но счастье поджидало меня прямо за углом: вместе с Себом в машине Риккардо сидела моя мама! Я упала в ее объятья, сказав, что хочу бросить все прямо сейчас, что я больше не хочу жить такой жизнью и мириться с таким отношением к себе. Себ даже не вздрогнул. Было уже поздно и темно, так что Рикардо отвез нас обратно в отель. Мы поднялись ко мне в номер. Мама долго слушала, утешая, подбадривая и постоянно обнимая. Мы решили, что я продержусь до конца Недели моды в Париже, после чего мы все серьезно обдумаем и решим, что я буду делать дальше. Я заснула прямо в ее объятиях.

На следующий день у меня был выходной, тем не менее вместе с мамой мы отправились в агентство на обед. Все оказали ей очень радушный прием и сказали много теплых слов обо мне, не выразив ни малейшего удивления от ее присутствия. Себ приехал со своей новой маленькой стервой, и я вышла, чтобы избежать общения с ним. Но в какой-то момент он подловил меня и сказал своим приторным голосом: «Ты действительно очень устала, дорогая. Практически на грани депрессии. Тебе следует воспользоваться присутствием своей мамы здесь, чтобы немного отдохнуть». Я уловила мамино выражение лица и подумала, что она убьет его прямо на месте! Она тоже больше не могла выносить его присутствия, но мы обсуждали это накануне вечером и пришли к выводу, что избавляться от этого типа пока рано. Мы собирались решить этот вопрос с Владимиром и Фло после завершения Недели моды в Париже.

Пока же у меня не было запланировано больше ни одного кастинга, и я была свободна вплоть до следующего дня, когда должна была принять участие сразу в двух показах. На послезавтра был намечен третий показ, после которого я могла сразу отправиться домой: мой сезон в Милане явно был провален.

Нельзя сказать, что это было каким-то осознанным решением, но по какому-то молчаливому уговору мы с мамой вдруг перестали обсуждать все происходящее. Нам обеим был нужен перерыв. Недели напролет она должна была слушать о моих переживаниях, утешать меня, подбадривать и давать мне силы двигаться вперед. Недели напролет я переживала о своем будущем, о том, что делать с настоящим, о том, какие решения принимать, и о том, хватит ли у меня вообще сил справиться со всем происходящим. Мы обе были обессилены, даже обескровлены.

Поэтому мы просто решили посвятить себя туризму. Мы побывали в замке Сфорца, посетили Миланский собор, с крыши которого можно было увидеть весь город, заглянули в «Ла Скала», а затем отправились поглазеть на витрины магазинов, расположенных в огромной Галерее Виктора Эммануила II с ее величественными стеклянными арками. На мозаичном полу мы нашли изображение герба с быком, приносящим удачу: согласно давней легенде, если встать этому быку на причинное место и покрутиться на нем три раза, то твое самое заветное желание должно будет исполниться. Я не могла упустить такой возможности. Мое желание заключалось в том, чтобы миланский бык превратил меня в счастливую и знаменитую топ-модель – надежда умирает последней…

Мы снова смогли насладиться итальянским дружелюбием и гостеприимством, с которым познакомились когда-то давно, приехав впервые на каникулы в Тоскану, и которое шло так сильно вразрез с тем холодным равнодушием, преследовавшим меня повсюду в Милане. Вернувшись вечером в отель, мы долго болтали по «Скайпу» с папой и мальчишками. Это был мой первый семейный вечер за долгое время! Я помогла Алексу написать для школы сочинение, как делала это раньше, когда у него что-то не получалось. У него больше математический склад ума, тогда как я всегда любила литературу. Вдоволь наговорившись с родными, мы переключились на телевизор и посмотрели сразу две серии «Отчаянных домохозяек» на итальянском языке. Это чем-то напомнило мне школьные годы, которые я проводила вместе с мамой.

На следующий день у меня была назначена встреча со Стефаном Янсоном, французским модельером, творившим некогда для домов моды Yves Saint Laurent, Kenzo и Diane von Fürstenberg, перед тем как запустить собственную марку одежды в Милане. Показ проходил на его небольшой милой вилле, прямо посреди великолепного сада. Показ был заявлен как закрытое мероприятие, которое собрало тем не менее порядка шестидесяти человек. Одетый в джеллабу,[14] прямо с высоты своей королевской лестницы, расположенной посреди холла, чьи стены были разукрашены улетающими ввысь бабочками, он обратился ко мне по имени и поприветствовал меня так, как будто я была одной из приглашенных гостей. «Виктуар, я так рад, что ты здесь! Проходи прямо в сад, остальные тебя уже ждут!» Я обрадовалась, когда увидела там Кейт, высокую рыжую канадку, с которой познакомилась еще в Нью-Йорке. Остальных девушек я не знала, но худоба одной маленькой девушки из Германии напугала меня. Как можно довести себя до такого состояния? У нее был практически зеленый цвет лица, глаза блестели, как у нездорового человека, и она выглядела в целом абсолютно измученной. В какой-то момент мне почему-то показалось, что очень скоро она умрет.

Стефан установил специально для нас диваны, где мы могли бы отдохнуть, а также накрыл шикарный стол – свежие фрукты и овощи, вкуснейшие фруктовые соки, горячие напитки и шампанское. Он сновал туда-сюда между нами в желании помочь нам почувствовать себя как дома, потому что был уверен, что его показ пройдет успешно только в том случае, если все будут получать от него удовольствие. «Это и есть la dolce vita,[15] так что берите от нее по максимуму! Я выбрал вас, потому что вы личности и потому что вы прекрасны. Я устал от моделей, пребывающих вечно в плохом настроении. Веселитесь, наслаждайтесь и будьте счастливы – за этим вы здесь!»

Он был похож на ангела, и у меня создалось впечатление, будто я нахожусь в раю. Затем пришло время для знакомства с нарядами: асимметричным платьем из легкого хлопка с широким, цвета слоновой кости поясом и платьем из шелка с прорисованными разноцветными цветами, перекликающимися с разлетающимися бабочками на стене. И, аллилуйя, мягкие сандалии из жатой кожи на такой плоской подошве, что можно было танцевать твист, не опасаясь упасть с подиума, представлявшего собой вереницу составленных вместе столов, по обе стороны от которых на стульях сидели гости.

Перед началом показа Стефан подошел ко мне и сказал, что он был бы счастлив, если бы я согласилась открыть и закрыть своим проходом представление. «Ты как бабочка, Виктуар! Когда я тебя увидел впервые, я тотчас понял, что ты прирожденная актриса. Так что расправляй свои крылья, радуйся, вдыхай жизнь и пари!» Я была тронута, практически потрясена таким вниманием и заботой. Он даже не мог догадываться, как много значили его слова для меня и сколько теплоты они мне подарили после этой ужасной недели, проведенной в Милане. Он налил нам всем по бокалу шампанского и еще раз повторил, что для него было огромной честью пригласить нас на свой показ, а затем поблагодарил за то, что мы согласились принять в этом участие. В моем сознании мир перевернулся с ног на голову! Я выпила шампанское и почувствовала, как его пузырьки наперегонки помчались прямо в мою голову и начали там свое кружение. Заиграла музыка, он приоткрыл занавес, отделявший нас от подиума, и я начала танцевать среди гостей со счастливой улыбкой на лице. Стефану удалось создать семейную атмосферу в своем чудесном доме.

Когда я вернулась, чтобы переодеться, он сказал: «Это было идеально! Именно так, как я задумывал! Спасибо, спасибо, спасибо!» Я вышла второй раз, чтобы завершить показ, а затем пошла за кулисы и вытащила его на подиум, чтобы вместе с нами он смог насладиться аплодисментами. Он был настолько застенчив, что не хотел выходить, так что мне буквально приходилось тянуть его за руку. Он постоянно шептал: «Это так красиво, так красиво», и слезы выступили на его глазах.

Когда аплодисменты стихли и мы все оказались за занавесом, он подошел ко мне и крепко обнял. Я обняла его в ответ, этого удивительного человека со столь огромной душой, который только что подарил мне этот уникальный и бесценный опыт.

Затем мне пришлось сразу убежать, потому что этому кретину Себу пришла в голову гениальная идея зарезервировать меня на еще один показ двумя часами позже, хотя он прекрасно понимал, что я никак не смогу добраться туда в положенное время.

Это был показ последней коллекции Франческо Сконьямильо: прекрасного и эксцентричного дизайнера, уже снискавшего свою славу благодаря созданию образов для Мадонны и Леди Гаги. Я приехала почти за двадцать минут до начала показа – в то же самое время, когда обычно начинают собираться гости. Мне было искренне жаль, и я не переставала извиняться, но никто меня не слушал – все просто набросились на меня, чтобы подготовить как можно скорее для дефиле. Две маникюрши отчаянно трудились над моими накладными ногтями, которые были приклеены и накрашены в цвета, соответствующие нарядам Стефана, но они никак не хотели сниматься. Парикмахер был просто волшебником: он за две секунды расплел мои косы и при помощи фена придал моим волосам умопомрачительный объем. В эту же самую минуту визажист клеил мне накладные ресницы и наносил иссиня-черный блеск на брови. В последнее мгновение я нырнула в роскошное переливающееся фиолетово-синее сатиновое платье-пальто и босоножки на высокой платформе с сиреневой отделкой, имитирующей мех пантеры, которые дополняли мой образ. Я побежала к подиуму и вышла точно вовремя, пытаясь подавить свой внутренний гнев и спрятать левую руку, на которой маникюрша так и не успела доклеить три последних ногтя.

После показа я подошла к Франческо Сконьямильо, чтобы принести личные извинения. Он отреагировал по-доброму, сказав, что жутко перепугался и был очень счастлив, что, к счастью, удалось избежать катастрофы.

Себ ждал меня в машине, чтобы отвезти в отель. Он сказал: «Видишь, мы справились». Я предпочла оставить это без ответа и не кидаться с нападками. Я сконцентрировалась на том, что сказал мне отец: надо просто использовать этого идиота, чтобы тренировать выдержку. Если Себу было все равно, что кто-то мог посчитать его непрофессионалом, я не могла позволить себе такой роскоши. Я больше никогда в жизни не собиралась опаздывать на показы или иметь что-то общее с типом, подобным ему.

Моя постель, мой Лео, мой Алекс, моя Пушинка, мой папа, моя мама, мой дом – я снова была дома! Какая радость и блаженство! Дела стали налаживаться, и мне стало намного лучше. Теперь все будет по-другому, потому что все они были со мной рядом, а я смогу каждую ночь спать в своей кровати. Нью-Йорк, конечно, был прекрасен, но Париж всегда остается Парижем!

Пока кастинги не понеслись с головокружительной скоростью – Фло предупредила меня по электронной почте, что ближайшие дни будут больше походить на извержение вулкана, – я заехала на авеню Монтень, чтобы наконец снова посетить «мое» агентство. Возможно, это прозвучит глупо, но, когда я открыла дверь и оказалась в самом центре этого улья, не перестающего жужжать ни на минуту, я почувствовала себя как дома. Фло заметила меня первой: «Ой, Виктуар, ты выглядишь сногсшибательно! Посмотрите, как она похудела и какой красивой стала!» Все повернулись в мою сторону и начали аплодировать, вызвав во мне прилив смущения. Я испытывала гордость и счастье от того, что мне аплодировала команда такого агентства, как Elite.

Владимир подошел и обнял меня: «Ты отлично поработала в Нью-Йорке, дорогая. Ты была умопомрачительна!» Фло жестом пригласила меня присесть рядом с ней. «Он прав. В Нью-Йорке ты провела нереально хороший сезон. Теперь здесь надо проделать то же самое». Она сказала это таким тоном, как будто дело уже было в шляпе, и я почувствовала, как мой желудок сжался еще сильнее. Она думала, что я сильно похудела, но не знала, что сегодня утром весы предательски показали цифру в 49,1. Всего за одну неделю я набрала два килограмма. Так что, возможно, больше я не смогу поместиться ни в одно платье, особенно здесь, в Париже. Все девчонки хором говорили мне: здесь нужен исключительно 32-й размер, и не больше. И для модели элитного уровня Париж является тем самым центром мира, центром моды и шансом оказаться замеченной.

Фло сказала, что нам нужно прояснить ситуацию с Себом. Она расхваливала меня направо и налево и не могла понять, почему он отмел половину кастингов, предложенных мне в Милане. Я ответила, что для меня ситуация яснее ясного, и я не хочу больше иметь никаких дел с этим субъектом. Конечно, все было не так просто: я подписалась под контрактом и он просто так не отпустит меня с крючка. Мы договорились вернуться к этому вопросу позже, после показов, а пока решили оставить все как есть. «Рассел Марш тебя обожает, он всем рассказывает о тебе, что просто превосходно! Он никогда не ошибается. Ты даже не представляешь, сколько дверей он может открыть для тебя». В тот день у меня были назначены кастинги у Dior и Chanel. Вслед за ними на ближайшие дни были расписаны Céline («Céline – это верхушка Олимпа: если они выберут тебя, считай, ты знаменита!»), Balenciaga, Paul & Joe, Miu Miu («Это бренд Prada, так что Миучча будет здесь». – «О, пожалуйста, только не Prada! И только не Миучча!), Ann Demeulemeester, Givenchy, Yohji Yamamoto, Leonard, Valentino, Vanessa Bruno, Sonia Rykiel, Collette Dinnigan и Alexander McQueen.

Сразу из агентства я решила отправиться на кастинг в модный дом Dior, располагавшийся на той же авеню Монтень, но Фло предупредила меня, что Джон Гальяно испытывал особую слабость только к одному – ногам. У меня было время как раз на то, чтобы заехать домой, тщательно побрить ноги и сменить обтягивающие джинсы на короткое платье, чтобы он смог полюбоваться моими «спичками». Мама должна была отвезти меня туда на своей машине – она была моим личным шофером в течение дня, а отец перенимал эту эстафету по приходе с работы. Лучше и быть не могло. Мы припарковались прямо напротив здания Dior, и, все еще сидя на пассажирском сиденье, я выставила свои ноги на тротуар и начала обильно смазывать их увлажняющим маслом, чтобы они ослепительно сияли, когда элегантный пожилой человек остановился прямо напротив меня и возмущенно крикнул: «Пожалуйста, соблюдайте приличия, мадемуазель!» Я ответила ему лишь своей ослепительной улыбкой. Разве мог этот милый человек знать, что на карту была поставлена моя карьера топ-модели?

Я была далеко не единственная, кто пришел попытать счастье: холл был забит до отказа девушками на высоких каблуках, занятых втиранием крема в ноги в ожидании своей очереди. Я тоже должна была подождать, правда, длилось это недолго: здесь все было четко организовано. К тому же даже в самых крупных домах моды к девушкам, которых прислала Фло, относились с некоторым уважением и иногда отдавали им приоритет. Поднявшись по лестнице, я оказалась в огромной комнате со стеллажами, разламывающимися под тяжестью сваленной на них одежды, и столом, заваленным аксессуарами. Прямо пещера Али-Бабы! Ассистентка протянула мне пару джинсовых сапог темно-синего цвета на массивных каблуках. Гальяно хотел посмотреть, как мы ходим в обуви, которая будет использоваться для показа. Хорошая новость заключалась в том, что они были 41-го размера, так что мне не нужно было снова подвергать свои ноги пыткам, которые я пережила в Prada, в Милане.

Но, очевидно, хорошей новостью это было не для всех: из комнаты, где нас просматривал дизайнер, вышла девушка, громко кричащая на английском. Она была вне себя от злости, потому что споткнулась и упала в сапогах 41-го размера. Размер ее ноги был 38-й, и она стала требовать от ассистентки, чтобы ее еще раз допустили на кастинг, но только в нормальной обуви. Ассистентка пыталась спокойно объяснить, что обуви другого размера нет, но девушка продолжала настаивать на своем. Я никогда не слышала, чтобы кто-то из моделей вдруг так бунтовал, да еще так громко! И тут вдруг я узнала эту гарпию: это была восхитительная бразильская модель и лицо торговой марки Victoria’s Secret, которая вызывала во мне столько вдохновения, когда я работала в Нью-Йорке! Посмотрев на нее с близкого расстояния, надо было признать, что программа Photoshop реально творила чудеса: девушка была ростом не более 172 сантиметров, у нее были достаточно короткие ноги и широкие бедра и вдобавок ужасная кожа. К тому же поведение ее было абсолютно неуместным. Миф, который я так долго хранила в своей голове, развеялся раз и навсегда.

Я помню, как разговаривала о ней с Луи, пока мы летели в самолете до Милана. Я призналась ему тогда, что мне очень хочется заполучить такую работу. Он ответил с ноткой упрека в голосе: «Ты достойна гораздо большего, чем это, Виктуар! Да, она зарабатывает по два миллиона долларов в год, но ты модель уровня высокой моды. Оставь Victoria's Secret для янки». В тот момент я его до конца не понимала и вот теперь собственными глазами увидела, что он хотел донести до меня! «Такие девушки мечтают попасть на показ Céline или Chanel. Они готовы деньги заплатить за возможность удостоиться такой привилегии. Но этого все равно никогда не случится. А у тебя это есть. Нельзя сравнивать яблоки и апельсины, понимаешь, о чем я говорю?»

Тем не менее ассистентка Джона Гальяно позволила ей зайти во второй раз, бросая в мой адрес извинительные взгляды, и я прекрасно понимала ее: видимо, это была единственная возможность как можно скорее разобраться с данной ситуацией. Когда юная мисс вышла, я зашла внутрь. Возведенная на верхотуру своих звездных сапог, я спокойно спустилась по трем небольшим ступенькам, ведущим в огромную комнату, пол которой был устлан восхитительным паркетом. В самом конце длинного и пустого помещения за столом царственно сидел Джон Гальяно. Он не изменял своему имиджу: смешная высокая шляпа, светлые волосы, большая серьга в правом ухе, закрученные кончики усов и огромный крест, висящий на груди под расстегнутой почти донизу и раскрашенной во все цвета радуги рубахой.

Сидящая рядом с ним женщина попросила меня подойти, я приблизилась и протянула ей свое портфолио, ощущая на себе абсолютно безучастный взгляд модельера. Она открыла портфолио, повернула так, чтобы он мог видеть, и стала переворачивать страницы. От него не было вообще никакой реакции – он был похож на восковую фигуру из Музея мадам Тюссо. «Пожалуйста, пройдись». Я повернулась, и мои бедра оказались прямо напротив лица Джона Гальяно. Я снова пересекла комнату, следя за тем, как бы не поскользнуться на паркете, который более уместно смотрелся бы где-нибудь в Версальском дворце, а потом вернулась к ним. Она взяла мою композитку и, улыбаясь, вернула мне портфолио. На лице Джона так и не проступило даже намека на эмоции.

Выходя из здания, я позвонила Фло, чтобы обо всем ей рассказать. «Ой, Виктуар, я забыла тебе сказать, что ему нравятся девушки с очень энергичной походкой, делающие огромные шаги и каблуками впивающиеся в пол». Слишком поздно. Значит, Гальяно можно было вычеркнуть из списка! Далее маршрут шел на улицу Сент-Оноре, прямиком к Chanel. Возможно, удача улыбнется мне улыбкой его превосходительства Лагерфельда?

Я не удостоилась чести быть представленной самому маэстро. Приехав на место, я оказалась в толпе из двухсот, если не более, юных красавиц. Фло проинструктировала меня, сказав, что я должна подняться наверх, прямиком к директору по кастингу, узнать которую оказалось совсем несложно: невысокая пухловатая брюнетка с явно недружественным настроем. Я поздоровалась, представилась и сказала, что меня направила к ней Фло. Она ничего не ответила, взяла мое портфолио, осмотрела меня с ног до головы и, даже не взяв мою композитку и не попросив пройтись, отдала мне портфолио обратно. На этом все закончилось.

Когда я позвонила Фло, она даже не выразила удивления: «Я отправила тебя туда, потому что это Chanel, но Карл Лагерфельд не любит «грудастых». Твой 85А слишком большой для него. Номером один среди моделей для него по-прежнему остается Фрея Беха. Плоская, как доска».

Прежде чем вернуться домой после этого явно не воодушевляющего дня, мама отвезла меня к дедушке и бабушке, которые не видели меня целую вечность. Было так здорово снова повидаться с ними.

Бабушка крепко обняла меня, а затем сделала шаг назад, чтобы посмотреть на меня. «Ты очень красивая, моя дорогая, но только уж очень худая. Ты уверена, что достаточно ешь?» Я уклонилась от прямого ответа, сказав, что через пару дней я буду проходить кастинг в доме моды Yves Saint Laurent, который всегда являлся образцом французской элегантности в ее глазах. Лицо ее тут же просветлело. Я знала, что она всегда восхищалась работой этого кутюрье, потому что еще в детстве, когда я любовалась ее набросками, она рассказывала мне о том, как училась в Школе палаты швейного профсоюза Парижа[17] всего несколькими годами позже самого Ив Сен-Лорана. На самом деле ее наброски очень сильно походили на образы, которые создавал великий дизайнер, равно как и на платья, которые она всегда выбирала для себя.

Я провела очень много времени с дедушкой, рассказывая ему про Нью-Йорк, Милан и все мои приключения в удивительном мире моды. Он слушал меня несколько встревоженно: «Бери от жизни как можно больше, дорогая. Она ускользает от нас так быстро. И самое главное, не поступай так, как поступил я. Найди в себе смелость заняться тем, что ты действительно любишь». Меня очень беспокоило его состояние – он выглядел очень грустным и уставшим. Перед уходом я заглянула быстро в ванную. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти то, что я искала: еще летом, когда мы были в Марселе, у дедушки были серьезные проблемы с животом. Поэтому врач прописал ему специальные растворы для клизмы, которые снимали болевые симптомы почти незамедлительно. Если это помогало ему, значит, поможет и мне. Мое слабительное уже не приносило должного эффекта, а мне нужно было срочно скинуть два килограмма.

Чуть ранее в агентстве, когда Фло говорила мне, что на показ Гальяно я должна прийти с ногами как у богини, в разговор вмешалась Леонс, очень смешная, но немного грубоватая ассистентка: «Да ты видела свои ноги, Виктуар? Просто непростительно быть настолько шикарной. Я бы убила всех, лишь бы заиметь такую фигуру, как у тебя». Все засмеялись. «И позволь заметить, Виктуар: мы даже не просим тебя привести себя в форму, потому что ты уже в ней». Меня же искренне удивляло то, что никто не замечал, насколько огромных размеров было мое тело.

Я тщательно исследовала отражение своего «непростительно шикарного» тела в зеркале. Руки и ноги были тоненькими, между бедрами был достаточный зазор, который мне очень нравился, ребра явно выпирали над ультратонким животом. Затем я посмотрела на кости в области таза и грудной клетки, на свою грудь, которая была слишком большой для Лагерфельда. Щеки мои провалились, что дополнительно подчеркивало глаза. Мне было приятно, что всем это нравилось, но лично я этого не понимала. Никто не замечал, как обвисала моя кожа на животе, если я не стояла прямо, или кожа на ягодицах. Мои бедра, равно как и плечи, были рыхлыми. Когда я наклоняла голову, у меня появлялся второй подбородок. И все это из-за двух килограммов, которые я набрала в этом ненавистном Милане. Как они могли не замечать, что я уже давно рискую не влезть ни в какую одежду.

Я провела немного времени вместе с Лео. Мы завалились в обнимку в его кровать, рассказывали друг другу секреты и щекотали друг друга. Он сказал, что был счастлив от того, что я дома. Я ответила, что он даже представить себе не может, насколько это делает счастливой меня. А затем я отправилась в свою кровать вместе с Пушинкой, оставив двери между моей комнатой и комнатой Алекса открытыми, чтобы мы могли болтать, пока не заснем, как это было всегда.

С Расселом Маршем мы встретились снова на кастинге в Céline и крепко обняли друг друга. Он был рад нашей встрече не меньше, чем я. Я поблагодарила его за то, что он оставил столько лестных и хороших отзывов обо мне, что теперь все хотели заполучить меня к себе. «Это моя работа, Виктуар. И потом, мне доставляет удовольствие, поддерживать таких людей, как ты». Он познакомил меня со своей помощницей из парижского офиса – не менее очаровательной и милой, чем он сам, девушкой по имени Буба, метиске, происходившей родом из Вогезов.[18] Рассел отобрал дюжину новых моделей, к каждой из которых обращался по имени и каждую из которых хотел представить своей коллеге, молодому и выдающемуся художественному директору дома моды Фиби Фило. Фло четко дала мне понять: попасть в дом моды Céline означало попасть в святая святых. Эта возможность была открыта только для тех девушек, которых направили туда по рекомендации и которые полностью соответствовали четкому представлению Фиби Фило о моде и парижской элегантности. «Ты увидишь там мир моды таким, каким он был ранее. Ты должна пройти через все это ступень за ступенью. Это совершенно другая вселенная».

Я почувствовала это сразу, как только вошла: люди, работавшие в огромном современном офисе, расположенном в квартале Ле-Аль, приняли меня с теплотой и уважением. Вокруг не было никакой истерии или ажиотажа, а только свет, спокойствие, умиротворенность и элегантность. Рассел и Буба принимали нас в уютной комнате с белыми стенами, служившей гостиной. Помещение было просторное и удобно обустроенное. В одном из его углов располагался буфет, подготовленный специально для нас и полностью отвечающий нашим потребностям. Соседняя комната была оборудована для переодевания, где все мы смогли надеть подготовленные для нас боди телесного цвета, халат и тапочки, а затем снова вернуться в гостиную и ждать своей очереди. Когда я вышла, Рассел подмигнул мне и прошептал: «У тебя идеальное тело, Виктуар. Ты ей однозначно понравишься».

Мне пришлось совсем недолго ждать, прежде чем он вернулся за мной. Я проследовала за ним в огромную комнату с такими же белыми стенами и шикарным светлым паркетом, полностью уставленным вешалками с нарядами от Céline цвета слоновой кости, бежевого, коричневого и синего цвета, все ослепительно красивые. В отдаленном конце комнаты стояло массивное зеркало и два стола, заваленные тканями, позади которых сидела очень красивая молодая женщина, хрупкая, как маленькая птичка. Ее волосы были аккуратно собраны назад в хвост, а ясные голубые глаза смотрели вдумчиво на меня. Рассел представил меня: «Фиби, это Виктуар, та самая француженка». Я поздоровалась, и она мило улыбнулась мне в ответ. Я сняла свой халат, чтобы она смогла пристально рассмотреть меня. Рассел попросил меня немного походить, я сняла тапочки и босиком пошла через всю комнату. Они отошли в другой угол и полушепотом начали о чем-то говорить. Мой желудок сильно сжался: что-то пошло не так, я им не понравилась, они не хотела брать меня. Рассел снова подошел ко мне и вежливо попросил пройтись чуть медленнее, плавно перемещая бедра, чтобы создавалось впечатление мягкости и беспечности. Я пошла ей навстречу, она впилась в меня своим взглядом, а потом резко повернулась к Расселу и кивнула.

Первый этап пройден! «Так, Виктуар, теперь давай примерим кое-какую одежду». Рассел выбрал для меня наряд, я повернулась к Фиби, она подошла и сама внесла кое-какие правки. Ее нежные руки парили вокруг меня, как ласточки, едва дотрагиваясь до моего тела, в то время как она тихим голосом что-то объясняла ассистентке. Всякий раз, продевая булавку, она сначала ставила под ткань палец, чтобы убедиться в том, что не уколет меня! Все было сделано с чувством такта, легкости, спокойствия и невероятного уважения. Затем последовал второй наряд и вторая сессия подгонки, которая прошла с такой же внимательностью и учтивостью. Она сделала шаг назад, чтобы оценить свою работу, а потом, улыбнувшись, сказала мне: «До свидания, Виктуар, и спасибо тебе большое».

С этого кастинга я вышла, паря в небесах. Я обожала Рассела и обожала эту женщину.

Всего час спустя мне позвонила Фло: «Молодчина, Виктуар! Я только что разговаривала с Расселом, и он меня уверил, что Фиби Фило в тебя просто влюбилась! Вот было бы здорово попасть на показ Céline, разве нет? Ты вообще понимаешь, что это именно то, о чем все вокруг только могут мечтать?» Нет, я не понимала, но могла догадаться, почему было так. Она пояснила, что следующим этапом должна быть сессия пробного макияжа и причесок и что Рассел, несомненно, лично проследит за тем, чтобы я была приглашена, поскольку это существенно повышает мои шансы на участие в показе. Еще она сообщила, что меня отобрали для показа Miu Miu, поэтому она отказала дизайнерам из Pual & Joe, показ которых должен был проходить в тот же день и в тот же час и которые прислали на меня заявку, как и обещали. Я была крайне разочарована – они понравились мне так же сильно, как я не переносила на дух Миуччу. «Виктуар, свои капризы ты можешь оставить при себе. Ключевую роль играет только то, что дает тебе работу. Miu Miu – это Prada, а Prada «нет» не говорят».

С Фло было работать очень приятно, потому что она разговаривала со мной на равных. Возможно, она одна принимала большинство решений, но дела делались быстро, организованно и четко. Это был верх профессионализма. Я открывала для себя совершенно новый стиль работы, который импонировал мне гораздо больше. Себ все делал у меня за спиной, как будто я была его собственностью, объявляя мне о своих планах сумбурно и в последний момент, что сводило меня с ума. Теперь же с ума сводила его я: я внесла его в черный список на телефоне, не отвечала на его звонки и даже не слушала его голосовые сообщения. В результате он начал домогаться до моих родителей, которые выстроили между мной и им нерушимую стену. Он сказал моему отцу, что они разрушают мою карьеру и это чистой воды преступление. А затем он, видимо, устал и сдался, потому что больше мы о нем ничего не слышали или, по крайней мере, не слышала я.

Пока же мою «карьеру» трудно было назвать разрушенной. Свой парижский сезон я начинала с показа коллекции Николаса Андреаса Таралиса, проходившего в Токийском дворце,[19] втиснутая в рваные черные джинсы, рубашку-камуфляж с короткими рукавами и застегнутую до самой последней пуговки, а также высокие сапоги. И все это в атмосфере надвигающегося апокалипсиса, создаваемого строгим звоном колоколов. Вслед за этим состоялся показ Дамира Домы, бельгийско-хорватского дизайнера, на кастинг к которому я даже не ходила – за отбор моделей для дефиле отвечал Самуэль Дрира, тот самый французский модельер, к которому я ездила ночью в Нью-Йорке. Он выбрал меня не раздумывая и не вызывая на дополнительные просмотры. Мы дефилировали в одном из залов Национального музея естественной истории среди уникальных минералов и сокровищ Земли.

Следующим в очереди был монастырь кордельеров,[20] где я должна была дефилировать в рискованных «графических абстракциях», сделанных из эксклюзивной кожи и придуманных гениальным умом Анн Демельмейстер, которая не поленилась раздать каждой из нас схему подиума, из опасения, что мы можем пойти не в том направлении! Несомненно, она полагала, что в комплекте с тщательно отобранными телами не шло ни грамма мозга.

Между показами продолжались кастинги: график был безжалостно плотным. Я провалила кастинг у Сони Рикель, потому как не знала, что она, как и я, терпеть не могла моделей, ходящих только по прямой и пребывающих в вечно унылом образе. Я так и не рискнула показать ей свой характер. Не решилась я хлопнуть дверью и на кастинге в Vuitton, где в какой-то тяжелой и удушающей атмосфере нас попросили предстать в одних только трусах и на высоких каблуках. Мне запомнился и сильно понравился кастинг у Кастельбажака, пульсирующий и радужный, как стены комнаты, в которой нас всех собрали. И еще я жутко хотела попасть на показ Wunderkind – бренда голландского дизайнера Вольфганга Йоопа, который создал удивительную коллекцию, перекликающуюся с вселенной Тима Бертона и его «Алисой в стране чудес».

Перерыв в кастингах был сделан только ради участия в сессии макияжа, которая проводилась в Céline и на которую Фло возлагала такие большие надежды: «Это здорово, Виктуар! Говорю тебе, тебя заберут на показ!» На фоне того, что я пережила в Prada, мне казалось, что я попала в какую-то сказку. Все парикмахеры и визажисты были из Франции, очень внимательные, заботливые и милые, полностью соответствующие имиджу одного из ведущих домов моды. Все проходило в атмосфере спокойствия и полного умиротворения. Именно в тот день я познакомилась с еще одной французской моделью, Сьюзи, чья худоба не столько поразила, сколько напугала меня. Сьюзи рассказала мне, что она в этой профессии уже четыре года и, несмотря на все свои старания, так и не смогла добиться, чтобы ее объем бедер стал меньше 91 сантиметра. «Ничего не могу с этим поделать – вот такая широкая кость. Поэтому на дефиле меня никогда не выбирают, куда там мне до 32-го размера, если я даже в 34-й не помещаюсь». Я просто не нашлась, что сказать, когда она призналась мне в том, как ее букер из Elite, милая и добрая Солен, прямиком заявила ей: «Лучшее, что ты можешь сделать, – это найти себе богатого парня и выскочить за него».

Когда моя прическа и макияж были закончены, я пошла показать результаты Фиби Фило. Она встретила меня своей обворожительной улыбкой и тихо сказала: «Здравствуй, Виктуар!»

Параллельно с этим меня отобрали на фитинг в Miu Miu – на целый день я отправлялась на растерзание к этой ведьме! Однако меня поджидал разительный контраст. К моему огромному счастью, следуя четким указаниям мадам, иголки в меня теперь втыкал Оливье – ее правая рука и мой ангел-хранитель, так что самого худшего мне удалось избежать. Он даже почтительно пригласил меня на обед: я получила официальный доступ к столу, на который в прошлый раз совершила свой дерзкий рейдерский налет. Он, как мог, защищал свою начальницу: «Знаешь, она прекрасный человек. Возможно, иногда она бывает несколько грубоватой, но она невероятно талантлива. И потом, она все-таки модельер высшего уровня, она должна поддерживать свой статус, сохранять образ недосягаемой персоны. Это всего лишь часть игры». Я тут же подумала о деликатной элегантности Фиби, но не рискнула возражать ему: он работал на Миуччу и выносил все ее причуды уже более десяти лет, а такое, наверно, бывает неспроста.

Вечером 2 октября я была дома и, как обычно, готовила чай для Лео, когда позвонила Фло: «У меня есть для тебя хорошие новости и плохие новости – ты какие хочешь вперед?» Хорошее я всегда предпочитала оставлять на закуску. «Итак, я отменила показ коллекции Wunderkind на завтра, потому что тебя выбрали для показа в Vuitton, а они идут параллельно в одно и то же время». О нет! Мне так хотелось еще разок побывать в стране чудес и уж точно не хотелось возвращаться к этим хамам, которые заставили нас ходить голышом, чтобы получше разглядеть. «Зато пришли заявки на твое участие от брендов Leonard, Vanessa Bruno и Collette Dinnigan». Что ж, это было очень даже здорово. С некоторыми из них я уже успела поработать, так что сезон можно будет назвать удачным.

«Но главное, Виктуар, ты будешь участвовать в показах коллекций… Alexander McQueen и CÉLINE!!!»

Когда я приехала к месту показа Céline, технические работники вносили последние штрихи в оформление зала, где они соорудили огромное, абсолютно белое пространство, через которое змейкой извивался подиум, обрамленный многоуровневыми рядами кресел для зрителей. За фальшстенами были спрятаны гримерки и раздевалки, где вся команда уже бегала и суетилась вокруг абсолютно спокойной и сосредоточенной Фиби Фило. Режиссер поприветствовал меня так, будто я была особо почетным гостем. «Здравствуй, Виктуар! Как твои дела? Следуй за мной. Фиби приготовила для тебя подарок». На специально отведенном для меня месте, равно как и на местах, обустроенных для других моделей, лежал огромный подарок, на оберточной бумаге которого было написано мое имя. Когда я открыла сверток, то обнаружила внутри роскошную сумку из новой коллекции – ту самую сумку, которую многие модницы могли купить только в своих мечтах и то только тогда, когда она будет выставлена на распродажу. Фиби выбрала эту сумку специально для меня – каждая из девушек получила по разной сумке – и вложила написанную от руки записку, объясняющую ее выбор: «Для Виктуар, олицетворяющей собой элегантность и характер французской женщины». Великолепным подарком была сама возможность войти в число тех немногих, кто участвовал в этом показе, а теперь я отправлюсь домой еще и с уникальной дизайнерской вещью!

Я познакомилась со своей ассистенткой Лолой, которая никак не могла поверить в то, что я с ней разговариваю. «Знаешь, большинство моделей обращаются с нами так, как будто мы пустое место. Или того хуже… Следи за мной!» Через два кресла от себя я увидела Фрею – любимицу многих дизайнеров и музу Карла Лагерфельда. В отличие от меня, кто был приятно удивлен полученным подарком, она разворачивала его с огромной долей пресыщенности во взгляде. Лола подмигнула мне. Безусловно, Фрея должна была поддерживать свой статус элитной модели, культивируя это превосходящее и снисходительное отношение ко всему вокруг, что, видимо, считалось хорошим тоном в этом удивительном мире моды. Я сказала Лоле, что не перестаю удивляться тому, что модели, с которыми обращаются так ужасно дизайнеры, стилисты и директора по кастингу, в свою очередь не брезгуют пренебрежительным отношением к своим визажистам и ассистентам. Как будто тем самым они пытаются сохранить странную традицию, по которой нужно заставить пережить кого-то другого то, что ты переживал сам.

Фрея пристально смотрела на меня, возможно, потому, что я никак не могла оторвать взгляд от ее странного тела. Все ее кости торчали наружу, пробиваясь из-под кожи, местами украшенной татуировками. Она сидела голая, и можно было увидеть, что от ее груди не осталось ничего, кроме сосков с пирсингом. В сочетании с бесконечными бледными руками и ногами это придавало ей какой-то экстраординарный, практически чудовищный вид. Она была поразительной. «Если бы ты знала, как она с нами обращается», – прошептала Лола.

Мы выстроились в ряд по номерам выхода на подиум, чтобы Фиби в ее легкой, птичьей манере было удобнее проверить все до мельчайших деталей и внести необходимые поправки. Я стояла прямо позади своей подруги Селесты. «Тут все перепутано, – сказала Фиби, – вы можете поменяться топами?» Я отдала свой белый топ Селесте, а она протянула мне свой синий. Зоркий глаз Фиби было невозможно провести: так действительно было намного лучше.

Тишина. Музыка. Свет. Рассел предупреждал меня: «На этом показе ты не должна быстро идти. Все должно быть плавно и мягко. Даже твой взгляд». Я прошла мимо невероятно огромной толпы зрителей (Карин Ройтфельд, Анна Винтур и другие ярчайшие представители Vogue), следуя за волнами подиума в этой мягкой и летящей одежде от Фиби. Я была сосредоточена и счастлива, по-настоящему счастлива!

Когда показ закончился, а аплодисменты стихли, Фиби наконец расслабилась. У меня появился шанс поговорить с ней и поблагодарить за прекрасный подарок. «Ты сама прекрасна, Виктуар!» А потом я пошла и крепко обняла Рассела, без которого этого всего никогда бы не было.

На выходе после показа меня поджидала небольшая группа фотографов и переполняемая эмоциями группа блогеров, девушек азиатской внешности, которые умоляли меня сфотографироваться с ними, как будто я была Мэрилин Монро, и рассказать, что на мне было надето. Себ предупреждал меня: «Никогда не говори им правду, стоит всегда оставлять немного места для мечты!» Посему я сказала им, что мой стопроцентно хлопковый комбинезон марки H&M я купила в секонд-хенде неподалеку от квартала Марэ, а вот эти туфли марки Aldo приехали со мной из Нью-Йорка. Что же касалось моей новой сумки от Céline, то она говорит сама за себя. «Чуть винтажа и чуть классики – вот что лежит в основе волшебного баланса моды, детка». По крайней мере, в этом Себ был абсолютно прав.

На следующий день, вышагивая по флуоресцентному розовому подиуму, установленному под мостом Александра III, превращенному в разноцветную огромную декорацию, я демонстрировала последнюю коллекцию бренда Leonard. Я стояла за сценой голая, в одних только бежевых трусах, когда вдруг появилась группа с телевидения вместе со своими камерами. Подобное обращение по отношению к моделям меня неприятно удивляло, но это был не единственный сюрприз, который меня поджидал. После показа, состоящего целиком из вуалей и цветочных узоров, гости потоком устремились в наши раздевалки, чтобы насладиться видом наших неприкрытых тел, как будто мы были частью какого-то спектакля!

Мама забрала меня возле выхода и на всех парах, проскакивая не глядя несколько красных светофоров (я как будто снова переживала эпизод с показом Франческо Сконьямильо в Милане!), помчала меня на показ Ванессы Бруно, проходивший во Дворце Шайо.[21] Та лично приветствовала каждую модель, как будто мы были ее ближайшие друзья. «Виктуар! Ты как? Как ты добралась?» Я сказала ей, что на своей машине меня привезла мама. «Зови ее скорее сюда! Уверена, что она будет рада посмотреть, как ты дефилируешь». Обрадованная мама оказалась среди нас за кулисами и была рядом со мной, когда я обнаружила еще одну шикарную сумку, оставленную для меня в подарок. А потом я вышла на подиум, расположенный почти что у подножия Эйфелевой башни, и пошла вперед под пристальным взглядом мамы и звуки энергичной музыки. Мое сердце переполнялось радостью! Чуть позже в своей огромной флуоресцентной оранжевой сумке, фотографии которой с неимоверным успехом будут тиражироваться следующим летом во всех женских журналах, я нашла конверт с купоном на сумму в пятьсот евро на покупку одежды и записку, написанную от руки: «Ты восхитительна! Спасибо за показ, который ты провела для меня в этом сезоне!»

На следующий день в потрясающем отеле «Ле Мерис» перед исключительно звездной аудиторией я должна была представлять платья из сатина, кружева и страз, сделанные как будто для принцесс умелыми руками австралийского модельера Коллетт Динниган. Я оказалась в толпе русских моделей, которые были готовы затоптать любого, кто вытеснял их с фотографий. Маму снова пустили за кулисы. «Дорогая, твоя мама такая милая». Я не переставала вспоминать Себа, который каждый раз напыщенно мне заявлял, что ни при каких условиях моей мамы не должно быть рядом, потому что «они» этого терпеть не могут. Тем не менее и в D'Management, и у Ванессы Бруно, и здесь, в отеле «Ле Мерис», «они» принимали ее с распростертыми объятьями и были тронуты увидеть нас двоих везде и всегда вместе.

Двумя днями позже я приехала в Музей человека[22] на показ дома моды Alexander McQuenn. Мое сердце колотилось от волнения: мне очень нравился этот дизайнер, к тому же Фло сказала, что его показы могли открыть для меня немало дверей в будущем сезоне. Мама высадила меня и Алекса около входа: я решила попробовать провести его с собой, чтобы он тоже смог посмотреть вживую хотя бы один из моих показов. Но, несмотря на все мои мольбы, охрана наотрез отказалась пропустить его за кулисы. Значит, увидимся скоро на выходе…

Посреди полной неразберихи Сара Бертон, английский дизайнер и бывшая правая рука Александра Маккуина, представлявшая свою первую коллекцию с момента смерти великого модельера, обкусывая ногти, отчаянно искала хоть кого-нибудь, кто смог бы надеть платье под номером шесть. «Виктуар, может быть, хоть ты его примеришь? Не переживай, если не влезешь. У нас, безусловно, есть с собой платье, которое ты примеряла на кастинге, но это… я его просто обожаю. А портниха допустила ошибку, и оно получилось очень маленькое: никто в него не помещается».

Мы с ассистенткой принялись за дело, и – чудо из чудес – я без проблем влезла в это коротенькое платье с воланами и многообразными разноцветными деталями. Мою талию стянули жестким корсетом из утонченных кожаных ремней с золотыми пряжками. Я просто поверить не могла: я была такая огромная – и все равно влезла в него! Кто-нибудь, пожалуйста, крикните об этом с крыши: никто, кроме меня, не смог поместиться в платье под номером шесть! Но радость моя длилась ровно до того момента, когда мне разрешили сесть – платье было слишком короткое, что полностью исключало риск замятий, – чтобы надеть шедшие в комплекте с платьем то ли сапоги, то ли лыжные ботинки. Они были 39-го размера и шли на 18-сантиметровых каблуках. Это был какой-то кошмар!

Я выскочила из платья и ботинок, чтобы подготовить прическу и макияж, и в самый последний момент разглядела, что возле кресла меня поджидают мои миланские мучители из Prada, которые ни на йоту не изменились с той поры: ни слова приветствия, ни взгляда, полностью погруженные в свою болтовню. Они набросились на мою голову со своими выпрямителями для волос с прежней жестокостью, от которой у меня из глаз тут же потекли слезы. Они даже не извинились и не проявили никакого участия.

Но результат получился великолепный: кожа на моей голове горела, но волосы были уложены и идеально заплетены, лицо было высветлено, талия затянута в корсет пряжками и карабинами, на ногтях просматривался золотой орнамент, а ноги погружены в цепкие объятия ботинок. Я была похожа на восхитительную амазонку, готовую к сражению. В нескольких метрах от меня юная американская топ-модель Карли Клосс, облаченная в самое красивое платье из коллекции, сметала всех с пути, отрабатывая свой проход для подиума.

Когда под звуки грандиозной музыки в своих воздушных воланах я вышла на свет, то уже не вспоминала ни о неимоверной боли в ногах, ни о жжении на голове. Я была королевой – богиней, проходившей через самое сердце Музея человека, сотворенной руками уникального дизайнера, представляющего взору публики эту ослепительную красоту.

Показ подошел к концу, и я отправилась за кулисы, чтобы ассистентка помогла мне выбраться из этих ужасных ботинок и положить конец моим страданиям. Мы только приступили к процессу, когда кучка фотографов ворвалась в раздевалки. Это было просто невероятно! И среди всех этих камер и вспышек я вдруг узнала лицо Алекса, который, со своей широченной улыбкой, снимал меня, как профессиональный фотограф. Удивительно, как ему вообще удалось пробраться внутрь! Я быстро переоделась, пока он мне рассказывал, как смог выдать себя за фотографа благодаря своей огромной фотокамере и непринужденным манерам. Мы вместе отправились к буфету, чтобы немного перекусить в кругу красивых людей и достойно завершить сегодняшний вечер. Я бочком подкралась к Саре Бертон, увлеченно беседовавшей с красивой женщиной, одетой в наряды от Alexander McQueen, чтобы сказать спасибо ей за тот незабываемый опыт, который я пережила благодаря ей. Обе женщины повернулись ко мне, улыбаясь, и я тут же узнала Сальму Хайек. Заикаясь, я сказала Саре, насколько рада была принять участие в ее показе и представить ее восхитительную дебютную коллекцию. Когда, к огромному удивлению моего брата, Сальма ответила: «Это ты просто восхитительна, дорогая!», я почувствовала, как гордость и огромная радость начали переполнять меня.

Я смотрела за тем, как Алекс уплетал за обе щеки печенья и маленькие тарталетки, к которым мой мерзкий внутренний голос так и не позволил притронуться, а потом подняла бокал шампанского, чтобы хоть как-то отпраздновать окончание этого прекрасного показа. А потом мы отправились домой, чтобы рассказать всем о наших небывалых приключениях.

Сезон весна – лето закрывался показом Miu Miu, проходившим в этом году в парке перед Пале-Рояль, который был взят в аренду и скрыт под огромным тентом специально по такому случаю. Уже пройдя через руки моих миланских мучителей, я была безумно рада снова встретить Оливье Риццо, который обнял меня, как свою давнишнюю подругу, под пристальным взглядом Фреи Беха, готовившейся к показу всего через два кресла от меня. Когда моя ассистентка принесла для меня туфли – удивительной красоты прозрачные босоножки с зелеными и розовыми ремешками и флуоресцентным кружевом, – Оливье вдруг сказал: «Позвольте, я это сделаю!» И вот я сидела в своем кресле, а личный помощник Миуччи Прада стоял передо мной и помогал мне надеть эти потрясающие туфли! Он как раз расправлял кружево на моей левой ноге, когда на какую-то долю секунды я уловила в зеркале разъяренный взгляд Фреи, наблюдавшей за этой сценой! Она ревновала! Я видела, как она тут же отыгралась на своей бедной ассистентке, резко прогнав ее. Я честно рассказала об этой сцене своему верному рыцарю, который прошептал: «Не стоит переживать из-за этого», а затем встал и повернулся к Фрее, сказав: «Здравствуй, Фрея. Как дела? Позволь, я помогу тебе с обувью…»

Возможность отдохнуть пару дней перед работой и позаниматься тем, чем обычно занимаются нормальные люди, когда у них выпадает выходной, стала огромным облегчением. Я целый вечер провела со своей подругой Софи, которую не видела вечность. Она, по сути, не упрекала меня, но я знала, что ей было сложно смириться с тем, что в последние месяцы мы контактировали так мало. Я думала про себя, что надо действительно быть моделью, чтобы понимать, что представляет собой этот образ жизни… Я также сходила на прогулку в парк Монсо вместе с бабушкой и дедушкой, а потом провела вечер с двоюродным братом и его друзьями, один из которых показал нам несколько комедийных сценок и импровизаций. Я помогла Лео с домашними заданиями, посмотрела фильм с Алексом, всегда жаждавшим поделиться со мной своими кинематографическими пристрастиями, а потом устроила себе сиесту в обнимку с Пушинкой…

Как ни крути, я сходила на небольшую вечеринку, устроенную в агентстве по случаю закрытия Недели моды. Фло встретила меня широченной улыбкой и волной нескончаемого энтузиазма. Владимир также подошел ко мне, чтобы обнять и поздравить: «Отличная работа, Виктуар! Ты всех потрясла! Двадцать два показа, включая Céline, Miu Miu и Alexander McQueen. Для первого сезона это небывалый случай. Февраль выдастся жарким. Они уже все начинают звонить». Фло и я отошли в укромный уголок, чтобы посмотреть расписание на ближайшее время. По завершении показов наступал сезон фотосессий для обложек и внутренних страниц журналов или для различных брендов, которые обратили на меня внимание за прошедшие дни, а теперь хотели включить в свои каталоги, представляющие коллекции печатным изданиям и рядовым покупателям. Между делом никто не мешал нам ожидать самого главного приза: подписания контракта на проведение рекламной кампании бренда, который я могла бы представлять, позируя для огромных рекламных щитов или печатных страниц в журналах. В очередях на кастинги я встречала немалое количество девушек, которые мечтали об участии в таких громких кампаниях, потому что именно это приносило больше всего денег как им самим, так и их агентству.

Говоря об агентстве, Фло продолжала намекать мне на то, что уже давно пора было решить вопрос с Себом и назначить Elite в качестве своего основного агента. Я видела, что она также хотела бы пересмотреть мои контрактные обязательства перед Silent и D’Management, и понимала, что она права. Себ представил меня обоим этим агентствам, и оба они отнеслись ко мне по-доброму, но я вовсе не была обязана проявлять слепую преданность по отношению к людям только потому, что я чем-то была им обязана и что они мне нравились. «Это бизнес, Виктуар. Тут нет места для разговоров о добрых намерениях». Пока же, в ожидании моего решения относительно данных вопросов – я должна была посоветоваться с родителями и выслушать их совет, – Фло озвучила мне примерный план работы на последующие недели. Фотосъемки в Париже, Милане (только не это!) и Лондоне, пробные фотосессии с фотографами, отобранными агентством, для заполнения моего портфолио, а потом повторная съемка в Лондоне. «Не говоря уже о прочих разных мелочах!»

Я даже не знала, хочу ли я всего этого. Я была измотана, мне постоянно было холодно, к тому же теперь, когда темп работы значительно замедлился, я стала испытывать постоянное чувство голода. И мне становилось от всего этого скучно: что я буду делать до самого февраля, когда начнется очередная Неделя моды? После того как я достигла первой поставленной перед собой цели, к чему мне было теперь стремиться? Я понимала, насколько это было глупо: несколько недель подряд я только и мечтала о том, чтобы сбросить обороты, улучить немного времени для себя, перевести дыхание, а сейчас, вместо того чтобы воспользоваться случаем, я чувствовала себя опустошенной и грустной, очень грустной.

Что я буду делать дальше со своей жизнью?

После двухдневного перерыва начались фотосъемки. Сессия для самого первого бренда – Busnel – проходила в погожий солнечный день на канале Сан-Мартен. Фотограф, ассистентка, стилист от компании, чтобы скоординировать меня и помочь с переодеванием, а также парикмахер-визажист. Людей в команде было немного, и мы провели порядка четырех часов на открытом солнце, чтобы отснять всю новую коллекцию. Очень милый фотограф постоянно подбадривал меня, желая, чтобы я взяла инициативу в свои руки: «Задай мне ритм. Придумай ситуации, поиграй со мной и с одеждой!» Я делала что могла, но очень быстро мне это наскучило. Мода, в отсутствие страха перед подиумом, гула толпы, света прожекторов, декораций, музыки и модельеров, пребывающих в стрессе и напряжении, вдруг стала до жути неинтересной!

На следующее утро мы отправились в квартал Марэ, дабы отснять материал для Untitled – культурологического журнала, о существовании которого я даже не подозревала до этой минуты! Фотограф Амира Фриц встретила меня очень тепло, а Лотта – стилист из Голландии – трансформировала меня в какое-то непонятное существо: наполовину ребенка, наполовину сумасшедшую, одетую в тюлевое платье и полосатые носки, с очень странным макияжем и поразительной прической в виде зачесанных назад волос. Именно в таком удивительном образе я спустилась в метро, чтобы отправиться вместе со всеми в Булонский лес. Это было забавное приключение, о котором вечером будет интересно рассказать мальчишкам. Наблюдая за тем, как Амира работает, и просматривая предварительные снимки, которые она показывала мне на экране, я поняла, что она пытается написать странную, немного волшебную сказку в барочном стиле, где я на фоне лесов должна была сыграть главную роль. Это была скрупулезная и требующая много времени работа, где значение имела каждая деталь: маленький цветок, расположение моих пальцев на теле, тюлевые складки на моих бедрах, форма ветвей и тень, которую они отбрасывали… На съемки ушло неимоверное количество часов. Мне было очень холодно, как всегда, может быть, даже немного холоднее – в конце концов, на дворе была осень, а мы находились в самом центре Булонского леса.

Около часа дня ассистентка отправилась за сосисками и картофельными чипсами в палатку, которую она приметила на предыдущем перекрестке. Амира протянула одну из порций мне, но я отказалась, достав из сумки яблоко. Улыбаясь, она продолжала настаивать на своем: «Только не говори мне, что ты на диете! Я против диет. Поешь немного картошки, Виктуар! Ты нереально худая». Я ответила, что правда не могу этого сделать, чувствуя, как страх вгрызается в мой желудок. «Я же не говорю, что ты должна быть толстой. Просто нормальной. От небольшой порции картошки тебя не разорвет, поверь».

Но мой мозг разрывало от одной только мысли об этом, а мой маленький голос уже вовсю кричал на меня внутри. Разве она не знала, что картофельные чипсы – это самый страшный яд, это смерть, моя смерть? Она была против «моделей на диете», но никто ни на минуту не задумывался о том, почему именно я, а не Мадлен или Олимп, была сейчас там с ними. Почему именно я очутилась в Elite и ее клиент отобрал меня для фотосъемок?

Она рассказала мне, что несколько лет назад работала с одной моделью, которую директор по кастингу называл постоянно «жирной коровой», несмотря на то что у нее отовсюду торчали кости. Когда она ушла из модельного бизнеса, ее тело было настолько измотано, что ей потребовалось пять долгих лет, чтобы восстановиться хоть немного и зачать ребенка. Я промолчала, доела свое яблоко, мы отсняли еще несколько фотографий. Зубы мои стучали от холода. Я хотела домой.

Я была там, но у меня было ощущение, как будто я отсутствовала. Отсутствовала в своей собственной жизни.

Вернувшись вечером домой, я стала умолять маму, чтобы она позвонила Фло. На завтра был намечен вылет в Милан, где в течение двух дней должны были проходить съемки для статьи и для обложки одного женского журнала. Я не хотела вообще туда возвращаться и снова оказаться одной в отеле. Мне было страшно и казалось, что я с этим просто не справлюсь.

Мама включила Фло на громкую связь. Та была явно раздражена: «Почему Виктуар сама не позвонила?» – «Не сердись на нее, Флоранс. Она очень устала, да еще жутко замерзла в этом Булонском лесу, так что сейчас отдыхает». – «Я не могу отменить завтрашнюю съемку, просто не имею права поступить так с клиентом». – «Может, одного дня для этого будет достаточно, как ты думаешь? Ей нельзя вылететь с утра и вернуться обратно вечером?» Мама была просто гением! Через час по электронной почте от Фло пришло подтверждение, что билеты на самолет заменены и что я могла вылететь на рассвете и вернуться поздно вечером.

Так что в Милан я все-таки полетела, и в окружении внимательной и дружелюбной команды день прошел спокойно и расслабленно. Я позировала в восхитительном светло-синем платье от Dior, и все было легко и понятно. У меня даже осталось время заскочить в D’Management и поздороваться с Франческой и остальными ребятами, прежде чем сесть на обратный рейс.

Перед тем как я отправилась в агентство, фотограф показал мне сделанные снимки, и я немного понаблюдала за тем, как он их ретушировал: при помощи двух щелчков мышкой он дорисовал мне щеки, бедра и грудь, затер выпирающие кости на грудной клетке, чтобы зона декольте выглядела более привлекательной. Так вот как все было устроено: мы теряли килограмм за килограммом, чтобы получить шанс быть выбранной, и все ради того, чтобы они потом пририсовывали нам их обратно, делая нас «аппетитными» для публики.

Но разницу между фото до и после даже не имело смысла оспаривать: я не могла не признать, что добавленные изгибы делали меня намного привлекательнее.

Когда по возвращении домой меня начали расспрашивать о том, как прошел мой день, я просто сменила тему. Я больше не могла постоянно говорить об этой профессии.

Это был какой-то кошмар. Жуткая дыра, жуткая погода, и я не спала всю ночь напролет. Я пребывала в состоянии постоянного стресса с той самой минуты, когда Фло позвонила и сообщила мне, что я должна принять участие в совместной фотосессии с моделью-мужчиной для дома моды Calvin Klein. Невероятно, цирковой дуэт, который игнорировал меня на всех своих кастингах, вдруг резко вспомнил обо мне и затребовал к себе – в какой-то загородный дом у черта на рогах. Я видела в журналах, какого типа фотографии они делали: полуобнаженная девушка в предобморочном состоянии обнимала голый торс мужчины. Или мужчина утыкался своим носом в декольте девушки, или, что еще хуже, они оба стояли, соприкасаясь губами и изображая любовь. Мне это было совсем не интересно, и я не знала, смогу ли справиться со всем этим.

Как и планировалось, в восемь часов утра мама высадила меня у Северного вокзала, где я должна была встретиться с другой моделью и остальной командой. Но они не заметили меня и уехали, оставив на платформе. Какая прелесть! Я позвонила Фло, которая сразу посоветовала мне взять такси. Следующие полтора часа я провела, размышляя над тем, что еще со мной может случиться до конца этого дня.

Фотограф Дамьен Блоттьер был просто очарователен. Он очень тепло встретил меня, извинился за то, что его команда меня не дождалась, и тут же оплатил такси. Он провел меня по дому, показал комнаты, где я могла отдохнуть и переодеться, а затем представил остальным, уже ожидавшим меня в гостиной, переделанной под огромную студию. Там был Николя, очень милый парикмахер, с которым мы вместе снимали ролик для агентства Silent в Париже накануне Недели моды; совершенно очаровательный и неудержимый визажист из Латинской Америки по имени Серхио (через каждое слово повторявший «моя дорогая», что никак невозможно было унять); ассистентка из Calvin Klein; агент второй модели, высокий, странный и загадочный тип, не произносящий ни слова и казавшийся мне очень подозрительным. И наконец, сама модель – Кристиан, очень худой парень из Германии, с потрясающими голубыми глазами, которому на вид было не больше шестнадцати лет и который выглядел как загнанный в ловушку зверь. Я сразу почувствовала облегчение – он не производил впечатления того, с кем нужно было делать сексуальные снимки в обнимку, которых я так боялась, – и в то же время тревогу, потому что в этой профессии он был такой же новичок, как и я.

Я ждала и ждала целую вечность, пока они расставляли оборудование и передвигали вещи туда-сюда. Они сначала фотографировали одного Кристиана, а я сидела возле буфета и наблюдала. На меня напал просто жуткий голод. Прямо под моим носом стояла тарелка с ветчиной, аромат которой я чувствовала все сильнее и сильнее. Я уже даже не помню, когда в последний раз ела ветчину: три месяца назад, может, четыре. А я всегда ее так любила.

Непреодолимое желание накрыло меня волной изнутри, заполонило мой мозг. Истекая слюной, я начала бороться сама с собой: «Ветчина под запретом – слишком соленая и слишком жирная. Даже агент Кристиана, когда тот захотел полакомиться кусочком, пригрозил ему тут же пальцем. Ветчина даже не обсуждается. Хочешь есть – ешь фрукты и овощи. Вот, посмотри, там помидоры и даже огурец. Только не ветчина – сплошной белок, от которого тебя разнесет. Да, но Фло сама говорила, что на период фотосъемок мы можем немного поправляться. Даже если я опять дойду до 36-го размера, у меня будет целых три месяца в запасе до февраля, чтобы вернуть свой 32-й. Так что чуть-чуть ветчины можно себе позволить. Но если уж вставать на «скользкий путь», так пусть это будет не ветчина, а что-то реально вкусное: сыр, карамельки из Ла-Боля или бабушкин яблочный пирог и рагу. Рийет с тостами. Или булочки. Ммм, булочки со смородиновым джемом. После всех усилий, которые ты предприняла, вряд ли стоит опускаться до куска ветчины».

И тут моя рука потянулась сама, взяла ломтик ветчины, свернула его трубочкой и положила мне в рот – это было восхитительно вкусно! Я взяла второй ломтик, третий, четвертый, пятый.

Надо было бежать от этого буфета как можно скорее.

Мимо меня с встревоженным видом прямиком на кухню прошел Кристиан. Я пошла за ним, полагая, что если нам предстоит сниматься вместе, то неплохо было бы познакомиться поближе. Когда я вошла, то увидела, как он ест сахар. Он повернулся и, заметив меня, подпрыгнул от страха, что его застукали прямо на месте преступления. Он выглядел напуганным и умолял ничего не говорить его агенту. Конечно же, я дала слово. Как можно впадать в такое состояние только из-за того, что кто-то увидел, как ты откусываешь кусок сахара? Я попыталась немного с ним поговорить, поскольку он выглядел таким встревоженным, но он замкнулся в себе, и я его прекрасно понимала. Даже будучи новичком, он уже, должно быть, достаточно повидал, чтобы знать, что в этой профессии нельзя доверять никому.

Моя очередь так до сих пор и не подошла, и я пошла к Дамьену, который что-то настраивал в своей камере. Я мельком бросила взгляд на экран его компьютера и буквально остолбенела: его работа была восхитительна. Цифровая обработка, разрезавшая снимки на отдельные фрагменты и перемешавшая их между собой, позволила превратить фотографии в истинные произведения искусства. Он позвал обратно Кристиана, а я вернулась к буфету. Чипсов нет, нет и сыровяленой колбасы. Но курага все еще была на месте. И ведь курага – это те же самые фрукты, в конце концов.

Я принялась за курагу. В действительности за каких-то десять минут я проглотила всю пачку. Еще через четверть часа меня скрутило от неимоверной боли. Мой пищеварительный тракт мстил мне за огромное количество проглоченной еды, от которого он уже давно отвык. И какая же я была идиотка, что не взяла с собой ни одной таблетки слабительного! Я легла на кровать в одной из комнат, которую Дамьен мне показывал по приезде, и уснула.

Было такое чувство, будто ломтики ветчины, съеденные на фотосъемках у Дамьена, разбудили мой аппетит, который ничем теперь невозможно было заглушить. Он стал как бездонный колодец. Поскольку я не поправлялась, я снова начала есть, но уже с умом и никогда в присутствии других. Мне было стыдно, словно я делала что-то очень личное или крайне непристойное. Заглядывая иногда в мою тарелку, отец начал чувствовать себя более спокойно. Единственное, о чем он не знал, так это о том, что в дополнение к моей диете шло слабительное по утрам и клизма каждый вечер. Полжизни теперь я проводила в туалете, испытывая нестерпимую боль во всем животе и кишечнике и постоянные позывы к рвоте, но зато я больше не чувствовала себя голодной. По крайней мере, не такой голодной, как раньше.

Я прибавила три килограмма, изначально отреагировав на это как на глобальную катастрофу – мой маленький голос сводил меня просто с ума. Но потом я свыклась и успокоилась. Я весила около 50 килограммов. Я спокойно помещалась в размер 34–36, что для фотосъемок было идеально. А после Рождества можно было вернуться обратно и к строгой диете, и к 32-му размеру одежды.

В агентстве никто ничего не замечал. При этом они нашли повод посмеяться надо мной: Дамьен дал мне двести евро, чтобы расплатиться с таксистом, и я отдала Фло 35 евро сдачи, чтобы она смогла вернуть ему их при случае. Они просто не могли в это поверить: говорили, что еще никто из моделей никогда не возвращал деньги, данные как аванс, и что теперь весь Париж будет судачить об этом. Я превратилась в посмешище недели. Я была той девчонкой, которая со всеми здоровалась и прощалась, всех благодарила и, самое главное, возвращала авансовые выплаты! Что ж, если это их веселило, то пусть развлекаются.

Я записалась на подготовительные курсы во все театральные школы, какие только нашла. Просматривая страницы различных студий, я смогла немного больше узнать о том, что представляла собой жизнь молодой многообещающей актрисы, и увиденное мне очень понравилось. Это было увлекательно. И именно то, что мне было нужно.

Во время нашей бурной встречи Фло смущенно намекнула на то, что, возможно, мне было лучше перейти под крыло к Солен, занимавшейся новичками. «Я не обижусь, если тебе так будет лучше. Она больше привыкла к работе с родителями и к страхам новичков, чем я. Ты задаешь мне много вопросов, слишком много. И хочешь получить на них ответы. А у меня нет на это времени». В реальности обиженной себя чувствовала именно я, но я предпочла промолчать. Я не была настолько глупой и понимала, что, согласись я на ее предложение, это автоматически перевело бы меня из статуса восходящей топ-модели в статус новичка. А это было бы огромным шагом назад. Приехав домой, я долго беседовала с отцом, который посоветовал мне держать нос по ветру и продолжать сражаться. «Зайка, ты же не собираешься все бросить при первой же трудности?» Первой? За редким исключением эти последние несколько месяцев приносили сплошные трудности и боль. Я знала, что отец всегда желал мне лучшего, но он просто не мог до конца оценить ситуацию. Он не проводил целые дни со мной и не видел то, что происходило в действительности. К тому же он всегда шел до конца, как бы сложно ему ни было. Будь то учеба в школе или в университете или его работа, он никогда не бросал начатое на полпути.

Он посоветовал позвонить Луи в Silent и узнать, мог ли тот помочь мне найти рекламную кампанию, которая бы положила начало моей карьере.

Добродушный Луи попытался успокоить и утешить меня: «Не паникуй, Виктуар, ты в этом деле всего три месяца! К сожалению, такое случается, но этим ты закладываешь себе почву для блистательного будущего. Все обратили на тебя внимание: Филипп Лим заинтересован в тебе и только в тебе для съемки каталога, из Calvin Klein подали запрос, чтобы заполучить эксклюзивные права на тебя в феврале. О тебе повсюду говорят. Я-то думал, что ты хотела сделать небольшой перерыв, но если ты заинтересована в работе, мы можем организовать неделю кастингов и фотосъемок в Нью-Йорке в начале декабря, чтобы закрепить твое присутствие». Мне показалось это неплохой идеей, при условии, что мама поедет со мной: возвращение в Нью-Йорк в одиночестве даже не обсуждалось. «Хорошо, я тебе перезвоню. А пока что отдыхай, Виктуар. И перестань волноваться».

На съемках в Lacoste я снова натолкнулась на Самуэля Дрира, и все прошло просто замечательно. Целый день мы провели притворяясь, что занимаемся спортом в сине-белых полосатых спортивных костюмах, кроссовках, бейсболках и солнечных очках. Я примерила спортивный костюм 36-го размера, и он оказался для меня слишком большим, несмотря на то что мой вес составлял чуть более 50 килограммов. Я внимательно рассмотрела свое тело в огромном зеркале в раздевалке: нет ни щек, ни груди, ни живота, ни ягодиц. Мои ноги разделял большой зазор. Я видела перед собой чрезвычайно худую и решительно настроенную девушку, которая полностью контролировала свое тело, свой аппетит, свой вес и свою жизнь. И теперь я вдруг решила все это разрушить.

За обедом вместе с технической командой я поела всего понемногу, как делали они. Ассистентка с восхищением наблюдала за тем, как я подчищала свою тарелку, «Так, значит, это правда? Действительно есть такие девушки, которые могут есть все подряд и не поправляться? Надеюсь, ты понимаешь, Виктуар, какая ты счастливица?» Ой, просто заткнись!

Начиная с 26 ноября ситуация стала действительно меняться. Фло позвонила мне, сказав, что какой-то турецкий журнал зарезервировал меня для фотосессии, которая должна была проходить в Уэльсе. «Ты вылетаешь завтра и возвращаешься двадцать девятого, как раз успевая на самолет до Нью-Йорка». Я не хотела никуда лететь – мне было наплевать на турок, их журнал и Уэльс, поэтому я решила остаться дома. Поскольку это был мой первый отказ от работы за все это время, мама взяла телефонные переговоры с Фло на себя: «Ты должна понять, Флоранс, она очень устала. Ей нужен небольшой отдых».

Возможно, Фло была вне себя от ярости. Тем хуже для нее. Утром 27-го числа она оставила мне еще одно сообщение: «Прекрасные новости, Виктуар! Ты летишь в Майями на фотосессию для Fendi, которую будет проводить австралийский фотограф Бенни Хорн. А потом и для журнала Wonderland, но это пока под вопросом. Я уже договорилась с Silent: я сама буду заниматься твоим перелетом между Майами и Нью-Йорком, чтобы ты гарантированно попала туда первого декабря, как запланировано». Я разрыдалась прямо в присутствии Алекса, который только что вернулся домой и никак не мог понять, что происходит: «Ты плачешь, потому что тебя заставляют лететь в Майами?»

Перед тем как начать собирать чемодан, я позвонила Софи, чтобы отменить нашу с ней встречу в Париже в тысячный раз. «Софи, мне очень жаль, но я не смогу завтра прийти». – «Ты что, шутишь?» – «Нет, я улетаю в Майами». – «Понятно. Желаю приятного путешествия», – и она повесила трубку. В тот вечер Лео пришел ко мне в спальню и забрался в мою кровать. «Не переживай, Вик, ты справишься». Я сказала ему по секрету, что, хотя папа с мамой еще ничего не знали, я приняла решение уйти из этой ужасной профессии, которая сводила меня с ума и которая больше чем что-либо другое убивала мой мозг. «Я не верю, что такое возможно, – сказал он. – Ты прекрасно знаешь, что твой мозг нельзя убить». Сквозь всхлипы я объяснила ему, что только что потеряла свою лучшую подругу, что не могу прочитать больше даже статьи в газете. Сказала, что я постоянно живу в страхе и что больше не хочу постоянно чувствовать себя голодной, одинокой и окруженной людьми, которые ждут от меня взрослых поступков, а потом обращаютсяь со мной как с ребенком, как с неодушевленным предметом, как с бельевой вешалкой. «Ты не вешалка, Вик. Ты самая красивая девочка в мире. И что бы ты ни решила, мы всегда будем сильно тебя любить».

Я все еще была не в своей тарелке, когда на следующий день села в самолет до Нью-Йорка. Но я уже не была одна – маленький голос вернулся ко мне с новыми силами. Он полностью завладел моим сознанием, моим телом, моими мыслями, напевая всю ту же песню: «Ты слишком толстая. Хватит жрать. Ты слишком толстая». И он был прав: с едой пора было завязывать.

Я приехала в отель на Таймс-сквер, номер в котором агентство Silent забронировало для меня. У меня был маленький люкс на пятом этаже, доступ в который осуществлялся при помощи электронного ключа. В номере была ванная с огромными зеркалами, бессмысленный кухонный уголок и милая спальня с огромным эркерным окном, выходящим на улицы города. Я распаковала чемодан, поставила весы в ванной и разделась. В зеркале я увидела отражение своего огромного тела: жир на животе, жир на руках, жир на бедрах. Я взвесилась: 49 килограммов. Я решила прекратить есть, пока не сброшу до 47. А чтобы процесс пошел быстрее, я буду везде ходить пешком. Спорт был под запретом, но ходьбу никто не отменял. В любом случае мама пока еще не приехала, так что с одной встречи на другую я могла спокойно перемещаться без помощи такси.

Луи направил мне расписание: у меня была назначена встреча с несколькими известными фотографами, чтобы они смогли со мной познакомиться, просмотреть мое портфолио, получить представление о моем типаже и характере и, возможно, вспомнить обо мне, когда в следующий раз какой-нибудь журнал закажет для них фотосессию. «От тебя требуется просто появиться на встрече со своим портфолио и композитками и быть самой собой». Я приняла душ, надела обтягивающие черные джинсы и мои модельные туфли на высоких каблуках, завернулась в большой пуховик, чтобы защититься от холода поздней осени, и снова отправилась покорять Нью-Йорк.

Я шла километр за километром, делая огромные шаги, чтобы согреться и сжечь излишки жира. Фотографы встретили меня с долей безразличия. «В вашем портфолио не так уж и много снимков». Да, но я ведь только начинала. Именно за этим я здесь. Среди них были милые, были сумасшедшие, нормальные и явно сидевшие на чем-то запрещенном. Иногда это напоминало мне спектакль, в котором ассистенты танцевали под дудку своих «хозяев», щелкая за них затворами фотокамер, как это было в случае Мерта и Маркуса. Я безумно страдала от холода. Когда он становился невыносимым, я заходила в кофейню Starbucks и выпивала огромный стакан отвратительного кофе, сильно разбавленного водой. «Ты слишком толстая. Хватит жрать. Ты слишком толстая». Я полностью отказалась от жевательной резинки и пепси макс, чтобы сбросить вес как можно быстрее. Я больше не могла выносить Нью-Йорк, его жителей и все, что с ним было связано. Я была один на один со своим противным маленьким голосом, который все гнал меня вперед, заставляя терять килограммы.

Мама приехала 3 декабря около трех часов дня. Весь день у меня был расписан, поэтому я предупредила портье о ее приезде и попросила передать ей электронный ключ, чтобы она могла попасть в номер. Когда в пять часов я вышла со встречи, то обнаружила на своем телефоне голосовое сообщение от мамы: ее не пропустили в номер и она ожидала меня в фойе гостиницы. Я практически прибежала в отель, переполненная яростью. Я ворвалась внутрь как богиня возмездия и полетела прямиком к портье с одним только желанием – убить его на месте. Я буквально орала на него, говоря, что он полностью некомпетентен, кретин, каких свет не видывал. Я кричала, что не надо быть гением, чтобы отдать ключ женщине, чья фамилия полностью совпадаетс моей, что я его специально предупреждала утром о приезде мамы и что его работа заключается в том, чтобы следовать полученным инструкциям. Мама, с которой я даже не поздоровалась, подошла ко мне, пытаясь успокоить. Но меня уже было не остановить. Я не могла поверить, насколько бестолковым был этот парень, и собиралась написать руководству отеля о том, чтобы его тотчас же уволили! Он совершенно растерялся и постоянно повторял только одно: «Извините, мисс, извините», как робот. Мама была в ужасе и тоже начала извиняться, только уже перед ним, волоком таща меня в сторону лифта.

Когда мы вошли в номер, я открыла дверь спальни, подошла к окну и сказала: «Если бы здесь не было стекла, я могла бы улететь». Я чувствовала себя какой-то пустотелой, как будто приступ ярости окончательно убил во мне остатки эмоций. Мама начала плакать: «Луч, с тобой действительно происходит что-то не то». Я легла на кровать. Со мной было все нормально. В действительности со мной все было очень даже хорошо, потому что я больше ничего не чувствовала.

Мне нужна была ванна, горячая ванна.

Я отправилась в ванную комнату и, пока вода наливалась, решила еще раз пристально рассмотреть свое тело: жир на животе, жир на руках, жир на ягодицах. Во мне целых 48,4 кило. Мама постучалась в дверь, и я разрешила ей войти. Она открыла дверь, и в отражении зеркала я увидела, как она окинула меня взглядом с ног до головы, а потом упала прямо на пол в слезах: «Посмотри на себя, Виктуар! Глядя на тебя, можно сказать, что ты вышла из концлагеря!» Как она могла не замечать, что я была огромной? Я показала ей жировые складки по всему телу. Она не могла перестать плакать. «Этому надо положить конец, ты убиваешь себя». Я не понимала, о чем она говорила.

Она поднялась, подошла ко мне и обняла. Я отпрянула. Я не хотела, чтобы меня кто-либо трогал, даже она. Я не хотела, чтобы кто-либо когда-либо трогал вообще, потому что у меня больше не было тела. Меня больше не существовало в реальности. Я просто хотела испариться, чтобы все это закончилось.

Мне кажется, что я уснула. В какой-то момент я услышала, как она разговаривает с отцом: «Мы собираемся домой. Это все вышло из-под контроля. Она должна остановиться, потому что это слишком опасно для нее». Я сказала «нет»: я приехала в этот город на встречи, значит, я пойду на встречи.

На следующее утро я проснулась дико голодной. Когда я сказала об этом маме, она предложила мне немного фруктов, но я не хотела фруктов – я хотела настоящей еды. «Хочешь немного курицы? Я могу спуститься вниз и принести немного сюда». И она пошла вниз. Ожидание было невыносимым, особенно под бормотание моего маленького голоса: «Хватит жрать» – и крики, доносящиеся из глубины желудка: «Пожалуйста, поешь. Ты очень голодная!» Когда она вернулась и принесла с собой целую курицу-гриль, я вцепилась в нее мертвой хваткой и умяла, обглодав каждую косточку, чтобы заглушить голод, унять боль и утихомирить этот вредный маленький голосок.

Но это помогло ненадолго. Голосок снова начал кричать: «Ты что наделала! Ты слишком толстая. Хватит жрать». Я пошла в ванную и взвесилась: 48,5. Я полезла в сумку за клизмой. На пороге появилась мама и снова стала плакать: «Виктуар, что ты делаешь?» Она выхватила из рук клизму и выбросила ее в мусорное ведро. Я подошла и достала ее обратно. Но она снова вырвала ее у меня из рук. Мы почти начали драться. Она продолжала кричать: «Перестань, перестань, перестань!»

Ей удалось уложить меня в кровать. И обе мы долго пролежали там, проплакав. А затем я перестала плакать совсем. Я встала, чтобы подготовиться к встрече. «Виктуар, – сказала мама, – мы едем домой». Я ответила, что это даже не обсуждается. Я приехала сюда ради встреч и пойду на эти встречи. Она сказала, что я должна бросить эту профессию. Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна ненависти и ярости. «А помнишь, когда я позвонила тебе из Милана и сказала, что хочу вернуться домой? Ты ответила, что выезжаешь ко мне. Так вот, теперь слишком поздно. Ты хотела, чтобы я продолжала дальше, и я продолжаю. Я подписала контракт на год. Так что у меня еще целый год в запасе».

Когда-то во мне поселился маленький голос. Сейчас это был голос настоящей стервы.

Путешествие домой было полным кошмаром. Я снова несколько раз довела маму до слез. Это было не нарочно, но я ничего не могла с собой поделать. Я просто говорила то, что думала, и это не всегда подвергалось цензуре.

Я как будто больше не была собой. По сути, это было действительно так. Я больше не была даже этим маленьким противным голосом – я больше вообще никем не была. И в какой-то мере это приносило такое чувство успокоения…

Когда мы приехали домой, я тут же закрылась в своей комнате. Я никого не хотела видеть, даже мальчишек. Я просто хотела остаться наедине с собой и с Пушинкой, хотела, чтобы меня оставили в покое.

На следующий день родители ждали меня в гостиной. Я сказала им, что собираюсь почтить своим присутствием фотосессии, запланированные на следующий месяц, а после этого оставить профессию. Мама вздохнула: «Да, Луч, ты права. Ты должна уйти». Я посмотрела на отца. Было видно, что он не согласен с моим решением. «Виктуар, ты подписала контракт на год. Когда ты берешь на себя обязательства, ты должна их выполнять. Как только тебя пригласят в рекламную кампанию, все изменится. Не стоит опускать руки и останавливаться на уже достигнутом, зайка». Если бы только они смогли договориться между собой, возможно, это помогло бы мне принять окончательное решение.

Девятого декабря я встретилась с фотографом, его ассистенткой Селестой и командой дома моды Yojhi Yamamoto в автофургоне под каким-то очередным парижским мостом. Мы с Селестой сразу поняли, что день будет не из легких. На улице было жутко холодно, а одежда, которую мы рекламировали, представляла собой в действительности нижнее белье, сопровождаемое лишь небольшими юбочками и легкими тюлевыми накидками. Фотограф же вместе со своей ассистенткой были явно больше заняты своей историей любви, нежели нами.

И вот мы, полуголые, под очередным мостом ждали, пока эти влюбленные птахи, облаченные в пуховики, перчатки и шарфы, улучат хоть минутку между своим щебетанием, чтобы отснять кадр-другой.

Пойдя в очередной раз переодеваться и бросив мельком взгляд в их компьютер, я увидела, что они затирали все снимки, на которых были видны наши лица. Другими словами, мы провели несколько часов на диком морозе только ради фотографий, по которым нас невозможно даже будет узнать! Я почувствовала, как гнев начал закипать во мне. Селеста пыталась успокоить и приободрить меня: «Знаешь, он прекрасный фотограф. Один из лучших». И разве это давало ему право обращаться с нами подобным образом и затирать наши лица?

Во время обеденного перерыва еду привезли только двум влюбленным, нам же не досталось ничего. В конечном итоге, все же знают, что модели не едят…

Дела пошли немного лучше после «хорошего горячего кофе». Практически голые, мы вернулись под прицел фотокамер этих садистов-любовников, которые готовы были часами ждать пробуждения их вдохновения. Когда мы добрались до последней серии снимков, я больше уже не могла это выносить. Мы ждали слишком долго, и я была уверена, что промерзла там просто до смерти. Мне нужно было немедленно согреться, и я развернулась и пошла к фургону. Этот безмозглый фотограф не мог поверить своим глазам: «Но, Виктуар, ты что делаешь?» Я ответила, что собираюсь посидеть в теплой машине и подождать, пока он подготовится к съемке, громко захлопнув за собой дверь, чтобы избежать возможной ссоры.

Мы сделали последние фотографии, а затем они сообщили нам, что не могут отвезти нас домой и мы должны ехать на метро. Я уже спускалась на станцию, когда мне позвонила Фло: «Что случилось с фотографом, Виктуар? Он позвонил мне и сказал, что ты ему нагрубила». Я сказала, что едва разговаривала с ним, равно как и с его распрекрасной ассистенткой, а просто села в машину, чтобы не замерзнуть там до смерти. «Но ты кем себя возомнила? Он один из лучших в своей профессии! Он делает просто изумительные снимки». Я ответила, что видела его фотографии и ни на одной из них нас невозможно узнать. «Ты не знаешь ничего о моде, Виктуар. Он профессионал своего дела, в отличие от тебя. И если тебя что-то не устраивает, то тебе просто надо уходить». Я спокойно ответила: «Ты права, Фло. Я ухожу». И повесила трубку.

Вот и все. Я сделала это. Я была свободна. Наконец-то.

Когда я выходила из метро, она позвонила мне снова: «Слушай, дорогая, все не так уж и страшно. Ты переутомилась. Только что вернулась из Нью-Йорка, немного перегнула палку, и все наговорили вещей, которые совсем не собирались говорить». – «Нет, Фло, я имела в виду то, что сказала. Эта профессия и эта работа уже достали меня. Я буду на завтрашней съемке и на подготовке лукбука для Céline, как и было запланировано, но после этого я ухожу». – «Виктуар, ну, не сходи с ума. У меня для тебя сплошные хорошие новости. На днях я получила фотографии из Майами, и ты потрясающа! Фотограф тебя просто обожает!» – «Еще пять минут назад вы не знали, «кем я себя возомнила», а теперь я уже потрясающая. От этой вашей профессии меня просто тошнит». – «И потом, только что пришли списки ежегодных рейтингов: ты вошла в двадцатку топ-моделей, а это означает, что следующий сезон у тебя будет забит до отказа. Все звонят, чтобы зарезервировать тебя на показ в феврале. И Марио Тестино, один из фотографов, с кем ты встречалась в Нью-Йорке и кто регулярно снимает для Vogue, всем говорит, что ты сильно привлекла его внимание». – «Мне все равно, Фло. Мне все это надоело». – «Слушай, ступай домой и посоветуйся с родителями». Значит, кто-то все-таки был готов к тому, чтобы работать с моими родителями? В любом случае было уже слишком поздно, потому что с той самой минуты, когда я сказала, что ухожу из профессии, отец больше не разговаривал со мной. «Подумай обо всем хорошенько, Виктуар, и перезвони мне».

Я уже обо всем подумала. И ей не оставалось ничего, кроме как свыкнуться с этим решением.

На следующий день была назначена моя последняя фотосессия для Grey Magazine – настолько популярного итальянского журнала, что о нем никто ничего не слышал. Мама поехала на съемки вместе со мной. «Ты можешь присесть вот тут». – «Но, Виктуар, разве не стоит их спросить, не будут ли они возражать против моего присутствия?» – «Нет». Фотограф подошел и поздоровался со мной, но я ничего ему не ответила. Затем меня поприветствовала дизайнер, молодой итальянец, на вид которому было от силы лет пятнадцать: «Здравствуй, Виктуар, как твои дела?» – «Слушайте, мы можем уже начать? Я очень устала». Это возымело моментальный эффект: чем хуже я себя вела с ними, тем быстрее они старались откликнуться на любое мое требование. Происходило то, о чем я всегда подозревала: за последние несколько месяцев этот феномен я наблюдала со стороны сотни раз – теперь пришла моя очередь действовать.

Очень быстро дизайнер впал в панику и полностью потерял контроль над ситуацией. Мне принесли плохо проглаженное платье, которое паровым утюгом он попытался догладить прямо на мне. «Что вы, по-вашему, делаете? Вы с ума, что ли, все сошли?» – «Извини, Виктуар, извини». – «Смотрите лучше за тем, что вы делаете, вместо того чтобы извиняться!» Спустя какое-то время мама подошла ко мне и с отвращением на лице попросила вести себя пристойно. «Это не моя вина. Этот парень настоящий идиот!»

К сожалению, фотограф оказался еще большим непрофессионалом, чем дизайнер. Его медлительность выводила меня из себя – зачем столько времени было проверять настройки у камеры, будто он собирался сделать фотографию века? Он заставил меня сесть на подлокотник кресла эпохи 1970-х годов и ждать целую вечность, пока он наведет резкость. «Все в порядке, Виктуар, тебе не очень неудобно?» Вовсе нет, кретин, – мне подлокотник впивается прямо в зад, и мне это безумно нравится. Он все еще возился с настройками, когда один из прутьев больно врезался мне в ягодицы. Когда боль стала просто невыносимой, я встала. «Ой нет, оставайтесь на месте». – «Я не собираюсь оставаться на месте, мне больно. Когда вы закончите возиться, я сяду и мы, наконец, сможем работать».

Это была нескончаемая фотосессия. Всякий раз, когда они меня просили что-то сделать, я грубо отвечала им. Я знала, что это неприемлемо, но уже не контролировала себя. Когда он в тысячный раз щелкнул пальцами, чтобы подозвать своего ассистента, я не выдержала и закричала: «Флориан, черт вас дери, его зовут Флориан!» Именно в этот момент мама встала и ушла.

Когда через час я села к ней машину, она все еще была вне себя от ярости: «Ты была ужасна, Виктуар! Ты не можешь вести себя так по отношению к людям. Это абсолютно неприемлемо!» – «Неужели? А как, по-твоему, они вели себя со мной эти последние несколько месяцев?» – «Мы воспитывали тебя совсем по-другому. Я больше не узнаю того человека, которым ты была». Оставшаяся часть времени по дороге домой прошла в полном молчании. Как только мы приехали, я заперлась в своей комнате.

Все вокруг меня просто бесили.

Когда Фло позвонила на следующий день, я решила, что это как-то связано с жалобами со стороны фотографа, но все вышло наоборот: «Виктуар, угадай, что случилось? Я только что разговаривала с Самуэлем Дрира по телефону, и он сказал, что тебя выбрали лицом рекламной кампании Lacoste». – «Фло, ты не поняла? Я ухожу». – «Но я уверена, что Самуэлю ты не откажешь. Ты его обожаешь!» Я повесила трубку, чтобы избежать конфликта, схватила сумку и выбежала из дома, дабы пройтись и глотнуть немного свежего воздуха.

Я прошла мимо булочной и увидела объявление в окне: «Фирменное блюдо: пицца с «Нутеллой». Это было то, что мне нужно. Я купила булочки с шоколадом, бриоши, пиццы с «Нутеллой» – скупила все, что только смогла. Булочник посмотрел на меня, подмигнув: «Вы, наверно, сильно проголодались?» – «Это для детей, за которыми я присматриваю. Как раз иду забирать их из школы». – «Повезло им – у них крутая нянька!» Я не могла отнести все это домой, поэтому съела по дороге, бродя по улицам. Я съела безумно много, пока меня не затошнило.

Я вернулась домой, чтобы сделать клизму. Вернувшись с работы, отец рассказал мне, что Фло позвонила ему и сообщила о рекламной кампании. «Ну, вот и все! Ты приглашена! Это великолепная новость!» Я сказала ему, что не собиралась принимать в этом участия. Он принялся спорить, я ушла к себе в комнату и закрыла дверь.

На следующее утро я отыскала другую булочную, где продавалось огромное количество бриошей. Они были огромные, мягкие, сочные и просто восхитительные. Вечером я вернулась уже туда, где можно было купить пиццу с «Нутеллой».

Фло продолжала названивать мне, но я не брала трубку. Тогда она принялась писать сообщения: «Надеюсь, ты не забыла, что 16 декабря мы снимаем лукбук для Céline?» Я ответила: «Нет, я буду там обязательно».

Дома я не разговаривала ни с кем, кроме Пушинки, всегда готовой выслушать меня. Я также иногда разговаривала с Лео, который, казалось, больше не понимал своей старшей сестры. Я уже сама ничего не понимала. Все вышло из-под моего контроля. И я просто начала есть, есть и есть. Слабительное уже вообще не помогало, а клизма с каждым днем становилась все менее эффективной.

Шестнадцатого декабря, перед тем как отправиться к Фиби Фило, я взвесилась: 54 килограмма. Я ни за что не помещусь в ее одежду. Возможно, с треском влезу в 36-й размер, но о 34-м можно было даже не заикаться. На съемки я шла, как корова на скотобойню. Здороваясь с Фиби, я хотела провалиться со стыда. А еще там я встретила Сьюзи, как всегда худую, но так и не принявшую до сих пор участия ни в одном показе. Мы сразу перешли к обычной рутине макияжа, причесок и переодевания.

Я примерила первую пару брюк. Мне удалось застегнуть их на себе, но было видно, что они сидели впритык. Фотограф начал снимать мое лицо, сначала в фас, потом в профиль, потом вполоборота. Этот парень сам не знал, чего хотел. Фиби спокойно наблюдала за происходящим, не говоря ни слова. Фотограф поблагодарил меня и пригласил Сьюзи. Я вернулась в раздевалку, сняла с себя эти тесные брюки и стала ждать, пока кто-нибудь придет сказать, во что я должна переодеться дальше. Но прошло много времени, а ко мне так никто и не подошел. Я сидела и ждала своей очереди, но не дождалась.

Я заскучала и начала бродить вокруг буфета. Там была гора круассанов и других сладостей. Противный маленький голос снова завел привычную песню, но я тут же приказала ему умолкнуть. Если я им была больше не нужна, тогда я буду есть, и пусть сами решают свои проблемы. В любом случае я наконец дошла до той черты, когда больше не могла помещаться в их одежду. Уже очень давно мой мозг перестал что-либо соображать, а теперь я лишилась еще и своего тела.

Меня так больше и не пригласили к фотографу. Я провела целый день ожидая и подчищая еду из буфета, а потом отправилась домой.

Несколько дней я провела в кровати. Я вставала только затем, чтобы сходить в аптеку за слабительным, растворами для клизмы и успокоительным. Я обошла все аптеки в округе, каждый раз рассказывая новую историю. А также обошла все кондитерские и пекарни, где скупала сладости, которые прятала у себя под кроватью.

Рождество мы провели дома всей семьей, но я не помню ничего о том дне, кроме того, что я ела без остановки.

К утру 29 декабря мой вес достиг уже 58 килограммов. Я вернулась к тому, с чего начала. Фло не звонила мне несколько дней подряд. Когда я увидела звонок от нее на телефоне, я не взяла трубку – я была напугана. Но она стала звонить очень настойчиво, и я в конечном итоге сдалась. «Виктуар, дорогая, ты не поверишь! Только что пришло подтверждение, что твою кандидатуру утвердили на обложку итальянского Vogue». – «Фло, нет. Я же сказала тебе, что ухожу. Все кончено». Я повесила трубку.

Даже если бы я согласилась, кому я теперь была нужна? Я стала огромной, ужасной, совершенно не пригодной для показов и фотографий.

Тем утром я снова взвесилась: 64 килограмма. Я даже не знала, зачем я делала это до сих пор. У меня было идеальное тело, но я разрушила его. Как разрушила и все остальное, включая дружбу и отношения с родителями, с которыми я почти не общалась, за исключением тех немногочисленных комментариев о том, что я безумно много ем, как будто это не было понятно без их помощи. Еще я провалила экзамены в Институт политических исследований, и у меня не было ни планов на будущее, ни будущего как такового. Даже актерские курсы были провалены.

Я провалила всю свою жизнь.

Месяцем ранее мне звонил Себ: «Виктуар, дорогая! Все жаждут тебя увидеть в феврале». Я послала его куда подальше.

Фло тоже не сдавалась, высылая мне на почту списки разных имен: Рассел Марш, Кельвин Кляйн, Филипп Лим, Самуэль Дрира и т. п. Она явно ничего не хотела слышать. Может, стоило ей сразу сказать, что все кончено раз и навсегда, что я уже давно ношу 38-й размер одежды, чтобы она отстала раз и навсегда.

На предыдущей неделе особую настойчивость стал проявлять и мой двоюродный брат Томас: он хотел, чтобы я сходила с ним в кино. Он с завидной регулярностью приходил ко мне, стараясь убедить, что так я «выгляжу намного лучше, потому как раньше была ужасно худой». Бабушка говорила мне то же самое. Но она любила меня настолько, что могла сказать что угодно, лишь бы мне было хорошо. Я поддалась на уговоры Тома и провела целый час, выбирая подходящий наряд, в который еще могла бы поместиться. В коридоре я натолкнулась на маму. Та подпрыгнула от неожиданности: «Я тебя не узнала! Нужно еще привыкнуть к тому, что на твоем лице снова появились щеки». Я вернулась в свою комнату и написала Тому сообщение – я не могла появиться в таком виде на публике.

Я заставила себя выйти из дома только один раз за все это время, когда сопровождала дедушку в Центр Помпиду, спрятавшись под длинным плащом и огромной черной шляпой. Когда мы выходили с выставки, я услышала, как кто-то окликнул меня по имени: это был Даниэл Педдл, директор по кастингу из Нью-Йорка. «Я увидел тебя со спины и тут же понял, что ты модель». Бывшая модель. Он перечислил мне список всех показов, на участие в которых я была зарезервирована в феврале, и клиентов, которые продолжали звонить с запросами. Я ответила ему, что не буду принимать участия в следующей Неделе моды, потому что вернулась к учебе. Он искренне огорчился этой новости, но в то же время порадовался за меня.

Софи больше мне не перезванивала, и я не решалась звонить ей сама. Я могла понять причину ее злости. В любом случае она проявила достаточно терпения по отношению ко мне. Да и что я могла ей сказать, если бы позвонила? Мне больше нечего было говорить.

Алекс продолжал скачивать для меня музыку, и теперь в моих наушниках звучал альбом группы Puggy:

Если Алекс не мог выразить напрямую то, что он чувствовал, группа Puggy прекрасна делала эту работу за него.

Я вспомнила слезы в его глазах, когда в аэропорту Сан-Франциско он сказал мне: «Ты самая красивая девчонка в мире, сестра. И я люблю тебя». Сейчас, как и тогда, при взгляде на меня на его глаза частенько наворачивались слезы. Что касалось моего маленького Лео, то он нередко заходил ко мне в комнату, чтобы поболтать. Для своего 12-летнего возраста он был прекрасным слушателем, способным всегда найти нужные слова утешения: «Вик, ты всегда будешь самая красивая из всех них! Не волнуйся, очень скоро все наладится».

Нет, Лео, я не переживала, но дела уже не наладятся. Страдания стали просто невыносимыми, как и этот тошнотворный маленький голос, который неустанно твердил: «Ты толстая, ты уродливая, ты ничтожество. Ты все провалила. Жри теперь, жри! Это единственное, что у тебя хорошо получается». Мне хотелось отдохнуть, исчезнуть из этого чудовищного и ненавистного мира. Я хотела, чтобы все это прекратилось.

Я хотела, чтобы все это прекратилось.

Я обошла все комнаты в доме, собрав всевозможные пачки таблеток, взяла с кухни большой стакан воды, вернулась в свою комнату и устроилась на кровати между Пушинкой и Юки. Я высыпала все таблетки в ладонь, а затем проглотила. Все до единой.

Лео зашел в мою комнату. Вокруг все плыло, как в тумане. Он спросил: «Вик, ты что делаешь?» И я ответила: «Не волнуйся, мой дорогой».

А затем все прекратилось.

Я проснулась на больничной койке от жутких позывов к рвоте. Все вокруг было белым, нечетким, пахнущим какими-то лекарствами.

Даже в этом я была неудачницей.

Родители вошли в мою палату в сопровождении врача в белом халате. Они выглядели потерянными, грустными и в то же время решительно настроенными – настроенными сделать что-то и взять все под свой контроль.

Какими-то непонятными словами и профессиональным тоном доктор начал им объяснять, что происходитсо мной и с моим телом, как будто меня там не было и я не существовала.

Неужели все началось по-новой?

Моя ненависть с неистовой силой выплеснулась наружу. Я как бешеный пес набросилась на этого парня, который даже не утруждал себя говорить на понятном языке и обращаться напрямую ко мне. Словно сквозь туман до меня донеслись его слова: «Что ж, это явный пример кризиса подросткового возраста, который она переживает». Кретин!

Я немного успокоилась и сказала ему, что, напротив, все было совершенно в порядке: «Произошла какая-то ошибка. Я просто хочу поехать домой». Мама посмотрела на меня сурово и сказала, чтобы я сейчас же перестала притворяться: «Нет, Виктуар, ты не в порядке. Ты далеко не в порядке».

Это их желание спасти мою жизнь просто выводило меня из себя! Это была моя жизнь, и Я делала то, что хотела.

Как только они вышли, чтобы уладить все формальности, я тут же позвонила Софи – это был крик о помощи. Я знала, что она поможет мне. Она всегда мне помогала. Я умоляла ее поговорить с моей мамой, чтобы та вытащила меня отсюда. «Не переживай, Вик. Я постараюсь все уладить. Ты только держись там. Держись».

В конце дня я все еще яростно ворочалась на этой больничной кровати, постоянно испытывая приступы тошноты. Родители вскоре вернулись за мной. «Мы тебя забираем отсюда, Луч. Мы тебе поможем. Мы нашли место, где тебе будет намного лучше».

Я не стала спорить. И мы уехали. Я мало что помню о том путешествии, за исключением того, что в машине нас было трое и всю дорогу я пыталась перебороть приступы тошноты и постоянное желание уснуть. Я даже больше не злилась – я вообще больше ни на что не была способна. Мои глаза были полуоткрыты или полузакрыты. И до меня долетали лишь отголоски маминых фраз: «Она не должна находиться в ужасной депрессивной клинике. Окружающая обстановка играет важную роль. Ей нужно чем-то заниматься, чтобы чувствовать себя занятой весь день». Папа не говорил ничего. Я тоже молчала. Видимо, все мы были просто оглушены произошедшим.

Когда мы остановились перед зданием, больше похожим на Ашелем,[29] мама дважды проверила правильность адреса, прежде чем заявила, что мое пребывание здесь даже не обсуждается. Отец начал нервничать, но мама уже ушла вовнутрь, чтобы забрать мою историю болезни, которую психиатрическая клиника Святой Анны направила им несколькими часами ранее. Она вернулась, все еще держа трубку около уха, и начала забивать новый адрес в GPS-навигатор.

Гарш.[30]

Проехав большие черные ворота, мы въехали на территорию, похожую на деревенское поместье. Дорожка, усыпанная гравием, в окружении деревьев. Маленькие группы людей, гуляющих по парку. В конце дорожки располагался огромный белый дом, почти что дворец. Мама сказала, что именно здесь Антуан де Сент-Экзюпери написал своего «Маленького принца». Отец припарковал машину, они оба помогли мне вылезти из машины, а затем, прижав крепко к себе, повели по направлению к двери небольшого здания, примыкающего сбоку. Мы позвонили, дверь распахнулась, открыв нашему взору гостеприимный холл, плавно переходящий в библиотеку. Кругом стоял запах свечей и камина – казалось, мы оказались в доме какой-то семьи. Высокий светловолосый мужчина с голубыми глазами и широкой улыбкой вышел нам навстречу. Он протянул мне руку: «Полагаю, Виктуар? Я доктор Венсан Жост. Приятно познакомиться. Хочешь, чтобы родители прошли с нами, или предпочитаешь побеседовать со мной наедине?»

У меня больше не было ответов ни на что. Прошло уже столько времени с тех пор, когда я могла самостоятельно принимать решения.

Все трое мы сели напротив него в его кабинете. «Итак, расскажите мне, что привело вас сюда?» Я опустила голову и начала плакать. Мама взяла мою руку и крепко сжала ее. Она начала говорить, потом подключился отец, добавляя детали. Слушая их, я смотрела на этого человека и видела, что он понимает меня.

Я больше не была одна.

Доктор Жост попросил моих родителей подождать в библиотеке. Он сказал мне, что в этом доме я должна провести три месяца, если, конечно, не против. Что я могу уделить время себе и актерскому мастерству, заняться йогой, спортом или выбрать любой другой вид терапии. Что только я могу решить, насколько часто моя семья будет меня навещать, и что здесь я буду чувствовать себя как дома и полностью в безопасности. Он был смешной, чуткий, интеллигентный и тактичный. Он разговаривал со мной как с равной, и, конечно, я не была против побыть здесь.

Когда я вышла из его кабинета, мама встретила меня улыбаясь: «Я так давно не слышала твоего смеха». Они нашли правильное место и правильного врача, и я наконец смогу расслабиться и вздохнуть.

Директор заведения пришла, чтобы сопроводить нас в самый дальний уголок парка. Мама взяла меня за руку. По дороге мы увидели двух ужасно худых женщин, которых отчитывала медсестра за то, что те бегали по парку. Мы подошли к пристройке, внутри которой было огромное количество маленьких спален. За столом на одной из террас сидел мужчина лет пятидесяти, выглядевший абсолютно измотанным. Безусловно, он страдал наркотической зависимостью. Но теперь он был в правильном месте.

Эти люди были похожи на меня, а я – похожа на них. Я вполне вписывалась в эту среду и чувствовала себя спокойно. Стоя на крыльце, отец обнял меня и прижал к себе очень крепко: «Тебе станет лучше, моя милая».

Именно в этот момент я поняла, что спасена.

Три целых спокойных месяца я провела в клинике. Медицинское обследование показало, сколь существенный урон я успела нанести своему здоровью: аменорея, гипотония, существенная потеря волос и скелет 70-летней женщины.

Я принимала неимоверное количество кальция каждый день. Совместно с диетологом мы разработали специальную диету. И я помногу разговаривала. Я рисовала, плавала, танцевала под дождем и постепенно, шаг за шагом, снова встала на ноги.

Как будто я возвращалась к самой себе.

Я просматривала снимки и видеозаписи с Недели моды. На них была я и огромное количество других тощих тел с горящими глазами из-за нехватки еды – похожие на призраков тела, спрятанные за красивым макияжем. Это было дефиле ярко накрашенных глаз на фоне фарфоровой кожи.

Я написала краткие письма людям, с которыми мне было приятно повстречаться по жизни, чтобы поблагодарить их за все и сказать, что я сделала выбор в пользу обучения. Филипп Лим ответил мне: «Это так печально, но я так рад за тебя. Работать с тобой было огромной честью. Если бы все девушки были такими, как ты, то индустрия моды стала бы куда более достойным местом… Пожалуйста, не пропадай. Я буду по тебе скучать. Приезжай в Нью-Йорк, когда захочешь». Буба тоже ответила мне: «Дорогая Виктуар, ты действительно не похожа на остальных девушек, и это к лучшему. Так что заполняй полезными вещами свою и без того уже светлую голову – ты сделала правильный выбор». Потом написали Луи и Эмиль: «Мы не удивлены – ты всегда задавала слишком много вопросов! А в нашем деле нужно просто делать с закрытыми глазами». И конечно, мне ответил мой дорогой Рассел Марш: «Виктуар, я знал, что ты не такая, как все, и что ты бросишь это занятие. В этом и заключается вся сложность моей профессии: в этой индустрии ты пытаешься вырастить настоящую топ-модель, а потом, на следующий сезон, они требуют от тебя уже свежую кровь. А когда ты встречаешь ту, особенную, и думаешь, что вот у нее будет долгая карьера, она уходит. Что тут поделаешь?»

Я сохранила их бесценные послания как истинные сокровища, которые напоминали мне о том, что я в действительности пережила все это.

В конце мая, спустя всего несколько недель после моего возвращения домой из клиники, мне позвонила Фло, чтобы сказать, что в сентябре «все меня ждут» в Нью-Йорке. Я ответила ей, что вешу 69 килограммов. Она воскликнула: «Не беда! До сентября еще целых три месяца». Я повесила трубку. Раз и навсегда.

Срок моего контракта истек в июле, и мне пришел окончательный счет, или, скорее, окончательный список расходов, – именно в этот момент я поняла, что они имели в виду под «авансовыми выплатами». Все поездки Себа на такси были записаны на мой счет. Как и его парикмахер, вонючий жакет цвета хаки и фотосессия у Гилада. Уроки ходьбы, билеты на самолеты, машины с шоферами, время, которое Рикардо потратил на мое ожидание в Милане, телефонные звонки по всему миру, гостиницы и корзиночки с фруктами. Даже создание моего портфолио и композиток. А потом я узнала, что все эти «подарки», сделанные дизайнерами по окончании шоу, за исключением модных домов Céline и Vanessa Bruno, были вовсе не подарками, а нашей единственной платой за работу. Когда все было вычтено и подсчитано, включая комиссионные выплаты различным людям, окончательная цифра сразила меня наповал: возможно, я заработала несколько десятков тысяч евро, но на мою долю едва приходилось десять тысяч.

В сентябре вместо Недели моды в Нью-Йорке, на которой «все меня ждали», я отправилась в Сорбонну на первый курс факультета философии. На следующий год я записалась в театральную школу, а еще через год переехала в Лондон, чтобы получить диплом по актерскому мастерству в Университете Роухемптон.

Я снова была жива.

Я ходила на вечеринки, занималась актерским мастерством, занималась любовью, работала над различными проектами и получила свою первую работу в Театре Шекспира «Глобус».[31] Я стала взрослой, более или менее.

Последовав наконец совету Кейт Стеддон и отучившись в Лондонской академии музыкального и драматического искусства, я поняла, что больше всего на свете хочу только одного: стать актрисой. И я потрачу все свои силы и все свое время на то, чтобы мечту всей своей жизни воплотить в реальность.

Дедушки больше нет с нами, но я думаю о нем постоянно. Мне безумно его не хватает. Иногда я снова начинаю испытывать страх, жуткий страх, прямо как он. Мне кажется, что он всю свою жизнь провел в этом страхе.

Я больше не страдаю от холода. И месячные снова вернулись ко мне. Я стала менее раздражительной, а мой мозг стал работать лучше, с тех пор как я принялась кормить его не только знаниями, театром и литературой. Я испытала это на своей шкуре и поняла, что для правильной работы мозгу нужны белок, витамины, омега-3-кислоты и железо. Короче говоря, все, что можно найти в сбалансированной диете, без которой он просто теряет свою работоспособность. Конечно, это не означает, что мои взаимоотношения с едой перестали быть сложными. Я ем безумно много или не ем вообще, а потом снова налегаю на еду. Я думаю, мне пока еще нужно время. Но это не проблема. У меня вся жизнь впереди.

Спасибо моему любимому, Сезару, который помогал мне на протяжении этого проекта с самого начала и который поддерживает меня во всех моих начинаниях.

Я люблю тебя.

Крок-месье – традиционный французский бутерброд с колбасой и сыром. (Здесь и далее прим. переводчика.)

В книге используется европейский стандарт размеров.

Байонна (Bayonne) – город и коммуна на юго-западе Франции. Фестиваль Байонна, который считается центром баскской культуры во Франции, представляет собой целую серию различных мероприятий, включая бои быков, проходящие на протяжении всего лета.

Лицей Фенелона (Lycée Fénelon) – первый парижский лицей, открытый в 1892 году и дающий высшее образование.

Лицей Генриха IV (Lycée Henri-IV) – одно из самых престижных учебных заведений во Франции, расположено на территории аббатства Святой Женевьевы.

Лицей Людовика Великого (Lycée Louis-le-Grand) – государственное учебное заведение, расположенное в Париже, в самом центре Латинского квартала. Лицей дает обучающимся среднее и высшее образование.

Ла-Боль (La Baule) – французский город в регионе Земли Луары. Расположен примерно в 70 км к западу от Нанта и 450 км к юго-западу от Парижа на побережье Бискайского залива. Ла-Боль – центр туризма, известен своими пляжами. В этом городе находится пляж длиной в 12 км.

Рийет – особенно распространенный в долине реки Луары мясной паштет с довольно грубой и жирной текстурой. Готовится из свинины, домашней птицы или дичи. Обычно используют для приготовления бутербродов.

Size (англ.) – размер.

Александр Ван (Alexander Wang) – американский дизайнер одежды. Бывший креативный директор французского модного дома Balenciaga.

Стэн Лорел и Оливер Харди – американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, а Оливер – полным. Их совместная работа началась в 1927 году, поначалу они снимались в немых, а затем в звуковых фильмах. В общей сложности ими снято более 200 короткометражных и полнометражных фильмов, повышенный интерес к которым снова появился в 70-х годах, например «Наши отношения», «Олух из Оксфорда», «Атолл К» и др.

«Виттория, не знаю, как смогу его вынести» (итал.).

«Прошу прощения, сеньора. Я все переделаю» (итал.).

Джеллаба – традиционная берберская одежда, представляющая собой длинный, с остроконечным капюшоном свободный халат с пышными рукавами, распространенная среди мужчин и женщин арабоязычных стран Средиземного моря, в основном североафриканских.

La dolce vita – итальянский фразеологизм, означающий в переводе «сладкая жизнь».

Пьяцца-дель-Дуомо – известная также как Кафедральная площадь – одна из главных достопримечательностей Милана. Получила свое название по имени возвышающегося над ней Кафедрального собора – Дуомо. Площадь является центром города как с географической точки зрения, так и в смысле ее важности в искусстве, культуре и общественной жизни Милана. Прямоугольная по форме, она раскинулась на площади в 17 тысяч кв. м. На ней расположены крупнейшие достопримечательности не только Милана, но и Италии в целом.

Школа палаты швейного профсоюза Парижа (École de la Chambre Syndicale de la Couture Parisienne) была основана в 1927 году так называемым Профсоюзом высокой моды (Chambre Syndicale de la Haute Couture), определяющим статус модельеров, занимающимся организацией показов и выбирающим дома, которые могут входить в Синдикат. Выпускники школы знамениты во всем мире: Ив Сен-Лоран, Карл Лагерфельд, Валентино, Андре Курреж, Лефранк, Стефан Роллан, Иссей Мияке, Оливье Лапидус и др. Школа предлагает несколько программ и курсов: для начинающих, для работающих, для профессионалов, что является бесспорным преимуществом.

Вогезы (Les Vosgues) – департамент на востоке Франции, составляющий часть региона Лотарингия. Название берет от расположенного в непосредственной близости горного массива Вогезы, образующего западную границу Верхнерейнской низменности.

Токийский дворец (Palais de Tokyo) – здание в Париже, которое к Токио не имеет никакого отношения. Просто он отделен от Сены Нью-Йорк-авеню, которая с 1918 по 1945 год носила название Токио авеню. От имени этой улицы происходит и название. Токийский дворец был открыт 24 мая 1937 года и являет собой один из музеев современного искусства Парижа и Франции.

Имеются в виду остатки средневекового монастыря, построенного еще в XIII веке и находящегося ныне на территории Медицинского университета. Кордельеры носили такое название, потому что монахи подпоясывались веревкой (corde). Они входили в состав ордена францисканцев. Во времена революции здесь собирался Клуб кордельеров, куда входили такие известные члены, как Жорж Дантон и Жан-Поль Марат. После революции большинство зданий монастыря было разрушено, и на этом месте построили Практическую школу медицины. Различные мероприятия, типа показов мод, проводятся в здании трапезной, возведенной в конце XV века, стены у здания каменные, а деревянный свод поддерживается деревянными же колоннами.

Дворец Шайо (Palais de Chaillot) расположен в 16-м округе Парижа напротив Эйфелевой башни (на противоположном берегу Сены) и представляет собой два огромных павильона, расходящихся дугами в обе стороны. Между павильонами находится площадка, с которой открывается наилучший вид на Эйфелеву башню. Кроме того, здесь начинается садово-парковый комплекс Трокадеро с лестницами и самыми большими фонтанами Парижа.

Музей человека (Musée de l’homme) – антропологический филиал Парижского музея естествознания. Расположен в 16-м округе Парижа, в южном павильоне Дворца Шайо.

Лукбук (Lookbook) – термин, дословно переводимый как «Книга образов» и широко используемый в модной индустрии. Лукбук содержит в себе подборку ансамблей одежды и аксессуаров того или иного бренда. Мало просто купить какой-то предмет одежды, важно также суметь его сочетать с другими вещами из гардероба. Для этого компаниями и создаются лукбуки – чтобы было наглядно показано, как можно сочетать вещи между собой.

Имеются в виду Мерт Алас и Маркус Пигготт – авторы множества фотосессий для глянцевых журналов и рекламных кампаний брендов.

Мейфэр (Mayfair) – район в Центральном Лондоне, к востоку от Гайд-парка, в настоящее время является торговым центром, многие жилые дома перестроены в штаб-квартиры крупных корпораций, посольств и для сдачи в аренду под офисы. Именно здесь находится Королевская академия художеств.

Карнаби-стрит (Carnaby Street) – небольшая пешеходная улица в Лондоне с огромным количеством как эксклюзивных бутиков, так и магазинов, отражающих массовые тенденции современной моды.

Коллекция Фрика (Frick Collection) – частная коллекция старой западноевропейской живописи, расположенная на Пятой авеню в Нью-Йорке. Собрана американским промышленником Генри Клэем Фриком (1849–1919) при консультационном содействии ведущих искусствоведов и выставлена на всеобщее обозрение в его особняке на Пятой авеню в Манхэттене. В ней представлены почти все «старые мастера» – от Чимабуэ и Пьеро делла Франчески до Шардена и Давида.

Фрагмент текста песни How I needed You группы Puggy.

Ашеле́м (от французской аббревиатуры HLM [Аш-Эль-Эм] – une habitation à loyer modéré) – социальное жилье или жилье, сдаваемое государственными или частными органами по низким арендным ценам благодаря финансированию государства. Впервые создано во Франции в 1950 г.

Гарш (Garches) – город в 12 км к западу от Парижа.

Театр Шекспира «Глобус» (Shakespeare’s Globe Theatre) – один из старейших театров в Англии, построенный приблизительно в конце XVI века и известный не только в Великобритании, но и во всей Европе.