Впечатление было такое, будто приземлился инопланетянин. Нет, правда, настолько все казалось странным и диким. Как будто древнее существо с другой планеты вторглось в день Кейти. Она должна была находиться дома и делать уроки, а не сидеть на пластиковом стуле в коридоре и пытаться вести беседу. А самое противное – спрашивать человека, не желает ли он чего-нибудь попить из ассортимента автомата, и при этом не чувствовать себя идиоткой, когда тебя игнорируют.

– Горячий шоколад?

Молчание.

– Как насчет капучино?

Опять молчание.

Даже у инопланетянина словарный запас был бы наверняка пообширнее.

Ко всему прочему, Кейти не знала, как к ней обращаться. Вначале она попробовала назвать ее «бабушка», но это звучало странно и реакции у собеседницы не вызвало совершенно никакой. Миссис Тодд? Бабуля? На этот счет не существовало никаких правил.

Радовало только то, что ее можно было разглядывать, и она, похоже, не имела ничего против. На самом деле пожилая женщина казалась довольно красивой, с мягким морщинистым лицом и угасающим румянцем, играющим на щеках.

Плохо было то, как от нее пахло (этот запах Кейти могла сравнить только с заплесневевшим в пластиковом пакете хлебом), и, кроме того, она была жутко тощая. Ключицы так торчали, что, казалось, того и гляди проколют кардиган, а кожа на ее шее была настолько прозрачная, что виднелись пульсирующие сосуды.

На последних двух стульях в ряду (наверное, они решили, что оттуда ничего не будет слышно) сидели социальная работница и Кэролайн, мать Кейти. Социальная работница задавала маме Кейти бесконечные вопросы:

– Миссис Тодд чем-нибудь болела? Она всегда так растеряна? Покойный муж был ее опекуном?

– Не уверена, что мы так далеко продвинемся, – сказала мама. – Я же говорю вам: мы с ней много лет не виделись.

– На медицинском браслете ее супруга вы указаны в качестве человека, с которым можно связаться в экстренной ситуации, – возразила женщина. – Странно, что вы не общаетесь.

– Заверяю вас, я ничего не выдумываю! – Бедная Кэролайн уже была близка к отчаянию. – К тому же он ей был не муж, а… бойфренд. Она не любила регистрировать браки.

– Но при этом миссис Тодд все же ваша мать, не так ли?

– Не уверена, что она годится на эту роль. Послушайте, наверняка ведь ей здесь будет лучше. Вы не могли бы найти для нее место в какой-нибудь палате?

Социальная работница явно была шокирована.

– Ваша мать – не пациентка. Она приехала сюда на скорой вместе со своим… бойфрендом, и для госпитализации нет никаких медицинских показаний. Вы не желаете забирать ее?

Если у Кэрол. М, а молчание явно было воспринято как знак согласия, потому что социальная работница улыбнулась и углубилась в свои бумаги.

А старуха сидела неподвижно, закрыв глаза. При этом она не спала – судя по тому, как высоко держала голову. Может быть, это уловка? Может, она хотела, чтобы все думали, будто она дремлет, дабы подглядывать исподтишка? Ее дружок умер, врачи сказали, она слишком слаба, чтобы ехать домой, а родная дочь не желала ее забирать. Почему бы не сбежать и не начать где-то новую жизнь?

Крис, отлучившийся в туалет, вернулся. Он остановился перед матерью, улыбаясь и переминаясь с ноги на ногу, очевидно пребывая в восторге от всей необычности ситуации.

– А тут кафе есть?

Мама покачала головой:

– Не сейчас.

– А я голодный.

– Я сказала, не сейчас.

Крис принялся прыгать то на одной ножке, то на другой.

– Ну почему?

– Хочешь тут посидеть? – Кейти похлопала ладонью по стулу рядом с собой. – Может быть, подойдешь и поздороваешься?

Крис помотал головой и сделал вид, будто его жутко интересуют собственные туфли.

– И пить мне тоже очень хочется… – пробурчал он.

Социальная работница уставилась на Криса. Ее взгляд яснее всяких слов говорил: «С этим-то что не так? С какой стати здоровенный подросток ведет себя как малое дитя? Сколько неправильного может быть сосредоточено в одной семье?».

«Добро пожаловать в мою жизнь», – хотелось сказать Кейти, но вместо этого она посмотрела в глаза социальной работнице, потому что такие вещи всегда срабатывали. Надо только дать человеку знать, что ты все заметил, и тогда он обязательно смутится и отведет взгляд.

– Кафе – неплохая идея, – усмехнулась женщина, избегая взгляда Кейти и обращаясь к маме. – Наш разговор может занять время.

Мама вздохнула, открыла сумочку и протянула Кейти десятифунтовую банкноту.

– Не отходите друг от друга. И как поедите, сразу возвращайтесь сюда.

Кейти кивнула.

– Вам что-нибудь принести? – спросила она.

Мама покачала головой. А социальная работница и не подумала ответить. Кейти покосилась на старуху. Может, та съела бы пирожок с мясом или сосиску в тесте – что-нибудь самое обычное и сытное.

Кейти наклонилась к ней и прошептала:

– Не хотите чего-нибудь съесть, бабуля?

Ответа не последовало. Старуха не шевелилась. Да и «бабуля» прозвучало как-то странно.

Народу в кафе оказалось жутко много, и когда подошла очередь Кейти и Криса, на прилавке почти ничего не осталось. В итоге они купили пакет сырных сэндвичей и две картонные упаковки апельсинового сока. Кафе закрывалось, а маме явно предстояло еще долго разговаривать с социальной работницей, поэтому Крис и Кейти устроились на парапете около входа в больницу, чтобы перекусить. Солнце ушло за горизонт, и стало прохладно. Крис уселся вплотную к Кэти и положил голову ей на плечо. Она не стала прогонять брата, потому что было темно и никто бы их не увидел.

Через дорогу от больницы находилась кебабная. Реклама в витрине предлагала «шиш, донеры и фалафель». Восхитительно пахло жареным луком. Хотелось туда зайти и съесть кебаб на ужин. Если бы мама была тут, а она бы выступила против этой затеи, наверняка запугала бы, что мясом, пожаренным на вертеле, можно отравиться, да еще сказала бы про опасные пищевые добавки в соусе чили. Кроме того, вид у кебабной был довольно обшарпанный, поэтому мама запросто добавила бы, что там им предложат наркотики в довесок к кебабу. Кейти вздохнула. Она так предсказуема.

Планы семьи на вечер среды были таковы: два часа зубрить материал перед пробным экзаменом (Кейти), приготовить ужин (мама), сделать уроки (Крис), съесть ужин (все вместе). После этого Крису разрешалось час посвятить игровой приставке XBox, Кейти должна была сделать пробный письменный тест по математике, а мама собиралась посмотреть на экзаменационном сайте правила начисления баллов и отчеты экзаменаторов, чтобы потом, когда Кейти закончит делать тест, они вместе могли проверить его и решить, что и где улучшить. Потом все должны были лечь спать. Перед сном Кейти следовало выпить свой обычный ромашковый чай «Спокойная ночь», чтобы как следует выспаться и с утра явиться на занятия в школу бодрой и отдохнувшей.

Но ничего такого не случилось. Вместо этого все они торчали в больнице за много миль от дома – ни подготовки к экзаменам, ни ужина, и вдобавок теперь у них могла поселиться совершенно незнакомая старуха. Кейти ощутила странную легкость. Ведь если предсказуемые вечера так запросто переворачивает с ног на голову один телефонный звонок, то и все остальное можно поставить вверх дном, даже самые ужасные вещи на свете? Кейти вытащила мобильник и отправила Эсме сообщение: «ПЖЛСТ ДАВАЙ ПОГОВОРИМ».

Крис резко выпрямился.

– А где этот… мертвый муж?

– Бойфренд, – поправила брата Кейти. – Она ведь была против официальных браков. Думаю, он в морге.

– Он мог превратиться в зомби.

– Сомневаюсь.

– Такое случается.

– Только если слишком много играть в Xbox.

Крис высунул язык.

– Ты просто не знаешь. Эта тетка, может быть, и сама зомби.

– Будем надеяться, что нет. И «эта тетка» – твоя бабушка. Вполне возможно, что она будет у нас жить.

Крис испуганно заморгал.

– И где она будет спать?

Отличный вопрос. Почему Кейти раньше об этом не задумалась? В их квартире было всего три спальни.

– Кейти?

– Не знаю я. Перестань говорить глупости.

– В моей комнате?

– Да.

– Серьезно?

– Ага, а ее бойфренд-зомби заберется к тебе под кровать.

Крис показал сестре непристойный жест и отодвинулся подальше.

Кейти и не подумала обижаться. Пусть злится, если ему так хочется. Она сама, повернув руку ладонью к себе, продемонстрировала брату букву «V» и при этом указала на его широкую физиономию, маленькие глазки и все тело, обрисовав в воздухе круг. Тем самым она хотела дать брату понять, что он занимает в пространстве слишком много места. Потому что на самом деле бабушку поселят не в его комнату, а к ней, и ей придется спать в одной кровати с мамой. А мама будет психовать, и, соответственно, требовать от Кейти еще больше помощи и поддержки, чем обычно. «Слава богу, Кейти, что у меня есть ты. На тебя всегда можно положиться».

Кейти прижалась спиной к стене и уставилась на небо, серое и пасмурное. Остатки оптимизма покидали ее. Если честно, она надеялась, что грянет жуткая гроза – нечто такое, что разорвет привычное течение жизни. Потому что ее жизнь только что стала хуже: сначала папа, потом Эсме, теперь это.

Прямо перед ней и Крисом остановился автобус. Он направлялся в какое-то место, о котором Кейти никогда не слышала. Это был уже третий автобус за десять минут, и у всех на лобовом стекле были указаны разные маршруты.

– Эй, Крис, а ты не хотел бы забраться в этот автобус и посмотреть, куда он тебя привезет?

– Нет!

Крис явно испугался.

Из автобуса вышли только два человека: девушка, которая прошла мимо брата с сестрой, говоря по мобильнику: «Может быть, увидимся позже. Пока не знаю, какие у меня дела», – и мужчина с банкой пива, остановившийся перед ними.

– Привет, – сказал он и, посмотрев на Криса, указал рукой с банкой на Кейти. – Она с тобой?

Ребята промолчали, и мужчина ушел.

Крис проговорил:

– Лучше бы нам вернуться. – Он сказал это тихо – так, словно для него это было очень важно. – Не стоит нам тут оставаться.

Кейти покачала головой:

– Я не хочу.

– Это опасно.

– Опасно не везде, с точки зрения статистики.

– А почему ты тогда встала? Куда собралась?

– Никуда, у меня ноги затекли. Сиди на месте.

Кейти немного прошлась по тротуару. На другой стороне улицы из кебабной вышли трое, развернули еду и принялись жевать. От пакетов повалил пар. «Я никого из вас не знаю, – подумала Кейти. – Никогда не узнаю, как вас зовут и никогда снова не увижу». Она ощущала странную свободу. Так здорово было находиться вдали от клаустрофобической тесноты городка, где они жили: от тусклых улиц, скучных магазинов и кафе, крошечного центра искусств, единственной школы. От места, где слухи разлетались мгновенно.

Дыши, дыши. Об этом сейчас не думай.

Живи Кейти в этом большом городе, никто бы ее не знал. Она бы изобрела себя заново. Новая одежда, новая прическа, может быть, пирсинг или татуировка. Нашла бы работу, пропустила бы год, не стала бы сразу поступать в университет. Стала бы похожа на девушку, которая недавно вышла из автобуса. «Пока не знаю, какие у меня дела».

Представить только! Кейти облизнула пересохшие губы и зажмурилась. А когда через пару секунд открыла глаза, Крис спрыгнул с парапета.

– Мама идет! – крикнул он.

– Что, скажите на милость, вы здесь делаете? – Кэролайн притянула Криса к себе так, будто не видела его пару месяцев. – Я вас везде искала. Думала, вас похитили!

– Похитили? – хмыкнула Кейти. – Это глупо!

Мать нахмурилась, глядя на нее.

– Иногда самые ужасные вещи происходят мгновенно – глазом моргнуть не успеешь!

Умирают старики. Старухи остаются одни-одинешеньки. Ни с того ни с сего вдруг звонят из больницы.

И все это случилось сегодня, за один день.

Крис расплакался. С его губ сорвалось судорожное всхлипывание.

– Мне тут не нравится!

– Ой, детка, – запричитала Кэролайн, – все будет хорошо. Надо просто добраться до дома. Не бойся ничего, мы уже уходим.

У дальнего края парковки появилась старуха, которую вела под руку социальная работница. Вид у старухи был абсолютно потерянный.

– Вчетвером едем? – спросила Кейти.

Мама кивнула и сильно побледнела.

– Вчетвером.

Колени Мэри были укрыты одеялом. Она крепко сжимала свою сумочку и не понимала, где находится: явно не дома, и этого вполне хватало для тревоги. Может быть, она на работе? Но нет, обстановка для театра казалась слишком домашней: диван, телевизор, лампа на столике в углу, небольшая стойка с выдвижными ящиками и ковер. А еще девочка, которая принесла поднос с чаем.

Может быть, это гостиница?

– Вот, бабушка, чашка вкусного чая. Поставить на столик?

– Кто ты?

– Я Кейти, ты забыла?

Девочка пристально смотрела на старуху в ожидании ответа. Чтобы отвлечься от неприятного сосания под ложечкой, Мэри взяла чашку, отпила, подержала жидкость во рту и проглотила. Вдох-выдох, и она повторила все сначала. Видишь? Все нормально, и не на что тут смотреть.

– Я не знала, пьешь ли ты несладкий чай, – сказала девочка. – Но у нас обычно нет сахара. Это ничего?

Мэри вытерла губы носовым платочком, достав его из-за края рукава, и стала искать подходящую фразу, чтобы успокоить эту девочку.

«Какие у вас очаровательные окна?» «Какое дивное небо?».

Девочка прислонилась спиной к двери балкона и наблюдала за Мэри. Она выглядела грустной. А может, это была игра света.

– Я думала, у меня нет ни дедушки, ни бабушки, – после паузы произнесла девочка, – а оказывается, ты все время была.

Мэри не могла взять в толк, о чем говорит эта девочка. Ей стало не по себе, и сердце екнуло.

– Теперь, когда папы нет, наша семья стала совсем маленькой. Даже двоюродных братьев и сестер нет, ни одного дяди, ни одной тети. Мы – как три стороны треугольника, поддерживающие одна другую.

Мэри попыталась сесть прямее. Она мысленно ухватилась за упоминание о семье и боялась, что значение этого слова быстро исчезнет, как это часто случалось, стоило ей только о чем-то старательно задуматься. Но тут она услышала шум. Очень странный звук. Как будто кто-то громко дышал прямо за дверью.

– Это Крис, – сказала девочка. – Он такой непоседа.

И тут же перед ней оказалось уже двое детей, и она понятия не имела, кто они такие.

Посыпались вопросы, не имевшие особого значения: «Тепло ли тебе?», «Молока в чай подлить?». Дети сказали, что их мать наверху, стелет постели, и скоро они все лягут спать.

Говорила только девочка. А мальчик лишь смотрел на нее вытаращенными глазами. Что-то с ним было не так – почему он смотрел на нее так недружелюбно?

– Он стеснительный, – объяснила девочка, словно прочитав мысли Мэри. – Вот познакомится с тобой поближе и станет разговаривать. – Она повернула голову к мальчику и улыбнулась. – А уж потом его не заткнешь.

Мальчик рассмеялся, девочка рассмеялась в ответ. В сердце и разуме Мэри, глядевшей на смеющихся детей, что-то шевельнулось.

«Думай, женщина, думай. Кто эти люди?»

Воздух заполнил ее легкие. Они расширились. Кислород разбежался по телу. Согретый воздух вышел наружу вместе с негромким «О».

– С тобой все хорошо, бабуля?

Да нет, не все хорошо! Потому что она вдруг вспомнила, неожиданно и ясно, и осознала, как осознавала уже двадцать раз за этот день, что именно происходит. Она поехала с Джеком в машине скорой помощи в больницу. Врачи ужасно расстроились и просили прощения, но не смогли спасти его. И позволить ей одной вернуться домой они тоже не могли, поэтому разыскали ее дочь.

Кэролайн!

Если так, то эти мальчик и девочка…

Дети Кэролайн!

Мэри утратила дар речи. Одна только мысль осталась в голове: столько лет прошло!

Кейти не могла заснуть. Она лежала на кресле-кровати в комнате матери и пыталась расслабиться: медленно дышала, чтобы направить кислород до кончиков пальцев на ногах, старалась ни о чем не думать, только об этом моменте и собственном теле. Почему мама никогда не говорила о бабушке? Как можно скрывать, что у тебя есть мать? И зачем? Даже те, кто ненавидит своих родных, ухитряются отмечать с ними Рождество и дни рождения.

Кейти облокотилась на подушку и стала разглядывать темный силуэт матери, лежащей на кровати. «Кто ты такая?» – подумала она. Ей казалось, что все изменилось и больше ничему нельзя верить.

Шторы были слегка приоткрыты, между ними виднелось темно-синее небо. Кейти сбросила одеяло, тихонько прошла по комнате, открыла окно и высунулась из него, чтобы вдохнуть ночной воздух. Дождь прекратился, легкий ветерок шевелил листву. Воздух теперь пах иначе – свежо и прохладно. Кейти увидела кошку, нырнувшую под машину, проводила взглядом компанию, которая пересекла небольшой газон возле дома и вошла в ворота. За этой усадьбой начинались дома и улицы Северного Бишема. Кейти могла бы отсюда передавать световые сигналы подруге.

Вспышка – ты получила мое сообщение? Вспышка, вспышка – пожалуйста, давай поговорим о том, что случилось. Вспышка – у меня голова кругом идет!

– Что происходит? – спросила мать. – Почему ты там стоишь?

Кейти обернулась. Мать пыталась сесть.

– Прости, не смогла заснуть.

– Тебе нездоровится?

– Просто здесь душно, вот и все.

– А теперь мороз.

Кейти опустила створку окна и встала спиной к подоконнику.

– Ты слышала шум? – спросила мать. – Он тебя разбудил? Думаешь, это она бродит?

– Ничего я не слышала. Просто мне жарко стало, – объяснила Кейти.

Кэролайн подтянула одеяло к подбородку и улеглась на подушки. Она выглядела беспомощной. Казалось, она болеет и Кейти пришла ее навестить.

– А как ты думаешь, что бы сделала та социальная работница, если бы я отказалась ее взять? – спросила Кэролайн.

– Наверное, бабушку поместили бы в какой-нибудь приют.

– Надо было дать разрешение, чтобы так и сделали. – Мать провела рукой по шее и потерла плечо. – Я совершенно раздавлена.

– Наверное, страшно, когда тебя отдают компании незнакомых людей.

– Незнакомых?

– Ну, она же не узнала тебя после стольких лет. Значит, можно считать, что вы незнакомы.

Мать вздохнула и поудобнее улеглась на подушках.

– Стало быть, она бедная, несчастная старушка, а я жестокая и бессердечная?

– Я этого не говорю. Просто… Ну, это же для всех дико и странно. Она лишилась друга. Ты напугана. Мы с Крисом про нее ничегошеньки не знали.

– Ты знаешь, что она ушла, когда я родилась? – голос матери звучал еле слышно. – Ты знаешь, что она потом долго не показывалась?

– Но ты жила с ней, когда стала старше. Ты так сказала, когда мы в машине ехали. Почему же мы с ней никогда не встречались? Почему она никогда не дарила нам подарков ко дню рождения, не давала карманных денег, не приглашала на чай?

Кэролайн нахмурилась.

– Ты только об этом думаешь? О том, чего тебе недоставало?

Прозвучало именно так, хотя Кейти этого не хотела.

– Просто странно, вот и все. Она твоя мать, а ты никогда о ней не говорила.

– Я ее своей матерью не считаю. Она меня не кормила, не одевала, не провожала в школу, не выхаживала, когда я болела. Все это делала ее сестра, Пэт. Так что если у меня спросить, то моя мать – Пэт. Женщина, родившая меня, была совершенно чужим человеком.

– Но ведь Пэт уже с нами нет, верно? Вряд ли она восстанет из мертвых.

– Ты прекрасно знаешь об этом. – Кэролайн подтянула край одеяла еще выше. – Для того чтобы быть родителем, одной биологии мало, нужно идти на жертвы. Нельзя просто веселиться… и делать все, что твоей душе угодно.

У Кейти неприятно засосало под ложечкой. Вот эти самые слова ее мать выкрикивала в лицо отцу несколько месяцев назад. Стало трудно дышать, поэтому Кейти отвернулась к окну и прижалась щекой к холодному стеклу.

– Завтра первым делом, – сказала мать, – я заеду на работу и объясню, что происходит. Потом позвоню в больницу и попрошу у них список домов престарелых. Где-нибудь должно найтись место.

Там, за деревьями, стояли большие дома с садами и воротами, где, наверное, жили дети, которым необязательно было спать со своими матерями и отцами. Самые обычные семьи.

– Крис может завтра не пойти в школу и посидеть с ней. Он поздно лег. А у тебя занятия по математике в одиннадцать, да?

Семья Кейти тоже когда-то была обычной. До того, как отец завел подружку. До того, как мать взяла большую корзину и запихала в нее отцовские вещи. До того, как она объявила, что их дом осквернен, и увезла детей в этот город. До Эсме. И вот теперь Кейти могла добавить засекреченную бабушку и давний распад семьи к списку необычных вещей.

– Ты меня слышишь, Кейти?

– Я могу пропустить математику.

– Нет, не можешь.

– У меня учебный отпуск, помнишь? Никакие занятия для меня не обязательны.

– Так не должно быть. – Кэролайн похлопала по кровати рядом с собой. – Иди сюда.

Кейти не хотелось, чтобы к ней прикасались, но мать протянула к ней руку, поэтому девушка медленно подошла и села рядом с ней.

– Твое будущее – очень важная часть уравнения нашей семьи, и этому ничто не должно помешать.

Кэролайн протянула руку и взъерошила волосы Кейти. Раньше она так никогда не делала. Все казалось таким странным.

– Пожарная сигнализация!

– Что?

Мать сбросила одеяло.

– Проверю батарейки в датчиках[1].

– Думаешь, она подожгла квартиру?

– С нее станется. – Кэролайн схватила со стула халат и быстро сунула руки в рукава. – Заодно и ключ от входной двери спрячу.

Кейти рассмеялась – не смогла удержаться.

– Ты не желаешь, чтобы она тут жила, но при этом не хочешь, чтобы сбежала?

– Я не хочу, чтобы из-за нее начался хаос. – Мать сунула ноги в шлепанцы. – С виду она безобидная, но на самом деле способна на все.

– Ты точно не хочешь выйти на балкон?

Старуха покачала головой и цепко сжала пальцами свою сумочку. Кейти разложила шезлонг, развернув его к солнцу. Установила зонт для тени, взбила подушку и уложила на шезлонг.

– Тут красивый вид, и ты сможешь наблюдать, как мама будет возвращаться домой. Она пройдет по этому газону.

Старуха снова покачала головой.

А кстати, куда подевалась мама? Обещала вернуться через полчаса. А Кейти нужно было как можно скорее уйти в школу, которая сулила ей одну катастрофу. И дело было не только в контрольном уроке по математике, а в том, что на нее обязательно будут глазеть и шептаться, и ей будет казаться, что ноги у нее слишком короткие, а руки слишком длинные, походка жуткая и одета она черт знает как.

О господи!

На балконе вдруг стало ужасно неуютно.

Кейти закрыла двери и села на ковре у ног старухи. Может быть, стоит позвонить маме и настоять на том, чтобы та позволила ей пропустить математику? Мама тогда сможет не спешить домой, а Кейти посидит дома и за всем присмотрит. Это было бы очень разумно. Кейти сможет придумать какое-нибудь старушечье занятие, например, плести макраме, заснимет себя за этим делом, а потом выложит на YouTube. Быть сиделкой – это могло оказаться очень весело. Наверняка, у нее даже очень неплохо бы получалось. А вот если подыскать подходящее обращение (она пока еще не пробовала называть Мэри «бабуся» или «ба»), оно может стать чем-то наподобие волшебного ключика, который откроет старуху для общения. Возможно, когда Кейти узнает ее поближе, она окажется похожей на добрую старушку из сказок – сплошные полезные советы и мудрые высказывания. Вдруг она волшебница, которая умеет варить разные зелья? Тогда Кейти уговорит ее сварить «напиток забытья» и заставит Эсме выпить его.

Кейти вздохнула. Во-первых, мать ни за что не позволит ей пропустить контрольный урок, так похожий на экзамен. Ее самая любимая на свете цитата – «Вклад в образование приносит самый высокий процент». Во-вторых, эта сидевшая перед Кейти бабушка точно не была способна к разумному общению. Вчера вечером она находилась в ужасе от всего происходящего, с утра выглядела ошарашенной, а теперь снова закрыла глаза. Старушка явно не собиралась ни делать, ни произносить ничего вразумительного, поэтому вместо мечтаний о волшебных зельях Кейти стоило попробовать уговорить бедняжку поесть и попытаться ее утешить.

– Как насчет завтрака? Ничего особенного у нас в доме, как правило, не водится, но Крис совершает набег на холодильник, так что нам, может быть, повезет. Хочешь чего-нибудь поесть?

Нет ответа.

– На самом деле это не дом, а квартира. Может, ты помнишь, что вчера мы поднимались сюда на лифте?

Господи, как же занудно и поучительно звучал ее голос!

– Мы живем на верхнем этаже, – добавила Кейти. – Вид отсюда просто потрясающий. Если бы ты вышла на балкон прямо сейчас, то увидела бы, как купается в лучах солнца весь Северный Бишем.

Старуха плавно приоткрыла один глаз – при этом веко закрытого даже не дрогнуло. Кейти непроизвольно улыбнулась. Она-то думала, так умеет делать только она. Девушка никогда не встречала никого, кто мог бы проделывать этот трюк именно так, чтобы было страшновато. Так, чтобы не морщить лоб, не корчить рожицу. Вот просто так, чтобы один глаз открылся, а второй остался закрытым. Как будто ты наполовину спишь. Или вообще полуживая.

– Бишем?

Она заговорила! С трудом справившись с изумлением, Кейти отозвалась:

– Да. Ты знаешь этот город?

– Виктори-авеню?

– Хм… Нет. А здесь есть такая улица? Хочешь, я ее погуглю?

Старуха открыла другой глаз.

– Что-что?

Ну конечно! Бедняжка небось даже не знала об изобретении компьютеров. «Погуглю»! О чем она только думала. Вот идиотка.

– Ну, это как карта. Могу поискать. Хочешь?

Кейти ужасно обрадовалась. У них завязался разговор! Настоящий разговор, осмысленный! Они сидели в тишине и смотрели друг на друга. Так продолжалось довольно долго. Кейти невольно задумалась о зоопарках – о том, как это было дико, когда животное, заточенное в клетку, подходило близко и изучало тебя так же пытливо, как ты изучал его.

Наконец старуха произнесла:

– Кэролайн живет в Бишеме.

– Да, она скоро вернется. Она ненадолго ушла на работу.

– На работу?

– В агентство недвижимости. Ей нужно передать кому-то какие-то ключи.

Кейти внимательно наблюдала за тем, как старуха осмысливает информацию.

– Ты – дочка Кэролайн.

– Верно.

Старуха недоверчиво покачала головой.

– Вы все такие взрослые.

– Ну, мы же не виделись семнадцать лет, правда?

И тут вошел Крис с шоколадным тортом. Он разрезал его на кусочки, а значит, определенно, один слопал сам в кухне. Но при этом он не забыл про тарелки и салфетки, что удивило Кейти. Она взяла у брата поднос и протянула старухе.

– Хочешь торта?

Губы старухи тронула едва заметная улыбка.

– Ты очень добра.

– Эй, да она разговаривает! – воскликнул Крис.

Кейти зыркнула на него.

– Нельзя говорить о присутствующих в третьем лице! И вообще, не груби. – Она подвинула одну тарелку ближе к старушке. – Какой тебе кусочек, Мэри? Ты ведь наверняка проголодалась, да?

«Мэри» прозвучало правильно и, похоже, сработало – старуха улыбнулась шире.

– Мэри, – повторила Кейти, радуясь тому, как это звучит. Она не была знакома ни с одним человеком, кто бы еще носил такое имя. – Я положу тебе самый большой кусок вот на эту тарелку, смотри.

Крис взял себе кусок торта и уселся на ковре у ног бабушки.

– Ты можешь поверить, что мама не приготовила мне завтрак? Она про такое никогда не забывает. Никогда!

Мэри посмотрела на мальчика сверху вниз.

– Понятия не имею, кто ты такой.

– Я Крис. – Для пущей убедительности он постучал кулаком по макушке. – Слышишь? Это я.

– Ты здесь живешь?

– А где же мне еще жить?

Крис повертел пальцем у виска – вот, дескать, чокнутая.

Кейти попыталась стукнуть его ногой и сдвинула брови. Она терпеть не могла, когда другие показывают этот жест, глядя на ее брата. Крис только расхохотался и отодвинулся от сестры подальше.

Мэри перевела взгляд с Криса на Кейти и обратно.

– У вас волосы совершенно одинакового цвета.

Кейти улыбнулась:

– Тицианового[2].

– Кого-нибудь из вас дразнят рыжим-бесстыжим?

– Папа меня называет агентом Оранжевым, – ответил Крис. – Ну, то есть называл бы, если бы был тут…

– А твоя подружка тебя как зовет?

Крис рассмеялся.

– У меня нет подружки. Мама бы с ума сошла.

Старуха перевела взгляд на Кейти.

– Ну, а ты? У тебя есть ухажер?

В памяти девушки промелькнуло воспоминание о поцелуе – зернистый черно-белый сон. Она решительно прогнала его.

– Нет.

– Ты такая хорошенькая. Неужели кавалеры в дверь не барабанят?

– Такого просто не бывает.

– Когда я была молоденькая, я иногда вылезала из окна своей спальни и спускалась вниз по водосточной трубе, чтобы убежать на танцы. – Старуха наклонилась вперед и продолжила заговорщицким шепотом: – Каждую неделю меня домой провожал новый кавалер. И как только они узнавали, где я живу, вечно торчали возле дома. Повсюду парни, представляешь? Отец просто из себя выходил. Он говорил, что это просто неприлично – чтобы девушка привлекала к себе такое внимание.

Кейти не знала, что сказать. Все выглядело как-то странно. Как это возможно, что человек столько часов подряд отказывается разговаривать, а потом вдруг разражается романтическими воспоминаниями? Чтобы ничего не говорить, Кейти откусила кусок торта. Как хорошо, что Крис отыскал что-то в холодильнике. Она вдруг обнаружила, что умирает с голоду.

Кейти так увлеченно облизывала пальцы, что не заметила, как вернулась мать. Кэролайн возникла в дверном проеме словно из ниоткуда и обвела всех взглядом.

– Все хорошо? – спросила мама.

– Она разговаривает, – сообщил Крис, утирая губы рукавом. – Она только притворялась, что не умеет говорить.

– Это правда?

– И еще она ест.

Мэри посмотрела на мать Кейти и Криса, задумчиво пережевывая торт.

– Где ты была?

– Мне нужно было сообщить на работе, что сегодня я не выйду.

– Как тебя зовут?

Кэролайн не ответила. Она стояла на пороге неподвижно, словно ее ступни прилипли к ковру. Шевелились только пальцы руки, которыми она водила по шву кармана брюк. Вид у нее был усталый и свирепый одновременно. Она как будто хотела процарапать этот карман насквозь, чтобы образовалась дырка.

Увидев бабушку и мать при свете дня, Кейти заметила, как они похожи. Волосы у Мэри почти полностью поседели, но в них все же кое-где мелькала рыжина, а у матери наоборот – она была рыжая, с тонкими ниточками проседи. Руки у Мэри выглядели совсем по-старушечьи: кожа, пронизанная синими венами, скрюченные пальцы. У матери на тыльных сторонах ладоней появились коричневые пятнышки, и Кейти знала, что по утрам она страдает от первых проявлений артрита. Глаза у них были одинаковые – голубые, обе казались стройными, и даже форма лица у них очень похожа, сердцевидная. «Вот так и со мной будет, – подумала Кейти. – Я стану такой же, как вы». В один прекрасный день ноги потолстеют, а волосы поседеют, кожа обвиснет, сморщится и постареет. Перед ней словно воочию возникли этапы ее жизни.

Мэри удивленно смотрела на мать Кейти и Криса.

– Я совершенно уверена, что откуда-то знаю тебя.

Крис вскочил с пола.

– Я всех познакомлю.

– Не надо, – процедила сквозь зубы его мать.

Но Крис после торта начал вредничать.

– Миссис Тодд, – сказал он, встав перед Мэри, – познакомьтесь с миссис Бакстер. – Он указал обеими руками на свою мать с таким видом, словно был ведущим игрового шоу. – Мам, это твоя мать, миссис Тодд.

– Сядь, Крис, – взглянув на сына, велела Кэролайн. – Ты ведешь себя глупо.

Но Крис и не подумал садиться. Он протянул руку Мэри.

– А меня зовут Кристофер.

Мэри милостиво улыбнулась и взяла его за руку.

– Приятно познакомиться.

В этот момент у Кэролайн был такой вид, словно она готова броситься и разнять их.

Крис же тряс руку Мэри так, будто вообще не собирался отпускать. Они с бабушкой засмеялись, и мать сделала шаг вперед, как будто именно этого она больше всего боялась.

– Ради бога!

– Крис, – в отчаянии проговорила Кейти, – почему бы тебе снова не угостить всех тортом? – Она вскочила, схватила брата за руку и указала на стол. – Быстрее! Вон он.

Мать нахмурилась. Кейти поняла: она гадает, откуда взялся торт.

– Из морозилки, – поспешно сообщила девушка, – чтобы отметить нашу встречу.

Кэролайн неодобрительно покачала головой. Наверное, она ожидала, что Кейти сварит кастрюлю овсянки, и уж никак не думала, что они будут завтракать шоколадным тортом.

Когда Крис подошел к ней с тарелкой, она отмахнулась:

– Я не буду.

Кейти тоже отказалась, хотя ей и хотелось еще кусочек. Матери и без того сейчас было не по себе. Требовалась солидарность. Мэри и Крис взяли добавку.

Кейти похлопала ладонью по сиденью стула рядом с собой. Еще ни разу в жизни она не видела, чтобы мать чувствовала себя так неловко.

– Хочешь сесть?

Кэролайн покачала головой.

– Мне нужно сделать несколько звонков.

Часы тикали. Мэри и Крис жевали торт. Кэролайн нервно теребила край кармана брюк.

– Что ж, – через некоторое время произнесла она, – если уж ты решила общаться, то, может быть, не откажешься принять ванну? Думаю, в последний раз ты делала это довольно давно.

– Ванну? – ахнула Мэри и повернулась к Кэролайн с таким видом, словно хотела хорошенько рассмотреть того, кто делает ей такое нелепое предложение. – Вообще-то, я собираюсь навестить свою дочь.

Кэролайн постаралась не встречаться с Мэри взглядом. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу.

– Так она и есть твоя дочь, – негромко подсказала Кейти.

Мэри покачала головой:

– Моя дочь намного младше.

– Очаровательно! – Кэролайн вытащила руку из кармана, разжала кулак и принялась рассматривать свои ногти так, словно в них было что-то чрезвычайно увлекательное, хотя раньше они ее совсем не интересовали.

Кейти стало ужасно жалко ее. Она ведь столько лет прожила без матери, и вот теперь та появилась, а их воссоединение оказалось таким печальным.

– Она твоя дочь, просто очень повзрослевшая, – сказала Кейти. – Это Кэролайн.

Мэри уставилась на Кейти. Она смотрела на нее пытливо, словно пыталась понять, не подшучивают ли над ней, не обманывают ли ее.

– Правда?

– Клянусь.

– Я посылала человека, чтобы он ее разыскал. Он ни слова мне не сказал о том, что она взрослая.

– Смешнее ничего не слышала, – буркнула Кэролайн. – В общем, если никто не возражает, то я предлагаю заняться тем, что у нас запланировано. Кейти, тебе нужно в школу. Крис, ты тут за всем присматривай. – Она посмотрела на Мэри. – Ты, возможно, захочешь послушать радио? Крис об этом позаботится. А я пойду наверх, позвоню в больницу.

Мэри немного встревожилась:

– В больницу?

– Здесь ты оставаться не сможешь. – Это прозвучало очень уверенно. – Я бы сказала, это халатность с их стороны.

Крис потянулся за новым куском торта.

Мать решительно покачала головой.

– Все, закончили.

– Но я голодный.

– Съешь банан.

Кэролайн смотрела на Криса, сдвинув брови – значит, не шутила. Крис сел, подсунув под себя ладони, и выпятил нижнюю губу. Мать пошла вверх по лестнице, стуча каблуками.

Мэри озадаченно взглянула на Криса.

– Она не очень-то любезна, да?

Это случилось три недели назад.

Эсме сидела на краю кровати и готовила косяк. Совсем на краю, так что ее босые ступни касались ковра. То и дело она бросала взгляды на Кейти.

– Самая грандиозная фантазия, – сказала она. – Ты первая.

– У меня нет никакой фантазии.

– Есть. Конечно же есть.

Кейти промолчала, понимая, что будет, если она скажет.

– Самое первое, что приходит в голову, – не унималась Эсме. – Неужели это так трудно?

– Я, пожалуй, пойду.

– Но ты только пришла.

– Мать то и дело шлет мне эсэмэски.

– Пошла она куда подальше.

Но Кейти знала: если продолжать игнорировать сообщения и не отправиться домой как можно скорее, ее мать вытворит что-нибудь безумное – например, позвонит в полицию и сообщит, что Кейти пропала без вести. «Она никогда не опаздывает, она хорошая девочка и никогда не нарушает правила. Видимо, ее похитили». Ага, похитили. Разве что Эсме – ее единственная подруга, которая в последнее время сильно отдалилась и тусовалась с другими девчонками, но сегодня почему-то сказала: «Заходи ко мне, если хочешь».

Теперь Кейти ощущала одновременно волнение и страх.

– Да ладно тебе! Неужели так трудно сказать вслух про одну жалкую фантазию?

– Ну… как, например, насчет того, чтобы мой отец признал все происходящее шуткой и сказал бы, что любит мою мать?

– Да я не про такую фантазию, глупышка. Про нормальную. Ну, сексуальную. У меня их тысячи.

– Правда?

Эсме скрестила ноги по-турецки и стала похожей на человека, который готов к долгому рассказу.

– Ладно, сотни, – усмехнулась она.

По большей части, в этих фантазиях присутствовали вампиры и оборотни, которые немедленно влюблялись в Эсме, но была и такая, в которой участвовал парень из технического колледжа. У него была своя машина, а его друг жил в одном доме с Эсме. Этот парень швырял камешки в ее окно, а когда она появлялась, хватал мою подругу и увозил в какое-то поле, где они «предавались сладкой любви под звездами» (точная цитата), и ей это очень даже нравилось (хотя не уверена, что речь шла конкретно об этом парне).

Она еще долго тараторила о занятиях любовью у всех на виду и излагала дикую историю в духе стим-панка – что-то насчет ожившего автомата… Кейти уже начала гадать, как же они могли так сильно разойтись, что между ними не осталось ничего общего, но в этот самый момент Эсме упомянула о Симоне Уильямс, которая была на год старше их (все знали, какие слухи про нее ходили).

– Иногда я представляю себе, чем она занимается, – объявила Эсме. – Думаю, какая она уверенная и крутая, понимаешь? С этой стрижкой она похожа на парня, а при определенном освещении вообще может сойти за него. И вот я иногда смотрю на нее в столовой… или еще где-то, и гадаю… каково бы это было, если бы она со мной чем-то таким занялась. – Эсме посмотрела на Кейти. – А тебе такое никогда не мерещится?

Кейти вся дрожала. Ей было так страшно, что пальцы свело. Она покраснела и покачала головой:

– Не знаю.

Потом они какое-то время молчали, и Кейти гадала, что бы это значило. Может, Эсме нарочно устроила эту паузу? Может, заполнить эту паузу должна была она сама?

Эсме быстро пробежала по кровати, открыла окно и высунулась из него. Обернулась и покачала рукой, в которой держала косячок.

– Ты точно не будешь?

– Нет, спасибо.

Эсме вздохнула:

– Такая хорошая девочка.

Возможно, поэтому все и произошло. Потому что именно так всегда говорила мать, а Кейти надоело быть такой – всегда предсказуемой и скучной.

Или же все вышло из-за того, что она смотрела на Эсме с косячком – как та стояла на коленях, упершись локтями в подоконник, делала глубокие затяжки и выдувала дым в сад, где он уплывал к деревьям и терялся в ветвях. И эта девушка казалась такой далекой, будто никто не мог догнать ее и прикоснуться к ней.

Но важнее всего, конечно, было то, что Эсме сказала о Симоне. Из-за чего бы ей еще говорить такое?

– У меня есть фантазия, – решилась Кейти.

Эсме обернулась:

– Да?

Кейти словно оказалась на крыше высокого здания. Она смотрела вниз, и ей безумно нравилась мысль о том, чтобы упасть. Точнее, она ощущала себя так, как будто уже шагнула за край и теперь падает, понимая, что слишком поздно пытаться удержаться или ухватиться за что-то. Сердце Кейти забилось с бешеной скоростью, нервы натянулись, как канаты. Она придвинулась к Эсме, сидящей на кровати так близко, что можно было провести по ее руке вниз, до самых кончиков пальцев, а потом прикоснуться к ним.

А затем… Кейти потянулась к Эсме и поцеловала ее.

Нет! Девушка попыталась отмахнуться от воспоминаний. С ними нужно было повременить, потому что прямо сейчас (о боже!) она входила в ворота школы и видела ее: Эсме сидела на скамейке неподалеку от главной аллеи со всеми четырьмя своими несуразными подружками.

С этими девочками Эсме училась в начальной школе.

«Они мне как сестренки, – говорила она, но при этом с радостью с ними расставалась, как только в школу приходила Кейти. – Ты такая умная и столько всего знаешь, в чем они не смыслят!»

«Столько всего» – это, конечно, не касалось тряпок и парней, а также музыки и того, что было круто или, наоборот, совсем не круто. Ни при чем тут были и сведения о самых классных вечеринках, о клубах и барах, где продавали алкоголь, не спрашивая удостоверение личности. Мало-помалу Эсме решила, что ужасно скучно иметь подружку, которую никогда никуда не отпускают, у которой нет смартфона и странички в Фейсбуке и которая то присматривает за братом, то сидит дома с мамочкой.

Эсме была в новых брюках, синих с белыми горошинками и с завязывающимся пояском, в белой блузке с короткими рукавами. Она выглядела изумительно. Кейти ни разу не видела ее в этом наряде.

Две девочки, сидевшие рядом с Эсме, сняли туфли и приподняли вверх юбки, чтобы ноги загорали. Они нарочито громко болтали о каком-то концерте в техническом колледже и о том, как классно было бы туда попасть, а еще о том, что чей-то брат работает в баре, и, может быть, удастся попасть туда задаром.

Кейти подходила все ближе, и весь мир словно бы пульсировал – так громко билось ее сердце.

«Тебе нужно просто пройти мимо, – думала она. – Возможно, они тебя даже не заметят».

Она выдохнула привычную мантру: «Огонь, земля, вода, воздух», – и постаралась убедить себя в том, что древние стихии сильнее любого человека, а эти девицы не имеют никакого значения и в один прекрасный день превратятся в прах.

Просто иди вперед. Скоро это закончится.

– Гляньте, кто идет.

У самой младшей в этой компании, Эми, явно имелось шестое чувство: она будто учуяла запах опасности, как стайное животное. Эсме тут же повернула голову и, кажется, на миг забыла, что ей следует испытывать отвращение. В ее глазах сверкнули искорки тепла, и только потом она откинулась на спинку скамейки, презрительно поджав губы. Остальные медленно повернулись к Кейти – по очереди, не все сразу.

Эми прикрыла глаза от солнца ладонью.

– Эй, мне нравится твой кардиган.

Кейти не стала отвечать и не остановилась.

– Очень необычный, – добавила Эми.

Кейти постаралась внушить себе, что она иностранка, не понимает их языка… и, естественно, не улавливает насмешки.

– Но у тебя и вкусы необычные, – продолжала Эми. – По крайней мере, так говорят. – Она бросила многозначительный взгляд на остальных девочек. – А вы слышали?

Ну вот, что и требовалось доказать. Эсме проболталась. Предала ее.

Девочки захихикали, как дети, услышавшие сальную шутку. Одна из них даже не поленилась упасть со скамейки, чтобы показать, как ей смешно.

«Подойди к ним, – попробовала уговорить себя Кейти. – Подойди, наступи на их тупые ноги». Но вместо этого она вдруг почувствовала, что пытается стать меньше ростом и пройти мимо девочек так, будто она совершенное ничтожество и на нее не стоит обращать никакого внимания. Это отчасти было привычно: она не раз замечала, как Крис, несмотря на свой вес, вдруг как бы съеживается, когда люди пялятся на него. И вот теперь она в шоке осознала, что ведет себя в точности как брат.

В математическом классе не было никого, кроме мисс Найяр. Она оторвала взгляд от бумаг на письменном столе и встретила Кейти широченной улыбкой.

– А вот и моя самая пунктуальная ученица.

– Больше никто не пришел?

– Может быть, остальным слишком жарко?

С этими словами мисс Найяр сделала вид, будто утирает пот со лба.

Кейти вытащила из рюкзака все, что требовалось для урока математики. Да, сегодня действительно жарко, что удивительно после ночного дождя. Наверное, даже жарче, чем в Дели, куда брат мисс Найяр увез своих детей к дедушке и бабушке. Кейти старалась вникать в подробности, пыталась кивать и улыбаться в нужных местах, но думать могла только об одном: «Эсме, зачем ты им рассказала?».

Сидя на уроке, Кейти чувствовала, как внутри нее закипает злость. Идиотка, зачем она только доверилась кому-то? И зачем явилась на урок математики в эту жару – единственная, кому такое взбрело в голову. Ну и дура!

К тому времени, когда урок закончился, злость уже пылала синим пламенем. Кейти была так предсказуема и так ненавидела это в себе, что наконец решила измениться… И вот теперь единственный непредсказуемый поступок с ее стороны привел к таким ужасным последствиям. Она представила, как шагает по спортивной площадке, а если Эсме со своей свитой до сих пор там, то проходит мимо них, опустив голову. А потом еще двадцать минут идет до дома (однажды она от скуки засекла время), входит в квартиру и занимается, занимается, занимается…

Но девчонки ушли. Как и предполагалось, Кейти шла до дома ровно двадцать минут, хотя, по идее, злость должна была ее подстегнуть. Чтобы этим скучным вечером произошло хоть что-то приятное, девушка зашла в магазин и купила коробку мороженого – клубничных рожков. Когда она вошла в квартиру, мать сидела за кухонным столом, а Мэри находилась в гостиной. Это означало, что, скорее всего, так они провели весь день, пока Кейти была в школе. Весь мир вступил в войну.

– Что это значит? – сердито спросила мать. – Опять сладкое?

Кейти не стала отвечать. Она вскрыла коробку, протянула два рожка Крису, один вручила маме и, сев за стол, занялась своей порцией.

– А мне можно? – нетерпеливо спросил Крис.

– Да, можешь нарушить правила, разрешаю, – сказала ему Кейти. – А второй рожок отнеси Мэри.

Мать вздернула брови.

– Мэри?

Кейти одарила Кэролайн долгим взглядом.

– Нужно же нам ее как-то называть. А ты что предлагаешь?

Она понимала, что сеет вокруг одну лишь злобу. Что та прилипла к ней, как смола, и избавиться от нее можно единственным способом – измазав этой смолой других людей.

Кейти сняла с рожка картонную упаковку, обнажила завитки белого шоколада и клубничный джем, опустила вниз блестящую красную бумагу – и почувствовала себя шестилетней.

Вернулся Крис и сунул один рожок в морозилку.

– Она спит.

Они сидели молча и ели мороженое.

– Как в школе? – спросила мать через какое-то время.

– Нормально.

– С математикой все в порядке?

– Ага.

– Вечером попрактикуешься с образцами экзаменационных работ?

– Конечно.

Мать вздохнула.

– Ради всего святого, Кейти, перестань говорить односложно. У меня и так день тяжелее не придумаешь! Я задала тебе самые простые вопросы.

На самом деле они были совсем не простые. «Как в школе?» – вопроса труднее мать даже не могла себе вообразить. Разве Кейти могла ответить: «Я поцеловала свою лучшую подружку, и теперь я – социальный изгой»? Нет, пусть даже прошел бы миллион лет, она бы ни за что не рассказала матери об этом. А о чем бы рассказала? О концерте в техническом колледже? Да нет, об этом тоже не стоило говорить. «Чтобы пройти, им понадобятся фальшивые документы, – начала бы мать. – Куда смотрят их родители, хотела бы я знать? Я не желаю, чтобы ты общалась с такими девочками, они на тебя дурно влияют, бла-бла-бла…»

Да и вообще, матери наверняка нужно было просто отвлечься от собственных проблем, поэтому Кейти сказала ей, что в школе сейчас тихо и спокойно, поскольку в разгаре экзамены, что в математическом классе она сидела одна, учительница оказалась очень милой и очень здорово было заниматься вот так, один на один с педагогом.

– В университете тебя ждет то же самое, – сказала мать. – Только ты и преподаватель. Будете обсуждать научные теории.

Размышляя об университете, Кейти вовсе не думала о математике. Нет, она представляла себе место, где сумеет заново обрести себя. Место, где пока еще не случилось ни одной катастрофы.

Она скомкала упаковку от мороженого, бросила ее в мусорное ведро и сделала вдох.

– Ну, а как твои телефонные звонки?

У матери сразу стал изможденный вид.

– Это просто кошмар. Я торчала наверху в такую жару, чуть с ума не сошла. Меня перебрасывали из одного департамента в другой. Никто, никто не желает взять на себя ответственность! – Она подтолкнула к Кейти блокнот. – Полюбуйся. Я говорила с каждым из этих людей. Похоже, помощь тебе окажут только в том случае, если ты в системе. Чтобы попасть в систему, нужна экспертная оценка, а чтобы получить эту оценку, нужно направление от врача, для чего нам необходимы сам врач и постоянный адрес. – Мать невесело рассмеялась. – Мне удалось записаться на прием к своему, но только на вторник. И что же нам с ней до этих пор делать?

Кейти пробежала глазами записи – несколько страниц с текстом, номерами телефонов, отрывочными фразами: «Она будет согласна на персональный уход?», «Велики ли ее медицинские и социальные потребности?», «Вы согласны на небольшое обследование ее психики?».

Злость как рукой сняло.

Бедная мама! Бедная Мэри!

Кейти передала блокнот Крису, но тот даже не стал смотреть. Он сидел и водил языком по завиткам шоколада на поверхности мороженого, делая вид, что тупой и ничего не понимает.

Кейти вернула блокнот матери.

– Мне очень жаль.

Мать устало улыбнулась и снова погрузилась в записи, словно это вовсе не напоминало ей о старых, но еще не заживших ранах.

Мэри скатывается к краю кровати и хватает за руку сестру, потому что этого не может быть, ведь никто не ожидал… Еще одна… опять… как волна, пришедшая издалека. Она приближается, и у Мэри так сильно болит спина, будто на животе вдруг туго затянули ремень. Все связки, все мышцы напрягаются, а позвоночник того и гляди треснет. Мэри словно выворачивает наизнанку: кажется, что она вот-вот взорвется и вся жидкость из нее хлынет наружу и забрызгает стены спальни.

– Я не смогу. – Ее голос звучит тихо, он словно бы доносится издалека. – Так больно, Пэт. Пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось.

– Ничего нельзя сделать, – говорит Пэт. – Уже слишком поздно.

Мэри прижимается к сестре, не понимая, что происходит. Ей жарко и страшно, а Пэт решила действовать так, как считает правильным: никакой неотложки, никакой акушерки.

Там, за окном, субботний вечер. Девушки красят губы помадой, прыскают духами на шею, идут в бар, стуча каблучками и выдыхая клубы пара в морозный воздух. Мэри всем своим существом завидует им. Она отдала бы все на свете, только бы оказаться там, а не тут, с этой – о-о-о! – жуткой неизбежностью. Но деваться некуда, от этого не уйти – вот что самое ужасное.

Еще одна схватка.

– Они стали чаще, да? – выдыхает Мэри. – Чаще, чем раньше?

– Это нормально, – говорит Пэт. – Значит, все скоро закончится.

– Но я и так уже еле терплю!

Мэри слышит собственные стоны, заканчивающиеся криками.

– Тише, – шипит Пэт. – Хочешь, чтобы соседи услышали?

– Пусть соседи катятся ко всем чертям!

Мэри в отчаянии. Она смотрит на себя глазами Пэт и видит девушку, такую напуганную, что ей плевать на окружающих.

Посмотри на меня – такую! Видишь, это я. Все эти годы ты мне завидовала, старшая сестра, но я знаю: сейчас ты мне не завидуешь!

Опять схватки, слишком быстро. О, какая боль…

– Дыши, – говорит Пэт. – Я где-то читала об этом. Делай так, будто дым выдуваешь.

И Мэри дышит, пока у нее не начинает кружиться голова.

А потом происходит нечто удивительное. Вдруг она издалека видит себя ребенком, сидящим на ветке вишневого дерева. «Наверное, я умираю», – думает Мэри. Ей очень жалко себя, но радует, что боль ненадолго исчезает. Вспоминается тот день, когда солнце высветило дорожки на стене дома, а она, сидя на дереве, подглядывала за Норманом, соседским мальчишкой, чинившим свой велосипед. Ей хотелось тайком швырнуть в него что-нибудь, но вишни еще не созрели – ничего не было, кроме веток и листьев. Это был тот самый день, когда она накрасила губы, причмокнула и, насладившись странным вкусом краденой красной помады, быстро спустилась с дерева, пробежала по траве, бесшумно перелезла через забор и похлопала Нормана по плечу.

– Поцеловаться хочешь?

А теперь вот это… О, только не снова! Неужели схватки будут длиться вечно? Ей хочется вытолкнуть его из себя. Она почти теряет сознание. Это никогда не закончится. Мэри слышит собственный крик, она правда больше не может терпеть. Покой нарушен, все воспоминания улетели, и она снова в своей спальне, в этих четырех стенах, со своей сестрой, которая хлопочет рядом как ненормальная, и с этой непреодолимой, неизбежной потребностью толкать, выталкивать боль из себя. Это все равно что хотеть пустить газы – так же неловко.

Как она до сих пор может быть жива, чувствуя такую адскую боль? Она действительно ощущает ребенка, когда его головка давит на нее, раскрывает, растягивает с такой силой, что мышцы словно бы обожжены огнем. Это должно остановиться. Ей кажется, пламя пожирает ее. Она вытягивает руку, пытаясь сделать хоть что-то и все прекратить, но ее пальцы касаются головы ребенка – и это такой ужас, прикоснуться к еще не рожденному ребенку, что в комнате все замирает. Она дотрагивается до своей дочери – первая в мире, кто это делает. Голова ребенка неровная, сморщенная, как холмистый горный хребет. Волосики мокрые и тонкие, как пух, а макушка мягкая. А она, Мэри, выталкивает дочь наружу, и вот уже у нее между ног можно разглядеть личико. Через мгновение, спустя одну странную, смятенную секунду дочь рождается на свет. Она лежит между ног матери, часто моргая, и весь мир давит на ее плечи. Тогда Мэри понимает самое главное – что должна любить этого малыша. Если я не смогу больше ничего тебе дать, клянусь подарить тебе это.

Пэт возится с горячей водой и полотенцами и говорит:

– Дыши глубоко и больше не тужься!

А Мэри ничего не может поделать. Нет, никакое глубокое дыхание не способно это прекратить.

Понадобилось только три потуги (всего три! – это Пэт сосчитает потом, как будто даже в процессе рождения внебрачного ребенка Мэри повезло) – и вот малыш уже лежит на кровати, скользкий, как скумбрия. Мэри стала матерью.

Она сделала это. Она жива, ребенок тоже, и все трое вместе с Пэт плачут.

– Это от радости, – говорит сестра и смотрит на часы.

Наверное, в то мгновение ей становится страшно, потому что их отец в пабе и скоро вернется домой, так как же они, черт побери, объяснят ему, откуда взялся ребенок?

– «Шлюха» – с этим словом я была хорошо знакома, – сказала Мэри девочке, подбежавшей к ней. – Но из уст моего отца оно прозвучало так, что мне стало нестерпимо обидно. Можешь себе представить?

– Я бы сказала, что здесь гораздо больше подходит прозвище «Гудини», – ответила девочка, схватив Мэри за руку. Она быстро повела ее обратно, на другую сторону улицы. – Мама с ума сходит.

– У меня были дела.

– Какие дела?

– Мне нужно было кое-куда сходить.

– Если тебе что-то нужно, просто попроси меня. – Девочка быстро вела ее по тротуару. – Скорее, нам надо поспешить.

– Где-то случился пожар?

– Извини, но мама места себе не находит. К тому же ты в ночной рубашке, а это просто убийственно выглядит.

Они поспешно вошли в ворота, прошагали по двору, миновали несколько дверей и зашли в кабину лифта.

Девочка предупредила:

– Если ты не против, я ей не скажу, что ты добралась до главной улицы.

Они вышли из кабины лифта в холл, и Мэри поразил глухой звук, который издали костяшки пальцев девочки, постучавшей в дверь.

Дверь распахнула женщина.

– Слава богу. Где она была?

– У ворот. Недалеко.

Мэри затащили в квартиру. Вешалка, аквариум, гора туфель и ботинок. Дверь за ней захлопнулась. Мир уменьшился.

– В кухню, – сказала женщина и указала дорогу.

Мэри предложили сесть. Девушке предложили выйти.

Женщина села за стол, заваленный бумагами, и сложила пальцы пирамидкой под подбородком.

– Куда ты отправилась?

– Мне было нужно кое-что.

– Что именно?

– Я хотела…

Но все пропало. Было похоже на попытку сжать лучик света в кулаке. Проклятие!

Женщина нахмурилась.

– Я понимаю, находиться под одной крышей нам обеим неудобно, но убегать нельзя. Там дороги и машины. Это опасно. К тому же у моей дочери полно других дел, кроме того, чтобы гоняться за тобой.

Они молча смотрели друг на друга. Мэри не могла понять, чего от нее ждут.

Женщина сказала:

– Ты никогда не могла просидеть на одном месте дольше пяти минут, поэтому я сама не знаю, почему так удивлена. – Немного помолчав, она добавила: – Социальная работница сказала мне, что ты прожила с Джеком по одному и тому же адресу целых тринадцать лет, вот я и подумала, что ты могла измениться.

Джек? Это имя вызвало боль. Мэри пожала плечами и прогнала воспоминания о нем.

– Для тебя это поистине мировой рекорд, – сказала женщина. – Целых тринадцать лет.

Это был допрос? Происходило нечто очень неприятное.

Женщина продолжала:

– Вчера ты говорила, что посылала человека разыскивать меня. Почему ты так сказала?

Мэри задумалась: в этих словах было зерно правды.

– Может, ты потерялась? – спросила она.

Женщина вздохнула:

– Ладно, забудь.

Мэри отвели в гостиную и усадили в кресло у окна. Она получила приказ: «Оставайся здесь». И еще один: «Даже не думай сдвинуться с места».

В качестве охранника к ней приставили мальчишку. А девочке было велено подняться наверх и заняться какими-то контрольными по математике. Женщина ушла.

Прошло всего несколько минут, и Мэри вдруг резко выпрямилась, вспомнив кое о чем. Как же она могла забыть! Теперь воспоминания вернулись – яркие и острые, как лезвие ножа. Виктори-авеню, большего ей ничего не было нужно. Только это. Дом номер двадцать три с голубыми воротами, аккуратным палисадником и ступеньками, выложенными керамической плиткой, которые вели к парадной двери. Она, бывало, считала их, подбираясь к окну, чтобы заглянуть в него, а потом снова считала, когда уходила назад на цыпочках. Ступенек было восемь. И каждая запечатлелась в ее памяти.

Мэри встала с кресла и пошла к двери. На этот раз она не забудет. Будет повторять в уме много раз, пока не доберется до этого дома. Но мальчишка схватил ее за руку и сказал, что лучше вернуться в кресло, иначе будет плохо.

– Я должна идти.

– Тебе нельзя.

Нельзя? Неужели этот мальчишка тут главный? Он был неловкий, рыжий и к тому же в пижаме. Но он стоял подбоченившись и твердил ей, что она должна сесть в кресло.

– Пожалуйста, срочно принеси мне бумагу и ручку, – сказала Мэри.

– Хочешь написать письмо? – удивился мальчишка.

– Не имеет значения, чего я хочу, – буркнула Мэри. – Просто принеси мне ручку.

Мальчик взял маленькую черную сумку с молнией и протянул ей.

– Вот. Мне надо сходить в комнату за бумагой. – Он трусцой побежал к двери. – Не уходи, – крикнул он через плечо, – а то мне всыплют.

Мэри написала «23» на обивке дивана и провела под надписью черту. Под первой чертой она провела еще одну и дотронулась до них кончиком пальца. Линии были похожи на два золотых ручья, один тек вперед, а другой – назад. Если она подталкивала их пальцем, они пересекались, переплетались, а стоило убрать руку, как потоки сразу отталкивались друг от друга. Это зрелище зачаровывало ее. Она несколько раз соединила и разорвала линии. Женщина не знала, что теперь делают золотые чернила. Неужели они существовали всегда? И неужели это настоящее золото? Такие чернила наверняка жутко дорогие.

Мальчишка, появившийся перед Мэри, процедил сквозь зубы:

– Мама увидит – просто рассвирепеет от злости!

Мэри улыбнулась ему. Какая у него сердитая и при этом симпатичная мордашка!

– Привет, – сказала она. – Откуда ты взялся?

Мальчик подошел ближе.

– Я серьезно. Тебе сильно влетит.

– Ну хватит переживать! – Мэри похлопала по дивану рядом с собой. – Давай, присаживайся вот тут, выкурим по сигаретке.

– Я же ребенок!

– Точно? Ты довольно крупный.

– У меня с щитовидной железой проблемы.

– Может быть, ты ешь слишком много?

– Это не имеет никакого отношения к еде. Это связано с обменом веществ. – Мальчишка строптиво сложил руки на груди. – У меня особые потребности.

– У всех они есть. Вот мне, например, непременно нужно уйти, а ты меня не пускаешь.

Мальчик нахмурил брови.

– Это мой пенал. Можешь его вернуть? Пожалуйста.

Мэри протянула ему черную сумочку. Старушке не очень хотелось ее отдавать, но ребенок проворно выхватил у нее свой пенал.

– Как ты себя ведешь? – возмутилась Мэри.

Мальчишка показал язык, уселся спиной к ней и вывалил на ковер карандаши и ручки.

Мэри перевела взгляд на окно. Рваные тучи проносились над верхушками двух деревьев – судя по листве, это были ясень и сикомор. За ними торчала остроконечная верхушка башни, от которой в стороны тянулись веревки с десятками разноцветных флагов, трепетавших на ветру. Неужели они появились только что?

– Это корабль?

Мальчик и головы не повернул.

Мэри попыталась встать, но кресло было глубокое, и ноги не пожелали ее слушаться. Она в отчаянии плюхнулась на сиденье.

– Пожалуйста, ответь мне. Там мачта и корабельные снасти. Мы недалеко от моря?

Мальчишка пожал плечами.

– Там просто дома.

– А почему кажется, что там вода и на воде рябь?

Ребенок встал и прижался носом к стеклу.

– Немножко похоже.

– Так там море?

– Нет, там небо и дома напротив, а за домом церковь, вот и все.

– А что это за флажки?

– Для красоты. – Мальчик выгнул шею. – Если бы мы жили у моря, было бы классно. – Он повернулся к Мэри. – Мама сказала, что в этом городе нам будет хорошо. Когда она здесь жила, он ей нравился, а вот мы с Кейти не в восторге. Гадко тут. У отца было лучше.

Мэри справилась с разочарованием. Получается, моря нет. А она была в этом так уверена.

– Скажи мне, – проговорила она, – что именно я должна делать?

– Понятия не имею. – Мальчишка уставился на старуху, не моргая. – Мама сказала, что это всего на одну ночь.

– Что – «это»?

– Ну, ты тут только на одну ночь. Хотя уже прошло две, потому что тебе некуда деваться. Ты меня понимаешь?

– Конечно. – Мэри пригляделась к мальчику. – Как тебя зовут?

– Крис.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Хороший возраст.

Тот улыбнулся.

– Да? Почему?

– Это возраст приключений. – Мэри улыбнулась в ответ. Она вдруг полюбила этого мальчика. – Мне всегда хотелось брата. Я бы назвала его Немо.

– Так мою золотую рыбку зовут.

«А, – догадалась Мэри, – так вот откуда оно взялось, это имя». Ее вроде бы знакомили с каким-то обитателем аквариума. Ей было стыдно из-за того, насколько скудно ее воображение. Оно обеднело, стало домашним, ручным, приземленным. Но мальчик этого словно бы не замечал. Он принялся считать свои ручки и складывать их в кучки по цвету.

Кто-то еще так делал. Какой-то другой ребенок. О, как же медленно работал ее мозг! Думай же, думай. Не ручки, а пуговицы, высыпанные на газету из банки, в которой их хранила Пэт. Ребенок брал пуговицы одну за другой – самую большую, самую маленькую, самую красивую. И каждую рассматривал, поднося к окну, на свет. Рыжеволосое дитя…

Кэролайн!

Мэри испугалась, когда это имя вторглось в реальный мир. Испугалась, внезапно увидев перед собой рыжеволосую девочку, стоящую на коленях.

– Она говорит по телефону, – сообщила девочка. – Может быть, хочешь чашку чая?

– Она рисовала на диване, – сказал мальчик.

– Правда?

Мальчик показал.

– Вот, смотри! А мама решит, что это я сделал, потому что она взяла мою ручку.

Девочка пригляделась.

– Двадцать три?

Мэри накрыла цифры ладонью. Ей вдруг стало стыдно. Это ее рук дело! О чем она только думала? Она вытащила из кармана носовой платок и принялась стирать цифры.

– Не сотрется, – сказал мальчик. – Это перманентный маркер.

Мэри плюнула на платок и принялась тереть более старательно.

– Не бойтесь. Я все объясню. Я знаю людей, которые тут главные.

Девочка не стала ее ругать. Наоборот, сказала о том, что хочет «погуглить» насчет лечения. Она достала из кармана какую-то штуковину и открыла ее, после чего села напротив Мэри в кресло. Ее волосы отливали яркой медью.

– Ты на кое-кого похожа, – улыбнулась Мэри.

– Да?

– Она пропала, и я наняла одного парня, чтобы он нашел ее.

Мальчишка резко выпрямился.

– Детектива?

– Обошелся мне в целое состояние. Пришлось снять комнату поменьше, чтобы платить ему.

Мальчишка вдохновился.

– Мы могли бы нанять детектива, чтобы разыскать отца.

– Он не потерялся, – буркнула девочка. – Мы отлично знаем, где он сейчас: играет в «Счастливое семейство» в нашем старом доме.

– Но детектив заставил бы его с нами поговорить.

– Детективы ничем таким не занимаются, Крис.

– А вдруг занимаются? Вдруг ты не знаешь?

– Лучше помолчи, – строго предупредила брата девочка.

– Детектив пошел бы в наш старый дом, постучал бы в дверь и узнал бы, что папа жуть как хочет поговорить с нами, но просто ему подружка не разрешает.

– Кристофер Бакстер! – рявкнула девочка. – Ты пойдешь в магазин! Нам нужен или лак для волос, или спрей от насекомых, чтобы очистить диван. – Она закрыла свою штуковину и убрала в карман. – Так что лучше поторопись, пока мама ничего не увидела и не решила, что это сделал ты.

– Мне не разрешается ходить в магазин одному. И кроме того, мне надо ее охранять.

– Я отменяю приказ.

Мальчик покачал головой.

– Ты мне не босс.

– Я схожу, – сказала Мэри. – Тем более тут слишком жарко. Просто скажите мне, куда идти.

Дети переглянулись, и Мэри поняла, что они хотели ей сказать. «Нет. Ни за что. Никогда!». И еще «Ты чокнутая, ты потеряешься, и с какой стати нам тебя отпускать?».

Девочка произнесла.

– Мама не хочет, чтобы ты выходила из дома.

– А разве мы должны ей говорить?

Девочка одарила Мэри долгим пристальным взглядом. Она словно подыскивала правильный ответ.

– Думаю, она может это заметить.

– Она тоже могла бы пойти. Мы могли бы сходить все вместе. Посидели бы где-нибудь, поглядели бы на мир.

– Мама занята, – проворчал мальчик, засовывая свои ручки в пенал. – А Кейти надо в школу, хотя там с ней никто не общается.

– Заткнись, Крис, – сказала девочка. – Ты ничего не знаешь.

– Ты сама говорила!

– А теперь беру свои слова обратно. И, между прочим, у меня учебный отпуск. А у тебя что? Как ты прогуляешь еще один день?

Мальчик на миг прервал возню с ручками и ухмыльнулся:

– А у меня голова болит.

– И мама в это поверила?

– Мы могли бы поехать на машине! – воскликнула Мэри.

Дети дружно расхохотались. Девочка вдруг стала необычайно хорошенькой. Просто поразительно! Мэри хотелось сказать, что ей идет быть веселой, но женщину слишком сильно потрясло то, как девочке удалось расшевелить ее воспоминания. Ощущение было такое, будто электроны в ее мозгу впервые за много лет ожили, свет озарил тьму и произошло робкое соединение…

– Ни я, ни мой брат машину водить не умеем, Мэри.

Мэри принялась искать свою сумочку. Уж она-то точно умела водить машину, и ей так хотелось приключений!

– У меня где-то были ключи и водительские права. Мы промчимся мимо твоей школы и всех оставим с носом.

Мальчик восторженно поинтересовался:

– Это как?

Мэри приставила к носу ладонь с растопыренными пальцами, пошевелила ими и высунула язык.

– Вот так. Жест оскорбительный, сам понимаешь.

Мальчик повалился на ковер и задрал ноги вверх.

– А мимо моей школы можно проехать и так сделать?

– А еще можно глаза к носу скосить, – добавила Мэри. – Если хочешь показать, что никого не боишься.

Мальчик расхохотался еще громче, а девочка встала и осуждающе посмотрела на него сверху вниз.

– Пойду наверх, буду делать домашнее задание, – сказала она. – Не показывайте маме диван, а я попозже раздобуду средство, чтобы его очистить.

Зажав шею Мэри под мышкой, отец тащит ее по садовой дорожке. Она лупит его по бедрам, чтобы он ее отпустил. Колотит кулаками то в бок, то по руке, но тот словно бы не замечает. Позади трусцой бежит Норман, вытаращив глаза от страха.

– Что вы ей сделаете? – кричит он.

– Сгинь, – рявкает отец, – чтобы тебе тоже не перепало.

Норман пятится. Папа бьет по двери ногой. Дверь качается на петлях. Мэри хватается за дверную раму обеими руками, но отец сильнее, и ее пальцы соскальзывают.

Пэт, сидящая за кухонным столом и пишущая что-то в дневнике, вздрагивает и в ужасе спрашивает:

– Что случилось? Что она сделала?

Мэри извивается, пытается оттолкнуться от отца, но он держит ее еще крепче и тащит через всю кухню к раковине.

– А ну умывайся! – ревет он.

Он вдруг стал незнакомцем. Незнакомцем с глазами цвета серого гранита. Мэри гадает – куда подевался ее отец, который так весело смеялся утром? От того мужчины не осталось и следа. «Нет, это не мой папочка, – думает она. – Я помогала ему засыпать землей костер в саду. Он говорил мне, что я ангелок. В его улыбке была любовь. А теперь это какой-то мужик с холодными глазами».

– С мылом! – рычит отец. – И полотенцем утрись. Мне, что ли, самому это сделать?

Мэри хватает полотенце и вытирает лицо.

– Целоваться с мальчишками! – кричит этот незнакомый отец. – Малеваться помадой! Тебе двенадцать лет!

– Скоро тринадцать, – шепчет Мэри.

– Клянусь, если еще увижу с этим соседским охламоном, отправлю тебя на тот свет.

– Папочка, – говорит Пэт, подойдя к отцу и прикоснувшись к его руке, – ты пугаешь ее.

Отец, сверкая глазами, отталкивает Пэт.

– Да ты хоть знаешь, что у них было на уме? У них обоих!

– Она не хотела, – вступается за сестру Пэт. – Она ничего не понимает. Это Норман за ней бегает. Позволь, я поговорю с его матерью.

Но Мэри не хочет, чтобы Нормана наказали за то, что получилось. Она сама к нему напросилась.

– Я его попросила, – шепчет она.

Отец смотрит на дочку в упор.

– Чтобы он тебя поцеловал?

Мэри еле заметно кивает.

– Я сидела на дереве, а он чинил свой велик, и мне захотелось попробовать, как это…

Отец мотает головой, словно хочет заставить эту картину исчезнуть из его воображения. А потом говорит Мэри, что она унизила себя, что таких девочек называют позорными словами и что с этих пор ей запрещается разговаривать с Норманом и лазать по деревьям, а из дома она будет выходить, только если он ее куда-то отправит. И пусть Пэт подыщет ей работу по дому – начать можно с чистки туфель и ботинок для всей семьи.

Пэт тихо предлагает отцу чай, но он ничего ей не отвечает и выходит из дома, сердито хлопнув дверью.

Мэри прислоняется к раковине. Порыв воздуха от двери долетает до нее, толкает к ней жар от духовки.

Пэт поворачивается к сестре.

– Смотри, что ты наделала.

С губ Мэри срывается тихий звук. Это странно – звук словно бы издает вовсе не она.

– Я не хотела.

– Как всегда.

– Подумаешь, Норман. С чего отец так взбесился?

– Потому что ты его драгоценная девочка. Хочет, чтобы никто тебя пальцем не тронул.

Мэри закрывает глаза. Ей хочется, чтобы Пэт ушла, чтобы весь дом исчез. Улица пусть убирается тоже, если хочет. И город, и все люди. Она-то знает, что Пэт имеет в виду, говоря, что отец о ней заботится, только Мэри этого не надо. Он хочет, чтобы она ничегошеньки не делала, только ходила в школу, а потом училась печатать на машинке и брала уроки стенографии. В конце концов она устроилась бы в офис и осталась бы жить с ними, после чего нашла бы хорошего человека и вышла замуж, рожала бы от него детишек, стирала бы его тряпье, гладила, скребла ступеньки на его крыльце и натирала воском перила. Мэри в таком ужасе от этой перспективы, что ее передергивает. Она зажмуривается.

– Знаешь, – говорит она, открывая глаза, – как только я получу школьный аттестат, я уеду в Лондон.

Пэт искренне смеется:

– Не говори глупостей.

– Я не шучу.

– Никуда ты не поедешь. Когда закончишь школу, тебе стукнет пятнадцать. Ты еще будешь ребенком, так что придется делать то, что велит отец. И зачем тебе ехать в Лондон, скажи на милость? Там почти все разбомбили.

– Я хочу стать актрисой. Почти все главные продюсеры находятся в Лондоне.

– Так ты поэтому обезьянничаешь, слушая радио? Поэтому повторяешь всякие странные разговоры? Вздумала стать кинозвездой?

Пэт посмеивается и берет с кухонной тумбы сигареты. Пальцы у нее желтые от табака. Отец вчера про это говорил. Он велел ей больше не подавать еду на стол такими руками, заставил пойти в ванную и тереть кожу пемзой.

– Я участвовала в школьной постановке, – сообщает Мэри. – Учительница сказала, что у меня идеальная дикция.

– Думаешь, это так важно? Не глупи. У тебя семь пятниц на неделе. Сегодня одно, завтра другое. Тебе нравится болтать глупости и смотреть на людей, которых ты своими глупостями шокируешь. – Пэт делает глубокую затяжку и выпускает дым в сторону Мэри. – Надеюсь, в один прекрасный день ты повзрослеешь и эта дурь пройдет.

У Мэри неприятно сосет под ложечкой. Что-то глубокое и злобное закипает в ней.

– Прекрати, Пэт. Не смей отнимать у меня все возможности. Почему у тебя всегда все получается таким скучным и тусклым?

– Я не стану отвечать на эти слова, Мэри Тодд. – Пэт подносит сигарету к губам и снова глубоко затягивается. Кожа около ее губ сморщивается так, будто кто-то затянул шнурок на торбочке. – А теперь… как насчет того, чтобы перестать корчить из себя королеву театра и начать чистить обувь?

Кейти представляла себе загородный домик с розами около двери – разве не таким должно быть жилище бабушки? А дом Мэри оказался многоквартирным ступенчатым кондоминиумом, почти неотличимым от других на улице. Дома стояли в низине, а выше них проходил скоростной участок шоссе. Когда они вышли из машины, впечатление у Кейти было такое, будто мрачное небо нависло прямо над ними. Воздух пропах выхлопными газами.

– Я знакома с местными жителями, – сообщила Мэри, пристально глядя на дом.

– Ты здесь живешь, – сказала ей мать.

– Вовсе нет. Чушь какая!

Мать вытащила из сумочки конверт, который ей дали в больнице, и помахала им перед носом Мэри.

– А откуда тогда у меня ключи от твоей квартиры?

Но Мэри не обратила никакого внимания на ее слова. Она прошагала по дорожке к двери и постучала.

– Никто не откроет, – сказала Кэролайн.

– А Джек? – хмыкнул Крис.

Мать зыркнула на него.

– Прекрати! – Взглянув на Кейти, она добавила: – Присмотри за братом.

Кейти взяла Криса за руку и увела в сторону. Они сели рядышком на парапет возле дома. Мать вертела в руках связку ключей.

– А как это – быть мертвым? – прошептал Крис.

– Откуда я знаю?

– Как думаешь, там темно?

– Наверное.

– А как думаешь, другие мертвецы страшные?

Чтобы отвлечь Криса, Кейти посоветовала ему посчитать плитки на дорожке. Обычно он таким занимался сам, без принуждения, но на этот раз слушаться не стал и пристально уставился на Мэри.

Женщина подошла к окну и заглянула внутрь дома.

– Как тоскливо, наверное, там сидеть одному… – произнесла она рассеянно, не обращаясь ни к кому.

– Пойдемте, – сказала Кэролайн. – Дверь открыта. Все в дом.

Первой вошла Мэри. Она протиснулась мимо матери и пошла по коридору. Все остальные замерли рядом на ступеньках крыльца. Было душно и пахло чем-то сладковатым. Кейти задумалась: не так ли пахнет смерть? – и сглотнула подступивший к горлу ком.

– Входите! – позвала Мэри. – Входите и полюбуйтесь на всю эту красоту!

– А свет можно включить? – шепотом спросил Крис.

Мать покачала головой.

– Ни к чему электрическому даже не думайте прикасаться.

В полумраке трудно было что-то разглядеть. Кэролайн, Крис и Кейти осторожно прошли по прихожей и заглянули в комнату – похоже, в гостиную. У стены – диван, неподалеку от него расположился камин, у окна – стул с жесткой спинкой, в углу – старенький телевизор на тумбе. Но как только глаза Кейти привыкли к темноте, она разглядела стеллажи от пола до потолка, плотно уставленные книгами, стопки журналов на нескольких столиках и застекленный шкаф, набитый безделушками: масками, резными фигурками и яркими статуэтками. Напоминало благотворительный магазин. Камин был облицован резным камнем, а на подоконниках громоздились горы бумаг и корзинки с мелочами. К стене тут и там были прикреплены птичьи перья, на полу лежали подушки, к двери со стороны комнаты скотчем как попало приклеили вырезанные из журналов заметки. От жары становилось трудно дышать. Даже от ковра и штор тянуло затхлостью.

Мать это тоже явно заметила.

– Я открою окна, хорошо?

Мэри ходила по комнате и прикасалась к разным предметам с таким видом, будто никогда не видела их раньше. Она осторожно провела пальцем по верху каминных часов, бережно подняла двумя руками фарфоровую собачку и опустила на место. Подняла руку и звякнула хрустальными бусинами люстры.

– Поглядите только! – ахнула она, открыв что-то наподобие музыкальной шкатулки.

Тихо полилась старинная мелодия, и пластмассовая балерина повернулась на триста шестьдесят градусов на подставке.

Мэри села на диван и довольно вздохнула, держа шкатулку на коленях. Глядя на нее, можно было подумать, что она пришла в какую-то чудесную галерею на выставку, где ей, почетной гостье, позволили прикасаться к экспонатам.

Но у матери таких мыслей явно не было. Теперь, когда шторы раздвинули, она стояла, прижав ладони к щекам, с таким видом, словно оказалась в фильме ужасов.

– Как тут грязно, – произнесла она одними губами, стоя у окна и глядя на Кейти.

Кейти кивнула, но с матерью согласилась не совсем. В комнате, конечно, царил беспорядок, но не было ни сырости, ни плесени. По углам не разбегались тараканы. Просто гостиную основательно запустили, вот и все. Возможно отчасти это было связано с болезнью Мэри. Может, именно поэтому она забывала прибирать в доме, а Джек, вероятно, тратил слишком много времени на присмотр за ней и не успевал следить за порядком.

Мэри взяла подушку и стала гладить так, будто бы это прикосновение ее успокаивало.

– Хочешь взять ее с собой? – спросила мать. – Хочешь положить ее сюда?

Она указала на чемодан на колесиках, который прикатила в дом.

– А я куда-то еду? – спросила Мэри радостно.

Мать нахмурилась.

– Мы здесь, чтобы взять кое-что из вещей, ты забыла? На пару дней. Две-три ночнушки, несколько смен белья, кое-какие туалетные принадлежности.

Мэри явно не собиралась искать одежду, зубную щетку и вообще что-то необходимое. Она гладила подушку и радостно смотрела через плечо матери на вид за окном: на дорогу, дома и машины, на цепочку магазинов. Там все бурлило жизнью.

Крис отошел от двери и теперь рассматривал что-то наподобие пластмассовых гор, приклеенных к доске. Он потрогал одну пальцем.

– Это для чего?

– Не трогай! – рявкнула мать. – Ни к чему здесь не прикасайся.

Мэри повернула голову и увидела, что заинтересовало Криса.

– Это Волчья гора, – улыбнулась она. – Принеси сюда, я тебе покажу.

Но мать решительно покачала головой и одними губами сказала Крису, что гора грязная и дотрагиваться до нее нельзя. А потом добавила шепотом:

– И как только можно так жить? – с этими словами она прошла по ковру и села на корточки у ног Мэри. – У тебя есть место, где ты хранишь важные бумаги? Выдвижной ящик, какая-то папка? Мне бы не хотелось копаться в твоих вещах, но нам нужны свидетельство о рождении Джека и банковские документы. А еще твои пластиковые медицинские карточки и номера полисов национального страхования. Знаешь, где все это может лежать?

Мэри пожала плечами.

– Всем этим занимается Джек.

Кейти не сводила глаз с матери. Та сделала глубокий вдох. Эти же самые слова она произнесла за завтраком, когда Кэролайн спросила у нее, не надо ли отменить доставку молока или газет.

– Мне очень жаль, – сказала мать, – но Джека больше нет. У него был инфаркт, он умер.

Мэри устремила на нее взгляд, полный недоверия и тревоги.

– Когда?

– Три дня назад. Ты ездила с ним в больницу на скорой, помнишь?

– Нет. Потому что мне никто не сказал!

– Говорили. Но ты забыла.

Мэри на миг перевела взгляд на Кейти, потом на Криса и на мать, словно искала объяснение.

– Я же видела его за окном, – прошептала она.

– Не видела. Просто у тебя плохо с памятью.

– Хочешь сказать, я не понимаю, что вижу? Думаешь, я могу такое забыть? – Старуха махнула рукой. – Ты говоришь массу глупостей.

Кейти до ужаса хотелось здесь побывать. Эта затея казалась просто потрясающей – поехать туда, где жила Мэри. Кейти представляла себе, что им навстречу выйдет толпа соседей, что все будут им сочувствовать и угощать чаем. Она воображала, что в залитом солнцем саду соберется много людей и они станут рассказывать разные истории, благодаря чему раскроются какие-то тайны, закрасятся белые пятна на карте. А мама в кои-то веки расслабится и, может быть, немного потеплеет к Мэри. Кейти даже представила себе, что мама возьмет и объявит, мол, им всем будет лучше, если они вместе переедут жить к Мэри. Только бы уехать из этой квартиры, уйти из этой школы, от презрения Эсме. У нее был бы шанс начать новую жизнь!

Теперь все это казалось глупой фантазией. Мэри сидела на диване и смотрела на камин так, словно видела, как в нем весело пляшут языки пламени, хотя на самом деле там просто чернела сажа. И казалось, что совсем не стоило привозить ее домой. Здесь у Джека случился инфаркт, и Мэри могла обезуметь еще сильнее, приехав сюда. Наверное, мама тоже так подумала, потому что расстегнула молнию на чемодане и достала рулон мешков для мусора и большой пластиковый пакет с ручками.

– Давайте-ка поработаем. – Она поманила к себе Криса и велела ему сесть рядом с Мэри на диван. – Присмотри за ней. Сиди на месте и ничего не трогай. Кейти, пойдем со мной.

Кейти бросила на брата озадаченный взгляд. Он, усевшись на диван, пожал плечами и положил руки на колени. Вид у него был неловкий – мальчик словно вдруг оказался перед кабинетом врача.

Когда они вышли в коридор, мать дала указания. Кейти предстояло вынуть из холодильника все испорченные продукты, а также постирать вещи, если найдутся, но делать это мать велела в перчатках. Она протянула Кейти рулон мусорных пакетов и большой пакет.

Кроме того, Кейти предстояло проверить кухонные шкафчики в поисках лекарств (список она посмотрела в интернете), а затем приготовить всем чай. Молоко, печенье и контейнер с чайными пакетиками они привезли с собой.

Мама все продумала. Как всегда. Правда, сегодня она смягчила свое незыблемое правило – «никакого сахара».

– Может быть, лекарств тут и вовсе нет, но ты все равно быстренько просмотри шкафчики, – попросила она. – Возможно, она принимает доксазозин – это важный препарат. Другие настолько срочно не потребуются. Да, и еще проверь, не найдется ли арисепт, от деменции. Мало ли…

– От деменции?

– Мне кажется, что это вполне вероятно. С памятью у нее просто катастрофа. – Мать сделала глубокий вдох. – Так, и позвони мне, когда будет готов чай. Только убедись, что чашки чистые.

– А ты куда?

– Наверх – посмотрю, какая там картина. Совет кондоминиума захочет забрать эту квартиру. Мы не можем позволить им увидеть, что она жила вот так. – Мать взглянула на часы. – За работу!

В маленькой кухне было темно и пахло прогорклым маслом. Казалось, тут кто-то много лет готовил чипсы и ни разу не удосужился проветрить. Кейти включила свет и открыла дверь, за которой оказался крошечный заросший садик. Но при свете все в кухне оказалось еще хуже. Кейти увидела засаленные муслиновые занавески и слой грязи на полу. Чувствуя себя сотрудником криминальной полиции, работающим на месте преступления, она натянула перчатки и открыла дверцу холодильника. Она почти ожидала, что увидит там отрезанную голову на тарелке, но все оказалось вполне заурядно – кусок сыра, банка маринованных огурцов, несколько сморщенных морковок и проросших картофелин, упаковка просроченного маргарина. Молоко Кейти вылила в раковину, зажав нос, поскольку оно скисло. За ним последовали остатки апельсинового сока из картонной упаковки. При этом Кейти то и дело искоса поглядывала на дверь – не войдет ли Мэри? Возможно, стоило спросить у нее разрешения? Может, она хотела бы съесть маринованный огурец? А вдруг эта банка предназначалась Джеку?

Кейти вскипятила воду в чайнике (доверилась исправности электрики на пять минут), а пока ждала, выглянула в садик. Он зарос, но был красив в этом запустении. Тут переплелись, перепутались все цвета и формы. Когда вода закипела, Кейти вымыла несколько грязных чашек и тарелок, обнаруженных в раковине. При этом девушка думала о том, как все неправильно. Вдруг с этой тарелки Джек ел в последний раз? А она его, можно сказать, смывает…

Список лекарств. Толтеродин, лизиноприл, доксазозин. Рядом с названием первого препарата стояла звездочка и надпись почерком матери: «Отказ от мочегонных средств, возможно, усиливает спутанность сознания?». Рядом со всем, что касалось Мэри, хотелось поставить вопросительный знак.

Кейти нерешительно открыла дверцу шкафчика над раковиной. Он был битком набит коробками с сухими завтраками. Проклятие! А их считать испорченными продуктами? Может быть, поскольку вряд ли кто-то собирался это есть. Значит, и их предстояло выкинуть. Кейти вытаскивала одну коробку за другой. К каждой была приклеена записка: «Если сейчас темно, возвращайся в постель».

Господи, как же это грустно! Наверняка все напоминания писал Джек, заботясь о Мэри. Видимо, он направлял ее обратно в спальню, если она бродила по дому и думала, что пора завтракать. Кейти не смогла выбросить эти наклейки. Она отклеила их и аккуратно убрала в карман, после чего выбросила коробки в мусорное ведро.

В следующем ящике лекарств тоже не оказалось – только кофе, чай, чашки и тарелки. Изнутри на дверце была приклеена еще одна записка: «Только одну ложечку сахара, ты сама сладенькая!». Ее Кейти тоже отклеила: быть может, Мэри порадуется этим напоминаниям и почувствует себя как дома. Через некоторое время Кейти нашла еще несколько: «Чайник горячий, как ты», «Ты зажгла мое сердце, но эти спички не трогай».

А рядом с дверью, ведущей в сад: «Если захочешь выйти, пожалуйста, возьми меня с собой».

Их расклеили повсюду. И это было так… мило. На стене висела пробковая доска с приколотым к ней рисунком. Смотреть на него было больно, потому что там изображался человечек из черточек, а над его головой тем же самым почерком, что на наклейках, написали «Джек». Человечек держал за руку женщину, тоже нарисованную черточками-палочками, и над ее головой значилась надпись «Мэри». Пониже – еще четыре человечка, над которыми были написаны имена: Кэролайн, Стив, Кейти, Крис.

Семью Кейти изобразил человек, который недавно умер. Отец держал за руку маму, и это было так прекрасно, как будто Кейти читала по-настоящему романтическую книгу или смотрела столь же романтический фильм. Кейти сняла рисунок с доски и убрала в карман. Потом взяла печенье и вернулась в гостиную. Пусть мать ищет лекарства. И чай тоже пусть готовит сама.

Крис явно тоже нарушил данные ему инструкции, поскольку «Волчья гора» была включена в розетку и вовсю работала. На плато стояли пластмассовые волки с голубыми металлическими глазами и белой шерстью, которая топорщилась мелкими иголками. Под их лапами сверкал огоньками снег. Крис наклонился к ним и прислушивался.

– Слышишь, как они воют? – спросила Мэри. – Они кое-что стерегут.

Крис понимающе кивнул:

– Я их в чемодан уберу.

– Правильно. Возьмем волков.

Кейти понимала, что это несерьезно. Мать никогда не согласилась бы взять в дом хоть что-то электрическое из квартиры Мэри. Решила бы, что из-за этого начнется пожар или, как минимум, перегорят предохранители.

– Вот, – проговорила Кейти, надеясь отвлечь Криса, – печенье.

Ее брат с усмешкой взял пакет, но намерений своих не изменил. Он осторожно уложил волков в чемодан.

– Правда, классные?

– Миленькие, – рассеянно произнесла Кейти и провела кончиком пальца по хрустальным бусинкам люстры. По комнате разбежались маленькие радуги.

– А вот сувенирные курительные трубки Джека, – сообщила Мэри, помахав Кейти рукой, в которой зажала несколько таких вещиц. – Куда бы мы с ним ни поехали, он всегда покупал новую. Вот эта – из Австрии, она делится на три части. А мне всегда нравилась природа в Тироле.

– А она его вправду через окно видела, – сказал Крис, указав рукой с зажатым в ней пакетом печенья на один из стульев в гостиной. – Он прямо тут сидел.

– Я его все время вижу, – добавила Мэри. – А как же иначе?

Крис с любопытством посмотрел на нее:

– А он никогда не кажется тебе голодным и опасным?

Кейти зыркнула на брата, предупреждающе сдвинув брови, но он сделал вид, что ничего не заметил. Пусть пугает себя сколько хочет, считая, что Джек превратился в зомби, но зачем же Мэри к этому склонять? Не стоило напоминать ей о том, что Джек умер. Мама и так ее этим огорчила.

– Джек много чего коллекционировал, – продолжала Мэри, протянув Кейти нечто похожее на связку тонких палочек. – Вот иглы дикобраза. Он пользовался ими для рыбалки.

Затем она показала внукам маленький парусник, сделанный из голландского деревянного башмака, со снастями из золотых нитей и парусами из оберточной бумаги, еще несколько корабликов, набор дорогих немецких ручек и флакончик духов с крышкой в виде черного шарика.

– Прямо из Парижа, – блаженно проговорила Мэри, нажала на крышку и опрыскала духами шею. – Ручная резьба по хрусталю и еще серебряная кисточка для большей элегантности.

Откуда у нее брались названия для всех вещей, почему она так легко их вспоминала и произносила? Как она могла помнить, что они собой представляли и откуда привезены? Может быть, это происходило потому, что она сейчас находилась здесь, в квартире, где они жили с Джеком? И воспоминания возвращались, если она оказывалась в «правильном» месте достаточно долго?

– Уверена, он был бы рад, если бы вы взяли себе что-то в подарок, – сказала Мэри внукам. – Что бы вы хотели? Как насчет рожка для обуви? Всегда полезно иметь рожок для обуви. Вот этот – от Фримена, знаменитого обувщика с Лавендер Хилл[3]. Вы бывали в Лондоне?

Крис помотал головой.

– Нигде мы не бывали, даже за границей. Мама летать боится.

– Вот как? Жаль. Так можно много всякого повидать. Но вы еще такие юные. У вас уйма времени.

Радостно улыбаясь, Мэри стала протягивать Крису и Кейти разные вещицы, чтобы они укладывали их в чемодан. На первый взгляд они казались совершенно бесполезными, но рассматривать их вместе оказалось забавно. Шторы на окнах развевались, как подолы белых летних платьев, а Мэри рассказывала и рассказывала о сифоне, в котором можно было делать газировку, о глицериновой лампе, солнечных часах от Эйнсли и Уилсона, кофейном сервизе «Meakin»[4]. Мэри вела себя как ведущая «Antiques Roadshow»[5], рассказывающая о старинных вещах.

В гостиную порывисто вошла мать с охапкой одежды.

– Я нашла блузки, юбки и нижнее белье. Не обнаружила ни жилетов, ни носков и не очень уверена насчет этих брюк. – Она показала их Мэри. – Даже этикетка висит. Если я их возьму, ты будешь носить?

Мэри пожала плечами и посоветовала матери спросить об этом у Джека, который, как она полагала, наверное, сейчас наверху.

Мать устало вздохнула и повернулась к чемодану.

– Это еще что такое?

– Всякое-разное, что мы берем с собой, – ответил Крис.

– Нет-нет. Категорически нет. – Мать положила одежду на стул. – Мы не сможем все это увезти. Зачем, скажи на милость, тебе понадобился пластмассовый ананас?

Мэри укоризненно посмотрела на нее:

– Но это же ведерко для льда! Что ты делаешь? Положи его обратно!

– Часы еще может быть, – заявила мать. – Но никаких газет и финтифлюшек. – Она снова сунула руку в чемодан. – А это что еще такое? Трубка?

Мэри выхватила ее у Кэролайн.

– Это не твои вещи! Думаешь, имеешь право рыться в них? Кто тебе сказал, что так можно делать? – Она положила трубку обратно в чемодан, добавила что-то вроде стопки старых театральных программок и протянула руку. – Дай мне ананас.

Кэролайн выполнила просьбу. Со свирепым видом она повернулась к вороху одежды.

– Придется это все положить сверху, так что не ругайся, если одежда помнется!

Кейти взглянула на Криса. Тот ел печенье и притворялся, что ничего не замечает, а значит, чувствовал себя таким же виноватым, как она. Они не помешали Мэри творить глупости при сборе вещей, и вот теперь снова разгорелся скандал. Нечто подобное случилось вчерашним вечером, когда Мэри пожелала прогуляться после ужина. Мать спокойно объяснила, что уже поздно, на улице ночью опасно и пора ложиться спать, но Мэри надела пальто и заупрямилась. Кейти предложила прогуляться с бабушкой вокруг дома, поскольку сама дико устала от подготовки к экзамену, но мать решительно заявила, что не позволит им обеим так рисковать, заперла дверь и убрала ключ в карман. Мэри стояла в коридоре и требовала, чтобы ее выпустили, говоря, что не выносит закрытых пространств.

– Это что, тюрьма? Ты что, собираешься нас запереть в угольном сарае?

Мать принялась доказывать, что никакого угольного сарая у них нет и никто никого не намерен запирать, но дверь она не откроет, потому что на улице темно.

Мэри вышла из себя.

– Может быть, ты не откажешься отпереть свое сердце? – рявкнула она, прошествовала по коридору и вышла на балкон, где сердито выкурила сигарету.

И вот настал новый день, а Мэри снова оказалась причиной конфликта. Другой дом, другой спор. Столь же неразрешимый.

Мать швырнула вещи в чемодан и свирепо захлопнула крышку.

– Больше ничего не возьмем, – объявила она. – Я-то думала, ты положишь только фотографии и пару вещей Джека, а не вот это. Ты не можешь забрать отсюда все!

Мэри покачала головой.

– Открой чемодан. Я еще не была наверху.

– Что тебе нужно оттуда?

– Туфли. Платья. Мало ли еще что.

– Одежду я уже собрала, а туфли – у тебя на ногах. Брать что-то еще нет никакого смысла.

– Отец купил мне отрез фантастически красивого шелка, – мечтательно произнесла Мэри. – А сестра сшила из этого шелка платье. Всякий раз, когда я его надевала, я с кем-то целовалась. Я никуда не поеду без этого платья.

– Тут нет места, – сказала мать, в отчаянии расстегивая молнию чемодана. – Мы побываем у врача, и потом станет ясно, сколько времени ты проживешь у нас. Но до тех пор твои вещи должны остаться здесь.

– У врача? – переспросила Мэри. – У какого врача?

– У того, о котором мы говорили вчера.

Мэри строптиво сложила руки на груди.

– Жаль тебя огорчать, но я такого разговора не припоминаю и, боюсь, на завтра у меня есть планы.

– Завтра воскресенье. А визит к врачу назначен на вторник.

– К сожалению, на вторник у меня тоже имеются планы.

Мать резко отвернулась от чемодана. Вид у нее был злобный и решительный.

– Мы это обсудили. Ты согласилась пойти к врачу, поэтому я договорилась о визите. Твоим планам придется подождать.

Мэри тоже была полна решимости настаивать на своем. Она привстала, ухватившись за подлокотник дивана.

– Я так не думаю.

Мать была в полном отчаянии.

– Ты нездорова. Мы не получим никакой поддержки от социальных служб, пока ты не будешь зарегистрирована в системе, а отсутствие поддержки означает, что тебя не примет ни один специалист.

– Специалист? – прошипела Мэри. – О чем ты говоришь, хотела бы я знать?

– О доме престарелых, – сообщил ей Крис, тщательно пережевывая печенье.

Мать резко повернулась к нему.

– Ради бога, Крис! Ты мог бы не встревать?

Тот пожал плечами.

– Я просто говорю то, что ты мне сказала.

– А теперь не говори!

Мэри жутко испугалась.

– Ты заставляешь меня уйти?

– Никто не заставляет тебя ничего делать, – процедила сквозь зубы мать, – до тех пор, пока мы не встретимся с врачом.

– Я не хочу так, – проговорила Мэри, шаря руками в карманах. – Мне совсем не нравится, как звучат твои слова.

Мать сняла со спинки стула сумочку и протянула старухе.

– Ты это ищешь?

– Спасибо, – ответила Мэри. – Прошу меня простить, я выйду покурить.

Затаив дыхание, Кейти проводила Мэри взглядом. Она ждала, что хлопнет дверь и старушка крикнет что-то через плечо, но не случилось ни того, ни другого. Кейти услышала, как тихо открылась и закрылась дверь кухни.

Крис взял второе печенье.

– Ей не понравится в доме престарелых, – сообщил он. – Если даже он будет хороший.

Мать сердито посмотрела на него.

– Понравится!

– А если нет?

– Ну… здесь же она остаться не может, верно? Это не дом, а капкан! – Мама замахала руками, чтобы продемонстрировать детям, как здесь опасно. По ее мнению, смертельную опасность в себе таили гостиная со всем ее содержимым, все комнаты наверху и сад. – В доме престарелых ей будет хорошо. Да и для меня это лучший способ о ней позаботиться.

– Но тебя же там не будет, – возразил Крис.

– Это верно. – Мать медленно кивнула, не спуская глаз с сына. – И тебе придется поверить мне на слово, Крис.

Она наклонилась, подняла чемодан и рывком выдвинула ручку.

– А мне с ней нравится, – сказал Крис. – Она меня смешит.

– Что ж, я очень рада, – ответила мать. – Но, возможно, это потому, что тебе для нее ничего не приходится делать.

Громкий крик чайки заставил Мэри замереть. Она сидела на удобной скамейке напротив церкви и наблюдала за тем, как птица пикирует и взмывает в небо, расправив белые крылья. Мэри переживала мгновения такого ничем не омраченного восторга, что ей вправду показалось, будто она еще никогда в жизни не была такой счастливой. Но стоило ей так подумать, как она ощутила аромат свежей выпечки и решила, что могла бы стать еще более счастливой. И, словно по волшебству, перед ней возникла девочка. Сегодня, несмотря на жару, она была в брюках и джемпере. Глупое дитя. В руке девочка держала коричневый бумажный пакет, от которого исходил божественный аромат.

– А вот и вы, миссис Беглянка, – сказала девочка. – Круассан. Только что из микроволновки.

Мэри взяла у нее пакет и указала им на небо.

– Чайка.

– Да, – согласилась девочка и села на скамейку рядом с Мэри. – Заблудилась, наверное.

Круассан оказался просто великолепен. Мэри проглотила его, откусив всего четыре раза, и поняла, что легко съела бы еще один. Облизнув с пальцев масло, она вытерла руку о подол юбки.

– Когда я была молодая, – сказала она девочке, – я могла сунуть в рот сразу пять вишенок. Просто прижимала языком, пока не лопались, а потом выплевывала косточки, и они разлетались по саду.

Девочка рассмеялась, наклонилась и похлопала Мэри по руке.

– Вечером, когда буду возвращаться с экзамена, я куплю тебе большой пакет вишен. Заставим маму заплатить. Она не откажется, потому что чувствует себя виноватой за то, что ругала нас. Сама увидишь.

– Ругала? – переспросила Мэри. – Не помню.

– Да, она просто жутко злится на меня из-за того, что я болтаю с тобой, а не готовлюсь к экзамену. На Криса она злится за то, что тот говорит про отца, а на тебя – за то, что за завтраком ты перечисляешь своих дружков.

Мэри стало немного страшно. Такие провалы в памяти.

– Я это делала? Правда? Обычно я веду себя очень прилично. А почему я о таком заговорила?

– Крис пожелал узнать, кто отец нашей мамы.

– И я сказала?

Девочка вытащила из кармана сложенный в несколько раз лист бумаги и развернула его.

– Ты сказала: Роберт Гибсон[6].

– Ах, Роберт! – Мэри прижала ладонь к щеке. – Он был великолепен!

Девочка улыбнулась.

– Да, ты так нам и сказала. А мама просто взбесилась. Теперь, когда всплыла информация об ее отце, Крис ужасно хочет повидаться с нашим. Но она и слышать об этом не желает, потому что папа живет со своей подружкой в нашем бывшем доме и у них родился ребенок, а это непростительное оскорбление.

– Что-то не припомню, чтобы кто-то взбесился.

– Ну… все относительно, да. То есть она не визжала, не орала и ногами не топала. Это была такая тихая злость, понимаешь?

– И я при этом присутствовала? Ты уверена?

Девочка смутилась. В ее глазах мелькнула жалость… Или Мэри только показалось?

– Прости, мне не стоило тебе о таком напоминать.

Это было похоже на то, как если бы она подошла к краю пропасти. Нет. На другое. Это было… как проснуться и обнаружить, что за ночь у тебя куда-то подевался палец на ноге или руке. Мэри не помнила никакого разговора на повышенных тонах. Она лишалась каких-то важных составных частей, и они не возвращались обратно.

Что сказал ей врач на днях? «Похоже, у вас спутано сознание, миссис Тодд». Тупица. Дура треклятая. Почему это не могли быть просто провалы в памяти? И почему она сама не могла выбирать, что вспоминать, а что – нет?

– Люди могут только стараться изо всех сил, – прошептала она сидевшей рядом с ней девочке.

– Да, – кивнула та.

– А мы должны стараться не судить их слишком строго.

– Ты говоришь о тебе и маме?

– Я говорю обо всех, кого я только знала.

Девочка уставилась на старуху не мигая.

– Почему вы с мамой расстались, ты помнишь?

– Быть может, ты могла бы ее об этом спросить?

– Спрашивала. Она не желает говорить об этом. Пэт – святая, а ты – грешница, и больше от нее ничего не добьешься. Но не может же все быть так просто, правда? Я в том смысле, что, когда мама была подростком, вы ведь вместе жили в Лондоне, да? Это было ужасно? Вы друг дружку ненавидели?

– Слишком много вопросов.

– Я хочу понять.

– Что ж, если тебе удастся что-то узнать об этом, будь так добра, поделись со мной, пожалуйста.

Девочка расхохоталась.

– Может быть, нам все-таки стоит нанять того детектива?

Девочка была юная, хорошенькая, она явно старалась как могла, и Мэри смогла только улыбнуться в ответ, пытаясь при этом прогнать страх. Ей хотелось сказать: «Я так много забываю. Пожалуйста, помоги мне. Кажется, у меня разрывается сердце».

Но сказала она вот что:

– Почему мы тут сидим?

– Потому что ты опять убежала.

Страх сковал Мэри по рукам и ногам.

– И далеко я ушла?

– Каждое утро ты уходишь немножечко дальше. Из тебя получился бы отличный мастер побегов.

Мэри усмехнулась:

– Интересно, а куда я иду?

Может быть, это было как-то связано с хорошей погодой? Или нужно было что-то где-то взять и принести домой? Или кого-то повидать? Что бы ни привело ее к этой скамейке, она была этому рада. Она сидела, расслабив руки и держа их на животе, и подставляла лицо солнцу.

– Витамин D впитывается через веки, – сообщила Мэри девочке. – Ты знаешь об этом?

Девочка промолчала.

– Ты меня не слышишь?

Мэри не так часто говорила умные вещи, но, когда она это делала, девочка могла хотя бы из вежливости послушать.

– Я с тобой говорю, рыжая!

Но девочка смотрела на противоположную сторону дороги, нервно кусая губы. Это была ужасная привычка, которая сразу демонстрировала миру, что тебе страшно. Нужно было изо всех сил стараться никогда так не делать. Что ее мучило? Мэри прищурилась и попыталась приглядеться. Там, рядом с магазином, появилась группа школьниц с ногами от ушей и оголенными руками. Они тыкали пальцами в свои электронные штуковины и очень громко говорили о каких-то глупостях.

Девочка спросила:

– Мы можем уйти?

– Из-за них?

– Да нет…

У подростков ни за что ничего не выудишь, если говорить с ними напрямую. Мэри отлично помнила об этом. Много лет она уклонялась от правил, заведенных Пэт. Она стала присматриваться к девочкам, пытаясь их оценить. Девицы явно были самоуверенные, они занимали немало места на тротуаре и стремились к тому, чтобы прохожие их замечали.

– Ты с ними знакома? – спросила Мэри.

– Вон ту знаю, – ответила девочка, кивком указав на одну из них. – Мы с ней дружили. – Речь шла о блондинке, волосы которой сверкали на солнце, словно покрытые золотым кружевом. – Не сомневаюсь, они покупают выпивку. У некоторых сегодня был последний экзамен, так что они что-то планируют на вечер.

– А тебя не позвали?

– Раньше Эсме звала меня, а теперь нет.

– Вы поссорились? – спросила Мэри.

– Типа того.

– А почему бы тебе не подойти к ней и не помириться?

– При других не хочу. – Девочка повернула голову к Мэри. Ее глаза блестели. – Они считают меня уродкой.

Мэри захлестнула волна любви, и такая сентиментальность ее изумила. Почему этот ребенок вызывал у нее такие чувства? Может быть, потому, что девочка умела открыть свое сердце?

– Кое-что не стоит откладывать на потом.

– Они будут дразниться.

– Ну и что? От слов еще никто не умирал. – Мэри бережно положила руку на колено девочки. – Не будь такой, как Пэт. Не прячься, как будто с тобой что-то не так.

Девочка посмотрела на Мэри очень серьезно.

– Не знала, что Пэт была такой.

– Рискни, – посоветовала Мэри. – Иногда это того стоит. Посмотришь, права я или нет.

Но компания девиц собралась уходить, так что все сказанное лишилось смысла. Может быть, Мэри показалось, но девочка втянула голову в плечи и съежилась, стараясь стать меньше и незаметнее, когда школьницы проходили мимо.

Мэри твердо решила научить ее храбрости перед лицом враждебности. В этом деле она была большим специалистом.

Может быть, солнце, заливавшее экзаменационный класс, плавило мозги Кейти, но время однозначно замедлило ход. Она слышала приглушенный стук, будто какие-то странные часы отсчитывали каждое проходящее мгновение. Еще никогда векторы или законы движения Ньютона не ощущались настолько мучительно, и, хотя трудных вопросов было всего два, покончив с разделом «Механика», Кейти чувствовала себя так, словно прошло несколько дней.

Она собиралась сбежать домой как можно быстрее, но двое ребят сказали, что пойдут за колой в автомат, стоящий в холле, и спросили, составит ли она им компанию. Это выглядело очень странно, но Кейти поплелась за ними. Они сели на парапет возле школы и стали обсуждать экзаменационные вопросы, которые запомнили.

Кейтлин здорово напортачила с коэффициентами трения, но не забыла преобразовать радианы в секунду, когда высчитывала линейную скорость при движении по кругу. И еще она применила второй закон Ньютона для решения уравнения движения по радиусу. Не так плохо.

А парни даже рассказали ей о вечеринке, которую их приятель устраивал после окончания всех экзаменов, и Кейти записала адрес себе в телефон. А почему нет? Если она будет учиться изо всех сил, мать, может быть, отпустит ее.

Так приятно было не чувствовать себя изгоем, что Кейти вдруг расслабилась – впервые за много дней! Ветерок шевелил ее волосы. Над головой щебетали птицы, и было так жарко, что казалось, будто по дальней стене школьного двора, за спортплощадкой, стекают водопады.

Итак, сдан еще один экзамен. Впереди целая неделя, после нее – последний экзамен, а там уже можно будет жить в ожидании вечеринки. Кейти повезло, стоит помнить об этом. Она же не мама, которой то и дело нужно звонить кому-то по трудным вопросам. И не Крис. И не бедный покойный Джек. И не Мэри, запертая в квартире и не имеющая возможности что-то решать сама. Она – Кейтлин Бакстер, и ей несказанно повезло, ведь она жива и здорова в такой прекрасный солнечный день.

С ощущением полного оптимизма девочка бросила пустую банку в урну, попрощалась с парнями и взяла сумку. Оптимизм охватил Кейти настолько, что, когда она увидела Эсме со свитой на траве возле здания театральной студии, мгновенно приняла решение: она подойдет к девочкам и небрежно спросит, как дела с экзаменами. Потом – какие у них планы на вечер. Она не желала прятаться от людей, как Пэт. Ей хотелось рисковать, как Мэри.

Эти девчонки восхитятся ее храбростью и снова примут ее в компанию. Вот как все просто.

Закон Ньютона гласит: когда два объекта сталкиваются, на них действует равная сила, противоположная силе другого объекта. Но объектов было не два. Их было пятеро, а она одна. И как только Кейти могла подумать, что их силы равны и они снова примут ее к себе?

Все это девушка поняла, как только свернула с дорожки и направилась к Эсме и ее спутницам.

– Эй, – проговорила одна из них, подтолкнув Эсме локтем, – вон твоя подруга идет.

Бывшая подруга. Вот почему Эсме так испугалась. Вот почему она рухнула на спину, будто ее подстрелил снайпер. Кейти почувствовала, как вспыхнули щеки. Как же могло случиться, что дружба превратилась в ничто, даже больше – в отрицание? Все, что было между ними, исчезло.

Подходя ближе, Кейти физически ощущала взгляды девочек. Они скользили по ней глазами и замечали, что она совершенно не загорелая, без косметики и с примитивнейшей прической – «хвостиком» на затылке. Но если она сейчас развернется и уйдет, то останется законченной лузершей, и все будет еще хуже. Она должна была пройти через это и сделать так, чтобы они начали думать о ней иначе. Она скажет мало, не произнесет ничего безумного и сделает вид, что не заметила, как Эсме ее игнорирует.

Но возможно, именно то, что подруга игнорировала Кейти, позволяло другим девочкам вести себя грубо. Они начали шушукаться, и в их глазах зажглись огоньки. Они словно бы собрались сыграть пьесу, главная актриса которой только что прибыла. Но вот беда – она напрочь забыла слова роли!

Представь себе, что они сидят на унитазах. Представь, что они поскальзываются на банановой кожуре.

– Привет, – сказала Кейти. – Вот решила подойти и спросить, как у вас дела.

– У всех нас? – осведомилась Эми. – Или только у одной?

– У всех.

– Интересное решение, – хмыкнула Эми. – Но, с другой стороны, я слышала, что ты в этом деле мастер.

– А мы не могли бы об этом сейчас не говорить?

– Не говорить? Почему же? Это жутко интересно.

– Если честно, уже скучно.

– Да ну? – Эми повернула голову к подружкам. – А нам очень хочется узнать побольше о твоих необычных наклонностях.

У Кейти стало горячо в груди, щеки запылали.

– Давайте просто забудем об этом.

– Да ладно тебе, нам просто любопытно.

Одна из девочек расхохоталась.

– У тебя тройной интерес, Эми?

Та кивнула.

– Смешно!

Сердце Кейти громко билось в груди. Эсме, скажи что-нибудь! Но нет, она лежала на траве как мертвая, разметав по газону золотистые волосы.

Третья девочка с любопытством взглянула на Кейти.

– Ну, так что же произошло на самом деле?

В листве играли блики солнца, свет озарял их лица и любопытные, пытливые глаза. Кейти казалось, что она смотрит на себя со стороны и видит, как они смеются над ней, слышит, что не в силах произнести ни слова… Да и что она могла сказать? «Сама не знаю?» «Я смущена?» «Я идиотка?» «Жаль, что я не могу повернуть время назад?»

– Если вспомнишь, будет отлично, – сказала девочка. – Ну, например, о чем именно ты думала, когда набросилась на свою единственную подругу?

– Я на нее не набрасывалась.

– О, но она-то этого не хотела, да?

И тут Эсме наконец приподнялась, села, убрала пряди волос с лица и сказала:

– Ну хватит уже, слышите, вы все?

Кейти это оценила. Ведь должны быть на свете какие-то правила вроде: если ты кого-то жестоко предал, тебе не разрешается делать это снова, ровно как и притворяться мертвой, когда на того, кого ты предал, нападают.

Эми опять смерила Кейти взглядом с головы до ног.

– Ты, наверно, паришься в этих джинсах?

Другая девочка добавила:

– Ну, она же любит погорячее, да?

И снова все, кроме Эсме, расхохотались.

– Так ты только что сдала экзамен? – спросила она. И хотя девушка избегала встречаться с Кейти взглядом, вопрос был явно адресован ей. И прозвучал он серьезно, не с издевкой.

Эсме впервые за месяц с лишним заговорила с ней.

Кейти постаралась унять часто бьющееся сердце.

– Механику.

Эми фыркнула:

– Хочешь получить высший балл по ремонту тачек?

– Это математика и физика.

– Да? Теперь ты решила выпендриться?

– Просто говорю, что это такое.

– Ладно, поспокойнее!

Кейти не стала отвечать.

– А ты сдала курсовую по искусству, Эсме?

Этот вопрос Кейти задала не просто так – как она могла о чем-то узнать, если подруга не будет с ней разговаривать?

Возможно, дело было не в звучании ее имени, а просто в том, что Кейти произнесла его, словно имела на это право. Как бы то ни было, глаза Эсме на миг остановились на Кейти, но она тут же отвела взгляд. А может быть, ее губы даже тронула улыбка.

– Да, сдала уже.

Она снова покрасила волосы в более светлый оттенок, а на ногтях у нее был разноцветный лак: синий, зеленый и желтый. Как-то раз Эсме накрасила ногти Кейти. Не так уж давно, осенью. Как раз тогда, когда Кейти пришла в эту школу и они подружились. Тогда девочки начали ходить в школу вместе, да и после школы много встречались.

– А письменный экзамен у тебя был?

– Только что.

– И как?

– Не знаю пока.

«Я вижу тебя насквозь, – подумала Кейти. – Все ты знаешь, просто не желаешь выдавать себя перед этими девицами».

– У меня на следующей неделе английский, и все, – сказала Кейти. – А у тебя?

Эми зевнула.

– А нельзя о чем-нибудь поинтереснее?

– Тсс… – Одна из девочек указала в сторону. – Вон еще одна идет!

Кейти обернулась. По траве шагала Симона Уильямс (слухи о ней были известны всем и каждому).

– Эй! – крикнула Эми. – Можно тебя спросить кое о чем?

Симона остановилась и посмотрела на всех с такой снисходительностью, что у Кейти дух перехватило.

– О чем?

– Хочешь на пикник?

– Не хочу. Даже под страхом смерти.

– А я слышала, ты любительница закусить едой навынос.

Симона прищурилась.

– Это смешно, что ли?

– Очень смешно.

– Ну, разве только если ты тупоумная, чокнутая и тупая.

Эми начал разбирать смех. Она фыркала и хрюкала, словно пыталась сдержаться и показать, что на самом деле она хорошая и ничего такого в виду не имела. Но ее плечи сотрясались от хохота, и, наверное, это было заразительно, поскольку вскоре смех подхватили Эсме, другая девочка и даже Кейти – против воли! Шишки посыпались на кого-то другого. Кто-то другой мог быть фриком, странным и непонятным для остальных. Это было так здорово! Кейти Бакстер наконец ощутила себя не одиночкой, а одной из этих хохочущих девчонок, и это казалось лучшей перспективой, чем быть Симоной Уильямс, которая смотрела на них, качая головой и как бы говоря: «Дуры набитые!». Взглядом посоветовав им повзрослеть, Симона удалилась.

Это было восхитительно.

Почти двадцать секунд.

Но как только Кейти вошла в здание театральной студии, Эми сразу ополчилась на нее, поинтересовавшись, с чего это она так развеселилась. Может быть, решила, что подшучивать над бедной невинной лесбиянкой – это круто? Эсме вздохнула и улеглась на траву, закрыв лицо рукой.

«Не покидай меня, – думала Кейти. – Не исчезай снова. Почему ты это терпишь?»

Эми заметила ее взгляд и сказала:

– Господи, ну хватит уже на нее пялиться!

Остальные девчонки снова расхохотались.

Несмотря на солнце и на то, что она была в джинсах и свитере, Кейти стало холодно. Просто до озноба. Она-то на мгновение решила, что сегодня все может стать иначе, что мир будет к ней благосклоннее.

Дура! Глупо было надеяться, что все изменится.

Она схватила сумку.

– Я пойду.

Эми цокнула языком.

– Это не очень-то по-дружески.

– А я не хочу вести себя по-дружески.

– Странно, я слышала совсем другое. – В голосе Эми появились злорадные нотки. – Или я не в твоем вкусе?

Эсме заерзала на траве. Возможно, она решила, что это уже слишком.

– Тебя окружают тупицы, – заявила ей Кейти. – Советую поскорее избавиться от них.

Кейти хотелось, чтобы с жаркого неба посыпались бомбы, прямо на головы этих глупых девиц. Злость снова овладела ей – безумная злость, волна которой поднялась от ног к животу. Может быть, девчонки это ощутили или же сами решили, что пора прекращать. А может, им наскучила эта игра… Как бы то ни было, когда Кейти уходила, они не произнесли ни слова.

Странно, насколько другой выглядела спальня Кейти – не только из-за неприбранной кровати и вещей, которые Мэри привезла из своей квартиры и которые теперь валялись на полу. Дело было еще и в том, что Мэри перевязала шторы шарфом, а окно открыла нараспашку. Кейти всегда переживала из-за того, что может попасться на глаза людям, живущим в доме напротив, но то, что свет заливал комнату, было очень приятно.

Она подошла к письменному столу и вытащила из ящика стопку чистых блокнотов для подготовки к экзаменам. Из них выбрала тонкий, в твердой обложке и со скрепляющей страницы резинкой, взяла пенал и бегом спустилась вниз. Сделав вид, что не заметила вопросительного взгляда матери, она пробежала мимо кухни в гостиную, а оттуда – на балкон.

– Так, – сказала она Мэри. – Теперь это твой блокнот. Я напишу на обложке твое имя, и будем записывать сюда все, что для тебя важно. Что-то наподобие ежедневника или книги воспоминаний, понимаешь?

Мэри вежливо улыбнулась, но ничего не сказала.

– Начнем с семейного древа. Давай посмотрим, сколько мы знаем людей между мной и тобой.

Мэри смотрела на Кейти так, словно никак не могла взять в толк, о чем та говорит.

Кейти потянулась к старухе и погладила ее руку.

– Что случилось?

– Я не в себе. – Мэри потерла затылок ладонью и поморщилась, будто у нее болела голова. – Каждое утро мне кажется, что я все смогу, а к вечеру оказывается, что вовсе нет.

– А ты сегодня говорила с мамой? Помнишь?

– Не очень.

– Она сказала, что ты снова убежала… Как я поняла, ты почти добралась до шоссе. Это достижение.

Мэри покачала головой.

– Там была вечеринка. Фейерверки и костры, а еще танцы. Пэт хотела поставить всех так, чтобы можно было сфотографироваться, но они занимались своими делами и не обращали на нее внимания. Это ведь случилось сегодня?

Как же мог исчезнуть целый день? Почему воспоминания о том, что было давным-давно, казались настолько ясными, а все, что произошло пару часов назад, затерялось в тумане?

Кейти погладила руку Мэри. Ей хотелось верить, что, застревая в прошлом, ты не чувствуешь себя так, будто тебя накачивают наркотиками или обезболивающими, от которых ты не можешь очнуться, начинаешь тонуть… и ничего не можешь поделать. Девочка надеялась, что хороших воспоминаний у Мэри очень много. Она молчала и гладила руку женщины, пока та наконец не закрыла глаза. Кейти пожелала ей сладких снов и открыла блокнот. Что ж, придется начать самой.

В начальной школе все ученики рисовали свое семейное древо. Когда Кейти показала учительнице свою работу, та отругала ее за недостаток прилежания. «Но нас всего четверо», – сказала Кейти. Ей было велено попросить помощи у родителей. Ее отец – единственный ребенок в своей семье – сказал, что его родители умерли, когда он был очень молод, и назвал Кейти их имена. На постере словно бы появились призраки. Еще отец сказал, что мама Криса и Кейти – сирота, и показал Кейти фотографию Пэт, которую мама хранила в сумочке. А затем добавил, что Пэт совершенно не умела плавать и подходить к морю ей не стоило.

На снимке Пэт выглядела очень строгой. Но и вполовину не такой строгой, какой стала мама, когда вошла в комнату и увидела, что они с отцом разглядывают фотографию. Она выхватила ее у отца и сказала, что некоторые вещи никого не касаются. А затем написала учительнице записку о том, что следовало бы советоваться с родителями перед подобным вмешательством в частную жизнь. И больше она об этом говорить не желала.

Впервые в жизни Кейти поняла, что у взрослых есть тайны, и от этого ей стало страшно. Может быть, мир полон невыразимого ужаса, и, когда она станет постарше, ей об этом расскажут? Еще она стала бояться, что ее родители тоже умрут, как бабушки и дедушки, и они с Крисом останутся совсем одни.

Новое семейное древо получалось другим. В самом его центре расположилась Мэри Тодд. Кейти нарисовала вертикальную линию, чтобы показать, что у Мэри есть дочь, Кэролайн, родившаяся в 1954 году. Мама, конечно, не похвалит Кейти за то, что та написала ее дату рождения на самом видном месте, но с другой стороны – ей же необязательно об этом знать?

Кейти начертила горизонтальную линию и написала имя «Джек» рядом с именем Мэри. Бедный старенький Джек. Разве можно было скучать по тому, с кем ты не знаком? Но Кейти скучала, потому что бабушка видела его то тут, то там, и рассказывала ей. В груди защемило – она вдруг подумала о том, что Джек лежит где-то в морге и ждет, когда же его похоронят.

Еще Кейти добавила к семейному древу сестру Мэри, Пэт, а между ее именем и именем своей матери написала: «удочерена». И ненадолго задумалась – правильное ли это слово? Может быть, лучше подошло бы «опекунство»? Или «суррогатное материнство»? Каким словом называется женщина, вырастившая и воспитавшая ребенка, чья родная мать убежала? Хм… об этом стоило подумать.

Выше имен сестер Кейти оставила место для их безымянных родителей. Затем она разместила отца рядом с матерью (это бы маме тоже не понравилось) и в скобках между ними написала слово «разошлись». Над именем отца она разместила имена его покойных родителей. Потом нашла место для Криса и себя.

На страничке уже стало тесно. К тому времени, когда Кейти выяснит имена родителей Мэри, подруги отца и их маленькой дочки (своей сводной сестры), у нее будет большущая семья. И сама она станет частью нового древа, с ветвями и корнями. Ей даже немного захотелось разыскать ту учительницу из начальной школы и рассказать ей о своем проекте, хотя это выглядело бы весьма странно.

Следующую страницу блокнота Кейти озаглавила «Факты». Мэри было семнадцать, когда она родила маму в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году. Кейти смотрела немало серий «Безумцев» и «Позвоните акушерке» и знала, что незамужних беременных женщин в пятидесятые годы воспринимали иначе. Не существовало ни легальных абортов, ни государственных пособий, ни выделения муниципального жилья – только осуждение и позор. И если отец Мэри обозвал ее шлюхой, то он, похоже, был очень строг. Так, может, его дочь пропадала где-то столько лет, потому что он выгнал ее из дома?

Следующую страницу Кейти назвала «То, что говорит мама». Так она поступила потому, что по дороге домой от квартиры Мэри мама говорила, что никогда не была так счастлива, как в детстве, живя в Бишеме (вот удивительно, а Кейти никогда не чувствовала себя такой несчастной, как там). Крис нараспев спросил: «Почему же тогда ты оттуда уехала?», а мама взглянула на Мэри в зеркальце заднего вида и ответила: «Кое-кто постучался в мою дверь». Тебе девять лет, и ты обнаруживаешь, что твоя мать – на самом деле твоя тетя, а настоящая мама – совершенно чужая женщина. Не стоило удивляться тому, что мама никогда не хотела говорить об этом.

С блокнотом Кейти здорово придумала!

Каждое утро, когда сознание Мэри не настолько спутанно, она будет задавать ей вопросы и открывать кучу захватывающих тайн. Но, конечно, Кейти придется то и дело отделять правду от бреда. Да… Это может оказаться непросто. Неужели Мэри действительно спускалась по водосточной трубе, чтобы убежать на танцы? Или просто мечтала об этом? Как бы то ни было, скоро загадка прошлого будет разгадана, и они разложат кусочки головоломки по местам. Мама поймет, что ее вовсе не хотели бросать, и смягчится. Простит отца. Разрешит Кейти сбавить темп на экзаменах уровня «A», потому что только законченные психи сдают четыре экзамена[7]. А еще мама позволит Кейти провести учебный отпуск за границей, и, если до нее дойдут какие-то слухи про Кейти и Эсме… ну, может быть, она к тому времени настолько успокоится, что это не повергнет ее в шок.

Итак, у Кейти появился план, но выполнить его можно было только в том случае, если о нем не узнает мама. Она наверняка жутко разозлится из-за этого заглядывания в прошлое. Ее и так уже не радовали записки Джека на стене в спальне Мэри, так что тайный блокнот может оказаться еще более опасным. А вот и она – стучит по стеклу балконной двери и указывает на наручные часы. Этот жест означал, что Кейти хорошо бы накрыть на стол и поставить напитки. Девушка немного рассердилась. Так хорошо было сидеть здесь, уютно устроившись в шезлонге, и смотреть, как тают краски заката. Неужели так уж обязательно ужинать в половине седьмого? Мэри спит, зачем ее будить?

Кэролайн снова постучала, уже громче. А это, пожалуй, означало: я с утра на ногах, ни минутки для себя, я сделала сотни звонков, уберегла Мэри от того и этого, выполняя любые ее капризы, отрывала Криса от игровой приставки, приготовила ужин, а вы все только сидите да глазеете на красивый закат. Может, теперь будете так любезны и поможете мне? (И два раза я просить не намерена!)

Кейти захлопнула блокнот.

Ужин был ужасен. Нет, не сама еда – спагетти с песто, – а атмосфера. Мэри почти ничего не ела. Она выглядела, как воздушный шарик, из которого вышел почти весь воздух. Ее взгляд скользил по комнате в поисках знакомых лиц. Она словно пыталась понять, где находится и почему. В какой-то момент она схватила Кэролайн за руку и прошептала:

– Пэт, это ты?

Мать покачала головой.

– Я – Кэролайн.

– Ты уверена?

– Солнце садится, – шепнула мама, поглядев на Кейти, прибиравшую со стола. Затем, закончив ужин, направилась к своему лэптопу, чтобы поискать информацию о симптомах деменции на каком-нибудь сайте. – Вечером и ближе к ночи она теряет энергию и становится склонной к беспокойному и импульсивному поведению. Утрачивается сосредоточенность, она способна на поступки, которые могут угрожать другим, да и ей самой…

Все эти слова Кэролайн произнесла так, будто ни капли не сомневалась в их истинности. Она резко закрыла ноутбук, откинулась на спинку стула и устремила безнадежный взгляд в потолок.

– Блеск! Час от часу не легче, – вздохнула женщина.

Мэри с Крисом смотрели телевизор в другом углу. Похоже, слов дочери она не слышала. Кейти подошла к ним и села рядом. Ей показалось, что не стоило говорить о таком в открытую, но как с этим быть, девушка не знала.

– Подвинься, – сказала она брату.

Мальчишка попыхтел, но все же сдвинулся в сторону и дал ей место на диване рядом с Мэри. Они смотрели какой-то детектив про экстрасенса, который умел читать мысли людей и подсказывал полицейским, где спрятаны трупы.

– Я научусь читать чужие мысли, – объявил Крис.

– Можешь прочитать мои, если хочешь, – рассмеялась Мэри. – Потом мне расскажешь.

Кейти прижалась к ней. Бабушка была сильная и теплая.

По пути Мэри играла сама с собой в воспоминания. Сегодня ее тема была – «любовь».

Ей двенадцать лет, она сидит на вишневом дереве и подглядывает за парнем, который чинит свой велосипед. На ее волосы и платье сыплются лепестки цветов. Солнце взбирается вверх по стене дома. Она красит губы ярко-красной помадой.

Ей пятнадцать, и ей разрешено остаться на уличной вечеринке до полуночи. Это, конечно, не так здорово, как поехать в Лондон на фестиваль, но все же лучше, чем ничего. Мужчина обнимает ее за талию и раскручивает в танце. Он требует поцелуя, Мэри подставляет щеку, но Пэт отталкивает его и отряхивает платье сестры в тех местах, к которым прикасались руки ее партнера по танцу.

– Какая же ты… – восклицает Пэт с осуждением.

– Какая? – прищуривается Мэри, подбоченившись и выпятив подбородок.

«Какая же ты» – это стало привычной фразой, которую она слышала много лет.

Из нее никогда не получится ничего хорошего – в этом мнении, похоже, все были солидарны. Она слишком сильно привлекала к себе внимание мужчин, была слишком дерзкой, слишком языкастой и своенравной. Ей не стоило поручать никакую домашнюю работу. Она все ломала и разбивала. Совершенно не умела готовить. Не умела владеть собой. Возьмет ребенка на руки – уронит. Материнского инстинкта у нее не было ни капли.

А уж какие она высказывала нелепые идеи! Королевская Академия театрального искусства? Да она наверняка с ума сошла, если все еще думала о сцене! Отец скорее заставил бы ее рыбу из песка вылавливать, чем позволил бы своей драгоценной девочке его покинуть! Она была светом его очей, его сокровищем. Пэт не сомневалась, что отец против затеи с театром, и стоило ему начать колебаться, она качала указательным пальцем и напоминала ему, что от актрисы до проститутки – один шаг.

А это что за картина? Ах да. Мэри идет в школу секретарш, садится в автобус, и какой-то парень ей подмигивает. Мэри знает, что должна ответить скромной улыбкой, глядя себе под ноги, но вместо этого улыбается, глядя парню в глаза, и они оба не отводят взгляда друг от друга. На следующий день парень снова оказывается на остановке. То же подмигивание, та же улыбочка. Завязывается разговор. Мэри говорит ему, куда едет, а вечером парень поджидает ее у ворот: «Просто мимо проходил, какое совпадение!». Его глаза о чем-то говорят – и Мэри знает, о чем: о желании. И когда он спрашивает, не хочет ли она сходить на танцы вечером в субботу, ее сердце поет.

Это только с ней так? Или все женщины и девушки наделены подобным даром – чем-то жарким и стремительным, что притягивает к ним мужчин? Всегда ли она этим обладала? И следует ли ей так любить свой дар? Это похоже на искру, которая только и ждет, чтобы разгореться пламенем. И еще это ведь в каком-то смысле свобода, верно? Нечто такое, что принадлежит ей, что никогда не смогут отобрать отец и Пэт. И если уж ей суждено застрять в этом городишке, почему бы не сделать жизнь хоть капельку интереснее?

Мэри наблюдает за другими женщинами – за тем, как они сгибаются, когда шьют и вяжут, за усталыми глазами сестры, просматривающей квартирные счета. Она осмеливается поинтересоваться у замужних женщин, каково жить с мужчинами… в этом смысле. Соседка Джин говорит: «Две минуты удовольствия и целая жизнь боли». А Пэт добавляет: «Примерно так и есть».

Мэри откровенничает с девушкой на занятиях по машинописи. Та смеется и говорит: «У тебя такая чудная фигурка, Мэри, что мужики просто обязаны таращиться на тебя!».

Мэри задает вопрос своей подружке Одри, когда они стоят в очереди в «Рокси»: «Как думаешь, может, со мной что-то не так? Это же вроде болезни – постоянно думать про любовь?».

Одри хмурит брови и отвечает: «Будь поосторожнее. Можешь схлопотать дурную репутацию».

– Итак, миссис Тодд, – сказал мужчина, – вы знаете, зачем вы здесь?

Мэри опустила глаза и принялась вспоминать названия всех костей нижней конечности. Решила начать с плюсневых и дойти до бедренной, но ее размышления прервала женщина, сидевшая рядом. Женщина наклонилась и легонько похлопала ее по руке. Мэри почувствовала в этом прикосновении вибрацию собственного тела.

– Ты слышала? – спросила женщина. – Нужно сказать доктору, помнишь ли ты, зачем мы пришли.

В комнате исчезли все краски.

Если будешь разгадывать кроссворды, если будешь читать книги, перестанешь пользоваться алюминиевыми кастрюлями, удалишь из тела весь металл, если…

Мэри сглотнула подступивший к горлу ком, попыталась справиться с испугом и уставилась на женщину, пытаясь найти подсказку в ее лице. Незнакомка казалась очень строгой. Пучок на ее голове был скручен так туго, что напоминал спящую змею.

– Ты должна ответить на вопрос доктора, – повторила женщина.

– Почему бы тебе не ответить? – предложила Мэри.

Женщина нахмурилась.

– Думаю, доктор хочет услышать ответ от тебя.

Случилось что-то ужасное – Мэри чувствовала. Крик сорвался с ее губ, она словно бы выплюнула этот звук. На нее смотрели люди, мигал синий свет.

А теперь она здесь, в этой комнате, с мужчиной и женщиной, около письменного стола. Комната небольшая, залитая солнечным светом. За окном деревья с листьями величиной с раскрытую ладонь. Значит, лето.

Мужчина проговорил:

– Быть может, вы помните дорогу сюда, миссис Тодд? Вы приехали на машине или общественным транспортом?

Чуть подальше, у окна, на стуле сидела девочка. Не могло случиться ничего такого ужасного, если здесь позволили находиться ребенку. Мэри немного успокоилась. Она узнала эту девочку. Та сидела, подтянув коленки к подбородку, а на ногах у нее были громоздкие ботинки. Мэри дружелюбно помахала ей рукой. От ее присутствия стало спокойнее и приятнее.

Девочка помахала рукой в ответ и сказала:

– Мы ехали на машине, помнишь? Мама была за рулем, а мы с тобой сидели сзади.

Мужчина покачал указательным пальцем.

– Будет лучше, если мы дадим возможность твоей бабушке самой отвечать на вопросы.

Понятно. Не отвертишься.

– Хорошо, – кивнула Мэри, – что именно вас интересует, молодой человек? Зачем мы здесь или как сюда добрались?

Мужчина, похоже, задумался. Он пристально посмотрел на Мэри.

– Это клиника, где занимаются проблемами памяти, миссис Тодд.

– Конечно, – кивнула Мэри. – Как раз поэтому никто и не понимает, что тут происходит!

Девочка, сидевшая у окна, расхохоталась. Очень заразительно. Женщина не выдержала и улыбнулась.

– Позвольте, я вам кое-что объясню, – предложил мужчина. – Врач вашей дочери связался с нами. Она беспокоится из-за того, что у вас сложности с запоминанием.

У Мэри кровь застучала в висках.

– Врач Кэролайн?

– Да, – кивнула женщина. – И ты ходила со мной к моему врачу, помнишь?

Это была Кэролайн! Как странно, что она не узнала свою дочь.

Мужчина спросил:

– А вы сами как считаете, есть у вас проблемы с памятью, миссис Тодд?

– Никаких проблем.

Мужчина кивнул.

– Хорошо. Давайте посвятим следующие полчаса тестированию вашей памяти, хорошо? Кое-что обсудим и проверим, все ли работает так, как надо. – Он раскрыл папку, перебрал бумаги, вытащил листок и пробежался по нему глазами сверху вниз. – Итак, не могли бы вы немного рассказать о себе, миссис Тодд?

– Что вас интересует?

– Может быть, поговорим о вашем детстве? К примеру, есть ли у вас братья или сестры?

– У меня есть сестра. – Мэри скосила глаза на Кэролайн. Как неприлично – разговаривать с врачами тайком от нее! – Она может рассказать вам о Пэт. Они очень хорошо знают друг друга.

– Она намекает на тот факт, что ее сестра меня вырастила, – сказала Кэролайн. – Мать родила меня, будучи очень юной, и вместо нее меня воспитывали мои тетя и дядя. Своих детей у них не было.

– Ясное дело, не было, – хмыкнула Мэри. – Это ведь брак по расчету.

Кэролайн густо покраснела. Ха! Ну, так ей и надо.

– А я именно их считала своими родителями. О матери мне никто не рассказывал.

Мужчина опять покачал указательным пальцем и прижал его к губам. «Заткнись!» – вот что это означало. И поделом ей. Коварная какая. Предательница.

– А где вы родились? – спросил мужчина.

Ну, это совсем легкий вопрос.

– Я родилась, – ответила Мэри с непоколебимой уверенностью, – у моря.

Каждый день она чувствовала боль – так врезались острые края ракушек в ее ступни, когда она шла к воде. Каждый день она осознавала, что в жизни есть другие вещи, помимо веника, тряпок и экономии каждого пенни, и что мир состоит не только из отцовского дома и крошечного городка со скучными и незыблемыми правилами. На берегу было так много воды – столько, что она где-то далеко-далеко соединялась с небом. И слепая ярость моря помогала Мэри выживать.

– Море было прекрасным, – сказала она. – Посмотришь на горизонт – и можно прожить еще один день.

– В какой части страны?

– В мокрой и соленой.

Девочка снова рассмеялась.

– Если хочешь, я как-нибудь отвезу тебя туда, – улыбнулась ей Мэри.

Почему бы и нет? Они могли бы поехать на поезде, устроить пикник. Сняли бы туфли, побежали бы к морю, сели в лодку. Зажгли бы свечки и опустили их в воду – как тогда, давно, когда случилась беда с Пэт.

Мужчина, сидевший за письменным столом, кашлянул, перебирая бумаги.

– Вы знаете, какое сегодня число, миссис Тодд? – спросил он.

– Нет, – ответила Мэри. – А вы?

Мужчина встретился с ней взглядом. Его глаза сверкали. Это был хороший знак.

– Нет, если не посмотрю на часы.

– Вот именно! Ох уж мне эта молодежь со своими финтифлюшками!

Мэри ему польстила и хорошо понимала это. На вид мужчине было под шестьдесят. Морщины на лбу говорили о том, что его жизнь состоит из тревог, а темные тени под глазами намекали то ли на любовь к вину, то ли на то, что он подолгу читал ночью при плохом освещении. Но он был еще очень хорош собой, и лысина пока не наметилась…

– Как насчет даты рождения, миссис Тодд? Не могли бы вы ее назвать?

– Какую именно дату?

Врач явно смутился.

– У меня их две, – улыбнулась Мэри, надеясь разъяснить ситуацию. – Сначала была ужасная гроза над нашим домом. – Ба-бах! – Она хлопнула в ладоши, чтобы показать, как громко Пэт изображала гром, рассказывая историю появления Мэри на свет. – А вторая дата… Была ночь, совершенно ясная, никакого дождя. Но когда мой отец возвратился из паба и обнаружил у себя в доме ребенка, вот тут-то грозовые тучи и собрались – можете мне поверить…

Мужчина что-то записал на листке бумаги.

– Но он не виноват, – продолжала Мэри. – Отец возлагал на меня большие надежды, вот в чем беда, и он не знал, как быть. Нельзя же запереть мать с младенцем в угольном сарае, чтобы наказать их, верно? Так не наказывают. В общем, когда он закончил обзывать меня всеми жуткими словами, какие только есть на свете, он совсем перестал со мной разговаривать. Ни слова больше не говорил. Никогда. Вот ведь какой упрямец, да? Чтобы хоть как-то общаться, он оставлял мне короткие записки. – Старуха повернула голову к Кэролайн. – Ты помнишь эти записки?

Та покачала головой.

– Не думаю, что доктор хочет слушать твои рассказы. Ему нужно, чтобы ты отвечала на его вопросы.

Мужчина резко кивнул.

– Верно. Теперь я назову вам три слова, миссис Тодд, и потом попрошу их повторить. Готовы? Итак, яблоко, пенни, стол. А теперь повторите.

Глупость какая!

– Яблоко, пенни, стол.

– Очень хорошо. А теперь, будьте так добры, скажите мне, что это такое. – И врач показал Мэри то, чем он делал записи.

– Это приспособление для письма.

– Вы знаете, как оно называется?

– Письменная принадлежность.

– А это?

У Мэри в животе урчали чай и шоколадное печенье, которыми ее угостили до этой встречи. Как легко ее подкупили! Будь она проклята, ее дочь! Но теперь нужно было перехитрить этого мужчину.

– Скажите-ка мне, молодой человек, – проговорила Мэри, наклонившись к столу, чтобы лучше рассмотреть, – где вы раздобыли такой миленький галстук?

Кейти стояла у двери спальни, прижав ухо к холодному дереву. В комнате ее мать снова говорила по телефону.

– Я понимаю, – донесся до Кейти ее голос, – но наверняка и вы должны понять мою озабоченность. Тот социальный работник сказал мне, что это на одну ночь! На одну! А прошло уже около двух недель, и не видно ни конца ни края. Талон на компьютерную томографию у нее через две недели. Получается, что она проживет у меня больше месяца. Больше месяца! Одному Богу известно, как долго придется ждать результатов. Помимо всего прочего, мне придется организовывать похороны…

Потом стало тихо. Нет, не совсем тихо: было слышно какое-то ритмичное постукивание. Ручкой по колену? Или пальцем по столу?

– А если я вам скажу, что у меня больше нет сил? Что я не справляюсь? – снова заговорила Кэролайн. – Как вы тогда поступите?

Опять это постукивание. Звук, говоривший о нарастающем раздражении. Кейти уже несколько дней наблюдала, как ее мать становится все более нервной.

– Значит, государственные структуры будут вынуждены вмешаться и принять срочные меры только в том случае, если я решу вышвырнуть старуху на улицу? Нет, я вам не угрожаю, просто констатирую факты. Все теперь сводится ко мне, к моим ошибкам, а не к тому, что лучше для матери? Я превратилась в злобную дочь, которая бросила свою мать, и вы меня в этом укоряете? О, мне совершенно все равно, если вы так на это смотрите… Да, у меня есть ручка. Да, я вам очень благодарна. Пожалуйста, продолжайте.

Снова тишина. На этот раз Кэролайн явно что-то записывала.

– Хорошо, я позвоню по этому номеру и попрошу позвать Эйлин Томас. Она – менеджер дома престарелых, да?

Вздох. Торопливое «спасибо». Компьютерное кресло отъехало от стола по ковру.

– Что? – прошипела Кэролайн, и Кейти поняла, что вопрос адресован ей, хотя непонятно, как мать догадалась, что она стоит за дверью.

– Я не хотела тебе мешать, – пробормотала Кейти, открыв дверь.

– Тогда почему ты подслушивала?

Кейти почувствовала, что краснеет. Ей хотелось сказать: «Теперь это и моя комната тоже, забыла? Я имею право входить сюда!». Но тогда мама заявила бы, что ей тоже нелегко делить с Кейти комнату, но все они должны идти на жертвы, и дочь могла бы хоть на минуту оставить ее в покое.

– Я просто подумала зайти к тебе и рассказать, как прошел последний экзамен.

– О, Кейти, прости. – Кэролайн сняла очки и потерла кулаками глаза. – Я не забыла, правда. Я о тебе весь день думала. – Она снова надела очки и устало улыбнулась. – Расскажи мне все-все, в подробностях.

Чтобы мама осталась довольна, Кейти перечислила, какие выбрала вопросы и почему, а также сколько исписала страниц; сообщила, что все проверила самым старательным образом и закончила работать с некоторым запасом времени (но не слишком быстро, а то мама подумала бы, что она могла написать больше). Затем девушка добавила, что уверена в хорошем результате и очень рада тому, что экзамены наконец закончились.

– А что другие ученики говорили? – спросила Кэролайн. – Всем задание показалось таким легким?

– Какие другие?

– Ну, ты же довольно поздно вернулась. Как я понимаю, ты задержалась, потому что вы обсуждали экзамен?

Кейти кивнула.

– Да, я еще немножко побыла в школе. Большинство ребят считает, что я неплохо справилась.

Ей было слишком неловко сказать правду, что после экзамена она ни с кем не разговаривала. Просто пошла пешком, радуясь солнцу и тому, что все позади. Так хотелось праздника! Она даже осмелилась отправить сообщение Эсме, но ответа не получила. Твердо решив не расстраиваться по этому поводу, Кейти отправилась в торговый центр, купила себе двойной шоколадный маффин и большой стакан латте, села на скамейку и отпраздновала окончание экзаменов в гордом одиночестве. Только тогда, когда к ней подсела женщина с малышом в детском автомобильчике и завела разговор о клубе искусств для детишек младше пяти, Кейти вдруг ощутила себя ужасно жалкой – такой жалкой, что извинилась и ушла. Все остальные ребята, наверное, уже были в пабе или в парке, а ее не позвали. Она сидела в торговом центре, объедалась сладостями и болтала непонятно о чем с незнакомой женщиной.

А по пути домой она приняла решение. Благодаря любезности парней из математического класса у нее имелись все подробности насчет субботней вечеринки: ей пришло сообщение с адресом. Эсме никогда не пропускала такие мероприятия. Чтобы жизнь Кейти стала лучше, она должна была вернуть себе лучшую подругу. Расслабленная, веселая обстановка с большим количеством выпивки – лучшая возможность для этого.

Кейти села на край кровати, загнула край одеяла треугольником и разгладила.

– У меня есть предложение.

– Да? – удивилась Кэролайн. – Какое?

– Теперь, когда у меня закончились экзамены, почему бы мне несколько дней не присмотреть за Мэри?

Кэролайн подозрительно нахмурилась.

– Зачем тебе это нужно?

– Но ведь ты не можешь без конца не ходить на работу, а я не против побыть с бабушкой. Прогуляюсь с ней, посмотрю, где закончится наш поход.

– Но зачем?!

– Ты же слышала, что сказал врач в клинике. Ей не стоит запрещать гулять. У него сложилось впечатление, будто она разыскивает что-то из своего прошлого. Если пойду с ней, может, сумею помочь ей вспомнить. Это нечто наподобие эксперимента, как у Павлова, понимаешь? Надо посмотреть, будет ли реакция в ответ на стимуляцию. Думаю, это очень познавательно.

Кейти улыбнулась, чтобы разрядить обстановку. Но мать не поддавалась на уговоры. Более того, Кэролайн явно была возмущена.

– Может быть, она хочет к морю? – предположила Кэйти.

– К морю! – фыркнула ее мать с таким видом, словно речь шла о самом ужасном месте на земле.

– Ну, Мэри же выросла там. Я могла бы отвезти ее на побережье на автобусе. Я несколько раз говорила с ней об этом. Она очень хочет. Ты можешь звонить и разговаривать, с кем надо, в спокойной обстановке, или выйти на работу… или чем там тебе нужно заниматься. А за это ты позволишь мне сходить на вечеринку, про которую я тебе говорила.

– То, что экзамены закончились, еще не означает, что это финал, Кейти. Предстоят дни открытых дверей и летние курсы перед поступлением в университет. Мы должны начать работу над твоим резюме.

– Но это резюме я должна написать сама.

– А опыт работы? Разве этот вопрос решен?

– Знаешь, я тут подумала, что присмотр за Мэри мог бы сгодиться как опыт работы. Я уже спрашивала в школе, и мне сказали, это подходит.

– Глупость какая! Нельзя же написать об уходе за бабушкой в своем резюме! Вы с ней только болтаете.

– А мне нравится с ней болтать.

– Подумай о том, насколько выгоднее в твоем заявлении о поступлении выглядела бы профессиональная занятость.

– Но я могла бы сразу не поступать. Можно же пропустить год.

– И чем заниматься?

– Не знаю. Поездить по миру…

– Что? Нет! Господи, это просто кошмар какой-то.

Кэролайн встала, прошла мимо Кейти к двери, открыла ее нараспашку и, громко ступая, пошла вниз по лестнице. Кейти поплелась за ней.

Мэри стояла у окна и смотрела во двор. Когда Кэролайн и Кейти вошли в гостиную, она обернулась к ним с радостным выражением лица.

– Такая чудесная погода!

– Поедем на море? – спросила девочка.

Мэри просияла, глядя на Кейти:

– Конечно! Мне надеть пальто?

– Никуда ты не поедешь! – заявила Кэролайн.

– Но это очень важно, – простонала Мэри.

Кэролайн в отчаянии покачала головой.

– Ничего подобного. Важнее всего то, что ты всем докучаешь! – Она резким движением сняла очки и начала тереть кулаками глаза, став похожей на беззвучно плачущего ребенка. – Никто не поедет к морю. Никто не будет путешествовать по миру. А теперь мне нужно сделать еще несколько звонков, поэтому я прошу вас посидеть спокойно и прекратить быть такими настырными.

Кейти вывела Мэри на балкон. Мать осталась в гостиной, и дочь закрыла дверь перед ее носом.

– Как она нас назвала? – спросила Мэри, когда Кейти раскладывала шезлонг.

– Настырными.

– Как думаешь, что она хотела этим сказать?

– Думаю, ей не нравится, что мы обе чего-то хотим. Это ее раздражает.

– Я действительно чего-то хочу, – согласилась Мэри, печально улыбнувшись. – Беда в том, что я забываю, чего именно.

Наверное, это по-настоящему страшно, когда память уходит из твоей головы, но Мэри пока еще умудрялась смотреть на это с юмором. На Кейти нахлынула волна любви к ней… А затем еще одна волна – злости на мать.

– Давай кое-что запишем в блокноте, Мэри. Например, имена всех твоих бойфрендов. А потом давай запишем все места, где ты с ними бывала, все окна, из которых ты вылезала, все страны, которые объездила за свою жизнь, а потом, если ты забудешь, я буду рассказывать тебе об этом.

Какое-то время было очень весело, но Мэри устала и довольно скоро заснула. Кейти крадучись пробралась наверх, чтобы избежать разговоров про летние подготовительные курсы.

Ее спальня начала походить на галерею из-за развешанных по стенам фотографий старых кинозвезд. Этим самым она надеялась отвлечь внимание от записок Джека – Кэролайн, похоже, их просто ненавидела.

– Прошу прощения, дамы, – проговорила Кейти, отколов булавки и передвинув фотографии дальше к краям стены. Совсем избавляться от них она не хотела, ей нравились эти нежные, но решительные лица.

Затем Кейти достала из ящика письменного стола пачку Blu Tack[8] и несколько листов бумаги формата А4. На каждом она написала по одной гигантской букве и раскрасила в разные цвета, так что получилось «СЕМЬЯ МЭРИ». Буквы Кейти прикрепила под самым потолком как транспарант, а прямо под ними разместила все записки от Джека, в том числе и небольшую карикатурную картинку. «Пусть висят по центру, – решила она. – Мне все равно, что подумает мама».

Но даже несмотря на надпись, получалось немного пусто, поэтому девочка достала фотоальбом, который отец сделал для нее к десятому дню рождения. Выбрала по одной фотографии с собой, Крисом, мамой и папой и прикрепила их ровным маленьким рядом. Оставалось раздобыть где-то снимки Мэри и ее мужа – тогда можно было изобразить некое подобие рисунка, сделанного Джеком. Но пока предстояло довольствоваться этим.

Потом Кейти полчаса выбирала фотографии в своем телефоне, распечатывала их и прикрепляла к стене. Таунхаус, где Мэри стучала в чью-то дверь, столики на улице около кафе, которое ей так понравилось… Если уж Кэролайн решила не выпускать бабушку из квартиры, то Кейти принесет весь мир сюда.

Через полчаса в комнату, постучавшись, вошла Кэролайн. Она тихо проскользнула, закрыла за собой дверь и посмотрела на Кейти, прикусив губу.

– Что случилось, мам?

– Мне позвонили с работы. Хотят, чтобы я завтра встретилась с клиентом.

– Вот и хорошо. Я пригляжу за Мэри. Я же сказала, что беру это на себя.

– Но я не желаю, чтобы ты с ней куда-то ездила. Я не смогу сосредоточиться на работе, если буду все время за вас беспокоиться.

Мама во всей красе. Ей нужна была помощь, но на ее условиях.

– Ну… я весь день дома торчать не буду. На это можешь не рассчитывать.

– Да нет, я думала, что вы посидите недалеко от дома на скамейке. Может быть, ты походишь с ней по ближайшим магазинам. Это годится? Но никаких автобусов и поездов. Ни шагу из Бишема.

На мгновение у Кейти мелькнула мысль отказаться, потому что этот вариант ей совершенно не понравился. Она хотела выяснить, куда Мэри так стремилась попасть каждое утро. Уж точно не к ближайшей скамейке. Разве врач в клинике не объяснил, что люди начинают сильно нервничать, если не получают то, чего хотят?

Но ничего такого Кейти не сказала, потому что в данный момент ей предлагали сделку, и неплохую.

– И тогда я смогу пойти на вечеринку? – спросила она.

Мать вздохнула.

– Я должна поговорить с родителями этого мальчика.

– Ни за что! Так никто не поступает!

– Я хочу узнать, будут ли они дома. Кроме того, нужно спросить про алкоголь.

– Что про алкоголь?

– Там будет спиртное?

– Конечно, будет, но это вовсе не значит, что я собираюсь его пить.

– В общем, это мое условие, нравится оно тебе или нет.

– Я буду выглядеть полной идиоткой, если ты позвонишь родителям этого парня. Гарантирую: больше такого никто не сделает.

– Ну, может быть, другие родители не заботятся о своих детях так, как я о тебе.

Кейти разозлилась. Это была не забота, а удушение!

– А знаешь что? Забудь про это. На самом деле я не смогу завтра присмотреть за Мэри. У меня свои планы.

Кэролайн нахмурилась:

– Какие планы?

Поскольку это была абсолютная ложь, Кейти промолчала, только пожав плечами.

– Я тебе заплачу. Я не ждала, что ты будешь заниматься этим просто так. Двадцать фунтов достаточно?

Кейти повертела во рту слова. Иногда она играла в такую игру – прикидывала, как это будет, если кое-что произнести вслух. Ну, например, «нет», «ни за что» или «ты что, не понимаешь?». Деньги не превращают необходимость сидеть в четырех стенах во что-то более привлекательное.

– Не смотри на меня так, – попросила Кэролайн. – Между прочим, ты сама это предложила.

Она прошла по лестничной площадке в свою комнату, достала сумочку и принялась в ней рыться. А когда вытащила кошелек и стала перебирать банкноты, Кейти почувствовала себя странно. Ей даже стало жаль мать. Она выглядела такой несчастной…

– Вот, держи. Оплата авансом.

На долю секунды их пальцы соприкоснулись.

– Ты была права. Мне нужно вернуться на работу. Я говорила с тобой слишком резко, прости. Мне нужно организовать показы, назначить встречи. Я, конечно, могу и не наверстать упущенное, но хотя бы покажусь на работе, а это уже много значит. Не хочу, чтобы коллеги в мое отсутствие растащили всех клиентов! – Кэролайн рассмеялась, наклонилась и на секунду положила голову на плечо дочери. Это было настолько непривычно, что Кейти замерла. – Если завтра все пройдет хорошо, то, может быть, ты сумеешь взять на себя четверг и еще дня два на следующей неделе? – Кэролайн села на кровать. – А потом она исчезнет, даю слово, и наша жизнь вернется в нормальное русло.

Сегодня тема для игры в воспоминания была «мужчины».

Мэри мало-помалу добралась до двенадцати, и это неплохой результат. Дважды она повторила только одно имя – «Роберт», но он того заслуживал, поскольку был ее первым мужчиной. Правда, эти раздумья наводили Мэри на мысль о ребенке. А раздумья о ребенке приводили к мысли о Пэт. Она старалась придерживаться темы игры, но вспоминала только о плохом – например, о том, как сердито шипела на нее сестра: «Ну, допрыгалась, Мэри. Тебе скоро рожать, а ты никому ни слова не сказала. На этот раз отец тебе не поможет».

Красавчик Роберт Гибсон, приехавший поработать по контракту в железнодорожном депо в Гексхэме, – Мэри познакомилась с ним на пляже. Она замечталась, глядя на волны, а он просто-напросто положил свое пальто на песок и сел рядом с ней.

Они очень долго разговаривали, глядя на отлив, а ведь ей нужно было вернуться домой еще несколько часов назад. Мэри понимала, что Пэт с ума сойдет от волнения, но уходить совсем не хотелось.

После первой встречи они виделись каждый день. Почему бы и нет? Что в этом плохого? Роберт встречал ее на углу после окончания занятий на секретарских курсах, они шли в бухту, смотрели на корабли или бродили по берегу. Как-то раз вечером Роберт взял напрокат машину, и они пошли в «Тиффани»: там он был лучшим танцором, но танцевать хотел только с Мэри. Он сказал ей, что никогда в жизни не думал, что встретит девушку вроде нее в таком захолустье. И добавил, что она его трогает.

А в другой раз он пригласил Мэри к себе в трейлер и угостил ее тостом с сардинами. Все было очень прилично. Ничего не случилось. Но беда в том, что Мэри хотелось, чтобы случилось. Потому что уж если у нее сложились с мужчиной такие отношения, то разве не должно что-то измениться в ее жизни?

Ох, лучше бы она не уговаривала Мэри пойти в то кафе. Или пусть там было бы закрыто, чтобы запах свежих пирожных не казался таким манящим. Или же Кейти стоило постараться и уговорить маму разрешить им с Мэри сесть на автобус и поехать к морю.

Было множество разных вариантов, которые позволили бы избежать встречи с Симоной Уильямс из группы 13Е, про которую ходили такие ужасные слухи.

Симона, стоявшая за стойкой около кофемашины, обернулась, посмотрела на Кейти и озадаченно нахмурила брови.

– Я же тебя знаю, да?

Это было любимое кафе Мэри. Каждый день на этой неделе они заходили сюда и ни разу не видели Симону Уильямс в роли официантки. Кейти попыталась взять меню и выйти за дверь, чтобы не разговаривать с ней. Нужно было уговорить Мэри уйти отсюда немедленно!

Но девушка не унималась:

– Нет, правда, откуда я тебя знаю?

Кейти покачала головой. Она хотела сказать: «Ни разу тебя не видела», но с ее губ сорвался только неслышный шепот. Щеки вспыхнули румянцем, сердце бешено заколотилось.

Она многое променяла бы, чтобы не стоять сейчас здесь: например, месяц своей жизни (согласилась бы на полную учебную нагрузку вместо одного пристального взгляда этой девицы), или прожила бы все лето в шкуре своего брата (наверное, трудно представить себе школу хуже, чем Вудхейвен) или даже несколько часов могла бы побыть в роли Мэри, бесцельно менявшей местами солонку и перечницу на столике около окна кафе. Что угодно, лишь бы спрятаться от глаз Симоны, которая вот-вот ее узнает.

Представлять себе можно было что угодно, но суровая правда жизни заключалась в том, что она – Кейти Бакстер, две минуты назад из этого кафе доносился фантастический запах кофе, а снаружи стояло много свободных столиков, и Кейти знала, что Мэри скоро захочет выкурить утреннюю сигарету. Именно поэтому она попросила бабушку выбрать понравившееся место, а сама направилась к стойке, раскрыла рот и громко спросила:

– Какие у вас сегодня пирожные?

В этот момент Симона Уильямс обернулась. И теперь в ее глазах сверкали холодные огоньки.

– Ты же зависаешь с теми дурами, да?

Сглотни ком, сдавивший горло. Прекрати выглядеть такой испуганной, постарайся посмотреть ей в глаза.

– Я учусь в одной школе с тобой.

– Да, но еще ты дружишь с теми идиотками.

Симона швырнула Кейти меню и отвернулась к кофемашине.

Все могло быть по-другому. Но в висках стучала кровь, а щеки Кейти горели от стыда, когда она шла обратно, к Мэри, и с этим ничего не удавалось сделать.

– Пирожные сегодня неважные, – сказала она бабушке. – Давай пойдем в другое кафе.

Мэри покачала головой и взяла меню.

– Мне тут нравится.

– А мне нет. Давай пойдем домой.

– Ты иди. А я есть хочу.

Кейти вздохнула, подняла с пола кардиган Мэри, повесила на спинку стула и положила ее сумочку так, чтобы она была на виду. Девушка всеми силами пыталась придать себе деловой и спокойный вид. Мало-помалу сердце стало биться спокойнее. Наконец она села на стул, повернутый к окну, и, скрестив пальцы, помолилась о том, чтобы Мэри не принялась петь, набивать карманы кубиками сахара или спрашивать у парочек за соседним столом, нельзя ли взять кусок пиццы, который они явно доедать не хотят. За последнюю неделю Мэри не раз проделывала нечто подобное. Почему сегодня должно быть иначе?

– Интересно, – задумчиво проговорила Мэри, – что это за «вяленая курица». Раньше такого никогда не предлагали.

Кейти показала Мэри меню. Картинки с изображением пасты, бургеров и тарелок с горами дымящегося риса и карри начали расплываться перед ее глазами. Девушке стало нехорошо. Ничего не хотелось. Не надо ей было напрашиваться на роль сиделки Мэри. Все эти дни заботы о бабушке ради одной вечеринки – несправедливая сделка!

Мэри нетерпеливо обернулась.

– Где же люди, которые тут работают?

За стойкой – вот где. И не обращают на них внимания. Если бы Кейти отодвинула свой стул немного назад, она бы увидела, что Симона болтает с другой официанткой, женщиной постарше. Ее звали Энджи, и обычно их обслуживала именно она. Они обе хохотали, будто вокруг не было ожидавших обслуживания посетителей. Кейти не видела лица Симоны – только изгиб ее шеи и оголенное плечо.

– Поскорее, леди!

Мэри постучала по окну костяшками пальцев.

Обе официантки обернулись и посмотрели на Кейти так, будто это она постучала в окно, проявив такую наглость и напомнив им, что они – всего лишь слуги. Симона нахмурилась, вытерла руки фартуком и зашагала к двери. Когда она рывком открыла дверь, Кейти заметила темный завиток волос у нее под мышкой.

– В чем дело?

– Мы могли бы сделать заказ?

– Я занята.

Симона вернулась в кафе и хлопнула дверью. Через пару минут вышла Энджи. Она лучисто улыбнулась Мэри, но при этом взяла со стола меню Кейти с таким брезгливым видом, словно могла чем-то заразиться, и сунула под мышку.

– Ну, что вы желаете сегодня? – холодно поинтересовалась она.

Кейти заказала еду самым тихим голосом, каким только могла говорить, а потом отвела взгляд и стала рассматривать автобусную остановку. Что угодно, лишь бы не выглядеть дурой, которая «зависает с идиотками».

Мэри быстро пробежалась по своему меню.

– А где мороженое?

– Вы меня вчера об этом спрашивали, дорогуша. В морозилке есть леденцы для детишек, а если вам хочется сладкого – закажите пирожные.

Ожидая решения Мэри, Энджи вытерла стол голубой клетчатой тряпочкой. Она прошла так близко от Кейти, что на девушку пахнуло духами и дезинфицирующим средством, которым была пропитана тряпка.

Кейти сидела у окна и смотрела на птиц, собравшихся около мусорного бака. Ей нравилось то, как они склоняют головки набок, словно бы размышляя, не податься ли в другое место, когда это сделать – сейчас или потом, и какой выбрать маршрут. Как жаль, что она не могла поменять целый день своей жизни на то, чтобы хоть десять минут побыть птичкой! За десять минут – если лететь быстро, – она добралась бы до дома.

Мэри долго думала, но в итоге заказала шоколадный торт, и Энджи ушла.

Кейти вытащила из сумочки блокнот, надеясь, что будет выглядеть так, словно пишет роман. По крайней мере, тогда Симона поймет, что Кейти умнее, чем она думает.

– Хм… – проговорила Мэри и провела рукой по обложке блокнота. – Что это?

– Наша книга.

– Наша?

– Твои рассказы.

Мэри рассмеялась.

– Я рассказываю интересные вещи?

– Очень! А я их записываю, чтобы ты могла вспоминать.

– Дневник? – Мэри небрежно махнула рукой. – Моя сестра каждый день исписывала несколько страниц в своем дневнике… кто ей что сказал, в общем море жалоб на весь мир. Пэт отдавала ему столько сил, что у нее не оставалось времени жить. Какой же смысл тогда в такой книге?

– Это не то, что ты думаешь. Блокнот нужен нам, чтобы у тебя стало получше с памятью.

– Дай-ка мне взглянуть.

Кейти протянула бабушке блокнот и рискнула бросить взгляд в окно, пока Мэри перелистывала страницы. «Интересно, – гадала она, – это будет очень неприлично, если мы встанем и уйдем до того, как нам принесут еду?»

– Тут целый список бойфрендов, – отметила Мэри. – Это твои?

– Нет, не мои. Твои.

Мэри покачала головой:

– Не будь такой ханжой.

– Мы составили список того, что для тебя важно. Посмотри: здесь Джин, ваша соседка, а вот тут – ее сын Норман.

– Ах… – вздохнула Мэри и любовно похлопала по страничке. – Я с ним столько раз целовалась… А это кто? – спросила она, глядя на надпись «подмигивающий мужчина в автобусе».

– Он приглашал тебя на танцы. Ты не смогла вспомнить, как его зовут.

– Джон Фартинг. Конечно же я помню его имя. Он работал на лодках. – Мэри протянула Кейти блокнот. – Я попала в ужасную передрягу, когда он провожал меня домой. Отец не сдержался. Прямо сразу запер меня в угольном сарае.

– Неужели правда?

– Чистая. Но оно того стоило. – Мэри довольно улыбнулась. – Джон Фартинг целовался просто потрясающе.

Кейти взяла ручку и записала на полях: «Джон».

– Но потом Пэт меня выпустила. Она меня всегда выпускала. Ой, мне было так жаль ее. Она ведь просто хотела спокойной жизни – чтобы отец не ругался, чтобы я перестала сбегать на танцы… А что это ты записываешь?

– Все, что ты говоришь. Ты против?

– Да нет, я просто польщена. Продолжай.

У Кейти возникло странное чувство. Может быть, она посягнула на свободу частной жизни? И могла ли Мэри теоретически быть способна дать разрешение на эти записи?

– Запиши-ка вот что. – Мэри наклонилась к столу и зашептала: – «Радость – это подарки, разбросанные тут и там. Кто найдет – тому и радость». Знаешь, кто это сказал?

– Понятия не имею.

– И я тоже! – Мэри рассмеялась. – Спросим у Джека, когда он вернется, да?

– Вернется откуда?

– Из туалета. Он же только что прошел мимо нас. Ты его разве не видела?

Кейти хотелось сказать: «Да, Мэри, я его видела, и ты не сумасшедшая». Интересно, была бы от этого польза?

Мама всегда считала, что важнее всего – реальность, именно поэтому она то и дело напоминала Мэри о том, что у нее потеря памяти, а Джек умер. Кейти же склонялась к тому, что проще и легче соглашаться с Мэри. Джек в туалете? Почему бы и нет? Мэри вылезала из окна и спускалась по водосточной трубе? Отлично.

От путешествий во времени мир становился интереснее. Если бы Кейти знала, как это сделать, она вернулась бы на две недели назад – в тот день, когда вышла из школы после экзамена по математике. Тогда она не стала бы подходить к Эсме с ее свитой, а перелезла бы через забор рядом с учительской автостоянкой и ушла незамеченной. По крайней мере, тогда она не посмеялась бы с теми девицами над Симоной и не сидела бы теперь здесь, не зная, куда деться от стыда.

Она отважилась еще раз посмотреть через окно в кафе и попробовала представить себе, как подходит к Симоне и просит прощения. Девушка стояла у столика, где сидела улыбчивая пара. Она записала их заказ в блокнот, забрала меню, вернулась за стойку и скрылась из виду.

Кейти вздохнула и стала листать блокнот. Истории накапливались. Вот рассказ про то, как отец Мэри принес домой отрез красивого шелка. А вот – описание того дня, когда Мэри сидела на берегу, о чем-то мечтая, и вот-вот должна была познакомиться с Робертом. А это – самая страшная история. Про то, как Мэри рожала в своей спальне, а Пэт взяла на себя роль акушерки. Ведь могло случиться все что угодно!

Мэри постучала пальцем по столу.

– Я закажу «Славу никербокера»[9].

– Ты только что заказала шоколадный торт.

– Это для Кэролайн. Она обожает «Славу никербокера».

– Мама? Сомневаюсь.

– Знаешь что? Я позову ту миленькую официантку.

– Нет, Мэри, больше не стучи по окну, пожалуйста. К тому же они тут все равно не делают мороженое, она же тебе сказала. Если хочешь, я найду рецепт в интернете и попробуем приготовить этот десерт сами. Я прямо сейчас найду. Вот, смотри, уже ищу. Это он на картинке? Мороженое, фрукты, взбитые сливки, джем и вишни?

Мэри радостно захлопала в ладоши.

– Как здорово! Ты только посмотри! Это же такая вкуснятина!

Кейти сохранила страничку в «Избранном», несмотря на то что ей грозила бы серьезная выволочка, если бы она купила и принесла домой все эти ингредиенты. Мать еще смирилась бы со смузи, с пригоршней ягод, с обезжиренным йогуртом, но только не с этой калорийной монструозностью. Мама и бабушка были фантастически противоположными людьми – просто с ума сойти. Мэри, пожалуй, вытащила бы фрукты из бокала и отложила в сторонку, как слишком здоровый продукт. А вишенку бы съела, потому что привыкла плеваться косточками в детстве. Кейти тоже любила вишни. Бывало, она вешала две на ухо, как будто это серьги с драгоценными камнями.

Было приятно любить вишни вместе с Мэри. Кейти нарисовала вверху страницы ягоду, затем пририсовала к ней стебелек и два листочка.

Симона взяла серебристыми щипцами кусок торта, положила на тарелку, быстро поставила ее на поднос и повернулась к кофемашине. Кейти поймала себя на том, что разглядывает спину Симоны, ее волосы, изгиб шеи…

Господи, да что же с ней такое? Глупости какие! Она вытащила красную ручку и раскрасила вишенку.

Мэри нетерпеливо смотрела на дверь кафе. Наконец она открылась.

– А… вот и еда.

Нет, нет! Кейти не в силах была ни смотреть, ни говорить, ни тем более есть. Ее щеки пылали жаром, когда Симона подошла и поставила поднос на край стола. Она указала на блокнот.

– Может, уберешь?

Кейти резко захлопнула его, завозилась с крепежной резинкой, ручками и сумкой, пытаясь поскорее освободить место. Симона осторожно поставила на стол тарелку с тортом и кофе для Мэри.

Та практически набросилась на десерт.

– Можно я скажу, что торт выглядит восхитительно?

– Конечно, можно. Спасибо.

Симона положила на стол салфетки и столовые приборы.

Сердце Кейти билось так громко, что она не сомневалась: Симона это слышит. Нужно было что-то сказать. Хоть что-то…

– Вы тут хозяйка? – спросила Мэри, ломая торт пальцами.

– К сожалению, нет. Я бы тогда повысила себе зарплату.

Мэри расхохоталась в ответ на шутку, и Симона засмеялась в ответ, однако тут же умолкла, поставив перед Кейти тарелку с булочкой.

– Вот. Смотри не поперхнись, – хмыкнула она.

Сейчас или никогда. Кейти дерзнула поднять голову.

– Могу я кое-что сказать?

– Шутишь, да?

Симона огляделась по сторонам с таким видом, словно где-то под столиками могли прятаться Эсме и ее приспешницы.

– Они мне не подруги. Я с ними едва знакома… – Прозвучало не очень: Кейти словно бы пыталась оправдаться, но как еще объясниться, она не знала. – Я шла с экзамена по математике, и они оказались на моем пути. Я не знала, что Эми наговорит тебе столько гадостей.

Симона прищурилась:

– Но ты же смеялась вместе с ними.

– Извини. Я не хотела.

– Вот как? Ты не хотела? Не виновата, значит? Твои подружки – законченные сволочи, а ты просто мимо проходила. – Симона взяла со стола поднос. – Рада, что мы это выяснили.

– Извини.

– Я тебя и в первый раз услышала. Будем надеяться, у тебя полегчало на душе.

Глаза Кейти защипало от слез. Она чувствовала себя маленькой и глупой. Симона ушла внутрь, а Кейти осталась за столиком. Рядом с ней лежала булочка и стоял ароматный кофе, но она ничего не хотела. Только оказаться дома, лечь в постель и спрятаться. Она повернулась к окну спиной. Ей хотелось содрать с себя лицо и надеть чье-то другое.

Мэри ела быстро, так, будто несколько дней голодала, и каждый раз, проглотив кусочек торта, блаженно вздыхала. Она вся перемазалась шоколадом, попало на стол и даже на ее кардиган. А когда она бросила сахар в кофе (три куска!), то забрызгала ладонь и вытерла руку об юбку.

Люди не совершали храбрых поступков. По крайней мере, те, с которыми была знакома Кейти. Трусом был ее отец. Он врал и не говорил, что у него есть подружка. Струсила Мэри, когда отдала сестре своего ребенка. Мать переживала по любому поводу и боялась почти всего на свете. А сама Кейти… что ж, было ясно, что она тоже унаследовала ген трусости, потому что попросить прощения надо было иначе – громко и более внятно.

Храбрым в ее семье был только Крис. Впрочем, его вынудили. Без вариантов.

– Замечательно, – объявила Мэри, отодвинув тарелку и радостно подставив лицо солнцу. – Еще бы столько же съела.

– Почему ты бросила своего ребенка? – спросила у нее Кейти.

Мэри приоткрыла один глаз и нахмурилась. Похоже, это было ее больное место.

– А я бросила?

– Да, ты оставила малютку со своей сестрой и исчезла.

– Но мне же велели так сделать, разве нет?

– Не виновата, значит?

Кейти понимала, что разговаривает грубо. Она бросала Мэри слова Симоны, чтобы избавиться от противной боли в груди, но не могла остановиться.

– Когда ты появилась опять, маме было девять. Почему ты так поступила с ней?

– Неужели столько лет прошло?

– Она думала, что ее мама – Пэт. Представь, в каком она была шоке, когда откуда ни возьмись появилась ты и сказала правду.

– Уверена, все совсем не так.

У Мэри был такой ошарашенный вид, что Кейти сразу стало жалко ее. Она придвинула к старухе тарелку с булочкой, чтобы загладить вину. Мэри клюнула на сладкое, как обычно, но Кейти чувствовала себя отвратительно.

Она снова вытащила блокнот, перевернула и его и начала новую страницу – последнюю. Под заголовком «Рассказы Кейти» она написала: «Больше никогда не приходи в это кафе! Все остальные поездки – ТОЛЬКО ЗА ГОРОД!».

Хватит вести себя по-идиотски.

Хватит быть трусихой.

Хватит психовать.

Она писала эти слова и чувствовала, будто на странице гремят маленькие взрывы.

Верни Эсме. Купи новую одежду. Заведи бойфренда. Срази ВСЕХ парней наповал на завтрашней вечеринке. Рискни, и пусть хоть что-то ПРОИСХОДИТ!

Тушь для ресниц, помада, тональная пудра и тени для глаз. Внутри, конечно, была все та же Кейти, но снаружи никто бы этого не заметил. Девочка выглядела совершенно иначе, когда улыбалась своему отражению в зеркале. Она распустила волосы, они сверкали красноватым золотом, и это прекрасно смотрелось на фоне платья, ткань которого сочетала в себе оттенки зеленого, черного и еще множества других цветов, которые начинали переливаться, когда на них падал свет.

– Тебе, для вечеринки, – сказала Мэри, достав платье из своей дорожной сумки. – Разбей пару-тройку сердец.

Когда Мэри настояла на том, чтобы забрать из ее прежнего дома «платье для поцелуев», Кейти думала, что речь идет о какой-нибудь изъеденной молью тряпке, но никак не могла предположить, что это окажется винтажный шелк. И уж тем более, что Мэри позволит ей надеть это платье. А еще – что оно сядет как влитое.

Может быть, платье наделено способностью трансформироваться? Может, оно подарит Кейти уверенность в себе, чтобы она могла болтать с одноклассниками, флиртовать, танцевать, как самый обычный человек? Ей бы не помешало хоть на вечер превратиться в экстраверта. К тому же в таком платье явно можно было очаровать парней.

Стук в дверь.

– Такси подъехало.

Матери пришлось смириться с вечеринкой. Кейти в последний раз улыбнулась себе в зеркале.

– Тебе идет это платье, – отметила Кэролайн. – Я его раньше не видела.

Кейти хотелось ответить: «Это платье Мэри», но скажи она об этом, мама сразу изменила бы свое мнение о том, что оно ей идет. Девушка молча кивнула, но тут же вспомнила, что мать видела, как Мэри разыскивала это платье в своем доме, так что ее фраза запросто могла быть проверкой.

– Мэри привезла его с собой. Думаю, это то самое, которое для нее сшила Пэт.

Мать мельком взглянула на Кейти.

– Забавно, как вы хорошо ладите.

Кейти переступила с ноги на ногу. Она чувствовала себя виноватой, хотя, по идее, мама должна была радоваться тому, что они с Мэри поладили. Разве ей не стало легче на душе?

Кэролайн рылась в сумочке в поисках денег на такси.

– Можешь сказать мне адрес, где ты будешь?

– Доеду – отправлю тебе сообщение.

– А если забудешь?

– Не забуду.

– Да. И попроси таксиста, чтобы он показал тебе свои права. – Кэролайн вручила Кейти двадцать фунтов и остановилась на пороге гостиной, глядя, как дочка надевает куртку. – Ты только на вечеринку, да?

– А куда еще?

У матери был на удивление смущенный и грустный вид.

– Не знаю.

Кейти вошла в гостиную, чтобы попрощаться с Крисом и Мэри. Они смотрели канал «Природа». Обезьяна в штанах и футболке палкой разбивала окна в доме.

– Ему не нравится тут жить, – заключил Крис, не отрывая глаз от экрана. – Он хочет вернуться туда, откуда он родом.

Обезьяна погналась за женщиной по автостоянке, и Мэри захлопала в ладоши.

– Беги, девочка, беги!

Кейти наклонилась и поцеловала ее.

– Ухожу на вечеринку.

– Замечательно.

– Я в твоем платье.

Мэри отмахнулась от нее – дескать, не загораживай экран.

– Удачи!

Кэролайн стояла у входной двери, и ее взгляд был полон сомнений. Она считала, что мир кишит мошенниками, пьяницами, насильниками и маньяками с тесаками и ножами.

– Пожалуйста, будь осторожна, Кейти.

– Я увернусь от всех пуль, обещаю.

– Не смейся. Это опасный мир.

– Это всего-навсего вечеринка, мам. Просто будет весело.

Пугливость определенно бывает врожденной. Но сегодня Кейти собиралась от нее избавиться. Она вызвала лифт, хотя мать наверняка переживала бы и из-за этого – а вдруг трос оборвется, или двери заклинит, или кто-нибудь войдет в кабину с ножом и зловещей ухмылкой… Выйдя из кабины, она запрокинула голову и помахала матери рукой. Ком, сдавливающий горло, почти исчез. Кейти открыла дверь подъезда.

Случилось нечто жизненно важное, и оно ускользало из памяти Мэри, как юркая рыба. Нет, не рыбка – это было больше похоже на кусочек какого-то фрукта, который никак не можешь выловить ложкой со дна пиалы.

Старуха стояла под солнцем и никак не могла понять, что к чему. Это же церковь вдалеке, да? Обрамленный аркой вход, а над ним – витражное окно. Она на чьей-то свадьбе? Чуть раньше звучало пение и еще пронзительный звук тростниковой дудочки. Черные дрозды, сады, рассветы – все смешалось, и Мэри ровным счетом ничего не понимала.

Она огляделась по сторонам, поискала глазами девочку. Девочка часто знала ответы на вопросы. А… вот и она, стоит рядом со своей матерью, братом и какими-то унылого вида джентльменами в черном. Черные костюмы, черные туфли. Один мужчина – в плаще с капюшоном, – похоже, был главным. Он вытянул руку, в которой держал тарелку, и сказал:

– Все, кто желает, может подойти.

А потом ненадолго вернулась память. Она словно бы дрогнула, как это бывает с солнечными лучами, пробивающимися сквозь листву, и тут же угасла. «Такое со мной уже происходило», – подумала Мэри, но тут ее отвлек ангел, стоящий на страже на постаменте рядом с ней.

– Здравствуй, – сказала ему Мэри. – Какой же ты красивый!

Ангел стоял, накрывшись крыльями, будто хитоном. На его губах играла спокойная улыбка. Он смотрел на Мэри с любопытством – кажется, видел ее впервые.

– Надо же, – удивилась Мэри. – Ты весь из мышц и перьев!

Она подумала, как было бы чудесно, если бы ангел раскрыл крылья и шагнул вперед в луче света. Вот бы полюбоваться этим! Какое же умное и необыкновенное существо…

Подошла девочка и взяла ее под руку.

– С кем ты разговариваешь, Мэри?

«С ангелом, конечно», – хотела ответить она, вот только сама не знала, откуда он здесь взялся. Наверное, ангелы живут около церквей, решила старуха. В этом был бы какой-то смысл.

Девочка пристально посмотрела на нее.

– Хочешь бросить землю?

Землю? Что за глупости она говорила?

– Нет, спасибо.

– Тогда я сделаю это за тебя.

Девочка подошла к мужчине в плаще с капюшоном. Он протянул ей совочек, но она покачала головой и взяла с тарелки пригоршню земли. Только теперь Мэри заметила глубокую яму. В ней темнели пугающие тени. Старуха наклонилась вперед, и оттуда пахнуло сыростью.

– Прощай, Джек, – сказала девочка, разжав пальцы и высыпав землю в яму. – Жаль, что я не была с тобой знакома.

Там, внизу, был Джек?

Мальчику предложили проделать то же самое, но он отказался. Тогда женщина взяла совок, набрала земли и высыпала в яму.

Мужчина в плаще с капюшоном произнес:

– Мы предаем это тело земле. Пепел к пеплу, прах к праху.

Остальные мужчины склонили голову. Они были такими серьезными в своих черных костюмах и перчатках.

И тут воспоминания нахлынули на Мэри лавиной. Джек умер. Конечно же умер. Разве она не слышала, как он звал ее по имени? Разве это не она нашла его на площадке у лестницы? Он лежал, и его ноги были как-то странно согнуты… Он заставил ее потянуть за этот проводок, который раньше никогда не разрешал трогать… Проводок мигал красными вспышками и озарял его лицо. Он пытался говорить, пробовал что-то сказать ей, но боль налетала на него, поглощала, словно какой-то ужасный прилив, волны которого топили его, придавливали к ковру.

А она умоляла его – стыдно вспомнить – не покидать ее. Останься со мной, я не смогу жить без тебя. Пожалуйста, прошу тебя, Джек!

На земле умер всего один человек, но для Мэри это было что-то страшное, неизбежное, и это словно бы сожгло ее изнутри. Будь она деревом, она бы мгновенно сбросила все листья и превратилась в пепел.

«Вот каково это», – подумала Мэри. Вот что ей хотелось громко сказать этой мрачной горстке людей, стоявшей вокруг могилы бедняги Джека. И всем ангелам со спокойными и грустными лицами.

Но сказала она совсем другое. Чуть заметно улыбнувшись, чтобы никого не испугать, старуха вымолвила:

– Лучше любить и потерять, чем совсем никогда не любить.

На самом деле это было клише, старая, избитая фраза. Эти слова и близко не описывали ее любовь и потерю.

Но в это мгновение она услышала, как где-то рядом насвистывает Джек. В тот самый момент он вошел в кладбищенские ворота и помахал ей рукой. Это было чудесно, потрясающе! Неужели она каким-то образом вызвала его с того света?

– Я узнал тебя по цвету волос, – сказал Джек и побежал к Мэри по траве. – Со зрением у меня теперь плоховато, вижу только силуэты.

Конечно, Мэри успела забыть об этом. Бывало, он уверял ее в том, что природу будет видеть всегда, а вот с книгами придется проститься, потому что скоро он не сможет читать. «Но теперь-то он мертв, – подумала Мэри, – значит, наверное, это уже не так важно. Какие теперь книги?»

Она пошла за ним до скамейки у дверей церкви. Они сели рядом.

Джек спросил:

– Ну, как ты поживаешь?

– Я скучаю по тебе, – прошептала Мэри.

Джек с любопытством улыбнулся ей, обвел взглядом церковный двор и откинулся на спинку скамьи.

– Не так уж много людей собралось.

– Прости, – сказала Мэри. – Не уверена, что кому-то сообщили.

– Все нормально. Я не в обиде.

– Надо им сказать, да? Что должно быть больше людей. Я могла бы поговорить с викарием.

– Не уверен, что тебе позволят сделать это дважды, милая.

Как бы то ни было, голоса присутствующих звучали все тише и тише. Мэри даже немного заволновалась – уж не ушли ли все? А может быть, и церковный двор исчез? Но она не хотела проверять. Вдруг она отведет глаза от Джека, и он тоже исчезнет?

– Не волнуйся, дорогая. – Джек придвинулся ближе к ней. – Почему ты не рассказываешь, чем занималась все это время с того дня, как я ушел?

Мэри положила ладони на колени. Что она могла сказать? Как объяснить происходящее? Я не знаю, что должна делать. Каждое утро я просыпаюсь с уверенностью в своих силах, но каждый вечер она исчезает.

– Я не очень-то люблю вопросы, – сказала она. – А почему ты не расскажешь о себе? Тебе разрешено рассказывать про твою нынешнюю жизнь?

Джек не ответил. Мэри не поняла, что это значит, но подумала – наверное, не разрешено.

– Я то и дело вижу тебя, – продолжила она. – Как-то раз увидела, как ты ставишь у дома велосипед и закрываешь дверь на замок. Потом услышала твой голос в ванной. Ты часто проходишь мимо меня в кафе, но сегодня впервые остановился, чтобы поздороваться.

– Я тебя ни разу не видел, – улыбнулся Джек. – Мои глаза…

– А можно мне узнать, будем ли мы рядом в будущем? Есть какие-то правила? Если снова увижу, как ты уходишь, я могу тебя остановить? А вдруг я тебя окликну, а ты не ответишь? Я этого не вынесу.

– Я всегда отзовусь, – уверил Джек. – Но если в один прекрасный день ты увидишь меня, но не захочешь разговаривать, просто не обращай на меня внимания. Спроси у себя, будешь ли ты жалеть об этом, когда вернешься домой. И не забывай: я не очень-то хорошо вижу, так что не обижусь.

Они немного посидели молча. Над плечом Джека мерцал солнечный свет.

В какой-то момент он глянул на часы.

– Тебе пора? – спросила Мэри.

– Еще нет.

Но это встревожило ее – Джек словно бы опаздывал на какую-то встречу. Она сразу перестала думать обо всем, о чем хотела его расспросить.

– Без тебя я стала совсем рассеянная, – сказала она. – На меня все сердятся. Иногда такое чувство, будто все, о чем мне хочется думать, спрятано под толстыми слоями ваты или пыли.

– Прости, – вздохнул Джек, – что меня нет рядом и я не могу тебе помочь.

– И это при том, – проговорила Мэри, потянувшись к нему, – что я тебя так ясно вижу.

Лицо Джека порозовело при свете солнца, седые волосы словно бы стали гуще.

Для человека из потустороннего мира он и вправду выглядел неплохо. Джек с любовью улыбнулся Мэри, обернулся и посмотрел в сторону могил. Вдруг он начал тихонько напевать. Это была старая мелодия, Мэри ее узнала и подпела. Песенка про мужчину, который отдал свое сердце женщине. Который хотел подарить своей возлюбленной весну, мечтал о том дне, когда обнимет ее, и в конце концов обезумел от любви. Мэри пела уверенно – она помнила все слова. Так чудесна была эта убежденность в незыблемости жизненного порядка!

– Синатра? – спросила она.

Джек кивнул.

– А стихи чьи? Роджерса и Харта?

– Точно!

«Интересно, – подумала Мэри, – а он знает, что плачет?»

– Мэри, любовь моя. Я сто раз отдавал тебе свое сердце.

– Эта песня про меня?

– Только не там, где поется, «как ты холодна». Ты никогда не была холодна. А все остальное про тебя.

Мэри утерла глаза рукавом и часто заморгала.

– Прости. Похоже, я очень часто огорчаю людей.

– Нет ты всех нас очаровываешь. – Джек снова посмотрел на часы. – Скажи мне скорее, как продвигается дело с твоей дочерью. Моя маленькая хитрость сработала?

– Хитрость?

– С моим медицинским браслетом. На нем был выгравирован номер ее телефона в надежде, что ее разыщут и она позаботится о тебе. Ты сгладила острые углы?

– Не уверена. Похоже, я ее сильно расстраиваю.

– О господи, – проговорил Джек тихо и нежно.

– Она очень строгая.

– Бедняжка моя. – Джек был готов прикоснуться к руке Мэри, но удержался.

А она… почувствовала бы она его прикосновение? Сохранил ли Джек осязаемость?

– Ты ведь очень хотела ее разыскать, помнишь? Для тебя это было важно. Ты кое-что хотела уладить. Не отступайся от этого. Тебе станет лучше.

Мэри покачала головой, подумав, не шутит ли Джек над ней.

– Быть может, ты мог бы записать это для меня? – спросила она. – Чтобы я запомнила.

– Не могу, любовь моя. Уже не могу. – Джек беззвучно похлопал ладонью по скамейке. – Не бойся, ты тоже сюда попадешь.

– Иногда, – прошептала Мэри, – мне кажется, что произошло что-то ужасное.

– Произошло, милая. Это твоя «грустная пустота».

– Это так называется?

– Я называл так те дни, когда ты плакала. Мне очень хотелось тебя утешить.

– А ты не мог?

– Ты не желала говорить об этом.

– Прости меня. Может, я была очень уставшая? Я теперь быстро устаю. Иногда чувствую себя так, словно мне сто лет.

– Это из-за болезни, Мэри.

– Или из-за того, что я плохой человек и ничего хорошего не заслуживаю.

– Ну-ну, не надо так говорить. Столько времени прошло. Ты заслуживаешь всего самого чудесного. И уж точно ты заслуживаешь того, чтобы в твою жизнь вернулась дочь. И внуки. Судя по всему, они замечательные.

Мэри проследила за взглядом Джека и увидела девочку, которая стояла рядом, обняв брата. Они были озарены солнцем и окружены стаей ангелов, обитавших в церковном дворе.

– Она меня тормошит, – сказала Мэри. – Знаешь, такое чувство, что она состоит из деталей по краям головоломки, а я – из нескольких кусочков посередине.

– Жаль, что мне нельзя остаться и познакомиться с ней.

Мэри поняла: Джек сейчас уйдет, – и это ее огорчило. На что она надеялась? Что ее мужчина вернется, из плоти и крови? Что он поможет ей встать и обнимет ее? Расстегнет рубашку и обнажит грудь, чтобы она прижалась к ней щекой?

Ах, как она тосковала по его теплу…

Мэри смотрела на Джека. Он встал, и она почувствовала, что не готова расстаться, ведь ей чего-то не хватило. Она сжала в пальцах край рукава Джека, но ее пальцы сомкнулись в пустоте.

– Что такое, любимая?

Мэри была потрясена немигающим взглядом любимых голубых глаз.

– Понимаю, – сказала она, – звучит глупо. Прости, если я кажусь странной, но я не могу отпустить тебя, пока ты не скажешь мне, как быть. Все, что ты говорил о Кэролайн, я забуду, точно знаю, что забуду. У меня плохо с головой. Чаще всего мне кажется, будто я скольжу в темноту по склону горы. Разве я когда-нибудь смогу с этим справиться?

– Хочешь, чтобы я дал тебе совет? – Джек погладил Мэри по плечу.

Она вяло кивнула.

– Вроде того.

Джек улыбнулся.

– Что ж, это радует.

Мэри порылась в сумочке, разыскала среди бумажных платочков и мятных жевательных резинок ручку и протянула Джеку.

– Помоги мне.

– Сама записывай, – велел Джек.

А затем продиктовал Мэри предложение, и она написала большими синими буквами на сморщенной коже тыльной стороны ладони: «Я – МЭРИ ТОДД».

– Ну вот, – улыбнулся Джек. – Это все, что тебе нужно.

Мэри обескураженно посмотрела на него.

– И все?

Джек кивнул. Мэри заметила на его губах легкую усмешку.

– Разве не ты всегда говорила мне, что людям требуется храбрость, чтобы быть самими собой?

– Не знаю. Я так говорила?

– Да, и еще: «Это выбор жизни, Джек, а жизнь у нас всего одна». Ты меня вдохновляла, Мэри.

Джек снова поднялся, чтобы уйти, но Мэри снова удержала его:

– А если я не смогу вспомнить, кто я такая?

– Поэтому ты и записала то, что я тебе продиктовал. – Джек печально улыбнулся. – Отдай Кэролайн чемодан, если потребуется. Пэт давно умерла. Теперь можно.

– Чемодан? – удивилась Мэри.

Джек кивком указал на детей.

– Если будет нужно, попроси их помочь.

Мэри захотелось, чтобы Джек сел рядом и поцеловал ее. Ей хотелось вдохнуть его, упрятать внутрь себя. Но она не решилась сказать об этом.

– Прощай, милая, – произнес Джек. – Береги себя.

У ворот он обернулся и послал Мэри воздушный поцелуй. Она провожала его взглядом до конца улицы, но Джек не помахал ей рукой и больше не обернулся. Дойдя до поворота, он просто растаял на горизонте.

Мэри опустила глаза и посмотрела на руку. Ну, и что с того, что она Мэри Тодд? Кому какое дело до ее имени? Чаще всего она даже буквы, из которых складывались эти слова, вспомнить не могла. Наверняка она знала только одно – боль внутри себя и то, как ей хотелось, чтобы эта боль исчезла. Было ли это важно?

Мэри взяла ручку и написала свое имя на скамейке. Может, повторение смогло бы помочь ей понять, что имел в виду Джек? Рядом со своим именем она написала слово «отвага». Потом добавила: «мужество», «доблесть», «смелость», «дерзость». Кажется, кроссворды, которые Джек столько лет заставлял ее решать, делали свое дело. Он словно бы давал ее сознанию напоминания. Потом Мэри написала цепочку слов, которые пришли ей в голову. Быть может, эти слова требовали вышеупомянутой отваги? «Пэт. Чемодан. Кэролайн. Грустная пустота». Вдруг все это стало похоже на детскую игру, и Мэри невольно улыбнулась.

Девочка, возникшая из ниоткуда, не улыбалась.

– Мэри, – прошипела она сердито, – что ты делаешь? Это же откровенный вандализм!

– Я себе кое о чем напоминала, – обиженно ответила Мэри.

Девочка села так, чтобы спрятать под собой написанные Мэри слова, засунула ноги под скамью и кивком указала туда, где стояли мальчик и его мать. К ним только что подошли викарий и мужчины в перчатках, чтобы снова выразить соболезнования. Теперь все стояли у ворот кладбища. Девочка сдвинулась в сторону, потребовала ручку, сняла колпачок и сцарапала все, что написала Мэри.

– Что такое «грустная пустота»? – спросила она.

Старушка пожала плечами.

– Можешь не спрашивать меня об этом.

– А что за чемодан?

– Понятия не имею.

– Так зачем же ты все это написала?

– Не знаю. А Джек разве не говорил про чемодан? Разве я не должна его забрать?

Девочка озадаченно посмотрела на бабушку.

– Тот, который мы из вашей квартиры привезли?

– Другой.

– А откуда его надо забрать?

– Оттуда же, наверное.

Девочка задавала вопросы, ответов на которые Мэри не знала. Например: «Почему ты его сразу не забрала?» или: «А что в нем?».

Девочка улыбнулась:

– Давай проверим, все ли я верно понимаю. Ты хочешь вернуться в свою старую квартиру, так?

Мэри кивнула. Именно этого она и хотела. Съездить туда на денек.

– Да, пожалуйста.

Девочка задумалась. Глядя на нее, Мэри чувствовала – это непросто. Казалось, она вот-вот скажет «нет». Девочка прикусила нижнюю губу и посмотрела в сторону кладбищенских ворот.

– Мама не захочет, чтобы мы уезжали так далеко.

– А давай ей не скажем?

– Может быть, придется взять с собой Криса. У него завтра экзамен по физической подготовке, поэтому он будет всеми силами стараться остаться дома, чтобы мама написала в школу, будто он болен. И она почти наверняка согласится.

– Чем больше нас будет, тем веселее.

– Он может проболтаться. Он терпеть не может нарушать правила.

– Мы его подкупим. Мальчиков подкупить – пара пустяков.

Девочка улыбнулась. Она очень менялась, когда улыбалась. В ее глазах засверкали искорки легкого злорадства.

– Похоже, ты на меня дурно влияешь, Мэри.

– А мы с тобой одинаковые, – сказала старуха, гладя руку девочки. – Немножко глупые, немножко отважные.

– Отважные? Я так не думаю.

– Напомни, как тебя зовут?

– Кейти.

– Ну так вот, Кейти, ты мне сильно напоминаешь меня. Когда я впервые влюбилась, я была младше, чем ты. Ночь за ночью, когда моя сестра засыпала, я вылезала из окна своей спальни, чтобы встретиться с Робертом. Уходила по темноте, бежала по улице, держа в руках туфли. – Мэри улыбнулась, вспоминая те дни. Как наяву, она увидела развевающийся подол своей юбки, даже почти почувствовала запах спрея, который впрыснула в рот для свежести дыхания. – Роберт брал напрокат машину, и мы ездили в разные места – ужинали в гостинице или отправлялись на танцы. А иногда просто шли в его трейлер. И я думала, что мне все сойдет с рук.

– И сошло?

Замелькали воспоминания. Отец, смотрящий сквозь нее, словно она призрак и ее больше не существует. Пэт, вынужденная передавать ей то, что он хотел сказать. И непрерывно плачущий ребенок.

– Нет, оказалось, что не сошло.

Девочка надолго задержала взгляд на Мэри. Наверное, старухе не стоило об этом говорить, ведь она не хотела испугать Кейти.

– Окей, – в итоге произнесла девочка. – Давай сделаем это.

– Мама нас убьет.

Кейти отвела взгляд от табло отправления и посмотрела на брата, сдвинув брови.

– Не убьет, если ты не проболтаешься.

Крис прикусил губу – он словно не мог удержать слова, вырывавшиеся наружу.

– Это же место преступления. Наверное, то, что мы делаем, противозаконно.

– Какое место преступления? Не было никакого преступления!

– Ну, значит, место смерти.

Кейти покосилась на Мэри, сидевшую на скамейке посередине платформы. Та зажмурилась и подставила лицо солнцу, отчего стала похожей на цветок. Кажется, она ничего не слышала.

Кейти заговорила тише:

– Ты из-за Джека боишься?

Крис пожал плечами и стал ковырять пыльную землю носком туфли.

– Ты должен понимать: никаких зомби не бывает.

Видимо, эти слова Криса не убедили.

– А почему же тогда она его всюду видит?

– Потому что тоскует по нему. – Кейти прижала ладонь к щеке брата, чтобы заставить его посмотреть на нее. – Разве тебе папа никогда не мерещится?

– Но он-то не оживший мертвец!

– И в твою школьную столовую он не ходит.

Крис отвернулся.

– Ты этого не знаешь!

– Вот что я точно знаю: если будешь все время ныть про отца, то разозлишь маму куда быстрее, чем если мы уедем на день в маленькое путешествие. Так что давай попробуем договориться и не выдадим кое-какие секреты.

Крис взглянул на сестру так хмуро, что Кейти поняла: будет непросто.

– Мама велела мне написать ей сообщение, если мне станет лучше.

– Начнем с того, что ты и не заболел вовсе!

Господи боже! И так было непросто решиться на эту поездку, а тут еще Крис со своими заморочками.

– Хорошо, напиши ей. Скажи, что ты встал и делаешь уроки, а потом выключи телефон. Все будет нормально. Мы быстро вернемся домой, ты и не заметишь, как время пройдет.

– А если мы встретим каких-нибудь страшил?

– Тогда ты их всех победишь.

Крис вытаращил глаза.

Кейти расхохоталась:

– Ничего плохого не случится. Ну что еще может произойти? Отец нас бросил, наша мама – диктатор, Мэри все на свете забывает, мы с тобой – фрики. Разве что-то может быть хуже?

Кейти старалась держаться. Новое для нее ощущение уверенности пришло этим утром, как прилив, но вот-вот должно было отхлынуть, и она знала, что снова будет задыхаться от волнения. Но она больше не желала бояться.

Она взяла брата за руку.

– Этот чемодан почему-то очень важен для нее. Ты только представь, что может в нем лежать… может быть, там несколько тысяч фунтов!

Бросив последний взгляд на табло, Кейти повела брата туда, где сидела Мэри. Оставалось две минуты до отправления поезда.

– Найдем этот чемодан, и, может быть, вся наша жизнь изменится. Мама сможет бросить свою дурацкую работу, купит где-нибудь большущий дом, а мы пойдем в новые школы и на каникулы будем уезжать в экзотические страны, накупим гору одежды, заведем новых друзей… У нас начнется классная новая жизнь!

Крис глянул на сестру с сомнением.

– А как же папа?

– А он бросит свою подружку и, конечно, будет жить с нами в этом огромном особняке. Просто фантастика, как здорово все может сложиться.

Крис начинал верить сестре.

Кейти крепче сжала его руку.

– Ну что тут неправильного – отвезти Мэри в ее квартиру, чтобы она взяла свой чемодан? Если бы мама так не психовала по любому поводу, я бы ей все рассказала.

– А если в чемодане окажется что-то хорошее и полезное, мы сможем ей сказать?

– Она будет в восторге. А мы окажемся героями.

Возможно, дело было в движении с большой скоростью, но как только они сели в поезд, Мэри стала такой счастливой и довольной, какой Кейти ее ни разу не видела. Она смотрела в окошко на пролетающие мимо поля и вздыхала от радости, когда их сменяли ряды ступенчатых домов с садиками на задних дворах. Здания тянулись вниз до самой железной дороги, а за ними последовало несколько мостов, по которым в обоих направлениях шли поезда.

– Вы только посмотрите на все эти вагоны! – воскликнула Мэри. – Ведь все они откуда-то едут!

Кейти улыбнулась.

– Здорово куда-то ехать, правда?

– Засидишься надолго на стуле, моя девочка, а потом можно и не встать.

– На самом деле я думала стать кочевницей. Может, никогда не вернусь домой.

Мэри расхохоталась:

– Вот это я понимаю!

Крис легонько стукнул своей ногой по ноге Кейти, дав ей понять, что не одобряет весь этот разговор, но, надо отдать ему должное, промолчал.

Кейти представила себе, как это будет, если доехать на этом поезде до конечной станции. Небо раздвинется, горизонт расширится, и они окажутся в совершенно новом месте. Они могли бы измениться и начать жить так, чтобы одно приключение сменяло другое.

Через два дня после рождения Кэролайн Мэри все еще продолжает знобить. Дрожь колотит ее даже тогда, когда она, закутанная в одеяло, лежит в кровати, рядом с которой стоит электрический обогреватель.

– Это шок, – вздыхает Пэт.

Она приносит Мэри суп и сладкий чай, натирает спину ментолом, кладет к ногам горячую подушечку, дает понюхать что-то ароматное, пахучее из флакончика, чтобы «прочистить голову», и уносит ребенка на несколько часов, чтобы Мэри могла отдохнуть и поспать.

– Может быть, мне станет лучше, когда у меня появится молоко, – шепчет Мэри.

Но молоко не появляется. Вернее, его слишком мало. Совсем недостаточно, и ребенок плачет, просит еще и еще. А Мэри продрогла до костей и чувствует малейшее дуновение ветра.

– Придется кормить из бутылочки, – говорит Пэт.

Но Мэри этого не хочет. Она дала клятву любить этого ребенка. Она с трудом встает с кровати, находит носки и шлепанцы, надевает халат поверх ночной рубашки и натягивает на голову вязаную шапочку. Устраивает в кресле рядом с обогревателем гнездышко из подушек и садится туда. Она накрывает плечи одеялом и снова пытается покормить свое дитя грудью.

Небо за окном в белых облаках, пышно цветет вишневое дерево. Всякий раз, когда налетает ветер, лепестки падают на траву, и Мэри представляет себе свадьбу. Но это не помогает.

Молока у нее очень мало, оно жидкое и какое-то сероватое. Проходит несколько минут, и Кэролайн начинает сердито плакать. Мэри прижимает дочку к себе.

– Прости меня, – шепчет она. – Мне так жаль!

Девочка чмокает губами, уткнувшись в шею матери, и хнычет, не находя молока. Входит Пэт – узнать, что случилось.

– Передвинь подушку, – говорит она. – И руку положи пониже, ей так сосать неудобно.

– Она очень тоскливо плачет. – Мэри выглядит расстроенной. – Ей одиноко. Погляди, как у нее подбородочек дрожит.

– Она голодная, вот и все, – отрезает Пэт.

Затем задергивает шторы, чтобы солнце не било в глаза ребенку, и выключает обогреватель, чтобы в воздухе было больше кислорода. Ставит на столик стакан с горячим сладким чаем для Мэри, садится на край кровати и вздыхает, глядя на малышку, отчаянно ищущую грудь.

– Невыносимо видеть, что малютка голодная, – почти плачет Мэри. – Скажи мне, что делать.

– Позволь мне покормить ее из бутылочки. Я это уже делала, помнишь? Ну, тише, тише, маленькая, – воркует Пэт. – Не плачь, не о чем горевать.

Но горевать есть о чем. Мать девочки ни на что не годится. Мэри это знает. А теперь это знает и ее ребенок.

Вечером Пэт настаивает на том, чтобы уложить Кэролайн спать в кладовке у открытого окошка.

– Она же не хочет дышать этим твоим затхлым воздухом, правда? А кладовка дальше от комнаты отца, так что девочка будет его меньше беспокоить.

Но как можно знать, жива ли твоя дочурка, дышит ли, если она спит в другом конце дома? А если ночью она проснется, разве не нужно будет к ней подойти? Разве можно заставлять ее плакать до тех пор, пока она не заснет, обессиленная от слез?

– Если ты перестанешь то и дело брать ее на руки и сюсюкать с ней, – говорит Пэт, – она очень скоро привыкнет есть и спать в строго определенное время.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашивает Мэри.

Пэт не отвечает на ее вопрос, только хмурит брови:

– Лучше поставить ограду на краю скалы, чем станцию скорой помощи у подножия.

– Ты о чем? Что это значит?

– Это значит, что для ребенка полезнее регулярность кормления, сна и опорожнения кишечника.

Ну вот. Пэт кормит Кэролайн из бутылочки, а Мэри просто помогает. Она наблюдает за сестрой, ей хочется стать такой же опытной во всех делах. Полотенце на коленях, вода в тазике, температура которой проверяется локтем, вата, детская присыпка. Пэт показывает, как складывать подгузник, как правильно подвести пальцы, когда скалываешь его безопасной булавкой, чтобы не поранить малышку, как завязать ленточки на распашонке, как снять рубашечку через голову.

– Я тебя так люблю, так люблю, – говорит Мэри Кэролайн, когда возится с носочками и пинетками.

Она то и дело произносит эти слова вслух. Может быть, из нее и получится хорошая мама, достойная такой чудесной дочурки.

Но с каждым днем страх все сильнее. Потому что… а вдруг Пэт права, и Мэри никогда не справится с материнскими обязанностями? Вдруг отец никогда не заговорит с ней? Всякий раз, когда она входит в комнату, он демонстративно выходит. Что бы она ни сказала, делает вид, что не слышит. Разве может ребенок расти в такой атмосфере? «Ты заслуживаешь лучшего», – шепчет Мэри своей дочери.

Всякий раз, укачивая Кэролайн, Мэри не может избавиться от мысли: «Если я останусь с тобой одна надолго, то обязательно что-нибудь сделаю не так. Я могу нечаянно уронить тебя, и ты ударишься головкой, или я тебя неправильно запеленаю и могу нечаянно задушить. И чем старше ты будешь, тем скорее я смогу чем-то навредить тебе. Я могу дать тебе неправильное лекарство или не усмотрю за тобой, и ты выбежишь на дорогу. А ведь я понятия не имею, что можно, а что нельзя есть маленьким деткам, и ты, наверное, будешь голодать. Ни шить, ни вязать я не умею, так что ты то и дело будешь простывать. Если мы останемся с тобой вдвоем, хорошо, если ты доживешь до своего первого дня рождения».

Потом Мэри становится страшно из-за таких мыслей, и она крепко прижимает к себе малышку и бесконечно целует ее маленькое печальное личико.

Мэри пытается убедить себя в том, что ни в чем не виновата. Она думает об этом снова и снова. «Послушай, – говорит она себе, – все просто. Не всякая женщина – хорошая мать. Некоторым это не дано».

Она пробует придумывать истории со счастливым концом – такие, где они с дочерью вместе живут в Лондоне. Мэри – актриса, а Кэролайн достаются все детские роли вроде Пердиты в «Зимней сказке» Шекспира или Венди в «Питере Пэне». Но тут Мэри вспоминает, что Пердиту воспитал пастух, а Венди вылетает в раскрытое окно, и обе эти девочки росли без матери. Даже от ее фантазий толку мало.

Каждое утро Пэт готовит бутылочку с молоком и кормит малышку на кухне, а потом укладывает спать. Пэт разогревает отцу завтрак, дает ему с собой пакет с ланчем и провожает на работу. Пэт снова принялась за вязание. Она купила розовой шерсти и вяжет для Кэролайн кофточку. До Мэри доносится звяканье спиц. Клик-клак, клик-клак. Пэт говорит, что Мэри остается только лежать в постели и пытаться решить, как жить дальше. А Мэри никак не может избавиться от идеи о переезде в Лондон вместе с дочкой. Но стоит ей сказать об этом сестре, как та приходит в ужас и начинает рассказывать Мэри жуткие истории о девушках, которых выгоняли из гостевого дома, о хозяевах квартир, которые не упустят возможности изнасиловать незамужнюю женщину, а еще о бродягах, живущих на улице, и детишках, больных туберкулезом и укушенных крысами.

Никаких возможностей осуществить мечту. У Мэри нет денег, нет перспектив устроиться на работу, ей негде жить. А Пэт то и дело твердит ей: «Ты добилась, чего хотела».

Как-то утром Пэт велит Мэри спуститься в кухню и сесть за стол. Появляются лист бумаги и авторучка. Пэт собирается решить все вопросы раз и навсегда. Дальше так продолжаться не может. Она записывает на листке варианты будущего для Мэри. Отдать ребенка на удочерение. Этот пункт вычеркивается сразу, потому что в семье и так слишком много потерь. Придумать легенду о том, что муж Мэри погиб в автокатастрофе. И это тоже вычеркивается, потому что никто не поверит. Надеть обручальное кольцо и всем говорить, что муж работает за границей. Тоже звучит неправдоподобно. Всей семье сорваться с места и перебраться куда-то. Нет, отец слишком стар, да и ни за что не согласится. Запереть Мэри с ребенком в доме навсегда… Нет, это жестоко по отношению к малышке, и в какой-то момент соседи все равно заметят.

– Что ж, – говорит Пэт, отодвигая от себя листок, – остается одно: найти отца для ребенка.

Мэри закрывает лицо руками и борется с нахлынувшей тошнотой.

– Роберт женат! – почти кричит она.

– Мне это известно.

– Так что же ты предлагаешь?

Пэт стучит кончиком ручки по столу.

– Когда ты его видела в последний раз?

У Мэри противно щиплет в горле. Она утирает слезы.

– Четыре месяца назад.

– А у тебя ни с кем другим ничего не было? В смысле, ты уверена, что отец – Роберт? Не могло быть ошибки?

Слово «ошибка» Пэт произносит так, будто это ругательство.

– Я уверена. – Мэри улыбается сквозь слезы.

– Что ж… Тогда мы должны подыскать другого мужчину. Такого, который не откажется принять ребенка.

У Мэри сердце уходит в пятки. Что за глупости?

– У мужчин – желание, – говорит Пэт. – У женщин – влюбленность. Это опасное сочетание. Гораздо лучше отбросить это все в сторону и подойти к делу более практично.

Она трижды ритмично стучит ручкой по столу, и Мэри представляет на ее месте фокусника, вытаскивающего из шляпы кролика.

– Как насчет Лайонела Дадли? – Пэт записывает это имя на листке бумаги. – У него недавно умерла мать, так что теперь он полноправный хозяин симпатичного маленького дома. Отец о нем очень хорошо отзывается. Парень модно одевается. Чистюля, тихий, спокойный, зарабатывает не меньше десяти фунтов в неделю. Может быть, его даже в должности повысят, невзирая на возраст.

– О чем ты говоришь?

– Не о чем, а о ком. О сослуживце отца.

– А какое он имеет к нам отношение?

– Может, ему понравится готовая семья. Теперь, когда его мать умерла, ему нужна женщина, которая будет вести хозяйство.

Мэри оторопело моргает, глядя на сестру. Неужели Пэт совсем ничего не понимает в мужчинах?

– Не думаю, что этому человеку нужна жена. Не переживай, я выращу свою дочь сама.

Пэт сердито смотрит на нее:

– И где именно ты ее вырастишь?

– Что-нибудь придумаю.

– Я не буду спокойно смотреть, как ты порочишь репутацию семьи и разгуливаешь с ребенком, не имея на пальце обручального кольца!

– Ой, не переживай за свою драгоценную репутацию, Пэт. Я уеду в Лондон.

– Думаешь, кто-нибудь сдаст тебе комнату? И как ты собираешься за нее платить? Глазом не успеешь моргнуть, как окажешься на улице!

Мэри вдруг становится трудно дышать. Кухня начинает медленно вращаться.

– Я не смогу выйти замуж за человека, которого не люблю, и точка. Не желаю жить в тоске.

– Она не желает жить в тоске! – пронзительно восклицает Пэт. – Да при чем тут твоя жизнь? Ты о ребенке своем не думаешь! Уж кому-кому, а тебе должно быть известно, каково это – расти в семье, где недостает одного из родителей. Но твою мать хотя бы достойно похоронили, а отец ни на ком не женился после ее смерти!

– Не вмешивай в это маму.

– Тогда ты не говори со мной о жизни в тоске! – Пэт вскакивает и гневно грозит Мэри пальцем. – Я ради тебя от всего отказалась, школу не закончила, не говоря уже про университет… У меня нет ни мужа, ни семьи только из-за тебя!

– Ну, если тебе так сильно нужен муж, почему бы тебе не выйти за этого Лайонела и не вести хозяйство в его милом маленьком домике? Думаю, вы друг другу идеально подойдете. Так будет удобно для вас обоих.

Молчание. По кухне разлетается эхо последних слов Мэри.

– Все хорошо, Мэри?

– Да, спасибо.

– Ты знаешь, где мы?

– Конечно.

Было искушение удостовериться, точно ли старуха понимает, где находится. Спросить у нее название улицы. Проверить, помнит ли она, зачем они вообще сели в поезд, почему от станции поднялись вверх по холму, с какой целью приехали. Но прямые вопросы с единственно возможным ответом – это было по части мамы, и этот подход к делу теперь начинал казаться Кейти жестоким.

Ключи подошли, сигнализация не сработала. Они вошли в прихожую, закрыли за собой дверь и немного постояли, пока глаза привыкали к темноте.

– Кейти, ты точно знаешь, что тут нет привидений? – спросил Крис, вглядываясь в полумрак.

Кейти пихнула его локтем.

Мальчик сдвинул брови.

– А почему тогда тут так темно?

– Окна на север, – грустно ответила Мэри. – Но если пройти через всю квартиру, будет совсем другое дело.

Кейти и Крис прошли следом за бабушкой по коридору и вошли в гостиную.

Мэри рывком раздвинула шторы.

– Так-то лучше.

Комната озарилась светом. Камин, каминная полка с безделушками, кресло с пледом, кресло-качалка с гобеленовыми подушками…

Крис уселся на диван напротив телевизора.

– Он работает?

– Почему бы ему не работать? – пожала плечами Мэри. – Включай и смотри на здоровье. – Она поманила Кейти к окну. – Погляди-ка.

Кейти подошла, встала рядом с Мэри и посмотрела туда, куда указывала старуха. Целая цепочка светофоров горела то красным, то желтым, то зеленым. С этой стороны действительно было очень светло – Мэри сказала правду. Солнечный свет отражался от окон соседних домов и от стекол медленно движущихся автомобилей. По шоссе словно бы текла вода, и на асфальте расцвел странный оазис.

– Там много магазинов, – сказала Мэри. – Что угодно можно купить – газеты, сосиски. Продают все на свете. – Старуха громко рассмеялась, прижавшись щекой к стеклу. – А вон там сад… краешек сада. Туда можно выйти из кухни. – Она улыбнулась Кейти. – Хочешь прогуляться?

– А как же чемодан? Разве мы не должны найти его?

– Если хочешь.

При этом Мэри не сдвинулась с места. Крис, глядя на сестру, покачал головой с видом: «Что я тебе говорил?» – и принялся переключать каналы с помощью пульта.

Кейти представляла, что Мэри ринется по комнатам, как голодный зверек, и будет искать драгоценный чемодан. Найдет его в гардеробе или под кроватью и сразу узнает. Нащупает в глубине сумочки ключик и откроет замок. А в чемодане окажутся горы денег, географических карт или свиток с рассказом, как добраться до волшебного замка. Но сегодня Мэри вела себя не так, как тогда, когда они приехали сюда в первый раз. Тогда ее очень интересовала квартира и все, что в ней находилось. А сегодня словно бы зачаровывал мир за окнами – улица, магазины, сад…

Предстояло найти сокровище – Кейти в этом не сомневалась. Но как она разыщет чемодан без помощи Мэри? Девушка постаралась вспомнить названия предметов мебели, которые бабушка произносила в прошлый раз, когда они были здесь, – тихо и напевно, как заклинания или слова из чужого языка. Вон там, в углу, валлийское трюмо, это она запомнила. Сосновое, очень модное в семидесятые годы. А кресло, которое очень любил Джек, называлось «G-Plan»[11]. Длинный низкий сервант был сделан из тикового дерева и изготовлен в Скандинавии. На обратной стороне двери висела вешалка для одежды цвета коктейльной вишни – такие вошли в моду после «Фестиваля Британии»[12]. Дизайнеров вдохновили молекулярные модели химических веществ.

Странное волнение охватило Кейти, когда она вспоминала подробности. Эти вещи были такими далекими и чужими, и все же непостижимым образом являлись частью ее. Они встраивались в долгую линию истории, которую она теперь унаследовала. Кейти провела пальцем по музыкальной шкатулке и открыла крышку. Пластмассовая балерина приподнялась на пружинке и закачалась как пьяная. Улыбаясь, Кейти завела шкатулку ключиком. Мэри, эта квартира, мелодия, льющаяся из музыкальной шкатулки, – все это на короткое время (может быть, всего на несколько дней, пока мать не подыщет для бабушки дом престарелых) стало для Кейти очень важным и интересным.

– Может быть, мне поискать чемодан, если ты сама не хочешь? – предложила Кейти. – Как думаешь, он наверху?

– «Зеленые рукава»![13] – сказала Мэри. – Эту мелодию я угадываю с первой ноты!

Кейти решила, что Мэри не против ее предложения.

Ступеньки скрипели под ногами. Кейти шла, крепко держась за перила, и старалась не думать о Джеке, пролежавшем какое-то время на площадке второго этажа, и обо всем, что из него могло вылиться. Она надеялась, что на полу не осталось пятна.

Наверху Кейти увидела три двери, и все они были закрыты. Она подумала: «Я совсем как Златовласка». Но, с другой стороны, чемодан – вещь большая. Найти его будет легко. «Ты просто дыши глубже, Кейти, – уговаривала она себя, – и все получится». Она приоткрыла первую дверь – за ней оказалась ванная комната с санузлом. За второй – маленькая кладовка. Кейти заглянула под старую кровать и увидела там пыль и свернутый рулоном ковер. В обшарпанном шкафу несколько полок занимали джемперы, а внизу лежала груда старых туфель. Чемодан здесь искать было бессмысленно.

На площадке около комнаты сверкнул и тут же исчез солнечный луч. Казалось, кто-то посветил с неба факелом в то мгновение, когда Кейти остановилась перед последней дверью. Она испугалась. А вдруг в этой комнате кто-то есть? Вдруг Джек вправду превратился в зомби, и Мэри видит его повсюду именно поэтому? А вдруг его убил какой-то психопат, и теперь он вернулся, чтобы прикончить всех остальных?

Не глупи, Кейти. Ты сумеешь!

Все правильно. Это была хозяйская спальня. Неприбранная двуспальная кровать (последнее место, где спал Джек, но думать об этом сейчас не стоило), туалетный столик, заваленный безделушками, гардероб и кресло. Кейти раздвинула шторы, чтобы в комнате стало совсем светло, вдохнула поглубже и заглянула под кровать. Шлепанцы, старые туфли, везде пыль. Дверцы шкафа-купе открылись легко, но там Кейти увидела только несколько рядов мужских костюмов. Она провела рукой по пластиковым чехлам, обрадованная и огорченная одновременно. У нее мелькнула мысль, не сказать ли Крису о том, что тут полным-полно старой винтажной одежды, но она сразу же отказалась от этой мысли. Крис в костюме? Разве это вообще возможно? К тому же, увидев эти вещи, мальчишка тут же стал бы размышлять обо всех мужчинах, которые исчезли из его жизни.

Кейти села на кровать и зажмурилась, гадая, где же искать чемодан. Получалось, что идея изначально была дурацкой. Они проделали такой долгий путь, им наверняка грозила выволочка от матери, а Мэри, похоже, просто выдумала его. А если и не выдумала, то в прошлый раз по этим комнатам прошлась мама, а уж она заметила бы что-нибудь ценное или интересное. Если чемодан вообще существовал, наверняка внутри была какая-нибудь скукотища.

Самые важные документы Кэролайн держала в ящике из огнеупорной стали. Она называла этот ящик сейфом своей жизни, потому что в нем лежали ее свидетельство о рождении, медицинская карта, документация к банковскому счету и свидетельство о браке. «Все важное в одном месте», – так она говорила. Кейти знала, что на случай непредвиденных обстоятельств в ящике лежал конверт, а в нем – сто фунтов наличными, также телефон менеджера местного банка и документы по страховке. Кейти порой гадала, не в этом ли ящике мать хранила еще и документы по разводу, которые отказалась подписать, но спрашивать ее об этом было бесполезно. Ключ от ящика висел на зеленой ленточке на крючке в маминой спальне, и она с убийственной серьезностью запретила детям прикасаться к нему – только в случае крайней необходимости.

Таким образом, жизнь матери сосредоточилась в каких-то бумажках в стальном ящике, а жизнь Мэри – в таинственном чемодане.

Что бы хотела сохранить Кейти? Семейные фотографии были собраны в ее мобильном телефоне. Ничем из своей одежды она особо не дорожила, кроме шелкового платья Мэри (но разве оно принадлежало Кейти, чтобы его хранила именно она?) и любимых ботинок. А что их хранить, когда она их постоянно носила? Книги… Пожалуй, она погрустила бы о любимых книгах, но для чего тогда существуют библиотеки? Кейти была просто шокирована этим выводом: ни одной из своих вещей она не дорожила слишком сильно.

С этой мыслью она сдвинула дверцы шкафа-купе в противоположную сторону, предположив, что если на одной половине – мужская одежда, то, возможно, на другой – женская, и там можно обнаружить что-нибудь ценное.

Палитра красок поразила Кейти. В ее одежде, хранившейся дома, не было ничего бирюзового, оранжево-красного или темно-золотого. Просто поразительно, как ей шли все эти цвета, когда она прикладывала вещи к себе. Похоже, Мэри знала какой-то секрет про бледную кожу и рыжие волосы – секрет, неведомый Кейти.

Несколько платьев были сшиты дома на машинке. Лиф одного из них скроен из нескольких кусков ткани, так, что они сходились к талии под углом. На рукаве чайного платья[14] недоставало пуговицы, но это легко можно было исправить, обтянув другую пуговицу кусочком ткани от подола. Молния на боку работала превосходно. Кейти несколько раз расстегнула и застегнула ее.

Много в шкафу оказалось одежды известных марок, и не только «Marks&Spencer», но еще «Biba», «Mary Quant» и даже настоящее маленькое черное платье от «Givenchy». Некоторые из этих вещей наверняка стоили целое состояние.

А что, если их примерить?

Кейти Бакстер всегда носила джинсы и джемперы и боялась жаркой погоды, потому что не любила легкую одежду. Она мечтала о том, чтобы волосы у нее были не такие рыжие и хоть чуточку не такие пышные. Но эта девушка в зеркале выглядела так здорово! Вот, например, это оливковое платье-трапеция очень шло к ее волосам. Такое красивое, и цвет приятный. Ведь ничего ужасного с ней не случится, если она станет носить такую одежду?

– Туфли, – проговорила Мэри, внезапно возникнув на пороге.

– Черт! – Кейти густо покраснела. – Я не слышала, как ты вошла.

– В пустой комнате в шкафу, на самом дне.

– Прости, Мэри. Надо было спросить разрешения.

– Какой у тебя размер? – Мэри подошла и присмотрелась к ногам Кейти. – Думаю, мои туфли будут тебе маловаты. У меня есть фирменные выходные «лодочки», да и вообще куча самой разной обуви. Выбирай!

– Я буду носить свои ботинки, они ко всему подходят, – улыбнулась Кейти. – Ты хочешь сказать, я могу взять себе что-то из этой одежды?

– Бери, конечно. Что мое – то твое. – Мэри потянулась к Кейти и погладила ее по волосам. Пожалуй, это было первое проявление ласки с ее стороны, и Кейти застыла в удивлении. – Успокойся. Перестань выглядеть такой напуганной. – Мэри накрутила на палец прядь волос внучки. – Вот ты всегда покусываешь губы. Это Пэт виновата. Бедняжка! Она всегда ожидала самого худшего. Она онемела… так, как немеет нога, если ее отсидишь. Но ведь теперь незачем так жить, правда? В этом нет никакого смысла. – Старуха порылась в сумочке и достала помаду. – Она старая, но ты попробуй, подкрась губы. И улыбка сразу станет ослепительной.

Помада действительно была старая и сильно стертая. Мэри намазала палец и провела по губам Кейти. Девушка постаралась не думать о том, когда бабушка в последний раз мыла руки и что ими делала. Но помада ей понравилась. С привкусом воска, и при этом почему-то горячая, такая же, как ее ярко-красный цвет.

– С этой рыжей шевелюрой ты похожа на Медную Коробку. – Мэри улыбнулась. – А теперь давай-ка подставим наши мордашки солнышку.

Они спустились вниз, прошли через кухню. Кейти взяла ключ, лежавший под сахарницей, и отперла дверь, ведущую в сад. Несмотря на жару, пахло свежестью и влажной землей. С ветки дерева на девушку внимательно посмотрела какая-то птица с ярко-желтым клювом. Она склонила голову набок, словно спрашивая: «А ты кто такая?».

– Хороший вопрос, – улыбнулась Кейти.

Мэри вынесла из кухни шезлонг, нашла солнечное пятно посередине маленькой лужайки и уселась там. Она стала перечислять названия цветов – вот только Кейти не была уверена, что они правильные.

– Джек выращивал много разных растений, – улыбнулась Мэри. – И каждое из них – как маленькое стихотворение.

Кейти села на ступеньки около двери. Она сорвала пучок травы и высыпала травинки на колени. Потом нашла веточку, разломила пополам и обе половинки воткнула в землю.

– Может быть, они прорастут, – сказала она, поймав на себе взгляд Мэри.

– Если так, будем надеяться на дождь, – засмеялась старуха.

Она подняла ладони к небу с таким видом, словно дождя было ждать бесполезно.

– Ты переживаешь за свой сад, Мэри? Тут ведро есть. Хочешь, я полью цветы Джека? – предложила Кейти.

Мэри добродушно кивнула.

– Давай, если хочешь.

И Кейти полила цветы. Это было самое малое, что она могла сделать в благодарность за подаренную ей одежду. Девушка ходила с ведром в маленькую кухню и обратно, поливала растения и при этом чувствовала себя ребенком. Ей вдруг вспомнилось, как однажды она наполняла водой надувной бассейн, а отец сидел рядом в шезлонге и смотрел на нее. Рядом стоял столик со стаканами с лимонадом и кувшин. Казалось, это было очень-очень давно.

Кейти поливала цветы, а Мэри напевала:

– Кейти, красотка Кейти, тебя одну я обожаю! Когда луна взойдет, ты приходи к сараю!

И это было здорово. Просто замечательно. Лучше всего на свете! Кейти казалось, что здесь она живет. Они с бабушкой могли бы остаться тут навсегда. Смотрели бы, как растут цветы, сидели бы на траве, разговаривали. Потом, попозже, пошли бы в город полюбоваться его ночной жизнью. Мэри с радостью согласилась бы. И Криса можно было бы наконец оторвать от телевизора.

Кейти продолжала поливать цветы. Мэри закурила сигарету и выдохнула дым в небо.

– Нэнси, Нора, Норман, Нельсон, – проговорила она. – Теперь твоя очередь.

– Норвегия, – отозвалась Кейти. – Нидерланды, Намибия, Никарагуа.

– Ха! – хрипловато воскликнула Мэри. – Очень хорошо. Города, деревни, цветы. Я их могу миллион назвать. Вопрос – ответ. – Она самодовольно улыбнулась. – Я бы в этих телевикторинах всех обыграла!

– Похоже, тебе легче что-то вспоминать, когда ты здесь, Мэри? – спросила Кейти.

– Легче? Да я тут просто расцветаю! Лето пришло! – Мэри покачала сигаретой. – Это все можно вставить в мундштук и курить!

Все было чудесно. Как будто занавес в театре поднялся.

– А что насчет чемодана, Мэри? Ты хотела его забрать, а я его искала и не нашла. Ты помнишь о нем?

– Конечно. Пойдем со мной.

Мэри встала и пошла по тропинке к сараю. Потянула за ручку двери. Одна петля сломалась, и нижний край двери скреб по земле. Кейти помогла бабушке – приподняла дверь обеими руками и открыла. Возможно, она ожидала увидеть в сарае диких зверей – кошек, лисиц или даже кого-нибудь совсем невероятного вроде тигра. Имея дело с Мэри, можно было ожидать чего угодно.

– Логово Джека, – пояснила она, когда они переступили порог сарая. – Он приходит сюда покурить и полюбоваться дамами.

– Дамами? – не поверила Кейти.

Мэри кокетливо вздернула бровь и указала на черно-белую фотографию, приколотую к стене. Это была женщина лет пятидесяти, очень фигуристая. Она улыбалась фотографу.

Кейти подошла ближе и вгляделась в снимок.

– Ничего себе! Это ты?

Мэри на фотографии была ослепительно хороша. Ее волосы лежали темными волнами, кожа сияла, глаза казались огромными. Они словно звали: «Иди-ка сюда!». Мэри стояла, положив руку на бедро, и всем своим видом как будто говорила: «Я позирую для этой фотографии, но только потому, что сама хочу».

Кейти отколола фотографию от стены и перевернула. Ни имени, ни даты.

– Меня фотографировал Роберт, – улыбнулась Мэри. – Джек жалел, что я позировала не ему, но нельзя же быть знакомым за всю жизнь только с одним человеком, правда? А теперь напомни-ка мне, зачем мы сюда пришли?

– За чемоданом.

– Ах да.

Мэри подошла к комоду, выдвинула ящик и стала в нем рыться. Он был битком набит разными садоводческими принадлежностями. Пакетики с семенами, моток бечевки, упаковка деревянных колышков, несколько аккуратно сложенных коричневых бумажных пакетов, одна кожаная перчатка.

– Здесь нет, – сказала Мэри, задвинула ящик на место и открыла дверцы шкафчика, висевшего над комодом. – Мы не это ищем?

Внутри лежал маленький потрепанный чемодан, обтянутый красной кожей. Кейти вытащила его и поставила на скамейку.

– Это специальный чемоданчик, если куда-то едешь на один день, – объяснила Мэри. – У него шелковая подкладка, есть кармашек для будильника и эластичные петельки для флакона духов и шампуня. Вполне хватает места для смены одежды, полотенца и косметики.

Она словно уводила разговор от главной темы.

– Что в нем лежит, Мэри? Там что-то есть?

– Мне хотелось шика, – проговорила Мэри, не слушая Кейти. Она любовно стряхнула пыль с чемодана. – Мне хотелось квартиру в Лондоне с большими светлыми комнатами и золочеными зеркалами, которые отражали бы солнечный свет. Еще хотелось, чтобы там были диваны, обтянутые белым плюшем, и огромная люстра. Я надеялась, что буду жить не так, как жила моя сестра Пэт. Она носила домашнее клетчатое платье из нейлона, рвала старые простыни на тряпки, привязывала их к ногам и натирала линолеум. Она штопала носки и перешивала одежду, а еще ставила заплатки. – Старуха наклонилась к чемоданчику. Казалось, груз воспоминаний давит на нее. – Я взяла эту вещь с собой, когда уходила. Отец подарил его мне за несколько лет до того дня. Он всегда дарил мне подарки, но совсем перестал это делать, когда родился ребенок. – Она постучала по чемодану кончиком пальца. – Я каждый день писала письма Пэт. И знаешь что? Она мне ни разу не ответила. Я думала – может, выбрасывает? Но нет, она сохранила их. Все до одного.

– Так это они в чемодане? Твои письма к Пэт?

Мэри очень медленно кивнула.

– И другие особенные вещи.

– Мы его откроем?

– Если хочешь. – Мэри устремила на Кейти взгляд, полный надежды. – Надеюсь, ты поймешь, что со всем этим делать.

Мэри сидит за столиком в углу столовой для персонала и ждет, пока новенькая – Джоан, кажется? – окончательно осознает то, что она ей сказала.

– Ребенок?

Мэри кивает и пытается улыбнуться.

– Да, девять недель назад. Девочка.

– И что ты с ней сделала?

– Я передала всю ответственность о малышке моей сестре Патрисии и ее мужу Лайонелу и не буду заявлять никаких прав на ребенка.

И эти слова по-видимому испугали Джоан. Мэри словно положила на столик рядом с чашками рекламный буклет похоронного агентства.

– Ничего себе… – Девушка робко и сочувственно гладит руку Мэри. – Ни за что бы не подумала.

– Я посылаю письма, – говорит Мэри. – И каждую пятницу отправляю деньги.

– Но ты же тоскуешь по дочери? – спрашивает Джоан.

«Каждую минуту каждого часа», – хочется сказать Мэри.

Ничто не может заполнить эту пустоту. Моя жизнь словно бы остановилась. Какая-то невидимая ниточка привязывает меня к ребенку, которого я, быть может, больше никогда не увижу, и я этого боюсь.

Но вслух она говорит вот что:

– Понимаешь… Меня утешает то, что она в таких хороших руках. Лайонел – друг нашего отца, он немного старше моей сестры. Он хороший человек, они с сестрой поженились по обоюдному согласию. Из Пэт получится прекрасная мать. Она очень разумная…

Пэт всегда выключает свет и запирает дверь дома на ночь. Она знает, как правильно развесить белье после стирки, для чего нужен рыбий жир, как его давать ребенку. Мэри не умеет и не знает ни того, ни другого. На самом деле стоит ей задуматься, и список всего того, что умеет Пэт, становится бесконечным. Ребенку будет с ней очень хорошо, и Мэри должна постоянно убеждать себя в этом.

– У нас всегда был пирог к чаю, – говорит Мэри. – Все время, пока шла война.

Джоан улыбается.

– Нет ничего лучше пирога, когда в стране кризис.

– Знаешь, я так рада знать, что, если у малышки жар, Пэт всегда понимает, когда надо вызывать врача, а когда – просто уложить больную в кровать и напоить отваром грушанки или эвкалипта. А я бы наверняка просто закутала бедняжку в одеяло с грелкой и надеялась на лучшее.

Мэри пробует рассмеяться, но получается что-то наподобие сдавленного кашля.

– А ты можешь к ним приехать, когда захочешь?

– Пока я их не беспокою. Пусть они привыкнут к новой жизни. Сестра только что вышла замуж. Поеду к ним в какой-нибудь весенний банковский выходной[15]. Надеюсь…

Мэри покачивает чашку с остатками чая и допивает его, пытаясь вместе с ним проглотить свои сомнения. Несмотря на все переговоры, на все произнесенные заверения, подписи, обещания, она не получила от сестры ни слова! Пэт, которая раньше была так внимательна и прилежна, которая переписывалась с Мэри и вечно посылала поздравительные открытки или записки с благодарностью хозяевам магазинов, не ответила ни на одно из ее писем.

– Скажи мне… – невесело произносит Джоан, – я знаю, некоторые девушки что-то принимают. Покупают в аптеке, тайно, и все заканчивается. – Она наклоняется ниже к столу. – Ты о таком не думала?

– Только в самом начале. Недолго.

Волна страха за ребенка накатывает на Мэри. Больно в груди. Эта боль какая-то первобытная. Ей хочется с криком убежать от столика, уйти, броситься искать дочку, найти и забрать.

– Что ж, я думаю, ты очень храбрая. – Джоан подвигает к Мэри тарелку с жареной картошкой. – Давай немножко подкрепимся, перед тем как вернемся в кухню.

Мэри не спасает однообразие работы в фабричной столовой – чистка и резка овощей, мытье сковородок и кастрюль, помешивание готовящейся еды. Слишком много времени для раздумий. Мэри убеждает себя в том, что она это заслужила. А чего еще она ожидала? У нее ни специальности, ни талантов. Курсы секретарей-машинисток она так и не закончила, в стенографии ничего не понимала. Пэт была права – от нее никакого толку.

Мэри пытается делать свою работу бессознательно, упрятав себя настоящую глубоко-глубоко, и словно впадает в спячку. Но то и дело думает о Кэролайн и гадает, что ее дочурка делает прямо сейчас, в эту самую минуту, и это заставляет ее время от времени останавливаться посреди кухни и медленно дышать в попытке успокоиться. Иногда она даже слышит у себя в голове голос, и этот голос говорит ей о том, о чем она уже и сама догадывается: ее жизнь будет такой всегда. Только это и есть у нее – непрекращающаяся печаль, которую прерывает порой только всеохватывающий ужас.

Мэри пытается собрать себя по кусочкам, пробует списать свое состояние на нехватку витаминов и скуку. Она делает попытки внести хоть какое-нибудь разнообразие в ежедневную рутину – например, попить чаю с Джоан во время ланча или поужинать с ней. Время от времени Мэри пробует удивить себя и по дороге с работы домой заходит в кино. Но чаще всего она просто возвращается в свою съемную комнату, пишет очередное письмо Пэт, пьет чай и ложится спать. Вернее, садится в кровати, подтягивает одеяло к подбородку, а колени – к груди, смотрит в темное окно… и долго не может заснуть.

Как же это страшно, когда нет спасения от тоски. В Мэри просыпается животный страх. Она пробуждается, и ее подушка мокрая от слез. Она тоскует по ребенку, от которого решила отказаться, сходит с ума, но никто, похоже, ничего не замечает. Джоан то и дело куда-то зовет ее, как будто вечер в танцевальном зале или несколько порций спиртного в рабочем клубе смогут поднять ей настроение.

– Откуда ты знаешь? – говорит Джоан. – Может быть, тебе понравится!

– Сомневаюсь.

– Ну пойдем! Будет весело! Многие парни тобой интересуются.

Но как раз парни нужны Мэри меньше всего, как ни удивительно ей самой себе в этом признаваться. Эта часть ее жизни в прошлом. Она видит в других женщинах нечто такое, что в ней потускнело, что-то жаркое и стремительное, которое когда-то притягивало к ней окружающих, заставляло чувствовать себя живой. Какой смысл теперь притворяться, будто тебе до смерти нравится танцевать?

Мэри придумывает тысячу причин: что она не может себе позволить (хотя это не так), говорит Джоан, что у нее нет нарядной одежды. И ей ужасно неловко, когда та предлагает ей денег взаймы.

К середине лета Джоан перестала приглашать Мэри в клуб и на танцы. Мэри ощущает себя почти невидимкой. На работе с ней мало кто разговаривает, она старается ни с кем не встречаться взглядом и знает, что о ней судачат, считают странной. Она видит себя глазами других людей. Наверняка она кажется им старушкой, ведь Мэри наполовину высохла изнутри. Иногда, когда она остается на работе одна и ей приходится убирать со столов после орды голодных рабочих или мыть пол, ее охватывают дурные предчувствия, а на душу словно бы ложится тень. Она представляет себя мчащейся навстречу гибели, ей мерещится, что за ней кто-то следит, она чувствует холодное дыхание смерти.

Мэри приходится то и дело устраивать самой себе мысленные выволочки. Тоже мне, королева трагедии! Не так ли всегда подшучивала над ней Пэт?

Мэри каждый день пишет письма и открытки, умоляет сестру сообщить ей новости. Кэролайн четыре месяца. Что она умеет делать? Она уже сидит? Тянется к игрушкам? Узнает лица? И вот наконец, вернувшись домой с работы, Мэри находит конверт, подписанный аккуратным почерком Пэт. Кто-то положил письмо на столик в холле. Мэри садится на ступеньки и прижимает конверт к груди. А вдруг там приглашение: «Приезжай скорее, она по тебе скучает», фотография или какая-нибудь смешная история про ее дочурку? Но нет. Когда Мэри наконец решается открыть конверт, ее ожидает довольно скучная записка от Пэт – о погоде, ценах на продукты и прочих неважных вещах. О Кэролайн написано только, что она «хорошая девочка» и что «с ней все в порядке». Как ни радостно получать хоть какую-то весточку, Мэри мучительно хочется подробностей, мелочей.

Она покупает специальную книгу о стадиях развития новорожденного ребенка и читает ее. Узнает о том, что Кэролайн уже должна успокаиваться, слыша голоса людей, и поворачивать головку на звук. Еще девчушка должна следить глазами за яркими предметами, которые нужно держать на расстоянии восьми дюймов от нее. И уже несколько недель она улыбается. Еще Мэри узнает, что у крошечных детей костей больше, чем у взрослых. Знает ли об этом Пэт? Если Кэролайн упадет, какая-то ее косточка скорее согнется, чем сломается, потому что у младенцев крепкая и толстая надкостница.

А что такое надкостница?

Мэри берет в библиотеке медицинскую энциклопедию, приносит домой и читает, лежа в постели. Она водит пальцем по линии графика развития костной системы ребенка. Позвоночник, изображенный на схеме, кажется ей ниткой жемчуга. А на голове младенца имеются мягкие зоны, позволяющие пластинам черепа изгибаться во время родов.

Мэри изучает кровеносную систему, дыхательные органы, запоминает названия каждой косточки. Это какой-то совершенно новый язык. Neurocranium[16]. Cartilaginous[17]. Olfactory[18]. Она даже умеет составлять фразы из таких слов.

– А ты знаешь, – спрашивает она у Джоан, – что череп снабжен хрящевыми элементами и в нем имеются обонятельные рецепторы?

Джоан хмурит брови.

– Это ты на меня сейчас ругаешься?

– Нет, – качает головой Мэри. – Это означает всего-навсего, что у тебя есть нос. Вот и все.

Мэри продолжает каждый день писать письма и тратит кучу денег на марки. Она спрашивает, умеет ли Кэролайн сидеть. Начала ли агукать? Произносит ли она какие-нибудь членораздельные звуки? Какой длины у нее волосы и купила ли Пэт девочке ленточки или резинки? Может быть, она сама их пришлет – не будет ли Пэт против?

Еще она рассказывает сестре о том, что самые распространенные переломы у малышей неполные, по типу «зеленой ветки», или веретенообразные. При первом типе перелома одна сторона кости сгибается, а вторая частично ломается. Знает ли Пэт об этом?

Письмо, присланное в ответ, становится тяжким ударом для Мэри. Сестра сообщает, что ей стало бы намного легче, если бы Мэри перестала присылать письма. Что она – занятая женщина, а Мэри больше нечем заняться, кроме как слать никому не нужные лекции о здоровье младенцев. И что было бы куда лучше, если бы Мэри ограничилась поздравлениями с днем рождения и Рождеством.

Проходит меньше недели, и Мэри получает письмо от отца. Она сидит в холле квартиры и смотрит на почерк на конверте. Она потрясена. Этот человек, который поклялся больше никогда с ней не разговаривать, написал ей письмо. Это добрый знак, правда? Может быть, он вмешался в ситуацию и поговорил с Пэт? Но нет, письмо короткое и холодное. Отец надеется, что у Мэри все в порядке. Погода очень жаркая. Иногда ему трудно дышать, и врач считает, что у него начинается астма. А кроме того, он желает известить дочь о том, что Пэт, Лайонел и ребенок переехали. Лайонел попросил о повышении в должности и получил положительный ответ. Новую работу ему предоставили очень далеко. Теперь ужин ему любезно согласилась готовить соседка, Джин, так что все не так уж плохо. В данный момент он не может сообщить Мэри новый адрес Пэт.

Не может? Не может!

Мэри ложится на кровать и ждет, что ответ упадет на нее с потолка. Что же делать? Боль в груди невыносима. Как ей хочется, чтобы у нее была мама, чтобы она сейчас обняла ее, прижала к себе и сказала бы, как быть, как поступить правильно. Может, сесть в поезд, приехать к отцу и заставить его сказать ей, где сейчас Кэролайн? Нанять адвоката?

Мэри вспоминает подробности. Она поцеловала дочку на прощание. Было шесть утра, только начало светать. Пэт уже покормила и перепеленала девочку, и Кэролайн должна была заснуть, но, когда Мэри наклонилась к ее кроватке, дочь, широко распахнув глазки, улыбалась.

Мэри сказала об этом Пэт, но та ответила: «Она еще слишком мала и не может улыбаться».

Но Мэри не могла ошибиться.

И еще она знала, что теперь еще долго не увидит, как улыбается Кэролайн. Да, она подписала соглашение и не собиралась отрицать. Пэт ведь все складно и доходчиво объяснила – если кого-то любишь, нужно поступать так, как будет лучше для него, а себя отодвинуть на второй план. А для Кэролайн лучше всего было иметь отца и мать, причем мать благоразумную и всегда уверенную в том, что она делает.

Но Мэри не могла представить, что она будет разлучена с дочерью так надолго.

Офис детектива выглядит так себе, и Мэри не уверена, хорош ли он сам. Но как узнать? Что может помешать этому человеку только делать вид, будто он разыскивает Кэролайн, а самому просто взять у Мэри деньги?

Детектив просит женщину рассказать, при каких обстоятельствах она покинула свою дочь. Просит показать копию подписанного соглашения и письма от Пэт. Спрашивает, почему она так отчаянно хочет вернуть ребенка себе.

– Я – мать, – говорит Мэри. – И не должна была бросать ее.

– Вы не можете просто так забрать девочку. Вас арестуют.

– Я подумаю о последствиях после того, как найду малышку.

– Растить ребенка одной трудно, – говорит детектив. – Допустим, я ее разыщу. Как же вы справитесь?

Но Мэри совсем не хочется думать о практической стороне дела. Она хочет вернуть себе ребенка. И она предлагает этому человеку плату за его работу, верно? Ей не нужны его вопросы – только умение разыскивать пропавших детей.

– Я не нуждаюсь в лекции о родительском долге, спасибо, – усмехается Мэри. – Ну так вы хотите заработать, или мне обратиться к кому-нибудь другому?

Детектив улыбается:

– Теперь я понимаю, что имеет в виду ваша сестра, когда говорит про огонь.

Он берет аванс и объясняет, что ему нужны деньги на расходы плюс понедельная оплата каждую пятницу. Обещает по возможности самые низкие расценки.

– На питание я выкрою себе из денег какого-нибудь другого клиента, – говорит детектив и заверяет, что окончательную оплату потребует только тогда, когда предоставит достоверные факты о местонахождении ребенка. Ему кажется, дело не займет много времени, поскольку он предполагает, что Пэт наверняка навещает отца.

Мэри начинает экономить на всем. Она переезжает в комнату поменьше и выключает отопление, укладываясь спать в вязаной шапочке. Помимо расходов на детектива, деньги она тратит только на почтовые марки. Мэри по-прежнему пишет письма Пэт каждый день, но отправляет их отцу в надежде, что он их перешлет. Пересылает отец письма или нет – она понятия не имеет. А если да, читает ли их Пэт? Мэри старается писать весело, дружелюбно. Ей не хочется, чтобы у сестры возникли какие-нибудь подозрения и она снова переехала.

Проходит несколько недель, и как-то утром Мэри приносят целых два конверта. В первом содержится уведомление от детектива – он разыскал Кэролайн. Она живет в Северном Бишеме, маленьком городке недалеко от морского побережья. Мэри там никогда не была. «Бишем», – произносит она и гадает, есть ли там железнодорожная станция. К этой новости детектив добавляет предложение зайти к нему в офис и за отдельную плату получить полный адрес.

Во втором конверте – короткая записка от отца: «На прошлой неделе были крестины, и Пэт попросила меня отправить фотографию девочки на фоне поздравительных открыток».

Кэролайн сидит на кружевной накидке, под ее спину подложена подушечка. Девочка не улыбается, а смотрит в камеру с таким любопытством, что Мэри невольно прижимает руку к сердцу. Она словно бы глядит в окошко, ведущее к душе ее дочери. Она видит многое в этом взгляде – взгляде ребенка, девушки, даже женщины. Волосы у малышки золотистые и легкие (а ведь у Мэри в детстве волосы тоже были легкие?), ручки пухленькие. На ее левом запястье – крестильный браслет. Позади нее, на каминной полке, несколько поздравительных открыток. Мэри пересчитывает – их семь! Одну, конечно же, отправил отец. Еще одну, возможно, соседи. Остальные, видимо, от родственников Лайонела. Раньше Мэри никогда о них не думала. Его родители умерли, но, возможно, есть тетушки или кузины?

Мэри садится на край кровати и чувствует, как из нее уходит злость. Вот где теперь живет Пэт. В том доме есть камин, часы и красивые открытки. Рядом – трубка Лайонела и пепельница. На чисто вымытом окне – симпатичные шторы. А вот журнальный столик с аккуратной стопкой подставок под чашки. На коврике у камина стойка для журналов… А что это торчит из корзинки для шитья Пэт? Баночка с пуговицами? Так много знакомого ей, но повсюду Мэри видит предметы, свидетельствующие о совершенно новой жизни: корзина с игрушками, плюшевый медвежонок на подушке, теплое одеяльце на подлокотнике кресла.

Все это не напоказ. Вот как живут ее сестра с мужем, вот чем они занимаются. У них есть нечто такое, чего не может дать ребенку Мэри: крестины, красивые поздравительные открытки, тетушки, каминные полки. Теперь это становится совершенно ясно.

Ближе к вечеру она отправляется к детективу и говорит ему, что адрес дочери ей больше не нужен, но, когда мужчина настаивает (вдруг она передумает, а он так старался), она берет бумажку с адресом и кладет в сумочку. Детектив говорит, что девочка очень похожа на нее. Мэри спрашивает, правда ли он ее видел.

Она садится на стул, потому что у нее подкашиваются ноги. Этот человек видел ее дочку собственными глазами.

– Скажите мне, – еле слышно произносит Мэри, – как она?

– Мне показалось, у нее все прекрасно.

– Правда?

– Да.

– А что она делала?

– Лежала в коляске. Ее везли. – Детектив пожимает плечами. – А что еще делают малютки?

Мэри спрашивает, как была одета Кэролайн и заметил ли он игрушки у нее в коляске. Спрашивает, какой длины у девочки волосы, можно ли заплетать их в косички, или она была в чепчике. Как он думает, куда ее везла Пэт? По магазинам? В парк? Кормить уток?

Для детектива он не очень наблюдателен. Он знает только то, что сообщила Мэри. Ребенок был с Пэт, он увидел, как сестра вышла из дома с коляской и прошла несколько ярдов, а потом вернулся, чтобы поговорить с соседями, после чего направился в мэрию, чтобы навести официальные справки. Он не знал, что Мэри потребует от него отчета об одежде девочки и длине ее волос.

– Соседка сказала, что у них хорошая семья, – говорит детектив. – Они порядочные и тихие люди.

– Это неудивительно, – вздыхает Мэри.

Почему ей всегда мало новостей? Почему всегда хочется узнать больше?

Быть может, детективу становится жаль несчастную женщину, потому что он берет только половину положенной ему платы, жмет ей руку и желает всего самого лучшего.

– С вашей внешностью вы могли бы стать актрисой, – улыбается он. – Если вас это интересует, я мог бы договориться о прослушивании.

Мэри уверяет детектива, что подумает об этом.

Придя домой, она садится и пишет письмо Пэт.

Казалось, тьма зовет Кейти. Словно само то, что день клонится к ночи, пробудило внутри нее какой-то первобытный жар, что-то вроде лихорадки или гриппа. Однажды Кейти болела гриппом, и к вечеру ей стало хуже. Наверное, ей стоило лечь спать, а не на прогулку отправляться, но спать совсем не хотелось. Остановиться уже было невозможно.

Кейти надела спортивные штаны, футболку, ботинки и толстовку с капюшоном.

– Просто прогуляюсь, – сказала она, появившись на пороге гостиной и стараясь, чтобы голос звучал как можно веселее.

Мэри и Крис не оторвали взглядов от телевизора, а мама, сидевшая за столом с лэптопом, обернулась:

– Мне бы не хотелось, чтобы ты куда-то ходила. Ты и так сегодня натворила немало бед.

– Мне просто нужно подышать воздухом.

– Ты себя плохо чувствуешь?

– Немного осипла, только и всего. Я понимаю, что уже поздно, просто хочу пройтись вокруг квартала.

Мать задумалась. Наверняка она размышляла о том, что, если запретит Кейти выходить из дому, завтра она не сможет попросить ее присмотреть за Мэри.

– Просто прогуляешься? – уточнила Кэролайн.

Кейти кивнула. Когда же она начала так часто врать? Совсем недавно – с тех пор, как Мэри у них поселилась. Но разве это так уж важно? Ложь ведь была маленькая, совсем невинная.

– На полчаса максимум, – твердо сказала Кэролайн. – И телефон с собой возьми.

Полчаса? Этого точно не хватит. Недоверчиво покачав головой, Кейти ускользнула в коридор. Ну почему ее мать настолько строга во всем? Почему она никогда не может просто успокоиться и расслабиться?

Кейти была уверена в том, что чемоданчик изменит положение вещей. Она позволила Крису быть героем дня – он гордо сообщил матери, где они побывали и чем занимались. Кейти искренне считала, что мама обрадуется, потому что вот они – наглядные доказательства того, что Мэри ее очень любила. От одного из этих писем Кейти чуть не разрыдалась: «Я думаю о тебе каждый час каждого дня. Никогда не сомневайся в этом».

Но ее мать и не собиралась радоваться. Она пришла в ярость. Крис перевозбудился, Мэри жутко устала, а Кейти назвали лгуньей (ей же велели оставаться дома!) и сующей нос не в свои дела девчонкой (за то, что решила разворошить прошлое). Ну спасибо тебе, мамочка.

– Но ведь Мэри наняла детектива! – не унимался Крис. – Разве ты не думаешь, что это круто? Она узнала, где ты живешь, и все такое.

– А потом не удосужилась появиться.

Кэролайн подняла руку вверх в знак окончания спора и отправилась в кухню, чтобы откупорить бутылку вина, хотя еще даже не было шести. Чемоданчик она убрала в шкаф, где хранились метелки и швабры.

Кейти сбежала по лестнице, прыгая через две ступеньки, выскользнула из подъезда и бесшумно закрыла дверь. Пустой газон. Никого у мусорных баков, у пожарной лестницы, у забора. Она сделала глубокий вдох.

Прошел дождь, воздух напитался свежестью. Небо стало серым с темно-синими пятнами и походило на рассасывающийся кровоподтек. Кейти немного постояла, просто глубоко вдыхая прохладный воздух. Ей нравилось, как качаются под ветром деревья – они словно бы танцевали. Ей нравился запах влажной земли и молодых ростков.

Кейти накрыла волосы капюшоном и застегнула молнию.

Она быстро шла через газон, не оглядываясь и стараясь не смотреть на окна. Ей совсем не хотелось видеть недовольное лицо матери, ведь тогда Кейти могла передумать и вернуться домой.

Стоило девушке перелезть через невысокий забор и оказаться на тротуаре в стороне от тесной жилой застройки, как сразу стало прохладнее и легче дышать. Она пробежала мимо паба, мимо троих стоявших в дверях парней с пинтовыми кружками в руках. Кейти почувствовала, что они провожают ее взглядами, но парни промолчали, ничего не крикнули вслед. Да и собирались ли вообще? Вряд ли она могла вызвать у них какие-то особые мысли, правда?

Главная улица была тише и спокойнее, чем днем. Людей еще меньше, чем машин. Казалось, город принадлежал Кейти! У нее словно бы начались каникулы или отпуск. Нет, она просто как будто стала старше. Уехала из дома, поступила в университет и сегодня вечером, после лекций, отправилась на поиски приключений. С деревьев падали дождевые капли, и так здорово было бежать по пустой улице.

Почти десять минут Кейти бежала до гаража – путь оказался дольше, чем она рассчитывала. Ну и что? Помчится потом домой на полной скорости. Вот уже библиотека, после нее автобусная остановка, а через дорогу – кафе.

Похоже, оно закрылось. Наружные лампы горели красным светом, но за столиками никто не сидел, а внутри было темно. Ни души. Кейти этого не ожидала. Ей хотелось, чтобы тут собралась целая толпа народу, и она могла быстро сунуть Симоне записку, а потом умчаться домой.

Девушка стояла, тяжело дыша, и ей казалось, что она на пороге чего-то нового. Она представила себе Мэри в поезде: ее глаза горят, когда она пересматривает содержимое чемоданчика – фотографии, письма, даже старинное соглашение об удочерении. Как же она была отважна, как боролась за свою дочь, несмотря ни на что!

Несколько писем Кейти прочла вслух. Ей понравились сухой хруст бумаги, старинные чернила, страстность слов и понимание того, что день за днем Мэри изливала душу, прежде чем запечатать конверт, приклеить марку и отправиться к ближайшему почтовому ящику.

Теперь таких усилий никто не прилагал. СМС-сообщения, социальные сети, мессенджеры все упрощали. В общем, когда они с Мэри и Крисом вернулись домой и получили грандиозную взбучку от матери, Кейти поднялась наверх и написала письмо – ручкой на листе бумаги из подарочного набора, полученного несколько лет назад в день рождения. Бумага была с золотыми краями, для деловых писем.

Дверь кафе открылась. Кейти опустила ниже капюшон и стала вглядываться туда, откуда ехали машины, – сделала вид, будто ждет автобус. Из кафе вышла официантка, женщина постарше Симоны. Раньше Кейти ее не видела. Она, подбоченившись, устало обвела глазами столики. У нее за спиной в темноте вспыхивала неоновая вывеска: «Латте, капучино, паста, пицца». Женщина сложила четыре стула и оттащила к окну. Затем приставила к ним столик и соединила ножки цепочкой. Складывалось впечатление, что она снимается в вестерне и стреноживает лошадей на ночь. Кейти представила себе костер и Симону, настраивающую гитару.

Официантка вернулась в кафе. Может быть, позвать Симону, чтобы та помогла ей с остальными столиками? Их здесь немало. А может эта официантка решила вызвать полицию? «Да, на другой стороне улицы стоит странная девушка и пялится на меня. Честно говоря, я думаю, она психопатка».

Да что за глупости? Куда подевалось храбрость Кейти? Ведь ей нужно было только перейти через дорогу и отдать письмо. Даже разговаривать необязательно!

Симона стояла за стойкой и чистила кофемашину. Она была в футболке, джинсах и рабочем фартуке. Кейти не стала стучать в окно. Она молча смотрела на оголенную линию ее плеча, на кусочек выбритых волос на затылке. Наверное, Симона обладала какими-то сверхспособностями, потому что буквально через несколько секунд оторвала взгляд от кофемашины и посмотрела на Кейти. В упор. Ну вот, теперь Кейти выглядела как шпионка. Симона явно могла разозлиться. По крайней мере, она была недовольна. Нахмурив брови, всем своим видом говоря «Какого черта ты тут делаешь?», Симона вытерла руки фартуком и направилась к двери.

– Мы закрыты, – холодно сообщила она, едва приоткрыв дверь.

Кейти не в силах была проронить ни слова. Зря она пришла. О чем она только думала?

– Ты меня слышишь? – спросила Симона.

– Я тебе письмо написала, – сдавленно прошептала Кейти, но ей показалось, что ее слова услышали все, кто шел по улице.

Девушке представилось, что где-то в полумраке кафе их разговор подслушивает другая официантка и неодобрительно качает головой.

Симона вышла на улицу и плотно закрыла дверь. Прижавшись спиной к стеклу, она прищурилась и спросила:

– Какое еще письмо?

Кейти сунула руку в карман толстовки-кенгуру и вытащила конверт.

Все происходящее вдруг показалось Кейти глупым. Симона покачала головой, словно тоже это не одобряла. Страх сковал сердце Кейти, когда Симона вскрыла конверт и вытащила из него листок бумаги. В письме было написано:

Легкая улыбка тронула уголки губ Симоны.

– Да нет, я не сказала бы, что ты дура. Просто подружек выбирать не умеешь.

– Ну да. За исключением Эсме, все они идиотки.

– Эсме – это та, которую ты поцеловала?

– Да.

– На подругу она тоже не очень тянет, честно говоря.

– Она не виновата. Это было недоразумение.

Симона вопросительно вздернула бровь.

– Вот как?

Это был вопрос? Надо было ответить? Симона не спускала глаз с Кейти. Она смотрела так пристально и пытливо, что девушка, не выдержав, отвела взгляд.

Тротуар около кафе пестрил мусором. Кейти только сейчас, всеми силами стараясь не встречаться с Симоной глазами, это заметила. Конфетный фантик, несколько чипсов, пластмассовая вилка, скомканная салфетка под сложенными один на другой столиками.

– Все нормально, – сказала Симона. – Можешь не отвечать. А мне пора работать.

Кейти вдруг стало жарко под несколькими слоями спортивной одежды. Она мысленно сосчитала, сколько всего на ней надето, – получилось восемь предметов. Она сосчитала, сколько столиков поставлено один на другой, – получилось четыре. Она знала, что такими подсчетами занимается Крис, когда ему стыдно или неловко.

– Мне очень бы хотелось, чтобы все стало как раньше, – проговорила Кейти, и ее голос прозвучал странно – пискляво и неуверенно. – Я бы хотела, чтобы Эсме разговаривала со мной, а ее подружки перестали на меня пялиться. Всякий раз, когда я прохожу мимо них, мне кажется, что я позорюсь, стоя на сцене.

Кейти ждала, что Симона что-нибудь скажет или, наоборот, откроет дверь и вернется в кафе, но она ничего не сделала – просто молчала.

– Мои родители расстались в прошлом году, – сказала Кейти. – Поэтому мы переехали сюда и мне пришлось поменять школу. А мой младший брат остался в своей прежней школе. У него особые потребности, за ним приходит школьный автобус. Вот смешно: раньше я ему никогда не завидовала, а теперь почти каждое утро просыпаюсь и жалею, что за мной не приедет автобус.

Было легко и просто разговаривать с кем-то в темноте – с кем-то таким, который, возможно, тебя понимает. У Кейти вдруг мелькнуло желание спросить у Симоны, правдивы ли слухи о ней. А если да, то давно ли она знает про эти слухи? И какие были самые-самые первые предпосылки? И знают ли об этом ее родители, как она им рассказала, как они это восприняли? Мирно или, наоборот, теперь между ними натянутые отношения? Но Кейти ничего не спросила. Как и всегда.

– Извини, – улыбнулась девушка. – Тебе надо работать. Я пойду.

– Ты то и дело извиняешься. – Симона коснулась ботинка Кейти сандалией. – Почему?

Кейти стало трудно дышать: к горлу подкатил ком.

– Не знаю.

– Не думаю, что это хорошая привычка.

Сандалия и ботинок. «Бух, бух» – начало отстукивать сердце.

– Я не предлагаю не просить прощения никогда, – продолжала Симона, – потому что твое письмо очень милое, и я рада, что ты пришла сюда и все объяснила. Но, думаю, стоит быть поувереннее в себе, иначе скоро начнешь просить прощения за то, что ты – это ты. Если, конечно, понимаешь, о чем я говорю…

Кейти сделала вид, что ей интересно разглядывать улицу, деревья, мерцание огней в окнах высоких домов вдалеке. Сандалия Симоны постукивала по ее ботинку, и девушка четко осознавала: это было что-то наподобие проверки. Но что это означало? Она должна была что-то сделать? Что-то сказать? Симона наверняка будет все отрицать. О чем ты? Я прикасалась к твоей ноге? Думаешь, это что-то значит? Сбрендила? Это просто совпадение.

Повисла пауза.

Симона спросила:

– Кофе хочешь?

– Я думала, вы закрыты.

– Не здесь.

Кейти решилась посмотреть на Симону. Та снова улыбнулась своей спокойной улыбкой. Кейти стояла как зачарованная и не могла отвести взгляд.

– Не получится, – вздохнула она.

– Почему? – удивилась Симона.

– У меня мама очень строгая. Я сказала ей, что пошла прогуляться.

– Ну так скажи, что зайдешь попить кофе.

«Если скажу “да”, – подумала Кейти, – что-нибудь случится».

Девушки смотрели друг на друга, шли секунды, и между ними словно образовывалось силовое поле.

Кейти первой отвела глаза.

– Я должна вернуться. Если опоздаю, мама просто из себя выйдет.

– А я думаю, что сейчас твоя мама по уши занята бабушкой. И еще думаю, что ей до тебя нет никакого дела. Может быть, тебе просто кажется, что она будет недовольна? – И снова сандалия Симоны надавила на ботинок Кейти. – Может, ты просто ищешь себе оправдания?

Кровь прихлынула от груди Кейти к шее и лицу. Нужно было уходить отсюда, скорее возвращаться домой. Какая она идиотка! Зачем нужно было спрашивать в письме, можно ли заходить в это кафе почаще? Стоило просто извиниться и никогда сюда больше не приходить!

– Мама на меня рассчитывает. Я не могу с ней такпоступать.

– Так – это как? Быть самой собой?

– Огорчать ее.

– Вот как. – Симона сложила письмо и убрала в карман фартука. – А я думала, ты поговорить хочешь.

– Не могу. Извини.

– Опять извиняешься? – Усмехнувшись, Симона открыла дверь кафе. – Тебе и правда пора перестать это делать.

Она переступила порог и закрыла за собой дверь. Вернулась к стойке, взяла тряпку и принялась за чистку кофемашины.

Кейти сорвалась с места и побежала, не оглядываясь. Пересекла дорогу подальше от кафе помчалась по тротуару. Мимо проносились машины. Какая-то компания зашла в паб. Работавший допоздна магазин на углу все еще был открыт и подмигнул Кейти своими огнями. Она побежала еще быстрее, увеличивая расстояние между собой и Симоной. Девушка бежала до тех пор, пока в легких не стала горячо.

Мать сидела за кухонным столом с чашкой чая. Рядом лежал открытый чемодан.

– Ну? – спросила она. – Хорошо прогулялась?

Похоже, она не злилась из-за того, что дочь опоздала. Явно не хотела ссориться. А что ей могла сказать Кейти? О правде не могло быть и речи. «Я собиралась передать письмо Симоне Уильямс, которая случайно оказалась лесбиянкой и позвала меня на чашку кофе?»

– Что ж, – сказала Кэролайн, – я тут кое-что просмотрела.

Кейти, стоя на пороге, думала только об одном: «Кофе – это просто такое “кодовое” слово. Так говорят в кино и в книжках, но никогда не имеют в виду кофе». Почему от осознания этого у нее так часто билось сердце? Кейти казалось, что мать может все понять просто по одному взгляду, ей не хотелось заходить в теплую кухню, садиться напротив Кэролайн, смотреть в ее сонные глаза… и разрушить свою жизнь до конца. Поэтому Кейти сказала, что очень устала, и предложила поговорить завтра.

Мать промолчала, но девушка поняла: она разочарована. Она такого не ожидала. Крис вечно капризничал, Мэри то и дело норовила убежать. И только ее дочь всегда была хорошей девочкой, надежной помощницей, способной безропотно выполнить любую просьбу.

Старая добрая Кейти.

Фантазии о людях одного с вами пола не обязательно означают, что вы – гомосексуалист. Подобные мысли возникают и у людей традиционной ориентации. Но слишком частое фантазирование достаточно четко указывает на то, что вы движетесь в этом направлении.

Игра в воспоминания становилась опасной. Сегодняшней темой была «грустная пустота», и эти разговоры могли принести Мэри боль. Она понимала – это что-то грустное и безнадежно забытое, но знала также, что деваться некуда: приближается тот день, когда воспоминания начнут покидать ее так быстро, что она сможет только чувствовать, как они утекают из памяти. В это время на нее уже будут надевать памперсы и слюнявчики. Она умолкнет.

Мэри знает, что это связано с садом.

Знает, что была лисица, которая тявкала в темноте, а где-то на верхнем этаже плакал ребенок.

Охотиться за воспоминаниями – это как пытаться что-то разглядеть за пеленой тумана. Ты осознаешь: там точно что-то есть, но не понимаешь, доброе оно или злое, да и вообще, из реального ли оно мира, а оно все движется и движется в этой пелене… Мелькает, появляется какими-то кусочками, частями…

Мэри вспоминает младенца. Новорожденная девочка спит, она теплая. Затем на ум приходят мысли о молоке, детской присыпке, гладкости кожи малышки; Мэри ощущает ее вес, когда держит ее на руках… А потом это все исчезает, уносится и сменяется толпой народа. Все стоят и смотрят на нее сверху вниз.

Но что же это за картина?

Давай, Мэри, ты сумеешь. Думай, Мэри, думай!

Она на вокзале, верно? Когда ты старуха, люди часто смотрят сквозь тебя, не замечая, но в этом воспоминании их внимание приковано к ней. Мэри ощущает заинтересованные взгляды окружающих, полные жалости.

Кто-то говорит:

– Она дышит слишком часто. Не вызвать ли «скорую»?

Я сижу на вокзале, и на меня пялятся люди.

– Может быть, это паническая атака?

Где-то в саду выводит трели дрозд, а где-то без конца плачет ребенок.

– Или шок. Иногда такую реакцию вызывает шок. С ней кто-нибудь есть? Кто-нибудь ее знает?

– Джек, – произносит Мэри. – Он знает меня.

Но, похоже, здесь никто не понимает, о ком она говорит. В итоге старуху везут в больницу, всего на одну ночь. Ей холодно. Так холодно, что ее заворачивают в серебристую фольгу, а потом ее тошнит в ведро. Мэри не может согреться несколько часов. Гипотермия – в такой теплый вечер. Как же она умудрилась?

Она не может ни понять, ни вспомнить. И теперь она вынуждена сидеть тут, наедине со своими воспоминаниями, и ждать, что будет дальше.

А дальше перед ней появляется женщина с тарелкой. На тарелке – бисквиты.

– Ты приняла таблетки?

– А вы… медсестра?

– Нет.

– А вы настоящая?

– Да, еще какая настоящая. Так ты принимала таблетки или нет?

Мгновение – и больница исчезла. Еще мгновение – и страх отступил.

Спокойный вдох – и Мэри оказалась на диване в гостиной.

Женщина с бисквитами помедлила, а затем сказала:

– Ты опять спрятала таблетки?

Она выглядела очень недовольной.

В таких ситуациях лучше всего было помалкивать и делать вид, что не расслышала вопроса. Мэри отпила немного чая из появившейся перед ней чашки, стараясь не встречаться с женщиной глазами.

– Они здесь? – женщина провела рукой под сиденьем стула. Сначала с одной стороны, потом с другой. – Так я и думала. – Она показала Мэри две белые таблетки на ладони. – Это что такое?

– Понятия не имею. Они не мои.

– А чьи же?

– Не мои, уверяю вас. А сколько бисквитов я могу взять?

– Все. Если примешь таблетки.

– Ни за что. Вы нашли их тут. Они были прилеплены к стулу.

Женщина поцокала языком:

– С ними все в порядке. Просто проглоти их.

– У меня от них голова разболится.

– Врач сказал, что это возможно, но совсем ненадолго, а потом она перестанет болеть.

– Но я вообще не хочу, чтобы она болела.

Мэри потянулась за бисквитом, но женщина подняла тарелку выше, будто Мэри была ребенком, а она – строгим родителем, который держал на расстоянии то, что нельзя трогать. Потому что маленькие пальчики не должны кое к чему прикасаться, маленькие ушки не должны кое-чего слышать, а маленькие девочки не должны забираться на деревья и целоваться с мальчишками. Они должны сидеть на стуле и вести себя хорошо.

– Отвянь, – произнесла Мэри, и ей понравилось, как это прозвучало. – Отвянь, тетя, а? Пусть придет другая. Что вы с ней сделали?

– Другая – это Кейти?

– Да. Милая малышка с рыжими волосами. – Мэри наставила указательный палец на вредную женщину. – Больше ее никто у меня не отнимет, имейте в виду.

– Господи! Я сдаюсь. Это просто невыносимо. Каждый день одно и то же!

Женщина зашагала прочь и хлопнула дверью гостиной. Наверное, думает, что она тут главная. Нет смысла даже пытаться с ней подружиться. Попробуешь взять эту вредину за руку – она тут же ее отдернет. Захочешь погладить по щеке – оттолкнет. Она никогда не отдыхает, вечно куда-то спешит. И если вот так будет всеми командовать, ни на минутку не расслабляясь, у нее может случиться инфаркт. Ей следует быть поосторожнее.

Ах, а это кто идет? Какое милое личико!

– Тебе нужно принять таблетки, Мэри.

– Кто-то мне только что это говорил.

Девочка расхохоталась:

– Мы должны сходить в кафе. На улице солнечно, очень хороший день. Ты, я и Крис – мы пойдем вместе.

– Звучит чудесно. Мне взять сумочку?

– Вряд ли мама нас куда-нибудь отпустит, пока ты не примешь свои таблетки. Она сейчас на кухне – измельчает их в ступке и собирается подсыпать в шоколадный бисквит. Хотя… может, они так будут вкуснее?

Мэри улыбнулась. Девочка сегодня утром выглядела особенно прелестной. Она словно бы стремилась навстречу чему-то чудесному.

– А потом мы пойдем в кафе?

– Точно. И посмотрим, нет ли у них в меню чего-нибудь такого, что ты еще не пробовала.

– И поговорим с официанткой, которая тебе нравится.

Девочка испуганно посмотрела на Мэри. «Да, – подумала та, – я вижу твой жар и огонь, и не думай, что это не так».

– В общем, – сказала девочка, – сегодня с нами пойдет Крис, поэтому все может быть немного иначе. Но мы сядем за твой любимый столик, и ты можешь кому хочешь махать рукой и говорить с кем угодно.

– Может быть, Джек зайдет туда, – мечтательно произнесла Мэри. – Или мы увидим Кэролайн.

– Все возможно, Мэри.

– И ты пойдешь со мной, да? Ты особенная, это видно. У тебя лицо ангела.

– Правда? – Глаза девочки весело засверкали. – Жаль, другие не видят того, о чем ты говоришь, Мэри.

Вернулась женщина – в это раз на тарелке лежал один-единственный бисквит. Вместе с ней пришел унылый мальчишка.

– С какой стати я должен делать то, что они хотят? – капризно проговорил он.

– Хватит ворчать, – сказала она. – Уверена, ты там хорошо проведешь время.

– Только не в этом тупом кафе.

– Пожалуйста, Крис, не выводи меня из себя. – Женщина протянула девочке тарелку. – Попробуй.

Девочка бережно погладила щеку Мэри.

– Это особенный десерт, и ты должна его съесть. Только потом мы сможем отсюда уйти. Ну же, давай.

Мэри нашла руку девочки и переплела свои пальцы с ее.

– Хочешь, я с тобой поделюсь?

– Нет, он только для тебя.

– Что ж, ты очень щедра. Большое спасибо. Я только что просила бисквит у этой дамы, но она не пожелала мне его дать.

У Кейти сердце заныло от жалости. Каждое утро одно и то же. Будто какой-то противный скетч. Она терпеть не могла этот ритуал от начала до конца. Ненавидела смотреть, как мать стоит около несчастной Мэри и пытается заставить бедняжку принять таблетки.

И почему вообще так важно принимать эти тупые таблетки? Врач сказал, что они могут замедлить процесс заболевания, но еще – что гораздо важнее поставить Мэри точный диагноз. «Вероятно», она страдала сосудистой деменцией, и «почти наверняка» у нее была болезнь Альцгеймера. Ни одного точного ответа.

Врач продемонстрировал им компьютерную томограмму головного мозга Мэри, указал кончиком авторучки на какие-то черные пятнышки и сообщил, что у нее есть бляшки в сосудах головного мозга. Только в этом он был уверен на сто процентов. Доктор сравнил ситуацию с лесом: в один прекрасный день дерево с треском падает на землю, и из твоей головы исчезает рецепт лазаньи, который ты знал много лет. В другой день падает еще одно дерево, и ты напрочь забываешь свой первый поцелуй. Постепенно Мэри забудет, как пользоваться туалетом, как ходить и есть. И наконец настанет такой день, когда лес превратится в пустошь, и она забудет, как дышать.

«Это будет беззвучная, мертвая и необратимая пустошь», – вот как сказал врач.

Самая ужасная аналогия, самый ужасный доктор. Разве таблетки могут помешать деревьям падать? Нет. Разве кто-то посадит и вырастит новые деревья? Нет. Лекарства могли всего лишь замедлить процесс гибели леса, но при этом были способны вызывать побочные реакции – головную боль, тошноту, понос, бессонницу, потерю аппетита, летаргию. Можно подумать, Мэри это было крайне необходимо.

Кэролайн, похоже, считала, что прием таблеток очень нужен ее матери. Она даже сказала врачу о том, что иногда Мэри плохо спит, и в итоге он прописал еще снотворное и антидепрессанты – правда, рекомендовал начать их прием не сразу, а после того, как начнут действовать основные лекарства.

Но пока этого не произошло. И даже наоборот: от таблеток Мэри становилось все хуже. Она стала чаще уставать. Казалась более грустной и все делала еще медленнее, чем обычно. Говорила, что в голове у нее «все путается», а порой, похоже, ничего не хотела, кроме как сидеть в кресле. В последние дни все труднее стало вытаскивать ее из дома и выводить на улицу.

Почти каждое утро Кэролайн опаздывала на работу. Наверняка поэтому и сейчас она так нервничала: резко схватила сумочку и принялась рыться в кошельке.

– Держитесь втроем, все вместе, слышите? Вот деньги на расходы.

«Тридцать фунтов! На все летние каникулы ей никаких денег не хватит», – подумала Кейти.

– Так, – сказала мама, закрыв бумажник, – Крис, слушайся сестру, договорились?

– А почему она главная?

– Мы это обсуждали. Условия тебе известны.

– А я хотел в другое место пойти!

Почему все было так сложно? Кейти очень хотелось, чтобы сегодня брат не капризничал, потому что ей требовалась его помощь.

– Куда хочешь пойти? – спросила она.

Крис рассеянно постучал указательным пальцем по кончику носа.

– Секрет.

Кейти непроизвольно улыбнулась.

– Что ж, я люблю секреты. Может быть, мы вместе попозже сходим туда. Что скажешь?

– Круто! Пойду соберу все, что мне надо.

Крис развернулся, выбежал из гостиной и помчался бегом вверх по лестнице.

– Не позволяй ему делать глупости, – попросила Кэролайн. – И все время будь со мной на связи.

– Когда ты вернешься?

– Я тебе уже говорила.

– Скажи еще раз.

– Господи, хоть ты перестанешь когда-нибудь забывать все, что я говорю?! В половине седьмого. И не забудь купить продукты для ужина, список в кухне. Там же крем от солнца.

– Ты же не думаешь, что я приготовлю ужин, правда?

– Ну… если у тебя найдется время, будет здорово. Но если не успеешь, не переживай.

Кэролайн рассмеялась – она считала, что проявила неслыханную доброту, хотя на самом деле была бы очень разочарована, если бы ко времени ее возвращения с работы что-нибудь не булькало в кастрюльке.

Когда Кэролайн позвонила в школу и подтвердила, что Кейти проходит практику в качестве сиделки, она сомневалась, что куратор поймет. Сама Кейти ничего не имела против – у нее все равно не было других планов на летние каникулы. Но вот теперь закончились занятия у Криса, и он тоже стал частью «пакета сиделки». Так разве это честно, чтобы она еще и ужин готовила?

Молча сжав кулаки, Кейти проводила мать до входной двери. Кэролайн завозилась с замком. Мать так отчаянно стремилась побыстрее уйти, что девушка подумала: «Может быть, она даже не попрощается со мной?». Но в самую последнюю секунду Кэролайн обернулась.

– Я без тебя не справилась бы. Я тебе так благодарна! – Она потянулась к Кейти и поцеловала ее в макушку. – Ты моя хорошая девочка.

Знала бы она…

Вот как все случилось.

Через неделю после того, как Кейти отдала Симоне письмо, та сказала:

– А я все гадала, когда вы тут снова появитесь. Даже начала по вам скучать.

Она приняла заказ и обслужила их. Пока они ели, Симона время от времени улыбалась Кейти, а когда принесла второй поднос, с напитками, наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Ты уверена, что это Мэри хочется весь день тут сидеть, а не тебе?

Волна жара побежала вверх от кончиков пальцев ног, совсем как ртуть в градуснике. Кейти поняла, что Симона это заметила – она улыбнулась своей безмятежной улыбкой, и сердце Кейти забилось так часто, что она побоялась умереть прямо здесь.

На следующий день Симона спросила:

– Ни на минутку отойти не можешь, да?

Кейти хотелось, чтобы новая знакомая поняла: она здесь из-за Мэри, а не сама по себе, поэтому пришлось рассказать Симоне про Виктори-авеню, а еще про то, что Мэри была актрисой и всякий раз, когда у нее случался выходной, она садилась в поезд, а потом сидела в этом кафе и смотрела на дочку, которая жила в маленьком доме на другой стороне улицы. И Симона слушала ее так внимательно, что даже взяла стул и села рядом.

Когда она спросила у Мэри, в каких пьесах та играла, бабушка не смогла вспомнить, но она была настолько очарована тем, что официантка села к ним за столик, что, взяв Симону за руку, ответила:

– В веселых. В популярных.

– И каждую неделю новая пьеса?

– Именно так, – кивнула Мэри. – И много поездок.

– Репертуарный театр, – кивнула Симона. – Я писала реферат на эту тему.

Кейти посмотрела на ее руки, на то, как она проводит большим пальцем по ладони Мэри, и заметила (не в первый раз!), что Симона носит кольцо на большом пальце, а пальцы у нее длинные и тонкие, не то что у самой Кейти – толстенькие, как сосиски. Наверное, Симона могла бы стать хирургом или пианистом, если бы через четыре месяца не собиралась поступить в университет сразу на два факультета – театральный и филологический.

– Только если я получу на экзаменах «А» и две «B», – сказала она.

– Получишь обязательно, – заверила Мэри, не отпуская ее руку. – Ты такая красивая и умненькая.

Симона рассмеялась:

– Мне надо работать. Но мы еще поговорим потом, да?

Вот так продолжалось несколько дней. Кейти опасалась, что ее кто-нибудь увидит. Одноклассники проходили практику в магазинах и офисах по всему городу. Она то и дело встречала знакомых, особенно во время ланча, когда школьники расходились по домам, – на траве напротив кафе, на скамейках около супермаркета, на ступеньках библиотеки, у киосков на рынке. Кейти представляла себе, какие пойдут сплетни, если ее заметит Эми или еще кто-нибудь: «Кейти Бакстер до сих пор таскается в эту кафешку по утрам, хотя у нее есть бойфренд. Ага, она явно на два фронта работает. Мерзость какая! Можете себе представить, чем они занимаются с этой коровой?».

Проще было бы остаться дома, не вставать с кровати, сказать матери, что заболела, что подскочила температура и что она больше не может присматривать за Мэри.

Не спасали даже сообщения от Джейми. На его взгляд, прогулка по парку была «ПРЛСТ»[20]. А кофе, который они пили вместе, он назвал «ГРНДЗ»[21]. А затем он спросил, будет ли она свободна на следующей неделе, чтобы сходить и посмотреть фильм, который ей, возможно, понравится. Кейти ответила «да», потому что просто не могла ответить по-другому. Она знала, каково это, когда тебе говорят «нет». Но не написала точно, в какой день – обещала дать знать. Потому что, если Мэри все время хочет в кафе, а мать платит Кейти за то, что она ее туда водит, откуда же может взяться свободное время?

Симона уделяла им по несколько минут каждый день. Она говорила, что начальница не возражает, ведь хорошие отношения с посетителями – часть сервиса. У нее вошло в привычку ставить табличку «зарезервировано» на один из боковых столиков, чтобы Мэри могла покурить. А однажды, когда они пришли в кафе, Симона сказала: «У меня кое-что есть для вас». Кейти очень удивилась и на миг подумала, что речь о ней, но нет – Симона имела в виду книгу о театре пятидесятых-шестидесятых годов, которую она заказала специально для Мэри.

Старушка перелистывала страницы, а Симона рассказывала о театрах и пьесах, о том, что актерам платят четыре фунта в неделю, а жилье с едой и стиркой стоит два, что каждую неделю ставится новый спектакль и выходные только в воскресенье и понедельник.

Мэри слушала как зачарованная, Кейти тоже удивленно молчала. Она не в силах была оторвать глаз от длинных загорелых ног Симоны. Ее взгляд скользнул вниз, к сандалиям и браслету из маленьких серебряных бусинок на лодыжке.

– Я помню, что зрители всегда смеялись, – улыбнулась Мэри, – и всегда очень громко аплодировали.

Она разговорилась и стала рассказывать девочкам о мужчинах, которые поджидали ее за кулисами каждый вечер и приглашали поужинать. Как-то раз один молодой человек купил ей розы, а другой потребовал убраться прочь со своими цветами. Первый отказался, тогда второй предложил закатать рукава и выяснить отношения, и они разбили друг другу носы.

– Получились не красные розы, а красные носы, – хихикнула Мэри.

Шутка рассмешила Кейти и Симону, а старушка просияла от радости – она любила смешить людей. Потом она спросила, можно ли вырезать из книги некоторые фотографии.

– Конечно, – кивнула Симона и принесла ножницы.

– У нас есть стена, – сказала Кейти, когда Симона села рядом с ней, – в моей спальне. К этой стене мы прикрепляем разные важные штуки. Каждый день Мэри видит их, и это помогает ей многое вспоминать. Вот почему мы так часто приходим сюда.

– Вот как? – От легкой улыбки Симоны у Кейти засосало под ложечкой, там словно собрались одновременно тьма и свет. – А мне-то казалось, что это я – главная сила притяжения.

Кейти не отвела взгляда. У нее было такое чувство, что она кубарем катится вниз с горы и ничто не может ее остановить.

– Можно тебя кое о чем спросить? – вдруг произнесла она.

Казалось, вся жизнь в кафе замерла, внезапно воцарилась тишина. Люди за другими столиками растаяли, превратились в далекий фон – так бывает в фильмах, когда останавливается время. Даже Мэри как бы расплылась по краям. В фокусе остались только Кейти и Симона.

– Слухи про тебя – правда?

В глазах Симоны заплясали искорки смеха.

– О каких слухах мы говорим?

– О том, что про тебя говорят в школе.

– А что про меня говорят?

Кейти опять стало жарко. Она вся пылала.

– Ладно, неважно.

Симоне было почти восемнадцать. Скоро она отсюда уедет. А Кейти только-только исполнилось семнадцать, и ей, как кораблю, севшему на мель, еще год торчать здесь, в школе. Поэтому, когда Симона поступит в университет (а она собиралась поступить и уехать), Кейти останется здесь, погрязшая в слухах, совсем одна, на нее будут пялиться, сплетничать…

Симона сказала:

– Думаю, настало время для разговора, которого у нас еще не было, да?

Кейти хотела спросить, для какого именно, но понимала, что это прозвучит глупо, и промолчала.

Симона наклонилась ближе к ней. Кейти ощутила, как правую руку окутывает тепло. Оно проникло сквозь кардиган и платье и в конце концов достигло ее кожи.

– Я тебе вот что скажу, – проговорила Симона. – Давай сделаем так, чтобы тебе было проще. Ты задашь мне три вопроса, и я обещаю ответить на них честно и откровенно.

Она встала и принялась собирать со стола тарелки, а Кейти подумала, что предложение девушки относится не к данному моменту, но может исчезнуть, если быстро на него не ответить. Кафе вернулось к жизни. Мэри перевернула страницу книги, качнулись на столике чайные чашки, где-то зазвонил телефон.

– Какие вопросы? – хрипло спросила Кейти.

– Какие тебе в голову взбредут, – улыбнулась Симона.

– Когда?

– Как только будешь готова.

Сейчас. Она была готова сейчас.

Кейти положила на столик перед Крисом купюру в десять фунтов.

– Гонорар за один час, хорошо?

– Ты не должна оставлять меня тут. Мама четко сказала – «нет».

– Все будет нормально. Тебе только нужно посидеть здесь и составить Мэри компанию. Если захочешь еще чего-нибудь из меню, заказывай, и я оплачу, когда вернусь.

– Куда ты идешь?

Мэри весело пощелкала ножницами.

– На поиски приключений… куда же еще, с такими чудесными волосами? – Она выпила кофе с пирожным и снова вырезала фотографии из книги, подаренной Симоной. – И я бы тоже пошла на твоем месте. Полетела бы на крыльях ветра.

Крис сдвинул брови:

– А почему нам нельзя с тобой?

– Я ненадолго. Не делай ничего безумного. Я скоро вернусь.

Крис уткнулся лицом в сложенные руки и принялся изображать неровное хриплое дыхание. Несколько человек обернулись, и Кейти чуть было не передумала. Но она знала, что, если через пять минут не появится в саду у библиотеки, Симона придет искать ее сюда. Еще, чего доброго, будет настаивать на том, чтобы Кейти задала свои три вопроса в присутствии всех этих людей!

– Просто выполни мою просьбу, Крис, а я потом сделаю все, что ты захочешь, ладно?

– Не сделаешь. – Крис выпрямился и сердито уставился на сестру. – Спорим на миллион фунтов?

– Почему? Что ты хочешь сделать?

– Увидеть папу.

– Ты прав. Этого я тебе сделать не позволю.

Крис в отчаянии снова уронил голову на руки.

– Я так и знал. Так и знал, что сегодня все будет ужасно.

Он говорил слишком громко, и Кейти прижала палец к губам.

– Мне надо идти. Пей свой шоколад, Крис.

– Он холодный, очень быстро остыл.

Брат оттолкнул от себя чашку. По столику расплескались сливки и молоко.

Теперь еще больше людей смотрели на них. Старик, за угловым столиком и две женщины, сидящие у двери, делали вид, будто не смотрят, а сами пялились во все глаза. Кейти хмуро зыркнула на них, потом взяла салфетку и навела порядок на столе.

– Тебе придется мне поверить, Крис.

– Говоришь совсем как мама.

Кейти наклонилась к брату и прошептала:

– Я тебя никогда ни о чем не просила. Сделай для меня эту малость.

– Ты не главная.

– Нет.

– Перестань мной командовать.

– Ладно, я ухожу. Приглядывайте друг за другом.

Шагая прочь, Кейти чувствовала, будто стряхивает с себя брата и Мэри, а сама превращается в кого-то другого. На ней было платье от Givenchy, она распустила волосы и ощущала себя девушкой с обложки журнала.

Симона сидела на скамейке в конце библиотечного сада. Закрыв глаза, она подставила лицо солнцу. Вокруг не было ни души, и это напоминало картинку из сказки. Лучи солнца плясали в листве и расцвечивали траву.

Кейти несколько минут постояла у ворот, думая обо всем, что ей теперь известно о Симоне. Список пополнялся. Девушка работала в кафе, чтобы накопить денег для учебы в университете, и хотела стать директором театра. Кейти ни разу не видела, чтобы она чего-нибудь боялась. Она была добра к Мэри. Она согласилась честно ответить на три вопроса, но что будет после них, Кейти понятия не имела. Потом последует ложь?

Когда девушка открыла калитку, Симона выпрямилась и сонно заморгала, прикрыв глаза рукой от ослепляющих лучей солнца. Кейти направилась к ней, но из-за пристального взгляда новой знакомой этот путь показался вечностью.

Кейти остановилась на газоне у скамейки.

Симона спросила:

– Ты сегодня в маленьком черном платье, да?

– Мэри захотела, чтобы я его надела.

Это была абсолютная ложь, но Симоне не стоило знать, что Кейти надела самое ценное платье из гардероба Мэри ради нее.

– Мне нравятся твои волосы. Тебе с распущенными больше идет.

Ощущать на себе взгляд Симоны здесь, а не в кафе – это было что-то совсем новое. Он казался слишком дерзким и слишком откровенным.

– У меня мало времени, – сказала Кейти. – Мой брат сидит в кафе с Мэри, и он не очень этому рад, так что, может быть, приступим?

Симона ничего не ответила. Она облизнула губы и нахмурилась.

– Я записала вопросы. – Кейти села на скамейку и открыла сумочку.

Она собиралась рассказать о том, как долго ей пришлось вчера вечером придумывать три по-настоящему важных вопроса, из огромного списка, который она составила на последней странице «Книги воспоминаний» Мэри. Хотелось объяснить, как она разделила их на две колонки, а потом начала записывать свой поток сознания в виде монолога, который закончила такими строчками: «Почему так больно? Почему неприятно ощущать, что ты не такая, как все?». Но все это сейчас не годилось. Справиться можно было одним-единственным способом – четко и по-деловому, задавая только те вопросы, которых Симона ждет, и уж точно ни одного из перечня опасных. Хотя сейчас, наедине с ней, даже самые безопасные казались слишком рискованными.

– Об этом я тебя уже спрашивала: слухи про тебя – правда?

Симона вздохнула.

– Это твой первый вопрос?

Кейти медленно кивнула.

– Напрасная трата времени. Ответ тебе уже известен.

– Слухи могут не соответствовать истине.

Симона пожала плечами.

– Нет дыма без огня.

– Чепуха! Кое-что из того, что болтают обо мне, сущая ерунда. Например, насчет Эсме, будто я на нее набросилась.

– О! И что здесь неправда?

– Я на нее не набрасывалась. Она сама этого хотела.

Симона расхохоталась:

– Не сомневаюсь!

Что бы это значило? Может быть, она иронизирует, мол, никто бы не захотел, чтобы на него набросилась Кейти, потому что она такая уродка? Или она отнеслась к сказанному серьезно, понимая, что людей влечет друг к другу? И почему Кейти настолько трудно встречаться с этой девушкой взглядом теперь, когда они наедине? В кафе она могла смотреть на других официанток и посетителей. А здесь они были только вдвоем, и все становилось таким сложным…

– Ладно, я пропущу первый вопрос, – сказала Кейти, понимая, что это прозвучало слегка враждебно. – Когда ты все поняла?

Симона ответила без тени растерянности:

– Мне было три года. Я влюбилась в свою воспитательницу в детском саду. А потом последовало множество красноречивых знаков. – Она лениво вздернула бровь. – Дальше.

– Твои родители знают? Если да, то как они узнали?

Небольшая пауза. Симона смутилась?

– Это не один вопрос, а два.

– Они взаимосвязаны, так что, можно считать, один.

– Ладно. Когда мне было тринадцать, я познакомилась с одной девочкой, ее звали Анна. Мы учились в одном классе, и к тому времени, когда нам исполнилось пятнадцать, мы стали встречаться. Родителям я ничего не рассказывала, но когда мне исполнилось шестнадцать, они в конце концов затеяли разговор и спросили меня об этом. Я не стала отпираться. Были слезы – по большей части, из-за того, что мать решила, будто она останется без внуков, но я успокоила ее. После того, как родители свыклись с этой мыслью, все вернулось на круги своя. А вот Анна жутко испугалась. Она боялась, что мои мама с папой расскажут ее родителям, перестала со мной разговаривать, ушла из класса, не отвечала ни на мейлы, ни на эсэмэски. Позже я узнала, что она переехала, и больше никогда ее не видела. Конец истории. Мне нелегко досталось понимание того, что большинство людей готовы на разные глупости, чтобы отрицать, кто они на самом деле.

– А если Анна не знала, кто она?

– Это твой последний вопрос?

– Нет. Просто она могла быть не уверена.

– То есть ты думаешь, что я ее к чему-то принуждала?

Симона снова вздернула бровь, и Кейти не смогла удержаться от улыбки.

– Ты очень хорошенькая, когда улыбаешься, – сказала Симона.

Кейти отвела взгляд и притворилась, будто ее интересует что-то в дальнем конце сада. Сердце бешено колотилось в груди.

– Не бойся, – усмехнулась Симона. – Это просто наблюдение.

Она сорвала пучок растений и высыпала себе на колени семена. Затем стала перебирать их с таким видом, словно хотела там что-то найти.

– У меня было несколько свиданий с парнем, – сказала Кейти. – Мы просто гуляли, пили кофе. Он мне нравится. Он забавный и добрый… но я не… О, даже не знаю. Об этом трудно говорить.

– Ты в него не влюблена?

– Думаю, порой я говорю «да», не понимая, на что именно соглашаюсь. В чем-то трудно быть уверенным. Это я и хотела сказать о твоей подруге Анне – может, она была не так уверена, как ты. Может, когда ее родители узнали, она…

– Поверь мне, – усмехнулась Симона, прервав Кейти, – она была очень даже уверена. – Девушка сорвала еще пучок травы.

Кейти услышала хруст стебельков, шуршание сопротивлявшейся сухой земли, потом негромкий шорох, когда Симона высыпала себе на колени семена. Почему все звуки казались такими важными и близкими? Взгляд Кейти скользнул к просвету между футболкой и юбкой девушки.

И тогда Симона посмотрела на нее. Она словно бы прикоснулась взглядом к волосам Кейти. Ей это не показалось, да?

– Научи меня, – наконец сказала Кейти.

Симона рассмеялась.

– Ты только что сказала: «Научи меня»?

– Я хочу удостовериться, – произнесла Кейти шепотом, но ей не было страшно. Разве не для этого она здесь, не за этим пришла? Все опасные вопросы оказались собраны всего в двух словах. Да, именно этого она хотела. – Научи меня любви с девушкой.

Симона откинулась на спинку скамьи.

– В смысле – физически?

Кейти кивнула. Говорить она была не в состоянии.

Шли секунды или даже минуты. Потом Симона прищурилась – так, словно приняла какое-то решение.

– Это должно стать тайной?

– Да, – еле слышно отозвалась Кейти.

Откуда Симона знала, о чем она думает?

– Итак, ты хочешь, чтобы между нами что-то было, но не хочешь, чтобы кто-нибудь об этом узнал? Никто в школе, ни Мэри, ни твоя мать, ни кто-то из кафе, где я работаю. Хочешь, чтобы я дала слово никому не говорить?

– Да, пожалуйста.

Симона наклонилась ближе к Кейти, и ее дыхание обожгло плечо.

– Дело в том, – прошептала она, – что я не слишком хорошо умею хранить тайны. Например, мне может понадобиться срочно взять тебя за руку на улице, или понюхать твою кожу, или внезапно сесть на тротуар и лизнуть твои ноги. Как с этим быть?

Страх наполнил все тело Кейти. Симона это заметила. Может быть, она даже ожидала такой реакции, потому что ее взгляд стал суровым.

– Если что-то происходит, я не могу просто взять и выкинуть это из своей жизни.

– Понимаю.

– Я не собираюсь прятаться, пока ты проводишь свое исследование.

– Тебе не придется. Прятаться буду я.

Симона указала на дорогу за калиткой сада.

– Посмотри туда.

– Куда?

– На весь мир. На магазины, на людей.

– И что?

– Да то, что они просто люди. Многие из них идиоты, и никого из них не стоит бояться.

Кейти не хотела, чтобы ее новая знакомая так себя вела. Она с такой уверенностью шла сюда, а теперь Симона все портила.

– Признай это, – продолжала та, – более глупой идеи у тебя в жизни не было. Научить! Ха! Я же вижу, тебе нравится зависать со мной, и не виню тебя в этом: я жутко привлекательна и пользуюсь успехом. – Девушка насмешливо вздернула брови. – Но, боюсь, я не способна на жертвы.

– Хорошо, давай забудем об этом.

– Нет, давай не будем забывать. – Симона подняла руку, словно бы прося тишины. – Урок номер один: иногда, чтобы получить ценный приз, нужно искупаться в дерьме. Так что вот тебе немножко мудрости задаром…

Кейти вскочила. Ей нужно было уйти. Все это казалось унизительным и стыдным, а она выглядела полной идиоткой. Неужели она и правда попросила Симону Уильямс научить ее любви с девушкой? Лицо Кейти превратилось в пылающее пятно. Она развернулась и побежала к воротам, за которыми была улица. Кафе. Мэри. Крис. Она уведет их домой. Закроет двери, опустит шторы и больше никогда не выйдет из дому.

– Эй! – Симона догнала Кейти, схватила ее за руку и развернула к себе. – Не уходи.

– Мне нужно вернуться к Мэри.

– Она подождет еще минутку.

Кейти ничего не понимала. Разве Симона только что не посмеялась над ней? Разве она не решила, что Кейти – законченная трусиха? Так зачем же она тянула ее за собой, к стене библиотеки – туда, где на сырой земле лежала тень? С дороги это место нельзя было разглядеть.

– Отпусти, Симона.

– Не могу. Пальцы прилипли.

– Не говори глупостей.

– Серьезно. Тебе придется меня ударить.

– Пожалуйста, отпусти. Куда ты меня тащишь?

– Хочу поговорить с тобой.

– Мне нечего сказать.

– Всегда есть что сказать.

Но когда спина Кейти прижалась к сырой кирпичной стене библиотеки, ей стало совсем не до разговоров.

Симона встала перед ней.

– Урок номер два: тыы не такая слабая, как тебе кажется.

– Что это значит?

– Ты можешь думать, что сил бороться больше нет, но это не так. – Симона шагнула ближе. – Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Кейти отшатнулась, но позади нее была стена, и деваться было некуда.

– Пожалуйста, мне надо идти.

– Просто послушай одну минутку. Моя мама много плакала, когда узнала правду. Приходила ко мне в комнату, брала за руку и ничего не говорила. Она привыкала, понимаешь? Отказывалась от дочери, которую себе представляла, и свыкалась с новой. Нам обеим было трудно, а это случилось не так уж давно. Так что я все понимаю.

– Я не такая, как ты. Если бы моя мать узнала, мне бы пришел конец.

– А может, и нет.

– Нет, я знаю себя. Я бы стала все отрицать, ведь не умею быть смелой.

Симона улыбнулась:

– Ты слишком строга к себе, да?

Кейти отвела взгляд: улыбка Симоны была невероятно красивой, и всякий раз от нее становилось трудно дышать. Оставалось только набраться сил и не смотреть. И больше никогда не приходить в это кафе. Может быть, та милая женщина, к которой постучалась Мэри, позволит им посидеть с термосом на ее лужайке?

Симона сказала:

– Мне не стоило так психовать, извини. Я просто… Понимаешь, порой очень трудно быть единственной, кто поднял руку. Из-за этого бывает одиноко.

Кейти опустила взгляд и стала рассматривать свои ботинки. Она знала: если их глаза встретятся, ей конец.

– У меня бывали такие фантазии, – добавила Симона, – будто директор школы встает на общешкольном собрании и объявляет, что она – лесбиянка, и тогда все остальные учителя и ученики, понимающие, как трудно быть непохожими на других, тоже встают и поддерживают ее. И мне хотелось, чтобы тех, кто не встал, было большинство. Но теперь я закончила школу, так что ничего такого произойти не может.

Кейти осмелилась посмотреть на Симону:

– Ты думаешь, что директор школы – лесбиянка?

– Определенно.

Симона сделала еще два шага вперед и встала вплотную к Кейти. Они находились очень близко друг к другу. Лицом к лицу. Девушка улыбнулась своей потрясающей улыбкой, и у Кейти земля ушла из-под ног.

– Что ты делаешь? – прошептала она.

– Ничего. Я думала, это ты, – тихо проговорила Симона.

– Не делай этого, – попросила Кейти.

– Чего? – спросила Симона, придвинувшись на дюйм ближе. – Что я делаю?

Спина Кейти прижалась к холодным кирпичам. За плечом Симоны маленький сад купался в солнечных лучах. За забором была дорога, магазины, много машин – время ланча. А здесь они стояли совсем одни.

– Возможно, я немного тороплю события, – улыбнулась Симона. – Но я думаю, что из меня на самом деле мог бы получиться прекрасный учитель.

Каждую ночь Кейти снилась эта девушка – ее губы, руки, улыбка…

Симона спросила:

– Как насчет пробного урока – просто посмотреть, как у нас получится?

Кейти кивнула. Как она могла сопротивляться? Они были так близко, что дышали одним воздухом, и стена библиотеки так надежно заслоняла их, что Кейти казалось, будто она уснула, упала в какую-то странную воронку и оказалась в каком-то своем интимном мире, о котором никто никогда не узнает.

– Все, что пишется мелким шрифтом, мы можем обсудить потом, – сказала Симона. – Всегда можно договориться.

Она потянулась к Кейти и провела тыльной стороной ладони по ее щеке. Потом кончиками пальцев вдоль подбородка, по шее и очень медленно – по оголенному прессу.

Кейти думала: «Что она делает? К чему это приведет?».

Симона словно бы рисовала Кейти, делала набросок – вдоль руки, к кисти, вдоль талии, к другой руке. Кейти ощущала горячее дыхание на своем лице, привычный запах духов – что-то теплое, мускусное, хорошо знакомое. Глаза у Симоны были карие с золотыми искорками. Она улыбалась так, будто знала, о чем думает Кейти, а ее пальцы медленно путешествовали по плечу девушки и поднимались вверх по затылку.

– Урок номер три, – сказала Симона, запустив пальцы в волосы Кейти. – Не бойся увидеть себя в будущем. – Она вплотную приблизилась к девушке, и их губы соприкоснулись. – Не бойся увидеть, как раскроются все твои способности.

«От этого теперь не уйти», – подумала Кейти. Девушки слились в поцелуе, ее руки непроизвольно обвили талию Симоны и притянули ее ближе.

И тут, посреди чего-то невообразимо прекрасного, случилось нечто ужасное. Послышался скрип калитки и негромкие шаги.

– Кто-то идет! – Кейти впала в панику.

– Не бойся, – прошептала Симона. – Они уйдут.

Кейти увидела парня, шагавшего в сторону скамейки.

– Я его знаю!

– Тсс… Молчи.

Но как она могла молчать? Это же был Лукас, а следом за ним шла Эсме! Он подождал ее и взял за руку, потом они вместе направились к скамейке. Сейчас они сядут, и как только сделают это, сразу увидят Кейти, прижатую Симоной к стене библиотеки. Спрятаться было негде, бежать некуда. В любую секунду ребята могли заметить их и обо всем догадаться.

– Я не хочу, чтобы они нас увидели. Пожалуйста, сделай так, чтобы они нас не увидели.

– Все нормально. Это всего-навсего люди. Что они могут сделать?

Кейти услышала странный сдавленный звук, вырвавшийся из груди помимо ее воли. Она оттолкнула Симону, но та не упала – не таким уж сильным был толчок. Он означал только: «Уходи, пожалуйста. Я не хочу, чтобы меня увидели с тобой».

Лукас и Эсме и не подумали обернуться. Однако взгляд Симоны помрачнел.

– Присядь, – сказала она. – Не отходи от стены. Я их отвлеку.

– Нет!

– Делай, как я говорю. Встретимся в кафе.

Кейти не раздумывая присела на корточки и осталась в тени. А Симона смело вышла на залитый солнцем газон и трусцой побежала следом за Эсме и Лукасом. Хлопнув ребят по плечам, она обогнала их, подбежала к скамейке и села.

– Доброе утро, голубки! Как делишки?

Ребята застыли на месте с раскрытыми ртами.

– Мы как раз собирались здесь посидеть, – пробормотал Лукас.

– Да места же полно. – Симона похлопала по скамейке по обе стороны от себя. – Усаживайтесь.

Кейти в ужасе кралась вдоль стены, думая, что от этой девушки можно ожидать чего угодно. Но, может быть, сейчас она и правда решила отвлечь внимание на себя, чтобы Кейти могла выйти из сада незамеченной? А если кто-то был готов на такую жертву, то следовало все делать именно так, как этот человек тебе велел, правда?

– Чушь какая-то, – проворчал Лукас.

– Вот она всегда такая, – сказала ему Эсме.

– Ты ее знаешь? – удивленно спросил парень.

– Она учится в моей школе. Чокнутая.

Симона разыграла обиду и потребовала, чтобы Эсме извинилась, но та ответила, что это Симоне следует извиниться за то, что она заняла их скамейку. Симона возразила – она ведь заняла не всю скамейку – и вежливо предложила ребятам сесть рядом. Эсме заявила, что, если девушка не уйдет, она заставит ее это сделать, и Симона ответила – пусть попытается.

Словесная перепалка продолжалась, а Кейти, стараясь держаться в тени, осторожно продвигалась вдоль стены к калитке.

Она думала о том, как медленно течет время. Секунды казались минутами.

Еще надеялась, если сосчитать до двенадцати, все закончится. Она выйдет из калитки и обретет свободу. Сможет добежать до кафе, забрать Мэри и Криса и сделать вид, будто ничего этого не было.

А еще она думала о том, какая же она трусиха. На самом деле ей не слеловало прятаться – нужно было подойти к Симоне и остаться рядом с ней. Нужно было взять ее за руку. Но тут Кейти вспомнила, что подруга поступит в университет и уедет, а ей еще год учиться в школе, поэтому нет смысла разрушать свой мир.

Продвигаясь все ближе к калитке, она пыталась убедить себя: «Настанет день, когда все это будет далеким воспоминанием. Я буду рассказывать эту историю за ужином, и все будут смеяться».

Эсме пыталась заставить Симону уйти со скамейки Она схватила ее за руку и дернула на себя. Симона, другой рукой ухватившись за спинку, громко хохотала, а Лукас уговаривал Эсме уйти и не связываться с ней, потому что она того не стоит.

– А она не может от меня отцепиться! – заливалась смехом Симона. – Ей нравится трогать девочек. Ей все мало!

«Нет, нет, – уговаривала себя Кейти, – не ходи туда. Зачем тебе это?»

Гнев полыхал в ней. Гнев, паника, возмущение.

Добравшись до калитки, Кейти даже не ощутила облегчения. Обернувшись, бросила взгляд на Эсме: ее лицо исказил ужас, а виной тому оказалась Симона. Зачем? Она с ума сошла?

Кейти остановилась на улице за забором, откуда ее не могли заметить.

«Уходи скорее, – мысленно сказала она новой подруге. – Перестань сеять хаос. Уходи!»

В тот же момент Симона вскочила.

– Прошу садиться!

Лукас шагнул вперед и загородил ей дорогу.

– Не хочешь объяснить, что означают твои последние слова?

Симона спокойно посмотрела на него.

– Не очень.

– То, что та девица, Кейти, сделала… Эсме этого не хотела. Ты поняла?

Симона подняла руки вверх – кокетливо, по-итальянски: дескать, кто знает?

– Мне все равно, что она думает, – усмехнулась Эсме. – Брось, Лукас.

– И не подумаю, – мотнул головой тот. – Это несправедливо по отношению к тебе.

Но Симона уже уходила, приплясывая, помахивая рукой и смеясь над растерянностью Лукаса. Парень, видимо, решил, что догонять Симону глупо, вернулся, сел рядом с Эсме и взял ее за руку.

Симона обернулась, махнула рукой на прощание, закрыла калитку и подошла к Кейти.

– Тебя упомянули, слышала?

Кейти с трудом смогла встретиться с ней взглядом. Ее переполняли самые разные чувства: стыд, страх, а больше всего – опасение, что их могут увидеть вместе. Она вдруг заметила, что у нее дрожат ноги.

Симона спросила:

– Ну, что теперь?

Кейти не поняла, что она имеет в виду. Конкретно или в общем? О том, всегда ли Кейти будет такой трусихой или где она собирается обедать?

– Заберу Мэри, отведу домой.

– Так и думала.

– Ну, она наверняка устала.

Симона устремила взгляд в сторону кафе, словно бы могла с такого расстояния определить состояние Мэри.

– Ладно. Иди домой. Наверное, так будет лучше.

До кафе было не очень далеко. Симона шла первой, Кейти – немного поодаль.

Мэри ужасно обрадовалась, увидев их, и спросила, нельзя ли заказать что-нибудь посущественнее – например, карри, а Крис поинтересовался:

– Теперь мы навестим папу?

Но у Кейти на уме было только одно: «Давайте уйдем отсюда. Прошу. Пожалуйста, пожалуйста, пойдем домой».

Девушка поторопила Криса и Мэри, чтобы они встали со стульев, и не попрощалась с Симоной. Но та настояла, чтобы они задержались, пока она будет собирать со столика вырезки Мэри из книги о театре. Протянув их Кейти, Симона шепнула ей на ухо:

– «А главное – будь верен сам себе»[22].

Это была цитата из Шекспира – видимо, Симона снова прочитала ее мысли. Кейти ощутила злость и даже обрадовалась этому: ей хотелось наконец расправиться с тем, что бурлило внутри.

Решили устроить пикник прямо в машине – из-за погоды. Они сидят в «хаммере» – зеленом «хаммере», принадлежащем Стэнли Уилтширу, молодому продюсеру, с которым Мэри познакомилась в клубе «100». Очень красивая машина. Сиденья обтянуты серой кожей, бардачок и дверцы отделаны деревом. Они припарковались на набережной южного берега, надеясь, что отсюда откроется красивый вид на Темзу, но по окнам лупит дождь, и реку почти не видно.

Погода на редкость неприятная, но они стараются не огорчаться. Мэри пьет кофе маленькими глотками, Стэн курит сигарету. Машину покачивают порывы ветра.

Голос с заднего сиденья:

– А вдруг ручной тормоз откажет?

Кэролайн. В каждой ее фразе – жуткий страх, и как с этим быть, Мэри непонятно. Эта девочка боится всего.

Стэн смеется:

– С моим ручным тормозом все в полном порядке!

– А если бы он был сломан, мы бы улетели в реку и разбились о рифы.

Мэри оборачивается.

– Машина стоит к реке задом. Даже если бы сломался тормоз, мы бы никуда не соскользнули. И я совершенно уверена, что никаких рифов в Темзе нет.

Девочка кивает, но Стэн и Мэри ее явно не убедили. Она мрачно смотрит на реку с таким видом, будто только она знает, какая беда их ждет впереди. «Наверное, ужасно утомительно, – думает Мэри, – быть такой бдительной».

Стэн похлопывает по руке Мэри.

– У твоей дочери чудесное воображение.

Они улыбаются друг другу. Мэри ощущает прилив любви. «Дочь». Это слово так прекрасно. Оно сто́ит всего на свете. И боли стоит. Кэролайн скоро привыкнет к ней и Лондону.

– Хочешь оливку? – спрашивает у нее Мэри. – Или лукового соуса?

– У меня аллергия.

– Не может же у тебя быть аллергия на все новое, – смеется Мэри. – Просто ты привыкла к тому, что готовит Пэт: к тапиоке, овсянке, яйцам всмятку. Нужно расправить крылышки.

Кэролайн наклоняется вперед:

– Когда я смогу снова ее увидеть? Ты сказала, что мы поедем к ней на поезде. Ты пообещала, а мы не поехали.

– Она плохо себя чувствует, ей не до гостей.

– Когда кто-нибудь болеет, разве не время его навестить?

Стэн встречается с девочкой взглядом в зеркальце заднего вида.

– Почему бы тебе не поговорить с мамой об этом попозже, детка? Мы сейчас отдыхаем. И должны веселиться.

– Веселиться? – Кэролайн озадаченно качает головой, словно впервые слышит это слово.

У Мэри ком подступает к горлу. Она готова сделать что угодно, чтобы уберечь своего ребенка от боли: броситься под автобус, сразиться со львами, – но, может быть, она уже упустила ее?

Безусловно, пагубную роль для Пэт сыграла жизнь с Лайонелом. Пэт, выходя замуж, знала о его наклонностях, но все равно подумала, что это станет лучшим решением всех проблем: она наконец обретет независимость и вырастит Кэролайн с добропорядочным отцом. Но не быть любимой хотя бы раз в жизни… Во что это могло превратить женщину?

Сердце Мэри ноет от жалости к сестре всякий раз, когда она об этом думает, потому что Лайонел изначально предназначался в мужья ей самой. Быть может, если бы она согласилась выйти за него, дела пошли бы лучше. Он бы не возражал против того, чтобы она заводила любовников. Мог бы и сам заводить романы на стороне. Они могли бы стать друзьями.

Какой же дурой она была тогда, считая, что не может выйти замуж за нелюбимого мужчину, ведь ее жизнь должна быть идеальной! Однако она позволила Пэт сделать это вместо нее. Что ей тогда сказала сестра? «Речь тут не о тебе». И она оказалась права. Речь тогда могла идти только о ребенке.

– Мы сегодня устроим вечеринку, – объявляет Мэри. – Как ты на это смотришь? – Она поворачивается к Кэролайн. – Купим тебе красивое новое платье и кого-нибудь пригласим.

– Я никого не знаю.

– Ты знаешь меня.

– Я лучше в своей комнате останусь.

– А если мы устроим вечеринку с ужином? Ты можешь побыть с нами за столом во время десерта, если уж совсем больше ничего не захочешь. Просто поздороваешься со всеми, чтобы люди на тебя посмотрели.

– А мы не можем вместо этого сходить в больницу?

– Она бы великолепно смотрелась в какой-нибудь пьесе Чехова, – говорит Стэн. – Неистребимое желание оказаться в другом месте. – Он оборачивается и улыбается Кэролайн. – Ты принята на работу. Начнешь с понедельника.

По идее, это шутка, но Кэролайн шуток не понимает. Она в ужасе. Ее глаза вдруг наполняются слезами. Мэри отправляет Стэна за сигаретами, а сама пересаживается на заднее сиденье. Так чудесно обнимать свою дочку, гладить ее волосы, утирать слезы.

Чтобы показать Кэролайн, что не только ее мучают страхи, Мэри рассказывает девочке про ночь во время войны, когда она пряталась в шкафу вместо того чтобы пойти в бомбоубежище. Отец и Пэт искали ее, не нашли и ушли в бомбоубежище сами. А Мэри сидела в шкафу, надев на голову кастрюлю и спрятавшись среди маминых пальто.

– Я стала рыться в карманах, – говорит она, – и угадай, что я нашла!

– Деньги?

– Помаду. Я намазала ей губы и щеки и почему-то твердо поверила в то, что со мной ничего плохого не случится. Это был знак от моей мамы – я так решила. И знаешь что? Я и потом брала эту помаду, как только начинался авианалет, и наш дом совершенно не пострадал, ни одного стекла из окон не вылетело.

– Это просто совпадение. – Кэролайн перестает плакать и отталкивает руку Мэри. – Никакого волшебства не бывает.

– А как же волшебные квадраты? – говорит Мэри. – Не станешь же ты спорить, что они существуют, если любишь математику?

Кэролайн хмурит брови. Мэри берет с переднего сиденья газету Стэна, отрывает от нее кусок, ищет в сумочке ручку и показывает Кэролайн фокус, которому ее однажды научил один мужчина в баре: рисует квадрат из отдельных квадратиков, в каждый из которых вписано число. Сумма любых чисел по вертикали, горизонтали и диагонали равняется пятнадцати. На Кэролайн этот математический фокус производит впечатление, и Мэри радуется этому больше, чем шторам и простыням, которые она так старательно выбирала, новой одежде в гардеробе, кулинарным книгам, недавно купленным кастрюлям и сковородкам, а также правилу, которое она ввела для себя: никогда не позволять ни одному мужчине оставаться на ночь у нее дома теперь, когда с ней живет дочка.

Мэри протягивает Кэролайн новенький тюбик помады «Красный глянец».

– На случай, если тебе понадобится храбрость.

Девочка едва заметно улыбается. Вот так-то лучше.

Мэри сердито стукнула чашкой по столику и зыркнула на девочку. Она бы делала вырезки из этой книги еще несколько часов.

– Хочешь пройтись по магазинам? – спросила Мэри. – Как насчет Карнэби-стрит? Мы могли бы прямо сейчас пойти, если хочешь.

– С меня довольно приключений, Мэри. Я теперь буду жить спокойной жизнью. В мире слишком много трудностей.

– Да ладно тебе, пойдем отсюда. И почему ты не подкрасишь губы помадой, которую я тебе дала?

– Которую ты мне дала тогда, в своей квартире?

– Нет, в машине. В самый первый день, когда ты приехала. Бояться стыдно, Лондон не такой большой, как тебе кажется. Он разделен на кусочки поменьше – вроде маленьких городов. И все они называются по-разному. Есть Хэкни, конечно, и Энфилд, где я жила, и Ковент-Гарден, где я работаю, и Сохо, куда хожу обедать или встречаться с друзьями. Там имеются автобусы, поезда метро и трамваи, чтобы путешествовать из одного района в другой. Это похоже на головоломку, которая соединяется в чудесное целое.

Девочка посмотрела на Мэри с интересом, но промолчала.

– Я актриса, ты знаешь об этом? Я только что завершила сезон в Кромере, на побережье. В данный момент не работаю, потому что хочу сосредоточиться на тебе. Только что отказалась от работы в Венеции. Это в Италии.

– Да, – сказала девочка, – я знаю.

– Ах! – рассмеялась Мэри. – С географией у тебя так же хорошо, как с математикой, да?

– Ты, наверное, говоришь про маму?

– Моя мама умерла. Я вовсе о ней не говорю.

– Я имею в виду мою маму – Кэролайн.

– Да, именно так.

– А я – Кейти.

– Конечно. Я это знаю.

Мэри откинулась на спинку кресла, чтобы это обдумать. Несколько минут она сидела молча, а девочка продолжала что-то записывать в блокнот. Кейти – дочь Кэролайн. Кэролайн – дочь Мэри. У Мэри тоже была мать, у той тоже и так без конца, как в русской матрешке.

Но так можно совсем потеряться. И закончить рассуждения во мраке, оказавшись в пещере с неандертальцами.

Мэри сглотнула подступивший к горлу ком и мысленно вернулась к Кэролайн.

Дочь приехала жить к ней – это Мэри знала. И была несчастна – это она тоже знала. Девочка хотела вернуться к Пэт и не понимала, почему этого нельзя сделать. Нужно было все объяснить. Несмотря на то, что отец взял с Мэри слово хранить тайну, правда все равно лучше.

– Прости, – прошептала Мэри девочке, продолжавшей делать записи в блокноте, – ты случайно не знаешь, где Кэролайн?

– Она наверху. Я ее позову.

Девочка отодвинулась на стуле от стола, встала и трусцой выбежала из комнаты.

Милая, я должна тебе объяснить насчет Пэт…

Милая, ты кое-чего не знаешь о Пэт…

Красавица моя, я знаю, ты скучаешь по Пэт, но есть важные причины, из-за чего мы не можем ее навестить…

И все это не было правдой. Все слова не несли в себе никакого смысла. А что еще она могла сделать? Написать Кэролайн письмо? Но письмо тоже состоит из слов. В своей жизни Мэри написала сотни писем, разве хоть от одного из них был толк? Но, может быть, стоило продолжать пытаться? В конце концов, если дать обезьяне пишущую машинку и много времени, в один прекрасный день она смогла бы сочинить и напечатать сонет.

Женщина спросила:

– Ты меня звала?

Мэри повернула к ней голову.

– На самом деле я хотела увидеть Кэролайн.

– Ради бога! Я и есть Кэролайн!

Женщина взяла какой-то напиток в бокале, запрокинула голову и выпила залпом.

– Я говорила, – произнесла Мэри со всем достоинством, на какое была способна, – о своей дочери.

– Это я, – сказала женщина. – Я – твоя дочь.

Мэри задумалась.

– У нее волосы были другого цвета.

– Медно-золотые. Да, знаю. – Женщина поставила на стол бутылку и пустой бокал и села. – Я постарела.

Она постарела, это правда. У нее были длинные волосы с проседью, и из-за этого ее лицо выглядело унылым. Веселости не добавляли и очки.

– Ты… вы никогда не думали о контактных линзах?

Женщина расхохоталась. Смех был осуждающий, неприятный, а ведь Мэри просто задала вежливый вопрос. Женщина налила себе еще вина из бутылки. Вино текло внутрь бокала, как маленький красный водопад.

– Скажи мне, – проговорила она, – раз уж ты в настроении поговорить… как насчет того, чтобы вечером принять ванну? Уже довольно поздно, так что, может быть, с разговорами подождем до утра?

– Мне не нужна ванна. Я хотела поговорить о Пэт.

– Вообще-то тебе нужно принять ванну. Завтра у нас важный визит. Ты помнишь, куда мы идем?

Мэри занервничала. От нее требовали собрать воедино большое количество слов, и эти слова должны были иметь точный смысл. Но в ее голове все как-то размягчилось и теперь куда-то уплывало.

Она обвела комнату взглядом в поисках ответов. Это явно гостиная: стол и стулья, в углу – телевизор. На диване, подтянув к груди колени, сидела девочка с огненно-рыжими волосами, и вид у нее был очень испуганный.

– Я должна быть здесь? – спросила у нее Мэри.

Девочка вяло улыбнулась.

– Наверное, нет, но я рада, что ты здесь.

Мэри посмотрела в окно. Как темно. День, а так темно. Зима, что ли?..

Она побарабанила пальцами по подлокотнику кресла.

– Я получила телеграмму от отца. В ней было написано: «Срочно приезжай».

– Мы могли бы вернуться к разговору о ванне?

Кто такая эта женщина и почему она все время вмешивается?

Телеграмма стала подсказкой, сигнализация сработала. Или кошка мяукнула? Или зазвенел будильник? Или что-то в плите подгорело? Или раскричались за окном птицы?

В мозгу Мэри возник яркий образ Пэт, разбрасывающей горелые спички в саду. Да-да, именно так. Пэт думала, что если спички как следует поливать, то они прорастут. Она посыпала их песком и приговаривала: «Они превратятся во что-нибудь теплое, я надеюсь – в раскаленную кочергу или льнянку»[23].

– Пэт была больна, – сказала Мэри. Получилось что-то вроде внезапного откровения. Воспоминание ей понравилось. В нем ощущалась какая-то прочность.

Пэт прикрепляла пустые консервные банки к бельевой веревке, чтобы отгонять птиц. Банки блестели и звякали. А еще она вешала на веревку крышечки от бутылок, и они шелестели на ветру. Чтобы попытаться покончить с этим, Мэри сказала сестре, что соро́к неудержимо тянет к серебру. Пэт испугалась. Она решила, что сороки немедленно налетят стаей. Она схватила Мэри за руку и потащила к дому. Они остановились на пороге кухни. Пэт приложила палец к губам, прислушалась и спросила, не слышит ли Мэри свист крыльев.

– Отец умолял меня о помощи, – сказала Мэри. – Моя сестра заболела, она нуждалась в отдыхе. Ее ничто не радовало, и Кэролайн тоже загрустила. Нужно было вдохнуть в нее немного жизни.

– Немного жизни? – Женщина с поседевшими волосами выпила еще вина. – Ты увезла свою дочь от всего, к чему та привыкла, поскольку решила, что ей нужно немного жизни?

– Я увезла ее в Лондон, – спокойно проговорила Мэри.

Это время она помнила очень хорошо. Какие у нее были большие надежды! Они с дочерью наконец вместе. Как долго пришлось ждать, чтобы этот цветок распустился!

– Она была забавным ребенком, – добавила Мэри. – Совсем непохожа на меня. Очень тихая, с большими способностями к математике.

– Я оказалась не такой, какую ты хотела, да? Я тебя разочаровала, наверное.

– Да?

– Ты действительно хочешь об этом говорить? Что ж, ладно. – Женщина придвинула стул ближе к столу. – Помнишь, ты повезла меня на Оксфорд-стрит? Это было в самом начале, вскоре после того, как я приехала. «Будет так весело», – сказала ты и даже не подумала спросить, чего хочу я. В итоге я получила серебристое платье-мини и какие-то кожаные ботинки. Ты сказала, что это последний писк моды, а я ненавидела эту одежду. Ненавидела, что все таращили на меня глаза. Ты то и дело приглашала гостей – это были твои друзья, люди, которых я не знала. А они приходили исключительно из любопытства. И еда была несуразная, мне совсем не хотелось все это есть…

– Ты… вы бывали у меня дома? Вы уверены?

– Абсолютно. Твои друзья там сидели, пили, курили и слушали музыку. Я сидела у себя в спальне, потому что знала – если спущусь вниз, на меня станут глазеть. Еще станут приглашать посидеть с ними и чего-нибудь выпить. Чувственное воспитание – ты это так называла. Помнишь, что это такое?

– Понятия не имею.

– Это значит, что нет никаких границ и никакой ответственности ни за что. – Женщина вытянула руку и начала загибать пальцы. – Никакого регулярного питания. Обычно в доме вообще не было никакой еды. Спать вовремя не ложились никогда. Уроки не делали. Взрослые люди рядом со мной то и дело менялись. – Она вытерла руку о юбку с таким видом, словно ей хотелось стереть этот перечень. – Ты всегда демонстрировала меня как некий приз. «Моя дочь», – гордо объявляла ты, а меня это ужасно раздражало. И казалось, что это так несправедливо по отношению к Пэт, которая лежала в больнице, которой было так плохо! Я хотела ее увидеть, хотела хотя бы позвонить ей и написать письмо, но мне говорилось: нет, еще нет, пока нет, может быть, чуть позже. Почти два года.

Мэри часто заморгала. Это не могло быть правдой. Они же отправили кучу писем. Но когда Пэт лежала в той больнице, посетителей к ней не пускали.

– Я была наподобие маленькой инопланетянки среди всех твоих друзей. Меня ласкали, всюду таскали с собой, всем показывали, водили обедать в роскошные рестораны. Каждые пять минут ты знакомила меня с новыми мужчинами, и я должна была называть каждого «дядя». А после спектаклей ты таскала меня с собой на вечеринки, когда на самом деле мне полагалось лечь спать. Бывало, ты устраивала мне постель где-нибудь в уголке, а вы сдвигали стулья к стенам и танцевали. Как мог в таком шуме и гаме спать ребенок?

Мэри наклонилась вперед. Этот рассказ что-то расшевелил в ее памяти.

– Прошу прощения. Вы – офицер полиции?

– А что? Ты чувствуешь себя виноватой? И должна! Я тебе кое-что напомню. Как-то раз вечером все должны были выйти и что-то исполнить. У тебя был красивый голос, ты спела что-то миленькое, и тут все стали смотреть на меня – а что я умею? Но вместо того, чтобы меня защитить, сказать, что я стесняюсь или что я еще слишком маленькая, ты сделала самое худшее – принялась приговаривать: «Ну, ты же должна что-нибудь знать. Наверняка ты что-то умеешь. Ну хоть что-нибудь?». Но я даже шуток никаких вспомнить не могла. В голове у меня было совершенно пусто. Я смотрела на тебя, видела твое разочарование и понимала, что я – не веселая, общительная дочка, которую тебе хотелось иметь. Я была недостаточно хорошенькая и недостаточно смелая. Лучше бы ты оставила меня у Пэт. Не стоило увозить меня от нее!

Женщина откинулась на спинку стула и сурово посмотрела на Мэри.

Старухе стало не по себе. Она была обязана все это выслушивать?

– А иногда ты уходила в театр и не возвращалась ночью.

– Вы уверены?

– Я просыпалась утром, а тебя нет. И я одевалась, ела и шла в школу. А что еще мне было делать?

Мэри кивнула:

– Звучит разумно.

– Я вообще была очень разумна и учителям о том, что мать не ночевала дома, ничего не говорила. Я знала, что они рассердятся и у тебя из-за этого будут неприятности. А когда приходила домой, я была так рада, что ты дома и крепко спишь.

– О, – проговорила Мэри, – вот это хорошо.

Она порадовалась тому, что история имела счастливый конец.

– На самом деле не очень хорошо, потому что это случалось не чаще чем раз в месяц и без предупреждения. Так что я никогда точно не знала, будет ли кто-нибудь дома, когда я проснусь. И вот потому, что так ужасно было идти утром по коридору и смотреть, дома ли ты, я приняла решение. Знаешь, какое?

Мэри покачала головой. Лучше всего было помалкивать.

– Я решила, что никогда не буду проверять. Решила, что хочу быть одна, что так лучше. И потом, когда просыпалась, я даже не заглядывала в твою комнату. Просто спускалась вниз, готовила себе завтрак, сама упаковывала ланч и уходила в школу. Аккуратно и внимательно запирала дверь, обязательно брала с собой ключ. Через несколько недель ощущение стало такое, словно я живу одна. У меня вошло в привычку не разыскивать тебя, когда что-нибудь нужно, не разговаривать с тобой, ничего от тебя не требовать. А знаешь, сколько лет мне было тогда?

– Пятнадцать? – предположила Мэри.

– Двенадцать. Двенадцать лет.

Конечно, она была слишком мала, чтобы столько делать самой. Но с другой стороны, во время войны Мэри была еще младше, а тогда от всех ожидали помощи. Может, ей следовало упомянуть об этом?

– Иногда я думала, – продолжала поседевшая женщина, – что это моя вина, и если бы я была поинтереснее, ты бы проводила время со мной. Но я подрастала и стала замечать, что ты на редкость эгоистична. Тебе хотелось, чтобы тобой постоянно восхищались. Каким бы ребенком я ни была, ты бы все равно от меня отвернулась, стоило только какому-нибудь мужику тебе подмигнуть. Я так рада была вернуться к Пэт, как только ей стало лучше. Почти два года с тобой – этого мне хватило с головой!

Огненноволосая девочка встала с дивана.

– Мама, я не уверена, что такие разговоры кому-нибудь будут полезны.

Седовласая женщина буркнула:

– Мне будут, уж поверь.

– Пожалуйста, мама! Может быть, я для всех сварю кофе? Давай поговорим об этом завтра.

Женщина покачала головой:

– Ты же хотела послушать про Лондон, да? Ну, вот тебе Лондон во всей своей красе. Теперь это уже не кажется таким романтичным, да, Кейти? Для тебя и твоего брата я всегда рядом. Все время! Я отказалась от любых намеков на карьеру, чтобы присматривать за вами, когда вы были помладше, а теперь, когда у меня есть работа, я отказываюсь от переработок и не гонюсь за повышением в должности. Знаешь, почему? Потому что о вас по-прежнему нужно заботиться! Я помогаю вам готовиться к экзаменам, делать домашнюю работу, я знакома с вашими учителями, хожу на каждое треклятое родительское собрание, на каждый концерт и спектакль. Я ухаживаю за вами, когда вы болеете. Разве вам хоть раз пришлось остаться одним на ночь в этой квартире? Нет! Разве приходилось вернуться домой и не обнаружить в кухонных шкафах никакой еды? Разве вам доводилось самим вытаскивать гнид из волос? Разве вы должны были придумывать, как растянуть продукты до получки? Никогда! – Она рассвирепела и перешла на крик. Девочка прикрыла рот рукой. – А Мэри… что ж, я готова поставить солидные деньги на то, что она забеременела нарочно. Ха! Тебе это никогда в голову не приходило, Кейти? Она прекрасно знала, что отец вышвырнет ее из дому, что Пэт предложит взять на себя заботу обо мне, а она наконец обретет свободу, которой так жаждала. Как насчет этого? Она и теперь такая чудесная? Она пожертвовала мной ради той жизни, о которой мечтала!

Мэри прижалась к спинке кресла. Она уже когда-то слышала эту речь. Сейчас ей было больно это слушать. Казалось, иглы резкого света бьют изнутри по ее глазам.

– Мне бы хотелось пойти домой, – сказала она еле слышно.

Она надеялась, что ее кто-нибудь проводит.

Женщина встретила их в вестибюле.

– Я вас ждала.

На ее бейджике было написано: «Эйлин. Менеджер».

– Извините за опоздание, – сказала Кэролайн. – У нас случился небольшой нервный приступ.

«У нас» – означало «у Кейти». Последние десять минут она не желала выходить из машины и пыталась уговорить мать передумать.

– Вы нервничали, это вполне ожидаемо, – кивнула Эйлин, – но, уверяю вас, мы совсем не страшные. – Она подмигнула Кейти. – Как насчет небольшой экскурсии? А потом расскажете, понравилось ли вам.

Девушка пропустила вперед свою мать и Эйлин, взяла Мэри под руку, и они пошли следом.

– Начнем с «Ив», – сказала Эйлин, набрав код на замке около двери. – Так называют отделение для малоподвижных пациентов.

Они вошли в коридор, где их сразу же окутал запах больничной еды и чего-то химического.

– «Ивы»? – удивилась Кейти и шепнула на ухо Мэри: – Бьюсь об заклад, ни одного дерева мы тут не увидим.

Мэри хихикнула, хотя Кейти и не думала шутить.

Они ехали сюда на машине сорок пять минут, и она пыталась представить себе дом для престарелых имени Святой Екатерины, специализирующийся на пациентах с деменцией. Кэролайн сказала, что тут обеспечивают индивидуальный подход, да и место очень красивое, а Кейти все никак не могла избавиться от воспоминаний о больнице из фильма, где играл Джек Николсон[24]. Конечно, в фильме речь шла не о доме для престарелых, но все равно о заведении, где человека лишают всяческой свободы.

Мэри смотрела по сторонам. Она была взволнована, как первоклассница на экскурсии, и не понимала, что ее вот-вот предадут. Поэтому Кейти пересказала ей ту часть фильма, где герой Николсона выпускает всех на свободу и они отправляются на рыбалку. Мэри сюжет не слишком сильно заинтересовал, и тогда Кейти пересказала ей другой эпизод – где на того же героя надевают смирительную рубашку, а затем поджаривают его мозги. Для Кейти стало большим облегчением увидеть, что Мэри испугалась. Причем настолько, что потребовала, чтобы Кэролайн развернулась и поехала обратно.

Кэролайн отказалась – естественно! – и велела Кейти прекратить мутить воду, оценить ситуацию трезво и согласиться с тем, что «так будет лучше для всех». Потом она принялась уговаривать их: стала рассказывать, что в этот дом престарелых приезжают артисты, якобы там бывают экскурсии и все там живут небольшими группами наподобие семьи.

Но у Мэри уже была семья, и ей не хотелось другую – тем более компанию брошенных людей. «Единственное, что может меня убедить, – сказала Кейти матери, – так это если ты согласишься сама туда отправиться».

«Не отказалась бы, – буркнула Кэролайн. – Для меня это стало бы облегчением».

В этом и состояло различие. Кэролайн любила чувство безопасности, закрытые двери и окна, регулярное питание, одних и тех же людей каждый день – и никаких сюрпризов. А для Мэри такая жизнь могла стать кошмаром.

– Этот коридор представляет собой петлю, – сказала Эйлин, ведя их вперед. – Он окольцовывает здание, и все комнаты расположены по кругу, поэтому жильцам каждой из них открывается вид на внутренний двор или на поля, а некоторым, кому особенно повезет, на море.

– На море? – переспросила Мэри.

– Мы мимо него проезжали, – сказала Кэролайн. – Помнишь?

Мэри нахмурилась:

– Не думаю, чтобы я там была.

– Ты еще сказала, что камешки на берегу похожи на жемчужины.

– Море от нас через дорогу, – улыбнулась Эйлин. – Мы находимся в чудесном месте.

Кэролайн улыбнулась. Но Кейти не так-то просто было провести, да и Мэри тоже. Да, она вроде бы разволновалась, увидев воду, глубоко втянула воздух, и, похоже, в ее сознании зашевелились какие-то давние воспоминания. Она и правда сказала про жемчужины, но вовсе не собиралась любоваться морем из окошка машины. Ей хотелось выйти на берег и пошлепать босыми ногами по мелководью, но в здесь, в доме престарелых, ей этого никто не позволит.

В коридоре появилась женщина. Она шла, держась за поручень в стене так, словно боялась упасть, если отпустит его.

– А вот и Дорис, – сообщила Эйлин. – Многие наши жильцы любят пройтись пешком, и кольцеобразный коридор в этом смысле очень удобен.

Они весь день ходили по кругу? В закрытом помещении? Это было ужасно. Хуже, чем хомячок в колесе.

Они посмотрели на женщину. Та подходила все ближе, но, заметив их, даже не поздоровалась.

Эйлин спросила:

– Вышла прогуляться, Дорис?

Кейти бросила взгляд на Мэри, но та с большим интересом разглядывала что-то в окне, откуда открывался вид на автостоянку.

– Иногда мы даем ей тряпку и поручаем протирать поручень, – добавила Эйлин с улыбкой.

Дорис продолжила путь.

– Мою мать вы сможете использовать для выработки электрического тока, – усмехнулась Кэролайн. – Она будет приносить пользу Англии.

Эйлин рассмеялась:

– Вы не первая, кто такое говорит о своих родственниках, уверяю вас.

Они что, с ума сошли? Ничего смешного в этом не было!

– Мэри каждое утро гуляет по городу, – сказала Кейти, глядя на Эйлин, но обращаясь к матери. – Я позволяю ей ходить, куда она захочет, так что она некоторым образом управляет своей жизнью сама.

– Что ж, это очень мило, – улыбнулась Эйлин. – У нас тут действует система ключей, так что ваша бабушка сможет прогуляться в деревню, когда захочет.

– Море! – воскликнула Мэри, тыча пальцем в стекло. – Вот оно.

– Да, – кивнула Эйлин, – отсюда открывается очень красивый вид.

На самом деле море особого значения не имело, да и какая-то деревня тоже. Мэри не сможет возвращаться в свое прошлое в любом месте. Ей нужен Бишем, нужна Виктори-авеню (правда, кафе следовало избегать, пока Симона не поступит в университет), ей нужна Кейти, читающая ее рассказы из блокнота снова и снова, пока они не обретут четкие очертания. Какому-нибудь здешнему ключнику ни за что не хватит терпения и желания ежедневно возвращать Мэри ее воспоминания.

Их не впустили ни в одну из спален, поскольку к личному пространству обитателей дома для престарелых относились с уважением, но одна из комнат была открыта и пустовала. Они остановились на пороге и заглянули туда, что, по мнению Кейти, было проявлением неуважения. Она пыталась из принципа не рассматривать помещение, но все же заметила коллекцию фотографий на стене. Чья-то семья! Кейти почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом.

– Есть свободная комната в отделении «Березы», – сообщила Эйлин. – Там мы все осмотрим подробно.

– Свободная? – удивилась Кэролайн. – Я так поняла, что у вас очередь.

– Это одна из особых коек. Для нее существует особая очередь, ее курирует социальная служба.

– Значит, ее можно получить? – Кэролайн явно обрадовалась. – Мне стоит поговорить со служащим из опекунского совета?

Эйлин с сомнением ответила:

– Насколько я понимаю, у них уже есть кто-то на примете, но вы, безусловно, можете сообщить социальному работнику вашей матери о том, что заинтересованы, и тогда органы опеки рассмотрят обращение.

Ага! Все выглядело жутко непросто, и никакого социального работника у Мэри не было, а значит, их ждал провал. Кэролайн помрачнела. «Так тебе и надо», – подумала Кейти.

Эйлин распахнула дверь.

– Хотите заглянуть в гостиную?

Там сидели человек десять-двенадцать. Примерно половина из них спали, уронив голову на широкие спинки кресел. Некоторые, пожалуй, были моложе Мэри, хотя и выглядели старше. Но даже те, кто бодрствовал, сидели с таким видом, будто их забыли включить в розетку. Работал телевизор, но никто его не смотрел. Никто ни с кем не разговаривал. Может, это было как-то связано с глазами этих людей – в них словно бы не отражался свет. Хотя, возможно, Кейти так показалось потому, что она никого из них не знала. Как бы то ни было, для нее все эти старики выглядели не людьми, а скорее бесформенными мешками.

– Всем доброе утро, – радостно проговорила Эйлин.

Одна из женщин посмотрела на нее так, словно увидела нечто необычное.

Эйлин помахала ей рукой.

– Все хорошо, Нэнси?

Нэнси подняла сухую, морщинистую руку. Она была так худа и хрупка, что походила на машущий рукой скелет. «У нее, наверное, косточки внутри полые», – подумала Кейти.

– Она у нас старожил, – сказала Эйлин. – Ты ведь с нами двенадцать лет, да, Нэнси?

Та как-то натянуто улыбнулась и снова помахала рукой.

Двенадцать лет! Неужели возможно было столько прожить в этом месте?

– Давай пойдем в машину и посидим там? – шепотом спросила Кейти у Мэри.

Но бабушка оттолкнула ее. Она смеялась, глядя на экран телевизора. Показывали какую-то паршивую рекламу: котенок, притворяясь собакой, мчался вниз по склону холма, держа в зубах палочку.

Кейти повернулась к матери. Она надеялась показать ей взглядом, что им нужно как можно скорее уйти отсюда. Но Кэролайн расспрашивала Эйлин о том, чем занимаются здешние обитатели, а менеджер с большим воодушевлением рассказывала ей о потрясающем координаторе, который проводит уроки «пения для мозга».

Пения? А где же философский клуб, балетная труппа, актерские коллективы? Ночи кино? Эйлин продолжала стрекотать, рассказывая о приезжающих к ним парикмахерах и педикюршах, школьниках, приходящих на чай, а еще о том, что каждый день по комнатам на тележках развозят парфюмерию и шоколад.

Мэри нашла свободное кресло, села и с надеждой уставилась на жестяную коробку с печеньем. Кейти не хотелось, чтобы она себя так вела. Девушка надеялась, что бабушка будет сопротивляться и пылать гневом. Кэролайн явно нарочно устроила эту поездку во второй половине дня: Мэри всегда становилась сговорчивее, когда таяла ее утренняя энергия.

Кейти села на корточки рядом с ней.

– Давай уйдем отсюда.

Мэри покачала головой.

– Я занята.

Кейти специально задела руку матери, сердито прошагав мимо нее в коридор. Кто-то должен был дать ей понять, что она не права.

Девушка прислонилась к стене и посмотрела в окно. Отсюда моря даже не было видно – только зеленые поля, деревья и несколько пасущихся овец. Скука, скука, скука! Кейти взглянула на телефон – проверить, есть ли вообще тут сигнал сотовой связи. Два деления. Не блеск, но этого хватило, чтобы получить сообщение от Джейми:

«ВСЕ В СИЛЕ? КИНО В ЧЕТЫРЕ?»

«ДА», – ответила Кейти и тут же написала Эсме: «ТРЕТЬЕ СВИДАНИЕ С ДЖЕЙМИ. ВОСТОРГ!». Ей хотелось, чтобы подруга знала: Кейти не влюблена в нее и живет своей жизнью.

Всего через несколько секунд пришло сообщение: «НАДО ПОГОВОРИТЬ. ПОЗВОНИ МНЕ».

Не от Эсме. С незнакомого номера.

Прилив жара обжег лицо Кейти. Симона!

– А, вот ты где, – сказала Кэролайн, выходя из гостиной.

Следом за ней вышли Эйлин и Мэри.

Кейти выключила телефон, быстро убрала в карман и застегнула молнию.

– Мы хотим посмотреть столовую «Сикаморы», – сообщила ей мать. – Потом быстренько выпьем по чашке чая в офисе. Тебя устраивает?

Звучало как пытка. С какой это стати Эйлин взяла Мэри под руку? И почему у бабушки в руке два печенья? Наверняка Эйлин решила подкупить ее! Кейти свирепо глянула на Мэри, но та, радостно улыбаясь, прошла мимо.

– Мы стараемся разнообразить меню, – сказала Эйлин, указав на белую доску на стене, когда они проходили мимо столовой. – И большую часть продуктов покупаем поблизости.

– Сегодня пастуший пирог, – улыбнулась Кэролайн и кивнула Мэри. – А еще здесь много сладкой выпечки, посмотри. Пироги – «Лимонный дождь», «Губка Виктории»… видишь, тут написано?

– Все это приготовлено у нас, – добавила Эйлин.

– Что ж, я люблю пироги, – кивнула Мэри и восхищенно погладила менеджера по руке. – И как это вы все успеваете?

Кэролайн и Эйлин улыбнулись – дескать, какая Мэри умница, решила, что сотрудница дома престарелых готовит все это сама. А Мэри улыбнулась в ответ, потому что ей нравилось веселить людей.

– Рыбные пироги она ненавидит, – сообщила Кейти. – И салат.

– Никогда не переносила салат, – подтвердила Мэри. – Я же не кролик.

– Уверена, здесь найдется что-нибудь на твой вкус, – сказала Кэролайн.

В ее голосе прозвучал сарказм, но Кейти предпочла на это не реагировать.

– В последний раз, когда мы ходили в кафе, ты ела копченую курицу, да, Мэри?

Та зачарованно проговорила:

– Да?

– Я думаю, – сказала Кейти, – тебя бы стошнило, если бы ты съела печенку или бекон.

– Хватит, – негромко, но решительно проговорила Кэролайн.

– А это, – сообщила Эйлин, – типовая ванная комната.

Она распахнула дверь и поманила Мэри к себе, чтобы та посмотрела.

Кэролайн задержалась в коридоре.

– Почему ты так себя ведешь? – прошипела она.

– Как? – спросила Кейти.

– Грубо и неуважительно.

Кейти пожала плечами. То же самое она могла сказать о поведении своей матери прошлым вечером – сколько всего обидного она наговорила Мэри! Так что могла бы не спешить с обвинениями.

– О, ради бога, – простонала Кэролайн. – Теперь мы в молчанку играем, да? Вот этого не надо.

Она порывисто шагнула вперед, чтобы посмотреть ванную.

Комната была огромная. Все поверхности покрывал белый кафель. Сидячая ванна, поручни, приподнятое сиденье на унитазе, аварийный шнур. Аварийный шнур Мэри разглядывала долго. В том месте, где он крепился к потолку, мигала маленькая красная лампочка.

– А если кто-то не любит мыться, – спросила Кэролайн, – как вы поступаете?

Таким образом она зашифровала фразу: «Мэри ненавидит купание». Эйлин все поняла, потому что тут же пустилась в сложное объяснение насчет равновесия между свободой клиентов и их важнейшими нуждами. Затем они с Кэролайн пошли дальше по коридору, а Кейти задержалась рядом с Мэри. Мигающая красная лампочка загипнотизировала ее, и Кейти знала почему.

Она взяла Мэри за руку. Девушка понимала, что собирается поступить неправильно, но Мэри была соблазнена сладостями и обилием новых, незнакомых предметов. Она не видела грозящей ей опасности, и Кейти собиралась стать ее адвокатом.

– Когда у Джека случился сердечный приступ, ты потянула за аварийный шнур, да, Мэри?

Та сильно удивилась:

– У Джека был сердечный приступ?

– Прости, Мэри. Он упал на площадке над лестницей, позвал тебя, и ты бросилась ему на помощь. Он всегда говорил тебе, чтобы ты не трогала этот шнур, но в тот день попросил потянуть его. Ты поступила героически и вызвала неотложку.

Глаза Мэри наполнились болью. Она все вспомнила. Кейти было жутко не по себе из-за того, что мама заставляла бабушку так страдать.

– А теперь ты живешь с нами в Бишеме и часто видишь Джека. – Кейти бережно сжала руку Мэри и в который раз заметила, какая тонкая у нее кожа. – Прости, я не хотела тебе огорчать, но, если ты будешь жить здесь, Джек не узнает, где тебя искать. Так что, думаю, стоит сказать моей маме, что ты хочешь остаться дома, со мной. Скажи Кэролайн, что хочешь остаться с Кейти, ладно?

И, словно по волшебству, рядом с ними появилась Кэролайн.

– Вы тут приклеились, что ли?

Кейти покачала головой.

– Мэри устала. С нее хватит.

– Пойдемте посмотрим на сад, – сказала женщина. – Он очень красивый.

– Да-да, идите, – подхватила Эйлин, появившись за спиной Кэролайн. – Мы там даже сами выращиваем стручковую фасоль.

Но стручковая фасоль Мэри не интересовала. Она не спускала глаз с Кейти. Девушка никогда не видела старуху настолько испуганной, даже тогда, когда та впервые оказалась в их квартире и никого из них не знала. Этот страх, похоже, исходил откуда-то глубоко изнутри, он был первороден, первобытен. И пробудила его Кейти.

– Прости, Мэри, – прошептала она. – Мне так жаль. Просто больше никто не знает, какая ты удивительная. Только я. А я не хочу тебя потерять. Когда ты рядом, со мной происходит столько хорошего…

Кэролайн встревоженно шагнула ближе.

– Что происходит?

Мэри возмущенно посмотрела на нее.

– Как я могу уйти, не попрощавшись? Зачем ты меня заставляешь?

Кейти заметила, как темная тень скользнула по лицу ее матери.

– Я ни к чему тебя не принуждаю, – сказала она. – Мы просто осматриваем дом для престарелых, чтобы узнать, нравится ли тебе здесь.

– Но я же помогаю. Стив написал мне, и я стараюсь помочь. Я не хочу уходить!

Кэролайн посмотрела на Кейти очень странно – пытливо и испуганно. Она словно бы спросила этим взглядом: «Ты же не понимаешь, о чем речь, да?».

Кейти всеми силами старалась сохранять хладнокровие, сделав вид, что она вообще ничего не слышала. Но Мэри назвала имя ее отца и сказала, что Стив ей написал. Неужели это было просто какое-то невероятное совпадение?

Из глаз Мэри хлынули слезы. Кейти снова взяла ее за руку, стала гладить ладонь своим большим пальцем, и ей показалось, что она вот-вот протрет руку Мэри до кости. Но Кейти хотела загладить свою вину, показать бабушке, что любит ее, что позаботится о ней, и больше никто никогда не разрушит их семью.

Кэролайн сняла очки и потерла глаза с таким видом, словно в них попал песок.

– Нам нужно идти. – Она повернулась к Эйлин. – А у вас есть какие-нибудь брошюры, буклеты? Форма заявления? Может быть, прайс-лист?

Эйлин кивнула.

– Все это можно взять у администратора. И мы обязательно возьмем. – Она потянулась к Мэри и погладила ее руку. – Мне жаль, что вы не посмотрели наш хорошенький сад. Наверное, в другой раз, да?

Джейми вышел из переулка. Кейти удивилась. Он тяжело дышал, как будто только что бежал. Ей почему-то оказалось трудно встретиться с ним взглядом.

– Я старался прийти сюда первым.

– Извини, я пришла раньше.

– Я не хотел, чтобы ты покупала билеты.

– Я не купила.

Парень усмехнулся:

– Думала, я не приду?

Эта мысль и не приходила Кейти в голову, но она кивнула – решила, что это порадует Джейми. С утра он прислал ей три сообщения, поэтому девушка прекрасно знала, что он придет. А билеты она не стала покупать из-за того, что переживала, оставив Мэри на попечении Криса. Тот, правда, ничего не имел против и поклялся жизнью, что ничего не скажет матери. Но в кинотеатре Кейти предстояло выключить телефон, и даже если бы она оставила включенной вибрацию, то все равно не смогла бы ответить брату, если бы он позвонил.

– Послушай, – сказала она, – ты уверен насчет кино? Мне кажется, фильм не очень-то мужской.

– Мне все равно.

– Ни погонь на тачках, ни стрельбы.

– Все нормально. – Джейми открыл дверь, чтобы пропустить Кейти вперед. – К тому же второй билет бесплатно, так что свидание получается супердешевым.

Кейти рассмеялась, хотя и не собиралась.

– А ты знаешь, что фильм на французском, с субтитрами?

– Absolutement[25]! – Взгляд Джейми был ясен, он радостно улыбнулся. – Дай мне знать, если я слишком напираю.

Кейти и забыла, что он смешной. Почему она все время забывает об этом?

– Давай хотя бы пополам заплатим за билет.

Джейми покачал головой.

– Ты заплатишь в следующий раз.

В следующий раз? Будет следующий раз? Что ж, это очень хорошо, потому что сегодня она позволит ему снова поцеловать себя. Гуляя по парку и сидя в кафе, они даже за руки не держались. Но если Кейти хотела продвинуться вперед, перестать думать о Симоне и прекратить каждый раз вздрагивать, когда от нее приходят сообщения типа «ТЫ НЕ ПОЗВОНИЛА» (таких уже штук пять накопилось), то ей нужно было обязательно поцеловаться с Джейми. На вечеринке она много выпила, а сегодня трезва как стеклышко, так что поцелуй должен получиться настоящим, страстным.

Джейми подошел к билетному автомату, стоящему в углу, и взял программу кинотеатра. При этом он выглядел очень уверенно. Наверное, уже бывал тут с другими девушками. Кейти удивилась, ощутив укол ревности.

Она стояла у стены и делала вид, что разглядывает постеры кинофильмов. Затем взяла буклет и стала рассматривать его, но не смогла сосредоточиться, поэтому сложила и убрала в карман. Подошла к окну и посмотрела на улицу. По тротуару шли толпы людей. В небе висела серая туча. Однако дождя не ожидалось – настоящего дождя не было уже очень давно. Каждый день он собирался, но так и не проливался. Завтра опять будет жарко и влажно. И послезавтра тоже.

Когда Джейми вернулся с билетами, Кейти почти поверила в Бога, потому что он принес не только билеты, а еще большое ведерко с попкорном и кока-колу. Она даже чуть не расплакалась, оттого что кто-то проявил к ней такое внимание.

Если они будут продолжать встречаться, она сможет произносить слова «мой бойфренд» в предложениях: «Мы с моим бойфрендом ходили в кино, и он за все заплатил. Мой бойфренд очень щедрый». Эсме перестанет считать ее извращенкой, и они снова смогут дружить. Девочки станут звать ее в гости, когда соберутся делать друг другу прически, и они будут гулять вокруг школы под ручку и заниматься в библиотеке, соприкасаясь головами. Наконец, Кейти сможет принимать душ после занятий физкультурой без чувства стыда.

Они заняли места в самой середине почти пустого кинозала. Кейти выключила телефон и убрала в карман. Ничего не случится. Ну какой самый плохой расклад? Крису четырнадцать лет, он не дурак и вполне сможет присмотреть за Мэри. Джейми тоже выключил телефон. Они словно бы договорились оказаться вместе на пустынном острове, пусть хотя бы на полтора часа. Парень достал футляр и смущенно продемонстрировал Кейти очки.

– Я в них только кино смотрю и вожу машину, – шепнул он.

Кейти не знала, что Джейми водит машину. На самом деле она почти ничего о нем не знала.

– Тебе идет.

Как легко было угодить этому парню. Стоило сказать что-нибудь приятное, как он начинал улыбаться, будто выиграл приз. Кейти улыбнулась в ответ и попыталась придумать еще какой-нибудь комплимент, чтобы порадовать Джейми, но тут свет погас.

– Поехали, – сказал парень.

Сначала показали трейлеры новых фильмов и многочисленные рекламные ролики. В темноте колено Джейми прижалось к голени Кейти. «Интересно, – подумала она, – он это нарочно или не заметил?»

– Тебе не жарко? – прошептала Кейти, потому что больше ничего придумать не могла, но ей хотелось, чтобы Джейми как-то узнал про колено.

– Жарко? – переспросил парень и одарил девушку очаровательной улыбкой. – А что, похоже?

Джейми явно имел в виду что-то другое. Сегодня он вел себя более уверенно, чем на других свиданиях, а значит, колено к ее ноге прижал нарочно.

– Тут просто дико жарко, – сказала Кейти, – а ты в теплой «кенгурушке».

– Пожалуй, сниму, – кивнул Джейми, снял толстовку и положил на свободное сиденье рядом с собой.

«Интересно, – подумала Кейти, – он готов сделать все, что я предлагаю?»

Мэри говорила, что при любых отношениях между двумя людьми один из них гонится, а другой убегает. «С Джеком было так, – рассказывала она. – Я позволила ему гнаться за мной, пока сама его не поймала». Все смеялись, услышав это, даже Кэролайн, но тут Мэри добавила, что внутри нее, видимо, спрятан какой-то мощный потайной магнит, потому что даже тогда, когда она была с Джеком, мужчин постоянно тянуло к ней.

«Потому что ты это поощряла, – буркнула тогда Кэролайн. – Хоть раз возьми на себя ответственность».

Возможно, она думала об отце, о той ночи, когда она узнала о его измене. «Ты на десять лет старше! – кричала мама. – Это выглядит по-идиотски, над тобой будут смеяться!» А он беспомощно поднял руки вверх и вздернул брови, словно хотел сказать: «Что я могу поделать?». И магнит, спрятанный внутри его подружки, увел его из дома.

И вот теперь у Кейти были бабушка-сердцеедка и отец-ловелас. Каковы шансы стать хорошей, доброй и честной при таком раскладе? За несколько недель она дважды целовалась с девочками и один раз с мальчиком – значит, это что-то генетическое. Наверное, именно поэтому Кейти сейчас поощряла Джейми. Он снова прижал колено к ее ноге, и она его не оттолкнула.

На экране мужчина устанавливал видеокамеру. Он собрался взять интервью у всех людей, знавших его жену. Она умерла несколько недель назад, и он считал, что у нее был роман на стороне. Мужчина снимал беседы со своими друзьями. Все они подолгу говорили. Через некоторое время Кейти перестала читать субтитры и позволила зазвучать иностранной речи. Их с Джейми ноги тесно соприкасались.

Наверняка ведь то, что она так сильно нравилась своему спутнику, это хорошее начало? В мире было полным-полно девушек в гораздо худшем положении. Взять хотя бы девочку из школы, где Кейти училась раньше, Адину. Она не вернулась после летних каникул, и все говорили, что ее отправили за границу, где она должна была выйти замуж за собственного дядю. А еще Кейти слышала по радио о молодых женщинах, которые приехали в Англию со своими бойфрендами, а эти самые бойфренды их предали и продали как рабынь, положив в карман солидные суммы.

Джейми был добрый, смешной, умный и симпатичный. Наверняка со временем он ей понравится. Парень осторожно положил руку на бедро Кейти и провел мизинцем по шву ее джинсов.

В фильме показывали видео, которое главный герой снял, когда его жена была жива. Вот она смотрит в окно. Вот читает газету. Вот спит.

Джейми наклонился к Кейти.

– Ты говорила, будет погоня на тачках?

– Ага, – шепнула в ответ Кейти, – сразу после перестрелки.

Парень рассмеялся, и его теплое дыхание коснулось ее шеи.

Женщина на экране танцевала, держа в руке сигарету. Она послала в камеру воздушный поцелуй с такой уверенностью, что на миг стала похожей на Мэри. Кейти улыбнулась. Джейми это заметил и, наверное, принял за предложение. Он взял Кейти за руку и сплел свои пальцы с ее. Их соединенные руки легли на ее бедро.

Парень держит ее за руку! В темноте!

Ладонь Джейми была теплая. Сплетение их пальцев оказалось настолько интимным, что это просто поразило Кейти.

Фильм продолжался, но то, что там происходило, особого значения не имело. Девушка ощущала пульс Джейми своей ладонью, и это было важнее, чем поцелуй с ним на вечеринке.

– Ты мне очень нравишься, – сказал он.

Кейти ничего не ответила. Она чувствовала себя глупо: ее сердце бешено колотилось, и на готова была биться об заклад, что Джейми смотрит на нее совершенно серьезно, так что если она повернется к нему и что-нибудь скажет, то он ее обязательно поцелует. Ей хотелось сделать ему приятное, но…

Может быть, Кейти стоило все рассказать? «До знакомства с тобой я целовала девушку. А после знакомства с тобой я целовалась с еще одной девушкой. Я не такая, какой ты меня считаешь».

Но проблема в том, что во внимании Джейми к ней было что-то настолько чудесное, что ей пока совсем не хотелось от этого отказываться.

– У тебя такие потрясающие волосы, – тихо проговорил он, затем наклонился и нежно поцеловал Кейти в висок. – И глаза потрясающие.

Он проявлял к ней интерес, какого прежде не проявлял ни один парень. Кейти это очень трогало, и вместе с тем ей было жаль его. До боли. Девушка вдруг подумала о том, как старики, стремясь подать милостыню, роются в кошельках.

– Ты мне очень нравишься, – повторил Джейми и тихонько засмеялся. – Я уже это говорил?

– Ты мне тоже нравишься, – улыбнулась Кейти, отчасти потому что так и было, а отчасти – чтобы его порадовать. Да и что еще отвечать, когда тебя переполняет столько чувств?

Так приятно оказалось снова целоваться с этим парнем. У него были нежная кожа и мягкие губы. Все это казалось какой-то игрой: ласковый поцелуй напоминал нерешительный вопрос, прикосновения губ и языков словно говорили о завязывавшемся разговоре. Каждое касание – новая фраза. Это было сложно, но интересно.

И когда Джейми отстранился, девушка все еще чувствовала себя чудесно. Особенно Кейти понравилось, когда он обвил рукой ее плечи. Она ощутила себя собранной воедино, словно смотанный клубок шерсти. Джейми притянул Кейти к себе, а она положила голову ему на плечо, и они продолжили смотреть фильм.

Довольно странное было ощущение, когда они вышли из кинотеатра на улицу, где ярко светило солнце. Тучи развеялись, кругом толпился народ. Их окружали родители с маленькими детьми – неудивительно, ведь начались каникулы.

– Если хочешь, можем пойти чего-нибудь выпить, – предложил Джейми. – Когда тебе нужно вернуться домой?

Кейти включила телефон, но никаких сообщений ей не пришло.

– Давай попьем где-нибудь кофе.

– А в паб не хочешь?

– А нас обслужат?

– У меня есть документы. А ты такая утонченная, что у тебя их никто и не попросит.

Утонченная? Так ее еще никто не называл.

– Ты знаешь какой-нибудь хороший паб?

Джейми огляделся по сторонам с таким видом, словно заведение могло вырасти рядом с ними из-под земли.

– На Сидмор-стрит есть пивной сад. Хочешь туда?

Они зашагали по улице. Джейми не взял Кейти за руку, но пару раз осторожно к ней прикоснулся, и она поняла – нарочно. Когда они переходили дорогу, парень осмелился наконец взять девушку под руку. Это выглядело старомодно, но она ничего не имела против.

Придя в паб, Джейми и Кейти легко нашли свободный столик. Он спросил, что ей заказать, и она попросила ром и колу, потому что ей хотелось продолжать оставаться утонченной.

– Чипсы? – спросил Джейми.

– Нет, я не голодна. Но позволь, я заплачу.

Она протянула ему купюру в десять фунтов. Парень немного растерялся, но взял.

Вот ведь что удивительно – когда Джейми ушел к стойке, Кейти сразу стало его не хватать. Она застеснялась, ей было неловко сидеть одной в пивном саду среди других людей, без друзей, в одиночку. Она взглянула на свой телефон, чтобы чем-то заняться, но сообщений не нашла. Так странно было вдруг оказаться свободной.

Она послала сообщение Крису: «ВСЕ ОК?». Подумала, не написать ли Эсме «ТРЕТЬЕ СВИДАНИЕ», но это выглядело бы странно.

Кейти достала из сумочки буклет, взятый в кинотеатре, и стала его просматривать. Решила выбрать следующий фильм и пригласить Джейми. Возьмет все на себя. Для этого свидания парень потрудился на славу – столько сообщений прислал, и за руку держал, и целовал. Когда они гуляли по парку, он в основном слушал и наговорил массу приятных слов. А Кейти впитывала это как губка и большую часть времени гадала, нравится ли он ей вообще, так что теперь было бы справедливо ответно пригласить его куда-нибудь.

И вдруг в самой середине буклета Кейти наткнулась на постер еще одного французского фильма. На снимке две девушки стояли так близко друг к другу, что, казалось, они вот-вот сольются в поцелуе. Девушка слева широко раскрыла глаза и приоткрыла рот в ожидании. У той, что справа, глаза были почти закрыты, она тоже слегка разжала губы и выгнула шею. У нее были голубые волосы. Этот трехчасовой фильм по мотивам какого-то иллюстрированного романа, рассказывал о любовных отношениях между двумя молодыми женщинами. Здесь же Кейти увидела предупреждение: «Содержит откровенные сексуальные сцены».

И в этот самый момент вернулся Джейми с напитками в обеих руках и пакетом чипсов в зубах. Девушка захлопнула буклет так, словно разглядывала порно.

И, быть может, Вселенная наказывает людей за то, что они делают одно, а думают о другом, потому как раз в это мгновение зазвонил телефон Кейти. Ее мать была в ярости. Она вернулась домой, дверь оказалась не заперта, а в квартире не было ни души.

– Что происходит, Кейти? Черт побери, куда все подевались?

В автобусе было полным-полно народу, и Мэри потрясло то, какие все молодые. Любой из пассажиров выглядел моложе ее. Она не могла понять, когда такое произошло, но это явно случилось, словно бы в мире что-то изменилось, когда она смотрела в другую сторону.

Рядом с ней сидел мальчик с каким-то электронным устройством. Свет от экрана освещал его лицо, а он то и дело прикасался к нему пальцами.

– Мама то и дело звонит, – сказал он. – А я не отвечаю. Просто посылаю ей сообщения, что с нами все в порядке и мы вернемся попозже.

У него был расстроенный вид. Мэри прикоснулась к его руке, чтобы успокоить, но он отстранился. Порой Мэри казалось, что она высасывает из мира энергию. Иногда она представлялась себе дырой в борту самолета, в которую с огромной скоростью улетали чемоданы, пальто и младенцы, а затем исчезали в пустоте неба.

Мэри снова прикоснулась к руке мальчика. Ей хотелось сказать ему: «Когда-то и я была в твоем возрасте. Просыпалась по утрам, шла в ванную, смотрела в зеркало и удивлялась, видя не лицо, а помятый персик».

Но когда мальчик посмотрел на Мэри, она смогла сказать только одно:

– Как быстро он едет.

А когда-то каждая ее треклятая мысль была богаче. Теперь все стало так, словно ты запускаешь руку в жутко холодную горную речку, а там плавают разноцветные рыбки, и ты хочешь поймать одну из них. Хочешь схватить ее, такую блестящую, сверкающую, и прокричать: «Смотрите, смотрите!».

Мальчик сказал:

– А теперь Кейти звонит. Поставлю на беззвучку. Так мы их не услышим.

Кто же он такой? Мэри пристально смотрела на ребенка, всеми силами желая, чтобы в сознании всплыло его имя. Ничего. Она легонько толкнула его локтем.

– Я тебя знаю?

Мальчик вздохнул:

– Я Крис.

– Сколько тебе лет?

– Ты все время про это спрашиваешь. Четырнадцать.

– Хороший возраст.

– И это ты всегда говоришь.

Может быть, Мэри стоило бы снабжать все вещи ярлычками – сливочное масло, холодильник, столы, стулья. Это могло бы помочь. Интересно, этот ребенок не стал бы возражать против бирочки с его именем?

Мальчик снова принялся тыкать пальцами в свое устройство.

– Кейти говорит: если я тебя потеряю, она мне ни за что этого не простит, а я послал ее подальше.

Кто, с кем? Кто за кем присматривает?

– Ты не мог бы оказать мне услугу? – проговорила Мэри. – Скажи мне, чтобы я шла домой, если я потеряюсь.

Мальчик нахмурил брови:

– Ты в порядке? Ты не заболела?

Заболела? Может быть. Потому что каждая мысль ускользала от нее. А голова была битком набита воспоминаниями без всякого порядка. Вот почему, к примеру, прямо сейчас ей вспомнилась Пэт? Сестра наклонилась к ней и сказала: «Люди постоянно здесь тонут. Не знаю, сколько раз тебе повторять, что можно только шлепать ногами по воде вот тут, у самого берега».

А потом – Мэри-ребенок. В красном купальнике и панамке.

А потом тот день на пляже, когда Пэт на миг отвернулась. На берегу, известном своими внезапными приливами и коварным зыбучим песком.

А было так тихо, так мирно. Мэри лежала на спине в воде и смотрела, как плывут в небе облака. Ей казалось, что она сто лет вот так плывет. Она была русалкой, дельфином, тонущей принцессой. И испугалась (но совсем немного) только тогда, когда на скалу села стая чаек, чтобы смотреть на нее. В этот момент она поняла, что ее лицо – под водой.

А потом Пэт завернула ее в одеяло и держала на руках. Мэри была так потрясена тем, что она жива, что не могла вымолвить ни слова. Она нашла уютное местечко на сгибе локтя старшей сестры и уткнулась туда лицом.

«Ты чуть не погибла, – прошептала Пэт. – Больше я не буду так беспечна».

Но нет, она не исполнила этого обещания.

Говорят, если пролежишь пять дней в воде, начнешь таять, растворяться. Если кто-нибудь схватит тебя за мертвую руку и попытается вытащить, то рука оторвется. Глаза раздуются, как у рыбы, а волосы превратятся в водоросли. Ты соленый и разбухший, и воды в тебе больше, чем земли и воздуха. Ты намокаешь, как губка. Становишься тяжелее, чем был при жизни. Водой пропитаны твои кости, твоя голова наполнена морским рассолом, как маринованный огурец. Тебя волокут по берегу, и вода вытекает из всех отверстий твоего тела.

Мэри и еще несколько человек сидят в гостиной. Пэт лежит в гробу. Соседка Джин говорит:

– Он без нее пропадет.

И все смотрят на отца Мэри. Он до сих пор не сказал Мэри ни слова. Он так крепко держит за руку Кэролайн, словно она – спасательный круг.

Пэт умела готовить десерт из кукурузной муки и маргарина и заварной крем из концентрата «Creamola»[26]. Она могла разводить костер и поддерживать порядок в кладовке, знала, как испечь булочку из пинты прокисшего молока.

Как же все они справятся без нее?

Ночью Мэри лежит в постели и слушает дыхание Кэролайн. Потом садится на кровати и смотрит на нее. «Ты – мой ребенок, – думает она. – У тебя милое, печальное лицо, а я – твоя мама. Мы скоро вернемся в Лондон, и все будет хорошо».

После похорон, у церкви, Джин утирает платочком слезы.

– Она была чудесной соседкой. Всегда такая аккуратная и домовитая.

– Она вправду была достойна восхищения, – соглашается викарий. – Женщина, прожившая жертвенную жизнь, ставившая нужды других выше собственных. А эта молодая дама особенно в большом долгу перед ней.

Мэри перед ней в долгу? Неужели?

О да! Во всем виновата младшая сестра. Непосильная ноша легла на плечи Пэт, когда умерла их мать. Неужели она не заслужила того, чтобы хоть немного пожить для себя? Нервы не выдержали, это все понимали. Во всем виновата Мэри – эгоистка и к тому же полная противоположность Пэт. Мэри, которую Пэт так сильно любила.

А в последние годы Мэри была виновата в том, что слишком редко приезжала и жила слишком далеко, никогда не звонила по телефону, хотя именно для этого сестра хлопотала, чтобы в их доме поставили телефон (и это стоило бешеных денег, между прочим).

«Все было не так! – хочется прокричать Мэри. – Пэт обманула меня. Она украла моего ребенка и не позволяла мне видеться с дочкой! А я все время позволяла им жить вместе!»

Может быть, именно поэтому ей так непросто оторвать девочку от деда. Они держатся друг за друга. Девчушка то прикасается к его пальцам, передавая ему салфетки за кухонным столом, то обнимает за плечи, когда они смотрят по телевизору его любимые программы.

В канун Рождества его старые усталые глаза загораются только тогда, когда она рядом с ним. Кэролайн читает ему вслух, а Мэри такое сроду в голову не приходило. Кэролайн умеет разводить огонь в камине, набивать табаком трубку деда. Когда он говорит, что не хочет никакого праздника, никаких подарков и особенного обеда, девочка соглашается, и Рождество они проводят, прижавшись друг к другу, рассматривая фотографии Пэт и говоря о том, какая она была чудесная и необыкновенная. А Мэри в это время думает только об одном: «Как она посмела? Как посмела украсть мою дочь и разбить ей сердце? Как посмела умереть?».

В первое время Мэри живет в комнате Кэролайн, как будто они в кемпинге и сейчас рождественские каникулы, а после наступления Нового года Кэролайн должна уехать.

Но нет, Кэролайн продолжает жить, как жила раньше: идет в школу, как только начинаются занятия, делает уроки, пьет чай, смотрит телевизор, снова делает уроки, пьет кружку «Хорликса»[27], целует деда, который только что вернулся с прогулки. Он столько времени гуляет, что стоило бы купить ему треклятую собаку или отправить в поход вокруг всей Англии.

– Так ты остаешься здесь? – как-то раз вечером спрашивает Кэролайн у Мэри.

– Да, – отвечает та. – Если я тебе мешаю, то могу перебраться в свободную комнату, но не дальше. Я твоя мать, не так ли?

Но ее заявления о материнстве не радуют дочь. А попытки Мэри заняться домашним хозяйством злят девочку еще больше. Она ходит по дому и ворчит, когда женщина путает чашки, или не закрывает крышкой жестянку с чаем, или оставляет в сахарнице мокрую чайную ложку, или проливает воду на ковер и трет это место ногой, вместо того чтобы взять старую газету или тряпку. В тот день, когда Мэри видит, что Кэролайн моет пол в кухне тряпками, привязанными к шлепанцам, она понимает, что опоздала. Эта девочка принадлежит Пэт. И чувство вины будет удерживать ее здесь.

А у Мэри голова идет кругом от тоски по Лондону. Она думает о своем чемодане под кроватью. Там лежит папка с напечатанной на машинке пьесой – роль, которую она должна выучить. Пантомимы[28] уже должны были закончиться. Потом короткий перерыв, и труппа начнет репетировать «Дядю Ваню». Мэри обещали роль Елены. Она надеялась, что ее еще не заменили другой актрисой.

Однажды, ближе к концу января, Кэролайн вежливо стучит в дверь спальни Мэри.

– Ты спокойно можешь вернуться, – говорит она. – В том смысле, что тебя ведь ждут в Лондоне, верно? И, честно говоря, от тебя тут пользы мало. Я не вижу смысла оставаться. Если хочешь – приезжай, присылай деньги, когда сможешь, но здесь ты только путаешься у меня под ногами.

Правильно ли она запомнила эти слова? Неужели их действительно произнесла четырнадцатилетняя девочка?

– Поедем со мной, – говорит Мэри. – Не оставайся ради того, чтобы ухаживать за дедом. Наградой за это станут лишь слова соседей, какая ты хорошая девочка. Поверь мне, ты прекрасно без всего этого обойдешься.

– Я ему нужна. К тому же этого хотела бы мама.

Тут она была права.

И тогда Мэри совершила ужасную ошибку: она прислушалась к словам горюющей девочки. Нужно было схватить Кэролайн и унести оттуда. А она оставила ее со стариком, с его вставной челюстью в кружке, сгорбленной спиной, артрозными коленями, дрожащими руками, а потом – недержанием мочи и ночными приступами страха. И бедная маленькая Кэролайн чувствовала себя такой виноватой, что безропотно выполняла все, что от нее требовалось. Она ухаживала за своим дедушкой долгих пятнадцать лет.

Это было похоже на дежавю – она бежала к широким тротуарам и длинным наклонным палисадникам, к отдельно стоящим домам ее прежней жизни. Лужайки были ярко-зелеными, как в книжках с картинками, знакомо пахло землей, влажной и темной после полива. Как только Кейти могла забыть этот запах?

Она отмахнулась от всего. Нет, все это ей не нужно. Она и смотреть не станет. Пусть все катится куда подальше. Она оказалась здесь только для того, чтобы найти Криса с Мэри и увести их отсюда.

Она побежала быстрее. Ветер раздувал ее волосы, икры горели от нагрузки, она ощущала запах своего пота, вкус соли на губах, но собиралась бежать до тех пор, пока не доберется до места. А когда доберется, Крису несдобровать. Она наорет на него. И не только наорет. Неужели он не мог хоть что-то сделать так, как надо? И как могло случиться, что до конца ее жизни ответственность за Криса лежала на ней? Она разве просила об этом? Нет. Но ее мать без конца об этом говорила. «Присматривай за братом, Кейти. Он не такой умный, как ты. У него нет твоих способностей».

Все это тоже могло катиться куда подальше. Потому что сегодня был последний раз, самый последний, когда Кейти присматривала за кем-то, кроме себя. Она была на свидании! Пыталась стать нормальной! И вечером, когда окажется дома, она скажет матери, что хочет поехать в летнюю школу «Оксбридж», а в оставшуюся часть каникул – заниматься по основным предметам. И если мама ей откажет, ну, значит, она законченная лицемерка. Ей придется самой смотреть за Крисом и Мэри, а Кейти сможет уходить из дома. Будет говорить, что идет в библиотеку, а сама заживет жизнью обычного подростка.

У нее начало покалывать в боку. Было так жарко, что ей казалось, будто на горизонте виднеется полоска воды. Кейти перешла на шаг и прижала ладонь к разболевшемуся боку. Она попыталась дышать медленнее и глубже. Вдоль изгороди густо росли кусты с розовыми цветами. Пионы – про них она тоже забыла. Забыла, что они цветут в это время года. Ее мать называла эти цветы взрывчаткой. В листве гонялись друг за другом две белые бабочки.

Впереди замаячила калитка. Калитка, которая вечно скрипела или стучала и которую ее отец никак не мог утихомирить, сколько бы машинного масла ни лил в петли. А если засов был плохо закрыт, по ночам она еще и подвывала.

Кейти чувствовала, как кровь стучит в висках. Ее дыхание стало частым и неглубоким. Она прекрасно видела дом, его окна, парадную дверь и тени, отбрасываемые на лужайку. Все это казалось таким знакомым, но она ощущала, что это – единственное место на земле, где она не должна находиться.

А вот и Мэри! На скамье под падубом, рассматривает дом. Она одна, а это значит… что Крис в доме? Нет, валяется на траве в другом конце сада. Занимается привычным делом – водит руками перед лицом и изучает пальцы на просвет.

Кейти обвела взглядом окна. Занавешены. Парадная дверь закрыта, гараж заперт, никаких признаков жизни. Может быть, все же удастся уйти отсюда незамеченными?

Она подняла задвижку и толкнула калитку. Крис взволнованно приподнял голову, услышав скрип, и разочарованно опустился на траву.

– Вставай! – прошипела Кейти.

– Исчезни, – буркнул Крис.

Девушка подошла к брату и пнула его ногой.

– Пока никто не пришел.

Крис отмахнулся.

– Я не уйду.

– Еще как уйдешь.

– Я жду папу.

– Ты представляешь, что тебе грозит?

Крис посмотрел на наручные часы.

– Он возвращается с работы в шесть, и я его дождусь.

– Ты сбрендил? У тебя крыша поехала? Нельзя же просто так разбить лагерь у отца в палисаднике!

– Хочу его увидеть.

– Что увидеть? Его подругу? Их ребенка? – Кейти снова пнула по ноге брата ботинком. – Давай вставай.

– Нет! – Крис закрыл руками лицо.

Боже, Кейти была так зла на него.

– Он не хочет тебя видеть, Крис. Получится черт знает что, он позвонит маме и будет на нее орать за то, что она за тобой не смотрит, и тебя опять придется вести к психиатру.

Кейти понимала, что ведет себя ужасно, но ей было все равно. Он угробил ее свидание! Она попросила его только об одном – присмотреть за Мэри каких-то три часа, а он и с этим не справился.

– Пожалуйста, Крис, пойдем отсюда. Похоже, они в отпуске. Посмотри, все заперто. Наверное, уехали в какое-нибудь чудесное местечко, где мы никогда не бывали… на Карибы или еще куда-нибудь.

Кейти смотрела на несуразно большого брата, распростертого на траве. Крис лежал, закрыв лицо руками. Удивительно, что для него сесть на автобус и поехать повидаться с отцом было так легко и просто. А теперь он закрыл лицо, будто спрятался от проблем, словно надеялся, что от него сейчас отстанут и не надо будет ехать обратно. Никакой ответственности! Вот ведь красотища, наверное. Ни экзаменов, ни повторения пройденного, ни школы. Хотя трудно было назвать Вудхейвен нормальной школой, ведь там занимались только кулинарией, трудом и рисованием. Если Крису удавалось сосредоточиться на чем-нибудь на целый день, что-то сказать на уроке и не перессориться с другими детьми, к нему уже относились как к суперзвезде, и домой он гордо возвращался с почетной грамотой. Наверное, мать даже не отчитает его за то, что он уехал сюда – как всегда, достанется Кейти. «Я тебя оставила главной по дому», «Я думала, тебе можно доверять»… Ну, а Кейти, пожалуй, вместо извинений стоит начать биться головой об пол, как это делал брат, пока не научился разговаривать. Что тогда станет делать мама?

Крис сказал:

– Со мной все было нормально, пока я не позвонил в дверь. Тогда мне стало грустно.

– А ты чего ждал? Пытаться подружиться с отцом и его новой семьей – это паршивый рецепт счастья.

– Да не пытаюсь я ни с кем подружиться, потому что его нету дома! – Голос Криса из-под прижатых к лицу ладоней звучал приглушенно. – И я виноват.

– В чем? В том, что его нет дома?

– В том, что он от нас ушел.

– Ты виноват? Черт побери, с чего ты это взял?

– Джош мне сказал.

– Кто такой Джош?

– Мальчик из нашей школы.

– Знаешь, я про него никогда не слышала, и, поскольку он явно ни разу не видел ни маму, ни папу, я не понимаю, откуда он может что-то знать.

Крис откатился по траве подальше от Кейти с таким видом, словно разговор был окончен, но она не собиралась отступаться. Она подошла и села на траве рядом с братом.

– Ты не виноват, Крис.

– Так и знал, что ты так скажешь.

– Потому что это правда. Отец ушел от нас потому, что нашел женщину помоложе. Это абсолютно банальная причина, которая к тебе не имеет никакого отношения.

– Она сможет родить ему хороших детей.

– Это как прикажешь понимать?

Крис бросил взгляд на сестру и снова закрыл глаза.

– Никак.

– Так вот что Джош сказал? Что ты недостаточно хорош? Да он просто урод. Когда я зайду в твою школу в следующий раз, покажи мне его, и я ему шею сломаю.

– Подраться я сам могу, – стоически произнес Крис.

Кейти подумала: вот почему брат так часто отказывается идти в школу. Наверное, надо было обнять его, но девушка еще злилась. Она наклонилась и подула на Криса, чтобы он открыл глаза, но брат снова откатился от нее.

– Ладно, – сказала Кейти, – если все-таки передумаешь и захочешь, чтобы я убила Джоша, просто дай мне знать…

– Да хоть сейчас.

– Я без тебя не уйду.

– А я не уйду, пока не увижу папу.

– Ну, на автобусе ты один еще раз не поедешь.

– А я не один был.

Кейти не могла точно сказать, считается ли сейчас Мэри взрослым человеком, который в состоянии сопровождать Криса. Она скосила глаза на свою бабушку, сидевшую на скамейке: Мэри продолжала разглядывать дом, как будто это было нечто волшебное.

– Не могу поверить, что ты ее сюда привез.

– Ты же ее все время куда-то водишь.

– Я должна этим заниматься. Мама мне за это платит. Господи, ну почему ты такой зануда?

– Не знаю. А ты почему такая грубая?

Кейти улеглась на газон рядом с братом и уткнулась лицом в теплую траву. Ей стало плохо при мысли о том, что явится отец и застанет их здесь. Его подружка наверняка будет с ним и посмотрит на них с жалостью, ее внешность наверняка окажется роскошной, а их ребеночек будет чудесным. Потом Мэри подойдет и начнет ворковать, глядя на младенца, Крис задаст какие-нибудь нелепые вопросы, а отец позвонит матери, и тогда не обойдется без воплей.

Кейти легла на спину и взглянула на небо. Крошечный серебристый самолет пересекал синеву. Его крылья поблескивали на солнце.

Девушка приподнялась, села и посмотрела на дом. Он излучал тепло даже в такой ослепительно-яркий день, даже с задернутыми шторами и плющом, взбиравшимся вверх по кирпичной кладке. Позже солнце сядет за крышей гаража, и верхушки деревьев сада на заднем дворе озарятся светом. Она думала, что больше никогда не увидит этот дом. Думала, что его продадут, отец куда-нибудь переедет – может быть, за границу, – и этим все закончится.

Сад теперь казался ей меньше и беднее. Краска на качелях облупилась, сиденье перекосилось. Или так было всегда? Кейти хотелось верить, что отец повесит новые качели, когда переедет. Может быть, еще горку поставит. И лесенку.

– Знаешь, Крис, как-то ночью мне приснился их ребенок. – Брат не ответил, но Кейти почувствовала, что он ее слушает. – Я была на вокзале с отцом и его подругой, и они попросили меня присмотреть за малышом, пока будут покупать билеты. Девочка во сне казалась старше, чем в реальной жизни. Она ушла от меня, а я ее отпустила. Помню, во сне я думала, что не хочу так переживать из-за всего на свете, как наша мама. Мне хотелось быть крутой, спокойной, как танк, и произвести на отца впечатление. Вот они вернулись с билетами и спросили, где девочка, а я указала на платформу. Отцовская подружка зажала рот ладонью и вскрикнула: «Ты разрешила моему ребенку подойти так близко к поездам?!» Все вдруг замолчали, и по этой тишине стало ясно, что ребенок мертв, и во всем виновата я.

Крис повернулся и посмотрел на Кейти.

– Черт!

– Весь день не могла выбросить этот сон из головы.

– А папа на тебя разозлился?

– Не знаю. Я проснулась. – Кейти взглянула на брата. – Я тоже по нему скучаю, Крис. Ужасно, что он живет здесь, а мы нет. Это что-то вроде какой-то страшной шутки.

Крис сел.

– Если часто повторяешь про себя слово «навсегда», оно въедается в голову.

– Не хочу об этом думать.

– А я все время думаю. Ничего не могу поделать.

Кейти вздохнула.

– Мы не можем здесь оставаться, Крис. Я совсем не хочу, чтобы отец пришел и обнаружил нас тут. Это будет ужасно. И чтобы ты уезжал отсюда один, я тоже не хочу. Давай-ка вернемся на автобусе домой, а я обещаю тебе придумать план.

– Чтобы папа с мамой помирились?

Крис разволновался так, словно его сестра была способна сотворить чудо.

– Нет. Конечно же нет. План, как повидаться с папой. По-настоящему. Как насчет этого?

Кейти повернула голову и увидела, что Крис ей улыбается.

Он протянул руку.

– Договорились.

В уголке сада, где сидела Мэри, стало так темно, что казалось, будто там сыро. Кейти шагнула в тень с озаренной солнцем лужайки, и по спине побежали мурашки.

– Мы уходим, Мэри.

– Я все время слышу звуки.

– Какие звуки?

– Плач.

– Ну, а я ничего не слышу. Давай-ка перейдем с этой скамейки на солнышко, ладно?

Кейти протянула руку, чтобы помочь Мэри встать, но та замотала головой, как старая лошадь, замученная мухами.

– Я не уйду, не попрощавшись.

– С кем ты хочешь попрощаться? Дома никого нет.

– Вон там. – Старушка указала на окно комнаты, которая когда-то была спальней Кейти. – Видишь, шторы дрожат.

– Я думаю, это ты дрожишь, Мэри.

Подошел Крис.

– Я только что заглянул в почтовый ящик. Там полным-полно всякой почты. – Он посмотрел в сторону окна. – Там кто-то есть?

– Нет, – улыбнулась Кейти. – Это просто тени.

– А может, там грабитель? Или папина подружка взяла его в заложники?

– Или у Мэри просто-напросто разыгралось воображение. – У Кейти разболелась голова. Почему же все давалось ей с таким трудом? – Так. Пойдемте на автобусную остановку. Думаю, там еще открыт киоск, так что куплю вам по шоколадному мороженому.

Но Мэри издала странный звук, как будто заскулил зверек. Это было ужасно. Ее глаза странно заблестели.

– Она тут раньше бывала, – сообщил Крис и указал на дом. – Она сразу так сказала, как только мы приехали.

– Это невозможно. Мы приехали сюда, когда ты был совсем крохой, а Мэри ни разу нас не навещала.

Крис пожал плечами.

– Я говорю тебе только то, что она сказала.

Мэри порой говорила сущую чепуху. Старуха считала, что побывала всюду. Заговорить с ней о космических путешествиях – так она бы, чего доброго, заявила, что гостила на Луне. И все же Кейти не смогла просто взять и отмахнуться от этой мысли. А если бы все так и было? Представить только – Мэри приезжает в воскресенье на ланч, или забирает ее из школы, или приходит в день рождения на праздник. И Джек вместе с ней. Было бы здорово. Может, тогда все обернулось бы иначе…

Кейти уселась на скамейку рядом с Мэри и стала гладить ее руку. Крис сел с другой стороны и принялся гладить другую руку.

Если бы сейчас калитку открыл отец, зрелище получилось бы безумное. Три марионетки. Три обезьяны. Три несчастных идиота.

Вдруг стало очень тихо, и в сознание Кейти вдруг хлынули воспоминания о Симоне. Почему сейчас? Вот она смеется, вот блестит под солнцем кожа ее шеи. Неделю назад, кажется? Как кадр из фильма. Да, они были в кафе, и Симона принесла Мэри самсу, а Кейти – банку холодного лимонада. Бабушка попросила Симону посидеть с ними. «За начальницу не переживай, – сказала она. – Я скажу ей, что ты моя сестра».

Было чудесно, и они дружно смеялись. Все так… просто и мило.

У Кейти солнечный удар, не иначе.

Она прогнала воспоминания и еще раз ласково погладила Мэри по руке.

– Нам пора. Пойдем отсюда.

Но та повернула голову и посмотрела на Кейти в величайшем изумлении:

– Я знаю, что это за место. Знаю, что это за дом, какой это город. Знаю, где находится вокзал, где почта. Было так непросто. Кругом толпы народа.

– Нам нужно успеть на автобус.

Мэри покачала головой.

– Я вовсе не желаю входить в этот дом, но уходить не хочу. Я его чувствую. Руками.

Кейти сделала глубокий вдох. Это выглядело ужасно. Мэри куда-то подевалась, ее заменил другой человек. Они с братом не понимали ни слова.

Крис уставился на сестру, вытаращив глаза:

– Она такой раньше не была.

Кейти протянула руку, Мэри сжала ее пальцы. Девочка принялась нежно поглаживать руку старухи. Ее кожа казалась такой тонкой, что было видно, как пульсирует под ней кровь. Кейти видела лиловый венозный узел перед костяшками пальцев Мэри, коричневые старческие пятнышки, будто на руку плеснули подливки.

– Я не знаю, что сказать на это, Мэри. Прости, ты не заболела? Может быть, тебе нужно попить воды или еще что-нибудь?

Глаза Мэри наполнились слезами.

– Я была там, – сказала она. – Только что я была там.

Крис вскочил со скамейки и уставился на бабушку и сестру:

– Что происходит, а?

– Понятия не имею.

Кейти и Крис молча наблюдали за плачущей Мэри. Брат принялся раскачиваться с носка на пятку, с пятки на носок и начал гудеть себе под нос. Плохой знак.

Нужно было звонить матери, чтобы она приехала и забрала их. Она, конечно, будет просто в ярости. Предательство Криса, странное поведение Мэри и дочь, которая оставила их одних дома. А потом посыплются вопросы: где Кейти носило? Почему она солгала? А потом мать начнет настаивать на том, чтобы немедленно отправить Мэри в этот дурацкий дом престарелых.

Кэролайн ответила после первого же гудка:

– Ты их нашла? Все в порядке?

– Мэри немного расстроена. Ты не могла бы приехать и забрать нас?

– Где вы?

– Прости, мам, но мы… мы у старого дома.

– Что значит – «у старого дома»? – Голос Кэролайн в одно мгновение стал ледяным. – У нашего старого дома?

– Но отца тут нет, все нормально. Все заперто.

– Я хочу, чтобы вы немедленно ушли оттуда.

– Ящик забит почтой, мам. Наверняка они в отпуске.

– Ты меня не слышишь. Я хочу, чтобы вы уехали.

– Мы не можем. Мы в саду, и Мэри не хочет вставать со скамейки.

– Так заставь ее.

И тут до Кейти вдруг дошло, что ее мать не волнуется, появится ли отец. Если в доме пусто, и он явно в отъезде, то почему они не могут посидеть в саду и дождаться ее приезда? Нет, ее пугало что-то совершенно другое.

– Мэри тут бывала раньше, мама?

– Кейти, я не собираюсь с тобой разговаривать. Немедленно уводи ее оттуда. Подкупи чем-нибудь, все равно чем, и уходите. Я тебе позвоню, когда буду поближе, и узнаю, где вы.

– Я ее такой несчастной никогда еще не видела. Она говорит, что узнает этот дом.

– Она много чего говорит. Пожалуйста, Кейти, просто сделай, как я тебя прошу, а я приеду так быстро, как только смогу. Все, мне пора!

Виновата. Кэролайн была в чем-то виновата. Кейти почувствовала это по ее голосу. Мама определенно что-то скрывала.

Кэролайн вызвала врача. Женщина-врач вела себя очень дружелюбно. Она села рядом с Мэри на диван и принялась задавать ей вопросы. Старуха отвечала с запинками, медлила с ответами, с трудом подбирала слова и в какой-то момент полностью потеряла нить разговора. Она вдруг похлопала врача по руке и сказала ей, какая она красавица. А та ответила:

– Вы тоже красавица.

И они дружно рассмеялись.

Врач решила, что у Мэри, возможно, был спазм сосудов, и ее головной мозг на короткое время лишился притока крови. Она постояла в коридоре с Кэролайн и Кейти и сказала им, что уже вряд ли можно что-то сделать: болезнь прогрессирует.

Кейти в голову приходили только сравнения с лесом. Она представляла, как в один прекрасный день, ближе к вечеру, в голове у Мэри рухнет вся чаща.

– Скорее всего, ситуация на некоторое время стабилизируется, – обнадежила врач. – До следующего инцидента может пройти несколько спокойных недель и даже месяцев. – Она посмотрела на Кэролайн. – Вам тяжело. Лечение на дому всем дается непросто.

Кэролайн мгновенно все испортила – она заявила, что Мэри не должна была оставаться и жить с ними, но драгоценные дети постоянно вставляют ей палки в колеса.

– Она здесь уже шестьдесят суток, – вздохнула Кэролайн, и это прозвучало просто жутко. Так, словно у нее есть календарик, в котором она зачеркивает день за днем перманентным маркером.

Затем Кэролайн спросила у врача, не может ли та сообщить о своем визите в органы опеки, чтобы Мэри продвинули вперед в очереди на место в доме престарелых. Врач обещала всяческую помощь и поддержку.

– В последнее время она уже дважды обмочила постель, – добавила Кэролайн. – Пришлось менять все белье целиком, сушить, проветривать и переворачивать матрас. Я с трудом уговорила ее помыться и отдать ночную рубашку, чтобы я выстирала и высушила ее к следующей ночи. Она желает носить только одну-единственную ночнушку. А один раз она не только обмочилась. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. Просто ужас!

Кейти с трудом проглотила подступивший к горлу ком. Почему мать не сказала ей об этом? Да и так ли все было в самом деле или Кэролайн просто сгущала краски, чтобы произвести впечатление на врача?

– Я не понимаю, почему деменцию лечат не так, как другие болезни, – сказала Кэролайн. – Будь у нее рак, ее бы сразу поместили в больницу, где лечили бы и кормили. А с этим недугом мы все сражаемся друг с другом за место в доме престарелых, как будто это гостиница, и убеждаем себя в том, что все чудесно и справедливо. Особенно то, что мы сами все оплачиваем. Придется потратить все деньги моей матери. Все, что она заработала за свою жизнь. Но она же не виновата в том, что больна! Почему от больных раком не требуют, чтобы они оплачивали свое лечение?

У терапевта на эти вопросы ответов не было. Она сочувственно прикоснулась к руке Кэролайн и сказала, что вечером обязательно напишет письмо куда следует, а утром его можно будет забрать в хирургическом отделении больницы.

– Ее так сильно напугал дом отца, – поделилась Кейти, когда мать закрыла дверь за врачом. – Мэри его узнала. Поверь мне, нужно просто выяснить, почему так случилось, и она сразу почувствует себя гораздо лучше.

– А я тебе скажу, – буркнула Кэролайн, – что почувствую себя гораздо лучше, если ты прекратишь играть в детектива-любителя.

– У нее «грустная пустота».

– Что у нее? Ты о чем?

– Так обозначается безнадежное забывание. Это Джек придумал. Она несколько раз произносила эти слова. Они описывают то, как она себя чувствует, когда расстраивается, сама не зная почему. Как думаешь, когда Мэри плачет по ночам, происходит это самое?

– Ты слышала, что я только что сказала? – проговаривая эти слова, Кэролайн как будто сразу же постарела. – Больше всего ей нужен хороший уход. Я думала, что могу тебе доверять, Кейти, а ты бросила ее. Ты солгала мне, убежала на свидание с каким-то парнем и напрочь забыла об ответственности.

– Меня не было всего несколько часов. Я же не знала, что Крис ее туда повезет!

– А ты представь, если бы отец оказался дома! Как это было бы ужасно!

– Так Мэри все-таки там бывала? Приезжала туда?

– Ты не можешь все это прекратить, Кейти? Что на тебя нашло? Я не хочу сейчас об этом говорить.

Кэролайн что-то знала. И выяснить это можно было двумя способами. Первый – расспросить Мэри, но с учетом того, в каком она была состоянии, это исключалось. Второй – спросить у отца. В конце концов, в доме престарелых Мэри упомянула его имя.

– Пошли ему мейл, – сказала Кейти, зайдя в комнату брата, подальше от всевидящих глаз матери. – Пусть встретится с нами.

Крис был в восторге – решил, что Кейти исполняет данное ему слово. А ей больно было смотреть, как брат пишет: «Хочешь встретиться? Я был бы очень рад». Крис добавил целую строчку поцелуев и улыбнулся от уха до уха, нажимая клавишу отправки, будто через пару дней должно было наступить Рождество.

Всего лишь через пятнадцать минут пришел ответ от отца. Он написал, как приятно ему было наконец получить весточку от Криса, что это «сделало его день». Спросил о Кейти. Даже о их матери спросил. А потом поинтересовался, знает ли она, что Крис послал ему сообщение? Если не знает, то стоило бы рассказать.

– Ни за что! – проговорил брат.

Свое письмо отец закончил словами о том, что между ним и мамой отношения непростые, но если Крис ей скажет, что готов к встрече, то, может быть, она наконец согласится. «Мне бы очень хотелось», – добавил он – и тут же все испортил, написав о том, что он «в отпуске во Франции до августа (вот почему дом был заперт), так что давай отложим до конца месяца».

– Это еще две недели, – сказала Кейти. – Кто же так надолго уезжает в отпуск?

– Люди с маленькими детьми, – мрачно изрек Крис.

Когда же их с братом увозили в такой долгий отпуск? Да никогда. А отец со своей новой семьей не имел ничего против многонедельного отдыха. Из-за этого Кейти захотелось плакать, и это ее удивило, потому что обычно все чувства к отцу – это было по части Криса. А еще ей захотелось добежать до кафе и рассказать Симоне, как все ужасно обернулось, но ведь та ей вряд ли посочувствует, правда? Она обидится на Кейти за то, что та не отвечала на сообщения (их уже семь), за то, что оттолкнула и ее и вела себя как трусиха, и еще потому, что просила о том, чего на самом деле не хотела. (Кейти до сих пор мысленно стонала, вспоминая свои слова «научи меня». Да, она действительно обычно хотела многого и без последствий.)

Существовало только одно место, где можно было искать тайны прошлого, но это место являлось самым запретным. Если бы кто-то так предал Кейти, как она собиралась предать свою мать, она бы этого человека никогда не простила. Но какой у нее был выбор? Она хотела, чтобы Мэри вернулась к ней и хорошо себя чувствовала, чтобы спазмы сосудов не случались каждые пять минут, потому что тогда бабушка не могла вспомнить то, что хотела. Кейти вернула ей воспоминания о кафе и Виктори-авеню, и это помогло: Мэри стала спокойнее и радостнее. А поездка к дому отца все разрушила, и нужно было помочь Мэри понять, почему это случилось.

На следующий день, когда Кэролайн отправилась в поликлинику, чтобы забрать оставленное для нее терапевтом письмо, Кейти приготовила Крису молочный коктейль, обеспечила всевозможными вкусностями и дала свой лэптоп, чтобы он мог, сидя в кухне, смотреть видеозаписи на YouTube. Кейти включила для Мэри телевизор, а входную дверь заперла и ключ убрала в карман. Она поднялась наверх – в ту комнату, которую теперь делила с матерью, – и закрыла за собой дверь.

Кейти убедила себя в том, что, осматривая гардероб матери, сможет остановиться в любой момент. На всякий случай сфотографировала вещи – мало ли, вдруг мама устроила ловушку? – чтобы потом восстановить порядок полностью. Зафиксировала расстояние между вешалками, точное положение туфель, уложенные горизонтально сапоги и закрытые на молнии пластиковые пакеты с джемперами и свитерами (так шерстяные вещи оберегались от моли).

Кейти надела зимние перчатки. Она понимала, что это глупо – можно подумать, что не прикасаться ни к чему голыми руками менее аморально, – но все же сделала это.

Она сдвинула вешалки с одеждой в одну сторону и взяла серый ящик за ручку. Он оказался совсем не тяжелым. Она положила его на кровать, но испугалась, что на одеяле останется отметина, и поставила ящик на пол.

«Только в самом крайнем случае», – говорила мать. Что ж, если самый крайний случай – это ситуация, требующая немедленного вмешательства, то сейчас тот самый момент. Но Кейти отдавала себе отчет в том, что мать с ней ни за что не согласится, если узнает о ее поступке.

Ключ на крючке висел косо, зеленая ленточка была перекручена. На всякий случай девушка сфотографировала и их. Кейти удалось кое-чему научиться у своей воспитанной, бдительной матери. Из них обеих получились бы отличные детективы.

Дрожащими руками Кейти вставила ключ в замочную скважину и повернула. Она все еще могла остановиться, но не сделала этого и подняла крышку.

В ящике лежали четыре папки-скоросшивателя, все – цвета буйволиной кожи. Каждая папка была снабжена наклейкой, и каждая наклейка подписана аккуратным почерком Кэролайн: «Финансы», «Страховка», «Документы», «Распоряжения». От того, что надписи были сделаны рукой матери, Кейт стало не по себе. Она словно бы вторгалась в чужую душу. И знала: если продолжит начатое, то совершит самый ужасный поступок в своей жизни. Это был специальный, особый ящик ее матери, который она приготовила на случай своей смерти, чтобы Кейти знала, что делать, как управиться со всеми делами.

Но внизу сидела Мэри, у которой из головы ускользали воспоминания, высыпаясь, как песок, и Кейти должна была ей помочь. Следовало перестать чувствовать себя виноватой.

Она осторожно поддела пальцем обложку папки «Финансы». Ей вовсе не хотелось рассматривать банковские договоры матери или брать деньги из конверта с надписью «наличные», но ей нужно было удостовериться, что в этой папке нет ничего, имеющего отношение к Мэри. Насколько Кейти знала свою мать, та предпочла бы спрятать настоящие секреты в самом с виду неподходящем месте. Но, кроме банковской карты и сберкнижки на счет, открытый отцом (которым Кэролайн отказалась пользоваться), там больше ничего не было.

Папка с надписью «Страховка» оказалась самой толстой, но только потому, что мать Криса и Кейти никогда не выбрасывала документы, связанные со страховкой, а еще хранила и старые, и новые буклеты, посвященные страхованию квартиры и машины. Кейти перелистала странички, чтобы посмотреть, не спрятала ли мама что-нибудь между ними. Ничего!

В самом низу лежал полис страхования жизни Кэролайн. И сумма – пятьсот тысяч фунтов стерлингов. Предмет страхования – жизнь. Затем следовал перечень всего, что страховка не покрывала: альпинизм, спелеология и еще целая куча занятий, которым Кэролайн и не думала себя посвящать. В самом конце перечислялись прыжки с парашютом, бейсджампинг[29] и гонки на мотоциклах. Еще ниже указывалось, что выплата не будет произведена в том случае, если застрахованное лицо погибнет на войне, умрет от передозировки наркотиками или совершит самоубийство.

Кейти стало интересно, была ли застрахована жизнь Пэт, и если да, то отказалась ли компания произвести выплату. Ведь она не умела плавать. Как глупо было с ее стороны входить в море…

Следующая папка была помечена «Распоряжения». Странно. Распоряжения насчет чего? Внутри оказался единственный лист бумаги с заголовком «Похороны».

Сначала шло перечисление людей, с которыми Кэролайн просила связаться в случае своей смерти. Были указаны адреса электронной почты и номера телефонов отца Кейти и Криса, сотрудников по работе, а также контактные номера похоронных агентств и банка. Господи боже, представить только – звонить стольким незнакомым людям и сообщать о том, что мама умерла. Звонить отцу… Что тогда? Он вернется из отпуска? Кейти с Крисом придется жить с ним?

Вторая половина страницы была озаглавлена: «Участок». Здесь указывались адрес и номер телефона директора похоронного агентства. А самым ужасным оказалось то, что Кэролайн уже оплатила собственные похороны и надгробье. Участок семьдесят восемь на кладбище Северного Бишема. «Участок рассчитан на три захоронения. В зависимости от обстоятельств места там хватит для всех нас».

Кейти опустилась на корточки и прижала ладонь к пятну солнечного света на ковре. Она попыталась представить себе глубину могилы, как там темно и как ужасно, что на тебя давит вся эта земля. Она постаралась не думать об обстоятельствах, из-за которых ее могли бы похоронить с матерью и Крисом: автомобильная авария, нападение маньяка, взрыв газа. Еще она постаралась не представлять себе, как на похороны явятся девочки из школы и увидят, что даже в смерти Кейти не позволено разлучиться с матерью. Но мысли все равно упорно лезли в голову вместе с ощущением давящей клаустрофобии. Кейти стало тяжело дышать. Казалось, стены сдвигаются, а окна становятся у́же и словно уменьшаются.

Если бы они все умерли сегодня, Кейти похоронили бы в Северном Бишеме. Ее кости переплелись бы с костями матери, одна и та же земля придавила бы их, засыпала бы, забив рот. И как только мать посмела делать распоряжения насчет похорон Кейти, если Кейти еще не умерла? А если бы она захотела, чтобы ее похоронили в лесу, в каком-нибудь красивом месте? Почему даже относительно смерти все решения должна была принимать Кэролайн?

Кейти принялась поспешно просматривать содержимое последней папки – «Документы», но там не оказалось ничего, кроме сертификатов на детские пособия, медицинских карт, свидетельств о рождении и заявления о разводе, присланного отцом несколько месяцев назад. Мать его не подписала. Сказала: «Пусть ведет меня в суд». В качестве причины для развода отец указал неразумное поведение Кэролайн – она, по его мнению, в их браке «эмоционально отсутствовала» и часто вела себя по отношению к нему «высокомерно и унижающе». Отлично! Еще одна вещь, о которой Кейти не стоило знать.

Она сердито переворачивала прозрачные файлы в скоросшивателе. Отец, оказывается, был готов сказать что угодно, лишь бы избавиться от них, а мать спланировала для всех похороны. Кейти ощутила приступ тошноты. Невозможно просто взять и упрятать информацию в закрома мозга и не дать ей тебя ранить. Нет смысла лгать себе («Она напала на меня, честно»), ты не можешь перестать думать («Просто забудь об этом, Кейти, ладно?»). Ты можешь даже докатиться до деменции и утратить воспоминания. Но самые главные из них – это «грустные пустоты» в твоей голове. Они оставляют эмоциональный фон, который никогда никуда не уходит. И эта тоска разливается по тебе, причиняя боль и разрушения.

Папки выглядели как-то неправильно. Слишком аккуратно? Или лежали слишком далеко одна от другой? Надо было сфотографировать…

Кейти вернула их на место и вдруг увидела книжку, лежащую на самом дне ящика. Она была серая, неприметная. Кейти вспомнилась история Синей Бороды – последний ключ, последняя комната, тайна, ожидавшая его невинную жену за запертой дверью.

К черту осторожность! Кейти сдвинула папки в сторону, взяла книжку и перевернула обложкой к себе. На обложке золотыми буквами было написано: «Ежедневник, 1968 год». На первой странице: «Собственность Патриции Дадли (урожденной Тодд), совершенно личное».

Дневник Пэт должен был стать прямой связью с тем временем, когда ее мать вернулась и стала снова жить с сестрой после двух лет, проведенных в Лондоне с Мэри. В тот год, когда Кэролайн исполнилось четырнадцать. В тот год, когда Пэт утонула. Открыть этот дневник было подобно тому, как если бы Кейти оказалась в голове у Пэт и принялась шарить в ее мыслях. Это напоминало подслушивание личных разговоров. Кейти поежилась, в кои-то веки радуясь тому, что она сейчас не в комнате Мэри и на нее со стены не смотрят все ее предки. Они бы точно не одобрили такое поведение, особенно старые дамы с фотографии, где была заснята свадьба Пэт. «Предательство! Предательство мертвых!» – кричали бы они возмущенно, имей они до сих пор голоса.

Да пошло все куда подальше! Единственным умершим человеком, чье мнение следовало бы учесть в отношении этого дневника, являлась Пэт, а если принять во внимание то, что именно она разрушила отношения между Мэри и Кэролайн, уж она наверняка поняла бы, что Кейти просто вынуждена была ее предать в надежде восстановить мир и покой в семье.

Однако, отдавая дань уважения своей покойной двоюродной бабушке, Кейти решила ограничить себя кое-какими правилами. Во-первых, она откроет дневник только на десять минут. Во-вторых, после сегодняшнего дня она больше никогда в него не заглянет – такое случается только раз в жизни. И наконец, она ни за что на свете не использует то, о чем узнает, в своих целях – только ради того, чтобы прекратить вражду между своей матерью и Мэри.

Обозначив для себя эти правила, Кейти включила в телефоне таймер и открыла дневник.

Январь тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, как отметила Пэт, был временем, когда «характер Англии словно бы стал меняться». Похоже, ни у кого не осталось моральных принципов, и ее все пугало. Это привело к тому, что у Пэт стали возникать «очень мрачные настроения». Ее страшили и война во Вьетнаме, и антивоенные марши. Она боялась децимализации[30] («Зачем им понадобилось менять деньги?») и выступала против акта о разрешении абортов («Это поощрение разврата»). «Если уж все не может просто остаться, как было, – писала она в дневнике, – то я хочу быть в стороне от этого. Для меня это самое лучшее решение».

Кейти вдруг пришло в голову, что Пэт всю жизнь (за исключением нескольких лет в Бишеме, когда была «замужем по расчету») жила в одном и том же доме со своим отцом. Спала на одной и той же кровати, ходила по магазинам на одной и той же улице, годами занималась одной и той же работой по дому. Никаких перемен. Даже любимая младшая сестра, которую она вырастила, сменилась очень похожей на нее маленькой девочкой. А мир за окнами менялся, и с этим Пэт ничего поделать не могла.

Читая следующие страницы, Кейти познакомилась с женщиной, которая явно не испытывала никакой радости от жизни. То наводнение, то отключение электричества, то у мясника куплено «не мясо, а одни кости», то зеленщик продал плохие яблоки… Мало того, еще работница почтового отделения с чего-то взяла, что Пэт и Лайонел до сих пор состоят в браке. «Ужас развода все еще не покидает меня, – написала Пэт. – Прошли годы, а кому-то все еще не терпится разбередить мою рану».

И ни слова о Кэролайн. Может, Пэт пребывала в такой тоске и печали, так была поглощена собственными переживаниями, что совсем не замечала ее? За весь январь одна-единственная строчка: «Кэролайн смотрит слишком много всякой дряни по телевизору», в результате чего во время просмотра программы «Top of the Pops» телевизор выключили, потому что мужчины были накрашены, а женщины «почти совсем не одеты».

«Я думала, что научилась жить с черной тоской, – написала Пэт несколько дней спустя, – но она приходит ко мне все чаще. Она мешает мне видеть хорошее, закрывает свет. В хорошие дни мне кажется, будто шторы колышутся, я вижу, что на улице светит солнце, и тогда думаю, что, может быть, попозже выйду из дому. В такие дни я ощущаю некоторый оптимизм. А в плохие дни вокруг темно».

Потом на странице было несколько мазков черными чернилами – что-то вроде пятнышек грусти – и две недели пустых страниц. А затем: «Как я живу? Столько дней подряд не встаю с постели…»

У Кейти часто забилось сердце. Пэт явно страдала депрессией! Об этой болезни говорила ее мать? Она ли привела Пэт в больницу? Это ли имела в виду Мэри, говоря, что сестру «ничто не радовало»?

Даже так называемые «хорошие дни» были скучными и безрадостными. Пэт могла решиться выйти в сад или даже отправиться в город с сумкой на колесиках, но чаще всего она проводила время, бесцельно слоняясь по дому или занимаясь мелкой работой: «Пришила пуговицу», «Заштопала две пары отцовских носков», «Молочник ошибся в доставке, написала ему жалобу». Самым удивительным при чтении дневника для Кейти оказалось то, как мало на самом деле делала Пэт.

«Была ли я счастлива во время войны? – написала она ближе к концу февраля. – Не припомню, чтобы тогда я об этом думала, но во всем была какая-то цель, а теперь ее нет».

Она составила перечень книг, которые хотела взять из библиотеки, но, похоже, так и не сходила за ними.

Весь март Пэт не выходила из дома, а делала покупки и готовила еду Кэролайн. Кейти начала быстрее переворачивать страницы, она искала какие-нибудь сообщения о заключениях врачей, обследованиях в больнице, но ничего такого не нашла.

Что-то изменилось только к началу апреля. Отец Пэт связался с Мэри и попросил ее приехать. «Он говорит мне, что я больна, – написала Пэт в дневнике, – но я говорю, что дело не в этом: просто Кэролайн смотрит на меня другими глазами, а я не могу этого вынести».

Другими глазами? Нет, Пэт, ты была больна. Стоило пойти к врачу и начать принимать какие-нибудь лекарства. И перестать сваливать все дела на дочку.

И вот, 15 апреля Мэри приехала. Ее визит был подробно описан: она опоздала на полчаса и «сначала метнулась к соседям, а уж потом удосужилась порог дома переступить». Норман (видимо, все еще живущий в соседнем доме) «без ума от нее», несмотря на то что Мэри подвез к дому «ее нынешний любовник, с виду очень даже женатый», который потом «укатил на своем мерседесе». Наряд Мэри (слишком глубокий вырез) был назван «неподобающим», да и подарок, который она привезла для Кэролайн (билеты на кинофестиваль в августе), оказался «просто возмутительным». На страницах дневника чувствовалась зависть Пэт к младшей сестре, у которой было то, что она хотела, и которой все сходило с рук.

«У отца даже глаза загорелись, когда она вошла, – писала Пэт. – “Убита” она, как же, и жизнь ее “разрушена”. Ему целых пятнадцать минут понадобилось, чтобы вспомнить, что он ее “простить не может”, только потом он встал и вышел из комнаты. И Кэролайн улыбалась, глядя на нее. Помяните мое слово, скоро они станут лучшими подружками. А мне тогда что делать?»

Предложение Мэри о том, чтобы Кэролайн вернулась в Лондон после экзаменов, было категорически отвергнуто Пэт. Позднее в этот же день, она написала: «Кэролайн уверяет меня, что совсем не хочет снова жить в Лондоне, но я не представляю, как она может остаться здесь. В ней теперь стало много от Мэри».

Много от Мэри? У мамы? Только на прошлой неделе она сказала Кейти, что жизнь в Лондоне была страшным сном, что необходимость общения с новыми людьми заставляла ее чувствовать себя рыбой, выброшенной на берег. Но переезды в другие места меняют тебя, ты узнаешь о другой жизни и о других возможностях. Кэролайн вернулась в родной город, к депрессивной приемной матери и тоскливой повседневности, к вязаным салфеточкам на спинках кресел и монотонно тикающим часам. Но для Мэри Кэролайн была слишком неинтересной, а для Пэт – слишком дикой. Так, может быть, ей нигде не находилось места?

Приезд Мэри явно сработал как какой-то выключатель – внимание Пэт переключилось на девочку: «Попросила Кэролайн отправить письмо. Ее не было сорок минут», «Секретничала и смеялась, говоря по телефону», «Во время вечернего чая у дома остановилась машина, и я подумала, что это Мэри. У меня сердце в пятки ушло».

Двадцать восьмого мая Пэт написала: «Целый вечер перебирала образцы вязания, но бросила это дело. Какой смысл возиться, если Кэролайн отказывается носить что-то, кроме свитеров из ангорской шерсти, которые Мэри привезла ей из Лондона?».

Кейти мать говорила, что старалась не носить одежду, которую ей дарила Мэри. А тут Пэт писала, что Кэролайн с этими свитерами не расставалась. Она даже предполагала, что девочка носит их нарочно, чтобы ей досадить. «Правда, – подумала Кейти, – очень скользкая вещь».

Похоже, все, что делала в это время Кэролайн, приводило Пэт в ярость.

«Кэролайн пришла из школы. Я стараюсь вести себя с ней по-доброму, но ей все не нравится. Откуда-то у нее взялась аллергия на все, что она раньше любила. Я ей сказала: тогда готовь себе все сама!»

«Кэролайн домой проводил мальчик. Я спросила у нее, кто он такой, а она убежала по лестнице наверх и хлопнула дверью. Не мое дело – так она считает. Ну, я ей покажу».

«Вижу, что Кэролайн мало интересны разговоры со мной. Что ж, я буду молчать».

«Кэролайн смотрела по телевизору демонстрации в Париже. Я выключила телевизор, и она сердито ушла наверх. Я ни слова не сказала, а она заявила, что у меня нет ни капли терпимости. Кого мне напоминают эти слова?»

«Кэролайн купила себе лиловые брюки. Я нарушила молчание и сказала ей, что она выглядит нелепо».

Двадцать второго июня Пэт узнала «от шпионки», что Кэролайн целовалась с мальчиком в дверях магазина. Она потащила девочку в ванную и приказала ей смыть косметику. Затем произвела обыск в ее комнате и обнаружила (дальше шло перечисление) бигуди, тампоны «Tampax» (с обозначением «для замужних женщин»), пачку сигарет и зажигалку, фотографию для паспорта, сделанную в кабинке автомата, где какой-то парень прижимался к девчонке лицом. У Кэролайн также нашли: секретную косметику, секретные сережки и секретные деньги, спрятанные в ящике с нижним бельем. Что касается белья… откуда у нее взялся ярко-алый комплект – трусики и бюстгальтер? И зачем эти вещи ей понадобились?

Несколько предметов было конфисковано, а когда Кэролайн отказалась отдавать губную помаду, Пэт схватила ее и растоптала, после чего заставила девочку почистить ковер («Уксус начисто вывел пятно»). У Кейти сердце защемило от жалости. Это было безмерно жестоко, а кроме того, что, если это была та самая помада, которую Мэри подарила своей дочери для воспитания храбрости?

Позже, ближе к ночи, Пэт пожалела о случившемся, но… «Кэролайн мириться не хочет. Весь вечер сидела с отцом. Прямо закадычные друзья. „Возвращайся, – сказала я ей перед сном. – Хочу чтобы моя малышка ко мне вернулась“».

Ей бы сильно повезло, если бы это случилось. Судя по всему, она полностью настроила Кэролайн против себя, устроив погром в ее комнате. И даже если причиной всему была депрессия, все равно некоторые поступки невозможно простить.

Кейти стала быстро перелистывать страницы.

У нее осталось всего сорок секунд, а нужно было просмотреть дневник до конца.

«Отец вызвал Мэри. Хочет, чтобы я вернулась в эту проклятую больницу. Я у него спросила: «Думаешь, из нее мать будет лучше, чем из меня?». Он ничего не ответил, потому что знает – не будет. Разве Мэри массировала лоб Кэролайн, когда у той был тонзиллит, разве выхаживала ее, когда она болела корью и свинкой? Нет, ей достается все самое легкое и простое. Мэри Тодд – героиня, она перешагивает через всех, чтобы получить то, что хочет».

И снова пустые страницы и черные мазки, написанные и сразу же зачеркнутые слова, прочитать которые Кейти не смогла. «Все однообразно и скучно, – написала Пэт в октябре. – Меня тянет к морю. Такой простор и пустота. Так хочется войти в него и никогда не возвращаться».

Тянет к морю? Значит, Пэт утонула не из-за того, что не умела плавать, а потому, что вошла в море намеренно! Она убила себя!

Кейти еще немного подержала дневник на коленях. Таймер вот-вот должен был остановиться, но она не могла читать, потому что ее глаза наполнились слезами. Почему мама ей ничего не рассказала? Как она могла скрыть нечто настолько важное? Почему она не сказала: «Моя мать несколько лет страдала депрессией, ее психика была в ужасном состоянии, и затем она совершила самоубийство. Поэтому порой я бываю слишком строга с тобой, Кейти, но ты ведь простишь меня, да?». Кэролайн могла бы написать печальные мемуары, и книга стала бы бестселлером. Кейти утерла слезы и вернулась к дневнику.

Пэт оставалось жить всего несколько недель, и она явно думала об этом. Кейти дала клятву мертвой двоюродной бабушке, что будет читать ее дневник только десять минут, но таймер отключился, и она понимала, что продолжит чтение. Эти последние страницы были жизненно важны.

– Прости, Пэт, – выдохнула девушка, – еще одну минутку.

«Не могу больше терпеть. Как изменилась моя жизнь, каким тусклым все кажется, каким бессмысленным. Скоро Кэролайн меня покинет, а папа умрет, и что я тогда буду делать?»

«Получила письмо от Мэри. “Отправь ее ко мне, – умоляет она. – Ну почему ты не можешь передумать?”».

И снова пустые страницы. Только в ноябре – список важных дел. Понадобились простыни и полотенца – подложить под двери.

Пэт явно планировала себя убить. Ведь Сильвия Плат[31] сунула голову в газовую духовку тогда, когда ее дети спали наверху. А Вирджиния Вулф вошла в реку с камнями в карманах пальто. Может быть, Пэт слышала о них? Может быть, измученная депрессией, она сочла эти самоубийства романтичными, не подумав о том, какой непоправимый вред нанесет Кэролайн?

Мэри приезжает, чтобы «дать ей передышку», а Пэт «не может этого вынести». Далее следуют обвинения в адрес Кэролайн: в тайных звонках по телефону, заговорах, злобных планах, и все это, несмотря на протесты Пэт, которая не хочет, чтобы Мэри приезжала. «Кэролайн клянется, что не звала ее, – пишет Пэт в дневнике, – но я по глазам вижу, что она врет».

«Я поняла, что мне делать», – написала она пятого ноября. Кейти представила себе, как вспыхивают на улице фейерверки[32], а Кэролайн, наверное, гуляет с друзьями (гуляй, мамочка, не ходи домой, ведь сейчас Пэт, охваченная депрессией, пишет в дневнике: «Я не хочу смотреть, как Мэри отбирает у меня все, что я люблю. Я должна действовать, пока ее еще нет здесь. Не таблетки. Не духовка. Не машина отца. Море. Я хочу, чтобы вся эта вода смыла меня и унесла…»).

«Весь вечер мыла и сортировала ракушки – те, которые Мэри собирала на берегу много лет назад. Слушала, как шумит море, приложив самую большую к уху. Да, я решилась… Осталось только попрощаться».

А потом – самое грустное и тоскливое: несколько отдельных строчек, некоторые зачеркнуты. Похоже, Пэт твердо решила правильно подобрать слова.

«Говорят, что это не больно…»

«Не плачь обо мне…»

«Позаботься о своем дедушке – это единственное, о чем я тебя прошу…»

«Я знаю, ты видишь в ней эту дикую, необузданную энергию. Что ж, делай то, что должна. Я больше не могу…»

И так еще неделю в ноябре, страница за страницей. Затем последовали пустые вырванные листы, маленькие черные пятнышки, черканье пером… Казалось, от Пэт убегают чернила.

– Что это такое? Что ты делаешь?

– Черт!

На пороге стояла мать Кейти, бледная как мел.

– Почему мой ящик вынут из гардероба?

– Я… я просто… кое-что искала.

– В дневнике моей матери?

Обе не спускали глаз с ежедневника в руках Кейти. Отрицать что-либо было бессмысленно.

– Это сугубо личное. – Кэролайн подошла и выхватила у Кейти блокнот. – Ты это читала?

Кейти села на ковер, не в силах сказать ни слова.

Мать нервно посмотрела на нее.

– Я задала тебе вопрос.

Кейти кивнула.

– Прости.

Она всеми силами старалась стать меньше, незаметнее.

– И много ты прочла?

– Все.

Кэролайн набросилась на дочь, ухватила за шиворот и заставила подняться.

– Зачем ты это сделала? Кто дал тебе право?

– Мам, ты делаешь мне больно!

– Это мои личные вещи! – Кэролайн еще крепче сжала ворот джемпера Кейти. Ее пальцы впивались в девочку, словно острые когти. – Как ты посмела в них рыться?

– Прости. Я не хотела.

– Случайно чужие дневники не читают! – Кэролайн грубо толкнула Кейти к кровати. – Сядь и объяснись.

Девушка тяжело дышала, мысли метались в голове. Нет! Ей совсем не хотелось, чтобы ее мать стояла перед ней с таким страшным, перекошенным от гнева лицом.

– Ты сказала, что искала что-то. Ты искала этот дневник?

– Я даже не знала, что он существует.

– Что тогда?

У Кейти защипало в горле. Она с трудом сглотнула слюну.

– Что-нибудь, что помогло бы Мэри.

– Помогло ей в чем?

– Она ужасно расстроилась около дома отца. – Кейти сжала край одеяла и стала накручивать его на палец. – Мне хотелось понять почему. Я у тебя спрашивала, но ты отказалась говорить.

– И поэтому ты пришла сюда и стала рыться в моих вещах?

– Мэри все время плачет по ночам. Ты это знаешь.

– Так ты подорвала мое доверие и проявила вопиющее неуважение к моей частной жизни из-за того, что она плачет?

Теперь голос Кэролайн звучал не только гневно, но и очень огорченно. Так, будто желание Кейти помочь Мэри было из всего случившегося самым ужасным и невероятным.

– Я думала, ты что-то скрываешь.

– Не могу поверить. Не могу поверить, что слышу это!

– И ты действительно кое-что скрывала, – прошептала Кейти. – Пэт утонула не просто так. Она совершила самоубийство. Почему ты мне не сказала?

– Потому что это не твое дело. – Глаза Кэролайн заблестели от слез. – С меня хватит. Я больше не стану с этим мириться.

Кейти в ужасе смотрела на мать, а та развернулась к гардеробу и сняла с верхней полки чемодан. В нем лежали джемперы и зимняя одежда. Она вывалила все это на пол.

– Что ты делаешь?

– Собираю вещи Мэри. Она должна уйти.

– Она не виновата!

– Эта женщина разрушает нашу жизнь! – Кэролайн, обернувшись, остановилась на пороге комнаты. – Ты изменилась, знаешь об этом? Я уже не знаю, кто ты такая.

С этими словами она прошагала по площадке и со стуком распахнула дверь комнаты Мэри.

Кейти бросилась за матерью.

– Ты не можешь просто так выгнать ее.

– Еще как могу.

– Куда она пойдет?

– Обратно в больницу. – Кэролайн рывком открыла один из ящиков тумбочки. – Оставлю ее у стойки администратора, и плевать я хотела, что будет дальше.

– Ты не можешь так с ней поступить!

– Очень даже могу. – Кэролайн принялась вытаскивать трусы, носки и колготки из ящика Мэри и швырять их в чемодан. – Почему бы и нет? Ты делаешь что хочешь, не считаясь ни с кем, а я почему не могу? – Она с победным видом посмотрела на Кейти. – Ты врешь мне, где была и с кем, напиваешься на вечеринках, ходишь на свидания с парнями, про которых я ничего не знаю, а теперь еще и это – роешься в моих личных вещах, словно тебя не касаются никакие запреты!

– Прости. Я же попросила прощения.

– От этого не легче. Ни от чего мне не легче. Ты изменилась, потому что она тебя изменила. Ты больше не моя.

– Я и не была твоя. Что это значит вообще? Я тебе не принадлежу.

Кэролайн открыла следующий ящик и вытащила из него кардиганы, выдернула из-под подушки ночнушку. Деваться было некуда. Если Мэри сейчас поднимется и войдет сюда, душевная травма ей обеспечена.

Кейти стояла, прижавшись спиной к двери.

– Мама, это так несправедливо.

– Не говори со мной о том, что справедливо. Это ты читала дневник моей матери, когда я вошла в комнату.

– Прости. Мне очень жаль, что я узнала о Пэт. Но, пожалуйста, не наказывай Мэри!

– Ты вторглась в мое личное пространство!

– Я знаю, но не делай того же самого с ней. Она к этому никакого отношения не имела.

Кэролайн ничего не ответила, словно бы и не слышала слов Кейти. Женщина молча открыла гардероб и принялась срывать с вешалок платья и юбки и швырять их в чемодан.

– Моя мать умерла, потому что ее сердце было разбито, ты знала? И в этом виновата Мэри. А потом она разбила и мое сердце.

– Пожалуйста мама, перестань, я прошу тебя!

Кэролайн не слушала дочь. Она пинком оттолкнула «Волчью гору», схватила с тумбочки фотографию Джека в рамке и швырнула ее поверх одежды, а затем торопливо взяла с полки косметичку Мэри и средства для снятия косметики.

– Всю свою жизнь она заботилась только о себе. Думаешь, она такая храбрая, что родила внебрачного ребенка и ушла из дому? Куда храбрее было бы вырастить ребенка самой, поступить в университет и получить образование. Но нет, она умчалась в Лондон за своей мечтой…

Мама становилась ужасно некрасивой, когда произносила такие грубые и жестокие слова. Ее губы вытянулись в тонкую линию, глаза превратились в щелочки.

– Ну и что с того, что она моталась сюда и подглядывала за своим ребенком из окна какого-то треклятого кафе? Хоть кому-нибудь это принесло пользу? Она должна была оставить нас в покое. Мы бы прекрасно обошлись без нее и все было бы хорошо!

Кейти не сводила глаз с матери, следила за движениями ее губ, невольно сжимая кулаки. А она все продолжала говорить:

– Несколько недель подряд я смотрела, как ты таскаешься за ней, как… как ученица или подмастерье. Да, я просила тебя присматривать за ней, ведь мне нужно было вернуться на работу. Да, я благодарна тебе, но не ожидала, что из-за этого мы с тобой так разойдемся. Я не думала, что у тебя появятся секреты или что ты начнешь копаться в прошлом так, будто оно принадлежит тебе…

Мама решила высказать ей все – свои обиды, то, о чем молчала раньше.

Кэролайн вытащила вещи Мэри из корзинки с грязным бельем и бросила в чемодан к чистым вещам, продолжая говорить:

– Я ведь прошу тебя только об одном, чтобы ты старалась в школе и держалась подальше от неприятностей. Думаешь, я прошу об этом ради себя? Или, может, считаешь, что я просто так пытаюсь в чем-то тебя ограничить? Я забочусь о собственной дочери, и чем она платит мне за заботу?

У Кейти засосало под ложечкой, совсем как в тот день, когда она отравилась едой. Появилась горячая, жгучая боль, избавиться от которой помогла бы только рвота. Она шагнула вперед.

Может быть, ее мать это почувствовала, потому что тут же обернулась.

– Выйди отсюда, Кейти.

Жгучая боль усилились. Кейти чувствовала, внутри все пульсирует.

– Это моя комната. Я отдала ее Мэри, но на самом деле комната моя. Ты забыла?

– Мне все равно. Просто уйди с глаз долой. Все, что происходит между мной и Мэри, тебя не касается.

От этих слов боль в животе перекрыла ярость.

– Это имеет ко мне отношение! Пэт – моя родственница, так почему то, что с ней случилось, тайна? Что в этом такого постыдного? Ты никогда не говоришь со мной ни о чем важном. Почему? А то, как ты избавляешься от Мэри? Точно так же ты вышвыривала вещи папы!

– Я не шучу. Выйди отсюда.

– Ты наймешь для Мэри сиделку, а нам запретишь с ней видеться?

– Не говори глупостей. Выйди отсюда, я сказала. У меня от тебя голова разболелась.

– Ты всегда так: выставляешь себя жертвой, когда не желаешь ничего слушать. Разве у меня нет права говорить?

– У тебя вообще прав нет.

– То есть я даже о собственной семье ничего узнать не могу? Не могу ничего спрашивать?

– У человека, нарушившего чужое личное пространство, нет никаких прав.

Кэролайн отвернулась к стене и стала отлеплять от нее фотографии. Кейти с такой любовью собирала этот коллаж, а теперь мать просто отрывала снимки. И, похоже, это ей нравилось. Кажется, она получала удовольствие, ломая и разрушая все вокруг.

Кейти сделала еще один шаг вперед.

– А насчет того, где меня похоронят, у меня права есть или тоже нет?

Кэролайн на миг замерла. Кейти это порадовало. «Попалась», – подумала она.

– О чем ты?

– Я о том, что ты купила дыру в земле со всеми нашими именами.

Кэролайн резко обернулась и уставилась на Кейти, не веря своим глазам.

– Ты и эти бумаги прочла? Все просмотрела?

Кейти кивнула.

– Тебе не стоило этого делать.

– А тебе не стоило покупать участок на кладбище, не спросив меня.

– Он не для тебя, а для меня.

– Он для троих человек! – Кейти перешла на крик, но ей было все равно. – Неужели ты не понимаешь, как это ужасно?!

– Когда покупаешь участок, нужно указать его размеры. Потом добавить невозможно.

– Почему вообще надо было его покупать?

– Потому что, когда ты – единственный взрослый в семье, приходится думать о подобных вещах. Думать о завещаниях и распоряжениях насчет похорон, о том, что будет с твоими детьми, когда ты умрешь. В том числе и о таких ужасных вещах, что твои дети могут умереть вместе с тобой. Кто бы тогда организовал похороны? А? Может быть, ты?

– Папа.

– Неужели? Он, почти уверена, просто вырыл бы яму в саду и всех нас туда побросал бы.

– И что, даже если и так?

Крис и Мэри, скорее всего, слышали внизу их перепалку. Окно было открыто, так что скандал, вероятно, доносился и до людей на улице. Обычно Кэролайн такого не допускала, но теперь ей было все равно, да и Кейти тоже. Они стояли лицом друг к другу. Напряжение нарастало. Казалось, именно здесь, в этой комнате, настало время излить душу.

– Мы с Крисом хотим с ним увидеться.

– Вперед. Вам никто не запрещал видеться с вашим отцом.

– Еще как запрещали! Стоит только об этом заикнуться, как ты тут же затыкаешь нам рот!

– Это не так. Можете сколько угодно о нем говорить.

– Да? Так же, как о Пэт? Или о подруге папы? Или о нашей новой сводной сестренке? Нет, тебе приятнее думать, что мы втроем – лучшие друзья, но это не так. Ты составляешь для нас графики дежурств, расписания, хит-парады, а себе твердишь, что ты – лучшая мать на свете, но другие родители так не делают.

– Меня не интересует, что делают другие родители. Меня интересуете только вы.

– В том-то и дело! Наша семья такая маленькая, мы так одиноки… От нас словно бы отваливается человек за человеком, а тебе как будто все равно! Вся эта таинственность по поводу Пэт, злость на Мэри… Я бы могла знать ее столько лет, но ты позаботилась, чтобы этого не случилось. Она моя бабушка!

На секунду Кейти увидела в глазах Кэролайн нечто такое, чего раньше никогда не замечала. Страх? Из-за этого девушка выросла в своих глазах. Она стала больше, сильнее и ближе к истине, чем ее мать.

– Ты просто не понимаешь, как тебе повезло, мама. Я никогда не делаю ничего плохого. Я не наркоманка и не беременна. Я хорошо учусь, а в свободное время тебе всегда помогаю – готовлю или хожу в магазин, когда ты просишь. Я несколько недель присматривала за Мэри, и ты рассчитываешь, что за Крисом я буду приглядывать до конца моих дней. А тебе все не так, да?

Кейти видела свое отражение в зеркале гардероба, и это было странно. Она вспомнила, как очень давно, будучи совсем маленькой, она плакала и смотрела на себя в зеркало. Это заставило ее опомниться, и девочка захлопнула дверь ногой.

– Если мы заговариваем об отце, ты меняешь тему. – Кейти горько вздохнула. – Если говорим, что хотим его увидеть, ты становишься холодна как лед. Мы так боимся сделать тебе больно, что ничего не рассказываем. Неужели ты этого не видишь? Мы всеми силами стараемся избегать всего настоящего, опасаясь, что ты расстроишься или взорвешься. А ты только строишь планы и ждешь, что мы будем беспрекословно их выполнять. Как, ты думаешь, чувствует себя Крис, когда график с его весом вывешен на холодильнике на всеобщее обозрение? Как чувствую себя я, когда ты говоришь мне, в какой университет поступать и собираешься вместо меня писать мое резюме? Все, что я хочу сказать о себе, попросту отметается в сторону!

Кэролайн стояла неподвижно. Кейти слышала собственное дыхание – частое и тяжелое, как после быстрого бега. А вот дыхания матери она не улавливала. Наверное, все это шокировало ее, но девушке было все равно. Ей было безразлично даже то, что огонь в глазах Кэролайн погас.

– Жду не дождусь, когда закончу школу, – сказала Кейти очень тихо и почти спокойно. – Жду не дождусь, когда смогу уехать отсюда. Я поступлю в университет в Эдинбурге или Нью-Йорке, чтобы делать то, что хочу, не чувствуя, как ты стоишь за спиной.

Луч солнца ударил в окно, и в нем заплясали пылинки. Лицо Кэролайн словно выцвело.

– Ты могла бы уйти? – спросила она. – Я хочу побыть одна.

– Круто!

– Пожалуйста, Кейти. Мне просто нужно побыть одной.

– Нет, это моя комната. Моя и Мэри.

Кэролайн смотрела на дочь и ничего не говорила, вдруг став такой маленькой и несчастной… Она несколько раз мотнула головой, словно хотела стряхнуть все, что Кейти ей наговорила. А потом порывисто шагнула к двери, вышла и захлопнула ее за собой.

Кейти торжествовала. Говорить больше было не о чем. Она высказала все и теперь ощущала в душе только пустоту.

Все закончилось час спустя, когда Кейти спустилась вниз. Она разложила по местам все вещи Мэри, только фотографии не стала трогать: решила, что они вместе с Мэри развесят их после ужина. Будет здорово сделать это по-новому. Кейти решила во всем видеть положительную сторону.

Еще она решила, что если мать еще раз так поведет себя по отношению к ней, то она потребует перемирия, но с определенными условиями. Они обе совершили ужасные поступки, обе сказали друг другу ужасные слова, но Кейти не собиралась сдаваться. Смысла отступать не было.

Но мамы внизу не оказалось. Мэри пила чай и смотрела телевизор, а Крис стоял у балконной двери и смотрел на темнеющее небо.

– Что происходит, Крис?

– Она ушла.

– Мама?

Брат кивнул.

– Она не вернется.

– Она так сказала?

– Такой был смысл.

– А на самом деле она что сказала?

– Что поживет пока в гостинице. Если что случится, надо звонить десять-девять-девять.

Господи! Так значит, теперь они остались одни. Кейти не помнила, чтобы мать хоть раз так поступала. Она выходила из себя и раньше. Хлопала дверью, кричала, но чтобы вот так уйти…

– Она не уйдет, – сказала Мэри. – Не станет выходить из дома в такой дождь.

– Уже ушла, – буркнул Крис, мрачно глядя во внутренний двор. – Села в машину и уехала.

– Она вернется, – улыбнулась Кейти, не будучи в этом уверена.

Мэри сердито поставила чашку на блюдце – с такой силой, что оно задребезжало и стол качнулся.

– Она вечно уходит. Скатертью дорога, я бы сказала.

Кейти ушла в кухню, села за стол и положила голову на руки. Еще несколько минут назад она была так в себе уверена, чувствовала, что правда на ее стороне, а теперь уже не знала, так ли это. Может, надо позвонить маме и извиниться? Или она просто пытается манипулировать Кейти и лучше просто выждать какое-то время? Как такое вообще могло произойти? Только что ситуация была ясной, а теперь все вдруг так спуталось…

– Может, папе позвонить? – спросил Крис, тихо войдя в кухню.

– Он во Франции. И что он может сделать?

Брат подошел к мойке и выглянул в окно.

– Я думаю, она вернется.

– Вернется.

– Но там такой ливень. А вдруг она разобьется на машине? Или пойдет одна гулять и сломает ногу?

– У нее есть телефон.

– Он выключен.

Значит, Крис пробовал ей звонить. Кейти подперла подбородок рукой и посмотрела на силуэт брата у окна. На фоне туч и серебристого дождя он казался словно вырезан из бумаги.

– С ней все будет хорошо, Крис. Наверняка сейчас она совершает набег на мини-бар и звонит на ресепшн.

Крис обернулся и посмотрел на сестру:

– Из-за чего вы ссорились? Из-за меня?

– Не все в этом мире связано с тобой.

– Из-за чего тогда?

Стыд волной накатил на Кейти. Копаться в вещах матери – теперь ее поступок казался просто ужасным. Она не могла сказать об этом брату: не хотела, чтобы он ее тоже возненавидел.

– Может, закажем еду, Крис? Я расплачусь своей кредитной карточкой.

Крис пожал плечами. Он казался таким маленьким – совсем ребенком, малышом, которого бросили мама и папа.

Когда принесли еду, она не порадовала ни Мэри, ни Криса. Бабушка не хотела ужинать, потому что не была голодна и к тому же терпеть не могла пиццу. Кейти ни разу не слышала, чтобы она раньше так решительно отказывалась от еды. Девушка отдала порцию Мэри Крису, но как только брат доел ее, старушка поинтересовалась, почему никто не предлагает ей пиццу – может быть, она невидимка? Крис ответил, мол, он не виноват, и больше не осталось, но Мэри спросила:

– А кто же тогда виноват?

Крис лег на диван и уткнулся лицом в подушку. Кейти включила телевизор, нашла программу с каким-то веселым игровым шоу и положила на тарелку горку шоколадного печенья для бабушки и брата. Да… присматривать за людьми получалось у нее из рук вон плохо. Когда придет время ложиться спать, они будут переполнены холестерином и сахаром.

Кейти сидела в кухне и пыталась придумать, что делать, если мать не вернется завтра. Она не могла решить, справится ли со всеми делами сама или стоит позвонить отцу.

Девушка вымыла и вытерла тарелки, убрала в кухонный шкаф и попробовала посмотреть телевизор, но не смогла сосредоточиться. Крис то и дело переключал каналы, а когда ему надоедало, горько вздыхая, смотрел в окно. Мэри тоже растревожилась. Сказала, что у нее все болит, но, когда Кейти подошла к ней и хотела обнять, оттолкнула внучку.

У Кейти настроение менялось поминутно. То ей было стыдно, то она злилась. Причем злость ей нравилась больше: она словно бы свалилась за борт лодки, но успела ухватиться за весло. Это создавало ощущение безопасности и уверенности, и Кейти радовалась тому, что все поворачивается к ней если не хорошей, то объяснимой стороной. Родители не должны убегать из дому только из-за того, что ты на них накричал. Они должны уметь терпеть и более серьезные передряги. Разве они не для этого существуют? Мать поступила крайне безответственно, уйдя из дома.

Но все-таки держаться за злость было трудно. Она ускользала – может быть, из-за дождя. Струи хлестали по окнам, стучали по балконной мебели, не прекращая. Кейти вспомнилась сцена из «Короля Лира», в которой безумный король бредет по земле в грозу после предательства дочерей. Он погибает в конце?

Кейти решила попробовать заняться обычными делами, какими занималась ее мать, ведь она знала их наизусть. Девушка заварила чайник ромашкового чая и уговорила Мэри выпить немного, чтобы «не было обезвоживания» и «чтобы крепко спать». При этом у Кейти даже получалось разговаривать в манере Кэролайн.

Она наполнила водой ванну и уговорила Мэри подняться наверх и войти в ванную. Она не знала, к каким ухищрениям Кэролайн прибегала, чтобы заставить ее раздеться и сесть в воду. А чем в это время занималась сама Кейти? Как это вышло, что она никогда не участвовала в ритуале мытья Мэри?

– Мне не нужна ванна, – заявила бабушка. – Я помоюсь, когда вернусь домой, спасибо.

– А как мама заставляет тебя это делать, Мэри?

Та строптиво сложила руки на груди.

– Никто не заставит меня ничего делать.

От раздетой до нижнего белья Мэри пахло неприятно, по-старушечьи. Почему Кейти этого не знала? Или от нее так пахло только сегодня? Девушка ощутила усталость и злость. А когда злость угасла, остались только усталость и чувство подступающей паники.

Кейти отказалась от затеи с ванной. Она дала Мэри ночнушку, и они спустились вниз. Крис сидел в кухне, на краю мойки, и мрачно смотрел на то место, где обычно стояла машина матери. Кейти достала коробку с игрой «Call of Duty» (мать спрятала ее среди кулинарных книг) и протянула брату.

– Я не должен в это играть, – заявил Крис. – Мне нет восемнадцати. Если я буду делать то, что маме не нравится, она может не вернуться.

– Глупости. Она ничего не узнает.

– Нет, я лучше не буду.

Страх – заразная штука. Кейти с презрением отнеслась к тому, что брат так боится матери, хотя ей самой стало слегка не по себе. Но ей хотелось, чтобы Крис был храбрым. Чтобы держал выше нос и не пытался угождать маме в ее отсутствие. Подумаешь, осиротел на сутки.

Кейти написала сообщение Джейми: «ДУМАЮ О ТЕБЕ». Он тут же откликнулся и пригласил ее выпить, но она ответила: «Не получится». Девушке хотелось верить: ответ получился загадочным и из него нельзя понять, что она просто не может выйти из дома. Приятно было знать, что в мире есть Джейми. Хотя бы кому-то она нравилась.

Стоило ей обменяться сообщениями с парнем, как окружающий мир тоже решил восстановить с ней связь, и телефон снова зазвонил. Крис соскочил со своего наблюдательного поста.

– Мама?

Кейти покачала головой. Они с братом уставились на экран.

– Кто это, Симона? – спросил брат. – Будешь отвечать?

Допустим, она ответит, а дальше что? Без конца повторять «прости», «извини»? Сложно подобрать другие слова после того, что произошло около библиотеки, и нечем объяснить то, что она столько дней не отвечала на сообщения. Она явно разозлилась и, не желая униматься, перешла от сообщений к звонкам.

Но больше от нее ничего не пришло – хоть какое-то облегчение.

Чувство вины и страх – ужасные вещи. «Вернись, злость, – думала Кейти. – Ты мне нравишься больше».

Вечер продолжался, становясь все хуже. Мэри открыла пакет с бумажными платочками, порвала их и усыпала ковер этим «конфетти», а когда Кейти сделала ей выговор, заявила, что ничего об этом не знает. Она была смущена и озадачена, а потом вдруг объявила, что женщина в трюмо просит ее уйти, и Крис жутко испугался. Наконец Кейти повернула зеркало к стене, и Мэри решила, что женщина ушла.

В десять часов Кейти предложила всем лечь спать, но Крис надел куртку и сказал, что пойдет искать маму. Мэри объявила, что пойдет с ним, потому как хочет прогуляться. Тогда Кейти заперла дверь и убрала ключ в карман. Бабушка принялась барабанить по двери шлепанцем и просить Криса вызвать пожарных.

– Никто никого вызывать не будет, – заявила девушка, услышав раздражение в своем голосе. С каждым вздохом она говорила, все больше и больше напоминая свою мать. – Вы оба отправляетесь спать.

– Не буду спать, пока мама не вернется, – сказал Крис.

Мэри скрестила руки на груди.

– И я тоже.

Кейти ушла в кухню и захлопнула за собой дверь. Какое-то время она стояла, прижавшись спиной к двери. Ей хотелось убежать на улицу, где хлестал дождь и раскачивались под ветром деревья, хотелось простора, чтобы впереди все время было бесконечное пространство. Если бы она бежала очень долго и очень быстро, то, может быть, смогла бы исчезнуть из этого мира.

Но вместо этого Кейти приготовила три чашки горячего шоколада. Она включила телевизор, нашла канал «Nature» и уговорила Криса и Мэри сесть и посмотреть передачу об осиротевших ленивцах. Девушка очень надеялась, что это не огорчит брата, но он, похоже, даже не почувствовал никакой связи.

Мэри пила шоколад невероятно медленно, словно и не собиралась ложиться спать, а Кейти поглядывала на нее и гадала, почему вдруг в их отношениях все так изменилось. Неужели только потому, что Кэролайн ушла, а Кейти стала кем-то вроде родителя и тюремщика? Или просто болезнь Мэри прогрессировала? Как бы то ни было, прежнее тепло исчезло.

Началась новая передача. Крис заявил, что хочет ее посмотреть, но Кейти выключила телевизор и спрятала пульт. Тогда Крис сказал, что не она тут главная, а девушка спросила: «Кто же тогда?», и брат ответил:

– Мама.

Кейти возразила:

– Но ее ведь сейчас здесь нет, правда?

А Крис крикнул:

– Из-за тебя!

Несколько секунд он смотрел на Кейти, свирепо сверкая глазами, а потом, сердито топая, поднялся наверх. Может быть, он все-таки слышал их крики. Может, даже знал про дневник и ненавидел сестру.

Мэри упорно отказывалась ложиться спать, заявив, что лестница ненастоящая и по ней нельзя подняться. Кейти взбежала вверх и спустилась вниз, продемонстрировав, что все в порядке, и попрыгала на ступеньках, после чего Мэри наконец ей поверила.

Они пошли наверх, держась под руки. Это было мило.

– Где твоя мать? – вежливо спросила Мэри, когда Кейти помогала ей лечь в кровать.

– В гостинице.

– Некоторые любят гостиницы.

– Да нет, я совершила ужасный поступок, и теперь она меня ненавидит.

– Матери не могут ненавидеть своих детей. Такого не бывает. – Мэри сказала это очень уверенно, чем немного утешила Кейти. – Они любят их всем сердцем.

Кейти наклонилась и поцеловала Мэри в щеку.

– Я скучаю по тебе. Где ты была весь вечер?

– Прямо тут, – сказала старушка, укладываясь на подушку. – И не вздумай об этом забывать.

Кейти села на край кровати. Ей так хотелось, чтобы с ней осталась такая Мэри, но та уже засыпала, ее веки тяжелели. Кейти остро ощущала потерю. Очень скоро мог наступить день, когда возможности общаться с бабушкой не останется совсем. Это было неизбежно, поджидало их за углом. Кейти наклонилась, чтобы еще раз поцеловать Мэри.

– Кем я буду, когда ты меня забудешь? – прошептала она.

Бабушка сонно похлопала ее по руке.

– Будешь собой.

Через несколько секунд она заснула. Кейти легла на раскладное кресло рядом с Мэри и стала смотреть на тени на потолке. Странный свет проникал в комнату сквозь шторы. Девушка подумала – может быть, это луна? Но проверять не хотелось. Стоило ей чуть-чуть повернуть голову – и свет падал прямо в лицо.

Кейти думала о лесе в голове Мэри – о том, что там вряд ли светит луна. И наверное, прямо сейчас падают все новые и новые деревья. Она представила себе, что где-то там топает слон – чокнутый слон-лесоруб, обвязанный цепью, и эта цепь тянется за ним и ломает деревья. А еще он жестокий, грубый, и дышит тяжело, по-звериному. Утром, когда Мэри проснется, в ее лесу будет повалено столько деревьев…

Кейти подумала о маме в гостинице, спит ли она. А потом предположила – может, мама тайком пробралась в квартиру, пока они смотрели телевизор, и теперь спряталась в своей комнате? Кейти так поверила в это, что встала и заглянула в комнату Кэролайн, но там никого не было.

Девушка спустилась вниз за стаканом воды. Выключила телевизор из сети, проверила, заперта ли дверь. Но, когда вернулась в спальню, обнаружила, что Мэри встала и смотрит на стену. Она была похожа на привидение.

– Что ты делаешь?

Мэри сдвинула брови.

– Это ведь моя комната?

«На самом деле нет», – подумала Кейти и была потрясена тем, какое раздражение у нее вызвало поведение старухи.

– Ты проспала ровно двадцать минут, Мэри. Это странно.

– Да будет тебе известно, что я спала несколько часов. – Старуха прищурилась. – И некоторых моих вещей не хватает.

– Твоих фотографий? Они на шкафу. Хочешь вернуть их на место?

Мэри не ответила, поэтому Кейти решила заняться коллажем в надежде, что бабушка или присоединится к ней, или заскучает и снова заснет. Она взяла из стопки несколько фотографий, аккуратно отделила от уголков засохшую клейкую ленту, размяла его и принялась снова аккуратно прикреплять фотографии к стене, шепча при этом имена. Вот кинозвезды – Лорен, Грейс, Ингрид, Одри. А вот Мэри, ослепительнее, чем все они, в облегающем платье пятидесятых годов, с манящими глазами. Старушка подошла и встала рядом с Кейти, держа в руках еще несколько снимков. Кейти была этому рада: наконец хоть какая-то ниточка протянулась между ними.

– Теперь вот эту, – сказала Мэри. – Тут я и маленькая девочка.

Кейти взяла снимок. Она думала, что увидит на нем Мэри и свою мать в детстве, но ошиблась и теперь не могла поверить собственным глазам. Девушка села на кровать с фотографией в руках и смотрела, смотрела, смотрела… Ее словно бы унесло в кроличью нору, и она оказалась в мире, перевернутом вверх тормашками, где все теряло смысл.

– Это же ты и я, Мэри.

– Может быть.

– Но я тут маленькая. Как же такое возможно, если мы никогда не встречались?

– Конечно же, встречались. – Мэри покачала головой с таким видом, словно Кейти говорила сущие глупости. – Мы же сейчас здесь, да?

– Да нет же, когда я была маленькой! Мне на этой фотографии года четыре.

Кейти стояла в зеленой футболке, которую уже совсем не помнила. И стрижку с челкой она тоже не помнила. Девочка сидела на плечах у бабушки, обхватив ее руками, и они обе хохотали. Такую Мэри Кейти еще не видела ни разу: на снимке стояла женщина с короткой стрижкой под машинку, помадой, тенями для век и бриллиантовыми «гвоздиками» в ушах. Но это точно была Мэри, а это точно была Кейти, и они определенно находились в саду на заднем дворе их старого дома – вот край сарая, а вот надувной бассейн на траве.

– Мама говорила, ты не звонила, не писала и никогда не навещала нас. Она говорила, ты нами не интересовалась.

– Я очень интересовалась. Да будет тебе известно, что за мной послали.

– Мама попросила тебя приехать?

– Нет, – сказала Мэри, – мужчина. Он написал мне письмо.

Значит, это отец. Конечно! Мэри так и сказала в доме для престарелых.

– Стив прислал тебе письмо?

– Именно так, – гордо ответила старуха. – Там было написано: «Приезжайте быстрее, вы нам нужны».

Отцу понадобилась Мэри? Зачем, черт побери? В доме для престарелых бабушка сказала, что помогала… Но в чем?

Кейти вглядывалась в фотографию в поисках ответов. Они с Мэри были веселые и счастливые – значит, вряд ли случилась какая-то ужасная трагедия. Мэри напоминала такую бабушку, которых показывают в кино, – которая поведет тебя в дорогой ресторан или на спектакль в театр, у которой есть силы и энергия на все на свете и которая всегда готова посмеяться. Не молодая красавица с других фотографий, но и не старуха, как сейчас. Эта женщина была совершенно новой для нее. А она сама… Кейти улыбалась и смеялась, совсем как малышка со свадебной фотографии, так же, как порой улыбалась Мэри – запрокинув голову, зажмурив глаза. Воплощение радости. Глаза Кейт защипало от слез. Теперь она уже так не смеялась.

– Честно говоря, – сказала Мэри, сев рядом с Кейти на кровать, – у меня осталось неприятное чувство. – Он постучала по фотографии кончиком пальца. – Мне все хочется спросить, что же произошло в итоге, потому что ощущение такое, что кто-то совершил ужасную ошибку.

Это старуху огорчало, и Кейти ничего не могла поделать. Она протянула Мэри бумажный платочек и сама тоже вытерла слезы. Они сидели рядом, смотрели на снимок, и ни у одной из них не было ответа.

Что такое деменция? Это ужасный недуг, сродни безумию. Вот перед тобой свидетельство – что-то случилось, а ты совершенно не помнишь, что.

Видимо, снимок все время был у Мэри. Где же она его хранила? Не на стене – это точно, иначе Кейти увидела бы его раньше. Может, он откуда-то выпал, когда Кэролайн в ярости собирала вещи бабушки?

– Прости, – вздохнула Мэри, промокая платочком слезы. – Что-то потерялось. Ужасно.

– «Грустная пустота», Мэри. Для нас с тобой. Для тебя и для меня.

– Я поэтому не могу вспомнить?

Кейти стало больно, и боль была острая и пугающая. Девушка немного отодвинула фотографию от себя, чтобы они обе могли его рассмотреть. Ей очень сильно хотелось понять, что означает этот снимок. Он казался ответом на все вопросы, но выуживать из Мэри истории… Теперь это было что-то наподобие попыток поймать дикого зверя. Следовало запастись терпениеми сделать так, чтобы Мэри не видела твоего приближения, а затем осторожно ступать по тропинкам. Если же перед тобой оказывался непроходимый бурелом, требовалось развернуться и вернуться назад по своим следам.

– Симпатичный сад, – сказала Кейти. – И бассейн мне нравится.

– Красиво, – согласилась Мэри. – Наверное, мы поливали там цветы.

– А в дом ты хоть раз заходила?

– Я там за все отвечала, если хочешь знать правду.

– Ты отвечала за девочку?

– Но должна тебе сказать, закончилось все нехорошо. – Мэри смахнула набежавшую слезу. – Порой мне кажется, что ее утащили волки, ведь я ее больше никогда не видела.

Кейти кивнула. Лучше было соглашаться, открыть все двери и выпустить историю на волю, в какой бы форме ее ни излагали. Девушка жалела о том, что не умеет гипнотизировать людей. Она подняла руку с фотографией повыше, и на нее упал луч света из-за шторы: Кейти хотелось верить, что это произведет гипнотический эффект.

– Давным-давно, – начала она, – ты поехала навестить Кейти, Криса, Кэролайн и Стива.

– Нет, – сказала Мэри. – Кэролайн там не было.

У Кейти сердце екнуло. Матери не было дома? Она сделала выдох и вдох и начала снова:

– Однажды Мэри получила письмо от Стива с таким содержанием: «Приезжайте скорее».

– Нет, в письме было написано: «Вы не знаете, где моя жена? Она совершенно исчезла». – Мэри щелкнула пальцами. – Вот так.

Получилось что-то вроде ужасного фокуса. Прозвучало так, будто мамы могут исчезать, стоит фокуснику уронить шляпу.

– Где она находилась? – спросила Кейти. – Ты знаешь?

– Искала приключений. – Мэри наклонилась ближе к девочке, словно их могли подслушать. – Если хочешь знать, я даже обрадовалась. Не знала, что это в ней есть.

И Кейти не знала. Мама-авантюристка – что-то уж совсем невероятное.

– Итак, Стив попросил тебя приехать, и ты приехала. Вот ты стоишь перед домом…

– Именно так. Я обошла дом сбоку и увидела их в саду – всех троих, рядом.

– Стив, Кейти и Крис.

– Да-да. – Мэри разглядывала фотографию радостными глазами.

Воздух словно наполнился воспоминаниями. Кейти уже почти слышала, как оживают голоса из прошлого.

– Я шла по тропинке, – проговорила Мэри очень уверенно, – и увидела Стива. Он стоял у задней двери с малышом на руках, а Кейти стояла рядом, и волосы у нее были рыжие, как огонь. – Она улыбнулась, немного потерявшись в воспоминаниях. – Я никогда ее не видела, но каждый дюйм в ней мне казался знакомым.

«Кажется, получается,, – подумала Кейти. – Давай же, давай…»

Мэри пожимает руку Стива. Соглашается с ним – да, она путешествует налегке. Ставит небольшой чемодан на траву. Воркует с младенцем и опускается на корточки, чтобы лучше разглядеть свою внучку.

– Здравствуй, Кейти, – улыбается Мэри.

– Здравствуй. – У девочки в глазах удивление и радость. – А ты правда моя бабуля?

– Правда.

– У меня никогда не было бабушки.

– Теперь есть.

Они смотрят друг на друга.

– Я сделала лимонад, – Кейти указывает на плетеный садовый столик и кувшин, в котором много тающего льда, – с настоящими лимонами.

– Несколько часов возилась, – сообщает Стив.

– Вот как? – восклицает Мэри. – Что ж, с удовольствием попробую. Очень его люблю.

– И я, – довольно говорит девочка. – Вот бы ты пришла ко мне на день рождения! Лимонада было полным-полно и торт в виде гусеницы. Мне четыре годика исполнилось.

Мэри улыбается. Кэролайн столько лет ускользала от нее, но вот представился новый шанс – такая хорошенькая внучка!

– А моя мамочка знает, что ты тут? – спрашивает Кейти.

– Ну… – неуверенно произносит Мэри.

Стив взъерошивает волосы дочери.

– Кстати, о тортах. Может быть, принесешь тот, который мы купили, мисс Болтушка? Справишься?

Девочка кивает и становится очень серьезной.

– И тарелки принести?

– Салфетки. А я налью лимонад.

Стив дает Мэри подержать малыша. Он тянется к ее носу, засовывает ей в рот мягкие младенческие пальчики.

Стив говорит:

– Сейчас он ведет себя хорошо, но этот парень не спал полночи.

По телефону Стив сказал, что ребенок много плачет, хорошо ест, но плохо спит. Сейчас же младенец спокоен, и Мэри нравится то, что он такой тяжелый и теплый. Она садится на скамью у задней двери, и малыш тычется носом в ее шею. Мэри прижимает его к себе, наклоняется и нюхает его макушку. Она знает: там есть место, прямо посередине черепа, оно мягкое и пахнет жизнью. Она вдыхает этот запах, вспоминая о сыновьях, потерянных ее матерью: Герберте, Стэнли и Уильяме. Эти имена звучат, как молитвы.

А этот мальчик, маленький Кристофер, жив, у нее на руках. Он зевает, и ей виден нежный овал его ротика. Какое чудо. И что бы там Стив ни говорил по телефону, с виду с ребенком все в порядке.

Он протягивает Мэри стакан лимонада. Крошечные кубики льда потрескивают и медленно тают.

– Я вам так благодарен, – говорит он. – У меня было такое чувство, будто стены давят и дом вот-вот рухнет. Не могу поверить, что она убежала и бросила меня с детьми.

«Ага, – думает Мэри, – неудивительно». И картинка обретает резкость.

– Расскажи мне больше об этом малыше, – просит она.

– У него недиагностированное заболевание[33]. – Стив делает глоток лимонада. – Что бы это, черт побери, ни значило. С одной стороны, все возможно, правда? Никто ведь не говорит: «Он никогда не сможет делать то или это». Но прогноза нет, и ты словно бредешь в темноте. Будет ли ребенок ходить, бегать, прыгать… разговаривать? Или будет всю жизнь нуждаться в нашей помощи? – Стив печально улыбается Мэри. – Всякий раз, когда мы показываем его специалисту, я думаю: «Только не говорите мне, что обнаружили какое-нибудь ужасное врожденное заболевание». А в другой раз думаю: «Ну пожалуйста, скажите нам хоть что-нибудь». Пока нам сказали только одно – что у него какая-то разновидность глобальной задержки развития.

Мэри делает глоток лимонада. Он кисло-сладкий. Такой обычно готовила Пэт.

– Были вести от Кэролайн после нашего разговора?

– Только открытка. Она по нам скучает, просит прощения. Ни слова о том, вернется она домой или нет, и если да, то когда. – Стив опасливо оборачивается – видимо, хочет удостовериться в том, что Кейти не слышит. – Вот так, ты вроде знаешь человека, а потом оказывается, что ты женат на незнакомке.

– Она вернется, – говорит Мэри. – Все уладится.

Стив тяжело опускается на скамью рядом с ней и смотрит на сына.

– Или не вернется. И не уладится.

Веки малыша тяжелые, глазки закрываются. Мэри желает ему здорового сна и гадает, случалось ли в мировой истории что-то подобное – чтобы мужчина попросил тещу помочь ему с детьми, хотя они никогда раньше не виделись, а его жена уже давно с ней в разладе?

– Она не знает, что я здесь? – спрашивает Мэри.

Стив пожимает плечами.

– Как я скажу об этом, если она не звонит?

– Позвонит, обязательно. Тогда ты скажешь?

Изнутри дома доносится стук дверец кухонных шкафчиков.

– Под чайником, – кричит Стив. – Рядом с банкой печенья.

Малыш на миг приоткрывает глаза и сразу снова закрывает.

Стив устало улыбается Мэри.

– Скажу, что попросил вас пожить с нами, а мне нужно вернуться на работу.

– И как, по-твоему, она поступит?

– Будет благодарна. Разве бабушка – не лучшее решение?

– Сомневаюсь, что она на это так посмотрит.

– Ну, я просто не знаю, что еще делать. Других родственников у нас нет.

Из кухни доносятся звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков. Мэри укладывает малыша поудобнее.

Когда она получила письмо от Стива, у нее сначала возникла мысль ответить «нет» и написать, что он должен сам как-то решить эту проблему. Уж слишком велик был риск – меньше всего на свете ей хотелось задеть Кэролайн, вмешавшись туда, где дочь ее видеть не хотела. Но шанс увидеть внуков, просто пробыть там денек-другой или неделю… А если Кэролайн нужно на какое-то время уехать, а муж не справляется, так, может, это способ помочь ей? К тому же Стив указал в письме номер телефона. Как она могла удержаться?

Она поговорила об этом с Джеком.

«А вдруг она вернется и застанет меня там?»

«Вы просто обсудите все, и ты наконец залатаешь эту прореху».

«Она не захочет разговаривать. От моего присутствия все станет только хуже. Это огромный риск, Джек».

«Когда тебя от чего-то удерживал огромный риск, Мэри Тодд?»

Тут они дружно расхохотались.

«Серьезно, – произнес Джек, – тебе стоит поехать. Мы не так давно знакомы, но я знаю, что это разрывает тебе сердце».

Ах, как Мэри будет скучать по нему.

– Она сказала, что идет искупаться, – говорит Стив уныло. – Взяла только паспорт, сумочку, села на самолет и улетела в Малагу. Ее записку я нашел только вечером, а к этому времени уже сходил с ума. – Он поворачивает голову к Мэри, его глаза блестят. – Почему она так поступила? Какая мать просто так бросит своих детей и уйдет?

Матери бывают разные, Стив.

– Вот я и написал вам, – продолжает он. – Я устал от того, что между вами стена. Ведь, в конце концов, не вы же убили Пэт, правда?

Черный дрозд пролетает над лужайкой и садится на ветку рядом с сараем. Мэри видит, как трепещет его горлышко, прежде чем он изливает звонкую трель в пропитанный солнцем воздух. Она ставит стакан с лимонадом на столик и перекладывает малыша на правую руку, потому что левая онемела.

– Хотите, я возьму его? – предлагает Стив.

Мэри качает головой.

– Кэролайн приезжала ко мне, когда была беременна Кейти. Ты знаешь об этом?

Судя по тому, как Стив хмурит брови, он не в курсе. Этот мужчина то и дело узнает что-то новое о своей жене.

– Она приехала без предупреждения. Сказала, что скоро станет матерью и это заставило ее осознать, как сурово она себя вела со мной. Она хотела снять камень с сердца, но… не пожелала войти в дом, отказалась от чая, так что мы просто стояли в садике у крыльца, пока Кэролайн изливала душу. – Мэри еле слышно смеется и сама этому удивляется. – Я решила, что лучше всего будет не прерывать ее, но к тому времени как она умолкла, что бы я ни сказала, все прозвучало бы отговоркой. – Мэри посмотрела на Стива. – Я принесла ей безмерную боль, а у меня даже не нашлось слов в свое оправдание.

– Вы писали. Она всегда получала письма.

– О, письма! Какой от них прок? Мне нужно было раньше забрать ее от Пэт. Либо так, либо навсегда оставить ее в покое. Кэролайн оказалась нигде – она сама мне так сказала.

– Она хранила ваши письма. Именно так я узнал адрес. Ведь это же добрый знак, правда? Да и сколько же можно жить в ссоре?

У Мэри такое чувство, что скоро она узнает, чем закончится эта история. Большинство мужчин не позволяет своим женщинам убежать из дому просто так, за этим обязательно должна последовать какая-то месть. Мэри гадает, на что способен Стив. Это, конечно же, зависит от того, что на уме у Кэролайн. Или кто. И скоро ли она возвратится домой.

– Как бы то ни было, – говорит Мэри, – я здесь сейчас ради дочери. Если ей нужно какое-то время побыть наедине с собой, что ж, пусть будет так. Если это трудный малыш, я сделаю все что смогу. Больше всего на свете я хочу стать частью этой семьи.

Кейти медленно спускается по ступенькам с тарелкой, на которой лежит торт «Баттенберг», разрезанный на очень большие куски.

Кейти гордо подносит торт к столику.

– Я его сама порезала. Ножом.

– Господи, – качает головой Стив. – Я только на пять минут отвернулся!

– Не острым, папочка. – Кейти держит тарелку одной рукой и шевелит пальцами другой. – Видишь?

Стив берет тарелку.

– Маме только не говори, а то мне достанется.

– Ее тут нет. – Кейти шевелит пальцами другой руки. – Я не могу ей сказать.

– Когда она вернется, не говори.

– А она скоро вернется, папочка?

Стив отвлекает дочку и предлагает попробовать торт. Кейти берет кусочек и убегает с ним по лужайке.

– Она меня каждый день спрашивает, – тихо бормочет Стив.

Лимонад выпит, торт съеден. Лужайка озарена закатным солнцем. Мэри показывает Кейти, как сплести венок из маргариток. Малыш просыпается, плачет. Отец уносит его в дом, чтобы дать ему попить и поменять подгузник. Кейти показывает Мэри, где хранится надувной бассейн, и они вдвоем вытаскивают его из-под навеса и наполняют теплой водой из кухонного смесителя. Носят ведерко за ведерком, обливая водой ноги. Когда бассейн наконец наполнен, Кейти плюхается в него, но вода успевает остыть, и она визжит и смеется.

– Я знаю, чем мы займемся, если ты не хочешь сидеть в бассейне, – улыбается Мэри. – Давай-ка дадим попить маминым цветочкам.

Ей хочется думать о Кэролайн в ее отсутствие, хочется заботиться о том, что она любит. Джек научил ее названиям цветов, и она произносит их для Кейти, когда они ходят по саду:

– Маки, буддлея, кэмпион, астры, водолюб, скерда, незабудки.

Проходят часы. Мэри гадает, сколько еще будет таких вечеров. Много ли времени потребуется Кэролайн, чтобы сделать что-то в большом мире и вернуться сюда? Но в том, что этого времени хватит на то, чтобы полюбить одну маленькую девочку и одного маленького мальчика, Мэри уверена.

Она уже влюбляется в них!

После ужина Стив купает детей и укладывает малыша спать, а Мэри выводит Кейти в сад. Девочка одета в пижамку. Они смотрят, как за забором садится солнце, а над бассейном кружатся мошки. Мэри усаживает девочку к себе на колени и накрывает своей шалью.

Кейти говорит бабушке, что они вместе – как одна толстая тетя.

– Нас зовут Рози, – говорит она, – из-за наших волос.

«Я никогда не была счастливее, – думает Мэри. – Я должна находиться именно здесь и заниматься именно этим».

Она берет прядь волос Кейти и пропускает между пальцами.

– У мамы такой же цвет волос, как у нас с тобой. Думаешь, она поместится под нашу шаль? Если нас будет трое, мы станем просто огромной Рози.

Кейти смеется:

– Мы сможем съесть три завтрака.

– Как Златовласка?

– И у нас будет три стула и великанская кровать.

Они дружно хохочут. Так чудесно представить их втроем внутри сказки.

Кейти прижимается к Мэри. Становится прохладнее, и женщина массирует ноги девочки, чтобы согреть ее.

– Если у тебя начнут стучать зубки, нам придется уйти в дом.

Черный дрозд наносит последний визит. О кухонную дверь ударяется ночной мотылек. Мэри искоса смотрит на Кейти, которая наблюдает за всем этим. «Моя внучка, – думает она, – какая же ты умница».

Ей словно бы дан еще один шанс – шанс все исправить, сделать лучше.

Мэри целует Кейти в макушку.

– Нам с тобой будет очень весело.

Девочка поднимает голову и смотрит на нее.

– А что мы будем делать?

– Что угодно. Составим список.

Кейти кивает:

– Хорошо.

Мэри думает – может, стоит спросить у Стива, прежде чем давать обещания? Но она попозже с ним поговорит и узнает, какие здесь заведены правила, что ей делать можно, а чего – нельзя.

– Я выбираю зоопарк, – говорит Кейти. – И поплавать.

– А я выбираю такое место, где можно купить самое большое мороженое в мире, такое огромное, что даже великанская Рози его не съест. Оно сделано из кучи разных вкуснятин и называется «Слава никербокера».

Кейти хохочет:

– Глупое название!

Мэри шепчет название мороженого на ухо Кейти, чтобы снова рассмешить. Смех девочки эхом отзывается во всем ее теле.

Кейти совсем не удивилась, когда сразу же после рассвета во внутреннем дворе припарковалась машина ее матери. Примерно час назад она послала ей сообщение: «Пожалуйста возвращайся». После этого Кейти сидела на балконе, пила кофе и мысленно готовилась к тому, что ее ожидало. Она понимала, что должна делать, и все подготовила, но все равно боялась.

Кэролайн вышла из машины и закрыла ее. Она выглядела такой знакомой, но после этой ночи между ними все изменилось и уже никогда не могло быть как раньше. Кейти старалась убедить себя в том, что перемены – к лучшему, а то, что она собирается сделать, может расстроить мать, но не убьет ее. По крайней мере, девочка очень надеялась.

В сказках всегда встречается героиня, на долю которой выпадают трудные задания – к примеру, спрясть золотую нить из соломы или принести воду на вершину горы в дырявом кувшине. Выполнив их, она получает награду – выходит замуж за принца или просто живет в роскоши до конца своих дней. Но иногда в награду ей достаются всего лишь разрушенные чары, из-за которых она раньше страдала немотой или жила какой-то неправильной жизнью. И это дороже всех принцев и замков – свобода стать самой собой.

Если бы Кейти сейчас могла загадать одно-единственное желание, оно было бы связано с обретением такой свободы.

Кейти закрыла балконные двери, вошла в кухню и, пока закипал чайник, бросила последний взгляд на фотографию. Голова все еще шла кругом, оттого что она увидела себя, четырехлетнюю, хохочущую на плечах у Мэри. Она почти ощущала тепло, идущее от шеи бабушки, аромат цветов в саду, слышала пение птиц. Мэри рассказала эту историю так ярко, что теперь все тело Кейти словно бы наполнилось новым знанием. Они виделись раньше! И не просто виделись, а узнали и полюбили друг друга! Наконец обрели смысл и объяснение их душевная близость и радость, испытываемая от общения. От этого у Кейти полегчало на сердце.

Услышав, как мать поворачивает ключ в замке, девушка убрала фотографию в карман. Она ощущала спокойствие и такую уверенность, какой не чувствовала много недель.

– Кейти, – проговорила Кэролайн, войдя в кухню.

И все. Больше ничего. Вроде как признала ее наличие в правильном месте в правильное время. Мама обвела взглядом кухню, сняла пальто и села. Возможно, ее удивило то, что здесь было прибрано и чисто, или то, что Крис и Мэри еще спят, или то, что дочь приготовила кофе и поставила на стол тарелку с печеньем.

Кейти села напротив матери.

– Спасибо, что вернулась.

– Конечно же я вернулась, – слегка нахмурив брови, проговорила Кэролайн. – Я и собиралась вернуться.

– А я не была в этом уверена. Думала, может, тебе хорошо одной в гостиничном номере.

Кейти произнесла эти слова без злого умысла, с легким юмором, но при этом отдавала себе отчет в том, что напряженность никуда не делась.

– Ты бы хоть написала, что с тобой все в порядке. Мы волновались.

Кэролайн кивнула, словно понимая, что надо было так сделать.

– Прости, я неважно соображала.

– Крис переживал.

– Я поговорю с ним, когда он проснется.

Кэролайн сделала глоток кофе. Под глазами у нее залегли черные круги, волосы слиплись.

Кейти ощутила, как к сердцу подкатывает жалость, и стиснула зубы. Она вытащила из кармана снимок и положила ее посередине стола.

Кэролайн фотографию не взяла, но пристально на нее посмотрела.

– Откуда она взялась?

– Она принадлежит Мэри. Бабушка показала мне этот снимок вчера вечером.

– Видимо, твой отец вас сфотографировал. – Кэролайн покачала головой, словно не могла поверить своим глазам. – Я понятия не имела, что есть такая фотография.

– Но ты знала, что Мэри к нам приезжала и жила у нас? Ты знала, что я виделась с ней раньше?

Кэролайн сняла очки и потерла глаза. Вид у нее был изможденный.

– Обязательно говорить об этом сейчас?

Кейти ужасно хотелось ответить: «Да, обязательно! Я хочу знать, почему ты нас бросила. Хочу знать, долго ли тебя не было и что случилось, когда ты вернулась. Хочу знать, почему ты столько лет лгала и говорила, что я никогда в жизни не встречалась со своей бабушкой». Но она понимала: чтобы добиться желаемого, действовать надо осторожно.

– У Мэри «грустная пустота».

Кэролайн нахмурилась.

– Что?

– Это такие специальные слова, их Джек придумал, помнишь? Я тебе уже говорила. Некое болезненное воспоминание, подробностей которого она не помнит. В общем, в данном случае «грустная пустота» связана с этим снимком, с нашим старым домом, и я подумала, может быть, ты сможешь сказать ей что-то, о чем ты знаешь, чтобы она так не боялась.

– Боялась? – удивилась Кэролайн. – А что она говорит?

– Только то, что ты уехала, а отец ей написал и попросил приехать и присмотреть за нами. Больше она ничего вспомнить не может.

Наступила жуткая пауза. У матери Кейти напрягся каждый мускул на лице. Она могла сказать что угодно, могла все отрицать, могла выдумать какую-нибудь страшную историю, но девочка надеялась, что такого не случится.

– Мэри вчера плакала, пока не заснула, мама. Ничего не могла вспомнить, кроме чудесного сада, очаровательных детишек и планов на лето. О чем бы она ни забыла, ей очень нужно вернуть свои воспоминания. Именно этого она так испугалась около отцовского дома, я в этом убеждена. Она считает, что там произошло нечто ужасное.

Секунды тянулись, словно часы. Кейти очень хотелось, чтобы мать хоть что-то сказала, но та молчала.

Кейти встала и с небольшой опаской задвинула стул под стол.

– Я ухожу, мама.

– Что? Куда ты собралась? Только рассвело!

– Я кое с кем встречаюсь, мы идем завтракать.

Кэролайн открыла было рот, но тут же закрыла. Возможно, решила, что ее позиция сейчас не настолько сильна, чтобы протестовать. Кейти надела куртку, взяла сумку и положила на стол.

В некоторых сказках героине приходится отказаться от чего-нибудь самого ценного, чтобы спасти дорогих ее сердцу людей.

Кейти знала об этом, но все же расстегнуть сумку ей было нелегко. Чуть дрожащими руками она вытащила оттуда блокнот и аккуратно положила на середину стола.

– Мне бы хотелось, чтобы ты это прочла.

– Что это?

– «Книга воспоминаний».

Кэролайн покачала головой:

– Я не хочу.

Кейти хотелось, чтобы мать посмотрела на нее, но та не желала встречаться с дочерью взглядом. А Кейти верила, что если они посмотрят друг другу в глаза, то поймут: теперь им надо найти какой-то новый способ совместного существования. Но, может, и правда легче не встречаться взглядом с человеком, который собирается рассказать тебе историю твоей собственной жизни.

– Все началось с семейного древа, а потом я стала записывать рассказы Мэри, чтобы напоминать ей, когда она их забудет. В конце концов я перевернула блокнот вверх ногами и стала записывать свои истории.

– Свои?

Было еще не поздно. Даже теперь Кейти могла бы схватить блокнот и выбежать за дверь, купить спички и сжечь «Книгу воспоминаний». Могла бы пойти в библиотеку и уничтожить его в машине для резки бумаги. Бросить в море со скалы.

– Некоторые тайны вредны для здоровья, мама.

Кэролайн изумленно посмотрела на Кейти. Она вдруг показалась такой уязвимой, что девочка устыдилась.

– Как это понимать?

– Есть кое-что, чего ты обо мне не знаешь, мама.

Они не сводили глаз друг с друга, хотя Кэролайн и хотелось отвести взгляд.

– Что именно?

– То, с чем я борюсь.

– Борешься? – прошептала Кэролайн.

Кейти застегнула куртку и забросила сумку на плечо.

– Я лучше пойду, а то опоздаю.

Кэролайн обхватила голову руками.

– О боже, о чем же я узнаю?

Кейти подумала о своих умерших предках, об их фотографиях наверху – об осуждающем взгляде Пэт, о том, как сурово и мудро смотрит ее прадед, как поджали губы все старушки на свадебном фотоснимке. «Дети должны быть видны, но не слышны! Уважай старших! Не обижай мать!» Но в следующий миг Кейти вспомнила, что там, наверху, спит Мэри, жизнь которой зависит от ее собственных рассказов. Они служили для нее убежищем, чем-то, в чем она была уверена.

Глядя на то, как Мэри лицом к лицу сталкивается с опустошением своей души, Кейти хотела быть рядом с ней, рассказать собственную историю. Это был первый по-настоящему храбрый поступок Кейти, который, по ее мнению, приравнивался к тому, чтобы крикнуть во весь голос: «Это я!».

– Прочти, мама. Только начни с конца.

Кэролайн нерешительно подвинула к себе блокнот, словно он был горячий.

Кейти точно знала, что написано на первой странице: «Хватит быть странной. Хватит быть трусихой. Хватит быть невротичкой».

Эти слова она написала несколько недель назад и не видела в них ничего ужасного. А потом следовала страница с трудными вопросами для Симоны, с теми самыми, которые Кейти не решилась задать: «Как сказать родным? Жизнь всегда будет такой трудной? Как мне встретиться с такими же, как я? Что мне делать теперь?».

– Не надо меня ненавидеть, – прошептала Кейти, когда мать открыла блокнот.

Плечи Кэролайн опустились Она начала читать и вдруг словно уменьшилась в размерах.

Кейти сделала это с ней.

Ощущая себя прозрачной и открытой всем ветрам, девушка вышла из кухни и бесшумно закрыла за собой дверь квартиры.

Кейти понимала, что выглядит по-дурацки, молча прихлебывая латте и не говоря, почему она попросила Джейми встретиться с ней так срочно. Он мог подумать, что с ней что-то не так. А чем дольше они молчали, тем сильнее Кейти пробирала дрожь. В голову лезли разные глупые слова и просилисьнаружу.

Джейми ничего не говорил. Он откусил кусочек маффина. Облизнул губы, сдвинул брови. Задумчиво прожевал, проглотил, откусил еще кусочек.

Наконец Кейти произнесла:

– Я так долго чувствовала себя ужасно. Меня как будто заперли изнутри. Или снаружи. Не знаю, как сказать.

– Извини, – пробормотал парень и указал на тарелку. – Тебе отрезать кусочек?

Кейти вздохнула.

– Есть одна девушка, может быть, ты ее даже знаешь, потому что она из нашей школы. Ее зовут Симона, и она работает в кафе. Понимаешь, о ком я говорю?

Джейми не ответил.

Только тут Кейти поняла, в чем дело: ее губы не шевелились и с них не слетало ни звука.

Она сказала чуть громче:

– Мне ужасно жаль, но я с ней целовалась и теперь все время думаю об этом, а по ночам часто о ней мечтаю. И еще ты должен знать о том, что я однажды поцеловала лучшего друга… то есть подругу, и об этом говорят ребята в школе, так что ты бы все равно об этом узнал, и тебе стало бы не по себе. Вот почему я не смогу больше с тобой встречаться. Дело не в тебе, а во мне. Ты чудесный. Жаль, что я не влюблена в тебя.

Джейми сказал:

– В пятницу неплохой концерт. Может, хочешь пойти?

Говори, Кейти, говори! Ты выглядишь жалко! Открой рот и скажи все эти слова вслух и громко!

Вокруг люди смеялись, болтали, что-то пили, и все издаваемые ими звуки звучали невероятно громко, будто через микрофон. А Джейми, сидевший напротив, выглядел таким симпатичным. Он снова спросил, пойдет ли она с ним… Он так рисковал остаться с разбитым сердцем.

– Сказать тебе кое-что? – проговорил он. – Почему я был так рад, что ты согласилась, когда я впервые пригласил тебя на свидание?

– Нет! – прокричала Кейти в ответ. – Не говори мне ничего! Никогда больше не говори мне ничего хорошего!

При этом она опять не издала ни звука.

А Джейми рассказал девушке о том, что давно заметил ее в школе и всегда восхищался ее волосами, похожими на отполированные до блеска каштаны. А еще он рассказал, что у него была подружка, которую звали Марта, но он в какой-то момент понял, что, встречаясь с ней, думает о Кейти.

– Мне так хотелось позвать тебя к себе на вечеринку. Я, наверное, и вечеринку-то захотел устроить только ради того, чтобы ты пришла, но сам тебя позвать не решался, и номера твоего мобильного ни у кого не было. Я столько раз собирался с духом и в итоге даже попросил ребят из твоего класса рассказать тебе про вечеринку. – Он улыбнулся. – Я понимаю, это совсем не круто, но пытаюсь объяснить, почему так набросился на тебя в кино.

Потом Кейти перестала слышать Джейми. Слышала, но через слово. А парень говорил про то, как не мог поверить своему счастью, когда она появилась на вечеринке. Он даже рассказал о Кейти родителям, и они пригласили ее на следующей неделе на ужин, хотя он и не ждет, что она придет. На самом деле, говорил Джейми, возможно, стоит немного притормозить и встречаться раз в неделю. Пусть она скажет сама, как ей больше нравится.

А потом он перестал говорить, и Кейти слышала только те слова, которые звучали у нее в голове. Они словно бы не принадлежали ей. Голова девушки стала похожей на пещеру. А слова доносились откуда-то издалека. «Я хочу сказать тебе правду», – отлетали отголоски от стен. «Я могу тебе доверять? – роняли капли сталактиты. – Потому что, если тебя начнет мутить от того, что я сейчас скажу, не знаю, смогу ли это пережить…»

Кейти очень нужно было произнести эти слова вслух, потому что Джейми заслуживал большего, чем молчание. Но как можно разобраться в себе и окружающем мире, если ты не готова рискнуть?

– Я должна кое-что сказать тебе.

Слова наконец прозвучали, и Джейми их явно услышал, потому что пристально посмотрел на Кейти.

– Хорошо.

– Дело очень важное.

– Ты не умираешь, надеюсь?

– Нет! Конечно же нет!

– Прости. – Джейми очень смутился. – Прости, пожалуйста. Зачем я это сказал?..

– Ничего. Просто то, о чем я собираюсь с тобой говорить, очень трудно выразить, и я еще никому об этом не говорила, никому на свете. По крайней мере, вслух. Для мамы я написала блокнот… Если честно, она прямо сейчас его читает.

– Господи! Это как-то уж очень пугающе звучит. Может, тебе не стоит мне рассказывать?

– Я должна. Именно тебе я должна сказать. Просто, понимаешь… дело в том… Я не уверена, что мне нравятся парни.

Губы Джейми тронула улыбка. Похоже, он подумал, что это шутка, или же пытался понять, стоит ли оскорбиться.

– Конкретно или в общем?

– В общем. Все парни.

– Они тебе не нравятся?

– У меня есть одна подруга, Эсме… Ну, то есть бывшая подруга…

– Я знаю, о ком ты.

– Так вот, несколько недель назад я была у нее дома, и мы с ней…

– Да, я кое-что об этом слышал.

– Вот как? Что же ты слышал?

– Не имеет значения. Мне все равно. Люди совершают массу безумных поступков.

– Это имеет значение. И это не безумие. Эсме принялась рассказывать всем, что я набросилась на нее, но это полная ерунда, потому что все было совершенно не так.

– А как же тогда?

– Это было взаимно.

Джейми явно смутился.

– Так что именно ты хочешь сказать? Ты с ней теперь встречаешься, что ли?

– Нет! Она меня ненавидит. Оглядываясь назад, я думаю: она понимала, что нравится мне, и, может быть, ей стало любопытно, или же она почувствовала свою силу и власть надо мной… но больше мы с ней не подруги.

Джейми смотрел на Кейти и ничего не говорил. Пауза затянулась.

– Ты что-нибудь скажешь? – наконец не выдержала девушка.

– Не знаю. Ты говоришь, что никому не рассказывала, но при этом масса народа знает, что вы с Эсме поцеловались. Теперь она тебя ненавидит. А мне-то ты что хочешь сказать?

Что ее не интересуют парни. Что у нее нет никакого желания расстегнуть пуговицу и прикоснуться к коже парня на руке, на шее, на бедре – нигде. К телу Джейми она относится примерно так же, как к телу вышедшего из ванной комнаты Криса, завернувшегося в полотенце. «Ой, а у тебя волосы на ногах темнее, чем у меня. И на груди растут. О, да у тебя есть мышцы!». В этом не было ничего, кроме объективности. А когда она думала о Симоне, это были мысли о ее запахе – кофе, горячей кожи и чего-то еще, что лежало глубже, чего-то знакомого, живого, пульсирующего. И целоваться с ней у библиотеки – совсем не то что целоваться с Джейми. В этом поцелуе чувствовались страсть и желание. Она словно бы могла забраться внутрь Симоны, даже когда той не было рядом.

Но всего этого Кейти не могла рассказать Джейми, потому что это ранило бы его. Поэтому она поделилась с ним кое-чем другим – как девочки в школе несколько недель издевались над ней. А потом тем, как она пошла к нему на вечеринку в надежде, что все уладится с Эсме. Потом девушка сказала про встречи с Симоной в кафе, куда они каждый день приходили с Мэри, и как через какое-то время она поняла, что ходит туда не только ради своей бабушки.

– Мне хотелось стать Симоной, – попыталась объяснить Кейти. – Но мне хотелось быть и теми посетителями, с кем она флиртовала. Безумие какое-то. Я ничего не могла понять. А несколько недель назад мы с ней поцеловались, и мне ужасно жаль, что так вышло, потому что это нечестно по отношению к тебе. Хочу, чтобы ты понял, Джейми: я не влюбляюсь в парней. Ты мне ужасно нравишься, но не думаю, что нам стоит встречаться.

Ее слова, очевидно, причинили парню боль. Это выглядело так, словно ты смотришь, как кто-то падает с высокого дома. Внизу торчит острый предмет, но ты просто стоишь и смотришь… и даже не удосуживаешься подстелить матрас.

Джейми сказал:

– Так, значит, я был чем-то вроде эксперимента?

– Нет, ты очень хороший, и мне хотелось понять…

Похоже, эти слова парня не убедили.

– Джейми, если бы я не питала таких чувств к девушкам, я бы в тебя обязательно влюбилась. Да я бы замуж за тебя вышла! Ты великолепный, забавный, добрый. Мне так хотелось в тебя влюбиться…

– Но ты не влюбилась?

– Нет. Прости.

– Блеск! Просто блеск!

Глаза Джейми заблестели от слез. Кейти очень хотелось обнять парня и утешить, но когда она протянула к нему руку, он покачал головой:

– Я пойду. Кофе пить не буду, если ты не возражаешь.

Джейми отодвинул стул и встал. Провожать его взглядом оказалось просто ужасно. На Кейти смотрели люди, а ей хотелось послать их далеко и надолго, чтобы не глазели, потому что это была не ссора влюбленных, а история об унижении, оскорбленном достоинстве, чувстве, что ты недостаточно хорош. Кейти отлично знала, каково это, а теперь это узнал Джейми. Боль казалась нестерпимой, и ей хотелось броситься за парнем и сказать ему, что она ошиблась, что они найдут выход.

Кейти нашла Джейми неподалеку от кафе. Он стоял, прислонившись к стене. Грустно посмотрев на нее, он сказал:

– Я забыл заплатить. Я не должен был уходить и оставлять это на тебя.

– Все нормально. Я оставила деньги на столике. В этот раз заплатила я, все хорошо.

Джейми кивнул.

– Что ж, увидимся после каникул или в день оглашения результатов экзаменов… или еще когда-нибудь.

– Мы могли бы и раньше встретиться, если хочешь. Как… друзья.

– Не думаю.

И снова Кейти захотелось разубедить Джейми в своих словах, потому что он был такой хороший, а все остальное казалось таким тяжелым… Но девушка должна была отпустить парня, поэтому промолчала, а он просто пожал плечами и ушел.

Кейти стояла и считала его шаги. Семнадцать шагов – и Джейми повернул за угол и исчез. А она, оказавшись в одиночестве, ощутила настоящую физическую боль.

Кейти потеряла друга, а друзей у нее было немного.

В кухне сидела женщина и плакала.

– Что-то случилось? – спросила Мэри. – Все хорошо?

Женщина кивнула и утерла слезы руками.

– Извини. Я не знала, что ты проснулась.

– Что вас расстроило?

– Ничего. Все нормально. Иди в гостиную, я принесу тебе чай.

Какая у нее была бледная кожа. Точно такая же становилась у Кэролайн, когда она нервничала. И лиловые круги под глазами.

– Это из-за меня? – спросила Мэри. – Я что-то не то сделала?

– Нет. Конечно, нет.

– Может быть, я что-то сделала и забыла? Это иногда случается.

Женщина покачала головой.

– Нет, ты ничего не делала. Я просто читала книгу, вот и все.

О, какое облегчение. А Мэри думала, причина в чем-то более ужасном. В какой-то серьезной проблеме.

– Это печальная книга? Кто-нибудь умирает?

– Никто не умирает, нет. – Женщина отодвинула стул от стола и встала. – Это болезненно, лучше не скажешь. Трудно и очень больно.

– О господи. Жаль это слышать. Может быть, я поставлю чайник?

– Не надо беспокоиться, это сделаю я. Пойди посиди с Крисом в гостиной, а я принесу вам чай и печенье.

В комнате был включен телевизор. Мальчик лежал на животе перед ним, согнув в коленях босые ноги.

– Ты носки потерял, – сказала ему Мэри.

Мальчик обернулся и улыбнулся:

– Ногам было жарко.

Мэри кивнула. У нее ноги, наоборот, замерзли, но с этим она ничего поделать не могла. Старушка села в кресло. Мальчик вернулся взглядом к экрану телевизора.

– В кухне какая-то женщина, – сообщила ему Мэри. – Ты знал об этом?

– Это мама.

– Не думаю.

– Моя мама, не твоя.

– Ну, кто бы она ни была, с ней что-то случилось.

Мальчик обернулся и посмотрел на Мэри.

– Что случилось?

– Она расстроена.

– Это Кейти виновата. – Мальчик сел и опасливо посмотрел на дверь. – Они жутко поругались. Ты же знаешь, кто такая Кейти? Моя сестра.

Конечно же Мэри ее знала. Такие чудесные волосы – совсем как водопад. Они много раз встречались. Это она пела ей песни перед сном и держала за руку в темноте. Или наоборот? Это для нее делала Мэри?

– В общем, – сказал мальчик, – она ушла.

Ушла? У Мэри сковало руки и ноги.

Вошла женщина с подносом и поставила его на стол.

Мэри, сжав кулаки, спросила у нее:

– Где девочка?

– Кейти? С кем-то завтракает.

– Она вернется?

– Очень надеюсь.

Мальчик принялся стучать ногами по полу.

– Это совершенно нечестно, что она с кем-то завтракает! Она накричала на тебя и из-за нее ты ушла в гостиницу.

– Ты так думаешь? – вяло улыбнулась женщина.

– Ее надо было наказать! Она плохая. – Мальчик шлепнулся на ковер. – Если бы я так сделал, меня бы из дома несколько лет не выпускали.

Женщина вздохнула и села в кресло рядом с Мэри. Она принесла с собой книжку и положила на колени.

– Скажи мне, – проговорила она, – ты знаешь кого-нибудь по имени Симона? Она работает в кафе, куда тебя водит Кейти.

– В кафе? Вот как?

– До последнего времени она каждый день водила тебя туда по утрам.

Мэри зажмурилась и попыталась это себе представить. Она мысленно спустилась вниз по лестнице и открыла дверь подъезда. Там было одиноко. Шел дождь, и ветер носил мусор по внутреннему двору. Девочки в воспоминании не оказалось. Мэри открыла глаза и потянулась за утешительным печеньем.

– Я не знаю ничего и ни о чем, – сказала она, откусив кусочек.

Женщина налила чай, попросила мальчика выключить телевизор. Стало тихо. Мэри слышала даже то, как кусочки печенья скребут стенки ее пищевода.

Женщина проговорила:

– А ты, Крис? Ты был в этом кафе, да?

– Только один раз, и все выглядело ужасно.

– Ты видел Симону? Она официантка.

Крис пожал плечами:

– Там полно официанток. Они не говорили нам, как их зовут.

Женщина подумала, затем взяла свою сумочку, порылась в ней и достала бумажник.

– Может быть, сходишь в магазин и что-нибудь себе купишь?

Мальчик явно удивился и даже слегка испугался.

– Ты не любишь, чтобы я ходил в магазин один.

– Все будет хорошо. Тебе четырнадцать.

Мальчик подозрительно прищурился:

– Хочешь от меня избавиться?

– Нет. Стараюсь не устраивать перекрестный допрос.

– Это что такое?

– Я тебе потом объясню. – Женщина вытащила из бумажника банкноту. – Купи себе конфеты или чипсы. Угости ребят на улице. Там хорошо, солнечно.

– Да зачем мне это? Я же никого не знаю!

Мальчик уставился на деньги, словно они могли хоть что-нибудь объяснить.

Мэри рассмеялась, глядя на его озадаченное лицо:

– Я могу тебя познакомить, если хочешь. Я много кого знаю. Хочешь, пойду с тобой?

Мальчик помотал головой.

– И сколько мне гулять? – спросил он.

– Сколько хочешь, – улыбнулась женщина. – Возьми с собой телефон и, если я позвоню, отвечай. Только смотри, чтобы он был включен.

Когда мальчик ушел, женщина снова взяла в руки книгу. Почитала немного и принялась промокать слезы рукавом. Мэри хотелось утешить ее, обнять, погладить по волосам, утереть слезы, но она ощущала себя далекой от происходящего. Она словно бы смотрела телевизор. Ей было интересно, в чем же дело, но она не могла даже пошевелиться.

Старушка закрыла глаза и подставила лицо солнечному свету, льющемуся сквозь шторы. Ее мысли одна за другой исчезали.

Кейти стояла на другой стороне улицы, напротив кафе, и смотрела на Симону. Казалось, девушка спала. Она сидела с закрытыми глазами за одним из столиков. Обычно во время перерыва она читала книгу, или уходила погулять, или болтала с другими официантками, поэтому странно было видеть ее совсем одну. Это на нее не похоже.

Кейти перешла улицу. Ее сердце бешено колотилось, но она приняла решение. Задача номер три. Она отодвинула от стола стул и села напротив Симоны.

– Я послала тебе сообщение.

Девушка открыла глаза. Казалось, она на миг забыла, что надо разозлиться, и показалась очень доброй и милой.

«Смотри на меня так, – хотелось сказать Кейти. – Я смогу быть храброй, если ты только будешь так смотреть на меня».

– Я ее стерла, – ответила Симона холодно, и ее лицо мгновенно стало суровым.

– Я надеялась, что мы сможем поговорить.

– Я занята.

– Непохоже, что ты занята.

Симона прищурилась:

– Ты можешь уйти? Или хочешь, чтобы меня уволили?

– Я думала, твоя начальница любит, когда ты говоришь с посетителями.

– Смотря какой посетитель.

Открылась дверь, вышла Эйнджи. Скрестив руки на груди, она уставилась на Кейти:

– Нарываешься на неприятности?

– Нет, конечно, нет!

– Потому что, если Симона с тобой говорить не хочет, я попрошу тебя уйти.

Эйнджи разговаривала как вышибала.

Так, будто была бы очень рада выпроводить Кейти из кафе. Наверное, Симона рассказала ей про библиотеку и свои сообщения, оставшиеся без ответа. Кейти не могла смотреть этой женщине в глаза.

– Я только что пришла. Я еще не знаю, хочет она со мной говорить или нет.

– Хочешь? – спросила Эйнджи, повернувшись к Симоне.

Та улыбнулась.

– Нет. Но я разберусь.

– Точно? – Эйнджи смерила Кейти взглядом – так, словно хотела убедиться, что при ней нет оружия. – А где Мэри?

– Дома. Ей нездоровится.

Эйнджи недоверчиво спросила:

– Что с ней?

– У нее был спазм мозговых сосудов.

Кейти очень старалась, чтобы голос не дрогнул, но не вышло.

Взгляд Эйнджи смягчился.

– Ах, бедняжка. Она поправится?

Кейти покачала головой. Симона, сидевшая напротив, пристально смотрела на нее.

– Что значит «спазм мозговых сосудов»? – спросила она.

Кейти понимала, что тревога в глазах Симоны связана с Мэри, но все же… они словно бы снова оказались на одной стороне.

– Это что-то наподобие микроинсульта. Она теперь намного хуже соображает.

– И она не поправится?

– Со временем ее состояние стабилизируется, но это может повториться.

Странно, Кейти практически цитировала слова врача, поэтому ее речь звучала очень уверенно.

– Это ужасно.

– Ладно, – сказала Эйнджи. – Я пойду, так что передай ей от меня привет, ладно? И не ссорьтесь, слышите? – Она еще раз строго посмотрела на Кейти. – К тебе это особенно относится.

Стоило ей уйти, как Кейти сразу почувствовала себя открытой всем ветрам. В злости Эйнджи хотя бы было немного тепла. Что угодно лучше, чем смотреть на то, как снова леденеют черты лица Симоны.

– Давай поговорим пять минут, – попросила Кейти. – Это все, что мне нужно. И сейчас тут совсем нет посетителей. – Она обвела рукой пустые столики.

Симона ухмыльнулась:

– Что такого срочного? Если это как-то связано с библиотеками, садами и твоими тупыми друзьями, забудь об этом.

– Они мне не друзья, и я пришла, чтобы попросить прощения, – хмуро заявила Кейти.

– Попросить прощения? – хмыкнула Симона. – А кроме этого, ты еще хоть чем-то занимаешься?

– Это несправедливо, – вздохнула Кейти.

– Жизнь вообще несправедлива. – Она положила на стол мобильник. – Включаю таймер. У тебя ровно две минуты, после этого ты уходишь.

Кейти наклонилась вперед и положила на стол руки ладонями вниз.

– Прости. Мне правда очень жаль. Я вела себя как законченная трусиха там, около библиотеки. Я все испортила.

– Ты меня толкнула.

– Да.

– Ты не ответила ни на одно сообщение, ни на один звонок.

– Знаю. Я была напугана. Больше такого не повторится.

– Это чертовски верно, потому что больше я тебе ничего не напишу.

Девушки смотрели друг другу в глаза. Кейти было не по себе из-за холодности Симоны.

Она проговорила:

– Вчера вечером случилось нечто важное. Мы поругались с мамой, она ушла на всю ночь, и мне пришлось отвечать за все и всех.

– Ты вечно за все отвечаешь. Так что если хочешь сочувствия – не дождешься.

– Мне не нужно сочувствие.

Симона пожала плечами.

– Я только в том смысле, что твоя мама слишком сильно на тебя полагается.

Кейти стало неловко. На нее сегодня очень странным образом действовали добрые слова. Ей хотелось запомнить каждое из них и беречь, как берегут редкие цветы. Симона посмотрела на таймер.

– Вчера вечером все было по-другому, потому что Мэри стала другой. С ней теперь труднее, и, знаешь, отчасти я как бы посмотрела на все глазами моей мамы… ну, понимаешь, почувствовала, насколько тяжела лежащая на мне ответственность и как непросто принимать важные решения. Я и правда начала думать, что Мэри было бы лучше в доме престарелых.

Симона вздохнула, словно считала все сказанное было чересчур банальным. Даже если это означало, что Кейти с Мэри больше никогда не придут в кафе, ей было совершенно безразлично.

– Но когда Мэри ложилась спать, она показала мне фотографию… – Кейти ниже наклонилась к столу, надеясь, что и Симона сядет поближе, но вместо этого девушка снова скосила глаза на экран телефона. – Симона, пожалуйста, перестань следить за временем.

– Сорок пять секунд.

– Я знаю, ты злишься, но я же пытаюсь все объяснить!

– Ты сказала, что хочешь попросить прощения. Это в твоем духе.

– Я рассказываю что-то очень важное.

Симона постучала пальцами по столу.

– Рассказывай, только побыстрее.

– В общем, на этой фотографии я и Мэри, и снимок сделан давным-давно, а это значит, что мы с ней виделись раньше, хотя моя мать говорит, будто этого не было. И я впервые в жизни осознала, что правды вообще не существует.

Симона рассмеялась. Это был горький смех.

– Правды не существует?

– Я не в том смысле, что правды нет, потому что моя мать лгала, а в том, что каждый рассказывает историю по-своему. В общем, мы нашли фотографию, но я тогда была слишком маленькая и ничего не помню о том времени… А потом Мэри начала рассказывать, и мне показалось, что я вспомнила, как она жила с нами, каждый вечер укутывала меня своей шалью, когда мы сидели в саду. Но действительно ли это мои воспоминания, или я просто хочу, чтобы так было? Гарантирую – моя мама все расскажет иначе. А если истинной правды нет, то тогда нам остается только слушать истории других людей, сопоставляя с собственными, и пытаться выудить из всего этого хоть какой-то смысл.

Симона усмехнулась.

– Я знаю одну очень хорошую историю про официантку, которая встретилась около библиотеки с трусихой.

Кейти опустила взгляд на свои дрожащие руки. Она ненавидела свои руки. Трусиха? Да, она этого заслужила. Но была и другая версия событий: девушка храбро задала официантке несколько вопросов, а потом они целовались, но в этот поцелуй вторгся большой мир, и девушка испугалась. Хотя результат тот же: Кейти предала Симону.

Симона весьма красноречиво посмотрела на таймер.

– Одиннадцать секунд. Почти закончили. Ура!

Кейти сделала вдох.

– В общем, я пришла, чтобы сказать тебе, что я отдала маме блокнот, в котором делала записи несколько недель. Я наконец рассказала ей свою версию своей истории.

Симона едва заметно сдвинула брови.

– Что за история?

– Я призналась маме, что мне нравятся девочки.

Телефон зазвенел. Симона схватила его и отключила.

– Что произошло? Что она сделала?

– Пока ничего. Я только утром отдала ей этот блокнот. Но что бы она ни сделала, мне все равно.

– Тебе не должно быть все равно.

Кейти пожала плечами, пытаясь изобразить равнодушие. Если бы она задумалась о том, что ее мать прямо сейчас читает записи в блокноте, она бы, пожалуй, разревелась. К ситуации идеально подошло бы слово, которое означает, что ты уверен в своей правоте, но при этом жутко напуган. Но, если такое слово и существовало, Кейти его не знала.

– Твоя мама рассвирепеет, да? – спросила Симона. – Что, если она тебя из дома выгонит?

– Приду жить к тебе.

Симона покачала головой с таким видом, будто Кейти сошла с ума.

– С меня довольно. Пойду работать.

– Нет, заведи таймер снова.

– Говорить больше не о чем.

– Всегда можно что-то сказать.

Симона улыбнулась. Это была слабая тень невеселой улыбки.

– У тебя хорошая память на дурацкие цитаты.

– Когда ты заканчиваешь? Мы могли бы потом погулять.

– Нет, не могли бы.

Симона провела рукой по лицу, и улыбка исчезла. Она посмотрела мимо Кейти в сторону улицы.

– Или мы могли бы куда-нибудь поехать на автобусе… Куда глаза глядят.

Симона снова, не глядя на Кейти, покачала головой.

– Ты не обязана принимать мои извинения, Симона. Я просто хотела сказать, что я идиотка, а ты – нет. Ты говорила, никто не видит, что тебе одиноко. Вот я и пришла сказать: я все вижу.

– Чушь!

– Серьезно. Обещаю: я больше не собираюсь прятаться, как бы это ни было трудно.

Симона расхохоталась. Солнечный свет отражался от окна кафе. Девушка откинулась на спинку стула, и этот свет залил ее милое лицо.

– Поосторожнее с обещаниями.

– Почему я должна быть осторожна?

– Потому что кое-что случилось.

– Что случилось?

– В тот день, около библиотеки. Потом!

– Что? О чем ты говоришь?

Симона в упор уставилась на Кейти.

– Вот почему я посылала тебе сообщения. Когда я закончила работу, эта девица, Эми, и еще парочка ее подружек ошивались около кафе. Думаю, они узнали о том, как я осрамила твою подругу в присутствии ее хахаля, вот и решили позабавиться. Обычно я с такими проблемами разбираюсь на раз, но девчонки потащились за мной и говорили разные гадости. Может быть, это из-за усталости, но я не смогла им ничего ответить. Я шла, держа рот на замке, и позволяла им поливать меня дерьмом. Они говорили, что я выродок, что мне не место среди нормальных людей, что нужно показаться к врачу и так далее. А потом Эми заявила, что я тебя совратила, а ты пыталась совратить Эсме.

– Эми просто сучка.

– Да, и знаешь что? Я ведь действительно позволила им до меня докопаться. Я пришла домой, сидела в своей комнате и несколько часов думала о том, что они мне наговорили. Потом пришла с работы мама, и мы поговорили об этом. Она предложила заявить на них в полицию. Мне самой такое и в голову не приходило. Я убедила себя в том, что девчонки имели право говорить гадости, ведь это было их мнение. И, знаешь, может быть, они правы: я тебя совратила.

– Глупости! Я сама попросила, чтобы ты меня научила, ведь так? Я хотела этого.

– Чего? Такой жизни? – Симона склонилась к столику и оказалась в тени. – Не думаю. Скорее, ты из тех, кто считает, что ко мне можно приходить, когда заблагорассудится, но стоит только возникнуть каким-то сложностям – сразу смыться. А потом нарисоваться опять со своим дерьмом типа: «Прости, это больше не повторится» – и думать, что я на это куплюсь. Но я не куплюсь. Тошнит меня от этого. Истории с Анной мне по уши хватило. Больше не желаю. – Симона посмотрела на Кейти, и взгляд был очень странным. Девушка, без сомнений, злилась, но Кейти никогда не видела ее такой усталой. – Если бы тебе хоть раз пришлось идти по улице так, чтобы за тобой плелась Эми, если бы тебе довелось выслушать все это дерьмо, ты бы точно снова пошла на попятную. Так что не давай обещаний, которые не можешь сдержать, хорошо? Хочешь, дам совет? Возвращайся к своему бойфренду.

– У меня его нет.

– Ты с ним порвала?

– Около часа назад. И сказала ему, почему.

Симона покачала головой.

– Пошли ему сообщение. Напиши, что пошутила.

– Не могу.

– Лучше сделай так. – Симона встала. – Умоляй его вернуться, а потом ступай домой и скажи маме, что в своем блокнотике ты все написала не всерьез и это все ерунда.

– А ты куда?

– Пойду работать.

Симона рывком открыла дверь кафе и закрыла ее за собой с таким видом, словно все было решено, а Кейти оставалось только уйти, прислушавшись к ее совету.

От слез у Кейти в горле встал ком. Она с трудом сглотнула, устремив взгляд вперед, и несколько раз моргнула. Газетный киоск, мясная лавка, потом магазин открыток. Возле магазина «Сделай сам» остановился мужчина, наклонился и завязал шнурки на туфле. Из газетного киоска вышла женщина и стала подсчитывать сдачу, затем убрала монеты в кошелек и щелкнула застежкой. Все люди делают обычные вещи и живут нормальной жизнью. Почему же у Кейти так болит в груди? Почему, стоит ей сделать вдох, эта боль разливается по всему телу?

Она попыталась отвлечься и стала снаблюдать за чайкой, клевавшей картонную коробку из-под еды навынос около автобусной остановки. К ней присоединилась вторая, потом третья, и они принялись разрывать коробку на части. Каждая тянула картон к себе, зажав его кривым желтым клювом.

За автобусной остановкой находились таунхаусы, в один из которых хотела как-то войти Мэри, перепутав со стоявшим там раньше старым домом, где жила мать Кейти. На одном из балконов мужчина развешивал выстиранное белье, а маленькая девочка, свесив руки с перил, наблюдала за птицами.

Кейти встала и медленно задвинула стул. Через окно она видела Симону, стоящую за барной стойкой. Девушка мокрой тряпкой стирала с доски название одного из блюд меню. Кейти хотелось забарабанить кулаками в окно. Ей хотелось, чтобы Симона выбежала и сказала, что все будет хорошо.

Перейдя дорогу и шагая по улице, Кейти думала обо всех героинях сказок, которые взбирались на вершины гор, проходили по дремучим лесам и рисковали жизнью, и гадала, откуда у них бралась такая храбрость. Они не ждали, что кто-то придет и спасет их, и все делали сами. А Кейти что сделала? Отдала блокнот, унизила парня и попросила прощения. Конечно, этого всегда будет мало.

Она должна была совершить что-то необыкновенное и доказать, что достойна стать героиней собственной истории.

Но вот беда – она понятия не имела, как это сделать.

Мама плакала. Кейти остановилась на пороге двери между кухней и гостиной и смотрела на нее. Мэри сидела на диване и тоже смотрела на Кэролайн. Она не не позволяла себе этого много лет – даже тогда, когда ей изменил муж, когда забеременела его подружка, когда вчера на нее кричала Кейти. А вот теперь она плакала, сидя на диване рядом с Мэри, держа на коленях «Книгу воспоминаний». И выглядела так, словно всему ее миру пришел конец.

Мэри достала из-за края рукава носовой платок и промокнула слезы Кэролайн.

– Ничего, – проговорила она ласково. – Ничего, ничего. Поплачешь, и станет легче.

У Кейти от страха ком встал в горле.

Мэри сказала:

– Хочешь сделать полезное дело – поставь чайник для этой бедняжки.

Ожидая, пока закипит чайник, Кейти наблюдала за мамой и бабушкой из кухни. Мэри гладила руку Кэролайн, сжимала пальцы, шептала на ухо ласковые слова. Но все без толку. Жизнь матери была разбита, и Мэри не могла ее склеить.

Кейти принесла чай. По лицу Кэролайн катились слезы. Может, надо было позвонить в службу спасения? Неотложка ведь приезжает к тем, кто не может перестать плакать?

Кейти протянула чашку Мэри. Та попробовала уговорить Кэролайн сделать глоток чаю, но она отказалась. Мэри поставила чашку на стол.

– Думаю, тебя надо обнять. – Она обхватила Кэролайн костлявыми руками и прижала к себе. – Так лучше?

Та, словно ребенок, прижалась к груди Мэри и закрыла глаза.

– Ну перестань, – ворковала старушка. – Ну хватит плакать, моя девочка.

Она гладила морщинистой рукой волосы Кэролайн снова и снова, будто хотела сделать из них кокон.

Кейти не могла на это смотреть. Она тихонько поднялась наверх, чтобы поговорить с Крисом и узнать, давно ли это продолжается, но брата в комнате не оказалось. Кейти позвонила ему, но он не ответил. Наверное, убежал, или же его куда-то послали. Ей вдруг стало мучительно не хватать Криса. Девушка вошла в комнату Мэри, закрыла дверь, села на кровать и еще раз набрала номер. На этот раз брат взял трубку.

– Что?

– Ты где?

– На улице.

– Я тебя не видела.

– Я на площадке, в футбол играю.

– А мама знает?

– Она сама велела мне уйти.

Итак, что бы ни случилось с матерью, она восприняла это как нечто жуткое, судя по тому, что готова была рисковать жизнью Криса, отправив его играть в футбол со здоровенными крепкими ребятами – с теми самыми, которые, по ее мнению, при первой же встрече с ее драгоценным сыночком должны были всучить ему наркотики или спиртное.

Кейти хотелось сказать: «Это я виновата в том, что мама плачет, Крис. Я сказала ей, какая я на самом деле».

Но эти слова крепко сидели внутри нее, как запечатанные.

Кейти сидела молча и слушала, как дышит брат. Наконец он пробормотал:

– Мне надо идти.

А она ответила:

– Конечно.

И Крис закончил разговор.

Кейти подошла к окну. Во внутреннем дворе катались на велосипедах дети, сидели на ступеньках две женщины с кружками чая. Кейти посмотрела налево, на огороженную спортивную площадку, и увидела брата. Он стоял на воротах. Она знала, что это самая сложная позиция, но, видимо, в играх существовала иерархия и нужно было заработать право бегать по полю. Выглядел Крис вполне довольным. Один из заправских футболистов – не то Люк, не то Льюис – из команды противника ударил по воротам. Крис мяч не взял, но тут подбежал другой мальчик и сочувственно похлопал его по спине: дескать, не горюй, дружище, в следующий раз больше повезет.

Почему-то Кейти было грустно смотреть на то, как Крис осваивается в большом мире. Он словно повзрослел и стал меньше в ней нуждаться. У нее возникло чувство, будто она что-то потеряла. «Интересно, – подумала девушка, – неужели мама испытывает то же самое, когда смотрит на нас?». Но долго гадать не пришлось, потому что открылась дверь и в комнату опасливо заглянула Кэролайн.

– Мы можем поговорить?

Она вошла, тихо закрыв за собой дверь, подошла и встала рядом с Кейти у окна. От нее пахло дымом – то ли сделала пару затяжек от крепкой сигареты Мэри, то ли запах бабушки на нее перекочевал.

– Извини за слезы, – сказала мама.

Во дворе двое мальчишек ездили по деревянным доскам на скейтбордах. Другие продолжали кружить на велосипедах.

– Ничего, если я кое-что скажу? – спросила Кэролайн. – Ты не против?

Кейти жалела о том, что она – не одна из этих детишек. Например, не та девочка в комбинезончике, сидящая на крыльце рядом со своей матерью, маленькая, невинная, у которой все впереди и уйма времени, чтобы обдумать все и поступить иначе. Эта девочка не отдала своей маме опасный блокнот, потому что, пожалуй, еще не умела писать. А даже если бы и умела, мать этой девочки наверняка не ушла бы от нее, а потом не сидела бы на кровати и не спрашивала, можно ли ей поговорить с дочкой.

– Говори все что хочешь, мама.

– Мне хотелось бы узнать, все ли я правильно поняла. – Голос Кэролайн дрогнул. Она кашлянула и начала снова: – В этой «Книге воспоминаний» очень много странного и запутанного, но, насколько я поняла, тебе нравится эта девочка, Симона. Она для тебя не просто подруга?

Кэролайн ждала, что Кейти ответит, но та смогла только кивнуть. В небе появилась чайка. Она описывала одинокие круги над домом. «Может, это одна из тех, которых я видела напротив кафе?», – подумала Кейти.

– Ты не считаешь, что отчасти твои сомнения возникли из-за Мэри? Ты не отходишь от нее уже несколько недель и не общаешься со своими обычными друзьями, тебе каждый день приходится водить ее в это кафе. Я вынуждаю тебя присматривать за Крисом и сама уделяю ему слишком много внимания. Ну, и еще ваш отец ушел. Все из-за этого?

– Нет. То, что ты перечислила, не имеет никакого отношения к моему выбору.

– Я просто пытаюсь понять. Я подумала, может быть, это как-то на тебя повлияло… то, что Мэри здесь так долго. – Голос Кэролайн дрогнул. – Честно говоря, я думала, у тебя есть парень – тот, с которым ты ходила в кино.

– Джейми? Он мой друг.

– А тебе никогда не хотелось, чтобы у тебя был настоящий бойфренд?

Кейти пожала плечами. У нее защипало в горле. Что мать имела в виду под «обычными друзьями» и «настоящим бойфрендом»?

– А эта Симона никогда не встречалась с мальчиками?

Кейти не знала. Мама и правда думала, что у нее есть ответы на все вопросы?

– Могу я узнать, – продолжала Кэролайн, – тебе снятся сны о девочках?

Это было неожиданно. Такого вопроса Кейти не ожидала. Неужели ее мать уже успела заглянуть в Интернет и скачать «Топ-20 вопросов для дочери со странным сексуальным поведением»?

– Ты когда-нибудь раньше такое чувствовала? – спросила Кэролайн.

– Пожалуйста, перестань задавать все эти вопросы.

– Ты ощущаешь себя не такой, как другие девочки в школе?

– Не знаю. Не могу ответить.

Кэролайн вздохнула, легла на кровать, забросив руки за голову, и уставилась в потолок. Кейти подумала, что мать сейчас снова расплачется, и не знала, как вести себя, если это случится.

– Молодые люди часто экспериментируют со своей сексуальностью, – сказала Кэролайн, не поворачивая головы. – Как думаешь, может, и ты просто экспериментируешь?

Разве Кейти не попросила ее перестать задавать такие вопросы? Она словно бы оказалась под микроскопом. Девушка отвернулась от окна. Мама посмотрела на нее, чуть приподняв подбородок. Ее взгляд был полон надежды: она рассчитывала, что есть веские причины. Ей хотелось, чтобы Кейти рассказала о том дне, когда что-то произошло, в результате чего она двинулась в этом странном направлении. Возможно, она подхватила какой-то вирус и из-за этого у нее «поехала крыша», или она посмотрела какой-то фильм, неподходящий по возрасту, или поговорила с кем-то, с кем говорить не стоило. Наверняка на нее кто-то повлиял. Или что-то.

– Я не экспериментирую, мама. По крайней мере, не в том смысле, какой ты в это вкладываешь. Я почувствовала это давно, просто было трудно признаться даже самой себе. А потом я познакомилась с Симоной.

– В кафе?

Кейти кивнула.

– А как она к тебе относится?

Кейти пожала плечами. Как она могла обрисовать все сложности их отношений? Ведь о чувствах Симоны ей оставалось лишь догадываться. Да и вообще, ее матери они не касались.

– Значит, ты уверена?

Кейти задумчиво кивнула.

– А твои друзья знают?

– Думаю, да.

– И что они об этом думают?

– Ничего хорошего.

Кэролайн вздохнула.

– Понимаешь, меня это пугает и заставляет думать, что твоя жизнь не станет прежней. Да, в наше время люди не так предвзяты, но я не могу избавиться от мысли, что они будут причинять тебе боль.

Эти слова словно повисли в воздухе. Они казались такими ужасными. У Кейти возникло чувство, что они останутся с ней навечно, напоминая о суровой реальности, и даже через сто лет будут мучить своей правдивостью.

– Ты меня за это ненавидишь, мама?

– Нет! Конечно же нет! – Кэролайн приподнялась и села на кровати. – О, Кейти, прости, мне надо было с самого начала сказать, что я люблю тебя. Просто удивлена, ведь я и понятия не имела ни о чем таком, хотя ты в этом, похоже, уверена…

– Некоторые понимают это, когда им всего три года. – Кейти снова перевела взгляд на чайку, все еще кружащую в вышине. – Я давно знала. Просто ничего не говорила.

– Почему? Почему ты не подошла и не поговорила со мной?

– Потому что мы не делимся друг с другом ничем таким.

Чайка была похожа на парусную лодку, скользящую по синеве океана. Это зрелище заставило Кейти задуматься над словами Симоны о непредвзятости к своему будущему и открывающимся перед тобой возможностям.

– Неужели со мной действительно так трудно поговорить? – спросила Кэролайн. – Послушать тебя, так я монстр какой-то.

– Просто тебя очень легко огорчить. Ты не признаешь права на ошибку.

Кейти подошла и села рядом с матерью на кровати. Она впервые заметила, как много стало у нее седых волос – намного больше, чем золотых. Кэролайн старилась все сильнее с каждым днем.

– Я не должна была читать дневник Пэт. Прости меня.

– Все нормально. Сегодня я уже не так сержусь.

– Знаешь, это покажется диким, но, когда я читала записи, я жалела о том, что не знала тебя в этом возрасте. Если бы мы вместе ходили в школу, мы могли бы подружиться и делиться своими проблемами.

– Так ты поэтому отдала мне свой блокнот? Хотела, чтобы его прочла та девочка-подросток?

– Может быть. Тогда никто из нас не был бы так одинок.

Кэролайн улыбнулась. В уголках ее глаз появились веселые морщинки. Обычно ее глаза казались бледно-синими, а сейчас, в этой комнате, они приобрели цвет дождя.

– Ирония судьбы, – усмехнулась она. – Потому что эта девочка-подросток собиралась стать идеальной матерью. Она твердо решила, что ее дети смогут говорить с ней обо всем на свете, и была убеждена, что сумеет исправить все ошибки, совершенные в ее жизни.

– Ты не монстр, мама.

– Я слишком сильно давлю на вас.

– По крайней мере, ты о нас заботишься. Ты всегда рядом, интересуешься нашей жизнью, знаешь о наших друзьях и заданных уроках, приходишь на все мероприятия в школу…

– Но все, о чем ты написала в этом блокноте, и все важные вещи, о которых ты мне рассказываешь… Я не уверена, что знаю, как со всем этим поступить. – Кэролайн стала очень серьезной. – Кейти, если ты откажешься делать то, что считаешь нужным, так как боишься меня огорчить, это будет ужасно. Если отправишься в какой-то заокеанский университет только ради того, чтобы оказаться подальше от меня, это тоже будет ужасно. Конечно, то, о чем ты рассказала, меня не радует, но я не хочу тебя потерять, понимаешь? Пэт прожила всю жизнь, стараясь угодить отцу, и посмотри, к чему это привело. Я была ненамного лучше, ведь посвятила свои лучшие годы присмотру за несчастным стариком, при этом чувствуя себя виноватой за то, что не уследила за бедняжкой Пэт. История Мэри тоже ужасна: она всю жизнь порхала, делая, что пожелает. Звучит хорошо, но ей пришлось заплатить за это высокую цену, правда?

Из-за тучи ненадолго выглянуло солнце. Луч лег на ковер и забрался на кровать, но его тут же снова поглотила тень.

– Я немного волнуюсь, – призналась Кэролайн, – что не смогу справиться с этим так, как подобает. Среди моих друзей нет ни геев, ни лесбиянок. Я ничего об этом не знаю и не уверена, смогу ли правильно поступить, если мой ребенок сообщит мне нечто подобное.

Кейти задумалась о том, какой должна быть идеальная мать – которая одобряет твои поступки, любит тебя, интересуется всеми твоими делами, у которой собственная жизнь такая насыщенная, что ты не побоишься уехать и оставить ее одну. Такая мать бывает дома, когда ты в ней нуждаешься, но отсутствует, когда тебе нужно пространство. Она пришьет пуговицы, поможет с повторением пройденного материала перед контрольной, но при этом с ней легко и весело, и ее обожают твои друзья. Кейти решила, что такая мать, наверное, представляла бы собой сочетание Мэри, Пэт и Кэролайн, и это заставило ее улыбнуться, будто и правда было возможно взять от этих трех женщин по кусочку самого лучшего и слепить идеального родителя.

– Ладно, мама. Кое-что ты можешь сделать. В один прекрасный день в будущем я, может быть, приведу домой девушку, чтобы познакомить с тобой.

– Симону?

– Или кого-то другого. И, возможно, мы с этой девушкой будем держаться за руки, потому что будем волноваться. Но, когда мы войдем в квартиру и я тебе ее представлю, ты останешься совершенно спокойной. Просто поздороваешься и спросишь, хотим ли мы чаю или поесть, а потом приготовишь нам сэндвичи и напитки, а сама немного посидишь с нами в кухне и поболтаешь. – Кейти пожала плечами. – И тогда ты будешь великолепной матерью.

– И все?

– Да, вот так просто.

Кэролайн едва заметно улыбнулась:

– И какие сэндвичи ты бы хотела?

У Кейти встал ком в горле. Это всегда происходит: ты не в силах обороняться и становишься уязвимым.

«Хорошо бы понять, – думала Мэри, – зачем я так крепко сжимаю ручки своей сумочки». От напряжения ее пальцы покрылись пятнышками. Она посмотрела на руки: они были похожи на куриное мясо, такие же влажные и белые. А большой палец походил на барабанную палочку.

Это заставило Мэри усмехнуться. Она не отказалась бы сейчас от курятины. Даже представила, как приятно хрустят косточки, когда она нажимает зубами на них. Улыбаясь, она услышала щелчок. Открылась дверь.

А вот и Джек. Мэри захотелось поделиться с ним шуткой – про то, как ее руки прямо на глазах превратились в курятину. Но как только она посмотрела на мужа, все слова исчезли. Неужели она всегда умела видеть сквозь него?

– Доброе утро, – проговорила Мэри. – Все хорошо?

– Да, любимая. Дай только отдышаться. – Джек хрипло дышал и прижимал ладонь к груди. – У меня новости.

– Надеюсь, хорошие?

Джек покачал головой:

– Кэролайн идет поговорить с тобой.

– Кто?

– Кэролайн. Она хочет что-то сказать тебе про фотографию. Ту, где ты с маленькой девочкой, помнишь? Ты и Кейти. Это тот самый момент, которого мы так ждали.

Слова Джека вращались по кругу у Мэри в голове. Она пыталась поймать их, но они ускользали от нее и не имели смысла. Она только ощущала приносимую ими ужасную боль.

Мэри закрыла лицо руками.

– Я не хочу.

– Хочешь! – рассмеялся Джек. – Ну перестань, не прячь свою хорошенькую мордашку. Ты столько лет отчаянно хотела поговорить о том, что тогда случилось!

– Я тебе не верю.

– Но я не вру. Это не давало тебе покоя с тех пор, как мы с тобой познакомились. Несправедливо, что тебя всегда выставляют такой плохой.

– Я плохая. Все так говорят.

– Теперь ты можешь отказаться от этого клейма. Пора все выяснить раз и навсегда.

– Это будет больно?

– Надеюсь, нет. Девочка все для тебя подготовила, так что, я думаю, все пройдет нормально.

В коридоре послышались шаги. Щелкнула ручка двери. Джек радостно улыбался. Похоже, он был уверен в успехе.

– Пора услышать музыку, – сказал он, отошел и встал у окна.

Мэри смотрела на него, часто моргая. Он всегда мерцал по краям?

– Джек?

Но тот махнул рукой и указал на переступившую порог женщину.

– Вот твоя дочь. Узнаешь ее?

– Кэролайн?

– Именно так. – Джек хлопнул в ладоши, но хлопок получился не громче шепота.

Женщина вошла, закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной.

– Кажется, ты впервые назвала меня по имени.

Она была старше, чем помнилось Мэри. Ее волосы тронула седина.

– Это правда? Ты Кэролайн, совсем взрослая?

– Да, мама.

– Где же ты была?

– Наверху, говорила с Кейти.

– Она вернулась? Что ж, это хорошо. Она придет меня навестить?

– Да, конечно. Ей просто нужно несколько минут побыть одной.

– А ты? Может быть, сядешь и немного отдохнешь? Вид у тебя такой, словно ты готова сейчас же уйти.

– Нет, я не уйду. На самом деле я бы хотела поговорить, если ты не против.

Мэри ждала, но Кэролайн молчала. Она не могла произнести ни слова и будто окаменела.

– Ты ничего не говоришь, – сказала ей Мэри и посмотрела на Джека в поисках поддержки.

Он все еще стоял у окна, кивал и улыбался с таким видом, словно любовался самым чудесным на свете зрелищем.

Шторы за спиной Джека трепетали и морщились, и это напомнило Мэри о том, как однажды они шли по вспаханному полю. Она была в туфлях на высоких каблуках и несла корзинку для пикника, и в какой-то момент Джек усадил ее на плечи, чтобы она не испортила туфли. Она до сих пор помнила тепло его тела. Как уверенно Мэри себя тогда чувствовала… А когда это было, она вспомнить не могла. Целую жизнь назад.

Джек нежно улыбнулся ей, как будто тоже вспомнил об этом пикнике.

– Ты должна сосредоточиться на том, что происходит сейчас, милая, – сказал он. – Попроси, чтобы она показала тебе фотографию. Она взяла ее с собой.

– Фотография? – прошептала Мэри.

– Ты ее помнишь? – спросила Кэролайн, стоя у двери. – Ты помнишь, как вчера вечером показала ее Кейти?

– Не знаю.

– Что ж, ты ее показала, и Кейти попросила меня обсудить это с тобой. Она говорила?

Джек знал, что нужно делать.

– Попроси ее сесть рядом, – предложил он.

Мэри похлопала по дивану, и Кэролайн подошла. Странная у нее была походка. Она шла как бы нехотя.

Женщина села и несколько секунд смотрела на свои ноги, а потом перевела взгляд на Мэри.

– Я плохо к тебе относилась. – Она говорила очень медленно, будто подбирала слова. – Стоило быть добрее. Когда мы забрали тебя из больницы, в самый первый вечер, мне было очень больно из-за того, что ты меня не узнаешь.

О чем она говорит? Конечно же, Мэри ее узнала. Просто у Кэролайн было так много лиц. То, которое она видела сейчас, казалось очень милым, мягким, нежным. И сейчас дочь говорила правду.

Кэролайн села поудобнее.

– И еще ты каждое утро ты убегала отсюда. Не знаю, помнишь ли ты.

Мэри помнила, как надевала носки и туфли, как, держась за перила, спускалась по лестнице и находила пальто на крючке около входной двери. Порой ей попадались чья-нибудь шапка или шарф, и она совала их в карман. И каждое утро, как по волшебству, за ней прибегала девочка.

– Ты искала Виктори-авеню, – сказала Кэролайн, – но я этого не знала. Я думала, что ты просто хочешь уйти, что тебе нестерпимо находиться рядом со мной. – Она прикусила нижнюю губу. Ужасная привычка. Из-за этого она выглядела так, словно ей страшно. – Если говорить честно – а я очень стараюсь быть честной, – я завидовала Кейти, потому что с ней ты проводила так много времени… Она, видимо, нашла к тебе подход. Может дело в том, что она с интересом слушала твои рассказы. – Кэролайн погладила обложку блокнота, лежавшего у нее на коленях. – Отсюда я узнала многое о вас обеих.

– А, – кивнула Мэри, – она всегда что-то сюда записывает.

– Да, – согласилась Кэролайн, – моя дочь хорошо владеет словами.

– Я люблю слова, – сказала Мэри. – Но теперь знаю их меньше, чем когда-то.

– О, мама!

– У меня, похоже, дыра в голове.

– Ты это чувствуешь?

Джек, продолжавший стоять около шторы, кашлянул.

– Не отвлекайся, – сказал он. – Ближе к делу. Ты хочешь узнать про свою «грустную пустоту».

– Грустная пустота… – эхом откликнулась Мэри. – А что насчет нее?

Кэролайн открыла блокнот, что-то достала из него и протянула Мэри.

– Вот. На фотографии ты и Кейти. Этот снимок сделан давно.

Внутри у Мэри что-то сжалось. Эту фотографию она хранила внутри горы вместе с фигурками волков. Волки ее стерегли. Как она оказалась снаружи?

Кэролайн сказала:

– Ты приехала, чтобы присмотреть за Кейти и Крисом, потому что я уехала. Мой муж, Стив, написал тебе письмо. Ты пробыла у нас почти восемь недель, и я должна рассказать тебе, что случилось, когда я вернулась. Кейти говорит, ты не помнишь, и это причиняет тебе боль.

Вот сад. Солнечный день. Вот Мэри, она смеется. Вот девочка с волосами цвета отполированной меди. Она сидит на плечах у Мэри, обхватив ручонками ее шею. Запах теплой, нежной кожи ребенка. Звук трели дрозда.

Мэри становится трудно дышать. Ей страшно. Но нет, она не хочет плакать – только сглотнуть сжимающий горло ком. Скорее сглотнуть его.

– Сосредоточься, любимая, – прошептал Джек. – Ты сумеешь.

Вот надувной бассейн, лейка, головокружительный запах сырой земли и трава, похожая на шелк, под босыми ступнями.

– Задай вопрос, – сказал Джек.

Мэри часто заморгала. Какой вопрос? Что бы она ни сказала, все будет не так. Она могла только кивать и улыбаться, как шут, стараясь при этом прогнать тоску.

– Ну давай, моя красавица, – поторопил ее Джек. – Придумай хоть что-нибудь, и все будет хорошо.

Мэри сделала вдох и прикоснулась к фотографии пальцем.

– Это правда?

– Все правда, мама. И прости меня, если я тебя огорчу. Я ведь не знаю, как много ты помнишь, но, похоже, очень важно, чтобы мы вернулись в то время. Думаю, Кейти права: тайны опасны для здоровья. – Кэролайн вздохнула и снова провела рукой по обложке блокнота. – Я позову ее, хорошо? Хочу, чтобы она тоже услышала мой рассказ.

Мэри не понравились эти слова. Она указала на Джека. Кэролайн должна была знать: он все слышит. Тот кивнул и помахал рукой, но женщина не обратила на него никакого внимания.

– Фотография, – прошептал Джек. – Помаши фотографией перед ее носом. А потом переверни.

Мэри сделала так, как ей было велено.

– Ты хочешь рассказать мне об этом?

– Да, мама.

– Так ты мне расскажешь?

– Как только наберусь храбрости.

Храбрости? Но ведь ее дочь казалась такой мудрой, она знала так много слов! И, когда произносила эти слова вслух, выглядела такой уверенной в себе. Но теперь Мэри смотрела на Кэролайн и видела, что она совсем другая. Но какая? Мэри не могла подобрать нужное слово. Распакованная? Отпертая? Как дверь, открытая нараспашку?

– Мы просто подождем Кейти, – предложила Кэролайн. – Она будет здесь с минуты на минуту.

Женщина сняла очки и потерла пальцами глаза.

Мэри перевернула фотографию. Джек приказал ей сделать так, и она собиралась повторять это до тех пор, пока происходящее не обретет смысл.

– Прости, – сказала Кэролайн и снова надела очки. – Правда, Кейти сейчас придет. Я сейчас посмотрю, как там Крис, – он на улице, – а потом позову ее.

Она встала и направилась к балкону. Прошла совсем рядом с Джеком, но совершенно не заметила. А он радостно улыбнулся ей и ни капельки не оскорбился.

– Эта Кейти, – сказал он, – настоящая копуша.

Копуша! Какое хорошее слово. Мэри понравилось, как оно звучит. В ее воображении возникла картина: девочки в летних платьях, медленно идущие домой из школы.

Она увидела, как проступили позвонки на шее Кэролайн, когда та наклонилась, чтобы посмотреть вниз с балкона. Старушка представила себе, как проводит пальцем по всему позвоночнику, а он похож на нитку жемчуга. У ребенка больше трех сотен костей, и, когда малыш растет, они заменяют хрящ. Маленькие косточки соединяются между собой, а потом остается только двести шесть костей.

Сколько всего потерялось, пока ее дочь росла.

Мэри улыбнулась Джеку. И он тоже потерялся, она это знала. Оттуда, где он жил теперь, нельзя было вернуться.

– Сейчас не переживай из-за этого, милая! – Джек подмигнул Мэри. – Думай только о том, что происходит здесь и сейчас.

– Похоже, ему там очень хорошо, – сказала Кэролайн, вернувшись в комнату. – Оставлю эти двери открытыми, чтобы мы услышали крики, если другие ребята его обидят. – Она провела рукой по волосам. – Зачем я так сказала? Это даже не смешно.

Она открыла дверь гостиной и позвала Кейти. В ожидании ее прихода Кэролайн села на диван рядом с Мэри. Они молча смотрели друг на друга, и это было очень странно. Мэри казалось, что годы уносятся прочь, и она разглядела внутри этой женщины разные слои, похожие на годичные кольца дерева. Она увидела всех тех людей, с которыми была ее дочь.

– Ты – мое сердце, – сказала Мэри. – Я так тоскую по тебе, по каждой твоей частичке.

Кэролайн провела рукой по лицу.

– Не говори так, а то я снова заплачу.

– Тогда я помолчу. – Мэри взяла дочь за руку и переплела свои пальцы с ее. – Вот так.

Она почувствовала пульс дочери. Кожа на ее запястье была бледная и тонкая. Ну вот, опять биение, трепетание, словно кто-то угодил в ловушку. Какие же мы все ранимые. Ничего не меняется.

Вошла девочка и помахала Мэри рукой. Села на стул напротив дивана. Она выглядела очень серьезной.

– Она все запишет. – Кэролайн протянула девочке блокнот. – Я хочу, чтобы она это сделала.

Девочка кивнула.

– Как только тебе понадобится наша книга, Мэри, я сразу же верну ее.

– Кейти советует мне считать тебя путешественницей во времени, – сказала Кэролайн. – Так что, пожалуй, прямо сейчас мы усядемся в машину времени.

У Мэри засосало под ложечкой. Она и страстно мечтала об этом, и никогда этого не хотела. Старушка прижала к фотографии руку, сплетенную с рукой дочери. Только в этом снимке она была уверена – больше ни в чем.

Кэролайн печально улыбнулась.

– Будем надеяться, это позволит нам начать новую жизнь. Я не хочу потерять тебя. Ты – моя мама, и я не должна была позволить тебе уйти.

– А ты дала мне уйти?

– Ну… да, хотя, честно говоря, сначала это сделала ты.

Джек, все еще стоявший около шторы, негромко рассмеялся:

– Похоже, как будто из камня кровь высекают.

Мэри нахмурила брови, посмотрев на него. Кэролайн была испугана, только и всего. Но еще она стала мягче. Ее очертания как бы сгладились. «Нежная» – вот правильное слово. Бывают такие нежные и болезненные места на теле. Там, где синяк, например.

– «Виноватая» – тоже правильное слово, – улыбнулся Джек.

Мэри приложила палец к губам, и он снова тихо рассмеялся.

– Ладно, ты победила, – сказал он. – Главное, пусть рассказывает все как было.

– Ну, давай начнем, – предложила Мэри. – Пока не забыли, куда мы направляемся.

– Мы должны вернуться на тринадцать лет назад, – сказала Кэролайн. – Был вечер четверга, и я приехала домой из аэропорта. Думала, что еду домой, к своему мужу, а увидела тебя. Ты крепко спала на диване.

Послышался шум, словно вдалеке вращались крылья ветряной мельницы. И это было как-то связано со светом и тенью. Порыв воздуха влетел в комнату, и к Мэри прикоснулась прохлада. Она посмотрела на девочку, сидевшую на стуле поджав ноги. Взглянула на ее волосы, струящиеся по плечам.

– Ты была там?

– Не знаю, Мэри. Я раньше никогда не слышала эту историю.

Старушка повернула голову к Кэролайн:

– Где она была?

– Наверху, спала.

– А мальчик?

– О боже, – вздохнула Кэролайн, – как тяжело. Не могу поверить, что мы это делаем.

– Он тоже был наверху?

– Они оба спали. Ты уложила их, а потом сама заснула. Стив уехал на какую-то конференцию, а я этого не знала. Я думала, он будет дома и встретит меня. И когда я увидела тебя там, на диване, это меня шокировало.

Где-то очень глубоко в тайниках мозга Мэри шевельнулись воспоминания.

– Ты меня разбудила. Ты была такая… коричневая.

– Я побывала в Испании.

– Точно. У тебя на руке висело полным-полно браслетов.

«Как странно, – подумала Мэри, – что это происходит сейчас». Она мечтала об этом моменте так много лет, столько раз проигрывала в уме все возможные варианты! Она жила тем воспоминанием, а теперь все происходило наяву.

– Ты меня разбудила, – проговорила Мэри, сжав руку дочери. – А что случилось потом? Пожалуйста, продолжай.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Мэри открывает глаза. Около дивана стоит Кэролайн и сердито смотрит на нее. Это сон?

– Где Стив?

– Ты вернулась. – Мэри с трудом приподнимается и садится. – Даже не верится. Ты только что с самолета? Господи, как ты загорела!

– Я спросила, где Стив.

– Хм… дай подумать… Он в командировке. Уехал куда-то на сутки, вот только не могу вспомнить, куда. В Кольчестер, что ли? В Кольчестер. Вернется завтра. Он знает, что ты приехала?

– Где мои дети?

– Наверху. Я уложила их спать. Прости, я, наверное, задремала. – Мэри проводит рукой по волосам.

В последнее время ей стало трудновато сразу просыпаться. Явь приходит как бы через пелену тумана. Но это точно ее дочь. Она становится все более живой с каждой секундой.

Кэролайн спрашивает:

– Ты пьяна?

– Конечно нет! Я просто отдыхала. – Со словами Мэри тоже не так просто совладать. Ей хочется сказать что-нибудь важное, а думать она может только о чайнике. – Приготовить чай?

– Нет, тебе нужно уйти.

– Сейчас?

Мэри чувствует себя такой беспомощной – в футболке и шортах, полусонная. Она как будто в чем-то провинилась и была поймана на месте преступления. Она мотает головой. Глупости какие! Ей совершенно не из-за чего ощущать себя виноватой.

– Сейчас же ночь.

– Половина десятого. Поезда еще долго будут ходить.

– Пожалуйста, Кэролайн, не делай этого. Стив написал мне письмо. Я была рада помочь.

– Не сомневаюсь.

– Он не хотел оставлять детей с чужими людьми.

– Ты чужая.

– Нет, нет… Так было, но теперь это не так.

Кэролайн долго, пристально смотрит на Мэри. Мэри точно так же смотрит на Кэролайн, но ей от этого становится нехорошо. Нужно что-то сказать, но она не знает, что.

– Я поднимусь наверх проведать детей, – говорит Кэролайн. – Пожалуйста, собери свои вещи.

Мэри ставит на плиту чайник. Думает, не позвонить ли Стиву, но решает этого не делать. Завтра он будет дома, и, возможно, если они с Кэролайн все-таки поговорят по душам сегодня ночью, все как-то уладится. Как было бы славно, если бы все уладилось. Кейти была бы в восторге. На минуту, всего на минуту, Мэри позволяет себе пофантазировать. В ее фантазии Кэролайн ей благодарна, Мэри живет поблизости от нее и каждый день приходит, чтобы присмотреть за детьми, когда ее дочь на работе.

Мэри зажмуривается. Она ощущает, что у нее в голове странное темное пространство, и оно увеличивается. Это страх, паника. Чтобы избавиться от стука крови в висках, Мэри трет пальцами шею. Кэролайн вернулась, а она к этому не готова. Ей нестерпима мысль о том, что придется расстаться с внучкой.

Мэри решает не пить чай и откупоривает бутылку вина. Берет два бокала, выкладывает в пиалу оливки, а на тарелку – немного сыра и крекеров и ставит на кухонный стол. Открывает дверь в сад. У нее такое чувство, будто в дом вошел дикий зверь – волчица, разыскивающая своих детенышей, и Мэри должна показать этой волчице, что она на ее стороне и не хочет ей зла.

Выпив бокал вина, Мэри чувствует себя более уверенно. Она съедает три оливки и половинку крекера. Она волнуется. Наверное, Кэролайн заснула, и надо бы подняться посмотреть, но Мэри сдерживает себя. Если она поднимется, дочь может напомнить ей, что пора собирать вещи. Она приступает ко второму бокалу, и в этот момент спускается Кэролайн. Она останавливается на пороге кухни и смотрит на все, что Мэри поставила на стол. Переступает с ноги на ногу.

– Крис так вырос, – шепчет она. – Я его с трудом узнаю.

Мэри наливает вина и подвигает к дочери бокал.

Кэролайн не трогается с места.

– Ты можешь поверить, что я их бросила? Я вышла за дверь, поехала в аэропорт, села в самолет и бросила своих детей.

– У тебя на то были причины, – пытается оправдать дочь Мэри.

Кэролайн резко смотрит на мать.

– Кейти знает, где я была?

– Стив сказал ей, что ты уехала в отпуск.

– Без нее? Он получше ничего придумать не мог?

– Девочке не нужно было особых объяснений. Маленькие дети легко прощают.

– Неужели?

То, как Кэролайн стискивает зубы, напоминает Мэри о том, как давным-давно она смотрела на нее, спящую. Той, маленькой Кэролайн снился один и тот же сон, в котором падал и разбивался самолет.

– Ты голодна? – спрашивает Мэри. – Села бы, перекусила. Вот сыр и крекеры.

Кэролайн качает головой.

– Почему вообще ты здесь? Что ты делаешь в моем доме, почему предлагаешь мне поесть? Ты ничего не знаешь о домашнем хозяйстве. Ты даже яйцо сварить не можешь. О чем только Стив думал, когда связался с тобой?

– Он решил, что я знаю, где ты.

– Можно подумать, я бы тебе сказала!

– Стив считает, что твой отъезд как-то связан с прошлым, поэтому и написал мне.

– А что потом? Ты прокралась в мой дом?

– Я позвонила, мы поговорили. Ему было трудно справляться одному, и он спросил, не могла бы я помочь. Я сказала «да», потому что хотела помочь тебе.

– Не притворяйся, будто сделала это для меня, – шипит Кэролайн. – Я тут ни при чем. Я тебя приезжать не просила и понятия не имела, что Стив совершит такую глупость.

– Я не ждала от тебя благодарности, – шепчет Мэри, – но совершенно не обязательно быть такой жестокой.

– Жестокой? – Кэролайн прислоняется к дверному косяку и прищуривается. – Интересно, насколько ты сблизилась с моим мужем?

– Не говори глупостей.

– Когда имеешь дело с тобой, нельзя исключать ничего.

– Что ж, вот это исключи, потому что ты просто-напросто злишься и не хочешь осознать реальное положение вещей. Думаешь, Стив позарился бы на старуху вроде меня? Думаешь, мы с ним могли бы так с тобой поступить?

Может быть, дело в том, что она повысила голос. А может, в том, с какой уверенностью она произнесла эти слова. Как бы то ни было, огонь, пылавший в Кэролайн, словно бы угас. И сама она как-то поникла, опустила плечи и вдруг побледнела. Она подошла к столу, сбросила сандалии и уселась на стул.

– Прости, моя последняя фраза была неуместна. Я устала. Сама не знаю, что говорю.

Кэролайн берет бокал и делает несколько больших глотков.

Где-то неподалеку тявкает лисица. Жалобно, тоскливо.

Кэролайн говорит:

– Я вчера звонила Стиву. Мы общались в первый раз после того, как я ушла. Он тебе сказал?

Мэри качает головой. Уже гораздо спокойнее.

– Я расфантазировалась – думала, он на время уйдет с работы, представляла, что последние недели он сам сидит с детьми. Думала, он наконец что-то поймет, из чего состоит моя жизнь. – Кэролайн кусает губы – детская привычка. – А он вместо этого просит приехать тебя, чтобы за детьми смотрела ты.

– Прости. Мне жаль.

– Когда Стив сказал мне, что ты здесь, я рассвирепела и бросила трубку. Думала, он поймет, что я возвращаюсь, и попросит тебя уехать. – Кэролайн наливает себе еще вина и обхватывает бокал двумя руками. – А теперь я не понимаю, что делать.

Ее руки дрожат. Она не может унять эту дрожь даже тогда, когда Мэри прикасается к ее руке.

– Ничего тебе делать не надо. Просто посиди тут. Поешь, если голодна. Хочешь говорить – говори. Если ты этого хочешь, завтра я уеду.

Чтобы снять напряжение, Мэри мажет масло на крекеры, отрезает кусочек сыра. Ей не хочется, чтобы у дочери было чувство, что за ней наблюдают.

Кэролайн склоняет голову и очень странно смотрит на Мэри, будто бы взвешивает все «за» и «против».

– Как тебе Крис? Трудный ребенок?

Волна грусти накрывает Мэри с головой.

– Красивый мальчик, но я понимаю, как ты с ним устаешь.

– Спит плохо?

– Да, беспокойно.

Мэри улыбается – хочет, чтобы дочь знала: она все понимает. Мальчик просыпается за ночь несколько раз, его трудно накормить, невозможно оставить одного, он плачет без причины.

– Недиагностированное заболевание, – говорит Кэролайн.

– Да, Стив мне сказал. Жаль, я не знала раньше.

– И что бы ты сделала?

– Все, о чем бы ты меня ни попросила.

Пауза. Мэри думает, что Кэролайн начнет спорить, и на миг жалеет о том, что так сказала. Предложение помощи в прошлом звучит лживо.

Кэролайн говорит:

– Стив считал, я слишком стара, чтобы родить второго ребенка. Женщина за тридцать пять с точки зрения акушерства считается старородящей. Ты знала об этом? – Кэролайн тихонько смеется. – Мне было намного больше тридцати пяти, когда я родила Кейти. А Крис появился три года спустя, и совершенно незапланированно. Я так гордилась тем, что забеременела, хотя мне уже было за сорок. Это словно закрыло возрастную пропасть между мной и Стивом, сравняло нас. – Она откидывается на спинку стула. – Теперь это звучит глупо.

– Нет, – говорит Мэри. – Вовсе нет. Это звучит совершенно нормально.

– Мы прошли все обследования, и результаты были хорошие, но через полчаса после того, как Крис родился, у него случились судороги, и такие припадки повторялись несколько недель. Никто не мог сказать нам, почему. Мальчик плохо ел, плохо набирал вес, стал плакать по несколько часов подряд. Он так сильно отличался от Кейти… И я видела: Стив обвиняет в этом меня. Он ни разу не сказал ни слова, но я-то чувствую. Он то и дело спрашивал меня про тех мальчиков, которые умерли – про сыновей твоей матери, понимаешь?

Мэри кивает. Конечно же, она все понимает.

– Я рассказала докторам, но они не сочли это важным. А Стив так обожал Кейти, и у него с ней все так легко получалось, что я видела: быть отцом Криса для него нестерпимо. Он стал задерживаться на работе, приходил домой все позже и позже, а даже когда был дома, все равно возникало ощущение, что ему хочется уйти.

– Мне очень жаль, – вздохнула Мэри. – Я понятия не имела.

Кэролайн наливает до краев вино в оба бокала.

– Похоже, мы с тобой напьемся.

Снова тявкает лисица, на этот раз дальше от дома. Холодный ночной воздух пробирается в кухню.

Кэролайн берет бокал и залпом выпивает половину.

– Я тосковала, мне было ужасно одиноко, и в этом я винила Криса. Мне хотелось… даже не знаю, как сказать… Встряхнуть его, что ли, чтобы он пришел в себя. Мне казалось, у него внутри что-то сломалось, и, если это починить, все пойдет нормально. Нет, я никогда его не била, не делала больно, но пару раз была близка, и это меня пугало. Я во всем винила себя. Это была моя неудача, моя треклятая ошибка…

Кэролайн на миг закрывает глаза. Похоже, эта мысль для нее нестерпима. Мэри видит, как ее глаза наполняются слезами. Кэролайн допивает вино.

– И вот однажды утром, когда Стив гулял с детьми в парке, я написала записку и оставила ее на тумбочке у кровати. Это было похоже на сон, я словно бы смотрела на себя со стороны – как выхожу из дома, сажусь в такси и еду в аэропорт. Я тогда думала: сейчас развернусь и возвращусь домой, но нет, не вернулась. Как только самолет приземлился, я позвонила Стиву, чтобы он знал: со мной все в порядке. Он был вне себя, назвал меня тупой и жалкой эгоисткой. Да как только он меня не обзывал! И я поняла, что смогу выжить, только если какое-то время не буду с ним говорить, поэтому я только посылала открытки… – Кэролайн изумленно посмотрела на Мэри. – Я улетела в Испанию и бросила свою семью. Как это случилось?

– Позволь мне помочь тебе.

– Не говори глупостей.

– Я серьезно. Я прожила здесь несколько недель, у нас наладился быт, и дети ко мне привыкли. Позволь мне присматривать за ними. У тебя будет больше времени на себя.

Кэролайн качает головой и отодвигает руку Мэри.

– Есть еще кое-что, – произносит она с таким трудом, будто ей больно говорить эти слова, – за что Стив имеет право меня ненавидеть.

И тут Мэри все понимает. Ей знакомо это чувство вины.

– Ты кого-то встретила?

– Это так очевидно? – Кэролайн трет глаза кулаками, будто пытается уничтожить воспоминания. – Я такая идиотка.

– Ты до сих пор с ним встречаешься?

– Нет! Конечно, нет! Было-то всего несколько ночей, вот и все. – Кэролайн улыбается. Это едва заметная улыбка, даже тень улыбки. – Ему всего двадцать пять, он официант в ресторане гостиницы. – Она хлопает ладонью по лбу. – Хуан, официант.

Мэри смеется и ничего не может с собой поделать. Чудесное клише. А она так любит, когда жизнь выделывает такие финты.

Кэролайн тихо смеется:

– Выглядит так, будто я пересказываю очень плохой фильм, да?

Она достает еще одну бутылку вина. Нет, они точно напьются. Мэри гадает, хорошая ли это затея. Они могут перейти ту черту, у которой находятся сейчас, где вместе негромко смеются. А это так чудесно! Мэри не хочется ничего менять.

Кэролайн садится, откупоривает вино и наливает понемногу в оба бокала.

– Я такой живой себя несколько лет не ощущала! Но каждое утро, когда Хуан уходил на работу, я осознавала, что всю ночь не думала о муже и детях. – Улыбка на ее губах умирает. Она делает большой глоток вина и ставит бокал на стол. – Что это говорит обо мне?

«Ну, поехали», – думает Мэри.

– Это делает меня такой же, как ты?

Как она может сказать дочери, что исчезновение на несколько недель – это, пожалуй, самое честное, что она когда-либо делала в жизни? Глупый поступок, наверное. Безусловно, эгоистичный, но уж точно самый искренний. В кои-то веки в своей жизни Кэролайн сказала: «Я не могу справиться», а это такое облегчение.

– Может быть, – улыбается Мэри, – это делает тебя человеком, которому понадобилось немного времени для себя.

– Так вот что тебе понадобилось, когда ты бросила меня, оставив с Пэт? Девять лет для себя?

– Это несправедливо.

– Еще как несправедливо. – Кэролайн вздыхает и отводит взгляд. – Наверное, это странно – быть тобой. Никогда не думать о других, всегда ставить себя на первое место.

– Я всегда хотела быть твоей матерью, Кэролайн. И бабушкой для твоих детей.

– Я часто думала, – продолжает Кэролайн, – что ты забеременела нарочно. Ты прекрасно знала, что отец вышвырнет тебя из дома, а Пэт вызовется присматривать за мной. Ты знала, что в конце концов обретешь желанную свободу. Порой я думаю, что ты принесла меня в жертву, чтобы жить такой жизнью, о какой мечтала.

– Все было не так.

– Не так? Уверена?

– Давай не будем ворошить прошлое, – просит Мэри. Давай лучше подумаем о том, что будет, когда завтра утром домой возвратится Стив. Как ты ему расскажешь?

– Ты с ума сошла? Я не собираюсь ему ничего рассказывать. – Кэролайн пристально смотрит на Мэри. – И ты не вздумай сказать хоть слово. Клянусь, если ты это сделаешь, я с тобой никогда разговаривать не стану. Стив со мной разведется. И я, наверное, даже не получу опекунства.

– Стив любит тебя, Кэролайн. Он не станет делать тебе больно. Да и детей ему жаль.

– Ты его лучше знаешь, да?

– Я просто предлагаю тебе поверить в мужа, иначе весь этот страх и раскаяние навсегда останутся внутри тебя и пустят корни.

– Ой, перестань, ради бога. Меньше всего мне нужна сейчас эта хипповая чушь.

– В конце концов начнешь обвинять Стива в том, что он тебя не понял, а ведь вы даже не поговорили.

Кэролайн долго смотрит на Мэри.

– То есть твой совет таков – рассказать Стиву о том, что я трахалась с официантом, и попросить простить меня, а иначе все это сожрет нас, как рак?

Мэри пожимает плечами.

– Что-то в этом духе.

– А если эта новость разобьет Стиву сердце, мне надо его бросить и поменять на другого юного красавца? Ты ведь так и сказала Пэт, да? Брось Лайонела, разведись с ним, будь счастлива. Ну, и к чему это ее привело? Она вошла в море с карманами, полными камней. Спасибо за хороший совет.

Это больно. Удар под дых. Мэри делает глубокий вдох.

– Я совершенно не такая, как ты, – заявляет Кэролайн и тычет в Мэри указательным пальцем. – Ты – самая эгоистичная женщина во всей вселенной. Ты бросила меня, где-то шлялась несколько лет, а потом явилась и украла меня. А когда я наконец вернулась домой, моя мать покончила с собой, а дед превратился в развалину. Я отказалась от всего, чтобы приглядывать за ним – за твоим отцом! А это должна была делать ты.

– Нет, не я, – отвечает Мэри, – и не ты. Никто не просил тебя этим заниматься, но ты не желала слушать, когда я тебе об этом говорила. – Она снимает со спинки стула шаль: хочет выйти покурить и немного успокоиться. – Никто не виноват в смерти Пэт, и все же ты осталась там, потому что чувствовала виноватой себя. Болезнь Криса – не твоя вина. Прекрати наказывать себя за все на свете.

– Заткнись, – тихо говорит Кэролайн. – Заткнись и уходи.

– Стив смог бы понять тебя.

– Понять? Я не желаю быть женщиной, которая бросает своих детей, летит в Испанию и трахается с официантом. И я не желаю быть женщиной, которая рассказывает мужу о своей провинности, чтобы от этого ей стало легче. Так что помолчи-ка.

На пороге появляется Кейти. Она в пижамке и дрожит от холода. Полусонная, ничего не понимающая, девочка смотрит на мать, потом на Мэри и опять на мать.

– Вы о чем говорите?

Время замедляет ход.

Кэролайн протягивает руку.

– Детка, зачем ты пришла сюда?

– Я услышала шум.

– Это мы разговаривали. Громко, да? Прости.

– Мне не понравилось.

– Иди ко мне, иди на ручки. Отнести тебя в кроватку?

Кейти сует палец в рот.

– А ты почему тут?

– Я вернулась домой.

Мэри видит, как малышка хмурится. Наверное, думает, что еще спит и видит маму во сне. При этом она не верит, что эта стройная загорелая женщина с косичками и есть ее мама, которую она не видела несколько недель.

«Иди к ней», – мысленно говорит своей дочери Мэри.

Ей нестерпимо смотреть на Кэролайн, сидящую за столом и протягивающую руки к девочке, которая застыла на пороге кухни.

– Мне не понравилось, – повторяет Кейти.

Кэролайн отъезжает на стуле от стола и встает. Слегка пошатываясь, подходит к дочке, берет ее на руки и осыпает поцелуями ее волосы.

– Давай пойдем наверх, в кроватку, – шепчет она.

– Ты странно пахнешь. – Кейти вырывается, отталкивает Кэролайн. – Не хочу в кроватку. Хочу сахарного молока.

– Какого?

– Горячего молока с сахаром, – поясняет Мэри. – Иногда она просыпается ночью, и это ее успокаивает.

– Хочу посидеть в саду, – хнычет Кейти, продолжая вырываться. – Можно? Можно? Вдруг волки придут?

Мэри качает головой.

– Сейчас нельзя, Кейти. Мамочка хочет уложить тебя спать.

– Волки? – хмурится Кэролайн.

– Большие, – говорит Кейти и разводит руки в стороны. – Мы на них верхом ездим.

– Это просто сказка, – объясняет Мэри, и это звучит глупо, потому что Кэролайн, конечно же, знает, что никаких настоящих волков в ее саду нет.

Кэролайн стоит в дверях и смотрит на мать. У нее самые ужасные мысли – Мэри почти что видит, как они мечутся у дочери в голове. Кэролайн думает, что ее девочка изменилась и в этом виновата Мэри. Еще она думает, что отказалась от слишком многого, что Мэри нельзя доверять детей, мужей и секреты. Но самая страшная мысль вот какая: что, если она такая же, как Мэри? Может, у них в крови бросать детей и кидаться в объятия посторонних мужчин? Так нельзя: ей нужно избавиться от этого.

– Ты должна уехать, – твердо заявляет Кэролайн. – Я вызову тебе такси. Поезда еще ходят.

Говорит она подчеркнуто вежливо – так, будто этот холодный тон не даст понять девочке, что ее мать вне себя от злости. А Кейти отталкивает Кэролайн и тянет ручки к Мэри.

– Перестань, – говорит девочке Кэролайн. – Ты пойдешь спать.

– Вот и нет! Не хочу!

Мэри делает шаг вперед.

– Можно, я ее возьму?

И как только эти слова слетают с ее губ, Мэри понимает, что это ошибка. Разве Кэролайн теперь когда-нибудь оставит их вдвоем? Они же будут вылезать из окон, спускаться во водосточным трубам, ездить верхом на волках…

– Тебе нужно собрать вещи, – шипит Кэролайн, делает шаг назад и облизывает губы с таким видом, словно на них что-то горькое.

Мэри опускает глаза. Кивает. Она надеялась хоть несколько минут побыть с Кейти, сказать, как ей жалко уезжать, и пообещать, что она всегда будет любить ее. Но теперь не получится.

– А поцеловать на ночь? – Мэри улыбается Кейти. – Давай я тебя поцелую, и ты пойдешь спать.

– Зачем тебе ехать на поезде? – спрашивает Кейти тихо. – Куда ты поедешь?

– Я должна вернуться домой. В свой дом.

– И ты вернешься?

– Надеюсь.

– А мне можно к тебе в гости?

Этот вопрос вызывает у Мэри боль.

– Конечно, можно. Когда захочешь.

– Нет, – выдыхает Кэролайн. – Не говори ей этого.

Она ждет, что они обе откажутся друг от друга. Хочет, чтобы Мэри собрала вещички и исчезла, а Кейти стала послушной девочкой и перестала капризничать по пустякам.

А Стиву придется сыграть свою роль. Если ему нужно, чтобы к нему вернулась его дисциплинированная жена, он не должен задавать неприятных вопросов.

А Кэролайн? Вместо того чтобы выяснить отношения с мужем и сказать ему: «Знаешь что? Мне это не по силам, мне нужна твоя помощь, я хочу, чтобы мы стали ближе», она собирается сделать вид, будто все прекрасно, будто ее отсутствие было ошибкой, которая никогда и ни за что не повторится. Ничего плохого не случилось, и говорить не о чем. Кэролайн запрет все свои чувства на замок.

Мэри кажется, будто она вышла из собственного тела и смотрит на себя со стороны: как она наклоняется и целует малышку Кейти, как в последний раз гладит ее чудесные золотые волосы.

– Я люблю тебя, – говорит она, слышит, как тоскливо звучит ее голос, и ненавидит себя за это, потому что из-за этого грустного голоса Кейти смотрит на бабушку удивленно и неуверенно.

Кэролайн хмурит брови. Она словно бы велит Мэри не распускать нюни перед ребенком, а ведь все дело в ней. Это она разлучает их навсегда.

– Я отнесу ее наверх, – говорит Кэролайн.

Мэри провожает их взглядом. Мать и дочь. Около лестницы Кейти оборачивается и машет пухлой ручкой, в темноте похожей на бледную морскую звезду.

– Прощай, – шепчет Мэри. – Прощай, моя красавица.

Ну, вот она – самая сердцевина того, по чему тосковала Мэри. Две маленькие девочки – ее дочь и внучка. Обеих у нее отобрали. И по мере того, как ее покидала память, она могла вспомнить только печаль от их отсутствия и никаких подробностей.

Кейти провела черту под записью в «Книге воспоминаний». Пустых страниц не осталось. История фотографии была рассказана – настолько полно, насколько Кэролайн смогла вспомнить ее сегодня.

Кейти была так рада тому, что Мэри наконец испытала явное облегчение.

– Все правильно, – сказала она. – До последнего слова. Теперь я все помню.

– Не могу поверить, что я так поступила, – покачала головой Кэролайн. – Сейчас мне кажется, что я то ли слышала об этом где-то, то ли читала. Как я могла натворить такое? Как могла выгнать тебя ночью после того, как ты несколько недель заботилась о моих детях?

Она озадаченно обвела взглядом комнату, словно ответить ей могли мебель и стены.

Мэри протянула руку и погладила Кэролайн по волосам.

– Тебе требовалось, чтобы я была плохая. Это ничего. Я не против.

Кэролайн повернула голову и посмотрела на Мэри.

– Мама, – прошептала она. – Прости меня. Прости.

Никто не умер тогда из-за того, что Кэролайн выгнала Мэри. Она вернулась домой и стала жить с Джеком. Стив вернулся в семью. С Крисом все было по-прежнему. Кейти пошла в детский сад. Письма больше не приходили: Мэри не писала их, потому что не хотела вмешиваться в жизнь дочери, а Кэролайн просто изо всех сил старалась снова стать хорошей мамой и образцовой женой.

И Мэри ускользнула из памяти Кейти, потому что восемь недель – это не срок в жизни маленького ребенка и, чтобы дети такого возраста что-то запомнили, им нужна помощь. Нужны фотографии, видеозаписи и семейные истории, пересказываемые вновь и вновь… «А помнишь, как мама уехала? А помнишь, когда к нам приехала пожить Мэри?» Никто не собирался рассказывать Кейти такие истории за ужином, поэтому все превратилось в тайну. Эта тайна хранилась внутри Кэролайн. Стив старательно избегал разговоров об этом, Крис вообще не знал, Кейти никто не напоминал, а Мэри со временем обо всем забыла.

Кейти закрыла блокнот и положила его на журнальный столик. Ей хотелось верить, что боль Мэри теперь отступит, ведь появились факты, за которые она могла ухватиться. А когда эти факты ускользнут из ее сознания – а это неизбежно произойдет, – то они останутся в блокноте, и Кейти снова расскажет Мэри эту историю.

Однако, может быть, стоило завести новый блокнот и переписать в него жизнь бабушки? Ведь когда Мэри окажется в доме престарелых, ее воспоминания должны будут находиться при ней, а медсестрам совершенно не обязательно читать то, что Кейти написала о себе в конце.

Она улыбнулась, встала и поцеловала Мэри в мягкую щеку. Потом заглянула в кухню, где ее мать говорила по телефону с кем-то из социальной службы, и помахала ей рукой. Кэролайн нахмурилась и удивилась.

– Куда ты идешь? – произнесла она одними губами.

Кейти указала на мир за окном, потом на мобильный телефон – дескать, буду на связи – и послала матери воздушный поцелуй.

Как ни странно, Кэролайн оказалась довольна этим беззвучным разговором.

Крис все еще стоял на воротах.

– Если хочешь, можешь вернуться! – крикнула ему Кейти через забор. – Худшее позади.

– А я могу еще погулять, если мне хочется?

– Думаю, да.

Один из мальчишек подбежал и смерил Кейти взглядом с ног до головы.

– Ты знаешь Криса?

– Он мой брат.

Кейти постаралась говорить сурово, на случай, если парень думал использовать Криса для торговли наркотиками, но тот только улыбнулся:

– Я так и подумал, у вас волосы одинаковые. Ты идешь? – обернулся он к Крису.

– Еще нет.

Парень кивнул с таким видом, будто это была хорошая новость, и вернулся к игре.

– Ты иди, – сказал Крис сестре. – Мешаешь.

«История, – решила Кейти, шагая по внутреннему двору к воротам, – это как рулон ткани или шерстяной шарф. Можно вытянуть нитку и долго рассматривать, когда она лежит у тебя на ладони. Но есть еще уйма бесчисленных нитей, переплетенных между собой, одни из которых принадлежат тебе, а другие – самым разным людям. И все места, где нити порваны или спутаны, становятся частью повествования».

У Мэри была своя версия истории о том, как она приехала пожить у них, у Кэролайн – своя. Что-то мог бы добавить от себя отец Кейти и Криса. Если бы девушка расспросила соседей, живших в их районе в то время, она узнала бы больше. Если бы был жив Джек – еще больше. Возможно, она даже смогла бы разыскать испанского официанта и узнать, что думает он. Все ниточки связаны и переплетаются между собой. И всякий раз, когда ты смотришь на ткань любой истории, она становится другой, потому что при пересказе все события меняют смысл.

Даже теперь, если бы пришлось повторить то, что Кейти услышала, она бы какие-то мелочи добавила, а какие-то – упустила. Может быть, преувеличила бы свою роль. Ну, например, спустившись по лестнице в ту ночь, она, четырехлетняя, могла бы сесть на колени к Мэри и сказать, что ей кажется, мама по ней не скучает. А уж если бы она разошлась не на шутку, то позволила бы Мэри и Джеку жить по соседству, а отцу разрешила бы простить маму и не держать на нее обиду так долго, что из-за этого его в конце концов потянуло к другой женщине. А может быть, мама вернулась бы домой с официантом (этот вариант истории особенно нравился Кейти, потому что при таком развитии событий Кэролайн выглядела намного человечнее, а сама она могла получить намного больше свободы в устройстве своей жизни). И, возможно, они стали бы жить этакой коммуной – официант, подружка отца, их ребенок, Джек и Мэри. Счастливая большая семья.

Кейти громко рассмеялась, шагая через дорогу к гаражу. Нет, это, пожалуй, было бы чересчур.

А следующая история, которую она шла создавать прямо сейчас? Как она сложится?

Вдруг ей не хватит духу? Вдруг ее арестуют? А что, если из кафе выбежит Симона и дико разозлится? Сюжетные линии разойдутся по швам, повествование пойдет другим путем, и кто знает, что случится потом…

Кейти подошла к доске с меню и взяла с полочки маленькую коробку с цветными мелками. Симона сделала вид, что не заметила ее, но, когда девушка входила в кафе, плечи подруги напряглись.

Кейти перешла дорогу и направилась к библиотеке. Она чувствовала, что должна держаться поближе к саду, словно могла исправить ситуацию, которая там произошла. Девушка опустилась на колени на тротуаре рядом с велосипедной стоянкой и вытряхнула мелки из коробки. Первым делом она нарисовала длинную изогнутую розовую линию. Следующей должна была стать красная (цвета Кейти проверила в Интернете), но красного мелка не было, поэтому она провела оранжевую дугу, а поверх нее снова прошлась розовым мелком. Обе линии выглядели тонкими и непонятными, поэтому она сделала их пошире.

Кейти всегда очень старалась избегать опасности. И неудивительно – мать тысячу раз предупреждала ее об этом и призывала к осторожности. Но, избегая хоть сколько-нибудь рискованных ситуаций, ты замыкаешься в себе. Чтобы не подхватить лихорадку Эбола, к примеру, или птичий грипп, нужно жить в изоляции и ни с кем не общаться. Вирусы передаются воздушно-капельным путем при интимных контактах. Если не будешь прикасаться к другому человеку, целоваться с ним, дышать рядом с ним, ты никогда ничем не заразишься. Но ты никогда не познаешь близости. Не узнаешь, что такое любить и вообще быть живым!

Желтый цвет – цвет солнца, зеленый – цвет живой природы. Кейти нравилось то, что каждый цвет имеет свое, особое значение. Раньше она об этом не задумывалась. Голубого мелка в коробке не оказалось, поэтому Кейти нарисовала синюю дугу сразу после зеленой.

К ней подошел маленький мальчик.

– Это радуга?

Кейти улыбнулась.

– Правильно.

– Зачем ты ее рисуешь?

– Это просто такая акция.

– Можно я помогу?

Кейти вручила ребенку зеленый мелок. Мальчик обернулся и посмотрел на библиотеку. Около двери стояла женщина. Она усаживала младенца в прогулочную коляску.

– А что мне делать?

– Рисуй этим мелком поверх синей линии, и тогда она станет голубой. Это волшебный мелок.

Мальчик уселся на корточки рядом с Кейти и принялся рисовать. У девушки на миг возникла фантазия, что мама мальчика разрешит ему остаться, а потом прибегут другие дети, и к вечеру этот рисунок будет простираться по всей главной улице.

– Мы рисуем радугу, – сообщил мальчик своей маме, когда она подошла поближе.

– А зачем?

Кейти посмотрела на озадаченное лицо женщины и попыталась вспомнить, что было написано о радуге в Интернете.

– Это знак гордости за свою идентичность. Знак человечности и сексуальности.

Мальчик хихикнул:

– Ой! Ты сказала «секс».

– Нет, я сказала «сексуальность».

– Ладно, – проговорила женщина, – нам пора идти. – Она потянула ребенка за руку, заставила выпрямиться и отдать мелок. – Если это что-то вроде гей-парада, то тебе не стоило бы заниматься этим здесь, – сказала она Кейти. – Порисовала бы где-то еще, а не возле библиотеки, где дети ходят.

Женщина с коляской ушла и увела сына с собой. Кейти сглотнула подступивший к горлу ком. Ничего, это не имело никакого значения. Просто она ничего не понимает. Но еще несколько лет назад, пожалуй, кто-то мог вызвать полицию, и Кейти арестовали бы. А еще за несколько лет до этого ее вывели бы на ярмарочную площадь и забросали тухлой рыбой и гнилыми овощами. А еще раньше, наверное, сожгли бы на костре, как ведьму. Прогресс в Соединенном Королевстве развивался медленно, но, по крайней мере, теперь оно уже не входило в число тех многих стран, где любовь к человеку одного с тобой пола до сих пор считается противозаконной.

Темно-синего мелка – а это цвет безмятежности – в коробке тоже не было, поэтому Кейти снова использовала синий, а для создания фиолетового – цвет духовного просвещения – взяла розовый, нарисовала дугу и прошлась по нему синим. Теперь радуга была полной, и Кейти принялась рисовать фигурки. Сначала появилась девочка, которая состояла из одних черточек – это напомнило ей о рисунке Джека, и она всем сердцем пожалела, что его уже нет в живых. Что, если бы Джек подошел и опустился на корточки рядом с ней? Он бы понял, зачем она это делает, обязательно понял. Кейти нарисовала возле первой девочки вторую, а рядом – еще одну. Как можно одним словом назвать несколько девочек? Стая? Племя?

Какой-то парень подошел к стоянке и открыл замок на цепи, которой был пристегнут к стойке его велосипед. Кейти не стала поднимать взгляд. Но когда он проехал на велосипеде мимо нее, она услышала, что он насвистывает мелодию из «Волшебника из страны Оз»[34].

Это вызвало у Кейти улыбку и заставило подумать о том, что Джек не так уж далеко. Тихо напевая песенку, она нарисовала еще одну девочку.

Мэри знала, что молодым женщинам в пятидесятые годы в Англии полагалось быть целомудренными и скромными, вплоть до самоуничижения. Им не разрешались ни излишняя самоуверенность, ни проявление собственной сексуальности и независимости. Они не должны были никоим образом выказывать свои желания и страсть. Им следовало ограничивать себя во всем, приносить в жертву, ставить других выше себя.

Мэри это знала, но считала чепухой. «Какая несусветная чушь», – думала она и смотрела на это с высоко поднятой головой.

Нарисованные девочки выстроились в ряд. Они напомнили Кейти бумажную гирлянду из куколок, которую она когда-то сама вырезала для своего дня рождения. «Интересно, – подумала она, – где сейчас папа? У бассейна в отеле со своей маленькой дочкой? Или пьет коктейли где-нибудь на Лазурном Берегу во Франции?»

Кейти взяла оранжевый мелок и нарисовала всем девочкам платьица. Оранжевый – цвет целительства.

Если Мэри никогда не была хорошей девочкой, то Кэролайн пошла в противоположном направлении. Она даже винила себя в смерти Пэт и много лет в этом каялась. Хорошие девочки ничего лучше придумать не могут. Но если будешь паинькой все время, это сделает тебя ранимой и обидчивой. Обидчивость станет проситься наружу, и в эти моменты ты будешь тихо злиться.

Две пожилые женщины подкатили к Кейти сумки на колесиках. Одна из них сказала:

– Нечасто теперь увидишь, чтобы дети рисовали мелом.

Вторая добавила:

– А помнишь, как мы в «классики» играли?

Кейти не знала, ждут ли они от нее какого-то ответа, но улыбнулась, и женщины тоже улыбнулись, помахали ей рукой и ушли. «Может быть, они – пара? – подумала Кейти. – Может, они уже шестьдесят лет вместе, а никто этого не заметил?»

В рядок выстроились уже двенадцать девочек. Как танцующие принцессы[35] или 12 месяцев в году. Мелки постепенно заканчивались, но Кейти не была готова завершить свое дело. Иначе какой в этом смысл? Прежде чем она уйдет домой, ей нужно найти свидетеля. Ведь храбрость – это когда ты боишься, но все равно делаешь, верно? Возможно, стоило сфотографировать рисунок и послать Симоне. Это же будет что-то значить? Может, сделать этот рисунок своей картинкой профиля в Фейсбуке? Размышляя об этом, Кейти подровняла линии в радуге, сделав так, чтобы цвета слегка сливались, перетекали один в другой. Потом нарисовала еще несколько девочек, – они словно бы выпадали из радуги, не будучи защищенным.

А храбро ли было бы отправить сейчас сообщение Эсме? Написать, к примеру, так: «БИБЛИОТЕКА, СРОЧНО». Эсме, конечно, одна не придет – не осмелится. Притащит с собой Эми и еще целый выводок девчонок из школы, и они будут похожи на девчачью банду – в мини-юбках, с загорелыми животами, крашеными волосами. Встанут и будут глазеть на Кейти, как на экспонат в галерее.

А потом Эми ляпнет что-нибудь противное, типа: «О господи, да ты совершенно чокнутая. Чем ты тут занимаешься?».

Потому что всем обязательно нужен «мальчик для битья» – кто-нибудь, кого можно винить во всех смертных грехах, чтобы самим выглядеть лучше. И когда Кейти осмелилась поцеловать Эсме, она нарушила все правила. Хорошие девочки не должны быть странными. В противном случае их стоит наказать. Их следует выгонять отовсюду, а еще нужно сплетничать, тыкая в них пальцем.

Кейти понимала: если она отправит Эсме сообщение, все закончится стычкой с Эми, а пока еще слишком рано для этого. К тому же конфликты ничем не помогли бы ей достичь того, чего она хотела по-настоящему: чтобы Симона поверила в нее. И она отправила сообщение Симоне: «Я НЕГОДНАЯ». Кейти выбрала это слово, потому что именно так называл Мэри ее отец, когда она плохо себя вела. Это слово означало «неправильная». Не такая, как надо, неподобающая, какой девочка быть не должна. Но еще это слово означало «непокорная», какой и являлась Мэри, но об этом Кейти думать сейчас не хотелось.

В какой-то момент в голове мелькнула мысль, уж не сошла ли она с ума, ведь она нарисовала уже примерно три десятка девочек. «Что будет, если я не остановлюсь? Мама пойдет меня искать? И что она скажет, когда увидит?» Кейти вспомнила, как мама отреагировала на ее откровения, и тоска подкралась к ее сердцу. Она ясно осознавала, что предстоит еще немало трудных разговоров и прольется еще много слез. Она отвлекла себя мыслями о Крисе, играющем в футбол, о радостном взгляде Мэри, когда она сказала: «Все правильно. До последнего слова».

– Радуга?

Кейти подняла голову и увидела Симону. Ее сердце часто забилось. Девушка стояла, нахмурив брови, и смотрела на нее сверху вниз.

Она скрестила руки на груди.

– Думаешь, это произведет на меня впечатление?

– Не уверена.

– Тебя мать выгнала, да?

– Нет. Она, правда, большую часть времени говорила о себе, но в целом все не так плохо.

Симона явно удивилась.

– Что ж, это хорошо. Я рада за тебя.

Ах, значит, она все-таки переживала.

– А почему радуга? – усмехнулась Симона.

– Хотела показать тебе, что все, о чем я говорила, серьезно.

Девушка, сдвинув брови, уставилась на рисунок.

– Это люди?

– Это девочки.

– А похоже на очередь в туалет.

Кейти улыбнулась и протянула Симоне мелок.

– Я не очень хорошо рисую.

Девушка взяла мелок, но не спешила присоединиться к Кейти.

Она сказала:

– Между прочим, я не очень-то верю в эту ерунду с радугой. И у меня нет желания вступать в какую-нибудь группу. Я сама по себе.

– Я думала, радуга символизирует разнообразие. Ну, понимаешь, мы все уникальны. – Кейти улыбнулась.

Симона сделала большие глаза.

– Так поэтому все твои девочки в оранжевых юбках? Не вижу тут особого разнообразия.

Она стояла так близко и была так прекрасна, что Кейти не могла ею налюбоваться. Их разделял только метр. Кейти могла бы протянуть руку, ухватить Симону за лодыжку, притянуть к тротуару и обнять.

– Пожалуйста, сядь, ты заставляешь меня волноваться.

Эти слова Симону явно порадовали.

– Волноваться? О чем?

– Не знаю. О том, что ты уйдешь, наверное.

Симона села на корточки и стала водить синим мелком по одной из оранжевых юбочек. Та стала грязно-коричневой.

– Жаль, что не бывает черных мелков, – хмыкнула она. – Или золотых.

Кейти переполняла радость, оттого что Симона рядом. Она была просто счастлива, глядя на то, как красивые руки подруги превращают юбку второй девочки в брюки. Затем Симона пририсовала ей сандалии, а часть волос стерла, так что стрижка стала короче. Она рисовала себя.

Кейти переодела самую первую девочку в зеленое домашнее платье с розовыми цветочками, нарисовала ей ботинки. Сделала подлиннее руки, нарисовала маленькие пальцы, и эти пальцы потянулись ко второй девочке.

– Они похожи на рыбные палочки, – сказала Симона, и в ее голосе сквозила улыбка.

Она тоже удлинила руки своей девочки, и нарисованные фигурки соприкоснулись.

Кейти нарисовала ярко-оранжевое солнце. Симона – облака и дождь. А потом обе стали рисовать высоко летящих птиц. Кейти гадала, что произойдет, когда закончится все, что может быть связано с радугой. На всякий случай – вдруг Симона захочет уйти? – она изобразила дерево, потому что потом можно было превратить его в целый лес, такой большой, что придется просидеть рядом за этим занятием еще несколько часов.

– Негодная? – спросила Симона.

– Неправильная, – ответила Кейти.

– Понятно, – кивнула Симона.

– Или же такая, которая может стать кем угодно. Жизнь не стоит на месте.

Парень на велосипеде остановился прямо перед ними.

– Девчонки, вы тут типа… мешаете.

Симона ему улыбнулась:

– А у нас тут что-то вроде пункта.

– Пункта чего?

– Распознавания.

Парня этот ответ немного заинтриговал.

– И что же в вас надо распознать?

– Выживание, – ответила Симона.

– Надежду, гордость и разнообразие, – добавила Кейти, вспомнив слова с какого-то сайта.

Парень понял, о чем речь, немного смутился, но тем не менее хлопнул обеих девушек по ладони, обошел радугу и поставил велосипед к стойке. Улыбнулся и ушел, больше ничего не сказав.

– Он понял, – заключила Симона.

– А каким собирательным существительным можно назвать всех девочек? – спросила Кейти.

– Лесбийство?

Обе рассмеялись. Тело девушки согрелось, совсем как тогда, когда она напилась коктейлей на вечеринке. Не могло быть ничего лучше: вечер вторника, тепло, пальцы, перемазанные мелом, легкий ветерок, забиравшийся под платье.

Кейти пририсовала деревьям корни, изобразила между ними желуди, мысленно представив там земляных червяков и лежащий под слоем почвы гранит. Симона нарисовала костер и искры розовым и оранжевым мелками. Кейти добавила рядом палатку, Симона – одеяло.

– А ты знала, – спросила Симона, – что один малый в Америке купил дом и раскрасил его в цвета радуги только для того, чтобы разозлить священника из фундаменталистской церкви, стоявшей неподалеку?

– Дом? – переспросила Кейти. – Может быть, это станет нашим следующим проектом?

– Нашим? – хмыкнула Симона, но ее голос потеплел.

– Ненавижу Эми, – заявила Кейти.

– Она какая-то неадекватная, – согласилась Симона. – Не думай о ней.

– Я все еще ее ненавижу.

Теперь все девочки были одеты по-разному, как бумажные куклы на обложках старомодных комиксов. На рисунке появились солнце и луна, а еще бесчисленные звезды. Как бы сильно девушкам ни хотелось продолжать (Кейти, например, очень хотелось), но рисовать уже было нечего, да и места не осталось.

Кейти и Симона сидели на корточках, рассматривали свою картину и лишь время от времени наклонялись к тротуару и соединяли между собой какие-то линии. Велосипедисты обходили их стороной – не решались проехать по рисунку. Одна женщина даже прицепила свой велосипед к поручню, не стала заводить его в стойку, расположенную за спиной у девушек.

Кейти рассказала Симоне о фокуснике, которого однажды видела по телевизору. Он нарисовал мелом круг около лежащей на тротуаре пятифунтовой банкноты, и потом совсем рядом проходили толпы народа, но никто не осмеливался подобрать деньги.

– Кстати, – улыбнулась Симона, – совсем забыла сказать: тебя хочет видеть моя начальница. Я, собственно, за этим и пришла.

– Твоя начальница? Зачем? – удивилась Кейти.

– Ты похитила мел.

– Я собиралась его вернуть.

– Ну, тогда тебе придется это ей объяснить, правда?

– Смешно.

– Ты уж извини, но я обещала ей сходить и привести тебя, так что лучше поторопиться.

Симона схватила Кейти за руку, и по всему телу девушки словно промчался мощный разряд тока.

– Куда мы идем?

– Я тебе только что сказала.

– Ты что, серьезно?

– Да, она ужасно рассердилась.

Они перешли через дорогу и направились к кафе. Кейти понятия не имела, куда они идут. Симона провела ее мимо туалетов для посетителей. Потом они вошли в дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен», миновали небольшую кухню, заполненную облаками пара, где парень в колпаке шеф-повара что-то готовил. У него был странный вид – радостный и сердитый одновременно. Кейти подумала, что дверь в конце кухни ведет в офис менеджера. Неужели ее действительно отчитают за украденные мелки? Но дверь вела в кладовку. Они миновали полки, коробки, пакеты и жестяные банки с продуктами, а потом оказались в полной темноте.

Симона закрыла дверь, выключила свет и сказала:

– Насчет начальницы я пошутила.

От нее пахло разгоряченной кожей и сладкими кексами, а еще – чистящим средством, которым пользовались в кафе.

Она добавила:

– На этот раз никто не увидит.

– Мне все равно, даже если увидят.

Симона рассмеялась.

– То есть слова «вопли девочек» тебе нравятся? – И она нежно подтолкнула Кейти к закрытой двери.

– Да, и еще слова «бесстыдство девочек», – прошептала та.

Глаза Кейти привыкали к темноте. В дальней стене под самым потолком находилось маленькое окошко, в которое проникал тусклый свет.

– Теперь я вижу тебя, – сказала она.

Симона улыбнулась.

– Я тебя тоже.

Она взяла Кейти за руку и поцеловала каждый палец. Кейти зачарованно смотрела на нее.

– «Богиня девочек», – прошептала девушка.

Симона засмеялась.

– Урок номер четыре. Предупреждаю, теперь это станет твоей манией. Готова?

Кейти кивнула.

– Мы самые красивые люди, которые когда-либо жили на свете, – прошептала Симона. – Ты знала об этом?

– Да, – кивнула Кейти.

– Да? – переспросила Симона.

– Да, – повторила Кейти.

Симона обняла ее. Кейти провела пальцами по ее спине, нащупала жемчужинки позвонков. Симона ахнула. Такого звука Кейти раньше никогда не слышала. Это было так ново, что сердце екнуло. Мгновение словно бы повисло в воздухе.

Она поняла, что так и должно быть.

Вот что произошло, строго по порядку.

Через три недели после рисования радуги Кейти закричала:

– Останови машину!

И ее мать, совсем как в кино, ударила по тормозам. А затем, в точности как в кино, словно актриса, очень хорошо выучившая текст своей роли, Кейти выскочила из машины и побежала через улицу к Эсме, которая шагала под ручку со своим бойфрендом Лукасом.

Кейти резко остановилась прямо перед ними.

– Я больше не собираюсь помалкивать насчет своей версии той истории.

Эсме в ужасе вытаращила глаза.

Кейти продолжала:

– В общем, если ты будешь продолжать сплетничать и рассказывать всем, будто я на тебя напала, то я тоже молчать не стану и озвучу свою версию. Это понятно?

Лукас обнял Эсме за плечи.

– Оставь мою девушку в покое, а? Вы ее уже достали.

Но Кейти не собиралась беседовать с парнями насчет их прав на девушек. Глядя Эсме прямо в глаза, она заявила:

– А моя версия содержит весьма пикантные детали.

Эсме нервно взглянула на Лукаса.

– Пожалуйста, пусть она уйдет. Прогони ее.

Можно подумать, этот парень мог что-то сделать.

Кейти добавила:

– Ты была плохой подругой, Эсме. А Эми тянет тебя вниз. Окажи себе услугу – либо подтяни ее до своего уровня, либо перестань с ней общаться.

Она очень давно хотела это сказать.

Лукас прижал девушку к себе.

– Эсме попросила тебя уйти. Слышала?

Та положила голову ему на плечо, как будто ужасно устала от всего этого. На миг они стали похожи на пожилую парочку. Кейти вдруг увидела всю их жизнь, год за годом.

Она послала Эсме воздушный поцелуй, но та, конечно, и не подумала его ловить. Поцелуй коснулся ее лица, пролетел над головой и взмыл в небо. Ну, что поделаешь, некоторых людей в своей жизни ты целуешь зря.

Кейти вернулась в машину и сказала матери, что можно ехать дальше. Они весело рассмеялись, даже Крис улыбнулся. Дома, когда Кейти предложила планы на день, брат застонал. Кейти видела его лицо в зеркало заднего вида.

– Будет весело. – Она обернулась к нему и улыбнулась. – Вот увидишь.

– Мне хотелось в футбол поиграть.

– А ведь ты можешь провести целый день с тремя любимыми женщинами.

Крис покачал головой с таким видом, будто его сестра сошла с ума.

Они выезжали из Бишема, и Кейти начала придумывать другую историю. Которая еще не случилась.

В этой истории Симона получила высшие баллы на экзаменах (до этого момента оставалась всего неделя) и стала думать о будущем, о Манчестере, о жизни вдали от Бишема. А Кейти получила прекрасные отметки и обнаружила, что, хотя математика не ее любимый предмет, справилась с заданиями она совсем неплохо, так что, возможно, способности у нее все же врожденные. Она перестала спорить с мамой насчет того, на каком из четырех предметов сконцентрироваться, и решила приналечь на все четыре сразу.

История должна будет продолжиться (ведь все истории имеют продолжение). Когда в школе уже начнутся занятия, а листья на деревьях пожелтеют или покраснеют, Симона пригласит Кейти в гости в Манчестер. Приглашение прозвучит, когда они будут болтать по «Скайпу», а делать это они будут не реже двух раз в неделю.

«Пусть мама довезет тебя до Кембриджа, – скажет Симона, – а ты там сядешь на поезд, сделаешь пересадку в Эли и доберешься сюда».

Кейти покраснеет (кое-что никогда не меняется) и спросит:

«На выходные?»

«Конечно, на выходные». (Симона не краснеет никогда. Она только улыбается своей обезоруживающей улыбкой.)

И вот, после уроков в пятницу, Кейти сядет в поезд, а Симона встретит ее на вокзале, и они отправятся в студенческое общежитие – место, где никто не знает Кейти. Там окажутся люди, с которыми она могла только мечтать познакомиться. Многие из них будут знать Симону, они начнут бросать на Кейти восторженные взгляды, и в этих взглядах она увидит много чего интересного.

И Симона расскажет ей о новом мире – о лекциях и семинарах, о своей напряженной социальной жизни, а Кейти заново узнает свою подругу: ее энергию, ее желание быть самой собой. Она так похожа на Мэри. И еще Кейти будет помнить, что Симона всегда полна идей, и гадать, чего ей больше хочется – целовать свою девушку или быть ею.

Симона спросит Кейти о том, как течет жизнь в Северном Бишеме, а та пожмет плечами и скажет, что там почти ничего не изменилось.

«А как в школе? – спросит Симона. – К тебе нормально относятся?»

«Долго рассказывать, – ответит Кейти, потому что ей не так-то просто будет оставаться собой. – Джейми теперь снова со мной разговаривает, и я дружу с его новой подружкой. У него очень симпатичная девочка».

Симона улыбнется:

«Да? И насколько она симпатичная?»

Кейти поймет, что Симона ее поддразнивает, и постарается не покраснеть, но в этом смысле она безнадежна.

«Насчет универа уже думаешь?» – спросит Симона.

Но у Кейти не будет никакого желания пересказывать ей содержание бесконечных споров с матерью насчет Кембриджа (даже в воображаемых историях не всегда все идет гладко, а иначе кто в них поверит?) и говорить, что Кэролайн по сей день тяжело избавиться от стереотипов и предоставить Кейти самостоятельность в решении вопросов о своем будущем.

«Может быть, я пропущу год», – скажет она.

«И чем будешь заниматься?»

«Путешествовать. Ни разу не летала на самолете, а мир такой большой».

А что же случится ночью? Где Кейти будет спать? Ведь у студентов, кажется, только односпальные кровати? У ее истории могло быть множество вариантов развития событий.

И, возможно, в какой-то момент этого чудесного уик-энда Кейти спросит у Симоны, встречается ли та с кем-нибудь. И, конечно, девушка ответит: «Да, но ничего особенного».

А Кейти улыбнется, потому что Симона оставит открытой дверь для нее, и они обе будут знать об этом.

«Если ты поступишь в университет Манчестера, – скажет Симона, – мы сможем чаще видеться. В будущем году я перееду в комнату в съемном доме, так что ты сможешь стать самой радикальной первокурсницей, живущей под одной крышей со второкурсниками».

Она приглашала Кейти жить вместе с ней? Тут история снова могла разветвиться.

Симоне, конечно же, будет интересно узнать про Мэри. О том, как она устроилась в доме престарелых, как все сотрудники полюбили ее и считают завзятой кокеткой. «У нее даже бойфренд есть, – скажет Кейти. – Один старикан, у которого жена умерла несколько лет назад. Мэри говорит, что Джек совершенно не против. Представляешь?»

Симона рассмеется и ответит, мол, что касается Мэри она готова поверить всему. Абсолютно всему!

Они не станут вспоминать о том, как Кейти когда-то сказала: «Научи меня», как неловко и болезненно это было. Не будут говорить о словах Симоны: «Мы с тобой – самые красивые люди, которые когда-либо жили на свете», их Кейти запомнит навсегда. И об уроке не будут говорить, до которого добрались, прежде чем Симона уехала. Нет, они начнут прокладывать новые тропы, осваивать новую территорию. Потому что мир велик и разнообразен, он становится все шире и шире, и в нем возможно все.

Кейти шла под руку с Мэри по коридору. Когда они проходили мимо столовой, старушка весело помахала рукой другим обитателям дома престарелых, которые усаживались за столики для ланча.

– Уезжаю! – крикнула она. – Меня забирают домой!

Кэролайн, шагавшая впереди с Крисом, обернулась и строго посмотрела на Мэри.

– Нет, – сказала она, – ты не едешь домой. Мы отправляемся на побережье.

– Но сейчас время ланча! – возразила Мэри. – Я же пропущу пудинг!

– Мы взяли с собой еду, – улыбнулась Кэролайн. – С голоду не умрешь, не переживай.

– Ну, надеюсь, у тебя с собой что-то такое, что я люблю, а не дрянь какая-нибудь, – проворчала Мэри.

– Конечно, только то, что ты любишь, – заверила старушку Кейти, когда они проходили по вестибюлю. Она помахала рукой администраторам. – Мама очень постаралась.

Но Мэри ее не слушала. Она указывала вдаль, за автостоянку.

– Ты посмотри… Как там красиво!

Кейти посмотрела туда. Это и правда выглядело великолепно: море, серые кучевые облака, поблескивающая под солнцем галька.

– Сейчас вытащу вещи из машины и пойдем, – сказала Кэролайн. – Скорее, пока дождь не пошел!

Они прошли через автостоянку и, миновав шоссе, оказались у забора перед пляжем. На берегу было немноголюдно, всего несколько семейств. Люди сидели в шезлонгах под навесами и мрачно смотрели на море. Несколько детишек играли на мелководье с рыболовными сачками и ведерками.

– Как я люблю всю эту воду, – сказала Мэри, когда они спускались по деревянной лестнице. – И она всегда близко.

Так и было. Она могла видеть море из окна комнаты, даже когда лежала в кровати. Мэри пробыла в доме престарелых Святой Екатерины всего две недели, а Кэролайн уже выхлопотала для нее комнату с видом на море и помогла восстановить «стену памяти» (включая некоторые фотографии, которые раньше прятала). А еще наняла грузовик, чтобы из старой квартиры Мэри перевезли валлийское трюмо и кресло Джека. Теперь, когда у Кэролайн отпала необходимость жить под одной крышей с Мэри, она стала гораздо более заботливой дочерью.

Когда они добрались до песка, Кейти разложила одеяло, а Крис поставил шезлонг. Кэролайн поставила на песок сумку-холодильник и сняла туфли.

Увидев это, Мэри тоже сбросила туфли.

– Помочу ноги в море. Сто лет этого не делала, и ты мне не помешаешь.

Кэролайн улыбнулась.

– Ты это каждый день делаешь, когда приходишь сюда с Чарли, вашим работником.

– Вовсе нет. Ты глупости говоришь.

Кэролайн взяла Мэри под руку, и они вместе направились к кромке воды. Крис и Кейти побрели за ними.

На песке валялись маленькие голубые ракушки, створки морских гребешков, клубки черных водорослей. Время от времени можно было увидеть мертвого краба, лежащего на спине с растопыренными клешнями.

Кейти подобрала две ракушки и дала одну Крису.

– Вот, возьми. Перламутровая.

Брат улыбнулся и убрал раковину в карман.

– Подарю ее малышке.

– Ей не понравится. Нужно подобрать более подходящий подарок.

Крис кивнул.

– Спрошу у папы.

– Ты послал ему имэйл? Вы договорились?

– В следующие выходные, с ночевкой. – Крис покосился на сестру. – Тебе тоже стоит поехать.

А если она поедет, о чем будет говорить с отцом? «Папа, я должна что-то сказать тебе… Есть одна девушка… Папа, а ты будешь все равно любить меня, если…» Столько непростых разговоров ожидало Кейти впереди.

– Я тоже скучаю по папе, – сказала она. – Если не присоединюсь в этот раз, в следующий обязательно поеду.

– Да, – кивнул Крис, – понимаю.

Над морем плыли тучи. Издалека донесся тихий раскат грома, но Мэри это не испугало. Она подсунула подол юбки под края панталон и пошла по мелководью. Кэролайн пришлось держать ее за руку. Она явно была убеждена, что если отпустит Мэри – та уплывет.

Кейти села на корточки и стала расшнуровывать ботинки. Крис снял кроссовки, и они вошли в море. Встали по щиколотку в воде – все четверо в ряд.

– Ну разве не красота? – воскликнула Мэри. – Столько воды только для нас!

Море казалось холодным, но им и не хотелось, чтобы оно было другим. Шум волн, их шелест, когда они отбегали от берега, привкус соли в воздухе, шипение пены…

Когда-то Мэри – подросток ходила к берегу моря неподалеку от отцовского дома каждый день. Находясь в ловушке городка, который был для нее слишком мал, она с тоской смотрела в сторону горизонта и представляла себе будущее.

Холодная вода покусывала ступни Кейти. Девушка дала себе зарок: приводить сюда Мэри каждый раз, когда будет навещать ее, чтобы напоминать о той девочке-подростке. А если Мэри забудет, как ходить (а это когда-то должно будет случиться), Кейти привезет ее на берег в кресле-каталке.

– Смотрите! – крикнула Мэри. – Вон там!

Она указала в ту сторону, где заканчивался залив. За мысом береговая линия изгибалась, потом еще раз, залив за заливом…

– Вон там, видите? Наверху той скалы. Там стоит трейлер Роберта.

– А… Роберт Гибсон, – понимающе кивнула Кэролайн. – А как сложилась его жизнь?

– Ты его знаешь? – спросила Мэри. Вопрос ее явно порадовал. – Он мой лучший друг. – Она смущенно улыбнулась, будто выдала Кэролайн свою тайну. – Мы ложимся рядом и слушаем шум волн. Иногда во время прилива они ревут, как в шторм. А нам в трейлере уютно и хорошо.

– Звучит романтично. – Кэролайн погладила руку матери.

– У него есть жена, – добавила Мэри, не спуская взгляда с вершины скалы.

Она так пристально смотрела туда, словно там могли материализоваться сам Роберт, его жена и трейлер.

– Понятно, – кивнула Кэролайн. – Интересно, как бы все могло обернуться, если бы он не был женат?

– Да примерно так же, – весело проговорила Мэри. – Я же не поклонница супружества.

Кэролайн покачала головой.

– Ну, ты хотя бы его любила. Я рада, что ты любила его. Это меня утешает.

Мэри изумленно посмотрела на нее.

– Я их всех любила. Всех до одного.

Бедняжка Кэролайн! Отец, которого она никогда в жизни не видела. Потом приемный, который от нее отказался, а затем долгая череда разных «дядей». Мать, бросившая ее, и мать приемная, покончившая с собой. Когда Кейти всерьез задумывалась обо всем, что ее матери довелось пережить в детстве, она удивлялась тому, как Кэролайн вообще хватило сердечного тепла для нее и Криса.

Она взяла мать за руку и сжала ее пальцы.

– Все хорошо? – проговорила Кэролайн и быстро поцеловала дочь в висок.

Получилось неловко, но Кейти была рада.

Крис зачерпнул пригоршню воды и бросил в море. Брызги полетели дугой. Солнца не было, его свет едва пробивался сквозь тучи, но возникла радуга. Маленькая идеальная радуга. Брат наклонился, чтобы снова зачерпнуть воды.

– Я решила, – сказала Мэри. – Не хочу, чтобы меня похоронили. Лучше сожгите, а пепел развейте над морем. Прямо здесь, это было бы замечательно.

Кэролайн серьезно кивнула.

– Хорошо.

Кейти не хотелось представлять, но это должно было случиться. Настанет день, когда они понесут по песку урну, войдут в воду у берега и опрокинут ее. И прах Мэри разлетится повсюду. Его вынесет волной на берег, ее будут клевать чайки и проглотят акулы. Он опустится на самое дно и будет лежать там вместе с русалками и затонувшими кораблями, полными сокровищ. Течения донесут его до Скандинавии, он попадет во фьорды и взлетит вместе с брызгами морской воды к прибрежным горам. Приключения Мэри будут продолжаться вечно.

– Вот что, – сказала Кэролайн, – давайте-ка подкрепимся. Для тебя, мама, у нас особое угощение, и я не хочу, чтобы дождь пошел раньше, чем мы доберемся до него.

– А как же замок из песка? – жалобно проговорила Мэри. – У меня же нет ведерка.

Кэролайн рассмеялась.

– Надо было захватить. В следующий раз привезем ведерко.

Мэри обрадовалась.

– Правда? И лопатку?

Мэри усадили в шезлонг, Кэролайн укрыла ее шалью. Кейти и Крис уселись на одеяло и взяли бумажные тарелки. Пошли по кругу пластиковые контейнеры с копченой курицей, рисом и зеленым горошком, ягненком в соусе карри и самсой. Кэролайн заранее расспросила Кейти о кулинарных предпочтениях Мэри, чтобы передать эти сведения в дом престарелых, но и для себя она сделала выводы.

– Вкусы у тебя весьма разнообразные, – улыбнулась Кэролайн. – Пэт бы ни единого кусочка не съела. Если бы она собирала еду для пикника, то приготовила бы сэндвичи с рыбным паштетом и яблоки.

– Ах, – вздохнула Мэри, – бедняжка Пэт. Она ушла в море, набрав с собой камней. Всю жизнь не решалась войти в воду и наконец погрузилась. – Она грустно улыбнулась. – Для этого, наверное, есть какое-то слово.

«Может быть, “жертва”, – подумала Кейти. – Или “ярость”».

– Давайте не будем будить призраков, – улыбнулась Кэролайн. – Мы должны веселиться.

– А разве они уже не разбужены? – озадаченно спросила Мэри.

Потому что для нее умершие были повсюду. Она уже заметила Пэт в кухне дома престарелых, где та готовила овощи. А ее отец время от времени шаркал по коридору в плаще. А Джек наверняка прямо сейчас бродил по берегу, собираясь подобрать камешек и пустить его по воде.

Но Мэри видела не только умерших, но и живых на разных этапах их жизни. Время в сознании Мэри было текучим. Кэролайн там могла быть и девочкой-подростком, и нынешней взрослой женщиной, хлопающей дверями в доме престарелых Святой Екатерины и разбрасывающей вещи Мэри. А еще она могла быть пухлой девчушкой с хвостиками и бантиками, сидящей в саду и плетущей венки из маргариток вместе с четырехлетней Кейти – две маленькие девочки вместе!

Кэролайн, Кейти, Мэри и Крис уплетали все припасенное для пикника, а тучи над морем становились все темнее. Время от времени с поверхности воды взлетали чайки. Их, похоже, почти не пугали становящиеся все выше и выше волны. Полотнища навесов вдоль берега качались и хлопали на ветру.

– Лето в Англии, – с усмешкой проговорила Кэролайн.

А Кейти нравилась такая погода. Казалось, стихия наступает на людей. А они не сопротивляются.

– Нам лучше поторопиться, – заметила Кэролайн и собрала грязные тарелки и салфетки. – Все готовы к спектаклю по названием «Терпение»?

Они все отрепетировали дома, каждому была отведена особая роль. Кейти достала высокие бокалы, позаимствованные в кафе вместе с четырьмя длинными ложками, а Крис открыл контейнер со смесью ягод и фруктов, которую они приготовили вместе: клубника, малина и кусочки ананаса (Кэролайн настояла на самом шикарном рецепте). Она открыла сумку-холодильник и достала ведерко с мороженым. Аккуратно открыла крышку.

– Неплохо, – сказала Кэролайн, – если учесть, что из морозилки я его достала почти два часа назад.

– Что это? – спросила Мэри.

Кэролайн наклонила ведерко, чтобы Мэри было видно.

– Неаполитанское.

Мэри рассмеялась.

– Придется поверить.

Кейти протянула Крису первый бокал, и он ложкой положил на дно фруктово-ягодную смесь. Затем бокал перекочевал к Кэролайн, и она положила в него ложку ванильного мороженого. Кейти налила немного малинового сиропа, после чего Крис добавил еще фруктов. Бокал ходил по кругу, и в него улеглись клубничное и шоколадное мороженое, несколько слоев фруктов и взбитые сливки (за что большое спасибо Крису, который торжественно пообещал не выдавливать сливки из банки себе в рот). И наконец бокал перешел к Кейти, для финального украшения. Она осторожно вставила сбоку тоненькую вафлю, нанесли на взбитые сливки несколько капель малинового сиропа и (это было самое прекрасное) положила в самую середину спелую вишенку.

– Бог мой, – пробормотала Мэри, уложив на колени кухонное полотенце и получив ложку и первую готовую порцию десерта. – Это самая лучшая «Слава никербокера», какую я видела в жизни.

Кэролайн рассмеялась:

– Давайте-ка быстренько приготовим еще три порции, пока дождь не вымочил нас до нитки.

В честь одной из любимых посетительниц в меню кафе теперь появилось мороженое «Слава никербокера по рецепту Мэри». Мэри об этом говорили дважды, но Кейти не была уверена, что старуха это поняла и запомнила. Уплетая собственную порцию, она решила, что завтра, когда пойдет в кафе, обязательно сфотографирует коробки с зонтиками для коктейлей и вафлями, хранящиеся в кладовке, и доску с меню, на которой Симона красиво и аккуратно написала название десерта мелками всех цветов радуги. И когда Кейти в следующий раз приедет навестить Мэри в доме престарелых, она привезет напечатанные снимки для ее коллекции.

– Начинается прилив, – заметила Кэролайн. – Море точно наступает.

Крис встал. Похоже, он ожидал увидеть, что океан замрет, вскинет оружие на плечо и сменит направление. Но мальчик увидел только волны, набегающие на песок. Явно разочарованный, он снова сел на одеяло.

– Холодно стало. Может, пойдем уже?

– Скоро пойдем, – кивнула ему мать. – Как только доедим.

Стало значительно холоднее – правда, возможно, все дело было в мороженом. Дети с сачками ушли. Семейство, устроившееся под навесом, собирало вещи. У Кейти застучали зубы, когда она ложкой сгребла сироп со дна бокала.

Мэри сберегла вишенку напоследок – она положила ее на полотенце и отправила в рот.

– У меня есть одна знакомая, – сказала Кейти, – которая может взять в рот сразу пять вишенок. А потом выплевывает косточки, и они разлетаются по всему саду.

Мэри повернула голову и радостно посмотрела на Кейти.

– Я ее знаю!

Крис нахмурился.

– Это вы о ком?

– О Мэри, – улыбнулась ему Кэролайн.

И словно бы в доказательство Мэри выплюнула вишневую косточку – та отлетела на несколько метров и упала на песок.

– Там было дерево, – сказала она, – и парень, который чистил седло своего велосипеда.

– Норман, – подсказала ей Кейти.

Мэри хлопнула в ладоши.

– Точно! Начинается на «н» и кончается на «н». Шесть букв. Я ему говорила: «Если бы тебя звали Нельсон, то лучше бы ты и не думал про это».

– Про что? – спросил Крис.

– Про поцелуи, – в унисон ответили Кейти и Кэролайн.

Мэри весело расхохоталась. Кэролайн и Кейти рассмеялись вместе с ней. Даже Крис не удержался от смеха. Это было чудесно – их общий радостный хохот.

Кэролайн усмехнулась.

– А вот когда тебя отец за шкирку тащил по дорожке к дому, было совсем не смешно. Он заставил тебя смыть помаду над кухонной раковиной.

– Да, все из-за помады, – подхватила Кейти. – Ты не сказала Норману, что оставила на его щеке отпечаток красных губ. Он-то не знал, вот и не стал умываться. На этом тебя и поймал отец.

– А помада принадлежала твоей матери, – добавила Кэролайн, – поэтому, наверное, отец разозлился еще больше. Ты нашла ее в кармане пальто, когда во время ночного авианалета пряталась в шкафу, и оставила себе на счастье.

Крис явно не очень хорошо понял эту историю, а Мэри изумленно посмотрела на Кейти и Кэролайн.

– Как много вы всего знаете, – пробормотала она. – Должна признаться, это совершенно волшебно – сидеть тут и разговаривать с вами.

– Это все записано в книге твоих воспоминаний, – улыбнулась Кейти. – Ты сама мне все рассказывала.

– Правда? Что ж, меня это не удивляет. Со словами у меня всегда был полный порядок.

Небо стало чернильного цвета. Подол юбки Мэри приподняло порывом ветра. Она рассмеялась.

– Надо идти, – сказала Кэролайн. – В любую минуту может хлынуть дождь.

– А если мне хочется остаться?

Мэри устремила взгляд на Кэролайн, словно бы чего-то от нее ожидая, но та только улыбнулась.

– Ну, тогда мы все промокнем до нитки.

Крис натянул джемпер.

– Нет уж. Я пойду лучше посижу в машине.

– А ты? – спросила Кэролайн у Кейти. – И что станешь делать, если небеса разверзнутся?

– Останусь с вами, конечно. Брошу небу вызов.

– Хотя на самом деле, – усмехнулась Кэролайн, – было бы намного лучше, если бы мы вернулись под крышу и выпили все вместе по хорошей чашке чая. Что скажете?

Мэри задумалась.

– А печенье будет?

Кэролайн прыснула со смеху.

– Если после такой порции мороженого в тебе еще найдется место для печенья, я сильно удивлюсь. Но печенье у них точно есть. Может, пойдем и посмотрим, какое?

Кейти помогла Мэри встать с шезлонга. Они стояли плечом к плечу, пока Крис складывал шезлонг, а Кэролайн убирала посуду в сумку.

– Знаешь, – удивленно произнесла Мэри, – мне кажется, они только что то же самое делали.

– Это было когда мы сюда пришли, – кивнула Кейти. А теперь они все делают в обратном порядке.

Кэролайн подняла одеяло, встряхнула его, сложила и отдала Кейти.

– Ты поднимешься с Мэри по лестнице?

– Конечно. Не переживайте за нас.

– А потом что будет? – спросила Мэри у Кейти, взявшей ее под руку.

– Что захочешь. Ты бы чего хотела?

– Ну… не ложиться спать.

– А сейчас не время спать, – крикнула Кэролайн через плечо. – Время пить чай.

– А потом? – спросила Мэри с интересом.

– А потом ты всю ночь спать не будешь, – улыбнулась Кейти. – Дождешься, пока все заснут, пойдешь в телевизионную комнату и будешь смотреть кино. А еще заглянешь в кухню и украдешь там кексы.

– Не надо, – покачала головой Кэролайн. – Ты подсказываешь Мэри не самые лучшие идеи.

А Кейти очень хотелось подсказывать Мэри разные идеи. Сотни идей. Бунтарских, озорных, неприличных.

Крис остановился рядом с матерью на верхней ступеньке деревянной лестницы и смотрел на неторопливо поднимающихся Мэри и Кейти.

– Еще можно вечеринку устроить, – предложил он.

– Отличная мысль, – подхватила Кейти. – Можно у кого-нибудь попросить радиоприемник и пригласить всех к тебе в комнату.

– Я бы не прочь немного потанцевать, – призналась Мэри, держась за перила. – А еще я знаю, где прячут сигареты.

Кейти расхохоталась.

– Похоже на готовый план.

Кэролайн покачала головой.

– Меня тут явно никто слушать не желает.

Начали падать первые крупные капли дождя. Крис взвизгнул и опрометью помчался к автостоянке. Сумка-холодильник била его по ноге. Кэролайн поспешила следом за ним.

– А завтра? – спросила Мэри, остановившись и обернувшись, чтобы посмотреть на волны. – Что я буду делать завтра?

На фоне туч появились перелетные птицы – они летели в сторону моря.

– Красиво, – выдохнула Мэри.

Кейти обняла ее, притянув к себе и крепче сжала руку.

– Завтра у тебя будут новые приключения.

– Какие?

– Всякие. У тебя все впереди.

Мэри радостно топнула ногой.

– Это меня устраивает.

Кейти это тоже устраивало.

Она могла споткнуться и упасть, но, если бы это случилось, она бы поднялась и попробовала снова. Колебания, сомнения, принятие решения, пауза – новый шаг. И так всю жизнь, снова и снова!

Совсем как Мэри. Совсем как мама и Крис, да и все остальные тоже.

Все впереди. У всех людей на планете.

Благодарю Натали Аби-Эззи, Кэтрин Дэйви, Патрицию Лоренс, Сару Лернер, Анну Оуэн, Айшу Феникс и Элли Шеперд за дух товарищества и поддержку.

Спасибо Луису Хиллу и Арчи Хиллу за терпение и мудрость.

Спасибо Эндрю Ст. Джону за противостояние буре.

Спасибо Кэтрин Кларк, Белле Пирсон и всем сотрудникам издательства «David Fickling Books» за их непоколебимую уверенность, несгибаемую веру и невероятную доброту.