Irvine Welsh

THE BLADE ARTIST

Copyright © Irvine Welsh, 2016

Когда он поднимает Еву к небу, яркое солнце вспыхивает у нее за головой, на миг одаривая Фрэнсиса трансцендентным чувством, которым он хочет насладиться, пока не опустил ребенка на землю. Горячий песок быстро обожжет босые ноги, думает он, отворачиваясь от солнечного света, и как бы она тоже не обожглась. Но сейчас Еве хорошо, и ее заливистое, как пулеметная очередь, хихиканье вынуждает его продолжить игру.

Самое классное, когда работаешь на себя и сам выбираешь часы работы, в том, что всегда можно взять отгул. Джиму очень важно быть здесь, на пустынном пляже, рано на рассвете, этим июльским утром, с женой и двумя маленькими дочерьми, пока все остальные пытаются проспаться после отмечания Дня независимости. Пляж абсолютно пустынный, только пронзительно кричат морские птицы.

Когда он только переехал в Калифорнию, они жили в квартире Мелани с двумя спальнями, в студенческом городке Айла-Виста, рядом с кампусом университета, где она работала. Джим обожал океан, и они часто гуляли по прибрежной тропе от Голита-Пойнт до Деверё-Слу, изредка встречая по пути лишь одиноких бродяг или серферов. Когда родились сначала Грейс, а потом и Ева, они переехали в Санта-Барбару, и их походы сократились до небольших вылазок.

Сегодня утром они встали рано, еще до прилива, и припарковали «гранд-чероки» на Лагун-роуд. Идут они в старых кедах, поскольку пляж усеян нефтяными сгустками с соседнего эллвудского месторождения – единственного боевого участка на материковой части Америки во время Второй мировой. Неторопливо шагая к океану, они миновали низкие песчаниковые скалы, отделяющие санта-барбаровский кампус Университета Калифорнии от Тихого океана, и направились к спокойной насыщенной голубизне лагуны. Приливные заводи и крабы, выброшенные отступающим морем, загипнотизировали девочек, и Джиму неохота было идти дальше: он разделил с ними наивную радость, перенесшую его обратно в детство. Но позже, у Голита-Пойнт, будет еще больше крабов, так что они побрели дальше и сделали привал под скалами, за которыми находились университет и Айла-Виста. Ночные грозы, праздничный уик-энд и каникулы в колледже сообща очистили пляж от человеческого присутствия.

Непривычно суровая погода в последнее время начала улучшаться, но бурное море все равно оставило большие песчаные наносы. Если ты не настроен ждать прилива, надо преодолеть их, чтобы добраться до океана. Джим скинул обувь и подхватил Еву, зная, что трехлетка унаследовала его нетерпеливую натуру, а Мелани расправила пляжные полотенца и осталась сидеть с пятилетней Грейс.

Шлепая по воде, Джим поднимает Еву, вновь зачарованный ее довольным смехом. Из-за песчаных дюн ему не видно Мелани и Грейс, но он знает, что их видно Еве. Пока она высоко в вытянутых руках Джима, мать и сестра в поле ее зрения, и она гукает и тычет пальцем всякий раз, когда он подбрасывает ее над головой.

Но затем что-то вдруг меняется.

Меняется в лице ребенок. Снова взмывая в небо, Ева опускает ручки по бокам. Она смотрит туда же, Джим следит за ее взглядом до самой верхушки песчаного наноса, но на лице девочки растерянность. Джим чувствует, как что-то бýхает внутри. Прижав Еву к груди, он быстро взбирается на дюну, приволакивая больную ногу по песку, но, видя Мелани и Грейс, не замедляет, а, наоборот, ускоряет шаг.

Мелани становится легче и в то же время страшнее, когда Джим поднимается из песка с Евой на руках, а подернутое дымкой солнце пробивается сквозь облака у него над головой. Наверное, теперь они уйдут – двое мужчин, которые спустились со скал на пляж по извилистой, посыпанной гравием дорожке. Она смутно ощутила их присутствие, но почти не придала значения, решив, что это студенты, пока они не подошли и не сели рядом с ней и ее дочерью. Она намазала руки Грейс солнцезащитным кремом и уже начала намазывать себе.

Из его размозженной башки текла кровь. Наконец все стихло и застыло. Отойдя от тела, я посмотрел вверх на голые неприступные стены. Вверху, на вспученном сиренево-черном небе, блестела полная луна, припорашивая светом металлические ступеньки, вмурованные в каменную стену. После этой стремной передряги я был как выжатый лимон, и в моих маленьких слабых ногах не осталось больше сил. Я подумал: «Как же, блядь, я теперь выберусь обратно наверх?»

Джим возвращается через пару часов и видит, что Мелани играет с девочками на заднем дворе за деревянной террасой, под купой зрелых фруктовых деревьев. Она затеяла хитроумную игру вокруг огромного кукольного дома, выкрашенного красной краской, над которым он проработал почти целый год. Девочки этот дом обожают, потому что внутри Джим соорудил запутанную систему из блоков, пандусов и подшипников, при помощи которых кукольным обитателям можно устраивать всякие бедствия. На лужайке валяется нереальное множество фантиков и игрушек – Мелани попыталась хоть как-то загладить неудачную вылазку на пляж.

Она встает и подходит к нему:

– Ты говорил с полицией?

Джим молчит.

– Не говорил, да?

Джим выпускает воздух из легких.

– Нет. Просто физически не могу. Моя ДНК не располагает к общению с ними.

– Когда психопаты угрожают женщинам и детям, нормальные граждане сообщают в полицию, – обрывает Мелани, качая головой. – Ты же знаешь, что случилось с Полой, твою ж мать!

Джим поднимает брови. У Полы другая история – два парня, студенты, которых она знала. Но он не собирается спорить на эту тему.

Понимая, что повела себя чересчур высокомерно и Джима это напрягло, Мелани ободряюще гладит его руку и с настойчивой мольбой произносит его имя:

– Джим…

Джим щурится в солнечном свете, пробивающемся сквозь листву большого развесистого дуба, и снова равномерно втягивает воздух. Мелани смотрит, как расширяется его грудная клетка. Потом он выдыхает.

– Знаю… Это глупо. Но я просто не смог. Поехал глянуть, там ли они еще, но их и след простыл. Они ушли – на пляже ни души.

– Что-что ты сделал? – Мелани от изумления открывает рот. – Ты издеваешься?

– Я не собирался чинить с ними разборки. – Джим качает головой, крепко сжав зубы. – Просто хотел убедиться, что они больше ни к кому не пристают. У них же одно на уме – шастать по кампусу и кого-то доставать. Тогда бы я…

– Что?

– Позвонил в охрану кампуса.

– Именно это я сейчас и сделаю, – сообщает Мелани и направляется в дом за своим сотовым, лежащим на барной стойке в кухне.

Джим входит за ней следом.

– Не надо…

– Что…

– Я кой-чего сделал, – признается он и видит, как плывут черты ее лица. – Не с ними – с их тачкой. Поджег тряпку, засунул в бензобак и взорвал. Так что, наверно, лучше, чтобы копы и даже охрана кампуса не знали, что мы там были.

– Ты… что ты…

Когда он повторяет свое объяснение, Мелани Фрэнсис вспоминает этих мудаков с их наглыми наездами и представляет их реакцию, когда они увидят свою раскуроченную машину. Она смотрит на мужа и начинает смеяться, обнимая его за шею. Джим улыбается, глядя через ее плечо в окно на двор, где Грейс плетет для Евы венок из маргариток.

Из огромного музыкального центра горланит «Китайская демократия» «Ганз н’ Роузиз»[2] – причем на такой громкости, что буквально выталкивает Мартина Кросби обратно за тяжелую армированную дверь, которую он отодвинул, чтобы войти в небольшую студию. Традиционная наборная стереосистема с высоченными динамиками втиснута в пространство с окном и застекленным потолком; еще здесь едва помещаются печь для обжига и мольберт, а на полу свалены в кучу краски и стройматериалы. Джима Фрэнсиса за верстаком не видно, но Мартин без труда узнаёт голливудских актеров и поп-звезд, выставленных на полках, несмотря на то что художник неимоверно изобретательно их изуродовал. Искромсанное бритвой лицо звезды блокбастера зашито грубыми нитками. У кумира из кабельного сериала на голове сбоку выросла массивная опухоль. Поп-принцесса, какая жалость, осталась без глаза.

Музыка резко умолкает, и у его плеча возникает Фрэнсис с пультом в руке, отчего Мартин подскакивает. Художник, по своему обыкновению, ничего не говорит собственному агенту. Сам Мартин Кросби – человек спокойный и молчаливый, предпочитает слушать, выглядывая из-за очков в серебристой оправе. У него навалом неблагодарных клиентов, и некоторые из них считают его в лучшем случае неизбежным злом. Но у него никогда не было такого… недружелюбного – не то слово, это был бы почти комплимент, – такого непрошибаемого, как Фрэнсис. Мартин ехал два с половиной часа по забитой федеральной трассе, чтобы предложить помощь своему художнику в связи с предстоящей выставкой, но все, что он слышит от Фрэнсиса:

– Ну и чего тебя сюда занесло?

Когда Мартин объясняет, почесывая подбородок со щетиной такой же длины, как на голове, Джим Фрэнсис просто говорит:

– Все путем. Лучше я вернусь к работе, – и тычет в маленький холодильник. – Возьми себе воды. – После чего берет пульт, и комнату снова наполняют звуки, которые Мартин считает беспонтовой, перепродюсированной рок-музыкой, – они насилуют его барабанные перепонки.

Он собирается что-то сказать, но понимает всю бессмысленность этой затеи, а Фрэнсис между тем подходит к скульптуре в углу, склоняется над очередной головой, остервенело лепит ее большими мозолистыми руками, а потом кромсает целой коллекцией ножей.

Впрочем, Мартин почти не жалеет, что приехал, – зато увидел Джима Фрэнсиса за работой. Тут есть на что посмотреть. Большинство скульпторов чересчур озабочены физической стороной, но Мартину кажется, что контролируемая ярость Фрэнсиса провоцируется рубящим, режущим гитарным звучанием и грубым вокалом, так что музыка в прямом смысле руководит им при работе с глиной. Как будто рок-группа сама сочиняет эту голову, а Фрэнсис – лишь посредник. Сбоку на стене висят магнитные полоски, а на них – всевозможные ножи. В основном традиционные тонкие лезвия из нержавейки, которые другие художники используют при лепке из глины, но есть и побольше, похожие на охотничьи, а другие напоминают хирургические инструменты. Мартин вспоминает, как Фрэнсис сказал в одном интервью, что ему нравится использовать орудия, которые традиционно не ассоциируются с лепкой.

Джим Фрэнсис – странный тип, спору нет, думает Мартин, хотя это качество вряд ли уникально среди его клиентской базы. Мартин хотел поговорить об открытии в следующем месяце, убедиться, что все работы будут готовы к выставке, и выяснить, как ее лучше всего организовать. Это оказалось непросто. У Фрэнсиса есть электронный адрес, но он никогда не отвечает на авансы Мартина и на его СМС. Телефонные разговоры, если он снисходит до того, чтобы взять трубку, становятся упражнениями в грубоватом минимализме. Во время последнего разговора Джим Фрэнсис просто сказал со своим скрипучим акцентом:

– Не забудь пригласить на открытие Рода Стюарта, – и дал отбой.

Поэтому-то Мартин и приехал из Лос-Анджелеса, но покамест все говорит о том, что день будет потрачен впустую. Это совершенно неприемлемо. В растущем отчаянии Мартин кричит художнику в спину, но музыка слишком громкая, а он почему-то побаивается даже минимального физического контакта, намекающего, что он не прочь побеседовать. У него появляется шанс, когда трек заканчивается и вопли Эксла Роуза ненадолго затихают.

– ДЖИМ!..

Художник поворачивается и, схватив пульт, выключает музыку. Спокойно смотрит на Мартина.

– Я понимаю, что ты очень занят, и глубоко восхищаюсь твоей трудовой этикой, но нам нужно принять несколько важных решений по поводу выставки. Необходимо, чтобы ты меня внимательно выслушал. Я приехал из Лос-Анджелеса…

– О’кей, – возбужденно рявкает Фрэнсис, но затем, похоже, слегка оттаивает. – Дай мне часок, и мы сходим хватанем поздний обед. Проходи в дом, Мел угостит тебя кофе, пивом или чем там еще. – И он снова врубает музыку на такой громкости, что Мартин Кросби с радостью соглашается.

Закрыв за собой дверь, он входит в маленькую прихожую, а затем в дом. Наверное, в студии раньше был гараж, потому что теперь это середина на половину. Немного похоже на самого Фрэнсиса, размышляет Мартин.

Он встречался с женой Джима Фрэнсиса, Мелани, всего один раз, на открытии выставки. Кстати, она дружелюбная и приятная в общении, в отличие от его бесцеремонного и отчужденного клиента. Ее светлые волосы стянуты красной лентой на затылке, она в серых трениках и красной майке на лямках. На полу перед гигантским телевизором с плоским экраном – гимнастический мат, а гантели, эластичные эспандеры и тонкий слой пота на лбу Мелани указывают на недавние физические нагрузки.

Она приносит пару бутылок холодной воды и приглашает Мартина сесть на кушетку, а сама опускается в мягкое кресло напротив, складывая ноги в позе лотоса.

– Джим очень сосредоточивается во время работы. Я восхищаюсь его целеустремленностью – меня, например, слишком легко отвлечь, но находиться рядом не всегда весело.

Она встряхивает головой в веселом умилении, чтобы Мартин не подумал, будто этим замечанием она хотела как-то унизить мужа.

Проходит часа полтора, и наконец появляется Джим Фрэнсис. Мартин успевает проголодаться, но уж больно приятно беседовать с Мелани. Если Джим Фрэнсис сошелся с такой общительной, жизнерадостной и привлекательной женщиной, к тому же намного моложе, значит он обладает неким шармом, однако Мартину Кросби никак не удается его уловить.

Они садятся в «универсал» Фрэнсиса и молча едут в центр Санта-Барбары, где останавливаются у пляжного кафе «Береговая линия». Направляются к столику на открытом воздухе под навесом, с видом на Тихий океан, и Мартин обращает внимание, что Джим Фрэнсис вроде бы слегка расслабился. Тот замечает пару с большой, морщинистой восточной собакой, здоровается, пожимая руку мужчине и целуя женщину в щеку, а затем усердно гладит восторженное животное.

– Соседи, – объясняет он Мартину, когда они садятся, и непринужденно улыбается подходящей молодой официантке. – Как дела, Кэнди?

– Все хорошо, Джим, – нараспев отвечает она, и на ее губах лампочкой вспыхивает улыбка.

По примеру клиента Мартин заказывает омлет из яичных белков со шпинатом и сыром фета, а также салат из свежих фруктов. Он включает свой «мак» и показывает схемы размещения и варианты экспозиции: как можно развесить картины и расставить скульптуры. Растолковывает, что такое естественное и поставленное освещение, описывает разнообразные эффекты, которые оно создаст для тех или иных работ.

– Я подумал: если ты выделишь вечер или утро, чтобы съездить и посмотреть помещение… – начинает он, но Фрэнсис затыкает его, твердо постучав по самой первой схеме расстановки на экране.

– Эта сгодится, – говорит он.

– Ну, у нее есть определенные преимущества, – соглашается Мартин, тыча пальцем в картинку, – но проблема в том, что здесь кирпичная стенка и нет окна…

– Сгодится, – повторяет Фрэнсис, поглядывая на соседний столик, где компания похмеляется после Дня независимости, переворачивая бутылки «Короны» и переливая пиво в нестандартные бокалы для «маргариты».

– Ну, э… ладно, Джим, решай сам. – Мартин Кросби натянуто улыбается. – Я еще хочу строгие классические колонны, можно поставить на них скульптуры – такой эффект последних дней Древнего Рима…

– Угу, ништяк. От людей Рода Стюарта ничего не слыхать? – перебивает Фрэнсис, когда официантка приносит омлеты.

– Пока нет. Я скажу Ванессе, чтоб их поторопила, – говорит Мартин, с растущим унынием наблюдая, как Фрэнсис бросает хашбрауны роющимся в мусоре чайкам, которые бродят по песку за верандой.

Ему кажется, что клиент получает несоразмерное удовольствие от кормежки этих агрессивных птиц. Джиму особенно по душе та, что парит на восходящих потоках воздуха: он старается бросать еду в ее сторону, наслаждаясь возбужденными визгливыми криками и не обращая внимания на явный дискомфорт остальных посетителей кафе.

Позже, когда Мартин Кросби едет обратно в Лос-Анджелес, его ассистентка переводит звонок на громкоговоритель в машине. Звонит не Род Стюарт и не его представители, а женщина с таким же акцентом, как у Джима Фрэнсиса, которая утверждает, что она – его сестра.

Он не слышал голоса Элспет много лет, но мгновенно узнал его по телефону, даже не глянув на определитель номера. Хотя номер все равно не определился бы, ведь они давным-давно перестали общаться. Их мать умерла несколько лет назад, уже после того, как Джим перебрался в США. Джим приезжал на похороны, но сразу же вернулся в Лос-Анджелес. С тех пор он поменял номер, даже не удосужившись сказать об этом Элспет. Как она его нашла? Элспет врубная. Младшая сестрица – десять лет и четыре месяца разницы. Брат Джо старше Джима чуть больше чем на год. Зачем она звонит? Наверно, что-то с Джо – он же алкаш. Пьянка свела в могилу отца. Джо светит то же самое.

– Элспет…

– Я тебя нагуглила. Узнала твой номер от твоего агента. Долго выясняла, что это правда ты… ну, типа Джим. В общем, хреновые новости… – У нее дрожит голос. – Мне очень жаль… – Он чувствует, как трудно ей говорить. – Шона вчера не стало. Нашли у него на хате.

«Шон… Какого хуя…»

– Я пока больше ничего не знаю, – говорит Элспет с грустью, досадой и болью в голосе. Новость, конечно, шокирует, но Джима Фрэнсиса больше поражает интонация, ведь они с сестрой не очень хорошо расстались. – Мне ужасно жаль…

Мозг Джима обжигают вопросы, которые всплывают в голове, соревнуясь между собой за его внимание. Он втягивает воздух через нос, наполняя легкие. Вспоминает Джун – бабу, от которой у него Шон и другой пацан, Майкл. Тогда она показала ему первенца с какой-то демонстративной гордостью. «Вот видишь? Видишь, на что я способна?» Он почувствовал странное самодовольство, которого никак не мог выразить, а больше ничего. Потом пошел в паб, купил всем бухла и нажрался сам. Внезапно сознание опаляют образы: лицо младенца Шона, потом лица Джун и всех парней в пабе. Наконец – лицо Элспет, его сестры, которая сейчас молчит в трубку. Как она гордилась тогда, девчонкой, что стала теткой. Казалось, все они из какой-то другой жизни, прожитой кем-то другим. Он смотрит на свое загорелое лицо в зеркале на стене. Мелани вертится сзади, отражается ее напряженное лицо. Когда родились Грейс и Ева, все было иначе. Он чувствовал себя каким-то маленьким, зато частицей бескрайнего космоса и, закружившись в калейдоскопе эмоций, плакал и сжимал ее руку.

– Ты еще тут? – Голос Элспет в трубке.

– У тебя есть номер Джун?

Элспет медленно произносит цифры, которые он свободной рукой вбивает в айфон.

– Ясное дело, приеду. Наберешь мне, если будут подробности?

– Конечно наберу.

– Спасибо… – выкашливает он и кладет трубку. – Шон, – говорит он Мелани. – Его больше нет.

– Господи, – Мелани прижимает ладонь ко рту. – Как это случилось?

– Нашли мертвым в Эдинбурге. – Голос у Джима бесстрастный и ровный. – Мне надо смотаться туда на похороны, ну и выяснить, что случилось, ясное дело.

– Конечно, – потрясенно говорит Мелани, обнимая его; он напряжен: свитер надет как будто на бронзовую статую. – Что сказали?

– Он мертв – это все, что я знаю.

Она расслабляет руки, но не отпускает его. Состояние Джима напоминает ей, как она впервые попыталась его обнять, когда они только сошлись: эта страшная жесткость во всем теле.

– Мне так жаль, что я никогда его не знала. И Майкла тоже.

Джим молчит, невозмутимый и неподвижный, как его скульптуры. Мелани чувствует, как его напряжение просачивается в ее тело и оно тоже затвердевает. Разжав объятия, она опускает руки.

– Ты же ни во что не будешь там ввязываться?

Джим категорически качает головой.

– Во что там ввязываться? Просто хочу выяснить, что случилось, съездить на похороны, – говорит он и добавляет другим голосом: – Глянуть, кто искренние слезы льет, а кто крокодиловы. – И он идет в небольшой кабинет, садится за компьютер и выходит в Сеть.

– Джим…

– Ты вот говоришь, что никогда его не знала. Я тоже, – бормочет Джим, и его карие глаза затуманиваются. – Мелким он был для меня просто развлекухой. Не играл никакой роли. Потом я сидел в тюрьме. С ним и с его братом я вел себя неправильно, – говорит он почти непринужденно, как будто беседует с кем-то другим. Это смущает Мелани, он замечает и понижает голос. – Когда у меня появились дети, я решил, что никогда не буду вести себя с ними так, как мой старик вел себя со мной. И сдержал слово: я вел себя еще хуже, – откровенно признается он, переходя на сайт «Американских авиалиний», а затем поворачивается к Мелани и говорит с нажимом: – Но с девочками я другой.

– Конечно другой, ты мировой папа, – говорит Мелани, возможно, настойчивее, чем следовало. – Теперь все иначе. Ты был еще слишком молод, ты…

– У меня была зависимость от насилия, – холодно констатирует Джим, вбивает информацию и достает кредитную карточку. – Но теперь вся эта дурь у меня под контролем, потому что ни к чему прикольному она не ведет. Только на нары. Сыт по горло.

– Да. – Мелани смотрит на Джима, сжимая его ладонь.

Она пытается отыскать его – того мужчину, за которого вышла замуж, которого увезла с собой в Штаты. Но видит лишь шотландского уголовника по имени Фрэнсис Бегби, с которым познакомилась много лет назад.

Они приходили в пятницу вечером и резались в карты, пока маманя играла в бинго. Там были дедуля Джок, Карми, Лоузи и пацанчик намного моложе – Джонни Твид по прозвищу Красавчик, единственный, кто давал мне бабла. Отводил меня в сторонку и всучивал фунтовую бумажку или пятьдесят пенсов и малехо мне подмигивал, мол, это чисто между нами. Наглая, дерзкая четверка, они расхаживали, как индюки, в длинных пальто «кромби» и мягких фетровых шляпах. Я тащился от них от всех, и мой брат Джо тоже.

Батя бухал с моим дядькой Джимми. Он всегда нажирался как скотина. Маманя выгоняла его, бывало, на годы. Он, когда возвращался, какое-то время не пил, но это продолжалось недолго. Потом пропадал с концами. Говорили, он типа вкалывает на буровой, но я-то знал, что он в тюряге, ну или путается с какой-то тупой лярвой. Потом он снова раз вернулся и успел заделать мамане мою сестренку Элспет.

Я всегда ждал этих пятничных вечеров, хоть и было в них что-то стремное. Дедуля Джок растягивал пивко, которое редко допивал до конца, и прихлебывал виски. Всего один стакан. Он смотрел на двух своих сыновей, как они бухают, развалившись на стульях, пердят и горланят, и даже пацаном я чувствовал, как он закипает от досады. Думаю, это нас и объединяло.

Маманя терпеть не могла и его, и троицу его кентов. Называла их бандюками. Тогда, в конце семидесятых, они были из последних, кто вкалывал на загибавшихся доках. Все они, кроме Джонни, работали там с самой войны и скоро должны были выйти на пенсию. Трое старших имели бронь по профессии и в боевых действиях не участвовали. Меня всегда прикалывало, что говнюки, которых все считали крутыми, прикрывались своей работой, лишь бы не пиздиться с нациками. Но на самом деле это было ради личной выгоды.

Помню, мать однажды мне сказала:

– Они забирали все, что предназначалось для рабочих. Воровали за-ради себя. Военная надбавка – она ж для всех была, а не только для этих ворюг.

Это было малехо лицемерно. Я смотрел на барахло у нас дома и сравнивал с домами босяков. У нас было все, пока старый не пробухал. И понятно, откуда оно взялось. Я ни разу не слышал, чтоб маманя собиралась это вернуть.

Но она пыталась оградить меня от дедули Джока и его кентов. Мне было тринадцать, и я учился в первом классе, когда они ко мне присмотрелись. На моего брата Джо, на четырнадцать месяцев старше, им было поебать, и это хорошо. Это придавало мне весу.

Тогда еще мало что придавало.

Я никак не мог научиться читать в начальной школе, и в средней меня определили в класс для даунов. Буквы и слова на странице ничего не значили – они были просто смазанным шифром, который не получалось взломать. Прошло много лет, и мне поставили диагноз – дислексия. Но тогда учителя и дети-зазнайки смеялись над моей тормознутостью и тупостью. Меня просто мутило от бешенства. Я сидел за партой и напряженно сопел, чуть не вырубаясь от злости. Потом я узнал, как остановить этот смех, – надо просто выпустить гнев наружу, превратить смех в кровь и слезы.

Поэтому было приятно, что тебя ценят дедуля Джок и его друганы – эти самоуверенные ушлые мужики, которых люди, по ходу, боялись и уважали. Только вот Джонни Твида я никак не мог прочухать. По возрасту он был ближе к бате, и я всегда думал, что ему надо корешиться с ним, а не с дедом. Как ясно по кликухе, Красавчик Джонни был смазливым чуваком с большими белыми зубами и короткими темными волосами, похожими на банную щетку. От него пахло крепким средством после бритья, куревом и спиртным – как и от всех мужиков в детстве, но Джонни всегда был как-то поароматнее.

Школу я ненавидел и подрабатывал рассыльным в «Р. и Т. Гибсон» – продуктовом магазине в Кэнонмиллзе. Я ездил на большом велике с черной металлической рамой, в огромную корзину спереди были напиханы коробки с продуктами. Я крутил педали этой тяжеленной махины на людных улицах, усердно работал тощими ножонками, только чтоб удержать ее вертикально. Еще я расставлял товары на полках в магазе. Хозяина звали не Гибсон, а Малколмсон – визгливый раздражительный мудозвон. Малколмсон вечно строил меня и Гэри Гэлбрейта – еще одного школяра, который там работал.

Однажды в субботу утром дедуля Джок зашел в магаз вместе с Карми. Уилли Кармайкл был молчаливым шкафом – руки как лопаты, вечно ошивался при дедуле Джоке. У Джока была фирменная кривая ухмылка, которую я теперь называю «ехидной». Он впился глазами в Малколмсона, и тот нервно ерзал, пока они разговаривали, и визжал еще пронзительнее.

– Лииииитские докеры, само собой, Джок, мы хотим, чтобы лиииитские докеры были довольны!

Мудацкая улыбка не сходила с дедулиного хайла. Они с Карми отвели Малколмсона в сторонку и что-то ему шепнули. Я держался подальше, расставляя банки с резаными ананасами на полках, но видел, как глаза Малколмсона стали еще больше и шире, а глаза Джока и Карми – узенькими, как щелочки. Потом Джок сказал мне:

– Смотри, пацан, не волынь тут и слушайся мистера Малколмсона, усек?

– Угу.

Потом они вышли с магаза. Малколмсон некоторое время повторял «нихуясе», но потом посмотрел на меня со странным восхищением и страхом. Сказал нам, что теперь доставкой будет заниматься в основном Гэри Гэлбрейт, а я буду расставлять товар внутри, в тепле. Это была хорошая новость для меня, но не для Гэри. На улице стоял блядский дубак. Но я должен был совершать всего одну доставку три раза в неделю: коробка фруктов и овощей для литских докеров. Я ни разу не видел, чтоб дедуля или кто-то из его дружбанов съели хотя бы один фрукт или овощ, если не считать картофана.

На стреме стоял уебан по имени Джон Стрэнг, в толстых очках и с зализанными волосами. Все знали его как буйного психа, который отмотал срок в Карстэрсе – учреждении для невменяемых преступников. Мостовая булыжная, что было не важно при въезде, но выезжал я из их хазы с коробкой, наполненной тяжелыми бутылками бухла, которые гремели и звякали. Стрэнг говорил «нихуясе»: ясный перец, его окучивали Джок и остальная братва, но, если даже просто пройти мимо этой вылупившейся рожи, становилось как-то не по себе. Потом я катил обратно в магаз и сгружал бутылки в контейнер на задах. Джонни приезжал позже в фургоне и забирал. Я узнал, как они работают, когда однажды ночью засел в кустах у тропы вдоль Вод Лита и за ним подсмотрел.

Хотя мне было по приколу ходить к докам и встречаться там с дедулей Джоком и его кентами. Понятно было, что они такие наособицу, а другие докеры их не переваривают. Зависали они в этой кирпичной постройке у старого сухого дока, который отжали под свою малину. Стояла постройка в восточной части, за ней большой проволочный забор и промышленные корпуса, от остальных докеров вдали. Думаю, обе стороны это устраивало. «Хаза», как они ее называли, явно была раньше складом сырья; внутри деревянные стол и стулья, да еще полка с какими-то чистящими матерьялами. Там горел свет, не было окон, помещение проветривалось только через вентиляционные каналы в кирпичах вверху и внизу и наглухо закрывалось большой деревянной дверью, которую оставляли малехо приоткрытой, пока мы были внутри.

Я сидел с ними, пил из кружки чай, нагретый на бутановой плитке, которую они всегда включали зимой, и слушал их треп. Пока я был малой, их терки казались мне чудны́ми, они часто говорили загадками, употребляли слова и выражения, которых я не догонял. Они как будто общались на другом языке, каким-то шифром – типа пережитки прошлого.

Может, они нихуя и не знали за то, что «Джэм» занимал верхние строчки хит-парадов, зато разбирались в людях и их слабостях.

– Глянь на своего брата Джо, он же ссыт тебя, – сказал мне раз на хазе дедуля Джок. – Кумекает, что слабей тебя.

Это открытие сразило меня наповал. Джо постоянно меня чморил – колошматил, превращал мою жизнь в ад. Но дедулина заява почему-то выглядела правдоподобной. Когда Джо меня пиздил, в глазах у него была паника, как будто он боялся ответки, которой никогда не получал. Но, вооружившись этим врубом, я решил, что теперь-то она наступит. Когда он ее не ждет. Этот старый сучара Джок чуял в человеке слабину, как акула чует кровь в воде, и все разглядел. Все догнал.

Я, когда был помельче, всем рассказывал эту историю за себя и за Джо – историю о переломном моменте. Хоть я и присочинил, будто это батя отвел меня в сторонку и подговорил хуйнуть Джо по хайлу кирпичом, пока он спал. Вот каким я хотел видеть отца – чтобы у него была такая вот жажда власти. Но это был не батя. Это был дед. Старина Джок.

Но самое главное, что это был хавальник Джо, а кирпич – у меня в руке. Он проревел всю ночь, кровь стекала на подушку. Я пересрал, но был бодрячком, чуть ли не кайфовал от собственного могущества. С тех пор мы оба знали, какой между нами счет.

Полет расплылся светящимся, замысловатым пятном информации. В наушниках горланили аудиокниги, дополненные теперь «киндлом». Поразительное чувство свободы. Можно увеличивать текст и сосредоточиваться на отдельных словах, чтобы они из-за близости не слипались все в кучу. Он научился менять шрифты: некоторые читать было легче, и эксперименты принесли плоды. Одновременно с актерами, читавшими текст, он учился распознавать слова на странице. Постепенно горькое разочарование от неудачи сменилось возбуждением от учебы. Насмешки учителей, хихиканье одноклассников, разъедающий стыд и безудержная, неистовая ярость – все это теперь было про другого человека из другого времени.

Но в паспорте стояло все то же имя – Фрэнсис Джеймс Бегби. При этом в профессиональной среде он пользовался псевдонимом Джим Фрэнсис, а жена в основном называла его Джимом. Замена произошла легко и просто: по чистой случайности фамилия Мелани совпала с его именем, а друзья в колледже часто называли ее «Фрэнки». Тем не менее ей польстило, когда он сказал, что хочет носить имя Джим и что после рождения Грейс все они возьмут фамилию Фрэнсис.

– Не хочу, чтоб из нее выросла Бегби, – подчеркнул он.

Но как бы его там ни называли, он даже не думал, что когда-нибудь снова вернется в Шотландию. Этого просто не было в его органайзере, и он поклялся, что приезд на похороны матери станет его последним визитом. Он не был близок с братом и сестрой или с сыновьями и считал, что они там заняты чем всегда. Но он и мысли не допускал, что они там возьмутся умирать. Так что собственная нутряная реакция его не удивила, но шокировало, насколько она глубока.

Что же касается дружбы с закоренелыми беспредельщиками, тут товарищество и даже подлинная симпатия возможны, только если строго придерживаться субординации. Но когда она нарушается, это ведет к катастрофе, и далеко не всякие отношения выживают, если даже удается выжить обеим сторонам. В любом случае его старые друзья вели жизнь, которая уже совсем его не привлекала.

Он поговорил с Джун, быстро учуяв сквозь сдавленный плач и дурман антидепрессантов, что главная ее цель – заставить его оплатить похороны, что он с готовностью и предложил. Она ввела его в курс дела: по анонимной наводке Шона нашли на квартире в Горги, где он истек кровью после множества ножевых ранений. Полиция решила, что там на него и напали, но свидетелей не было, а шума борьбы соседи не слышали. Хозяин сдавал квартиру известному барыге, который сейчас мотал срок в тюрьме. Никаких доказательств торговли наркотой, и, насколько всем было известно, помещение долго пустовало до того, как туда вселился Шон.

Затянувшийся полет оказался утомительным, а пересадочный рейс из Хитроу задержался. И вот он снова в Эдинбурге, измочаленный и задубевший, в легкой кожаной куртке, выкатывает средних размеров красный чемодан, набитый в основном футболками, носками и трусами. Когда он выходит из здания аэропорта, его насквозь продувает ветер с Северного моря. Надо было прихватить одежду по сезону. Он достает свой айфон, когда выскакивает сообщение от телефонного оператора, который лаконично сообщает, по каким грабительским тарифам можно пользоваться его услугами за рубежом. Затем приходит эсэмэска от Мелани, поприятнее:

Он отвечает:

Он смотрит испуганно: до него доходит, что слово «благополучно» написано неправильно. Потом, добравшись до стоянки такси, к своему удивлению, мгновенно узнает таксиста по курчавым волосам. Ну а водитель узнает его.

– Здоров, чувак! Ты ж Франко, угу? Старый кореш Больного!

– Терри.

Франко, как его всегда будут называть в Эдинбурге, натянуто улыбается. Джус Терри – один из городских персонажей, приятно увидеть знакомое лицо. Последний раз, когда он слышал о Терри, тот еще снимал холостяцкие видосы со своим старым дружком Больным, а в свободное время таксовал.

– Читал за тебя. У тебя всё пучком. – Терри скалится, но потом сразу морщится. – Это самое… слыхал за твоего малого. Жалко до крику, чувак. Молодой пацан, и все такое.

– Спасибо, но я с ним типа не контачил.

Терри быстро обдумывает ответ, пытаясь понять, правда это или всего лишь стоическая бравада.

– На похороны сюда, угу?

– Угу.

Доставив Франко по нужному адресу в Мюррейфилде, на улице с мешаниной малоэтажек, Терри дает ему визитку.

– Если будет нужно таксо, тока свистни, – подмигивает он. – Я не так часто вешаю табличку «свободен», если просекаешь фишку.

Франко берет визитку и кладет во внутренний карман, выходит из такси, прощается и смотрит вслед умчавшемуся Терри. Сквозь жутковатую утреннюю мглу он видит внушительный стадион регби. Потом, катя за собой красный чемодан, шагает по короткой подъездной дорожке к оштукатуренному дому, где живет его сестра со своим мужем и двумя сыновьями. Он стучит в дверь, и ему открывает Элспет с высокой копной волос на голове, скрепленной невероятным арсеналом булавок и заколок. Она тут же обнимает его, крепко прижимает к груди:

– Ой, Фрэнк… Прости… входи, ты, наверно, умаялся…

– Я в норме, – мягко говорит он, хлопая ее по спине.

Они перестают обниматься, Элспет впускает его в дом, в долгожданное тепло, и предлагает пиво, от которого он наотрез отказывается:

– Ни капли в рот не беру.

– Прости, – извиняется она слегка раздраженно, но потом исправляет свою ошибку. – Все такой же трезвенник?

– Уже почти семь лет.

Элспет мешает себе джин с тоником, хотя еще только утро.

– Классно выглядишь, – произносит она, садясь рядом.

Фрэнк Бегби не может сказать того же о своей младшей сестре. Она отяжелела, лицо опухло.

– Пилатес, – улыбается он.

– Гонишь!

– Угу, это по части Мел. Просто хожу в боксерский клуб четыре раза в неделю.

Элспет смеется, на глазах сбрасывая лет десять.

– Не представляю, как бы ты занимался пилатесом, но это ж Калифорния – мало ли чего!

– Ну, случалось, кажися, и не такое.

Словно признавая, что в этом есть доля истины, Элспет спрашивает:

– Так ты у нас щас художник, угу?

– Говорят.

Щурясь, она поднимает бокал к губам и отпивает.

– Ой да, читала за тебя в «Скотланд он сандей». Все эти голливудские звезды хотят с тобой корешиться. – Элспет поднимает брови. – А Джорджа Клуни когда-нибудь встречал?

– Угу. Видел разок.

– И какой он?

– Мне понравился, – признается Франко. – И потому я считаю, что некультурно говорить о людях за глаза.

От его пафосного ответа Элспет коробит.

– С каких это пор тебя-то стала заботить культура?

– Никада не поздно начать.

Элспет как будто задумывается над этим и воздерживается от колкого замечания, которое вертится на языке.

– Страшно жалко Шона, – начинает она, а затем суровеет. – Но надо выложить карты на стол. Просто чтоб мы оба понимали, что к чему.

Франко поднимает одну бровь:

– Я – за.

– Ты можешь заливать всем за эту твою «великую реабилитацию», – Элспет презрительно ухмыляется, – но меня-то ты не проведешь. Я знаю тебя как облупленного. В курсах, что ты за жук.

Она смотрит на него, ожидая реакции.

Ноль эмоций. Похоже, брат не то чтобы не обиделся, а, скорее, не услышал, что она там сказала.

– Но все равно мы родня, – вздыхает она. – Так что милости просим, можешь перекантоваться в комнате для гостей, пока похороны не пройдут.

– Премного благодарен.

Элспет щурится:

– Но хоть раз выйдешь за рамки – мигом вылетишь за дверь. Я серьезно, Фрэнк. У меня тут парни.

Фрэнк Бегби чувствует, как внутри поднимается что-то до боли знакомое. Ему хочется встать и послать ее нахуй, а потом просто уйти из этого унылого, упорядоченного пригородного дома с его безликой бежевой обстановкой и мебелью. Но он втягивает воздух в легкие и смотрит на двух фарфоровых собачек на каминной полке. Это материны, перевезли со старой квартиры. Потом он поворачивается и медленно кивает:

– Понимаю.

Кажется, Элспет сбивает с толку этот покорный ответ, и она явно сглатывает слюну.

– Знаешь, Шон заходил сюда пару раз.

– Угу?

– Поперву все шло хорошо, приятно было его повидать. – Она улыбается, но затем мрачно качает головой. – А потом, когда он покатился по наклонной, приходил сюда тока деньги клянчить.

– Я все верну.

– Дело не в этом. – Элспет поднимает бокал. – Я не хотела, чтоб он ошивался вокруг Томаса и Джорджа. Они хорошие ребята. Но брали с него пример – он ведь старше и их двоюродный.

Фрэнк пытается все обмозговать. Шон, его племяши, этот дом в Мюррейфилде. Довольно сносный, но, конечно, никакого сравнения с его собственным роскошным доминой в Калифорнии, размышляет он с некоторым удовлетворением. Когда он был пацаном в Лите, Мюррейфилд казался курортом для миллионеров, а сейчас, под его критическим взглядом, выглядит (по крайней мере, эта его часть) обычным серым, убогим райончиком, куда совершенно незачем стремиться. Но голова уже трещит от статики, и он зевает во всю глотку.

– Слышь, у меня слегонца десинхроноз. Ничё, если я прикорну малехо?

– Не вопрос, – говорит Элспет и проводит его в комнату для гостей.

Франко раздевается до трусов и залезает под пуховое одеяло. Наслаждаясь возможностью лечь и растянуться после тесного самолета, он погружается в беспокойный сон с обрывистыми сновидениями. Проходит пара часов, и он просыпается от шума с первого этажа. Вбив номер Терри в айфон, он делает небольшую разминку, после чего немного боксирует с тенью в зеркале во весь рост, отжимается сто пятьдесят раз, а затем принимает душ.

Мальчики, Джордж и Томас, десяти и девяти лет, вернулись из школы. Они смотрят на него в полном восторге. После светских любезностей о полетах и Америке Джордж решается сказать:

– Мама говорила, ты в тюрьме сидел.

– Джордж! – шипит Элспет.

– Не, всё норм, – улыбается Франко. – Да, сидел.

– Ничёссе… наверно, чё-то плохое сделал, да?

– Чё-то плохое, – подтверждает Франко, – но больше дурацкое. Из-за этого на нары и попадают. Но вы, по ходу, пацаны умненькие и такими глупостями заниматься не будете. Ну, как там в школе?

Ребята охотно рассказывают о своих буднях, и, болтая с ними, Франко поражается, как сильно он на самом деле любит племяшей. Даже Элспет веселеет, и он показывает ей фото своих девочек на айфоне.

– Красивые, – говорит она чуть ли не с осуждением, как бы подразумевая, что рано или поздно он их погубит.

Приходит с работы Грег, муж Элспет. Он немного набрал вес, а волосы поредели.

– Фрэнк! Рад видеть. – Он протягивает руку и крепко пожимает ладонь Франко. – Хотя и жаль, что по такому случаю, – хмуро поправляет он себя.

– Ага, я тебя тоже, спасибо, – выдавливает Франко, думая о том, что Грег похож на классического британского менеджера среднего звена: уставший, затюканный и придавленный гнетущим осознанием того, что он достиг своего потолка и следующей крупной переменой в жизни будет еще далекий выход на пенсию или, в худшем случае, не такое уж далекое сокращение. – Как работа?

– Ой, не спрашивай, – качает головой Грег.

«Больно надо мне тебя спрашивать», – думает Франко.

Но Грег дружелюбен, как и его сыновья, и ему охота поболтать.

– Ходят слухи о слиянии. Ничего хорошего, Фрэнк. – Он выглядывает в окно и, тяжело вздохнув, повторяет: – Ничего хорошего.

После ужина (Франко поражает, что сам он тоже называет его ужином, а не «чаем») мальчики расходятся по своим комнатам, а Грег серьезнеет и попивает виски, пока Элспет загружает посудомоечную машину на кухне.

– Просто восхищаюсь тобой, Фрэнк, – как ты изменил свою жизнь с помощью искусства. Наверно, получаешь большое моральное удовлетворение.

– Ну да, деньги – это круто.

– Всегда мечтал написать великий шотландский роман… – с тоской, нараспев произносит Грег, показывая на книжный шкаф. – Даже прошел курс писательского мастерства…

Проследив за взглядом Грега, Франко видит «знакомые все лица» и обнаруживает, что большинство читал.

– В школе говорили, я классно рисую, но я никогда не замечал. Раз намалевал картинку с черным солнцем. Учителю аж башню снесло: «Черное солнце, Фрэнсис Бегби?» Но меня приколол сам образ черного солнца – как черная дыра в космосе. Засасывает все во мрак: откуда мы пришли, туда и уйдем.

Грег кивает, но его улыбка рассеивается, когда до него доходит удручающий смысл сказанного. Снова овладев собой, он восторженно произносит:

– Обладать таким творческим потенциалом… Хотел бы я оказаться на твоем месте! Встречаться со звездами… Ты знаком с Дженифер Энистон?

– Лучший отсос в моей жизни.

Грег поднимает брови, поглядывает на кухню и понижает голос:

– Ни фига себе. Гонишь, да?

– Угу. Не такая уж она и клевая.

– Ха-ха-ха… – Грег фыркает, но умолкает, когда снова появляется Элспет.

Фрэнк рассматривает компакт-диски, выставленные в большом шкафу. В глаза бросается несколько настольных игр, сложенных на нижней полке. Он встает посмотреть.

– «Монополия»… эдинбургская! Не знал, что они выпускали. Сыграем?

– Нет, – с холодной категоричностью говорит Элспет. – Помнишь, как мы последний раз играли в «Монополию» всей семьей? У мамы на Рождество?

Франко вдруг притихает, а из своих комнат возвращаются мальчишки.

– Что такое? – спрашивает Джордж.

– Не твоего ума дело, – говорит Элспет.

Франко вспоминает, как они поставили посредине доски бутылку виски «Фэймос граус». Задумка была такая: кто попадает на «бесплатную парковку» – делает глоток. Сам он почему-то попадал на нее много раз. Потом Джо смухлевал, сказав, что у него выпало не одиннадцать, а десять, чтобы попасть на «Парк-Лейн» и прибавить ее к «Мейфэру», который у него уже был. Фрэнк схватил бутылку и разбил ее об голову брата, шокировав Элспет, Джун, бывшую подругу Джо Сандру и их мать Вэл. Джо увезли в больницу, где ему наложили двенадцать швов. После этого воспоминания Франко передумывает. Он вытаскивает «Мышеловку».

– Не видал таких лет сто, – говорит он, раскрывая коробку.

– Ты ж ее терпеть не мог, – напоминает Элспет. – Всегда говорил, что надо кучу всего выстроить на доске, только чтобы запустить эту фигню, и то не всегда получалось.

– Я бы не прочь сыграть: тряхнуть стариной, – предлагает Фрэнк. – Эта покруче, чем у нас была. Я и не помню мужика в ванне. – И он смотрит на пластмассовые примочки, которые Джордж и Томас уже нетерпеливо собирают на доске.

На следующее утро Франко встает рано и смотрит в окно до конца улицы, на мостик через Воды Лита и к стадиону регби. Странно, как река петляет всю дорогу до Лита и Ферт-оф-Форт, вдоль доков. Его снова поражает, как он сам воспринимает район. Это дешевое, паршивое жилье с «каменной» штукатуркой – всего на ступеньку выше муниципальной застройки.

Он берет свой американский сотовый, замечает, что садится батарея, и до него доходит, что, собираясь второпях, он прихватил с собой только американскую зарядку. Но Франко все-таки звонит Мелани: авось повезет и она еще не легла. Жена мгновенно отвечает:

– Привет!

– Привет, солнышко, как дела? – Франко чувствует, как сглаживается его акцент. – Как мои девочки?

– У нас все хорошо. Просто трудно понять, что им говорить. Решила сказать: «Старый папин друг заболел». Больше ничего не придумала.

Франко взвешивает это и одобряет:

– Умный ход. Наверно, так лучше.

Мелани рассказывает смешную историю про Грейс, а Фрэнк говорит, что они играли в «мышеловку». Когда он чувствует, что телефон вот-вот вырубится, они прощаются, и он идет на кухню готовить завтрак.

Подошедшая Элспет удивляется, что он занял ее территорию и готовит омлет из яичного белка и швейцарского сыра, щеголяя в фартуке с изображением толстухи в трусиках. Раньше он и чайник вскипятить не мог.

– Новые таланты, – отмечает она.

– Вас такое не интересует, ребятки? – говорит он с остатками легкой американской наигранности в голосе.

Элспет отказывается, но Грег, который входит, пытаясь разгладить хохолок на голове, с восторгом принимает предложение. Заглотнув свою порцию, Франко ненадолго исчезает и снова появляется в свитере на змейке, готовый выйти на улицу.

– Куда намылился в такую рань? – спрашивает Элспет.

– Решил прошвырнуться в город, а потом, наверно, в Лит – может, встречу кого знакомого.

Элспет молча выдает ему запасной ключ. Франко видит, как в голове у нее кипит типичная бурная деятельность: она обмозговывает возможное развитие событий.

Когда Франко уходит, Грег высказывается:

– Твой брат – как будто совсем другой человек! Славно поболтали с ним о его творческом процессе.

– Ты видишь в людях только хорошее, Грег, – холодно отвечает Элспет. – Ты не знаешь, какой он на самом деле.

Они очутились на задней веранде клуба, привлеченные танцевальными ритмами, разливавшимися из музыкального центра, над которым колдовал в углу диджей. После унылого, почти пустынного интерьера веранда показалась оазисом: люди танцевали, сидели за столиками, пили и курили или бродили небольшими компаниями. Мелани и Джим сразу отметили, что вокруг в основном латиносы: еще одна белая пара кружилась с определенным изяществом и сноровкой, а двое чернокожих мужчин, облокотившись о перила, то поглядывали вниз на улицу, то поворачивались и пытливо рассматривали толпу. Джим с Мелани – по ее предложению – заняли места у стены, напротив бара. Они смотрели на отшлифованный деревянный танцпол, и красная скатерть стола свисала им на ноги.

Не успели они разместиться, как на веранду гордо вышли две потрясающе красивые женщины, сногсшибательно одетые и с такой же осанкой. Одна была холеная и обворожительная, со стройной фигурой и невероятно точеными формами. «Модель, наверное», – подумала вслух Мелани. Вторая, с чувственными губами и длинными черными волосами, выступала, словно львица, привлекая внимание всех присутствующих. Переглянулись не только Джим и Мелани: происходило что-то необычное, и все наводило на мысль, что самое главное еще впереди.

Через пару секунд вслед за важными посетительницами вошел молодой человек в голубом костюме. Он был красивый, гибкий и прилизанный, однако двигался непринужденно. С сигаретой в зубах он обвел всех высокомерно-презрительным и в то же время игривым взглядом. Заметив сначала двух чернокожих, а затем Джима с Мелани, мужчина широко осклабился, словно приветствуя новых гостей. Потом махнул диджею, сел за столик к двум женщинам, и они заказали бутылку белого вина.

Мелани старалась не пялиться, но что-то в этой троице ослепительно искрило. Их аура находила отклик у всех посетителей – они излучали единство с музыкой и атмосферой этого заведения. Они казались значительными – и причина тому была глубже, чем просто внешность. Они были здесь своими, и в их поведении чувствовался чуть ли не Божий промысел.

Прошло полчаса; Мелани и Джим расстраивались, что эффектная троица не танцует, хотя встали уже почти все. По настоянию Мелани они с Джимом тоже поднялись и с трудом одолели пару танцевальных движений, встреченные добродушными, хоть и слегка сочувственными взглядами. Потом диджей поставил песню побыстрее, а мужчина в голубом костюме встал и кивнул худой женщине модельной внешности, которая потягивала вино. Сделав глубокую затяжку и потушив сигарету в пепельнице, мужчина взял партнершу за руку, и они зашагали к танцполу. Женщина поначалу выглядела почти безразличной, но мужчина, похоже, завел ее своим взглядом, и они стали танцевать под музыку.

Сердце Мелани забилось чаще. Она посмотрела на Джима, которого этот дуэт буквально приковал к месту. Они инстинктивно направились за столик, чтобы насладиться исполнением. Это было удивительно: танцующая пара как будто воплощала звук в человеческих движениях, ритме, своеобразии, стиле, грации и зажигательной страсти. Джим и Мелани не могли оторвать глаз. Мужчина нежно взъерошил женщине волосы, погладил по лицу и потом, когда темп бешено рванул вперед, схватил ее за талию и наклонил, а она запрокинула голову.

Мелани открыла в изумлении рот, по спине побежали мурашки, а ладони вспотели. Рука Джима под нависающей скатертью оказалась у нее на колене и тарантулом поползла вверх по бедру. Несмотря на это, Мелани не могла отвести взгляд от пары на танцполе. Каждый такт музыки отмерялся взмахом ладони, изгибом руки, вращением бедра, и каждое крещендо усиливалось поворотом… потом двумя… тремя… четырьмя… а затем пауза, и Мелани почувствовала, как пальцы Джима залезли к ней под юбку, в трусики, и нащупали клитор на ее влажной киске. Почти одновременно ее рука расстегнула верхнюю пуговицу на поясе брюк, оказалась в его ширинке и крепко обхватила член – твердый, как кирпич. Оба пристально смотрели на танцующую пару, и Мелани слышала дыхание Джима, медленное и прерывистое. Оно становилось все поверхностнее, эхом отражая ее собственное дыхание, и они кайфовали от танца – элегантности, драйва и сексапильности заводного дуэта.

Вся толпа, пара за парой, постепенно очистила танцпол, а выступление звезд тем временем набирало обороты. На первый взгляд оно казалось бесшабашным, но при этом каждый шаг был исполнен технического совершенства. Люди выстроились в кружок, просто смотрели и аплодировали. Они загородили обзор, и Мелани с Джимом тоже встали бы из-за стола, если бы обоих не накрыл умопомрачительный оргазм. Когда песня кончилась, все в зале закричали, засвистели и захлопали. Мелани и Джим сидели в ступоре, понимая: сейчас произошло что-то знаменательное. Он шепнул ей на ухо:

– А в городе дают уроки сальсы?

– Да, – сказала Мелани. – Наверняка мы что-нибудь найдем.

Удобнее всего добираться до Лита пешком – из центра города вниз по Лит-уок. Франко решил насладиться каждым шагом долгого перехода, но заглянул по пути в пару магазинов уцененных электроприборов. Нигде не было американо-британских переходников или британских шнуров для айфона. Зато ему попытались всучить почти все прочие электрические или телефонные товары и услуги, какие только можно себе представить. Отказавшись, он вышел обратно на улицу.

Зарядил дождь, поэтому Франко запрыгивает в автобус, спускающийся по Лит-уок. Когда он добирается до Пилрига, дождь стихает, поэтому через пару остановок Франко выходит и быстро шагает вниз – по Джанкшн-стрит и Ферри-роуд к Форт-хаусу. Это внушительное здание, памятник муниципальной архитектуры шестидесятых, сейчас зловеще пустует, но его пока еще не снесли. Франко смотрит на высоченные стены комплекса, поглядывает на квартиры. Раньше здесь жили Рентоны, Кисбо, Мэтти… но тут совсем ничего не осталось. Его охватывает тоска, и он направляется к Ферту, навстречу крикам чаек. Вскоре он уже пересекает зону интенсивной застройки в Ньюхейвене. Район изменился до неузнаваемости.

Элспет не дала номера их брата Джо – только адрес, который тот ей оставил, когда заявился пару недель назад бухой, чтобы одолжить бабла. Мало шансов застать его там же. Джо был убежденным халявщиком и перебирался с места на место, то снимая ненадежную хату в ЖСК, то пользуясь добротой старых приятелей, после чего навсегда обрывал связи с организациями и друзьями.

Этот район нового Лита предназначался для яппи, но квартиры строились из дешевых материалов, поблизости не было никакой социальной инфраструктуры, так что из-за кризиса они стали неликвидными. Чтобы сократить потери, застройщики передали жилье ЖСК, который сдавал его квартиросъемщикам, живущим за чертой бедности, – нередко исключенным из крупных программ за антиобщественное поведение. Поэтому те немногие яппи, что по глупости приобрели подобную недвижимость, неожиданно оказались обитателями рудиментарных трущоб.

К удивлению Франко, Джо все еще проживает по тому же адресу и почти сразу невесело открывает дверь, после чего возвращается внутрь, вынуждая его пойти следом. Брат смотрит на Франко безразлично, словно тот недавно выскочил за сигами, а не свалил в Калифорнию на шесть лет. Джо Бегби, одетый в аляску, плюхается на кушетку и отхлебывает выдохшегося сидра из литровой пластиковой бутылки. Ему сразу легчает, когда Франко отказывается от глотка.

Франко окидывает взглядом маленькую голую халупу. Стены побелены, но засалены вокруг выключателей. Бежевый ковер, к которому прилипают ноги, полинял от разных пролитых жидкостей. Повсюду пустые картонки из-под еды, банки из-под напитков и переполненные пепельницы. Напоминает антирекламу: как не должен жить мужчина средних лет.

– Эта Сандра, Фрэнк, ты был прав за нее. Ты просчитал эту овцу, – говорит красноглазый изможденный Джо, полируя сидр глоточком виски из бутылки «Граус».

Он протягивает ее Франко, но тот снова отмахивается, вспоминая о Сандре и чипсах. Они всегда ассоциировались у него друг с другом после подросткового секса на старом товарном складе.

– Вытурила тебя, угу?

– Ебаная блядская сука, – цедит Джо, и глаза у него загораются. – Натравила на меня спиногрызов, и все такое. – Он качает головой, но потом его лицо вдруг веселеет. – По-любасу рад тебя снова видеть. Я знал, что ты вернешься.

– Только на похороны. Потом свалю.

Лицо Джо сердито морщится, и он опускает виски на деревянный журнальный столик, почерневший по периметру от затушенных бычков.

– Тока не говори мне, что не ищешь того мудака, который Шона порешил! Уж я-то ищу!

– Угу, лежа на диване?

– Я ищу! – протестует Джо. – Это не так просто… ты не в курсах, что тут щас творится…

– Угу, жизнь – нелегкая штука, – вежливо соглашается Франко.

– Курева нема.

– Какая трагедия. Прими мои пофигезнования.

– А ты завязал?

– Угу.

– Смолить?

– Угу.

– Завязал с куревом?

Франко качает головой:

– Ну как тебе еще сказать?

– Гммф. – Джо сверлит брата взглядом. – Значит, это художество бабло приносит?

– У меня все тип-топ.

– Угу, читал за все это, базара нет. Угу, у тебя-то все пучком! Шкары, – озлобленно говорит Джо, кивая на начищенные черные кожаные туфли Франко. Похоже, это его заводит, и он вдруг взрывается: – Не говори только, что не совершал ошибок, Фрэнк!

Фрэнк Бегби сохраняет спокойствие и ровно, размеренно втягивает воздух.

– Ошибки совершают другие люди. Люди, которые пытались меня объебать. Вот они совершали ошибки. Обычно они за это расплачивались.

Брату приходится сбавить обороты.

– Калифорния. Как тебе там, Фрэнк?

– Вполне.

– Кто бы сомневался. – Глаза Джо бегают, точнее, бегает что-то в их глубине. – Вот как такие попадают в Калифорнию? – говорит он, еле ворочая языком, а потом вдруг резко: – Большой домина, да?

– Пять спален. Большая пристройка, переоборудованная под мастерскую, или студию, как я ее называю. – Франко буквально поет, ощущая приятный вкус во рту.

– Рядом с морем?

– Не-а. Ну, где-то в трех четвертях мили.

– Но зато большой домина, – с упреком продолжает Джо.

– Угу, хотя в округе полно домов еще больше. А ты? Так и валандаешься по чужим диванам, братан?

– Угу, это хата моего другана Даррена.

– Приятного мало, – кивает Франко, снова окидывая взглядом комнату, стены которой как будто немного сдвигаются всякий раз, когда он на них смотрит. – Может, я просто не догоняю, в чем тут гламур.

Джо вне себя и злобно смотрит на Фрэнка:

– Вернулся сюда, чтобы жировать тут над всеми…

– Видать, когда сам кормишься халявой, кажется, что все остальные жируют, – говорит Франко.

– Позычь, а? – просит Джо совсем другим тоном. Франко еще в самом начале разговора понял, что добродушие или презрение окружающих совершенно не влияют на настроение Джо. Оно целиком определяется количеством алкоголя, гуляющего по организму, и беспорядочным внутренним монологом, который отрывисто звучит в его затуманенном мозгу.

Франко встает и выуживает из кармана хрустящую десятку. Кладет на стол.

– До встречи на стадике за воротами.

Он прошел мимо старой школы «Литская академия» на Дьюк-стрит, теперь переоборудованной в многоквартирный дом, вспоминая, как сидел рядом с тощим рыжеволосым Рентоном на уроке английского. Как силился понять слова на странице, зная, что учитель Хезерингтон, задиристый бородатый регбист с кожаными заплатами на локтях клетчатого пиджака, снова заставит его читать. Мысленным взглядом он увидел, как учитель, выпучив зенки, озирает класс, а у маленького Фрэнка внутри все сжимается и душа уходит в пятки.

– Фрэнсис, следующим читаешь ты…

Класс охватывает бурная радость от предстоящего унижения. Затем сидящий рядом Марк Рентон шепчет:

– Джули сходила в кино с Элис.

– Джули сходила в кино с Элис… – повторяет Франко.

– Очень хорошо, Фрэнсис Бегби. Но было бы куда лучше, если бы Марк Рентон держал рот на замке… Следующая строка, Фрэнсис.

У него перед глазами, эхом отражаясь друг в друге, пляшут каракули.

– Ш… ш… ш…

– Так что же там Джули и Элис… еще помнишь их?.. Что там Джули и Элис ходили смотреть в кино, Бегби? Какой фильм они посмотрели?

Вокруг медленными волнами нарастает смех. Он чувствует, что Рентон, один лишь Рентон, злится вместе с ним.

– Кто-нибудь может помочь Фрэнсису Бегби?

«Кто-нибудь может помочь Фрэнсису Бегби?»

– Элейн! Ты всегда нас выручаешь!

Потом слышится тоненький голосок Элейн Харкинс, заносчивый и нетерпеливый. «Фрэнсис Бегби снова всех задержал».

– Они решили посмотреть «Унесенные ветром» с Кларком Гейблом и Вивьен Ли в главных ролях. Элис пошла купить мороженого и попкорна в буфете.

«Буфет. Пизделки в „Тайни“».

Задроченный местными магазинами электроники, Франко решает, что лучше всего купить британскую мобилу. Он останавливает свой выбор на дешевом телефоне с предоплатой и направляется в «Теско» внизу Лит-уок, где раньше, как он помнит, находился «Скотмид». Хотелось надеяться, что долго этим девайсом пользоваться не придется. Выйдя на улицу, он для проверки набирает Терри. Телефон сразу же переключается на автоответчик («Это Терри. Если ты девочка, оставь сообщение, и я тебе перезвоню. А если ты мальчик, то мне по барабану. И все дела».), но теперь Франко хотя бы знает, что труба работает. Посмотрев через дорогу на бар «Стрелок», он вспоминает былое, а потом думает о семье.

Проходя через «Кёркгейт-центр», Франко замечает, что на него пялится костлявый, но жилистый парень в красной куртке-«харике». Это Майкл, младших из двух его сыновей от Джун, который, как Франко слышал, уже завоевывает авторитет.

Когда он подходит к стене у магазина с закрытыми жалюзи, узкие глаза парня слегка расширяются.

– А, так это в натуре ты, – пренебрежительно говорит Майкл. – Маманя говорила, что ты приезжаешь.

Франко хочется ответить: «Не, это не я», – но он сдерживается и говорит:

– Угу. Хочешь чайку выпить?

Майкл на секунду задумывается.

– Угу. Лана.

Шагая по Джанкшн-стрит, Франко замечает двух малолеток, шумных и развязных, которые идут им навстречу. Заметив их приближение, молодые люди резко замолкают и отводят взгляд. Франко уже привык, что вызывает в Лите подобную реакцию, и, как бы извиняясь, поворачивается к сыну, однако понимает, что Майкл не заметил мальчишек и продолжает идти, погруженный в свои мысли. Франко изучает его профиль, но не обнаруживает никакого сходства с собой, да и на Джун Майкл тоже не похож. Парень выглядит совершенно обособленной единицей.

Кафе «Канаста» на Боннингтон-роуд по-прежнему на месте, хотя и пришло в еще большее запустение с тех пор, как Франко последний раз был в городе. Они находят свободную кабинку и садятся, им подают традиционный кофе с молоком, мерзкий на вкус, но в то же время странно успокаивающий. Франко спрашивает сына:

– Чё там за история с Шоном?

Майкл начинает говорить – неохотно и осторожно, скупо и лаконично, будто с легавым. Франко не узнает почти ничего нового. Майкл говорит о Шоне общими фразами, не уточняя, были они близки или нет. Может, закадычные друзья, а может, как Франко с Джо. Судя по той скудной инфе, которую Фрэнк собрал, в биографиях обоих сыновей сюрпризов мало. Видимо, Шон был склонен к перепадам настроения: то становился душой компании, то впадал в обреченную хандру, как Джун, а наркота все это выравнивала и потому подходила ему идеально. Ну а Майклу, наоборот, досталась от Франко мрачная агрессивность. Трудно сказать, чье наследство хуже. Один был искорежен, а потом раздавлен жизнью и не оказал никакого сопротивления улицам, пропитанным героином и алкоголем. Второй пытается прогнуть мир под себя, но тот все равно его сломает. Франко расстроен: он отчасти надеялся, что его собственный пример «из грязи в относительные князи», возможно, как-то вдохновит сыновей. Теперь он понимает, как наивно и нереалистично это было с его стороны.

Майкл не спускает с него испытующего взгляда, словно требуя более личных признаний, а не тех трюизмов, какие готов предложить отец. Франко этот взгляд как будто знаком, однако он толком не понимает откуда – но явно не по зеркалу для бритья. Этот взгляд, какова бы ни была его генеалогия, напрягает. Поэтому Фрэнк Бегби расправляет плечи и делает глубокий вдох:

– Знаешь, я никогда не менял ему подгузники. И тебе тоже. Ни разу в жизни. Оставлял тебя по уши в говне, пока не приходила твоя маманя. Где-то здесь у меня есть еще парочка спиногрызов… Я их не знаю, почти не знал их матерей.

Майкл все так же пристально его изучает.

– Зато моих девочек, моих славных калифорнийских девочек, – говорит Франко почти с тоской, – я переодевал не задумываясь. Я всегда считал, что хотел пацанов. «Если родится девчонка, засунь ее взад», – говорил я. Но теперь я изменился. Мне нравятся девочки и не нравятся парни.

– Рад за тебя…

– Нахуй парней, – затыкает его Франко. – Уж вас-то я никогда не хотел. Ваабще!

Наконец-то его сын моргает. Вынимает из пачки сигарету. Женщина за стойкой как будто собирается что-то сказать, но вместо этого отворачивается.

Рот Франко растягивается в довольной улыбке.

– Мне нравилось иметь сыновей чисто теоретически, но меня никогда не интересовали ни ты, ни Шон. Я никогда не любил вас так, как моих девочек. Моих красивых, богатых, избалованных девочек. Вы, пацаны, – он качает головой, – никогда не видел в вас, пацанах, никакого смысла.

Майкл вдруг разжимает губы, сомкнутые в презрительной ухмылке. Сигарета в его пальцах направлена на Франко:

– Все сказал?

– Не-а, – говорит Франко, вставая. – Где сейчас твоя маманя живет?

Майкл в первый раз улыбается. Подкуривает сигарету. Смотрит на отца:

– Хуй знает.

Демонстративный бойкот со стороны Майкла бессмыслен: адрес, по которому Франко направляется, крепко засел у него в памяти, ведь это рядом с домом, где когда-то жил его ненавистный конкурент. Двигаясь снизу по Дьюк-стрит к Истер-роуд, а затем по Ресталриг-роуд, он смотрит на почти сдохшем айфоне недавно присланное видео. Грейс и Ева сидят на кушетке и машут в камеру – одна задорно, а другая застенчиво и настороженно. СМС от Мелани: «Скучаем по тебе и любим тебя!»

Внутри у Франко что-то шевелится, но он отключает телефон и подавляет эмоции. Он в Лохэнде, и темнеющие улицы под моросящим дождем вызывают в памяти лишь непрерывную канитель прошлых разборок и вендетт. Противоречивые чувства здесь неуместны. Он прячется на крытой автобусной остановке и, достав трубу из «Теско», пытается вбить номер сотового Мелани на допотопных многофункциональных клавишах. В груди поднимается злость, и Франко старается дышать медленно, пока под воздействием его крупных пальцев меняющиеся иероглифы на скачущем жидкокристаллическом экране постепенно складываются в ее номер. На остановке также наличествуют: дохлый голубь, выброшенный кебаб (который выглядит лучше загнувшейся пташки) и две пустые банки из-под «Теннентс супер лагер», аккуратно поставленные одна на другую. Франко охватывает эйфория, когда набирается полный номер Мелани, включая штатовский код «+1».

После этого телефон сдыхает. Просто вырубается сам собой.

Франко отчаянно жмет кнопки. Нихера. Сдох. Франко смотрит на телефон со жгучей злостью и уже собирается растоптать. Но вместо этого зафутболивает пивные банки по тротуару и запихивает трубу обратно в карман.

«Дыши. Раз, два, три».

Дождь усиливается и стучит по крыше остановки, а Франко ненадолго предается призрачным воспоминаниям, теплым и хорошим, которые так и не выходят до конца из тени и не разворачиваются полностью. Девушка дотрагивается до его руки, ее волосы касаются его лица, ее запах у него в ноздрях. Неужели такое бывало с ним и до Мелани? Конечно да. Но он не может этого допустить – не может позволить, чтобы это место стало не таким, каким он сам его сделал. Затем грохот ослабевает, ветер стихает, а дождь снова переходит в мелкую морось.

Подъезд легко найти. Одно время Франко строил далеко идущие планы о том, чтобы подбросить зажигательную бомбу в соседний дом, где обитал Ча Моррисон, его давний враг. Теперь Фрэнка удивляет, что этот чувак так сильно его волновал, что сам он вообще задумывался о подобных вещах. Какое великое преступление совершил Моррисон против него или он против Моррисона? Ничего такого не приходит на ум. Одни разговоры, которые набирали обороты, становясь диковинной чередой угроз и ответок. В остальном же у них было ноль оснований для конкуренции. Они взаимно подогревали этот конфликт, чтобы придать своей жизни драматизма, силой воображения превращая вражду в жестокую реальность.

Он заходит в соседний подъезд и понимает, что не может вспомнить, в которой из шести квартир живет Джун. Он без понятия, какой фамилией она пользуется. Не видно ни таблички с ее девичьей фамилией Чизем, ни, слава богу, таблички с фамилией Бегби, которой она стала пользоваться и под которой зарегистрировала Шона и Майкла, хотя они с Франко никогда не были расписаны. Ни одна из дверей не наводит на мысль о большом богатстве, поэтому он останавливает выбор на той, что сильнее всего вопиет о нищете. Она выкрашена черной краской, немного пролившейся на дверную раму, и выглядит раздолбанной. Скотчем приклеен желтеющий клочок бумаги, где написано, что здесь проживает ДЖ. МАКНОТОН. Франко стучит в дверь – и точно, открывает Джун.

С тех пор как он мельком видел ее на материных похоронах, на удивление жирную, Джун еще сильнее раздалась. Невозможно подогнать эту ее версию к той худой и дерганой из воспоминаний. Она смотрит на него, и на одну мучительную секунду кажется, будто она собирается его обнять. Губы у нее дрожат, а глаза умоляют. Но потом она резко разворачивается и скрывается внутри. Атакуемый запахом кошачьей мочи и старого, застывшего фритюрного жира, но в первую очередь – застоявшегося табака, Франко заходит в квартиру вслед за ней.

Ему трудно поверить, что он видит ее перед собой. Она садится напротив в выгоревшее цветастое кресло из гарнитура, великоватого для тесной муниципальной халупы. Уму непостижимо, какое маленькое здесь жилье. Комната как бы выставляет все свое убожество напоказ.

– Так нечестно, – говорит Джун, явно накачанная антидепрессантами. Глаза у нее мутные и ввалившиеся, а голова напоминает луковицу, хотя когда-то была черепушкой, обтянутой кожей.

– Угу, – соглашается он, и тут в комнату настороженно входит пацан лет четырнадцати. Он с вызывающей воинственностью ухмыляется Джун, подбирает с журнального столика пачку сигарет и быстро уходит.

– Твой? – спрашивает Франко.

– ЭТО МОИ СИГИ! – орет она вслед ушедшему пацану, снова закуривая.

– Не сиги, а парень.

– Угу, Джерард. – Джун затягивается, всасывая щеки. – Еще у меня Андреа и Хлоя… Кроме наших с тобой Майкла и Шона…

Взгляд у нее стекленеет, и она подносит к глазам салфетку, вырванную из коробки на журнальном столике. Пока Джун хрипло кашляет, Франко наблюдает за ее трясущимся телом: груда жира колышется под бесформенной, застиранной повседневной одежонкой. Первая беременность и рождение Шона угробили ее тело, но оно не раздулось, а, наоборот, превратилось в скелет из Бухенвальда, и после этого Фрэнк практически потерял к ней интерес. Буркнул что-то типа «ебаный в рот», когда она сказала, что ждет Майкла. С одной стороны была тюряга, а с другой – их домашняя совместная жизнь, и он помнил Джун в голубом свете от телика, за пеленой сигаретного дыма. Так и оставшись спецом по потреблению табака, теперь она раскабанела, а кожа у нее стала такого же землистого цвета, как у него после самой долгой отсидки. Джун снова затягивается, и ее пухлые щеки так глубоко проваливаются, будто ей повыдергивали все зубы.

– Так ты, значит, наново женился?

– Угу, офицально, – сообщает он, невозмутимо глядя на нее и взмахивая кольцами, – не просто гражданским браком. Так было надо из-за моего иммигрантского статуса. Хотя мы и сами хотели. Если любишь, почему не признаться?

Джун слегка ощетинивается:

– Угу, говорят, это та американочка, с которой ты познакомился в тюряге.

– Угу, она была арт-терапевтом. – («Она ждет, что я скажу: я в курсах, как это выглядит. Нахуй».) – Молодая, красивая, умная, из богатой семьи. У нас две прекрасные дочери. А ты как? Крутишь с кем-то шуры-муры?

Джун поднимает на него глаза и, успев покачать головой, закашливается до слез.

– Это курево сведет тебя в гроб, – замечает он.

Она втягивает немного воздуха и пыхтит:

– А ты типа как завязал?

– Угу. И с бухлом то же самое. Обрыдло все это.

– А как остальное? Мордобой там?

– Угу, в печенках уже эта тюряга. Художеством нехило можно заработать, и мне это по приколу.

Джун немного наклоняет голову набок, и та словно утопает в туловище, потому что шею не разглядеть.

– Ты всегда классно рисовал. Еще в школе.

– Точно, – смеется Франко.

– Энджи Найт, как услышала, что ты приехал, приходит ко мне и такая… – Джун кокетливо гримасничает, и это выглядит несуразно. – «Вот что я тебе скажу, Джун, не удивлюсь, если вы с Франко снова вместе сойдетесь».

– А я удивлюсь, – безжалостно говорит Франко и думает: «Какая же, блядь, дурища! И почему я раньше не замечал? Наверно, и сам был не лучше».

Лицо Джун резко багровеет. Преображение настолько внезапное, что на секунду Франко чудится, что у нее припадок. Потом она начинает причитать:

– Наш сыночек, Фрэнк, Шончик, что ты собираешься делать? Кто-то убил нашего мальчика, а ты ничего не делаешь!

– Ну ладно, пока, – говорит он, вставая.

До боли знакомый расклад. Они шепотом, со злобой и неприязнью осуждали его за рукоприкладство, пока им не надо было разобраться с каким-нибудь говнюком, и тогда Франко вдруг становился супергероем. Манипуляторы. Он обсуждал все это с Мелани и своим наставником – Джоном Диком, тюремным надзирателем. Он устраивал их всех таким, каким был. И до сих пор устраивает. Он оставит их здесь, в Эдинбурге. Пусть захлопывают перед ним дверь, пусть заключают его в лицемерные объятья – это не играет никакой роли: он свалит от них всех подальше.

– Найди тех, кто это сделал, и накажи их, Фрэнк, у тебя классно выходит! – кричит она ему вдогонку.

Тут он уже останавливается. Поворачивается, чтобы посмотреть на нее.

– Я жалею, что отмудохал тебя пару раз. Один раз, когда ты еще носила его, – говорит Фрэнк. – Это было херово.

– Боже, поздновато как-то извиняться!

– А кто извиняется? Это было херово, – признает он, – но я не жалею, что ударил тебя. Мне просто пофиг. И всегда так было. У меня с тобой никакой эмоциональной связи. Так с какого мне жалеть?

– Я – мать нашего… ты… – Джун захлебывается, а потом вдруг взрывается: – Ни с кем у тебя нету эмоциональной связи!

– Гнев – это эмоция, – говорит Франко, открывает дверь и уходит.

Он спускается на первый этаж, выходит на улицу и направляется к автобусной остановке. Вспоминает ночи с Джун. По молодости она была аппетитная, с упругим и крепким телом, таким же возбуждающим, как и дерзкая взбитая челка, и еще она так блядовито жевала жвачку, заводя его и раздражая в одинаковой степени. Но он не помнит, чтобы когда-нибудь ласкал ее. Только жестко трахал.

У него в кармане два телефона: труба из «Теско» такая холодная, грубая и мертвая; ее он отодвигает и ласково сжимает стильный американский айфон. Вспоминает Мелани: как они лежали ночью в обнимку, ее запах, когда ее светлые волосы щекотали ему ноздри. Серповидное родимое пятнышко у нее на запястье. Любовь проступала сквозь их кожу, точно кровь. Мелани становилась его самым нежным и уязвимым местом. Так что, если бы кто-то захотел пырнуть его ножом, лезвие прошло бы вначале сквозь нее. И вонзилось бы в ту часть его тела, что размякла от любви.

Наконец-то я увидел эту американскую блондиночку, за которую все кругом трындели. Новость разлетелась по тюряге, как вирус. Народ валом валил на ее уроки рисования: все ловили улыбку, вдыхали запах духов. В общем, накапливали дрочильный материал. Когда тебя закрывают на киче, открывается творческий простор для буйной сексуальности. Последний глоток свободы.

А я просто подумал: зачем? Вот зачем она этим занимается? Она же обеспеченная. Какого вообще работать с отбросами общества? Но она меня удивила. Мало того что человек хороший, так еще сильная и справедливая, а не рохля какая ни то. Да, у нее были все козыри на руках, но она решила изменить жизнь самых подорванных и конченых.

Помню, на том первом уроке она была в облегающем зеленом свитере и черных лосинах, с зеленой лентой в волосах. Я думал о том, как буду потом всю ночь гонять елду, вспоминая ее. Но я и секунды не дрочил. Просто лежал и перебирал в памяти ее слова, голос, лепил романтические фантазии. Из-за них я стал жалким и слабым. Зато воображал, как разговариваю с ней наедине. Без смешков и комментариев всех этих козлов из группы. Но как с ней заговорить? Я даже не пытался. Я работал.

Как раз тогда начал «Партнера по танцу» – портрет Крейга Лиддела, погоняло Охотник. За убийство этого чувака мне впаяли нехилый срок – моя вторая судимость за неумышленное убийство (суд признал это самообороной, и правильно сделал). Это была наша третья стычка: первый раз – в тюрьме, когда верх взял он, второй – на старом мукомольном заводе в Нортумберленде, где победа осталась за мной. Махач на парковке стал решающим. На картине лицо Лиддела не ухмылялось и не морщилось от ледяного презрения или кровожадного бешенства, как при нашей встрече, а открыто улыбалось. Вокруг него роились призраки мужчин, женщин и детей. И вот ко мне подходит заинтригованная Мелани Фрэнсис. Расспрашивает о моей работе. Так она это назвала: не картина, а «работа».

Я сказал, что это чувак, которого я убил. И окружающие его люди, жизнь которых я изменил. Его семья и друзья. Были и другие: женщины, которых он никогда не узнает, дети, которых у него никогда не будет, и места – Эйфелева башня, статуя Свободы, – которых он никогда не увидит.

– Вы мечтаете увидеть эти места? – спросила она.

Я заглянул в ее темно-синие глаза и впервые, с потрясением и ужасом, врубился, что мечтал.

– Да, – сказал я.

Я запал на нее с самого первого дня. Бред какой-то. Я набрался наглости и фантазировал о нашем совместном будущем, когда еще не сказал ей почти ни слова. Я представлял нас вдвоем в Америке, в большом кабриолете, как мы едем в Биг-Сур и в парк «Джошуа-три». Я искал и не находил слабины в ее теплом миссионерском свете, даже не мог определить его источник: политика, религия, философия или просто бунт против ее привилегированного класса? Мне было начхать. У меня появилась мотивация, и я старался как можно больше читать, продираясь сквозь свою дислексию, пока мозги не закипят. Слушая аудиокниги, я наконец научился разбирать все эти кракозябры. Она была, конечно, мощным катализатором, но эта перемена произошла не только из-за нее.

Мне надоел ширпотреб из серии «Настоящее преступление» – книжки, по которым я учился читать: в основном это была убогая меркантильная хренотень, написанная всратыми журналюгами, чтобы поразить детвору, и дебилами, у которых никогда яйца не расправятся. Я читал литературку посерьезнее. Философию и историю искусства. Биографии великих художников. Для общего развития, понятно, но и чтобы ее поразить.

Но кто она была такая? Она была хорошая и сильная, а я плохой и слабый. Это-то меня и убило. То, что я слабый. Мысль дурацкая: она шла вразрез со всеми моими представлениями о собственной персоне, вразрез с тем, каким я себя сознательно долгие годы лепил. Но разве сильный человек стал бы полжизни терпеть, чтоб его сажали под замок, как скотину?

Я был одним из самых слабых людей на планете. Мой контроль над чернушными импульсами стоял на нуле. Потому-то по мне тюряга всегда и плакала. Если какой-нибудь пиздливый говнюк раскрывал варежку, надо было угондошить его на месте, и я тут же вертался на нары. Выходит, все эти утырки полностью управляли моей судьбой. Это стало для меня первым большим прозрением: я был слабым, потому что не мог собой управлять. Мелани собой управляла. Чтобы находиться рядом с таким человеком, жить свободной жизнью, и не на съемной хате или по программе для тех, кто за чертой бедности, и даже не в пригороде, связанным по рукам и ногам пожизненными долгами, мне надо было освободить свой разум. Научиться управлять собой.

Так я ей и сказал.

Вчера вечером Франко вернулся к Элспет довольно рано и позвонил Мелани по американскому телефону. Батарея наконец разрядилась прямо посреди разговора. Он расстроился, потому что чувствовал: она как раз собиралась взять быка за рога. Труба из «Теско» – как будто родом из эпохи до трех крайних отсидок. Лежала у него на ладони, словно последний представитель вымирающего вида. Он включил зарядку в сеть и стал накачивать этот труп электричеством, проверяя, можно ли его реанимировать. По совету продавщицы Франко кинул на счет десять фунтов.

– Двадцати многовато будет, – серьезно сказала она.

Тогда он недоверчиво покачал головой. Но теперь понял, что она имела в виду: эта хрень вообще должна была развалиться на части, как только он выйдет из дверей супермаркета. Теперь надо не забыть купить переходник для штатовской зарядки. Он думал, что справился с джетлагом, но тот вдруг долбанул кувалдой по башке, так что Франко лег пораньше и заснул без задних ног.

Встав унылым утром, он готовит свой обычный завтрак – из продуктов, за которыми заскочил в «Уэйтроуз»: заменяет швейцарский сыр фетой, и на этот раз удается уломать сестру. Когда они рассаживаются вокруг кухонного стола – все, кроме Грега, который рано ушел на работу, – Элспет спрашивает:

– Ну и как Джун?

– Так же само. Тока еще жирнее, – отвечает он.

Джордж и Томас лыбятся, но под строгим взглядом Элспет серьезнеют.

– Она тебе говорила за приготовления к похоронам?

– Угу, но там ниче такого, кроме того, что мы и так не знаем: в пятницу, в два часа в Уорристоне, и оплачиваю все я.

– Ну это ж твой сын, – Элспет зыркает на него, – и у тебя есть бабло, а у нее нет.

– А я разве жалуюсь?

Элспет с сомнением смотрит на него, но видит, что мальчишки заинтересовались, и потому идет на попятный:

– Грег сказал, отпросится после обеда.

– Я ж ему сказал: не надо.

– Мы же родня, – заявляет она, с вызовом глядя на него. Никакой реакции: он просто уставился в тарелку.

– От интересно, а что бывает после смерти? – говорит Джордж.

«Нихуя, – думает Франко. – Просто перестаешь существовать, и всё». Открывает было рот, но, подумав, решает, что не ему об этом говорить.

– Поменьше болтай, – рявкает Элспет, – доедай лучше.

– Ну просто странно: прикиньте, мы никогда уже не увидим Шона, – говорит Джордж. – Никогда в жизни.

– Никто не знает, – вставляет Франко.

– Как думаешь, ты попадешь в ад или в рай? – спрашивает его Томас.

– Может, и туда и туда сразу, – говорит Франко. – Может, между ними есть типа такой переход и, когда тебе обрыднет в одном, можно для разнообразия сгонять в другой.

– Типа как на каникулы? – спрашивает Томас.

– Типа как автобус между терминалами аэропорта, – подсказывает Джордж.

– Угу. – Франко задумывается. – А чё такого? Если никто не знает, что происходит потом, может быть все, что мы себе представим, ну или, может, ничего вообще.

Томас еще в режиме каникул.

– Каникулы в аду, – мечтательно говорит он.

– Плавали – знаем. – Фрэнк Бегби смотрит на сестру: – Помнишь, как мы ездили в «Батлинс» в Эре? – Поворачивается к мальчишкам: – Та не, ваша мамка не помнит, она была еще лялькой.

Мальчишки смотрят на мать в каком-то мистическом восторге, пытаясь это переварить.

– Маманя была пеленашкой? – говорит Джордж, прикрывая глаза и словно пытаясь вызвать мысленный образ.

Элспет поворачивается к сыновьям:

– Так, а ну оба, шнеля!

– Сто лет этого слова не слыхал, – говорит Франко.

– А что оно значит? – спрашивает Джордж.

– Оно значит «в темпе», – резко говорит Элспет, – так что меньше разговора, больше хардкора.

Когда племяши уходят, Франко откидывается на спинку стула.

– А кто так говорил? Старый дедуля Джок?

– Как и «Батлинс» в Эре, это было еще до меня, – раздраженно говорит Элспет. – Какие планы на сегодня?

– Встречаюсь со старым другом.

– Видать, еще один урел одной ногой на нарах. – Элспет хрустит тостом.

– Угу. – Франко берет чайник и доливает себе в кружку. – Причем отмотал поболе моего.

Элспет презрительно качает головой:

– Какой же ты слабак, Фрэнк. Не можешь сам с собой справиться…

Франко поднимает руку, перебивая ее:

– Он вертухай. Тюремный надзиратель. Чувак, который приохотил меня читать, писать, малевать.

– Ясно… – говорит Элспет и смотрит с искренним стыдом и раскаянием.

Франко решает свалить, пока ведет в игре, проглатывает свой чай и уходит к себе в комнату собираться. К его удивлению, труба из «Теско» подает какие-то признаки жизни. Она светится радиоактивным лимонно-зеленым цветом. Франко пытается набрать номер Мелани, но клавиша «0» залипает, и по всему экрану тянутся одни нули.

– Ёпт, – ругается он и глубоко вдыхает, наполняя воздухом легкие.

Еще бы он не встретился с Джоном Диком. До Мелани был еще Джон – человек, который поверил в него, хотя Франко всячески пытался этому помешать. Тюремщик-радикал, выступавший против всего общепринятого, от зашоренной, упрощенческой социально-экономической политики правительства, мелочных правил и процедур учреждения и до пораженческого фатализма самих зэков. Дик приводил писателей, поэтов и художников – посмотреть, что получится. Замечал, как в некоторых вспыхивала искра, но Фрэнк Бегби был из самых безнадежных.

Они встречаются в кафе «Элефант-хаус» на мосту Георга IV, рядом с Центральной библиотекой, откуда он выдвинулся вчера. Выглядит Джон Дик вроде как хорошо: вытянутое лицо, очки в темной оправе, коротко стриженные черные волосы, вечная легкая щетина и мешковатая одежда, скрывающая жилистое, но мускулистое тело. Франко вспоминает, что, когда они познакомились, у Дика была расслабленная осанка, проистекавшая, видимо, из уверенности в своей внешности. На фоне всех других, оплывших и агрессивных, вертухаев Джон Дик казался заклинателем осужденных: слыша его тихий голос, они начинали говорить на полтона ниже. Если не считать Мелани, Франко, наверное, не слушал никого в своей жизни так, как этого тюремщика.

Джон тут же извиняется, что не сможет прийти на похороны Шона. Франко кивает – незачем спрашивать почему. При одной мысли о том, что вертухай может дружить с зэком, все обиженные на жизнь истерички с обеих сторон уже через пару секунд заорут «стукач» или «компрометация».

Джон Дик просит Фрэнка Бегби пообещать, что тот, когда приедет с выставкой в Эдинбург, зайдет поговорить с осужденными. Зэк, ставший художником, соглашается, но настаивает на том, чтобы не было никакой прессы: он не хочет становиться символом успешной реабилитации. Ему одинаково до фонаря как восторги претенциозных пидорков слева, так и злобные, скептические ухмылки циников справа. Все это байки для пигмеев, и пусть они спокойно травят их дальше без его участия. А у него своя жизнь.

Франко рассказывает историю своего восхождения:

– Тот дебильный актеришка, что приходил на наш художественный проект (ну, который замутили вы с Мел), он еще набирался вдохновения для роли какого-то крутого перца. Так вот, он сказал, что мы станем большими друзьями, – Франко морщится от собственной наивности, – но, когда я откинулся, он так ни разу и не ответил на мои звонки. Я слепил его бюст. И с сердцов покорежил. Потом другие. Так их и выставил ради прикола. Тогда-то все и завертелось. Написали рецензию, прикиньте, я ношу с собой.

Фрэнк Бегби лезет в бумажник и достает сложенную газетную вырезку. Протягивает ее Джону Дику, который разворачивает и читает:

Свежие фрукты и овощи никогда не бывали такими уж свежими, потому что заказы обычно готовились накануне вечером. Я схватил коробку с надписью «Администрация Форт-порта, Литские доки, Джок Бегби». Дата на ярлыке напоминала 3 ноября, но почему-то размазалась, да и вообще читака из меня был еще тот. На самом деле там стояло 4 ноября, но я случайно погрузил его на курьерский велик.

Когда я добрался до доков, дешманские электронные часы, которые я купил на гаражке, показывали 16:20, но уже стемнело, моросило, и погодка была говняная, как обычно в Шотландии в это время года. Уже включили оранжевые натриевые лампы, и они отражались в мокрых тротуарах и мостовых. Первой странной неожиданностью стало то, что у ворот не было охранника – идиота Джона. Я свободно прокатился по тряской полоске брусчатки, а потом пересек железные рейки решетки от скота. Я крутил педали в полутьме, направляясь к нехилой кирпичной хибаре. Старый сухой док слабо освещали фонари. Подъехав ближе, я услыхал голоса – резкие и грозные в ночной тишине. Я остановился и осторожно слез с велика. Медленно, бесшумно толкнул его вперед и прислонил к стенке хибары. Сперва показалось, что голоса доносились изнутри, но потом я врубился, что они раздавались у входа.

Я прокрался вокруг хибары и увидел их: они стояли на краю дока. Красавчик Джонни – чуть поодаль от дедули Джока и двух других, Карми и Лоузи. Их слабо освещал фонарь, изо рта у них драконами вылетали клубы пара, а на брусчатку падали тени. Я заметил, что Джонни перепуган. Он протягивал руки и умолял:

– Та бросьте вы, пацаны… Джок… это ж я…

– Если сиганешь ногами вперед, то поломаешь мослы, – сказал дедуля, глядя в док. – Но есть шанс выжить. Стóит рискнуть!

У Карми в руках был моток веревки, и он двинулся к Джонни:

– Туды или сюды, пацанчик!

Я присел у стенки хибары. Я и сам обосрался от страха. Помню, даже лицо слева задергалось.

– Мы даем тебе шанс, – ехидно сказал дедуля Джок, склонив голову набок. – Мы должны тебе его дать. – И он повернулся к Карми и Лоузи: – Я прав, что мы должны Джонни, а, парни?

– Типа того, Джок, – сказал Лоузи.

– Карми чё-то не уверен – так да или нет, Карми? – улыбнулся мой дед.

Большая голова Карми казалась уродливой в тусклом свете.

– Я бы сказал, что крысятник, кидала и стукачок ни хрена такого не заслуживает. Стукачок, который закладывает родных братков.

– Добрые старые времена, Карми, добрые старые времена, – веско сказал Джок. – Ну так что ты выбрал, Джонни?

– Но я не могу… ребя… это ж я… – умолял Джонни.

– Та в курсах мы, что это ты! В курсах! – мрачно фыркнул Карми, будто Джонни – малой, которого застукали, когда он тырил конфеты в местном кондитерском.

– Или мы свяжем тебя и кинем, и тебе капец, Джонни. Или повесим тебя он на том кране, как Карми советует. Окстися, – упрашивал дедуля Джок. – Что выберешь? Я считал тебя мужиком азартным. Считал, потому ты весь этот шухер и затеял. Тебя что, азарт оставил? Досадно…

Джонни медленно шагнул на край и заглянул вниз. Я отодвинулся еще дальше в темноту, сердце колотилось в груди. Я еще верил, хотел верить, что все будет хорошо, что они просто его «пужают» (любимое словечко Джока) и что скоро все будут сидеть в пабе «Стрелок», смеяться и прикалываться, а Джонни максимум наложит в штаны. Но что-то в них было странное – пугающее спокойствие.

– На твоем месте я бы так и сделал. Просто повернулся и прыгнул, – сказал мой дед Джок и достал длинный нож. Я заметил, как тот серебристо блеснул в свете фонаря.

Потом Джонни закрыл глаза и просто исчез в темноте. Может, я тоже зажмурился. Это какой-то сюр – то, как память тебя обманывает, ведь я точно знаю, что видел его лицо с закрытыми веками, но как он прыгнул – хоть убей не помню. И не слышно было ни крика, ни удара. Но после этого я больше не видел его вместе с ними на краю сухого дока – а куда еще он мог деться? Дед кивнул Карми и Лоузи, они подошли к краю и глянули вниз.

– Амба. А теперь шнеля, – сказал дед.

– Убился? – спросил Лоузи.

– Бошку себе размозжил. Шнеля, – повторил дедуля Джок, повернулся и зашагал к хибаре.

Если б они пошли направо, увидели бы меня, но они пошли налево, и я успел вырулить на велике с другой стороны.

Я слышал, как они смеялись в темноте, сваливая. Как будто закончили смену или шли домой из паба или с футбола.

Я подошел к сухому доку и заглянул вниз. Свет от фонаря отражался от края, а внизу была такая темень, что хоть глаз выколи. Оттуда не слышалось ни звука.

Поэтому я спустился по железным ступенькам в док. Я слышал, как сердце стучит в груди. Я обсирался со страху и в то же время, помню, был бодр и возбужден. Но я нервничал, потому что было очень темно. Я не видел дна, пока не нащупал его подошвами кед. Посмотрел вверх: я проделал долгий путь, а возвращаться еще дольше. Потом я услышал за спиной негромкие стоны и голос, шептавший что-то нечленораздельное.

Я увидел темную бесформенную груду, которая слабо, еле заметно дышала. Она была похожа на издыхавшего раненого зверя. Стремный монолог продолжался. Помню, мне померещилось, что Джонни просил всех баб, которых обидел, простить его и помочь, но это уже было бесполезно. Когда я подобрался ближе, он поднял на меня остекленевший взгляд и заладил:

– Будь другом… Фрэнк… будь другом…

У него был проломлен затылок, и оттуда вытекала густая кровища. Я отступил, чтобы не замазать кеды. Взгляд у него был безумный, но уже затуманенный. Я понял, что он подыхает.

И быстро догадался, чего он от меня хотел.

Я сделал это, а затем медленно попятился к стене. Посмотрел вверх на ступеньки. Я весь дрожал и был как выжатый лимон. Я понимал: из дока мне ни за что не выкарабкаться – даже пытаться опасно.

Но я не мог там остаться.

Урчащий лимузин ползет вдоль бордюра и останавливается напротив Франко. Машина кажется неуместной в такое время на Лит-уок: для свадьбы или девичника рановато, да и похоронной процессии не видать. Франко заглядывает в салон, но сквозь тонированные стекла ничего не видно. Потом опускается окно с пассажирской стороны и появляется пухлая рука, инкрустированная золотыми кольцами, а за ней – большая обритая голова.

– Залезай.

Фрэнк Бегби, так и быть, садится, тут же замечая, что Дейви «Тайрон» Пауэр[4] не так уж сильно изменился. Он всегда брился наголо, так что с годами не появилось отчетливой лысины или седины. «Ну и все такой же пиздюк жирный», – думает Бегби, когда его всасывает роскошная обивка. По приемнику негромко играет «Бог подарил тебе рок-н-ролл» в исполнении «Арджентов»[5].

– Слыхал, ты снова в городе, – говорит Тайрон, не глядя на него. – Соболезную утрате. Потерять ребенка – это хреново.

Фрэнк Бегби молчит. «Раз… два… три…» Он следит за дыхательным ритмом Тайрона. Многое можно рассказать о человеке по тому, как он дышит. Пауэр равномерно вдыхает через нос, но потом вдруг заглатывает полный рот воздуха, словно акула, вынырнувшая на поверхность за добычей. Кто-то может увидеть в этом лишь агрессию и силу, но Фрэнк Бегби отмечает слабость. Возможно, признак тревоги. Ну или просто через этот шнобель прошло до хренища много кокса.

Франко смотрит на извивающийся шнур, присоединенный к прикуривателю. Пульс учащается. «Не может быть».

– Эта зарядка, – начинает он, доставая свою мобилу, – она подойдет к моему айфону?

– Почему нет… – Тайрон смотрит на разъем. – Угу, втыкай.

– Зыко, – говорит Фрэнк, тут же понимая, что уже сто лет не употреблял это слово, и с приятным щелчком вставляет вилку в гнездо телефона; устройство вибрирует, и с краю индикатора заряда вскоре появляется красная полоска.

– Значит, художник, Фрэнк? – Тайрон поворачивается к нему, насмешливо подмигивая. – Не буду пиздеть за всю эту байду – типа я всегда знал, что в тебе это есть. Ничего такого я и близко не видел.

Фрэнк Бегби отвечает сдержанной улыбкой:

– Я тоже удивился.

– Слыхал, живешь с какой-то американской цыпой. Арт-терапевтом, – прощупывает его Тайрон.

У Франко напрягается спина. Он равномерно, медленно втягивает воздух. «Вечная история с этими говнюками. Вынюхивают слабые места». Он вспоминает, как расслаблялся живот, когда он прижимался к голой спине Мелани. «Раз… два… три…»

– А ты там же?

– Не-а, новая хата, на Грандже, – говорит Тайрон и материт медлительного водилу «мини» прямо перед собой.

Туда-то, в Грандж, они и держат путь. Тайрон сердито и нетерпеливо лавирует между машинами по дороге на юг – в зеленый район, где за громадными каменными стенами посыпанные гравием подъездные дорожки ведут к барским виллам. Останавливается он у громадного, пышущего достатком дома из песчаника. Возле гаража припарковано несколько машин, некоторые покрыты именными чехлами. Тайрон всегда фанател от тачек, вспоминает Фрэнк Бегби.

Пауэр вырубает двигатель и выдергивает разъем из телефона Франко, остановившегося на 21 % заряда, – индикатор едва добрался до зеленой зоны. Включились обои с фотографией улыбающейся Мелани – таких красивых белых зубов в Шотландии почти не увидишь.

– Симпотная, – улыбается Тайрон, отдавая телефон Франко. – Супружница?

– Угу.

– Что, так и работает арт-терапевтом?

Мелани сейчас устроилась на полставки в универ, но в основном трудится над собственными арт-проектами. Хотя это не Тайрона собачье дело.

– Угу, – говорит Фрэнк, шагая вслед за Тайроном по барской, шикарно обставленной прихожей, стены сплошь завешаны картинами. Работ Франко не узнаёт, но, судя по роскошным рамам, то, что в них вставлено, представляет немалую ценность.

– Ты должен оценить, ты ж у нас художник, Фрэнк, – говорит Тайрон с наслаждением самозваного знатока, проводя его в большую гостиную с обеденной зоной в глубине и двумя вычурными люстрами колоссальных размеров под потолком; ну и конечно, снова картины. – Одна из крупнейших частных коллекций шотландского искусства, испытавшего влияние перерафаэлитов. Вот это вот – Дэвид Скотт, а эти две – Уильям Дайс. А еще у меня вот есть два оригинала Мёрдо Мэтисона Тейта[6]. – Он широким жестом обводит целую вереницу полотен с фигурами и пейзажами на стене. – Нехило для парня с Ниддри-Мейнс!

– Я не особо врубаюсь в искусство, – пренебрежительно говорит Франко.

– Так ты ж у нас художник, чувак! Ты ж зарабатываешь на жизнь…

– Слышал «Китайскую демократию» «Ганз н’ Роузиз»?

– Чё-чё?

– Много народу гонит, что это типа перепродюсирование. Что это нельзя поставить в один ряд с «Жаждой разрушения»[7]. Но по мне, так это все пиздеж. – Фрэнк Бегби с вызовом смотрит на своего бывшего босса. – Надо использовать звуковые мощностя, доступные в данный момент.

– Не в курсах, – раздраженно говорит Тайрон.

– Зацени, – улыбается Франко. – Настоятельно рекомендую. – И, подойдя к обеденному столу, гладит ладонью полированную глянцевую поверхность. – Крутяк. Красное дерево?

– Угу. – Тайрон кивает, жестом приглашая Франко сесть, и тот плюхается на очень мягкую кушетку. А Тайрон с поразительным изяществом опускает свою тушу в кресло напротив.

Фрэнк Бегби озирается – нет ли признаков других жильцов. Тайрон был женат, у него взрослые дети, но в этой пафосной комнате никаких следов сожительницы.

– Ну так как дела? Ты еще с этой, как ее? – закидывает он удочку.

Лицо напротив почти ничего не выражает: ни малейших признаков того, что слова Франко услышаны и тем более – что тема запретная. Затем Тайрон вдруг прищуривается.

– А ты знаешь, что твой пацан… Шо-он, – говорит он, растягивая слово так, что оно рифмуется с ООН, – путался с тем мелким говнюком Антоном Миллером?

– Нет.

– И с этой пташкой, Фрэнсис, Фрэнсис Флэнаган. Говорят, она была с ним в ту ночь, когда его убили.

А вот это новость. Два новых имени. Антон Миллер. Фрэнсис Флэнаган. Полиция не подтвердила, что с Шоном кто-то был, но это же вполне логично: ведь кто-то вызвал «скорую», хоть и было уже поздно. Возможно, там была девчонка, она впустила убийцу, не зная, что он собирается сделать, а потом запаниковала, когда тот завалил Шона, и, скажем, убежала и позвонила в полицию. Или, может, сама его подставила. Или даже пырнула. Но Фрэнк Бегби что-то сомневается. Он слышал такие терки и раньше, да и не такая у Дейви Пауэра натура, чтоб оказывать добрые услуги.

– А зачем ты мне про это говоришь?

– Не тока по старой памяти. – Тайрон медленно качает головой, а потом улыбается с нескрываемой радостью. – Не хочу тебя обижать и гнать фуфло. Понимаешь, за этим мелким говнюком Миллером должки водятся. Вообще-то, я просто хочу, чтоб на него вылилось море дерьма. Ты очень пиздато справляешься с такой херней, Фрэнк, – говорит Тайрон, пытаясь угадать реакцию Фрэнка Бегби. – Он блядский малой гондон. Перестрелки, хуё-моё. Причем ссыкливо, из машины на улице. Не по понятиям, – говорит он, снова качая головой. – Ну и он замешан в убийстве твоего мальца, это ясно как божий день. Шон подгонял ему наркоту. Так что у нас тут взаимный интерес, – заявляет он, вставая и направляясь к богатому мраморному коктейль-бару, встроенному в углу гостиной.

– Если б какой-то мелкий пиздюк так уж сильно тебя напрягал, – говорит Франко, наблюдая, как Тайрон берет с полки за стойкой рифленую бутылку виски, – ты бы уже давно его прихлопнул. Все эти отморозки, что приваливали с районов все эти годы, с Пилтона, Сайтхилла, Ниддри, Гилмертона… ты ж их всех урыл, – говорит он, вспоминая своего старого кореша Донни Лейнга, который открыто бросил вызов Тайрону, а потом куда-то исчез. – А этот-то пацик чем лучше?

– Миллер – образец хитрожопости. – Бритый кумпол Тайрона покачивается. – Совершенно новая ушлая порода, настоящий бандюган, а не безмозглый отморозок. – Он на секунду задерживает взгляд на Франко. – У него есть мозги, и он умеет вести политические игры и заключать альянсы. Он объединил всю братву северного Эдинбурга: Драйло, Мьюрхаус, Пилтон, Ройстон, Грантон и даже район литских новостроек, где Ньюхейвен, – объясняет Тайрон, опуская бутылку виски на стойку с мраморной столешницей.

Бегби кивает. Лит всегда стоял наособицу. Мысль о том, что теперь этот выселок – территория, которой владеет какой-то малой гопник с района, расстраивает его гораздо больше, чем следует.

– У него и его братвы есть амбиции и определенная предпринимательская жилка. Миллер требует от них полной преданности. Если я наеду на них, все они наедут на меня. Начнется война, а это хреново для бизнеса, да и для города хреново, – задвигает Тайрон, и Фрэнк Бегби понимающе кивает. Тайрон всегда пестовал извращенное чувство гражданской ответственности. Старые эдинбургские бандиты добились в прошлом таких успехов, потому что сумели перерасти свой статус, влившись в респектабельное деловое сообщество и сведя до минимума показное насилие. В целом они избегали перестрелок и борьбы за сферы влияния из биографий «Настоящее преступление» с их исповедями, взаимными обвинениями и последующей сериализацией в «Дейли рекорд» – все это отличало их соседей из Глазго. Местные были надежными, благоразумными и авторитетными. Они вербовали яркие таланты с районов, но пресекали появление любых настоящих банд с этих окраин, давили всякого, кто мог позариться на городские рынки.

Франко понимает, что новая контора, не игравшая по старым правилам, стала бы для них большой головной болью.

Тайрона прессуют и на другом фронте.

– Этой новой «Полицией Шотландии» заправляют глазговские, по сути это старая стратклайдовская полисыя, но они прут на нас жестче, чем перли лотианские легаши, царствие им небесное, – объясняет он, а потом заговорщицки смотрит на Франко. – Но человек со стороны… как ты щас… ну, в общем, ты не пожалеешь. Поквитаешься за сына, выручишь меня, заработаешь бабла и очистишь родной город от очень вредной заразы. Ты ж разобрался с Крейгом Лидделом… с Охотником… – поправляет себя Тайрон и улыбается. – Значит, и Антона укатаешь.

– И еще я отмотал за это нехилый срок. Я завязал с этой хуйней.

– Та полиции поебать, если кто ни то завалит Антона, – презрительно фыркает Тайрон, поднимая бутылку виски.

– Я встал на путь исправления, – говорит Франко с каменным лицом.

Тайрон будто снова его не слышит.

– Двадцатидвухлетний односолодовый, – объясняет он, щедро разливая виски по толстым бокалам эдинбургского хрусталя. Миниатюрной гильотиной на стойке обрезает пару гаванских сигар, а затем их подкуривает. Протягивает бокал и курево Франко, и тот смотрит на них, потом на Тайрона. – У тебя все равно осталась склонность к насилию, видно по глазам. Пей до дна, – приказывает Тайрон, чокаясь.

Фрэнк Бегби смотрит на него с беглой улыбкой.

– Я ж говорю: встал на путь исправления, – повторяет он, роняет сигару в бокал, где та с шипением гаснет, и поднимается с кушетки.

Тайрон смотрит, не веря своим глазам, сначала на свое поруганное гостеприимство, а затем в упор на Франко.

– Можешь не провожать, – говорит Фрэнк, ставя бокал на журнальный столик, поворачивается и выходит из комнаты, понимая, что у мужчины, стоящего сзади, горит шея. Немногие рискнули бы повернуться спиной к разъяренному Дэвиду «Тайрону» Пауэру, но Фрэнсис Бегби просто неглубоко вдыхает и, мысленно улыбаясь, минует прихожую и выходит через парадную дверь.

Дождь кончился, и из-за дымчатых туч выглядывает солнце, словно старый зэк, привыкающий к воле. Как будто выстрелил дозвуковой стартовый пистолет, своей невидимой частотой открывая новые возможности для обновленного населения Эдинбурга. Но Фрэнку Бегби предстоит дописать старые главы: завтра кремируют его сына. Похороны станут знаменательным днем: он чует, что из сбивчивых, подстегиваемых скорбью и алкоголем баек, которыми его начнут доставать, сможет проступить какая-то истина и понимание. Встав пораньше, он решает выйти на пробежку. Начинает с медленной, неуклюжей трусцы и постепенно набирает скорость, чтобы размять скованную ногу.

Внезапно он чувствует, а потом и видит, как айфон выпрыгивает из кармана треников и отскакивает от бедра. Франко останавливается и оборачивается: телефон ударяется о решетку ливневки, становится на попа и проскальзывает между прутьями. Точно в замедленной съемке, он тонет в грязной черной воде. Внутри Франко закипает злость, и он хватается за прутья тяжелой железной канализационной крышки. Когда она приподнимается, на руке выступают вены. Но не будет же он рыться в этом дерьме! «Раз… два… три… все равно ему был пиздец… куплю новый…» Он отпускает крышку, и она становится на место. Отряхнув руки от грязи, Франко бредет дальше, в переоборудованный промышленный блок, где разместился боксерский клуб его старого дружка.

Спортзал гудит от бурной деятельности. Боксеры совершают свои ритуалы под присмотром тренеров, три из четырех рингов забиты упражняющимися тройками и парами, работающими на «лапах». Возле грозди подвесных груш офисные работники занимаются круговой тренировкой: работа с грушей, спарринг и упражнения на силу и координацию – подготовка к рабочему дню за письменным столом.

Франко кивает старому дружбану Микки Хопкинсу, который сидит за столом регистрации и треплется по мобиле. Тот узнает его и подмигивает. Затем Фрэнк начинает растягиваться, после чего постепенно набирает приятный, приемлемый темп со скоростной грушей. «Раз… два… три… раз… два… три…» Он чувствует на себе праведные взгляды крепких мужиков, которые смотрят с невозмутимым одобрением. Он знает, что некоторые из них танцевали с дьяволом, но отступили от края обрыва. Такие мужики есть в качалках по всему миру, включая его местный спортзал в Калифорнии. Ему нравится в их гуще: у большинства хватает ума понять, что самые мудрые люди – это школяры, которые вечно учатся справляться с жизнью, постоянно приноравливаясь к переменчивым возможностям и возникающим угрозам.

Фрэнк Бегби обвертывает руки, а Микки Хопкинс заканчивает звонок и, подхватив пару «лап», кивает на ринг. Мужики пролезают между канатами. Все дело в дыхалке, и Франко равномерно втягивает воздух, выталкивая его при каждой серии ударов по серебряной точке на «лапах» тренера, пока Микки выкрикивает:

– Двойной джеб, кросс, левый хук, двойной правый хук, левый апперкот, джеб…

Франко попадает в тот чудесный ритм, что позволяет выйти за собственные пределы, и некоторые зрители прерывают свои упражнения, чтобы отдать должное танцующим мужикам. После тренировки он весь потный и запыхавшийся и потому пережидает, пока дыхалка замедлится и выровняется. Сидя с этими пацанами, он старается не задавать вопросов об Антоне Миллере: пусть люди поделятся инфой по собственной воле. Друзья они Миллеру или враги, все равно им еще жить с ним в этом городе. Общее впечатление Франко: искреннее уважение к парню и при этом явный страх. Этим он так опасен для Тайрона.

Микки и еще несколько парней приглашают его на обед – жареная курица в ближайшей кафешке. Они вспоминают былое, и его удивляет, что эти мужики за столом, которые долгие годы не подпускали его на пушечный выстрел, теперь с радостью принимают его в клуб для тех, «кто был уебаном, но стал нормальным». До него вдруг доходит, что все они поняли, как стать членами этого братства, еще много лет назад, а у него самого на это ушло до хрена времени. Впервые с той минуты, когда Франко сошел с самолета, он чувствует себя как дома.

Возвратившись к вечеру в Мюррейфилд, Фрэнк снимает трубку телефона на серванте и набирает номер Мелани. Ему ужасно хочется к ней в Санта-Барбару, чтобы рассветные лучи пробивались сквозь окно спальни, чтобы Мелани спала голой на животе, волосы пылали на солнце, а комнату овевала тихоокеанская прохлада. Он немного стесняется Элспет, которая сидит на диване, пьет джин и смотрит дневные передачи по телику. Телефон переключается на автоответчик, и Фрэнк объясняет ситуацию с трубой из «Теско», пока не звучит сигнал и сообщение не прерывается. Рожа у Элспет кислая; может, надо было сначала спросить разрешения насчет междугородки. Некоторых такие вещи почему-то напрягают. Поэтому Фрэнк садится на стул напротив Элспет, и они перебрасываются общими фразами. Потом он смотрит на фотку мальчишек на серванте, в похожих темно-бордовых майках «Хартс»[8].

– Классные пацаны, – начинает он.

– Угу, никогда с ними никаких проблем не было… – говорит Элспет и осекается. Франко понимает, что она думает о его детях и, наверное, до нее доходит, что, возможно, не надо было этого говорить. Но он забивает.

– Как же так вышло, что ты воспитала из них джамбо?

Эспет смотрит на него с легким испугом:

– Отец Грега водит их на «Тайнкасл».

– Наша семья всегда болела за «Хибс»[9]. Традиция, типа.

Элспет фыркает:

– Ты, сука, сидишь здесь и на полном серьезе втираешь за семью? За традиции? Та ты ж полжизни на нарах просидел, а потом в Калифорнию свалил. – Она сама себя накручивает. Он смотрит на бокал у нее в руке. Можно поспорить, что это далеко не первый за сегодня. – Ты сам-то куда-нибудь водил племянников? Или даже родных сыновей? Ты ваабще их куда-нибудь водил? – Элспет брызжет желчью. – Чё, дядя Фрэнк водил их на «Хибс»?

– Справедливо, – соглашается Франко, дергая за шнурок на кедах. – Я просто подумал, мы ж раньше болели за «Хибс», ну и ты тоже могла бы вставить свои пять пенсов, вот и все.

– Чего-чего? А мне не пох на всю эту срань? – Она волком смотрит на него. – Я вижу, чем ты занят, Фрэнк. Вижу, в кого ты превратился. Ты все такой же мерзкий урод, просто научился контролировать свой гнев. По глазам вижу – ты все такой же самовлюбленный безжалостный мокрушник…

«Дыши…»

Франко набычивается – в нем поднимается неудержимая злость. «Та же херня, что и Тайрон лепил, какая-то пурга насчет глаз. Раз… два… три…»

– Что ты такое несешь? – Он качает головой и откидывается на спинку стула. – Мои глаза – это мои глаза! – «Расслабься и наслаждайся поединком. Если потеряешь хладнокровие первым – проиграешь». – Как мне поменять глаза? Хочешь, чтоб я носил контактные линзы, как у зомбаков, или чё?

– Ты стал даже хуже. – Элспет отпивает еще джина. – Научился юлить и манипулировать. Когда ты не мог контролировать свою злость, ты хотя бы честным был.

Фрэнк Бегби делает еще один глубокий вдох и понижает голос:

– Значит, если б у меня планка упала и я бы тут все разгромил, – он окидывает взглядом уютную комнату, – то я бы тогда был честным? А если я пытаюсь обсуждать с людьми вопросы, то я, значит, псих? Какой-то ты бред городишь, Элспет, – пренебрежительно фыркает он, показывая на бухло, стоящее на журнальном столике между ними. – Это большой бокал джина, лапа. Может, тебе попридержать коней? Достойная доча своего старика?

Эти слова задевают Элспет за живое. Одно дело – самой сознавать, что многовато пьешь, но совсем другое – когда кто-нибудь открыто на это указывает. Она думает про Грега: насколько он просекает? Мальчишки – уж точно нет…

Она поднимает голову и видит, что брат смотрит на нее так, будто прочел ее мысли. Возможно, Франко наводил ужас, когда взрывался, но страшнее всего был, когда затаивал злобу и держал порох сухим. Это скрытое закипание никогда не затягивалось надолго: у него не хватало сил помешать извержению расплавленной злобы, но, похоже, теперь он этим искусством овладел. В глазах Элспет он от этого еще опаснее. В воздухе повисает угроза. Элспет никогда не чувствовала такого от Фрэнка сама, хоть и видела, как он измывался над другими членами семьи – над тем же Джо.

Фрэнк поднимается и, встав над ней со странной улыбкой, нарушает молчание:

– Хотя если б ты была малехо побольше довольна своей житухой, то, может, так много бы не бухала. Просто предположение, – говорит он, плавно превращаясь в беспардонного американца, и уходит к себе.

Труба из «Теско» на тумбочке показывает теперь 100 % заряда, но Франко не может ее разлочить.

– Атас, – говорит он сам себе, делая глубокий вдох, и решает расслабиться, полежав на кровати и почитав «Заводной апельсин» на своем киндле.

Он вспоминает, как в молодости смотрел по нему кино. Чтение – это борьба, но она приносит моральное удовлетворение, когда мозг превращает пульсирующие значки в звуки, а затем в ритмы у него в голове. «Не читай книги, а пой», – такой прорывной совет дал ему спец в тюрьме.

В дверь стучат, и входит Грег.

– Слышал, вы с Элспет… мм, короче, по-моему, все мы немного на взводе перед похоронами…

– Угу.

– Мальчишки у моей мамы. Поужинаешь с нами? Я курицу пожарил.

– Ништяк, – говорит Франко, вставая. Он не особенно жаждет общения, да и вторая порция жареной курицы его не возбуждает, но сегодня он сжег кучу калорий, так что еще раз поесть не повредит.

Обстановка за столом напряженная. Франко смотрит на Элспет и понимает, что она ужралась. Бутылка белого вина уже почата. Грегу достанется максимум один бокальчик – и то, если повезет. Вдруг сестра распускает нюни, закрывая ладонью глаза.

– Божечки… – тихо говорит она.

– Милая… – Грег обнимает ее. – Все нормально?

– Нет! Не нормально! Больше нет моего племянничка, Шончика, – тяжело вздыхает Элспет, убитая горем. Потом поворачивается к Фрэнку и печально говорит: – Помню, еще молоденькой, я так радовалась и гордилась, когда вы с Джун принесли его из роддома.

Франко молчит. Он вспоминает то время – как раздражал кипиш, который подняли Элспет с его матерью. «Лялечка то, лялечка сё». Приходилось со злобой констатировать, что его жизнь теперь кончена и его заменит вот этот ребенок. Тогда-то он и врубился, что им манипулировали, что беременность и рождение малыша выражали (несбыточную) надежду Джун и его матери на то, что он изменится. Думая о Вэл Бегби, Франко жалеет, что не успел свозить ее в Санта-Барбару, познакомить с дочерьми. Не успел показать ей, что все наконец наладилось, как он обещал все эти годы, наполненные полуночными полицейскими облавами, звонками из камер, явками в суд и унылыми ритуальными хождениями на свиданки. Но Вэл тогда была уже на последней стадии рака: она успела лишь бегло познакомиться с Мел и увидела пару фоток новорожденной Грейс.

– Но тебе-то начхать! – орет на него Элспет. – Тебе всегда было начхать!

– Элспет, это уж точно ни к чему, – перебивает ее Грег.

– Я пытаюсь выяснить, что произошло, – говорит Франко. – Значит, мне не начхать.

– Угу, но тебе начхать на него, – буйствует Элспет. – Ты его не знал! Он был славным пареньком, Фрэнк, классным ребенком, пока не попробовал наркотики, – заявляет она, почти задыхаясь. – Всем улыбался и так здорово, громко смеялся. Как же его, блядь, жалко! А тебе, папане, сука, не жалко? – не унимается она. – Скажи мне! Скажи, что тебе жалко!

– Ты чё? Издеваешься? – Глаза Франко превращаются в морщинистые щелочки. – Мы не виделись пять лет, и ты хочешь, чтоб я тут сидел и распинался перед тобой, что я чувствую после убийства своего сына, когда завтра похороны? Та никогда такого не будет, – категорично заявляет он.

– Элспет, – умоляет Грег, – это же сын Фрэнка. Люди по-разному переживают скорбь. Прошу тебя, прояви чуточку уважения. Давайте просто поможем друг другу с этим справиться.

– Но он же никогда даже не пытался им помочь! Глянь на него! Просто сидит, как так и надо!

Франко откладывает нож и вилку.

– Слушай, я принял решение, что мне нечего им дать…

– Даже когда стал успешным художником!

– У меня своя семья… другая семья, моя новая семья.

– Но этим мальчишкам нужен был отец… и этому пареньку, Риверу…

– И отца им не досталось. Такая вот хуйня, но это случается. Со мной. С тобой. С кучей народу. Я их подставил, но не смог загладить вину, – твердо говорит Фрэнк, снова хватаясь за вилку. – Этот поезд давно ушел.

– Значит, ты просто умываешь руки, хотя сам же заварил эту кашу! – обрывает Элспет. – Этот Ривер – ты никогда даже не видел несчастного деточку, – с упреком рявкает она.

Грег кривится, но Франко спокоен.

– Единственное, что я могу для них сделать, – жить своей жизнью, как порядочный чел. Показать им другие возможные выходы. Показать, что, если вести себя как придурок, окажешься в бетонной коробке на двенадцать футов в Сохтоне, а это не есть хорошо. Но если раскрыться и найти то, что у тебя хорошо получается, и самовыражаться, будешь жить в доме у пляжа в Калифорнии, а это офигенно. Вот единственный урок, который я могу преподать. Я не собираюсь читать мораль. – Он кладет вилку и разводит руками. – Люди сами бы все увидели, если б только захотели разуть свои ебаные глаза.

Элспет коробит от его слов, но она не сводит глаз с брата.

– Все люди скорбят по-своему, – талдычит Грег, поглаживая жену по руке. – По-моему, Фрэнк очень хорошо держится. Нет никакого смысла истерить на этом этапе. – Он смотрит на Франко, наминающего картофельное пюре. – Ты же не знаешь, что у него в душе творится.

– Угу, никто не знает, но можно догадаться! Ни хрена! – заявляет Элспет. – Какой-то маньяк зарезал красивого молодого паренька, а всем насрать! Всем!

– Я правда думаю, что тебе пора подвязывать с бухлом. От этого никому никакой пользы, – говорит Франко и, отрезав кусок куриной грудки, принимается ее жевать.

Элспет смотрит сначала на него, потом на Грега и, вскочив, уносится в гостиную. Грег поворачивается к Франко и уже собирается пойти за ней.

– Оставь ее, – советует Франко. – Наверно, я не прав, может, пара бокалов – как раз то, что ей нужно. Ты же сказал, что мы решаем проблемы по-разному, ну и у нее такой вот способ. Раньше я бы и сам составил ей компанию, нажрался и устроил сцену, но мне это больше не помогает. – Он пожимает плечами. – Меня вот что сейчас беспокоит…

– Что? – говорит Грег, понизив голос и подавшись к Франко.

– В этом соусе слышится слабая нотка кориандра? – Он прикрывает глаза, наслаждаясь вкусом. – Просто смак.

Джус Терри высаживает его, Грега и Элспет под моросящим дождем возле Уорристонского крематория, и Франко за пять минут успевает промокнуть. Холодная сырость проникает под воротник рубашки, как бы заполняя пространство между тканью и кожей. Труба из «Теско» загадочным образом разблокировалась, и Фрэнк умудряется отправить Мелани СМС, сильно сомневаясь, что оно дойдет. Собираются кучки народу, некоторые уныло на него поглядывают. Элспет, слава богу, с утра молчаливая (наверно, с бодуна, думает он), начинает обходить всех по кругу вместе с Грегом. Но Франко в лом с кем-то базарить, и он даже рад, что Терри отпугивает всех своим видом. Бегающий взгляд таксиста останавливается на девчонке с русыми волосами, в черной кофте на молнии и с электронной сигаретой.

– Пробовал пристроить эту на шоу Роя Хадда[10], – лыбится он. – Отъехавшая чувырла. Обрисовал суть и даже пробы устроил. Но она ж конченая алкашка, ну и мутит с этим Антоном Миллером. Твой старый корефан Ларри Уайли тоже там шарудел, ну и, по слухам, у него там типа адок на передок, – Терри презрительно закатывает глаза, стряхивая капли дождя с кудрей, – так что лучше обходь ее десятой дорогой.

При случайном упоминании Антона Миллера у Франко пробуждается интерес.

– А звать ее как?

– Фрэнсис Флэнаган.

Снова всплывают эти два новых имени. Франко наблюдает за Фрэнсис Флэнаган, которая переводит взгляд на кучку распальцованных малолеток. Интересно, они кентовались с Шоном? И есть ли среди них тот, чье имя он постоянно слышит: Антон Миллер?

– Доча Мо, – уточняет Терри. – Помнишь Мо Флэнагана?

Имя знакомое, и Франко кивает, припоминая шестерку из старой Литской бригады. В памяти сразу всплывает Саут-Слоун-стрит. Следующее воспоминание – о том, что Мо вовсю закладывал за воротник. Терри сообщает, что пару лет назад тот двинул кони.

– Доча в старика пошла. Жалко, потому как слаинькая вся такая, – жалуется он. – Но долго не протянет, это да.

Франко поглядывает на Фрэнсис Флэнаган, которая теперь разговаривает с двумя тетками постарше. Она и правда отличается хрупкой, порочной красотой: резкие скулы подчеркнуты зализанными назад волосами. Фрэнк ежится от холодного мелкого дождика, который просачивается все глубже под одежду. Вспоминает Калифорнию и бесстрастно думает о том, как же ненавидит эти места. Проверяет трубу из «Теско» – нет ли вестей от Мелани – и насилу набирает еще одно СМС, в котором пишет, что он сейчас на похоронах.

Собирается приличная толпа. Судя по тому, что он выяснил, Шон был мешком с наркотой, циклился на всяких мутных раскладах, но явно пользовался популярностью. Ну или, возможно, толпа привалила, потому что он был еще молодой. Можно быть полным уебищем, но если ты умер молодым, тебя типа прощают: у тебя еще была возможность измениться, пусть и несбыточная. Франко думает о самых первых своих похоронах – старый дедуля Джок Бегби: их бы можно было провести и в телефонной будке. За эти тридцать с лишним лет в крематории мало что изменилось. Те же функциональные здания и ландшафтные сады, заныканные в этот глухой, неприветливый уголок города. Нескончаемый дождь.

Потом он видит Джун, выряженную во все черное. Одежда смотрится недешево, как будто Джун и впрямь постаралась. Рядом ее сестра Оливия, которую можно узнать по фирменной задумчивой заточке. Он вспоминает, как один раз ее трахнул, когда она нянчила пацанов. Франко с Джун вернулись домой, и Джун, пьянючая, вырубилась прямо на диване. Франко взял ее и перенес на кровать, как мешок с углем. Потом вернулся в гостиную, кивнул на кушетку и сказал Оливии:

– Ну чё, поебемся?

Она ответила, что так нехорошо, но он возразил, что это ж просто ради кайфа. Оливия странно посмотрела на него, однако начала раздеваться. Он подошел к ней и подвел к кушетке, затем прыгнул сверху, молча, агрессивно повалил и отдрючил, грубо лапая за грудь. Все кончилось быстро. После этого она разревелась, а он пробурчал:

– Ебаный в рот, вы, телки, все мóзги мне проебали, – и ушел спать.

Оливия теперь располнела, но еще не дошла до такого нездорового ожирения, как Джун. Черные, безжизненные, как у насекомого, глаза на сальном осповатом лице таращатся на него с таким же выражением, какое было у нее тогда. По ее пухлому телу пробегает заметная дрожь. Пожалуй, это было не настолько противно, как тогда казалось, ведь молодость – это и есть буйно-заводное порево. Если о чем и стóит пожалеть, в этот список не входит то, как ты кому-то вдувал, тем более что эмоциональная связь в этом случае почти на нуле.

Собственная жизнь все больше раздваивается, будто его прошлое прожил за него кто-то другой. Дело не только в том, что он страшно далек от этих мест и окружающих людей: он и сам совершенно другая личность. Основные маньки и тараканы того чувака, которым он когда-то был, кажутся теперь абсолютно дебильными нынешнему обладателю его души и тела. Единственный мостик – это ярость: если его разозлить, он может почувствовать свое прежнее «я». Но в Калифорнии, при его теперешнем образе жизни, мало что может взбесить его до такой степени. Но это в Калифорнии.

Джун ловит его взгляд и подходит. Франко успел бы ее отпихнуть, если бы предугадал, что она обхватит его своими мясистыми лапами.

– Наш мальчик, Фрэнк… – жалобно голосит она, – наш ладный красивый мальчишечка…

Франко смотрит через ее плечо на каменную кладку на фасаде Зала прощания. От Джун так страшно разит куревом, что никаким духáм не перебить эту вонь. Если б он не бросил пить, вполне вероятно, блеванул бы после вчерашнего перепоя.

– Угу, тяжко, базара нет, – цедит он сквозь зубы. – Извини, я на секунду. – И он снимает с себя ее цепкие руки.

К счастью, появляется Майкл в темно-сером костюме, и Джун присасывается к своему второму сыну, пронзительно блея:

– МААЙКЭЛ…

Пользуясь случаем, Франко линяет обратно к Терри. Таксующий порнодеятель болтает с элегантной дамой, которая смотрит на него, кокетливо подняв брови. Но когда Франко подходит, в ушах у него скрежещет хорошо знакомый голос:

– Ты чё не набрал?

Ларри почти такой же – разве что слегка усох с возрастом. У Фрэнка нездоровый интерес к тому, как некоторых с годами разносит, а другие, наоборот, сморщиваются.

– Ларри, – откликается он.

– Я хорошо знал Шона, Фрэнк. – Ларри подходит вплотную и понижает голос: – Старался чутка за ним присматривать. Направлять, – бормочет он, моргая под пристальным взглядом Франко. – Но он снюхался с Антоном Миллером и всей этой братвой. – Теперь Ларри шепчет, вращая глазами и разглядывая гостей: – Заметь, сам-то он проститься с ним не пришел, ага.

Франко не отличил бы Антона Миллера от других парней, но хорошо, что его отсутствие подтверждено. Молодняка здесь, конечно, в избытке. Некоторые украдкой бросают на него уважительные взгляды, другие борзо ухмыляются, как будто прикидывая свои шансы. Один год в Лондоне, еще пять в Калифорнии – и без него тут подрос целый новый мир. Или точнее, до боли знакомый, только укомплектованный другими кадрами.

– Короче, пока ты тут, считай, я полностью к твоим услугам, – говорит Ларри с пафосной церемонностью. – Нужен фургон? Он твой в любое время. Надо где-то перекантоваться? Милости просим ко мне.

– Спасибо, Ларри, – замечает Франко, продолжая разглядывать толпу, – но мне и у сестрицы нормалек.

Майкл стоит слегка в стороне от кучкующихся и болтает с молодым чуваком, у которого жесткий взгляд и печатки на каждом пальце. Франко видит, как оба пялятся на девицу, Фрэнсис Флэнаган. Но сама она не замечает, поскольку таращится на них с Ларри. Тот оборачивается, подмигивает, подзывает ее.

– Фрэнсис от тут тоже знала Шона, – сообщает Ларри, когда она подходит. – Ась, куколка?

– Угу, соболезную типа, – говорит она Франко. Девица и правда красивая: длинная, угловатая нижняя челюсть придает лицу резкость и напряженность, что идеально гармонирует с пронзительным взглядом и поразительной изумрудной зеленью глаз.

– Слыхал, ты была с ним.

Фрэнсис смотрит так, будто он сказал, что она стоит на минном поле. Фрэнк Бегби буквально различает, как в этих выразительных глазах прокручивается кино на ускоренной перемотке.

– Ну, была… и не была… – пугливо отвечает девица.

По словам Жирдяя Тайрона, хоть полиции об этом и неизвестно, Фрэнсис находилась в комнате вместе с Шоном, обдолбавшимся нехилым коктейлем из наркоты, который вполне мог угробить его еще до того, как туда проник его недруг. Девица объясняет Франко, что вырубилась вместе с Шоном, а когда очухалась, тот валялся мертвый в луже крови и дверь квартиры была не заперта. Ясный перец, она оттуда съебала, а потом вызвала «скорую».

– Лучше позжей за это перетрем, – говорит Фрэнсис, чувствуя на себе хищный взгляд Ларри.

Все логично, но голова гудит от вопросов. Она говорит правду? А может, она знала убийцу и защищает его или испугалась? Может, это она? Свара между влюбленными из-за наркоты или бабла? Она худощавая и хлипкая, но Шон был такой упоротый, как сказал коп Нотмен, – соплей перешибешь.

– Угу, – соглашается Франко, – хорошо.

– Ну лады, – кивает она.

Он смотрит ей вслед: она возвращается к двум другим девицам. Конечно, она красотка. В Штатах села бы, наверно, на «грейхаунд» до Западного Голливуда, подрабатывала бы там официанткой, одновременно записавшись на курсы актерского мастерства, и ждала бы восхождения или замужества. Он думает о знакомых девушках типа нее и о том, какой странной валютой выступает здесь женская красота. Многие женщины были счастливы ею обладать, но потом стремились поскорее ее просадить. Чаще всего с красотой обходились, как с любым подарком небес, который надо успеть просрать, пока до него не добрался кто-нибудь другой. Фрэнсис, к примеру, бухала и долбилась, так что видок был потасканный. От нее прямо веяло отчаянием. Но с другой стороны, размышлял Франко, окидывая взглядом толпу, большинство мужиков поступали со своей приятной молодой внешностью точно так же – и тут до него вдруг доперло, что только тюрьма не дала ему спиться и превратиться в полного обсоса. Люди ведут суровую жизнь: работают на износ, нередко впадают в депру, и у них нет ни времени, ни бабок на спа-салоны, спортзалы и здоровые диеты. За плечом Фрэнсис он замечает Тайрона с Нелли, старым дружком Франко. Какая-то баба поблизости говорит, что тут сборище «урок, блатных, блядей и комических певцов». Похоже на правду.

Неожиданно рядом снова появляется Джун и показывает на Зал прощания:

– Пора заходить.

Во время службы Фрэнк не узнает о своем мертвом сыне ничего нового. Речь священника – набор банальностей. Но кое-кого она явно успокаивает и утешает. Негромкие причитания Джун периодически прорываются сквозь медикаментозный морок. Франко с Майклом стоят по бокам. Тем временем нижняя губа второго сына отвисает, а глаза тускнеют от угрюмой подозрительности. Майкл ни разу не взглянул на Фрэнка, и тот мысленно признает, что вряд ли вправе его упрекнуть, учитывая, как прошла их последняя встреча. Ну а вообще тут куча знакомых лиц. Есть настоящие друзья, как Микки и парни из боксерского клуба, а есть другие – их он давно вычеркнул из жизни, и они пришли чуть ли не в открытую позлорадствовать.

Помимо Джун и Майкла переднюю скамью вместе с ним занимают Элспет, Грег и Оливия. Джо сидит за ними, видок у него зачуханный, пьянючий, и сразу видно, что руки чешутся. Единственное спасение от тоскливой болтологии священника – труба из «Теско», которая вдруг взрывается шарманочным рингтоном, вынуждая Франко ответить.

– Угу?

– Вы платите слишком высокие проценты по кредитам? – интересуется механический голос.

Франко сбрасывает звонок, а Джун смотрит с олдскульной обидой. Теперь уже всем пора уходить. Он видит Кейт, еще одну из своих бывших: выглядит хорошо, у нее два сына – Крис, лет четырнадцати, и Ривер, лет двенадцати, – от него. Этот ребенок, которого Франко никогда в жизни не видел, не считая пары снимков новорожденного, присланных в тюрьму, поразительно похож на него – больше, чем все остальное его потомство. Фрэнк жмет мальчику руку, спрашивает про школу, велит хорошо учиться и слушаться маму. Это примерно все, на что его хватает, и, к счастью, его перебивают старый сосед Стиви Дункан и его жена Джули. Он сто лет их не видел и рад слышать, что мама Стиви, старая миссис Дункан, еще жива и обретается в жилом комплексе для престарелых в Гордон-корт – там же, где помер дедуля Джок. Франко вспоминает, как она связала ему самый первый зелено-белый «хибзовский» шарф. Хорошие они люди.

– Она бы пришла, Фрэнк, – говорит Стиви, пока они выходят гуськом на холод. – Но у нее ноги – не может долго стоять.

– Жалость какая. Я бы нагрянул к ней как-нибудь.

– Она обрадуется.

За похоронами следуют поминки в гостинице в парке Лит-линкс. К Франко подходят люди, многих старых знакомых насилу узнаешь. Гэвин Темперли раздулся как шар.

– Ставлю на Коралла, Гэв, – шутит Франко.

– Кудряво живешь, – улыбается в ответ Темперли со слабо скрываемой безнадегой в голосе.

Потом в ушах звучит еще один голос, запинающийся и скользкий:

– Здоров, Франко…

Он поворачивается и видит худого потасканного мужичка с жирными рыжевато-седыми космами, под которыми тускло блестят большие темные глаза, глубоко ввалившиеся на бледном как смерть лице.

– Здоров… – с опаской отвечает Франко. – Как оно ничего?

– Сам все видишь, Франко.

Спад Мёрфи так постарел и сморщился, что, если бы не заговорил, Франко не смог бы удостоверить его личность.

– Да ну, не так уж все и хреново.

Улыбка висельника немного оживляет лицо Спада.

– Жалко Шона. Хреновый город, Франко. Все поменялось. Теперь это хреновый город, прикинь, – причитает Спад.

Франко кивает: с этим в принципе не поспоришь. У всех городов есть хреновые стороны: этот не хуже и не лучше любого другого. В Калифорнии они жили всего в нескольких милях от того места, где обеспеченный сынок режиссера устроил беспредел и перестрелял людей только потому, что баба не дала. «Слава яйцам, тут хоть стволов не носят», – ехидно думает он, глядя на беднягу Спада. Несмотря на кинообраз, милитаристскую внешнюю политику и подспудный расизм, Америка в целом культурная страна, если сравнивать со здешними реалиями. Но то, что они разрешают психам покупать оружие, – вот это не лезет ни в какие ворота.

Через плечо Спада он видит Джун: она все еще в слезах, и Оливия ее успокаивает, а Майкл наблюдает почти равнодушно. Глубоко внутри у Франко что-то странно отзывается.

«Дыши…

Раз… два… три… кто же мы…»

Подумать только – когда-то это была его семья, а вот со всеми этими он когда-то был не разлей вода. Он представляет себе Мел, Грейс и Еву, пытаясь выделить отдельные черты, пока их лица мелькают в мозгу, представляет своих друзей Ральфа и Хуана, даже своих сватов и своего агента Мартина под солнцем Калифорнии. И эту беспросветную дыру еще называют Солнечным Литом! Чума. Жизнь нередко казалась просто бессмысленным приколом. Либо тебе бросают в рожу пирог с кремом, либо ты уссыкаешься над тем, в кого его бросили.

– Базара нет, Спад, – чуть ли не рявкает Франко, подавляя заливистый смех.

Когда начинают разливать бухло, к нему подкатывают старые зэки со всего города и заговорщицки шепчущие рецидивисты – их вереница растет в геометрической прогрессии. Его буквально атакуют всевозможным бредом и призывами к насилию, в основном к мести Антону Миллеру. В черепушку вползают смуры. Франко равномерно вдыхает, пытаясь включить игнор. Это давление на мозги размывает фокус, направляет поток мыслей по старым, гиблым нейронным каналам. Он вспоминает собственные актерские головы и то, как именно он их изуродовал. Вспоминает свои холсты – эти чердачные варианты Дориана Грея, облитые кроваво-красным. Франко не спускает глаз с Фрэнсис Флэнаган и даже рад, когда к нему на выручку приходят Элспет и Грег.

– Тут чувак из местной газеты, криминальные сводки пишет, – докладывает Элспет.

– Как противно – не могут оставить скорбящую семью в покое, – задумчиво говорит Грег, глядя на краснощекого и неопрятного репортера, одиноко стоящего в углу. Потом он поворачивается к кучке молодняка, украдкой поглядывающего на Франко.

Фрэнк Бегби тоже это засекает и приходит к выводу, что по крайней мере некоторые – из банды Антона Миллера. Может, самого-то его здесь и нет, но он все равно видит все их глазами.

– Угу, – соглашается он.

– Гмм. – Грег снова косится на молодую бригаду. – Некоторые молодые ребята у нас тут считают тебя героем, – как по-твоему, это опасно?

Франко безразлично пожимает плечами.

– Так я и есть герой для некоторых молодых ребят у вас тут, – говорит он и, сделав паузу, смотрит на Элспет. – Я был героем для своего сына, хотя меня никогда не было рядом с ним. Теперь ему в двадцать один вырыли могилу. Но меня никогда не будет рядом ни с какими сыновьями.

Грег видит, как жена в растерянности поднимает брови на лоб.

Терри базарит с членами молодой бригады. Франко наблюдает, как тот непринужденно шутит с ними, постоянно втягивая в беседу их девушек, и вызывает смешки, в то же время игнорируя парней. Молодая бригада держится подальше от Тайрона, стоящего возле барной стойки. Мрачная мстительная туча плащом охватывает его богатырские плечи. К тому же он с Нелли – старым корешком Франко, который старательно его избегает. Фрэнк уже собирается подойти поздороваться и, возможно, типа извиниться перед Тайроном, как вдруг у него перед носом снова вырастает Ларри.

– Ну так чё, Франко, что изменилось в Шотландии?

– У чуваков такие же херовые зубы, до хера бухают, до хера долбятся… – он переводит взгляд на Тайрона, – разжирели – вот что изменилось.

Лицо Ларри сморщивается в ухмылке.

– Как будто в Штатах нету жирдяев! Это ж с них началась вся эта хуйня с жиробасами!

– Угу, теперь это проблема мирового масштаба, – улыбается Франко, замечая, что народ сторонится Ларри; к примеру, Элспет и Грег смылись в дальний угол. У Ларри своя сфера применения.

– Золотые слова, – соглашается тот. – Щас в мире, базлают, триста мильонов ожиревших китаезов. Это примерно означает, что ожиревших китаезов больше, чем пиндосов любых габаритов. Просто до хера всякого говна жрут. На жмене риса так не раскабанеешь!

– Слышал «Китайскую демократию»?

– Та нету у них никакой демократии.

– Та не, это альбом такой, «Ганз н’ Роузиз».

– Не-а.

– Зацени. Настоятельно рекомендую.

– Добре… Ну и как там житуха в Калифорнии, Фрэнк?

Фрэнк Бегби переводит взгляд на парочку старых недругов. Один из них – Ча Моррисон из Лохэнда, который раньше жил по соседству с Джун. На руке у него кастет, и он обхватывает ею бокал пива, словно котяра, добравшийся до сметаны. Франко прикидывает, что для Ча это типа достижение: посмеяться над смертью Шона, попивая бухло, за которое забашлял его отец – многолетний соперник.

– Мне по кайфу, но кой-чего не хватает, – рассуждает он. – Войны, например.

– Ага, тухлая тут обстановочка, – признает Ларри.

Фрэнк Бегби вспоминает, как Ча Моррисон один раз почикал Ларри и отмотал за это срок. Пульс резко учащается. Франко старается дышать ровно и медленно: вдох через нос, выдох через рот. «Ровно. Дыши ровно». Лучше всего наносить удар, когда соперник вдыхает.

– Все нормально, Фрэнк? – спрашивает Ларри.

После этого наступает зловещее затишье перед бурей, как на танцполе переполненного ночного клуба, перед тем как диджей поставит ту самую фонограмму, которая всем сорвет башню. И тут до Франко доходит, что диджей – это он. Все ждут, когда он поставит запись. Махнет кулаком или ботинком, швырнет бокал, даст бычка или заорет благим матом на всю комнату, так что все сразу встрепенутся.

– Вот всегда говорят: «Слушайся своих инстинктов», – тихо произносит Франко. – Если б я слушался своих инстинктов, ни один мудак в этой комнате давно бы уже не дышал, – весело улыбается он. – А это было бы нехорошо, – добавляет он, поглядывая на Фрэнсис Флэнаган.

– Это Миллер, Антон Миллер этот, Фрэнк, – заявляет Ларри. Франко чует перегар и прикидывает, что Ларри уже приближается к той чмошной стадии, когда будет талдычить по кругу одно и то же как заведенный. – На том флэту он был как у себя дома. Шон ему задолжал, и Миллера напрягало, что он там зависал вон с той патлатенькой.

Он кивает на Фрэнсис, которая уставилась на целую батарею полных бокалов с вином на столе.

– Зуб даю, это все Миллер.

– Всю дорогу за это слышу, – говорит Бегби.

Потом подкатывает Ча Моррисон с широкой ухмылкой от уха до уха. От него воняет бухлом – видно, вчера наотмечался.

– Этот навоз лучше всего кремировать. Шоб зараза не плодилася, в общем-то.

Франко боялся, что испытает после этих слов острый приступ психоза, – но ничего подобного. Он дышит гладко и даже улыбается Моррисону.

Ча Моррисон не ожидал такой реакции и, кажется, искренне расстроен.

– В курсах, у кого он всю эту дрянь брал? У пидорковатого художничка, – усмехается Ча, манерно выгибая кисть и собирая губы в оборочку, пока обоих обступают люди. – Намалюешь потом мне картинку, сладенький? Кстати, зая, как там погодка в Калифорнии?

– Все это дело меня слегонца притомило, – смеется Франко, – но ты не по-детски взбодрил меня своим чмошным пьяным базаром. Я за всем этим даже соскучился. Погода в Калифорнии просто обалдеть – спасибо, что спросил. А ты щас чем занимаешься? Со школотой товар в «Теско» расставляешь?

– Ах ты говнюк ебучий. – Моррисон шагает вперед, но кто-то крепко хватает его за плечо и отдергивает. Развернувшись, он видит не только Тайрона, но еще и Нелли с парнями из боксерского клуба.

– Советую валить отсюда нахуй, пока ты еще в состоянии, – цедит Тайрон.

Ча что-то мямлит, но боксеры и Нелли уже выпроваживают его на улицу, а Элспет уводит Франко в противоположную сторону. Он замечает Майкла, который подобрался вплотную к причине кипиша.

– А ты молоток, Фрэнк, – говорит сестра, – не повелся на этого злобного ханурика. Никада не думала, что скажу это, но вот говорю.

– Децл самоконтроля творит чудеса, – улыбается он, не сводя, однако, глаз с двери.

Первым возвращается Тайрон и направляется к бару, а почти сразу за ним – Нелли.

– Пусть скажет спасибо, что я тоже, блядь, не вышел. – Джо появляется у его плеча и, глядя на Элспет, продолжает: – А то порешил бы нахуй этого мудака…

– Ну да, дыхнул бы на него или чё? – подначивает Элспет, и они начинают грызться.

К счастью, возвращается Микки с парнями, и благодарный Франко устремляется им навстречу. Микки рассказывает, что они просто позаботились о порядке. Нелли заехал Ча в челюсть, после чего тот поковылял восвояси, так что жесткого месилова удалось избежать.

– Божился, что со всеми еще поквитается, но это все пьяный пиздеж.

– Ништяк. Спасибо, Микки, – говорит Франко: ему почти жалко Моррисона, который так долго выступал в роли его заклятого врага, но его сменили сначала Доннелли, а потом Охотник. – Не хотелось здесь никаких разборок – тока не сёдня. – Бегби хлопает его по плечу. – Надо пойти поблагодарить Тайрона с Нелли. Я тут малехо прогнал на толстяка, когда мы последний раз виделись…

Он уже собирается подойти к барной стойке и помириться, но вдруг видит, как Фрэнсис Флэнаган, украдкой окинув взглядом комнату, прошмыгивает в дверь. Судя по ее поведению, она хочет уйти незамеченной и собралась явно не в туалет. Она же говорила, что надо перетереть. И они перетрут. Сказав, что ему надо отлить, Франко выходит вслед за ней наружу, с радостью сбегая от них от всех. На улице озирается.

Фрэнсис словно растворилась под моросящим дождем. Но она просто перешла на сторону Линкс и срезает путь через парк. Франко бросается за ней и, догнав, идет сзади. Его взгляд инстинктивно опускается на ее жопу. Колыхания задницы на секунду гипнотизируют Франко, но потом он вспоминает беседы с Мелани по поводу объективирующего мужского взгляда и поднимает голову, чтобы зазырить всю фигуру целиком. Он думает о мужиках, которые точно так же будут смотреть на его подрастающих дочерей. Что бы он с ними сделал? Поубивал бы нах. Порвал как тузик грелку. И заполировал воспоминания об этих взглядах пинтой их еще не остывшей крови.

«Нет. Дыши. Раз. Два. Три».

Он нагоняет ее у большого дуба.

– Как оно?

Она останавливается и напрягается, смотрит испуганно. Потом окидывает взглядом почти безлюдный парк.

– Ничё…

– В ломы оставаться?

– Ага, тока не с этим Ларри, – говорит она, набычившись. – Вечно пытается затянуть меня к себе на хату.

– По ходу, многие водят тебя к себе на хату.

Она смеряет его взглядом, и к ней возвращается уверенность.

– Ты на что намекаешь? Ты-то здесь каким боком?

– К примеру, Шон.

Он как будто заехал ей кулаком под дых.

– Та не… он был не такой. Мы просто дружили.

Теперь уже мощный удар в живот получает Фрэнк Бегби. «Он был не такой». Франко принял подколки Ча Моррисона за стандартную разводку, но, похоже, они основаны на реальных фактах. Какой парень согласится «просто дружить» с такой девахой? Хотя все это надо будет обмозговать потом. Франко втягивает воздух, пытаясь перезагрузиться.

– Все равно странно, что ты не осталась малехо побухать. Ты ж любишь кирять, я слышал.

– Я уже три недели в завязке и даже если б бухала, то не стала бы пить рядом с этим Ларри.

– А со мной бухнешь? – предлагает Франко, когда на дороге, прилегающей к парку, останавливается бордово-белый автобус Лотианской транспортной компании. Впереди, на размокших футбольных полях, сидят чайки – как будто вьют на земле гнезда. – Может, малехо перетрем за то, что мы говорили?

Фрэнсис обхватывает себя руками.

– Я – АА, – говорит она, явно расстроенная собственной заявой.

– Я тож, – улыбается Франко. – Ну, не совсем АА, ходить на собрания мне западло, но бухать не бухаю. Давай по кофейку? Ты где-то рядом живешь?

– Угу, вон там, – говорит она, кивая на туманный Линкс, и они идут туда вместе.

Шагая рядом с молодой девицей по Литу, Франко переносится в прошлое, когда еще была куча возможностей, пока вечно сжимающиеся тиски насилия не начали вычеркивать варианты. Холод проникает в грудь, но Фрэнк испытывает странное умиротворение, неторопливо пробираясь призраком сквозь морской туман: с одной стороны, местный, а с другой – чужой в этом городе, как во сне. Он слушает свою спутницу, наслаждаясь успокаивающим ритмом женского эдинбургского акцента, вопросительной интонацией некоторых слов. Это дежурная бодяга анонимных алкоголиков – ее речь пересыпана словечками «путешествие» и «примирение», но все звучит неуклюже и наигранно, будто ребенок примеряет на себя взрослую одежду. В какой-то момент она поднимает брови и спрашивает:

– Как ты можешь сидеть в завязке, если не ходишь на собрания?

– Я не бухаю.

– Но это ж болезнь, и…

– Та какая нахуй разница, – отмахивается он. – Это называется выбор. Когда-то я выбрал жизнь дебила. А теперь выбираю другую жизнь. Проще некуда. Ты ходишь на эти собрания, и там полно типа завязавших обсосов, которые накачиваются никотином и кофеином, но циклятся на кире.

– А чё ты делаешь, когда трубы горят?

– Пишу картины и леплю скульптуры. Натягиваю спортивный костюм и выхожу на пробежку. Надеваю перчатки и мутузю грушу.

После этого Фрэнсис замолкает и не говорит ни слова весь остаток пути до своей квартиры на Хэлмайрс-стрит. После кофе ее начинает еще больше колбасить, она теребит чашку в руках, и Фрэнк Бегби заявляет:

– Схожу куплю нам на вынос.

– Я не… – начинает она.

– Тебе решать, пить или нет, – перебивает он, выходит на улицу, спускается в винный и вскоре возвращается с полудюжиной бутылок красного.

– Я не… – снова упирается Фрэнсис, не спуская глаз с вина.

– Нет, ты хочешь, – говорит Франко, садясь за стол, и откупоривает штопором бутылку, – я вижу, – и разливает вино по стаканам, потому что винных бокалов у нее нет. – Все культурно, по бокальчику винца, – нараспев говорит он, прекрасно зная, что себе налил чисто для вида.

Она выпила два стакана и уже принялась за третий, когда врубилась, что он даже не притронулся к своему.

– Ты не пьешь?

– Я слегка торможу, – говорит он.

Зато Фрэнсис не тормозит. Она напивается, краснея от развязной самоуверенности, но какая-то часть ее мозга все равно остается трезвой.

«Самое время ей остановиться, – думает Бегби, снова наполняя ее стакан, – но этого никогда не произойдет».

– А меня прикалывают чуваки постарше, – кокетливо признается она. – Они нормально к тебе относятся. И не компостируют мозги, как молодые.

Франко смеется ей в лицо, качая головой:

– Ларри с букетом болячек, который норовит трахнуть тебя без гондона. Джус Терри, который заставляет тебя сниматься в своей говняной порнушке. Угу, истинные джентльмены! А от молодая бригада – отпетые мрази, базара нет!

Это задевает ее за живое. В глазах Фрэнсис закипает злость.

– Это… это нечестно! Покоя от них нет. – Она качает головой и отхлебывает еще один большой глоток кларета. – Почему нельзя просто отстать, и все…

Он признает, что она приперта к стенке: красивую девушку из ее среды загоняют в те же рамки, что и крутого парня. У них остается только один выход, и тогда их носят на руках, отбивают охоту научиться чему-то еще, и они никак не могут это перерасти, увязая все глубже и глубже. Но можно подсесть и на что-нибудь похлеще.

– Бухло – это проклятие, такие дела. – Франко поднимает свой полный стакан. Смотрит на него презрительно: ноль интереса к тому, что внутри. – Твой старик, Мо, загнулся от синьки. Классный чел, но мимо кабака пройти не мог. Старые ирландские гены, плюс еще и вырос в Шотландии… гремучая смесь – хероватый рецепт для трезвой жизни.

– Ты знал моего папика? – Глаза у нее большие, грустные, умоляющие.

– Угу. – Франко берет пустую бутылку за горлышко, и его глаза вспыхивают яростью. – Хороший был чел, а вот насчет его дочи я не уверен. Ты последняя видела Шона живым. У меня ты стоишь в черном списке.

Нижняя губа у Фрэнсис дрожит. Франко заносит винную бутылку и, резко грохнув ею об стол, разбивает вдребезги. Осколки разлетаются по всей комнате, а Фрэнсис от неожиданности громко охает.

– Ну, время вышло, – Франко подносит «розочку» к ее лицу, – давай выкладывай.

Фрэнсис таращится на него в рабском страхе. До нее как будто доходит, что все другие кошмары в ее жизни были всего лишь подготовкой к этому. Она кивает, хватает свой стакан и осушает одним махом. А потом тараторит без передыху, как будто остановить ее способна лишь новая угроза насилия:

– Мы с Шоном пошли на тот флэт, где он жил, ну и обдолбались. Упоролись вусмерть. Всем подряд. Он закинулся кучей всего, ну и я тоже, но он больше. Никто не принимал стока, как он. – Она зажмуривается, а потом широко распахивает глаза. – Я вырубилась, а когда очухалась, он уже был готовый. Дверь была открыта, и я съебала. Потом позвонила в «скорую» – с таксофона в гараже «Эссо».

Франко опускает разбитую бутылку на стол.

– А зачем убежала? Почему не позвонила в полицию?

– Ты ж сказал, что знал моего папика, – с упреком говорит Фрэнсис.

Франко не нравится привкус этого блюда, но он неохотно его проглатывает.

– Вы заперли за собой дверь, когда пришли на флэт?

– Кажись, да, но я не уверена.

Она дрожит: он так смотрит на нее, а его рука так сжимает горлышко разбитой бутылки, как будто он собирается порвать ей лицо в клочья. Фрэнсис медленно тянется за открытой целой бутылкой и выливает из нее остатки себе в стакан.

– Если заперли, значит у кого-то был ключ или Шон очухался и услышал звонок в дверь. Он знал того, кто пришел, и впустил его, – размышляет Франко.

– Я ж говорю, Шон был даже больше убитый, чем я. – Она горько смеется, глядя ему в глаза. Во взгляде читается мольба – Фрэнсис косится на следующую бутылку. Франко кладет «розочку» на стол и штопором открывает новый батл. – Вряд ли бы он поднялся с кушетки.

– У кого еще был ключ?

– У Фэллона должен быть, – говорит она, поднося стакан к губам.

– У кого?

– Фэллон, хозяин, – беззаботно поясняет она, чувствуя приятное обезболивающее действие алкоголя, – это была его хата. – Она берет бутылку, которую он откупорил, и наливает себе.

– Где он живет?

– Не в курсах, – Фрэнсис выпивает полный стакан залпом, – но я знаю, куда он ходит каждое утро на бранч… в это заведение «Валвона и Кролла» в начале Уок, – говорит она и смотрит на его стакан. – Ты пить не собираешься?

– Сказал же, что не пью.

Фрэнсис пододвигает его стакан к себе и отпивает, хотя рядом стоит другой, почти полный.

– Щас скажешь, что зря я это делаю. – Она вдруг хихикает.

– Делай что хочешь, – отвечает он. – Мне поебать.

– Сама знаю, что поебать. – Она презрительно ржет. – Ты хоть не прикидываешься шлангом. Не то что все остальные. Ты хоть честный, блядь.

Франко поднимает брови. Дозняк вина довел ее до такого состояния, когда она потеряла страх. Эта девчонка конченая.

– И последнее. Кто, по-твоему, вошел и его пырнул?

– Не знаю.

– Антон Миллер?

– Не-а… – говорит она, и он понимает, что ошибся насчет действия вина: страх парализует Фрэнсис, хотя бухло и придало ей смелости, – не знаю. Без бля, я ж убитая была. Я правда не в курсах. – И она начинает реветь, а ее лицо распухает от синьки и слез. – Шон был моим другом, он был самым лучшим другом за всю мою жизнь!

Фрэнк Бегби оставляет Фрэнсис Флэнаган наедине с вином, и у него такое чувство, что все, сказанное ею, – чистейшая правда.

Ветер с океана немного окреп, и с севера штата повалил туман. Мелани Фрэнсис делает растяжку на задней веранде, потом качает руки с трехфунтовыми утяжелителями, на липучках прикрепленными к кулакам, и завершает комплексом упражнений, от которых все мышцы горят. Закончив ежедневную зарядку, она заходит в кухню и смотрит на телефон – нет ли сообщений о входящих звонках. Один – от мамы, но по-прежнему ничего от Джима. В груди поднимается паника.

Мелани чувствует, что здорово подставила Джима, позвонив в полицию. Расскажи она во всех подробностях, как ее потрясло изнасилование Полы, наверное, он бы все понял. А она совершила ошибку и впустила в их жизнь Гарри с его почти нескрываемой давнишней повесткой. Но ему здесь не место. В ее жизни есть место только для девочек и Джима.

Она мысленно возвращается к открытию той выставки в эдинбургской Рыночной галерее. Успех вскружил им голову, они потягивали вино и болтали. Вдруг она спохватилась, что нигде не видно Джима, чьи работы получили большинство похвал. На одну ужасную секунду ей показалось, что, несмотря на ножной электронный браслет, Джим воспользовался выставкой как прикрытием для побега. Но потом она вышла на пожарную лестницу и увидела его.

Когда она спросила, что он делает один в полумраке, стоя на сквозняке, Джим посмотрел на нее так, словно хотел сказать: «Жду тебя». На самом же деле он с приглушенной убежденностью сказал, что это лучший день его жизни. А потом, глядя на нее пытливо и проницательно, прошептал:

– Наверное, я слишком многого хочу, но есть одна вещь, которая могла бы сделать его еще лучше, – и закрыл глаза.

Тогда-то Мелани и поцеловала его в губы – все, что она могла сделать. Только о нем она и думала. Это был самый душевный поцелуй в ее жизни – простой, сладкий и кайфовый. Джим не открывал глаз, и она тоже. Когда они услышали шум из галереи и резко разомкнули губы, он улыбнулся и сказал:

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста, – поспешила ответить она, а потом они крепко взялись за руки и отправились обратно на вечеринку.

«Партнер по танцу», портрет безмятежного как исусик Крейга Лиддела, был продан. Мелани слушала, как Джим разговаривает с богатыми коллекционерами, заплатившими за картину кучу денег. Это была моложавая супружеская пара. Женщина – в синем вечернем платье с блестками.

– Этот человек, которого вы убили… откуда вы знаете, что он мог бы превратиться в эту фигуру святого?

– Этого я не знаю, но суть не в том, что бы он мог, а чего не мог сделать. После того как я его убил, об этом можно только строить догадки. Суть в том, чем сейчас занимаюсь я. Чтобы лишить его жизни, мне пришлось дегуманизировать его и расчеловечиться самому. А теперь, чтобы спасти свою собственную жизнь, я должен вернуть нам обоим человеческий облик. И это непросто, – сказал он спокойно и искренне, – это битва, которую я вынужден вести каждый день.

«Фрэнсис Джеймс Бегби».

Она принимается искать номер Элспет, но в блокноте ничего не записано: вероятно, он вбил его прямо в свой айфон. Потом, как раз когда Мелани уже собирается положить сотовый на журнальный столик, на экране всплывает целая серия эсэмэсок или, точнее, повторяются три одни и те же:

Мелани перезванивает. Муж моментально отвечает.

– Джим… Я уже начала немного волноваться… Эсэмэски пришли все сразу… Как похороны?

– Так прриятно слышать твой голос! Эта ебанутая трруба! – Джим радостно выдыхает в микрофон. – Похорроны – норрмально… Слава богу, сдыхался. Я тут еще ненадолго. Прросто хочу парру человек повидать…

Внутри у Мелани идет борьба: сказать или нет о Гарри и выброшенном на берег трупе Сантьяго? Джим имеет право знать, но это же ее косяк, и она сама виновата. Нечестно грузить его прямо сейчас. Пока она прислушивается к снова появившейся у него шотландской картавости, ей кажется, будто кто-то стучит в дверь, а затем с улицы доносится шорох, и в ту же минуту связь обрывается. Направляясь к двери, Мелани снова звонит по новому номеру Джима. Открывает дверь, выглядывает наружу; в телефоне – лишь громкий непрерывный сигнал.

За дверью никого.

Потом она видит у гаража фигуру мужчины – он пытается заглянуть в мастерскую Джима и в полутьме повернут к ней спиной. Ее первая мысль: «Гарри…» У нее сжимается сердце.

Потом человек оборачивается и смотрит на нее.

Это не Гарри, а Мартин, агент Джима.

– Привет, Мелани, – говорит он.

Фрэнк Бегби оставил Фрэнсис Флэнаган и двинулся к Йорк-плейс, чтобы заскочить в трамвай. Не успел он войти и сесть, как зазвонила труба из «Теско». Так приятно было услышать голос Мелани, но, как назло, связь почти сразу оборвалась, и он заорал:

– ЕБАНЫЙ В РОТ!

Это привлекло внимание сердитой старухи, поэтому он втянул воздух и скупо ей улыбнулся.

Он принялся разбирать телефон и врубился, что, видимо, не контачит батарея. Вынул ее, засунул устройство в рот и, вцепившись зубами в контакт, потянул. Почувствовал, как откололась эмаль на обратной стороне зуба, но когда отжал контакт, тот немножко выдвинулся, и теперь батарея вроде бы прилегала поплотнее.

Добравшись до хаты Элспет, он решил после ужина уйти к себе и поставил трубу заряжаться. Взял киндл и начал читать «Заводной апельсин». Вскоре его срубило, и он провел самую мирную и спокойную ночь с тех пор, как вернулся в Шотландию.

На следующий день Фрэнк встает спозаранку и моргает в слабом утреннем свете, пробивающемся сквозь тонкие шторы. В комнате холодно: температура за ночь упала. Труба из «Теско» зарядилась и призывно мигает зеленым огоньком. Он хватает ее и звонит Мелани, надеясь, что та еще не ложилась и работает или расслабляется, пока девочки спят. Голос мгновенно сообщает, что для совершения трансатлантического звонка необходимо пополнить телефонный счет.

– Та ебал я твой трансатлантический звонок, пиздюк, – отвечает он невозмутимому механическому голосу. Впрочем, у него хватает кредита, чтобы позвонить Ларри. – Надо твой фургон. Ты ж говорил на похоронах.

Судя по молчанию, Ларри пытается скрыть досаду от того, что его подловили на слове, и теперь жалеет о своей накладной алкогольной щедрости. В конце концов он неохотно выдавливает из себя:

– Не вопрос… подкатывай, – и называет адрес.

Франко забрасывает на плечо спортивную сумку, собираясь потом еще наведаться в боксерский клуб, и направляется на хату к своему дружку в Марчмонте.

Самое большое потрясение – квартира Ларри, просторная и роскошная. По-видимому, в эдинбургском наркобизнесе крутится больше денег, чем Франко предполагал. Ларри с бодуна, но все же недовольно протягивает ключи.

– Ладно… только осторожно с ним… и не ехай по правой стороне, – говорит он с вымученной улыбкой.

Снова оказавшись на колесах, Франко словно вырывается на свободу. Первый порт захода – Лит. Проезжая мимо «Литской академии», он опять вспоминает мучительные дислексические дни, проведенные там. Хезерингтон вскоре махнул на него рукой, если не считать отпускаемых от случая к случаю насмешливо-презрительных замечаний: «Мы не будем просить Фрэнсиса почитать. Ведь у нас всего два урока, а не два дня». Смех отдавался эхом в ушах, а внутри поднималась злость, и он подавлял ее выброс. В памяти всплывает тот случай, когда пришлось отдуваться Марку Рентону.

– Нет, – сказал Рентон.

– Что? Что значит «нет», Рентон?

– Я не буду читать.

– Почему?

– Лень, – сказал он, и в классе послышались сдавленные смешки.

– Ну, тогда я возьму кое-что, чтобы выбить из тебя лень, – повысил голос Хезерингтон и достал из верхнего ящика стола ремень. – Читай отрывок, Рентон, – приказал он.

Марк Рентон уставился в парту.

– Не-а.

– Ладно, тогда выходи сюда!

Рентон встал, вышел вперед, вытянул руки одну над другой и получил четыре удара ремнем. Фрэнк Бегби считал, стиснув зубы. Рентон слегка улыбался, как бы признавая, что ему очень больно, но давая понять, что для него все это комедия и бред. Потом сел на измочаленные кисти.

– Мудозвон, – шепнул Марк так, чтобы слышал только Франко.

Фрэнк Бегби понял, что это был жест солидарности. После этого он полюбил Рентона и ради него сделал бы все, что угодно. Они были не разлей вода. Но потом вконец разосрались. Наркота. Она сломала Рентона, так же как Шона.

В «Теско» на Дьюк-стрит Франко кладет на мобилу аж тридцать фунтов. Продавщица, уже другая, смотрит на него как на придурка. Он сходу набирает Мелани, но американский голос говорит:

– Извините, мы не смогли соединить вас в данный момент. Пожалуйста, попробуйте позвонить позже.

– Та пошел ты нахуй, пиздюк! – снова орет он в трубу, а потом, глядя на продавщицу, умолкает и выполняет дыхательные упражнения. Жизнь может добить до тебя сотней резаных ран, а может и одним маниакальным броском.

Следующий адрес на волне памяти – Гордон-корт. Агнес Дункан встречает его с радостью: как давно они не виделись! Старушка божий одуванчик сожалеет о смерти его сына, но веселеет, когда Фрэнк показывает ей фотку своих девочек. Фотка немного протерлась в бумажнике, но снимки с айфона плавают где-то в городской канализации, так что чем богаты, тем и рады, объясняет он.

– Ой-ой-ой, еще одна плохая новость, – говорит она.

Франко провел плодотворную беседу с Арби, после чего отправился в боксерский клуб. Он проделал серию выпадов, приседов, упоров присев и отжиманий – джентльменский набор со времен отсидки, – потом выполнил несколько изматывающих упражнений с медболом, понимая, что завтра это почувствует. Затем Фрэнк залез на ринг и провел три раунда на «лапах» с Микки. А после этого еще шесть раундов мутузил груши – вплоть до катарсиса.

Ребята сказали, что его кто-то искал. Кто-то – это Антон Миллер. Значит, нужно сделать так, чтобы тот его нашел. Франко уже достаточно наслушался о Миллере, стволах, стрельбе из проезжающих машин и считает, что, если бы молодой бандюк так уж хотел его убить, вероятно, он, Франко, уже воссоединился бы со своим первенцем. Пора уже наконец познакомиться с Антоном.

Фрэнк заходит в наливайку в Кэнонмиллзе, хорошо известную определенной тусе, но обычно избегаемую широкой публикой. Это минималистичный паб, спрятанный в мощеном переулке, куда много лет заглядывали несколько поколений эдинбургских урок. Недавно был обед, и в заведении пусто, если не считать двух пожилых мужиков, играющих в домино на мелочь, и барменши слегка за двадцать. Она приносит ему газировку с лаймом, отказываясь брать деньги, но он все равно оставляет на стойке фунт.

По телику показывают вкрадчивого, понтовитого спеца по связям с общественностью, которого переизбрали на новый срок. Он примирительно говорит о единой нации, тем временем планируя масштабные сокращения госуслуг для бедноты, отмену Закона о правах человека и возвращение охоты на лис для богачей. Люди отнеслись к власти уважительно. Нужно было просто издавать правильные звуки.

Фрэнк кивает старичкам. У них непроницаемые, подчеркнуто безучастные, матерые лица отставных зэков, и он стопроцентно одного из них знает, но узнаёт лишь глаза на непримечательной старческой физиономии. Франко подмигивает им, поднимая большие пальцы, и они отвечают тем же.

Как и следовало ожидать, в бар чуть ли не враскоряку заходит хорошо знакомый чел. На похоронах Нелли даже не заговорил с Франко, зато помог вышвырнуть Ча Моррисона. Теперь он садится на соседний табурет. Нелли еще больше и толще, чем раньше: Фрэнк Бегби видит это в зеркале, когда старый дружок снимает кожаную куртку, – не мужик, а накачанный железом и стероидами питбультерьер.

– Франко.

– Спасибо, что пришел на похороны. – Фрэнк Бегби поворачивается лицом к бывалому камраду. – Прости, что рано утек и мы не успели побазарить. И спасибо, что сбагрил Моррисона. Мне-то как с гуся вода, но кое-кто из родни расстроился.

– Он тока языком горазд. Всегда такой был.

Франко неинтересно обсуждать Ча Моррисона да и вообще трепаться с Нелли. Он хочет встретиться с Антоном.

– Слышь, братан, рад с тобой повидаться и все такое, но мне как-то не до светских бесед.

– Мне тоже, – сурово парирует Нелли. – Тайрон хочет тебя видеть, Фрэнк.

– О как?

– Можно сделать по-мягкому, а можно по-жесткому. – Нелли встает, играя мышцами, и барменша осторожно пятится к кассе.

– Вот что я тебе скажу, – говорит Фрэнк Бегби и поднимает руки, словно сдаваясь в плен, – давай по-мягкому: в последнее время я перерос всю эту ковбойщину. И кстати, – он смеется, щупая бицепс Нелли, – в свои шансы я особо не верю. Классно выглядишь, братишка!

– Бугор, – щерится Нелли. – Слежу за собой. – Он краснеет от гордости. – И ты тоже, – говорит он, окидывая Франко оценивающим взглядом. – Но спешить некуда. – Он смотрит на барменшу и заказывает пинту лагера. – Не пьешь?

– Давно завязал с бухлом. Помогает малехо четче смотреть на вещи, – улыбается Франко, а потом кивает на дверь в туалет. – Вернусь через минуту, отлить надо.

– Тока смотри не слиняй, – ворчит Нелли.

– Ты ж все равно найдешь, – фыркает Франко, тыча в него пальцем.

– В цвет.

Франко направляется в туалет. Освобождая мочевой пузырь, он вспоминает былые времена с Нелли. Они всегда соперничали, иногда по-дружески, иногда нет, с тех пор как еще были литскими пацанами. Даже когда они потом ходили смотрящими под Тайроном, это не ослабило их конкуренции. Но сейчас-то Фрэнк уже сошел со сцены. Эта поляна целиком принадлежит Нелли.

За стойкой Нелли принимается за свою пинту «стеллы», наслаждаясь первыми холодными глотками. Вдруг что-то жалит его в спину – будто какое-то насекомое. Ожог проникает глубже, а потом он видит страх в глазах барменши прямо перед собой. Пытается встать, но кто-то берет его шею в замок, а боль все сильнее, прорывается в самое нутро. Когда хватка ослабевает, у Нелли все плывет перед глазами и он с грохотом валится на пол, заливая кровью кафель.

Фрэнк Бегби выдергивает окровавленную вязальную спицу с заостренным концом.

– Я передумал, – ухмыляется он над распростертой истекающей кровью фигурой. – Давай по-жесткому.

Он смотрит на испуганную девицу за стойкой.

– Вызывай «скорую», а не полисыю. И поскорей, а то я ему печенку проткнул, – говорит он, думая о том, что холодный расчет намного все облегчил. Его поражает, каким дилетантом (пусть и фанатичным) был он в прошлой жизни, когда выезжал на голой агрессии, а не на продуманном плане.

Фрэнк Бегби машет пятидесятифунтовой бумажкой перед двумя стариканами и, подмигивая им, засовывает бабло в карман тому, кто кажется знакомым.

– Все пучком, Франко, – весело говорит старый уголовник, будто приобрел парочку лотерейных билетов.

Конечно, Фрэнк хотел, чтобы его нашли, но только не Тайрон, и он поглядывает на Нелли, который в полуотключке стонет у его ног.

– Адьос, амиго, – говорит Бегби, после чего прошмыгивает в дверь и уходит по холодной, серой улице.

В то утро, высадив Мелани, Грейс и Еву, Джим вернулся прямиком на пляж. На магнитоле играл альбом «Ганз н’ Роузиз» «Жажда разрушения», который ему вставлял больше Малера. Их грузовик был припаркован на том же месте, и Джим остановился ярдах в двадцати позади него. В машине никого не было. Обведя взглядом береговую линию с каменной смотровой площадки, он высмотрел их на все еще безлюдном пляже. Они устремлялись к скалистому мысу Голита-Пойнт. Он не пошел за ними сразу, а возвратился к их обшарпанному пикапу «сильверадо». Достал из своей джинсовки аляскинский охотничий нож «волк альфа» и засунул за пояс, после чего снял куртку и, намотав ее на руку, разбил боковое окно грузовика.

Когда стекло разлетелось вдребезги, Джим присмотрелся к группе зданий ярдах в пятидесяти от машины. Мелани говорила, что там университетский факультет биологии моря. После Дня независимости там было пусто – и никаких тачек снаружи. Джим влез в грузовик. Внутри была куча всякого хлама: старые обертки, пустые банки из-под пива и газировки. Но в бардачке нашелся ствол. Джим плохо разбирался в огнестреле, всего один раз держал его в руках, но, благодаря обучению в тюремной библиотеке по книжкам серии «Настоящее преступление», врубился, что это «глок»-полуавтомат. Пистолет оказался легче, чем он думал. Джим вынул магазин. Тот был заряжен восемью патронами. Джим направил дуло на приборную доску и снял пистолет с предохранителя. Потом положил пушку в карман куртки и туда же снова спрятал нож.

Больная нога как следует не зажила после того случая, когда Фрэнк бросился за Марком Рентоном и его сбила машина. Теперь она задерживала его, пока он крался вдоль вершины холма к скалам Голита-Пойнт. Приблизившись сверху, он сперва убедился, что на берегу нет никаких бродяг или отставших студентов-одиночек, и только после этого приступил к делу. Главное – правильно рассчитать время. Они свернули за каменный выступ, а прилив стремительно нарастал. Джим зашагал быстрее: чем проворнее он двигался, тем меньше внимания обращал на ногу. С выгодной позиции на вершине обрыва он следил, как они перемещались между двумя скалами побольше на конце зубчатого полуострова, торчавшего в океан, словно маленький сломанный причал. Он обеспечивал идеальное прикрытие, защищая от любых посторонних взглядов сверху, а вода тем временем бурлила и прибывала.

Джим поспешно спустился к пляжу, прошел по вершинам скал и встал прямо над этими двумя. Быстро оглянулся вверх на утесы, потом на пляж ближе к Деверё-Слу: все чисто. Только после этого, полностью переключив внимание на них, он решил показаться им на глаза. Они ничего не замечали вокруг: белобрысый проткнул ножом панцирь краба, и тот извивался в предсмертной агонии. Похоже на красного каменного краба, с кирпичной спинкой и ржавыми пятнышками на белом брюхе. В поездках с детьми Джим полюбил определять различные виды морской фауны.

– Думаете, он знает, что скоро сдохнет? – Джим ткнул пальцем в краба.

Оба мужика одновременно подняли головы и увидели Джима, стоявшего над ними на крупной скале. Они отступили на шаг, когда он спрыгнул и приземлился перед ними на мягкий песок.

– Чё за хуйня? – сказал тот, что помельче, белобрысый Дэмиэн Кувер. – Слы, нам тут проблем не надо…

Джим Фрэнсис достал пушку.

– Поздняк метаться. – Он качнулся вперед и спустил курок.

Раздался выстрел, а за ним треск: чайки с клекотом вспорхнули, а Кувер повалился на камни и песок. Он завизжал от боли, под шум моря и плеск волн о скалы. Джим окинул взглядом океан: никаких судов – только «Холли», нефтяная платформа, далеко на горизонте, справа. Другой мужик, Марчелло Сантьяго, попятился к огромной черной скале, и прилив заклокотал у его ног.

– Остынь, чувак… слышь…

Проигнорировав его, Джим глянул через плечо – все по-прежнему чисто, – затем снова на мужиков. Кувер постанывал, схватившись за ногу. Джим заметил, что попал выше коленной чашечки. Кровь проступала сквозь джинсу, капая на камни, песок и в соленую воду.

– Еще ни разу ни в кого не стрелял, – сказал Джим Фрэнсис. – Все как я и думал. Никакого кайфа. Оружие для ебучего ссыкливого мудачья. – Он покачал головой, в полном разочаровании глядя на Кувера.

– Нога, бля… – простонал тот Сантьяго, не спускавшему глаз с Джима.

Джим выдернул нож из краба, положил тварь на плоский камень и раздавил каблуком. Сантьяго смотрел в замешательстве, прикидывая, чем же все это обернется.

– Спорт, – сказал Джим, словно прочитав его мысли. Он положил пушку на камень, рядом с ошметками краба. Посмотрел на гладкое длинное лезвие ножа. – Класс, – сказал он, а потом достал из кармана собственное оружие. – У меня аляскинский «волк альфа». Не такое длинное лезвие, как у твоего перышка, зато очень удобная рукоятка, а вот этот выпуклый край уменьшает трение. Помахаемся? – И он швырнул нож на песок перед Сантьяго, вынуждая того податься вперед.

– Не, чувак, погодь…

Но Джим грозно двинулся на него. Переборов страх, Сантьяго схватил оружие, и, когда снова поднял голову, Джим резким ударом снизу рассек ему лицо вдоль подбородка, отделив кожу от кости. Сантьяго замахнулся, но не удержал равновесия, а Джим врезался в него, сбил с ног, вскочил сверху, вонзил лезвие ему в бедро и прокусил запястье: кровь хлынула из обеих ран, и Сантьяго выронил нож. «Волк альфа» застрял в бедренной кости, поэтому Джим схватил упавшее оружие и всадил его в горло врага. Снова брызнула кровища, и Джим вогнал лезвие Сантьяго в череп. Пришлось встать ему на голову, чтобы выдернуть нож и нанести запланированный третий удар. Но перо застряло, а, обернувшись, Джим увидел, как Кувер скачет на одной ноге по камням к пушке, и бросился в погоню.

– А вот и хромоножка… – плотоядно ухмыльнулся он, настигнув свою добычу. На ходу нагнувшись, он подобрал с земли камень и размозжил затылок Кувера.

Оглушенный Дэмиэн Кувер упал ничком на плоские камни, перекатился набок и поднял руки, но Джим сел сверху и замахнулся камнем.

– Пожалуйста, не надо… – взмолился Кувер, зажмурившись перед новым ударом.

– Когда пиздишь какого-то говнюка, – сказал Джим, сделав серьезное сердитое лицо и кивнув на неподвижную фигуру Сантьяго, истекавшего кровью на песке, – это должно быть в кайф. А то нахуй вабще это делать? Беспонтовняк.

– Пожалуйста…

Камень обрушился Куверу на переносицу, раздробив ее с костным хрустом и кровавым извержением. Кувер пронзительно взвыл, после чего заунывно, жалобно заскулил.

– Тебе было бы в кайф сделать больно моей жене и детям? – спросил Джим, глянув поверх него на вершину небольшого утеса, а затем влево, на пляж. – Чего б ты с ними исделал? Скажь!

– Нет, мы… я…

– Головка от хуя, – холодно сказал Джим, снова с хрустом опустив камень Куверу на голову. – ЧЕГО ТЫ ТАМ СПИЗДНУЛ, УЕБОК?!

– Нет… – простонал Кувер.

– ЧЕГО ТЫ ТАМ СПИЗДНУЛ?!

– Пожалуйста, нет…

Он шепнул Куверу на ухо:

– Моя фамилия – Бегби, – а потом сел и проорал над головой Кувера, как бы обращаясь к океану, к этим грохочущим волнам: – ФРРЭНК БЕГБИ!!! – Он снова посмотрел на Кувера. – СКАЖЬ МОЕ, СУКА, ИМЯ! ФРРЭНК БЕГБИ!!!

– Фрэнк… Фрэнк…

– СКАЖЬ, СУКА, ПРААЛЬНО! ФРРЭНК БЕГБИ!

– Фрэнк Бегби…

Он знал, что это глупо и может дорого ему обойтись, но позволил себе забыться. Пришлось нанести еще много ударов, пока он не убедился, что мужик окочурился, лицевые кости превратились в кашу, а черты стерлись. Все было совсем иначе в четырнадцать лет – в самый первый раз, когда одно-единственное усилие оказалось таким решающим. Но тогда он не испытал никакого удовольствия или чувства освобождения, только страх и сострадание, которые теперь уже были ему неведомы.

Он встал над размозженным лицом и отдышался. Раньше злость была чудесным лакомством, но теперь он просто потакал себе, и от этого не было никакой пользы. Он глянул на пляж, потом на море – ничего, если не считать черного кресла «Холли», стоявшего там, где грозное серо-голубое небо смыкалось с беспокойной водной стихией. Ни единого суденышка вдалеке. Затем прогремел снижающийся самолет, держа курс на ближайший местный аэропорт за университетом. Ирония заключалась в том, что Джима теперь могла бы заметить разве что одинокая студентка, задержавшаяся после празднования Четвертого июля, которую, возможно, в итоге изнасиловали бы и убили, не устрани он сам угрозу. Но никаких студенток здесь не было. Если б он верил в весь этот бред, заподозрил бы, что ему помогают высшие силы. Но Джим врубался, что единственной силой, которая его направляла, был Фрэнк Бегби. И теперь нужно от него избавиться.

Джима так и подмывало обратиться к размозженной голове трупа.

– В курсах, чего я прикинул? – сказал он, глядя на пустынный пляж. – Знаешь, что я подумал? – поправил он самого себя. – Было бы клево, если б с вами был еще какой-то пиздюк. Двое маловастенько.

Оказалось, от Бегби трудно отделаться.

Потом Джим встал, разделся до трусов и аккуратно сложил одежду. Подтащил сначала Кувера, а потом Сантьяго к краю зазубренной скальной породы. Он почти мгновенно выкрутил нож из черепа Сантьяго, но прошло мучительных полминуты, прежде чем удалось вырвать «волк альфа» из бедра. Потом Джим раздел обоих и сложил их одежду отдельной стопкой. Просвет между двумя большими скалами обеспечивал надежное прикрытие, но Джиму предстояла самая рискованная часть затеи. Он влез обратно на плоские камни и окинул взглядом песчаный пляж – сначала слева, потом справа. Все так же зловеще-пустынно – ни одной живой души. Пляж просматривался полностью – до самого края города. Джим повернулся к морю. Далеко-далеко на горизонте виднелось судно, но, к счастью, оно направлялось в другую сторону и вскоре растаяло среди сияющих облаков и переливающегося океана.

Первым Джим отволок и сбросил в море того, кто потяжелее, Сантьяго, и испытал облегчение, когда того подхватила бодрая отливная волна, чуть ли не вырвав тело, словно пара услужливых рук. Вода была холодная и буквально выдавила воздух из легких. Он снова начал контролировать дыхание. «Спокойно». Правильное дыхание не поможет победить врага, но ты хотя бы выиграешь время. Повысишь свои шансы. Ему показалось, что он проплыл далеко, волоча за собой Сантьяго, но на самом деле отпустил его уже ярдов через двадцать. Проводил взглядом уплывающее тело.

Возвращаясь за Кувером, он устал, да и течение усилилось, а волны задиристо шлепали по лицу, так что Джим не рискнул сильно удаляться от берега. Как ни странно, мужик у него в руках слабо застонал: Кувер был еще жив. Впрочем, долго он не протянул бы.

– Тсс… – сказал Джим нежно, точно мать младенцу, и подержал его под водой, наблюдая, как поднимаются на поверхность пузырьки из раздробленного носа и рта.

Отпустив Кувера, он поплыл обратно, оделся на мокрое тело, а потом связал в узел прикиды покойников. На пляже было все так же безлюдно. Вдалеке, со стороны Санта-Барбары, он заметил компанию: судя по движениям, молодежь, направлявшуюся к пескам. По извилистой тропке Джим взобрался на вершину утеса, перевел дыхание и посмотрел на море. Тела должно было унести отливом.

Джим порылся в узелке с одеждой у себя на коленях, вытащил два бумажника: один приличный, кожаный, другой дешманский. В нем-то и лежало бабло – долларов триста, которые он сунул себе в карман. Еще там была прикольная зажигалка с надписью «ЕБУЧИЙ ЛОСАНДЖЕЛЕС». Джим проверил ксиву и, прочитав имя ДЭМИЭН КУВЕР, вспомнил фильм «Изгоняющий дьявола»[12]. Дождался, пока мимо не прошла компания молодежи, три парня и три девчонки, после чего продрался сквозь кусты и зашагал вдоль лагуны.

Добравшись до тачек, сбросил одежду в салон «сильверадо», облил ее и весь пикап бензином из запасной канистры в багажнике своего «гранд-чероки», а затем швырнул внутрь зажигалку.

Джим сел в свою машину, тронулся и уже почти доехал до дороги к автостраде, когда услышал, как бензобак другой тачилы взорвался с гулким, недовольным всхлипом. Скорее всего, для студентов на пляже он прогремел в разы сильнее, но к тому моменту, когда они вскарабкались наверх, чтобы выяснить, в чем дело, Джима уже и след простыл.

Выйдя из паба в Кэнонмиллзе, где его старый друг и коллега остался истекать кровью на полу, Франко запрыгивает в проезжающий автобус номер 8. На восточном конце улицы Принцев он сходит и пересаживается на трамвай, направляющийся на запад, в Мюррейфилд.

Утопая в мягком сиденье, Фрэнк наслаждается плавным скольжением элегантного транспорта по рельсам, прислоняется головой к окну и сосредоточивается на дыхании. Вскоре он начинает словно бы грезить наяву, снова вспоминая школьные деньки. Как они с Рентоном сидели на стене у лестницы рядом с Литской мэрией и он сказал, что не собирается это хавать. Его друг, конечно, подумал, что Фрэнк про порку ремнем, однако того беспокоил общий принцип. Он вспоминает Бобби Холкроу, еще одного школьника-дислексика, которого чморили в классе: нервный, неуклюжий, зашуганный мальчонка стоял в углу игровой площадки и боялся смотреть людям в глаза. Бобби доставалось от всех – над ним смеялись, издевались, его обижали и опускали. Фрэнк Бегби вспоминает, как вечный истязатель, Филипп Макдугал, и вся его банда обступили Бобби на игровой площадке.

– Как тя звать? Скажь свое имя.

Незлобивый Бобби Холкроу заморгал от страха, а его кадык заходил ходуном.

– Я-а… я-а… я-а…

– Вот где твои я-айца, – сказал Макдугал и резко заехал Холкроу коленом в пах. Когда перепуганный пацан скрючился под гогот холуев, Макдугал повернулся и увидел, что на него уставился Фрэнк Бегби. – А ты, дебил, хули вылупился? – крикнул Макдугал, и его дружки заржали. – Хошь, чёб и тебе подсрачник выписали?

Франко смолчал, но взгляда не отвел. Тогда послышался голос с другой стороны.

– А ну вали нахуй, даун, – сказал Марк Рентон.

Сам он крутым не считался, но у него был крутой старший брат, и он этим безжалостно пользовался.

– Ты чё, Рентон, собрался меня отметелить? – с угрозой сказал Макдугал.

– Есть маза, – ответил Рентон уже без прежней уверенности.

Макдугал выступил вперед, явно готовый накостылять щуплому Рентону, ну а со старшим братом – как повезет, но Фрэнсис Бегби вдруг сказал ему:

– Замес. Ты трупак.

Макдугал скептически посмотрел на Бегби. Раньше Фрэнк Бегби, возможно, и опустил бы взгляд в землю, но сейчас смотрел не моргая. В мозгу мелькала картинка: он упорно лупит Макдугала кирпичом по башке. Тут прозвенел звонок.

– После уроков, – процедил Макдугал. – Тада и посморем, кто из нас труп. – И ушел, смеясь со своими корешами, которые жестами показывали Бегби и Рентону: «Вы дрочеры».

– Ты правда буишь с ними драться? – спросил Рентон, с радостным восхищением врубившись, что стрелки переведены.

Фрэнк Бегби покачал головой:

– Не-а. Замочу их нахуй.

В других обстоятельствах Рентон просто рассмеялся бы, но он уже неделю косился на лицо Джо Бегби. Никто не знал, что на самом деле стряслось, хотя слухов бродило хоть отбавляй. Он заметил, что с младшим братом Джо что-то происходит. Его дружок Фрэнсис Бегби стал каким-то рассеянным и все больше задумчиво молчал.

До́ма Франко вечно перепадало от Джо. Но вскоре Франко догнал, что боль – это фигня. Это такая данность. Он даже научился тащиться от нее, смакуя момент, когда она прекращалась. А потом он прекратил ее навсегда, лишь раз прибегнув к насилию.

В тот же день Франко снова увидел Макдугала – в коридоре, на перемене, и здоровяк провел пальцем по щеке, имитируя глубокую рану, и потом показал на него, чтобы не оставалось никаких сомнений.

Разборки договорились устроить в Линксе – в той части парка у огородов, которую закрывали деревья. Франко помнит, как шагал по траве вместе с Рентоном и парой других пацанов, казавшихся мелкими по сравнению с подпиской Макдугала, и помнит зрителей, предвкушавших полное истребление одной из сторон. Драка началась с того, что Фрэнсис Бегби набросился на Филиппа Макдугала, шокировав всех своей лютостью. Они обменялись тумаками и пенделями. Макдугал был больше, сильнее и злобнее, но Бегби продолжал наступать. Потом они сцепились, Макдугал подмял его под себя, влез сверху и стал избивать до потери сознания.

– Тебе хватит? – проорал Макдугал в его окровавленное лицо, пока толпа охала и ахала над тем, как он разукрасил Бегби.

Вместо ответа порванный рот Фрэнсиса Бегби харкнул в лицо Макдугала кровавым сгустком. Макдугал опять принялся зверски его гасить, пока не послышались полицейские сирены и крики «шухер». На дороге остановился зэковоз, и ребятня бросилась врассыпную.

Макдугал, признанный победителем, встал, но его триумф омрачило беспокойство: оглянувшись, он увидел, как Марк Рентон помогает подняться исколошмаченному, но несломленному Бегби.

– Зверюга сраная, – пожаловался Макдугал дружку, рукавом жаккардового свитера вытирая с лица кровавую харкотину.

На следующий день Фрэнк Бегби не явился в школу, и прокатился слушок, что он загремел на больничку. По дороге домой довольный собой Филипп Макдугал вдруг почувствовал, как кто-то запрыгнул ему на спину. На лицах двух друзей он прочел ужас. Фрэнк Бегби сидел на нем сверху и коцал его обломком кирпича. Обалдевший Макдугал скинул с себя Бегби и, быстро поборов, снова избил до потери памяти. Отколошмаченному, измочаленному пацану, лежавшему на земле, он сказал:

– Харэ, сука, я предупредил. – Но в его голосе послышались страх и неуверенность, которых Макдугал не смог скрыть.

На следующий день Фрэнк Бегби, с фингалами и почти не открывавшимся глазом, подошел к Макдугалу на игровой площадке во время обеденной перемены. Он звезданул лбом и расквасил нос неподвижного Макдугала: кровь школьного задиры закапала на асфальт. Почти все присутствующие были в шоке оттого, что Макдугал валялся на земле и терпел унизительные, свирепые пинки: даже в столь юном возрасте он понимал, что, возможно, это и спасло ему жизнь. Покончив с Макдугалом, Бегби повернулся к его молчаливым шестеркам.

– НУ КТО, БЛЯДЬ, СЛЕДУЩИЙ? – заорал он.

Ни один из них не посмел заглянуть в щелки фиолетовых луковиц, в которые превратились его глаза, и с тех пор больше никто открыто не насмехался над его неумением читать.

Трамвай останавливается под пневматическое шипение дверей, вытряхивая Фрэнка Бегби из воспоминаний. Добравшись до хаты Элспет, он звонит Мелани, но попадает на автоответчик. Франко звонит еще раз, чтобы хоть услышать голос на автоответчике – такой спокойный и ненапряжный, так не похожий на интонации, которые он слышал здесь.

Элспет сходила в магаз и вернулась с такой заточкой, как будто у нее руки чешутся: верхними зубами прикусила нижнюю губу и сощурилась. Она так делала с самого детства: деспотичная, зацикленная на себе сила, с которой Франко и Джо не могли справиться, когда она вошла в их пацанячью жизнь. Поэтому Франко полегчало, когда на трубе из «Теско» высветился штатовский номер. Рассудив, что, возможно, это как-то связано с Мелани или детьми, он ответил.

– Джим, это Мартин. Этот номер мне Мел дала.

Когда Франко слышит голос своего агента, его охватывает гнетущая безнадега.

– Ясно. Привет, – говорит он, уходит в свою комнату и выглядывает в окно.

– Не смог дозвониться до тебя по другому номеру. С этим тоже не сразу получилось. Мел сказала, с ним были проблемы.

– Угу, – подтверждает Франко, – не сказать, что труба супер.

– Как дела в Эдинборо?

– Нормально, – говорит он, сразу почувствовав, как губы искривляются в иронической улыбке. – Тут новая трамвайная система. В Америке это называется наземным метро. Очень впечатляет, – разглагольствует он, наблюдая из-за тюля, как в дом входят племянники.

– Здóрово… Слушай, извини, что дергаю, но мне нужно знать, когда ты вернешься.

– Скоро.

Мартин раздраженно вздыхает над скудной информацией, которую сообщил клиент.

– Мы должны еще утрясти кое-какие моменты. Мне очень нужно, чтобы ты вернулся не позднее следующей недели.

– Просто я сам утрясаю кое-какие моменты, – говорит Франко, переключаясь на заокеанский акцент, и, выглянув на улицу, видит Грега, который машет ему рукой, подходя по дорожке к дому. – А как дела на вашем конце?

– Род Стюарт не сможет прийти, к сожалению. По-моему, он на гастролях.

– Жалко, – задумчиво говорит Франко, вспоминая песню Рода Стюарта «Молодые бунтари»[13], наводящую на мысли об Антоне Миллере, выходит из спальни и возвращается в гостиную. Он представляет Миллера коренастым и пухлым чувачилой-приколистом, возможно, с таким же киллерским походоном враскоряку, как у Нелли.

– Но зато Николь хочет бюст Тома с очень специфическими увечьями, строго конфиденциально, – беззаботно трещит Мартин. – А люди Энистон хотят знать, когда будет готова Анджелина.

– Ничего нового от Эксла Роуза из «Ганз н’ Роузиз»? – спрашивает Франко, заходя в гостиную.

Он подмигивает Джорджу, что напрягает Элспет не меньше, чем ответный восторг сына.

– От людей Эксла ничего не слышал… Я им напомню.

– Ништяк. Вряд ли я надолго здесь задержусь – пару дней максимум, – говорит он, глядя в напрягшееся лицо Элспет.

Видать, пора уже съябывать в гостиничку. Сказать Элспет: «Тебе крупно повезло, если ты нашла уютную гавань, где можно спрятаться от хаоса и боли, которыми мы окружены в этом мире. Только не делай вид, что их не случается с другими. И не строй иллюзий, что это никогда не случится с тобой». Но сейчас не время. Мальчишки сидят перед теликом. Грег устроился на диване и читает книжку о женщинах, похищенных мексиканскими наркокартелями. Мягкий голос Мартина по телефону допытывается, что значит «пара дней».

– Это значит «пара дней», – отрезает Франко. – Если что-то изменится, я перезвоню.

– Ладно, – устало уступает Мартин. – Спасибо огромное, Джим.

– Здóрово. Пока, Мартин.

Франко дает отбой и готовится к тому, что сестра начнет его грузить. Он рад, что Грег с мальчишками тоже здесь, – значит, наступление ограничится дежурными колкостями. Но потом вдруг раздается оглушительный взрыв, окно гостиной проваливается внутрь, и осколки разлетаются по всей комнате. Один вонзается в руку Джорджа, и кровь хлещет на пушистый ковер. Книга выпадает у Грега из рук, Элспет визжит.

Но все эти звуки перекрывает рев с улицы:

– ТЫ ЕБАНЫЙ ТРУПАК, БЕГБИ!!!

Франко бежит прямиком к двери, волоча за собой ногу, будто она застряла в патоке. Едва тронешься с места, она больше не чувствуется, но при разгоне мешает. «Ебаный Рентон. Ебаный шизоид».

Фрэнк выскакивает в небольшой палисадник и видит на улице трех малолеток. Смутно узнаёт одного по похоронам. Перепрыгнув через невысокую стену и шагнув им навстречу, по их дежурным жестам «погнали!» он понимает, что драться с ним они не собираются. Это очередная подстава, а вскоре начинается и само представление: краем глаза он замечает, как справа из машины выходят два чувака.

Это не молодняк, который он ожидал увидеть, а матерые вышибалы лет по тридцать пять. Не обращая внимания на малолеток, он медленно шагает к ним. Один, с толстыми мускулами под синей футболкой, но худыми ногами, кричит:

– Миллер хотит тебя видеть!

Все это очень не нравится Фрэнку Бегби. Главное – равномерно дышать, хотя он хладнокровно представляет себе глубокие резаные раны на лицах этих мужиков.

– Чё-чё? Миллер? – смеется он. – В смысле Тайрон?

Мужики переглядываются. Этого они не ожидали.

– Это все, на что Тайрон щас способен? – Он смеряет их презрительным взглядом, представляя, как растопчет и раздробит каблуками коленные чашечки худоногого, беспомощно распластанного на тротуаре. – Два дурика, которые, наверно, стоят на входе в «Бэби Бастерс»? Ну понятно, нормальный штат набрать слабó, – рявкает он.

– Не знаем мы никакого Тайрона, – слабо возражает Худоножка.

– Так, значит, вы, ребята, хочете отвезти меня к Миллеру?

Двое вышибал смотрят друг на друга, будто врубившись, что это не такая уж удачная мысль. Особенно нервничает Худоножка: один глаз у него заметно дергается.

– Угу… ты ехаешь с нами…

Фрэнк Бегби выдавливает улыбку:

– А чё, если не поехаю?

– Нам велено передать, что если не поехаешь, то будут проблемы…

– Тогда передайте от меня вашему боссу, что он жирный плешивый пиздюк. Похоже на Антона Миллера? – Франко шагает вперед, и воздух прорывают сирены. – Спасение в последнюю минуту. Это я, понятно, про вас, – стебется он, пока оба мужика пятятся и залезают в машину, а затем поскорее сматываются.

Франко ищет глазами трех чуваков помоложе. Его не удивляет, что они уже слиняли.

Главный коп (в этом аксакале Франко узнает карьеристскую пизду, которая никогда не вылезет из формы и сама до конца не поймет почему) берет показания у Элспет и Грега. Потом он допрашивает Франко, который сообщает только, что говорил по телефону, как вдруг в окно влетел кирпич, и он, Франко, вышел разобраться, в чем дело.

Закончив допрос, старый коп пялится на него с непринужденной улыбочкой:

– Знаю я, кто ты на самом деле. Может, ты им всем головы и заморочил…

Франко высокомерно отмахивается, словно отбивая мяч в крикете, и, подражая мимике и интонации копа, говорит:

– Чё, серьезно? Знаешь, все мне за это втирают: копы, родня, дружки, журналюги, урла. И что самое стремное – всем кажется, что это уникальное озарение снизошло только на них. – Он смотрит, как коп сразу скисает. – Это может означать только две вещи: либо все они правы, либо они ебанаты.

На лице аксакала снова оживает наглая ухмылка.

– Вот оно что, серьезно? Ну и как по-твоему, первое или второе?

– Думаю, одно другому не мешает.

Коп смотрит на него презрительно. Франко понимает, что тот чувствует себя облапошенным. Они сорвались в Мюррейфилд, чтобы защитить обывал, а напоролись на кубло Бегби, наводнивших эти места. Надолго они здесь не задержатся.

То, что Элспет им позвонила, можно понять, учитывая обстоятельства. Но она же из литских Бегби, и потому Франко мучит глубокое ощущение предательства, обжигающее изнутри. Подняли такой кипиш, будто Джорджу бошку оторвало. Он с улыбкой переводит взгляд на своего надувшего губы забинтованного племяша.

– Та я, когда броюсь, сильнее режусь, – заявляет Франко, тут же понимая по лицу Элспет, что сморозил что-то не то.

– НА НАС НАПАЛИ, ВТОРГЛИСЬ В НАШ СОБСТВЕННЫЙ ДОМ – ИЗ-ЗА ТЕБЯ, И У ТЕБЯ ЕЩЕ ХВАТАЕТ НАГЛОСТИ ОТПУСКАТЬ ШУТОЧКИ!

– Они просто дети. Если б прислали каких-то отморозков…

– Нет, вот кто просто дети. – Она тычет пальцем в Томаса и Джорджа. – Пошел вон! ВАЛИ НАХУЙ ИЗ НАШЕГО ДОМА!

– Тока собирался сам предложить, – соглашается Франко. – Не хочу вас впутывать.

– Поздновато, блядь!

– Милая… – воркует Грег, обнимая жену за плечи.

Франко достает из кармана трубу из «Теско» и набирает Ларри.

– Щас кой-чего утрясу, – кивает он им обоим, выходя во двор через французское окно; Ларри не понравится, как и с фургоном, но он же сам предложил, и у него есть свободная комната.

Ларри отвечает после нескольких сигналов.

– Не вопрос, Франко, что угодно для старого кента, – напевает он в трубку. – Ты там пакуйся, а я заскочу и мухой тебя заберу.

Франко чувствует зашкаливающую показушность, но благодарит и заходит обратно.

– Утряс, – говорит он. – Ларри приедет и меня заберет.

– Прости, что до этого дошло, – уныло бормочет Грег. – Мне нравилось, что ты у нас гостишь. Но дети…

– Отлично понимаю, – отвечает Франко. Этого маловато, но на большее его не хватает.

Он идет к себе и собирает манатки. Звонит Мелани по мобиле из «Теско». Вообще ни фига. Может, надо еще пополнить кредит. Он не хочет спрашивать Элспет, нельзя ли позвонить по ее телефону. Подождет, пока доберется до Ларри.

Ларри верен слову и приезжает через каких-то полчаса. Дерганый аварийный стекольщик с бегающими глазками уже меняет окно, и его присутствие принуждает к натянутой вежливости.

Элспет, старательно избегавшая Ларри на похоронах, немного краснеет при нем, выходя вслед за Франко на улицу. В подростковом возрасте она по уши втрескалась в дружка своего брата и один раз даже клеилась к нему по пьяни. Ларри ухмыляется ей крокодильей пастью, всем видом показывая, что прекрасно помнит тот случай.

– Элспет… скока лет, куколка, – говорит он, пока Франко ставит красный чемодан в салон белого фургона. – Классный дом. – Он осматривает жилье, уперев руки в бока. – В твоем стиле.

Переводя взгляд с него на фургон, Элспет парирует:

– Классный фургон. В твоем стиле.

Ларри расплывается в понимающей улыбке, означающей «квиты».

Грег тоже выходит к ним на улицу и типа извиняется перед Франко:

– Очень жаль, что мы расстаемся вот так. Удачи.

«Какого хуя этому мудаку от меня надо?» Франко с каменным лицом кивает в знак благодарности, но, когда поворачивается к своей злобной сестре, с его губ слетает нехарактерное слово:

– Прости…

Уникальность, не говоря уж о явной искренности извинения, поражает их обоих. Они смотрят друг на друга, застыв в недоумении.

– Точняк. К бою готов? – лыбится Ларри, прерывая молчание.

Франко с облегчением залезает в фургон и даже не оглядывается, уносясь по улице прочь.

Не успевают они свалить, к Элспет заявляется инспектор Алли Нотмен – выяснить, что стряслось. Сразу понятно, что волнует его вовсе не окно: коллеги явно настучали инспектору, что в этом доме остановился Фрэнк.

– Он здесь больше не живет, – сообщает Элспет. Копов с нее хватит: даже не приглашает войти.

Нотмен стоит на крыльце, глядя на грозную силу, скрестившую руки в дверях.

– Говорите, ваш брат уехал с Ларри Уайли?

– Это же на Фрэнка напали! – Собственная преданность шокирует и смущает Элспет.

– Знаете, я готов в это поверить, – говорит Нотмен. – Если хороший парень – это старый местный психопат, значит у города и впрямь большие проблемы.

– Извините, – парирует Элспет с надменной авторитетностью, смиряясь с навязанной несвойственной ей ролью, – но вы не знаете моего брата. Он усердно трудится над тем, чтобы наладить свою жизнь и добиться успеха, только некоторые никак не хотят оставить его в покое!

Грег не верит своим ушам.

– Ваш брат, – начинает Нотмен, – был гноящейся язвой этого города…

– Вали отсюда! – перебивает его Элспет, и ее лицо так сильно искажается от злости, что Нотмен пятится с крыльца. – Убили моего племянника – и что вы сделали? Ни хрена! Так что катись!

Она тычет пальцем в машину, припаркованную на улице.

– Послушайте, – рассудительно начинает Нотмен, – я не хочу…

– У вас же есть все эти анализы ДНК, – цедит Элспет, смерив его презрительным взглядом, – у вас должна быть бригада криминалистов, которая собирает информацию и сличает ее с вашей картотекой.

– Вот именно, – подпевает Грег, вдруг появляясь за плечом жены, – мы же не требуем невозможного, офицер.

– Когда я слышу от гражданских слово «ДНК», меня всего коробит. – Нотмен высокомерно качает головой. – У нас теперь каждый, кто посмотрел «C.S.I.: Место преступления: Майами»[14], стал экспертом по работе полисыи. Это так не делается…

– А как же тогда? – Элспет задирает подбородок, а ближайшие соседи, Билл и Стелла Мэйтлэнд, выходят на крыльцо ее поддержать. – То есть вы не сообщите нам, кто находился на месте преступления, исходя из вещдоков, кого вы вызывали на допрос, если вообще кого-то вызывали, и не скажете, нашли вы там нож или какое-нибудь орудие убийства. Короче, вы не собираетесь ни хрена делать! Ну, тогда Фрэнк сам выяснит, кто это сделал!

– Это было бы большой ошибкой с его стороны, – говорит Нотмен и направляется к машине.

Грег с трудом сглатывает и говорит жене:

– Фрэнк бы тобой гордился.

Зря он это сказанул. Когда до нее доходит смысл его слов, Элспет начинает рыдать от злости и досады. Подошедшая Стелла успокаивает ее и уводит в дом.

Мелани удивилась, когда Мартин, агент Джима, прикатил вчера вечером из Лос-Анджелеса. Он отчаялся связаться с ее некоммуникабельным мужем. Она дала агенту британский номер, предупредила о неизбежных проблемах с соединением и рассказала о собственных безуспешных попытках дозвониться.

– Хотя иногда получается, – сказала она ему за чашкой кофе.

– Я не только поэтому приехал, – признался Мартин. – Ко мне приходил коп – детектив из Санта-Барбары, зовут Гарри Паллистер, – сказал он, не заметив ее реакции. – Он сказал, что расследует вашу жалобу на двух парней, пристававших к вам на пляже. Спрашивал о Джиме. Мне не понравился его тон, поэтому я прямо спросил, подозревается ли в чем-нибудь Джим. Он сказал, что нет. После этого ушел. Что-то тут не то, и я подумал, что вам нужно об этом знать.

Мелани поблагодарила Мартина и рассказала все, что считала необходимым, то есть практически все, что знала. Он оценил ее откровенность, предложил любую помощь и уехал к себе в Лос-Анджелес.

Поэтому она ожидает нового визита Гарри, но, когда тот приходит, ей все равно очень некомфортно. Мелани едва успела пристегнуть Грейс и Еву в машине. Она понимает, что дочери заметили ее взбалмошность и рассеянность. Собирались они гораздо дольше обычного. Девочки капризничали, и Ева укусила Грейс за палец. Конечно, это недопустимо, но старшая дочь раздула из мухи слона. Не успели они угомониться, как подруливает Гарри с этой своей страдальческой физиономией. Он выходит из машины и спрашивает:

– Мел… прости, что беспокою… просто хотел спросить: тебе больше ничего не пришло в голову по поводу тех парней?

Мелани отходит подальше от подъездной дорожки и поднимается на веранду, чтобы не слышали дети, и Гарри приходится последовать за ней.

– Ничего такого, о чем я еще не упоминала, – холодно говорит Мелани.

После того, что рассказал Мартин вчера вечером, она уже на грани. Несколько дней толком не говорила с Фрэнком: очень неудобно из-за разницы во времени и этого ужасного телефона, что он купил. А теперь еще Гарри пристал как банный лист и вкрадчиво долдонит одно и то же. Прямо здесь, у нее на крыльце, да еще и в такую рань.

– Когда вы вернулись, Джим точно был с вами?

– А где ему еще быть? – огрызается Мелани.

У Гарри усталый взгляд, он пытается сосредоточиться, но, похоже, ценой огромных умственных усилий. От него несет перегаром. Она чуть не спрашивает его о визите к агенту Джима в Лос-Анджелесе, но вовремя спохватывается. Лучше ему не знать, что она в курсе дела. Она вспоминает девиз Джима (или Фрэнка) в отношении копов: «Нихуя им не рассказывать».

Гарри медленно кивает и уклончиво отступает на шаг, словно понимая, что многовато на себя взял. Он прежде всего полицейский, и он не упомянул о сожженной машине. Джим прав: с копами нельзя общаться как с обычными людьми – так алкоголика нельзя подпускать к шкафчику со спиртным. Рано или поздно тот откроет шкафчик – посмотреть, что там внутри. Сейчас такое чувство, будто Гарри его уже открыл. Что это за коп, если от него с утра пораньше несет перегаром? На каком-то глубинном психологическим уровне (уже начинающем проявляться) Мелани понимает, что Гарри хочет занять место Джима, а это прежде всего означает – убрать Джима с дороги. До сознания Мелани доходит, что здесь и сейчас она приняла решение: нельзя позволить Гарри разрушить ее семью.

Коп играет в молчанку, но ей не до игр.

– Вообще-то, мне надо отвезти девочек, – сообщает Мелани. Она уже понимает, что не повезет их в школу и детсад, но Гарри она об этом не скажет.

– Конечно… но, Мелани, ты же знаешь, что можешь поговорить со мной, – настойчиво продолжает тот. Язык у него немного заплетается, и в солнечном свете она замечает отеки под глазами и на щеках. – Не для протокола. По-дружески.

– Ладно, – кивает она.

– У тебя есть друзья, Мелани. Люди, которым ты небезразлична… помни об этом, – говорит Гарри, и в его голосе сквозит отчаяние.

– Спасибо за заботу, Гарри, – беспечно говорит она, едва не рассмеявшись от нервного напряжения.

Ее бесит нелепость всей ситуации, и она понимает, что Гарри ни на секунду не дал себя обмануть. Однако Мелани не собирается здесь торчать: она уходит и садится в машину. Ему придется сделать то же самое, потому что он перекрывает ей выезд. Что бы там ни натворил Джим, он сделал это ради нее и девочек. Он всегда говорил, что их защита – единственное, во что он верит. Но мало того. Она знает, что где-то в самой глубине души он еще и верит в месть.

Мелани с облегчением видит, как Гарри, ненадолго задержав взгляд на ее машине, отворачивается и садится в свою.

– Чего хотел этот дядя, мама? – спрашивает Грейс.

– Ничего, милая, – говорит Мелани, с радостью слыша, как Гарри заводит мотор, и видя, как он трогается. – А теперь у меня для вас большой сюрприз, – сообщает она с тем же наигранным оптимизмом, какой изображала перед Гарри. – Вы, доченьки, погостите пару деньков у бабули!

Детей, как и поддатого копа, не проведешь.

– Почему? – спрашивает Грейс.

– Мне надо съездить в Шотландию повидаться с папой. Ему очень грустно, потому что его друг тяжело заболел, – объясняет Мелани, заводя машину и выезжая на улицу.

– Папа! Ты привезешь его обратно? – спрашивает Ева.

– Ну конечно! Папа сказал, что у него целая куча подарков из Шотландии для двух любимых маленьких девочек. Ему нужно, чтобы я помогла их довезти.

Грейс это не убеждает.

– С папой все хорошо?

– Ну конечно.

– Люди в Шотландии его не обижают? – насупившись, спрашивает Ева.

– Да нет же!

Мелани видит в зеркале, как Ева набычилась. Ее лицо, так похожее на лицо отца, словно говорит: «Лучше пусть не обижают моего папу, а не то…» Она еще раз звонит Джиму, но опять не дозванивается. Затем шлет умоляющую эсэмэску. Привезя девочек к матери, Мелани просит Джейн Фрэнсис присмотреть за внучками пару дней. Объясняет, что ей очень нужно поехать на похороны (хотя они уже прошли), поддержать Джима. Джейн обожает девочек и с радостью соглашается, вяло задав лишь пару вопросов. Затем Мелани отправляется в аэропорт Лос-Анджелеса, чтобы сесть на рейс до Лондона.

Когда ей выделяют резервное место, Мелани успокаивается, чувствуя, что все под контролем. Но вскоре она впадает в бессильное отчаяние, когда ее усаживают в тесном экономклассе между толстяком, втиснутым слева, изнуренной женщиной с напряженным лицом справа и парочкой визжащих и ревущих маленьких детей спереди. Мелани предстоит провести так одиннадцать часов до самого Лондона. Она закрывает глаза и пытается отрешиться от всего. Вспоминает первую встречу с Джимом, еще в тюрьме. Ту картину, что он написал: «Партнер по танцу». Сколько воды утекло с тех пор! А ведь это была его идея – записаться вдвоем на уроки сальсы.

В отличие от фургона, размышляет Франко, квартира в Марчмонте явно не в стиле Ларри. На этот раз он решает как следует рассмотреть просторное, светлое жилище с эркерными окнами: деревянные полы с отшлифованным защитным покрытием и изящная обстановка наводят на мысль, что его старый дружок в проекте оформления интерьера не участвовал.

– Классная хата, – отмечает Франко, разглядывая фотографии в рамках, создающие домашний уют.

Это портреты одного и того же мальчика – от новорожденного до лет семи. У мальчика озорная улыбка Ларри, но без подспудной злобы, которая, как подозревает Франко, видимо, появится с возрастом. А может, не появится. Бросается в глаза, что снимки тщательно отредактированы: из них убраны всякие следы присутствия матери. Отношения закончились хреновато, прикидывает он.

– Угу, норм, – соглашается Ларри, берет игровую приставку и включает большой телик с плоским экраном, к которому она подсоединена.

– Видать, дела классно идут, – говорит Франко.

Ларри поворачивается к нему лицом, минуту смотрит так, будто собирается соврать, но потом решает, что правда все же прикольнее.

– Выиграл в лотерею полтора лимона фунтов, – щерится он, и по его ослепительной улыбке Франко впервые врубается, что Ларри вставил себе зубы. – Думал, ни одной живой пизде не скажу, но кое-кто пронюхал. Я подумал, ты заценишь. Многие такие: «Почему именно ты?» – и начинают за то, куда я типа там должен был их потратить.

В ответ Франко безразлично пожимает плечами:

– Ты получаешь то, что получаешь, а не то, чего заслуживаешь.

– Так и знал, что ты это скажешь. – И Ларри сверкает большими белыми зубами, несуразными при его хлипком, худосочном телосложении. – У меня ж спидок, до смертинки две пердинки, но большую часть я вложил в фонд ради шпингалета. – Он поглядывает на фотки на серванте и на стене.

– Ништяк, – говорит Франко. – С маманей паренька еще видишься?

Ларри тут же поворачивается к нему:

– С этой блядью ебучей? Та она как пронюхала за выигрыш, сразу захотела, чтоб я вернулся. Послал ее к хуям! Сказал, хай не слухает всякую брехню за то, что у меня есть лавэ, или за то, что оно у меня было. Все достанется шпингалету, када подрастет. А сама не увидит нихуя, – зубоскалит он, расплываясь в улыбке. – Сказал, если будет напрягать, то огребет отдачу, сука, по полной. Пояснил, что на примете есть цыпы помоложе. – И он тычет пальцем в систему хранения под теликом, где полно коробок с DVD и на каждом корешке – одинокое женское имя. – Сам снимаю порнушку, – он сияет от счастья, – как этот говнюк Джус Терри!

– Терри у нас выбился в звезды, – говорит Франко, – а это все выглядит как-то стремновато.

– Угу, – соглашается Ларри, но вскоре снова погружается в игру, прерываясь, лишь когда звонит телефон в кармане куртки. Он достает трубу и уходит в кухню. – Привет… Ага…

Франко смотрит на экран телевизора и почти не слышит тихого голоса Ларри. Фрэнк никогда не понимал, в чем прикол всех этих игр. В памяти всплывает отголосок былого беспредела: как он хрястнул чувака мордой в стекло автомата «Астероиды» в пабе на Роуз-стрит. Да, было дело. Фрэнк пытается вспомнить, зачем он это сделал, но ничего путного не приходит в голову. Он берет приставку, когда на экране появляются ЛУЧШИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ.

Как Ларри ни тужится, добиваясь рекорда, он далеко позади самого меткого стрелка. ШФБ – это наверняка Шон Фрэнсис Бегби.

Франко встает и подходит к шкафчику под теликом, смотрит на ряд самопальных DVD. Просмотрев имена девушек на корешках, берет коробку с надписью «Фрэнсис», вынимает диск и вставляет в гидравлическую щель проигрывателя. Компьютерная игра сменяется сценой с участием людей.

Снято хреново, с одной точки: два тела общим планом, одним кадром без монтажа – Ларри ебет Фрэнсис Флэнаган. Прокручивая запись на ускоренной перемотке, Франко врубается, что Фрэнсис упоротая. Он догадывается об этом по тому, как Ларри свободно укладывает ее в различные позы, закрепляет на ней бондаж и вставляет ей в рот шариковый кляп, а потом запихивает в нее какие-то приспособы. Фрэнк снова перематывает и ставит запись на паузу: Ларри присел на корточки у Фрэнсис за спиной, и на груди у него видна какая-то сыпь. Все настолько мерзко, что Франко трудно сохранить пофигизм: он поневоле вспоминает собственных дочерей. Какова вероятность, что они станут такими же, как Фрэнсис, – жертвами таких мужиков, как Ларри? Он раздраженно сглатывает желчь, выключает запись, вынимает диск и вставляет его обратно в футляр. Ему-то по барабану, если даже Ларри застанет его за просмотром, но лучше, наверно, чтобы тот не знал.

Ларри возвращается в комнату, мельком отмечая, что Франко стоит возле телика, и оба садятся на кушетку. Ларри снова берет в руки приставку.

– Старуха, – говорит он.

– Как она, ничево? – интересуется Франко, понимая, что Ларри врет.

– Все так же мозги мне выедает, ничё не меняется, – говорит Ларри, снова включаясь в игру. – Ты достань этого пиздюка Антона, Франко, – брякает он, стреляя в наступающего робота. – Сохатого могила исправит. Его-то тебе и надо.

Франко думает не об Антоне, а о своей матери Вэл, точнее, о похоронах, по случаю которых он последний раз приезжал домой. Вэл была добрая женщина, размышляет он, но все ее сыновья и муж были из рода Бегби и превратили ее жизнь в различные варики ада. Когда Элспет позвонила и сообщила о ее смерти, вспоминает Фрэнк, он хотел расплакаться, но так и не смог – это было странное желание произвести впечатление на Мелани, сжимавшую его руку в течение всего телефонного разговора. Порой бывает трудно вписаться в коллектив, рассуждает он, глядя на Ларри.

– Ну, я пошел.

Ларри взглядывает на него, а потом тычет пальцем в DVD:

– Тут вот чиксы, каких я дрючил. Малышка Фрэнсис тож. Если хошь, организую тебе с любой.

– Я женатый, – говорит Франко.

– Раньше тебе это не мешало!

– Раньше я не был женатый.

– Смаря как считать!

– Это было раньше. – Он выходит из квартиры, и вороватая ухмылка Ларри западает ему в душу.

Франко шагает по серым улицам, видит людей, чешущих из офисов домой или в пабы, театры и киношки. Дует пронизывающий ветер, и зловеще сгущаются тучи. Он чувствует, как город изолирует его, отмораживается, и вскоре это нагоняет тоску. Куда податься вечером в Шотландии, если не хочется бухать? Ему неохота признавать, но он уже скучает по теркам с племяшами и Грегом – и даже с Элспет.

Он звонит Мелани с трубы из «Теско» и дозванивается, но попадает на автоответчик. Надо послать эсэмэску или мейл, но для него этот способ коммуникации хуже атомной войны. При его дислексии это и сейчас трудоемкий процесс, связанный с неизбежными обломами. А еще он ощущает неослабное притяжение паба и алкоголя – такого с ним никогда не было в Штатах. К кому обратиться, когда трубы горят?

Танцевальная школа Санта-Барбары находилась в центре, на углу Де-Ла-Вина и Уэст-Кэнон-Пердидо. Джим и Мелани Фрэнсис записались на вводный урок сальсы. К их удивлению, женщина, с которой они встретились, оказалась знакомой. Она была вместе с парой, танцевавшей в клубе в тот знаменательный вечер. Вскоре они оба согласились, что никого сексуальнее Сулы Ромарио в жизни не встречали. У этой атлетической эквадорки с роскошно ниспадавшими темными кудрями был низкий, хрипловатый голос, снимавший с тебя кожу слой за слоем, а взгляд горящих, черных как смоль глаз проникал в самую душу. Сула осмотрела обоих, обойдя их по кругу в маленьком танцевальном зале, после чего, сложив бантиком темно-красные губы, заявила:

– Все хорошо. А теперь потанцуем, – и научила сначала Джима, а затем Мелани основным движениям на счет восемь: левая нога вперед, правая – назад. Потом велела им поупражняться вдвоем.

Джим никогда не танцевал, но движения чем-то напоминали боксерские, и он быстро проникся. Мелани обожала танцевать, и вскоре они уже ускорили темп и плавно закружились на полированном деревянном полу студии – к удовлетворению Сулы Ромарио. Они так лихо освоили правый поворот и перевод по линии, что Сула тут же решила взять их в свой класс.

– Вы хорошо танцуете, – сказала она Мелани, а потом повернулась к Джиму: – А вы… у вас в душе огонь!

– Чё, правда? – улыбнулся Джим.

Паб расположен в узком переулке на юге, рядом с Холируд-парком. Он избежал медленной джентрификации всего района и все еще умудряется оставаться прокуренным, хотя сигаретами здесь не пахло с самого запрета много лет назад. Направляясь к раздолбанной деревянной стойке, чтобы заказать напиток, Франко в ярких красках представляет себе легкие Джун.

Развернувшись и обведя глазами пивняк, он быстро вычисляет Джона Дика, который сидит в углу, поджидая его. Перед Диком стоит пинта «гиннеса», но он одобрительно смотрит на стакан апельсинового сока, который Франко подносит к столу.

– Я вижу, ты все так же на сухую.

– Выбираю жизнь, – говорит Франко, опускаясь на мягкий стул рядом с надзирателем.

– Ну, ты-то себе устроил вполне приличную!

Парочка, сидящая напротив, возле мишени для дартса и музыкального автомата с табличкой «НЕ РАБОТАЕТ», затевает бурную свару.

– Ты в курсах как! – грозно говорит приземистая баба с темными вьющимися волосами и изможденным лицом.

– Благодаря вам, – говорит Франко Джону, косясь на парочку.

– Благодаря себе. – Джон тычет в него пальцем. – Тебе хватило ума и мужества понять, что та, другая, никуда не ведет, и перестроить свою жизнь. – Он отпивает из своего бокала, а затем резко понижает голос: – И вот теперь ты собираешься все это похерить, причем из-за подонка, по которому все равно тюрьма плачет.

– Думаете? – говорит Франко, слыша вызов в собственном голосе и понимая, что тюремному наставнику он кажется дешевой бравадой, как, впрочем, и ему самому.

– Фрэнк, я думал, что принимать неправильные решения – привычка, от которой ты отучился. – Высунув язык, Джон слизывает пену с верхней губы. – И вот теперь ты возвращаешься в старую колею – из-за мелкой мрази типа Антона Миллера.

Чувствуя, что регрессирует до смурного подростка, Франко решает, что пора сжать волю в кулак.

– Никогда не видел этого парня, – терпеливо объясняет он. – И не узнал бы, если б он зашел щас сюда.

– Но ты всех про него расспрашиваешь. И я слышал, он хочет встретиться с тобой. – Джон таращится на него своим совиным взглядом. – Зачем ты этим занимаешься?

– Чем займаюсь?

– Ошиваешься тут. Шона больше нет, – холодно говорит Джон. – Тебе тут делать больше нечего. Остался только Миллер и прочие напряги. – Он поглядывает на визгливую парочку, понимая, что та на мушке у Фрэнка Бегби. – Возвращайся к Мелани и детишкам, Фрэнк. Вот где теперь твоя жизнь.

Франко делает глубокий вдох и пристально смотрит на Джона.

– Я без понятия, с кем вы там разговаривали, – спокойно возражает он, – но факт тот, что я ни у одной живой души не спрашивал про Миллера. Это другие козыряют его именем направо и налево и утверждают, что он замешан в убийстве Шона.

Их заглушает рев за стойкой.

– ПАТАМУШТА ТЫ ТУПАЯ ПИЗДА! И ВСЕГДА БЫЛА ТУПОЙ ПИЗДОЙ! – кричит мужик на бабу, которая сначала сжимается в комок, а потом закипает в безмолвной злобе.

– Замешан или нет, тебе лучше не встревать. – Джон Дик мягко пожимает кисть Фрэнка Бегби, чтобы отвлечь его от парочки. – Он тебя уничтожит, Фрэнк. Ты просто помеха. Он хладнокровный убийца – им управляет даже не эго, а сверхмощные мозги насекомого. Получишь пулю в голову из проезжающей машины – ты даже ничего не заметишь.

– Подбодрите меня еще малехо, – говорит Франко, глядя на свой апельсиновый сок. Он не собирается пить эту срань – так же как и принимать спиртное. «Шотландия? Да они никогда, блядь, не видели настоящего апельсинового сока!»

– БЛЯДУН!!!

Их снова отвлекает поцапавшаяся парочка. Баба уже вскочила на ноги.

– ТЫ ЕБАНЫЙ БЛЯДУН, ДЖИМ МАЛГРЮ! БЛЯДУН И ПИЗДУН! – Она поворачивается, призывая в свидетели всех остальных в баре, включая Франко и Джона.

Мужик, Джим Малгрю, отмахивается от нее тыльной стороной ладони:

– Угу, попизди еще!

Фрэнк Бегби отворачивается. Знает он этот тип. Задроты, которым хочется засосать весь окружающий мир на свою убогую мурыжную орбиту. Утырки вечно закатывают блядскую истерику. «Смотрите на меня. Мне больно. Почувствуйте мою боль».

«Не-а. Вали нахуй».

И вот Джон Дик, человек, которого он очень уважает (а таких раз-два и обчелся), читает ему нотацию:

– Единственный человек, которому ты сейчас вредишь, – это ты сам. Ну и Мелани с детьми – вот против кого ты на самом деле ведешь войну.

– А кто-то про войну говорил? – спрашивает Франко и тут же врубается, что сам же и говорил, еще на похоронах. – Я просто хочу знать, что случилось с моим сыном.

– Войну ведет Антон Миллер, Фрэнк, – тяжело вздыхает Джон. – Не стой у него на пути.

– Дельный совет.

– Но?

– Никаких «но». Это дельный совет, и точка, – с нажимом говорит Франко. – Джон, каждая пизда выносит мне мозг: Антон то, Антон сё. Он грохнул твоего паренька, вся эта срань. Но мне пофиг.

Он качает головой и косится на грызущуюся парочку. Баба демонстративно отвернулась от мужика, но по-прежнему сидит за столиком. Так и хочется ей сказать: «Та съеби ты уже».

– Помнишь того парня, что украл у тебя деньги в Лондоне? Старый приятель, ты мне про него рассказывал? – спрашивает Джон Дик. – Как ты взбесился, когда увидел его много лет спустя, так что, беленея от злости, кинулся через дорогу и даже не заметил встречной машины, которая раздавила тебя всмятку?

«Рентон».

– Марк Рентон. Как я могу забыть? Тот чувак, которого я замочил, Крейг Лиддел, с погонялом Охотник, у нас с ним была старая вражда, и это я первый начал. У меня крыша поехала на этом парне только потому, что он был корешем Рентона. Я думал, он знает, где Рентон, – Франко мрачно смеется, – что они вдвоем с меня угорают. На самом же деле Рентон не имел к Охотнику никакого, блядь, отношения – просто он сдыбался с ним в наркодиспансере, а потом иногда отоваривался у него наркотой. Я вцепился в Охотника только потому, что зациклился на Рентоне. Это было беспонтово. Теперь он труп, а я потерял восемь лет жизни. Из-за какой-то херни, – жалуется он.

– А что ты думаешь об этом Рентоне сейчас?

Фрэнк Бегби натянул нижнюю губу на верхнюю и задумался.

– Ну, его тож можно понять. Ему надо было просто съебать, – признает он, наморщив лоб. – Это смешно, но, по ходу, он единственный настоящий друг, который у меня был.

Джон Дик проводит пальцем по краю своего бокала.

– Ты видишь, к чему привела твоя зацикленность на мести? А теперь для тебя это пустой звук – твоя зацикленность на всех этих людях.

Джон начинает уже напрягать. Он постоянно озадачивает Франко, как и в тюрьме, разговаривая с ним, как никто другой никогда не говорил. «Потому что я вижу тебя насквозь», – сказал ему раз Джон. Это взбесило и завело Фрэнка Бегби, но в конечном итоге очень сильно ему помогло. Потому что он понял: Джон не ведется на то, что сам Франко готов предъявить миру. Но опять-таки все меняется. Возможно, Джон Дик стал просто еще одним человеком в городе, от которого надо шифроваться.

– Конечно вижу, – соглашается Франко. – Если циклишься на ушлепках и путаешься с ними, то становишься одним из них. В этом и был смысл всего – признать, что я угробил свою жизнь на никому не нужное сведение счетов: Ча Моррисон, Сазерленды, Доннелли, Охотник… Я не пополню этот список Антоном Миллером.

Кажется, Джон доволен этим ответом, и настроение у него улучшается.

– Ну так что бы ты сделал, если бы он вошел щас сюда – Рентон, старый дружок этот, который тебя обчистил?

– Хазэ, по ходу, купил бы ему выпить и сказал, что он должен мне пару тыщ с процентами по счетчику за двадцать лет, – смеется Франко.

Теперь уже Джон усмехается вместе с ним.

– Я наблюдал, как ты читал книжки и усердно себя перепрограммировал. И я знаю, скольких трудов это стоило, учитывая твою дислексию.

Наставник смотрит на него с нескрываемым восхищением. От этого Франко всегда чувствовал себя старательным ребятенком. Он не ощущал ничего подобного с тех пор, как к нему проявил интерес дедуля Джок. Лучше бы тогда у него был, например, Джон, а не Джок с его кентярами. Возможно, все сложилось бы иначе.

– Не похерь всего этого. Не возвращайся в черную дыру, Фрэнк.

Фрэнк Бегби задумывается.

– Иногда мне кажется, что я никогда оттуда и не выходил, Джон.

Джон Дик собирается возразить, как вдруг мужик по фамилии Малгрю встает и врезает своей подружке по морде. Баба взвизгивает и садится, обхватив голову руками. Это вызывает вздохи и издевательские выкрики у остальных бухарей. Фрэнк Бегби не двигается с места и глядит на Джима Малгрю, возмущенно набычившегося на своем стуле. К обидчику подходит бармен:

– Так, ты, пошел нахуй отсюда!

– А я и иду, – говорит Малгрю, встает и направляется к выходу.

Баба трет челюсть. Удар был не такой уж сильный, но щека все равно опухнет. Помимо страха и боли в ее глазах есть что-то отталкивающее – некое самодовольство.

– Он еще вернется, – обращается она к собравшейся алкашне.

– Тока не сюда, и ты, кстати, тоже, – добавляет бармен. – Погодь пару минут, пока он не отошел, а потом сама тоже вали отседова.

– А я ничё не сделала! Чё я такого сделала?

– На этой ноте пора двигать, – говорит Фрэнк Бегби Джону Дику, понимая, что раньше встрял бы в эту историю и нанес ущерб всем.

Он вспоминает, как один раз в литском баре разыгралась энергичная семейная ссора. Он подошел и, обняв участников за плечи, примирительно притянул их к себе. А потом долбанул обоих башкой, по очереди.

– Ладно, Фрэнк, извини, что капаю тебе на мозги. – Джон Дик протягивает руку. – Я знаю, что тебе сейчас нелегко.

Фрэнк Бегби хватает и пожимает его руку.

– Если б те было пох, ты б ничё не сказал. Но не переживай, Джон, тут у меня покамесь все варит. – Он стучит себя по голове и подмигивает наставнику.

Важно говорить правильные вещи, выражать корректный настрой. Премьер-министр может спокойно покрывать богатых педофилов при помощи Закона о государственной тайне, если публично заявляет, что не оставит камня на камне, только бы привлечь подобных людей к ответственности. Высказывание, противоречащее действиям, развязывало руки. Людям обычно хотелось верить, что у тебя благие намерения: если думать обратное, последствия так ужасны, что страшно представить.

– Да уж получше варит, чем у этой шушеры. – Джон кивает на бабу и пустой стул Джима Малгрю.

Франко тоже косится на нее: теперь она бубнит себе под нос, с понтом обидевшись.

– Им бы научиться танцевать сальсу, – неожиданно говорит он Джону, – это ж целый стиль жизни. Тогда перестанут глотки друг другу грызть.

Очень довольный собой, Фрэнк Бегби прощается с Джоном Диком, буквально выпархивает из бара и бросается к фургону. Но когда он открывает дверцу, что-то твердое вжимается в висок. Франко понимает, что это ствол пистолета.

– Не рыпайся, сука, а то мозги вышибу, – спокойно говорит чей-то голос.

Потом в карман его куртки залезает рука, забирает трубу из «Теско», и одновременно ему на голову накидывают капюшон. В потемках Фрэнк делает глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, словно вздыхает наоборот.

Пока его заталкивают на заднее сиденье, он видит только ноги и серые каменные плиты. Судя по ходу и размерам, это какой-то большой внедорожник. Потом Франко туго пристегивают ремнем – он бы так пристегнул Грейс и Еву. Не успев даже мельком разглядеть лица своих похитителей, он лишь чувствует с каждого бока по человеку, а машина между тем набирает скорость.

Я увидел их на следующий день после случая с Джонни. Шел со школы домой и заглянул в окно бара «Стрелок» на Дьюк-стрит. Они сидели там, в синем сигаретном дыму, и бухали на радостях. Такая эйфория наступала всегда после того, как насмотришься на страдания, которые доставил своему врагу. Я начал чуять ее в других, обнаружив у себя самого: это такой гонор и рисовка, когда ощущаешь себя непобедимым и упиваешься собственной властью.

Дедуля Джок засек меня и, подняв глаза от кружки, впился в меня ехидным взглядом. Я смекнул: он уловил что-то в моих глазах. Он улыбнулся, а я струхнул.

Тело Джонни нашли через два дня. Охранник увидел над сухим доком непривычно большую стаю чаек, которые дрались и клекотали, привлеченные свежим трупом. Крысы тоже над ним поработали, так что опознание заняло время – ну, так говорили местные. До фига чуваков, наверно, с радостью поглазели бы на смазливое личико Джонни, обглоданное трупоедами. Это ухмыляющееся личико маячило над их женами и кралями, пока те стонали под ним от таски.

Написали в «Ивнинг ньюз» и сообщили в «Скотланд тудэй». Когда дедуля Джок пришел с Карми и Лоузи перекинуться в картишки, я его об этом спросил. Джок допетрил, что я прикидываюсь шлангом.

– Баба с возу – кобыле легше! – негромко сказал он, не поднимая взгляд от своих карт.

– Я думал, Джонни был твоим кентом!

За столом повисла тишина. Потом мой батя глянул на меня, по-ханыжьи мерзко набычившись.

– Не суй свое рыло, сынок. Слушай, чё говорю… – Язык у него заплетался. – Не суйся туда, где ты не в курсах!

Но это он сам был не в курсах. Дедуля поднял голову и подмигнул мне.

– Та не… все путем, – сказал он моему бате и, встав, поманил меня за собой в коридор. Пройдя через кухню, мы вышли на мощеный задний дворик, где стояли мусорные баки. Было холодно, но он, по ходу, не чувствовал. Он закурил сигу и мне тоже дал.

– Помнишь, твой отец когда-то давно привел домой псину?

Я помнил Викинга – немецкую овчарку, которую батя раз, когда нажрался, привел домой из приюта. Мировой пес, но он всех кусал, и пришлось его усыпить.

– Угу.

– Ты любил этого пса, помнишь? Но он тебя покусал. Пес по-другому не мог. Он любил тебя, но все равно предал.

Я кивнул. Викинг впился зубами мне в лодыжку без всякой причины. Мы бежали по Пилриг-парку, а он просто накинулся на меня и укусил. Видать, перевозбудился и не сдержался.

– Пес был не виноват, в натуре. – Дедуля сделал глубокую затяжку и выпустил дым в холодный воздух. – Просто такая у него природа. Люди – они такие ж, пацан. Сперва они твои друзья… – тут он ощерился на меня, – а потом вдруг нет. Просекаешь, старик?

– Угу, – сказал я.

– Ну и добре. Пошли обратно в тепло. – И мы затушили бычки и вернулись в гостиную, где он снова засел за карты.

Но той ночью я сделал такое, чего никогда не делал раньше и поклялся никогда не делать в будущем. Я дошел до телефонной будки и вызвал мусоров.

С одной стороны, тишина в салоне успокаивает, но с другой – тревожит, указывая на пугающую сдержанность и профессионализм. У Пауэровых задротов не хватило бы терпения так долго молчать. Они бы как минимум простебались над его мобилой из «Теско». Он насчитал троих: один за рулем и двое с ним сзади. Но он не пытается угадать, куда его везут, а старается медленно дышать сквозь капюшон, согревающий лицо, и уносится в мыслях подальше от непрошеного вторжения дедули – к жене и дочкам. Если его прикончат, он отойдет в мир иной, думая о них.

Под темным капюшоном он поднимает Еву высоко над песчаными дюнами, а затем показывает Грейс агрессивного, щипающегося каменного краба. Она смеется и пляшет перед ним от восторга. Потом он обнимает Мелани, и они исполняют сальсу на танцполе – девочки смотрят завороженно. Он хочет показать дочерям, как настоящие мужики ведут себя со своими любимыми, объяснить, что они вправе ожидать от любви такого же экстаза, красоты и радости. Он дышит ровно – он умиротворен. Судя по непрерывным остановкам на светофорах, они еще в городе, но его могут везти куда угодно. Потом он вдруг чувствует под внедорожником хорошо знакомые бугры брусчатки – он узнает всю их череду. Затем слышится громыханье решетки.

Они в литских доках.

Машина останавливается, и его выводят. С ним обращаются жестко, но не слишком агрессивно. Когда с него стягивают капюшон, он моргает в сумеречном свете, и прямо перед ним проступает фигура парня лет двадцати с небольшим, с темными короткими волосами и суровым взглядом. Парень хорошо прикинут – не по-спортивному и не по-гангстерски, а как молодой специалист. Лицо у него свежее и чистое, если не считать тонкого шрама над верхней губой. Франко задумывается о человеке, оставившем этот шрам. Исчез ли он навсегда или, возможно, безнаказанно разгуливает по другому городу?

– Ты, наверно, Антон.

Молодчик кивает. С ним еще два мужика – практически на одной линии или, возможно, на шаг дальше. По своим прикидам и манерам они его копии, только похуже и подешевле. Фрэнка Бегби это не впечатляет. Теперь он расценивает их молчание не как признак личной компетентности, а как знак уважения к строгому главарю.

– Один махонький совет, – как ни в чем не бывало говорит Франко. – Сходи сдай анализы. В кожвене.

Лицо у Антона Миллера такое же невозмутимое, но одна бровь слегка поднимается. Его шестерки ощетиниваются, и тот, что поплотнее, выступает вперед.

– Чё за гонево? – говорит он, сжимая кулаки.

– Флэнаганша, – говорит Фрэнк Бегби, полностью игнорируя другого мужика и не спуская глаз с Антона. – Годная пелотка, тока уж больно блядовитая. Ларри тож там отметился, а он никогда гондоны не жаловал. Вряд ли что-то поменялось.

Антон Миллер медленно кивает с легкой благодарностью. Как будто Фрэнк Бегби прошел проверку или даже две: на проницательность и на вшивость.

– Я пригнал тебя сюда не для того, чтоб базарить за мое здоровье. Я хотел позырить тебе в глаза и сказать кой-чего прямо в лицо.

– Кажись, я в курсах, что именно, – говорит Франко. – Что ты никак не замешан в убийстве Шона. Ну, до этого я и сам уже дошурупил.

Антон поднимает обе брови:

– Надо же, и откуда ты это вывел?

– До хрена козлов поют одну и ту же песенку. И дирижирует ими пиздюк, который вечно занимается такой вот херней. Он занимался этим еще при царе Косаре.

– Пауэр, – презрительно фыркает Антон.

Франко замечает, как шнурок покоренастее, тот, что выступил вперед, переглядывается с другим чуваком – худее и с перебитым носом.

– Есть золотое правило: если этот жирный пиздюк называет что-нибудь повидлом, значит это гамно. – Франко слегка лыбится. – Не так уж много есть правил, которые пригодились мне в жизни. Жалко, что про это я частенько забывал.

Антон улыбается, давая Франко ощутить свою сдержанную харизму. Образования он не получал, но интеллект у него явно выше среднего. Затем его взгляд вспыхивает.

– Чё-то ты не особо расстроен – ты ж вроде как сына надысь потерял.

– Мы никогда с ним особо не контачили, – пожимает плечами Франко. – Хули толку брехать или ломать ебаную комедию, чтоб остальным потрафить? Я, конечно, хочу узнать, что случилось, вот в принципе и все. – Он озирается, окидывая взглядом нависающие краны и промышленные корпуса над крышей недавно построенного казино. – У меня тут нету эмоциональных инвестиций. К тому же времена меняются. – Франко кивает Антону и его подельникам, слегка скалясь. – Я тут не в своей весовой категории.

– Фрэнк Бегби не в своей весовой категории. – Антон как бы взвешивает эту мысль. – В этом городе у тебя была репутация.

– Может, када-то и была. Но чуваки вашего склада всегда были лучше меня – вот как ты и Пауэр. Я никогда не входил в эту лигу. Я был просто гопом. Классным гопом, но только и всего. – И он вспоминает предъяву Дейви «Тайрона» Пауэра. – У меня никогда не было вашей, ребята, предпринимательской жилки.

По губам Антона пробегает слабая улыбка, возможно, в ответ на лесть, но взгляд серых, как могильная плита, глаз остается ледяным.

– Слыхал, у тебя все тип-топ. Художником заделался там в Калифорнии.

– Не жалуюсь, – соглашается Франко, – но только все это просто мода и лохотрон. Они покупают мой товар, потому как он в струе, а я фигачу его кубометрами и впариваю, пока есть спрос. Скоро наступит день, когда им обрыднет. Ну а покамесь – куй железо, не отходя от кассы.

– А ты не дурак.

Фрэнк Бегби качает головой:

– Умники стока по тюрягам не чалятся.

Антон смотрит на своих подельников, а потом снова на Бегби:

– Давай малехо прогуляемся – тока мы вдвоем.

Франко кивает, рассуждая так: что бы ни произошло, у одного против одного больше шансов, чем у одного против троих. Они идут вдоль края старого дока – к причалу и волнорезу. Ветер холодный и пронизывающий. Они останавливаются и, опершись о перила, смотрят на зябкую, тусклую воду в устье Форта. Фрэнк Бегби вспоминает Тихий океан возле своего дома, все эти голубые тона. Что он вообще здесь делает среди этих оттенков серого? Антон хочет помахаться или собирается его прихлопнуть, а труп столкнуть в море?

Или, возможно, он просто хочет поговорить. Успех иногда приводит к изоляции, и люди страдают от одиночества.

– Я поднял бабла. Но все оно за океаном. В банках. – Антон пристально смотрит на горизонт, как будто что-то видит.

– За это я слыхал, – говорит Франко. – И не буду лепить, что меня это не впечатляет. Даже вот Пауэр потратил двадцать с лишним годков, чтоб набраться такого ума, как у тебя щас.

Антон поворачивается к нему с нетерпеливой, почти издевательской ухмылкой:

– Ты в курсах, как легко поехать в Швейцарию и открыть там в банке расчетный счет? Или даже на Каймановых островах? Просто прыгаешь, сука, в самолет, а потом заруливаешь в банк со своей ксивой и полным мешком нала. Говоришь, что хочешь открыть счет. И все. Труднее открыть в КБШ или в «Клейдесдале»[15].

Бегби и бровью не ведет.

– Я веду к тому, что шаромыжники воротят рыло, когда надо просто сесть на ебаный самолет, который летит не в Амстик, на Ибицу, в Тай или на футбольный матч – куда надо летать по понятиям. Лучше засунуть свое бабло под матрас.

– Я доверяю своему банку в Калифорнии, – заявляет Фрэнк Бегби. – Конечно, они меня обдирают, но деньги в целости и сохранности.

Антон смотрит на Франко как-то по-другому, словно заподозрив, что его водят за нос.

– Каждое утро тебя будят солнечные лучи. Классная жена, детвора, окно с видом на океан. Никаких забот и хлопот. Через пару лет и у меня так будет.

Франко пытается сохранять каменное лицо, но чувствует, как на нем проступает сомнение.

Это не ускользает от Антона, который откликается широкой ухмылкой и на секунду кажется мальчишкой, хотя и выглядит опаснее.

– Ну да, понимаю твой скепсис. Пиздеть – не мешки ворочать, каждый чмырь так рассуждает, но я поставил себе цель. Сумма записана черным по белому. Я почти ее собрал. А потом свалю. Хазэ куда, но туда, где тепло и солнечно.

Франко вспоминает себя в том же возрасте – какой-то дикарь по сравнению с этим. Очень странно, когда молодой парень такое задвигает. Но хорошо ли он подумал?

– А чё ты будешь делать, когда туда доберешься? – спрашивает он.

Франко замечает по тому, как Антон слегка сощурился, что этот вопрос его задевает.

– Это надо еще обмозговать, – признается он, снова отворачиваясь к морю. – Но я знаю, чего я точно не буду делать. Мой старик всю жизнь вкалывал как ишак. По профессии он был сварщик. Потом ручеек пересох, мастерские позакрывались. Тогда он малехо поработал за бугром. После этого вернулся и нашел себе место на фургоне ТВ-обнаружения. Прикинь, он был терпилой, за всю свою жизнь нихуя плохого не сделал. – Антон снова поворачивается к Фрэнку Бегби. – Ебаный лошара.

– Навряд ли знал этого чувака, – отвечает Франко, морда кирпичом.

– Зуб даю, – язвит Антон. – Надо зажигать! – И, словно иллюстрация, у него вдруг загораются глаза. – Или взять твоего Шона – мне всегда нравился этот чел. Он был нормальный, юморист такой. И о чем бы там все эти мудаки ни пиздели, он ни разу в жизни меня не кинул.

– Это классно, – говорит Франко, – когда можешь доверять людям.

– Но тока он был конченый, – качает головой Антон. – Его угробила наркота. Та, что я толкал, и та, что толкал он сам. Я говорил ему: «Будешь толкать наркоту – поднимешься. Будешь принимать – тебе пиздец». По мне, так это и ежу понятно. Шон должен был вдуплять. Он же был не даун. Пока не упарывался.

– Я плохо его знал. Када он был малой, я то в тюряге сидел, то с какой-нибудь другой чувихой кувыркался. Правда, слыхал, что он нариком стал. Вот с этого меня харит. – Франко выгибает брови дугой. – С этой публики всегда харит.

Фрэнк Бегби зловеще понижает голос, но Антон, кажется, уже погрузился в свои мрачные мысли:

– Мой старик… я купил им со старушкой дом в классном районе в Барнтоне, а не в ебенях каких-то. Отвез их туда на тачиле. Нехилый такой сюрприз. Подвез к этому крутому комплексу со стенами и воротами, ландшафтными садами и участком и вручил им ключи. А он такой типа, срать я на это хотел: даже из машины не вышел. У мамани глаза по полтиннику – дом ее мечты, а этот гондон даже не вылез его заценить. И ее тоже не пустил. Типа не хочу того, что «нажито на чужом горе». Так и сказал: «нажито на чужом горе». Ты, блядь, прикидываешь?

Франко молчит, глядя на море. Смеркается. Не на шутку холодает.

– Людей бывает трудно просечь, – высказывается он, а потом переводит взгляд на Антона: – А кто, по-твоему, убил Шона?

Антон холодно смотрит ему в глаза:

– Легче всего сказать, что Пауэр или кто-то из его кодлы. Но это было бы брехней. Просто я не в теме. Но если выяснишь, дай мне знать. Я ж говорю: у Шона были свои косяки, но он мне нравился.

– Хотя и не настолько, чтобы прийти на его похороны.

– Если кто-то умер, тут уже ничем не поможешь. – Антон мягко пожимает плечами. – Думаешь, половина этих додиков, что там были, этих ебучих упырей и правда хотели почтить память Шона? Если бы я заявился, возникла бы напряженка – из-за Пауэра и парочки других. Свое уважение я выразил тем, что не пришел.

Франко задумывается над этим и вспоминает стычку с Ча Моррисоном.

– Не поспоришь.

– Знаешь… у нас есть что-то общее, – вставляет Антон с легкой тоской в голосе. – Шон был не таким сыном, как тебе хотелось. А мой старик был не таким отцом, как хотелось мне.

– Ну, мы оба уже не в том возрасте, чтоб заморачиваться с бумагами на усыновление.

Антон громко хохочет:

– Знаешь, приятно встретить того, кто тебя не ссыт.

– Откуда ты знаешь, что я не понтуюсь?

– Знаю, – говорит Антон. – А еще я в курсах, что ты ничё против меня не имеешь.

Франко улыбается:

– А если б имел?

– Тогда бы ты был уже трупом, – говорит ему Антон, – и твоя жена с детишками. – Он показывает трубу из «Теско».

На светящемся желто-зеленом экране отображается СМС от Мелани:

– Ты бы позвонил, – бесстрастно говорит Антон Миллер и протягивает телефон.

Фрэнк Бегби берет его и прислушивается к дыханию молодчика. Ничего не заметно.

На уроке сальсы в Танцевальной школе Санта-Барбары было многолюдно, и все приходили парами. Мелани увидела в группе двух геев и обратила внимание, что Джим пялится на этот самый эпатажный дуэт. Потом он пригляделся к другим парочкам и, отметив, что больше никого это не волнует, кажется, потерял к ним интерес. В конце урока Мелани разговорилась с двумя мужчинами, Ральфом и Хуаном, и выяснила, что они оба тоже работают в Университете Санта-Барбары. Все четверо решили зайти вместе выпить в винный бар через дорогу.

Это вошло в привычку, и нередко им составляли компанию Сула и другие ученики. Джим был одним из немногих, кто никогда не пил спиртного. Это были спокойные посиделки, и, пожалуй, лишь раз все они действительно напились, а Джим немного отрешенно над ними прикалывался.

В Эдинбурге снова выглянуло солнышко. «Сезам, откройся». Город преображается, вмиг наполняясь оптимизмом. В воздухе витает кураж. Парни форсят, а легко одетые девчонки красуются, обмениваясь с ними развязными полуулыбками. Франко радуется, что решил не брать куртку, и щеголяет в винтажной серой футболке с крадущимся медведем и надписью «РЕСПУБЛИКА КАЛИФОРНИЯ» под ним. Сейчас они с Ларри катаются по городу, базаря за старых знакомых и былые деньки. На коленях у Франко сумка с вещами, одолженными у друга, на которую то и дело поглядывает водила.

– Я думал, ты женатик, ну и тебе это не надо, – подкалывает Ларри с похотливым гоготом.

– Хазэ, наскока мы вабще меняемся, – сухо парирует Франко. Сейчас он вспоминает, как Антон и его дружки оставили его вчера вечером в доках. Когда они уехали, его захлестнула злость, и в катарсических целях он растоптал источник своих страданий – трубу из «Теско» – и зафутболил ошметки в речку Форт. Теперь он хочет попросить у Ларри телефон, чтобы позвонить Мелани.

Но покамест рановато.

– Ну, ты-то уж точно нет, – Ларри кивает на сумку, и в уголках его глаз появляются морщинки. – А кому ты эсэмэсить собрался, извращенец ты сраный?

– Я за свои блядки не треплюсь.

– Небось этой Фрэнсис? Ох и ебливая сосочка… залей в нее пару водовок и соберешь полный фулл-хаус! А ты хитрован, зашли мои записи? – не унимается Ларри, переводя взгляд с дороги на Франко.

– Ты меня, конечно, завел, – улыбается тот, – но это не она – я охочусь на дичину пожирнее.

Ларри смеется, довольный, что снова нормально сблатовался со старым дружком. Вчера Франко не было весь день и вернулся он поздно. Ларри пытался вынюхать, где Франко шарился, но, как обычно, никакой инфой не разжился. Поэтому довольствуется дежурными фразами:

– Угу, старые деньки… классное было времечко, Франко.

Но Франко качает головой. Нет, не хочет он звонить Мелани по трубе Ларри – даже сейчас его харит при мысли о том, что цифры ее номера сохранятся на его телефоне.

– Чё, серьезно, Ларри? Я чё-то не ощущаю, – говорит он, вспоминая урывками пьяные беспределы, панибратство и трах. Затем долгие промежутки между ними, пока он чалился на нарах. Потом откидывался. Брался за старое. Новая чувиха. Большие планы. Принятые решения.

Потом еще какой-нибудь ебанько. Еще одна заваруха.

Одна и та же унылая схема отняла у него молодость. Все эти запахи, издевки и гулкий смех таких же, как он, ветеранов тюремной системы. Часто дерзких, но, по сути, сломленных, угнетенных страшной правдой о том, что они никогда не догоняли, как уберечься от этих хмурых, морально угнетающих мест.

Потом наставник. Лечение дислексии. Спасательный круг. Книги – эти окошки в альтернативные возможные миры.

И наконец, физическое воплощение этих миров. Арт-терапевт.

Настоящая партнерша по танцу.

– Может, в Лит сгоняем? – говорит Франко. – Тряхнем стариной.

Лицо Ларри расплывается в ухмылке.

– Значится, держим курс на Литский порт, – нараспев говорит он, ловко перестраивается в другой ряд на Ватерлоо-плейс, подрезает внедорожник и со свистом проносится по Лит-уок.

– Гони прямо на Конститьюшн-стрит, – советует Франко. – Заскочим на чуток к докам.

– Давно там, кстати, не был, – говорит Ларри и вскоре уже тормозит перед воротами верфи.

– Просто проехай через них, – убеждает Франко, – по ходу, они на соплях держутся.

– А по мне, так крепкие, размечтался, ага, – недоверчиво говорит Ларри, после чего тычет пальцем в вывеску: «ПОСТОРОННИМ ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН».

Франко сощуривается. Он понижает голос, почти приближаясь к той режущей слух, но в то же время успокаивающей картавости, которая так хорошо знакома Ларри и теперь четко различима после долгого отсутствия.

– С каких это порр нам надо рразррешение от какой-то пизды, чтобы прроехать куда-нибудь в Лите?

Ларри заговорщицки лыбится, довольный, что Франко снова становится самим собой. Он прокатывается на фургоне по брусчатке и решетке и по указанию Франко паркуется у старой кирпичной постройки. Там безлюдно: кругом никакой охраны. Франко озирается: странно смотреть на здание средь бела дня. Они вылезают из фургона и подходят к краю сухого дока. Франко заглядывает через край.

– Я тебе рассказывал историю за моего старого дедулю Джока и Красавчика Джонни Твида?

– Не-а.

Франко по-прежнему смотрит вниз. До дна далеко – не такая адская глубина, как ему казалось в детстве, но все же прилично. Обрушение стен набирает обороты: на дне дока валяется еще больше булыг, хотя дальнюю стену пытаются укрепить деревянными подпорками. У Франко немного кружится голова. Он отступает и поворачивается к своему приятелю.

– Мы были большими дружбанами, Ларри.

– Угу, так мы и щас, Франко, – хитровато, с осторожным беспокойством говорит Ларри.

– Большими дружбанами, но не друзьями, – с хладнокровной монотонностью рассуждает Франко. – С виду друзья, но в душе презирали друг друга.

Немного ошарашенный, Ларри смотрит на него с жесткой агрессией в глазах. Кажется, он собирается возразить, но внутренне перестраивается и вместо этого расплывается в улыбке:

– Так вот када все выясняется, да?

– Ты всегда умел мной манипулировать, – продолжает Франко, переводя взгляд на подъемные краны. Вдали хлопают крыльями и клекочут чайки – наверное, над мусорным баком за стенами из рифленого железа к востоку от верфи. Слева над серебристо-серой рекой садится огненно-красное солнце, словно готовое стереть Файф с лица земли. – Умел подкинуть проблем. Чтоб они росли как снежный ком. Видать, я и в тюряге стока отсидел из-за тебя, – заявляет он без враждебности. – Мои настоящие друзья – Рентс, Томми, Больной, Спад и остальные – всегда на тебя гнали.

– Та они ж ебаные торчки! А чё мне тада говорить? – усмехается Ларри, тыча пальцем в шрам над глазом и след от ожога на половину лица. – Откуда это у меня? Кто чморил меня и всех прочих додиков в округе? Кто превратил нашу жизнь в ебаный ад? Святой Франциск Джеймс Бегби! Угу, а твои дружки, Рентон, Больной, Спад и остальные, – где они все, блядь, щас?

Франко сжимает губы и поднимает брови. Хороший вопрос.

Но Ларри уже понесло. Теперь в натуре все выясняется.

– Их же нету с тобой! Нету их с ебаным беспредельщиком!

– На себя посмари, Ларри. Ты ж еще в школе…

– Никогда я не был в твоей лиге, братан, – резко перебивает Ларри. – Даже твои собственные друганы были на мушке! Любой обходил тебя десятой дорогой, – Ларри стучит себе по виску, – потому что ты был ебаный псих, – ухмыляется он, подступая ближе к Фрэнку Бегби и подставляя лицо, словно для удара. – А теперь глянь на себя! Ебаная баба! Даже разобраться с этим пиздючонком Миллером слабó!

«Дыши медленно… вдох через нос, выдох через рот…»

– Я в курсах, что вы с Тайроном, Нелли и старыми литскими пацанами пытаетесь меня подставить, – расслабленно говорит Франко. – Пытаетесь свалить все на этого Антона Миллера.

– Угу, – цедит Ларри, дерзко прожигая Франко взглядом: по глазам читается, как он прикидывает что-то в мозгу. – Но все это уже не суть, потому как с этим спидком я по-любасу долго не протяну. Но я хочу, чтоб ты знал одну вещь!

– Чего? Какую вещь?

– Это я завалил твоего Шона! – Ларри отшатывается на каблуках назад, пьянея от собственного заявления и от души его смакуя, и пожирает глазами Бегби, следя за его реакцией.

Франко просто кивает, как будто Ларри признался, что получил штрафной талон за парковку в неположенном месте.

Ларри ошалело смотрит на него в сокрушительной досаде:

– Слышь меня? Я убил этого пидорка, и знаешь почему? Потому что он выиграл у меня в этой ебаной сраной компьютерной игре! Но не только из-за этого, а потому, что он не мог прикусить, блядь, язык! Распиздел об этом направо и налево! Умник, блядь. Но он не ты, Франко. Он был просто хитрожопой пидовкой и торчком. Угу, той же ночью я вернулся на хату и хуйнул мудачка. Там была эта Фрэнсис, тока она тоже была в отрубе. Но знаешь, зачем я на самом деле его грохнул? Чтобы поквитаться с тобой! За все то дерьмище, которого от тебя нахавался за все годы!

Похоже, Франко задумывается.

– Допустим, так оно и есть.

– И это все, что ты можешь сказать? – Ларри надувает губы, как сварливая кумушка. – Ты чего, даже не будешь чё-то делать? Ну ясно, ты сдулся! Ты не наедешь на этого Антончика, как бы я ни пытался тебя натравить…

– Ты всегда был говнистой сучарой, – соглашается Фрэнк Бегби. – Фрэнсис раскололась, свела меня с Арби. Он рассказал, что ты разводил Шона и Антона, как лохов. Я знаю, что Шон толкал для него до хренища товара. И ты тоже. Нечем крыть?

– Золотые, блядь, слова! Эта шалава Фрэнсис сделает все, что я скажу. – Ларри запрокидывает голову, поблескивая вставными зубами. – А лошара Антон и этого не может контролировать – суперпупергангстер! Дряблая жопа! В курсах? Она рассказала, что у него шишка с гулькин хер! Угу, этот мудачок – следущий в моем списке, – заявляет он и лупит себя кулаком в грудь. – Думаешь, я щас ссу тебя или его? – Ларри задирает на себе джемпер, показывая сыпь на коже. – Ты мне чё-то сделаешь? Валяй, мне похуй! Или людям, которых я люблю? По-моему, ты чересчур добренький и деток не обижаешь. – Ларри поводит рукой, словно обращаясь к невидимым, но благодарным зрителям.

Франко медленно кивает:

– Тут ты прав. Тока засада в том, что париться тебе надо не из-за меня. – И он переводит взгляд на хазу.

Тяжелая деревянная дверь со скрипом распахивается, и оттуда выходит Антон Миллер.

– Приветики, Ларри.

В отчаянии Ларри тянет шею к Франко:

– Не оставляй меня с ним! Он убьет пацана!

– Поздняк метаться, – говорит Антон.

– Не, пиздишь, блядь… – Ларри задыхается.

– Херня в том, что ты уже никогда не проверишь. – Антон достает поварской нож. В другой руке у него кастет. Он снимает зеленую кожаную куртку-бомбер и швыряет на капот белого фургона Ларри. Затем Антон потягивается, играя крепкими мускулами под черной футболкой, словно собирается покачаться. – Просто предупреждаю заранее.

– Не… – задыхается Ларри.

– Таким агрегатом не пырять, а туши разделывать надо, – отмечает Франко, глядя на нож. – Может затянуться надолго.

– В цвет, – говорит Антон, дыша, по наблюдениям Франко, все так же спокойно. – От этой вертлявой пизды останутся тока малюсенькие кусочки. – Он смотрит исподлобья на Ларри. – И я думаю, Фрэнсис просто хотела малехо тебя успокоить. Если даже твой хуй сейчас больше, ручаюсь, что в конце больше он будет у меня. – И он взмахивает ножом.

Ларри пыхтит и бешено вращает глазами, ища выход или потенциальное оружие. Но спустя пару ударов сердца что-то в нем умирает, и он прислоняется спиной к кирпичной стенке хазы, будто обретя в ней поддержку. Антон сует нож за пояс, а потом прыгает вперед и осыпает беззащитного Ларри целым градом тумаков и пинков. На взгляд Франко, они наносятся с такой скоростью и точностью, словно Антон учился драться: может, боксировал на любительском уровне или обзавелся несколькими поясами каратэ. Ларри оступается и мешком валится на землю. Антон достает нож, намереваясь искромсать зашуганного Ларри, а Франко подходит и говорит:

– Я, конеха, жду не дождусь, када ты оприходуешь этого клоуна, но лучше отведи его туда. – Он тычет пальцем в старую кирпичную хазу. – Охрана тут еще изредка прошвыривается.

– Здравая мысль… – Антон хватает помятого и скулящего Ларри за волосы и, рывком поставив на ноги, загоняет в хазу. В глазах парня – лютая сосредоточенность, движения угловатые, но церемонные.

Франко представляет Антона лет через десять отцом семейства, который живет в шикарном пригороде и с такой же гримасой разделывает рождественскую индейку.

Франко затворяет за ними большую деревянную дверь, чтобы приглушить крики Ларри в том крайне маловероятном случае, если кто-нибудь пройдет мимо.

Когда расследование убийства Джонни набрало ход, дела у дедули и его кентов обернулись хреново. Их удивляла упертость копов – те вроде как получили частную инфу. Казалось, это будет тянуться вечно. Под прессом они сваливали вину друг на друга, но в конце концов все трое загремели на нары. Сначала произошла разборка, но не в «Стрелке», а в пабе «Отдых после боулинга» – тихом заведении на Митчелл-стрит, скрытом от посторонних взглядов. Наверно, они пошли туда, чтобы сговориться, какого горбатого лепить мусорам, но поцапались и пустили в ход кулаки. В тот день Карми нехило отметелил Лоузи, так что, кажись, Джок воспользовался их сварой, и они с Лоузи решили: пусть этот шкаф и отдувается за проломленную бошку Джонни.

Карми с Лоузи садились теперь в противоположных углах «Стрелка». По слухам, после того конфликта они никогда больше не обменялись ни словом друг с другом или с дедулей Джоком, хотя, может, это и пиздеж. Людям нужны мифы: они упорно хватаются за них, чтобы придать своей никчемной жизни смысл. Но ни один мудак не стал бы спорить, что из-за постоянного головняка с полицией их крепкой дружбе пришел кирдык. «Стрелок» – очень маленький бар, и в двух шагах от него куча других пабов, где можно бухнуть. Думаю, просто ни один не хотел уступать.

Гонор.

В общем, когда выдвинули обвинения, за убийство Джонни засудили только Карми. Не помню всех подробностей дела, но на суде они обвиняли друг друга в том, что случайно столкнули Джонни в док после пьяной ссоры из-за бабок, выигранных в карты. Джока и Лоузи засудили за причинение смерти по неосторожности, сокрытие преступления и неоказание помощи Джонни. Слушание дела было чумовое: типа кто кого переорет. Случилось это еще в те времена, когда «Скотсмен» в судебной хронике с восторгом писал о насилии в среде эдинбургского рабочего класса. Теперь у них другая политика – игнорировать беспредел, чтоб не напужать обывал и туристов. Но на суде был полный бардак. Всем троим дали тюремные срока. Джоку и Лоузи – не длинные, но они все равно уже были староваты для крытки. В каком-то смысле им двоим пришлось даже хуже: после освобождения их гнобили как зашкварившихся: скрыли смерть друга и, возможно, заложили еще одного кента – такое никогда не прощалось.

Старика Джока в тюряге хватил инсульт, так что его освободили досрочно. Но его вторая молодая жена, грязная шалава, которую мы должны были называть не «бабулей» или «бабуней», а «тетей Морин», ушла от него к чуваку помоложе. Лоузи отмотал свой срок, а Карми, которому впаяли по полной, в итоге так на тюрячке и подох.

Я проведывал Джока пару раз в жилом комплексе для престарелых в Гордон-корте, где он провел последние годы. Его рожа так и застыла в перекошенной ухмылке, которая из-за инсульта стала теперь отличительной его чертой насовсем, – и вдобавок он превратился в калича и пускал слюни. Друзей у него не осталось. Как будто теперь, когда он стал инвалидом, люди смогли открыто признать, каким же он был хуйлом. Несмотря на то что они тогда сговорились подставить Карми, а может, и благодаря этому, с Лоузи они больше никогда не общались.

Когда я в последний раз проведывал его в Гордон-корте, я уже понимал, что он не жилец. Хотя сестрички за ним и ухаживали, штын стоял на всю комнату. От Джока воняло ссаками, и меня тошнило. Тогда-то я и решил рассказать этому мудаку всю историю.

– Помнишь, как вы узнали, что Джонни проломили бошку? Вы все валили друг на друга – ты, Карми и Лоузи. Но ты никак не мог врубиться, кто ж его доконал, кто размозжил ему бошку?

Джока взяла оторопь. Говорить он не мог, но, казалось, был на грани нового обширного инсульта. Рожа у него побагровела, и он с хрипом втягивал воздух.

– Это был я, – сказал я, стоя над ним. Мне тогда было лет восемнадцать, и я не мог поверить, что когда-то ссал этого старого овоща. – Угу, это я его замочил. Хрястнул по башке неслабой булыгой. Понятно, что это было сигналом для мусоров. Они записали все как убийство, а не самоубийство очередного уволенного и выброшенного на свалку докера. И потому провели расследование. Понятно, что я сам позвонил им и сказал, что это были вы, – объяснил я, пока дедуля Джок сатанел, глядя на меня. Ох, этот страх и ненависть в его мудацких старых зенках! – Угу, это я вас тогда сдал! Как вы все накинулись друг на дружку – любо-дорого посмареть, – рассмеялся я в его хрипящее хайло. – В общем, это был я. Я всех вас взъебал – упек вас на кичу!

Я видел по его глазам, как он вопрошает всеми своими фибрами: «На хрена?»

– Меня Джонни попросил, – сказал я ему, – а Джонни мне всегда нравился. Я стока для вас всего делал, и тока один Джонни относился ко мне нормально, ну типа втихую. А всем остальным было поебать. Это один момент. Ну а второй – это ж была просто ржака!

Он потянулся к своим ходункам и вскинулся. И как бросится на меня! Вот это был цирк! Я вышиб их из-под него ногой, и он с грохотом растянулся на полу.

– Да отвянь ты, старая тумба с ушами, – рассмеялся я. Почему-то помню, как пошел потом в кафешку «Мэтьюенз» на Джанкшн-стрит и захавал пирога с начинкой.

Через пару недель он откинул копыта. Я был на похоронах. Не собирался идти, потому что накануне вечером загремел в мусарню после махача в центрах. Когда дополз домой, хотелось одного – хорошенько выспаться. Но старый с маманей и даже Джо – все подняли кипиш, так что я пошел. Лоузи не было и близко – вообще почти ни одной живой пизды. Пустая, сука, трата времени. Прикол в том, что его все кругом люто ненавидели.

Убрав зеленую куртку Миллера с капота фургона и повесив ее на дверную ручку хазы, Франко слышит изнутри вопли Ларри, устраивающего кошачий концерт в своей кирпичной тюрьме. Сам Антон молчит, но за него красноречиво говорит лезо. Франко так и подмывает открыть тяжелую деревянную дверь, чтобы лучше заценить стиль молодчика. Но завывания Ларри означают, что Антон не слышит, как Фрэнк Бегби садится в фургон и сдает к двери, оставляя зазор сантиметров десять.

Увлеченный изуверством, Антон замечает неладное, только услышав плеск на бетонном полу. Обернувшись, он видит, что в щель просунут носик канистры, из которого в хазу льется бензин. Кроссовки у него промокли, и лужа уже добралась до джинсов на жалкой, пропитанной кровью груде, сваленной в углу, в которой лишь смутно опознается Лоренс Томас Уайли.

– Какого хуя! – орет Антон из хазы, раз за разом ударяя дверью в зад фургона. – ФРАНКО! КАКОГО ХУЯ! Ты чё… хочешь полисыю вызвать, запереть меня тут? – тяжело дыша, почти с надеждой говорит Антон. В панике он просовывает руку и часть лица в дверную щель, но Франко лишь получает возможность окатить его бензином. Антон отступает обратно в хазу, плюясь и умоляя: – ЧЕГО?! ЧЁ ЗА ХЕРНЯ?!

– Я чё, похож на чувака, который звонит в полисыю? – говорит Фрэнк Бегби, морщась от воспоминания, и, открыв переднюю дверь фургона, ставит туда пустую канистру и берет полную. Он слышит, как тяжелая дверь ухает по тачиле в ритме, напоминающем трах. Вылезая наружу, Франко предъявляет: – Щас от конкретно обидно было, – и снова плещет бензином внутрь хазы.

Антон опять стоит в дверном проеме, даже не подается назад и насквозь пропитывается бензином.

– Что это за… Я думал, мы с тобой… думал, мы… я же сказал, что пальцем не тронул Шона!

– А я уже сказал: я в курсах, что с убийством Шона ты никак не связан, – говорит Франко. Изнутри доносятся негромкое бормотание и вздохи: похоже на исповедь грешника Ларри. – И я благодарен тебе за то, что наказал этого говнюка, так что спасибочки.

– Это что, благодарность? – Антон задыхается. – Но почему? За что? – умоляет он, пытаясь подавить панику в голосе.

– Ну ты там чё-то заикнулся за смерть хозяйки и деток, – Франко отступает на шаг от двери, – а я к ним маленько привязался. Тут ты полную хуйню сморозил. Я страшно расстроился: я-то думал, ты уже врубился, что некоторым людям угрожать контрпродуктивно. Это один момент…

Антон втискивает лицо в дверную щель:

– Я НЕ ЭТО ИМЕЛ В ВИДУ!

– Та харэ, братишка, – с легким разочарованием говорит Франко. – Сохраняй достоинство.

– Слышь, – лицо Антона Миллера искажается в презрительной усмешке, – мои пацаны вычислят тебя – тебя и всю твою семью! Они в курсах, что у нас стрела!

– Не особо впечатлили эти ребятки, братишка: конечно, они на голову выше пауэровских лошков, но, думаю, без тебя они и дорогу перейти сами не смогут. Я рискну. – И он машет у Антона перед носом его мобилой.

– Слы…

– Второй момент. – Франко смотрит на список звонков на мобиле Антона. – Все думают, что Шона порешил ты. Сам понимаешь, как я выгляжу со стороны, – пожимает плечами он, глядя на мокрое, несчастное лицо в щели. – Короче, оставить тебя в живых – это, блядь, не варик. Я усердно трудился над имиджем, братишка. Работенка вредная, но дорогого стоит, – объясняет Франко почти с унылой обреченностью, слыша пронзительные стоны Ларри из хазы.

– Я НИКАДА… НИКАДА… ФРАНКО… – Антон теперь стал похож на шкета: намокшие от бензина волосы облепили голову, а зазнайство на лице сменилось страхом.

– И есть еще один момент – ерундовый, конечно, но раз пошла такая пьянка, то это ж пиздатый спорт, – ухмыляется Фрэнк, чувствуя, как в кармане вибрирует труба Антона. Возможно, скоро подгребут шестеры. – Ни разу не палил никого живьем. Это ты меня на мысль натолкнул, когда сказал, что типа надо зажигать, – поясняет Франко, снова принимаясь за дело и выливая внутрь еще больше бензина.

Антон пятится, а потом снова кидается лицом в отверстие. Дышит он прерывисто.

– У МЕНЯ ЕСТЬ БАБКИ!!! Я ТЕБЯ УПАКУЮ!!! КЛЯНУСЬ БОГОМ!!!

Фрэнк Бегби замахивается кулаком и гасит прямым правым кроссом по визжащей, мокрой от бензина харе в дверном проеме.

Голова Антона резко отлетает назад, но в ту же секунду появляется снова, с раскровененным носом, и снова кричит:

– ВСЁ, ЧТО УГОДНО! ЧЕГО ТЕБЕ НАДО?!

– Все, чё мне надо, у меня тут есть, братишка. Всё для того, чтоб тебя спалить, – отвечает Франко без всяких эмоций, поджигает книжечку спичек и швыряет ее внутрь.

Почти тут же слышится громкий хлопок: огонь высасывает весь воздух из тесной хазы. Потом – яркая вспышка, стена пламени вырывается через дверную щель, и Франко поспешно отскакивает. Ему мерещится негромкий скулеж Ларри, но вскоре его перекрывают истошные вопли Антона. С тяжелым сердцем Франко пихает в щель зеленую кожаную куртку-бомбер молодого гангстера. Классная была одежка и, возможно, пришлась бы ему впору.

Франко смотрит на мобилу Антона. Несколько пропущенных звонков и СМС – часто мелькает какой-то РАЙАН. Фрэнк прикидывает: это, наверно, тот, что поплотнее и понапористее. Он проверяет эсэмэски, которые Антон строчил как пулеметчик, и пытается разгадать лаконичные шифрованные инструкции, а их там хренова куча. Сражаясь с клавишами и символами, пока в голове еще звучат затихающие крики парня, он умудряется написать Райану: «Все норм. Увидимся у меня через 30 мин».

Потом он отгоняет фургон от хазы и, выйдя из машины, открывает дверь. К его удивлению, пылающий Антон, превратившийся в шар огня, выбегает и прет прямо на него. Франко готов поспорить, что парень уже ничего не соображает, и это подозрение подтверждается, когда сам он просто отступает в сторону, а полыхающая фигура ковыляет к краю сухого дока и падает.

Заметив, что уже смеркается, Франко смотрит вниз и видит черное искореженное тело Антона. Вдруг вспомнив американский мультик про Хитрого койота и Дорожного бегуна[16], он чувствует, как от веселья по коже пробегают мурашки. Затем Фрэнк возвращается к хазе и снова открывает деревянную дверь, обугленную изнутри. Смрад стоит невыносимый: в воздухе застыли частицы густого застывшего жира и воняет горелой свининой с примесью серы. Стены кирпичной постройки изнутри покрыты сажей, все превратилось в груду обломков и пепла. Огонь высосал кислород из необожженного кирпича, и произошел взрыв. Наконец Франко видит останки Ларри: лицо изуродованное и окровавленное, но в остальном, как ни странно, невредимое и лежит как будто на груде почерневшего тряпья. Фрэнк смотрит в остекленевшие глаза бывшего дружбана, а они таращатся в пустоту, хотя вставные зубы по-прежнему сияют белизной. Беззвучно процедив «ебаный задрот», Франко устремляется на выход, где радостно вдыхает свежий воздух.

Пока солнце медленно опускается за склады на дальнем конце верфи, предвещая похолодание, Франко вынимает из фургона ключи. По вмурованным в стену ступенькам он осторожно слезает в док. Каждый шаг медленного спуска отдается резями в больной ноге. Дотянувшись до дна здоровой ногой, Фрэнк проходит по усыпанному обломками настилу к тому, что осталось от Антона, и кладет ключи в карман все еще целых джинсов на закопченном и пожухлом трупе. Берет телефон и медленно, кропотливо набирает СМС:

И отправляет его на номер, который выучил наизусть, после чего кладет телефон в карман с ключами.

Затем Фрэнк Бегби отворачивается и в сумерках смотрит вверх – на устрашающие железные брусья в каменной стене сухого дока: некоторые разъедены ржавчиной и словно покрыты филигранью в тусклом свете фонаря наверху. Нога ужасно болит, но придется лезть, хоть это будет и нелегко.

Поставив здоровую ногу на первую ступеньку, Фрэнк отправляется в путь. Руки липкие и скользкие от пота, в ноге прострелы, но он упорно лезет, пока темнота постепенно устанавливает свои правила, подчеркивая слабый свет уличного фонаря с отражателем. Франко не решается смотреть вниз, а поглядывает только наверх, хотя ему и кажется, будто он стоит на месте. В основном он концентрируется на брусьях. В какой-то момент ему чудится, что подошва вот-вот соскользнет. Или он вцепится в стертый ржавый брус, под собственным весом ослабит хватку и рухнет на дно сухого дока, разобьется и окажется в ловушке. Там, внизу, он будет просто дожидаться смерти или тюрьмы – в компании обожженного трупа, ну и еще с одним, который на хазе.

Наконец он хватается за верхнюю ступеньку. Делает вдох, но чувствует в вытянутой руке внезапную резкую боль. Подняв голову, он видит, что на кисти стоит чей-то ботинок. Потом ему в лицо бьет под напором ровная струя. Ноздри наполняет едкий запах. Фрэнк Бегби смотрит вверх на того, кто на него ссыт, и понимает, что теперь ему уж точно хана.

Стояла жаркая и влажная летняя ночь. Ветер сменился, и на место приветливого тихоокеанского бриза пришел горячий воздух пустыни, переваливший через Сьерра-Неваду. Двор освещали снизу прожекторы, и Мелани вставила свой айфон в музыкальную систему, которую они установили, когда провели сюда звук. Из наружного динамика раздавались ритмы сальсы, а Джим сидел под динамиком, развалившись на садовом диване, который стоял на большой деревянной веранде за домом, возвышавшейся над садом. Мелани уговаривала мужа встать и потанцевать с ней, а Хуан и Ральф плавно двигались под музыку.

Джим поначалу упрямился, ссылаясь на то, что он ничего не пил, и показывая взглядом на пустые бутылки из-под вина на столе. Отказаться от спиртного оказалось легче, чем он думал. Пары бокалов ему было мало: слегка ударяло в голову, но потом он просто чувствовал себя слегка разбитым и усталым. Он всегда говорил, что пить нужно литрами, но, если пьешь литрами, теряешь контроль, а потеря контроля отрицательно сказывается и на тебе, и на остальных – так зачем вообще париться? Но, глядя на них троих, веселых, подвыпивших, игривых, он слегка взгрустнул, поражаясь, как это некоторым удается вовремя остановиться. Мелани ощущала его зависть к ним: оба признавали, что он никогда не овладеет этим умением.

Уступив наконец жене, настойчиво тянувшей за руку, Джим встал как раз в тот момент, когда у Ральфа глаза вылезли из орбит и он повалился на пол. Джим схватил его за руку, но не сумел удержать от падения. Это напоминало какую-то пантомиму, и Мелани ничего не понимала, но ужас на лице Хуана был таким натуральным, что прогнал всякие мысли об экстремальных розыгрышах, к которым Ральф был изредка склонен. Ральф лежал на веранде и дергался, его муж пронзительно кричал, а они с Мелани не знали, что делать. Затем Джим достал свой сотовый и всучил жене:

– Звони девять один один, пусть немедленно пришлют «скорую». Скажи, что сердечный приступ, и назови адрес, – сказал он, присев рядом с Ральфом.

Ральф уже потерял сознание и, казалось, не дышал. Разговаривая с оператором, Мелани слышала отчаянные вопли Хуана – смесь английского и испанского, которой она обычно от него не слыхала. К ее удивлению, Джим, видимо, четко понимал, что делает.

Тот решил, что у Ральфа, скорее всего, остановка сердца и потому незачем тратить драгоценное время на поиски пульса. Он тут же приступил к непрямому массажу сердца – положил ладонь на нижнюю половину грудины и начал давить на нее другой рукой.

– Он умирает! – завизжал Хуан.

– Хуй там: чел умррет, тока если я, сука, скажу, что он умерр, – рявкнул Джим так резко, что Мелани и Хуан потрясенно переглянулись. Джим уже прижал локти к бокам и всем телом обрушивался на грудь Ральфа.

– Раз, два, три…

После тридцати надавливаний он открыл Ральфу рот, запрокинул голову, приподнял подбородок и крикнул Мелани:

– Зажми ему ноздри!

Мелани упала на колени и сделала, как он велел. Джим глубоко вдохнул и плотно обхватил губами рот Ральфа.

Когда он выдохнул, грудь Ральфа поднялась. Джим снова принялся надавливать на грудину:

– Раз, два, три… ну давай, Ральфи, сына, давай же, блядь!

– О господи, – взвизгнул Хуан, – что же они не едут?

Мелани сжала его ладонь свободной рукой.

Затем Джим снова прижался к Ральфу – прижался к губам человека, который, по его же собственным словам, «отсосал кучу хуев», и Мелани вспомнила это безобразное, сделанное по пьяни, заявление, глядя в глаза… нет, не Джима, а Фрэнка Бегби – уголовника, который будто спрашивал себя: «Что я делаю? Зачем я здесь?»

Наконец по телу Ральфа пробежала судорога, похожая на внутренний мини-взрыв, и он снова задышал – поначалу неглубоко, а потом все ровнее. Мелани нащупала пульс у него на шее.

– Он живой! Живой!

Хуан перекрестился и забормотал:

– Спасибо, спасибо… ох, спасибо…

Ральф еще не пришел в себя, поэтому Джим осторожно перевернул его набок, чтобы не захлебнулся. Изо рта на пол потекли рвота и слизь. Джим попросил Мелани сходить за одеялом, которое она принесла и укрыла пострадавшего гостя. Грейс проснулась от криков и вышла на веранду, встревоженная переполохом, но Джим спокойно объяснил дочери, что дяде Ральфу стало плохо, но он скоро поправится, и уложил ее обратно в постель.

Когда Джим вернулся, Ральф уже пришел в себя, но ничего не соображал. Мелани объяснила, что у него был сердечный приступ, но Хуан здесь и «скорая» уже подъезжает. Когда та прибыла, Джим сказал, что останется с детьми, если Мелани хочет поехать в больницу и присмотреть за Хуаном, который тоже, конечно, был в шоке.

Ральфа тут же отвезли в сердечно-сосудистый центр ближайшей Коттеджной больницы. Когда Мелани и Хуан зашли посмотреть на него сорок минут спустя, он уже спокойно дышал.

На следующий день Мелани с Джимом поехали в больницу его проведать. Ральф улыбнулся Джиму:

– Привет, тут Хуан и Мел в один голос твердят, что ты обалденно целуешься. Жаль, что я пропустил.

– Скажи спасибо, что поцелуи помогли, – сказал Джим с непроницаемым лицом. – Ты еще не знаешь, что я собирался сделать дальше.

Потом они с Мелани поехали на Голита-Пойнт, и, пока они любовались морем, он рассказал про курс первой помощи в Телфордском колледже, куда его отправили много лет назад. Это было связано с работой на коробочной фабрике, куда его устроил инспектор по надзору. Там был полный отстой, и пошел он на этот курс только для того, чтобы восемь понедельников провести в колледже, а не на монотонном сборочном конвейере.

– Пиздатая в Шотландии уголовно-исполнительная система, – рассмеялся он.

Ральф пережил серьезный сердечный приступ, вызванный скрытой врожденной патологией, но это можно было исправить. Джим, конечно, спас ему жизнь, и долгосрочный прогноз после операции был благоприятным.

– Скоро он снова сможет танцевать сальсу, – улыбнулась Мелани.

– Молоток, – сказал Джим, подбирая крупного каменного краба, застрявшего в луже на берегу. Джим поставил его на песок и понаблюдал, как животное боком побежало к морю.

– Когда ты спасал Ральфу жизнь – о чем ты тогда думал? – спросила Мелани.

– Я думал, – ответил Джим, – причем в голове у меня звучал литский голос: «Так от до чё доводит эта блядская сальса!»

Их смех прокатился эхом по всему пляжу, долетев до самых вершин прибрежных скал.

Его сын Майкл стоит над ним, вывалив член, и ссыт ему прямо в лицо. Франко измучен и готов выпустить из рук ступеньки и упасть рядом с еще тлеющим трупом Антона. Голова еле шевелится, затхлая струя отскакивает от черепа, и моча обволакивает шею и плечи. Как будто входишь в ползучие врата ада, и тебя обдает теплым душем.

– Майкл… какого хуя…

– Рот заткни, вонючая старая пизда, – ухмыляется Майкл, медленно встряхивая член и снова пряча его в штаны.

Лишь тогда до Франко доходит, где он видел эту кривую ушлую ухмылку раньше. Сын еще молод, и потому не сразу замечаешь, что он копия дедули Джока. В эту минуту Франко совершенно уверен, что ему конец, но Майкл наклоняется и протягивает руку:

– А теперь давай, блядь, мосол.

Фрэнку Бегби остается только поднять клешню. Его жизнь буквально в руках Майкла, и он удивляется, когда сын хватает его за лапу и помогает подтянуться и влезть на твердую почву. Франко стоит согнувшись, подпирая бока и пытаясь набрать воздуха в легкие. Нога болит адски, будто сломана.

– Какого… хрена ты на меня нассал… а потом спас?

– Я нассал на тебя, потому что ты старая разъебанная пизда. А спас, потому что ты, блядь, мой отец, – говорит Майкл, – ну и… потому что ты завалил этих мудаков. – Он показывает на хибару, а потом на док за спиной Франко.

– Ну, спасибо хоть за второе, – говорит Фрэнк Бегби, отдышавшись. Он тянет больную ногу, глядя на потемневшую от мочи футболку с намокшим калифорнийским медведем на груди.

– Короче, ты сваливаешь, – утвердительно произносит Майкл. – Я с радостью возьму на себя Антона и Ларри. Ты мне это, по ходу, задолжал.

Судя по бесстрастному взгляду Франко, он согласен. Пусть Майкл мутит что хочет. Это только поможет выйти сухим из воды.

– Хотя бы узнал, кто убил Шона: это все, что мне было надо. – И он тычет пальцем в хазу.

Майкл громко хохочет, качая головой:

– Ларри тебе сказал, что это он? И ты поверил в эту хуйню?

Только теперь до Франко доходит, что нет, не поверил. Он ежится. Солнце зашло, и мокрая футболка холодит кожу.

Второй сын смотрит на Фрэнка Бегби как на придурка. «А что здесь такого?» – думает Франко. Он и есть задроченный придурок с калечной ногой, от которого разит ссаками.

– Он просто пытался тебя развести. Знал, что уже не жилец, и хотел запудрить тебе мозги. – Майкл набычивается, а потом его лицо расплывается в равнодушной ухмылке. – Не-а, этого доставучего ебаного петуха завалил я.

Волна ярости поднимается внутри Франко, но затем словно выходит из тела, взлетая в космос, и он остается полым, почти бесформенным. Он смотрит на Майкла, понимая, что не находит слов. Пытается выдавить из себя фразу:

– Чё… ты чё… родного брательника, бля?

У него в ушах звенит убийственный смех Майкла.

– Ты хоть в курсе, как он заебал все время выдрючиваться со своими блядскими педрилами? – с вызовом говорит тот.

Франко молчит. Он чувствует жгучую ненависть сына, но в этот раз не может ответить тем же. Он выдохся. Сдулся. И концентрируется на дыхании.

– Он тусовался с этой шмарой – с Фрэнсис. Я видел, как ты базарил с ней на похоронах. – Майкл чуть ли не обвиняет. – Угу, она таскалась за ним везде, как цуцик. Эта проблядь давала старой паскуде Ларри, и Антон ее тож дрючил. Все, кроме меня, – ноет Майкл, даже не пытаясь скрыть обиду и ревность. – Я заботился про нее! Оберегал от всех этих торчков, всех этих старых извращенцев, а они обращались с ней как с дерьмом, у них на телефонах были фотки, где она отсасывала им за ебаную наркоту!

Франко старается не отвлекаться от дыхания. Вдох через нос (при этом он всякий раз слышит запах сыновней мочи на своей футболке и волосах), выдох через рот. Руки и икры еще горят после подъема, но нога немного утихла.

– Когда он собрался переехать на хату в Горги, Арби попросил меня отнести ему ключи. Я смекнул, что этот пидорок будет там хранить Миллерову дурь и лавэ, и потому сделал себе запасные ключи в этой конторе в «Сент-Джеймсиз-Центре». Когда я такой подвалил на его старый флэт на Трафальгар-стрит, там была эта Фрэнсис. Даже не глянула на меня, зато всегда сохла за этим пидором, который ее даже, блядь, не трахал. Как это все понимать? – грозно спрашивает он отца.

Франко молчит.

– Короче, примерно через неделю я такой подумал: надо зарулить на флэт в Горги и глянуть, нет ли там чё потырить. Может, ганджубас или лавандосы, ну типа проучить это полупокерское щачло, разосрать его с Антоном. – На лице Майкла вспыхивает злорадная улыбка. – Стучу такой в дверь, решил, что там никого нет, но, когда открыл своим ключом, он такой в отрубе на стуле. Эта Фрэнсис там с ним тоже была, оба упоротые. Я такой пытаюсь ее растормошить, но она убитая шо пиздец. Этот типа мой братик, ебаный пидор и типа твой сынок, – подчеркивает Майкл, – он вроде как очухался. Начинает такой меня поджучивать и выебываться с этим своим наглым фейсом, как всегда, с этим своим гомосячным, хуесосным хлебальником, который никогда, блядь, не затыкался. Смотрит такой на Фрэнсис, а она вусмерть убитая, и мне такой: теперь твой шанс, – и ржет с меня! Прямо мне в лицо! Блядский чокнутый пидарас!

У Франко все плывет и исчезает перед глазами. Как будто из него выдрали все нутро, и осталась сплошная тошнота, и она растекается по телу цикутой.

– От какой он был! – орет ему в лицо Майкл. – ХУЛИ ТЫ РЫЛО ВОРОТИШЬ? ТЫ САМ МЕНЯ ЭТОМУ УЧИЛ! САМ! Ты ж говорил, что все они больные на голову, шибанутые извращенцы!

И Франко вспоминает, как теплым летним днем повел пацанов в город. Они прошлись до многозального кинотеатра и увидели двух парней, которые, держась за ручку, сидели за столиком у бара на верху Уок. Тогда его чуть не вывернуло: мужики занимались этим прямо на глазах у его молодых сыновей. В нем вспыхнула ненависть. Во время отсидок анонимный конкурент-садист присылал ему пачки откровенной гейской порнухи. Это вызывало непонятки, так что приходилось оправдываться. Он считал гомосеков извращенцами и педофилами и заорал на этих парней, шумно выплеснув свою сумасшедшую злобу на улице средь бела дня. Перепуганные парни юркнули в бар. Он помнит, что пацаны тоже струхнули – точнее, Майкл.

На хрена? Зачем он это сделал? Почему его так зарубало от люти? Почему какие-то незнакомцы были для него так важны? Теперь в Калифорнии у них с Мелани коллеги и соседи – геи, а Ральф с Хуаном даже стали их близкими друзьями. Они приходили к ним ужинать, шутили, болтали, танцевали, играли с детишками, в шутку флиртовали с ним и с Мелани: сейчас это никакая не проблема. Это был бред, безумие – тогда ему нужна была эта чепуха, которая теперь ничего не значила, лишь бы беситься из-за чего-то слегка необычного.

– Ну, это было непрально, – неубедительно мямлит Франко. Он чувствует, что насквозь промок, от него воняет ссаками и ему пора домой. «Калифорния. Мелани».

– Ты дохуя делал всего непрально! – ощеривается Майкл, и его глаза вдруг расширяются, когда в памяти всплывает еще один случай. – Помнишь, что ты мне еще скаал? Когда эта падла порезала мне проводом подбородок?

Франко снова видит деда в лице сына, в этих же самых доках наблюдает за посмертным реваншем старика-привидения. В неярком свете фонаря Майкл и правда как бесплотный дух, и Фрэнк Бегби ошарашенно молчит.

– Ты скаал мне, чтоб я ебнул отморозка кирпичом по башке, как ты тогда старого чмошника дядьку Джо. Но я сделал не так, – Майкл смеется, наслаждаясь беспомощным шоком отца, – я отпиздил его бейсбольной битой. Разукрасил ему хлебальник. Больше он мне на глаза не показывался, факт. – И он вымученно, невесело ржет.

Франко вспоминает тот случай, разговор с перепуганным пацаном. Да, это Майкл поначалу был паинькой, а Шон – наказанием божьим. Шон травил младшего братца, примерно как Джо – Франко, так что тот расщедрился на традиционный для семьи Бегби совет. Но теперь Майкл вывел расплату на новый уровень. Фрэнсис Бегби втягивает воздух в легкие и смотрит на свое детище:

– Ну и что из этого следует?

– Короче, ты вертаешься туда, откуда припиздовал, – рявкает Майкл. – Если я увижу тебя тут снова, ты, блядь, трупак. И мачеха тоже. Та я бы перерезал тебе горлянку и отпердолил твою бабу еще после похорон, если б ты не замочил этих двух дятлов, особенно Антона. Облегчил мне жизнь, типа. В общем, вали. – Майкл тычет большим пальцем себе за спину. – Если еще раз тебя тут нахуй увижу… – повторяет он.

– Согласен, – говорит Франко, понимая: худшее, что он может сделать для Майкла, – просто оставить его под бременем собственной неисправившейся личности.

Сын будет множить страдания, а потом или сдохнет, или проведет большую часть жизни на нарах. Весь в его породу – Франко признает, что виноват в этом прежде всего отец. Хотя было бы круто, если бы Майкл выместил обиду на тех – ну или на том, на ком надо.

Фрэнк направляется к фургону Ларри. Майкл смотрит с неприкрытой агрессией, шагает вперед, но видит, что Франко просто достает сумку.

– Ладно, я пошел. – Фрэнк Бегби кивает сыну, но потом останавливается и говорит: – Я в курсах, что был тебе хреновым отцом… но я не мог спустить Моррисону такой предъявы.

У Майкла отвисает челюсть.

– Ты о чем мычишь? Чё этот хмырь на похоронах тебе скаал?

– В основном за Шона. Что он был заднеприводным… ну и что ты тоже.

– Чё?!

– То, что мы говорим друг за друга, это никого не колышет. Но я не мог спустить на тормозах, чтоб он говорил такое за тебя, – качает головой Франко. – Это и называется семьей. Можно не иметь никаких дел друг с другом, можно даже ненавидеть друг друга, но никто чужой не имеет права на тебя залупаться.

– Я, БЛЯДЬ, НЕ ЖОПНИК! – орет Майкл, а потом начинает задыхаться. – Этот блядский обсос Моррисон… что он конкретно сказал?

– Что ты такой же голубарь, как Шон: «заднеприводный хуесос» – его слова, – спокойно говорит Франко сыну, доведенному до белого каления. – Что тебя ждет то же, что и его. – И он всматривается в Майкла, который чуть не лопается от ярости. – Но оставь его мне. Это наши с ним дела. Всегда так было. Я с ним разберусь.

– ХУЯ С ДВА! – взвывает Майкл, а потом понижает голос до змеиного шипения: – Он мой! Я тебе скаал! Будешь мешать – тоже огребешь люлей, – скрежещет он. – А ТЕПЕРЬ ПОШЕЛ НАХУЙ С МОИХ ГЛАЗ!

Тогда Франко, взяв сумку, кивает, разворачивается и ковыляет прочь, оставляя у себя за спиной сухой док, хазу и фургон Ларри. У ворот он останавливается и оглядывается на силуэт второго сына, который стоит под фонарем, руки в боки.

Ей-богу, пора линять – разве что одно дельце осталось. Так он рассуждает, выходя через ворота верфи: нога снова крепнет, когда кровь приливает при ходьбе. Франко направляется вдоль Вод Лита к Конститьюшн-стрит, а затем по Лит-уок. Он уже чувствует привычный уклон, как вдруг замечает на хвосте машину. Обернувшись, видит черный лимузин. Тачка медленно подъезжает впереди к бордюру. Останавливается. По ходу, Тайрон. Франко готовится к разборке, и, наверное, здесь, в Лите, это будет его последний рубеж. Дыхание уже не поможет. Джим Фрэнсис уже не поможет. Пульс у Фрэнка Бегби подскакивает, а мозги застилает багровая мгла. Роняя сумку на тротуар, он расставляет руки, откидывается назад и рявкает на тачилу:

– НУ ПОГНАЛИ, УЕБКИ!

Дверь лимузина открывается, и оттуда выходит Мелани.

Не в силах сдержать эмоции, Фрэнк Бегби чуть было не обнял жену.

– Мелани, – с трудом выговаривает он, а затем поднимает руки, умоляя: – Не подходи ко мне, милая…

Этот панический жест и затхлый запашок мочи, проникающий в ноздри, вынуждает Мелани застыть на месте, хотя ей тоже инстинктивно хочется его обнять.

– Я весь обоссанный…

– Что за херня, Джим! – Мелани жмурится, морщит нос и даже отступает на шаг, а ее голос подскакивает на пару октав. – Что стряслось?

Он старается подавить раздражение. «Какого хера она здесь?»

– Долгая история, – отнекивается он и щурится при виде Дейви «Тайрона» Пауэра, вылезающего из машины.

Лицо Пауэра, слабо освещенное уличным фонарем, выражает отеческое презрение. Он тянется обратно в салон и достает пачку гигиенических влажных салфеток. Кладет ее на капот лимузина перед Фрэнком Бегби.

– Оботрись хоть чуть-чуть.

Бегби кивает и принимается вытирать руки, лицо и волосы. Он чувствует, что теперь уже можно поцеловать жену и взять ее за руку.

– Я тут малехо поцапался с одним дебилом в туалете паба, и мы вдвоем влетели в забитую парашу. – Он глухо смеется, а потом спрашивает Мелани, поглядывая на Пауэра: – Ты нормально?

– Все хорошо, – говорит она с обнадеживающим спокойствием, замечая, что ему неохота углубляться в детали в присутствии Тайрона. – А ты как?

– Нормально. Просто расстроился… из-за того, что случилось с Шоном. Когда сюда приехал, до меня наконец дошло, – говорит он и сейчас уже не врет.

Мелани робко дотрагивается до руки Фрэнка. Они залезают на заднее сиденье. Когда Пауэр заводит мотор, Мелани смотрит на массивный кумпол и широкую спину мужчины за рулем. Хоть он и нашел ее мужа, Мелани никак не может взять в толк, почему он вызывает у нее такое омерзение.

– Мы обшарили все вдоль и поперек, да, Мелани? – лукаво растягивает Пауэр, словно помогая ей найти слова, и врубает музыку. Пока лимузин разгоняется на темной и пустынной Лит-уок, в салоне звучат «Грезы о Калифорнии» в исполнении «Мамас энд Папас»[19].

– Это в честь калифорнийских мамы и папы сзади, которые мечтают поскорее вернуться домой к своим малявочкам. – Пауэр поворачивает голову, сверкая вставными зубами. – Мелани говорит, три и пять – да, Фрэнк?

– Угу, – с опаской подтверждает Бегби. – Ну и как вы друг с другом сдыбались?

– Я искала тебя, – начинает Мелани и осекается, поскольку Фрэнк Бегби снова показывает взглядом, что эту историю лучше рассказать, когда они останутся наедине.

– Я тоже, – продолжает Пауэр за нее. – Молодая американочка спрашивает за тебя по литским шалманам – ну, такое надолго не скроется от моих радаров. Короче, мы объединили наши ресурсы, – посмеивается он, и его дюжие плечи трясутся.

Фрэнк и Мелани крепко сжимают друг другу руки в напряженном молчании. Хотя Франко усердно терся салфетками, в салоне так жарко, что от него все равно начинает вонять: Майклова моча испаряется с волос и футболки с калифорнийским флагом и медведем. Пауэр несколько раз морщит нос в отвращении, но нарушает тишину, только впадая в лирику по поводу пустых дорог:

– Вот бы так всегда. Тогда бы кататься было одно удовольствие.

Они подъезжают к особняку из красного песчаника – под колесами трещит гравий. Когда они входят в дом, Пауэр сообщает:

– Заварю ромашкового чаю для себя и Мелани. Фрэнк, пойми меня правильно, не хочу заострять на этом внимание, но от тебя пиздец как воняет. – И он протягивает Бегби шелковый халат. – Советую спуститься в подвал и прокрутить одежду в стиралке и сушке. Там, кстати, и душ есть.

Фрэнку Бегби крайне неохота выпускать Мелани из виду, но она упрашивает его пойти. Если бы Пауэр собирался причинить ей вред, рассуждает Франко, у него было море возможностей раньше. Поэтому Фрэнк кивает и спускается по ступенькам. Напоследок он слышит, как Дэвид «Тайрон» Пауэр напыщенно расхваливает достоинства Мёрдо Мэтисона Тейта.

Цокольный этаж – помещение огромное и хаотичное. Планировка в основном свободная, не считая душевой и постирочной, которые примыкают к коридору, соединяющему солидную качалку с задней частью дома, а спереди – большая мастерская. Фрэнк Бегби снимает одежду и наспех запихивает в стиралку джинсы, футболку и носки – все, кроме трусов, – насыпает порошка с ароматом лайма и устанавливает режим. Потом направляется в душ, открывает краны и смывает остатки сына с волос. Он думает о Майкле, намыливаясь Пауэровым очищающим гелем с ароматом персика. Став свидетелем лютой, звериной ярости своего отпрыска, он словно посмотрел 3D-фильм о собственных подвигах молодости. История повторяется. Заклинание «не делай, как я» оказалось тягомотной херней. Чтобы твои дети не выросли мудаками, лучше всего самому им не быть – ну или хотя бы не показывать им, что ты мудак. Легче это сделать, если ты непьющий художник из Санта-Барбары, а не алкаш и уголовник из Лита.

Выйдя из душа и насухо вытершись, Фрэнк Бегби натягивает трусы и влезает в шелковый халат Тайрона. Тот висит на нем так нелепо, что Франко хохочет в голос. Потом поворачивается и окидывает взглядом просторный цокольный этаж.

Судя по спортзалу, Тайрон явно качается, как вышибала, превращая неслабое количество калорий не просто в толстенные, а в несуразные мышцы груди, плеч и рук. В свое время этот местный Фальстаф был знатным дебоширом и, по слухам, до сих пор любит изредка кого-нибудь покошмарить, но обычно оставляет совсем уж грязную работу наемникам.

Однако темную сторону характера Пауэра раскрывает его мастерская. Большую часть занимают два верстака с кучей всяких станков и ручных инструментов. Франко и не знал, что Дэвид «Тайрон» Пауэр у нас самоделкин. Плоскогубцы, отвертки, но прежде всего обилие ножей – включая набор для метания – приводят Франко к заключению, что Мелани надо спровадить отсюда как можно скорее.

Фрэнк с радостью возвращается к ней, хотя одежда достирается только через сорок минут. Он поднимается по ступенькам, стесняясь своего нелепого вида в безразмерном шелковом кимоно и подозревая, что Тайрон сделал это нарочно – чтобы Франко стал уязвимее. Приближаясь к Мелани и Дэвиду Пауэру, он слышит их трепотню о мертвых художниках. Теперь, когда от него уже не воняет никакой гадостью, он с удовольствием обнимает Мелани и вдыхает такой знакомый аромат, хотя и чувствует на себе хитрый и хищный взгляд Пауэра. Отодвинувшись, Фрэнк смотрит ей в глаза.

– Слушай, мне тут надо уладить с Дейви пару вопросов, – начинает он. – Тебе лучше поехать в гостиницу и упаковать вещи. Я приеду, как только высохнет одежда.

– Даже не думай. Больше я тебя не оставлю!

– Ну я в натуре должен извиниться перед старым кентом, – умоляет Франко, замечая краем глаза, как Тайрон пыжится. – Езжай и пакуйся. Набери маме. Разузнай, как там Грейс с Евой.

Это успокаивает Мелани. Она проверяет время на телефоне.

– С тобой все будет хорошо?

– Короче, – смеется Фрэнк Бегби, – если я не вернусь в отель через полтора часа, даю тебе официальное разрешение позвонить в полицию.

Дэвид «Тайрон» Пауэр выглядит оскорбленным и надувает губы. Это не ускользает от Бегби.

– Послушай, – обращается он к Мелани, – я хочу немного перетереть со старым дружбаном, ну и, как я сказал, мне надо перед ним извиниться. Я, когда в прошлый раз пользовался его гостеприимством, повел себя малехо по-хамски, – признается он, поворачиваясь к Тайрону. – Как там старая поговорка, Дейви? Лучше пользуйся моим гостеприимством, не то будешь пользоваться приемным покоем.

Пауэр ухмыляется, Мелани смотрит на них обоих с презрением. От Джима редко можно такое услышать, и всякий раз ее бросает в холод. Она слегка отодвигается от него – от Фрэнка, как его здесь называют.

– В общем, я, наверно, пойду, а вы тут и дальше гоните свое бандюганское фуфло.

– Прости, детка. – Франко поднимает брови и в раздражении плотно сжимает губы. – Можно звякнуть с твоего телефона?

Мелани бесцеремонно сует ему в руку мобилу и, откинувшись на кушетке, рассматривает полотна на стенах. Франко звонит Терри и просит об услуге. Тайрон разглагольствует об одной из композиций Мёрдо Мэтисона Тейта, а Фрэнк Бегби сидит молча, пока через пятнадцать минут не раздается звонок. Вслед за этим на улице останавливается такси. Мелани встает.

– Я скоро приеду, – обещает Франко.

– Ладно, – говорит она, направляясь к выходу. Фрэнк смотрит ей вслед через окно и видит, как она садится в такси Терри.

– Какая-то она грустная, – замечает Тайрон.

– Ничего, пройдет. – Франко поворачивается к нему. – Меня больше волнует водила, к которому она села в таксо!

– Чё такое?

– Помнишь Джуса Терри?

– Кореш Бизнеса Биррелла? Порнограф?

– Угу.

Тайрон бегло улыбается, но затем его лицо суровеет.

– Надо попиздеть. Нужно было это сделать еще пару дней назад, – рявкает он, тыча пальцем в свободное место на кушетке напротив себя.

Фрэнк Бегби поднимает руки, словно сдаваясь, и садится.

– В прошлый раз я повел себя как быдлан. – Он уныло качает головой. – Вся эта херня с Шоном… задела меня сильнее, чем я думал… и эта история с Нелли. Как он, кстати?

– Еще на больничке, – говорит Тайрон. – Ты попал ему в печенку. Какое-то время висел на волоске, но жить будет.

Тревога постепенно уходит из напрягшихся членов Франко.

– Короче, я решил помириться и взял твою проблемку на себя, – сообщает он, наблюдая, как лицо Тайрона озаряется, будто небосвод холодным утром.

Но затем Пауэр морщит лоб и хмурит брови, на секунду становясь похожим на Чана – китайского шарпея санта-барбаровских соседей Франко.

– Ты о чем, Фрэнк?

– Антона больше нет, – сообщает Фрэнсис Бегби, сдержанно взмахивая рукой и упиваясь тем, как напряженно Пауэр усваивает эту информацию. – Угу, а бедняга Ларри просто путался под ногами, ну, короче… – Он едва заметно скалится и пожимает плечами.

– Ты завалил его? Миллера? Его нет? Ты гонишь!

– Пускай твои парни втихую прокатятся к докам. Старый сухой док у заброшенных фабричных корпусов. Антон валяется внизу, а Ларри – на кирпичной хазе рядом. Его фургон тоже должен еще там стоять.

– Как ты… что случилось?

– Скажем так: они играли с огнем и обожглись.

Тайрон принимается взбудораженно рассылать эсэмэски, пока Франко рассказывает в общих чертах, опуская лишь подробности, связанные с Майклом. Орбиты его сына и его бывшего работодателя вполне способны пересечься и без его участия. Тайрон слушает, и его рожа расплывается в счастливой улыбке, которую он не в силах подавить.

– Молоток, Франко, сынок! Я знал, что ты образумишься!

– Я все обмозговал и понял, что это мог быть только он, – непринужденно заливает Франко. – Слышь, я слегонца тебе нахамил, когда ты в прошлый раз предлагал выпить, – признает он, – но, может, я хоть щас накачу, пока хозяйки рядом нету. Калифорнийцы. – Он закатывает глаза. – Надо ж малехо отметить как-никак. – Он встает и направляется к мраморному коктейль-бару. – Ты ж не против?

– Не вопрос, ты заслужил, и про меня не забудь! А ты теперь темная лошадка, Франко, – коварно кивает Тайрон. – Я тебя недооценивал. Ну и насчет Мелани… молоток, – улыбается он. Но потом, когда Бегби разливает виски по блестящим хрустальным бокалам, Тайрон начинает ныть: – Тут я, конечно, дал маху: всю жизнь гонялся за тупыми бабцами, из которых слова не вытянешь, ну или они несут всякую нудную херню за шмотки и семью. Мне казалось, именно этого я и хотел, но, когда от них не услышишь ничего путного, тоска зеленая берет.

– Ей понравились картины? – спрашивает Бегби, закручивая крышку на бутылке виски и аккуратно ставя ее на крапчатый мрамор. – Она знает за все такое в разы больше меня.

– Ну конечно. – Тайрон с гордостью окидывает взглядом стены. – Она очень хорошо подкована в творчестве Мёрдо Мэтисона Тейта – я поражен. Угу, ты неплохо там пристроился, Франко.

Фрэнсис Бегби широко улыбается в ответ:

– Знаешь, а ты меня раскусил, Дейви: насчет того, что я не изменился. Сначала я думал, мне просто страшно, что кто-то навредит Мел и детишкам. Но потом я врубился, что все это брехня. – Франко протягивает ему односолодовый виски. – На самом деле я боялся, что никто даже не попытается, а мне это-то и было нужно до смерти. Понимаешь, мне до сих пор по кайфу движуха, но щас нужен благовидный предлог. Семья, например, – говорит он, возвращаясь на свое место, и ставит свой бокал на журнальный столик, а потом берет сигару Дэвида Пауэра из коробки на стойке и машет ею бывшему боссу. – Ничё?

– Без проблем, – мурчит Тайрон, потягивая виски с видом знатока. – Раскури парочку.

– Угу, в Америке это называют ИЭР – интермиттирующее эксплозивное расстройство. Весь этот транзактный анализ, выработка уверенности в себе, управление гневом, когнитивная психотерапия и даже искусство – все это не остановило моей тяги к насилию. – Он вставляет сигару в мини-гильотину и обезглавливает. Затем подкуривает, выпуская султан голубого дыма.

Он передает сигару Дэвиду Пауэру, а тот встает, подходит к небольшой белой панели на стене и пикает парой кнопок.

– Лучше вырубить пожарную сигнализацию, – поясняет он, а Фрэнк Бегби перехватывает его взгляд, направленный на диск с мигающим зеленым огоньком на потолке. Пауэр снова садится в кресло и с видом ценителя попивает свой скотч, пока Бегби подкуривает вторую сигару для себя.

– Все это просто заглушило ИЭР, и теперь мне нужна веская причина, чтобы ввязаться в бой, – продолжает он. – А этого заслуживает только родня – даже та, что никогда тебя особо не прикалывала.

– Базара нет, – соглашается Тайрон.

– Стремно, когда премьер-министр может обрекать целое поколение детворы на убогое будущее или отдавать приказ, чтобы иракских женщин и детей истребляли в лажовой войне, а потом называть этих мудаков «великими героями», – размышляет Бегби и затем усмехается. – А такие, как мы с тобой, грохнули парочку отморозков, по которым никто не будет скучать, просто каких-то паразитов на теле общества, и при этом считаемся ужасными злодеями!

Тайрон задумывается.

– Иногда мне кажется, надо было идти в политику. Ну, типа в местную. В управу, блядь. У вас там в Калифорнии все то ж самое?

– Пойми меня прально, – кивает Бегби, – я не социальная служба, и если я кого-то завалил, то сделал это тока ради собственного удовольствия. Но это просто показатель.

– Сланче[20]. – Тайрон поднимает бокал, и Бегби смотрит, как он отпивает: раз, два, три.

– Сланче. – Фрэнк Бегби поддерживает тост и обмакивает губы в виски.

Тошнотворное щекочущее ощущение. До Франко вдруг доходит, что его никогда особо не прикалывал вкус спиртного – только действие. Потом он улыбается толстяку, с приглушенным шипением снова роняет сигару в свой бокал и смотрит, как Пауэр впадает в ступор, а затем его хватает кондрашка.

– Чё за хуйня…

Тайрон беленеет от ярости и пытается встать, готовый растерзать Фрэнка Бегби голыми руками.

Но не успевает и просто валится на кушетку. Смотрит вверх на Фрэнсиса Бегби, пытаясь заговорить, однако не в силах произнести ни слова, и только слюни стекают из уголка рта, а затем наступает кромешный мрак.

Резкий контраст между элегантной одеждой и румяной расхристанностью, спотыкающейся походкой характеризует классического аэропортовского ханыгу-любителя: нервный летун попросту не в состоянии сесть на рейс, пока не нарежется вдрабадан. Выписывая вензеля, он возвращается на место из хвостовой части самолета «Британских авиалиний», летящего из Лондона в Лос-Анджелес, и сжимает в руках бутылочки красного вина, добытые у сочувственной стюардессы, хорошо знакомой с таким типом. Когда он лихорадочно открывает одну по пути на свое место, крышечка выскальзывает из пальцев и падает на пол. Поскольку она закатывается под сиденье, он бросается за ней, пытаясь подавить внезапную отрыжку, и, спотыкаясь, падает прямо на пассажира, сидящего у прохода: Фрэнка Бегби. Бордо из бутылочки плещет на белую футболку Бегби, словно кровь из раны.

– О господи, простите…

Франко смотрит на пятно, а затем на пьяного:

– «Простите» в карман не покладешь…

Он чувствует, как Мелани сжимает его запястье, и, сделав вдох, улыбается сначала ей, а потом перепуганному ханурику:

– Ничего страшного. Никто не застрахован.

– Мне очень жаль, – повторяет алкаш.

– Ничего страшного, приятель, – снова говорит Франко, и тут появляется другая стюардесса, которая помогает мужику сесть на место.

– Я не собирался трогать чувака, – говорит Фрэнк Мелани.

Она подозрительно смотрит на него:

– То есть что, ты владел собой?

– Ну конечно, – заявляет он. Судя по ее расширенным глазам, этого ответа недостаточно. – Послушай, я же говорю, самое главное для меня – мы и дети. Я никогда не поставлю семью под угрозу.

Мелани недоверчиво понижает голос:

– Я люблю тебя, Фрэнк, очень люблю. Но ты живешь в параллельном нравственном мире. Там все, что ты совершаешь, так или иначе оправдано.

– Да, – кивает он с этой своей обезоруживающей искренностью, – и я хочу оттуда выбраться. Я над этим упорно тружусь. Каждый божий день. Ради нас. Если ты еще веришь, что мы вместе.

Мелани знает ответ, и он неоднозначен. В шотландских и калифорнийских тюрьмах она видела всех этих несчастных женщин, которые поддерживали своих надломленных мужчин, и клялась себе, что никогда не станет одной из них. Но приходилось думать прежде всего о детях и, что еще страшнее, приходилось признать, что если ты кому-то предана, значит в некотором смысле ты в этом нуждаешься. Поэтому Мелани Фрэнсис не стала докапываться до психологических корней собственных потребностей, а просто приняла это как данность. В темноте всегда что-нибудь мерещится. Но ей нужно кое о чем разузнать. И кое-что сказать.

Поэтому она рассказывает собственную историю – о том, как предала его, позвонив в полицию, о неприятном вмешательстве Гарри Паллистера и о мертвом Марчелло Сантьяго. Лишь на очень краткий миг она замечает вспышку злости в его глазах, когда упоминает о тревожных звонках Гарри. Затем вспышка гаснет.

– Я была не права, – признает Мелани. – Зря это сделала. Прости.

– Все нормально. – Он сжимает ее руку. – Я знаю, что ты из лучших побуждений. Ты была права, надо было нам сразу же пойти в полицию. Я со своим тюремным прошлым, – упрекает он самого себя. – Я виноват, что тебе пришлось столкнуться с этой мразью Гарри наедине.

Однако Мелани не прощения добивается. У нее заботы поважнее.

– Эти мужики на пляже. Ты их не трогал?

«Дыши, дыши, дыши…»

Франко смотрит на жену, опустив уголки рта:

– Я же тебе говорил, что поджег их фургон. Было бы круто, если б они сидели внутри, но их там не было. Поэтому я и ушел – торчать там было бы глупо по ряду причин. Я знал, что эти чуваки где-то недалеко, но я не решился пойти за ними. Если б они меня не убили, я порвал бы их в клочья. Их ошметки нашли бы на том же пляже, студенты засняли бы их на телефоны и выложили на ютьюб.

С громадным облегчением Мелани вдыхает сухой рециркулированный воздух салона. Фрэнк не стал нарываться на неприятности, поскольку научился управлять своими мрачными инстинктами. Сантьяго зацепился за нефтяную платформу, где его и обнаружили, а Кувера до сих пор не нашли: Мелани не сомневается, что ее муж способен расправиться с этими мужиками, но вот так избавляться от тел – слишком уж продуманный план. Ему это просто не по зубам.

– Я должна была спросить. Гарри всячески намекал.

Фрэнсис Бегби гладит ее по руке.

– Полисыя везде одинаковая: им надо вести свою бухгалтерию, – угрюмо говорит он. – Учитывая его склад ума и квалификацию, я бы не волновался. По ходу, он зациклился на тебе и повел себя слегка по-мудацки. Но я не могу его осуждать. – И он поднимает брови.

Его банальный комплимент не нравится Мелани. Она сверлит его глазами. Муж спокоен и вроде искренен, но никак не отделаться от гнетущего чувства, будто все-таки он совершил что-то ужасное.

Он читает в ее глазах страшную тревогу.

– Слушай, я никого не хочу трогать – ни хороших, ни плохих, – напирает Франко. – Я просто хочу, чтобы мы жили дальше. У меня скоро выставка…

– В пизду твою выставку! – перебивает Мелани с такой злостью, что он чуть не вздрагивает. – Значит, так: в первую очередь мне нужно знать, что ты не просто защищаешь меня, детей, моих друзей и родственников, а что ты нам не угрожаешь. Если ты не можешь посмотреть мне в глаза и реально это гарантировать, между нами все кончено.

Фрэнк Бегби не думает. Он даже не дышит. Он подчиняется инстинктам, поскольку отчасти понимает: если он не сможет быть честным сейчас ради тех, кого любит, ему придется уйти.

– Ну конечно. Да лучше мне сдохнуть, чем обидеть кого-то из вас. Я поступил бы с собой точно так же, как с любым другим, кто попытался бы вам навредить.

Он видит, как по щеке Мелани катится слеза. Но ее дыхание остается ровным, и он чувствует ее огромную силу и, как всегда, подпитывается ею. Без Мелани он опять дал слабину, и его втравили в давнюю вражду. Но это было не зря. Затем Мелани подносит руку к его лицу, и он чувствует горячую влажность. Это его удивляет.

– Значит, я живу не с монстром, – улыбается она, повеселев, и целует его мокрую щеку.

– Не-а. – Франко переводит дух. – С человеком. Довольно уебищным, конечно, но он пытается стать лучше.

Мелани качает головой и глубоко заглядывает ему в глаза:

– Ну, может, тебе нужно просто больше стараться.

От ее тона он ощущает себя спасенным питбулем – горячо любимым, хотя и опасным домашним любимцем. И врубается, что так оно и есть и он должен заслужить право быть чем-то бо́льшим.

– Ради тебя и девочек – буду. Чего бы это ни стоило.

– Наверное, я тоже чокнутая, но я тебе верю, – говорит она, и они обнимаются.

Когда они отпускают друг друга, он серьезно смотрит на Мелани, и ее вновь оглоушивает страх.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать.

У Мелани Фрэнсис перехватывает дыхание. Опускаются плечи. «Он сделал что-то ужасное. Я так и знала».

– Я знаю, кто убил Шона.

– Дэвид Пауэр мне сказал. Этот молодой парень, Антон.

– Это не он. На Антона меня Пауэр пытался натравить.

– В этот раз ты обязан пойти в полицию!

– Не могу.

– Ты обещал! Какого хера ты не можешь…

Он хватает ее за руки. Понижает голос.

– Это Майкл, – говорит он. – Другой мой пацан. Он убил старшего брата.

Она сидит, онемев от ужаса, и жадно слушает, пока он пересказывает всю историю.

– Поэтому я и не могу пойти к копам.

– Конечно нет, – соглашается она в изнеможении и полном бессилии.

Тогда он объясняет ей, почему верит, что это сделал Майкл, говорит, что никогда не простит себя за все, чем способствовал дурному воспитанию сына. Мелани терпеливо его выслушивает, а затем сворачивается на нем калачиком и, выжатая как лимон, почти сразу погружается в глубокую, благодарную дрему у него на плече.

Фрэнк вытирает лицо рукавом, открывает ноутбук, надевает наушники, и его расслабляет Малер, устремляясь прямо в мозг. Фрэнк чувствует, как дыхание божественно упорядочивается, становится медленным и ровным.

«Раз… два… три… кто… же… мы…»

Он мысленно переносится в царство полусна-полувоспоминаний. Пацан на дне старого дока, разбившийся Джонни Твид смотрит снизу вверх, а молодой Фрэнсис Джеймс Бегби держит булыгу, готовый избавить его от мучений. Какое слово еще раз повторил Джонни? Возможно, «стой», хотя он не уверен.

Но он не сомневается, что это было последнее слово Джонни.

«Мы литские шизовые па-ца-ны…»

Толчок турбулентности. Мелани распахивает глаза и сжимает его руку, а самолет слегка дребезжит, пока не переходит в более спокойные воздушные слои.

Теперь Фрэнк Бегби сидит довольный и ждет восхода солнца, а «Китайская демократия» (он не помнит, когда ее включил) снова плавно сменяется Малером.

Подходит стюардесса и предлагает напитки на выбор.

– Мне просто воду, спасибо, – говорит он.

Затем смотрит на Мелани, пробудившуюся от дремы, и целует ее в щеку.

– Как хорошо с тобой. Знаешь, о чем я сейчас мечтаю?

– О чем?

– О том, как ты, я и девочки пойдем бродить по пляжу. Надо отвезти их прямо к Деверё-Слу – там стока океанской фауны и стока пород птиц. Скоро эти крачки гнездиться начнут.

– А я мечтаю снова потанцевать сальсу, – улыбается Мелани, загадочно понижая голос.

Лицо Франко расплывается в улыбке. Уступая позыву в мочевом пузыре, он встает и направляется в носовую часть самолета. Задержавшись у бортовой кухни, он кивает женщине средних лет, которая освобождает тесную кабинку уборной. Женщина отворачивается, делая вид, будто ничего не заметила. Пошатываясь, Фрэнк Бегби мочится и размышляет над правилами этикета для общих туалетов в небесном пространстве. Зря он обратил внимание на женщину, надо было избавить ее от явного смущения? Жизнь в тюрьме не учит, как вести себя за ее пределами. Надо обсудить это с Мелани.

Удаляясь от Эдинбурга и всего связанного с ним негатива, он будто вырвался на волю. В его жизни больше никогда не будет этого бреда. Что касается выставки, наверное, он все-таки съездит, но только на открытие, повидается с Джоном и, возможно, с Элспет и ее семьей, а потом поскорее съебет к едрене фене. Он стряхивает, застегивается, моет руки и рассматривает красное винное пятно на футболке. По очертаниям напоминает Ирландию. Он прикидывает, можно ли его вывести, но тут простой водой не отделаешься, и он чувствует, что любые старания будут бесполезны. К тому же сейчас оно даже поднимает настроение.

На выходе он первым делом видит мужика, пролившего вино, и тот таращится на него в страхе. Однако Фрэнсис Бегби задерживает взгляд не на нем, а на его соседе слева, которого мгновенно узнает, несмотря на очки и поредевшие волосы. Похоже, старый фортовский приятель старится красиво: на нем голубая рубашка с расстегнутым воротом и темно-синие брюки, и он читает журнал «Диджей». Фрэнк Бегби нависает над нервным пьяным летуном, а затем перевешивается через него. Его сосед, ощутив чье-то присутствие, опускает журнал и поднимает голову. И в шоке расширяет глаза: перед ним стоит дислексик, за которого он много лет назад понес наказание в знак подростковой дружбы и солидарности. Фрэнк Бегби дышит медленно и ровно – вдох через нос, выдох через рот – и говорит с улыбкой:

– Здоров, старина. Скока лет, скока зим.

Благодарю Элизабет Куинн, Робина Робертсона, Кэтрин Фрай, Тома Маллена, Тревора Энглсона, Тиффани Уорд, Алекса Мебеда, Джона Ходжа, Дэнни Бойла, Эндрю Макдональда, Роберта Карлайла, Гранта Флеминга, а также Сели и Кассандру из кофейни «Королева двух сердец» в Чикаго, Иллинойс.

Альбер Камю. Бунтующий человек (L’Homme révolté, 1951; пер. Ю. Стефанова и Ю. Денисова). – Здесь и далее примеч. перев.

«Китайская демократия» («Chinese Democracy», 2008) – 6-й студийный альбом американской хард-рок-группы Guns N’ Roses (с 1985).

Фредерик Уолтер Стивен Уэст (1941–1995) – британский серийный убийца, который сначала один, а потом со своей второй женой Розмари пытал и насиловал молодых женщин и девочек.

Аллюзия на американского актера Тайрона Пауэра (1914–1958), голливудского героя-любовника 1930–50-х гг.

«Арджент» (Argent, 1969–1976) – британская рок-группа, основанная бывшим клавишником The Zombies Родом Арджентом; «God Gave Rock and Roll to You» – песня вокалиста и гитариста группы Расса Балларда, выпущенная в 1973 г.

Дэвид Скотт (1806–1849) – шотландский живописец, писавший исторические полотна. Уильям Дайс (1806–1864) – шотландский живописец, связанный с творчеством прерафаэлитов. Мёрдо Мэтисон Тейт – вымышленный художник; Мёрдо Тейт (р. 1938) – шотландский футболист, игравший за клуб «Дамбартон».

«Жажда разрушения» («Appetite for Destruction», 1987) – дебютный альбом Guns N’ Roses.

«Хартс» – сокращенное название эдингбургского футбольного клуба Heart of Midlothian. Его домашняя арена – стадион «Тайнкасл». Команда носит темно-бордовые майки. Болельщиков «Хартс» называют «джамбо».

«Хибс» – сокращенное название шотландского футбольного клуба Hibernian из Лита.

Рой Хадд (р. 1936) – английский комик, актер, теле- и радиоведущий.

«Скотмид» (сокр. от Scottish Midland Co-operative Society) – независимый потребительский кооператив розничной торговли, учрежденный в 1981 г.

Намек на отца Дэмиэна Карраса, священника-экзорциста из фильма ужасов Уильяма Фридкина «Изгоняющий дьявола» (The Exorcist, 1973) по одноименному роману Уильяма Питера Блэтти (1971).

«Молодые бунтари» («Young Turks») – сингл с альбома Рода Стюарта «Tonight I’m Yours» (1981).

«C.S.I.: Место преступления: Майами» (CSI: Miami, 2002–2012) – американский полицейский сериал Энтони Э. Зайкера, Кэрол Мендельсон и Энн Донахью.

Королевский Банк Шотландии в Эдинбурге и шотландский коммерческий банк «Клейдесдаль» в Глазго.

Хитрый койот и Дорожный бегун, калифорнийская кукушка-подорожник, – персонажи короткометражных мультсериалов «Безумные мотивы» (Looney Tunes) и «Веселые мелодии» (Merrie Melodies) компании Warner Bros., созданные художником-мультипликатором и режиссером Чаком Джонсом в 1948 г.

«Я хочу быть нужным тебе» («I’d Love You to Want Me», 1972) – сингл американского автора-исполнителя Лобо.

«Когда ты влюблен в красавицу» («When You’re in Love with a Beautiful Woman», 1978) – популярный сингл американской софт-рок-группы Dr. Hook & the Medicine Show.

«Грезы о Калифорнии» («California Dreamin’», 1965) – сингл с альбома «If You Can Believe Your Eyes and Ears» американской фолк-рок-группы The Mamas & the Papas.

На здоровье (шотл. гэльск.).