На отшибе маленького украинского села Хмелевка, у опушки дремучего леса, что тянулся до самой границы с панской Польшей, в старом дедовском доме жила обыкновенная, ничем не примечательная семья колхозников. Александр Феодосиевич Котик плотничал, Анна Никитична трудилась в поле.

Росли у них два сына — Витя и Валя. Летом 1936 года, в ту пору, с которой мы поведем рассказ, Вите исполнилось восемь лет, а Валику пошел седьмой. Витя был тихим и молчаливым. «Весь в отца пошел», — часто говорила Анна Никитична. А Валик был очень похож на мать — скуластые щеки, тонкие длинные брови. Мягкие, прямые каштановые волосы широкой челкой закрывали всю правую сторону высокого лба. Мальчик всегда чуть наклонял голову, отчего глаза его, живые, карие, смотрели как-то из глубины, исподлобья. Смотрели они пристально и по-доброму, словно радуясь тому, что видели.

Родители с утра ходили на работу, оставляли дом и хозяйство на сыновей. Ребята пасли на лугу телку Мусю, бегали с дружками в лес по ягоды и грибы. Но и о домашних делах не забывали. Приходят вечером родители, а в хате прибрано, посуда вымыта, ужин подогрет.

Анна Никитична не могла нарадоваться на сыновей. Она по-матерински была счастлива, что мальчики росли самостоятельными, трудолюбивыми, внимательными и заботливыми. В особенности Валик. Как-то Анна Никитична работала в поле. Вдруг одна из колхозниц говорит ей:

— Котичка, взгляни-ка, не твой ли идет?

Анна Никитична посмотрела на дорогу и видит: идет Валик, узелок в руке несет. Она встревожилась: не случилось ли чего дома?

— Валик, как же ты в такую даль? — кинулась Анна Никитична к сыну. — Что случилось дома? Почему Витя отпустил тебя?

— Мама, не ругай Витю. Я тебе покушать принес…

— Покушать? Зачем?

— Ты ничего не взяла утром. Я говорю Вите: «Вить, мамка там голодная. Давай ей покушать соберем?» А он говорит: «Давай!»

Анна Никитична, растроганная, прижала к себе сына. А колхозницы, обступившие их, восторженно восклицали:

— Ай да Валик! Ай да хлопцы!

Ребята не знали, что в бригаде создана общая кухня, потому-то Анна Никитична не взяла еды из дому.

Валик как раз попал на обед. Его усадили за стол, угостили галушками.

Конечно, как и все дети, мальчики приносили родителям не только радости, но и огорчения. Как-то пришла с жалобой соседка. В руках — ветка яблони. Выяснилось, что Валик подбил Витю забраться в соседний сад, яблоками полакомиться. Валик полез на дерево трясти ветки, а брат подбирал яблоки.

Когда появилась соседка, Витя дал стрекача, а Валик, обломав сук, упал на землю и остался лежать неподвижно. Соседка решила, что мальчик разбился.

Позабыв о яблоках, она кинулась к Валику. А он, оказывается, схитрил. Нарочно остался лежать. Едва она, причитая и всплескивая руками, склонилась над ним, Валик вскочил и пустился наутек. Соседка пошла жаловаться…

Настала осень. Витю проводили в первый класс. Анна Никитична сшила ему матерчатую сумку, купила тетрадей. Валик тоже запросился в школу.

— Мал еще. Подрасти, — ответил отец.

Валик расплакался от обиды. Чтобы успокоить сына, Анна Никитична и ему сшила сумку, купила тетрадей. Пусть, мол, играет в школу! И эта игра затмила все остальные увлечения и забавы Валика. Как только брат садился за уроки, Валя усаживался рядом. Пишет Витя что-то — Валик заглядывает к нему в тетрадь и выводит то же самое. Заучивает Витя стишок — Валик слушает и запоминает лучше и быстрее него.

Зимой, когда все вокруг выбелили снежные сугробы, Валику стало невыносимо дома одному. Он решил отправиться в школу. Она находилась неподалеку в маленьком домике. Здесь было только четыре класса и всего два учителя — Василий Андреевич Сивоконюк и его жена Нина Ивановна.

Василий Андреевич заметил у двери класса мальчонку. Валик наклонил лобастую голову и исподлобья смотрел на учителя живыми карими глазами. Его скуластые щеки и большие уши пылали от мороза.

— Ты чей такой будешь? — спросил учитель.

— Это мой брат, — ответил Витя. — Чего ты пришел, Валик?

— Я учиться хочу, — шмыгнул носом Валик.

Василий Андреевич оглядел его щуплую озябшую фигурку, улыбнулся и разрешил сесть за парту. Просто так, не выгонять же мальчонку обратно на мороз.

Утром следующего дня, увидев Валика на том же месте, Василий Андреевич подозвал его к доске. Валик показал свои тетради, прочел по букварю рассказ.

Отвечал он не хуже остальных первоклассников, занимавшихся почти полгода.

— Это где же ты так выучился? — удивился Василий Андреевич.

— А я с Витей в школу играл, — ответил Валик.

— Ну, коли так, учись. — И Василий Андреевич внес в журнал фамилию еще одного ученика.

Учился Валик старательно. Вскоре он нагнал остальных, стал лучшим учеником в классе.

Первый класс Валя окончил с похвальной грамотой.

Летом 1937 года Александр Феодосиевич переехал в Шепетовку, стал работать на строительстве гостиницы. Котики поселились на улице Ворошилова, в доме Ковалевских. Это был старый, почерневший от времени дом с осевшей черепичной крышей и подслеповатыми окнами. В одной половине жил сын Ковалевских — Болеслав. Его отец был осужден, Болеславу стало туго жить, и он сдал часть дома Котикам.

Пока родители располагались на новом месте, братья выбежали на улицу. Им не терпелось увидеть, какая она, Шепетовка.

Витя и Валя прошли из конца в конец по улице Ворошилова. Немощеная, широкая и прямая, она ответвлялась у трансформаторной будки от улицы Ленина и тянулась параллельно ей мимо корпусов военного городка и лесопильного завода до железнодорожного полотна. По обеим сторонам улицы выстроились окрашенные в белый, светло-зеленый и голубой цвета небольшие дома под черепичными крышами. Они утопали в густой зелени садов.

На крыльце вросшего в землю маленького дома они увидели худого, нескладного, светловолосого паренька лет одиннадцати. Это был Степа Кищук — первый задира и драчун на улице.

Завидев Котиков, Степа преградил им путь.

— Вы кто такие будете? — хмуро спросил Степа.

— Мы? Котики, — ответил Витя.

— Чего, чего? Котики? — засмеялся Степа. — А может быть, кролики?

— Сам ты кролик! — смело ответил Валик.

— Чего, чего! — угрожающе двинулся на него Степа. — Вот я тебе врежу!

Валик оттолкнул его.

— А ну, тикайте с нашей улицы! — Степа потряс кулаком перед носом Валика.

— Куда еще тикать? Мы здесь живем, — ответил Витя, указав рукой на дом Ковалевских.

— Это вы у Болеслава поселились? — спокойнее спросил Степа.

— Мы.

— Так бы и говорили! — примирительно сказал он. — Своих мы не трогаем…

Так состоялось первое знакомство. Как «старожил» Степа взялся показать братьям Шепетовку.

Большая, зеленая, со множеством добротных каменных зданий на центральной улице Карла Маркса, Шепетовка очень понравилась Котикам. После маленькой, тихой Хмелевки, где каждый закоулок был им знаком как пять пальцев, Шепетовка поражала своими, казалось, бесконечными размерами. Каждый день ребята узнавали здесь что-то новое.

Через несколько дней Анна Никитична повела сыновей записывать в школу.

Витю записали сразу. Потом директор посмотрел метрику Вали и отказался принять его. В ту пору в школу принимали детей только с восьмилетнего возраста. Валику шел восьмой год. По возрасту он не подходил и для первого класса, а поступал во второй.

— Приходите через год, приму в первый класс, — сказал директор, возвращая документы.

— Товарищ директор, он же с похвальной грамотой окончил… Во второй рано, так хоть в первый примите, — просила Анна Никитична.

— И в первый рано. Инструкция не велит, — развел руками директор.

Валик вышел от директора расстроенный. Обида душила его.

Пришли в гороно. Валик исподлобья смотрел на полную женщину в очках. Ему казалось — это и есть «зловредная тетка Инструкция».

В гороно долго советовались, как быть? Наконец предложили директору принять Валика в порядке исключения, предварительно проверив его знания.

Учился Валик только на «отлично». Вскоре он подружился с одноклассником Сеней Кацем — смышленым и начитанным мальчиком с живыми черными глазами, широкими черными бровями и густыми непокорными волосами. Валя и Сеня всегда вместе готовили уроки.

И второй и третий классы Валя окончил с похвальной грамотой. За отличную учебу директор вручил Валику подарок — книгу в сером переплете с оттиснутыми на обложке штыком и веткой. «Николай Островский. Как закалялась сталь», — прочел Валик на обложке.

Валик часто проходил мимо небольшого дома, на котором была прикреплена мраморная доска со словами: «Здесь жил писатель Николай Островский». Но кто этот писатель и что он написал, Валик как-то не интересовался.

Дома он спрятал книгу и похвальную грамоту и убежал с ребятами в лес, на старое польское кладбище. Это было их излюбленное место. Здесь всегда играли они в «красных» и «синих».

После обеда Валик взял книгу, пробежал первую страницу и так увлекся, что уже не мог оторваться от нее. С тех пор роман Николая Островского стал для него самой любимой книгой, а Павка Корчагин — любимым его героем.

Теперь иными глазами смотрел он на домик с золотыми словами: «Здесь жил писатель Николай Островский». Он часто приходил сюда, волнуясь, рассматривал книги, фотоснимки и вещи писателя. Валик стал расспрашивать учителей и соседей-старожилов, узнавал, где находятся улицы и здания, описанные в книге, подолгу бродил в этих местах, и в его воображении живо возникали события, рассказанные Николаем Островским.

Здесь, на Шоссейной, ныне улице Карла Маркса, Павка отбил у петлюровца матроса-большевика Жухрая. Улица КИМа. Каменный дом под железной крышей. Это школа номер семь. А до революции здесь помещалось городское двухклассное училище. Отсюда выгнали Павку за то, что он насыпал попу Василию махорки в тесто…

Валя бегал в станционный буфет. Но ни юркого официанта Прохора, ни рыжего Климки, конечно, не встретил… Потом ходил по железнодорожным путям, а мимо него с оглушительным ревом проносились окутанные клубами пара старые маневровые паровозы. Заглядывал он и в здание депо с высокими закопченными окнами, наполненное грохотом и лязгом металла, черной угольной пылью и запахом машинного масла.

Вот, оказывается, какой была в прошлом тихая зеленая Шепетовка! За простотой и скромностью города Валя разглядел его героическую судьбу. И он даже пожалел, что родился в такое обыкновенное, спокойное время. Что бы родиться ему раньше! Тогда и он участвовал бы в революции или в гражданской войне. И конечно же, крепко подружился бы с Павкой, то есть с Колей Островским. Они вместе рубили бы петлюровцев, да так смело, так отчаянно, что сам Буденный наградил бы их орденами…

В сентябре 1939 года, когда Валик пошел в четвертый класс, отца мобилизовали в Красную Армию. Анна Никитична устроилась работать в столовую воинской части. После школы Валя и Витя иногда забегали к матери. Повар Андрей Лукич, полный, с лоснящимся красным лицом, добродушно улыбался ребятам и всегда угощал их чем-нибудь вкусным.

Первое письмо Александр Феодосиевич прислал из Львова. Он писал о том, как радостно встречали Красную Армию жители городов и сел Западной Украины. Валик читал это письмо дружкам, дал прочитать его пионервожатой.

7 ноября 1939 года на торжественном сборе, посвященном XXII годовщине Октябрьской революции, Валю Котика и его друзей приняли в пионеры. Пионервожатая повязала Валику пионерский галстук, потом говорила о нашей Красной Армии, пришедшей на помощь братьям-украинцам и белорусам, и прочла письмо Александра Феодосиевича.

В конце декабря отец прислал письмо с финского фронта, а потом наступило долгое, томительное молчание. Началась весна, а писем от Александра Феодосиевича все не было. Мать тайком от сыновей плакала по ночам.

Однажды в столовую к Анне Никитичне прибежал Витя. Он размахивал письмом и радостно кричал:

— Жив! Папка жив!

Александр Феодосиевич писал, что был ранен в Выборге, лежал в ленинградском госпитале и скоро приедет.

Майским днем 1940 года, прихрамывая на раненую ногу, Александр Феодосиевич вернулся в Шепетовку. На груди его сверкала медаль «За отвагу». Мальчики долго расспрашивали отца, как он воевал, за что его наградили медалью. Александр Феодосиевич рассказал им, как он и несколько красноармейцев пробили в глубоком снегу тоннель от своих окопов к вражеским позициям и взяли «языка». А вообще-то о войне он говорил неохотно.

Недели две Александр Феодосиевич отдыхал, лечился, потом поступил плотником в столярную мастерскую танковой части. И матери стало легче, не приходилось больше занимать у соседей до получки.

На пустыре, за огородом, примыкавшим к дому Ковалевских, где застраивалась новая улица, Александр Феодосиевич получил земельный участок. Ранней весной 1941 года он поехал в Хмелевку, разобрал там старый заколоченный дедовский дом, привез бревна, кирпичи, черепицу и начал строить свой дом. После занятий сыновья с увлечением помогали ему. Приходили поработать их дружки Коля Трухан, Сеня Кац, Леня Котенко. Только Степы Кищука не было среди них. Степа спутался с жульем, всех их арестовали и засудили. Степу как несовершеннолетнего отправили на год в детскую трудовую колонию.

Пятый класс Валик также окончил с похвальной грамотой. Его, отличника учебы и звеньевого, пригласили выступить по местному радио. Как волновался Валик в этот день! Несколько раз перечитывал выступление, записанное на бумаге. За три часа до назначенного времени, сопровождаемый гурьбой ребят, явился на радиоузел.

Анна Никитична и Александр Феодосиевич сидели у репродуктора и, волнуясь за сына, внимательно слушали его звонкий голос.

Валик рассказывал о том, что у них в классе нет второгодников. Леню Котенко и Колю Квашуту, которые плохо учились, ребята взяли «на буксир», и они тоже перешли в шестой класс. Поедет ли он в лагерь? Нет, он никуда не поедет. Отец строит дом, и они с братом помогают ему. В этом доме у них с братом будет своя комната. Ходят на рыбалку и в лес. А еще по очереди с Витей пасут корову Мусю…

Анна Никитична, улыбаясь, смахнула слезу. Александр Феодосиевич молча куда-то вышел и скоро вернулся с новеньким велосипедом. Ох и обрадовался Валик подарку! Целыми днями гоняли мальчики на велосипеде, уезжали далеко по Славутскому шоссе или ездили на озера, купаться и рыбачить.

Ранним июньским утром Валик вышел из дому покататься на велосипеде, но тут же вернулся испуганный и бледный.

— Что, наскочил на кого? — спросил отец.

— Война! Немцы напали! — взволнованно выпалил Валик.

…В то воскресенье, когда разнеслась весть о войне, Валя и Витя пошли с ребятами на польское кладбище. Все были возбужденные, говорили, перебивая друг друга:

— Ну, теперь фашистам достанется!!

— Мы их быстро разобьем!

— В два счета!

— Ой, смотрите, хлопцы, смотрите!

Над лесом с ревом пронеслись большие самолеты с черными крестами на крыльях. За станцией торопливо заговорили зенитки, по всей улице во дворах залаяли собаки. Над самой головой ребят пронесся пронзительный тошнотворный визг. Ребята инстинктивно вобрали головы в плечи. В ту же минуту где-то поблизости дважды оглушительно грохнуло. Из-за леса поднялось черное зловещее облако.

Ребята испуганно переглянулись и, не сговариваясь, бросились бежать. На улице Ленина их обогнала машина «Скорой помощи». У больницы они увидели, как из машины осторожно вытаскивали носилки. На них лежал старый железнодорожник. Обезумевшими глазами смотрел он на окровавленный обрубок ноги. Валя почувствовал неприятный озноб, хотя день был жаркий. Он хотел уйти — и не мог: ноги словно приросли к земле.

…К вечеру началась мобилизация. Александр Феодосиевич отправился в военкомат и пришел только на следующий день. На нем была новая форма со скрипящим ремнем, пилотка, грубые кирзовые сапоги.

— Опять уходишь! — утирая слезы, сказала Анна Никитична.

Александр Феодосиевич не ответил. Он привлек к себе сыновей, молча гладил их головы. Всей семьей отправились на вокзал. На путях стоял эшелон теплушек. Перед ним шевелилась, голосила и плакала, пела, плясала и заливалась гармоникой толпа.

— Вы, сынки, слушайте маму, — сказал Александр Феодосиевич. — Будьте ей во всем помощниками!

Тревожно завыли сирены.

— Воздух! — закричали командиры.

Перрон моментально опустел. Над станцией, пикируя в сторону аэродрома, с воем пронеслись самолеты. Далеко за полотном загрохотали взрывы.

После отбоя воздушной тревоги мобилизованных спешно погрузили в вагоны и эшелон тронулся. Ребята долго смотрели вслед эшелону, увозившему их отца. Не знали они, что виделись с отцом последний раз…

…Каждый день радио сообщало об упорных боях, о потерях, об оставленных населенных пунктах. По городу ползли тяжелые вести:

— Слышали, наши Львов оставили…

— Немец на Ровно идет…

— Какое там Ровно, говорят, за Луцк дерутся…

— Господи, что делается! Эдак он до Шепетовки дойдет!

— Ну, нет! Остановят!

…Через несколько дней с запада в Шепетовку потянулись обозы, поезда… Беженцы сидели на крышах, висели на подножках. На вокзале день и ночь гудела толпа людей, ожидающих отправки. По шоссе и проселочным дорогам скрипели и пылили подводы и тележки, мычала скотина, беспокойно сигналили груженные доверху машины.

Беженцев окружали, с тревогой спрашивали:

— Ну, как там?

Они в который раз торопливо и сбивчиво отвечали:

— Ой, силища движется!.. Наши бьются до смерти… Да разве удержишь? Танков, самолетов сколько! Земля гудит… Неба не видать…

…Фронт стремительно надвигался. С каждым днем приближался грохот боев. И все меньше уверенности оставалось, что наши удержат Шепетовку.

Шепетовка — крупная железнодорожная станция. Со всех сторон — из Ровно, Тернополя, Проскурова, Бердичева и Новоград-Волынского — бегут к ней линии железных дорог, сплетаются вокруг нее в стальную паутину. А параллельно железным дорогам лежат удобные шоссейные дороги. Фашистское командование спешило захватить Шепетовку, чтобы быстро перебросить свои войска дальше на восток.

Наверное, никто в эти горькие дни не смог бы объяснить Вале, почему фашистские войска так стремительно продвигаются по нашей земле, захватывая один город за другим. Он упрямо не хотел верить, что в Шепетовку придут враги. Валя видел, как через город, отступая, шли на восток бойцы Красной Армии.

На них были пыльные, белесые от пота гимнастерки. У некоторых — повязки на голове, на руках. Понурые, усталые. Валику вспомнилось, как гордо шли воинские части на первомайском параде, как мощно и звонко пели они «Если завтра война…». А теперь? Валику стало обидно и горько за них. «Что же случилось? Почему наши отступают? — стучали в мозгу назойливые вопросы. — Неужели фашисты сильнее?»

…Началась эвакуация Шепетовки. На улице Карла Маркса грузили в машины мешки и ящики, жгли какие-то бумаги. Вывозили раненых из госпиталя.

Валик прибежал домой. Мать и Болеслав сидели на кухне.

— Мама, уходят все… А мы чего же?.. — беспокойно спросил он.

— Не знаю, как и быть, — озадаченно ответила Анна Никптична.

— Уходить вам надо, — мрачно произнес Болеслав. — Ваш муж в Красной Армии…

— А ты как решил? — поинтересовалась Анна Никитична.

— А чего мне? — хмуро улыбнулся Болеслав. — Мой отец репрессирован Советской властью…

— Вместе все как-то легче, — словно оправдываясь, сказала Анна Никитична.

Не знаю… Может, и я с вами.

Валик вошел в комнату, взял свой ящик и разложил на облезлой, потемневшей клеенке стола все нехитрое имущество — табели успеваемости и похвальные грамоты за пять классов, несколько книг, подаренных школой, письма отца, присланные из армии, фотографию Николая Островского, вырезанную из журнала и вставленную в ажурную фанерную рамку.

Скрипнула дверь. В комнату вошел Витя. За последние дни он похудел, осунулся. Подошел к брату, но Валя не оглянулся.

Он смотрел на фотографию: запрокинутая на подушке голова, высокий открытый лоб, впалые щеки, невидящие глаза; на груди орден Ленина. «Если бы он сейчас был жив…» — подумал Валя.

Невольно всплыли врезавшиеся в память слова из любимой книги: «Самое дорогое у человека — это жизнь…»

Валя еще ниже склонил голову. Слезы мешали ему смотреть.

— Перестань, Валик, — попытался Витя успокоить брата.

И вдруг, словно очнувшись, Валя выпрямился и торопливо стал развязывать галстук.

Витя удивленно наблюдал за ним.

— Снимай галстук! — скомандовал Валя.

— Зачем?

— Спрячем… Чтоб фашисты не трогали… А вернемся — все цело.

Витя покорно снял галстук. Валик аккуратно уложил в ящик книги, грамоты, галстуки. «Как закалялась сталь» засунул за пояс, но, поразмыслив, положил и ее в ящик. Мальчики зарыли ящик в дальнем углу сарая.

Потом Валя вернулся в комнату и заглянул под кровать. Оттуда сразу же выскочила белочка. Валя принес ее из лесу ранней весной, в первых числах апреля. Тельце и хвост зверька только начинали покрываться пухом. Валя очень привязался к белочке. И она привыкла к нему. Как только слышала его шаги, выбегала из-под кровати, прыгала на плечо и покусывала Валю за ухо. По утрам забиралась к нему на кровать. Валя кормил ее орехами, травой, сахаром, приучал есть кашу. Белочка мешала Вале заниматься, поэтому он прятал ее за пазуху, и белочка сидела там, теплая и пушистая, скребя коготками по рубахе. В последние дни мальчик совсем забыл о ней. Не до нее теперь было. И белочка, перепуганная далеким грохотом, притихла, забилась под кровать.

Валя решил выпустить белочку.

В лесу, близко подступавшем к последним домам улицы Ворошилова, Валя погладил зверька и посадил на ветку высокой сосны.

— Прыгай, пушинка! — крикнул он на прощание и быстро пошел к дому.

Ночью Валя долго не мог уснуть. В ночной тишине все отчетливее слышался грохот орудий.

Валя посмотрел на темный вырез окна.

Деревья в саду казались черными. Валя подумал о белочке: «Страшно ей, наверно. Привыкла дома жить», — и представил себе голодную белку, вздрагивающую от грохота в ночном лесу.

Рано утром, когда Витя (сегодня была его очередь) погнал на пастбище корову, Валя прихватил два куска сахара и отправился в лес, к высокой сосне.

— Белинька, белинька! — громко позвал он.

Но белки не было. Валя пошел дальше, надеясь, что белка узнает его, спрыгнет на плечо. И вдруг в глубине леса мальчик заметил четырех милиционеров. Он и сам не мог понять почему — машинально спрятался за ствол и стал за ними следить. Уж очень неожиданно было увидеть их здесь, в лесу. Да и странные какие-то. Воровато оглядываются по сторонам, а форма на них новенькая, необмятая. Валя смотрел во все глаза. Что они там делают? Склонились над бумагой, и один из них — видимо, старший — говорит и указывает в сторону города и Славутского шоссе.

«А вдруг?..» — мелькнула догадка.

Прячась за деревьями, Валя выбрался из лесу и во весь дух пустился бежать по улице Ленина. Из ворот больницы выходили несколько военных. Валя кинулся к ним:

— Там, в лесу… шпионы! Бежим, я покажу.

В лесу завязалась перестрелка. Один из «милиционеров» был убит. Трех остальных разоружили и связали. Они оказались немецкими парашютистами-десантниками, заброшенными в Шепетовку для порчи связи.

Едва Валя вошел в дом, Болеслав накинулся на него:

— Где тебя носит?

Анна Никитична и Витя вязали в узлы белье, одежду и самое необходимое из посуды. Узлы грузили на велосипед и корову.

Болеслав пошел с ними. Шли медленно, погоняя неторопливую корову. На закате, усталые и запыленные, подошли к Майдан-Вилле. Издали донесся рокот моторов, слева на дороге показалось облако пыли. Оно все росло, приближалось, нарастал и рокот.

— Немцы! — испуганно сказал Витя.

— Наперерез идут! — злобно процедил Болеслав.

Свернули на юг. Глубокой ночью пришли в село Березна. Постучали в крайнюю хату, попросились на ночлег.

С утра Анна Никитична и Болеслав ушли в сельсовет выяснять, куда идти дальше. Мальчики отправились на околицу пасти корову.

Вдруг они услышали тарахтение мотоциклов. К ним подъехали два гитлеровца в пестрых маскировочных халатах. Мотоциклисты что-то спрашивали про «руссишен зольдатен», по мальчики ничего не поняли. Витя только ответил:

— Сюда никто не шел.

Мотоциклисты посоветовались между собой и повернули обратно. Валя долго задумчиво смотрел им вслед.

— Валик!

— Чего?

— Я говорю, мотоциклисты эти — разведчики, наверное. Теперь жди, остальные прикатят.

— Пойдем-ка лучше, — безразлично махнул рукой Валя.

Анна Никитична встретила сыновей расстроенная. В сельсовете ничего определенного не могли сказать. Радио не работало. Одни говорили, что наши оставили Шепетовку, другие — что немцы обошли село Березну стороной, с востока.

— Сходить домой, — сказала Анна Никитична сыновьям, — узнать, как там. Кругом — немец. Куда нам деваться? Вот и Болеслав говорит: может, дом цел, вернемся в Шепетовку. Мы же им ничего не сделали. Как-нибудь проживем пока…

— И то лучше, чем по людям скитаться, — угрюмо пробасил Болеслав.

Наутро все отправились домой, в Шепетовку.

Они не узнали своей всегда опрятной улицы. Разоренная, запущенная, нежилая. Заборы и деревья поломаны, клумбы и огороды потоптаны. В окнах выбиты стекла, во дворах валяются поломанные стулья, перины, тряпье, битая посуда. Некоторые дома разбиты снарядами, другие сожжены; над пепелищами и обугленными остовами домов еще не рассеялся дым.

Уже два дня гитлеровцы хозяйничали в городе. За крайними домами, перед четырехэтажными корпусами бывшего военного городка, стоял часовой — там разместились теперь казармы гитлеровцев. Немецкие офицеры и солдаты, выгнав жителей, поселились в лучших домах. Под деревьями стояли грузовые машины, мотоциклы, были расставлены походные столы.

Валя смотрел на все это и чувствовал, как к горлу подступает ком.

Витя толкнул его локтем:

— Гляди-ка!

Валя обернулся.

На противоположной стороне улицы он увидел Наташу Горбатюк, белокурую девочку лет восьми. Она стояла у раскрытой калитки своего дома, приглаживая светлую челку.

— Наташка! А ты чего здесь? Вы разве не уехали?

— Мы уехали, а потом приехали. Мы с мамкой в село ездили, в Серединцы. А папка оставался дома один, он больной. Мы приехали к папке. А как приехали, к нам немцы пришли. Сами пьяные и кричат: «Давай яйки, давай масло!» Я испугалась как! Один, красный такой, достал пистолет, хотел папку убить. Мамка отдала наше молоко, они ушли.

— А ребят никого не видела?

— Не видела. Меня мамка не выпускает на улицу. Говорит, еще пристрелят фашисты.

Мальчики пошли дальше.

Вскоре они встретили Степу Кищука.

— Степа?! — обрадовался Валик. — Тебя уже выпустили?

— А то! Думаешь, убежал? Как стали подходить немцы, наши открыли в колонии ворота — иди куда хочешь… — невесело усмехнулся Степа. — А вы… Вернулись, значит?

— Ага. Пойдем, Степан, в город, фрицев глядеть, — предложил Валя.

А чего на них глядеть, собак проклятых, — злобно бросил Степа. И уже спокойнее, махнув рукой, добавил: — Нагляделся я!..

Но Валя и Витя не могли усидеть на месте. Любопытство влекло мальчиков в город, хотя и было страшновато.

Братья остановились возле невысокого частого забора. Под тенистым деревом стоял раскладной столик. На нем — вскрытые консервные банки, плоские бутылки, яичная скорлупа, луковицы, ломти недоеденного хлеба. За столом, сдвинув на лоб каску и подперев голову ладонями, сидел толстый немец. Он охмелел от выпитого и съеденного и теперь разделся до пояса, подставив белую спину лучам солнца. Рядом у дерева, развалились два солдата. Один из них играл на губной гармошке, другой силился петь, но то и дело сбивался с такта: ему мешала икота. Потом он поднялся, подошел к столу, повертел пустую бутылку и ушел в дом. Через несколько минут оттуда донесся его крикливый голос: «Тринкен, млеко!» — потом женский придушенный, хриплый крик: «Господи! Да где же я возьму?.. Ой!.. Люди, спасите!» И все смолкло. Гитлеровец появился на пороге. Немец под деревом, не прерывая игры, равнодушно смотрел перед собой.

Продолжая икать, убийца подошел к столу и в это время заметил Валю и Витю, смотревших на него глазами, полными ужаса, удивления, ненависти.

— Русс капут! Ха-ха-ха! — засмеялся он и, схватив пустую бутылку, швырнул ее в мальчиков.

Витя и Валя отскочили в сторону. И вовремя: гармонист крикнул «Хальт!» — и, вскинув автомат, выпустил наобум короткую очередь.

Ребята, не оглядываясь, побежали прочь. Пробежав несколько домов, они остановились.

— Идем домой, — тихо предложил Витя, — мама, наверное, беспокоится…

— Нет, Витя, я домой не пойду. Мне в город надо. Ты иди, я скоро…

Валя решил побывать у дорогого для него места — посмотреть на домик Николая Островского.

Мальчик торопливо прошел по улице Островского и свернул направо. За углом, в глубине улицы, он сразу увидел груду щебня, дерева и кирпича — все, что осталось от домика писателя…

Мальчик в растерянности застыл на месте. Больно сжалось сердце, перехватило дыхание. Сквозь слезы, застилавшие глаза, он долго смотрел на развалины.

Размышления Вали прервали треск мотоциклов и сирена автомашины. По улице на большой скорости, сопровождаемая тремя мотоциклами — один спереди, два по бокам, — мчалась открытая черная лакированная машина. Она пронеслась мимо Вали и остановилась на углу перед трехэтажным каменным зданием райисполкома. Впереди, рядом с шофером — солдат с автоматом. На заднем сиденье, откинувшись на мягкую спинку, развалились два немецких офицера. Один из них — высокий, сухопарый, в светло-зеленом кителе с погонами, с какими-то значками на воротнике и Железным крестом на груди. На седой неподвижной голове фуражка с низким черным козырьком. Тонкая рука в белой кожаной перчатке на борту машины.

Другой офицер — молодой, в черной форме, оттеняющей его рыжеватые волосы и брови.

Солдат выскочил и открыл дверцу. Сухопарый седой офицер, глядя прямо перед собой, направился к зданию. Молодой офицер последовал за ним. Часовой у входа, выбросив вперед руку, резко крикнул: «Хайль Гитлер!» Офицеры ответили таким же вскидыванием руки.

Валю поразила важная, спокойная уверенность гитлеровцев. Казалось, они всем своим видом говорили: «Мы пришли навсегда и никогда отсюда не уйдем… Мы здесь хозяева». Это были фашистские правители Шепетовки — гебитскомиссар правительственный советник доктор Ворбс и шеф жандармерии обер-лейтенант Фриц Кениг.

Армии гитлеровцев стремительно наступали. Они обгоняли беженцев, преграждали им путь на восток.

Многие беженцы возвращались в родные места, в свои города и села. В конце июля вернулись в Шепетовку и Труханы. Коля рассказывал ребятам о дорожных мытарствах:

— Добрались мы до Фастова. А там наш поезд разбомбило. Немец плюхнул бомбу в паровоз, а потом летит над головой — ну, сейчас в землю врежется! Летит и строчит из пулемета. Многих побило. Ну вот, куда пойдешь? Впереди немец, бой идет. Повернули мы обратно. Днем шли, а ночь спали где попало — в лесу, в поле. Харчи вышли, есть нечего. Где картошку выроем, испечем в золе, где у людей выпросим что-нибудь. Так и шли, будто нищие какие! А тут еще Зинка. Ноги опухли, идти не может. Сядет и ревет. Еле добрались…

А вскоре вернулся и дружок Вали — Сеня Кац со своим отцом Абрамом Сумеровичем.

Шли дни. Жить становилось все тяжелее. Вольготно чувствовали себя только те, кто прислужничал оккупантам. Многим жителям Шепетовки скрепя сердце пришлось идти работать — не помирать же с голоду. На работе выдавали паек.

Пошли работать на железную дорогу Витя Котик и Борис Федорович, Коля Трухан устроился на лесозавод…

Мальчики с улицы Ворошилова, которой немцы дали старое, дореволюционное название Тартачная, редко виделись теперь, но, когда им удавалось собраться, как и раньше, отправлялись на свое любимое место — в лес, на старое польское кладбище. Только теперь они не играли. Молча, думая о чем-то своем, долго смотрели на лагерь военнопленных — немцы устроили его в небольшой котловине, между лесом и корпусами бывшего военного городка, в которых разместились их казармы. Котловину обнесли четырьмя рядами колючей проволоки, на возвышенных местах поставили деревянные сторожевые вышки, прожекторы. На вышках день и ночь, направив тупые стволы пулеметов на лагерь, сидели охранники. А по ночам вокруг лагеря ходили солдаты с большими немецкими овчарками.

Пленные жили под открытым небом. Среди них было много раненых.

Иногда то в одном, то в другом уголке лагеря торопливо стучали автоматы. А однажды мальчики видели, как по пленным строчил с вышки пулемет. Когда смолкла стрельба, пленные под охраной автоматчиков снесли убитых в огромную яму, вырытую за лагерем.

Валя с болью смотрел на пленных. Может быть, и отец где-то так мучается…

На кладбище ребята делились новостями, рассказывали о происшествиях в городе.

— Слышали? — начал Сеня Кац, оглядывая приятелей своими большими черными глазами. — Они приказали всем евреям пришить на грудь желтые треугольники! А зачем? Что мы им плохого сделали? Я за всю свою жизнь ни одного немца не видел, кроме нашего колониста Миллера…

— «Нашего Миллера»… — злобно перебил его Степа Кищук. Он сел на землю и прислонился спиной к покосившемуся надгробному камню. Потом повернул голову в сторону ребят и добавил: — Фашисты его, подлюгу, начальником определили в этот, как его, шуцманшафт, что ли?

— Да ну? — эта новость поразила ребят.

Кто в Шепетовке не знал шофера лесозавода, веселого, жизнерадостного шутника и балагура немца-колониста Карла Миллера? Здесь он родился, здесь прожил все свои тридцать лет. И никто не задумывался, немец он или украинец, что у него на уме. Шутки Миллера нравились, веселили; в каждом доме его жаловали и ласково величали Карлушей. А вот стоило только прийти немцам, он перешел на их сторону.

— А что это… шуцманшафт? — спросил Витя Котик, еле выговорив незнакомое корявое слово. — Жандармерия, что ли?

— Нет, в жандармерии одни немцы служат, эти вот, в касках которые. Ходят, как петухи! — пояснил Коля Трухан. — А шуцманшафт — это, ну вроде милиции при них. Туда наших продажных шкур вербуют.

— Это которые с белой повязкой и дубинкой? — догадался Сеня.

— Во-во! Они самые… — И Коля крепко выругался.

— Их бы, подлюг, в первую очередь перестрелять, — злобно вставил Степа.

— А у нас соседа, Усатенко, немцы сотским назначили, — сообщил Витя, хотя ребята знали об этом. — Над всей нашей улицей он главный.

— И за что немцы евреев ненавидят? — не мог успокоиться Сеня.

— Ты думаешь, они одних евреев ненавидят? — сказал Валя. — Они всех нас, советских, ненавидят.

— Ну да, — поддержал Степа. — Вот вчера за птицекомбинатом комсомольцев расстреляли, из вечерней школы… Мельника, Петрука, Козаря… Тридцать два человека… А за что? Говорят, песню пели: «Дан приказ: ему на запад…» А Мельника выдали. Он еще при наших десантников задержал.

Валя вздрогнул. По спине побежали мурашки. Значит, и его могут немцы расстрелять, если узнают о тех четырех «милиционерах» в лесу…

— Ни за что не пошел бы на них работать. Из-за хлеба пришлось, — словно оправдываясь перед товарищами, сказал Коля. — А что делать? Магазины позакрывали. Одним пивом торгуют. На базаре все так дорого — не подступишься.

— Витька тоже не хотел идти… — подтвердил Валя. — Кому охота на фашистов работать!

— А думаешь, мы там, на лесозаводе, работаем? Фиг с маслом! Сам Горбатюк сказал: «При мне, хлопцы, можете перекур устраивать. А придет мой заместитель, колонист Мак, так вы, чтоб все было чин чином». Ну, мы при Маке и возимся, будто работаем.

Для вида. А сами после работы домой дрова таскаем. А что? Они, гады, будут издеваться, а мы…

— Эх, не нашел я одного человека! — перебил его Валя. — Наверное, в армию пошел. Он еще в гражданскую с германцами воевал… Он бы нам все растолковал, как фашистам насолить.

— Думаешь, он один про это знает? — ответил Степа, — И другие найдутся…

Коля метнул на Степу быстрый взгляд.

— А ты их знаешь? — ухватился Валя.

Степа замялся. Но ребята не заметили этого. Их внимание привлекло другое: из ворот лагеря вышла большая партия военнопленных, конвоируемая несколькими солдатами. Поднимая густую пыль, пленные побрели по дороге.

— К нам, на лесозавод, повели, — тихо сказал Коля.

Бракер Шепетовского леспромхоза Остап Андреевич Горбатюк проболел целый месяц. Острая ревматическая боль в суставах приковала его к постели. Уже не раз к Горбатюкам наведывались немцы. После тех пьяных, так перепугавших Наташку, приходили и другие. То молока требовали, то яиц, то масла. Как-то под вечер раздался стук в дверь. Надежда Даниловна пошла открывать. Остап Андреевич уже поправился, ходил по комнате. Он выглянул в сени и увидел высокого голубоглазого немца.

— Чего приходил? — спросил Остап Андреевич жену, когда она вернулась.

— Молока просил! Странный какой-то. Улыбается, тычет себя в грудь: «Станислав, Станислав». И денег дал… Чудной!..

— Все они хороши! — бросил Остап Андреевич.

В начале августа Горбатюк пошел на лесозавод. Немцы отнеслись к нему благосклонно. Назначили директором, приказали собрать рабочих и начать производство деревянных чурок для газогенераторных автомашин. К тому же близилась зима, и оккупанты хотели заранее запастись дровами. Горбатюку пригрозили: за саботаж — расстрел! Горбатюк собрал кого мог, взял на работу близких ему людей. В том числе Гришу Матвеева. Пошли на лесозавод и кое-кто из ребят: Витя Котик — рабочим, Коля Трухан — учеником слесаря. Однако рабочих рук все-таки не хватало. Немцы решили использовать на тяжелых погрузочных работах военнопленных.

Каждое утро солдаты специальной «хольцкомандо» приводили на лесозавод партию пленных в сто человек. Горбатюк обратил внимание на одного из солдат — видимо, старшего в «хольцкомандо». Был он высокий, голубоглазый. «Где я видел его?» — напрягая память, думал Горбатюк. И вдруг вспомнились слова жены: «Улыбается, тычет себя в грудь: „Станислав, Станислав“».

Изможденные, заросшие, грязные и оборванные пленные, еле передвигаясь, сгружали бревна, складывали их штабелями.

Сердце Горбатюка сжималось при виде голодных, впалых глаз этих людей. Солдаты «хольцкомандо» только для проформы стерегли пленных: куда они такие уйдут? Как-то Горбатюк сунул пленному свой завтрак. Сделал он это тайком, чтобы никто не видел. Но одному пленному! А ведь их сто человек. Как им помочь? Горбатюк обошел рабочих, которым доверял, и попросил принести для пленных продуктов.

…Коля Трухан порылся во всех ящиках и свернул большой пакет с хлебом и яйцами. Анна Павловна, шумливая, полная женщина, накинулась на сына:

— Ишь ты, аппетит разошелся! Клади на место!

— Мама, я не себе. Там голодные пленные.

— Так бы и говорил, — смущенно произнесла Анна Павловна. — Пойди, там, в погребе, я масла припрятала.

Горбатюк, Матвеев, Витя, Коля и другие рабочие лесозавода принесли все, что могли. Еду раздали пленным. Жадно, тайком от солдат набросились те на хлеб, яйца, сметану, картофель — на пищу, от которой отвыкли за время плена.

— Ешь, ешь! — говорил Остап Андреевич заросшему пленному, притаившемуся за штабелем дров. — Как зовут-то?

— Меня? Степаном Сергеевичем… Старшина я… Степан Лагутенко… До войны тут служил, в танковой.

Горбатюк тихо, решительно предложил:

— Слушай, Лагутенко, беги!

Лагутенко перестал жевать, тусклые глаза его вспыхнули, удивленно глянули на Горбатюка и снова потухли.

— Далеко не уйдешь… Мы приметные!

— Спрячешься! У тебя в Шепетовке знакомые есть?

— Невеста была. Блинда. Антонина Васильевна. Не слышали? Да не знаю, здесь ли? Может, ушла…

— Потом узнаем. Пока у нас поживешь. Гриша, — обратился он к Матвееву, — сведешь к нам.

Настойчивость Горбатюка передалась Лагутенко. А вдруг выйдет? В его положении он немногим рисковал.

Лагутенко надел синий костюм, запасенный заранее Горбатюком. Матвеев повел пленного пустырями и огородами, сторонясь немецких патрулей, и благополучно привел его к Горбатюкам. Надежда Даниловна испуганно всплеснула руками и торопливо увела пленного к сараю.

Вечером, когда закончилась работа, солдаты «хольцкомандо» выстроили пленных и пересчитали. Одного недоставало. Старший — голубоглазый немец — вызвал директора.

— Где есть пленни?

— А я знаю? Где ему надо, там и есть, — вызывающе ответил Горбатюк и смело посмотрел на немца.

Голубые глаза немца хитро и лукаво улыбались.

Лагутенко некоторое время скрывался у Антонины Васильевны Блинды, потом ушел в лес, к партизанам.

С партией пленных попал на лесозавод Иван Алексеевич Музалев. Он родился в 1920 году в селе Заречье Орловской области. Окончил Новосильскую среднюю школу. В 1939 году комсомольца-выпускника призвали в Красную Армию. Служил топографом-разведчиком в Бессарабии, потом на Украине. Здесь его и застала война. После упорных боев попал в плен. Вместе с другими его пригнали в Шепетовский лагерь…

Музалев неторопливо перетаскивал бревна. Поблизости сидел немецкий солдат. Музалеву послышалось… Нет, не послышалось. Немец тихо напевал:

«Издевается, гад!» — с бессильной злобой подумал Музалев. Ему захотелось ударить бревном по улыбающемуся лицу гитлеровца.

И вдруг, мешая русские и немецкие слова, солдат спросил:

— Почему ви плохо защищал своя страна?

Музалев промолчал.

— Аллее капут! Советский власть капут! Москва капут. Гитлер победил скоро.

— Цыплят по осени считают, — не удержался Музалев.

— Осень? Сейчас есть осень, септембер… — То ли солдат не понял иронии, то ли насмехался.

Музалев этого не разобрал. Он вскипел. Веко правого полуприкрытого глаза часто задергалось. Он выпрямился и гневно выпалил:

— Я говорю, вы, фашисты, привыкли всю жизнь воевать и грабить. А мы строили, мирно жили. А победу праздновать рано… Не видать вашему Гитлеру Москвы.

Немец, сделав испуганное лицо, сказал:

— О, злой человек! Я не есть фашист, я есть зольдат.

С тех пор немец каждый день кивал Музалеву как старому знакомому, вступал с ним в разговор. Говорил он один. Музалев только изредка бросал реплику. Из рассказов немца Музалев уже многое знал о нем. Звали немца Станислав Шверенберг. Мать у него полька, отец — немецкий рабочий. Сам он хороший техник. Конечно, он мог стать офицером, но не пошел в военную школу. Мать была против, да и сам не захотел. Музалев привык к разговорчивому немцу, терпеливо слушал его рассказы. «Пусть говорит, коли хочет. Кто его знает, может, и правда он порядочный человек? Не все же они изверги!» — думал Иван Алексеевич.

Однажды Музалев заметил, что Шверенберг рассеян и задумчив. Молчит. Только и сказал с утра:

— День добрый, Иван!

«Досталось, наверное, от начальства. Донесли, что с нашим братом якшается», — подумал Музалев. Однако допытываться не стал. Немец сам нарушил молчание:

— Иван! Я получил от мутти письмо. Товарищ привез. Хочешь, почитаю?

— Читай, коль охота, — отозвался Музалев.

— «Мейн либер зон! — начал солдат по-немецки, а потом читал, переводя: — Стряслось великое несчастье. Я потеряла старшего сына, а ты — брата. Целый месяц от него не было писем, а три дня назад получено официальное уведомление, что наш Генрих убит под Петербургом. Какое страшное горе…»

«Вот и моя, наверное, так убивается. Небось покойником считает», — подумал Музалев.

— «Эта ужасная война сломала, исковеркала всю нашу жизнь. Люди, у которых вместо сердца камень, лицемеры, пытаются утешать нас, матерей, потерявших своих детей. Нам говорят: „Радио сообщает о новой победе. Германская армия захватила еще один город“. Тошно слушать такие речи! На что нам чужие, неизвестные города? Теперь ты у меня остался один, и я больше всего боюсь тебя потерять. Дорогой Стасик! Мы очень часто пишем тебе, но ответа не получаем.

Почта не доходит или „теряется“ для того, чтобы мы не знали об огромных потерях… Я тебе снова советую: скройся незаметно с фронта любым способом, где ты только сможешь это сделать…»

Музалев сидел на бревне и задумчиво слушал немца. При последних словах он удивленно взглянул на Шверенберга. Голубые глаза немца смотрели вопросительно, тоскливо ожидая ответа: «Ну?»

У Музалева задергался правый глаз. Он встал.

— Никуда вы не уйдете! Никто из вас не уйдет! — бросил он немцу в лицо. — За все, что сделали, сполна получите! Везде тебя смерть ждет. Ты, все вы за смертью к нам пришли! И вы получите ее!

Немца не задела жесткость слов Музалева. Будто не слыша этих идущих из души слов, он задумчиво смотрел перед собой. А Музалев, выпалив накипевшее, сразу остыл, отошел.

— Конечно, куда мне пойти? Ваши поймают — убьют, наши поймают — убьют… — Станислав помолчал. Потом с жаром, даже с досадой спросил: — А ты? Почему ты не уходишь? Таскаешь тут бревна!..

— Я?

Музалев удивился и испугался. Он оглянулся: нет ли кого поблизости? Тело покрылось испариной. Немец говорил о его сокровенной, тайной думе. С той минуты, как Музалев попал в плен, он день и ночь только и думал о побеге. И работать на лесозавод он напросился лишь для того, чтобы, улучив минуту, бежать, пробраться к своим и яростно истреблять фашистов. Почему немец заговорил о побеге? Догадался? Допытывается? Или провоцирует? Ну нет, не на того напал!

— Я побегу, — рассмеялся Музалев, — а ты мне в спину стрелять? Так, что ли?

Шверенберг подошел к Музалеву, положил руку на его плечо.

— Иван! — серьезно и как-то доверительно сказал он. — Я не буду стрелять. Я есть техник, рабочий. Я не есть зольдат.

И, задумчивый, замолчал, повернулся, ушел.

Вечером, пересчитывая пленных, снова не досчитались одного. Шверенберг оглядел колонну пленных. Молодого высокого круглолицего пленного с редкими волосами и полуприкрытым правым глазом среди них не было. И опять, только глазами, Шверенберг улыбнулся Горбатюку.

После неудачной эвакуации Болеслав Ковалевский стал еще злее и раздражительнее. Говорил он мало, а если и пробурчит что-то, все равно не поймешь. Казалось, он жил в постоянном страхе, все время чего-то ожидая. Все чаще приходил поздней ночью пьяным. Анна Никитична вставала на стук открывать двери. Мальчики настороженно поднимали головы: кто это?

Болеслав, пошатываясь, напевал какую-то песенку.

— Как ты не боишься, Болеслав, — говорила ему Анна Никитична, — ведь сейчас нельзя ходить. Тебя арестуют…

— Меня никто не арестует, я могу… — пьяно бормотал Болеслав.

В конце августа он пришел как-то рано, трезвый и хмурый. На рукаве его куртки Котики увидели белую повязку с черной надписью: «Шуцман».

— Ты поступил в полицаи? — поразилась Анна Никитична.

— А что мне делать? — зло выкрикнул Болеслав. — Подыхать с голоду? Таскать бревна? Пусть другие таскают… А я… Платят хорошо, и работа чистая.

— Изменник! — бросил ему в лицо Валя.

— Пся крев! — вскочил взбешенный Болеслав. — Придержи язык за зубами… Я не посмотрю… Я тебя… Я всех вас… — И выскочил из комнаты. Ночью он снова пришел пьяным, повалился на кровать и захрапел.

— Мама, уйдемте отсюда, — шептал Валя. — Я… Я не могу его видеть!

Валя высмотрел пустую комнату в коммунальном доме недалеко от польского кладбища. Отсюда виднелись пулеметные вышки и колючая проволока лагеря военнопленных.

Котики поселились в комнате левого крыла. А в правом крыле жили немецкие солдаты — вожаки собак, хундерфюреры, которые по ночам охраняли лагерь. Их большие, откормленные овчарки жили тут же, под окнами в конурах. Анна Никитична боялась такого соседства. Но куда идти?

Во дворе перед домом стоял глубокий колодец с журавлем. Хундерфюреры никак не могли научиться пользоваться им. Большие немецкие ведра то и дело шли ко дну. Валя и Витя воспользовались этим. Раздобыли «кошку» и по ночам, когда солдаты уходили на охрану лагеря, вытаскивали ведра, прятали их в сарае. В базарные дни тайком меняли ведра на хлеб.

Догадавшись о проделках сыновей, Анна Никитична всплеснула руками:

— Знал бы папа!.. Воровать ведра!

Разве мальчики думали о воровстве? Просто им хотелось навредить солдатам, ну и продуктов, конечно, раздобыть.

Только ведра они больше не доставали.

В первые месяцы оккупации на город налетали советские самолеты. Они бомбили станцию, эшелоны, военные объекты, сбрасывали листовки со сводками Советского информбюро. Белые листки, кружась в воздухе, медленно падали на крыши, в сады, на улицы.

Как-то, войдя в комнату, Анна Никитична заметила, что сыновья читают листовку.

— Мамочка, садитесь сюда. Москву не взяли. Брешут немцы! — радостно закричал Валя.

— Сынок, ты такой неосторожный, — перебила его Анна Никитична. — Зачем приносишь это в дом? Хунды увидят, собаками разорвут. Потерпи, скоро придут наши.

— Не могу я терпеть! — перебил Валя.

— А что ты можешь? Ты же ничего не можешь. Вот, видишь, Виктор, он же старше тебя. И молчит. А ты еще совсем маленький, — убеждала мать.

— Павка Корчагин тоже маленьким был! — задыхаясь от обиды, выпалил Валя.

Анна Никитична пристально посмотрела на Валю, потом на Витю и поняла, что теряет власть над сыновьями, что они неожиданно стали взрослыми и никакими уговорами не удержать их от участия в борьбе с врагом.

На следующий день соседки, ходившие на базар, рассказали о переполохе в городе.

На базарных лавках, на столбах и даже на дверях шуцманшафта кто-то расклеил советские листовки. Под самым носом у полицейских! Ну и забегали же они! Миллер выскочил и набросился на часового: «Куда смотрел, разиня!» На базаре многие успели прочитать листовки прежде, чем их обнаружили гитлеровцы. На листовках детской рукой были нарисованы трупы фашистов и кружащие над ними черные вороны. Рядом стояла приписка: «Не верьте немцам!»

Анна Никитична не стала спрашивать сыновей, кто это сделал.

Однажды утром, когда Коля Трухан еще спал, к нему пришел Степа Кищук. Встретив на крыльце Колину мать — Анну Павловну, Степа хвастливо показал пачку немецких денег.

— Где взял? — строго спросила Анна Павловна.

— А разве Коля вам ничего не говорил?

— Добалуетесь вы! — недовольно сказала Анна Павловна я быстро пошла в дом.

Коля выбежал на крыльцо. Он слышал только обрывок разговора, но сразу сообразил, в чем дело.

— Пристрелить тебя мало! — набросился Коля на своего дружка. — Боевое задание, а ты болтаешь кому попало!..

— Так я ж только мамке твоей сказал! — оправдывался растерянный Степа.

— Мамке! Никому нельзя говорить, ясно?

Расстроенная Анна Павловна принялась за уборку.

Ей помогала дочь, шустрая, проворная Зина. Заметив, что мать растерянно стоит возле Колиной кровати, девочка подошла ближе: на белой простыне темнел новенький немецкий пистолет… Притворившись, будто ничего не видела, Зина продолжала подметать, украдкой наблюдая за матерью. Анна Павловна молча завернула пистолет в тряпку и вышла из комнаты. Зина незаметно прошмыгнула за ней. Мать направилась к сараю. Выбрав удобный момент, Зина взобралась на чердак. Отсюда хорошо было видно все, что происходит в сарае: Анна Павловна закопала пистолет в землю, а над тайником поставила пустую бочку. Как только мать ушла на работу, Зина, захлебываясь, рассказала обо всем брату, и они вдвоем откопали пистолет.

Не успели ребята привести все в порядок, как перед ними неожиданно появился Валя Котик.

— Ты чего, Валька? — растерянно спросил Коля, незаметно опуская пистолет в широкий карман штанов.

— Просто зашел. Может, вы что знаете…

Наступило неловкое молчание. Валя почувствовал, что его приход оказался некстати, и не знал, как уйти.

В комнату Котиков повадился ходить немецкий солдат. Невысокий, полный, со светлыми волосами, он беззвучно смеялся, открывая желтые крупные зубы. Звали его Людвиг, но сам он ласкательно величал себя Людди.

— Людди? — издевался Валя, — Какие вы люди? Вы хуже собак.

— Я, я, — смеялся Людвиг, радуясь, что смог объясниться. — Сапак, хав-хав! Хундерфюрер!

— Вот я и говорю: собака ты! — смело говорил Валя, пользуясь тем, что немец его не понимает.

А Витя, довольный, посмеивался.

Людвиг стал носить Анне Никитичне для стирки грязное белье. По утрам бросал ей свои сапоги, облепленные грязью, и грубо приказывал:

— Путцен!

Анна Никитична исполняла все безропотно. Валя и Витя возмущались:

— Мама, почему вы его слушаетесь?

— Сыночки! Зачем собаку злить. Ну его! — отвечала Анна Никитична.

Валя не мог понять такой покорности матери, он не догадывался, что она боялась только одного: навлечь на семью подозрения.

…Иногда мальчики гурьбой ходили на озера удить рыбу.

С приходом немцев, когда стало туго с едой, рыбалка из забавы превратилась в промысел.

Однажды холодным осенним днем за ребятами на рыбалку увязался и Людвиг.

— И чего пристал, собака? — хмуро обронил Валя.

— Пусть идет, нам-то что! — отозвался Витя.

Солдат, видно, был заядлым рыболовом. Внимательно рассмотрев удилища, он хотел взять Витино. Но Витя уперся: «Не дам!» Тогда Людвиг выхватил удилище из рук Вали, засмеялся, присел на корточки у самой воды и закинул леску. Он пристально следил за поплавком, лишь изредка оборачиваясь в сторону ребят и довольно хихикая.

Валя стоял сбоку, на старой рессоре, смотрел на гитлеровца и словно не замечал его. Перед мальчиком бессвязно мелькали события последних недель. Вот пронеслись по небу самолеты с черными крестами. Проплыл на носилках старый железнодорожник… Клубы дыма заволокли небо, а сквозь дым проступило заплаканное лицо матери. Потом появилась перед глазами пыльная дорога с беженцами. А вот отец, помахав рукой, вскочил на подножку вагона… И снова дым… Горят дома на разграбленных улицах… Языки пламени пожирают книги Островского, ослепительно сверкают перед глазами… «И все это сделал ты, образина!» — со злостью подумал Валя, всматриваясь в Людвига. В лице солдата было что-то хищное, звериное. Мальчик вздрогнул, покачнулся, взгляд его упал на рессору. И вдруг… словно волна беспамятства захлестнула его. Валя больше не сознавал, что делает. С трудом поднял он тяжелую рессору… И тут гитлеровец оглянулся. От испуга он широко раскрыл глаза. Поднялась для защиты рука, но… поздно!.. Тяжело крякнув, солдат медленно повалился на бок.

Витя ошеломленно смотрел на брата: бледный как мел, он в немом оцепенении застыл над убитым.

Валя не мог поверить, что это сделал он. Валя убил человека, пусть даже фашиста, врага, который заслужил смерть, все равно он — убил! При этой мысли мальчика охватил озноб, к горлу подступила тошнота.

Витя понял, что медлить нельзя. Столкнув труп в озеро, он подобрал с земли удочки, схватил за руку растерянного брата и потащил за собой. Ребята бежали, не разбирая дороги, не оглядываясь. У крайних хат Красной улицы Валя остановился.

— Ты чего? — тяжело дыша, спросил Витя.

— Не могу… Тошнит… Отдохнем…

— Мамке ни слова! — строго предупредил Витя.

Валя согласно кивнул.

Вечером, когда Анна Никитична была во дворе, хундерфюреры хватились Людвига. Поднялся шум, захлопали двери, зарычали овчарки. До ребят доносились слова: «капут», «партизанен», «дезертир». Потом все смолкло. Мать вернулась со двора и встревоженно сказала:

— Людвиг пропал!

Мальчики не поднимали глаз.

Витя перешел с лесозавода на железную дорогу рабочим путевой ремонтной бригады. Он часто был в разъездах, отсутствовал по два-три дня, а когда возвращался, то отсыпался или молчал. Валя хорошо знал характер старшего брата: из него слова не выжмешь.

Несколько раз Валя заводил разговор с жильцами, недавно поселившимися у них. Мальчик знал с их слов, что они, летчик Василий Лукашенко и сапер Дмитрии Стратков, попали в плен, сидели в лагере и были освобождены. Валя сам видел у них свидетельства об освобождении, выданное немецкими властями. О том, что жильцы бежали из лагеря, а свидетельства об освобождении раздобыл для них Горбатюк, знала только Анна Никитична.

Лукашенко и Стратков вышли из лагеря изможденными и слабыми. В первое время они ни на минуту не покидали дома и молча сидели на крылечке. К новым жильцам Котиков часто подсаживался Тимоха Радчук, поселившийся недавно по соседству. Тимоха говорил, что тоже пришел из лагеря военнопленных. Он показал Анне Никитичне свидетельство об освобождении, рассказывал Лукашенко и Страткову об издевательствах, которым подвергали его фашисты. Анну Никитичну поразило, что Радчук, в отличие от ее жильцов, выглядел сильным и здоровым. «Наверное, в их лагере лучше жилось», — успокаивала она себя.

Однажды Радчук, Лукашенко и Стратков сидели перед домом и вели разговор.

— Податься бы к нашим или хоть в лес уйти, к партизанам, — начал Тимоха Радчук. — Как вы на это смотрите? А то совестно даже.

— Да, засиделись мы тут. Греемся на солнышке, а люди кровь проливают, — ответил Василий Лукашенко.

Стратков задумчиво ковырял землю веточкой.

— Вот то-то и оно! — подхватил Радчук. — Неужели вы тут до сих пор ни с кем не познакомились?

Радчук, чуть приоткрыв рот, выжидательно уставился на Лукашенко и Страткова. В это время во дворе показался Валя. Он подошел к жильцам и протянул советскую листовку. Трое мужчин удивленно посмотрели на Валю и жадно начали читать. Тимоха часто-часто дышал открытым ртом. Казалось, он задыхается.

— Кто тебе дал ее? — изменившимся голосом спросил Радчук.

— Нашел! — спокойно ответил Валя, складывая листовку.

— Нашел? Хм! Где!

— А на дороге! Иду, вижу бумажка лежит. Я и поднял.

Анна Никитична развешивала во дворе белье немецкого офицера. Услышав, что Тимоха расспрашивает Валю, она насторожилась, быстро подошла, вырвала из рук Вали листовку и разорвала ее в клочья.

— Не смей носить в дом!

— Никитична верно говорит, — одобрительно кивнул Тимоха. — За такие вещи, брат, того… — Он многозначительно провел указательным пальцем по горлу. — Уж я повидал…

На другой день Анну Никитичну вызвали в жандармерию. Как только она вошла в кабинет, жандармский офицер протянул ей листовку.

— Вам знакомо это?

Анна Никитична отрицательно покачала головой.

— О, незнакомо?! Ваш сын приносил другую?

Анна Никитична растерялась: «Боже мой! Донесли!»

— Почему молчите?

— Господин офицер, мой сын нашел листовку случайно. Вы же знаете… Самолеты…

— Да, да! Знаю! — прервал жандарм. — А кто есть ваши жильцы? Лукашенко и… Страткоф?

— Они из пленных… Ваши и освободили…

— Наши не освободили. Они бежали. Да, да, бежали! И вам бы следовало знать об этом! А пока убирайтесь! Если попадете к нам опять, будет плохо!

Анна Никитична, задыхаясь, побежала домой.

Жильцов не было. В комнате после обыска все перевернуто вверх дном. Анна Никитична машинально придвинула к столу валявшуюся у стены табуретку, медленно опустилась на нее и словно застыла. В этот момент дверь приоткрылась и в нее просунулась голова Тимохи Радчука. Мельком оглядев комнату, он с притворным участием произнес:

— Ну и дела! Что это у вас искали, Никитична? И жильцов позабирали…

— Вон отсюда, подлец! — прохрипела Анна Никитична и невольно потянулась за тяжелым чугунным утюгом.

Голова Тимохи мгновенно скрылась за дверью.

Во дворе показался Валя. Он шел как ни в чем не бывало. Увидев его, Анна Никитична в изнеможении прислонилась к стене и тихо заплакала: «Валик, сынок!»

Пришла зима, холодная, снежная. Улицы густо замело. Казалось, будто дома и деревья стоят в голой степи.

По городу расклеили приказ: всем евреям поселиться в гетто. Валя прочитал его и побежал к Сене. Отец Сени Абрам Сумерович складывал в узел белье и одежду. Сеня стоял рядом, держа в руках новые, ни разу не надеванные ярко-желтые ботинки, подаренные ему ко дню рождения.

— Валик, ты уже все знаешь?

— Знаю, — нахмурившись, ответил Валя. — Я пришел… Может, ты не пойдешь, Сенька?

— А куда же я денусь?

— Будешь жить у нас, скажем — наш брат.

— Я такой черный, разве поверят?

— Ну и что? Подумаешь! — настаивал Валя.

— Поймают, всех расстреляют, а так, может, не тронут…

— Спасибо, Валик, — вмешался Абрам Сумерович. — Нам с Сеней не надо расставаться. Может, меня куда пошлют. Так пусть и Сеня со мной едет. Зачем ему оставаться? Ой, что они с нами делают!

Валя грустно смотрел на своего дружка и его отца, на желтые треугольники, нашитые на их груди. «Как скотину заклеймили!» — гневно думал он.

— Ну, пойдем, сыночек, — печально сказал Абрам Сумерович. Он в последний раз оглядел комнату, вещи. Что значит теперь все это, если не знаешь, что ждет тебя самого?

Абрам Сумерович взвалил на спину узел, и все трое вышли на улицу. Валя пошел рядом с Сеней и его отцом, будто его присутствие могло облегчить их участь. Ему трудно было расстаться с дружком. Мальчик смутно чувствовал, что Сеню ждет беда и они никогда больше не увидятся. На углу Валя остановился:

— Сеня, если что, так приходи, слышишь? — крикнул он вдогонку.

Валя шел домой, не разбирая дороги. Как он ненавидит этих фашистов! Бессильный в своем гневе, Валя придумывал для них самые невероятные казни. Вот он вбежал в жандармерию и перестрелял из автомата всех эсэсовцев. Или нет, не так… Лучше он прокрадется к гебитскомиссару, запрет дверь и задушит его. А потом… «Эх!» — мальчик яростно ударил кончиком ботинка по занесенному снегом бревну. Он обозлился на самого себя, поняв, насколько несбыточно это желание: «Как же! Задушишь! К нему и не подступишься. Мама верно говорит: я ничего не могу! Ничего! А другие, наверно…»

Что делают другие, Валя не мог себе представить.

Да, в это время где-то рядом с ним незримо для посторонних глаз совершались дела, которые вскоре вовлекут и его в гущу важнейших событий.

В тот осенний день, когда Иван Алексеевич Музалев бежал с лесозавода, Остап Андреевич Горбатюк, вернувшись домой, зашел в сарай.

— Все сошло гладко! — сказал он Музалеву, — Но тебе не следует оставаться у меня. Чем черт не шутит?.. Если что, жандармы первым делом ко мне придут. Тут, на улице Островского, есть надежные люди, поляки. Поселишься у них. Я договорился.

Музалев нашел в темноте руку Горбатюка и крепко пожал ее:

— Спасибо вам! Я долго не засижусь. Буду пробираться к нашим…

— О деле потом поговорим, — прервал его Горба-тюк и выглянул из сарая: — Наташка!

Наташа отделилась от забора и птицей порхнула к отцу.

— Отведи дядю к Люсе, — сказал ей Остап Андреевич.

Наташа протянула Музалеву руку, и он пошел за ней в темноту. Может быть, оттого, что впереди него шла эта крохотная белокурая девочка и он ощущал тепло ее маленькой руки, у Музалева впервые за несколько месяцев стало легко и спокойно на душе.

Люся Галицкая жила на улице Островского. Дом стоял в глубине сада. Четыре комнаты, несколько выходов, один из них — на пустырь. Люся окончила перед самой войной фельдшерский техникум, жила со своей матерью Юлией Иосифовной и старухой бабушкой. Музалев поселился у них под видом жениха Люси. Выбритый, в узковатом костюме Люсиного отца, он стал неузнаваем. Несколько дней Музалев не показывался на улице. Все это время он думал о Шверенберге: «Видно, война у него в печенках сидит, раз пленным бежать помогает. Да и сам о дезертирстве подумывает. Его нельзя упускать из виду. Он еще пригодится!»

Спустя несколько дней к Люсе зашел Остап Андреевич Горбатюк. Он постоял во дворе перед домом, перекинулся несколькими словами с Юлией Иосифовной и попросил:

— Мне б водички попить… Что-то жажда мучит.

— А вы чайку не хотите? Пойдемте в дом.

Едва за ними закрылась дверь, как Люся шепотом сообщила ему свои наблюдения за немецкими войсками, пришедшими на этой неделе в Шепетовку.

— Хорошо. Сегодня передам.

Потом они прошли в комнату к Музалеву. Горбатюк достал из кармана паспорт и протянул его Музалеву:

— На, «жених», перекрестили мы тебя. Теперь забудь, как тебя раньше звали.

Музалев взял паспорт и стал рассматривать его. Паспорт был выдан на имя Степана Осиповича Диденко, уроженца села Орливка Винницкой области.

— А где же он сам? — спросил Музалев о владельце паспорта.

— Умер в больнице, — спокойно ответил Остап Андреевич. — Похоронили под другой фамилией, а паспорт припрятали… — Горбатюк улыбнулся и закончил: — для таких, как ты.

Так Иван Алексеевич Музалев стал Степаном Осиповичем Диденко.

Как-то Степан пришел домой и попросил Юлию Иосифовну приготовить ужин.

— Хочу угостить одного немца. Он меня от смерти спас!

Степан зашел к Анне Павловне Трухан одолжить на вечер патефон. Коля, пораженный, смотрел на него. Ведь это тот пленный, которого он подкармливал!

Степан лукаво подмигнул Коле.

— Ничего, хлопец, мы еще поживем!

Вечером к Галицким пришел Станислав Шверенберг. Он разговаривал с хозяйками по-польски, восхищался квартирой, спросил, не сдадут ли ему одну из комнат.

Подошли и другие гости — Остап Андреевич Горбатюк, Гриша Матвеев, Женя Науменко, девушка лет двадцати, работавшая уборщицей в жандармерии, ее подруга Лена, официантка ресторана, и дядя Ваня Нищенко, которого многие в городе считали чудаковатым простачком. Поели, выпили самогону, завели патефон и задержались допоздна.

В этот вечер в Шепетовке была создана подпольная организация. Ее возглавил Остап Андреевич Горбатюк. Его заместителю Степану Диденко поручили диверсионную работу. Дяде Ване Нищенко — разведку.

На следующий день Станислав Шверенберг переселился к Галицким. Степан Диденко устроился грузчиком на сахарный завод.

Горбатюк не сомневался, что подпольная организация, созданная ими в Шепетовке, не единственная в округе. Безусловно, в окрестных городах и селах тоже имеются люди, объединившиеся для борьбы с оккупантами. Но как найти их, чтобы договориться о совместных, согласованных действиях?

Одно обстоятельство заставило Горбатюка обратить внимание на больницу города Славуты, расположенного в тридцати километрах от Шепетовки, на реке Горыни. Подпольщики знали, что осенью 1941 года в Славуте создан концлагерь. Судя по рассказам, это был какой-то особый лагерь, что-то вроде лазарета.

Горбатюк прекрасно знал распоряжение шепетовского гебитскомиссара правительственного советника доктора Ворбса, расклеенное по всему городу:

«За оказание посторонним лицам, то есть бежавшим военнопленным, какой бы то ни было помощи, виновные будут расстреляны. Если же непосредственные виновники не найдутся, то в каждом случае будет расстреляно десять заложников».

Конечно же, это распоряжение относилось не только к Шепетовке, но и к Славуте и ко всем другим городам, входившим в округ Ворбса.

Горбатюк не удивлялся тому, что кто-то в Славуте, рискуя жизнью, помогал больным и раненым бежать, давал им приют, оказывал помощь. Разве сам он не поступал точно так же? Его внимание насторожило другое: среди арестованных за помощь военнопленным были доктор Махнилов, дочь доктора Вайцещука, медсестра Неонила — все из Славутской больницы.

Конечно, эти люди могли действовать по собственной воле, в силу своей человечности и профессиональной гуманности. А может быть, они выполняли волю организации?

Это следовало проверить, и Горбатюк послал Диденко в Славуту. Через несколько дней Диденко вернулся с приятным известием: он установил связь со Славутским окружным подпольным комитетом. История его создания такова.

В трех километрах от Славуты, на той же реке Горыни стоит село Стриганы. В этом селе директором начальной школы работал Антон Захарович Одуха. Это был человек средних лет, невысокого роста, с добрыми светлыми глазами, мягкими чертами лица и ежиком коротко остриженных волос.

Антон Захарович Одуха создал подпольную группу из числа своих товарищей, с которыми заканчивал педагогическое училище. Одна из подпольщиц этой группы служила в больнице кастеляншей. Как-то она высказала предположение, что, по ее наблюдениям, в городской больнице тоже создана подпольная группа и руководит ею заведующий больницей главный врач Михайлов.

Одуха проверил ее предположение и, убедившись, что это так, пригласил Михайлова к себе.

Федор Михайлович Михайлов, несмотря на пятидесятилетний возраст, сохранил весь пыл и энергию юности. В начале войны его мобилизовали в Советскую Армию. В сентябре — октябре 1941 года доктор Михайлов попал в окружение. Пробиться к своим не удалось. Он остался в Славуте. В декабре 1941 года немцы назначили его, как хорошего специалиста, главным врачом Славутской больницы.

Энергичный и деятельный, доктор Михайлов объединил вскоре все мелкие группы Славуты и близлежащих сел в единую подпольную организацию и возглавил окружной подпольный комитет.

Михайлов, Одуха и Диденко договорились, что шепетовское подполье войдет в подчинение окружного подпольного комитета. Михайлов дал шепетовчанам первое задание: помочь славутским подпольщикам в организации группового побега военнопленных из лазарета, обеспечить для них надежное убежище.

Подробности, рассказанные Диденко об этом лазарете, заставили содрогнуться подпольщиков.

«Гросс-лазарет Славута, цай лагерь 301», как именовали его немцы, располагался в десяти каменных трехэтажных корпусах бывшего военного городка, в двух километрах от Славуты. Лагерь обнесли густой сетью проволочных заграждений, через каждые десять метров построили вышки, на которых стояла охрана с пулеметом и прожектором.

Здесь содержалось одновременно до восемнадцати тысяч раненых и больных военнопленных. В камерах царила невероятная теснота. Когда не хватало места, солдаты открывали дверь и стреляли в людей из автоматов. Люди плотнее прижимались в кучу. На освободившееся место вталкивали новую партию раненых. Больных сыпным тифом, туберкулезом, дизентерией умышленно помещали вместе. Немецкие доктора Борбе и Штурм не лечили пленных, не давали никаких лекарств, раны не перевязывали. В камерах стояло зловоние от гноящихся и запущенных ран. День и ночь слышались стоны, душераздирающие крики, мольба: «Воды! Дайте воды!» Но воды не было. Ни для питья, ни для умывания.

Спали пленные на голом полу. Кормили их хлебом из специальной муки, доставляемой из Германии, и «баландой» из шелухи гречихи, проса и полусгнившего картофеля. Иногда, потехи ради, фашисты бросали на проволочные заграждения внутренности павших лошадей. Обезумевшие от голода люди подбегали к проволоке, и охранники стреляли в них из автоматов. Иногда доктора заражали людей парахолерой. Но здесь и без этого умирали сотнями. Трупы выбрасывали из окон во двор. Там одни военнопленные складывали трупы в штабеля, а другие, впряженные в повозки, вывозили их к ямам, тоже вырытым больными и ранеными. Падающих пристреливали. Многих больных закапывали заживо…

Места умерших занимали новые партии обреченных. Их гнали сюда пешком, и они шли, устилая дорогу трупами. Их привозили эшелонами, и в каждом вагоне оказывались десятки трупов.

И все-таки люди боролись за жизнь, при любом удобном случае пытались вырваться на свободу. Убегали в одиночку и группами. Не всем удавалось уйти. Задержанных беглецов и местных жителей, приютивших их, приводили к водонапорной башне бывшего военного городка и здесь публично всех смертельно избивали и расстреливали.

Люто расправлялись со схваченными комендант «Гросслазарета» гауптман Планк и шеф славутской жандармерии обервахмайстер Роберт Готовиц.

Через несколько дней после возвращения Диденко из «Гросс-лазарета» бежали сорок пленных. Их побег организовал военнопленный Игнат Васильевич Кузовков. Подпольщики Славуты и Шепетовки помогли им уйти в лес.

В первых числах февраля часть, в которой служил Станислав Шверенберг, перевели в Киев. Станислав распрощался и ушел. И вдруг через день неожиданно ввалился к Галицким.

— Прячьте, где хотите! Убежал! Не могу больше!

Галицкие захлопотали. Юлия Иосифовна дала Станиславу переодеться, занялась ужином. Люся побежала к Горбатюку. Остап Андреевич спокойно выслушал.

— Это добре, что немцы тикать начали! Пусть поживет пока, а мы что-нибудь придумаем.

Горбатюк достал через врачей-подпольщиков поддельные документы на имя немца-колониста, учителя немецкого языка. Однако и с таким паспортом оставаться в Шепетовке было небезопасно. Решили перевести Станислава в Славуту. Люся поехала с ним. Там, в Славуте, жила ее тетя. Шверенберг поселился у нее. А главврач Славутской больницы доктор Михайлов устроил его на работу дворником-истопником.

Спустя несколько дней шепетовская полевая жандармерия начала розыск дезертировавшего солдата германской армии Станислава Шверенберга.

Жандармы ворвались к Галицким, допытывались у Юлии Иосифовны, когда в последний раз был Шверенберг, где ее дочь и жилец, перерыли весь дом.

— Шверенберг? Скоро месяц, как уехал. Сказал, что в Киев… Потом? Нет, потом я его не видела. Люся поехала к тете за продуктами. А другой жилец? Так это Степан Диденко, Люсин жених!.. Не знаю, может быть, тоже с ней поехал.

— Без четверти шесть явиться в полевую жандармерию! — приказал переводчик.

Нагрянули жандармы и к Горбатюкам. Надежда Даниловна растерялась: в сарае прячется пленный. Сейчас начнут обыск, и все пропало.

— Когда был Шверенберг? — спросил переводчик.

— Я и не помню, — ответила Надежда Даниловна, гладя по голове прижавшуюся к ней Наташу. — В декабре или в январе, в самом начале.

— А что говорил?

— Ничего. Забрал молоко и ушел. Чего мне с ним говорить? Я с немцами не якшаюсь.

— Ну ты, баба, осторожней! — пригрозил переводчик.

Надежде Даниловне тоже приказали явиться в жандармерию и ушли. Через несколько минут к ней прибежал их сосед Павлюк, один из подпольщиков, близких к ее мужу. Горбатюк во всем доверял Павлюку.

— Остапа Андреевича повели в жандармерию! Надо сообщить Степану. Где пленный? Я за ним. Могут и к вам прийти!

— Ой, господи, что же это?

— Степана предупредите!

— Наташенька, доню, беги к дяде Степе, на сахзавод. Скажи: жандармы были, немца спрашивали. Поняла, доню?

Наташа выпорхнула из дому и понеслась на сахарный завод.

Без четверти шесть Надежда Даниловна, встревоженная арестом мужа, явилась в жандармерию. Переводчик приказал:

— Сиди, вызовут.

Из кабинета вышла растерянная Юлия Иосифовна Галицкая.

— Иди, — кивнул переводчик Надежде Даниловне.

Жандармский офицер допытывался, когда и зачем приходил Шверенберг, с кем и о чем разговаривал, велел немедленно заявить в полицию, если он придет опять.

— Конечно, а как же, тут же и побегу к вам! — говорила Надежда Даниловна, пятясь к двери.

В коридоре она столкнулась с мужем. Его продержали весь день, допросили и отпустили.

Диденко, предупрежденный Наташей, не заходя домой, отправился в Славуту. Узнав об опасности, грозящей Шверенбергу, доктор Михайлов положил его в инфекционное отделение — здесь беглец был в безопасности. Через час после приезда Диденко в Славуту жандармы забрали его и Люсю и повезли в Шепетовку.

На допросе Люся говорила жандармскому офицеру:

— Мы рады, что избавились от него! Вы понимаете, это мой жених. А Шверенберг начал за мной ухаживать, приставал. Я так боялась. Ну, теперь, слава богу, мы избавились от него. Правда, Степа? — и она мило улыбнулась.

«Глупая баба. А в общем недурна!» — отметил офицер про себя, а вслух сказал:

— Хорошо, можете идти. Если что-нибудь узнаете, немедленно заявите.

На улице Люся шептала:

— Возьми меня под руку, вот так. Даже не верится, что живыми вырвались.

— Будут следить, — предупредил Диденко.

— Ты думаешь?

— Конечно! Мне у вас оставаться нельзя.

Чтобы не вызвать подозрений полиции внезапным переездом, Диденко прожил у Галицких несколько дней. Тем временем Горбатюк договорился с Анной Никитичной, и Диденко поселился у Котиков.

Он сразу понравился Вале. Молодой, сильный, веселый, подвижный… Чем-то отдаленно похож на Жухрая, наставника и друга Павки Корчагина. «Смеется для вида, — убеждал себя Валя, — а сам, наверное, хочет взорвать гебитскомиссариат». Как ни старался Валя, ему не удавалось поговорить с новым жильцом. Целыми днями тот пропадал на работе, иногда не приходил и ночевать. В такие ночи Валя долго боролся со сном. Ему казалось, сию минуту произойдет какое-то невероятное событие, которое разбудит, встревожит, обрадует весь город. И конечно, сделает это их жилец, Степан Диденко. В ночной тишине громче слышалось тиканье часов, шло время, слипались веки. Валя засыпал. Ничего невероятного не случалось.

Однажды Диденко пришел с работы чем-то очень довольный. Лыжный костюм, который обычно был ему свободен, сегодня плотно облегал фигуру, будто Диденко внезапно вдвое растолстел.

— Анна Никитична, стелите простынь! — крикнул жилец с порога.

Он расстегнул рукава, оттянул резиновый пояс куртки, резиновые манжеты штанин, и на простыню искрящейся струйкой посыпался сахарный песок.

Валя отложил книгу и удивленно посмотрел на улыбающееся лицо Диденко с полуприкрытым правым глазом. Валю захлестнуло чувство неприязни к этому человеку.

«Спекулянт! И вовсе не похож на Жухрая. Тот настоящий революционер… А этот ворует сахар на заводе».

«А ведра? — услышал Валя внутренний голос. — Забыл, как ты с Витькой немецкие ведра таскал? Вы тоже спекулировали? Или фашистам навредить хотели?»

«Конечно, навредить! — отвечал Валя внутреннему голосу. — Просто не знали как, вот и таскали ведра. А ведь он… Значит, он тоже не знает, как немцам мстить? Ну какой же это подпольщик!»

Валя потерял к жильцу всякий интерес. А когда увидел, кто навещает его, то стал относиться к Диденко с нескрываемым презрением.

Несколько раз к Диденко заходили Женя Науменко и ее подруга Лена. Их часто видели в окружении немецких солдат. Они бессовестно хихикали с ними, гуляли по саду, ходили в кино.

Когда Женя и Лена впервые пришли к Диденко, Валя сердито бросил им вслед:

— У, гадины, а еще комсомолками были!

Женя услышала это, обернулась и посмотрела на Валю с улыбкой, но такой странной, будто ей причинили боль и она готова расплакаться.

Иногда в свободные часы Диденко приятельски беседовал с Радчуком, хвалился ему своими знакомствами с немцами, показывал пропуск для хождения после комендантского часа. Тимоха знал, что такие пропуска немцы выдают только тем, кто у них служит. Он видел, как Диденко прогуливался по главной улице и приятельски беседовал с ярым петлюровцем, редактором газеты «Нова Шепетивщина». И Тимоха без объяснений понял, что Диденко его единомышленник и работает на немцев, так же как и он.

Диденко чувствовал презрение Вали, но не подавал виду. Что поделаешь, ведь мальчик многого не знал…

Как-то, поздно вернувшись домой, Степан Диденко остановился возле кровати Валика. Диденко с первого — дня приглядывался к мальчику, хорошо понимал его вызывающее пренебрежение, однако не решался привлечь к делу, не убедившись, что Вале можно довериться.

Валя безмятежно спал. На лице его разлилась спокойная улыбка.

«Что ему снится? — подумал Диденко. — Наверное, прошлое, довоенное. Школа, веселые игры, забавы. А проснется…»

Случайно Диденко обратил внимание на старые черные ботинки Вали с серыми отбитыми носками и стоптанными каблуками. На одном ботинке отстала подошва, и Валя привязал ее шпагатом. Диденко поднял ботинок, осмотрел его и перевел взгляд на Валю, который по-прежнему спокойно улыбался своим далеким от действительности снам. Сердце Степана Осиповича тоскливо сжалось.

Пройдя на кухню, он достал из ящика гвозди и молоток, поудобнее уселся на табурете, просунул руку в ботинок и вдруг нащупал в нем плотно свернутую бумагу. Решив, что Валя насовал ее в башмак для того, чтобы было теплей и суше, Диденко вытащил и развернул бумагу. Это были советские листовки, сброшенные с самолета, точно такие, какие были расклеены на базарных лавках и на дверях шуцманшафта. Детской рукой на листовках были нарисованы трупы фашистов, над которыми кружились черные вороны. А рядом корявыми буквами выведены слова: «Не верьте немцам!»

— Господи, опять он это в дом принес! — послышалось за спиной.

Диденко обернулся. Он не слышал, как вошла Анна Никитична.

— Степан Осипович, — попросила она, — может, вы с ним поговорите? За Витю я спокойна. А Валик такой неосторожный, горячий. Сама что могу делаю… Хоть бы их уберечь…

— Такое время, Анна Никитична, — неопределенно ответил Диденко и добавил: — А за Валика не тревожьтесь. Я его приберу к рукам.

Он пристроил ботинок между колен, вбил несколько гвоздей, свернул и всунул обратно листовки и отнес ботинок на место.

Утром, одеваясь, Валя удивился, что ботинок починен. Когда Анна Никитична сказала, что чинил Диденко, Валя побледнел. Он торопливо сунул руку внутрь. Нет, листовки на месте. «Если он видел листовки, донесет, как Тимоха. Опять в жандармерию потащат».

Весь день Валя не показывался дома. Притаившись на огороде, он ожидал возвращения жильца. И только убедившись, что Диденко пришел один, без жандармов и полицаев, мальчик вошел в дом. Диденко ни словом не обмолвился о листовках.

А на следующий день выпал случай испытать жильца. Было теплое воскресное утро. Степан Диденко пилил во дворе бревно. Возле него остановился Валя.

— Дядя Степа! Я такой сон видел! Будто у вас под матрасом оружие спрятано.

Диденко, продолжая пилить, внимательно посмотрел на Валю. Тот лукаво улыбался.

— Странные сны тебе снятся!

— Ага, очень странные, — согласился Валя. Он немного помолчал, наблюдая за пилой, потом, будто спохватившись, безразличным тоном добавил: — Да, чуть не забыл! Мама велела передать, чтобы вы убрали то, что под подушкой лежит.

Диденко мгновенно отложил пилу, пощупал карман и быстро направился в дом. Валя побежал за ним. Кровать была заправлена, а под подушкой лежал пистолет. Диденко спрятал его в карман.

— Дядя Степа! Значит, вы подпольщик? — обрадовался Валя.

— Послушай, Валик! Тебе сколько лет, двенадцать есть?

— Ага, в феврале исполнилось.

— А мне двадцать два. Ты пионер, я комсомолец, я тоже ни жандармов, ни полицейских не видел. Жили мы свободно, счастливо — одним словом, сами себе хозяева. И так к счастью своему привыкли, даже замечать его перестали. Думали, так оно и должно быть. Про царское время в книжках читали — поволнуемся да скоро забудем. «Чужая беда, что с гуся вода». Хорошо сказано! Мудрые слова. Пока сам по испытаешь, не поймешь, что значит боль. И вот пришла беда для всей Родины. Теперь беда не чужая — твоя или моя. Беда общая — и твоя и моя. Только не все люди одинаково беду встретили. Нашлись среди нас фальшивые людишки. Для них Родина что рубаха: одну снял, другую надел. Эти у немцев холуями стали. Другие… им важно самим уцелеть, выжить, добро сберечь. Притаились, пережидают грозу. Но есть, Валя, такие люди, и их много, их очень много, у которых Родина в сердце сидит: вытащи сердце — человек умрет. Эти не ждут, пока пройдет гроза, — они пошли ей навстречу.

— Дядя Степа! Я тоже с вами!

— Это, Валик, не над книжкой волноваться. Тут самого на каждом шагу смерть подкарауливает.

— А я не боюсь смерти! — решительно ответил Валя.

Он быстро взобрался на стул, достал со шкафа сверток и с гордостью развернул перед Диденко.

— Вот смотрите, что у меня есть. Я ничего не боюсь… Я могу… Вы только скажите, я все сделаю!

Перед Диденко лежали сверкающий никелированный пистолет и несколько старых, уже знакомых ему советских листовок. Взяв пистолет, Степан Осипович полюбовался им.

— Где достал?

— У шефа пути, на дрезине. Ходил к Вите. Смотрю, блестит. И никого нет. Я подкрался сзади и раз — за пазуху!

Диденко покачал головой и опустил пистолет в карман.

— Ни к чему он тебе. Зря пропадешь, и меня арестуют. Если хочешь нам помочь… — И Диденко поманил Валю пальцем.

Наступила весна. Легко дышала земля, сбросившая с себя снежный покров; тепло и нежно грели ее солнечные лучи; робко тянулись вверх прозрачные стебельки трав. Но повсюду, где бродил Валя, сохранялись еще следы прошлогодней битвы: попадались то неубранные, разлагающиеся трупы, то воронки от снарядов, то сломанное, покрывшееся ржавчиной оружие. Все это возвращало к горькой действительности, и уже не радовало сердце бурное пробуждение земли.

Мальчик находил среди травы гранаты, диски, патроны, пулеметные ленты. Иногда попадались винтовки, пистолеты, штыки. Часть находок он сносил в кучу и закапывал в землю, часть складывал в свою торбу и прятал затем во дворе. Диденко сказал ему: «Если хочешь нам помочь, собирай за городом боеприпасы. Там и наши оставили и фашисты. Настанет час — все в ход пустим. Придет к тебе человек и спросит гостинцев для меня. Ему все и отдай…»

И Валя собирал, радуясь каждой находке, думал о тех, в чьи руки попадут собранные им гранаты и патроны. «Их много, их очень много», — вспоминались слова Диденко.

Через несколько дней Диденко дал Вале новое поручение. В одном из старых складов птицекомбината был зарыт ручной пулемет. Вале предстояло откопать его, разобрать и по частям перевезти в лес к Славутскому шоссе. Валя кивал головой, говорил, что все понял, — только бы Диденко не раздумал его посылать. Наутро он прикрепил к велосипеду корзинку, положил в нее топор и поехал на птицекомбинат. Пулемет нашел быстро. Начал разбирать, и — ничего не получается! Что делать? Названия частей перемешались в голове. Да разве запомнишь их с первого раза, если никогда в жизни даже не видел ручного пулемета.

Долго возился Валя с пулеметом, пока, наконец, разобрал его. Сложив кое-какие части в корзинку, он накидал сверху щепок и хворостинок, остальное спрятал в тайнике и выехал с птицекомбината.

Не близок путь от птицекомбината до Славутского шоссе — нужно пересечь весь город. Не спеша нажимая на педали, Валя медленно проехал мимо жандармов и полицейских. «Олухи! У вас под носом пулемет везу, а вы ничего не знаете», — с озорством подумал он.

Позади остались поликлиника, школа. Теперь недалеко и до леса. Мальчик невольно нажал на педали и понесся вовсю. В этот момент из-за угла неожиданно появился человек в черной форме полицая. Велосипедист пронзительно зазвонил, затормозил, но было поздно. Полицай заметался на месте. Валя круто повернул руль, чтобы объехать его, но полицай шарахнулся в сторону, и Валя, врезавшись в него, упал, сильно ободрав ногу.

— Чего несешься, как черт! — злобно крикнул полицай, потирая ушибленный бок.

Валя испуганно посмотрел на полицая и только теперь узнал его. Это был Болеслав Ковалевский. Валя быстро вскочил с земли и поднял велосипед.

— А ты не лезь под колеса! — вызывающе ответил мальчик, потирая ободранную ногу.

Испуг прошел, и он радовался, что Болеславу досталось. В другую минуту Валя не упустил бы случая, чтобы посмеяться над полицаем, но сейчас это было опасно. Не обращая внимания на боль в ноге, мальчик начал поправлять съехавшую набок корзину. Неожиданно Болеслав схватил его за руку.

— Погоди! Ты чего везешь? — настороженно спросил он, заметив тусклую металлическую часть, видневшуюся под редким слоем хворостинок.

— «Чего, чего»! — передразнил Валя, вырвавшись из рук Болеслава. — Пушку везу! Не видишь разве — инструмент Витькин.

Он быстро вскочил в седло и помчался к лесу.

Как-то утром к Котикам зашел Коля Трухан. Валя обрадовался и удивился ему. Но виду не подал. В последнее время мальчики совсем не встречались. После того как Валя заметил, что Коля и Степа избегают его, он к ним не ходил. Не хотят — и не надо! Он первым никогда не полезет. И сейчас, стараясь казаться безразличным, Валя сказал:

— А, это ты?

И снова занялся своим делом, словно рядом никого и не было.

— Я шел на работу, ну и зашел. Дай, думаю, узнаю, как вы тут с Витькой живете, — сказал Коля.

— Как живем? Как все… — тем же безразличным тоном ответил Валя.

— Да… — протянул Коля, помолчал и, вдруг многозначительно улыбнувшись, прошептал: — Гостинцев для дяди Степы приготовил?

Валя от неожиданности вытаращил глаза:

— Так это ты?

Коля, хитро улыбаясь, кивнул. Валя не скрывал разочарования. Он-то думал увидеть настоящего подпольщика. И вдруг — это Коля, просто Коля, его дружок! «Вот, значит, почему они сторонились меня!»

— Пойдем покажу, — с нотками обиды в голосе сказал Валя, — там, за сараем, и в лесу. Много набрал. Один не донесешь, я помогу.

— Не надо, сам управлюсь, — отказался Коля. — Да ты не дуйся! Сам понимаешь!

— А я и не дуюсь, — обиженно ответил Валя.

Он показал Коле искусно замаскированные тайники и вернулся домой.

— Сынок, — встретила его Анна Никитична, — Усатенко, сотский наш, приходил. Велел тебе в школу записаться. Все, говорит, дети, которые не работают, должны учиться. Говорит, немцы такой приказ вынесли.

Валя уже слышал от Диденко об этой немецкой школе.

…В середине апреля состоялось городское собрание учителей. Пошел туда и Диденко.

Собрание открыл бургомистр Кольчинский. Немцы откуда-то привезли с собой этого старого, сухого учителя и посадили в городской управе. То и дело любезно кланяясь в сторону гебитскомиссара Ворбса, Кольчинский выражал благодарность германской армии, «освободившей украинский народ от большевиков», заботящейся о его «благе и процветании». Затем выступил гебитскомиссар.

Высокий, сухопарый, щеголеватый Ворбс, исполненный собственною достоинства, говорил о величии германского райха, силе и мощи немецкого оружия, о скорой полной победе. Потом Ворбс не упустил случая напомнить о великой миссии немецкого народа, призванного установить на восточных просторах райха (здесь, на Украине) «орднунг» — новый порядок. Райху нужны преданные работники (пусть бы уж прямо говорил: рабы!). Воспитывать их призваны собранные здесь учителя. Немецкие власти никому не позволят бездельничать. Дети должны помогать германской армии, а если учителя вздумают… и пошел грозить!

Диденко нащупал в кармане плоскую рукоять пистолета. Сдвинул предохранитель. Зажал пистолет в широкой ладони и вытащил руку из кармана. Внешне Диденко казался спокойным. Он напряженно смотрел на Ворбса. До дверей всего три шага… Выстрел будет неожиданным. Часовой не успеет схватить его. Степан медленно поднял руку и тут же опустил ее. Нет! Он не имеет права так рисковать собой. Если даже и удастся скрыться (а на это надежды мало), подпольный комитет осудит его поступок…

— Сынок, Усатенко сказал, кто не пойдет, с того штраф возьмут, сто марок.

— Ну и пусть штрафуют! Я не пойду.

Наташа набрала в лесу полную корзину сосновых шишек и собиралась уходить, как вдруг увидела яму, наполненную чем-то похожим на мыло. Ни минуты не раздумывая, она высыпала шишки и доверху набила корзину «мылом». Поднялась, отерла руки о платье и в это время заметила Валю Котика. Он стоял на холмике, заложив руки в карманы, и улыбался. Вот так встреча! Ведь он тоже шел сюда, к этой яме. Несколько дней назад ее показал Вале Диденко. От него мальчик узнал, что здесь зарыто. Как же Наташа попала сюда? Валя быстро сбежал с холмика.

— Ты чего делаешь?

— Я мыло нашла.

— Чего?

— Мыло!

— А в лес за чем ходила? — сдерживая смех, спросил Валя.

— Урок делала. Нам задали на дом шишек собрать.

Валя рассмеялся.

— Это вы так учитесь?

— Конечно. Мы все лето будем собирать разные ягоды и траву всякую, а осенью — желуди. Учительница говорила, германской армии все нужно.

— А зимой что собирать будете? Снег? — насмехался Валя.

— Зимой мы учиться не будем, только летом и осенью.

— Ну и школа! А уроки вы учите? Читать, писать?

— Учим. Только в учебниках все замарано тушью. Про Ленина, про большевиков — все зачеркнуто. II портреты вырваны… А еще мы закон божий учим. Батюшка-поп учит, в черном халате…

— Они все черные. За что же вы молитесь?

— За Гитлера, против Советской власти и чтобы фашисты победили скорей. А мальчиков еще учат дрова пилить. А кто плохо молится, того бьют и на колени ставят.

— И тебя бьют?

— Бьют! Я всегда молитвы путаю, нарочно.

— Правильно делаешь!.. Слушай, Наташка, ты им… махорки насыпь в ягоды. Или пойдете в лес, ты упади и рассыпь ягоду. Пусть злятся!

— Побьют! — уверенно сказала Наташа.

— Ну, ладно, заговорились мы. Беги к нам, отдай это Витьке.

— Ишь ты! Отдай Витьке! Как будто я для вас собирала. Нам самим мыло нужно, белье стирать.

— Глупая ты, Наташка. Это же не мыло вовсе, а тол.

— Ну и пусть! А если нам стирать нечем.

— Вот заладила: белье стирать! Говорят тебе, это тол, понимаешь, тол! Ну, как его… в общем, партизаны из него мины делают, поезда взрывать. Только ты, смотри, помалкивай.

Наташа испуганно захлопала глазами и отстранила корзину.

Много толу перетаскали в тот день Валя и Наташа. А спустя несколько дней в Шепетовке узнали о крупном крушении воинского эшелона на перегоне Кривин — разъезд Бадувка. Витя Котик и двоюродный брат Коли Трухана Борис Федорович, работавшие на железной дороге, ездили на расчистку и восстановление пути, они-то и рассказали подробности. Кто-то заминировал железнодорожный мост. Взрыв огромной силы разнес в щепы несколько вагонов.

Только много времени спустя стало известно, что это первая крупная диверсия, совершенная Антоном Захаровичем Одухой вместе с подпольщиками из Стриган.

Анна Никитична, беспомощно опустив плечи, тихо гладила Валю по голове. По щекам ее катились слезы. Где найти слова, чтобы успокоить сына? Она растила его честным и ласковым, учила радоваться людям, верить в них. Как и всякая любящая мать, она желала в будущем для сына счастья и радости. Бывали дни, когда трудно приходилось семье. Но Анна Никитична всячески скрывала это от детей, старалась сделать так, чтоб ничто не омрачило их детства. Она хотела, чтобы Валя не знал боли и страданий.

И разве она могла подумать, что ему такое придется увидеть? Какие матери вскормили этих фашистских извергов?..

— Не плачь, сынок, не плачь, — тихо шептала Анна Никитична.

— Мама, что они делают, мамочка! — сквозь слезы со стоном спрашивал Валя.

Он уткнулся лицом в подушку и вздрагивал всем телом. Вот уже почти год изо дня в день он видел вокруг себя слезы и кровь, горе и страдания. Но все это померкло перед лицом той страшной трагедии мирных, ни в чем не повинных людей, свидетелем которой мальчик стал сегодня.

…Валя находился недалеко от базара, когда услышал, как кто-то рядом сказал:

— Смотрите, ведут, ведут!

Люди столпились вдоль тротуаров. Со стороны площади, окруженная несколькими солдатами и пьяными полицейскими, медленно спускалась большая группа евреев. Они причитали и плакали. Мимо Валика прошла старуха с распущенными волосами. Рядом с ней молча двигалась молодая женщина. На руках у нее кричал голодный младенец. Солдат подтолкнул прикладом изможденного старика, еле волочившего ноги. И вдруг среди этой толпы Валя заметил Сеню. Как он изменился! Большие черные глаза глубоко ввалились, исхудалое лицо и шея покрылись коркой грязи, а давно не стриженные волосы спутались на голове лохматой шапкой. Сеня крепко держался за руку отца, растерянно и грустно озираясь по сторонам.

— Сеня! — крикнул Валя и сорвался с места.

Сеня увидел своего дружка, и в его темных глазах на минуту вспыхнули радостные искорки.

— Сеня, куда вас ведут? — встревоженно спросил Валя.

Но Сеня не ответил и заплакал. Абрам Сумерович узнал Валю и безнадежно махнул ему клетчатой кепкой, которую он мял в руках.

— Ты видишь, что они с нами делают? Они хотят нас убить…

Валя изумленно глядел на плакавшего Сеню и его отца. «Как убить? За что?» Валя положил руку на плечо товарища и пошел рядом. «Надо спасти Сеню, спасти», — напряженно думал он.

— Сеня, беги, слышишь? — горячо зашептал он на ухо другу. — Дойдем до переулка — ты беги!

— Пристрелят! — тоном обреченного ответил Сеня.

— Пусть стреляют! А вдруг промахнутся? Ты убежишь! Слышишь, Сеня, ну?

Сеня только покачал головой и крепче сжал руку отца. Сильный удар в спину отбросил Валю в сторону. Мальчик злобно посмотрел на пьяного полицейского, оттолкнувшего его. Опять этот продажный Болеслав Ковалевский! Увидев перед собой Валю, Болеслав смущенно улыбнулся, но в ту же минуту наглая усмешка искривила его лицо.

— Ну, иди, иди, нечего со скотиной общаться, — проговорил Болеслав и пошел дальше.

Обреченные люди медленно шли навстречу смерти. Валя следовал за ними по всей улице Ленина, то подбегая к Сене, то отставая от него, переходя с одного тротуара на другой. Когда толпа миновала крайние дома, Валя остановился, потом кинулся домой, к матери.

— Мама, мамочка! Сеню повели… их расстреливать будут!

Анна Никитична и Валя подошли к распахнутому окну. Отсюда они увидели, как людей завели в лес и остановили неподалеку от польского кладбища, на небольшой полянке, возле длинного широкого рва, выкопанного накануне. Из лесу доносились крики, плач, причитания. Солдат и полицейский кинулись к тесно сгрудившимся людям и силой подвели ко рву первую партию — изможденного старика, худую женщину с плачущим ребенком и молодую девушку. Солдат что-то сказал им, и старик стал раздеваться. Потом солдат ударил прикладом девушку, стоявшую в нерешительности. Она присела, сняла туфли, начала торопливо снимать платье. Только женщина с ребенком стояла, словно окаменев, и крепко прижимала к груди плачущего младенца. Солдат подвел старика и девушку к краю рва и бросился к женщине. Он что-то кричал, размахивал руками и вдруг, вырвав у женщины ребенка, поднял его над головой и бросил на дно рва. Женщина безумно закричала и кинулась ко рву. В ту же секунду простучала автоматная очередь.

Валя в ужасе отскочил от окна и бросился на кровать.

— Звери, гады, ой, мамочка, ребеночка… даже ребеночка! — стонал он.

Валя зарыл лицо в подушку, заткнул уши, но все-таки слышал крики и дробный стук автоматов, время от времени раздававшийся в лесу.

В лесу все смолкло, и солдаты, побросав в грузовик одежду и обувь расстрелянных, уехали в город. Временами Вале казалось, будто он различает голос Сени: «Валик! Прощай! Отомсти за нас!»

Мальчик долго не мог успокоиться.

«Ты не спишь, ты слышишь меня, Валя? — нашептывал внутренний голос. — Помнишь, ты сам облюбовал этот дом. Думал, что будешь здесь подальше от тех мерзостей, которые творят фашисты в городе? Если бы ты знал, что увидишь отсюда такое страшное злодеяние, то, наверное, убежал бы дальше, в лес? Нет, Валя, не прячься, не беги от горя, не затыкай уши, не закрывай глаза. Смотри на горе пристально, слушай и все запоминай! Час расплаты недалек. Пусть же в этот час в твоем сердце не останется жалости, не дрогнет рука! Ты слышишь меня, Валя?..»

К вечеру пришел Диденко.

— Дядя Степа, вы уже знаете? — кинулся к нему Валя.

— Знаю! Это только начало. Теперь будут расстреливать, пока не уничтожат всех.

— Дядя Степа, — решительно заявил Валя, — надоело мне патроны собирать. Дайте задание, чтоб опасное было…

— Патроны собирать — опасное дело, — спокойно ответил Диденко.

— Знаю! Я не про такое, а чтобы, ну… фашистам отомстить. А если не хотите, не надо, сам…

— Брось дурить! — строго предупредил Диденко и, помолчав, добавил: — Всему свое время!

Время, о котором говорил Диденко, вскоре наступило.

Подпольщики уже не ограничивались саботажем мероприятий немецких властей, мелким вредительством на предприятиях, освобождением военнопленных и сбором боеприпасов. Теперь, с середины 1942 года, они перешли к смелым и крупным диверсиям в городе и особенно на железной дороге. Это было время летнего наступления гитлеровцев на Южном фронте. Потерпев крупное поражение зимой 1941 года под Москвой, они рвались теперь к Волге и на Кавказ, чтобы разрезать фронт и оторвать юг от центральных районов страны. На первых порах продвижение врагов к Сталинграду шло успешно. Но как дорого оно обходилось! Каждый метр земли, каждый природный рубеж давался ценой огромных потерь. Степь была усеяна трупами вражеских солдат и исковерканной, подбитой и сожженной техникой. А гитлеровское командование бросало в бой все новые и новые силы… Дни и ночи по рельсам стучали колеса. Через Шепетовский узел беспрерывно проходили эшелоны с солдатами, танками, орудиями, боеприпасами.

Подпольная организация во весь голос заявила о своем существовании. Начали действовать также диверсионные и партизанские группы, созданные в лесах из числа военнопленных и местных жителей, вооруженных и выведенных из Шепетовки и Славуты в окрестные леса Горбатюком, Диденко и Одухой. Взрыв, устроенный Одухой на переезде Кривин — Бадувка, прозвучал могучим сигналом. Диверсии и налеты следовали друг за другом. Среди ночи гитлеровцы и жители Шепетовки все чаще и чаще вскакивали с постелей, разбуженные страшным грохотом. Припадая к окнам, смотрели на зарево, полыхавшее в небе, и определяли:

— Лесосклад горит!

— Литейный взорвали!..

Оккупационные власти Шепетовки не на шутку встревожились. Каждый раз они убеждались, что им не удалось установить свой «орднунг» — новый немецкий порядок, не удалось покорить, подчинить себе население оккупированной Шепетовки. Здесь, где-то под боком у оккупантов, притаился умный и сильный противник. Невидимый сам, он все видит, знает и наносит свои удары обдуманно, наверняка.

Шеф шепетовской жандармерии обер-лейтенант Фриц Кениг потерял покой. После каждой диверсии начальник гестапо из города Старо-Константинов, которому подчинялся Кениг, потомственный немецкий граф Дитрих распекал его за ротозейство, грозился отправить со штрафной ротой на фронт, в сталинградское пекло, требовал непременно положить конец диверсиям, выловить и повесить всех подпольщиков. Обер-лейтенант, проклиная графа и партизан, лично выезжал к месту происшествия в надежде напасть на след подпольной организации. Но партизанам каждый раз удавалось скрыться. Тогда обер-лейтенант Кениг приказал хватать и расстреливать заложников, предавать огню целые хутора и села.

А невидимый противник, словно издеваясь над ним, продолжал наносить неожиданные и ощутимые удары.

Диденко уволился с сахарного завода и редко приходил к Котикам ночевать. Мало кто знал о его тайных делах, требовавших осторожности и огромного напряжения сил.

По предложению Горбатюка окружной подпольный комитет назначил Диденко руководителем подрывной работы партизанской разведки в Шепетовке.

На заседаниях Шепетовского подпольного комитета, у Горбатюка, обобщались сведения и донесения, поступавшие от подпольщиков, намечались новые диверсии. Многие из них Диденко возглавлял сам, для других привлекал проверенных людей. Немало поручений выпало и на долю ребят с улицы Ворошилова. Теперь они чаще бывали вместе. Каждый раздобыл себе пистолет, хранил в тайнике, известном ему одному, несколько гранат.

Как-то группа старших ребят отправилась на один из отдаленных перегонов. Железная дорога шла здесь под уклон. По обеим сторонам полотна рос густой кустарник. Ребята дождались воинского эшелона, закидали его гранатами, прошили автоматной очередью и пустились наутек, к озерам.

Состав шел с такой скоростью, а налет был настолько неожиданным, что никто не подумал остановить поезд и пуститься в погоню. А когда эшелон подошел к станции, санитары вынесли из теплушек около пятидесяти мертвых и раненых гитлеровцев.

Опасное задание дал Диденко Вите Котику и Борису Федоровичу. Работая на путях депо, они незаметно прикладывали к колесным тележкам вагонов маленькие магнитные мины. Отходил от Шепетовки эшелон с боеприпасами, сопровождаемый усиленной охраной, а вдали от станции срабатывал часовой механизм мины: гулко и долго рвались снаряды, разнося в щепы вагон за вагоном. Конечно, и Витя и Борис хорошо знали, на какой риск идут. Знал это и Диденко. Подпольщикам стал известен приказ командующего 4-й германской армией генерала фон Клюге. Копия этого приказа была обнаружена у офицера связи, убитого партизанами. В нем говорилось: «…Как и следовало ожидать, русские партизаны направили свои действия против железнодорожных путей в районе боев и в тылу нашей армии… Всеми средствами следует препятствовать гражданским лицам двигаться по железнодорожным путям пешком или в вагонах. Особенно нужно остерегаться повсюду снующих мальчишек советской организации молодежи „пионеров“. Всякий, кто будет обнаружен на полотне железной дороги, подлежит расстрелу на месте. Во всех этих случаях действовать беспощадно».

И все-таки никому другому, кроме Вити и Бориса, не мог поручить Диденко этого опасного задания. Во-первых, оба имели право хождения по путям; во-вторых, для этого задания требовалось спокойствие, уравновешенность и осмотрительность, которыми обладали Витя и Борис.

Диденко водил ребят на отчаянные по смелости операции. Однажды на пути стоял эшелон с оружием. Вдоль эшелона ходил солдат. Рядом находился порожний товарный состав, поданный для погрузки. Диденко, Павлюк, подпольщик Гриша Матвеев (по заданию подпольного комитета он работал в полиции), а с ними Коля, Степа, Витя, Валя, Борис крадучись добрались до этого состава и притаились в вагоне. Другой подпольщик, Гриша Письменный, шел вдоль эшелона и, словно проверяя тормоза и буксы, постукивал по ним молотком. Когда мимо прошел гитлеровец, Гриша сильно ударил его молотком по голове. Солдат молча рухнул. В ту же минуту из товарного вагона высыпали остальные, связали бесчувственного солдата, бросили в вагон и задвинули дверь. Потом быстро сорвали пломбы с вагонов эшелона.

Диденко забрался внутрь и стал подавать ребятам автоматы, пистолеты, ручные пулеметы. Матвеев стоял с пистолетом в конце эшелона, чтобы в случае опасности открыть огонь и дать возможность товарищам скрыться. Захватив столько оружия, сколько было возможно унести, подпольщики пошли открыто, не таясь, через пути. Навстречу двигался маневровый паровоз. Машинист, увидев эту грозную группу людей, от неожиданности затормозил, и подпольщики, прикрытые паровозом, благополучно скрылись в лесу…

Однажды к подпольщикам Шепетовки обратились шестнадцать польских рабочих, пригнанных немцами на городскую электростанцию. Рабочие попросили помочь уйти в лес, где формировалось польское соединение. Провести их поручили Вале. Темной ночью поляки собрались за бараками, и маленький мальчик повел их неприметными тропинками. Вышли за город, обошли степью Шепетовку-Вторую, пробрались лесочками к железнодорожному полотну. Поляки залегли, а Валя пополз вперед на разведку. Патруль оказался далеко, можно было переходить. В лесу, у старой ольхи, расщепленной молнией, их встретил связной. Это был Лагутенко, которому Горбатюк помог бежать с лесозавода. Валя видел его впервые. Поляки поблагодарили своего маленького проводника и скрылись в лесной чаще.

Дождавшись рассвета, Валя вышел на Славутское шоссе и направился домой.

Возле самого дома столкнулся с заплаканной Наташей Горбатюк.

— Ты чего ревешь?

— Побили… из-за тебя все! — еще сильнее разревелась Наташа.

— Из-за меня? — удивился Валя. — Кто бил?

— Немец… учитель… Ты велел ягоду рассыпать… Ну, помнишь, в лесу? А он избил. Говорит, я немецкой армии навредила… Не пойду больше учиться — и все!

* * *

Вскоре Валя еще раз увиделся со Степаном Лагутенко.

Однажды утром Диденко спросил:

— Валик, ты знаешь, где Блинда живет?

— А как же!

— Садись поешь, а потом отправляйся туда. Пойдете со Степаном на одно дело.

— С Лагутенко? А на какое?

— Там узнаешь.

На улице Щорса (при немцах улица называлась Металлургической, о чем свидетельствовала стрелка, поставленная на перекрестке) перед домом Антонины Блинды стояла телега, набитая соломой. Валя нажал щеколду низкой двери и через полутемную кухню направился в комнату. Переступив порог, он застыл от неожиданности: на диване сидели двое полицейских. Валя сорвался с места и кинулся к дверям, но не успел он взяться за щеколду, как на плечо легла тяжелая рука. «Ну, попался!.» — решил Валя. А полицейский легонько втолкнул Валю в комнату и весело спросил:

— Что, хлопчик, не признал меня?

— Ой, дядя Лагутенко, это вы?

— Как видишь, — ответил Лагутенко и обратился к сидевшему на диване: — Выходит, Миша, вид у нас по всей форме.

Валя ел глазами полицейского, которого Лагутенко назвал Мишей. Он догадался, что это и есть Михаил Петров, тот самый, о смелости и бесстрашии которого рассказывали легенды.

В двенадцать часов дня, когда у немцев начался перерыв (а они отличались своей пунктуальностью), Лагутенко, Петров и Валя вышли из дому и сели в телегу. Валю усадили на передке.

— Езжай к поликлинике! — скомандовал Петров.

Телега прогромыхала мимо сахарного завода, проехала около жандармерии, обогнула базар и въехала во двор поликлиники, где при немцах была открыта больница.

— Жди здесь! — приказал Лагутенко и вместе с Петровым скрылся в дверях.

Минут через десять они вышли, ведя под руки парнишку лет шестнадцати в серой больничной пижаме. Вслед за ними вышел еще один полицейский и в нерешительности остановился на крылечке. Парнишка стонал. По-видимому, каждый шаг причинял ему сильную боль. Но Лагутенко грубо подталкивая его и нарочито громко говорил:

— Иди, иди! Полечился — и будет! Теперь с тобой по-другому поговорят! Все жилы вымотают, подлец ты этакий!

Они усадили парнишку в телегу, уселись по обеим сторонам, и Лагутенко крикнул:

— В жандармерию!

Ничего не понимая, Валя тронул коней. Когда выехали из ворот, Лагутенко скомандовал:

— Сворачивай вправо!

Валя поехал по улице Ленина, в противоположную сторону от жандармерии. Позади остались школа, недостроенное здание техникума. У трансформаторной будки Лагутенко велел остановиться. Валя натянул вожжи и оглянулся. Парнишка был укрыт соломой. Лагутенко и Петров соскочили на землю.

— У трех дубов тебя встретят наши люди. Ну, трогай!

Долго дребезжала телега по булыжникам Славутского шоссе. А когда Валя свернул на ровную лесную дорогу, он услышал из-под соломы тихий стон. Валя остановил телегу и раскидал солому. Парнишка скорчился и держался за живот.

— Болит? — сочувственно спросил Валя.

— Такая дорога!.. Все раны… растрясло…

— Ты раненый? — удивился Валя. — А где тебя ранило? Ты сам-то откуда?

— Из Стриган… там нас… всех…

И парнишка, превозмогая боль, рассказал Вале историю, которая произошла с ним несколько месяцев назад, в конце зимы. В селе Стриганы организовалась группа мальчишек, недавних учеников Одухи. В нее входили Виталий Кмитюк, Коля Николайчук, Ваня Науменко и он, Шура Гипс. Ребята подстерегали и убивали солдат и полицаев, ходили на связь, во всем помогали взрослым подпольщикам. Поблизости от села находился карьер. Ребята решили взорвать экскаватор. Пришли ночью, полезли мину подкладывать, а там старик охранник спит. Как узнал, зачем ребята пришли (а он их всех по именам знал), накричал на них:

— Да вы, хлопцы, моей гибели желаете? Хрицы меня и сцапают: «Куда смотрел, старый хрыч?»

— А мы, дяденька, свяжем вас. И рот тряпкой заткнем.

— Ох, бисовы хлопцы! Ну вяжите!

Ребята связали старика, отвели далеко в сторону и взорвали экскаватор. Немцы не поверили показаниям охранника и начали его пытать. Старик не выдержал. К утру жандармы знали имена и фамилии всех ребят.

Мать Шуры пошла за водой и у самого порога столкнулась с жандармами. С испугу она выронила ведра. Шура проснулся, увидел в дверях жандарма, за ним второго. Он выхватил из-под подушки пистолет и дважды выстрелил. Оба жандарма упали. Шура соскочил с кровати и хотел бежать, но в комнату ввалились еще два жандарма. Они услышали выстрелы и поспешили на помощь. Один из жандармов набросился на Шуру, схватил за руку, пытался отобрать пистолет. Шура отчаянно сопротивлялся. Второй жандарм, улучив минуту, дважды выстрелил в Шуру. Мальчик потерял сознание. «Ну, этот готов!» — решили жандармы. Они оставили у дверей часового и пошли брать других ребят. А Шура тем временем пришел в себя. Напрягая силы, он пополз к окну, в одном нижнем белье выпрыгнул в сад, пробежал немного и упал в сугроб. Силы оставили его. Вскоре, переловив остальных, жандармы вернулись за трупом. Что за чудо?

Трупа нет, а окно распахнуто. Жандармы кинулись в сад и по кровавым следам нашли Шуру.

В жандармерии по-своему истолковали сопротивление Шуры: значит, этот мальчишка главарь и многое знает, если так отбивался. Надо его вылечить, а потом выпытать всю подноготную. Шуру Гипса отправили в Шепетовскую больницу и приставили к его палате полицейского.

— А другие? Что с ними сделали? — спросил Валя.

— Всех повесили… Ну, я им за всех отплачу! День и ночь стерегли, гады. А то бы и сам убежал.

…Обратно Валя шел пешком и всю дорогу думал о Шуре Гипсе: этот парень не даст фашистам спуску!

* * *

Грязь на базаре не успевала высыхать. За ночь слежится, затвердеет, а с утра сотни ног снова начинают месить и топтать ее. Толпа шевелится и гудит. Какие только сделки не совершаются здесь. В руках людей поношенные домашние вещи, завернутые в тряпицу продукты, табак, всякая утварь, мелочь. Каждый старается сбыть свое, не продешевить, обменять на еду. Толкаясь, люди пробираются сквозь толпу, иногда останавливаются, топчутся на месте, прицениваются, обмениваются, ударяют по рукам или расходятся и снова месят грязь.

Витя второй час болтался по базару. Он чувствовал, что в дырявый ботинок между пальцами ноги набилась липкая грязь. В кармане у Вити похрустывали деньги. Так много денег у него никогда не бывало. Конечно, это не его деньги. Их дал Диденко, и он же поручил Вите сходить на базар. Только непонятно, для чего ему потребовалось столько карманных фонариков, мыла, спичек, табаку? «Покупай, сколько можешь», — сказал Диденко. В мешочке у Вити лежало уже несколько коробков спичек, четыре пачки венгерских сигарет «Гуния», два куска хозяйственного мыла. Но достать лампочки, батарейки и карманные фонарики оказалось не таким простым и легким делом.

— Карманных фонариков нет? — в который раз спрашивал Витя.

— Чего? — переспрашивали одни.

Другие хмуро отвечали:

— Ворованным не торгуем.

К исходу дня Витя достал все-таки три новеньких немецких карманных фонарика. А один такой забавный! С передвижными стеклышками: белым, красным и зеленым. Сигнальный, для железнодорожников.

Толкаясь по базару, Витя заметил среди толпы Болеслава Ковалевского. В руках у него были новенькие ярко-желтые ботинки. Вите показалось, что он где-то уже видел эти ботинки. Вернувшись домой, Витя рассказал Вале о встрече с Болеславом.

— Так это же Сенькины ботинки! — вскричал Валя. — Сеня при мне их в мешок клал…

…Минуту назад Фриц Кениг сидел в нюрнбергском трактире своей матушки, добропорядочной фрау Кениг.

В низком, сводчатом, накуренном зале орали и галдели дружки Фрица, с которыми он сошелся еще в 1932 году. Конечно, они завидовали ему. Десять лет назад они были уже настоящими нацистами. В этом трактире они слушали крикливые речи Гитлера, рвавшегося к власти, горланили фашистские марши, устраивали пьяные оргии. Фрау Кениг сама подносила им пенящееся пиво. А Фриц в то время был зеленым юнцом лет двадцати. Они-то и заманили его в свою компанию. Бредовые планы мирового господства вскружили ему голову, Фриц стал ярым гитлеровцем. И вот, повезло же этому рыжему юнцу! Говорят, он отличился в России, сам Гитлер вызвал его в Берлин и наградил Железным крестом. В честь этого события он поит матушкиным пивом старых дружков. Хотя они и презирают этого счастливчика и выскочку, каждый лезет к нему чокаться и целоваться. Все-таки сам Гитлер отметил его! А Фрицу все равно, что они думают о нем. Льстивая хвала и поздравления приятно щекочут нервы. Вот и сейчас он встанет и… пробуждение возвратило обер-лейтенанта к действительности. После приятного сновидения эта действительность показалась серой и гнетущей. Но Фриц не стал предаваться размышлениям. Сбросив с себя одеяло, он опустил ноги в мягкие туфли, снял рубашку и вышел во двор.

Денщик вылил на Фрица ведро холодной воды. Он, фыркая, помылся, насухо докрасна растерся мохнатым полотенцем. Надев рубаху, сел в кресло, у которого наготове ожидал солдат-парикмахер. Чисто выбритый, надушенный и припудренный, Фриц выпил чашку ароматного черного кофе, оделся, натянул на ноги до блеска начищенные сапоги и, любуясь собой перед зеркалом, щеголевато надвинул фуражку. Еще раз придирчиво осмотрев себя, он направился в жандармерию.

Обер-лейтенант любил власть. Ему доставляло удовольствие видеть раболепную покорность подчиненных. Но сегодня он прошел мимо вытянувшихся солдат и офицеров, не обратив на них внимания. Его мысли были заняты другим. Ведь он до сих пор не выполнил приказа начальника гестапо города Старо-Константинов графа Дитриха об уничтожении шепетовского подполья. А граф Дитрих был человеком крутого нрава. Но разве можно обвинить его, Фрица Кенига, в мягкотелости? Сколько подозрительных людей он пытал лично! Их молчание и упорство выводили Кенига из себя, он терял самообладание, пускал в ход все методы пыток, мучительно истязал людей, но все безрезультатно!

Кениг вошел в кабинет и вызвал помощника для утреннего доклада…

В этот день Валя, Коля и Степа сидели в засаде на Славутском шоссе. По совету Диденко ребята две недели подряд в разных местах минировали эту оживленную трассу. На их минах подорвалось несколько автомашин с солдатами и продовольствием, цистерна с бензином. Но не всегда ребят ожидала удача. Как-то раз на мину наехал порожний грузовик, в другой раз — подвода с крестьянином из Стриган. Взрывной волной крестьянина отбросило далеко в сторону, и он отделался сильным ушибом. Но лошадь разнесло в клочья. Крестьянин стоял над ней и на чем свет стоит ругал немцев. Думал, что это их работа.

Узнав о случившемся, Диденко приказал прекратить минирование дороги. Тогда ребята решили устроить засаду, и как только на шоссе покажутся немецкие машины с боеприпасами или солдатами, закидать их гранатами.

В этот же день на рассвете в одно из соседних сел тайком пришла с ночной операции небольшая партизанская группа Михаила Петрова.

В состав группы входили в основном офицеры Советской Армии, бежавшие из фашистских лагерей. Это были такие же бесстрашные люди, как сам Михаил Петров. По ночам они нападали на превосходящие силы противника, взрывали мосты, минировали дороги. Днем партизаны тайком пробирались на хутора и скрывались у надежных людей. Но сегодня появление партизан было замечено старостой села, и предатель решил отличиться перед оккупантами. Таясь от людей, он вывел из конюшни коня, вскочил на него и поскакал в Шепетовку.

…Кениг рассеянно слушал доклад помощника. Конечно, и сегодня ничего утешительного. Ночью взорвали пути. Диверсантов взять не удалось… Вдруг в коридоре послышался шум.

— Что это? — недовольно поморщился Кениг.

Помощник выскочил в коридор и, вернувшись, доложил:

— Какой-то русский. Староста из села… с донесением.

— Пусть отправляется к Миллеру.

— Он хочет видеть лично вас. Говорит, что-то важное, о партизанах.

— Введите! — оживился Кениг.

Сопровождаемый переводчиком и двумя солдатами, в кабинет вошел пожилой крестьянин.

— Ваше благородие! Позвольте… — и староста, все время кланяясь, затараторил переводчику: — Скажи их благородию, у нас партизаны есть, и главный с ними, Михаил Петров. Сам выследил. У Степанченко на чердаке прячутся.

Кениг вскочил. «Сон в руку!» — пронеслось в голове.

— Взвод солдат! Машину! Едем! А этого посадить. Если врет — шкуру спущу.

И Кениг выбежал из кабинета. Спустя несколько минут со двора вылетела черная низкая открытая машина, вслед за ней устремились два грузовика с солдатами и полицаями.

…Третий час поджидали ребята стоящую добычу. Но как назло ничего подходящего. Вот проскакал в Шепетовку пожилой крестьянин, а вот из Шепетовки прошел приземистый широкий грузовик с лесом.

— Давайте хоть его взорвем! — предложил Коля. Ему начинало казаться, что из их затеи ничего не выйдет и они только зря теряют время.

— Гляди, гляди! — воскликнул вдруг Степа.

Валя выглянул из кустарника. По дороге со стороны Шепетовки неслась легковая машина в сопровождении двух грузовиков с солдатами. Валя озадаченно посмотрел на Колю и Степу. Их лица выражали нерешительность.

— Будем? — спросил Валя.

— Много их… Сцапают! — заявил Степа.

— Ложитесь, хлопцы, заметят нас! — отрывисто бросил Коля.

Ребята легли на землю и чуть раздвинули кусты, чтобы наблюдать за дорогой.

Машины все ближе и ближе…

Валя никак не мог решить, что делать. Очень не хотелось упускать такую возможность. А с другой стороны, было страшно. Смогут ли они, трое хлопцев, уложить несколькими гранатами столько солдат? Вдруг промахнутся? Ведь тогда не уйти от верной смерти.

Машины все ближе и ближе. Вот уже различимы лица людей. На заднем сиденье в легковом автомобиле в напряженной позе застыли три офицера. А впереди рядом с шофером… Так ведь это…

— Рыжий! — закричал Валя и, уже ничего не помня, ринулся вперед.

Степа и Коля инстинктивно бросились вслед за ним.

«Только бы не промахнуться, только бы не промахнуться!» — твердил про себя Валя. Сейчас он забыл обо всем на свете: и то, что солдат очень много, и то, что его могут схватить… Всем существом мальчика овладело одно-единственное, слепое, неодолимое желание: метнуть гранату, убить шефа жандармерии Кенига.

Машина неслась на предельной скорости. Стрелка спидометра дрожала на цифре сто. Глухо ревел мотор. Мощеное полотно дороги летело навстречу.

Обер-лейтенант Фриц Кениг, подавшись вперед всем корпусом, напряженно смотрел перед собой. Ему казалось, что машина идет слишком медленно. Время от времени он нетерпеливо поглядывал на шофера и коротко бросал:

— Скорее!

«Лишь бы успеть, не упустить, а там…» — и Кениг представлял себе, как он расправится с партизанами. Вдруг он заметил, как впереди на дорогу один за другим выскочили трое подростков. Они швырнули что-то и быстро скрылись в кустах. Все произошло мгновенно: завизжали тормоза, грохнули три ослепительных взрыва. Перед глазами Кенига поплыли желтые круги, и все погасло.

Не успев вовремя затормозить, грузовик наскочил на изуродованную, перевернутую набок легковую машину и проволок ее несколько метров по шоссе. Солдаты мгновенно высыпали на дорогу и застрочили по кустарникам.

Пальбу услышали на окраине города. У страха глаза велики — в городе поднялся переполох, еще усилившийся после того, как вернулись два грузовика с солдатами и полицаями.

Вскоре по городу поползли слухи. Одни говорили, что на фашистских солдат напал большой отряд, другие утверждали, что нападение совершили мальчишки, которых там же схватили и расстреляли.

Анна Никитична не находила себе места. Валя ушел еще утром, и до сих пор его нет. Пришла шумливая, встревоженная Анна Павловна.

— И вашего нету? Где они таскаются? Ой, господи, господи! Говорят, хлопцы какие-то стреляли. Может, наши? От них что угодно можно ожидать!

Прибежала мать Степы, растерянная Мария Кищук.

— Степа не приходил? А где Валя? Ну, конечно, вместе они! Этот дьявол меня в гроб сведет. И все дружки!

Анна Никитична не ответила. Сердцем матери они чувствовала, что Валя в опасности. Не зря люди про каких-то хлопцев говорят. Не иначе как это он, Валя, с дружками. Диденко тоже терялся в догадках, но как мог успокаивал ее. Он не хотел верить, что Валя, Коля и Степа пошли на такой отчаянный поступок, не посоветовавшись.

Стало темнеть. Витя зажег лампу и сел в уголке. Анна Никитична то плакала, то выбегала во двор. Диденко шагал по комнате из угла в угол. «Нет их. Значит, это правда. Схватили хлопцев. Погибли они!» — с горечью думал он.

Вдруг дверь распахнулась и в комнату ввалился Валя. Весь перепачканный, исцарапанный, довольный, с горящими глазами. Анна Никитична ни о чем не спросила. Она молча бросилась к сыну, обняла его и начала целовать. Валя пытался высвободиться из объятий матери. Ему не терпелось рассказать, как они забросали гранатами машину шефа жандармерии, как над ними свистели пули, а они ползли в кустарнике, удаляясь от Славутского шоссе, как бегом понеслись в село Плещин и рыбачили там на виду у всех, а вот сейчас вернулись в город с противоположной стороны — со стороны сахарного завода.

Диденко слушал Валю с нескрываемым волнением. А когда тот закончил рассказ, Степан Осипович придал лицу суровое выражение и сухо спросил:

— А кто вам разрешил устраивать засаду?

— Как? — с недоумением посмотрел на него Валя.

Его возбуждение как рукой сняло. Стало обидно.

Он был уверен, что Диденко похвалит их!..

— Кто вам разрешил, я спрашиваю? — еще строже спросил Диденко.

Валя притих, исподлобья поглядывая на Степана Осиповича.

Большие светлые глаза Анны Никитичны просили: «Не надо, Степан Осипович!.. Только не сейчас, не сегодня». Диденко понимающе мигнул ей. Он видел, что Валя готов расплакаться. С трудом сдерживая добрую улыбку, Степан Осипович подошел к нему.

— Если еще раз такое повторится… — Он шутя хлопнул мальчика по спине.

Валя поднял к Диденко сияющее лицо.

— А за шефа жандармерии — спасибо! — улыбаясь, сказал Диденко и крепко поцеловал мальчика.

Диверсия Вали и его друзей наделала много шуму по всей Каменец-Подольской области. Фашистские правители области были не на шутку встревожены. Подумать только, среди бела дня неизвестные осмелились совершить нападение на большую группу офицеров, жандармов и полицаев. Если не принять самых крайних мер, то, чего доброго, завтра такое же может произойти с каждым из них, правителей области. В тот же день в Шепетовку примчался начальник старо-константиновского гестапо граф Дитрих. Он решил лично заняться Шепетовкой. Убийство шефа жандармерии было чрезвычайным событием, и о нем надлежало непременно сообщить самому гаулейтеру Украины Эриху Коху. Это не предвещало ничего хорошего ни ему, графу Дитриху, ни гебитскомиссару Шепетовки Ворбсу. Кох, конечно, потребует немедленно найти преступников.

Граф с пристрастием допросил старосту, который продолжал клясться, что сам видел партизан, входивших к Степанченко. Схватили Степанченко. Тот, конечно, все отрицал. Тогда граф приказал повесить обоих: и старосту и Степанченко.

Из Славуты и Изяслава были срочно вызваны отряды карателей. Они окружили Славутский лес и натолкнулись на какой-то большой отряд вооруженных людей. В лесу завязался бой, длившийся двое суток. И только когда смолкла перестрелка, выяснилось, что каратели уничтожили не партизан, а шайку бандеровцев.

Всюду по первому подозрению начали хватать заложников.

А через несколько недель граф Дитрих спешно докладывал гаулейтеру о крупной победе: он нанес удар в самое сердце партизанского подполья.

Случилось это так.

Воодушевленные примером шепетовчан, славутские подпольщики задумали убить фельдфебеля шуцманшафта комиссара славутской районной полиции Косовича.

Жила в Славуте молодая красивая девушка Люба Цыганкова. Она была знакома со многими подпольщиками. За Любой ухаживал Косович. Подпольщики уговорили ее устроить именины. Хочется, мол, выпить, спеть, поплясать. Люба пригласила и Косовича. Недавнее убийство Кенига не выходило у Косовича из головы. Он жил в постоянном страхе. Как говорится, пуганая ворона куста боится. Прежде чем идти к Любе, Косович приказал полицейским оцепить ее дом. В назначенный час двое подпольщиков вошли в темный двор и напоролись на засаду. Завязалась перестрелка, но нашим удалось скрыться. Косович устроил повальную облаву. Арестовали всех подозрительных. В их числе оказался и доктор Михайлов. Одухи в Славуте не было: он увел в лес группу военнопленных, бежавших из лагеря, а с ними и Станислава Шверенберга.

На первом же допросе Люба Цыганкова призналась, что именины предложили устроить Михайлов и Одуха.

Михайлова перевели в Шепетовку. Опытный следователь, граф сразу определил, что перед ним не рядовой подпольщик. Не случайно многие арестованные знали его имя. Михайлова не били и не пытали. Граф был с ним вежлив и обходителен. Он предлагал чистосердечно признаться и назвать сообщников. Взамен обещал свободу и частную клинику во Львове. Михайлов держался спокойно, уверенно. От сделки отказался.

— Покорно благодарю вас, граф, — с усмешкой ответил он. — Я не привык торговать своей совестью.

Собственно, другого ответа граф и не ждал. Его всегда бесили упорство и фанатизм советских людей. Но сейчас он сдержался. В его руках нить ко всей организации. Надо размотать ее умело и осторожно. И граф пошел на хитрость. Он приказал устроить в Славуте засаду и вернуть туда Михайлова в сопровождении незначительной охраны. Подпольщики, конечно, не упустят удачного момента, захотят освободить Михайлова. И сами попадутся в ловушку!

Расчет графа оказался верным. Как только Михайлова привезли в Славуту и посадили в общий барак шуцманшафта, срочно собрался подпольный комитет. Одуха разработал план побега Михайлова.

Одуха смело отправился в охранку тюремного барака, зашел в комнату коменданта, прикрыл за собой дверь. Расстегнув плащ, вытащил из-за пояса гранату и пистолет. Открывшись коменданту, что он подпольщик, потребовал помочь устроить Михайлову побег. Пригрозил, что, если комендант откажется или выдаст, подпольщики уничтожат его. Комендант, заикаясь со страху, поклялся, что ничего не может сделать. И рассказал Одухе о засаде.

— Мы для отвода глаз дежурим. Кругом немцы сидят, с пулеметами. День и ночь следят за бараком. Вас ждут.

Одуха понял, что Михайлова спасти невозможно…

Граф терпеливо ждал. Два дня, три дня, четыре. Убедившись, что подпольщики не клюнули на его приманку, затребовал Михайлова в Шепетовку. На этот раз он не был обходителен. Однако ни пытки, ни побои ничего не дали: Михайлов гордо молчал.

Второго августа избитого, окровавленного Михайлова привезли под усиленным конвоем в Славуту и повесили на дереве перед больницей. Труп висел несколько дней. Потом его зарыли в мусорной яме… Там теперь посажены цветы, поставлен памятник. Доброе имя верного сына партии и народа Федора Михайловича Михайлова живет в сердцах людей…

Но и тогда, зарыв обезображенный труп в мусорной яме, немцы не могли убить его имени.

После казни доктора Михайлова Антон Захарович Одуха ушел в лес. А в Стриганах, в его пустом доме, несколько дней сидели полицейские. Одуха так и не пришел. По всей Славуте расклеили объявление гестапо. Тому, кто укажет местопребывание Одухи, «стриганского бандита», как говорилось в объявлении, гестапо обещало вознаграждение в двадцать пять тысяч оккупационных марок. Выцвели, пожелтели от дождя и солнца листки объявлений, но за вознаграждением никто так и не явился.

В лесу Одуха собрал воедино маленькие группы военнопленных, бежавших из концлагерей, и подпольщиков, ушедших из Шепетовки, Славуты и окрестных сел. Группа Одухи расположилась лагерем под селом Хоровиця. 18 августа он отправил на связь с Большой землей несколько человек, в том числе Станислава Шверенберга. Дожидаясь их возвращения, группа Одухи готовилась к предстоящим схваткам. В конце октября вернулись связные. Они дошли до Полесской области Белоруссии. Там, в селе Бобрик, виделись с представителем партизанского командования — секретарем подпольного Каменец-Подольского обкома партии Степаном Антоновичем Олексенко.

Командование поставило перед группой Одухи задачу — проводить военную разведку и диверсии на дорогах Шепетовского узла и создать на территории Каменец-Подольской области партизанский отряд. На помощь Одухе пришел опытный партизан-коммунист Иван Васильевич Кузовков. К тому времени в группе насчитывалось свыше восьмидесяти человек. В середине декабря их разбили на отделения и взводы, создали штаб. Командиром отряда стал Одуха, начальником штаба — Кузовков. В тот же день состоялось партийное собрание, избрали парторга. Собрание решило присвоить отряду имя Федора Михайловича Михайлова.

Спустя несколько дней группа партизан отряда имени Михайлова отправилась на первое задание. Одуха, Кузовков, Петров, Шверенберг и другие, всего двенадцать человек, неожиданно ворвались в город Аннополь, перебили небольшой отряд солдат и полицейских, подожгли спиртозавод и тысячу тонн спирта, предназначенного для вывоза в Германию, захватили ручной пулемет, винтовки и пистолеты.

Обеспокоенный участившимися случаями налетов и убийств фашистских солдат и полицаев, гебитскомиссар Шепетовки Ворбс издал специальный приказ: всем немецким военнослужащим и полицаям, отправлявшимся по служебным обязанностям из городов и райцентров в села, разрешалось находиться там только до двух часов дня, после чего надлежало возвращаться обратно.

Партизаны в шутку говорили, что теперь с двух часов дня начиналось их «партизанское время».

Неуловимый отряд имени Михайлова шел по стонущей украинской земле, по лесам Каменец-Подольской области, карая оккупантов и предателей, вселяя веру и надежду в наших людей.

А в Шепетовке примерно в эти же дни, в середине декабря 1942 года, произошло незначительное на первый взгляд событие.

Как-то прибежал к Горбатюку Павлюк и взволнованно сообщил:

— Неймана арестовали!

Горбатюк побледнел. Словно он предвидел, предчувствовал, что этот арест принесет шепетовскому подполью большие неприятности.

Обрусевший немец Нейман был начальником уголовного розыска Славуты. В начале войны он эвакуировался в Киев, а когда немцы заняли Киев, приехал в Шепетовку. Здесь у родителей находилась его жена с сыном. Вскоре после приезда Неймана его тестя, члена партии, работавшего на лесозаводе, арестовали и расстреляли. Нейман опасался дальше оставаться в его доме.

Каким-то образом ему удалось познакомиться с Лагутенко. По его просьбе Горбатюк и устроил Неймана на 603-й лесосклад, находившийся в Климентовичах.

Остап Андреевич Горбатюк умел разбираться в людях. Достаточно было одной встречи с человеком, одной недолгой беседы с ним, чтобы понять, чем тот дышит, чтобы широко, доверчиво распахнуть перед ним свою душу или навсегда наглухо закрыть ее.

Побеседовав с Нейманом, Горбатюк понял, что это человек трусливый, неустойчивый, отнесся к нему настороженно и решил к подпольной работе не привлекать.

Нейман и не рвался к ней. Судя по всему, он думал только о личной безопасности. Дальний лесосклад как нельзя лучше устраивал его. Он поселился там с женой.

Однажды, хватив лишнего, Нейман вздумал поохотиться. Его арестовали, отобрали старенькое охотничье ружье, оштрафовали и выпустили. Потом, что ни день, стали вызывать в жандармерию. Возвращался Нейман хмурым, задумчивым; ушел в себя, запил. Только однажды во хмелю обронил фразу: «Пропала моя жизнь!»

Первого января 1943 года Константина Неймана назначили начальником криминальной полиции.

Подпольщики притаились. Нейман знал многих шепетовчан, и достаточно было малейшего подозрения, чтобы они были арестованы. Несколько человек ушли в лес к партизанам.

Горбатюк остался — о его подпольной работе Нейман не знал, и все же Остап Андреевич вел себя осторожно, был готов ко всему.

Так начался 1943 год. В городе тайком заговорили о крупном поражении немцев под Сталинградом. Через партизан подпольщики получили подробные сообщения о Сталинградской битве, размножили их и распространили среди населения. По всему чувствовался перелом в ходе войны. Мимо Шепетовки еще проносились эшелоны с танками, боеприпасами, солдатами и газетка «Нова Шепетивщина» продолжала хвастливо трубить о победах германской армии, но у гитлеровцев уже не было прежней уверенности в себе: слишком велики были потери на фронте, слишком неспокойно стало в тылу.

С наступлением весны подпольщики еще больше оживились. Успешное наступление, начатое Советской Армией под Сталинградом, всколыхнуло весь город, прибавило людям силы. Даже наиболее осторожные шепетовчане перестали верить теперь в мифическую «непобедимость» гитлеровской армии. Люди все чаще открыто выражали протест против действий немецких властей, саботировали их мероприятия. Подпольщики воспользовались этим, чтобы усилить среди населения агитационную работу.

— Чем больше людей поймет необходимость борьбы с фашистами, — говорил Горбатюк, — тем лучше для нас. Мы должны добиться того, чтобы не только группа подпольщиков, но и весь народ боролся с врагами.

Много хлопот было у Вали и его дружков в эти весенние дни сорок третьего года. Забравшись к Степе на чердак, они ночи напролет просиживали там, переписывая от руки текст листовок, составленных Горбатюком и Диденко.

А едва начиналось утро, ребята весь день шныряли по городу, ненадолго забегая домой наспех перекусить. Сколько ловкости, хитрости и осторожности требовалось от них, чтобы под носом у полицаев и солдат расклеивать листовки, рассовывать их по карманам прохожих, подбрасывать в людных местах!

Валя вел себя очень осторожно и удерживал ребят от излишней горячности. Самовольное нападение на шефа жандармерии не прошло для них безнаказанным. Ребят вызвали на заседание подпольного комитета и крепко отчитали. Их строго предупредили, что за малейшие самовольные действия исключат из организации.

Шли дни за днями. Наступило лето.

…Хороши в Шепетовке летние вечера! Небо синее, синее, бархатное, усеянное блестками множества ярких звезд. Теплый воздух напоен ароматом трав и цветов. Раньше в такие вечера у калиток собирались парни и девушки, в потемках звонко рассыпался смех, где-то слышались переливы гармони и на улицах допоздна не умолкали то задорные и веселые, то протяжные и грустные песни.

А сейчас тихо. Изредка за калиткой протопают кованые сапоги жандармов. Мальчики провожают глазами их темные фигуры, тускло поблескивающие штыки и нетерпеливо просят:

— Ну дальше, Валик, дальше!

И Валя продолжал рассказывать. Коля и Степа тоже читали «Как закалялась сталь». Но Валя пересказывает содержание книги с такими неожиданными, не замеченными ребятами подробностями, будто все описанное в ней произошло с ним самим…

Ребята сидели в глубине сада, перед домом Люси Галицкой. Из окна на густой кустарник падал косой сноп света. Там, в комнате, на столе расставлена небогатая закуска, бутылка самогона, стаканы с недопитым чаем. Вертится, визжит пластинка на патефоне. Посмотрит кто-нибудь со стороны и подумает, что люди собрались на вечеринку. А на самом деле…

Сегодня утром Павлюк заглянул к Горбатюку, к Труханам, вызвал Диденко и сообщил, что вечером у Люси будет гость из леса. Этим гостем оказался Станислав Шверенберг. Одуха прислал его с заданием. О многом переговорили шепетовские подпольщики в этот тихий летний вечер. Наметили также очередную крупную диверсию: поджог продовольственного склада шепетовского гарнизона, находящегося на окраине города, на Подольской улице. Наблюдение за складом вела Люся. По ее подсчетам, в складе хранилось не меньше тысячи тонн продовольствия. Склад надежно охранялся. Поджечь его не просто. Но Горбатюк сказал:

— Спалить можно. Только что ж зря палить, если в лесу партизанам продукты требуются. Надо увезти сколько сумеем, а потом петуха пустить. Ты, Степан, подготовь все, чтоб чин чином было. Уточни, какая там охрана, где часовые стоят, когда сменяются. Будешь готов — потолкуем вместе.

В тот же вечер определили участников операции. Старшим — Степан Диденко, с ним идут боевая, смелая девушка комсомолка Лена, подруга Жени Науменко, у которой изредка собирались подпольщики, и трое ребят с улицы Ворошилова — Валя, Степа и Коля.

Диденко начал подготовку. При помощи своего человека, грузчика, он установил план расположения складов, все ходы и выходы, количество охраны. По его поручению Витя и Борис Федорович несколько дней вели наблюдение, чтобы уточнить, когда сменяется караул. Постепенно рождался план операции. В этом плане было предусмотрено все до мелочей. План, разработанный Степаном Диденко, придирчиво обсуждали на заседании подпольного комитета.

Приближался назначенный день. Однако незадолго до него непредвиденные обстоятельства вынудили перенести операцию.

Степа Кищук каким-то образом разузнал, что в соседнем селе в речке затоплено оружие. Немедленно вызвал к сараю Колю.

— Может, там пулеметы ржавеют. Вытащим все, потом как-нибудь в лес, к партизанам… А?

И мальчики ушли. Обеспокоенная мать Степы кинулась к сотскому.

— Нет моих сил больше! Неделю домой не приходит мальчишка! И где его, окаянного, носит!

Усатенко спокойно дожевал ломоть хлеба с салом и переспросил:

— Неделю, говоришь? Надо заявить господину Нейману.

Кищук испуганно посмотрела на Усатенко. Она пожалела о своем приходе. Однако было поздно. Едва только ребята вернулись, Степу забрали полицейские.

— Где был, говори! — набросился на него полицейский надзиратель.

— В село ходил… — хмуро пробурчал Степа.

— В село? Врешь, к партизанам, в лес ходил!

— Какие партизаны? Говорю, в село ходил. Продуктов себе добывать. Мама не кормит…

Полицейский набросился на Степу с кулаками. Бил больно, долго, в лицо.

— Врешь! Говори, где был, где партизаны, где?

Степа хмуро молчал. Ничего не добившись, Степу отпустили.

Узнав о случившемся, Горбатюк решил отправить Степу, а заодно и Колю в лес, к партизанам. Раз у полиции зародилось подозрение, она будет следить за каждым шагом, и ребята уже ничего не смогут сделать в городе, только наведут полицию на след остальных.

…С лесозавода вышла грузовая машина и, выехав из города, направилась на север, в сторону Майдан-Виллы. В кузове машины стояли двое грузчиков, Коля и Степа.

Час спустя растерянный шофер сидел в кабинете директора лесозавода Горбатюка и рассказывал прибывшему сюда начальнику криминальной полиции Константину Нейману:

— Только отъехали от города верст двадцать, машину остановил немецкий сержант. «Давай, — говорит, — удостоверение и пропуск». Я подал. Вдруг из кузова выпрыгнули двое парней и тикать в лес. Сержант выхватил пистолет и стал стрелять в них. Обоих уложил. Наповал. Как упали, так и остались лежать. У меня поджилки затряслись. А он и глазом не моргнул. Придрался к пропуску, приказал возвращаться в Шепетовку… Ну, я газанул от греха подальше. В который раз езжу и ничего, — бубнил обескураженный шофер. — А этому сержанту — печать неразборчива!

— Говоришь, высокий, светловолосый, голубоглазый? — спросил Нейман.

— Так они ж все на один лад, — в сердцах выпалил шофер.

«Так, так… Приметы сходятся. Значит, он здесь», — подумал Нейман и испытующего посмотрел на Горба-тюка.

Горбатюк выдержал его взгляд.

— Ну-ка, поедем, — бросил Нейман шоферу.

В тот же день в городе стало известно об этом случае. Валя не находил себе места, не мог поверить, что его дружки убиты.

К вечеру начался дождь. К Котикам прибежали Анна Павловна Трухан и мать Степы. Анна Павловна громко плакала, утирала мокрое лицо и все повторяла:

— Мой-то Колька убит!

Мария Кищук, доведенная до отчаяния тяжелой жизнью и горем, свалившимся на нее, сердито говорила Анне Никитичне:

— И все ваш стервец! Не смотри, что мал, зато удал! Это он моего Степку на разные дела подбивал. А сам в стороне остался…

Валя, нахмурившись, исподлобья смотрел на Марию Кищук. Анна Никитична спокойно ответила ей:

— Зачем вы так?.. Они ведь друзьями были… Разве Валик мог?.. Да он и не видел их сегодня.

Но куда девались трупы? Говорят, Нейман ездил на место происшествия, но никого там не оказалось. Витя предположил, что их похоронили партизаны…

Как странно барабанит дождь! Будто человек стучит в окно — настойчиво, требовательно. Валя оглянулся. К темному окну белым пятачком прижался чей-то нос. Валя приблизился и разглядел Колькино лицо. Он быстро распахнул окно и удивленно, радостно прошептал:

— Колька! Живой! Влезай скорей!

Промокший до ниточки Коля махнул через подоконник. На полу сразу натекла лужа. Вслед за Колей из темноты вынырнул Степа. Проснулся Витя и, не веря своим глазам, смотрел на «покойников». Анна Никитична захлопотала, дала ребятам переодеться.

Степа спокойно, не торопясь, рассказывал:

— То Станислав Шверенберг стрелял. Нарочно. Горбатюк так велел, чтоб полицию спутать. А как машина повернула, мы убежали в лес. Там связной ждал. Пришли мы, а его уже нет. Блуждали долго, пока до условленного места добрались. А он, видно, не дождался, ушел. Ну, мы и вернулись…

О неудаче Степы и Коли Валя сообщил Горбатюку и Анне Павловне. Горбатюк приказал дождаться удобного случая, когда можно будет отправить их в лес. А пока ребята скрывались у Котиков. Никому в голову не пришло бы искать их здесь, под боком у хундерфюреров. Никому, кроме Тимохи Радчука. Ходит, присматривается, прислушивается. Улучив минуту, он неожиданно ввалился к Котикам. Коля успел незаметно юркнуть под стол. Тимоха схватил Степу за ухо.

— Ах, вот ты где, сатана! Явился с того света! А по тебе, покойничку, Кищучка все очи проплакала. Жив, стервец! Почему домой не идешь? Где дружок твой?

— Колю убили. А я боялся домой идти. А то скажут, я убил его.

— Мы знаем, кто убил… Господин Нейман все знает! А ну, ступай домой! — закончил Тимоха Радчук и дал Степе увесистый подзатыльник.

Степа вернулся домой. Мать не могла нарадоваться, старалась быть ласковой. Степа притих, никуда не ходил. В душе он дал себе слово при первой же возможности убежать в лес.

Коля ушел от Котиков к Павлюку, а оттуда с новой группой бежавших военнопленных его отправили в лес к партизанам.

Тем временем наступил назначенный для диверсии день.

Утром Степина мать понесла белье немецкому офицеру. Когда вернулась, Степы уже не было дома. На столе лежала записка: «Мама, я ушел к нашим. Не сердись. Так надо. Степа». Долго плакала Мария Кищук над этим клочком бумаги. А Степа, подхватив бездействующий пистолет (еще месяц назад Диденко отобрал у ребят все оружие), забежал за Валей, и они отправились в лес, к месту встречи.

…Перед закатом на пустынном Судилковском шоссе появилась небольшая группа людей. Впереди широко шагал немецкий офицер, в котором нетрудно было узнать Степана Диденко. Рядом с ним Лена — миловидная черноглазая девушка с каштановыми волнистыми волосами. За Диденко и Леной едва поспевали двое ребят в залатанных штанах и выцветших рубахах — Степа Кищук и Валя Котик.

Сзади быстро приближалась грузовая крытая машина. Она поравнялась с партизанами и резко затормозила. Диденко сел рядом с водителем, остальные мигом забрались в кузов, и машина тронулась. Нажимая на педаль газа, шофер понесся в сторону города.

Начальник караула, плотный ефрейтор с добродушным круглым лицом, только что сменил часовых складских помещений и вернулся в свой кабинет. Он снял пилотку, вытащил из кармана носовой платок и, стирая с лица капельки пота, покачал головой. «Доннер-веттер, ну и дыра! Зимой сугробы, а летом нечем дышать!» Выдвинув ящик стола, ефрейтор достал шелковую, расшитую украинским узором кофточку и белые босоножки, начал любоваться ими. На его лоснящемся лице появилась широкая, довольная улыбка. «Эльза обрадуется подарку. Две недели ничего не посылаю. А что мне стоят эти тряпки?..»

На улице послышался шум мотора. Ефрейтор выглянул в окно и увидел грузовую машину, остановившуюся у ворот. Из машины вышел офицер и уверенно направился к караульному помещению. Ефрейтор не успел убрать подарки, приготовленные для Эльзы. Офицер вошел в комнату, навел пистолет и по-русски скомандовал:

— Руки вверх!

— Руки вверх! — властно крикнул в эту же минуту в соседней комнате Валя, вскинув автомат.

Солдаты, опешившие от неожиданности, вскочили с мест и послушно подняли руки. Лена, Степа и Валя быстро сняли с козел автоматы и ружья.

Обезоруженный ефрейтор испуганно смотрел на дуло пистолета. Он заискивающе улыбнулся, предложил Диденко взять шелковую кофточку и босоножки и очень удивился, когда «господин офицер» отказался. В комнату ввалился возмущенный человек в штатском, подталкиваемый Валей.

— Иди, иди, подлюга!

— Мальчишка! Как ты смеешь! Да ты знаешь, кто я?

И осекся. Это был русский, служивший у немцев переводчиком. Диденко приказал ему:

— Скажи ефрейтору, пойдет со мной караул снимать. Станет шуметь — пристрелю.

Ефрейтор заерзал и закивал: «Яволь! Яволь!»

Все произошло быстро, без заминки. Диденко снял одного за другим часовых. Всех солдат, ефрейтора и переводчика заперли в бараке караульного помещения. Партизаны распахнули двери складов, погрузили в машину оружие, ящики с маслом, сыром, консервами, водкой, мешки с сахаром. Остальное облили спиртом, заложили термитные шашки. Раздался условный свист — все собрались у машины. Диденко забежал в караулку и соврал переводчику:

— Барак заминирован. Тронете дверь — взлетите на воздух!

Он знал, что немцы не рискнут выходить.

Диденко чиркнул спичкой, зажег бикфордов шнур, сел в кабину, и машина рванулась с места. Не зажигая фар, она устремилась по направлению к Красноселкам. Когда пламя охватило склады, машина была далеко.

Пожарник, дежуривший в этот вечер на пожарной каланче, сразу заметил огонь. Но тревоги не поднял.

Он с наслаждением любовался тем, как все ярче разгорается пламя. И только когда оно забушевало с яростной силой, пожарник зазвонил в колокол…

А машина неслась в темноте. Свернула на Старо-Константиновскую дорогу, потом на Славутское шоссе и въехала в лес. Здесь ее ожидали несколько партизан, посланных Одухой. Машину разгрузили, завели далеко в сторону, облили бензином и подожгли. Часть продуктов закопали, другую забрали с собой, к Одухе. Степа уходил с партизанами. Он крепко жал Вале руку и, взволнованный, не знал, что сказать.

— Ну, ты смотри там… осторожнее…

— Ладно!.. — тряхнул головой Валя.

На рассвете Степан Диденко и Валя кружным путем вернулись в город. На базаре, в каждом доме, у колонок только и было разговоров о ночном пожаре.

Но не прошло и недели, как в городе заговорили о другом.

…Поздним вечером Степан Диденко, запыхавшись, прибежал к Люсе Галицкой. На нем был красивый коричневый костюм и серая фетровая шляпа.

— Быстро переодеться! — кинул он Люсе.

Мать Люси принесла ему старую одежду мужа. Диденко прошел в спальню и переоделся:

— Ну, мамаша, сегодня веселая ночь будет!

Он подошел к окну и засмотрелся на город. Черный, тихий, тускло освещенный город, казалось, притаился и чего-то ждал.

Диденко часто поглядывал на часы.

Как медленно движутся стрелки!

— Закурить бы, что ли! — Курил он только в минуты сильного волнения. — Ну, пора, сейчас начнется.

Он напряженно смотрел в темноту. Люся и ее мать подошли к другому окну. И вдруг в районе станции, за депо, гулко треснуло и в черное небо взвился огромный столб яркого пламени, окутанный облаком дыма. С каждой секундой пламя росло, ширилось.

— Нефтебаза? — предположила Люся.

— Ага! — отозвался довольный Диденко.

В городе стало светло как днем. Отчетливо вырисовывались дома и деревья. На стеклах окон весело заиграли блики. Завыли пожарные машины. Перепуганные немцы в одном нижнем белье выскочили из казарм.

Пытаясь оправдаться, один из солдат, охранявших нефтебазу, клялся, что сам видел, как к нефтебазе подъехали несколько человек на мотоциклах, обстреляли цистерны бронебойными пулями и скрылись.

Пожар утих только к утру…

С тех пор как немцы назначили Константина Неймана начальником криминальной полиции, прошло более полугода. Подпольщики ни на один день не переставали следить за ним.

Поведение Неймана по-прежнему не вызывало беспокойства, но это и настораживало Горбатюка. До сих пор Нейман занимался только мелкими, чисто уголовными делами. А ведь он, старый работник уголовного розыска, хорошо знавший многих шепетовчан, был способен на большее, мог сослужить гитлеровцам хорошую службу, помочь им раскрыть подполье.

Но Нейман не делал этого. И Горбатюк хорошо понимал его поведение. Трусливый по натуре, Нейман хотел только одного: спокойно переждать войну, уцелеть, сохранить свою жизнь. Он хорошо понимал, что немцы пришли на время и не за горами день, когда вернутся наши. Поэтому Нейман решил пойти на хитрость, вести опасную игру.

Чтобы завоевать доверие и расположение шефа жандармерии, он делал вид, будто преданно работает на своих хозяев: время от времени расследовал пустяковые дела и докладывал о них, как о крупной победе. Видя его старание и рвение, начальство, казалось, было довольно им. «И волки сыты, и овцы целы», — думал Нейман.

Несколько раз в его руках оказывались нити, за которые стоило только потянуть, чтоб напасть на след подполья. Но он умышленно прекращал дознание, надеясь этим смягчить свою участь, когда его призовут к ответу. Так и жил Нейман, оттягивая время.

Но подобная игра не могла продолжаться долго. Шеф жандармерии с каждым днем становился все более требовательным и придирчивым. А вскоре стал открыто выражать недовольство.

…Нейман навытяжку стоял перед шефом жандармерии и выслушивал выговор:

— В городе не прекращаются поджоги, грабежи, убийства! Бандиты разгуливают на свободе! А вы? Бездельничаете?

— Господин начальник, я, кажется…

— Знаю, знаю, стараетесь. Но не вижу результатов. Имейте в виду, я не потерплю обмана. Если вы на деле не докажете своей преданности великой Германии, то… — Шеф жандармерии провел ладонью по горлу. — Мне нужны партизаны, подпольщики! Понятно?

И Нейман решил пойти на предательство, лишь бы остаться живым.

Совпадение примет сержанта, задержавшего на дороге машину лесосклада, с приметами дезертировавшего солдата Шверенберга еще тогда насторожило Неймана. Однако, верный своему принципу, он не стал заниматься дальнейшим расследованием. Сейчас Нейман проклинал себя за то, что упустил такую прекрасную возможность завоевать доверие шефа. «Ничего, еще не поздно!» — успокаивал себя Нейман. Он не сомневался, что Шверенберг связан с подпольщиками, что у него в городе есть надежное укрытие. Но где оно, кто друзья? Надо прощупать всех мало-мальски подозрительных.

И Нейман начал действовать. С ведома жандармерии он допросил Люсю Галицкую, ее мать, тетю и старуху бабушку. Дом обыскали, забрали все вещи. Ни допрос, ни обыск никаких результатов не дали. Галицких три месяца продержали в тюрьме, потом отправили в концентрационный лагерь. Оттуда был только один путь — в Майданек.

Когда Горбатюк и Диденко узнали о допросе и аресте Галицких, Горбатюк задумался и сказал:

— Этого следовало ожидать. Теперь он нам опасен!

Через несколько дней Диденко встретился на явочной квартире с Женей Науменко. Она шепотом сообщила:

— Твои приметы стали известны. Фамилии не знают. По имени кличут: «Стенка-косой». Вчера Нейман описывал тебя новому агенту жандармерии. Специально прибыл. Черненький, с тонкими усиками. Гебитскомиссар Ворбс подписал приказ: вознаграждение за тебя двадцать пять тысяч установили…

— Мало, — пошутил Диденко.

Женя подала Степану новый паспорт.

— Возьми, пригодится.

— Спасибо, Женя.

Было ясно, что Нейман все ближе подбирается к сердцу подполья.

Вскоре на подпольщиков обрушился еще один удар: арестовали официантку Лену. Подпольная организация поручила ей взорвать офицерский ресторан. Вечером, когда в набитом до отказа, прокуренном зале развлекалось офицерьё, Лена незаметно положила в тумбочку с посудой мину с заведенным механизмом и поспешила уйти. Но у самого выхода путь ей преградили трое подвыпивших офицеров и, не давая пройти, стали рассыпаться в комплиментах. Лена никак не могла отделаться от них и с ужасом смотрела на стенные часы. Вот, вот сейчас…

Оглушительный взрыв разнес помещение, рухнул потолок. Взрывной волной Лену выбросило на улицу. Она отделалась незначительными ушибами.

Полиция задержала весь обслуживающий персонал ресторана. Начались допросы и пытки. Зная о том, что Лена общалась с Диденко, Нейман допрашивал ее с пристрастием. Но Лена отказалась отвечать.

Шеф жандармерии вызвал Неймана:

— Заговорила?

— Молчит!

— Привести!

Привели Лену, избитую до синяков, в разорванной кофте.

— О фрейлейн, битте, садитесь! — предупредительно подошел к ней шеф. — Как с вами грубо обошлись! Поверьте, я ничего не знал. Я бы ни в коем случае…

Шеф сел за стол. Лена с тоской смотрела на графин.

— Воды? — спросил шеф, но взял не графин, а пачку сигарет. — Сигареттен? — предложил он Лене.

Она покачала головой. Шеф закурил сам и продолжал:

— Поверьте, я ваш доброжелатель. Вы такая молодая, у вас вся жизнь впереди. Кто вам дал взрывчатка? Кто есть ваши главари?

Лена тоскливо посмотрела на графин. Шеф наполнил стакан и, держа его перед лицом Лены, торопливо сказал:

— Говорите, и вы получите все — воды, много воды и много денег.

— Хорошо… — слабо ответила Лена. Казалось, сейчас она потеряет сознание. — Скажу… потом… не могу… отдохнуть…

Шеф, уверенный, что ему удалось уломать Лену, решил до конца играть в «гуманность». Он протянул ей стакан, и она большими глотками осушила его.

— Хорошо… Вы будете спать. Два часа. Потом вы будете все говорить…

Лену увели в камеру. Она легла на нары и погрузилась то ли в сон, то ли в беспамятство.

— Лена, Леночка!.. — послышался ей знакомый голос.

Лена открыла глаза и увидела над собой плачущую Женю. Гриша Матвеев, дежуривший в коридоре, тайком впустил ее сюда.

— Лена, родненькая… — стоя на коленях перед нарами, плакала Женя.

— Не надо… Сколько их… там?

— В ресторане? Девять насмерть, четырнадцать ранено.

— Мало… — с досадой произнесла Лена. — Опять будут… сапогами… — И вдруг, собрав остаток сил, она приподнялась, взяла Женю за плечи и заговорила горячо, торопливо: — Женя… Яд… Дай мне яд… Он в кофте был…

Женя в ужасе отпрянула.

— Ой, что ты! Что ты! Отравить тебя?

— Помоги, Женечка! — настойчиво молила Лена. — Больно… Все равно замучают. Лучше сразу…

Женя в оцепенении вытащила порошок и держала его в руке:

— Как же так… своими руками…

Лена взяла порошок, высыпала его на язык и легла на спину.

— Ой, Леночка! — в ужасе воскликнула Женя.

— Заигрывала с солдатней. Стыдно было людям в глаза смотреть, — спокойно и тихо заговорила Лена. — О нас в городе такое говорят… Обидно было…

— Пусть их говорят! Вот победим, тогда узнают правду, — успокоила ее Женя.

— Скажи всем… И Степе скажи… После войны, когда вы… — Голова Лены скатилась набок…

Рассказывая об этом подпольщикам, Женя плакала навзрыд. Горбатюк, Диденко и все остальные тяжело переживали случившееся.

С арестом Галицких и гибелью Лены подпольщики лишились двух явочных квартир. Надо было искать новые.

В лечебнице сахарного завода служила знакомая Степану санитарка. Муж ее был часовым мастером, содержал свою мастерскую. Супруги жили в тихом районе. Люди как будто свои, надежные. «А что, если у них? — подумал Степан Диденко. — Часовая мастерская не привлечет внимания». И он сказал санитарке, что зайдет к ним в гости. Но прежде чем пойти самому, послал Валю разведать, все ли спокойно.

Дожидаясь возвращения Вали, Диденко сидел с Анной Никитичной.

— А потом приснилось, — рассказывала она Степану, — что вы с Валиком речку переплывали. Валик мой утонул, а вы еле выплыли и хромали. А деревья наклонились вперед — ну, сейчас упадут. К чему такой сон, не пойму.

— Всякое присниться может. Иной раз летишь, летишь в пропасть.

— Это, говорят, растет человек.

— Куда мне больше, — рассмеялся Степан.

Пришел с ночной смены Витя.

— Ну как, сделал? — спросил Диденко.

— Ага! — Витя достал из кармана две веревочки: одну короткую, другую подлинней. — А зачем это, дядя Степа?

— Э, брат, тут такое дело. Немцев надо перехитрить!

Только спустя полгода, будучи уже в партизанском отряде, узнал Витя, для чего он измерял расстояние от шпал до оси вагона и самой низкой части паровоза. Диверсанты подкладывали под рельсы нажимные мины. Надавит паровоз на рельсы — и мина взрывается. Немцы стали пускать перед эшелоном пустые платформы: они взлетают, а поезд успевает затормозить и остается невредимым. Тогда партизаны решили приладить к минам тонкие тросики. Над тросиком свободно проходили платформы, а паровоз ударял по нему своей низкой частью и приводил в действие мину.

…Валя легко нашел часовую мастерскую. Открыл калитку, вошел в садик. Заглянул за угол дома. Густые кусты раздвинулись, и Валя увидел полицейского. Хотел броситься на улицу, но решил войти в дом, чтобы не вызвать подозрения. За маленьким столиком, низко склонившись, с лупой в глазу сидел часовой мастер. Он снизу вверх посмотрел на мальчика в поношенной, много раз стиранной и аккуратно заплатанной рубахе, в старых штанах и дырявых башмаках.

— Что тебе?

— Сколько стоит починить? — Валя сунул мастеру старый, давно испорченный будильник.

Еще до войны они с Витей вывинтили из него колесико, а когда привинтили обратно, часы не хотели идти. Мастер повертел часы, снял заднюю крышку. Валя оглянулся. В углу, прикрывшись газетой, сидел человек. Валя на минуту увидел его лицо и чуть не вскрикнул. Он уже видел раньше этого человека с тонкими черными усиками. Это было недавно поздним вечером. Валя возвращался домой. Витя раздобыл для него пропуск, и он, не таясь, ходил после комендантского часа. На улице Карла Маркса из открытых окон столовой, загороженных высоким кустарником, доносились звуки скрипки и разбитого пианино. Валя юркнул в кусты и заглянул в окно. В зале стояло облако табачного дыма. Из окна тянуло теплым вкусным запахом кухни. Валя проглотил слюну. Из-за столика поднялся офицер с тонкими черными усиками. Увидев мальчика, он швырнул в него кусок хлеба. Валя отпрянул от окна…

Мастер вернул Вале часы.

— Возьми, выбрось, — и смерил его презрительным взглядом.

…Диденко внимательно выслушал торопливый, сбивчивый рассказ Вали и крепко задумался.

— Значит, ловушка. Спасибо, Валик, помог ты мне.

Узнав о случившемся, Горбатюк посоветовал Диденко уйти из Шепетовки в лес, к Одухе.

…Диденко шел по одной из пустынных окраинных улиц. Навстречу ему медленно двигались жандармы. Когда поравнялись, остановили.

— Хальт! Документы!

Диденко подал паспорт. Жандарм прочитал: «Захар Антонюк. Украинец»… Прописка есть… так… подписи… печать… все в порядке…

Сзади послышались шаги. Диденко обернулся и увидел в конце квартала человека. Тот застыл на месте, потом ускорил шаги. Жандарм вернул паспорт. Сохраняя спокойствие, Диденко дошел до угла, свернул вбок и пустился бежать во весь дух. Нет, далеко не убежишь. Он юркнул в калитку. В ту же минуту из-за угла послышались крики: «Хальт! Хальт!» Раздался выстрел. Улица была пуста. Жандармы потоптались на месте и кинулись в открытую калитку, обежали дом, дернули дверь, заметили на огороде старуху.

— Тут никто не пробегал? Высокий, в коричневом костюме…

— Пробежал, вот сюда пробежал, — и старуха махнула рукой вдоль огородов, вверх.

Диденко бежал вдоль огородов вниз. Все дальше уходил он от преследователей. Жандармы остановились в конце улицы, посмотрели по сторонам: никого. Взбешенный человек с тонкими усиками кричал на них:

— Идиоты! Болваны! Кого упустили! Прощайте, мои двадцать пять тысяч!..

* * *

А Нейман продолжал усердствовать.

В тот день Остап Андреевич Горбатюк не пришел, как обычно, завтракать. Надежда Даниловна забеспокоилась. Сердце ее тревожно сжалось.

— Доню, сбегай узнай, что папа не идет.

Наташа обернулась мигом.

— Папка на шестьсот третий лесосклад поехал.

Надежда Даниловна облегченно вздохнула и поставила завтрак на медленный огонь.

Минут через двадцать постучали в дверь.

— Приехал! — обрадовалась Надежда Даниловна и бросилась открывать.

Прислонив к стене велосипед, перед домом стоял встревоженный Павлюк.

— Что?! — с ужасом спросила Надежда Даниловна.

Павлюк вошел в комнату. Он тянул, не решался сказать, чувствуя, что его сообщение убьет женщину.

— Говори, что случилось? — потребовала Надежда Даниловна.

— Остапа Андреевича арестовали. Я только что с шестьсот третьего…

Надежда Даниловна, ошеломленная, опустилась на табуретку. Но тут же вскочила, быстро собралась и побежала на лесозавод. С тех пор как муж вступил в беспощадную борьбу с оккупантами, она жила в вечном страхе. Сколько раз по ночам, оберегая сон любимого человека, она не смыкала глаз, чутко прислушивалась к шагам на улице: не к ним ли? Она приготовила себя к мысли, что эта опасная борьба может сломать жизнь, отнять у нее Остапа. Сердце ее билось часто-часто, словно подсказывало: вот оно, вот оно, случилось…

У конторы лесозавода заместитель Горбатюка — немец-колонист Мак разговаривал с Нейманом. Надежде Даниловне показалось, что, увидев ее, Нейман смутился.

— Алексей Иванович! Где муж? За что его?.. — спросила она у Мака.

— Не беспокойтесь. Пропала заводская машина. Его задержали до выяснения, — успокоил Мак.

В ворота въехала бричка. На ней, окруженный полицейскими, сидел Горбатюк. Был он в коричневом бостоновом пиджаке, белой рубахе, серых летних брюках. Надежда Даниловна кинулась к бричке. Горбатюк благодарно, спокойно улыбнулся ей.

— Это недоразумение, Надя, все будет хорошо, ты не волнуйся…

Его увели в контору, и начался долгий допрос. Надежда Даниловна в тревоге сидела у дверей.

— Вы еще здесь? — обратился к ней вышедший из конторы Мак. — Да идите домой. Все выяснится. Остап Андреевич сам придет. Не маленький.

Но Горбатюк не пришел. На следующий день Надежда Даниловна снова побежала к Маку. Он встретил ее сухо.

— Э, да тут не только машина, — многозначительно сказал он, — идите к Нейману…

Нейман в это время докладывал в кабинете шефа жандармерии:

— Машину обнаружили в лесу. Шофера, Горбатюка и еще нескольких арестовали. Они связаны с диверсантами.

— Есть доказательства? — перебил шеф.

— Пока нет…

— Займитесь! Я доложу графу Дитриху о вашем усердии.

— Слушаюсь!

…Одуха выслушал горькую весть и задумался. В штабном шалаше, кроме него, находились Степан Диденко, Михаил Петров, Станислав Шверенберг и Пав-люк. Одуха внимательно посмотрел на каждого. Предлагаемый ими план спасения Горбатюка был прост, смел и дерзок: через каждые три дня Григорий Матвеев дежурит в тюремном бараке. Во время дежурства он откроет камеру, выпустит Горбатюка. В переулке Горбатюка и Матвеева будет ждать с подводой Павлюк. Остальные разместятся поблизости от барака. В случае погони откроют стрельбу, отвлекут полицию на себя. Риск большой. Не исключено, что кто-нибудь из них погибнет или попадет в руки гестапо. Но иного выхода нет.

— Ну, что ж, разрешаю! — сказал Одуха. — Только на рожон не лезть!

…Двое солдат приволокли Горбатюка с допроса и бросили на пол. Пересиливая боль, он поднялся, лег на нары. Острым ногтем нацарапал на стене еще одну, четырнадцатую черточку. Две недели сидит он в этой камере. Изо дня в день его водят на допросы. Возвращаясь в камеру, Горбатюк неподвижно лежит, чтобы сберечь силы для нового допроса. Ох, чего стоят эти допросы! Тело распухло, посинело, кожа потрескалась, запеклась на ранах кровь, голова совсем поседела. «Сколько таких черточек еще сделаю?» — подумал Остап Андреевич. В это время открылся глазок двери и кто-то зашептал:

— Остап, приготовься, десятого в шесть. Встретит Павлюк в переулке.

«Гриша! Матвеев!» — узнал по голосу Остап Андреевич. Какими долгими показались ему три последних дня!

В лесу под Шепетовкой собрались все участники операции по налету на тюрьму. Диденко еще раз объяснил каждому его задачу. Гриша Матвеев ушел первым, чтобы успеть к смене караула. В шестом часу поодиночке направились к окраине города остальные. Но только вышли на опушку леса, как остановились, насторожились. Павлюк вскрикнул: несколько жандармов выволокли из дома его жену, свалили наземь, начали топтать сапогами. Не помня себя, Павлюк выхватил пистолет и ринулся к крайним хатам города. Сзади его схватил Диденко, отобрал пистолет.

— Не смей! Уведите его!

Все собрались в укрытии, на опушке леса. Несколько минут спустя окольными путями прибежал Матвеев.

— Все сорвалось! Кто-то из шестой камеры выдал… Жандармы ищут меня и Павлюка… Горбатюка перевели в другое место… Знакомый полицай предупредил…

— Так… — процедил Диденко сквозь зубы. — Дорого заплатят они за Остапа! Миша, Станислав, надо увести Надежду Даниловну и Наташку… Скорей, пока не хватились!.. Прощай, Остап, друг мой!..

…Ярости шефа жандармерии не было границ. Нейман не рискнул сам докладывать о заговоре — с ним явился заместитель начальника окружной полиции Примак. Оба стояли навытяжку, почтительно слушая брань шефа.

— Болваны! Свиньи! У нас из-под носа хотели увести преступника! Где заговорщики? Упустили! На что мне эта крикливая баба! Пол месяца вы копаетесь и ничего не узнали. Где он? Привести! Я научу вас, как надо работать!..

Горбатюка повели на последний допрос.

Поздним вечером 10 августа 1943 года в камере шепетовского тюремного барака скончался от невыносимых пыток Остап Андреевич Горбатюк. Пусть никогда не забудется его имя!

* * *

Прошло несколько дней.

Заместитель начальника окружной полиции Примак во время перерыва сидел у себя дома. Он только что съел яичницу со шпигом, выпил стакан коньяку и разомлел. Пыхтя и отдуваясь, Примак пил вторую кружку горячего чая, когда без стука отворилась дверь. Вошел Степан Диденко. Примак недоумевающе посмотрел на него:

— Кто такой?

Вслед за Диденко один за другим молча появились Станислав Шверенберг, Михаил Петров, Гриша Матвеев. Примак поставил блюдце, испуганно спросил:

— Вы кто такие? Вам чего нужно?

— Не узнал? Я — Степка-косой, а это беглый немец Шверенберг…

Примак ахнул. На лице его застыли удивление, растерянность, ужас.

— Пришли рассчитаться… — сурово продолжал Степан. — За измену Родине, за кровь наших людей, за смерть Горбатюка. Именем Советского Союза мы приговорили тебя к смертной казни. Исполняй, Гриша!

…Заперев дверь на замок, партизаны отправились на соседнюю улицу, где жил Нейман. Однако дома его не оказалось. Только это спасло изменника от суровой партизанской мести. Нейману оставили записку. Партизаны предупреждали, что он не уйдет от справедливой кары.

В городе снова начались массовые аресты…

* * *

Анна Никитична вышла с ведрами за водой. Во дворе увидела Кольчинского, бургомистра. Кольчинский разглядывал окна.

— Э, чья квартира? — спросил он у Анны Никитичны.

— Коммунальная. Здесь вот мы живем, Котики.

— Эге. Где муж?

— Репрессирован. Еще до войны. В Сибирь сослали, — соврала Анна Никитична.

— Тэк, тэк… А корова есть?

— Была, да забрали.

— Забрали? Эге! Приходи в понедельник, дадим другую. Получше твоей.

Вечером Анна Никитична рассказала об этом посещении Диденко и Шверенбергу. Она так копировала Кольчинского, что Диденко и Станислав смеялись, держась за животы. Анна Никитична поставила перед ними тарелку с вареным картофелем, нарезала хлеб, вскипятила чай. Оба с жадностью принялись за еду. Видно, весь день во рту ни крошки не было.

— Значит, корову обещал? — многозначительно спросил Степан. — Они вам другое приготовили, Анна Никитична. Завтра в десять утра должны арестовать. Сегодня суббота, выходной у них. А этого козла плешивого прислали вам очки втереть. Женя предупредила.

— Вас, Федоровичей и Трухан, — добавил Станислав. — Анну Павловну мы уже увели вчера.

Сбор был назначен утром, в глухом уголке городского парка. Витя с Валей чуть свет сбегали на лесозавод, забрали карабины и взрывчатку, снесли их в парк, спрятали и вернулись домой. Анна Никитична, как в первые дни войны, наспех связывала в узел самое необходимое.

В комнату вошел Тимоха Радчук. После истории с жильцами Анна Никитична сторонилась его, вела себя настороженно, но не подавала виду, что знает о его работе в жандармерии. Тимоха и сам редко наведывался к Котикам. Но сейчас, заглянув в открытое окно и увидев, что Анна Никитична укладывает вещи, Тимоха не утерпел и без стука вошел в комнату. Подозрительно осматривая ее, он спросил:

— Никак уезжать собираетесь, Анна Никитична?

— Куда мы поедем, Тимоха? Вот собрала одежонки старой, хочу мальчиков в село послать. Может, выменяют на зерно. В доме есть нечего.

— А-а-а… — протянул Тимоха, хотя его взгляд говорил: «Ври, ври, меня не обманешь!» — Такое время… одно слово, война. В селе, конечно, подхарчиться можно. Ну, пожелаю удачного мена. Хе-хе…

Тимоха ушел. Валя кинулся к окну. Он увидел, как Тимоха вышел из дому и торопливо направился к центру города.

— Побежал, легавый!

— Скорее, сыночки, пока он жандармов не привел.

Валя вытащил из-под половицы старые листовки. Что делать с ними?

— Давай… — и Витя прошептал что-то Вале на ухо.

— Вот здорово! — у Вали загорелись глаза. — Тащи клей!

В парке собрались Котики и вся семья Федоровичей: шестидесятилетний Григорий Николаевич, Ольга Павловна, Надя, Коля, Борис и двое малышей. Приехал на подводе Диденко. Малышей усадили на подводу и двинулись к станции, будто на поезд.

На станции стоял пассажирский поезд Киев — Львов. Беженцы обошли его и углубились в лес.

Жандармы опоздали. В пустой комнате Котиков свободно разгуливал ветер. На стенах вызывающе белели советские листовки.

Диденко и Шверенберг привели беженцев в лес, под село Миньковцы, где располагалась разведывательная группа Лагутенко. Уходя на север, в Белоруссию, Одуха оставил Лагутенко с группой партизан для разводки и диверсий в районе Шепетовки. В тот же день Диденко вернулся обратно.

С приходом шепетовчан у Степана Сергеевича Лагутенко, комиссара разведывательного отряда Александра Платоновича Перепелицына и командира комендантского взвода Манилова прибавилось забот.

Пришлось строить несколько новых землянок, чтобы разместить в них женщин и детей, позаботиться об их безопасности, как-то добывать для них продовольствие. Во всех этих делах активное участие принимали Валя и Витя Котики и Борис Федорович, зачисленные в комендантский взвод.

Они поочередно ходили в дозор: забравшись с биноклем на дерево, стерегли подступы к тропинке, которая змейкой вилась в высоком густом кустарнике, и вела в расположение партизанской группы. Если смотреть на кустарник с земли, то ничего, кроме непроходимой стены зарослей, не увидишь. Только с высоты как на ладони видна петляющая из стороны в сторону тропинка; только отсюда можно заметить все, что происходит вокруг.

Вырядившись в лохмотья, ребята под видом нищих пробирались в соседние села, занятые немцами, тайком покупали у населения продукты.

В селе Цветоха располагалось много гитлеровцев, охранявших большой склад оружия и боеприпасов. Однажды партизаны ворвались в это село, без единого выстрела прикончили часовых, охранявших склад, нагрузили подводу оружием и патронами и взорвали склад.

Налет был совершен так неожиданно, что гитлеровцы опомнились не сразу.

Лагутенко, Шверенберг, Павлюк, Валя Котик и Коля Федорович, пропустив подводу, залегли у дороги и встретили преследователей огнем автоматов. Перестрелка длилась до тех пор, пока подвода благополучно доехала до лагеря. Только после этого Шверенберг приказал отходить.

Однажды в лагерь наведалась группа отважных партизан-разведчиков во главе с Михаилом Петровым. Петров приветствовал Валика как старого знакомого. Узнав, что разведчики отправляются минировать железную дорогу, Валя стал проситься с ними. Лагутенко разрешил. Разведчики обошли село Баранье и вышли к железнодорожному полотну на перегоне Славута — Кривин. Пока они минировали дорогу, Валя стоял в дозоре.

Неожиданно из-за деревьев вышел немецкий солдат. Валик похолодел от испуга, хотел кричать. Но солдат, улыбаясь, поманил его пальцем. Валик несмело приблизился. Солдат протянул ему несколько пачек сигарет и забормотал:

— Яйка, яйка!

Валик понял, что солдат меняет ворованные сигареты. Мгновенно созрело решение.

— Яйки никс. Млеко хочешь?

— Млеко! Я, я! — закивал солдат.

— Сейчас позову маму, мутти. — И крикнул в лес: — Ма-ма-а!..

Партизаны услышали, молча подкрались и скрутили немца…

Ребята из комендантского взвода часто ходили в окрестные города и села на связь с разведчиками.

Как-то Лагутенко послал Валика в Шепетовку. Вырядившись в рванье, он уселся на подводу, доверху груженную вениками, и поехал.

С замирающим сердцем въезжал Валя в родной город. Его могли узнать, схватить и повесить, как тех людей, что висят на столбах перед вокзалом. Но Валя не думал сейчас об опасности: он с новой силой чувствовал, как дорога ему Шепетовка. Казалось, что каждая улица, дом, дерево беззвучно стонали: «Освободи меня!»

Когда Валя подъезжал к базару, ему встретилась Женя Науменко. Она шла под руку с немецким сержантом и кокетливо смеялась. Увидев Валю, Женя машинально рванулась к нему. На ее лице появилось радостное удивление. Но Женя тут же овладела собой и, продолжая кокетливо смеяться, прошла мимо, словно никогда и не знала Валю. А он долго смотрел ей вслед: «Бедная, как ей, наверно, тяжело!»

Приехав на базар, Валик начал выкрикивать:

— Веники! Кому веники! Просяные, березовые, покупайте!

К нему подошел пожилой человек в синих очках. Это был дядя Ваня Нищенко.

— Почем веники?

— Червонец штука.

— Отдашь всё за сотню?

— Бери!

Нищенко забрался на подводу и назвал адрес. В тихом дворике на окраине Валя встретился с Диденко, слово в слово запомнил сведения, сообщенные Степаном Осиповичем. Тем временем в подводу под веники уложили автоматы, винтовки и патроны. Валик повез этот опасный груз партизанам.

В следующее посещение Шепетовки, выполнив задание, Валик решил захватить с собой книгу Николая Островского. Задами подойдя к дому, он притаился в кустах и долго присматривался. Потом юркнул в сарай, выкопал ящик, запихал за пазуху «Как закалялась сталь», снова закрыл ящик и благополучно вернулся в лес.

Теперь в свободное время вокруг Валика собирались ребята, партизаны, женщины, и он самозабвенно в который раз перечитывал полюбившиеся главы из книги. Валика, Витю и других ребят из комендантского взвода партизаны стали называть «корчагинцами».

Через месяц, в начале сентября, в отряд пришел и сам Диденко. Он получил приказ уйти из Шепетовки и прибыть в распоряжение подпольного обкома партии.

Задушевной и теплой была встреча Диденко с Лагутенко. Оба они в одно и то же время, на одном и том же фронте попали в плен, их вместе, в одной колонне гнали по пыльным и знойным дорогам, вместе они сидели в Шепетовском лагере для военнопленных, вместе работали на лесозаводе. После побега Лагутенко Степан Осипович встречался с ним всего два-три раза, когда приходил в лес, к Одухе. Но эти встречи были случайными и короткими. А сейчас друзья имели возможность вволю поговорить, вспомнить горькие дни сорок первого года, с жаром обсудить последние победы Советской Армии, продолжавшей наступление по всему фронту.

Диденко начал готовиться к длительному переходу в Полесье, к Одухе, куда надо было вывести всех женщин и детей.

Тем временем Валик продолжал ходить на задания.

Как-то он вернулся и узнал, что к ним в лагерь приходил Сидор Артемьевич Ковпак со своими партизанами. Его соединение, совершавшее рейд из Путивля до Карпат, остановилось на привал неподалеку от лагеря Лагутенко. Как жалел Валик, что не смог повидать прославленного партизанского командира! Но Анна Никитична успокоила сына, сказала, что должна пойти к ним за продуктами, которые ковпаковцы выделили для женщин и детей.

Утром вместе с матерью Валик отправился в лагерь Ковпака. Анна Никитична оформила наряд и понесла его на подпись Ковпаку. Сидор Артемьевич лежал под кустом и ел суп из черного, прокопченного котелка. Валик во все глаза смотрел на этого такого домашнего, добродушного пожилого человека с короткими усиками, бородой-лопаточкой и высоким лысым лбом.

Сидор Артемьевич с улыбкой посмотрел на Валика и спросил Анну Никитичну:

— Ваш?

— Мой.

Сидор Артемьевич добро кивнул Валику и сразу переменился в лице, стал озабоченным и задумчивым.

Когда Анна Никитична и Валик вернулись в лагерь, здесь оставались только небольшая группа партизан, комендантский взвод и женщины. Все остальные ушли на боевое задание.

Командир комендантского взвода Манилов назначил Валика в дозор. Валик на коне объезжал лес, стерег подходы к лагерю.

Вдруг на дороге, ведущей к лесу, показался большой отряд карателей на девяти машинах. Валик пустил коня вскачь и напрямик поскакал в лагерь. Он прижался к гриве, но ветки больно хлестали по лицу, рукам и плечам.

— Каратели! — еще издали крикнул он Манилову.

Партизаны по тревоге заняли оборону. Началась перестрелка. В разгар боя, когда казалось, что каратели окружат и разгромят лагерь, на помощь партизанам пришли ковпаковцы. Побросав в лесу несколько десятков трупов и две поврежденные автомашины, каратели отошли.

Вскоре возвратились партизаны. Оставаться на прежнем месте было опасно. Партизаны спешно свернули лагерь и на рассвете тронулись в путь. Уходили и ковпаковцы. Лагутенко и комиссар Перепелицын задержались в лесной сторожке. Валик, назначенный часовым, сидел на приступке и ждал, когда они закончат свои дела.

Вдруг он заметил среди деревьев серо-зеленые мундиры гитлеровцев. Вскинув автомат, Валик дал длинную очередь. Лагутенко и Перепелицын выскочили из сторожки и тоже открыли огонь.

Гитлеровцы залегли, началась перестрелка. Поняв, что у сторожки обороняется лишь несколько человек, они поднялись и ринулись вперед.

Под огнем партизан одни падали, но другие подступали все ближе. Вот один из них метнул гранату к крыльцу. Валик прижался к земле. От взрыва сторожку затянуло дымом. Когда дым рассеялся, Валик огляделся. Перепелицын, укрывшись за пнем, строчил из автомата, а Лагутенко лежал у стены без движения. Валик хотел кинуться к нему.

— Стреляй! — приказал Александр Платонович.

Несколько десятков солдат окружили сторожку. Они галдели, кричали: «Рус капут!»

Валик стрелял одиночными выстрелами, беря на прицел ближних солдат.

— Последний патрон для себя! — властно приказал Перепелицын.

— Есть! — отозвался Валик, хотя до него не сразу дошел страшный смысл этих слов.

В это время в лесу раздалась частая автоматная трескотня. Гитлеровцы, попав под перекрестный огонь, заметались.

— Ура! Наши! — закричал Валик и застрочил по немцам.

Диденко и Шверенберг первыми прибежали к сторожке.

Лагутенко был жив, но контужен…

В третий раз ковпаковцы и шепетовчане напоролись на карателей при переходе железнодорожного полотна. Здесь разгорелся жаркий бой. Каратели окружили партизан, взяли в «мешок», но они с боем прорвались, миновали железнодорожное полотно и скрылись в лесу.

Там они расстались. Ковпаковцы продолжали рейд; Диденко, Шверенберг, Павлюк и еще несколько партизан повели в Полесье женщин и детей. Анна Никитична и Валик уходили с ними. Лагутенко оставался в лесах Шепетовщины. Витя Котик и Борис Федорович шли с ним.

Изнурительным и трудным был долгий путь с Шепетовщины до белорусского Полесья. Диденко приходилось часто устраивать привалы — женщины и дети не выдерживали многокилометровых маршей.

…Девятые сутки похода.

Молча, тяжело шли люди. Ноги вязли в грязи. В лицо дул колючий ветер.

— Стой! — раздалась команда.

Партизаны вышли к берегу реки. Впереди виднелись металлические конструкции железнодорожного моста.

Разведчики установили, что подступы к мосту заминированы и мост охраняется.

Диденко приказал Шверенбергу вести людей в обход, а сам с несколькими партизанами, среди которых был и Валя Котик, остался, чтобы взорвать мост.

Партизаны осторожно проползли мимо минных заграждений и приблизились к овражку, в котором, прячась от ветра, сидели двое солдат, охранявших мост. Диденко и Павлюк приготовили веревочные петли и, прижимаясь к земле, подползли вплотную к оврагу. Валя полз за ними. Он нес взрывчатку. Остальные партизаны приготовились в случае опасности прикрыть товарищей автоматным огнем. В двух шагах от солдат Диденко вскочил на ноги и властно скомандовал: «Хенде хох!» Это было так неожиданно, что солдаты моментально подняли руки. Диденко и Павлюк легко набросили на них веревочные петли и скрутили руки.

Поеживаясь от осенней прохлады, Валя стоял на посту у землянки командира и любовался увядающим лесом.

Пожелтели кроны могучих дубов. Деревья медленно роняли листья, обнажая черные толстые стволы. Листья кружились в воздухе, тихо ложились на землю, устилали ее желто-бурым, шуршащим под ногами ковром. С шумом падали желуди.

…Валя очень любил лес. Он вспомнил, как в Шепетовке часто уходил в лесную глухомань, ложился на спину и подолгу смотрел ввысь. Там, в просветах между листьями, виднелось ослепительно голубое небо. Иногда по нему плыли белые перистые облака. Казалось, они вот-вот зацепятся за макушки деревьев, изорвутся в клочья, повиснут на них. Валя закрывал глаза, чутко вслушиваясь. И сразу множество звуков наполняло торжественную тишину.

Лес жил. Ветры теребили деревья, дожди хлестали по листьям, снег густым покровом ложился на ветки, пригибал их к земле. А приходила весна, и все вокруг снова пробуждалось…

Как быстро бегут дни! Кажется, только вчера пришли они в лагерь Одухи. А с тех пор миновало около двух месяцев. Валя вспомнил, как все в лагере удивляло его в первый день. Показалось, что они попали за линию фронта, на Большую землю. Все здесь было сделано добротно, аккуратно, продуманно, словно люди поселились если не навсегда, то, во всяком случае, надолго.

Вдоль широкой расчищенной дорожки в два ряда расположились землянки. Рядом с ними виднелись рукомойники с желобами для стока воды. В стороне, под густыми деревьями были врыты в землю аккуратно сколоченные столы и скамейки. Над штабной землянкой реял красный флажок, у входа стоял часовой.

Первым делом Валя разыскал своих дружков Колю и Степу. Ребята рассказали массу новостей. Тут, оказывается, есть партизанский аэродром: с Большой земли прилетают самолеты. Очередным самолетом всех женщин и детей отправят за линию фронта. И Валика тоже. А вот Коля и Степа останутся.

В свою очередь, Валя сообщил дружкам, что Диденко по-настоящему зовут Иваном Алексеевичем Музалевым. А еще он твердо заявил, что никуда не полетит, а останется с ними в партизанском отряде.

…По тропинке к землянке приближался высокий плотный человек в меховой ушанке и кожаном пальто с меховым воротником. Валя узнал его. Это был представитель партизанского командования, секретарь подпольного обкома партии Степан Антонович Олексенко. В партизанском краю из уст в уста передавались рассказы о смелости и бесстрашии этого человека. Его имя наводило страх на оккупантов. За голову Олексенко было назначено крупное вознаграждение. Гитлеровские ищейки охотились за ним повсюду, но он был неуловим. Даже в глубоком тылу Степан Антонович Олексенко никогда не снимал с кителя значок депутата Верховного Совета.

Когда Олексенко подошел к землянке, Валя отдал честь. Олексенко на минуту остановился, оглядел худую маленькую фигуру парнишки в широком ватнике, добро усмехнулся и вошел в землянку. Навстречу ему поднялся из-за стола Антон Захарович Одуха, командир партизанского соединения.

— Ты где таких бойцов набрал? — спросил Олексенко, кивнув на дверь.

Одуха улыбнулся.

— Это же Валя Котик! Боевой парнишка. Вот не хочет ехать на Большую землю. Останусь, говорит, с Музалевым.

— Скажи ты! А ну, позови его!

Одуха приоткрыл дверь.

— Валя, зайди сюда.

— Не могу, товарищ командир, на посту я…

— Партизан Котик! Приказываю немедленно войти, — строго произнес Одуха.

Валя переступил порог, стал по стойке «смирно» и отчеканил:

— Товарищ командир, по вашему приказанию партизан Котик явился!

Олексенко внимательно и задумчиво смотрел на мальчика.

— Как тебя зовут?

— Котик Валентин Александрович!

— А сколько тебе лет?

— Четырнадцать… скоро будет.

— Так… А почему ты, Валентин Александрович, уезжать не хочешь?

Валя нахмурился. Он сразу понял, зачем его про возраст спрашивают: опять будут уговаривать, и не ответил на вопрос. Олексенко продолжал:

— Поезжай учись. Тут и без тебя управятся. Война, брат, дело мужское.

Валя склонил голову, исподлобья, хмуро посмотрел на Олексенко и тихо, с обидой в голосе, пробурчал:

— Мужское!.. Всенародная она. Вон Витька у Лагутенки остался. Степа и Коля с Музалевым идут… А я… с Наташкой ехать!.. Все равно, какая сейчас школа?

Валя шмыгнул носом и провел рукавом по мокрым глазам. Олексенко и Одуха переглянулись. Наступило тягостное молчание.

— Да, — вздохнул Одуха, — вот ведь какая история!..

Олексенко обхватил руками голову Валика, привлек его к себе, долго-долго смотрел в прищуренные глаза с мокрыми ресницами. Потом крепко поцеловал и тихо сказал:

— Ступай, сынок…

Сменившись с поста, Валя поспешил в землянку медпункта, к матери…

С тех пор как Анна Никитична с другими женщинами, выведенными из Шепетовки, пришла в лагерь Одухи, она ни одного часу не сидела сложа руки. Трудолюбивой и хлопотливой хозяйке нашлось здесь немало работы. Пригодились знания и опыт довоенной работы в столовой. Анна Никитична помогала на кухне повару Андрею Лукичу, а когда выдавался свободный час, стирала, штопала, чинила. Для каждого у нее находилось теплое слово, ласковый, согревающий взгляд. За время тревожной жизни в лагере она осунулась и как-то потемнела. Каждый раз, когда Валя уходил с партизанами на задание, Анна Никитична не находила себе места от беспокойства и тревоги за сына.

И вот несколько дней назад она почувствовала слабость. Превозмогая себя, целый день хлопотала. К вечеру ей стало хуже. Врач определил брюшной тиф.

…Анна Никитична обернулась на скрип двери. Лицо ее осунулось, глаза лихорадочно блестели. Валя молча сел возле нар, погладил горячую худую руку матери. Анна Никитична посмотрела на сына, и ее большие глаза наполнились слезами, потом слезы потекли по щеке и крупными каплями скатились на подушку. Проклятая война разбросала всю семью. Ушел и как в воду канул муж. Ее свалил тиф. Говорят, на днях отправят на Большую землю. А сыновья… Витя остался у партизан. И Валя остается, не хочет уезжать. Анна Никитична не стала уговаривать его. Ей вспомнился случай из недавней и такой далекой теперь жизни… Валя учился тогда в четвертом классе. К нему каждый день приходил заниматься одноклассник Коля Квашу-та. Валя подолгу терпеливо объяснял ему пройденное, помогал приготовить уроки, а потом садился за свои. Как-то Анна Никитична сказала ему:

— Сынок! Что ты себя изводишь?

Валя удивленно развел руками и с досадой сказал:

— Мама, вы такая взрослая, а не понимаете, что я для общего дела стараюсь!

Вот и теперь — «для общего дела». Нет, она не станет отговаривать сына. Валя не может поступить иначе. А все-таки больно расставаться. Увидит ли она его снова, соберется ли снова вся семья? Какое тревожное, горькое время…

Валя гладил худую горячую руку матери и вспоминал ее нелегкую, трудовую жизнь. Мама, родная мама! Как часто мы не замечаем и не ценим твоих хлопот! Как часто мы раним твое сердце неосторожным словом! И только когда нет тебя рядом, мы начинаем понимать, как велико твое самопожертвование, чего стоят слезы в твоих глазах.

— Не плачьте, мама, не плачьте, — успокаивал Валя. — Наши совсем близко. Скоро фашистов прогонят. Вы поправитесь, опять в Шепетовку поедем. И папка приедет. Домик наш отстроим. Знаете, как заживем! Вы у нас будете отдыхать, как барыня. Мы сами с Витькой все за вас делать будем…

Анна Никитична улыбнулась сквозь слезы, погладила Валю по голове.

— Сынок, береги себя, будь осторожен…

В следующую ночь за лагерем запылали костры. Вскоре высоко в небе послышался гул. На партизанском аэродроме приземлился большой зеленый самолет. Забрав пассажиров, он взревел моторами, взмыл в черное небо и полетел на восток, в сторону фронта…

…Диверсионная группа Лагутенко, в которой остался Витя, пополнилась людьми, разрослась в большой отряд и готовилась идти в Белоруссию на соединение с Одухой. За день до похода к расположению партизанской базы со стороны села Хоровиця на отряд Лагутенко двинулись крупные силы карателей. Завязался неравный бой, который длился несколько часов.

Лагутенко приказал отряду повзводно с боем прорываться сквозь кольцо окружения. Пришлось бросить запасы продовольствия, снаряжение и боеприпасы, собранные с большим трудом для дальнего похода. Условились, что все, кому удастся вырваться из окружения, соберутся ночью в Пивнева Горе.

Многих недосчитались этой ночью. Погиб и Борис Федорович. Усталые, измотанные боем партизаны уснули мертвым сном, чтобы на рассвете уйти в далекий поход, в Белоруссию. После двенадцати суток тяжелого перехода, полного опасностей и лишений, отряд Лагутенко прибыл в лагерь Одухи.

Витя всего на два дня опоздал на свидание с матерью. Когда Валя рассказал брату, что ее увезли тяжело больной, Витя очень расстроился.

Лагерь Одухи жил хлопотливой жизнью, готовился к зиме, к дальним рейдам. Всем партизанам выдали теплое зимнее обмундирование, сменили старое и иностранное оружие на отечественное, переброшенное с Большой земли самолетами. Виктору достался ручной пулемет, а Вале — автомат. В течение нескольких дней шло формирование отрядов.

7 ноября, в день 26-й годовщины Октябрьской революции, партизаны выстроились по общей команде.

Тут в строю стояли Одуха и Шверенберг, Лагутенко и Музалев, Петров и Матвеев, Павлюк и Витя Котик, Коля Трухан и Степа Кищук. На левом фланге, замыкая строй, находился самый маленький партизан — Валя Котик.

Представитель командования Степан Антонович Олексенко зачитал приказ об образовании соединения партизанских отрядов Каменец-Подольской области. Потом в торжественной тишине суровым и сильным голосом начал читать слова партизанской клятвы:

— «…Я клянусь мстить врагу беспощадно и неустанно».

И сотни голосов как могучее эхо вторили ему. Прерывистым от волнения голосом Валик повторял слова клятвы и чувствовал, как по телу проходит дрожь. Ему вспомнился другой такой же день. Тогда, четыре года назад. 7 ноября 1939 года, он тоже стоял в строю и, тоже волнуясь, повторял иные слова: «Я клянусь жить и учиться так…»

Как спешил тогда Валик прибежать домой, написать отцу в армию, что стал пионером. Отец! Где он сейчас?.. А дом не достроили… «Самое дорогое у человека — это жизнь…» Михайлов, Горбатюк, Лена, Сеня… они отдали свои жизни… «Я клянусь жить…» Прошло только четыре года…

Жестко и твердо повторял Валик теперь другие слова:

— «Я клянусь!.. Кровь за кровь! Смерть за смерть!»

Через три дня, 10 ноября 1943 года, отряды начали расходиться. В далекий рейд до Припяти отправился отряд Лагутенко. Витя Котик ушел с ним.

В тот же день на полянке перед штабом выстроился отряд Музалева. Правда, пока в нем было только восемь человек. Среди них стояли в строю Степа Кищук, Коля Трухан и Валя Котик. Все были одеты по-зимнему: стеганые брюки, ботинки или сапоги, ватники, шапки-ушанки. У каждого по две винтовки или автомата (это для тех, кто по пути вольется в отряд), за плечами вещевые мешки с хлебом, консервами, патронами, взрывчаткой и прочим снаряжением. Подошли Олексенко, Одуха, Кузовков, Шверенберг; вокруг собрались партизаны.

— Товарищ командир соединения, отряд готов отправиться в рейд! — отрапортовал Музалев.

Перед маленькой группой Музалева поставили задачу — идти на юг, на Украину, по пути сформировать из местного населения партизанский отряд, обосноваться и действовать на Шепетовщине.

— Задача ясна? — спросил Одуха.

— Так точно! — отчеканил Музалев.

— Ну и хорошо, — уже по-простецки закончил Одуха и крепко расцеловался с Музалевым.

Первые восемь бойцов будущего отряда Музалева покинули лагерь.

Нелегок был путь партизан. Отягощенные ношей, они шли по размытым дождями дорогам, по еле заметным тропкам, по болотистой, вязкой почве, пробирались сквозь лесные чащобы.

Первым сдал Степа Кищук. Он опустился на землю, отер со лба пот и простонал:

— Пока не сбросите груз, я никуда не пойду. Не могу больше!

Валя подошел к Степе и молча протянул руку, чтобы снять с его плеча винтовку.

— Дай помогу.

— Чего?..

Степа грубо оттолкнул Валину руку:

— Ладно, сам понесу. Тоже мне, помощник!

К вечеру дошли до небольшой поляны и расположились на отдых. Ребята сбросили ношу, расправили отекшие спины и с аппетитом принялись за еду. Вдруг в кустарнике послышался хруст. Все насторожились, взялись за оружие. Кустарник раздвинулся, и из него высунулась белая лошадиная морда. Лошадь смотрела на людей большими черными и, как показалось Вале, влажными и немножко грустными глазами. Как она очутилась здесь, в лесу?

— Ой, смотрите, коняга! — восторженно воскликнул Валя.

Он подошел к лошади и протянул ей кусок хлеба. Лошадь понюхала хлеб дрожащими широкими ноздрями и, обнажив розоватые десны, осторожно взяла его. Валя гладил лошадь и просил Музалева:

— Иван Алексеевич, возьмем с собой конягу. А, дядя Ваня?

— Ага, — поддержал его Степа, — нагрузим ее, легче идти будет…

В это время в небе послышался гул самолета. Самолет низко пролетел над лесом, развернулся и начал кружить над поляной.

— Прячься! — скомандовал Музалев.

Все кинулись врассыпную и скрылись в кустарниках. Самолет сбросил мелкие мины и гранаты. Лошадь заметалась по поляне. Она шарахалась из стороны в сторону. Высунувшись из кустарника, Валя манил к себе лошадь, он хотел было броситься к ней, загнать в кустарник. Но рядом разорвалась граната и разнесла лошадь в клочья.

Самолет отбомбился и улетел. Партизаны снова собрались на полянке, навьючили на себя снаряжение и двинулись дальше…

Через два дня партизаны расположились недалеко от большого села, в котором, по рассказам крестьян, располагался штаб крупной воинской части. Музалев, видимо, принял какое-то важное решение.

— Котика ко мне! — обратился он к сопровождавшему его партизану.

По улицам села идет мальчик-оборвыш. На нем грязные лохмотья, обут он в худые лапти. На боку висит сума с корками сухого хлеба и объедками. Оборвыш то остановится, то пойдет дальше, гнусавым голосом выпрашивая милостыню. Особенно часто он останавливается возле тех хат, где расквартированы немцы, стоят автомашины и мотоциклы.

Так Валя обошел все село и направился к окраине. У крайней хаты он заметил две танкетки. Возле них стояло несколько солдат. Из хаты вышли еще двое гитлеровцев. В руках у них были узлы, подушки, самовар.

Мальчик ускорил шаги, притаился за соседним плетнем и стал внимательно наблюдать. Во дворе беззвучно плакала старуха, добро которой вытаскивали из дому солдаты.

«Грабят!» — догадался Валя. Он сунул руку в суму и вытащил из-под корок хлеба две немецкие гранаты. Бросок, еще бросок! Ближняя танкетка вспыхнула. Один из солдат упал. Остальные побросали награбленные вещи, толкая друг друга, вскочили во вторую танкетку, и она сорвалась с места. Из дома выскочил задержавшийся солдат. Пытаясь догнать своих, он неистово орал: «Партизанен! Партизанен!»

Старуха от неожиданности перестала плакать и испуганно прижалась к стене. Она так и не могла понять, что произошло на ее глазах несколько секунд назад.

А Валя легко перепрыгнул через плетень и пустился наутек. Он слышал, как в селе застрочили автоматы.

Валя сделал большой крюк и долго плутал по лесу, прежде чем выйти в расположение партизан.

Юный разведчик доложил Музалеву, сколько примерно солдат находится в селе, сколько у гитлеровцев машин, танкеток, орудий. Мальчику удалось разведать, в какой хате расположен штаб и как его охраняют. От зорких глаз не ускользнуло и то, что от штаба к деревьям тянется толстый телефонный кабель. Но где он пролегает дальше, установить не удалось.

Последнее сообщение особенно заинтересовало Музалева. Он слышал, что где-то здесь проложен прямой провод, соединяющий армейские штабы со ставкой Гитлера в Варшаве. Может быть, на него и наткнулся разведчик? Пусть даже не тот, все равно…

— Плохо, Валя, плохо… — задумчиво сказал Музалев и пристально посмотрел на паренька. «Нет, после истории с гранатами его посылать больше нельзя…»

По взгляду Музалева Валя догадался о его мыслях.

— А что, дядя Ваня, надо было порезать кабель? — спросил он.

— То-то и оно, что надо было! — с досадой ответил Музалев. — Кого мне все-таки послать? — вслух размышлял он.

— Иван Алексеевич, меня пошлите. Фрицы меня и не видели! Я же знаю, где тот кабель. Пошлете?

«Конечно, ему легче выполнить задание», — решил Музалев, но ответил не сразу:

— Хорошо, пойдешь завтра. Только помни: это очень важно!

Утром Валя ушел на задание и долго не возвращался. Музалев нетерпеливо поглядывал на часы. Ему, человеку, столько раз глядевшему в глаза смерти, труднее всего было ожидать возвращения своих людей, ушедших на опасное задание. Тем более трудно было ждать Валю: Музалев относился к нему с какой-то особой заботой, любил, как младшего брата. И Анна Никитична, когда ее увозили на Большую землю, просила: «Вы уж присмотрите за Валиком, Иван Алексеевич. Я на вас надеюсь…»

Медленно тянулись часы.

И вот, наконец, Валя вернулся. Забыв о воинской дисциплине, он еще издали по-мальчишески хвастливо выкрикнул:

— Порезал, дядя Ваня!

Валя подробно рассказал, как выпытал у сельских ребят про кабель, и вместе они нашли его в овражке, и перерезали в нескольких местах.

Музалев с улыбкой слушал его, потом ласково потрепал по голове.

— Ну, а теперь в путь! — приказал Музалев.

Много дней и ночей шли партизаны, немало миновали сел и хуторов, все новые и новые люди присоединялись к отряду.

Но вот, наконец, пройден нелегкий путь от Полесья до Шепетовщины.

Штаб отряда Музалева расположился в лесу, в восьми километрах севернее села Голики. Музалев разослал людей по всем окрестным селам. Вскоре в лес со всех сторон потянулись люди. Пришли большие партии людей от Барбаровки и Полонного. Присоединились к отряду тринадцать военнопленных, которым удалось бежать из Славутского лагеря. Агроном Вальчук привел из Новоселицы целый взвод людей.

Большой партизанский отряд Музалева начал действовать.

Неспокойно стало на Шепетовщине. Одна операция следовала за другой. Как ни охранялись пути, эшелоны то и дело подрывались на минах. Один только Валя за месяц подорвал три эшелона. Каждое утро в селах находили трупы немецких офицеров, старост, полицаев. Начальник старо-константиновского гестапо граф Дитрих свирепствовал, брал и расстреливал заложников, но в ответ на эти репрессии учащались налеты партизан. Карательные экспедиции безуспешно прочесывали близлежащие села и леса.

Но однажды, когда небольшая группа партизан, возглавляемая Музалевым, возвращалась с очередного задания, она неожиданно наткнулась на отряд эсэсовцев. Завязалась перестрелка. Валя Котик залег в стороне от Музалева и строчил из автомата. Вдруг за спиной послышался хруст. Обернувшись, мальчик увидел солдата, который крался из-за деревьев к Музалеву.

— Дядя Ваня! Берегитесь! Сзади! — крикнул Валя и бросился к Музалеву.

Иван Алексеевич оглянулся. Выстрелы раздались одновременно. Валя, заслонивший собой Музалева, схватился за грудь и упал. Рухнул и немец. Музалев склонился над юным партизаном: три пули пробили его грудь и плечо. Валя застонал, открыл глаза, улыбнулся, тихо спросил:

— Дядя Стена… Иван Алексеевич… Живой?

И потерял сознание.

Советская Армия стремительно наступала.

В середине января отряд Лагутенко, в котором находился Витя Котик, пришел в Ровенскую область, уничтожил под Корецом банду бульбовцев и бандеровцев, вступил в родную область и остановился западнее Шепетовки, в Белотине.

Витя с несколькими партизанами расположился в хате на хуторе Спивак. Хозяин хаты, услышав фамилию Вити, внимательно посмотрел на него и спросил:

— Ты случаем не брат Вали?

— Точно. А вы что, знаете его?

— Как же, знаю. Озорной хлопец, живой, беспокойный… Гостили они у меня…

— У вас гостили? Когда?

— На рождество. Мои ведь, и сын и дочь, тоже в партизанах, в их отряде. Под Новый год заглянул ко мне сын, а с ним командир их партизанский, Музалев Иван Алексеевич, ну и Валя ваш.

— А Валик?.. Он…

— Я ж говорю, и он с ними… Хороший хлопчик. А командир за ним, как за ребенком малым, ухаживал. «Он, — говорит, — жизнь мне спас».

— Музалев говорил?

— Ага. И то видать, только из госпиталя парнишка — бледный, худой.

— Куда же они ушли?

— Да разве я знаю? Пошли фашистов громить, а куда — не сказали.

«Значит, Валик где-то близко. Надо найти его», — радостно подумал Витя.

Спустя несколько дней отряд Лагутенко направился в Славуту, только что освобожденную Советской Армией. Здесь обосновался теперь штаб соединения.

Был солнечный январский день. Витя сидел на крыльце и смотрел на искрящийся снег, покрывавший черепичные крыши, когда в конце улицы затарахтел немецкий автобус с красным флажком на радиаторе.

Автобус пронесся мимо и остановился у штабного дома. Из машины выскочил высокий плечистый мужчина в кожаном пальто, с маузером на боку.

— Дядя Ваня! — крикнул Витя и сорвался с места.

Музалев обернулся на крик, взмахнул рукой, указал на автобус и скрылся в доме. Витя приблизился к автобусу.

— Витька!

— Валик? Ты?

Из автобуса выпрыгнул Валя. На нем были синий костюм, немецкий шерстяной свитер, ватный пиджак с меховым воротником. Братья крепко обнялись, долго тискали друг друга.

— Ты откуда взялся? — высвободившись из объятий, спросил Витя.

— А мы с Музалевым в штаб. Я у него адъютантом!

Ватник распахнулся, и на груди Вали блеснула медаль партизана Великой Отечественной войны II степени.

— Наградили?

— Ага! Сам Олексенко приколол. У нас знаешь какой отряд! Восемьсот человек! Нас, хлопцев, в комендантский взвод определили. Но мы больше в разведку ходим и на диверсии. Сколько эшелонов подорвали! Наш отряд девяносто крушений устроил! За три месяца!

— Про мамку ничего не знаешь? — спросил Витя.

— Знаю. Олексенко рассказывал, ее в Сумах в больницу положили, — голос Вали стал тихим, печальным, глаза задумчивыми, — говорит, бредила она. Все про нас с тобой и про папку вспоминала. Ну, а ты как, где партизанили?

— Я? Был в группе дальнего действия… Линию фронта переходили, к своим. За оружием, боеприпасами ездили, — неохотно рассказывал Витя.

— Ой, Витька, как здорово! Опасно было? — с жаром спросил Валя.

— Еще бы! — отозвался Витя.

Он заметил в брате какую-то перемену. Теперь Валя не был таким подавленным и хмурым, как в Шепетовке. Все в нем горело, светилось, он стал шумным, порывистым.

Бегут, гады, — захлебываясь, говорил Валя, — достается им! Жарко стало! Шепетовку, говорят, наша армия окружила. Скоро возьмут.

— А куда вас теперь посылают? — осведомился Витя.

— Не знаю, вот вызвали Музалева, скажут…

В соседней хате отворилось окно, и в клубах пара появилась голова штабного повара.

— Валька! Ах ты, сорванец! Что же не зайдешь? Или забыл?

— Андрей Лукич! — обрадовался Валя.

Андрей Лукич усадил ребят, налил им горячих щей, дал по стакану вина. Валик взял стакан, поднялся и, волнуясь, сказал:

— Давай, Витя… Помнишь, когда папа уходил на войну, я обещал хорошо учиться… Только учиться нам не пришлось. Но все равно… Помнишь, в книге Островского слова такие: «Самое дорогое у человека — это жизнь…» Я их все время повторяю. Всегда, когда трудно, я про Павку Корчагина думаю. Вернется папа, мы ему про все расскажем. Мы с тобой не зря жили. Вместе с другими воевали. Давай выпьем за нашу победу!

— За нашу победу!

На улице настойчиво загудела машина. Валя высунулся в окно.

— Иду, дядя Ваня!

Братья торопливо обнялись, поцеловались. Валя схватил автомат, выбежал на улицу и, обернувшись, крикнул:

— Витька! Скоро увидимся!

Это была их последняя встреча…

Бойцы отдыхали.

Издали доносился гул орудий, но теперь к нему не прислушивались. Люди привыкли к этому гулу — где-то неподалеку отсюда проходила линия фронта, день и ночь Советская Армия вела наступательные бои.

Валик сидел с партизанами у небольшого лесного костра. Он вспомнил, что сегодня 11 февраля, ему исполнилось четырнадцать лет. В этот день Анна Никитична всегда пекла яблочный пирог. Приходили товарищи, пили чай, веселились. А вечером собирались приятели отца. «Наверное, и отец и мать вспоминают сейчас об этом», — подумал Валя и тихо запел:

Бойцы подхватили песню, и она зазвучала мощно, сильно, широко. Мысли Вали перенеслись в Шепетовку, в их маленькую аккуратную комнату, в тесный круг семьи и гостей…

— Котик! Командир вызывает! — голос дежурного прервал приятные воспоминания. Валя поднялся с земли, поправил ватник и пошел к шалашу.

У Музалева находился незнакомый человек в шинели с зелеными погонами офицера Советской Армии. Лицо Музалева сияло радостью.

— Ну, плясать будешь?

Валя недоумевающе посмотрел на Музалева, перевел взгляд на офицера.

— Плясать, говорю, будешь? Радостную весть сообщу!

— Какую? — рванулся Валя. — «Не от отца ли пришел этот офицер? — подумал он. — Да, конечно, отец где-нибудь здесь, наступает с нашей армией».

Увидев волнение Вали, Музалев решил не томить его.

— Шепетовку взяли!

— Да ну? Вот здорово! Ура! — Мальчик кинулся к Музалеву, повис у него на шее, целовал, целовал и приговаривал: — Дядя Степа, ой, дядя Ваня! Вот это подарок, вот это день рождения!

Вскоре весь отряд знал о новой победе Советской Армии. Поздним вечером партизаны собрались возле штабного шалаша. Радист настроил рацию. В хрипящем динамике зазвучал твердый голос: «От Советского информбюро. Оперативная сводка за 11 февраля 1944 года. Войска 1-го Украинского фронта в результате обходного маневра и атаки с фронта 11 февраля овладели городом и крупным железнодорожным узлом Шепетовка».

Шепетовка освобождена! Радости людей не было конца. Они поздравляли друг друга, обнимались, целовались, кто-то пустился в пляс. Конечно, больше всех радовались шепетовчане. Удивительно, как быстро человек забывает все плохое и тяжелое! Может, так и должно быть? Вот дерево, скованное льдом, иссеченное колючими ветрами, по весне опять цветет, нежится, радостно шелестит зеленой листвой. В радости своей люди забыли обо всем. Казалось, не было вчера лишений, страданий, кровопролитных боев и не будет их завтра. Мальчики оживленно говорили о Шепетовке, строили планы на будущее. Им не терпелось попасть в родной город, увидеть друзей, родных, знакомых, вместе со всеми уцелевшими встречать возвращающихся. Только Степа хмуро молчал. Какая-то мысль не давала ему покоя.

— Дядя Ваня! Иван Алексеевич, теперь и школы откроются? — не верилось Валику.

— Откроются, — с грустной улыбкой ответил Муза-лев. Он полюбил этих хлопцев, и ему не легко было расставаться с ними. Но имеет ли он право оставлять их? «Пусть едут, для них война кончилась. И так много горя хлебнули», — подумал Музалев и добавил: — Теперь все будет, как прежде. Еще лучше, чем прежде.

Степа задумался.

— Дядя Ваня, а когда мы поедем?

— Скоро, хлопцы, совсем скоро…

— Эх, мы б сейчас в девятом учились, а сядем в шестой, — огорчился Валик.

— Иван Алексеевич, а вы в Шепетовке останетесь или на родину вернетесь? — спросил Коля.

— Воевать буду, — ответил Музалев. — Война-то не кончилась. Шепетовку освободили, а сколько еще наших городов и сел под немцем стонет! Вот возьмем Изяслав, вы — по домам, а мы пойдем дальше. До Берлина еще далеко.

Мальчики смутились. Им стало неловко за свою радость перед Музалевым, перед остальными партизанами.

— Тогда и мы с вами! — твердо заявил Валик. — Верно, хлопцы?

— А то! Чего нам спешить? — поддержал Степа.

— А как же домой? — несмело пробормотал Коля.

— Ну… сходим денька на два и обратно. Верно, Степа?

— Ни, я не пойду, — хмуро ответил Степа.

Ребята удивленно посмотрели на него.

— Меня ж сразу в колонию, срок досиживать! — пояснил Степа.

— Ошибаешься. Ты свою вину искупил. Дадим тебе боевую характеристику, — успокоил Степу Музалев.

— Ну, видишь? — обрадовался за дружка Валик…

Через пять дней, вечером 16 февраля, в лес прибыли Олексенко и капитан Советской Армии. К Музалеву вызвали командиров взводов. Олексенко объяснил задачу и план действий.

Советская Армия, освободив Славуту и Шепетовку, двигалась с севера к городу Изяслав. Это небольшой старинный город на реке Горыни. Мимо него проходит железнодорожная ветка Шепетовка — Тернополь. Отряду Лагутенко поручено взорвать железнодорожный мост за Изяславом. Отряду Музалева, который располагался в лесу южнее Изяслава, предстояло незаметно подойти к городу, ворваться в него после обстрела армейской артиллерии, выбить немцев и продержаться до подхода советских войск.

…Темной ночью партизаны бесшумно подошли к Изяславу, перешли ров и залегли на южной окраине города. Зимнее небо медленно бледнело. Стоял сильный мороз. Маскировочные халаты примерзали к снегу. Степа, Коля и Валя лежали рядом с Музалевым. Валя думал о том, что сегодня после боя он поедет в Шепетовку. Наконец-то он снова будет в родном городе. Может быть, мама уже вернулась? Скорей бы началась атака, скорей бы настал день, такой долгожданный, такой счастливый день в его жизни!

Музалев часто поглядывал на светящийся циферблат часов. Стрелка двигалась медленно. Четыре пятьдесят, пятьдесят пять, пятьдесят девять. Пять!

В ту же секунду грохот разорвал тишину: на город обрушились десятки снарядов. Началась артиллерийская подготовка. В ответ на северной окраине заговорили вражеские орудия, завыли минометы. Гитлеровские солдаты торопливо выскакивали из домов. Едва смолкли орудия, как за спиной фашистов на южной окраине разнеслось мощное «ура» и сотни партизан ворвались на улицы города. Фашисты решили, что попали в «мешок». Упорно сопротивляясь, они все же отступали к центру города.

Валя сбросил ушанку. Он бежал, останавливался, стрелял. Из крайнего дома выскочил гитлеровец, пустил очередь и бросился наутек.

— У, гад! — Валя выстрелил.

Немец плюхнулся, а другой долговязый солдат в одном нижнем белье и каске бросил автомат, поднял руки. Степа на ходу крикнул:

— Хлопцы, принимай лунатика!

Но партизаны, увлеченные боем, пробежали мимо. Тогда солдат воровато оглянулся по сторонам, поднял автомат, выпустил наугад очередь и скрылся за углом дома. Пуля угодила Степе под левую лопатку. Он пробежал еще несколько шагов и упал, широко раскинув руки.

Партизаны выбили противника из центра города, захватили оружейный склад, пригнали к нему автомашины. Музалев приказал Вале Котику и еще нескольким партизанам охранять трофеи, а сам побежал вперед.

…Валя стоял на посту у ворот оружейного склада. Он прислушивался к шуму боя. Все вокруг было наполнено свистом пуль, воем мин, стрекотом пулеметов и автоматов. Где-то совсем рядом просвистело несколько пуль, и Валя почувствовал тупой удар в живот. Ноги сразу ослабели, задрожали. Перед глазами поплыли желтые круги. Он прислонился к стене и стал медленно опускаться на землю.

— Хлопцы, Котика ранило! — закричал Коля и бросился на помощь другу.

— Санитар, сюда, раненый тут! — послышались голоса партизан.

К складу подъехала подвода. Санитар соскочил с нее, подошел к Вале, осмотрел рану, покачал головой.

— В живот угодило, разрывной, видно. Худо дело Надо в госпиталь. А ну, ребята, подсобите.

Валю осторожно уложили, и подвода тронулась в Славуту, где находился партизанский госпиталь. Когда выехали из города, Валя очнулся и слабеющим голосом попросил:

— Поднимите меня… Я хочу видеть… как они бегут…

Санитар осторожно приподнял Валю.

— Вот так… хорошо… — Широко открытыми глазами Валя смотрел на старинные дома Изяслава, на облачка разрывов, на бегущих фашистских солдат, прислушивался к выстрелам и голосам. — Хорошо… — он поморщился, закусил от боли губу.

Санитар опустил его на подводу. Пересохшими губами Валя еле слышно произнес:

— Хорошо, что мама не видит… Поднимите меня, я хочу стоять… Вот так… как хорошо… Танки идут! Наши… Отец идет… Как хорошо…

Тело мальчика безжизненно повисло на руках санитара…

Почернели и растаяли снега. Солнце теплее пригревало мокрую землю. На голых ветках набухли и зеленели почки. В воздухе явственно чувствовался хмельной аромат весны.

Весна тысяча девятьсот сорок четвертого года была особенной для Шепетовки. В город возвращались из эвакуации жители, на скорую руку чинили разрушенные жилища, наводили порядок. Из печных труб, радуя глаз, поднимались к небу дымки, по вечерам тепло светились окна. В Шепетовке налаживалась мирная жизнь.

Вернулись к мирным делам славные участники подполья и партизанских отрядов: Анна Павловна Трухан, Галицкие, Федоровичи и десятки других простых честных людей, о которых, к сожалению, мы не смогли рассказать в этой небольшой книге. Но многие не вернулись.

Погибли в боях Степан Лагутенко и Павлюк. У реки Турии оборвался путь Коли Трухана. Погиб в бою и Станислав Шверенберг…

В такой весенний день сорок четвертого года в городе Сумы вышла из госпиталя бледная женщина с небольшим узелком. На исхудалом лице ее резко выделялись большие светлые глаза; губы женщины были плотно сжаты в горьком изломе. Оказавшись на улице, она несколько минут в нерешительности смотрела по сторонам, словно удивляясь городской суете, от которой отвыкла за время долгой болезни. Потом медленно направилась на вокзал, взяла билет, а через несколько часов уже ехала в Шепетовку. Это была Анна Никитична Котик.

Дома ее ждали два тяжелых удара. Едва она приехала, как ей сообщили о смерти Валика. В тот же день почтальон принес похоронную на Александра Феодосиевича, погибшего еще в 1943 году. Нестерпимое горе легло на плечи этой немолодой, ослабевшей после болезни женщины. Но она нашла в себе силы выстоять, мужественно перенести горькие потери.

На следующий же день Анна Никитична поехала в село Хоровец. Вместе с секретарем райкома комсомола, начальником госпиталя и двумя учительницами она перевезла в Шепетовку тело сына.

Валю похоронили в густом палисаднике перед школой № 4, в которой он учился.

Спустя некоторое время Анна Никитична разыскала в далеком госпитале старшего сына Виктора.

Мать с сыном поселились в маленьком домике на улице Островского.

Безутешно горе матерей, потерявших своих сыновей. Но с годами боль притупляется и на смену ей приходит огромное чувство утешительной гордости за сына, отдавшего свою жизнь за счастье живущих.

В своем горе Анна Никитична была не одинока. О ней, о ее сыне-герое помнили, им гордились.

Дружине и лучшему пионерскому отряду школы № 4 было присвоено имя Вали Котика. На дверях класса, в котором учился Валя, прикрепили мемориальную доску. Анна Никитична стала частым гостем шепетовских пионеров.

В самом конце войны, 2 мая 1945 года, Валю Котика посмертно наградили орденом Отечественной войны I степени. А вскоре после войны в шепетовском парке установили памятник Вале Котику. Юный партизан с автоматом высоко поднял руку с зажатой в ней шапкой, словно приветствовал людей, входивших в парк.

Анну Никитичну часто навещали друзья-шепетовчане, ей писали теплые письма Герои Советского Союза Антон Захарович Одуха, Иван Алексеевич Музалев.

27 июня 1958 года Президиум Верховного Совета СССР посмертно присвоил пионеру-партизану Котику Валентину Александровичу звание Героя Советского Союза.

Вся страна узнала о своем отважном сыне-герое. Поток писем возрос. О Вале Котике сложили стихи и поэмы, написали книги и пьесы, создали диафильм и кинокартину.

Скоро уйдет в плавание новый теплоход, названный именем Валика. Счастливого плавания тебе, «Валя Котик»!

Летом 1960 года Анну Никитичну пригласили в Москву. Здесь, на Выставке достижений народного хозяйства, состоялось открытие памятников юным пионерам Героям Советского Союза Лене Голикову и Вале Котику. На торжественную линейку, посвященную этому событию, прибыли пионеры из Шепетовки, из московских дружин и отрядов, носящих имя Вали Котика.

Ребята перед строем рапортовали о своих пионерских делах. Анна Никитична слушала их взволнованные рассказы и убеждалась, что ее сын не умер.

Пионеры и комсомольцы Украины на собственные средства создали новый памятник своему отважному земляку. В Шепетовке, на улице Карла Маркса, воздвигнут теперь новый памятник юному партизану.

Он установлен перед кинотеатром, между Музеем Островского и Дворцом пионеров имени Вали Котика, в котором создан Музей юных партизан. А недалеко, почти напротив, высится памятник Николаю Островскому. Так после смерти встали рядом два славных шепетовчанина: писатель-коммунист и пионер-герой, взращенный его книгой.

Валик часто повторял слова Николая Островского: «Самое дорогое у человека — это жизнь…» Они стали для него законом, мерилом всех его дел. И когда потребовалось Родине, Валя Котик отдал за ее свободу и счастье самое дорогое — жизнь.